Бен Кейн

«Серебряный орел»

Моей замечательной жене Саре, без любви, поддержки и терпения которой многие вещи я переносил бы с трудом. Эта книга посвящается тебе

Глава I

ХРАМ МИТРЫ

Восточная Маргиана, зима 53/52 г. до н. э.

Отойдя на добрую милю от форта, парфяне наконец остановились. Ровный хруст сапог и сандалий по промерзшей земле смолк, и сразу повисла оглушительная тишина. Негромкое покашливание и звон кольчуг мгновенно глохли в леденящем воздухе. Еще не совсем стемнело, и Ромул смог разглядеть цель похода: почти бесформенный серовато-коричневый утес, искалеченный ветрами и непогодами, замыкал череду приземистых холмов. Всматриваясь в сгущавшийся мрак, крепкий молодой солдат попытался понять, ради чего мог прийти сюда воинский отряд. В поле зрения не было никаких строений, и извилистая тропинка, по которой они шли, похоже, прерывалась у подножия утеса. Удивленно вскинув брови, он повернулся к Бренну, своему другу и, пожалуй, приемному отцу.

— Во имя Юпитера, зачем мы здесь?

— Тарквинию что-то известно, — буркнул Бренн, сутуля под толстым военным плащом могучие плечи. — Как всегда.

— Но нам он ничего не скажет! — Ромул сложил ладони пригоршней, поднес к лицу и принялся дышать на них, пытаясь отогреть пальцы и щеки одновременно. Его орлиный нос уже закоченел.

— Рано или поздно все прояснится, — усмехнувшись, ответил галл. Ромул хотел было возразить, но промолчал. Нетерпеливость не ускоряет событий. Подожди, сказал он себе.

Оба воина были в матерчатых безрукавках на голое тело. Поверх — кольчужные рубахи. Хорошо защищая от ударов клинков, тяжелая металлическая сеть буквально высасывала тепло из тела. Шерстяные плащи, шарфы и войлочные колпаки под бронзовыми шлемами помогали сохранять тепло и кое-как спасали от мороза. Впрочем, толку от этого было немного, так как ноги в тяжелых стоптанных сандалиях-калигах, лишь до середины икр прикрытые штанами из грубой шерсти, все равно невыносимо мерзли.

— Ну так пойди и спроси его, — вновь усмехнулся Бренн. — Пока мы яйца не отморозили.

Ромул тоже улыбнулся.

Оба они уже обращались к этруску-гаруспику за разъяснениями, когда он недавно появился в душной комнатушке казармы, чтобы позвать их с собой. Тарквиний редко распространялся о предстоящих событиях. Вот и на этот раз он лишь невнятно пробормотал что-то об особом приказе Пакора, командира легиона. И о том, что есть шанс выяснить, удастся ли им выбраться из Маргианы. Отпускать друга одного им не хотелось, да и узнать что-то новенькое тоже было неплохо.

Бои, почти непрерывно продолжавшиеся два минувших года, уже несколько месяцев как закончились. Однако долгожданная передышка быстро превратилась в утомительную рутину. Теперь в выстроенном по классическому римскому образцу лагере они непрерывно упражнялись, чтобы сохранить силу и выносливость, несли караульную службу, чинили снаряжение и даже маршировали парадным строем. Некоторое разнообразие вносили в жизнь нечастые рейды по окрестностям. Этой суровой зимой даже племена, постоянно совершавшие набеги на Маргиану, не желали воевать. И потому предложение Тарквиния показалось даром небес.

И все же нынче Ромул не просто искал развлечения. Ему было позарез необходимо услышать хоть какое-нибудь упоминание о Риме. Город, где он родился, лежал теперь на противоположном конце мира, и дорогу туда преграждали раскинувшиеся на тысячи миль горы, пустыни и страны, населенные враждебными народами. Есть ли у него шанс когда-нибудь возвратиться туда? Как почти все его товарищи, Ромул днями и ночами грезил о такой возможности. Здесь, на краю земли, никакой иной опоры просто не было, и неожиданная непонятная прогулка все же вселяла какую-то крупинку надежды.

— Ладно, подожду, — произнес он, немного помолчав. — Как-никак, мы же сами вызвались. — Юноша потупил взгляд и переступил с ноги на ногу. Висевший на переброшенном через плечо кожаном ремне овальный щит, скутум, качнулся от его движения. — Ты же видел, какое настроение у Пакора. Да если я вылезу с вопросом, он собственноручно отрежет мне яйца. Пусть уж лучше отмерзнут сами.

Бренн громко захохотал.

Пакор, низкорослый и смуглый парфянин, одетый в богато расшитую безрукавку, штаны и высокие сапоги, возглавлял отряд. Спасаясь от холода, он кутался в плащ из медвежьей шкуры, голову его прикрывала остроконечная парфянская шляпа. Под меховой накидкой к узкому, украшенному золотом поясу были привешены два кинжала и меч, на ножнах и рукояти которого сверкали драгоценные камни. Пакор, храбрый, но совершенно безжалостный человек, командовал Забытым легионом, остатками огромной римской армии, которую разгромил минувшим летом парфянский военачальник Сурена.

Оба друга, как и Тарквиний, были всего лишь ничем не примечательными солдатами. К тому же пленниками. Какая нелепость, думал Ромул. Неужели ему всю жизнь предстоит менять одного хозяина на другого? Первым был Гемелл, жестокий купец, которому принадлежала вся семья Ромула — мать Вельвинна, сестра-близнец Фабиола и он сам. Когда у Гемелла начались серьезные денежные затруднения, он продал тринадцатилетнего Ромула Мемору, ланисте Лудус магнус, самой большой гладиаторской школы Рима. Мемор не был садистом, как Гемелл, но, всегда занимаясь одним и тем же: обучением рабов и преступников тому, как сражаться и умирать на арене, ни во что не ставил жизнь гладиаторов. Ромул даже сплюнул, вспомнив о прошлом. Там, в школе, чтобы выжить, ему приходилось убивать. И не раз. «Убивай, не то тебя убьют» — Бренн постоянно повторял эти слова; они и сейчас звучали в ушах юноши.

Ромул проверил, легко ли ходит в ножнах его короткий обоюдоострый гладиус, висит ли на поясе с другой стороны кинжал с костяной ручкой. Он давно уже совершал эти действия не задумываясь, по привычке. Но сейчас на его лице мелькнула улыбка — он заметил, что Бренн делает то же самое. Как и все римские солдаты, они несли с собою по два копья с железными остриями — пилумы. Их спутники, несколько лучших воинов Пакора, ничуть не походили на римлян. Одеты они были почти так же, как командир, только заметно проще — в шерстяные, а не меховые плащи с разрезами; вооружены длинными ножами, а на боку у каждого висел легкий колчан, в котором помещались и могучий многослойный лук, и запас стрел. Парфяне знали толк в обращении с самым разным оружием, но прежде всего славились своим умением стрелять. Мне повезло, что не пришлось биться ни с одним из них на арене, подумал Ромул. Любой парфянский лучник мог выпустить полдюжины стрел за то время, какое требуется человеку, чтобы пробежать сотню шагов. И почти каждая стрела попадала в цель.

К счастью, в школе гладиаторов судьба свела его с Бренном. Ромул снова взглянул на друга, на сей раз с искренней благодарностью. Если бы не дружба с галлом, он наверняка не выдержал бы той страшной жизни. А так, за два года на его долю выпало лишь одно происшествие, по-настоящему опасное для жизни. Тогда, поздней ночью, казалось бы, обычная уличная потасовка закончилась тем, что обоим друзьям пришлось немедленно бежать из Рима. Им удалось наняться в армию, и новым их хозяином сделался Красс. Этот политик, богач и член правящего в Риме триумвирата отчаянно стремился достичь военной славы, которой обладали его соправители Юлий Цезарь и Помпей Великий. Чванливый глупец, подумал Ромул. Будь у него что-то общее с Цезарем, все мы сейчас были бы дома. Но Красс привел тридцать пять тысяч человек не к славе, а к кровавому позорному разгрому близ Карр. Оставшиеся в живых — приблизительно треть армии — попали в плен к парфянам, превосходившим жестокостью даже Мемора. Пленники были поставлены перед выбором: их «напоят» расплавленным золотом, распнут на крестах или же они согласятся нести пограничную стражу в дальнем, малонаселенном конце Парфянского царства. Естественно, легионеры выбрали третий вариант.

Ромул вздохнул, теперь он уже сомневался, что выбор был верным. Начинало казаться, что они проведут остаток жизни в боях с извечными врагами новых повелителей — дикими кочевыми племенами из Согдианы, Бактрии и Скифии.

И сюда он пришел, чтобы узнать, есть ли какой-нибудь выход из этого жалкого положения.

* * *

Взгляд темных глаз Тарквиния пробежал по скале. Ничего.

Тарквиний не походил ни на кого из тех воинов, с которыми ему выдалось служить. Длинные белокурые волосы, схваченные матерчатой лентой, не скрывали тонкого лица с высокими скулами и золотой сережкой в правом ухе. Под одеждой этруск носил бронзовую кирасу, отделанную кольчужной полосой, завершала его одеяние короткая, отороченная кожей юбка центуриона. За спиной — небольшой мешок на лямках. С правого плеча свисала на ремне обоюдоострая боевая секира. В отличие от всех остальных гаруспик никогда не носил плаща. Он хотел, чтобы его органы чувств всегда работали с полной нагрузкой.

— Ну! — требовательно воскликнул Пакор. — Видишь вход?

Тарквиний чуть заметно нахмурил брови, но ничего не сказал. За долгие годы обучения у Олиния, своего наставника, он научился терпению. Впрочем, другие часто принимали его деланную бесстрастность за самодовольство.

Командир как бы ненароком взглянул направо.

Тарквиний же нарочно поглядел в другую сторону. О великий Митра, думал он, покажи мне свой храм.

— Здесь не больше тридцати шагов! — усмехнулся Пакор, не в силах больше сдерживаться.

Несколько воинов злорадно захихикали.

Не меняя выражения лица, Тарквиний перевел взгляд туда, куда за мгновение до того смотрел командир. Он долго и пристально всматривался в утес, но так ничего и не увидел.

— Ты шарлатан. Я всегда был в этом уверен, — рявкнул Пакор. — Зря я сделал тебя центурионом.

Похоже, парфянин напрочь забыл о том, как он, Тарквиний, снабдил легион секретным оружием, с горечью подумал гаруспик. Рубин, несколько лет назад полученный в дар от Олиния, пошел в уплату за шелк, который до сих пор покрывал щиты пяти с лишним тысяч легионеров, делая их неуязвимыми для смертоносных стрел, выпущенных из мощных изогнутых луков. Это он, Тарквиний, додумался изготовить несколько тысяч длинных копий, с которыми пехота могла успешно противостоять любой коннице. Только благодаря изобретенной им тактике удалось полностью уничтожить мощный воинский отряд согдийцев, громивший города Маргианы. Не говоря уже о том, что его лекарские знания помогли спасти жизни множеству раненых и больных воинов. Присвоение звания центуриона явилось молчаливым признанием заслуг Тарквиния и подтверждением того уважения, каким он пользовался в войске. Но возражать командиру ему до сих пор не приходилось.

Власть над жизнью всех воинов полностью принадлежала Пакору. Пока что Тарквиния и, в какой-то степени, его друзей защищал от произвола, который мог вылиться в жестокое наказание, пытку или даже смертную казнь, тот страх, который командир легиона испытывал перед пророческими способностями гаруспика. А в последнее время — впервые за всю жизнь этруска — они покинули его.

И постоянным спутником Тарквиния сделался страх — неведомое ему прежде чувство.

Уже несколько месяцев ему приходилось выкручиваться, полагаясь только на собственное чутье, не получая от богов никаких вразумительных подсказок. Тарквиний пристально вглядывался в каждое облако, изучал каждый порыв ветра, каждую птицу, каждое животное, которые попадались ему на глаза. Тщетно. Даже жертвоприношения кур и агнцев, обычно позволявшие безошибочно угадывать будущее, оказывались по большей части бесплодными. Лиловая печень жертвенных животных, богатейший источник предвидения, какой только знала гаруспиция, не давала ему никаких подсказок. Тарквиний не мог понять происходящего. Я был гаруспиком почти двадцать лет, мрачно думал он. И никогда прежде не лишался дара предвидения. Наверное, боги всерьез разгневались на меня. То и дело Тарквиний вспоминал Харона, этрусского демона загробного мира, и то, как он появится из-под земли, чтобы поглотить всех. Рыжеволосый, синекожий Харон таился в тени Пакора, из его пасти торчали зубы, с которых обильно капала слюна, и он готов был растерзать Тарквиния, как только терпение командира иссякнет. А этого недолго оставалось ждать. Вовсе не обязательно быть гаруспиком, чтобы понять, что значат движения Пакора, устало подумал Тарквиний. Парфянин походил на полосу закаленного металла, скрученную так туго, что она в любой момент могла или распрямиться с сокрушительной силой, или сломаться.

— Ну ладно, ради всех святынь, — загремел Пакор, — так и быть, покажу тебе! — Выхватив факел у одного из стражников, он двинулся вперед. Остальные последовали за ним. Пройдя двадцать шагов, парфянин остановился. — Смотри! — Он указал факелом вперед.

Глаза Тарквиния широко раскрылись. Прямо перед ними лежала площадка, вымощенная тщательно обтесанными булыжниками. Посреди нее темнело обрамленное тяжелыми каменными плитами большое квадратное отверстие, ведущее под землю. На обветренных камнях виднелись высеченные надписи и рисунки. Тарквиний шагнул поближе, чтобы разглядеть изображения, и узнал очертания ворона, подогнувшего передние ноги быка, красивую корону о семи зубцах. А это? Неужели фригийский колпак? Изображение очень походило на те тупоконечные шапки, которые с незапамятных времен носили гаруспики, с трепетом подумал он. Эти картинки не на шутку взволновали его, потому что за ними, возможно, скрывалось то, что он давно искал, — указание на места, откуда некогда пришли соплеменники Тарквиния.

Много веков назад этруски заселили Центральную Италию, но пришли они с востока. Следы их цивилизации попадались в Малой Азии, но легенда утверждала, что они явились из каких-то гораздо более дальних мест. Из тех, откуда пришел Митра. Не многое так уж волновало Тарквиния, но эта легенда — больше всего. Уже много лет он искал сведения о прошлом этрусков, но добился очень малого. И только здесь, на востоке, непроницаемый туман времени вроде бы начал понемногу рассеиваться. А это значило, что Олиний был прав — в очередной раз. Старик предсказал ему, что он сможет узнать больше, совершив путешествие в Парфянское царство и за его пределы.

— Обычно в храм Митры допускается только тот, кто верует в него, — провозгласил Пакор. — Нечестивцы караются смертью.

Все мысли о возможном открытии истоков происхождения этрусков вылетели из головы Тарквиния. Он невольно поморщился. Впрочем, каждое слово о Митре и поклонении ему давало лишний шанс выжить.

— Тебе дозволено войти, чтобы ты мог предсказать будущее мне и всему Забытому легиону, — продолжал Пакор. — Если я распознаю в твоих словах неправду, ты умрешь.

Ни одна черта не дрогнула на лице Тарквиния. Он продолжал молча смотреть на командира, ведь тот еще не закончил.

— Но перед этим, — чуть запнувшись, проговорил Пакор и перевел взгляд на Ромула и Бренна, — умрут твои друзья. Умрут медленной и мучительной смертью. А ты будешь на это смотреть.

Тарквиния захлестнул гнев, но он и этого не выдал, а лишь твердо посмотрел Пакору в глаза. Через несколько мгновений парфянин отвел взгляд. Какая-то сила у меня все еще остается, подумал гаруспик, но мысль эта вызвала ощущение, похожее на привкус пепла в пересохшем рту. Сейчас все преимущества были на стороне Пакора. Если только боги не ниспошлют гаруспику какое-нибудь достойное внимания откровение в храме Митры, то все они вскоре погибнут. И зачем он настоял, чтобы его друзья отправились нынче вечером вместе с ним? Вот самый маловажный из вопросов, которые он хотел бы задать богам. Собственная участь мало заботила Тарквиния, но совесть уже терзала его. Неужели и храбрый великан Бренн, и Ромул, молодой человек, которого он полюбил как сына, должны будут поплатиться за его промахи? Они познакомились спустя несколько дней после того, как завербовались в армию Красса, и вскоре крепко подружились. Тогда Тарквиний безошибочно предсказывал будущее, и друзья полностью доверяли ему. После первого разгрома при Каррах, когда единственным путем к спасению казалось бегство под покровом ночи, они доверились его решению и остались с ним, слепо связав свои судьбы с его будущим. И до сих пор то и дело обращались к нему за советом. Их жизни не могут оборваться здесь и сейчас, едва ли не с отчаянием подумал Тарквиний. Так не должно случиться.

— Да будет так! — отозвался он, повысив голос и постаравшись, чтобы в нем слышались нотки, звучавшие в важнейших из его предсказаний. — Митра подаст мне знак.

Ромул и Бренн резко повернули головы, и Тарквиний увидел, что лица обоих озарила надежда. Особенно Ромула. Почему-то Тарквинию от этого стало легче.

Пакор осклабился, будто предвкушая что-то приятное.

— Следуй за мной, — приказал он, поставив ногу на первую ступеньку.

Без малейшей заминки Тарквиний шагнул следом.

Сопровождал их лишь один могучий воин, личный телохранитель Пакора. В правой руке он держал обнаженный кинжал.

* * *

Стражники рассредоточились по площадке; факелы они воткнули в специально сделанные когда-то для этого отверстия в булыжниках. В круглом кострище лежали довольно свежие головешки, значит, или парфянские воины, или кто-то другой были здесь недавно. Ромул никак не мог опомниться после неожиданного исчезновения Пакора и Тарквиния. Прямоугольные плиты он заметил, но не сразу понял, что они обрамляли проход. Теперь, когда площадку осветили, Ромул увидел вырезанные в камне рисунки по обеим сторонам отверстия. Его охватило волнение; только сейчас он начал понимать, где оказался. Возле храма. Храма Митры.

И Тарквиний, похоже, не сомневался: внутри ему что-то откроется.

Охваченный стремлением узнать больше, юноша шагнул к входу, намереваясь войти в храм вслед за гаруспиком, но сразу полдюжины парфян преградили ему путь.

— Никто больше туда не войдет, — громыхнул один из них. — Храм Митры — святое место. И таким, как ты, там делать нечего.

— В глазах Митры все равны, — храбро ответил Ромул, вспомнив разговор с Тарквинием. — К тому же я воин.

Его слова немного смутили парфянина.

— Кому входить туда, решает командир, — так же резко сказал он после небольшой паузы. — Насчет вас двоих Пакор ничего не говорил.

— Так что же, нам просто ждать здесь? — осведомился Ромул, чувствуя, как его охватывает гнев.

— Совершенно верно, — подтвердил воин и шагнул вперед. Несколько его товарищей взялись за колчаны. — Все мы останемся здесь, пока Пакор не скажет, что делать дальше. Ясно?

Они смерили друг друга злобными взглядами. Хотя парфяне и легионеры уже не раз сражались бок о бок, о приязни между пленными и их победителями не могло быть и речи. И, как ясно чувствовали римляне, не следовало ожидать, что она возникнет в будущем. Ромул тоже не мог относиться к парфянам по-дружески. Ведь эти самые люди убивали его товарищей при Каррах.

Он почувствовал, как Бренн взял его за руку.

— Перестань, — спокойно произнес галл. — Не стоит.

Бренн вмешался в происходившее не раздумывая, чисто инстинктивно. За минувшие четыре года Ромул сделался ему дороже родного сына. С тех пор как судьба свела их, его собственная, пусть скорбная и страшная, жизнь сделалась как будто легче. Благодаря Ромулу у него появилась причина жить. Ромул же, которого Бренн неустанно обучал и тренировал, теперь, в семнадцать лет, сделался могучим бойцом. Усилиями Тарквиния Ромул кое-чему научился, он мог даже читать и писать. И лишь в редких случаях, подобных этому, пылкая душа юноши брала верх над рассудительностью. Я сам когда-то был таким, думал Бренн.

Глубоко вздохнув, Ромул отошел. Парфянин, оставшийся стоять на месте, надменно ухмыльнулся. Ромул терпеть не мог отступать. Особенно в тех случаях, когда у него имелась возможность увидеть что-то важное. Но в большинстве случаев отступление было самым разумным решением.

— Зачем Тарквинию понадобилось тащить нас сюда?

— Для поддержки.

— Против кого? Против этих жалких псов? — Ромул, словно не веря своим глазам, вновь обернулся к парфянам. — Их здесь двадцать человек. И все с луками.

— Да, силы не равны, что верно, то верно, — пожал плечами галл. — Но ему больше не к кому было обратиться.

— Нет, дело здесь не только в этом, — отозвался Ромул. — Тарквиний поступил так не без причины. Мы должны быть здесь.

Бренн покрутил косматой белокурой головой, посмотрел по сторонам. Безжизненный пейзаж скрыла тьма очередной тягостно-горькой ночи.

— Чего не знаю, того не знаю, — сознался он. — По-моему, это место забыто всеми богами. Тут нет ничего, кроме земли и камней.

Ромул хотел было согласиться с другом, но неожиданно заметил два сверкающих пятнышка, в которых отражался свет факелов. Он застыл, всматриваясь во мрак. Далеко, почти невидимый во мраке, сидел и глядел на них шакал. Зверь был абсолютно неподвижен, лишь по блеску глаз можно было догадаться, что это не изваяние.

— Мы не одни, — радостно прошептал Ромул. — Вот! Смотри.

Бренн гордо улыбнулся, как будто сам проявил незаурядную наблюдательность. Он был опытнейшим охотником, однако не заметил небольшого хищника. Такие случаи происходили все чаще и чаще. Теперь Ромул умел находить следы животных даже на голых камнях, у него обнаружилась редкая способность замечать мельчайшие детали. Упавшая ветка, сломанная былинка, неровный след, если добыча ранена… Найти кого-то, обладавшего таким же умением, непросто.

Таким был Брак.

Давнее чувство нахлынуло на Бренна: печаль из-за того, что у его молодого двоюродного брата нет и не будет возможности вот так стоять рядом с ним. Как и жена Бренна, его младенец-сын, да и все племя аллоброгов, Брак был мертв, убит римлянами восемь лет тому назад. Ему тогда исполнилось столько же лет, сколько сейчас Ромулу. Пытаясь ослабить хватку острых когтей извечного горя, Бренн пожал массивными плечами и тихо повторил слова Ультана, друида аллоброгов. Его тайное пророчество, о котором каким-то образом прознал Тарквиний.

«Тебя ждет такое путешествие, какого не совершал еще никто из аллоброгов. И не совершит впредь».

Так оно и вышло. Сейчас Бренн находился на восточной границе Маргианы, примерно в четырех месяцах пешего пути на восток от злополучных Карр, за три тысячи с лишним миль от Галлии. И до сих пор оставалось неизвестным, как и когда закончится странствие. Впрочем, от этих мыслей его отвлекло новое прикосновение руки Ромула.

— Беленус всемогущий! — чуть слышно выдохнул Бренн. — Он же ведет себя как собака. Видишь?

Действительно странно — животное сидело точь-в-точь как собака, следящая за действиями своего хозяина.

— Это знак богов, — пробормотал Ромул, тут же задумавшись над тем, как истолковал бы происходившее Тарквиний. — Наверняка.

— Может, ты и прав — проникаясь той же тревогой, согласился Бренн. — Шакалы — падальщики, они питаются любыми трупами.

Они многозначительно переглянулись.

— Нынче ночью здесь будет для них пожива, — сказал Бренн, поежившись. — Нутром чую.

— Возможно, — задумчиво кивнул Ромул. — Но мне кажется, что появление шакала — добрый знак.

— С чего это?

— Сам не знаю. — Ромул смолк и попытался применить те обрывки знаний, которые от случая к случаю передавал ему Тарквиний.

Тщательно контролируя дыхание, Ромул вгляделся в шакала и в воздух над ним, выискивая нечто, чего его синие глаза при обычных обстоятельствах не могли бы рассмотреть. Казалось, он не двигался целую вечность; даже выдыхаемый воздух клубился вокруг него густым серым туманом.

Бренн тоже молчал.

Парфяне, собиравшиеся разжечь костер, подчеркнуто не замечали их.

В конце концов Ромул повернулся. На лице его было отчетливо написано разочарование.

Бренн следил за шакалом, который сидел все в той же позе.

— Ничего не увидел?

Ромул печально покачал головой.

— Он явился, чтобы следить за нами, но я не знаю почему. Тарквиний сказал бы.

— Не тревожься, — хлопнул друга по плечу галл. — По крайней мере, теперь нас четверо против двадцати.

Ромул против воли улыбнулся.

Там, где они стояли, было очень холодно, но им обоим казалось, что даже шакал куда ближе и роднее им, нежели воины Пакора. И потому, вместо того чтобы греться у огня, они сели бок о бок возле большого валуна и закутались в плащи.

И как вскоре выяснилось, это решение спасло им жизнь.

* * *

Хорошо видя лестницу в свете факела, который держал Пакор, Тарквиний спускался по грубо вырубленным в земле ступеням и чувствовал, как ускоряется его пульс. По сторонам узкой лестницы возвышались деревянные подпорки, не дававшие земле обвалиться и засыпать проход. Ни командир, ни его телохранитель не говорили ни слова. Это полностью устраивало Тарквиния. Он молился Тинии, самому могущественному из этрусских богов. И Митре, невзирая на то, что никогда прежде не обращался к нему. Таинственная и неведомая религия очаровала Тарквиния, как только он впервые узнал о ней — еще в Риме. Тогда этот культ только-только начал распространяться; за десять лет до того его принесли с собой легионеры, воевавшие в Малой Азии. Последователи Митры вели себя до чрезвычайности скрытно, а идеалами называли истину, честь и доблесть. В культе существовало несколько уровней посвящения, и, чтобы перейти с низшего на высший, нужно было выдержать чрезвычайно мучительный обряд инициации. Вот и все, что знал гаруспик о митраизме.

Конечно, в том, что следы поклонения богу воинов обнаружились в Маргиане, нет ничего удивительного. Здесь культ Митры процветал, возможно, даже здесь он и зародился. Хотя лучше было бы выяснить все это при более благоприятных обстоятельствах. Тарквиний саркастически усмехнулся. Он сам и его друзья пребывали на волосок от смерти. А значит, пришло время быть смелым. Если повезет, бог не разгневается на просьбу от непосвященного, столь необычным образом вошедшего в его храм. В конце концов, я ведь не просто гаруспик, гордо сказал себе Тарквиний. Я еще и воин.

«Великий Митра, я иду со смирением в сердце, чтобы поклоняться тебе. Молю тебя: ниспошли мне знамение благоволения, которое могло бы умиротворить твоего слугу, Пакора. — Он замер в нерешительности, но затем все же отважился закончить свою молитву. — Я нуждаюсь в твоем водительстве, чтобы найти обратную дорогу в Рим».

Тарквиний возносил молитву со всей силой, которую мог найти в своей душе.

Ответом ему была оглушительная тишина.

Он попытался не допустить в душу разочарования, но безуспешно.

Пройдя восемьдесят четыре ступеньки, они оказались внизу.

Воздух в подземелье был затхлым. Там перемешались запахи мужского пота, ладана и сгоревших дров. Ноздри Тарквиния зашевелились, а руки покрылись гусиной кожей. Здесь ощутимо присутствовала сила. Если бог находится в благоприятном расположении духа, то можно всерьез надеяться на то, что прорицательские способности вернутся к Тарквинию.

Пакор полуобернулся и заметил реакцию гаруспика.

— Митра — великий бог, — ухмыльнулся он. — Если ты попытаешься солгать, я это замечу.

— Ты не будешь разочарован, — спокойно ответил Тарквиний, не отводя взгляда.

Пакор хотел добавить что-то еще, но сдержался. На первых порах способность Тарквиния предсказывать будущее и находить решения самых сложных проблем чуть ли не в воздухе приводила его в трепет. Он ни за что не признался бы в этом вслух, но первые успехи Забытого легиона по изгнанию грабителей-кочевников были достигнуты лишь благодаря присутствию в войске гаруспика. Но несколько месяцев назад точные предсказания Тарквиния сменились туманными, очень неопределенными рассуждениями. Поначалу Пакор не обращал на это внимания, но вскоре положение изменилось. Он остро нуждался в пророчествах, потому что должность командующего на восточной границе Парфянского царства была обоюдоострой, словно меч. Пакор сделал громадный рывок вверх, однако в его положении можно было ожидать чего угодно. Даже для того, чтобы просто выжить, Пакору приходилось рассчитывать на божественную помощь.

Какое-то время банды соседей очень часто тревожили пограничные земли. Причина тому была довольно проста: готовясь отразить вторжение Красса, царь Ород, правитель парфян, годом раньше вывел отсюда чуть ли не все местные гарнизоны. Большая часть военных сил отправилась на запад, и пограничье осталось почти без защитников. Кочевники не преминули воспользоваться предоставленной им возможностью грабить поселения, находившиеся неподалеку от границы. Вскоре они осмелели и стали соперничать уже между собой за право терзать Маргиану.

Повеление, которое Пакор получил от Орода, звучало очень просто: разбить всех врагов и восстановить мир. Как можно быстрее. Пакор выполнил царскую волю. Но этот успех ставил под угрозу его положение и даже саму жизнь — царь не на шутку опасался любого военачальника, который хорошо проявил себя на поле битвы. Даже Сурена, одержавший великую победу при Каррах, не уцелел. Завидуя славе полководца и страшась ее, Ород через некоторое время после сражения приказал казнить Сурену. Подобные известия держали прочих военачальников пониже рангом, таких как Пакор, в постоянной неуверенности. Они лезли из кожи вон, чтобы заслужить царскую милость, но никогда не знали, как будут расценены их успехи, и отчаянно нуждались в разнообразной помощи, в частности от людей, подобных Тарквинию.

Страх — последнее оружие, которое имеется у меня против Пакора, думал гаруспик. Но и оно пришло в негодность. Тарквиний чувствовал усталость, его воля ослабла. Если бог ничего не откроет ему, то придется сплести правдоподобную выдумку, которая смогла бы убедить безжалостного парфянина и спасти его самого и его друзей от гибели. Но Тарквиний уже несколько месяцев обманывал Пакора и сейчас сомневался, способно ли его воображение породить что-либо толковое.

В полном молчании они шли по коридору с укрепленными точно так же, как и на лестнице, стенами. А потом оказались в вытянутом узком зале.

Пакор прошел по периметру зала, начав с левой стороны, и зажег от факела расставленные в маленьких нишах масляные светильники.

Помещение залил свет, и Тарквиний увидел росписи на стенах, невысокие скамейки вдоль стен и мощные деревянные столбы, поддерживающие низкий потолок. Но его взгляд сразу же обратился к торцу митреума, где стояли три алтаря, над которыми красовалась яркая фреска. На ней был изображен закутанный в плащ человек во фригийском колпаке, который, склонившись над припавшим на передние колени быком, вонзал нож глубоко ему в грудь. Митра. Его темно-зеленый плащ был расписан сверкающими звездами, по обе стороны возвышались, наблюдая за действиями бога, таинственные фигуры с пылающими факелами.

— Тавроктония, — благоговейно склонив голову, прошептал Пакор. — Убив священного быка, Митра принес жизнь в мир.

Тарквиний, стоявший у него за спиной, не глядя, почувствовал, что телохранитель поклонился, и поступил так же.

Пакор медленно прошествовал к алтарю, пробормотал краткую молитву и поклонился в пояс.

— Бог здесь, в своем храме, — сказал он и отступил на несколько шагов. — Будем надеяться, он откроет тебе что-нибудь.

Тарквиний закрыл глаза и попытался собраться с силами. Ладони у него вдруг вспотели; никогда еще с ним не случалось такого. И никогда раньше он настолько не нуждался в помощи богов. Гаруспик сделал в прошлом множество важных предсказаний, но ни разу от него не требовали пророчества под страхом смерти. К тому же здесь он не мог наблюдать ни за ветром, ни за облаками, ни за птичьими стаями. Не было даже животного, которое можно было бы принести в жертву. Я один, думал Тарквиний. Он безотчетно опустился на колени. Великий Митра, помоги мне!

Он поднял взгляд к священному изображению и уловил в полузакрытых капюшоном плаща глазах понимание. Что ты можешь предложить мне? — казалось, спрашивал бог. У Тарквиния не было ничего, кроме себя самого. «Я буду твоим верным слугой», — шептал гаруспик, застыв перед алтарем.

Ответа он не дождался.

— Ну?! — резко произнес Пакор; его голос раскатился гулким эхом в небольшом помещении.

Тарквиний чувствовал себя полностью опустошенным. Разум его безмолвствовал. Пакор произнес несколько гневных слов, и телохранитель молча подошел к гаруспику.

«Вот и все!» — подумал Тарквиний. Олиний был неправ, когда говорил, что я вернусь из Маргианы. Нет, мне предстоит умереть в одиночестве здесь, в храме Митры. Ромул и Бренн тоже погибнут. И вся моя жизнь прошла впустую.

А потом, словно из ниоткуда, перед его глазами появилось видение.

Чуть не сотня вооруженных людей, подкрадывавшихся к сидевшим вокруг костра парфянам. По коже Тарквиния побежали ледяные мурашки. А парфяне беззаботно переговаривались и ничего не замечали.

— Опасность! — воскликнул он и резко поднялся с колен. — Приближается великая опасность.

Охранник остановился, держа нож наготове.

— Откуда? — спросил Пакор. — Из Согдианы? Из Бактрии?

— Ты не понимаешь! — крикнул гаруспик. — Здесь! Прямо сейчас!

Пакор недоверчиво вскинул брови.

— Нужно предупредить остальных, — уговаривал его Тарквиний. — И пока не поздно, вернуться в форт.

— Сейчас глубокая ночь. Зима, — насмешливо отозвался Пакор. — Вход охраняют двадцать самых лучших воинов, какие только есть в Парфии. Да еще и твои друзья. А в миле отсюда девять тысяч моих солдат. Какая может быть опасность?

Охранник взглянул на командира, ожидая приказаний.

— На них нападут, — просто ответил Тарквиний. — Очень скоро.

— Что? И ты надеешься этим спасти свою бестолковую голову?! — зарычал Пакор; его лицо пошло яркими пятнами. — Лжец проклятый!

Тарквиний не стал ничего доказывать. Он закрыл глаза и вернулся мысленным взором к только что явившемуся образу. Самым главным сейчас было не поддаться панике.

«О великий Митра, мне нужно узнать больше».

— Прикончи его, — приказал Пакор.

Тарквиний, не глядя, ощущал приближение ножа, но хранил неподвижность и молчание. Сейчас происходила окончательная проверка его способности к прорицанию. Ничего другого он сделать не мог и просить бога было больше не о чем. Шею ему обдало прохладным воздухом — это охранник вскинул руку с кинжалом. А Тарквиний думал о своих ни в чем не повинных друзьях. Простите меня…

Сверху донесся и раскатился по туннелю звук, который нельзя было ни с чем спутать, — крик, предупреждающий об опасности.

Лицо Пакора исказилось от изумления, но он быстро овладел собой.

— Предатель, собака. Сознавайся: ты подговорил своих дружков, чтобы они через некоторое время подняли тревогу, да?

Тарквиний покачал головой, безмолвно отвергая обвинение.

Последовала продолжительная пауза, а потом раздались вопли, от которых кровь леденела в жилах. Два человека просто не могли устроить такого шума.

Пакор побледнел. Поколебавшись мгновение, он повернулся и бегом кинулся к выходу из святилища. Телохранитель мчался за ним по пятам.

Почувствовав себя воскресшим, Тарквиний собрался было последовать за ними, но почувствовал, как на него волной накатила сила.

Откровение бога еще не закончилось.

Но его друзья были в смертельной опасности.

Муки совести схлестнулись с гневом и жаждой познания. Он вновь опустился на колени. У него оставалось немного времени. Немного, но оставалось.

* * *

Прошло полчаса, хотя казалось, что намного больше. Стоявший весь день холод, от которого быстро замерзала вода, продолжал усиливаться. Парфяне подкладывали и подкладывали в костер специально заготовленный для этого хворост, пока огонь не поднялся на высоту человеческого роста. Несколько воинов стояли на страже по краям площадки, шагах в тридцати от костра, а остальные сгрудились возле огня и переговаривались между собой, почти не оглядываясь на чужаков, какими оставались для них Ромул и Бренн.

Два друга между тем расхаживали поодаль и кутались в плащи, пытаясь справиться с холодом.

Они понимали, что их усилия тщетны, но все же не испытывали ни малейшего желания присоединиться к парфянам, которые относились к ним в лучшем случае свысока. Бренн глубоко погрузился в раздумья о будущем, а Ромул продолжал разглядывать шакала, не теряя надежды понять, почему животное так себя ведет. Тщетно. В конце концов шакал поднялся, неторопливо встряхнулся и потрусил на юг, почти сразу скрывшись из виду.

Позднее Ромул со страхом и благоговением вспоминал о том, как разворачивались события.

— Всевышние боги! — пробормотал Бренн, стуча зубами. — Хорошо бы Тарквиний поскорее вышел оттуда. Иначе нам все же придется идти к этим гадам, чтобы погреться у огня.

— Долго он там не задержится, — уверенно отозвался Ромул. — Пакор уже с трудом терпит его.

Все в Забытом легионе знали, что, когда их командующий на кого-то гневался, провинившегося непременно казнили.

— Да, раздражение из поганца так и перло, — согласился Бренн, в сотый раз пересчитывая парфян. Нет, все же их слишком много, решил он. — А потом, наверное, прикажет прикончить и нас. Жалко, что шакал не захотел помогать нам и удрал.

Ромул собрался было ответить, но тут его взгляд случайно упал на двух часовых, которые находились дальше всех. Рядом с ними вдруг, словно привидения, показались темные человеческие фигуры. Сверкнули длинные ножи. Не веря своим глазам, он наблюдал за происходившим, но, когда открыл рот, чтобы крикнуть и предупредить, было уже поздно. Парфяне повалились навзничь; из перерезанных шей беззвучно текла темная кровь.

Никто из их товарищей даже не заметил случившегося.

— К оружию! — взревел Ромул. — На нас напали! С востока!

Встревожившись, воины повскакали на ноги, похватали оружие и растерянно уставились в темноту.

А оттуда донеслись многоголосые душераздирающие крики.

Бренн мгновенно подскочил к Ромулу.

— Подожди, — сказал он. — Не двигайся.

Ромул сразу понял, в чем дело.

— Их освещает огонь.

— Глупцы, — пробормотал Бренн.

И тут полетели первые стрелы. Выпущенные из кромешной тьмы, окружавшей освещенную костром площадку, они посыпались смертоносным дождем. Засада была подготовлена отлично, вероятно, со стороны происходившее выглядело даже красиво. Больше половины парфян были убиты первым же залпом, несколько человек ранены. Остальные выхватили луки и принялись отчаянно стрелять в темноту.

Ромул поднял обтянутый шелком скутум и собрался рвануться вперед, но могучая ручища Бренна вновь остановила его.

— Тарквиний… — пробормотал юноша.

— Сейчас он под землей и в безопасности.

Ромулу стало немного легче.

Нападавшие снова ужасно завопили.

— Сейчас они снова выстрелят, — сказал галл. — А потом мы с тобой сами удивим их.

Бренн все рассчитал правильно. Но он не знал, сколько было нападавших.

Снова посыпались стрелы, а потом враги кинулись в атаку. Их было множество. Через плечо у каждого висел точно такой же, как у парфян, лук. Они размахивали мечами, кинжалами и зловещего вида топориками с коротким лезвием. Эти темнокожие люди в войлочных шляпах, искусной работы кольчугах и высоких, почти до колена, сапогах могли принадлежать только к одному народу — к скифам. Ромулу и Бренну уже приходилось сталкиваться на границе с этими жестокими кочевниками. Хотя расцвет их империи давно миновал, скифы все еще оставались страшными противниками. А зазубренные наконечники их стрел были покрыты смертельным ядом, который так и назывался — скифион. Любой, кому этот яд попадал даже в малую царапину, умирал в страшных мучениях.

Бренн выругался сквозь зубы, а у Ромула от волнения резануло спазмом желудок.

Тарквиний все еще находился в храме Митры, и они не могли бросить его на произвол судьбы. С другой стороны, если они попытаются спасти гаруспика, то, скорее всего, погибнут. На площадку уже высыпало не менее полусотни скифов, и было ясно, что это еще далеко не все. Ромул вдруг почувствовал обиду на несуразность жизни. Надежда на возвращение в Рим казалась теперь совершенно несбыточной.

— Они не могли не услышать шум, — сказал шепотом Бренн. — Пакор не трус. Он может выскочить оттуда в любое мгновение. И спасти их можно лишь одним способом.

— Быстро, тихо и незаметно пробраться туда, — закончил Ромул.

Бренн кивнул.

— Перебить скифов, которые окажутся возле входа в храм. Перехватить Тарквиния и этих. А потом удирать.

Не говоря ни слова, Ромул кинулся вперед.

Они бежали со всех ног, превозмогая боль в закоченевших от мороза мышцах. К счастью, выплеснувшийся вскоре в кровь адреналин придал им сил. Каждый держал копье в отведенной назад правой руке, готовый применить его, как только понадобится. Но скифы сосредоточили свое внимание на пока еще уцелевших парфянах, они окружили их и не спеша сжимали кольцо, даже не оглядываясь по сторонам.

Была бы за нами хоть одна центурия, думал Ромул, мы изрубили бы их в капусту. А сейчас оставалось только надеяться на то, что Тарквиний появится не раньше и не позже, чем нужно, и им удастся скрыться в темноте. Надежда на это была очень хрупкой.

Как два мстительных призрака, они приближались к оставшемуся без охраны входу в храм Митры.

До сих пор им удавалось остаться незамеченными.

Крики ужаса раздались с новой силой — это последние парфяне поняли, что их ничто не спасет.

Когда до дыры в земле оставалось всего несколько шагов, Ромулу начало казаться, что их затея может осуществиться. Но в этот момент какой-то худощавый скиф, который, склонившись над лежавшим ничком парфянином, вытирал клинок меча о его одежду, поднял голову. Увидев еще двоих врагов, он молча открыл и закрыл рот, а потом что-то громко крикнул и кинулся на них. За ним последовали сразу девять человек, некоторые из них на бегу убирали оружие в ножны и доставали из колчанов луки.

— Ищи Тарквиния, — выкрикнул Ромул, когда они, спотыкаясь, не без труда остановились около входа. Я их задержу.

Не раздумывая, Бренн кинул свои копья под ноги Ромулу, выдернул из земли оставленный возле входа в святилище факел и, громко топая, устремился вниз.

— Я скоро! — крикнул он на бегу.

— Если тебя убьют, то и мне не жить! — бросил ему вслед Ромул.

С угрюмой решимостью он закрыл левый глаз, прицелился и с изяществом, выработанным несколькими годами непрерывных упражнений, метнул первое копье по невысокой пологой дуге. Оно угодило точно в грудь бежавшему первым скифу, пробило кольчугу и глубоко вонзилось в тело. Скиф рухнул как подкошенный.

Но его товарищи даже не замедлили шага.

Второе копье Ромула попало в живот коренастому скифу. Он тоже навсегда вышел из игры. Третье прошло мимо цели, а четвертое проткнуло горло воину с длинной черной бородой. Поняв, что этого противника следует принимать всерьез, трое скифов остановились и взялись за луки. А четверо остальных прибавили ходу.

«Семеро собачьих детей, — мрачно думал Ромул. В его сердце схлестнулись между собой ярость и страх. — Да еще и стрелы ядовитые. Положеньице… Что же делать?»

И вдруг он вспомнил слова Котты, который был его наставником в лудус: «Если выхода нет, навяжи противнику сражение, пока он этого не ожидает и не готов. Воспользуйся преимуществом внезапности». Ничего другого сейчас он все равно придумать не мог, а ни Бренн, ни Тарквиний не показывались.

Издав дикий вопль, Ромул устремился вперед.

Скифы лишь ухмыльнулись его безрассудству. Еще один глупец, с которым они разделаются, как и с остальными.

Поравнявшись с первым врагом, Ромул толкнул его металлической бляхой щита и мгновенно пустил в ход гладиус. Все получилось так, как он задумал. Быстро отвернувшись от еще не успевшего упасть противника, он услышал, как стрела ударила в скутум. За ней тотчас последовала вторая. К счастью, шелк вновь подтвердил свою пользу — ни одна стрела не пробила щит. Третья просвистела возле уха. Сознавая, что до следующих выстрелов у него есть несколько мгновений, Ромул посмотрел поверх железной оправы щита. Два скифа были уже рядом. Последний отстал на несколько шагов, а еще трое с луками готовились вновь натянуть тетивы.

Во рту у Ромула окончательно пересохло.

А потом сзади раздался знакомый громкий боевой клич.

Скифы замедлили шаг. Ромул рискнул быстро оглянуться через плечо. Бренн, выскочивший из-под земли, как громадный медведь, мчался ему на помощь.

Следом за ним, яростно выкрикивая что-то неразборчивое, появился Пакор. За ним торопился тучный телохранитель, размахивая кинжалом над головой.

А вот Тарквиния не было.

Ромулу некогда было думать о том, что происходит. Он резко повернулся и едва успел отбить сильный удар одного из скифов. Нанес ответный, но промахнулся. А второй из нападавших в то же мгновение рубанул юношу мечом сверху вниз. И тоже не достал до него лишь на волосок. Клинок ударился о камень, полетели искры. Ромул отреагировал молниеносно. Второй скиф на миг оставил незащищенной шею. Сделав выпад, Ромул вонзил острие гладиуса в просвет между войлочным колпаком и кольчугой. Пробив кожу и мышцы, порвав сразу несколько крупных сосудов, лезвие достало до грудины. Скиф умер, прежде чем Ромул успел выдернуть клинок из его тела. Товарищ убитого был потрясен, но присутствия духа не потерял и, пригнувшись, ткнул Ромула правым плечом в левый бок.

У Ромула перехватило дух, и он неловко грохнулся на промерзшую землю. Хорошо хоть удалось удержать гладиус в руке. Напрягая силы, он дернул меч на себя и почувствовал, как металл скребет о ключицу убитого. Медленно, слишком медленно. Его положение было безнадежным.

Скривив губы в довольной усмешке, скиф подскочил к Ромулу. Вот он поднял правую руку, чтобы нанести смертельный удар.

Как ни странно, в этот момент Ромул думал только о Тарквинии. Где он? Видел ли что-нибудь?

Вдруг скиф тонко и жалобно вскрикнул. Изумленный Ромул поднял голову. Из левой глазницы его противника торчала рукоять ножа, показавшаяся ему знакомой. Он понял — и, может быть, издал ненароком радостное восклицание, — что это был нож Бренна. Галл снова спас ему жизнь.

Могучим пинком Ромул отбросил в сторону скифа и, вытянув шею, посмотрел, где находятся остальные. Бренн и Пакор оказались совсем близко; они бились бок о бок. К сожалению, телохранитель уже был повержен — из его живота торчали две стрелы.

Но шанс, пусть крошечный, у них теперь был.

Ромул сел, старательно прикрываясь щитом, и сразу же о металл ударила стрела. Но понять, что происходит, юноша все же успел.

Все трое лучников оставались на ногах.

Стрелы сыпались градом, но Ромулу удалось невредимым отступить к Бренну.

— Дай мне твой щит, — сразу же потребовал Пакор.

Ромул уставился на своего командующего. Кому жить, ему или мне? — такой была его единственная мысль. Умереть сейчас или чуть позже?

— Да, командир, — медленно произнес он, не двигаясь с места. — Сейчас.

— Быстрее! — крикнул Пакор.

Как один, лучники подались назад и разом выстрелили. Три стрелы устремились вперед и без ошибки отыскали человеческое тело. Они угодили Пакору в грудь, руку и левую ногу.

Он громко взревел от боли и рухнул наземь.

— Будь ты проклят! — выкрикнул он. — Я погиб.

А в воздухе свистели все новые и новые стрелы.

— Где Тарквиний? — крикнул Ромул.

— Остался в храме. Похоже, он молится. — Бренн скорчил гримасу. — Хочешь сам посмотреть? Сбегай.

Ромул резко мотнул головой.

— Не получится.

— Согласен.

И они слаженно повернулись навстречу скифам.

Глава II

СЦЕВОЛА

Близ Помпей, зима 53/52 г. до н. э.

— Госпожа!

Фабиола резко открыла глаза. Перед нею стояла женщина средних лет с добрым лицом, в простой тунике и кожаных сандалиях. Она улыбнулась. Доцилоза была не только единственным настоящим другом Фабиолы, но и союзницей, которой Фабиола смело могла доверить свою жизнь.

— Я ведь просила, чтобы ты не называла меня так.

Губы Доцилозы растянулись в робкой улыбке. В прошлом домашняя рабыня, она получила манумиссию[1] вместе со своей новой хозяйкой. Но привычки, складывавшиеся всю жизнь, нелегко было изжить.

— Хорошо, Фабиола, — сделав над собой усилие, сказала она.

— Что произошло? — спросила Фабиола, поднимаясь на ноги. Она была изумительно красива — изящная, черноволосая; простая, но очень дорогая, из шелка и тончайшего льна туника подчеркивала ее прелести. На шее и руках блестели золотые и серебряные украшения прекрасной работы. — Доцилоза?..

Последовала непродолжительная пауза.

— С севера получены известия, — наконец сказала Доцилоза. — От Брута.

Фабиолу захлестнула радость, смешанная со страхом. Именно об этом, чтобы пришла наконец весть от возлюбленного, она и молилась. По два раза в день перед алтарем в алькове главного внутреннего двора виллы. Теперь же, когда Юпитер услышал ее просьбу, она гадала, будет ли весть доброй? И, надеясь отыскать подсказку, вглядывалась в лицо Доцилозы.

Децим Брут находился в Равенне при Цезаре, военачальнике, который намеревался вернуться в Рим. Цезарь любил зимовать в Равенне, удобно расположенной примерно на полпути от столицы к границе с Трансальпийской Галлией. Там, окруженный своей армией, он мог контролировать политическую ситуацию. За рекой Рубикон это разрешалось. А вот переправиться через Рубикон, не сложив с себя военного командования, то есть войти в пределы Италии во главе войска, было бы государственной изменой. И потому каждую зиму Цезарь ждал и наблюдал. Сенату это не нравилось, но ничего поделать он не мог, а Помпей, единственный человек, обладающий достаточной военной мощью, чтобы выступить против Цезаря, тихо выжидал. Положение менялось ежедневно, но одно оставалось неизменным. Постоянная тревога.

И потому новости, которые принесла Доцилоза, удивили Фабиолу.

— В Трансальпийской Галлии начался мятеж, — сообщила Доцилоза. — Во многих местах идут тяжелые бои. Вероятно, в завоеванных городах убивают римских поселенцев и торговцев.

Узнав о новой опасности, нависшей над Брутом, Фабиола почувствовала приступ паники. Медленно вдохнула и выдохнула — это ей всегда помогало успокоиться. Подумай о том, чего тебе удалось избежать, сказала она себе. Бывало и хуже. Много хуже. Ей было тринадцать лет, когда первый хозяин, злобный садист Гемелл, продал ее в дорогой публичный дом. Сохранив ей девственность — как позже выяснилось, к счастью. И, что всегда терзало ее еще сильнее, в тот же день в школу гладиаторов был продан ее брат-близнец Ромул. Стоило вспомнить об этом, и сердце резанула боль. А она была вынуждена почти четыре года продавать свое тело в Лупанарии. Тогда я не позволяла себе терять надежду. Фабиола благоговейно взглянула на изваяние, стоявшее на алтаре. И Юпитер спас меня от той жизни, которую я так презирала. Спасение явилось в облике Брута, самого восторженного из поклонников красавицы-проститутки, который за большие деньги выкупил ее у Йовины, хозяйки публичного дома. Невозможное всегда возможно, говорила себе Фабиола, чувствуя, как к ней возвращается спокойствие. С Брутом все будет в порядке.

— Я-то думала, что Цезарь завоевал всю Галлию, — сказала она.

— Ну да, так всегда говорили, — пробормотала Доцилоза.

— Но там же никогда не прекращались волнения, — парировала Фабиола. Самый отважный из всех римских военачальников, которому издавна помогал Брут, не раз усмирял возмущения в покоренной провинции. В Риме уже считали, что эта кровопролитная кампания наконец-то завершилась. — Что же там стряслось?

— Вождь Верцингеторикс созвал ополчение племен, — ответила Доцилоза. — И под его знамена собрались уже десятки тысяч.

Фабиола нахмурилась. Нет, не такие новости она рассчитывала услышать. Бо́льшая часть сил Цезаря находилась на зимних квартирах в Трансальпийской Галлии, и потому военачальник действительно мог попасть в трудное положение. Галлы были могучими и доблестными воинами, они отчаянно сопротивлялись римским завоевателям и терпели поражения лишь из-за выдающегося тактического искусства Цезаря и великолепной дисциплины легионов. Если племена и в самом деле объединились, то восстание могло обернуться катастрофой для римлян.

— И это еще не все, — продолжала Доцилоза. — В горах на границе выпало много снега.

Фабиола поджала губы. В одном из последних писем Брут сообщал, что собирается вскоре навестить ее. Теперь же визит, судя по всему, откладывается.

А если Цезарю не удастся вовремя добраться до своих войск и подавить мятеж до весны — жди больших и самых разных бед. Верцингеторикс ловко выбрал время, сердито думала Фабиола. Если восстание окажется успешным, то все ее так тщательно продуманные планы пойдут прахом. Несомненно, в будущей войне предстояло погибнуть многим тысячам, но ей не следовало думать о цене победы. Этим людям суждена была смерть, независимо от ее желаний. Удастся Цезарю одержать скорую победу — меньше будет кровопролития. Фабиола отчаянно желала полководцу успеха, потому что тогда Брут, его преданный сторонник, заслужил бы новую славу. Но дело было не только в этом. У Фабиолы имелись собственные планы, и ей было не до жалости. Если Цезарь преуспеет, то ее звезда взойдет еще выше.

Она почувствовала укол совести из-за того, что первая ее мысль была не об опасности, угрожавшей Бруту. Он ведь не только опытный, умелый воин, но и выдающийся храбрец. В предстоящей войне его могли ранить или даже убить. Такое было бы нелегко перенести, сказала она себе и вновь мысленно обратилась к богам. Фабиола никогда не позволяла себе любить кого бы то ни было, но к Бруту испытывала искреннюю привязанность. Он всегда был добрым и нежным, даже в день их первого знакомства, когда лишил ее девственности. Она улыбнулась. Решение обратить свое очарование именно на него оказалось очень разумным.

В прошлом у нее было много подобных клиентов, могущественных аристократов, покровительство любого из них гарантировало бы продвижение в высшие слои римского общества. Фабиола же все время думала о своей цели, и это помогло ей не опуститься, несмотря на всю низменность ее занятия. Мужчины использовали тело Фабиолы, а она научилась получать от них то, что они могли дать взамен: золото, сведения и, самое главное, влияние. Брут отличался от большинства клиентов, и потому отношения с ним давались Фабиоле много легче. А окончательно склонила чашу весов в его пользу близость Брута к Цезарю, видному политику, интерес к которому возник у Фабиолы, когда она подслушивала беседы аристократов, отдыхавших в бассейне Лупанария. В «постельных» разговорах, которыми она развлекала своих утомившихся клиентов, также то и дело возникали многообещающие намеки на Цезаря. Возможно, сам Юпитер повелел, чтобы она стала любовницей Брута, думала Фабиола. Однажды, побывав вместе с Брутом на приеме у одного из высших сановников Рима, она увидела статую Цезаря, который показался ей очень похожим на Ромула. И с тех пор в уме Фабиолы угнездилось жгучее подозрение.

Но Доцилоза вновь заговорила и вернула ее к действительности:

— Когда новость о мятеже Верцингеторикса дошла до Рима, оптиматы устроили торжество. Почетным гостем там был Помпей Великий.

— О всевышние боги… — пробормотала Фабиола. — Неужели это еще не все?

Врагов у Цезаря хватало с избытком, они имелись повсюду, но больше всего их было в столице. Триумвират, управлявший Республикой, распался после гибели Красса, и с тех пор Помпей, судя по всему, не знал, что предпринять, чтобы принизить военные успехи Цезаря. А они сопутствовали Цезарю постоянно. Теперь же оптиматы, группа политиков, давно уже боровшихся против Цезаря, принялись откровенно обхаживать Помпея, его единственного соперника. У Цезаря все еще оставались шансы сделаться новым правителем Рима, но только если удастся быстро подавить восстание Верцингеторикса и сохранить достаточную поддержку в Сенате. Внезапно Фабиола почувствовала себя беззащитной. В маленьком мирке Лупанария она была важной персоной. Вне его, в реальном мире, — никем. Если Цезарь утратит влияние, то и Брут — также. А без его поддержки останется ли у нее хоть какой-то шанс преуспеть в жизни? Если, конечно, она не продаст себя кому-то другому. От этой мысли Фабиолу даже замутило. Лет, проведенных в Лупанарии, хватило ей на всю жизнь.

Нужно было принимать решительные меры.

— Я должна посетить храм на Капитолийском холме, — объявила Фабиола. — Нужно принести жертвы и помолиться, чтобы Цезарь смог побыстрее разгромить мятежников.

Доцилоза постаралась не выдать своего изумления.

— Плавание в Рим займет самое меньшее неделю. А если море бурное, то и больше.

Фабиола сохранила внешнюю безмятежность.

— В таком случае отправимся по суше.

Теперь уже ее немолодая собеседница по-настоящему опешила.

— Так ведь нас изнасилуют и убьют! Этим и кончится путешествие. Дороги полны грабителей.

— Не больше, чем улицы Рима, — быстро ответила Фабиола. — Кроме того, мы можем взять троих телохранителей, которых оставил нам Брут. Они надежно защитят нас.

«Конечно, не так надежно, как Бенигн или Веттий», — подумала она, с нежностью вспомнив силачей-привратников из Лупанария. Они были всецело преданы Фабиоле, но Йовина тоже очень высоко ценила их и наотрез отказалась продать. Вернувшись в столицу, она могла бы повторить попытку выкупить их. Эти двое богатырей ей бы очень пригодились.

— А что скажет Брут, когда узнает?

— Он поймет, — уверенно сказала Фабиола. — Я делаю это для него.

Доцилоза вздохнула. Спорить было бесполезно. В их жизни почти ничего не происходило, разве что случались поездки в Помпеи — в термы или на рынок, — и жизнь на их почти безлюдной вилле сделалась очень унылой. А уж в Риме найдется чем пощекотать нервы — так всегда бывало.

— Когда ты хочешь уехать?

— Завтра. Сообщи в порт, чтобы капитан начал готовить «Аякса». Утром он будет точно знать, можно ли плыть.

Вернувшись на север, Брут сразу же отправил свою драгоценную либурну обратно и предоставил ее в полное распоряжение возлюбленной. Либурны, короткие, низко сидящие в воде, приводимые в движение сотней рабов, которые гребли расположенными в один ряд веслами, были самыми быстроходными из всех судов, какие строили римляне. «Аякс» праздно лежал на подпорках в сухом доке помпейского порта, и Фабиола не рассчитывала, что он может понадобиться раньше будущей весны. Но положение резко изменилось.

Доцилоза поклонилась и ушла, оставив свою госпожу размышлять в одиночестве.

Посетив храм, Фабиола получила бы еще и дополнительную возможность спросить Юпитера, кто же изнасиловал их мать. Вельвинна лишь раз-другой упомянула мимоходом об этом случае, но дочь, по очевидным причинам, не забыла этих слов. И с тех пор своей главной целью в жизни Фабиола считала выяснение того, кто же был ее отцом. И как только она это узнает, месть свершится.

Любой ценой.

* * *

Необходимость управлять хозяйством изрядно запущенной латифундии после отъезда Брута всерьез напугала Фабиолу. Но она посчитала это воздаянием за былое. То, что в ее владении оказалось большое поместье, окружающее виллу, служило вещественным доказательством того, что начала вершиться ее месть Гемеллу, который еще не так давно владел всем этим. И потому она сразу же взялась за дело. После первого же осмотра дома ей стало ясно, что вкус Гемелла остался таким же грубым и вульгарным, каким она запомнила его в детстве, когда жила в римском доме торговца. Тем большее удовольствие она получила от переделки каждой роскошной спальни, зала для приемов и рабочего кабинета. При этом было разбито множество статуй Приапа, установленных по заказу торговца: их громадные торчащие члены слишком сильно напоминали Фабиоле о тех мучениях, которые претерпела ее мать от Гемелла и которым она сама была свидетельницей. Толстый слой пыли, покрывавшей мозаичные полы, смели, фонтаны вычистили, выгребли из них палые листья. Даже пришедшие в упадок растения во внутренних дворах заменили. И что, пожалуй, было лучше всего, стены бассейна, куда подавали подогретую воду, заново украсили яркими изображениями богов, мифических морских тварей и рыб. Фабиола на всю жизнь запомнила, как в первый же день своего пребывания в Лупанарии увидела в тамошней бане такие картины. И решила, что они будут когда-нибудь и в ее собственных владениях. Теперь мечта претворилась в реальность.

И все же ей никак не удавалось избавиться от чувства вины. Она здесь купается в роскоши, а Ромул, по всей вероятности, мертв. Глаза Фабиолы наполнились жгучими слезами. Еще находясь в Лупанарии, она делала все возможное, чтобы отыскать брата. И как ни трудно было в это поверить, уже через год с лишним ей удалось узнать, что Ромул еще жив. Юпитер уберег его от гибели в кровавых боях на гладиаторской арене. Следующее известие — о том, что Ромул завербовался в легионы Красса, не поколебало духа Фабиолы, но затем стряслась беда. За несколько месяцев до ее освобождения Рим облетела ужасная весть о катастрофе под Каррами. Тут-то Фабиола разом утратила всяческую надежду. Преодолеть столько ужасов лишь для того, чтобы погибнуть в обреченной армии, — такая участь казалась ей немыслимо жестокой. Брут горел желанием помочь ей и приложил массу усилий для того, чтобы узнать хоть что-то, но сведения приходили одно другого хуже. Поражение было страшным, едва ли не самым тяжелым за всю историю Республики, погибло огромное количество воинов. Совершенно точно установили, что Ромула не было среди остатков вернувшегося легиона легата Кассия Лонгина. Ветеранам Восьмого раздали много денег, но все понапрасну. Фабиола вздохнула. Выбеленные солнцем кости ее брата-близнеца, по всей вероятности, до сих пор так и лежат в песке, на который он упал. А может быть, его угнали на край земли — в какое-то никому не ведомое место под названием Маргиана, куда парфяне послали десять тысяч легионеров, попавших к ним в плен. Оттуда никто никогда не возвращался.

Фабиола редко плакала, но сейчас по ее щекам побежали слезы. Пока оставался хоть какой-то шанс вновь увидеть Ромула, она не поддавалась отчаянию, но теперь вместо веры ее поддерживало только упорство. Юпитер Оптимус Максимус, услышь меня, горестно думала она. Пусть мой брат останется в живых, что бы ни случилось. Впрочем, Фабиола тут же взяла себя в руки, вытерла глаза и отправилась искать Корбуло, немолодого уже виликуса — управляющего ее латифундией. Как обычно, он был при деле: надзирал за работниками. Фабиола никогда не жила в деревне, ничего не знала о сельском хозяйстве и потому много времени проводила в обществе Корбуло. И новости из Галлии не могли изменить заведенного порядка. Теперь она отвечала за латифундию.

Фабиола узнала от Корбуло, что дни земледельцев-плебеев, которые трудились на собственных полях, сочтены — дешевое зерно, поступавшее из Сицилии и Египта, разоряло их. На протяжении жизни уже целого поколения, а то и дольше возможность вести сельское хозяйство переходила к богачам, которые могли скупать земли и содержать рабов, чтобы ее обрабатывать. К великой радости таких людей, воинственный нрав Республики обеспечивал постоянный приток несчастных со всех концов света, чтобы те помогали своим хозяевам богатеть. И в бывшем поместье Гемелла положение было точно таким же.

Сама только недавно освободившаяся, Фабиола ненавидела рабство. На первых порах положение хозяйки нескольких сотен человек — мужчин, женщин и детей — очень тревожило ее. Но она ничего не могла поделать. Освободив греков, ливийцев, галлов и нумидийцев, она не добилась бы ничего, кроме моментального разорения ее нового имения. И она решила вместо этого укреплять позицию любовницы Брута, заводить по возможности друзей среди аристократии и пытаться выяснить личность своего отца. Возможно, в будущем, с помощью Ромула, ей удастся добиться большего. Фабиола помнила, как ее брат-близнец восхищался Спартаком, гладиатором-фракийцем, поднявшим восстание рабов, которое до основания потрясло Римскую империю за считаные годы до их рождения.

При мысли об этом Фабиола улыбнулась и так, улыбаясь, вышла на просторный задний двор виллы. Находившиеся здесь жалкие, сырые хижины рабов входили в вопиющее противоречие с массивными, прочными даже на вид хозяйственными постройками. Нужно что-то сделать с этим, решила Фабиола. Здесь же, на заднем дворе, располагались конюшни, двухэтажная мельница и множество каменных сараев. Они, судя по всему, стояли на кирпичных сваях, чтобы помещения постоянно проветривались и не заводились грызуны. Одни сараи были до потолка заполнены собранной пшеницей и овсом, в других хранились самые разнообразные продукты, которые получали в имении. На аккуратных стеллажах помещались запечатанные смолой фляги с оливковым маслом. Возле бочек с соленой кефалью и глиняными кувшинами с оливами рядами стояли бочонки, полные гарума, всеми любимого рыбного соуса с резким запахом. Яблоки, айва и груши были аккуратно разложены на соломенных тюфяках, чтобы без потерь храниться всю зиму. Неочищенные головки чеснока уложили небольшими пирамидками. Со стропил свисали вяленые окорока рядом со связками моркови, цикория и трав: шалфея, укропа, мяты и тимьяна.

Вино, один из главных продуктов, изготавливали и хранили в подвалах особого здания. Выжатый из винограда сок наливали в долии, громадные глиняные сосуды, обмазанные снаружи смолой, зарытые на три четверти в землю. Там он сначала бродил, а потом долии запечатывали и оставляли вино созревать. Вина лучших урожаев переливали в амфоры и переносили в главный дом, где их держали в специальном хранилище под крышей над одним из главных очагов.

Фабиола любила лично проверять все хранилища. До сих пор ее поражало то, что все эти припасы принадлежали ей. Ребенком она всегда недоедала. Теперь же у нее было столько пищи, что за всю жизнь не съесть. Хорошо понимая иронию судьбы, она заботилась о том, чтобы и ее рабы хорошо питались. Большинство землевладельцев давали рабам ровно столько пищи, чтобы те не протянули ноги, а уж о том, чтобы думать, доживет ли кто-нибудь из них до зрелых лет, и речи не заходило. Пусть Фабиола не могла освободить своих рабов, но не желала быть бесчеловечной. Да, порой нельзя добиться повиновения без применения силы, но такое случалось нечасто.

Главные работы всего года — сев, уход за посевами и сбор урожая зерна — почти закончились, но во дворе бурлила деятельность. Быстро ходил туда-сюда Корбуло, выкрикивая приказы. Кто-то чинил сломанные плуги, кто-то сшивал кожаную воловью сбрую. Рядом женщины и дети разгружали с телег последние поспевшие овощи: лук, свеклу и знаменитую помпейскую капусту. Другие, собравшись кучками, возились с шерстью, которую летом настригли с овец. Теперь ее расчесывали и мыли, чтобы после тщательной просушки спрясть.

Увидев Фабиолу, Корбуло поклонился.

— Госпожа…

Фабиола величественно склонила голову. Ей до сих пор приходилось внимательно следить за тем, чтобы правильно реагировать на все еще не ставшее привычным обращение.

На этого человека с круглым лицом под шапкой каштановых волос, среди которых уже обильно пробивалась седина, вряд ли кто-нибудь обратил бы особое внимание. И одежда у него была неприглядной. Лишь кнут с длинным кнутовищем да висевший на охватывавшем шею ремешке серебряный амулет показывали, что он не был простым сельским рабом. Еще ребенком Корбуло захватили на североафриканском побережье, и с тех пор он жил в латифундии.

То, что его хозяйкой сделалась юная женщина, почти не тревожило старого виликуса. Брут прямо и четко сказал, что в его отсутствие управлять хозяйством будет Фабиола. Корбуло был рад уже тому, что кто-то говорит ему, что делать, и пытается остановить начавшийся уже много лет назад упадок хозяйства.

— Чем занимаешься?

— Присматриваю за толпой, хозяйка, — ответил Корбуло, указывая на находившихся поблизости рабов. — Занятие для них у меня всегда найдется.

Повседневная жизнь латифундии очень интересовала Фабиолу. А вот представить себе, чтобы подобный интерес испытывал ее бывший хозяин, она никак не могла.

— А Гемелл когда-нибудь занимался этим местом?

— На первых порах, сразу же после того, как купил его, — да, — ответил Корбуло. — Приезжал сюда каждые несколько месяцев.

Фабиоле удалось скрыть удивление.

— Он привез из Греции новые масличные деревья, устроил рыбные садки, — сообщил ей виликус. — Даже указал, на каких склонах сажать виноградные лозы.

Мысль о том, что ее бывший хозяин мог обладать творческим началом, изрядно раздражала Фабиолу. В римском доме, где выросли они с Ромулом, она не замечала за ним ничего, кроме жестокости.

— И что же случилось? — небрежным тоном спросила она.

Управитель пожал плечами.

— Дела у него пошли плохо. Все началось с товаров из Египта. До сих пор забыть не могу, как узнал ту новость. — Морщинистое лицо Корбуло перекосила страдальческая гримаса. — Сразу двенадцать кораблей утонуло по пути из Египта сюда. Хозяйка, ты только представь себе!

Фабиола выразительно вздохнула, всем своим видом выражая сочувствие. На самом деле она пыталась понять, почему такому человеку, как Корбуло, небезразлично, хорошо или плохо идут дела у его хозяина. Лично она только обрадовалась, когда Брут сообщил ей, какие обстоятельства заставили Гемелла продать латифундию. Вероятно, рабы волей-неволей отождествляют себя со своими владельцами, предположила она. Фабиола хорошо помнила, насколько горд был Ромул, когда благополучно возвратился из дома Красса, удачно увернувшись от агентов ростовщиков, которые нагло торчали напротив дверей дома Гемелла. А ведь ее брат-близнец ненавидел хозяина ничуть не меньше, чем она сама. Даже в жизни невольников имелись поводы для гордости. И потому не стоило ей сейчас пытаться судить Корбуло. Тем более что виликус, проработавший на Гемелла больше двадцати лет, уже успел проявить себя надежным, трудолюбивым и верным по отношению к ней.

Корбуло между тем отвернулся от нее к рабу, который ленивыми медлительными движениями точил (или делал вид, что точит) косу.

— Ну-ка, работай как следует! — Он вынул из-за пояса кнут и погрозил. — А не то попробуешь этого на своей спине.

Раб поспешно склонился над кривым железным лезвием и принялся елозить по нему точилом.

Фабиола одобрительно улыбнулась. Корбуло никто не назвал бы жестоким, но и применять силу при необходимости он не боялся. И то, что, как правило, ему удавалось обходиться угрозами, было хорошим признаком.

— Судя по всему, Гемелл владел приличным состоянием, — сказала она, желая узнать у управителя что-нибудь еще.

— Что верно, то верно, — вздохнул Корбуло. — Но боги отвернулись от него. Настал такой день, после которого все, что ни делал хозяин, обращалось в прах. Он влез в долги и вскоре уже лишился надежды когда-нибудь расплатиться.

Она хорошо помнила громил, которые демонстративно караулили день и ночь на улице напротив входа в дом Гемелла, и вечерние разговоры на кухне, где рабы собирались посплетничать.

— Брут говорил, что последней соломинкой оказался провал затеи с животными для арены…

Корбуло кивнул — с видимой неохотой.

— Да, хозяйка. Это дело должно было принести Гемеллу громадный доход — треть от всей выручки экспедиции бестиариев, ловивших диких зверей в Южном Египте.

От очередного воспоминания на Фабиолу повеяло мимолетным теплом: ее брат часто мечтал о том, как станет бестиарием. Но тепло тут же унесло холодным дуновением скорби. Ромул стал не звероловом, а гладиатором. Впрочем, на лице Фабиолы ничего не отразилось. Лупанарий научил ее полностью скрывать свои чувства от всех, даже от Брута.

И вдруг всплыло еще одно воспоминание. Незадолго до того, как Гемелл продал их с Ромулом, они подслушали разговор торговца с его приближенным писцом. Речь как раз и шла об отлове животных для цирка, который, по словам писца, должен был принести огромную прибыль. Близнецов тогда потрясло, что торговец не мог набрать денег на оплату своей доли в экспедиции. Им, нищим домашним рабам, его богатство всегда казалось безмерным.

— Да, такое предприятие должно было погасить все его долги, — спокойно сказала она.

— Не получилось. Все корабли потонули. И ведь не в первый раз.

— Все-все?

— Все до единого, — мрачно ответил виликус. — Попали в страшную бурю.

— Действительно, невезение, — ахнула Фабиола.

— Если бы только это. Его ведь предсказатели предупреждали, что сам Нептун на него разгневался. — Корбуло грубо выругался, но тут же вспомнил, с кем разговаривает, и неожиданно покраснел. — Прости, хозяйка.

Фабиола решила воспользоваться случаем и продемонстрировать рабам свою власть. Она давно уже обратила внимание на то, что Брут довольно часто так поступал и благодаря этому его не только уважали, но и боялись.

— Не забывайся! — прикрикнула она.

Корбуло склонил голову и ждал наказания. Что поделаешь? Может, его новая молодая хозяйка не так уж сильно отличается от Гемелла.

Конечно, Фабиоле в бытность в Лупанарии доводилось слышать куда более грубую брань, но Корбуло не знал об этом. Кроме того, она все еще училась отдавать приказы, и его реакция добавила ей уверенности в себе.

— Продолжай, — сказала она вновь спокойным тоном.

Виликус склонил голову, но теперь это уже был поклон, выражавший благодарность хозяйке.

— Гемелл, в общем-то, не очень верил в пророчества, но об одном частенько вспоминал. Он услышал его перед тем, как погибли корабли.

— В гаруспициях нет ничего, кроме лжи, — презрительно скривила губы Фабиола.

Едва ли не все жившие в Лупанарии девушки, рассчитывая укрепить надежду на то, что когда-нибудь им все же удастся сменить ужасное существование на что-то лучшее, тратили немалую часть своих скудных сбережений на прорицателей. Но вот того, чтобы какое-то из предсказаний сбылось, на памяти Фабиолы, почитай, и не случалось. А если что и сбывалось, то речь шла о каких-то мелочах. Все это в свое время подкрепило ее решимость полагаться только на саму себя, и ни на кого, и ни на что. Не считая, конечно, бога Юпитера, который в конце концов внял ее мольбам о свободе.

— Да, хозяйка, так оно и есть, — согласился Корбуло. — И Гемелл говорил то же самое. Только это ему предсказал не один из тех шарлатанов, которые торчат возле каждого большого храма, а совершенно незнакомый человек с гладиусом. И он еще не сразу согласился, его пришлось уговаривать. — Виликус умолк, несомненно рассчитывая, что пауза придаст его словам больше веса. — И все сбылось точь-в-точь как он сказал.

Тут Фабиолу охватило нешуточное любопытство. Прорицатели не носили оружия.

— Ну-ка, расскажи! — приказала она, чуть повысив голос.

— Он предсказал, что Красс покинет Рим и никогда уже не вернется.

Глаза Фабиолы широко раскрылись. Все в Риме знали, что третий член триумвирата ради увеличения популярности стремился к военным успехам. И назначение Красса на должность проконсула Сирии, собственно, открывало ему возможность для вторжения в Парфию. Однако мало кто мог решиться предсказать, что его путешествие окажется последним, — кроме истинного прорицателя. Такого, кто мог бы знать и что-то о Ромуле.

— Что же еще он говорил? — прошептала она.

Виликус сглотнул слюну.

— Что в море разыграется буря и корабли с животными утонут.

— И все?

Корбуло ответил не сразу, сначала посмотрел необычным для него бегающим взглядом по сторонам.

— Было еще кое-что. — Он заметно волновался. — Гемелл упомянул об этом только однажды, когда я видел его последний раз.

Фабиола кинулась на него, как ястреб на добычу.

— И что же?

— Гаруспик сказал ему, что когда-нибудь в его дверь постучит один человек.

Она внутренне напряглась. Неужели речь шла о Ромуле?

— Похоже, он никак не мог отогнать от себя мысль об этом, — добавил Корбуло.

— А какой человек, случайно, не говорилось? Не гладиатор?

— Нет, хозяйка. — (Сердце Фабиолы оборвалось.) — Воин.

Она тут же вновь воспрянула духом.

Слегка встревоженный любопытством хозяйки, Корбуло взглянул на нее с таким видом, будто ожидал одобрения, но получил лишь небрежную улыбку. Фабиола не собиралась выдавать ни крупицы своей тайны.

Не гладиатор, радостно думала она. Воин, а ведь именно воином стал ее брат после бегства из Рима. Гемелл знал, насколько сильно Ромул ненавидел его, и возможность новой встречи с ним должна была ужасать торговца до глубины души. Теперь у нее появилась вторая важная причина для того, чтобы отправиться в дорогу и посетить храм Юпитера. Если ей удастся найти этого таинственного прорицателя, то, возможно, она выяснит, жив ли Ромул. Надежды было мало, очень мало, но Фабиола давно уже научилась никогда не сдаваться.

Ведь главными опорами, на которых держалась ее жизнь, были непоколебимая вера и стремление отомстить.

Вдруг из-за наружных стен виллы донесся басовитый собачий лай. Этот звук Фабиола слышала уже не в первый раз после того, как приехала в Помпеи, но всегда издалека. Постепенно лай делался громче, и она заметила, что рабы испугались.

— Что это?

— Собаки, хозяйка. И фугитиварии. — Корбуло заметил недоумение на лице Фабиолы и поспешил пояснить: — Наемные охотники. Они гонятся за беглецами.

Пульс Фабиолы забился чаще, но, конечно же, никакой паники она не почувствовала. Я свободна, твердо сказала она себе. За мной никто не гонится.

Ей захотелось увидеть, кто же это шумит, и она вместе с Корбуло вышла за ворота. От соседних строений виллу отделяли каменные стены, голые деревья и невысокие заборы, а за ними находились ровные плодородные поля, большая часть которых лежала в это время года под паром. Две недели назад землю вспахали, и теперь она отдыхала в ожидании весеннего посева. Лишь кое-где робко зеленела озимая пшеница, маленькие ростки, поднимавшиеся над землей от силы на ладонь.

Обычно Фабиола с удовольствием обозревала окрестности. В это время года пейзаж казался суровым, но ей нравились и крикливые галки, летящие к своим гнездовищам, и свежесть холодного воздуха, и отсутствие людей. Улицы Рима всегда были заполнены народом; в Лупанарии уединение тоже являлось редким удовольствием. Латифундия же служила укрытием от грубой действительности.

Вплоть до этого момента.

Корбуло первым увидел движение.

— Вот-вот! — Он указал пальцем.

Через просвет в заборе, в паре сотен шагов от себя, Фабиола разглядела бегущего человека. Корбуло угадал верно. Человек был молод, его тело еле прикрывало какое-то тряпье. Раб. Даже издалека Фабиола увидела, что он донельзя измучен. Нижняя половина его тела была перемазана грязью, а на лице отчетливо вырисовывалось отчаяние.

— Наверно, попытался удрать по реке, — пояснил виликус, не дожидаясь вопроса.

Фабиола с удовольствием гуляла вдоль небольшой речки, отделявшей ее латифундию от имения ближайшего соседа. Но теперь, похоже, ее прогулки потеряют прежнюю безмятежность.

— Это никому еще не помогло, — поморщившись, продолжил Корбуло. — Фугитиварии умеют обшаривать шестами все укромные места под берегом. А если и промахнутся, то от собак никто не укроется.

Фабиола не могла отвести взгляд от беглеца, который обреченно бежал дальше, то и дело испуганно оглядываясь через плечо.

— Почему за ним гонятся? — спросила она, хорошо зная, каким будет ответ.

— Потому что он сбежал, — ответил Корбуло. — А ведь раб — собственность его хозяина.

С этой жестокой истиной Фабиола была знакома не понаслышке. Из-за нее Гемелл имел право насиловать ее мать, как только у него возникало такое желание. Продать ее и Ромула. Казнить Юбу, богатыря нубийца, учившего ее брата пользоваться мечом. Хозяева обладали абсолютной властью над своими рабами вплоть до права распоряжаться их жизнью и смертью. Подкреплялось их самодурство тем, что в римском праве, которым так гордилась Республика, за любое издевательство над рабом и даже за его убийство не предусматривалось никакого наказания.

Из ближней рощи вырвалась свора громадных собак. Одни бежали, держа носы у самой земли, другие, наоборот, принюхивались к воздуху. И все они чуяли беглеца. Фабиола услышала, как молодой человек громко закричал от страха. Ужасный звук. Она и Корбуло продолжали молча наблюдать за происходившим.

Следом за собаками показалась кучка вооруженных до зубов мужчин. Они криками и свистом подгоняли собак. Увидев совсем близко обессиленного беглеца, преследователи принялись вопить с удвоенной силой.

— Откуда он?

— Кто же знает? — пожал плечами виликус. — Наверное, дурак этот бежит уже не первый день. Молодой, сильный… Я слышал, что, бывает, гоняются и неделю, и больше. — Корбуло явно сочувствовал беглецу. — Но эти… Они если уж погнались, то не отстанут. А с пустым брюхом быстро не побежишь.

Фабиола вздохнула. Беглому рабу никто не предоставит убежища, не даст пищи. С какой стати? Благополучие Рима держалось на войнах и рабстве. И поводов для сочувствия тем, кто пытался бежать из неволи, у его граждан не было. Ужасные условия жизни впроголодь, жестокие наказания за самую малую провинность — такова была участь рабов, а остальных это нисколько не касалось.

Конечно, не со всеми рабами обращались одинаково плохо, но именно они представляли собой ту кровь, которая пульсировала в венах Республики, их руки возводили великолепные здания, они трудились в мастерских и выращивали все то, чем Рим питался. Рабы нужны были Риму позарез. И никто из рабов ничем не мог помочь несчастному, с горечью думала Фабиола. Помощь беглецу каралась смертью. А кому охота умереть распятым на кресте?

Драма стремительно близилась к развязке. Шагах в пятидесяти от них беглец споткнулся, упал на колени на мокрую землю и застыл, воздев руки в безмолвной мольбе. Фабиола зажмурилась. Попытка встать между беглым рабом и людьми, которые, согласно закону, преследовали его, не привела бы ни к чему хорошему. Самой малой из неприятностей, которые ожидали бы ее в таком случае, стала бы судебная тяжба с хозяином раба. Поэтому она ничего не могла поделать.

И тут беглеца настигли.

Собаки накинулись на него и принялись валять по земле, словно куклу. Несчастный снова истошно заорал. Фабиола, сама того не желая, во все глаза смотрела на происходящее. И возблагодарила богов, когда почти сразу же предводитель охотников разогнал собак плеткой. Постепенно подтянулись и остальные фугитиварии; их было больше дюжины — грубые на вид люди в темных одеждах, вооруженные луками, копьями и мечами. Из-под шерстяных плащей виднелись кольчуги. Собравшись вокруг лежавшего на земле молодого раба, они громко смеялись над глубокими ранами на его руках, которые успели нанести ему собаки. Для них это было лишь дополнительной забавой.

Фабиола с трудом сдерживалась, чтобы не вмешаться. Но что она могла поделать?

Довольные своим успехом фугитиварии, казалось, даже не замечали, что они не одни. Их могучие пятнистые собаки разлеглись на земле, разинули громадные пасти и свесили красные языки. Похожие на них зверюги бродили по ночам вокруг виллы Фабиолы, охраняя ее от разбойников и воров. Эти же псы были крупнее сторожевых и выглядели еще более злобными.

Ловцы окружили раба и принялись бить его, он же сжался в комок и лишь негромко вскрикивал при каждом ударе. А потом положение изменилось. Ближайший из головорезов заметил наконец Фабиолу и Корбуло. Он сразу разглядел и богатую одежду, и драгоценности на женщине, но ничего не сказал ей, а лишь шепнул что-то своему коренастому предводителю. Тот вместо ответа со всей силы пнул раба в грудь.

Раздался очередной приглушенный вскрик.

Фабиола в ужасе смотрела на происходившее. Таким ударом вполне можно было сломать ребра.

— Прекрати! — не выдержала она. — Он тяжело ранен!

Корбуло тревожно кашлянул у нее за спиной.

Круг разомкнулся, суровые, неумолимые лица повернулись к обескураженной женщине и ее управителю. Фугитиварии не могли не заметить ее красоту, их грубые черты исказились издевательскими ухмылками. Послышались и весьма нескромные замечания, правда, шепотом. Богатых все еще уважали.

Фабиола сделала вид, будто ничего не слышала; Корбуло густо покраснел.

Как ни странно, рабу позволили подняться на ноги. А потом один из фугитивариев вынул меч и ткнул беднягу острием, заставляя его сделать шаг в сторону — к Фабиоле. Ничего не понимающий молодой раб не пошевельнулся. Последовал новый укол; пленник громко всхлипнул, но, поняв, чего от него требуют, побрел нетвердыми шагами в сторону виллы. Раздался издевательский хохот, и в спину ему полетело несколько комьев земли. Раб попытался прибавить шагу.

— Что они делают? — испуганно спросила Фабиола у своего виликуса.

— Играют с ним. И с нами. Хозяйка, надо уйти в дом, пока не поздно, — пробормотал побледневший Корбуло.

Но у Фабиолы ноги словно приросли к земле.

Раб подошел ближе, и стало видно, что кровь на его теле — не только от укусов собак. Сквозь дыры в старой, изодранной в клочья тунике виднелись продолжавшие кровоточить раны, покрывавшие и грудь, и спину наподобие уродливой решетки. Нельзя было не узнать отметины кнута, наглядно говорившие о том, каким зверем был хозяин этого человека. Наверно, потому-то он и сбежал. Беглец был молод, Фабиола решила, что ему не больше пятнадцати. Совсем мальчишка. Пот и слезы промыли светлые полоски на покрытом грязью, осунувшемся от усталости и голода лице, не выражавшем ничего, кроме ужаса.

— Госпожа! — немного повысил голос Корбуло. — Это опасно.

Но Фабиола не могла отвести глаз от беглеца, который не смел взглянуть на нее.

Словно в трансе, он прошел мимо них в направлении внутреннего двора имения. Но как у мыши, раненной и отпущенной для забавы котом, у него не было шансов далеко уйти.

Фугитиварии сдвинулись с места, и Фабиола почувствовала болезненный спазм в желудке. Она оглянулась по сторонам, но не увидела никого из телохранителей. До сих пор необходимости в их помощи не возникало ни разу, и они по большей части сидели в кухне у очага, обмениваясь непристойными шутками. Даже рабы, находившиеся во дворе, не показывались.

Корбуло настолько испугался, что осмелился дернуть хозяйку за рукав.

Но Фабиола почувствовала непреодолимое желание помочь несчастному и повернулась к неторопливо приближавшимся людям. Да, она боялась, но броситься бегом под спасительную крышу своего дома, чтобы спрятаться там от этих нелюдей, было ниже ее достоинства. А они все приближались — тихо, угрожающе.

— Кто тут старший? — крикнула Фабиола. Ей пришлось крепко сцепить руки, чтобы они не дрожали.

— Получается, госпожа, что я. Сцевола, стало быть, главный фугитиварии, — с наглым полупоклоном произнес, растягивая слова, предводитель — низкорослый, крепко сложенный человек с короткими каштановыми волосами и глубоко сидящими глазами. Его туловище от шеи до середины бедер покрывала кольчуга, какие носят легионеры. На поясе висели гладиус в богато изукрашенных ножнах и кинжал. Запястья охватывали массивные серебряные браслеты, говорившие о его статусе. Похоже, охота на беглых рабов была выгодным делом. — Хочешь, чтобы я тебе чем-нибудь услужил?

Эта простая фраза была довольно двусмысленным намеком. Это была грубость. И потому фугитиварии отозвались на нее довольными ухмылками.

Прекрасно сознавая свое бессилие, Фабиола все же выпрямилась, чтобы казаться выше ростом.

— Объясните, что вы делаете на моей земле.

— На твоей земле? — Он прищурил глаза. — А как же Гемелл? Ты его последнее приобретение, что ли?

На сей раз его спутники хохотали не сдерживаясь.

Фабиола окинула их ледяным взглядом.

— Поместье больше не принадлежит этому жирному уроду. Теперь я хозяйка, и отвечать ты будешь мне!

Ее слова, похоже, удивили Сцеволу.

— Не слышал об этом, — признался он. — Мы много месяцев были на севере, в Галлии. Пожива там была отличная. Из поганых галльских племен драпало столько народу…

— Очень жаль, что вы вернулись.

— Вернулись — значит, надо, — ответил фугитиварии. — Хотя гоняться три дня за этим мерзавцем — не стоит он того, верно, парни? Но от старого Сцеволы и его команды никто не уйдет!

— Тебе так приятно мучить рабов, которых ты ловишь? — язвительно спросила Фабиола.

Сцевола ухмыльнулся, показав острые зубы.

— Это нравится моим парням, — ответил он. — И мне тоже.

Его спутники снова захохотали.

Фабиола строго взглянула на него.

— Было бы потеплее, эта мразь еще не так орала бы, — с деланым дружелюбием сообщил Сцевола. — Мне нужен хороший, сильный огонь — железо нагреть. Но это можно сделать и попозже, в лагере.

Фабиола кипела от гнева. Она отлично знала, о чем говорил Сцевола. Одной из самых распространенных кар для беглых рабов было клеймение. На лбу человека раскаленным железом выжигали букву «F» — fugitivus, беглец. Клеймо должно было служить жестоким предупреждением другим рабам. А если несчастный предпринимал повторную попытку сбежать, его, вероятнее всего, ожидала казнь на кресте. Потому-то большинство рабов вынуждены были мириться со своей участью. Но не я, напомнила себе Фабиола. И не Ромул.

— Убирайтесь! — Она ткнула рукой туда, откуда явились фугитиварии. — Сейчас же!

— И кто же, интересно, меня выгонит, а, госпожа? — глумливо осведомился Сцевола, указав подбородком в сторону Корбуло. — Неужто этот старый болван?

Его спутники сразу же взялись за оружие.

Виликус еще сильнее побледнел.

— Хозяйка! — чуть слышно прошептал он. — Нужно скорее вернуться на виллу!

Фабиола глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. Она твердо решила не уступать Сцеволе, а бегство означало бы позорное поражение.

— Я любовница Децима Брута, — громким, ясным голосом сообщила она. — Известно тебе, крыса помойная, кто он такой?

Лицо Сцеволы превратилось в холодную непроницаемую маску. Он что-то прикидывал в уме.

— Брут — один из главных командиров Юлия Цезаря, — гордо добавила Фабиола и окинула фугитивариев суровым взглядом. Все опустили глаза. Кроме Сцеволы. — Если со мной что-нибудь случится, он Гадес поставит вверх дном, но найдет виновного.

В первое мгновение Фабиоле показалось, что ее слова дали желаемый эффект. Она повернулась, чтобы уйти.

— А-а, так ты шлюха одного из Цезаревых прихвостней… — растягивая слова, проговорил у нее за спиной Сцевола.

Щеки Фабиолы вспыхнули, она не нашлась что ответить.

— В Риме кое-кто готов заплатить хорошие деньги, если какой-нибудь сторонник Цезаря, — Сцевола широко улыбнулся, отчего его слова прозвучали еще страшнее, — выйдет из игры.

Остальные фугитиварии сразу оживились.

У Фабиолы сердце екнуло. В Помпеях совсем недавно говорили о зверских убийствах многих небогатых сторонников Цезаря — тех, у кого прежде не было никакой необходимости содержать многочисленную охрану. И у нее самой было лишь трое телохранителей.

— Скоро Брута ждешь?

Фабиола ничего не ответила. К горлу подкатил ком, она была близка к панике.

— Не волнуйся. Все будет как надо. — Сцевола наклонил голову и вновь прищурился. — Парни!

Фугитиварии как один шагнули вперед.

Фабиола испуганно взглянула на Корбуло. К его чести, он не заторопился к дому, а, напротив, сжал в кулаке кнут и встал перед своей хозяйкой, загораживая ее.

Сцевола расхохотался басовитым неприятным смехом.

— Прикончить старого глупца, — приказал он. — Но сука чтоб осталась жива и невредима. Она моя.

«Юпитер, благой и величайший! — мысленно взмолилась близкая к отчаянию Фабиола. — Опять мне так нужна твоя помощь!»

Ответом ей был только звук извлекаемых из ножен мечей.

Корбуло расправил плечи и сделал еще шаг.

Несмотря на весь ужас своего положения, Фабиола преисполнилась гордости за безнадежный героизм ее виликуса. Но потом вновь взглянула на толпу головорезов, и у нее перехватило дыхание. Они оба погибнут. Только ее, перед тем как убить, еще и изнасилуют. И ведь у нее нет никакого оружия, чтобы попытаться защитить себя.

Не дойдя нескольких шагов до Корбуло, фугитиварии вдруг остановились. Лицо Сцеволы побагровело от гнева.

Фабиола и Корбуло растерянно переглянулись. За своими спинами они ощутили какое-то движение.

Повернув голову, Фабиола увидела, что к ним бегут едва ли не все мужчины-рабы, находившиеся в латифундии. Их было человек сорок, и у каждого был топор, молоток или коса, несколько человек просто подхватили лежавшие во дворе доски. Они поняли, что происходит, и спешили защитить свою хозяйку, хотя, в отличие от фугитивариев, никто из них не умел сражаться. К глазам Фабиолы подступили слезы, когда она подумала о том риске, на который эти несчастные пошли ради нее.

Рабы поравнялись с ней и рассыпались длинной цепочкой.

Головорезы были обескуражены. Даже хорошее вооружение не давало им преимущества против такого количества врагов. К тому же после восстания Спартака прошло только двадцать лет, и все хорошо помнили, что рабы способны героически сражаться.

Фабиола вновь повернулась к Сцеволе.

— Убирайтесь из моей латифундии! — приказала она. — Живо!

— Без беглеца не уйду, — проворчал Сцевола. — Приведи его.

Корбуло склонил голову и покорно шагнул к входу во двор.

— Стой! — прикрикнула Фабиола.

Виликус замер.

— Не получишь ты этого беднягу, — сказала Фабиола, дав волю ярости. — Он останется здесь.

Корбуло глянул на нее так, словно не понял услышанного.

— Что ты сказала? — Сцевола поднял брови.

— Что слышал, — огрызнулась Фабиола.

— Этот сукин сын принадлежит торговцу Сексту Росцию, а не тебе! — взревел фугитиварии. — Это незаконно!

— Нападать на римских граждан еще незаконнее. Но тебя это не удержало, — резко парировала Фабиола. — Спроси Росция, сколько он хочет за мальчишку. Я сразу же отправлю ему деньги.

Сцевола, судя по всему, не привык встречать отпор и идти на попятный. Он в гневе сжимал и разжимал кулаки.

Короткое мгновение — один перестук сердца — они смотрели в глаза друг другу.

— Мы еще встретимся, — угрожающе пробормотал сквозь стиснутые зубы фугитиварии. — Никто еще — слышишь, никто не вставал на дороге у Сцеволы без того, чтобы не поплатиться за это. А уж какая-то сучка, выскочка…

Фабиола вздернула подбородок и ничего не ответила.

— Надеюсь, у вас с любовником крепкие замки на дверях, — угрожающе добавил Сцевола. Будто из ниоткуда в его правой руке появился нож. — И стражи хватает. Вам все это ой как понадобится.

Его спутники гнусно засмеялись, а Фабиоле пришлось сделать над собой усилие, чтобы не задрожать.

Заразившись смелостью от своей хозяйки, Корбуло кивнул рабам. Они подались вперед.

Сцевола окинул их презрительным взглядом.

— Мы еще вернемся, — сказал он и, знаком подозвав своих людей, направился во главе маленького отряда через раскисшее поле. Собаки трусили следом.

Виликус медленно, с усилием выдохнул.

Фабиола стояла не шевелясь, пока фугитиварии не скрылись из виду. Душа ее была охвачена паникой. Что я наделала?! Нужно было позволить ему забрать мальчишку. В то же время она радовалась своему поступку. А насколько он разумен, покажет будущее.

— Госпожа!

Она повернулась к виликусу.

— Сцевола — очень опасный человек. — Корбуло немного помолчал и добавил: — Он на жалованье у Помпея.

Фабиола ответила ему полной благодарности улыбкой, и старый виликус окончательно и бесповоротно сделался пленником ее обаяния.

— Этот паршивый пес правду сказал, — извиняющимся тоном объяснил он. — Его враги попросту исчезают. Наши люди… — Он указал на продолжавших толпиться вокруг рабов. — В следующий раз их будет недостаточно.

— Я знаю, — ответила Фабиола, больше всего жалевшая, что рядом с нею нет Брута.

Она обзавелась настоящим врагом. И путешествие в Рим сделалось необходимостью.

Глава III

ВАХРАМ

Восточная Маргиана, зима 53/52 г. до н. э.

С устрашающими боевыми криками скифы кинулись на двоих друзей. Бренн, изловчившись, забрал лук у убитого телохранителя-парфянина и уложил уже четверых нападавших, включая стрелков, которые ранили Пакора.

Но врагов все равно оставалось слишком много — по девять на каждого из них, если не больше. Пропали, потерянно думал Ромул. Задавят. Он внутренне напрягся, готовясь к неизбежному.

Бренн стрелял, пока было возможно, стараясь выпустить побольше стрел. Потом он, выругавшись, бросил лук и выхватил гладиус. Они с Ромулом встали плечом к плечу.

И тут, к великому удивлению Ромула, над их головами, странно осветив площадку у входа в храм, пролетел один, а за ним второй яркий огненный шар. Первый упал и превратился в мощный всплеск пламени прямо перед скифами. Было видно, что те испугались. Второй попал одному из воинов в руку; войлочная одежда сразу вспыхнула, пламя рванулось вверх, опалив шею и лицо. Обожженный заорал от боли и страха. Несколько товарищей кинулись ему на помощь, но их остановила следующая пара горящих снарядов. Атака скифов резко захлебнулась.

— Это же светильники! — сообразил Ромул.

— Тарквиний, — ответил Бренн, накладывая на тетиву следующую стрелу.

Ромул оглянулся и увидел гаруспика в нескольких шагах у себя за спиной.

— Почему ты задержался?

— Мне было видение Рима, — сообщил Тарквиний. — Если нам удастся выбраться отсюда, то останется и надежда.

Сердце Ромула на мгновение остановилось, а потом заколотилось с новой силой. Бренн громко рассмеялся.

— Что ты видел? — спросил Ромул.

Тарквиний будто не слышал вопроса.

— Поднимайте Пакора, — приказал он. — Быстрее.

— Зачем? — вполголоса осведомился Ромул. — Все равно помрет поганец. Давай лучше деру дадим под шумок.

— Нет, — ответил Тарквиний, швыряя еще два масляных светильника. — Если мы по такой погоде пойдем на юг, то наверняка погибнем. Нужно остаться в форте.

Светильники ударились о землю, и скифы вновь закричали в ужасе.

— Больше нет.

Ничего не оставалось, кроме бегства. Выругавшись себе под нос, Ромул ухватил Пакора за ноги, Бренн — за руки. Подняв командира как можно осторожнее, они взвалили тело на плечо Бренну. Руки и ноги Пакора болтались, как у тряпичной куклы; кровь, текущая из его ран, впитывалась в плащ галла. Только такой богатырь, как Бренн, мог далеко убежать с подобным грузом.

— Куда? — крикнул Ромул, оглядываясь по сторонам.

За спинами друзей возвышался утес, так что уйти они могли на север, юг или восток.

Тарквиний молча показал рукой.

На север. Ромул и Бренн, как и прежде, доверяли гаруспику. Вот и сейчас они, без слов подчинившись его решению, бросились во тьму, оставляя позади хаос.

* * *

К счастью, погода не препятствовала их бегству, а, напротив, помогала. Повалил густой снег, резко ограничивший видимость и быстро скрывший их следы. Впрочем, погони не было; Ромул предположил, что скифы знали, насколько близко лагерь противника. Сам он знал это точно, однако вскоре утратил способность ориентироваться, хотя обычно легко находил дорогу даже в малознакомых местах. Оставалось радоваться, что Тарквиний, похоже, точно знал, куда идти. По мере того как снег укрывал землю, становилось все холоднее и холоднее. Если они хоть немного уклонились от верного пути, шансов найти лагерь легиона почти не оставалось. Кроме него да кучки глинобитных хижин, на много миль вокруг не было никакого жилья. Близ восточной границы обитало около десятой части и без того немногочисленного населения Парфянского царства. Мало кто стремился в эти места, за исключением военных гарнизонов и военнопленных, у которых не было выбора.

Друзья шли молча, изредка останавливаясь, чтобы прислушаться, не погнались ли за ними скифы. Наконец из мрака появилось знакомое прямоугольное строение. Это был форт.

Ромул вздохнул с облегчением. Пожалуй, еще никогда в жизни ему не случалось так сильно замерзнуть. Когда они окажутся внутри и немного отогреются, Тарквиний сможет рассказать, что видел. Только желание узнать об этом давало ему силы идти.

Бренн усмехнулся. Даже он с нетерпением ждал, когда же можно будет перевести дух.

По обеим сторонам массивных ворот возвышались деревянные сторожевые башни. Вдоль периметра на равном расстоянии друг от друга возвышались такие же, разве что немного пониже, наблюдательные вышки. Защитный вал был сложен из плотно утрамбованной земли, вынутой при прокладке фосс — трех глубоких рвов, которые опоясывали форт. Густо усыпанные железными шипами, не позволявшими никакой коннице с ходу преодолеть преграду, фоссы находились на расстоянии прицельного выстрела из лука с деревянной галереи, тянувшейся поверх валов изнутри. С каждой из четырех сторон форта имелся единственный вход, к которому вела утоптанная дорога.

По одной из таких дорог они спешили сейчас, ожидая, что их вот-вот окликнут.

Как это ни удивительно, огромный форт не предназначался для отражения штурма — легионеры всегда предпочитали не отсиживаться за стенами, а сражаться в открытом поле. Внушительные оборонительные сооружения были нужны лишь на случай неожиданного нападения. Если о появлении врагов удавалось узнать заблаговременно, командиры собирали воинов на интерваллуме — открытом пространстве, отделяющем защитный вал от лагерных построек, — и войско, в заученном порядке, выходило на бой. В поле легионерам не было соперников. Хорошо обученные да с тактикой Тарквиния, горделиво думал Ромул, они могли разгромить любого противника, пешего или конного.

В битве лицом к лицу Забытый легион был непобедим.

— Стой! — Тарквиний подошел к Бренну и пощупал пульс Пакора.

— Живой? — осведомился галл.

— Еле-еле, — ответил, поморщившись, Тарквиний. — Нужно торопиться.

Ромул вгляделся в пепельно-серое лицо Пакора и внезапно осознал, что они оказались в совершенно отчаянном положении. Времени прошло немало, и скифион вполне мог сделать свое черное дело. Командир легиона, несомненно, скоро умрет, а их, как единственных уцелевших, обвинят в его смерти. Ни один из высокопоставленных командиров парфянского войска, тем более если он чего-то стоил как воин, не упустил бы случая покарать людей, которые допустили подобный исход. Они убежали от скифов только для того, чтобы их казнили свои.

Тарквиний, безусловно, понимал все это, однако хотел спасти Пакора. А Митра указал ему обратный путь в Рим.

Как тонущий цепляется за подвернувшееся бревно, так Ромул уцепился за эту мысль.

От ворот их отделяло менее тридцати шагов, дальность броска пилума, но их все еще никто не окликнул. Это был непорядок. Подходить к форту, не назвавшись, не должен был никто.

— Псы ленивые. У огня небось валяются, — пробормотал Ромул.

Действительно, стражам разрешалось ненадолго спускаться в теплое караульное помещение, имевшееся в каждой башне, чтобы отогреть закоченевшие руки и ноги. На деле же они торчали в тепле столько времени, сколько позволял караульный начальник.

— Значит, пора их разбудить. — Тарквиний вышел вперед и несколько раз стукнул рукоятью своей боевой секиры по толстым доскам ворот. Глухой звук далеко разносился в морозном воздухе.

Они ждали молча.

Этруск приготовился снова колотить в ворота, но тут сверху донесся безошибочно узнаваемый топот подбитых гвоздями сандалий по деревянному настилу. Через несколько мгновений наверху показалось бледное лицо.

— Кто идет? — В голосе часового, разглядывавшего сквозь продолжавшуюся метель стоявших внизу, отчетливо слышался страх. Форт редко посещали посторонние, а среди ночи вообще никто ни разу не приходил. — Назовитесь!

— Открывай, дурак! — нетерпеливо крикнул Ромул. — Пакора ранили.

Ответом было молчание, словно воин не верил своим ушам.

— Шевелись, ты, кусок дерьма! — потребовал Тарквиний.

Часовой был потрясен.

— Слушаюсь! — Он повернулся и сбежал по лестнице, на ходу громко вызывая гревшихся в помещении товарищей.

Тут же заскрипел толстый брус, запиравший ворота. Одна из створок распахнулась, появились несколько легионеров и взволнованный оптион. Больше всего их, конечно же, тревожило то, что за нарушение дисциплины в карауле полагалось серьезное наказание.

Но Тарквиний быстро прошел мимо них, не говоря ни слова. Ромул и Бренн следовали за ним. Когда же часовые разглядели фигуру, безжизненно свешивавшуюся с плеча галла, они совсем перепугались.

— Ворота закройте! — рявкнул Тарквиний.

— А где же воины Пакора? — осмелился спросить оптион.

— Погибли, — бросил Тарквиний. — Скифы устроили засаду возле храма Митры.

Все только испуганно ахнули.

Пояснять что-либо Тарквиний не пожелал.

— Доложите дежурному центуриону и возвращайтесь на посты. И не зевать!

Оптион и караульные легионеры поспешно разбежались по местам. Как-никак, Тарквиний тоже был центурионом и мог своей властью наказать их так же строго, как сделал бы это Пакор. О том, что случилось, они все равно скоро узнают.

Тарквиний быстро шел по главной улице форта. Ромул и Бренн следовали за ним. По обеим сторонам улицы тянулись ряды длинных приземистых деревянных казарм, предназначенных для одной центурии — восьмидесяти человек — каждая. Внутри все они были устроены совершенно одинаково: большая комната для центуриона, комнаты поменьше для младших командиров и по десятку помещений для рядовых легионеров — контуберниум, — рассчитанных на восемь человек. Там только-только помещались двухъярусные нары, вооружение обитателей и съестные припасы. Как и гладиаторы, легионеры жили, спали, учились и сражались вместе.

— Ромул!

Молодой легионер обернулся на негромкий окрик и, несмотря на темноту, узнал в человеке, стоявшем возле одной из казарм, Феликса, их товарища с самого начала похода Красса.

— Что ты тут делаешь?

— Так и не смог уснуть, — усмехнувшись, ответил Феликс. Он был полностью одет и при оружии. — Беспокоился из-за вас. Что случилось?

— Ничего. Шел бы ты спать, — коротко ответил Ромул. Чем меньше народу будет знать о случившемся, подумал он, тем лучше.

Но Феликс не послушался, а кинулся к Бренну и ахнул, увидев торчавшие из тела Пакора стрелы.

— Всесильные боги! — воскликнул он. — Что случилось?

Ромул на ходу в нескольких словах рассказал ему о засаде. Феликс кивал и морщился. Галл был куда меньше ростом, чем Ромул, намного уступал силой Бренну, но это не мешало ему быть прекрасным солдатом. Стойкость и упорство Феликса вызывали уважение. Когда во время первого сражения при Каррах когорту наемников окружили парфянские лучники, галл остался в строю. Не так уж много воинов тогда осмелились встать плечом к плечу с Бассием, центурионом, который позже погиб в парфянском плену, и тремя друзьями. Феликс был одним из этих смельчаков. Он сам решает, как поступить, думал Ромул. А чувствовать рядом плечо надежного товарища всегда приятно.

Больше их никто не остановил. Стояла глухая ночь; почти все легионеры крепко спали. Кроме того, приставать с вопросами к Тарквинию мог решиться лишь кто-нибудь из старших командиров легиона, но никто из них не попался друзьям по пути. Да и нечего им было сейчас делать снаружи. Вскоре маленькая группа добралась до принсипии, штаба легиона, находящейся на перекрестке виа Претория и виа Принсипия, соединявшей восточные и западные ворота. Эти главные улицы делили лагерь на четыре равные части. Здесь же стояли роскошный дом Пакора и более скромные жилища старших центурионов, командовавших когортами; эти, все до одного, были парфянами. Рядом находились валетудинариум, лагерный лазарет, и мастерские плотников, сапожников, гончаров и ремесленников множества других специальностей, жизненно необходимых легиону.

Римские легионеры были не только воинами, но еще и искусными мастерами и строителями. Ромул думал, что это одна из главных причин, позволивших Риму достичь такого величия. А несчастный Красс в решающий момент подставил под удар едва ли не единственную слабую сторону республиканской армии — в ней почти не было кавалерии, тогда как у парфян конники составляли подавляющее большинство войска. Тарквиний указал на это задолго до прихода в Карры, и Ромул очень скоро убедился, что гаруспик прав. Но простых воинов не заслушивали на военных советах, сердито думал он. Красс то ли не желал, то ли был неспособен думать об участи своих солдат и бестрепетно вел войско навстречу гибели.

И поэтому у Забытого легиона появились новые командиры. Очень жестокие.

Ромул вздохнул. Если не считать Дария, командующего той когортой, куда попал юноша, большинство командиров-парфян были совершенно безжалостными. И что случится, когда они увидят Пакора, ведали одни только боги. Но хорошего ждать не приходилось.

Обнесенный высокой стеной дом Пакора находился рядом с принсипией. По форме он походил на римскую виллу — замкнутый квадрат с внутренним двором. Сразу за входными дверьми располагались атриум — вестибюль — и таблинум — зал для приемов. Оттуда проходили во внутренний двор, опоясанный колоннадой, через которую можно было войти в пиршественный зал, спальни, бани или святилище. Ромул побывал в Селевкии и знал, что новые властители не были нацией архитекторов и строителей, подобно римлянам. В парфянской столице все здания, кроме циклопической арки главных ворот и великолепного дворца Орода, представляли собой маленькие, примитивные глинобитные хижины. Он хорошо запомнил, как изумился его нынешний командир, когда впервые вошел в свой свежевыстроенный дом. В тот момент парфянин больше всего походил на ребенка, которому дали новую игрушку. Теперь же Пакор оказался перед воротами, которые охраняла дюжина парфян, вооруженных луками и копьями, — легионерам-пленникам никогда не доверяли эту обязанность, — свисая безжизненным кулем с могучего плеча Бренна.

— Стойте! — крикнул смуглый командир караула, подозрительно всматриваясь в тело, которое нес Бренн. — Кого вы притащили?

— Пакора, — ответил Тарквиний, не меняясь в лице.

— Что с ним? Ему плохо?

Гаруспик кивнул.

— Он тяжело ранен.

Парфянин кинулся вперед и громко ахнул, увидев серое лицо Пакора.

— Как?! — Он выкрикнул короткий приказ, и стражники рассыпались, взяв римлян в кольцо и направив на них копья.

Окруженные старались не шевелиться. Отношения между римлянами и парфянами и при обычных обстоятельствах были напряженными, а сейчас, когда они принесли тяжелораненого Пакора, можно было ожидать чего угодно.

Офицер выхватил кинжал, шагнул к Тарквинию и приставил лезвие к его шее.

— Говори, как это произошло! — прошипел он сквозь оскаленные зубы. — Живо!

Ответа он не получил, и у него от гнева вылезли глаза из орбит. Он пошевелил острым как бритва клинком, и сразу из узкого пореза на шее Тарквиния выступила кровь.

У часовых от смелости их командира дух перехватило. Большинство парфян не на шутку боялись гаруспика.

Молчать, как будто все это меня не касается, — единственное, что может дать мне перевес, думал Тарквиний. К тому же мне еще не суждено умереть.

Феликс напрягся, но Ромул качнул головой, запрещая ему пытаться что-либо предпринять. Их друг лучше знал, что делать. Низкорослый галл опустил руки, и Ромул почувствовал, что ему чуть-чуть полегчало.

— На нас напали скифы, командир, — громко сказал Ромул. — Посмотри на его раны.

Офицер шагнул к Бренну и его ноше. Все молчали. Вблизи скифские стрелы нельзя было не узнать. Но подозрения парфянина не улеглись.

— Где остальные люди? — резко спросил он.

— Все погибли.

Парфянин широко раскрыл глаза.

— Тогда почему вы все невредимы?

— Они стреляли из темноты, — ответил Ромул, не теряя самообладания. — Нам повезло: мы взяли щиты.

Парфянин испытующе взглянул на Бренна и Феликса, но галлы дружно кивнули. Напоследок офицер посмотрел на Тарквиния, в темных глазах которого ничего нельзя было прочесть, и вновь повернулся к Ромулу.

— Командир и Тарквиний уцелели, потому что были в святилище, — добавил Ромул. — Мы с Бренном пробились ко входу и спасли их.

Офицер молча ждал продолжения.

— Пакора ранили, когда мы собирались бежать оттуда, — продолжал Ромул. Ему было не по себе, потому что он помнил, как замешкался, когда командир потребовал, чтобы он отдал ему скутум. Пакор, если выживет, не простит его. Но беспокоиться об этом пока что не стоило. По крайней мере три отравленные стрелы достались не ему. — Ну а Бренн его вытащил.

— Зачем же он надрывался? — с издевкой осведомился парфянин. — Командир все равно умрет — от скифиона нет спасения.

На это Ромул не нашелся что ответить.

— Он наш командир, — вмешался в разговор Тарквиний. — Не будет его, и легион пропадет.

Парфяне уставились на него, не скрывая недоверия.

— Думаешь, я в это поверю? — проворчал офицер.

Никто из парфян не ожидал, что кто-либо из римлян будет заботиться о здоровье своих угнетателей. В особенности Пакора. И все присутствующие это знали.

— Я могу помочь Пакору, — громко заявил Тарквиний. — А если вы продолжите меня задерживать, его смерть будет на вашей совести.

Офицер шагнул в сторону. Понимая, насколько тяжелы раны командира, парфянин вовсе не хотел, чтобы его обвинили в том, что он помешал спасти Пакора. Что ни говори, но во всем форте лишь у одного человека был шанс вылечить командира легиона.

У Тарквиния.

— Пропустите их! — приказал парфянин.

Его подчиненные подняли оружие, один поспешно открыл тяжелые ворота и впустил римлян внутрь. Атриум был простым, с полом, вымощенным обожженным кирпичом, а не затейливой мозаикой, какие выкладывали в подобных домах Рима. Никого из прислуги не оказалось, но в этом не было ничего удивительного. Пакор считался аскетом среди парфянских вельмож и держал мало слуг.

— Принесите из валетудинариума мою кожаную сумку! — крикнул гаруспик, направляясь через таблинум во внутренний двор. — Быстрее!

Начальник стражи тут же еще громче заорал на своих подчиненных; один из них сорвался с места и опрометью помчался выполнять приказание.

Сейчас доложат старшим центурионам, встревожено думал Ромул. Если уже не доложили. В таком случае они появятся через несколько мгновений. Он сглотнул подступивший к горлу комок и молча вознес молитву Митре. Он знал об этом боге не так уж много. Ему поклонялись парфяне, но Тарквиний говорил, что именно Митра указал ему путь. Значит, и из того отчаянного положения, в каком они оказались сейчас, должен найтись выход. Но Ромул его не видел. Помоги нам, великий Митра, молился он. Научи нас, что делать.

В большой спальне Пакора уже горел огонь, освещавший висевшие на стенах толстые ковры и множество вышитых подушек, разбросанных по полу, несколько окованных железом сундуков да широкую кровать, покрытую звериными шкурами. Больше никаких вещей в комнате не было. Трое слуг, сидевших на кирпичном полу перед очагом, напуганные внезапным появлением нескольких человек, с виноватым видом вскочили на ноги; один из них воровато шмыгнул в заднюю дверь. Греться у огня в хозяйской комнате было дерзким проступком, за который их ждала в лучшем случае суровая трепка. Когда Бренн внес безжизненное тело Пакора, они не сказали ни слова, но видно было, что им полегчало. Наказания сегодня не будет.

— Зажгите светильники! — резко скомандовал Тарквиний. — Принесите чистые одеяла и простыни. И вскипятите побольше воды.

Перепуганные слуги не посмели возразить. Один умчался прочь, а второй принялся разжигать бронзовые светильники, стоявшие вдоль стен. Стало видно, что в одном углу комнаты помещался деревянный алтарь со множеством огарков свечей — как и всем остальным, Пакору частенько приходилось обращаться за помощью к богам. А среди огарков стояла статуэтка, изображавшая закутанного в плащ человека в тупоконечной фригийской шапке. Одной рукой он задирал вверх голову опустившегося на колени быка, а в другой руке держал нож. Ромул никогда прежде не видел этого бога, но все же догадался, кто он такой.

— Митра? — выдохнул он.

Тарквиний кивнул.

Ромул почтительно склонил голову и произнес про себя короткую, но горячую молитву.

Бренн и Феликс подошли к кровати.

Тарквиний с любопытством разглядывал статуэтку. До того как он попал в храм Митры, ему лишь раз довелось видеть изображение бога. Еще в Риме. Та статуэтка принадлежала однорукому ветерану, который помогал ему искать убийцу Олиния, его наставника. Как же звали калеку?.. Секунд! Хороший человек, но насчет веры своей предпочитал не распространяться. С тех пор Тарквиний старался узнать о митраизме как можно больше. И вот нынче ночью он попал в храм, и сам бог ниспослал ему видение. А если Пакор выживет, то можно надеяться, что откроется еще больше. Не исключено, что таким образом Тарквиний мог бы найти новые сведения о происхождении этрусков. Полено в очаге громко треснуло и распалось на две части, выбросив вверх столб оранжево-желтых искр. Тарквиний, прищурившись, внимательно следил за движением крошечных огненных точек, которые плясали в воздухе, описывая изящные спирали, прежде чем исчезнуть в дымоходе. Это был хороший знак.

Ромул увидел, что гаруспик следит за огнем, и в нем возродилась надежда.

— Великий Митра, — благоговейно молился Тарквиний. — Пусть этот раненый — мой враг, но ведь он твой последователь. Сделай так, чтобы я смог спасти его. Если ты не поможешь, он обязательно умрет.

Феликс и Бренн положили бесчувственного парфянина на кровать.

Оставшийся в комнате слуга испуганно раскрыл рот, увидев, как Тарквиний вынул кинжал.

Гаруспик заметил это и усмехнулся:

— Только не хватало мне сейчас убить его.

Тарквиний наклонился и начал разрезать пропитанную кровью одежду Пакора, оставляя стрелы на месте. Несколько мгновений — и парфянин лежал в чем мать родила. Коричневая кожа приобрела болезненно-серый цвет, грудь вздымалась слабо, почти незаметно.

При виде ужасных ран командира легиона Ромул закрыл глаза. Вокруг каждой стрелы появилась ярко-красная опухоль — первый признак того, что скифион делал свое дело. Но хуже всего выглядела рана на груди. То, что Пакор не был убит наповал стрелой, ударившей между двумя ребрами в область сердца, могло считаться чудом.

— Это смерть, — негромко сказал Бренн.

Тарквиний, погруженный в свои мысли, ничего не сказал, лишь вскинул брови.

Феликс медленно выдохнул сквозь зубы:

— Зачем вы его притащили?

— Необходимо, чтобы он выжил, — ответил Тарквиний. — Если он умрет, всем нам одна дорога — за ним.

Бренн молчал. Он полностью доверял гаруспику. Ведь он знал, хотя это было совершенно невозможно, что именно сказал ему наедине друид, перед тем как римляне поголовно уничтожили его племя.

А у второго галла, того, что поменьше ростом, был очень встревоженный вид.

Ромул понимал его чувства. И все же считал, что Тарквиний прав. В такую холодную зиму отправляться в дальний путь без хорошей одежды и большого запаса съестного слишком опасно. У них просто не было иного выбора, кроме как вернуться в форт легиона. Теперь их судьбы зависели от лежавшего перед ними полумертвого нагого человека. А вернее — от того, удастся ли Тарквинию спасти его. Он видел израненное тело Пакора, и ему казалось, что это невозможно. Взгляд юноши сам собой обратился к фигурке на алтаре. «Митра всемогущий, помоги нам!»

В этот момент в комнату вбежали несколько перепуганных слуг во главе с тем, который сбежал, когда в дом принесли его раненого хозяина. Они притащили и одеяла, и льняные простыни, и бронзовые миски с горячей водой, оставили все это возле кровати и сразу же, повинуясь приказу Ромула, вышли из спальни. Лишь двое из них — те, что были в комнате с самого начала, остались и сейчас расставляли светильники возле кровати, чтобы гаруспику было лучше видно. Еще через несколько мгновений появился охранник, отряженный за лекарской сумкой Тарквиния. При виде Пакора он побледнел как мел, попятился, бормоча себе под нос молитву, и занял место возле двери.

Порывшись в сумке, Тарквиний извлек несколько железных хирургических инструментов и ошпарил их в кипятке. Еще какие-то орудия он положил рядом на тот случай, если они понадобятся. У него были разнообразные ножички, щипчики и крючки. Вместе с палочками для зондирования ран и лопаточками лежали устрашающего вида пилки. Потом на свет появился моток коричневых ниток для зашивания ран, сделанных особым образом из овечьих кишок. Со свежей кишки Тарквиний осторожно снимал наружный слой, резал его на тонкие полоски, растягивал и просушивал. Полученные жесткие нитки годились для того, чтобы скреплять почти любые ткани человеческого тела, что Тарквиний не раз делал с помощью круглых или трехгранных иголок. Ромулу уже доводилось видеть, как гаруспик, пользуясь своими металлическими инструментами, лечил раненых воинов. Несколько чудом уцелевших лекарей легиона сами были мастерами своего дела, но и они постоянно изумлялись искусству Тарквиния.

В умелых руках Тарквиния, казалось бы, обреченные на смерть солдаты полностью исцелялись. Он ловко перевязывал порванные артерии, спасая людей от смертельной потери крови. Он сращивал сухожилия, возвращая подвижность поврежденным членам. Однажды он даже разрезал одному из легионеров кожу на голове, распилил череп и удалил кровяной сгусток с поверхности мозга. По словам Тарквиния, ключами к успеху были хорошее знание анатомии и абсолютная чистота. Хирургические операции, которые он проводил, буквально завораживали Ромула, вот и сейчас он придвинулся поближе, чтобы посмотреть, как будет действовать его друг. Но такому испытанию, как сейчас, знания и умения Тарквиния еще не подвергались. Раньше гаруспику приходилось врачевать относительно чистые раны, нанесенные остро отточенными копьями и мечами. А у скифских стрел наконечники были зазубренными и вдобавок смазанными смертоносным скифионом.

Пакор находился уже на полпути к Гадесу.

Тарквиний отлично понимал неимоверную сложность задачи, которая нынче стояла перед ним. Он вновь повернулся к изваянию на алтаре и склонил голову. «Митра, я молю тебя о помощи!»

Ромул верно истолковал это движение.

Феликс же, увидев, что Тарквиний готовится начать операцию, переменился в лице.

— Погреться немного… — пробормотал себе под нос коротышка галл и со вздохом уселся возле очага. Мало кто из легионеров, невзирая на боевую закалку, испытывал желание наблюдать за кровавой работой врачевателя.

Ромул и Бренн не пошевелились.

— Держите его за руки, — резко бросил Тарквиний. — Он может очнуться. Сейчас его будет сильно щипать. — Вытащив зубами пробку из маленькой глиняной фляжки, он налил на кусок чистой тряпки немного остро пахнущей жидкости.

— Ацетум? — спросил Ромул.

— Уксус, — поправил его Тарквиний. — Самое лучшее средство, чтобы предотвратить заражение крови.

Они молча смотрели, как Тарквиний осторожно промывал раны. Пакор даже не шевельнулся.

Сначала гаруспик занялся рукой командира. Отломав деревянный стержень стрелы, он с помощью металлического зонда извлек зазубренный наконечник, остановил кровотечение зажимами, а потом наложил повязку. Точно так же он обошелся с ногой. Дольше всего пришлось возиться с раной в груди. Чтобы вынуть стрелу, Тарквинию пришлось раздвинуть специальными расширителями два ребра. Рану необходимо закрыть как можно скорее, объяснил он. Если в грудную клетку Пакора попадет много воздуха, он неизбежно умрет. Ромул не впервые наблюдал за работой друга и многое понимал. Однако не мог удержаться от вопросов.

— Все, что нужно, ты уже видел, — со вздохом отозвался гаруспик. — Когда в следующий раз кого-нибудь из легионеров ранят, будешь оперировать сам.

Ромул даже вздрогнул. Перевязать рану товарища посреди сражения — несложное дело, но то, о чем говорил Тарквиний, было куда серьезнее.

— Будет еще много раненых, — уверенно сказал Тарквиний. — Я один не смогу помочь всем.

Ромул кивнул, соглашаясь. Такая перспектива его пугала, но возразить было нечего. Не единожды он замечал, что гаруспик лечил только тех, у кого был верный шанс на выздоровление. Тяжелораненых обычно оставляли умирать. Те, кому повезло, то есть если позволяли обстоятельства, получали немного обезболивающей настойки мандрагоры или папаверума, но большинство умирало в тяжких мучениях, стеная от боли. И любая попытка спасти их жизни, пусть даже предпринятая неопытным и неумелым лекарем, все равно была для них большим благом, чем тот растягивавшийся на неопределенное время ад, через который они проходили. Осознание этого укрепило решимость Ромула овладеть всей медицинской премудростью, с какой ему удастся познакомиться.

Тарквиний долго возился с раненым, но в конце концов закончил. Потом он, что-то бормоча себе под нос, вытащил маленький мешочек и присыпал его содержимым раны парфянина. Тонкий порошок издавал запах затхлой плесени.

— Никогда прежде не видел, чтобы ты пользовался этим снадобьем, — удивленно заметил Ромул.

— Оно называется мантар, — ответил гаруспик, завязывая мешочек. — Мало кто знает об этом лекарстве; оно попалось мне только раз, в Египте. — Тарквиний подкинул мешочек на ладони; он казался легким как перышко. — Отдал за него три таланта.

— Сколько же его было? — спросил Ромул.

Тарквиний даже растерялся.

— Когда я его покупал? Три маленькие ложки.

Друзья уставились на него, выпучив от изумления глаза. Такого количество золота хватило бы, чтобы безбедно прожить до старости.

Тарквинию, похоже, захотелось поговорить.

— Нет ничего действеннее, чтобы убить заразу в ранах. — Мешочек снова исчез под его туникой.

— Даже заразу от скифиона? — осведомился Ромул дрожащим от напряжения голосом.

— Посмотрим, — ответил Тарквиний, вновь взглянув на изваяние Митры. — Мне уже приходилось спасать им человеческую жизнь.

— А что же это такое?

Гаруспик усмехнулся.

— Тонко размолотая особая плесень.

Бренн недоверчиво взглянул на него.

— Вроде той, что растет на хлебе?

— Да, пожалуй. И еще на некоторых фруктах, когда они перезреют. Вообще-то я сам точно не знаю. — Тарквиний вздохнул. — Среди плесени много ядовитых видов, так что на людях не очень-то попробуешь.

Ромул ошеломленно покрутил головой — никак у него в уме не укладывалось, что какая-то гадость, растущая на гнилой еде, может вылечить смертельную рану, нанесенную оружием или зубами дикого зверя.

— Лучше бы ты сохранил его для наших товарищей! — воскликнул в негодовании Бренн.

— Может, так и впрямь было бы лучше. — Тарквиний твердо взглянул в глаза галлу. — Но дело в том, что наши жизни целиком и полностью зависят от того, выздоровеет ли Пакор.

Бренн тяжело вздохнул. О собственной участи он не слишком тревожился, ему куда важнее было, чтобы уцелел Ромул. А это — галл нисколько не сомневался — зависело в основном от Тарквиния. И от Пакора, раз уж так говорил гаруспик.

Пока шла операция, парфянин даже не открыл глаз. Лишь слабое дыхание показывало, что он еще жив.

Тарквиний сел на подушку и, не говоря ни слова, не шевелясь, всматривался в зашитые раны.

Ромул вопросительно взглянул на него. Точно так же гаруспик затихал, когда изучал ветер или следил за битвой облачных войск в небе.

— Шанс у него есть. Небольшой, но есть, — произнес Тарквиний после долгого молчания. — Его аура немного укрепилась. — «Благодарю тебя, великий Митра», — добавил он про себя.

Ромул с облегчением вздохнул (постаравшись, чтобы никто этого не заметил). Значит, и у них оставался шанс выжить.

— Осторожно посадите его, чтобы я смог наложить повязки.

Слуги кинулись к лежавшему без сознания Пакору, а этруск аккуратно разорвал чистую материю на несколько лент. Только-только он собрался приступить к перевязке торса Пакора, как дверь широко распахнулась. Часовой громко рявкнул, как полагалось при появлении командиров, и в комнату ввалились сразу восемь смуглых мужчин. На их лицах читались и гнев, и любопытство. Одеты командиры были в туники из тонкой ткани и штаны, украшенные роскошными вышивками, на поясе у каждого висели меч и кинжал в отделанных золотом ножнах. У всех были короткие, аккуратно подстриженные бороды и тщательно расчесанные черные волосы.

— Что случилось? — выкрикнул один из них.

Все, кроме Тарквиния, вздрогнули. Ромул, Бренн и Феликс выпрямились и замерли, глядя прямо перед собой, как на построении. К раненому пришли командиры-парфяне, старшие офицеры Забытого легиона. Те люди, которым предстояло командовать, если Пакор умрет.

Оцепеневшие слуги поддерживали Пакора в полусидячем положении, его голова упала на грудь.

Парфяне как один громко ахнули.

— Командир! — произнес один из них, наклонившись и глядя Пакору в лицо.

Ответа, естественно, не последовало.

Лицо парфянина перекосилось от гнева.

— Он умер?

Ромул почувствовал, что его сердце бешено забилось. Он рискнул скосить взгляд на Пакора и почти обрадовался, увидев, что тот все еще дышит.

— Нет, — сказал Тарквиний. — Но близок к смерти.

— Что вы устроили? — рявкнул Вахрам, обладатель звания примпила — старший центурион Первой когорты. В этой самой когорте они все служили. Могучего сложения человек, с торсом вроде хорошей бочки, только-только вступивший в средний возраст, был вторым человеком в легионе. — Ну-ка, выкладывайте!

Изо всех сил сдерживаясь, чтобы не удариться в панику, Ромул приготовился выхватить гладиус. Бренн и Феликс тоже напряглись. Не услышать в словах Вахрама угрозы было невозможно. Сейчас римляне имели дело не с простыми стражами, которых легко испугать, а с теми, кто, как и Пакор, были вольны распоряжаться жизнью и смертью каждого из них.

Вахрам сжал рукоять меча; его ноздри яростно раздулись. Тарквиний спокойно воздел руки, обратив ладони к Вахраму.

— Я могу все объяснить.

— Ну так объясняй, — громыхнул примпил. — Да побыстрее.

Ромул медленно убрал ладонь с рукояти гладиуса и отступил на шаг. Бренн и Феликс попятились одновременно с ним. У всех было такое ощущение, будто они балансируют на краю глубокой пропасти.

В мертвой тишине парфяне сгрудились вокруг кровати. Вахрам слушал рассказ гаруспика о том, что случилось, то и дело с подозрением поглядывая на троих легионеров. Конечно, о предстоящем возвращении в Рим Тарквиний не упомянул.

Когда гаруспик закончил, все некоторое время молчали. Трудно было понять, поверили ли парфяне услышанному. Ромула снедала тревога. Но немедленной казни, кажется, удалось избежать. Теперь оставалось только ждать. И молиться.

— Ладно… — протянул в конце концов Вахрам. — Могло быть и так.

Ромул очень медленно незаметно выдохнул.

— Но вот что еще… — Рука Вахрама вновь потянулась к мечу. — Гаруспик, ты знал, что произойдет?

Мир остановился, сердце Ромула замерло в груди. Снова все взгляды обратились к Тарквинию. Вахрам ждал. И тут, к всеобщему изумлению, гаруспик рассмеялся.

— Я не могу предвидеть всего, — сказал он.

— Отвечай на вопрос, — буркнул Вахрам.

— Да, я знал о большой опасности, — пожал плечами Тарквиний. — Но в Маргиане всегда опасно.

Примпил не удовольствовался этим объяснением.

— Говори прямо, сын шлюхи! — заорал он, наполовину вытащив меч из ножен.

— Мне казалось, что-то может случиться, — признался гаруспик, — но что именно, я понятия не имел.

Ромул хорошо запомнил разглядывавшего отряд шакала и то, как они с Бренном отошли от огня, чтобы лучше видеть зверя. Благодаря чему и остались в живых. Неужели это не было доказательством благосклонности бога? Он посмотрел на статуэтку Митры, склонившегося над быком, и содрогнулся от благоговейного страха.

— И все? — строго спросил Вахрам.

— Да, командир.

Ромул настороженно следил за лицом примпила. Увы, оно было столь же непроницаемо, как и лицо Тарквиния. И Ромул, сам не понимая почему, преисполнился подозрениями.

— Ну хорошо. — Вахрам слегка расслабился и позволил клинку скользнуть в ножны. — Долго Пакор будет поправляться?

— Может быть, он вообще не поправится, — бесстрастно ответил гаруспик. — Яда сильнее скифиона мы не знаем.

Эти слова заметно взволновали старших центурионов. На шее Вахрама набухла и запульсировала жила.

Пакор застонал, нарушив наступившую тишину.

— Осмотри его еще раз! — потребовал один из командиров.

Тарквиний склонился над кроватью, пощупал пульс Пакора, оттянул губу и взглянул на цвет десен.

— Если он выживет, то будет поправляться несколько месяцев, — наконец произнес он.

— Сколько? — резко спросил Ишкан, человек средних лет, с черными как уголь волосами.

— Два, возможно, три.

— Пока он не поправится, ты не выйдешь из этого дома, — объявил примпил. — Ни под каким предлогом.

Остальные закивали.

— А как же моя центурия? — осведомился Тарквиний.

— Да пропади она пропадом! — крикнул Ишкан.

— Ею будет командовать твой оптион, — сказал примпил.

Тарквиний покорно склонил голову.

Бренн и Феликс, похоже, совсем успокоились, решив, что в ближайшее время им ничего не грозит. Только Ромул не мог отделаться от мысли, что радоваться рано. Позднее он с горечью понял, что в нем говорила интуиция.

— А ты останешься здесь, — повторил Вахрам.

Он шагнул было к двери, но вдруг резко повернулся и, молниеносным движением выхватив меч, ринулся, рыча сквозь зубы, к Феликсу. Маленький галл не смог ни увернуться, ни выхватить свой гладиус. Его друзья — тоже.

Вахрам вонзил клинок глубоко в грудь Феликса. Смертоносное, остро отточенное железо легко вошло между ребрами галла и вышло, окровавленное, из спины.

Феликс успел лишь широко раскрыть глаза в ужасе и разинуть рот, из которого так и не вырвалось ни звука.

Командиры-парфяне оторопели.

Тарквиний тоже был ошеломлен. За последнее время он как-то позабыл о том, что боги зачастую требуют за свою помощь высокую цену. А даром не дают вообще ничего. Желая что-то узнать у богов, он обычно приносил в жертву какое-нибудь животное. Этой ночью Митра открыл ему многое, вроде бы не потребовав ничего взамен. Душа гаруспика разрывалась от боли. Как он мог оказаться таким глупцом? Ликовать оттого, что узрел шанс на возвращение в Рим, оттого, что ему после долгого перерыва явилось откровение, — и не увидеть того, что произойдет в ближайшие часы. Стоило ли все это жизни Феликса?

Но тут перед его мысленным взором вновь появился образ Ромула: юноша стоял на палубе корабля, входившего в римский порт Остию. После тяжелых последних месяцев Тарквиний воспринял видение, как зеленый побег — ливень после долгой засухи. Нет, Феликс погиб не зря, думал гаруспик.

Но Ромул ничего этого не знал. Его захлестнула волна горя. Феликс не был никоим образом причастен к случившемуся, он даже не ходил в храм Митры. Не отдавая себе отчета, Ромул выхватил меч и шагнул к примпилу. Бренн с искаженным гневом лицом двинулся за ним. Против них двоих было восемь человек, но сейчас это ничего не значило.

Вахрам поднял левую руку и оттолкнул Феликса; тело безжизненно рухнуло на пол. Из оставленной клинком раны хлынула кровь, и сразу же вокруг трупа образовалась красная лужица.

Чувствуя, как из глаз льются обжигающие слезы, Ромул шел вперед, готовый убивать. Его отделяло от Вахрама лишь шесть шагов. Два удара сердца.

Тарквиний молча наблюдал за происходящим. Ромулу предстояло самому решить свою судьбу. И Бренну тоже. А ему вмешиваться не следовало. Ромул мог вернуться в Рим, но мог и не вернуться. Не исключено, что Митра, как и многие боги, был непостоянен в своих симпатиях. Возможно, всем нам предстоит умереть до исхода ночи, думал Тарквиний.

Но Вахрам даже не поднял свой окровавленный меч, чтобы защититься.

Спокойствие коренастого примпила подействовало на Ромула, и ему удалось сдержаться. Происшествие в храме Митры лишний раз напомнило юноше о том, что первая, естественная реакция не всегда бывает лучшей. Убив сейчас Вахрама, они разом сожгли бы все мосты. К тому же это означало верную смерть. Но был и другой вариант: уйти отсюда. Если это удастся сделать, то за Феликса можно будет отомстить — позже. Почему-то Ромул был совершенно уверен в этом. Он поспешно протянул руку, чтобы остановить Бренна. К счастью, галл сразу послушался его.

Это не то сражение, в котором не сможет победить никто, кроме меня, думал Бренн; пророчество гаруспика накрепко врезалось ему в память. А когда оно начнется, я сразу пойму.

Тарквиний, задержавший было дыхание, с облегчением выдохнул. Благодарю тебя, Митра!

— Головы у вас еще работают, — прорычал Вахрам. — Снаружи ждут двадцать лучников.

Ромул нахмурился. Парфяне обманули их всех. Даже Тарквиния.

— Стоит кому-нибудь из нас подать голос, и всех вас сразу перебьют, — добавил парфянин.

Ромул убрал оружие в ножны; Бренн медленно последовал его примеру. А Ромул взглянул на статую Митры и дал в душе клятву. Если боги позволят, наступит и мой день, думал молодой воин. Я отомщу ему за Феликса, а Гемеллу — за своих родных.

— Возвращайтесь в казармы, — рявкнул Вахрам. — И радуйтесь, что вас не повесят на крестах.

Ромул стиснул кулаки, но не пошевелился.

«О великий Беленус, — молился в это время Бренн. — Возьми Феликса прямо в рай. Там я встречусь с ним».

Но Вахрам еще не все сказал. Он ткнул коротким пальцем в Тарквиния.

— Если Пакор умрет, ты умрешь вместе с ним. — Глаза примпила злобно сверкнули. — И твои дружки тоже.

Тарквиний побледнел. Вахрам повторил, естественно, не зная того, угрозу Пакора. Но видение, в котором Ромул приплывал на корабле в Остию, придавало гаруспику силы. Возможно, ему самому и не доведется вернуться в Рим, но его ученик вполне мог попасть туда. Как именно это случится, Тарквиний пока что не знал. Ему оставалось лишь полагаться на Митру.

А у Ромула екнуло сердце. Гаруспик сказал, что надежды на выздоровление Пакора были призрачными. И как туман рассеивается под лучами восходящего солнца, забрезживший просвет, в котором открывался путь в Рим, снова исчез. Ну на что им оставалось надеяться?

Бренн молча взял его за руку и отвел от трупа Феликса, но в дверях Ромул все же остановился и оглянулся.

Положись на Митру, одними губами произнес гаруспик и чуть заметно кивнул в сторону стоявшей на алтаре статуэтки. Он укажет тебе путь.

Митра… — потерянно думал Ромул. Теперь ему мог помочь только бог.

Глава IV

ФАБИОЛА И СЕКУНД

Рим, зима 53/52 г. до н. э.

На последних ступенях лестницы, которая вела к громадному храмовому комплексу, расположенному на вершине Капитолийского холма, Фабиола почувствовала, как участился ее пульс. Она уже много месяцев не молилась здесь и чувствовала, что ей этого остро не хватало. Волнение заставило ее опередить Доцилозу и телохранителей, но теперь к волнению примешалась тревога: что могло ей здесь открыться? Возможно, вообще ничего.

Какой-то прохожий окинул ее оценивающим взглядом, восхищенно присвистнул, и мысли Фабиолы вернулись к земным проблемам.

Прежде всего заговорил здравый смысл, и Фабиола замедлила шаг. Для женщины ходить по Риму в одиночку — по любой его части — не самый разумный поступок. А для нее — в особенности. Угроза Сцеволы была не пустыми словами — уже через день после инцидента с беглецом на ее полях убили двух рабов. Свидетелей не нашлось, но под подозрение прежде всего попали фугитиварии. Опасность заставила Фабиолу поторопиться с отъездом. Впрочем, она успела нанять дюжину гладиаторов из местной лудус. Шестеро под началом Корбуло должны были охранять виллу, а остальных, вместе с тремя телохранителями, она взяла с собой в Рим. Но это не означало, что от опасности удалось избавиться. А она, как беспечный ребенок, взяла и убежала от своих защитников.

Фабиола уже обратила внимание на то, как посматривали на нее несколько слонявшихся без видимого дела сомнительных типов. Ни один не походил на Сцеволу, но страх все же пробудился, в животе противно холодело. Ей вовсе не хотелось быть замешанной в каком-нибудь дурацком происшествии. Решив не давать воли нервам, Фабиола повернулась и отправилась назад. К тому же возлагать столько надежд на таинственного прорицателя, которого еще надо обнаружить, было неразумно. Да и его пророчество Гемеллу вполне могло оказаться всего лишь совпадением. А она за время плавания на север вбила себе в голову, что тот незнакомец, которому предстояло постучаться в двери Гемелла, обязательно окажется Ромулом.

Вскоре Фабиола нашла своих спутников. Доцилоза раскраснелась не только оттого, что ей пришлось почти бежать вверх по крутой дороге, но и от недовольства опрометчивым поведением хозяйки. Отлично понимая, что на Фабиолу никакие ее увещевания не подействуют, она яростно бранила охранников за то, что те ползут как улитки. Никто из девятерых мускулистых мужчин не смел ей возразить; все безропотно выслушивали брань, понуро переминаясь с ноги на ногу. Даже новички успели усвоить, что с Доцилозой спорить не стоит. Успокоенная Фабиола опять устремилась к своей цели, нисколько не сомневаясь, что Доцилоза надежно прикроет ей спину.

Над открывшейся перед Фабиолой просторной площадью возвышалась огромная мраморная статуя обнаженного Юпитера; его бородатый лик был красен, как и полагается победителю. В дни триумфов вокруг изваяния сооружали высокий деревянный помост и обмазывали все тело бога кровью жертвенного быка. Но сегодня величественная фигура, за исключением ярко-красного лика, имела более естественную, почти белую окраску. Место для статуи — над обрывом Капитолийского холма — выбрали далеко неслучайно. Властный взгляд Юпитера был обращен вниз, туда, где раскинулась основная часть города. На открытых местах, например на Римском или Бычьем форуме, любой мог поднять голову и укрепить душу лицезрением Юпитера Оптимуса Максимуса Всевидящего — государственного бога Республики.

Сильное впечатление производил и стоявший позади изваяния огромный храм с золоченой крышей и треугольным фронтоном, украшенным лепным рельефом. Портик из двенадцати покрытых росписью колонн, в десять человеческих ростов высотой каждая, расположенных в два ряда, поддерживал фронтон. Внутри храм делился на три святилища-целлы, каждое из которых было посвящено своему божеству: Юпитеру, Минерве и Юноне. Конечно, святилище Юпитера помещалось посередине.

За главным храмом теснилось множество малых святынь, жилища жрецов и школы. Ежедневно сюда, в религиозный центр Рима, приходили, чтобы поклониться богам, тысячи граждан. Фабиола высоко чтила храм и была уверена, что в целлах, длинных узких залах с покрытыми росписью стенами, ощущается аура особой силы. Первыми строителями целл были этруски, истинные основатели города. Народ, некогда уничтоженный римлянами.

Фабиола невольно сморщила нос. В воздухе стоял тяжелый смрад, в котором смешались запахи ладана, мирры и навоза жертвенных животных, которых во множестве приводили сюда на продажу. Крики торговцев и разносчиков смешивались с бормотанием гаруспиков. Привязанные ягнята жалобно блеяли, сидевшие в плетеных клетках куры испуганно зыркали бусинками-глазами по сторонам. Полуодетые проститутки устремляли зазывные обольстительные взгляды на каждого мужчину, который хоть мельком посмотрел в их сторону. Прыгали и кувыркались акробаты, а заклинатели змей играли на флейтах, выманивая своих питомиц из стоявших на земле глиняных кувшинов. В ларьках продавцы предлагали хлеб, вино и горячие колбаски. Рабы, одетые в одни лишь набедренные повязки, сидели на корточках возле пустых носилок; их тела все еще лоснились от пота после быстрой ходьбы с тяжелым грузом по крутому подъему. Пока их хозяева молились в храме, рабы могли немного отдохнуть. Дети с хохотом шныряли в толпе, путаясь под ногами у взрослых.

Здесь было поспокойнее, чем на узких улочках внизу, но тревожная атмосфера все же чувствовалась. Как и во всем Риме. Сразу же по прибытии в город Фабиола прямо-таки физически ощутила тревогу. И покупателей, и лотков с товаром на улицах было не много, а крупные лавки были надежно заколочены досками. Даже нищих заметно поубавилось. Но самым очевидным знаком непорядка были многолюдные группы опасных на вид мужчин, толпившихся на перекрестках. Вероятно, именно из-за них простые римляне старались поменьше выходить на улицы. Вместо обычных дубинок и ножей у большинства были мечи. Фабиола заметила и копья, и луки, и щиты; многие даже облачились в кольчуги или кожаные куртки, обшитые бронзовыми пластинами. Часто попадались люди с забинтованными руками или ногами; эти, по всей видимости, недавно пострадали в вооруженных стычках. В городе всегда хватало преступников и воров, но никогда прежде Фабиола не видела, чтобы они собирались такими толпами при свете дня. Да еще и вооруженные, как солдаты.

По сравнению с провинциальными Помпеями столица всегда была опасным городом. А теперь это различие особенно бросалось в глаза. Неужели вот-вот должна вспыхнуть война? Глядя на все это, Фабиола решила, что недавно усиленный ею до девяти человек отряд телохранителей вовсе не так уж велик, как ей казалось поначалу, и поспешила накинуть на голову капюшон плаща, чтобы избежать ненужных взглядов. Как ни быстро шли они по улицам, от внимания Фабиолы все же не укрылось, что разные кварталы контролировали разные группы. Она решила, что одни подчиняются Клодию, а другие Милону, политику-ренегату, занимавшему в недавнем прошлом пост народного трибуна. К счастью, отношения между противостоящими группировками были настолько напряженными, что они мрачно переругивались и осыпали друг друга витиеватыми оскорблениями с противоположных сторон улиц, разделявших их владения, не обращая внимания на нескольких торопливых прохожих.

Было ясно, что за четыре месяца, прошедшие с тех пор, как Брут поспешно вывез Фабиолу из Рима, положение только ухудшилось. Все началось со скандалов, в ходе которых многих политиков обвинили в недобросовестности, а выборы отложили. Этим поспешил воспользоваться Клодий Пульхр, авантюрист, перешедший ради своих целей из сословия патрициев в плебеи. Сколотив уличные банды, он попытался подчинить себе город. Милон, его давний соперник, не испугался и стал нанимать гладиаторов. Начались стычки, изрядно встревожившие благородное сословие и нагнавшие страху на простых горожан. Пугающие слухи дошли даже до Помпей. Все происходящее выражалось одним словом: анархия.

Фабиола не прислушивалась к досужей болтовне. На ее мирной латифундии все это казалось нереальным. Здесь же, в Риме, закрывать глаза было уже невозможно. Брут совершенно прав: Красс погиб, Цезарь находится в далекой Галлии и в столице не осталось никого, кто обладал бы достаточным влиянием, для того чтобы обуздать нараставшие волнения. Конечно, в Риме был Катон, выдающийся политик и умелый оратор, но у него не было войск, которые могли бы его поддержать. Цицерона, другого знаменитого оратора, попросту запугали. Когда он попытался протестовать против разгула банд, Клодий быстро заставил его замолчать, вывесив на Палатинском холме список с перечислением преступлений, которые Цицерон якобы совершил против Республики. Римлянам нравились издевательства над именитыми гражданами, и положение Клодия сделалось еще крепче. Политики никак не могли взять положение под контроль. Риму требовался железный кулак — человек, который не побоялся бы прибегнуть к военной силе.

Ему требовался Цезарь или Помпей.

Но Цезарь застрял в Галлии. А Помпей тем временем хитрил и выжидал, пока положение ухудшится настолько, что Сенат обратится к нему за помощью. Самому прославленному из полководцев Республики все еще не хватало имевшейся популярности, так что спасение города от кровожадных банд подняло бы его на недосягаемую высоту. По крайней мере, так утверждалось в ходивших по городу слухах.

Фабиола поняла, что не будет в безопасности, если еще больше не усилит отряд силачей, топавших за нею следом. На ум ей сразу пришли двое — Бенигн и Веттий. Привратники из Лупанария оказались бы идеальным ядром ее маленького войска. За былые годы она сумела заслужить фанатичную преданность этих суровых могучих бойцов. Брут уже пытался выкупить их, но Йовина, хозяйка публичного дома, тогда отказалась продать своих охранников. Сейчас Фабиола думала, что найдет способ переупрямить или перехитрить старую каргу. Возможно, боги подскажут ей как.

К глубокому разочарованию Фабиолы, все прорицатели, собравшиеся подле святыни, производили впечатление обычных лжецов и шарлатанов. Она могла распознать таких за сотню шагов. Одетые в затрепанные мантии, зачастую нарочно изодранные, с кожаными тупоконечными шляпами на засаленных волосах, эти люди не знали ничего, кроме нескольких несложных уловок. Каждый из них подолгу молчал, с многозначительным видом разглядывая внутренности жертвенных животных, и ловко выспрашивал у клиентов их подноготную. Такой набор хитростей работал безотказно. За прошедшие годы она видела бесчисленное множество людей, которым прорицатели обещали все, чего они желали, попутно в считаные мгновения выманивая их последние скудные сбережения. По всей вероятности, лишь ничтожное меньшинство этих людей, отчаянно нуждавшихся в знаке благосклонности богов, понимали, что происходит вокруг. Рабочих мест катастрофически не хватало, продукты были дороги, а шансов на изменение положения к лучшему почти не оставалось. И пока Цезарь стремительно богател в своих военных кампаниях, а Помпей никак не мог прожить и доли того, что ему удалось награбить, рядовые граждане Республики влачили жалкое существование. Так что прорицатели могли не опасаться: их доходы не уменьшатся.

Фабиола не верила этим людям. Уже давно она научилась полагаться только на себя и на Юпитера, отца Рима. И, услышав о существовании настоящего гаруспика, действительно способного предсказывать будущее, изрядно удивилась. Надеясь, даже вопреки здравому смыслу, что ей все же удастся найти неведомого прорицателя с гладиусом, о котором упомянул Корбуло, Фабиола задавала вопросы, улыбалась и бросала монеты в подставленные ладони.

Но поиски оказались безуспешными. Никто из тех, к кому она обращалась, ничего не знал о нужном ей человеке. Нетрудно было понять почему: многие прорицатели яростно отрицали, что когда-либо видели этого гаруспика, желая, чтобы богатая клиентка обратилась к ним. Вконец устав отбиваться от их услуг, Фабиола присела на ступеньку храма и некоторое время наблюдала за мельтешившей вокруг толпой. Ее стражники стояли поблизости. Доцилоза купила им хлеба с мясом, и они с удовольствием ели. Чтобы поднять настроение бойцов, Доцилоза купила им и по чаше разбавленного водой вина. Из Доцилозы вышла прекрасная домоправительница, подумала Фабиола. Она не только бранила слуг, если те того заслуживали, но и регулярно поощряла их.

— Не желаешь ли, госпожа, зайти внутрь и принести жертву?

Фабиола даже вздрогнула, услышав незнакомый голос. Она опустила взгляд и увидела, что с нижней ступеньки на нее смотрит однорукий человек. Расположился он со знанием дела — тут было удобнее всего выпрашивать подаяние у тех, кто входил в храм. Средних лет, коренастый, с коротко подстриженными волосами, в рваной тунике военного образца. На груди бронзовая фалера — гордое напоминание о тех временах, когда калека служил в легионах. Через правое плечо переброшен ремень, на котором висел нож в истертых кожаных ножнах. В Риме каждый должен был уметь защитить себя. Он смотрел прямо и смело, восхищенно, но не угрожающе.

— Может быть, — ответила Фабиола. — Но я хотела сначала найти настоящего прорицателя. В Помпеях нет ни одного.

— Здесь ты тоже никого не найдешь! — хохотнул ветеран.

Один из телохранителей Фабиолы заметил происходящее и подошел поближе, взявшись за меч. Хозяйка коротким кивком заставила его вернуться к остальным. В это время дня здесь можно было ничего не опасаться.

— Похоже на то, — вздохнув, ответила она калеке. Действительно, надежда встретить здесь человека, с которым Гемелл мимоходом столкнулся несколько лет назад, была пустой тратой времени. — Может быть, таких и вовсе нет.

— Лучше всего, госпожа, ни на кого не рассчитывать, — посоветовал калека и подмигнул ей. — Даже боги непостоянны. Похоже, в последнее время они отвернулись от Республики.

— Истинную правду говоришь, дружище, — простонал, взбираясь на ступеньки, обливавшийся потом толстяк в замызганной тунике. — Нас, честных граждан, все время обирают. Нужно что-то делать!

Все, кто слышал его слова, тут же согласно закивали и загомонили. От Фабиолы не укрылось, что каждый, будь он в дорогой одежде или в тряпье, думал то же самое. Положение в Риме действительно было серьезным. И все эти люди по-настоящему тревожились. Она вновь повернулась к ветерану.

— Что до меня, я уже десять лет не пропускал ни одного чествования Марса. И все равно лишился вот этого. — Он выразительно помахал культей.

— Как же это случилось? — сочувственно прищелкнула языком Фабиола.

— Дрался в Армении против Митридата, — гордо ответил калека, но тут же погрустнел. — А теперь прошу подаяния, чтобы не помереть с голоду.

Фабиола тут же извлекла кошелек из складок столы.

— Побереги свои деньги, госпожа, — чуть слышно сказал незнакомец. — Они тебе непросто достались.

Фабиола нахмурилась. Он сказал это так, будто что-то знал о ней.

— Ну-ка, объясни! — потребовала она.

Калека вдруг смутился: его обветренное смуглое лицо пошло красными пятнами, он умолк. Фабиола впилась в него взглядом.

— Вряд ли клиенты так уж много оставляют… — пробормотал он в конце концов.

Фабиола похолодела. Она не сомневалась, что кое-кто в Риме узнает ее, но не ожидала, что это произойдет так быстро. К тому же нищие ветераны военных кампаний не бывали в Лупанарии. Никто из них просто не мог заплатить тех денег, которые там требовались. И все же он знал ее.

— Что ты имеешь в виду?

Калека отвел взгляд.

— Я обычно сидел перед входом в Лупанарии, пока тот район не стал слишком опасным. И много раз видел, как ты выходила оттуда с тем верзилой привратником. С Бенигном.

— Понятно…

— Нельзя было не разглядеть твоей красоты, госпожа.

— Теперь я свободная женщина, — вполголоса сказала Фабиола. — Гражданка Рима.

— Значит, боги были благосклонны к тебе, — улыбнулся ветеран. — Мало кому удается вырваться из когтей Йовины.

— Ты ее знаешь?

— Конечно, — усмехнулся он. — Да и ей моя рожа хорошо знакома. Хотя она ни разу не подала мне ни единого аса.

Теперь уже покраснела Фабиола.

— Я тоже.

— Ничего, госпожа. Теперь меня мало кто замечает. Выходит, я попусту лишился руки, в которой держал меч.

Нельзя было не проникнуться сочувствием к ветерану. Пусть мощь легионов служила тому, что она всем сердцем ненавидела, — защите государства, основанного на войнах и рабстве. Да, этот человек прослужил в армии много лет, но ведь он дорого заплатил за это. Фабиола не могла ненавидеть его. Напротив, он ей понравился. Если Ромулу повезло, у него могли появиться как раз такие товарищи.

— Нет, не впустую, — твердо произнесла она. — Вот, возьми.

В ее руке сверкнуло золото. Калека широко раскрыл глаза от изумления. Она протягивала ему аурей — больше, чем легионер получал за месяц.

— Госпожа, я… — пробормотал он.

Фабиола положила монету на ладонь и сомкнула его пальцы вокруг нее. Нищий не пытался противиться. Злая судьба заставила храброго воина забыть о гордости, и это опечалило Фабиолу.

— Благодарю тебя, — чуть слышно прошептал калека, уставившись в землю.

Фабиола повернулась было, чтобы уйти, но интуиция подсказала, что ей следует еще немного задержаться.

— Как тебя зовут? — ласково спросила она.

— Секунд, госпожа, — ответил калека. — Гай Секунд.

— А мое имя ты, наверное, знаешь.

Секунд снова усмехался.

— Фабиола.

Она приветливо кивнула ему… и еще один мужчина сделался ее рабом на всю жизнь.

— Может, когда-нибудь еще встретимся.

Секунд благоговейно смотрел вслед Фабиоле, пока та поднималась по ступенькам, направляясь к входу в храм. За всю свою жизнь он не видел ни одной женщины, которая могла бы сравниться с нею красотой. К тому же денег, которые она дала ему, должно было хватить на несколько недель безбедной жизни. Сегодня боги улыбнулись ему.

— Может быть, Юпитер откликнется на мои молитвы, — вдруг сказала Фабиола, полуобернувшись.

— Надеюсь на это, госпожа, — отозвался Секунд. — Или Митра, — добавил он шепотом.

* * *

Полутемная целла была битком набита людьми, стремившимися умолить главного римского бога о благосклонности. Молящиеся вносили деньги на жертву, и бритоголовые прислужники указывали им, где встать на колени. Негромко пели жрецы. Мигающий огонь развешанных по стенам светильников создавал зловещую атмосферу. Высоко на стене висел каменный барельеф с ликом Юпитера вдвое больше человеческого лица. У бога был крючковатый нос и саркастически искривленные полные губы. Он сурово смотрел на молящихся из-под полуприкрытых тяжелых век. Ниже помещался длинный плоский алтарь, заваленный приношениями. Из перерезанных шей кур и ягнят все еще текла кровь. Рядом стояли по две и по три крошечные, грубо сделанные статуэтки Юпитера. Валялись медные монеты, серебряные денарии, кольца с печатками, ожерелья и ломти хлеба. Маленькие глиняные кувшинчики стояли рядом с принесенным кем-то стеклянным сосудом изящной работы. Богатые и бедные, плебеи и патриции — все что-то несли сюда. Каждому было о чем молить бога.

Фабиола неторопливо подошла к алтарю и, положив на свободное место несколько ауреев, преклонила колени поблизости. Поначалу ей было трудно молиться, отвлекало раздававшееся со всех сторон громкое бормотание, сливавшееся в нечленораздельный гул. Она закрыла глаза и попыталась вообразить своего возлюбленного. Вскоре ей удалось углубиться в себя, и шум уже не отвлекал ее. Брут, как наяву, стоял перед нею — стройный, с милой улыбкой на чисто выбритом загорелом лице. Фабиола не видела его уже несколько месяцев и не переставала удивляться тому, насколько сильно ей не хватает возлюбленного. Особенно в последнее время. Сосредоточившись на представшем в уме ярком видении, она попросила Юпитера дать ей знак. Сделать что-нибудь такое, что помогло бы Бруту и Цезарю подавить мятеж галлов. И защитить ее и Брута от угроз Сцеволы.

Но надежда не сбылась. Фабиола не видела и не слышала ничего, кроме гомона богомольцев, набившихся в святилище.

Как она ни старалась, на смену мыслям о Бруте пришли мысли о Ромуле. Неужели из-за того, что она встретила Секунда? Образы властно заполнили ее сознание. Последний раз она видела брата почти четыре года назад. Ромул за это время должен был превратиться в настоящего мужчину. Стать сильным, каким, наверное, был Секунд до того, как лишился руки. Ей нравилось представлять своего брата-близнеца высоким и стройным, в кольчуге и шлеме с конским хвостом. А потом образ расплылся. Разве возможно, чтобы Ромул уцелел? Красса разгромили наголову, это поражение потрясло Республику до самой сердцевины. Фабиола нахмурилась, не желая отказываться от надежды. Но если Ромул выжил после разгрома, значит, он попал в плен к парфянам и его загнали на край земли. В Маргиану, где надежде нет места. Оплакивая участь брата, Фабиола вспомнила собственное нисхождение в Гадес. Нет, ей не приходилось сражаться на арене или рисковать жизнью в каком-нибудь из легионов. Ее вынудили сделаться проституткой.

И она это выдержала. Значит, и Ромул должен выдержать все, что выпадет на его долю. В этом Фабиола была полностью уверена.

Она поднялась и протиснулась к дверям. Доцилоза и охранники ждали ее снаружи, а вот Секунда уже не было. Это почему-то расстроило Фабиолу. Место калеки-легионера на нижней ступеньке занимал теперь прокаженный, замотанный в нечистые мокнувшие тряпки. Короткий разговор с ветераном пробудил в Фабиоле новые надежды, пусть даже она не поняла этого сразу. Да, ей не удалось обнаружить никаких следов таинственного прорицателя и получить хоть какие-то знамения, которые открыли бы участь ее брата или будущее Цезаря. Но все же ее путешествие в Рим не было бесплодным. А теперь нужно вернуться в римское жилище Брута, большой удобный домус на Палатинском холме. Там она могла собраться с мыслями и изыскать способы помочь Бруту и разделаться со Сцеволой. Возможно, настало время и для того, чтобы взяться за поиски Ромула. Республика, погрязшая во внутренних неурядицах, не могла в обозримом будущем отправить армию, чтобы поквитаться с парфянами. А вот торговцы постоянно путешествовали на восток за ценными товарами, которые затем перепродавали в Риме. За хорошую цену можно уговорить кого-нибудь из них навести во время странствия необходимые справки.

Обдумывая все это, Фабиола смогла на некоторое время забыть о собственных заботах.

* * *

В последующие дни Фабиола получила полное представление о поистине страшной обстановке, сложившейся в столице. Неподалеку от дома Брута располагалось довольно много лавок, в которые она могла выходить, почти не подвергаясь опасности. Там она и собирала сведения. Сцевола никак не давал о себе знать, и Фабиола решила, что он так и остался на юге, близ Помпей. Роль провинциалки, не имеющей никакого представления о том, что же происходит в городе, удавалась ей отлично. После того как она потратила немалые деньги на покупку еды и всякие другие нужды, торговцы прониклись к ней глубокой симпатией и с готовностью поставляли самые свежие сплетни. Как Фабиола и подозревала с самого начала, улицами владели банды Клодия и Милона.

Помпей и бывший некогда самым верным его сподвижником жестокий Милон напрочь расплевались уже несколько лет тому назад. Теперь Милон заключил союз с Катоном, одним из немногочисленных политиков, решительно боровшихся против прибравшего к рукам всю власть триумвирата. Пусть Красс погиб, но Цезарь и Помпей все еще управляли Республикой, и это многим не нравилось. Катон отчаянно пытался не допустить Помпея на пост консула в будущем году и выдвинул кандидатом Милона. Клодия это привело в бешенство, и в городе теперь ежедневно происходили мелкие беспорядки. Случались и серьезные столкновения, уносившие жизни многих головорезов. Гибли и простые жители, случайно подвернувшиеся под горячую руку. Сенат бездействовал, не зная, что предпринять. Народ в большинстве своем жаждал восстановления порядка, сказал Фабиоле один торговец. И ждали этого от Помпея.

И его легионов.

— Солдаты на улицах Рима? — воскликнула Фабиола. Даже мысль об этом была совершенно противозаконной. Во избежание любых попыток государственного переворота законы Республики строго-настрого запрещали вход в столицу воинам, находящимся на службе. — Этого же не бывало со времен Суллы.

— Я хорошо помню те дни, — сказал, дрожа, тощий старик, покупавший масло для светильника. — Много дней кровь текла по улицам ручьями. Никто не мог быть уверен в своей безопасности.

— Я и сам это знаю, — мрачно покачал головой лавочник. — Но делать-то все равно нечего. — Он указал рукой на пустые полки. — Если будет нечего продавать, начнется голод. И что тогда?

Возразить ему Фабиола не могла. Если бы только Брут и Цезарь явились в Рим и вмешались в происходящее. Но шансов на это не было. Из поступивших с севера известий следовало, что никто не выберется оттуда еще несколько месяцев. Невзирая на снежные сугробы выше человеческого роста, Цезарь преодолел горы и успешно воссоединился со своими легионами в Галлии. Битвы с галлами уже начались. После первых неудач Цезарь одержал решительную победу и вынудил Верцингеторикса и его армию отступить на север. Но разгромить хитроумного галльского вождя не удалось. Галлы тысячами сходились под его знамена, и Цезарю приходилось выжидать. Положение в Галлии оставалось крайне сложным, и Фабиола с каждым днем все больше и больше тревожилась о Бруте.

На улице послышались громкие крики, сразу вернувшие Фабиолу к насущным проблемам. Она направилась к выходу из лавки, но телохранители загородили перед ней дверь. Доцилозы с ними не было: у нее болел живот и она лежала дома в кровати, — но охранников она вышколила прекрасно.

— Позволь, госпожа, я посмотрю, — сказал Туллий, старший из них, хромой низкорослый сицилиец с кривыми зубами, славившийся своим умением обращаться с мечом.

Фабиола нахмурилась, но возражать не стала. В эти дни опасности подстерегали всюду.

— Клодий Пульхр мертв! — кричал на бегу громко топавший сандалиями по мостовой человек. — Убит на Аппиевой дороге!

Лавочник сделал охраняющий от зла жест, просунув большой палец правой руки между указательным и средним. Старик принялся молиться полушепотом.

К крикам бегущего вестника присоединились голоса прохожих, рискнувших выйти на улицу. Загремели, распахиваясь, ставни окон — это обитатели верхних этажей тоже пожелали услышать новость. Их голоса вплелись в общий шум.

— Я хочу видеть, что происходит, — заявила Фабиола.

Туллий вынул кинжал и выглянул из-под навеса. Одного взгляда ему вполне хватило. С громким рыком он выскочил на улицу, ловко свалил вестника наземь, стиснул одной рукой за горло и, приставив к его боку острие ножа, втащил пленника в помещение.

Фабиола сразу поняла, что малорослый недокормленный мальчишка, одетый в тряпье, без сомнения, принадлежал к числу беднейших обитателей Рима. Наверняка он рассчитывал, что кто-то вознаградит его за такое потрясающее известие.

Пленник испуганно смотрел на обступивших его, не менее, чем он сам, потрясенных людей — лавочника, старика, Фабиолу и ее остальных охранников.

— Кто вы такие? — спросил он. — Я вас прежде не видел.

— Заткнись, засранец! — Туллий слегка ткнул его кинжалом. — Лучше расскажи госпоже, что ты там сейчас кричал.

Мальчишка с готовностью повиновался.

— Гладиаторы Милона напали на Клодия и его людей. Около гостиницы южнее города, — затараторил он. — Как накинутся! Этих вдвое больше, чем тех.

— Когда?

— Час назад, не больше.

— Ты сам это видел? — спросила Фабиола.

Он кивнул.

— Госпожа, это была засада. Гладиаторы сначала метнули копья, а потом как набросились со всех сторон!

— Гладиаторы? — перебила его Фабиола; слыша это слово, она всякий раз вспоминала о Ромуле.

— Да, госпожа, люди Мемора.

Ей удалось сохранить спокойствие.

— Мемора? Какого Мемора? — переспросила она, как будто впервые услышала это имя.

Мальчишку ее неосведомленность удивила.

— Ну как же. Это ланиста Лудус магнус.

Фабиола пожала плечами, как будто это имя ни о чем ей не говорило, но в душе содрогнулась. Перед тем как Брут выкупил ее из Лупанария и дал свободу, Мемор некоторое время, к счастью недолго, числился среди ее клиентов. Жестокий бесстрастный ланиста был ей отвратителен, но он мог что-то рассказать о Ромуле. Пустив в ход все свое умение доводить вожделеющих мужчин до потери рассудка, ей удалось выяснить, что ее брата действительно продали в школу Мемора, откуда он позднее убежал вместе с сильнейшим из ее бойцов. Галлом. Но все это осталось в прошлом. А сейчас ей следовало думать о настоящем. События приняли серьезный оборот, и Мемор, судя по всему, был причастен к продолжавшимся беспорядкам. Но почему? Хотя Фабиола и не подавала виду, ее переполняла ярость.

— Он был там?

— Я его не видел, госпожа.

— А Милон?

— Этот был сначала, подначивал своих людей, а потом смылся, — сообщил подросток.

— Милон не дурак, — заметил лавочник. — Он отправился куда-нибудь, где много народу, чтобы его видело побольше свидетелей.

И Мемор поступил точно так же, подумала Фабиола.

— Что же дальше?

— Клодию пилум попал в плечо, он упал. Его отнесли в таверну поблизости. Люди Клодия пытались остановить нападавших, но их было слишком мало. Дверь вышибли, Клодия выволокли наружу. Он кричал, просил пощады.

Фабиола содрогнулась, представив себе это кровавое избиение.

— Ты уверен, что он погиб?

— Госпожа, он никак не мог спастись. Они накинулись на него, как свора диких псов. — Мальчишка сглотнул слюну. — Все было залито кровью. Люди Клодия несут его тело в город, — продолжал он. — А жена еще не знает.

— Когда узнает, разверзнутся врата Гадеса, — мрачно сказал лавочник. — Фульвия этого так не оставит.

— Ты с ней знаком? — поинтересовалась Фабиола.

— Не то чтобы знаком… Но знаю, что она настоящая аристократка. Ничего в себе не держит. Ну, ты же понимаешь, о чем я? — добавил он, взглянув на Фабиолу.

Та вопросительно вскинула брови. Старик захихикал. Сообразив, что сказал, лавочник покраснел.

— Я вовсе не хочу оскорблять благородных матрон…

Фабиола улыбнулась ему, чтобы дать понять, что он нисколько не обидел ее.

— Отпусти мальчишку, — приказала она Туллию.

Сицилиец нехотя повиновался.

Не понимая, что может последовать дальше, подросток переминался с ноги на ногу. Фабиола бросила ему денарий; глаза мальчишки, по-видимому ожидавшего чего угодно, только не награды, радостно сверкнули.

— Благодарю тебя, госпожа! — Он торопливо поклонился и убежал, продолжая выкрикивать на ходу новость.

— Госпожа, надо поскорее вернуться домой, — озабоченно сказал Туллий. — Вот-вот начнутся беспорядки.

Фабиола согласилась. Лавка, не имевшая даже нормальной стены, была отнюдь не лучшим укрытием. Попрощавшись с лавочником, они быстро вышли на улицу. От дома Брута с толстыми высокими стенами и окованными железом воротами их отделяло не больше сотни шагов. Но даже это короткое расстояние оказалось чересчур длинным.

На ближайшем перекрестке собралась толпа головорезов, вооруженных дубинками, копьями и даже мечами. А между ними, как стадо среди овчарок, стояли испуганные мужчины, женщины и дети — обычные граждане. Сердито переговаривавшиеся между собой предводители группы не сразу заметили Фабиолу и ее стражу.

— Быстрее! — прошипел Туллий и энергично взмахнул рукой. — Назад, в лавку!

Фабиола сделала шаг назад, но споткнулась о валявшуюся в грязи мокрую ветку и упала. Головорезы услышали звук падения и в мгновение ока оказались рядом. Сицилиец едва успел помочь Фабиоле подняться, а их уже окружили. К счастью, громилы были настроены относительно добродушно. Люди с грубыми небритыми лицами громко смеялись над ее незадачей.

— Пошли с нами! — рявкнул высокий бородач, бывший, вероятно, одним из заводил. Судя по его тону, об отказе лучше было и не думать.

Туллий беспомощно посмотрел на свою хозяйку. Сопротивляться не следовало ни в коем случае — если бы он или кто-то из его людей взялся за оружие, всех убили бы на месте.

Фабиола тоже понимала это. Чувствуя, как отчаянно бьется сердце, она оправила одежду.

— Куда?

— На Форум! — последовал мгновенный ответ.

Фабиола окинула взглядом людей, которых силой, как и ее саму, заставили идти, — их лица были искажены страхом. Ни закона, ни порядка больше не существовало, и выступить на защиту обычных людей было некому.

— Зачем? — задала краткий вопрос Фабиола.

— Чтобы рассказать всем, что эти подонки сделали с Клодием! — выкрикнул бородатый вожак. — Пусть все видят его тело!

Ответом ему послужили разъяренные крики. Сердце Фабиолы екнуло. Известие об убийстве уже достигло города. Кому-то удалось обогнать мальчишку.

— Мертвым следует воздать почести! — Меч вожака банды со свистом рассек воздух. — Но сначала разделаемся с мерзавцем Милоном. И прикончим всех, кто следует за ним!

На сей раз толпа откликнулась невнятным ревом. Первобытным. Ужасающим.

Фабиола явственно ощущала, как под гневным натиском толпы расшатывается основание Республики. От страха ее сердце билось с перебоями, но любое сопротивление казалось тщетным.

Толпа устремилась дальше, унося Фабиолу и ее спутников с собой.

Глава V

РАЗОБЛАЧЕНИЕ

Маргиана, зима 53/52 г. до н. э.

На рассвете вся когорта отправилась в храм Митры, но нашла там только трупы. Уцелевшие скифы давно умчались. Судя по всему, они ставили себе цель убить Пакора. По стране пустили в дальний поиск усиленные конные разъезды, но врага так и не обнаружили. Постепенно напряженность в форте спала, хотя Вахрам, командовавший теперь легионом, приказал удвоить численность караулов и днем и ночью.

Скифы больше не давали о себе знать.

Шли недели, а о Тарквинии не было ни слуху ни духу. Ничего не говорили и о Пакоре — что с ним творилось, держали в тайне, в его дом допускали только парфян. Старшие центурионы все еще пребывали в бешенстве из-за того, что случилось, и разговаривали только с теми, кому верили; другими словами, общались только со своими соплеменниками. Конечно, Ромул и Бренн рассказали соседям по казарме о нападении; новость распространилась, как пожар. В лагере, что ни день, рождались новые слухи. Ясно было только одно: парфяне пока не начали репрессий, а это значило, что Пакор еще жив. То есть усилия Тарквиния приносили какие-то плоды, но какие именно, никто из римлян не знал.

Чтобы Ромул и Бренн не могли убежать, за ними постоянно следили. Новых откровенных угроз никто не произносил, но положение друзей оставалось отчаянным. Вахрам не разбрасывался словами попусту, и многие парфяне при любой подвернувшейся возможности старались напомнить им об этом. И, что еще хуже, их постоянно упрекали за смерть Феликса. Это несчастье обернулось тяжелейшим ударом по их гордости, тем более что они не отомстили за смерть друга и было маловероятно, что это им вообще удастся. Бренн сносил угрозы и оскорбления молча, лишь крепко стискивал зубы. Ромул ежедневно молился Митре. Он никак не мог отделаться от мыслей о доме и о том, что же мог увидеть Тарквиний. Брошенная гаруспиком фраза о возможном возвращении в Рим поддерживала его дух.

В мозгу юноши рождалось множество разнообразных видений. В одних он находил мать и Фабиолу. В других — пытал Гемелла. Часто он в своих фантазиях сходился в поединке с Вахрамом и медленно убивал его. Ромул также неоднократно возвращался мыслями к той стычке, которая послужила причиной их бегства из столицы. Тогда он в драке убил аристократа, по-видимому расколов ему череп рукоятью меча. Сначала, перепуганный и озабоченный лишь тем, чтобы избежать неминуемой казни — распятия на кресте, Ромул не слишком задумывался о происшедшем. Теперь же, пройдя через множество сражений, он знал, что, даже если он и не соразмерил тогда силу, все равно убить человека таким ударом, пожалуй, нельзя было. Когда он спросил Бренна, тот подтвердил, что ни разу не ударил толком взбесившегося нобиля, лишь пару раз толкнул. Все это наводило на размышления, прежде всего на вывод, что он, Ромул, ни в чем не виноват. А это значило, что у него на самом деле не было причины для бегства. В таком случае кто же убил Руфа Целия? Теперь узнать это было невозможно, но Ромул частенько погружался в размышления о том, как могли повернуться события, если бы всадник остался жив. Он неоднократно обсуждал то давнее происшествие с Бренном, но галла, в отличие от него, такие вопросы не беспокоили. Ему было на роду написано предпринять великое странствие, и Бренн был убежден, что именно поэтому он и оказался в Маргиане. У Ромула такого утешения не было.

У него не было вообще никакой опоры, кроме совета Тарквиния верить в Митру — бога, о котором он почти ничего не знал.

На то, что кто-нибудь из парфян расскажет ему о своем боге, надежды не было. Посетить храм он не мог — его ни за что не выпустили бы из лагеря. В конце концов Ромулу удалось обзавестись маленькой статуэткой. Он купил ее у худого, как щепка, старика, который регулярно являлся в форт и торговал разными безделушками. Продавец сообщил, что Митра носил на голове фригийский колпак и что из крови быка, которого Митра принес в жертву, родились люди, звери земные и птицы небесные, травы, деревья и вся пища людская. Ромул проявил настойчивость и узнал, что в культе Митры существует семь стадий посвящения. Рассказать что-либо еще торговец наотрез отказался. Он добавил лишь несколько слов:

— Ты кажешься храбрым и честным. Если ты и на самом деле такой, Митра откроет тебе что-нибудь еще.

Эти слова всколыхнули в сердце Ромула надежду.

Изваяние он поставил на специальный алтарь, находившийся возле входа в казарму. И неважно, что алтарь был посвящен Эскулапу, богу врачевания, — римляне никогда не упускали случая помолиться еще какому-нибудь богу. И теперь Ромул проводил почти все свободное время на коленях перед образом Митры, молясь о ниспослании какого-нибудь благого знамения, касающегося Тарквиния и того, что ему предстоит увидеть по возвращении в Рим. Ответа не было, но юноша не терял веры. Сколько он себя помнил, от жизни ему всегда доставались удары, один другого тяжелее. В детстве ему ночь за ночью приходилось смотреть, как Гемелл насиловал его мать. Потом Ромула продали в страшную лудус — школу гладиаторов. Поединок с Лентулом, несравненно более опытным и сильным бойцом, чем он сам. Массовое сражение не на жизнь, а на смерть на арене. Бегство из Рима после ночной стычки. Армейская жизнь, ужас разгрома при Каррах. Парфянский плен, а затем долгая дорога в Маргиану. Но каждый раз, когда ему грозила смерть, боги защищали его от опасности. После всего, что довелось вытерпеть, Ромул был готов посвятить все свое внимание Митре. Да и что еще ему оставалось?

В последнее время юноша бывал у алтаря гораздо чаще и дольше, чем обычно. И не уставал поражаться набожности своих товарищей. При иных обстоятельствах римляне с нетерпением ожидали бы смерти Пакора — никто из них не испытывал ни малейшей симпатии к жестокому парфянину, — но теперь легионеры непрерывно молились о его исцелении. Ежедневно к алтарю приходили едва ли не все воины центурии. О том, что жизнь Тарквиния в опасности, быстро узнал весь легион, и к святилищу стали во множестве приходить воины из других подразделений. Вскоре каменная вершина алтаря оказалась завалена сестерциями, денариями и даже амулетами на счастье — их легионеры особенно ценили и могли решиться отказаться от них лишь по очень серьезной причине. Все, что было отчеканено или сделано в Италии, стало теперь бесценным. Для Ромула и Бренна это оказалось веским подтверждением того, насколько высоко оценивали в Забытом легионе то, что делал для него Тарквиний.

Одним морозным днем Ромул, как обычно, молился перед алтарем. Он закрыл глаза и глубоко ушел в себя, но вдруг услышал позади громкие голоса. Сначала он подумал, что это другие легионеры, тоже решившие обратиться за помощью к богам, и не обратил внимания на шум, но, услышав смех, все же обернулся. Прямо за дверью стояли и рассматривали его пятеро легионеров. Ромул узнал их — все они входили в один из контуберниумов той же центурии, к которой принадлежал он сам. Все много лет служили в легионах. Что характерно, он ни разу не видел, чтобы кто-нибудь молился перед алтарем.

— Просишь за прорицателя? — осведомился Кай, высокий, худой человек со зловонным дыханием изо рта, где сохранилось лишь несколько зубов. — За нашего центуриона?

Ромулу тон Кая сразу не понравился.

— Да, — бросил он. — А ты почему не молишься?

— Так ведь он нас покинул на некоторое время, скажешь, нет? — глумливо произнес стоявший прислоняясь к дверному косяку Оптат. Он был высоким и сильным, почти как Бренн, но, в отличие от галла, со всеми держался очень недружелюбно.

Ромулу стало тревожно. Все пятеро пришли с учебных занятий, были одеты в кольчуги и при полном вооружении, на нем же была лишь туника, а из оружия — только кинжал.

— Похоже, что так, — медленно проговорил он, обводя взглядом всех по очереди.

— Предатель, сволочь! — рявкнул Новий, самый малорослый из пятерки. Но это не мешало ему быть отличным фехтовальщиком. Ромулу доводилось видеть его в деле. — Сговорился с Пакором!

— Сейчас небось выдумывают на пару, как побольше наших перебить, — добавил Кай. — Вроде того, что он в Каррах учинил.

Ромул не верил своим ушам, но спутники Кая решительно закивали.

— Что ты сказал?! — воскликнул он.

— Что слышал, — оскалился Кай, показав красные, воспаленные десны. — Красс не мог проиграть битву. Он был великим полководцем.

— Что же тогда случилось? — изумился Ромул.

— Предатели набатийцы удрали в самый решительный момент. А этруск, дружок твой, вызвал злых духов. — Новий взялся за висевший у него на шее амулет в виде фаллоса. — Он всегда нам несчастья готовил.

И снова его спутники одобрительно забормотали.

Потрясенный до глубины души их словами Ромул понял, что лучше всего промолчать. Похоже, впавшие в отчаяние от безысходности легионеры решили найти козла отпущения. И Тарквиний с длинными светлыми волосами, золотой серьгой в ухе и далеко не всегда понятными поступками был прямо-таки напрашивавшейся мишенью. Спорить с ними или пытаться переубедить их значило бы, вероятнее всего, еще сильнее испортить положение. Повернувшись к ним спиной, он поклонился маленькому каменному изваянию Эскулапа, стоявшему на алтаре.

Неожиданно Оптат громко присвистнул.

— Где ты это заработал?

Ромул скосил глаза, и сердце у него оборвалось. Правый рукав его туники задрался, открыв большой шрам на том месте, где находилось клеймо раба. Срезав злосчастную метку, Бренн зашил рану несколькими грубыми стежками. Когда они вербовались в армию, свежий шрам, конечно, заметили, но Ромулу удалось отшутиться и соврать, что его зацепили во время случайной стычки с грабителями. А уж в состоящей из галльских наемников когорте никому дела не было до того, кто и откуда взялся. А сейчас, потрясенный клеветническими обвинениями против Тарквиния, Ромул растерялся.

— Не помню, — ляпнул он.

— Что? — ехидно рассмеялся Оптат. — Спал, что ли, очень крепко?

Его дружки продолжали посмеиваться, но выражения их лиц изменились. Теперь они походили на свору гончих, зажавших в углу дикого кабана. Ромул мысленно выругал себя последними словами. Разве может хоть кто-нибудь забыть, когда его ранили в бою?

Новий выставил левую ногу вперед и выразительно ткнул пальцем в казавшиеся совсем белыми отметины по обеим сторонам загорелой мускулистой икры. Судя по размеру, они были оставлены прошедшим насквозь копьем.

— Понятия не имею, кто это сделал! — крикнул он, ломаясь. — Даже удара острием не почувствовал.

Ответом ему был громкий многоголосый смех. За время службы в легионах все получили немало шрамов.

— Это было очень давно, — сказал Ромул, заранее зная, что эта попытка оправдаться окажется тщетной.

— Ты всего лишь щенок сопливый, — моментально отозвался Кай. — И не провел полжизни в легионах, не прошел через дюжину войн.

— Как мы, — добавил Оптат. — А мы все помним каждое прикосновение меча, как будто это случилось вчера.

Ромул залился краской. Увы, он не мог сказать того же о двух годах, на протяжении которых он был секутором и сражался на арене. Острую боль от ножа Лентула, вонзившегося ему в бедро, он ощущал и сейчас так же явственно, как в тот миг, когда все произошло. Но упоминать об этом нельзя было ни в коем случае. Почти все гладиаторы были рабами, преступниками или военнопленными и считались презреннейшими из презренных.

— Слыхал я, что есть люди, которые за хорошую цену отлично срежут клеймо и зашьют рану, — злобно бросил Кай.

— Потом и не подкопаешься, — хмуро добавил Новий.

— Признавайся, ты из этих! — потребовал, наливаясь гневом, Оптат.

— Нет, конечно! — воскликнул Ромул. — Рабы ведь не допускаются в армию.

— Под страхом смертной казни, — добавил Новий, искоса взглянув на него.

Кай переступил через порог.

— Ну-ка, напомни, откуда ты родом.

— Из Трансальпийской Галлии. — Ромулу ужасно не нравился тот оборот, который приобретали события. Он поднялся на ноги, подумав, что было бы очень неплохо, если бы сюда подошел Бренн.

— А вам-то что?

— Да просто мы же прослужили там три года, — отозвался Новий и прищурился так, что его глаза превратились в узкие щелки. — Было дело, а, парни?

Оптат ухмыльнулся.

Ромул почувствовал, что ему вот-вот станет дурно. Уроженцем той части Галлии был Бренн, сам же Ромул являлся чистокровным римлянином. Лгать понадобилось только для того, чтобы попасть в армию. И Бассий, их первый центурион, просто обрадовался, что к нему попала пара людей, которые прекрасно умели сражаться. И не стал задавать лишних вопросов. Для Бассия имели значение лишь доблесть и умение воинов. К тому же наемники в армии Красса начали общаться с римскими легионерами только в плену. Да и во время продолжительного похода на восток пленные почти не задавали вопросов друг другу. Куда важнее было уцелеть. Вплоть до сегодняшнего дня.

— Там побывала половина армии, — грубо бросил Ромул. — Коросту свою ты тоже там заработал?

Это было оскорблением, однако Новий будто не услышал его.

— Так где же ты жил?

Внимание остальной четверки было приковано к злобному недомерку, словно он сам намеревался ответить на свой вопрос.

— В деревне, высоко в горах, — уклончиво ответил Ромул. — Далеко.

Но его слова не удовлетворили доморощенных следователей. Новий и Оптат вслед за Каем вошли внутрь, а оставшиеся двое загородили дверь. Ромулу было некуда податься, кроме как в казарму, где было еще меньше места. Молодой солдат сглотнул слюну, борясь с настойчивым желанием вынуть кинжал. Если он в такой тесноте вступит в бой с тремя противниками, вооруженными мечами, у него не будет почти никаких шансов. Единственная защита состояла в том, чтобы дерзко отрицать все, в чем его обвиняли.

— Какой там был ближайший город?

Как Ромул ни ломал голову, ему никак не удавалось припомнить, упоминал ли вообще Бренн название своей родины. Не помогла даже молитва Митре, а за ним Юпитеру. Он открыл было рот, потом закрыл, не проронив ни слова.

Новий шагнул вперед, на ходу вынимая меч из ножен.

— Ты что, и этого не можешь вспомнить? — приторным голосом осведомился он.

— Мы жили неподалеку от Лугдунума, — громыхнул из-за двери голос Бренна.

Никогда еще Ромул не испытывал столь сильного чувства облегчения.

— Это территория аллоброгов, что ли? — глумливо спросил Новий.

— Да. — Бренн вошел в комнату, заставив Кая попятиться. — Была.

Оптат ухмыльнулся.

— Ту кампанию я отлично помню. Ваши деревни пылали, как хворост.

— И среди бабья, которое мы оттрахали, попадались очень смазливые девки, — добавил Новий и несколько раз вставил два пальца левой руки в кольцо, образованное указательным и большим пальцами правой.

Остальные вызывающе расхохотались, и Ромул почувствовал, что его распирает гнев за то, что Бренна подвергают такому унижению.

Галл и сам побагровел от ярости, но сдержался.

А Новий все не желал утихомириться.

— Тогда почему у вас с ним акценты разные? — Он ткнул пальцем в сторону Бренна.

Тот не давал Ромулу возможности что-либо сказать.

— Потому что его отец был таким же римским солдатом, как и вы, поганцы, — рявкнул он. — Потому у него и имя такое. Довольны?

Аммий, Примитив и Оптат злобно взглянули на него, но промолчали. Они были простыми громилами, а не заводилами.

— Так что же насчет отметины? — вновь пошел в наступление Новий.

— Это от гладиуса, — с деланой неохотой ответил галл. — Парень еще не мог толком поднять меч, но, когда ваши напали, тоже попытался сопротивляться. Неудивительно, что ему не хотелось говорить вам об этом.

В конце концов Новий все же растерялся и принялся прикидывать в уме, каким должен был быть Ромул во время восстания аллоброгов, случившегося девять лет назад.

Все сходилось.

— Мы бежали на юг. Работали где придется, — продолжал Бренн. — И прибились к армии Красса. Все наше племя погибло, так что нам было все равно, куда идти, хоть в Гадес.

В римском войске служило много воинов из побежденных племен. Это было обычным делом. В бесчисленных армиях Республики можно было встретить иберийцев, галлов, греков, ливийцев. В последние годы там попадались даже карфагеняне.

Коротышка легионер выглядел разочарованным.

Ромул воспользовался моментом и подвинулся поближе к Бренну. Вместе они производили внушительное впечатление — огромный галл с могучими рельефными мышцами и его молодой друг, пусть не такой громадный, но тоже отлично сложенный. И пусть у Ромула не было ничего, кроме кинжала, они вполне могли постоять за себя, если бы началась схватка. Некоторое время эта пара и пятеро ветеранов пожирали друг друга взглядами.

Новий опустил меч.

— В легионах могут служить только граждане, — презрительно сказал он, — а не всякий сброд из варварских племен вроде вас.

— Точно! — поддержал его Кай.

Они якобы забыли, что в войске Красса была когорта наемников. И о том, что Ромул был наполовину италийцем. И даже о том, что Забытый легион входил в состав не римской, а парфянской армии.

— Так то в Риме, — примирительно ответил Бренн. — А здесь мы получаемся собратьями по оружию. С одной стороны мы, а с другой — парфянская сволочь.

Его слова вроде бы подействовали на ветеранов именно так, как он рассчитывал: те повернулись, чтобы уйти. Новий шел последним.

Ромул улыбнулся галлу и расслабился было. Как оказалось, рано.

Малорослый легионер вдруг остановился в дверях и повернулся. Бренн смерил его злым взглядом, но Новий застыл на месте.

— Странно… — задумчиво сказал он. — Очень странно.

Ромул с ужасом увидел, что Новий уставился на левую ногу Бренна, туда, где на икре отчетливо виднелся лиловый овальный след от ожога.

— Что еще? — крикнул снаружи Кай.

— На той войне проконсул Помптин велел нам ставить пленникам клеймо не на плече, как обычно, а на голени.

— Помню, — донесся ответ. — Ну и что?

Ромул не раз задумывался о том, почему клеймо Бренна стояло совсем не там, где у остальных рабов, но никогда об этом не спрашивал.

— Чтобы было видно, что это именно его рабы, а не чьи-то там еще, — крикнул Новий.

— Лучше расскажи мне что-нибудь новенькое, чего я не знаю, — недовольным голосом откликнулся Кай.

— У этого скота шрам как раз на том месте, где должно было стоять клеймо! — радостно завопил Новий и опять поднял меч. — Он тоже поганый раб!

Прежде чем он успел сделать еще хоть какое-то движение, Бренн рванулся вперед и толкнул недомерка в грудь. Новий вылетел из двери и далеко проехал на спине. Его четыре спутника с испуганными лицами метнулись в стороны.

— Сгинь отсюда, сын грязной шлюхи, — процедил галл сквозь сжатые зубы, — пока я не убил тебя.

— Дрянь, — прохрипел с искаженным злобой лицом Новий. — Вы оба — беглые рабы.

Ромул и Бренн промолчали.

— Феликс, наверно, был таким же, — добавил малорослый легионер, когда остальные извлекли мечи.

— За это бывает только одно наказание, — прорычал Кай.

— Распятие на кресте, — закончил Оптат.

Примитив и Аммий тоже подняли гладиусы. Вся пятерка с ненавистью в глазах уставилась на раскрытую дверь.

В животе Ромула собрался тугой комок. Ему уже много раз приходилось видеть эту зверски жестокую казнь. Медленная, мучительная смерть.

— Только попытайтесь! — прогремел Бренн. Он уже полностью израсходовал все запасы терпения и теперь стоял в двери, как разъяренный зверь. Нескольким тут было не развернуться, и напасть на него сейчас мог только один человек. — Кто первый?

Ни один из ветеранов не пошевелился. Они были подлецами, но не глупцами.

Ромул опрометью кинулся в комнату и схватил скутум и меч. Надевать кольчугу было некогда, но и с таким вооружением он готов был выйти против новых врагов. Возвращаясь к входу, он встретил Бренна.

— Убрались, — проворчал тот. — Но еще вернутся.

— Они расскажут всем. — Ромул изо всех сил боролся с подступающей паникой. Командирам-парфянам не было дела до прошлого солдат, но отношения с соратниками по центурии, вернее говоря, со всем легионом окажутся напрочь испорченными.

— Знаю.

— Что же делать?

— А что тут сделаешь? — Галл тяжело вздохнул. — Быть настороже. Страховать друг друга.

Такое состояние было хорошо знакомо обоим. Некоторое время они молчали, обдумывая имевшиеся у них возможности.

Возможностей на самом деле не было. О бегстве не могло идти и речи — зима дошла только до середины. Да и куда им идти? Тарквиний, единственный человек, который мог бы помочь им, все еще находился в заточении при раненом Пакоре. Они остались одни.

Ромул хмуро разглядывал отполированное лезвие гладиуса. Теперь ему не следовало расставаться с ним ни днем ни ночью.

* * *

Чтобы оповестить о своих подозрениях всех воинов центурии, Новию потребовалось не больше часа. Но на этом он не успокоился. Низкорослый легионер как одержимый метался между приземистыми казармами, разнося по лагерю ошеломляющее известие. Тем же самым занимались Кай, Оптат и прочие. Для того чтобы оповестить девять с лишним тысяч человек, конечно, потребовалось некоторое время, но сплетня распространялась стремительно, и уже к сумеркам Ромул нисколько не сомневался, что их тайна известна всем и каждому.

Труднее всего оказалось перенести реакцию товарищей по казарме. Тех восьмидесяти человек, с которыми они спали бок о бок и делили поровну еду, вшей и снаряжение. Хотя легион сформировался после трагедии под Каррами, в нем сложился истинный дух товарищества. Феликс тоже был частью легиона и одной из составляющих этого духа. Вдали от Рима у них не осталось никого, кроме боевых друзей.

Но все это к Ромулу и Бренну больше не относилось.

И к Тарквинию тоже.

Разоблачение двоих его друзей ударило по нему с такой же силой, как и по ним самим. Алтарь Эскулапа и Митры опустел в тот же день — легионеры забрали все свои пожертвования. Кто станет молиться за человека, который дружит с рабами? Когда же у легионеров не оказалось ничего, за что стоило бы молиться, то иссякла и надежда, и пустоту необходимо было чем-нибудь заполнить. Увы, в образовавшуюся лакуну вылилось озлобление против двоих друзей.

Внезапно чуть не все сошлись во мнении, что именно Ромул и его друзья виновны во всех бедах, которые происходили с легионерами.

Распятия на кресте, пожалуй, можно было не опасаться. Чтобы заслужить такую кару, Ромулу или Бренну пришлось бы схлестнуться с кем-нибудь из командиров-парфян. Но для того чтобы убить человека, имелось множество других способов. Случайные свары происходили то и дело, а поскольку весь Забытый легион состоял из опытных воинов, они частенько доходили до смертоубийства. В Риме против врагов часто использовали отраву, ну а здесь обычно обходились оружием. Людям свойственно забывать об осторожности в отхожем месте или в бане, и там нередко сводились счеты. Серьезную опасность представляли и узкие проходы между казармами. Ромул не раз видел покрытые ранами трупы всего в нескольких шагах от своего жилья.

Но опаснее всего был сон. В маленькой тесной комнатушке ютились восемь человек, и когда четверть обитавших там подверглись остракизму, обстановка сразу сделалась очень тяжелой. Узнав новость, двое легионеров немедленно перешли в другой контуберниум, где имелись места. Отвращение, написанное на их лицах, потрясло Ромула до глубины души. В помещении остались Гордиан, почти начисто облысевший в походах ветеран, и еще трое солдат с одной стороны и двое друзей — с другой. Гордиан, автоматически занявший положение старшего, не распространялся о своем отношении к разоблачениям Новия.

Глядя на него, остальные трое сожителей тоже молчали, и Ромул был благодарен им за это. Ему же самому оставалось лишь негодовать про себя. И все же, хотя вполне можно было рассчитывать на то, что соседи по комнате не предпримут попытки убить отверженных, доверять им не следовало. Новий, словно гадюка, невидимо скользящая в густой траве, появлялся всегда неожиданно и что-то шептал на ухо кому-нибудь из легионеров, отравляя их умы. Коротышка заимел привычку шататься по коридору казармы, от нечего делать вытаскивая кинжалом гвозди из стен. Часто компанию ему составляли Кай или Оптат. Никто из них не произносил вслух каких-либо угроз, но от этого положение казалось еще более зловещим. Если бы Ромул и Бренн вспылили и расправились с кем-нибудь из своих врагов, их ждала бы суровая кара. Втихомолку убить их под покровом ночи тоже было невозможно — беззвучно перерезать глотки сразу пятерым не получилось бы.

И потому Ромул и Бренн сами готовили себе пищу и ходили по нужде вдвоем — пока один находился в латрине, второй стоял снаружи с обнаженным мечом. Они вместе заступали в караул, а спали по очереди. Это утомляло их физически и выматывало нервы.

— Здесь похуже, чем в лудус, — пробормотал Бренн на вторую ночь. — Помнишь?

Ромул горестно кивнул.

— Там, по крайней мере, можно было запереть дверь моей комнаты.

— И друзей у Фигула и Галлита было немного, — добавил Ромул.

— Да уж, не несколько тысяч! — коротко хохотнул галл.

Так тянулись день за днем. Ромул все истовее молился Митре, но положение не менялось. Дни сложились в неделю; друзья измучились и озлились. Как-то раз Новий и его дружки подстерегли их на узкой дорожке близ казарм и попытались напасть, но Ромул с привычной ловкостью метнул нож и остановил нападавших. Теперь Кай ходил прихрамывая, с толстой повязкой на левом бедре, и ветераны немного притихли. Однако затишье не могло длиться долго. А друзья не сумели бы вечно быть настороже.

И потому они почувствовали облегчение, когда одним морозным утром Вахрам приказал двум центуриям — той, в которой они служили, и еще одной — отправиться в поход. Уже несколько дней не поступало известий от одной из застав легиона, размещавшихся восточнее главного лагеря. Семь небольших укреплений, гарнизон каждого из которых состоял из половины пехотной центурии и небольшого конного отряда парфян, были выстроены в стратегически важных точках, позволявших контролировать различные пути в Маргиану с севера и востока. Юг и юго-восток защищали высокие горы. Событий в малых фортах обычно происходило не много, но в любом случае оттуда дважды в неделю приезжали конные гонцы. Пакор и Вахрам, конечно, допускали немало ошибок, но старались внимательно следить за всем, что происходило в округе. Необходимость подобных действий доказала и недавняя вражеская засада возле храма Митры.

Но товарищи, собиравшиеся в поход, вовсе не разделяли чувств Ромула и Бренна. С громкими проклятиями они извлекали снаряжение из рундуков, устроенных за ложем каждого обитателя контуберниума. Хотя место назначения и находилось в двадцати милях, но римские воины всегда отправлялись в путь с полным снаряжением. Кроме того, Вахрам приказал взять провизии на четыре дня. На специальных жердях-рогатках тащили все, начиная от горшков для приготовления пищи и запасного снаряжения, до одеял, в которые легионеры заворачивались во время ночлега. Так что вместе с оружием и тяжелым скутумом на каждого приходилось более шестидесяти фунтов поклажи.

— Дурацкая затея, — проворчал Гордиан, поднимая над головой тяжелую кольчугу, чтобы другой легионер мог надеть ее. — Никакого проку от нее не будет.

— Говорю вам, мы встретим гонца на полпути, — отозвался тот, которому он помогал. — И он обмочится от смеха, глядя, как мы повернем назад.

Его замечание встретили одобрительными возгласами. Никому не хотелось покидать безопасный форт и теплую казарму — и ради чего? Чтобы узнать: вся суматоха поднялась из-за нескольких охромевших лошадей.

— Ну не знаю, — сказал знакомый голос. — В походе может много чего случиться.

Ромул поднял голову и увидел стоявшего в дверях Новия. А позади него еще двоих их главных мучителей — Кая и Оптата.

Рука молодого солдата сама собой нащупала гладиус. Так же поступил и Бренн.

— Успокойтесь, — злобно ухмыльнулся Новий. — Это еще успеется.

Ромул не мог больше терпеть. Выхватив меч, он двинулся к низкорослому легионеру.

— Я тебя сейчас выпотрошу, — пригрозил он.

Новий громко рассмеялся и ушел; за ним потянулись и его товарищи.

— Всевышние боги, — устало произнес Ромул. — Я больше не выдержу.

Судя по налитым кровью воспаленным глазам Бренна, галл чувствовал себя точно так же.

* * *

На следующее утро отряд вышел в поход. Поначалу легионеры шли молча. День выдался холодным и мглистым, идти с полной выкладкой было нелегко. Для того чтобы преодолеть необходимое расстояние и втянуться в походный ритм, требовалось время, хотя все были здоровы и полны сил. Конечно, Гордиан вскоре запел. Как только люди узнали мотив знакомой песенки об истосковавшемся по женской ласке легионере и шлюхах из большого борделя, на лицах тут же появились улыбки. Песня состояла из бесчисленного количества куплетов, после каждого из которых исполнялся нестройным хором донельзя похабный припев. Солдаты с удовольствием подхватили песню — с ней дорога казалось короче и легче.

Обычно Ромул тоже радостно горланил вместе с остальными припев, прямо и намеками рассказывавший о разнообразных положениях для соития. Сегодня же он уныло представлял себе беды, которые могут случиться во время похода. Если им доведется попасть в какую-нибудь заварушку, Новий, вероятнее всего, воспользуется возможностью нанести удар в спину. Нет ничего легче, чем зарезать человека во время боя так, чтобы этого никто не заметил.

Когда они дошли до перекрестка в пяти милях от форта, Бренн толкнул Ромула локтем, и настроение юноши сделалось еще мрачнее. Галл взглядом указал на крест, стоявший на невысоком бугре подле дороги. Пакор приказал поставить крест так, чтобы его видели все проходящие. Другие кресты возвышались и перед главными воротами лагеря. Назначение у них было двоякое — обеспечивать медленную мучительную смерть осужденным и выразительно напоминать о том, как карает Парфянское царство.

Кресты редко пустовали. Легионеров посылали умирать на двух потемневших от непогоды корявых досках за самые разнообразные прегрешения: сон на посту, неповиновение приказу, поведение, показавшееся Пакору дерзким. Случалось, он казнил подобным образом даже своих соплеменников, если кто-то из них осмеливался особенно сильно разгневать его.

Голос Гордиана стих, песня умолкла сама собой.

Ромул закрыл глаза и постарался отогнать от себя видение, в котором они с Бренном заканчивают жизнь подобным образом. Сейчас, когда Пакор все еще балансировал между жизнью и смертью, за такой исход было немало шансов, если, конечно, Новий и его банда не управятся с делом раньше.

Несмотря на ранний час, распятое тело уже облепили стервятники. Они сидели на земле, на горизонтальной перекладине, даже на плечах трупа. Плешивые грифы злобно отгоняли от добычи своих сородичей, а вороны пытались вырвать на лету кусок мяса. В небе, расправив огромные крылья, парили орлы, готовясь присоединиться к трапезе.

Теперь уже все взгляды были прикованы к застывшему на морозе трупу. Мертвец уронил голову на грудь и обвис на толстых веревках, притянувших его руки к перекладине; ноги были прибиты к столбу длинными железными гвоздями. Все знали, кто это: молодой легионер из когорты Ишкана, которого два дня назад поймали за кражей хлеба из печи. Сначала его проволокли перед выстроенным на интерваллуме легионом, избивая палками, пока туника несчастного не превратилась в лохмотья, а спина — в кровавое месиво. После этого преступника заставили голым, в одной набедренной повязке, тащить свой крест от форта до уединенной развилки дорог. Присутствовать при казни отрядили по десять человек от каждой когорты. К тому времени, когда все добрались до этого отдаленного места, содранные о камни босые ноги преступника посинели от холода. Но мороз не помог притупить боль от гвоздей, которые вбивали в них.

Ромул хорошо помнил тонкие пронзительные крики несчастного.

На лицах других легионеров он видел выражение такого же тщетного негодования, какое испытывал и он сам. Лишь Новий и его компания втихомолку посмеивались, прикрывая рты ладонями.

Толстяк Дарий, старший центурион, возглавлявший отряд, почувствовал настроение своих людей и приказал прибавить шагу. Лишний раз подгонять легионеров не потребовалось. Объевшиеся грифы почти не боялись людей и отлетали на несколько шагов в сторону, только если воины подходили к ним совсем близко. Некоторые даже ленились взлетать, а лишь отбегали, словно куры. Среди зимы отыскивать еду было непросто, и птицы не желали покидать устроенный для них пиршественный стол до тех пор, пока на кресте не останется дочиста ободранный скелет.

Ромул не мог оторвать взгляд от замороженного трупа. Нетронутым остался лишь пах, защищенный набедренной повязкой. Пустые глазницы уставились в небытие, на щеках, груди и руках чернели дыры, сделанные жадными клювами. Рот умершего был раскрыт в последней безмолвной гримасе боли и ужаса. С бедер, где у человека самые крупные мышцы, свисали клочья несъеденной плоти. Даже ступни были обглоданы: вероятно, какой-нибудь хитрый шакал дотянулся до трупа, встав на задние лапы. Был ли этот человек еще жив, когда на него начали садиться стервятники? Ощущал ли он боль, когда звериные челюсти смыкались, дробя окоченевшие пальцы его ног?

Зрелище было отвратительным, но властно притягивало к себе внимание молодого воина.

Ромул несколько раз моргнул.

Он ощущал что-то еще кроме ужаса.

На протяжении минувших недель у него было достаточно времени, для того чтобы изучать воздушные потоки и движение облаков над фортом. Ромул скрупулезно запоминал каждую увиденную птицу, следил за снегопадами и за тем, как на реке, протекавшей мимо форта, образовывался лед. Из общения с Тарквинием он вынес уверенность, что буквально все может оказаться важным и предоставить какую-то информацию. Впрочем, он видел мало такого, что могло бы иметь смысл, и это удручало его. Но, следуя наставлениям гаруспика, юноша в конце концов научился довольно точно предсказывать погоду. Конечно, это было интересно, однако Ромулу хотелось не только узнавать, когда налетит следующая буря, но и предугадывать более серьезные события. Но к своей великой досаде, он не видел ничего такого, что говорило бы о Тарквинии, Пакоре или Новии и других ветеранах. Ничего полезного.

А что, если ему теперь представится такая возможность?

Ромул всмотрелся в труп.

И перед его глазами вдруг с потрясающей ясностью появился Рим. Внезапно он почувствовал самую настоящую связь с Италией, как будто жестокая казнь на кресте явилась своеобразной жертвой. Неужели то же самое бывало с гаруспиком, когда он убивал кур или коз? На Ромула впервые снизошло настоящее прозрение.

Ему представился хорошо знакомый Римский Форум: здание Сената, базилики, незабываемые храмы и статуи богов. Обычно здесь торговали, давали в рост деньги и объявляли о решениях суда. Обычно, но не сегодня. Ромул нахмурился: в увиденное было трудно поверить. Там, в самом сердце города, происходил бунт. Прямо перед Сенатом люди рубили и резали друг друга. Вооруженные убивали безоружных. Повсюду валялись окровавленные, искалеченные тела. Еще удивительнее ему показалось, что многие из дерущихся были похожи на гладиаторов. Ромул совершенно растерялся, его разум отказывался принять такое. Как могла столица величайшего в мире государства опуститься до хаоса? Может быть, рассудок сыграл с ним злую шутку? Может быть, он уже сходит с ума? Никогда еще стремление попасть домой не было у него настолько сильным, и никогда еще такая будущность не казалась ему столь маловероятной.

Громадная ручища хлопнула Ромула по спине, заставив вернуться к действительности.

— Мы уже ничем не можем помочь этому несчастному глупцу, — печально сказал Бренн, кивнув в сторону замерзшего трупа. — Забудь о нем.

Ромул приоткрыл было рот от удивления, но сразу сообразил: галл не имеет никакого понятия о видении. Юноша собрался рассказать о нем Бренну, но что-то заставило его оглянуться.

Новий, похоже, долго ожидал этого: он сразу же вскинул расставленные руки, изобразив распятого.

Ромул отвернулся и стал смотреть вперед, но издевательский смех коротышки легионера долго еще звучал в его ушах. Мир сходил с ума.

Глава VI

ВОЦАРЕНИЕ ХАОСА

Рим, зима 53/52 г. до н. э.

Фабиола думала лишь о том, чтобы не споткнуться и не упасть под напором стремительно мчавшейся вперед толпы. Туллий крепко держал ее за руку, и, пожалуй, только это помогало ей стоять на ногах. Остальных телохранителей поглотила неодолимая людская река. Иногда Фабиоле удавалось различить их растерянные лица, но она уделяла больше внимания доносившимся до нее обрывкам разговоров участников банды. Судя по всему, засада в гостинице застала их всех врасплох. Впрочем, они подозревали, что среди них могли оказаться предатели, и выкрикивали страшные угрозы в адрес любого, кто мог быть причастен к случившемуся. Головорезы не собирались сдаваться до тех пор, пока не отомстят с лихвой за смерть Клодия.

В раздававшихся повсюду злобных выкриках Фабиола слышала отнюдь не одно только желание отомстить. Все те люди, которые сейчас размахивали оружием, были плебеями. Необразованными, постоянно недоедающими бедняками. Они делили с бесчисленными крысами переполненные квартиры и были обречены на короткую никчемную жизнь почти без шансов изменить что-то к лучшему. Со многих точек зрения их жизнь практически не отличалась от жизни рабов. Но все же они были римскими гражданами. За их бесчинствами крылось стремление к чему-то большему. Почувствовать собственную силу. Нагнать страху на тех, кто обычно смотрел на них свысока. Завладеть их деньгами. Да, они играли со смертью, но игра стоила того, ведь без нее они ни за что не получили бы того, чем обладали сейчас. Так что не стоило удивляться тому, что и за Клодием, и за Милоном шли целые армии сторонников. Но Фабиола ясно понимала и то, что толпа не желала видеть ничего дальше собственного носа. Если наступит анархия, то не будет конгиариев — бесплатной раздачи зерна и денег, — служивших нынче основным источником пропитания для беднейших семейств. И тогда им придется просто голодать.

В неукротимой ярости толпы не было ничего привлекательного. Фабиоле достаточно было взглянуть на перепуганные лица ни в чем не повинных пленников уличной банды, чтобы понять, что выплеснувшееся насилие не щадит ни правых, ни виноватых. Пусть республиканская власть породила множество чудовищ, но все же она являлась фундаментом гораздо более спокойного общества, нежели то, которое существовало прежде. Пока что государство не охотилось на невинных людей ради того, чтобы завладеть содержимым их кошельков. А если власть захватит толпа, это снова войдет в обычай.

Дорога до Римского Форума не заняла много времени. Здесь, среди многочисленных храмов и святилищ, располагалось здание Сената, несколько базилик и больших крытых рынков, где обычно толпились торговцы, адвокаты, книжники и прорицатели. Это место было не просто самым людным во всем городе, но и дорогим сердцу каждого гражданина. Здесь обычно проводились общественные собрания, суды и выборы. События, которые случались на Форуме, надолго откладывались в памяти народа; потому-то именно сюда устремились сторонники Клодия для поминок по своему вожаку.

Нынче здесь было тихо и почти безлюдно. Обычно пришедшего на Форум встречал оглушительный гул, в который сливались голоса торговцев, спорящих между собой адвокатов и разносчиков еды. Каждый старался перекричать всех остальных. Сегодня же слышались только казавшиеся приглушенными выкрики самых храбрых лавочников, отважившихся открыть свои заведения. Уже несколько недель тут почти не бывало добропорядочных граждан. И торговцы, и законоведы, и разносчики отсиживались в относительной безопасности своих жилищ. Не было видно даже шарлатанов-гаруспиков. Последнее время самым популярным товаром стало насилие, и рисковать жизнью бесплатно не имело никакого смысла. Аристократия и преуспевающие представители плебса старались не высовываться из-за крепких стен домусов.

Но и там они недолго смогут считать себя в безопасности, думала Фабиола, поглядывая на яростно орущих вокруг нее людей.

Несмотря на угрозу массовых волнений и на то, что обычные посетители этого места, богатые римляне, сидели по домам, площадь Форума была переполнена сбежавшимися со всех сторон плебеями. Весть о смерти Клодия разнеслась по перенаселенным пригородам быстрее чумы. Напуганные перспективами, которые проистекали из лозунгов соперничавших банд, граждане Рима все же хотели посмотреть, как развернутся события. Подобного рода глубинные потрясения случались крайне редко. С тех пор как тридцать лет назад «мясник» Сулла захватил Рим, подобной угрозы для демократии не возникало. Республиканская власть достаточно уверенно управляла страной, и этому не слишком мешали даже многочисленные ошибки. Но теперь она походила на корабль без руля, застигнутый неожиданным штормом.

Лучшие наблюдательные пункты — ступени рынков и храмов — были забиты народом. Дети сидели на плечах отцов и вытягивали шеи, чтобы лучше видеть. Зеваки забирались даже на статуи. Зато середина площади была пуста. Все знали, что кровопролитие неизбежно и любого, кто невольно окажется втянутым в побоище, ждет смерть.

Перед Сенатом стоял величественный, чисто выбритый Милон в ослепительно белой тоге, демонстрируя всем своим видом, что он совершенно невинен. Его окружало множество сторонников, среди которых мелькало немало гладиаторов. Нельзя было не оценить драматизма происходившего. Перед народом стоял защитник Рима, готовый дать отпор тем, кто желал погибели города. Рядом, на лестнице Сената, собрались жрецы, присутствие которых должно было показать, что боги одобряют действия Милона. Облаченные в белые одежды жрецы пели, воздевая руки к небу, жгли благовония. Их поддержка могла бы помочь оправдать что угодно. Вот и сейчас хитрость удалась, и многие в толпе начали выкрикивать имя Милона. Гладиаторы принялись в ответ колотить мечами по щитам; поднялся страшный шум.

Брут в свое время рассказал Фабиоле о различных категориях бойцов, сражавшихся на арене. Ей хотелось узнать как можно больше о той жизни, которую был вынужден вести Ромул, и она запомнила все до мельчайших подробностей. Теперь она узнала мирмиллонов по характерным бронзовым шлемам с гребнем в виде рыбы и кольчужным наплечникам на правой руке. Около кучки самнитов в гривастых шлемах и с удлиненными овальными щитами расположилась группа секуторов. Правое предплечье каждого из них защищали кожаные наручи, а левую ногу — один небольшой наголенник. Здесь были даже ретиарии, рыбаки, вооруженные лишь трезубцем и сетью. Толпа обученных убийц наводила страх одним своим видом.

Перед ними, на другом конце Форума, расположились толпы сторонников Клодия. Они не представляли собой организованные отряды, как гладиаторы, вооружены были хуже, но числом значительно превосходили людей Милона.

Увидев соратников, вожак вновь прибывшей толпы устремился напролом сквозь ряды собравшихся зевак. Его спутники последовали за ним и принялись разгонять всех, кто загораживал им дорогу. Кого-то ударяли мечом плашмя, а некоторых даже рубили и кололи. Раздались крики, брызнула кровь. Громилы быстро воссоединились со своими соратниками, приветствуя друг друга громкими воплями. Теперь их, казалось, было значительно больше противников.

Воцарилось странное спокойствие. Обе стороны изготовились к сражению, но повода пока что не было. Еще не доставили труп Клодия.

По пути телохранителям Фабиолы удалось кое-как пробиться поближе к ней. Это не слишком успокоило Фабиолу; к тому же ей было очень не по себе оттого, что у нее не было никакого оружия. Улучив момент, она склонилась к уху Туллия, и он передал ей кинжал, который Фабиола спрятала в рукав столы. Одни только боги знали, что еще произойдет до темноты. Рим мог пасть, но она хотела выжить. Теперь, приготовившись сражаться за свою жизнь, если возникнет такая необходимость, Фабиола вознесла быструю молитву Юпитеру. Защити нас всех, думала она. Не позволь никакой беде свершиться со мной и моими близкими.

Ждать пришлось недолго. Вскоре послышались женские крики. Они становились все громче и громче, и теперь уже можно было распознать горестные рыдания. Толпа, как один человек, громко вздохнула, люди вставали на цыпочки, стремясь увидеть, откуда доносятся стенания. Труп Клодия несли к Форуму. Напряжение росло, один из людей Милона не выдержал и метнул копье. Оно описало невысокую дугу, но не долетело до противников и осталось валяться на булыжной мостовой. В ответ раздались насмешки и оскорбления. Обстановка стремительно накалялась, но никто из головорезов Клодия пока еще не перешел к действиям. Они старались сдерживать переполнявший их гнев до тех пор, пока не увидят тело убитого собственными глазами. Как и все остальные, они не отводили взглядов от выхода с Форума на Аппиеву дорогу. Фабиола взглянула на Туллия, который, несмотря на всю серьезность положения, ответил ей ободряющей улыбкой. Фабиола понимала, что суровый сицилиец хочет поддержать ее, демонстрируя бодрость и уверенность, и на душе у нее потеплело. Хороший человек; она нуждалась в таких.

Рыдания доносились все отчетливее, и наконец показалась группа женщин в серых траурных одеяниях. Они медленно приближались к безлюдной части площади и обрамлявшей ее, немного присмиревшей толпе. Посреди плакальщиц, сгибаясь под тяжестью чего-то большого, завернутого в материю, двигалась худая фигура, облаченная в окровавленные одежды.

Умно, подумала Фабиола. Как быстро Фульвия смогла собрать своих подруг! Вряд ли можно придумать лучший способ для того, чтобы раздуть массовую истерию, чем явиться на Форум с хором плакальщиц. Да еще и притащить на собственных плечах труп Клодия.

Теперь уже в хоре рыданий можно было разобрать отдельные реплики.

— Смотрите, что они сделали с моим Клодием!

— Убили! — театрально восклицали женщины. — Убили на улице, как собаку!

— Бросили голым, каким он появился на свет! — рыдала Фульвия.

Из толпы послышались возмущенные крики.

— Побоялись честного боя! — Тут спутницы Фульвии принялись плевать в сторону Милона и его свиты. — Трусы!

В ответ на это обвинение раздался многоголосый гневный рев. Сторонники Клодия принялись барабанить рукоятями мечей по щитам. Некоторые с силой топали по булыжникам мостовой. Гладиаторы на противоположной стороне Форума вели себя точно так же. За оглушительным шумом нельзя было разобрать ни слова.

Обе стороны продолжали подначивать друг дружку, а к горлу Фабиолы подступил горячий, противно кислый ком. Возможно, подумала она, именно такое чувство испытывал Ромул перед сражением при Каррах. Перед смертью. Ставшую уже привычной боль утраты сегодня сопровождало жуткое смирение. Может быть, он погиб, думала Фабиола. Может быть, Юпитер нынче привел меня сюда, чтобы я тоже умерла и присоединилась к Ромулу и матери. Она с изумлением поняла, что эта мысль не пугает ее. Родные значили для нее все на свете, но она давно рассталась с ними. В мире у нее не было никого, кроме Брута и Доцилозы. Но они не приходились ей кровными родственниками, и главной опорой в жизни служило для нее все это время стремление к мести. Ну и ладно. О Юпитер Оптимус Максимус, молилась она, да будет все по воле твоей.

Вот только испуганные лица окружавших ее римлян не позволяли Фабиоле окончательно смириться со своей участью. Они были не такими, как она, для которой, в общем-то, не осталось смысла в жизни. Они были не повинны ни в каких преступлениях, у большинства из них, вероятно, были семьи. И все же им тоже грозила смерть. А если никто не восстановит порядок, положение станет еще хуже. Фабиола чувствовала себя беспомощной и бессильной. Ну что я могу сделать? Оставалось только одно, о чем стоило просить: о Юпитер, защити свой народ и свой город.

— Ну-ка, убьем этих мерзавцев! — заорал высокий мужчина, стоявший в первых рядах.

Толпа ответила одобрительными возгласами, похожими на лай собак, и качнулась вперед.

— Стойте! — рявкнул бородатый предводитель. — Мы еще не видели тела Клодия.

Он нашел нужные слова. Двинувшаяся было толпа вновь замерла.

Фульвия наконец-то дошла до центра Форума. Ей было лет тридцать с чем-то. Свое миловидное лицо она измазала пеплом и сажей из очага. Слезы прочертили светлые дорожки на испачканных сажей и кровью щеках. Но она полностью владела своими чувствами. Приказав сопровождавшим ее подругам расступиться, она благоговейно опустила свою ношу на мостовую, развернула покрытые красными пятнами пелены, и на обозрение собравшимся согражданам явился искалеченный труп ее мужа. Толпа громко ахнула. Фабиола взглянула на раны Клодия и содрогнулась всем телом. Мальчишка-гонец нисколько не преувеличил. Ренегату-патрицию нанесли множество ран, чуть ли не каждой из которых хватило бы, чтобы убить человека. Лицо изуродовали так, что его трудно было узнать. Одна нога держалась лишь на недорубленной полоске мышц, а из левого плеча все еще торчало острие обломанного копья. Смерть Клодия Пульхра не была легкой и быстрой.

А собравшиеся вокруг Милона люди посмеивались, с удовольствием разглядывая дело своих рук.

Фульвия встала, ее серую столу покрывали бесчисленные пятна крови. Настал ее час.

Фабиола застыла в ожидании.

Весь Рим ждал.

Воздев руки театральным жестом, Фульвия резко ударила себя в грудь сжатыми кулаками и, брызгая слюной, начала говорить.

— Орк, владыка потустороннего мира! Взываю к тебе! — Она подняла дрожащую руку и ткнула указательным пальцем в сторону Милона. — Вот этот человек!

Было видно, что Милон испугался. Суеверия имели могучую власть над сердцами и умами, и мало кто не устрашился бы подобного публичного проклятия. Но в храбрости этому аристократу все же нельзя было отказать. Расправив плечи, он приготовился выслушать дальнейшие речи Фульвии.

— Забери его в Гадес! — провозгласила она. — И пусть Цербер жрет его кусок за куском. Да будут его страдания вечными.

Милону на сей раз удалось не выказать испуга, но его подручные оказались не такими стойкими. Гладиаторы притихли; даже нанятые жрецы не дерзнули проронить хотя бы слово.

Люди в толпе поспешно осеняли себя знаками, отвращающими зло.

Фульвия выждала столько времени, сколько нужно сердцу, чтобы ударить десять раз, давая собравшимся возможность проникнуться значением сказанных ею слов. Затем она вновь подняла тело Клодия, внесла его по ступеням храма Юноны, положила наземь и рухнула на труп мужа. Ее спутницы поспешили присоединиться к убитой горем вдове. Фульвия забилась в рыданиях, дав наконец выход своему горю.

Фабиола не могла не восхититься искусством, с каким была разыграна эта сцена. Исполнение последней, самой драматичной части Фульвия отложила до тех пор, пока не оказалась в безопасности. Судя по всему, она ясно понимала, что последует дальше.

Женщины тоже возрыдали. Обступив Фульвию, они наклонялись, касались ран мертвого аристократа и поднимали окровавленные пальцы, чтобы все могли их видеть.

Это оказалось последней соломинкой, сломавшей небеспредельное терпение людей Клодия. Необходимо было свершить месть. Разинув рты в бессвязных воплях ненависти, они устремились к своим врагам. Фабиолу, ее телохранителей и испуганно кричащих пленников понесло вместе с ними. Нечего было рассчитывать на то, что образуется какой-то боевой строй, нет, предстояла хаотическая схватка вооруженных громил, в которой должно было погибнуть множество оказавшихся между ними мирных граждан.

Жрецы в панике заорали, призывая к спокойствию. Но, увы, слишком поздно они поняли, что разверзшийся хаос не поддается управлению. Прорвавшееся наружу массовое бешенство угрожало самому существованию Рима, и они своими руками помогли ему вспыхнуть.

— Госпожа! — крикнул Туллий. — Нужно бежать!

Фабиола мрачно кивнула.

— Старайтесь не пользоваться оружием без крайней нужды, — приказала она своим людям. Ей вовсе не хотелось отягощать совесть невинной кровью.

Они едва успели кивнуть в ответ, как раздался грохот. Это сошлись противостоящие рати. В первые мгновения у гладиаторов Милона, хорошо обученных бойцов, было некоторое преимущество перед толпой плебеев. Укрывшись за крепкой стеной щитов, они легко отразили первую атаку вопившей черни. Злобно жалили сверкающие гладиусы, трезубцы и копья поражали незащищенные лица и шеи; в воздухе со свистом летали копья, булыжники залила кровь. Фабиола, как зачарованная, в ужасе наблюдала за происходящим. Это было куда страшнее, нежели все, что ей доводилось когда-либо видеть на арене. Уже в первые несколько мгновений многие пали ранеными или убитыми. Но как и следовало ожидать, численный перевес вскоре начал сказываться. В ярости, удесятеренной горем, головорезы Клодия кидались на своих противников как одержимые. Первым пал один из самнитов — двое могучих плебеев вырвали у него щит. Одному из них гладиатор рассек горло, но тут второй проткнул его копьем. Изо рта у сторонника Милона хлынула кровь, он рухнул навзничь, оставив в обороне брешь, куда тут же устремились находившиеся поблизости плебеи. Потом убили мирмилона, потом ретиария. Толпа наступала, оттесняя Милона и его людей на лестницу Сената. Гладиаторы не походили на римских легионеров, привыкших одолевать превосходящие силы врагов. В их строю появлялись все новые и новые бреши, нападавшие сразу же врывались туда, и отряд гладиаторов развалился на части. Бойцы все чаще и чаще оглядывались в поисках выхода. Им обещали хорошую награду за уличные стычки, а вовсе не смерть в сражении.

Скорого окончания битвы пока еще не предвиделось, но Фабиола почувствовала, что людской поток изменил направление. К счастью, они все еще находились в некотором отдалении от кровопролития. Громилы, заставившие их прийти на Форум, исчезли в гуще сражения. Следовало бежать, пока оставалась такая возможность. Она кивнула Туллию, который с величайшей готовностью повиновался и резко окликнул остальных. Девять телохранителей сомкнулись кольцом вокруг Фабиолы, выхватили мечи и двинулись сквозь толпу. К счастью, очень многие тоже решили сбежать из опасного места. Воспользовавшись тем, что внимание громил переключилось на более серьезную цель, все их пленники попытались воспользоваться шансом вернуть себе свободу, грубо толкаясь и сбивая друг друга с ног. Те, кто послабее, падали, но никто не обращал на них внимания; по ним просто шли. Когда Фабиола задержалась, чтобы помочь упавшей на колени старухе, Туллий бесцеремонно дернул ее за руку.

— Оставь ее!

Обескураженная его поведением, Фабиола все же поняла, что сицилиец на самом деле тревожился за ее безопасность. Она оглянулась, расстроенная, но движущаяся толпа уже скрыла от нее изрезанное морщинами перепуганное лицо. Еще одна невинная жертва. Но в этот день не было времени на то, чтобы скорбеть о ком-то или задумываться над намерениями богов. Стражи Фабиолы, озабоченные мыслями о том, как бы уцелеть самим и спасти свою госпожу, прокладывали себе путь через людскую массу.

— Сюда! — крикнул Туллий, указывая на храм Кастора, ближайшее к ним здание. Телохранители пригнули головы и прибавили шагу.

Пока они преодолевали людской водоворот, Фабиола порой забывала даже дышать. Время от времени Туллию и прочим приходилось колотить кого-то рукоятями мечей по головам, но никто не пытался всерьез преградить им путь — большинство членов уличных банд рвались схлестнуться с гладиаторами и не обращали особого внимания на нескольких человек, удиравших с поля боя.

Добравшись наконец до украшенной резьбой каменной лестницы, они свернули за угол и оказались в узком переулке. Фабиола обернулась и бросила последний взгляд на Форум. Сражавшиеся продолжали драться не на жизнь, а на смерть, и никто не намеревался просить или давать пощады. Гладиаторов Милона разделили, и теперь они бились группами по несколько человек против плебеев, которые многократно превосходили их числом. Впрочем, успех давался громилам недаром: каждый убитый мирмилон или секутор забирал с собой троих или четверых врагов. Всюду, даже в дверях храмов, валялись мертвые, поодиночке и грудами, их топтали ногами. Это была настоящая бойня.

Рим окончательно погружался в бездну анархии, и никто не мог этому помешать.

— Быстрее! — Туллий беспокоился лишь о том, как бы вывести свою госпожу в безопасное место.

Задерживаться было опасно и попросту глупо, но Фабиола никак не могла отвести взгляд от происходящего. Она увидела, как на изрядном отдалении от того места, где они находились, из свалки выбрались шестеро плебеев. На руках у них покоилось тело Клодия. Маленькая процессия во главе с Фульвией и тем самым бородатым вожаком, которого Фабиола уже видела, решительно направлялась ко входу в Сенат.

Следом шагали еще двое мужчин с горящими факелами в руках. Фабиола ахнула. Они решили устроить погребальный костер Клодия в главном здании Республики — в самом Сенате!

Туллий нетерпеливо переминался с ноги на ногу, но Фабиола не двигалась с места. Вскоре оказалось, что ее предположение было верным. Прошло совсем немного времени, и из священного здания поползли струйки дыма. В истории города еще не случалось равного по значению события. Пяти векам демократии предстояло сгинуть в погребальном костре.

Даже Туллий замер на месте, поняв, что происходит на его глазах. Политика мало затрагивала жизнь рабов, но кое-что в Республике было вечным — или казалось таковым. Одной из таких незыблемых святынь было здание, в котором помещалось правительство страны. И зрелище горящего Сената потрясало до глубины души. Если можно разрушить Сенат, значит, и любое другое здание в Риме под угрозой.

Сицилиец наконец пришел в себя.

— Хозяйка, нужно уходить, — решительно сказал он.

Фабиола вздохнула, но делать было нечего, и она безропотно последовала за Туллием. Пока что Юпитер позволил им уцелеть, но лишний раз искушать судьбу не следовало. Надо было уходить, пока положение не ухудшилось еще больше. Теперь восстановить покой могли только войска. У сенаторов не оставалось иного выхода, кроме как попросить вмешаться Помпея, нового консула. А это значило, что соотношение сил резко изменится — и не в пользу Цезаря. Естественно, после этих волнений пошатнется и положение Брута. И следовательно, ее собственное. Как еще повернутся дела в Галлии… Если не удастся подавить восстание Верцингеторикса, то надежды Цезаря на единоличную власть в Республике рухнут. Побежденный военачальник не сможет сохранить поддержку непостоянной толпы. Фабиола собралась с духом. Юпитер уже продемонстрировал ей свою благосклонность, позволив невредимой выйти из хаоса. Совсем недавно она была готова принять смерть; что ж, этот миг прошел. Неважно, что случится дальше, но ее путь к могуществу завершится не здесь.

Фабиола даже не увидела, откуда вылетела стрела. От размышлений ее отвлек негромкий вскрик, в котором слышалась боль. Подняв голову, она увидела, как Туллий с изумленным выражением лица закачался и начал падать вперед. Из его груди торчал оперенный стержень стрелы; железный наконечник застрял глубоко в легких. Смертельно раненный сицилиец рухнул лицом в грязь, настолько глубокую, что ноги погружались в нее местами по щиколотку.

Мгновением позже рухнул второй телохранитель. И третий.

Фабиола поспешно пригнулась. «Как могла я быть такой дурой! — с горечью подумала она. — Юпитеру нет дела до таких, как я».

Впереди проход преграждали доски, кучи мусора и битых горшков. Туллий, желая побыстрее уйти с Форума, не заметил этого. И Фабиола тоже не обратила внимания. В другой день она, вероятнее всего, подумала бы, что куча мусора в пол человеческого роста говорит лишь о том, что они забрели в особо жалкий переулок, обитатели которого не думают ни о чистоте, ни о здоровье. Но сегодня все было не так просто.

Они угодили в засаду.

Четвертая стрела свистнула в воздухе и пробила шею телохранителю, который стоял рядом с нею.

Вперед дороги не было. Назад — тоже. На Форуме их ждала верная смерть. Не поворачивая головы, Фабиола скосила глаза, пытаясь разглядеть стрелка.

Один из пятерых оставшихся с нею телохранителей вскинул руку, указывая вперед. И тут же вскрикнул и ухватился за стрелу, угодившую ему в левый глаз. Упав на колени, он отчаянно дернул стержень — Фабиола услышала скрежет металла о кость — и выдернул стрелу из глазницы. По его лицу ручьем хлынула кровь, смешанная со слезами. Храбрец громко всхлипывал от боли; было видно, что он с трудом держался на ногах. В любом случае от него, наполовину ослепшего, было мало толку в схватке.

Из бокового прохода появились с десяток голодранцев, одетых в выцветшее бурое отрепье вместо туник, зато при самом разнообразном оружии — дубинках, копьях, ножах. Некоторые даже держали ржавые мечи. Был среди них и лучник, зловещего вида тип, с ухмылкой накладывавший на тетиву очередную стрелу.

— О парни, смотрите, кто попался! — воскликнул, гнусно осклабившись, один из банды, вооруженный копьем.

— Благородная госпожа! — отозвался другой. — Всегда мечтал попробовать такую.

Лучник облизал губы.

— Ну-ка, посмотрим, что там, под ее роскошной накидкой.

Нападавшие приближались; их лица искажали похотливые гримасы. Дело не ограничилось бы простым грабежом. Фабиола понимала, что ее может ждать лишь один исход — жестокое изнасилование и смерть. Но вместо страха в ней вспыхнул гнев. Эти существа были презреннейшими из презренных. Выродки, способные нападать лишь на слабых и безоружных, на тех, кто попал на поле битвы против воли и пытался спастись.

— Госпожа? — в один голос обратились к ней уцелевшие телохранители. Лишившись Туллия, они не могли сообразить, что делать.

Фабиола с трудом сглотнула подступивший к горлу комок. Ни у кого из ее людей не имелось щитов, так что укрыться от стрел они не могли. Если не предпринять каких-то быстрых и решительных действий, лучник перебьет их поодиночке. Одолеть мерзавцев, устроивших засаду, — а они наверняка трусы, — можно было лишь одним путем. Сжав рукоятку кинжала, который дал ей Туллий, Фабиола оскалила зубы.

— Кидаемся прямо на них, — шепотом приказала она. — Или мы с ними разделаемся, или всех нас ждет Гадес.

Если Юпитер выбрал для нее такой конец, то, по крайней мере, она умрет достойно.

При виде ее решимости телохранители воспрянули духом. Четверо подняли мечи, а одноглазый выхватил нож. Он сообразил, что утратил способность точно определять расстояние и лучше будет воспользоваться коротким оружием. В мгновение ока все пятеро сомкнули ряды. То, что они рабы, уже ничего не значило — каждый считал, что лучше умереть в бою, нежели быть убитым, как безропотная скотина на бойне.

С гневным криком Фабиола ринулась вперед. Мир распадался на куски. Она получила ответ от богов: ей не на кого полагаться в этом мире. И смерть будет для нее освобождением.

Ее спутники тоже закричали и бросились за ней. Сражение оказалось кратким и жестоким.

Решив, что вряд ли ее убьют сразу, Фабиола кинулась прямо на лучника, который целился в кого-то поверх ее левого плеча. Она почувствовала порыв ветра от пролетевшей рядом с ее щекой стрелы, услышала полузадушенный вскрик у себя за спиной и оказалась рядом с лучником. У нее был только один шанс — убить бандита или хотя бы тяжело ранить. Не успел негодяй перевести дыхание после выстрела, как Фабиола глубоко всадила ему острие кинжала в ямку между ключицами, туда, где гортань смыкается с торсом. Она видела, что Корбуло, когда резал свиней, поступал именно так. Бандит визгливо вскрикнул и выронил лук. Фабиола же, не колеблясь, еще дважды ударила его в грудь. Из ран хлынула кровь, лучник упал на спину. Ему оставалось жить считаные мгновения.

Фабиола скосила глаза на свою правую руку, в которой сжимала оружие. Она была густо залита липкой кровью. Тошнотворное зрелище. Впрочем, сразу и не сообразишь, что хуже: проливать чужую кровь или отдаваться против воли старым жирным сенаторам.

— Сука!

Инстинктивно пригнувшись, Фабиола поднырнула под просвистевший в воздухе меч и оказалась лицом к лицу с небритым, тощим человеком, вооруженным ржавым гладиусом. Фабиоле никогда не приходилось учиться владеть оружием, но в свое время она насмотрелась на то, как Юба обучал Ромула.

Не раз она видела, как в шутку сражались между собой два привратника из Лупанария. Этот болван не умеет пользоваться мечом, машет им, как палкой, подумала она и почувствовала, что в ней вздымается волна надежды. Правда, и ей никогда не приходилось браться за оружие.

Бандит снова махнул перед собой мечом, и Фабиола опять легко уклонилась.

— Что, в спину бить сподручнее? — язвительно осведомилась она, пытаясь сообразить, что же делать дальше. Противник превосходил ее ростом; чтобы достать его кинжалом, нужно было поднырнуть под его гладиус. Бандит сразу ощутил растерянность Фабиолы.

— Как же я тебя оттрахаю, когда скручу! — пропыхтел он, пытаясь выбить у нее оружие.

Похоже, ее план удался. Фабиола решительно сбросила с плеч одежды и обнажила полные груди. Не до скромности, лишь бы выжить.

Бандит выпучил глаза от изумления и опустил руку с мечом.

— Ну что, нравится? — негромко осведомилась она и приподняла левую грудь на ладони.

Плебей лишился дара речи. Вряд ли он знал каких-либо других женщин, кроме потасканных шлюх, обитавших близ усыпальниц на Аппиевой дороге, — беззубых, больных, никогда не бывавших трезвыми. В сравнении с ними Фабиола походила на спустившуюся с небес богиню. Он облизнул губы и шагнул вперед.

Как только бандит подошел на расстояние вытянутой руки, улыбка Фабиолы сменилась волчьим оскалом. Она представила себе, что перед ней Гемелл или кто-то еще из более чем сотни мужчин, пользовавшихся ее телом. Резко взмахнув рукой слева направо, Фабиола рассекла горло противника вместе с хрящом гортани. Тот рухнул в грязь, захлебываясь собственной кровью, а Фабиола схватила его гладиус. Два оружия лучше, чем одно, подумала она.

Набросив на плечи одежду и оглянувшись, Фабиола поняла, что почти все ее люди погибли, но каждый из них уложил по паре нападавших. Как ни удивительно, телохранитель, лишившийся глаза, все еще сражался. Фабиола испытала прилив гордости за его верность и отвагу. Крича от боли и боевой ярости, он разделался с двумя бандитами: одному выпустил кишки, а второму всадил в бедро кинжал по самую рукоять.

Теперь Фабиоле и одноглазому рабу противостояли двое. Шансы уравнялись, и у Фабиолы немного полегчало на душе. Юпитер не покинул ее. Так не отворачивайся еще немного, умоляла она. Но тут из переулка показались еще четверо бандитов, привлеченных шумом боя, и надежда Фабиолы рассеялась как дым. Увидев своих товарищей убитыми и ранеными, вновь прибывшие испугались было и злобно закричали. Впрочем, они тут же успокоились, увидев перед собой всего лишь двух противников, один из которых был красивой молодой женщиной.

— Госпожа!

Фабиола повернулась к раненому телохранителю. Его левую щеку покрывала запекшаяся кровь. Она затекла даже в открытый рот, окрасив зубы в красный цвет. Зато уцелевший глаз яростно сверкал на чистой, правой стороне лица. Его вид не на шутку устрашал, что, вероятно, дало ему некоторое преимущество в бою.

— Что?

— Когда я умру… — Он немного помолчал; его вид вдруг сделался совсем несчастным. — Госпожа, я не хочу, чтобы меня выбросили в яму на Эсквелинском холме.

Эти слова отозвались в сердце Фабиолы. Раб не боялся погибнуть вместе с нею. Но как и многие его собратья по несчастью, он страшился того, что его швырнут в яму вместе с казненными преступниками, павшими животными и просто помоями. Этот человек походил на ее брата, он был горд и храбр. А она даже не знала его имени.

— Клянусь перед всеми богами, — сказала ему Фабиола, — если я уцелею, а ты нет, то у тебя будет собственная могила с памятником.

Большего она пообещать не могла. Соотношение сил складывалось далеко не в их пользу.

Он взглянул на нее своим целым глазом и коротко кивнул.

Вот так и возникают товарищеские связи, поняла Фабиола. Человек, поддержавший другого в горячке боя, тем более если он не обязан это делать, достоин дружбы. И доверия. Неважно, раб он или свободный.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Секст, госпожа.

— Хорошо.

Радуясь уже тому, что ей не придется умереть рядом с незнакомым человеком, Фабиола взглянула на вновь прибывших. Почему-то они показались ей смутно знакомыми, но обратила она внимание на то, что никто из них, к счастью, не был вооружен луком. Так что оставалась возможность кого-нибудь ранить, а то и вовсе убить, прежде чем с ними расправятся. Может быть, кто-нибудь из них забудет об осторожности, как тот болван с гладиусом, с надеждой подумала она. Но было маловероятно, что ее уловка сработает снова. Эти суровые даже с виду люди держали оружие так, что было ясно: они опытные бойцы. Тяжело вздохнув, Фабиола придвинулась к Сексту. От него пахло кровью и потом.

— Давай кинемся на них, — прошептала она. — Если прорвемся, то сразу в переулок. Он куда-нибудь выведет.

— И защищаться будет легче, госпожа, — ответил Секст. — Там только-только два человека смогут встать.

Она обрадовалась тому, что ее сразу поняли. В таком узком месте нападающие не смогут подавить их числом.

— Пока что нас хранил Юпитер, — сказала она, пытаясь собрать остатки храбрости. — Теперь помогла бы еще Фортуна.

— Боги никогда не улыбались мне, хозяйка. Я раб. — В единственном глазу Секста застыла мировая скорбь. — Но я лучше умру, чем позволю всякой дряни навредить тебе.

Он откашлялся и презрительно плюнул кровавой мокротой в сторону бандитов.

Времени на разговоры больше не оставалось. Разозленные пренебрежением Секста и вновь обретя уверенность в себе, враги решительно двинулись вперед. Как-никак, теперь их было шестеро против двоих, а страх перед ранением или смертью полностью заглушило желание изнасиловать Фабиолу. Разве трудно одолеть перепачканную кровью молодую аристократку и тяжелораненого раба?

Обретенная было уверенность начала покидать Фабиолу. Лучше вооруженные и, судя по всему, дисциплинированные, новые пришельцы казались настроенными куда решительнее, чем голодранцы, напавшие первыми. В ее сердце проснулся страх. Подняв гладиус, она двинулась вперед, пытаясь на ходу вспомнить то, что когда-то показывал Ромулу чернокожий немой привратник. Секст шел рядом с нею, держа в руках подобранное с земли копье.

Один из головорезов засмеялся — угрожающе и очень противно.

И Фабиола вспомнила, где же видела его прежде.

Это были фугитиварии.

И словно в ответ на ее мысли, из переулка появилась коренастая фигура человека с каштановыми волосами и глубоко посаженными глазами. Одет он был в кольчугу военного образца и носил на запястьях широкие серебряные браслеты. А за спиной у него стояли еще шесть человек, все вооруженные до зубов.

Копье дрогнуло в руке Секста; Фабиола испуганно поднесла ладонь ко рту.

Сцевола издевательски поклонился.

У Фабиолы оборвалось сердце. Значит, засада была тщательно подготовлена.

Глава VII

ЗАСАДА

Маргиана, зима 53/52 г. до н. э.

Прежде всего Ромул обратил внимание на тишину. Укрепленный пост, до которого они добирались весь день, располагался у основания пологого откоса широкой ложбины. Следовательно, любой, кто приближался с запада, должен был издалека услышать звуки, сопровождавшие жизнь гарнизона, — при свете дня в любом римском лагере звенели молотки кузнецов, отбивавших щербины на клинках мечей, кричали воины, гремели трубы, оповещавшие о смене караула. Но сейчас ничего этого слышно не было. Ни звука.

По спине Ромула пробежали холодные мурашки. После того как он миновал висевший на кресте труп, все его мысли были только о Фабиоле и матери. Если его видение было правдой и в Риме действительно воцарилось полное безвластие, как это скажется на судьбах тех, кого он любит? Хранившиеся в его сознании хрупкие образы, благодаря которым он до сих пор сохранил свой разум, начали расплываться. Это вернуло его к действительности.

Его товарищи думали о своем — о стертых ногах, о том, что скоро поедят горячего, — и не замечали ничего необычного. Даже Новий притих и давно уже не отпускал ядовитых колкостей. Дарий, тоже не думая ни о чем дурном, совещался с младшим офицером. Колонна топала вперед, мимо торчавшего на обочине дороги невысокого каменного столбика с надписью. Такими столбами был отмечен весь путь от главного форта. Последний находился в полумиле от места назначения; увидев его, легионеры без команды прибавили шагу.

Ромул стиснул зубы. Неужели никто, кроме него, ничего не замечает?

— Не нравится мне это, — прошептал он Бренну.

Галл удивленно взглянул на него, но, сообразив, что у друга должны быть какие-то причины для беспокойства, прищурился и огляделся по сторонам. Ничего подозрительного не заметил, но все же насторожился.

— В чем дело? — вполголоса осведомился он.

— Слишком уж тихо.

Бренн вскинул голову, прислушался, но тоже не услышал ничего, кроме хруста подбитых железными гвоздями калиг по замерзшей земле, и вновь, теперь уже с нескрываемым подозрением, окинул окрестности взглядом.

— Если хочешь сообщить об этом, лучше не мешкай. — Он указал на Дария.

Довольно скоро должен был показаться форт, куда направлялся отряд.

Ромул тревожно обернулся. В глаза ударило светившее в спину предзакатное солнце, не позволявшее отчетливо разглядеть, что делалось позади. Все же фигуру конника, наблюдавшего за легионерами с холма, нельзя было не заметить. И нельзя было не узнать скифа.

Ромул заморгал, ослепленный. Когда же его взгляд прояснился, всадника на гребне уже не было.

Новий увидел, как Ромул обернулся, и выразительно чиркнул пальцем по горлу.

Но тот сделал вид, будто не заметил этого жеста.

— Так будешь говорить с Дарием? — спросил Бренн, не видевший обмена враждебными взглядами.

— Уже поздно. Они у нас за спиной, — прошептал Ромул и поспешно рассказал галлу о том, что увидел.

Бренн чуть не выругался вслух, но быстро стиснул зубы. Несмотря на тревогу, он все же был горд наблюдательностью своего друга-воспитанника. Но если Ромул прав, то они мало что могут сделать. Галл оценил в уме ситуацию. Там, где они находились, об успешной обороне нечего было и думать. Отряд шел между двумя склонами, откуда по нему можно было прицельно стрелять. Но и возвращаться назад было небезопасно.

— Что в лоб, что по лбу… — проворчал он. — Драться мы сможем только на ровном месте перед самым фортом.

Ромул кивнул. Он думал точно так же.

— Нужно сообщить Дарию, — сказал он.

Оптион удивился, когда Ромул вышел из строя и прошептал ему на ухо свою просьбу, но сразу разрешил молодому легионеру переговорить с командиром.

Размахивая притороченной к рогульке поклажей, Ромул пробежал вперед и догнал старшего центуриона. Лошади Дария оставалось сделать десяток шагов до гребня, закрывавшего от взглядов место назначения отряда.

— Командир!

Толстый парфянин сдержал лошадь и приветливо улыбнулся Ромул у — тот был одним из лучших солдат в его когорте.

— В чем дело? — спросил он на латыни.

— Засада, командир, — ответил Ромул. — У нас за спиной скифы.

Дарий повернулся в седле и обвел пристальным взглядом пустынный пейзаж.

— Ты уверен?

Ромул рассказал о том, что видел, и парфянин сразу помрачнел.

— Значит, нужно быстрее добраться до крепости, — сказал он. — Тогда нас будет двести с лишним человек. А эти твари сразу образумятся.

— Если наши еще живы, — ответил Ромул, намеренно переходя на парфянский язык. Он решил, что чем больше народу будет знать об угрожающей им опасности, тем лучше.

Стражники, сопровождавшие Дария, как и других парфянских командиров, встревожились.

— Объясни толком! — прошипел Дарий.

Ромул открыл было рот, но тут лошадь старшего центуриона сама по себе остановилась, выйдя на ровный скалистый участок, где солдат мог оглянуться на свой лагерь, прежде чем двинуться вперед, а смена, уставшая после долгого перехода из главного лагеря, оценить пройденный путь. Шедшие позади легионеры тоже остановились и, как всегда, пользуясь любой возможностью передохнуть, сложили наземь рогульки и щиты.

Командир и легионер смотрели на небольшое укрепление, от которого отряд теперь отделял только короткий переход. Такая же прямоугольная в плане, как и все римские форты, маленькая крепость имела только одни ворота — с той стороны, откуда подходила дорога. В центре возвышалась деревянная сторожевая башня с хорошим обзором. Защитой укреплению служили глубокие фоссы и деревянная стена в два человеческих роста высотой, за которой виднелась крыша казармы.

Ромул не видел на крепостном валу ни одного часового.

А ведь римские солдаты никогда не покидали своих постов. Это могло означать только одно.

Гарнизон погиб.

Дарий, опытный воин, тоже сразу понял значение увиденного и вопросительно взглянул на Ромула.

— Как ты узнал?

— Командир, от форта не доносилось ни звука.

Объяснение было исчерпывающим. Дарий нахмурился — как же он не заметил того, на что обратил внимание простой солдат, — но времени для переживаний не оставалось.

— Нужно сообщить Вахраму, — пробормотал он и уже в голос отдал приказ своим телохранителям. Не мешкая ни мгновения, двое из них повернули коней и двинулись в обратный путь. Проехав мимо отряда, они разделились — один направился на север, другой на юг. Так было больше шансов, что хоть одному удастся обогнуть врагов, если они действительно шли вслед за легионерами. Единственный оставшийся парфянин приблизился к старшему центуриону и наложил стрелу на тетиву.

— Пропади все пропадом! — рявкнул Дарий. — Мы пойдем дальше, как будто ничего не подозреваем. Но пусть все приготовятся к бою. Передай мой приказ оптионам и тессерариям и возвращайся в строй.

Ромул отсалютовал и рысцой кинулся выполнять приказание. Своего оптиона он уже предупредил; остальные младшие командиры энергично зашагали вдоль строя, негромко приказывая своим подчиненным быть наготове. Легионеры казались кто изумленным, кто встревоженным, но большинство были разгневаны. Новий и его дружки выглядели особенно недовольными.

— Ну что? — осведомился галл.

— Идем дальше, — ответил Ромул. — Посмотрим, что делается в лагере.

Крепко сжимая в руках оружие, легионеры шагали по пологому склону к форпосту. Они не сводили глаз с крепости, но разглядывали ее совсем не с теми мыслями, что недавно. Теперь было хорошо видно, что над строениями не поднимаются дымы от кухонных костров и никакого движения на открытых местах незаметно. Со стороны крепость больше походила на кладбище.

Подойдя ближе, Ромул увидел, что одна из створок больших ворот немного приоткрыта. Это было последним и решающим доказательством того, что случилось нечто очень нехорошее. Всем заставам, находившимся в отдалении от главных сил легиона, строго-настрого приказывали всегда держать ворота закрытыми. Но никаких иных признаков, которые говорили бы о том, что здесь случилось, не было. Не торчали стрелы, бревенчатые стены не почернели от огня. Так что, судя по всему, форт не был взят штурмом.

Все это не укрылось и от взгляда Дария. Он тут же приказал оптионам выстроить людей в оборонительный заслон перед входом. Сложив рогульки с вещами в кучу, легионеры развернулись полукругом в четыре шеренги. За считаные мгновения перед воротами выросла плотная стена щитов. Над обтянутыми шелком скутумами виднелись шлемы с плюмажами и суровые мрачные лица. Незащищенными оставались лишь ступни и лодыжки легионеров. Воины, находившиеся в переднем ряду, давно уже научились опускаться на колено, как только возникала опасность обстрела из луков. И сейчас все были готовы отразить нападение.

Для осмотра крепости Дарий выбрал шесть человек, в том числе Ромула и Бренна. По каким-то ведомым лишь ему самому причинам он включил в группу еще и Новия с Оптатом. Прислонив пилумы к бревенчатой стене, ветераны смерили двоих друзей неприязненными взглядами. От копий в ближнем бою не много проку, лучше было бы обойтись гладиусами. Толстый парфянин обнажил свой меч и первым направился к воротам. Он не имел никакого представления о напряженной обстановке, сложившейся в его когорте. Произошла краткая заминка: никто не хотел подставлять спину своим врагам. В конце концов Ромул с Бренном стремительно пробежали через ворота. Ветераны при этом оказались слишком далеко, для того чтобы устроить какую-нибудь пакость, и, ругаясь втихомолку, последовали за ними.

Подбитые гвоздями подошвы калиг бесшумно ступали по утоптанной до каменной твердости земле. Пришельцев встретило гробовое молчание. За стенами было жутко. Гнетуще. Часть гарнизона могла уйти на патрулирование окрестностей, но ведь кто-то должен был остаться… А им никто не встретился.

Где же они все, думал Ромул. Неужели по какой-то причине гарнизон покинул свой форт?

В пределах укрепления имелось несколько построек — караульная башня, казарма, глинобитная печь подле западной стены, отнесенный в сторону нужник да возведенные тут и там алтари различных богов. И повсюду на земле виднелись большие темные пятна — кровавое доказательство того, что здесь случилась беда. Разведчики что-то тревожно бормотали себе под нос.

Ромул почувствовал, что волосы у него на затылке встали дыбом. Здесь царствовала смерть; внезапно ее присутствие сделалось физически ощутимым. Он запрокинул голову, ожидая увидеть стаи парящих высоко в небе хищных птиц. Их оказалось не много, да и те, вероятно, ожидали возможности слететь к кучам мусора, громоздившимся за стенами лагеря. Почему же их так мало?

Бренн, видимо, чувствовал то же самое. Втянув воздух раздувшимися ноздрями, он прикоснулся к рукояти большого меча, висевшего у него за спиной. До сих пор галльский меч оставался его любимым оружием.

— Что это? — чуть слышно прошептал Дарий.

Разведчики уже подошли к казарме. Все замерли и прислушались. До них донесся негромкий звук. Нельзя было не узнать стон раненого. Выжившего.

Парфянин толкнул острием меча хлипкую дверь, и она с сухим стуком врезалась в стену. Внутри пол был скользким от крови. Кровавые следы вели к маленьким комнатам, в каждой из которых жили восемь человек, — контуберниуму. Численность гарнизона равнялась половине центурии, поэтому таких помещений было всего пять, да еще комната побольше — для оптиона, командовавшего гарнизоном. Скорчив гримасу отвращения, Дарий резко мотнул головой в сторону Ро-мула, Новия и еще одного солдата.

— Вы, трое, идите налево, — приказал он. — Мы пойдем направо. — И он удалился, взяв с собою Оптата и пятого легионера.

Бренна оставили снаружи.

Ромул крепко стиснул костяную рукоять меча. О Юпитер, Наилучший и Величайший, думал он, защити меня. Топот их калиг гулко отдавался в узком коридоре. Ромул шел первым, остальные в шаге позади него.

Каждый прикрывался щитом и держал наготове гладиус. Ромул остро ощущал присутствие Новия за своей незащищенной спиной.

— Не бойся, раб, — прошипел ветеран. — Я хочу, чтобы ты глядел мне в лицо, когда будешь умирать.

Ромул резко обернулся, готовый завершить эту изматывающую вражду здесь и сейчас.

— Есть что-нибудь? — каким-то не своим голосом проревел издали Дарий, разрушив криком злые чары.

— Нет пока, — отозвался Ромул, осматриваясь. Когда же он оказался перед дверью первой комнаты, у него отшибло дар речи.

Неожиданного нападения можно было не бояться. Во всех комнатах им открывалась одна и та же картина. Валяющиеся один на другом изуродованные трупы; руки и ноги у них торчали под неестественными углами. Все легионеры были раздеты донага, их кольчуги и выцветшие красновато-коричневые туники валялись на полу рядом. А вокруг мертвых тел и груд одежды — запекшаяся кровь.

Даже Новию стало не по себе.

— Кто же поступает так с врагами?! — воскликнул он.

— Скифы, — прошептал Ромул. Тарквиний успел рассказать ему о варварских нравах этого народа.

— Проклятые дикари!

Все тела были изуродованы совершенно одинаково: убитых обезглавили и содрали кожу с груди, спины и ног. Отрубленных голов видно не было. Ромулу было известно почему. От того же Тарквиния он узнал, что скифы оценивали доблесть воина по количеству голов, которые он приносил с поля боя. Из верхней части вражеских черепов они делали кубки для питья, обтягивали их кожей и даже золотили изнутри, а человеческой кожей украшали сбруи своих лошадей и находили для нее множество других применений. Теперь, при виде этой дикарской жестокости, Ромул проникся неодолимым отвращением к тем, кто был способен на такое. Как и все, он старался дышать ртом, но вскоре понял, что запах в помещении почти не чувствуется. Хотя все эти воины были мертвы уже больше суток, сильный мороз не позволил начаться разложению.

— Зачем их притащили сюда? — спросил Новий.

Ромул презрительно глянул на него. Ответ был очевиден.

Ветеран сам додумался до ответа на свой вопрос.

— Это для того, чтобы не слетались стервятники.

Ромул кивнул.

Дело коснулось вещи даже более серьезной, чем их смертельная вражда. Не сговариваясь, все трое одновременно повернулись и кинулись искать Дария. Они попали в ловушку. И она, несомненно, должна была вот-вот захлопнуться.

Дария они нашли в комнате командира гарнизона. Он стоял на коленях и, когда вошли воины, поднял голову. Лицо его было искажено гневом. Человек, которого Дарий осторожно поддерживал, выглядел не так, как все остальные. Как ни странно, оптион — крепкий мужчина лет тридцати с небольшим — был все еще жив, хотя с него содрали всю кожу вместе со скальпом. Он даже находился в сознании; его окровавленное изуродованное тело сотрясала неодолимая дрожь. Жить ему оставалось совсем недолго.

— Командир… — начал было Ромул.

— Они явились под видом торгового каравана. Прошли в ворота и достали спрятанное оружие, — перебил его Дарий. — Грязные скифские собаки!

Ловко придумано, решил Ромул. Но времени на пустые размышления не оставалось.

— Командир, они сложили убитых в доме, чтобы мы не увидели стервятников и ни о чем не догадались.

— Ну конечно! — воскликнул парфянин. — А мы вперлись сюда, как последние глупцы.

— Пора уходить, — сказал приплясывавший от нетерпения Новий.

Дарий кивнул.

— А как же этот бедняга?

— Нужно даровать ему воинскую смерть, — отозвался Новий.

Римские воины, если у них была такая возможность, всегда старались избавить смертельно раненных товарищей от долгого мучительного умирания. Такое убийство считалось актом последнего милосердия.

— Я сделаю, командир.

Голос Ромула гулко разнесся в тесной комнате. Новий и Оптат принялись было возражать. Ведь никто и никогда не слышал, чтобы раб выполнял такое почетное деяние.

Но, встретившись с суровым взглядом Дария, они умолкли.

— Он вызвался первым, — сказал парфянин, решив, что эти двое всего лишь сами хотят удостоиться чести. — Выходим.

Обозленным легионерам оставалось только повиноваться. Угрюмо отсалютовав, они и еще двое солдат направились к выходу.

— Не мешкай!

Осторожно положив искалеченного оптиона на пол, Дарий провел ладонью над его лбом, благословляя, и тоже вышел из комнаты.

Ромул поднял гладиус и шагнул вперед. Он правильно поступил, что вызвался помочь этому смельчаку встретить смерть. Дарий не был римлянином, а Новий с Оптатом, злокозненные негодяи, не заслуживали права оборвать жизнь достойного мужа. Еще двое солдат даже не вызвались. Вот и получается, что обеспечить оптиону достойный переход в другой мир некому, кроме него.

Лежавший на полу открыл глаза и встретился взглядом с Ромулом. Оба знали, что сейчас произойдет.

Нельзя было не восхищаться этим человеком. В его глазах Ромул не видел и тени страха, а лишь уверенность и смирение.

— Командир, — сказал он. — Элизиум ждет тебя.

Всем было известно, что храбрецы попадали прямо в воинский рай.

Ответом ему был короткий кивок.

Ромул помог раненому сесть. Тот коротко застонал, но тут же смолк. Любое, даже самое малое движение должно было причинять ему страшную боль. Сердце Ромула переполняла жалость.

— Меня зовут Эзий. Оптион второй центурии первой когорты Двадцатого легиона, — с трудом проговорил раненый. — А тебя?

— Ромул, командир.

На искаженном болью лице Эзия появилось выражение, близкое к умиротворению.

— Нужно знать, кто отправляет тебя в другой мир.

Снаружи донесся приглушенный грохот оружия, послышался хриплый голос Дария, выкрикивавшего приказы. Скифы все же напали.

— Ты нужен своим товарищам, — напомнил Эзий.

Ромул опустился на колено и прикоснулся пальцами к окровавленному предплечью Эзия в воинском приветствии. Изнемогавший оптион лишь чуть заметно шевельнул рукой в ответ, но Ромул видел, что этот жест дался раненому с трудом.

— Действуй, — шепнул воин.

Ромул шагнул за спину Эзия; тот опустил голову, коснувшись подбородком груди. Стиснув в ладонях рукоять гладиуса, Ромул поднял его так, чтобы острие смотрело вниз, и сильно ударил, перерубив позвонки. Смерть наступила мгновенно. Тело оптиона беззвучно упало на пол.

Теперь он пребывал в мире.

С тяжелым сердцем Ромул смотрел на труп, лежавший у его ног. Но печаль быстро сменилась гневом. Сорок отличных мужей убили и изуродовали ни за что. А снаружи продолжали убивать. Держа в руке окровавленный меч, он повернулся и выбежал из дома. Никого из его товарищей видно не было, и Ромул помчался к воротам. Грохот оружия, крики, топот лошадиных копыт и громкий голос Дария, отдающего приказы… Мельком подумав: жаль, что с нами нет Тарквиния, — Ромул выскочил из крепости. Снаружи кипел бой.

Сплотившись в половинный строй «черепахи», две центурии отбивали вражеский натиск.

А вокруг носились на конях, стреляя на скаку в легионеров, скифские воины. Это зрелище напомнило Ромулу битву при Каррах.

Но бородатых, украшенных татуировками всадников можно было сразу же отличить от парфян по одежде — на них были шерстяные или меховые плащи, темные плотные штаны, а на ногах войлочные сапоги до колена. Мало у кого из них имелись доспехи, зато все были вооружены до зубов секирами с коротким лезвием, мечами, ножами и, конечно же, луками. Восседали они на прекрасных темно-рыжих конях, в синих седлах, густо покрытых золотой вышивкой. Скифы выглядели куда богаче, чем парфянские всадники, уничтожившие армию Красса.

Ромул взглянул на своих товарищей со стороны. К счастью, шелковые чехлы на их щитах благополучно задерживали скифские стрелы. У многих в скутумах торчало по нескольку стрел. Но уже были и первые жертвы. Четверых ранили в ступни и голени. Еще один, вероятно, во время первого залпа смотрел поверх щита. Вместе с остальными он лежал без защиты в тылу строя и время от времени судорожно подергивался. Одной рукой он все еще продолжал сжимать торчавший из горла стержень стрелы.

Один мертвый, четверо раненых, мрачно подумал Ромул. А ведь бой только начался.

Громкие крики заставили его еще чуть-чуть задержаться. Все четверо раненых легионеров вдруг заметались, их лица перекосило страдание. Такое поведение в первый момент обескуражило Ромула — ничего серьезного, обычные, не слишком глубокие раны. Но тут же он вспомнил: скифион!

Тарквиний рассказывал ему, как скифы изготавливали этот яд. Они ловили ядовитых змей, убивали и оставляли трупы разлагаться в закрытых сосудах. Второй составляющей была человеческая кровь, в которую кидали экскременты животных и также оставляли тухнуть в запечатанных горшках. Потом все это смешивали. Получившаяся омерзительная жижа из тухлого змеиного мяса, крови и фекалий представляла собой сильнейший яд, убивавший каждого, в чью кровь он попадал. Неужели Пакора могла ждать лучшая участь?

Но сейчас нужно было думать о другом. Холодные пальцы страха охватили сердце Ромула. Ему вовсе не хотелось умирать, стеная от непереносимой боли. То же самое чувство можно было прочесть на лицах всех легионеров, стоявших в задних рядах. Вопли раненых отнюдь не помогали поддерживать боевой дух воинов.

Против римлян, прижавшихся к стене форта, было не меньше сотни всадников. Однако Ромул успел заметить, что на земле лежали три, если не четыре десятка скифов, убитых первым же броском римских копий. Не решаясь израсходовать все пилумы, Дарий пока еще не приказал произвести второй залп. Между тем оставшийся при нем телохранитель, не выказывая тревоги, стрелял из своего лука, чуть ли не каждым выстрелом укладывая кого-то из всадников. Но из колчана на его левом бедре торчало не больше двадцати — тридцати стрел.

— В строй, солдат! — рявкнул на Ромула один из оптионов.

Увидев впереди могучую фигуру Бренна, Ромул поспешно протиснулся к нему. Даже встав на колено, галл возвышался над остальными легионерами. Поместив свой щит на один уровень с соседними, Ромул тоже опустился на одно колено, плечом к плечу с другом. Стоявшие во втором ряду держали свои щиты так, чтобы прикрыть стоящих впереди, их, в свою очередь, защищали скутумы третьего ряда. «Черепаха» представляла собой едва ли не идеальный оборонительный порядок. Отчаяние, овладевшее было Ромулом, ослабло. Конечно же, они отобьются от врагов.

— Стоять стеной! Укрываться от стрел! — гремел Дарий. Он обливался потом, несмотря на мороз. — Пусть эти мерзавцы расстреляют свои стрелы. Закроемся в форте, а утром вырвемся отсюда.

В ответ раздался громкий дружный крик. Всех не перебьешь, даже отравленными стрелами.

Ромул повернул голову к Бренну.

— Не верю, что все так просто, — пробормотал он. — А ты?

— И я не верю, — мрачно ответил галл. — Не могли же они рассчитывать, что такой маленький отряд расправится с нами.

Но пока что никакого подкрепления к нападавшим не прибыло, и Дарий, судя по всему, считал, что силы врага ограничиваются теми наездниками, которые вились сейчас вокруг «черепахи».

Ромул между тем думал, что кочевники наверняка знают о слое шелка на их щитах. Слух о секретном оружии Забытого легиона быстро разошелся по всему приграничью, и вряд ли какое-нибудь из местных племен осмелилось бы напасть на легионеров, не имея большого превосходства в силе. Ни один предводитель не мог рассчитывать на то, что сотня наездников сможет остановить две центурии, если те всерьез решат прорваться на свободу. Задержать — да. Но не уничтожить. А если гонцам, которых послал Дарий, удастся благополучно доставить донесение, то завтра сюда придет подкрепление. Что же все это значит?

Ромул глянул поверх железной оправы своего щита слева направо. Поодаль небольшая группа скифов, стоя на месте, руководила действиями нападавших, но признаков того, что где-то еще скрываются воины, не было. Помоги мне, о великий Митра! Юноша глубоко вздохнул, чтобы набраться смелости, оторвал взгляд от гарцующих неподалеку всадников и посмотрел вверх. Ясное синее небо. Несколько облаков на горизонте. Легкий ветерок с севера. Над полем боя уже кружили стервятники, предвкушая поживу. Ромул осматривался, и ему становилось все страшнее и страшнее. Но теперь он уже ни в чем не сомневался.

— Нужно уходить отсюда, — пробормотал он. — И немедленно.

Большой галл удивился.

— Почему? Скоро стемнеет. По-моему, Дарий дело говорит.

Ромул шепнул в ухо Бренну:

— Дурные знамения.

Было заметно, что Бренн растерялся. Конечно, о знамениях всегда говорил Тарквиний.

— Ты уверен?

— Да. Я просил Митру о помощи, и он ниспослал ее, — яростно шептал Ромул. — Это всего лишь передовой отряд большого войска, которое придет завтра на рассвете.

— Значит, они просто удерживают нас на месте?

— Именно так, — подтвердил Ромул.

Бренн, привыкший к точным предсказаниям Тарквиния, тяжело вздохнул и испытующе взглянул в лицо Ромулу, ожидая каких-то доказательств.

— Я сам плохо понимаю, — прошептал Ромул. — Но перед этим мне было видение Рима.

Галл беззвучно выругался.

— Ладно. Отправляйся к Дарию. Расскажи ему о том, что видел.

Между тем скифы поняли, что, стреляя по обтянутым шелком щитам, тратят стрелы впустую, и начали целиться по дуге в задние ряды «черепахи». Пробираясь через строй назад, Ромул вновь увидел лежавших на земле солдат. Тех несчастных, которые пытались оказать им помощь, тоже ранило. Теперь и они были обречены. Остававшиеся невредимыми Дарий и его телохранитель стояли подле них, держа щиты над головами. В их лошадей попало несколько стрел, и теперь те дико бились и ржали за воротами форта. Недолго им страдать, мрачно подумал Ромул — скифион быстро прикончит их.

Он приблизился к центуриону.

— Командир, позволь сказать несколько слов.

— Что еще? — раздраженно спросил Дарий. Он выглядел обеспокоенным и сердитым.

— Командир, нужно отступать, — сказал без предисловий Ромул. — Немедленно.

Телохранитель насмешливо фыркнул.

— Так ведь уже темнеет, — с сомнением в голосе отозвался Дарий.

Он сразу заметил, что Ромул пришел к нему неспроста. Пусть его поступок граничил с нарушением дисциплины во время боя, но Дарий ценил своих воинов, а этого в особенности.

К тому же в отличие от других командиров-парфян он никогда не торопился наказывать провинившихся.

— Сам ведь знаешь, какой мороз здесь бывает по ночам! — крикнул он. — Мы замерзнем насмерть.

— Может, кто и замерзнет, — ответил Ромул, не отводя взгляда. — Но если дожидаться утра, будет еще хуже.

Дарий оглянулся на крепкие стены форта. Там можно было провести ночь в полной безопасности. Конечно, никто не согласился бы спать в казарме, рядом с ее ужасным содержимым, но возле костров, под прикрытием крепостных стен, его люди благополучно доживут до рассвета.

— Почему?

Ромул заметил его взгляд.

— На нашем пути будет уже больше скифов. Намного больше.

Дарий смотрел на него в глубокой задумчивости. Как-никак, именно этот легионер увидел всадника позади отряда. И он всегда находился рядом с Тарквинием.

— Откуда ты знаешь?

— Я увидел это в небе.

Телохранитель недовольно прошипел что-то сквозь зубы.

Темные глаза Дария впились в Ромула.

— Что именно ты видел?

— Большой отряд на марше. Солдаты идут с факелами, освещая себе путь. Множество конных стрелков, и пехота с ними. И тяжелая кавалерия.

Дарий нахмурился. Войска крайне редко передвигались по ночам. Все знали, что в это время свирепствуют бесы и злые духи, от которых нужно старательно укрываться.

Ромул указал на скифских наездников, как раз отъехавших, чтобы передохнуть.

— Командир, они только задерживают нас. До тех пор, пока не придут остальные.

Теперь тучный парфянин нахмурился. Он, чуть ли не единственный среди старших командиров (не считая самого Пакора), дал себе труд немного овладеть латынью и хорошо понимал все, что говорил Тарквиний; Дарий искренне уважал гаруспика, невзирая даже на то, что тот был чужестранцем. А вот мысль о том, что стоявший перед ним молодой человек мог обладать такими же мистическими способностями, показалась ему смешной. Ромул был солдатом, а не прорицателем.

— Не думай, парень, то, что ты заметил скифа, я оценил, — проворчал Дарий. — Ты спас немало жизней.

Зардевшись от похвалы, Ромул склонил голову.

— Но того всадника ты видел на самом деле, — продолжал парфянин, — а все остальное ты уже выдумал.

Ромул открыл было рот, чтобы возразить.

Лицо Дария посуровело.

— Скифы не воюют по ночам. И не ходят зимой в большие набеги.

— А как же нападение возле храма Митры? — возразил Ромул и добавил с опозданием: — Командир.

Его настойчивость в конце концов вывела Дария из себя.

— Это Митра показал мне скифов, — решился наконец Ромул на крайне отчаянный ход. — Я молился ему, и он мне ответил.

— Как ты смеешь?! — взревел парфянин. — Наглый пес! Митре могут поклоняться только посвященные.

Телохранитель взялся за меч.

Ромул опустил голову. Ничего не вышло. Дарий был лучше других старших центурионов, но все же оставался парфянином.

— Радуйся: тебя не будут пороть. И не казнят, — бросил Дарий. — Возвращайся в строй.

Телохранитель ухмыльнулся.

Не без труда сдерживая гнев, Ромул вернулся на свое место в передней шеренге. Глупец, думал он. Дария ослепило высокомерие, он не мог смириться с тем, что его бог может снизойти к молитве иноплеменника. Ромул же не сомневался в том, что его видение было ниспослано именно Митрой.

— Держи рот на замке, — прикрикнул ему вслед Дарий. — Никому ни слова.

Новий, укрывавшийся щитом неподалеку, мерзко хихикнул. К глубокому разочарованию Ромула, стрелы скифов не зацепили никого из ветеранов. А это значило, что столкновения с ними следовало ожидать в любой момент.

А вот реакция Бренна удивила Ромула. Друг не разделил его злости, а лишь пожал плечами.

— Когда к скифам придет подкрепление, их будет десять человек против каждого нашего, — сказал ему Ромул.

— От судьбы все равно не уйдешь, — почти торжественно произнес Бренн.

«Наступит день, когда ты понадобишься своим друзьям. Когда будет казаться, что нет никаких шансов. Никто не сможет победить в таком бою. Кроме Бренна».

Ромул догадывался, почему Бренн так спокоен. После того как Тарквиний сообщил, что некогда предсказал галлу друид, юноша втайне боялся, что здесь, в Маргиане, он потеряет своего друга. Митра показал Тарквинию, что ему предстоит обратная дорога в Рим. Но совершат ли они этот путь втроем? Почувствовав болезненный спазм в животе, Ромул снова всмотрелся в небо. Времени прошло совсем немного, но картина в корне изменилась. Ни рисунок облаков, ни ветер, ни полет птиц теперь не имели никакого смысла. Может быть, ему и Бренну предстоит умереть здесь, а Тарквиний останется в живых? У Ромула даже голова закружилась. Как бы ему хотелось, чтобы гаруспик находился сейчас рядом с ними и все объяснил! Но его не было. Хуже того — его могло и вовсе не быть в живых. И тут у Ромула родилась новая мысль.

— Мы могли бы удрать нынче ночью, — сказал он шепотом. — Вдвоем.

— Обратно в форт? — спросил Бренн. — Нас казнят за дезертирство.

Ромул не осмелился сказать, что намеревается сразу двинуться на юг, к лежавшему где-то вдали морю. Ведь это значило бросить Тарквиния одного. Юноша даже зажмурился от острого стыда. Он был стольким обязан гаруспику… Как и Бренну.

— Положись на богов, — сказал галл, хлопнув его по плечу. — Им виднее.

Но Митра вполне мог сыграть со мною шутку, продолжал размышлять Ромул. Взять и наказать непосвященного за то, что я осмелился поклоняться ему. А что больше подходит для этого, чем показать человеку его гибель? Ромул снова вспомнил явившееся ему в видении вражеское войско, и снова в животе у него похолодело от страха.

— Главное, под стрелы не лезь.

Он заставил себя делано улыбнуться в ответ на слова галла.

Но Бренн еще не все сказал.

— И смотри по сторонам.

Ромул послушно обвел взглядом лица стоявших поблизости легионеров. На них виднелся страх, но больше было железной решимости. Теперь никто не произносил с насмешкой их имен, не говорил гадостей. Эти люди, в отличие от Новия и его прихвостней, будут стоять и сражаться бок о бок с ним и Бренном — если придется, до самого конца. Они оставались его собратьями по оружию, пусть даже сами теперь так не считали.

Это очень много значило.

Ромул стиснул зубы.

И словно в ответ своим мыслям, получил крепкий толчок локтем в бок.

— Вот это боевой дух!

Ромул улыбнулся Бренну — теперь с благодарностью.

Друзья умолкли и принялись рассматривать скифов. Многие из них уже спешились. Время от времени какой-нибудь особенно пылкий воин подскакивал к строю римлян и выпускал несколько стрел, но большинство, судя по всему, сложившееся положение устраивало. В степи уже горели несколько костров. Начинало темнеть, и воздух с устрашающей быстротой остывал. Вскоре следовало ожидать, что от холода начнет замерзать вода. Понимая это, Дарий приказал воинам отступить в форт и закрыть ворота. Часовые заняли посты на стенах, остальные разожгли костры. После этого оставалось только ждать утра. Рассвет должен был решить судьбу отряда.

Мало кто спал спокойно в ту ночь — сознание того, что рядом лежат трупы мертвых соратников, отгоняло сон. Тем более что огонь и шерстяные одеяла всего лишь помогали вытерпеть пронизывающий холод, но не могли полностью согреть. Так что следовало ожидать кошмарных сновидений, обмороженных пальцев на руках и ногах и, конечно, ломоты во всем теле. Но для того чтобы выжить, тепла хватало. А это было сейчас самым главным.

Ромул долго лежал с открытыми глазами, слушая громкий храп Бренна — одного из тех немногих, кому удалось уснуть этой ночью. Галл предложил караулить по очереди, но молодой солдат был настолько взволнован, что отказался. Все же в конце концов усталость взяла свое, и его глаза медленно закрылись. И ему представился кошмар, продолжавший то видение Рима, которое явилось ему днем. Только теперь он видел все в подробностях, и от этого было еще страшнее. По городу носились толпы вооруженных плебеев и гладиаторов, нападавших на любого, кто попадется им на глаза. Тут и там валялись груды трупов, темно-красных от пропитавшей рваные одежды крови. Поднимались и опускались мечи; люди пытались зажать ладонями зияющие раны. Крики перемежались лязганьем металла о металл; воздух был сизым от дыма. Языки огня жадно вылизывали стены здания Сената. И наконец Ромул увидел Фабиолу. Его сестра, в окружении нескольких телохранителей, находилась чуть ли не в самом сердце всего этого ужаса. Было видно, что ей страшно.

Все тело Ромула покрылось холодным потом; глаза резко раскрылись. Образы были настолько яркими, что казалось — он видит все это наяву. Неужели Митра продолжал жестоко забавляться с ним? Был ли это всего лишь сон? Или в Риме действительно происходил мятеж?

Тут он почувствовал поблизости движение и напрягся.

Это был не Бренн — галл все так же лежал на своем месте и крепко спал.

Осторожно, стараясь не глядеть на огонь, чтобы не утратить возможности видеть в темноте, Ромул повернул голову. И это почти неуловимое движение спасло ему жизнь. Оптат прыгнул издалека, свалился на него и попытался ударить в лицо стрелой. Ромул рефлекторным движением схватил громадного ветерана за руки, и они покатились по земле: один пытался ткнуть другого стрелой, а тот — вырвать у него оружие.

И вдруг Ромул разглядел в звездном свете, что зазубренный наконечник стрелы покрыт темной пленкой. Его горло стиснула хватка ужаса. Это была отравленная скифская стрела. И Оптат был куда сильнее, чем он.

Глава VIII

ОТЧАЯНИЕ

Рим, зима 53/52 г. до н. э.

Презрительно ухмылявшиеся фугитиварии подошли ближе.

Секст бросился вперед, пытаясь достать одного из них копьем. Но попытка не удалась: он получил удар мечом и едва не лишился руки. Повторение было слишком рискованным, поэтому они с Фабиолой встали спиной к спине. Однако это мало что изменило. Враги тут же окружили их.

У Фабиолы упало сердце. Узкая улица была пустынна. Но даже если бы кто-то оказался рядом, то вряд ли стал бы связываться с решительно настроенными плебеями. В Риме больше не было официальной власти, способной поддерживать порядок. Это доказал мятеж, поднятый на Форуме. Фабиола выругалась про себя. О чем она думала, покинув крепкие стены своего дома и выйдя на улицу? Сцевола, затаивший злобу за унижение, вряд ли помилует ее. А бежать некуда.

Но она и не собиралась бежать. Это участь трусов.

Внезапно головорезы пошли в атаку — и все кончилось. Фабиола сумела вонзить кинжал в бедро одному из них, а Секст — перерезать горло другому. Однако оставшиеся повалили их на землю и принялись избивать. Фабиола попыталась встать, но получила удар по голове рукояткой меча и рухнула, едва не потеряв сознания. Сексту повезло меньше: его зверски избили, а потом связали, как курицу перед отправкой в горшок. Но убивать не стали. Сцевола заметил, как умело этот раб обращался с оружием. Куда выгоднее было продать его в школу гладиаторов.

Фугитиварии сгрудились вокруг Фабиолы, алчно глядя на нее.

— Взять ее! — велел Сцевола.

Приказ был выполнен тут же. Сильные руки подхватили Фабиолу, и она повисла между двумя верзилами. Ее голова упала набок, длинные черные пряди свесились на лицо.

Вожак фугитивариев схватил ее за волосы, сильно дернул и заставил поднять голову.

Фабиола застонала от боли и открыла глаза.

— Вот мы и встретились, госпожа, — с насмешливой улыбкой сказал Сцевола. — А твоего любовника здесь нет. Он не сможет защитить тебя.

Фабиола смерила его взглядом, полным крайнего презрения.

— И в латифундии его тоже не было, — с огорчением продолжил фугитиварии. — Мы пришли за вами обоими на следующий день после того, как ты отправилась в Рим. Правда, парни?

Парни пробормотали что-то утвердительное.

Сцевола посмотрел в широко раскрытые глаза Фабиолы и хищно улыбнулся.

— Я предупреждал тебя, правда? Никто не может перечить мне безнаказанно.

Фабиола постаралась изо всех сил, чтобы ее голос не дрогнул.

— Что ты сделал?

— Напал перед рассветом. Это самое лучшее время, — с удовольствием ответил он. — Убил твоих ручных гладиаторов. Сжег постройки и забрал рабов, чтобы продать. Но приятнее всего было вернуть беглеца, за которым я гнался. Конечно, его пришлось наказать. — Последовала пауза. — Говорят, евнухи — лучшие слуги для женщин.

Фабиола не смогла справиться с ужасом.

— Корбуло? — выдавила она.

Самое страшное Сцевола приберег напоследок.

— Старый козел был упрям, — с восхищением сказал он. — Все развязывают язык, когда им поджаривают пятки. Но не он. Молчал до тех пор, пока мы не начали ломать ему руки и ноги.

— Нет! — крикнула Фабиола, пытаясь вырваться. — Корбуло ничего не сделал!

— Он знал, где ты, — ответил фугитиварии. — Этого было достаточно.

— Вы все будете гнить в Гадесе! — прошипела Фабиола, из глаз которой хлынули слезы. — Брут отправит вас туда!

Сцевола скорчил гримасу.

— Что-то я его здесь не вижу. Может быть, вы видите? — (Его люди фыркнули и покачали головами.) — А жаль. Придется отложить охоту. Хороший цезарианец — мертвый цезарианец.

Фабиола была потрясена. Великий Юпитер, чем я заслужила такое?

— Но ближе к делу. — Сцевола отпустил ее волосы, взялся обеими руками за ворот и разорвал тунику Фабиолы до пояса.

Открывшееся зрелище заставило его подручных ахнуть.

Фабиола, привыкшая к жадным мужским взглядам, не обратила на них внимания. В ней кипел лютый гнев.

Связанный Секст беспомощно извивался на земле.

Сцевола смотрел Фабиоле в глаза и ласкал ее полные груди.

— Нравится? — шепнул он.

Молодая женщина не удостоила его ответом, но сжалась от ужаса.

Рука фугитивария спустилась ниже и начала поглаживать ее плоский живот. Фабиола пыталась не отпрянуть, понимая, что это только увеличит его удовольствие. Затем Сцевола стащил с нее остатки туники и бросил их на окровавленную землю. За ними последовал лициум. Два бандита держали Фабиолу, переминаясь с ноги на ногу и жадно любуясь ее прекрасным телом.

Сцевола тоже широко раскрыл глаза.

— Сама Венера… — выдохнул он. Толстая рука спустилась ниже и коснулась ее лона. — Но эту, по крайней мере, можно трахнуть.

Фабиола невольно напряглась. Его прикосновение вернуло воспоминания о Гемелле — купце, которому принадлежала все ее семья, — и о ненасытных посетителях борделя.

Фугитиварии улыбнулся и ввел в нее палец.

Это переполнило чашу терпения Фабиолы. С силой, удивившей тех, кто ее держал, она вырвала правую руку, вцепилась длинными ногтями в щеку Сцеволы и оставила на ней четыре глубокие царапины. Скорее удивленный, чем напуганный, фугитиварии отпрянул и грязно выругался. Причинить ему большего вреда Фабиола не сумела: бандиты тут же схватили ее снова. Сладить с ними она не могла. Следовало беречь силы для новой попытки. Она перестала сопротивляться и затихла.

Сцевола, по щеке которого текла кровь и капала на шею, снова шагнул к ней.

— Как дикая кошка, верно? — отдуваясь, спросил он. — Что ж, такие женщины мне по душе.

На этот раз она плюнула в него.

Ответом стал сильный удар под ложечку, заставивший ее задохнуться. Из глаз Фабиолы посыпались искры, колени подогнулись. Она еще никогда не испытывала такой боли.

— Бросьте ее, — услышала она голос фугитивария. — Я трахну эту суку прямо на земле.

Верзилы послушно отпустили руки Фабиолы, и она упала на обрывки собственной одежды. Бандиты чуть отошли, уступая место вожаку. Похоже, такое случалось не впервые.

Сцевола улыбнулся, задрал кольчугу и тунику, вынул из лициума член и подошел ближе, жадно глядя на треугольник волос между ее ляжками. Изнасилования пойманных женщин были частью его работы, но ни одна из них не могла сравниться красотой с Фабиолой. Он собирался попользоваться ею как следует.

Ошеломленная Фабиола подняла взгляд. Она изо всех сил боролась с тошнотой. Ее ожидало нечто худшее, чем случалось в борделе. По крайней мере, там клиенты платили за право овладеть ею, а в большинстве дорогих борделей не прибегали к насилию. Страха перед Веттием и Бенигном было вполне достаточно, чтобы защитить женщин Йовины. В этот момент Фабиола отдала бы все, что у нее было, за то, чтобы эти двое оказались рядом.

Но она была совершенно одна.

Глаза жгли слезы, однако Фабиола беспощадно подавила их. Жалость к себе только усугубила бы дело. Теперь важнее всего было выжить. Просто выжить. Она дрожала, ожидая своей участи.

Сцевола опустился на колени, раздвинул ей ноги и начал неторопливо поглаживать ляжки. Заметив, что они покрылись мурашками, фугитиварии засмеялся. Сдерживаться дальше у Фабиолы не хватило сил; ее отвращение вырвалось наружу.

Подручные Сцеволы собрались вокруг, жадно глядя на происходящее.

Сцевола больше не мог справиться с собой. Он испустил животное рычание и подался вперед. Кончик его члена хищно вытянулся, ища цель.

Фабиола отвернулась, чтобы не видеть его лица. Именно это годами терпела ее мать. Если она справилась с этим, ее дочь справится тоже.

Но эта мысль ее не утешала.

Фабиолу жег стыд. Когда Сцевола кончит, то отдаст ее своим людям, а потом кто-нибудь из них перережет ей горло. Ее тело будет лежать, как мясная туша, вместе с телами других убитых. Попытка спасти юного раба, прибежавшего на ее латифундию, была крайне неосторожным поступком… и все же она ни о чем не жалела. Невмешательство было бы предательством. Предательством всего, ради чего она жила. Рано или поздно Сцевола все равно напал бы на ее имение, разыскивая Брута.

Фугитиварии мертвой хваткой схватил Фабиолу за подбородок и заставил поднять голову. Ее глаза встретились с темными глазами убийцы. От его зловонного дыхания Фабиолу затошнило снова.

— Смотри на меня, когда я тебя трахаю, — пробормотал он и наклонился, чтобы лизнуть ее сосок. — Грязная шлюха…

Наконец Фабиола всхлипнула. Это было намного хуже, чем ей казалось. Она сумела отвернуться еще раз.

И внезапно увидела между ногами обступивших их людей какое-то движение. Никто другой его не заметил. Головорезы, увлеченные сценой изнасилования, по сторонам не смотрели. Изумленная Фабиола увидела вооруженных людей, молча шагавших по улице. На всех были выцветшие, заплатанные военные туники и побитые кольчуги. Грудь некоторых украшали фалеры. Голову каждого прикрывал бронзовый боевой шлем с прикрепленным к нему конским хвостом. Они держали гладиусы, длинные овальные скуты, и приближались плотной стеной. Это явно были легионеры в отставке, люди, умевшие драться. И выглядели они совсем не так, словно собрались к кому-то в гости.

Фабиола открыла рот от изумления. Приняв это за проявление страха, Сцевола засмеялся и приготовился овладеть ею.

Его люди слишком поздно сообразили, что к чему. Тяжелые умбоны с громким стуком врезались в спины ближайших бандитов и сбили их с ног. Затем в дело пошли мечи, вспарывавшие животы и пробивавшие груди. Многие головорезы были убиты в ходе первой атаки, а уцелевших охватила паника; они не могли понять, что происходит. Ветераны воспользовались замешательством противника и молча подались вперед, гоня фугитивариев, как овец на бойню. Именно этим они занимались всю свою жизнь.

Когда оставшиеся в живых негодяи сообразили, что бежать некуда, воздух огласился испуганными криками.

Вожак фугитивариев выругался и отполз от Фабиолы.

Забыв о своей цели, Сцевола пытался натянуть набедренную повязку. Если бы он продолжал лежать на земле, то очень скоро расстался бы с жизнью. Он с трудом поднялся на ноги и включился в схватку.

Фабиола следила за тем, как ветеран расправляется с одним из фугитивариев. Воин сначала пригнулся и направил позолоченный умбон щита в лицо противнику, заставив того поднять голову и оставить шею без защиты. За этим классическим приемом последовал быстрый удар гладиуса. Кровь ручьями потекла по прямому клинку. Фугитиварии умер еще до того, как меч вытащили из его горла. Безжизненное тело рухнуло на землю.

Воспользовавшись передышкой, Фабиола натянула на себя остатки туники и частично прикрыла наготу. Потом она подобрала брошенный меч, готовая сразиться с каждым, кто на нее покусится.

— Хозяйка! Освободи меня!

Удивленная Фабиола обернулась. Связанный Секст лежал в нескольких шагах от нее. Она наклонилась и быстро разрезала веревки.

Раненый раб благодарно кивнул и схватил первое оружие, которое попалось под руку. Им оказался зазубренный боевой топор.

Они обнялись, ожидая конца схватки.

Ждать пришлось недолго. Бандиты, захваченные врасплох и численно уступавшие противнику, не могли оказать серьезного сопротивления. Они привыкли воевать с испуганными, умиравшими с голоду рабами, которых ничего не стоило запугать и одолеть. Некоторые бросили оружие и умоляли о пощаде. Но это только ускорило их смерть. Сцевола, участвовавший в десятках стычек, понял, что игра проиграна. Он круто повернулся, оттолкнул одного из своих людей и пригнулся, готовясь бежать назад, к Форуму. Мятеж еще не кончился, но уцелеть там у него было больше шансов, чем здесь, рядом со своими подручными.

И тут он встретил взгляд Фабиолы.

Время остановилось.

Коренастый фугитиварии выругался. Фабиола сделала то же самое. Уязвленный ее дерзостью, он шагнул вперед, сжимая в руке меч. Но ему преградил дорогу Секст, размахивавший топором.

Сцевола остановился как вкопанный.

— Отправляйся в Гадес! — прошипел он и побежал вверх по улице.

Измученная страхом и нервным напряжением, Фабиола осела на землю. Секст встал рядом; в его единственном глазу горел боевой гнев. Когда последние бандиты упали на землю, ветераны окружили их, и Секст замахивался топором на каждого, кто оказывался рядом.

Фабиола закрыла глаза. Их спасители вполне могли оказаться еще одной группой насильников. Но подходить они не стали. Покончив с противником, ветераны со стуком бросили на землю тяжелые скуты и молча перевели дух. Их грудь ходила ходуном, правые руки были залиты кровью. Убийство — работа утомительная.

Увидев, что ничего не происходит, Фабиола выпрямилась и прижала к себе остатки платья. Небритые мужчины смотрели на нее с восхищением. Молча. Застыв на месте. Она не знала, что делать. И Секст тоже.

Наконец один из окружавших их ветеранов пронзительно свистнул. К изумлению Фабиолы, из переулка появился Секунд, раздвинул круг и подошел к ней.

— Приветствую тебя, госпожа, — с поклоном сказал он.

Фабиола попыталась сохранить невозмутимость.

— Прими мою благодарность, — сказала она, наградив его лучезарной улыбкой.

— Что случилось?

— Мы бежали с Форума, — объяснила Фабиола. — А они ждали нас в засаде. Собирались… Он чуть не… — Слова застряли у нее в горле.

— Теперь тебе ничто не грозит, — пробормотал Секунд, гладя ее по руке.

Она порывисто кивнула, не зная, чего ждать. Казалось, Секунд ей сочувствовал, но далеко не все ветераны смотрели на них дружелюбно.

Секунд с презрением посмотрел на ближайший труп.

— Только подумать, что нам приходится сражаться с таким отребьем…

Он был трижды прав. С незапамятных времен римские воины сражались и умирали за своих соотечественников. А тем временем другие грабили, насиловали и убивали граждан на улицах Рима.

— Ловушка была устроена заранее, — продолжила Фабиола.

Она объяснила нападение Сцеволы и его команды тем, что они с Брутом являются сторонниками Цезаря, но ни словом не обмолвилась о юном беглеце, который стал причиной их встречи. Никто не понял бы, с какой стати ей взбрело в голову заступаться за раба.

— Ну, теперь этот мерзавец далеко, — заверил Секунд, когда Фабиола закончила рассказ. — И вряд ли скоро вернется назад. Большинство его людей убито.

Слегка успокоившись, Фабиола осмотрелась. Как и Форум, улица была завалена трупами. Некоторые бандиты еще оставались в живых, однако это продолжалось недолго. Люди Секунда подходили к ним, умело приканчивали и обшаривали карманы. Видеть это было неприятно, но воины заслужили награду, думала Фабиола.

Встревоженный тем, что творилось на Форуме, Секунд начал звать ветеранов назад.

— Не стоит мешкать, госпожа, — сказал он, увлекая Фабиолу за собой.

Секст, как верный пес, двинулся следом.

— И часто вы так вмешиваетесь? — спросила она.

— Время от времени, — пожал плечами Секунд.

— Но почему? — удивилась Фабиола.

— Госпожа, — засмеялся он, — после десяти лет службы армейская жизнь входит в привычку. Нас тут человек пятьдесят — шестьдесят, мы знаем друг друга и стараемся поддерживать относительный порядок. С тем, что происходит на Форуме, нам не справиться, но тут наших сил хватит. В конце концов, все мы опытные воины. Да и Митре это по душе.

Сбитая с толку Фабиола заморгала.

— Это ваш бог?

— Да, госпожа. Солдатский бог, — пристально посмотрев ей в глаза, ответил Секунд.

Выходит, они с Секстом были обязаны жизнью вовсе не Юпитеру, а какому-то неизвестному божеству… Фабиола была заинтригована.

— Я хотела бы поблагодарить его, — сказала она.

— В митреуме, госпожа? — спросил Секунд. — К несчастью, это невозможно.

Фабиола, не привыкшая к отказам, вспыхнула.

— Почему?

— Ты женщина. А вход в храм разрешен только мужчинам.

— Я… Понятно.

Секунд неловко кашлянул.

— Думаю, здесь небезопасно. — (Со стороны Форума продолжали доноситься звуки битвы.) — Вам позволят переночевать в переднем помещении храма. Завтра станет спокойнее, и мы проводим вас до дома.

— Мой раб пойдет со мной. — Она показала на Секста.

— Конечно, — кивнул Секунд. — Наш лекарь займется его раной.

Было заметно, что кое-кто из ветеранов не в восторге от щедрости Секунда.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила Фабиола.

Последовала еще одна смущенная улыбка.

— Ты дала мне аурей. Неужели не помнишь?

Это самое лучшее денежное вложение в моей жизни, подумала Фабиола.

— Странно, что наши пути так быстро сошлись снова, — вслух сказала она.

— Такова воля богов, госпожа, — ответил Секунд.

— Да! — с жаром согласилась она.

Оставив мертвых лежать в пыли, Секунд повел всех по узким и пустым переулкам. Его товарищи разделились; одни шли впереди, другие сзади. Как бы ветераны ни относились к Фабиоле и ее рабу, это не мешало им держать мечи наготове и соблюдать осторожность. Но дорога была свободна. Все люди Клодия и Милона находились на Форуме; доносившегося оттуда шума было достаточно, чтобы простые граждане попрятались по домам, заперли двери, а окна лавок закрыли ставнями. На улицах слышалось журчание фонтанов. Но местные женщины не набирали воду в глиняные сосуды, не стирали белье и не обменивались сплетнями. Не было и беспризорников, продававших губки на палках, пропитанные уксусом. Хлипкие деревянные прилавки, на которых обычно лежали хлеб, керамика, скобяные изделия и простая еда, опустели. Не было видно даже прокаженных, просящих подаяние, и дворняжек, роющихся в помойках. Из окон верхних этажей, наполовину прикрытых ставнями, изредка выглядывало испуганное лицо и тут же пряталось, когда кто-то из отряда поднимал взгляд. Передвигаться по опустевшему городу было непривычно и слегка жутковато. Как правило, в Риме жизнь кипела от рассвета до заката.

Но не сегодня.

Чем дальше от Форума они уходили, тем тише становились звуки сражения.

— Это Палатин?! — с удивлением воскликнула Фабиола.

— А ты думала, что мы квартируем на Авентине или Целии? — лукаво усмехнулся Секунд.

Фабиола вспыхнула: он угадал. Большинство жителей Палатина были богатыми людьми, не чета окружавшим их небритым оборванцам.

— Воины — дух Рима, — гордо сказал Секунд. Остальные одобрительно загудели. — Мы живем в самом сердце этого древнего города.

Фабиола почтительно склонила голову. В самом деле, легионеры сражались и умирали за Республику. Как бы сама Фабиола к ней ни относилась, но уважала ветеранов за храбрость и жертвы, которые они приносили ради своей страны. Достаточно было посмотреть на обрубок правой руки Секунда и множество старых шрамов на лицах и телах ветеранов, чтобы понять это. Они получали раны, проливали кровь, теряли товарищей, а жившие здесь богачи не ударили бы палец о палец, чтобы помочь им.

Наконец они добрались до высокой ровной стены, и Секунд остановился у маленькой двери, укрепленной железными заклепками. Простой кованый молоток и металлическая пластинка вокруг скважины для ключа делали ее похожей на заднюю дверь любого приличного дома в городе. Те римляне, которые могли себе это позволить, предпочитали жить в домах с просторными дворами в середине и постройками по бокам. Снаружи дома выглядели очень скромно, чтобы не привлекать к себе внимания. Но внутри могла царить роскошь — истинная, как у Брута, или показная, как у Гемелла.

Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никого рядом нет, Секунд постучал в дерево костяшками пальцев.

— Кто? — тут же спросили за дверью.

Секунд наклонился и пробормотал несколько слов.

Видимо, ответ был верен. После недолгой паузы засовы отодвинули, и дверь неслышно отошла в сторону на хорошо смазанных петлях. В проеме возникла мощная фигура в красно-коричневой военной тунике, державшая в руке обнаженный гладиус. Судя по коротко остриженным волосам и шраму от правого уха до подбородка, это был еще один отставной легионер.

Узнав Секунда, он вложил меч в ножны и в знак приветствия ударил себя в грудь кулаком правой руки.

Ответив тем же, Секунд прошел в атриум.

Фабиола и Секст вошли следом, за ними — все остальные. При виде двух незнакомцев, одним из которых была женщина, а вторым — тяжело раненный раб, страж прищурился, но не сказал ни слова. Дверь закрылась с тихим щелчком, и в таблинуме стало темно. Единственным источником света здесь были масляные лампы в настенных кольцах, размещенные через равные промежутки. Колеблющийся свет падал на ярко раскрашенные статуи. Самым величественным было изображение божества в плаще, склонившегося над распятым быком. Тени, отбрасываемые фригийским колпаком, скрывали лицо бога, но зажатый в руке кинжал ясно говорил о его намерениях. Как и всем животным в святилищах, огромному быку предстояло стать жертвой.

— Митра, — почтительно объявил Секунд. — Отец.

Его товарищи дружно склонили головы.

Испуганная Фабиола слегка вздрогнула. Хотя они находились в первом из помещений храма, однако энергия чувствовалась здесь сильнее, чем в целлах огромного храма на Капитолийском холме. Если ей повезет и на то будет воля Митры, она сумеет здесь что-нибудь узнать о Ромуле. В отличие от лжи предсказателей и уклончивых ответов, которые давались в храмах, в таком священном месте, как это, действительно могли сказать правду… Фабиола заставила себя вернуться к действительности. Нельзя расслабляться, подумала она. Время молиться настанет позже. Почтительно поклонившись статуе, она показала на зиявшую глазницу Секста и сказала:

— О нем нужно позаботиться.

До сих пор ее раб не произнес ни слова жалобы, но теперь скрежетал зубами. Ярость борьбы утихла, и боль колола его череп тысячами жалящих игл.

Секунд показал налево.

— Валетудинариум там.

— Кому принадлежит этот дом? — спросила Фабиола.

Он сильно отличался от жилищ, которые могли себе позволить большинство горожан.

— Что, здесь лучше, чем в армейских казармах? — засмеялся Секунд. — Госпожа, его хозяином был легат. Один из нас.

— Был? — нахмурилась она.

— Бедняга упал с коня два года назад, — ответил Секунд. — И родни не оставил.

— И вы присвоили себе его собственность?

Впрочем, ничего удивительного в этом не было. В современном ненадежном политическом климате тот, кто действовал уверенно, часто мог не опасаться закона. Именно так годами вели себя Клодий и Милон.

— Госпожа, мы ветераны, а не воры. — Секунд смерил ее суровым взглядом.

— Конечно, — пробормотала Фабиола. — Извини.

— Теперь домус принадлежит Митре, — просто ответил он.

— И вы живете здесь?

— Нам дарована такая привилегия, — ответил Секунд. — Это самое священное место в Риме. Его нужно защищать.

Оставив товарищей у статуи Митры, Секунд повел Фабиолу и Секста по коридору и обогнул то, что должно было быть углом центрального двора. Под ногами у себя они видели простую, но хорошо выложенную мозаику с типично римским рисунком, представлявшим собой концентрические окружности, волны и водовороты. Они миновали множество комнат, которые казались необитаемыми; за открытыми дверьми не было ничего, кроме голых стен и полов.

Наконец Секунд остановился перед комнатой, из которой доносился сильный запах уксуса — главного дезинфицирующего средства, использовавшегося римскими врачами.

— Янус! — крикнул он.

Фабиола подтолкнула Секста вперед и следом за ним вошла в валетудинариум, военный госпиталь. Как ей предстояло выяснить позже, он ничем не отличался от палатки в полевом лагере. Приемную заменял низкий столик, стоявший у двери. На деревянных настенных полках располагались свитки из телячьей кожи, металлические инструменты, глиняные горшки и стеклянные мензурки. На полу стояли открытые сундуки, наполненные свернутыми тюфяками и одеялами. В задней части комнаты находились низкие койки, ни одна из которых не была занята. Рядом с ними — исцарапанный стол, окруженный множеством масляных ламп, стоявших на грубых металлических подставках. С каждой ножки стола свисали толстые веревки; его крышку покрывали темные пятна, похожие на не отмытые до конца следы запекшейся крови.

С кожаной табуретки в углу встал русоволосый узколицый человек в потертой военной тунике, украшенной двумя фалерами, и вежливо поклонился Фабиоле. Как все воины, он носил пояс с кинжалом в ножнах. Человек подошел к ним, негромко цокая подошвами калиг, подбитых гвоздями.

Фабиола учтиво поклонилась ему. Товарищи Секунда могли выглядеть бродягами, но все они вели себя с тихим достоинством.

— Что это? — спросила она, кивком показав на стол.

— Операционная, — спокойно ответил русоволосый лекарь.

При мысли о том, что к этому столу привязывали людей и вскрывали им внутренности, у Фабиолы свело живот.

Янус подвел к столу Секста.

— Стрела? — негромко, но властно спросил он.

— Да, — пробормотал раб, послушно наклоняя голову для осмотра. — Я сам вырвал ее.

Янус неодобрительно цокнул языком и начал прощупывать пустую глазницу, разыскивая другие повреждения. Секунд заметил удивление Фабиолы.

— Когда наконечники выходят наружу, они повреждают плоть. Оставляют рваные и очень опасные раны, — объяснил он. — Раны от ножей и мечей куда чище.

Она сморщилась. Ромул!

— Мы в легионах видели и не такое, — пробормотал Секунд. — Война — дело жестокое.

Тут Фабиола едва не потеряла сознание.

— Что случилось? — заволновался Секунд.

Почему-то Фабиола не смогла скрыть от него правду. Боги дважды свели ее с Секундом за несколько дней; ветеран должен был ее понять.

— Мой брат был в Каррах, — объяснила она.

Секунд смерил ее удивленным взглядом.

— Как это случилось? Разве он принадлежал Крассу?

Конечно, он знал ее прошлое. Знал, что она была рабыней. Фабиола тревожно покосилась на Януса и Секста, но те были заняты своим делом и ничего не слышали. Лекарь уложил раба на стол и начал смывать с его лица кровь влажной тряпкой.

— Нет. Он сбежал из Лудус магнус и вступил в армию.

— Раб служил в легионе? — рявкнул Секунд. — Это запрещено под страхом смертной казни!

Но Ромула не разоблачили и не казнили, подумала Фабиола. Брат был не глупее ее. Он наверняка нашел какой-то выход.

— Он был с галлом, — продолжила она. — Гладиатором-чемпионом.

— Понятно, — задумчиво ответил ветеран. — Если так, они могли вступить в когорту наемников. Там требования ниже.

— Ромул был храбрым! — обиженная его словами, огрызнулась Фабиола. — И мог утереть нос любому легионеру!

— Я поторопился с выводами, — покраснев, ответил Секунд. — Если этот мальчик похож на тебя, то у него должно быть львиное сердце.

Но Фабиола не успокоилась.

— Посмотри! — Она показала на Секста. — Он раб. Но защищал меня даже тогда, когда его тяжело ранили. И то же делали остальные, пока их не убили.

Секунд поднял руки, показывая, что сдается.

— Я имел в виду не это. — Он посмотрел ей в глаза. — Рабам позволено почитать Митру. Вместе с нами. Как равным.

Тут уже смутилась Фабиола. Секунд оказался непохожим на большинство граждан Рима, которые относились к рабам как к животным. Даже после манумиссии мало что менялось; она привыкла к высокомерным взглядам аристократов, знавших о ее прошлом. Фабиола от души надеялась, что ее дети — если их ей даруют боги — не будут страдать от того же унижения.

— Что ты имеешь в виду?

— Основные догматы нашей религии — правда, честь и смелость. Этими качествами может обладать каждый — и консул, и простой раб. Для Митры все мы — братья.

Мысль была чуждая и невероятная; Фабиола никогда такого прежде не слышала, но ей это очень понравилось. В Риме рабам позволяли почитать богов, но признать их равными себе для хозяев было немыслимо. Место рабов в обществе оставалось прежним — на самом дне. Единственными, кто мог попытаться изменить положение, были жрецы. Но сытые и холеные священнослужители городских храмов были всего лишь устами государства: они никогда не высказывали подобных идей. Ведь это грозило нарушением статус-кво — порядка, позволявшего десяткам тысяч аристократов и простых горожан править сотнями тысяч рабов. Неужели бог — солдатский бог — может видеть то, что скрыто за обликом раба? Поразительно…

Фабиола подняла голову и посмотрела в глаза Секунду.

— А женщины? — спросила она. — Им можно почитать Митру?

— Нет, — ответил он. — Это не разрешается.

— Почему?

От ее дерзости у Секунда напряглась челюсть.

— Мы солдаты. А женщины — нет.

— Я сегодня дралась! — пылко заявила Фабиола.

— Это не то же самое, госпожа, — бросил он. — Так что не требуй от нашего гостеприимства слишком многого.

Глава IX

ЗНАМЕНИЯ

Маргиана, зима 53/52 г. до н. э.

За время болезни Пакор, казалось, сильно постарел. Его обычно смуглая кожа так и не обрела прежнего здорового цвета, а отливала восковой бледностью, подчеркивавшей впалые щеки и появившуюся обильную седину в волосах. Парфянин страшно исхудал, его прежняя, подогнанная по фигуре одежда теперь болталась, как мешок, на костлявом теле. Но самое главное, он остался в живых. Это само по себе было чудом. Несмотря на изнурительные приступы сильнейшего жара и озноба, несмотря на то что из ран все еще временами продолжал сочиться грязно-желтый, ядовитый даже на вид, гной, Пакор не сдавался. Судя по всему, скифион убивал не каждого. Но спасло парфянского военачальника не только и не столько его крепкое здоровье, а в первую очередь огромное лекарское умение гаруспика и драгоценный мантар, которым тот его пользовал.

И помощь Митры, думал Тарквиний, глядя на стоявшую в углу на алтаре статуэтку. Он много часов молился перед нею на коленях, стараясь при этом, чтобы командир легиона видел его, если мог. Пакор все еще часто впадал в горячечный бред, но даже в этом состоянии воспринимал происходившее рядом с ним и не мог не оценить преданность лекаря почитаемому им богу. Тарквинию удалось выудить из командира кое-что о тайных ритуалах, которые парфяне проводили в храме Митры. Гаруспик внимательно слушал, впитывая ценную информацию. Теперь ему было известно, что статуя изображала Митру в тот момент, когда он в той пещере, где родился, убивал первозданного быка. Осуществив тавроктонию, бог передал жизненную силу быка на благо человечества. Как и любое убийство, заклание быка не могло остаться безнаказанным — потому-то Митра, вонзая нож в горло животного, смотрел в сторону.

Тарквинию удалось выяснить, что существовали следующие ступени посвящения: ворон, скрытый, лев, солнечный вестник и, высшая ступень, отец. Пакор также обмолвился, что для последователей Митры очень важно самопознание и самосовершенствование, а также расположение звезд. Митру в небе символизирует созвездие Персея, а быка — созвездие Тельца. К досаде Тарквиния, ему не удалось больше ничего выудить у парфянина. Даже тяжелейшая болезнь не заставила Пакора раскрыть какие-либо серьезные тайны митраизма.

Тарквиний понимал, что шансов выяснить что-то еще у него не много. Хотя командир и отступил от порога смерти, но до выздоровления ему было еще далеко. Зато опасность со стороны Вахрама не только не уменьшилась, но и стала возрастать. Он хорошо знал, какие усилия прикладывал Тарквиний, для того чтобы помочь Пакору; как ни странно, приземистый примпил воспринимал действия Тарквиния так, будто тот сознательно вредил ему. Причина для этого могла быть только одна, решил гаруспик. Вахрам желал смерти Пакора — ведь тогда командование Забытым легионом перешло бы к нему.

От мысли о таком развитии событий Тарквинию становилось страшно. Упрямый Вахрам поддавался его влиянию куда меньше, чем прочие воины легиона. Однако же, как и большинство, он был суеверен и, опасаясь Тарквиния и реакции войска, никак не мог набраться смелости самолично расправиться с Пакором. Вахрам хотел точно удостовериться, что злодеяние не выйдет боком ему самому. Он каждый день донимал гаруспика расспросами. Тарквиний же, постоянно занятый приготовлением лекарств, перевязками и переменой постели, ловко отделывался вежливыми отговорками. К счастью для него, командир теперь большую часть времени пребывал в сознании, и Вахрам не мог слишком откровенно наседать на гаруспика.

Гнев примпила проявлялся все чаще, но пока что он ограничивался лишь высказываниями насчет Ромула и Бренна. Вахрам знал, насколько друзья дороги Тарквинию, и при любой возможности издевательски прохаживался на их счет или принимался говорить о том, что их ожидает верная гибель, — такой путь он выбрал для того, чтобы вывести из равновесия обычно невозмутимого гаруспика. Поток угроз, оскорблений и намеков Тарквиний остановить не мог: Вахрам сейчас был слишком опасен для того, чтобы пытаться возражать ему.

Тарквиний не имел никакого представления о том, что происходит с его друзьями, и от этого ему было очень тяжело. Ни один из стражей не осмеливался сказать ему ни слова, боясь страшной кары. К тому же они привыкли побаиваться и его самого. В результате гаруспик все это время жил в полном одиночестве. Даже слуги не решались разговаривать с ним. Однако его не столько удручало безмолвие, сколько изоляция. Большинством своих успехов Тарквиний был обязан наблюдению за тем, что происходит вокруг, а теперь его лишили возможности следить за природой и людьми.

Клочок неба, открывавшийся из внутреннего двора дома Пакора, редко одаривал его какими бы то ни было сведениями — там вообще ничего не было видно, кроме разве что случайного вихря метели. У него не было даже курицы, не говоря уже о баране, чтобы принести жертву. Сам того не сознавая, Вахрам почти полностью свел на нет возможности Тарквиния провидеть настоящее и предсказывать будущее. Ему остался один-единственный путь — смотреть на горевший в спальне Пакора огонь. Для того чтобы заниматься этим, лучше всего подходила поздняя ночь, когда командир спал, а слуги и стражники расходились кто на кухню, кто в караулку. Гаруспик позволял огню в очаге догорать и разглядывал игру искр на угольях — подчас там можно было увидеть что-то полезное. Но к его глубокому разочарованию, ему не открывалось почти ничего, что касалось бы его друзей. Или его собственного будущего. Иногда прихотливая природа пророческого дара приводила его на грань отчаяния: открывала мало, когда дело касалось чего-нибудь важного, и много, если речь шла о ерунде. Или вовсе ничего не открывала. И опасения Тарквиния, что дар покинул его, разгорелись с удвоенной силой.

Для него уже вошло в обычай дать Пакору последнюю на день дозу лекарства и поспешить к кирпичному очагу в глубине комнаты. Нельзя было упускать ни единого шанса обрести прозрение. Тарквиний теперь отчаянно пытался узнать хоть что-нибудь — любую подробность того, что ждет его впереди. Вероятно, именно это и заставило его как-то вечером позабыть об осторожности. Выждав, пока веки парфянина сомкнутся, Тарквиний на цыпочках отошел от кровати. Но забыл закрыть дверь на засов.

Он сел, скрестив ноги, перед огнем и тяжело вздохнул, пытаясь сдержать нетерпение. Нынче все будет по-другому. Он чувствовал это всем телом.

В очаге продолжало гореть лишь одно большое полено. Вокруг него лежали уже начавшие темнеть головешки, а оно все еще пылало ярким оранжево-красным огнем. Тарквиний довольно долго присматривался к нему. Дрова нынче были сухими, хорошо выдержанными, ровными. Именно такие он выбрал бы сам.

Время, решил он, пришло.

И тут же ощутил хорошо — за последнее время даже слишком хорошо — знакомое чувство. Страх. Тарквиний скрипнул зубами. Нет, так больше нельзя. Он глубоко вздохнул раз, другой… Немного успокоившись, взял кочергу и отковырнул кусок полена. Над очагом взвился вихрь искр. По одной и роями они понеслись к дымоходу. Мелкие стремительно улетели вверх, а те, что покрупнее, медленно плыли огненными точками в потоке горячего воздуха. Гаруспик сузившимися зрачками наблюдал за их танцем и следил за своим пульсом, чтобы знать, за сколько времени исчезнет искра.

И наконец он увидел Ромула.

У Тарквиния перехватило дыхание.

Вид у молодого солдата был встревоженный и неуверенный, на лице стоявшего рядом Бренна тоже не было обычного спокойно-доброжелательного выражения. Они были одеты в полные доспехи, в шлемах с гребнями, в левой руке каждый держал поднятый щит, а в правой — копье наготове. Было ясно, что они находятся где угодно, но только не под защитой стен форта. Точное их местонахождение определить было невозможно — раскинувшуюся вокруг местность засыпал снег, скрывший все приметы. Поблизости находились и другие легионеры, одна, если не две центурии.

Тарквиний нахмурился.

На фоне белоснежного пейзажа сверкнула алая вспышка. Затем еще одна.

Видение исчезло, не дав ему времени понять, что же там было. Боевой строй? Всадники? Или только игра его собственного воображения? Со щемящим ощущением неуверенности в себе гаруспик придвинулся к огню и постарался сосредоточиться сильнее.

И отшатнулся, пораженный.

Пол казармы, залитый кровью.

Что это могло значить?

Полено развалилось надвое, и видение пропало. Негромко потрескивая, половинки раскатились, но тут же огонь ожил и выбросил вверх новый рой искр.

Тарквиний давно научился не сосредоточиваться на неясных, тревожных видениях. Часто их вообще не удавалось истолковать, так что непрерывно напрягаться не стоило. Надо было просто расслабиться и наслаждаться игрой огня. Если будет что-то важное, он этого не пропустит. И вот, беззвучно шевеля губами, гаруспик вновь полностью сосредоточился на том, что открылось перед ним.

Парфянский воин верхом на лошади, взбесившейся от ужаса при виде мчавшегося к ней слона. Лица наездника не было видно, так что Тарквиний его не узнал. А позади бушевала битва между римскими легионерами и темнокожими врагами, вооруженными каким-то странным оружием.

Гаруспик пристально вглядывался в призрачного наездника и чужое воинство. Пытаясь понять, что все это означает, он даже не услышал, как за спиной у него отворилась дверь.

— Вахрам? — пробормотал он себе под нос. — Это Вахрам или нет?

— Колдуешь?!

Тарквиний обмер, узнав голос примпила. Только тут до него дошло, что он оставил дверь незапертой. Нет ничего опаснее самоуверенности, мрачно подумал он. Надо же — он неустанно напоминал об этом Ромулу, а сам попался непростительным образом. Не оглядываясь, Тарквиний с силой ткнул кочергой в кучу догоравших дров. Так они должны были быстрее погаснуть. Взметнулся новый сноп искр.

— Я только поправлял огонь, — произнес он.

— Лжешь! — прошипел Вахрам. — Ты назвал мое имя.

Тарквиний поднялся и повернулся к примпилу. Того сопровождали трое мускулистых воинов, вооруженных копьями. В руках у них были веревки. Судя по всему, этой ночью Вахрам был настроен очень серьезно.

— Тише, разбудишь Пакора, — громко сказал гаруспик, продолжая мысленно проклинать себя за то, что распустил язык.

— Пусть спит. — Вахрам улыбнулся — не весело, а зловеще. — Мы постараемся не побеспокоить его.

Примпил решился, тревожно подумал гаруспик. А мои неосторожные слова придали ему уверенности.

— День нынче был трудный, — сказал он, еще немного повысив голос.

Пакор продолжал спокойно спать.

Тарквиний шагнул к кровати командира, но Вахрам преградил ему путь.

— Не считай себя умнее всех, сын поганой шлюхи! — Коренастый парфянин даже не пытался скрыть свой гнев. — Говори, что ты видел?!

— Я же сказал — ничего, — самым искренним тоном, на какой был способен, ответил Тарквиний, надеясь всей душой, что примпил поверит ему. Понять, на что способен решиться парфянин в его нынешнем настроении, было невозможно.

Вахрам вдруг сделался совершенно спокойным — как лед. Весь легион знал, что гаруспик не шарлатан. О его неудачах последнего времени ни Пакор, ни, естественно, сам Тарквиний не обмолвились никому ни единым словом. Поэтому примпил был уверен, что отказ Тарквиния говорить объясняется чистым упрямством. И его гнев взял верх над той опаской, с которой все относились к гаруспику.

— Ладно, — сказал он и поманил пальцем охранников. — Свяжите его.

Тарквиний вздрогнул.

Ему с молниеносной быстротой связали запястья, рот заткнули кожаным кляпом — ремнем, затянутым на затылке. «Неужели нынешний вечер отличался от прочих именно этим?» — горестно подумал Тарквиний. Он ведь даже не подозревал, что с ним случится нечто подобное. Толстые веревки рвали кожу, врезались в тело, но ему удалось справиться с дыханием и отстраниться от боли. Это было лишь начало. Следовало ожидать худшего. Гораздо худшего.

В этот момент Пакор заворочался под одеялами, разомкнул веки, тяжелые от сонного зелья, которым напоил его на ночь Тарквиний.

Вахрам, похоже, не до конца еще уверился в своей власти. Он замер. Его люди — тоже.

«Проснись! — взмолился про себя гаруспик, скосив глаза на изваяние Митры. — Проснись!» Но Пакор вновь закрыл глаза и повернулся на бок, спиной к ним. Довольный примпил ухмыльнулся и ткнул пальцем в сторону двери.

Гаруспика вытащили наружу. Он чувствовал себя совершенно обессиленным и даже не пытался сопротивляться. Часовых, которые все эти дни неусыпно охраняли Пакора, не оказалось на месте. Боги нынче были настроены жестоко. И этой ночью Тарквиния ожидало не дающееся без особого труда прозрение, а только боль и, возможно, смерть.

* * *

Поначалу Вахрам даже не задавал вопросов. Стремление отомстить непокорному прорицателю было сильнее желания узнать будущее. Он терпеливо ждал, пока его люди привязывали запястья Тарквиния к железному кольцу, закрепленному на вершине столба, установленного во внутреннем дворе. А потом коротко взмахнул рукой. И началось долгое избиение. Трое воинов по очереди стегали Тарквиния, передавая кнут друг другу.

После ста ударов Тарквиний сбился со счета. Он то терял сознание, то снова приходил в себя. Туника сразу же расползлась, и тонкий ремень с железным наконечником оставлял глубокие борозды на спине. Из ран обильно лилась кровь, стекала по ногам и собиралась густеющей лужей вокруг ступней. Каждый удар заполнял все его существо мучительной болью. Если бы не кляп во рту, он откусил бы себе губу или язык. Но сдержать дрожь, сотрясавшую его всякий раз, когда он слышал издевательский смех Вахрама, гаруспик был не в силах.

— Ну и где твоя сила, прорицатель?! — ехидно восклицал примпил.

Лишь ледяной ветер, гулявший по двору, чуть-чуть помогал Тарквинию, остужая кровоточащие раны. Но облегчение было обманчивым. Сквозь туман, которым боль окутывала его мысли, гаруспик понимал, что, если истязание затянется, раны и холод прикончат его. Без теплой одежды вроде той, какую носили его мучители, ни один человек не смог бы выжить на улице дольше нескольких часов.

Вахрам тоже понял это.

Тарквиний смутно сознавал, что его отвязали от столба и внесли в дом. Там его безжалостно бросили на пол возле очага, причинив новую мучительную боль. Один из телохранителей Вахрама подложил дров в огонь, а двое принялись растирать закоченевшие руки и ноги гаруспика тряпками, пока к ним не вернулась чувствительность. Ощутив болезненную щекотку в конечностях, Тарквиний совсем пал духом. Судя по тому, как с ним обращались, его страдания не закончились. Вахраму, несомненно, требовалась информация, и он не собирался отступать.

— Ну, будешь говорить?

Тарквиний открыл глаза и увидел перед собой примпила. Вахрам уже вынул изо рта Тарквиния кляп.

— Что ты хочешь знать? — прошептал гаруспик.

Губы Вахрама искривились в торжествующей усмешке.

— Все. Все, что со мной будет дальше.

— Твое будущее? — хрипло, каркающим голосом проговорил через силу Тарквиний. — И Пакора?

Примпил решительно кивнул. Он смелел прямо на глазах.

— Кто теперь будет командовать Забытым легионом? — требовательно спросил он. — Конечно же, не этот калека, который валяется на постели!

Все окончательно прояснилось. Гаруспик попытался сглотнуть, но во рту было сухо. Пакор начал понемногу выздоравливать, и надежды Вахрама пошатнулись. Честолюбивый центурион набрался смелости и решил действовать. Теперь ему требовалось подтверждение того, что командование Забытым легионом перейдет к нему. Если Тарквиний такое подтверждение даст, Пакор умрет. Если же не даст…

За спиной коренастого парфянина взметнулись языки пламени. Получив в пищу новые сухие поленья, огонь ожил и заметался, выискивая место, где ярче вспыхнуть.

Вахрам проследил за взглядом гаруспика, и на его лице выразилось откровенное нетерпение. Однако же на некоторое время он умолк.

В белом пламени вновь появился тот же конник, которого Тарквиний недавно видел. На сей раз его удалось узнать сразу. Определенно, это был Вахрам. У него не было кисти правой руки, и выглядел он насмерть перепуганным. Огромным усилием воли гаруспику удалось сохранить отсутствующее выражение лица. Раскрыть последнее видение значило лишиться жизни. Вахрам был страшен в гневе.

— Ну?

Сознание Тарквиния туманила боль. Он не смог выдумать подходящего ответа и просто покачал головой.

Зарычав от злости, примпил ударил его кулаком в лицо.

Гаруспик почувствовал, как сломалась косточка в носу. Рот сразу заполнился кровью; Тарквиний сплюнул сгусток на ковер.

— Неясно… — пробормотал он, не разжимая покрывшихся красным налетом зубов. — В последнее время мне мало что удается увидеть.

Вахрам недоверчиво поморщился.

Пакор крепко спал в своей постели всего в нескольких шагах от Вахрама и Тарквиния.

— Ну-ка, еще разок выведите его на улицу.

Воины поспешили выполнить приказ. Подняв Тарквиния на ноги, они поволокли его к двери.

— Постойте!

Тарквиний узнал характерный звук вынимаемого из ножен кинжала. Потом последовала продолжительная пауза.

Один из парфянских воинов оглянулся через плечо и рассмеялся, увидев, чем занимается Вахрам.

Тарквиния затошнило. Жестокость примпила не знала предела. Неторопливые шаги приблизились. Раскаленное лезвие прикоснулось к самой глубокой из ран на спине гаруспика. Он не сдержался и громко застонал.

Пакор заворочался на кровати, и Вахрам, сообразив, что ведет себя неосторожно, отдернул руку и проследовал за своими телохранителями и узником за дверь. Тарквиния вновь привязали к железному кольцу.

Раз за разом докрасна раскаленное острие вонзалось в истерзанную плоть гаруспика. А Вахрам то и дело привставал на цыпочки и шептал ему в ухо:

— Не упрямься, говори — и я перестану.

Тарквиний пошел бы на это, чтобы прекратить страдания, но не мог. В его разуме, обычно столь остром, сейчас не было ничего, кроме двух видений. Во время злополучного похода в святилище Митры он увидел, что его собственная участь и жизни Ромула и Бренна всецело зависят от судьбы Пакора, а сегодня в огне ему открылось, что жизни примпила грозит какая-то серьезная опасность. Сообщить Вахраму о том, что он знал, было бы непростительной глупостью, а ничего другого придумать не удавалось. Значит, оставалось лишь терпеть мучения дальше.

К счастью, на морозе кинжал быстро остыл.

Но примпил отправился к огню, чтобы раскалить его заново.

Силы оставили Тарквиния, его ноги подогнулись. Веревка, которой были связаны его запястья, натянулась и с силой врезалась в тело, но гаруспик уже не чувствовал этого. Боль от жестокой порки и ожогов почти сломила его.

Стражи, дожидавшиеся возвращения своего господина, о чем-то болтали между собой и даже не смотрели на избитого гаруспика.

Тарквиний открыл глаза, но не мог сфокусировать взгляд. Он чувствовал, как с каждым ударом сердца его покидали силы.

Тут ему в лицо ударил порыв ледяного ветра, и он посмотрел вверх.

Ночное небо, на которое ему удалось мельком взглянуть раньше, совершенно изменилось. Не было видно ни луны, ни звезд. Вместо них громоздились устрашающие гигантские башни-тучи; в их глубине вспыхивали зарницы, предупреждающие о приближении бури. Уже доносились отдаленные раскаты грома, а воздух словно отяжелел, предвещая скорый разгул стихии.

Кровь Тарквиния забурлила от выплеснувшегося адреналина.

Ничего не позволяло увидеть будущее так верно и отчетливо, как гром и молнии. Значительная часть древних этрусских книг, которые он столько лет изучал в молодости, была посвящена описанию и анализу именно этих небесных явлений. Возможно, ему удастся увидеть что-нибудь такое, что умиротворит мстительного примпила. И спасет его собственную жизнь.

С быстротой, недоступной глазу, прямо над головой у него из громадной тучи ударила ослепительная стрела молнии.

Перед Тарквинием, словно наяву, возникли видения, и его глаза сами собой широко раскрылись.

Скифские конники, успешно атакующие намного уступающий им числом римский отряд. Пятеро легионеров с поднятыми мечами окружили Ромула и Бренна.

Труп, висящий на кресте.

Двое мужчин, катающихся, сцепившись, но земле возле догорающего костра. В руке одного стиснута стрела с зазубренным наконечником. Рядом спят ничего не подозревающие товарищи. А второй из дерущихся — Ромул.

Тусклая полоса света, пролегшая на мгновение по земле, возвестила о возвращении Вахрама со стиснутым в правой руке раскаленным кинжалом. Центурион хорошо понимал, что Тарквиний долго не выдержит.

— Ну, готов говорить? — почти ласково спросил он.

Тарквиний, погруженный в транс, ничего не ответил.

Вахрама перекосило от ярости, и он приложил клинок к левой щеке Тарквиния.

Резко запахло паленым мясом.

Тарквиний, перед тем долго сдерживавший дыхание — совершенно не сознавая того, — закричал. И, собрав остаток сил, устремился всем существом вверх, к молниям, которые теперь почти непрерывно сверкали в тучах. Пусть он погибнет, но перед смертью он должен узнать.

Стрела, угрожающая Ромулу, была скифской. Отравленной скифионом.

Откуда-то, словно издалека, донесся голос примпила.

— Я дам тебе последний шанс, — сказал он. — Пакор умрет?

Ромул скорчил гримасу, напрягся, но его враг был сильнее. Медленно, неотвратимо зазубренный наконечник приближался к незащищенной шее юноши.

Вот тут-то Тарквиния оставили последние силы, и он повис на привязанных к кольцу руках.

Кончено. Все его предсказания были ложными. Ромул не вернется в Рим.

Скудный запас терпения Вахрама полностью иссяк. Он поднес кинжал к горлу гаруспика и подался всем телом вперед. Их лица разделяло два-три пальца, не больше.

Как ни странно, Тарквиний улыбнулся. Олиний тоже ошибался. Странствию Тарквиния предстоит закончиться здесь, в Маргиане.

Примпил вопросительно поднял бровь. Тарквиний в ответ плюнул остатками слюны ему в лицо.

— Ну так сдохни! — взревел Вахрам и занес кинжал.

Глава X

РАЗГРОМ

Маргиана, зима 53/52 г. до н. э.

— Мерзавец! — злобно шипел сквозь стиснутые зубы Оптат. — Как ты посмел сунуться в армию?

Ромул не мог оторвать взгляд от наконечника стрелы. Если даже враг всего лишь оцарапает ему кожу — это будет означать смерть в страшных мучениях.

— Умереть для тебя, подонка, и то слишком хорошо, — шептал Оптат. — Но хоть помучаешься, перед тем как сдохнуть.

Могучий ветеран правой рукой яростно толкал стрелу к горлу Ромула, а тот мог отбиваться только левой, которая была у него слабее. Другой рукой Оптат зажимал Ромулу рот, не давая ему позвать на помощь. Даже правой Ромул не мог бы разжать этот железный захват. Повинуясь громадной силе ветерана, зазубренный наконечник стрелы медленно, но со зловещей неотвратимостью приближался к горлу Ромула. Юноша внутренне напрягся, чтобы не поддаться надвигающейся панике. Стоит растеряться — и он наверняка погибнет. Сейчас, оказавшись лицом к лицу с угрозой смерти, он еще больше захотел жить.

Ромул извернулся и попытался коленом левой ноги пнуть Оптата в пах.

Искушенный в боях ветеран ловко подставил бедро, и удар не достиг цели.

— Мог бы придумать чего получше, щенок, — услышал юноша глумливый шепот.

Ромул отчаянно крутил головой. До меча было не дотянуться. Как и до огня.

Оптат злобно ухмыльнулся и еще сильнее надавил на стрелу.

Ромул почувствовал, что все его существо переполняет отчаяние. Ему ничего не приходило в голову, разве что попытаться дотянуться ногой до костра и толкнуть горящие дрова. Вдруг Бренн проснется от шума. Наверняка при этом он сильно обожжет ногу, но лучше временно охрометь, чем погибнуть, мрачно думал Ромул. Главное сейчас — дожить до рассвета. Напряжением всех сил он удержал страшное острие на расстоянии нескольких пальцев от шеи и дернул левой ногой. Не достал и понял, что погибает.

Оптат, как опытный боец, почувствовал его настроение и, скорчив гримасу от напряжения, со всей силы надавил на смертоносную железку. Но вдруг на его лице появилось удивление, тут же сменившееся странным спокойствием, и он безжизненно обмяк, навалившись всем весом на Ромула. Острие стрелы вонзилось в землю менее чем в ладони от левого уха молодого воина.

Ромул выпученными от ужаса глазами уставился на древко. Смерть прошла совсем рядом.

Потом Оптат взлетел вверх и отвалился в сторону. Ромул увидел усмехающееся лицо Бренна.

— Мне показалось, что ты не против помощи, — прошептал галл, вытирая кровь с рукояти своего меча.

— Ты его что, просто оглушил? — тоже шепотом ответил Ромул, пораженный тем, насколько мягко Бренн поступил с врагом. — Это же скифская стрела! Негодяй пытался убить меня.

— Знаю, — сказал Бренн, философски пожав плечами. — Но для того чтобы вырваться отсюда, нам понадобятся все, кто есть. — Он пнул Оптата ногой. — Даже эта мразь.

Конечно, откуда это знать ветеранам… Но Бренн совершенно прав, с горечью подумал Ромул.

Осмотревшись по сторонам и увидев, что Дарий и прочие офицеры еще спят, они вдвоем оттащили тушу Оптата туда, где тот ночевал вместе с Новием и прочими дружками.

Когда они свалили Оптата возле костра, коротышка испуганно вскочил на ноги и громким шепотом позвал Аммия и Примитива:

— Просыпайтесь!

Плохо соображая со сна, его товарищи сели и принялись недоуменно оглядываться.

Ромул и Бренн пригрозили им мечами.

Новий настороженно смотрел на пришедших — сейчас преимущество было на их стороне. Пусть их двое против троих, но немедленно вступить в бой мог лишь он один.

— Живой, — холодно сказал Бренн.

Было видно, что Новий не просто удивлен, а потрясен до глубины души. Он опустился на колени, приложил пальцы к артерии на шее Оптата, отыскал пульс и кивнул Аммию и Примитиву. Те просияли, хотя и попытались скрыть испытанное ими облегчение.

— Хотя стоило прибить гада, — добавил Ромул, кинув наземь скифскую стрелу. — Вот с чем он пришел.

Аммий вздрогнул, и Ромулу стало ясно, что о намерении Оптата знали все четверо.

Новий что-то прикидывал в уме.

— Почему же вы его не убили?

Ромул и Бренн ничего не ответили.

— Ну, шкуры свои вы этим не спасете, — бросил Новий, к которому вернулась его обычная наглость. — Прощения вам все равно не заслужить.

— Грязные рабы, — подхватил Примитив.

Бренн, уже пожалев о том, что ударил Оптата не в полную силу, глухо зарычал.

Ромул сдержался и промолчал. Пока что у них обоих было преимущество перед всеми остальными — они знали о неизбежном нападении скифов. О котором следовало молчать.

— Пойдем отдохнем, пока можно, — сказал он галлу. Друзья повернулись и отправились к своему костру.

— Глупцы, — с довольной ухмылкой сказал им вслед низкорослый легионер. — Все равно до форта они живыми не доберутся.

* * *

Дарий поднял своих людей задолго до рассвета. Высоко в небе стояла луна, окруженная бесчисленными яркими звездами. В стылом воздухе нельзя было уловить ни звука со стороны вражеского лагеря. Прежде всего центурион отправил несколько человек за ворота собирать копья. Хотя римские пилумы частенько гнулись или ломались, но многие, особенно те, что пролетали мимо цели, оставались валяться на земле невредимыми. Скифские часовые или спали, или были невнимательны, так что вылазка закончилась полным успехом. У тридцати легионеров снова было по два пилума.

Радуясь окончанию ночи, показавшейся римлянам очень длинной, две центурии ждали приказов Дария. Бренн и Ромул не пожалели времени на то, чтобы как следует размять застывшие мышцы. Кое-кто, увидев, как они упражняются, последовал их примеру. Благодаря этому можно было рассчитывать на успех в бою.

Судя по тому, как Дарий обратился к своим солдатам, настроение у него за ночь немного улучшилось.

— Бросайте рогульки и груз здесь. Без них все будет просто, — полушепотом сказал он, собрав вокруг себя легионеров. — Выстроимся клином и пробьемся к западной дороге. Не забывайте о своих товарищах, которые погибли здесь. — Он указал на казарму. — Убивайте всех скифов, которые попадутся на дороге, и ни в коем случае не останавливайтесь.

Толпившиеся вокруг командира люди ответили на эти слова волчьими усмешками, лишь зубы сверкнули в темноте. Легионеры нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

— Как только прорвемся через окружение, побежим со всех ног, пока я не прикажу остановиться.

— Значит, бежать придется недолго, — прогудел из строя Гордиан.

Несколько человек вполголоса засмеялись его шутке. В отличие от худощавых в большинстве своем легионеров Дарий был весьма грузен.

Но старший центурион беззлобно улыбнулся.

— Если нужно, я смогу убежать быстро и далеко.

Ромул с радостью выслушал его реплику. Нынче Дарий был куда больше похож на того командира, какого он привык видеть.

— Ждать никого не будем, — решительно произнес Дарий. — Любого, кто упадет, бросать не раздумывая. Даже меня. Ясно?

Легионеры закивали.

— Вот и хорошо. — Дарий шагнул вперед, его телохранитель — рядом с ним.

— Строиться перед воротами.

Стараясь двигаться как можно тише, легионеры вышли из форта и без суеты выстроились клином. Место на острие досталось Ромулу и Бренну. Даже Новий не стал возражать, когда друзья заняли эту почетную позицию. До него не дошло: они сделали это для того, чтобы никто не мог упрекнуть их в недостатке смелости. Клин был наилучшим наступательным боевым порядком, а если на острие атаки находились такие могучие бойцы, шансы на успех многократно повышались. Остановить двинувшийся вперед клин врагам удавалось редко. Для участников же атаки самым опасным местом в строю считалось как раз острие. Там легче всего было расстаться с жизнью.

Глаза легионеров уже привыкли к темноте. Можно было различить и трупы, оставшиеся на месте вчерашнего боя, и скифов, спавших возле тусклых костерков чуть поодаль от ворот. Рядом со скифским лагерем дремали стоя, покорно переступая с ноги на ногу, обросшие густой шерстью стреноженные лошади; над ними поднимался легкий парок. Со стороны скифского лагеря не доносилось ни звука.

Ромул усмехнулся. Дарий вчера отказался поверить в его видение. Точно так же и скифы не представляли себе, что на них могут напасть в темноте. И поэтому погибнут.

— Приготовить пилумы! — прошептал из середины клина старший центурион.

Его приказ был выполнен мгновенно и совершенно бесшумно.

— Вперед.

Калиги глухо затопали по промерзшей земле, но почти сразу же легионеры прибавили шагу, а затем перешли на бег. Ледяной воздух ударил в лица, остужая ноздри и горло при каждом вдохе. Никто не произнес ни слова. Каждый знал, что делать, все было тысячекратно отработано во время учений. Легионеры приподняли щиты, защищая торсы; каждый сжимал в правой руке копье острием вниз, готовый колоть лежащих на земле. Первый удар должен был все решить. Если им удастся прорваться — впереди свобода. Неудача — гибель.

Ромул даже позабыл на какое-то время о постоянной угрозе со стороны Новия и его прихвостней и злобно ощерился, заразившись азартом боя.

Мгновенно преодолев с полсотни шагов, легионеры обрушились на противника.

Заранее изготовившись, Ромул отвел правую руку назад, наклонился, вонзил копье в одного из спящих и перепрыгнул через него, даже не оглянувшись, чтобы удостовериться, удалось ли убить скифа. Сейчас достаточно было как следует ранить врага. Бежавший рядом с ним, шаг в шаг, Бренн ударил в грудь скифа, который безмятежно спал по соседству с первым. Тут же они расправились еще с двумя воинами и оказались возле костра, где грелись трое часовых. Те никак не ожидали нападения и преспокойно болтали о чем-то, когда перед ними из темноты возникло множество облаченных в броню легионеров с окровавленными копьями в руках.

Они даже не успели схватиться за оружие, лишь испуганно вытаращили глаза и завопили. Впрочем, крики сразу сменились невнятным булькающим клекотом и смолкли, но, умирая, часовые все же успели разбудить остальных скифов. Те крепко спали, завернувшись в толстые плащи и одеяла, и теперь поспешно выпутывались из своих походных постелей и хватались за оружие. Мало кто из них успевал сообразить, что к чему, и приготовиться к обороне.

Уже не было смысла соблюдать тишину. Бренн вскинул голову и во всю мощь легких испустил устрашающий боевой клич. Легионеры ответили ему многоголосым оглушительным ревом.

Да, быстрота и внезапность — это самое меньшее половина успеха, думал Ромул, делая на бегу выпады копьем. Полусонные скифы не могли оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления. Им, вероятно, казалось, что на их лагерь в пустыне обрушились демоны. У них просто не было шансов уцелеть. Подбитые гвоздями калиги топтали лица лежавших, ломая носы и челюсти, пилумы вонзались в податливую плоть и тут же взлетали вверх для следующего удара. Железными оковками щитов легионеры разбивали вражеские головы. Как же сладко было мстить за товарищей, предательски перебитых в форте! Но никто не выходил из строя, чтобы прикончить пару-тройку застигнутых врасплох врагов, и не сбавлял ходу.

Ромул увидел, что крики атакующих и атакуемых напугали скифских лошадей, и его осенило.

— Бросайте копья! — крикнул он, указывая налево. — Спугнем коней!

Его товарищам не потребовалось лишних объяснений. Приостановившись на мгновение, они метнули пилумы туда, где беспокойно топтались на привязи лошади. Ромул тоже бросил копье. Промахнуться на таком расстоянии было невозможно; все копья попали в цель. Несколько животных, которым в крупы вонзилось зазубренное железо, взбесились от боли, заметались, принялись брыкаться и лягать соседей. Этого оказалось достаточно. Кони выдрали вбитые в землю колышки, к которым были привязаны поводья, и табун устремился в темноту.

Ромул громко заорал от восторга. Теперь скифы не смогут броситься в погоню за ними.

— Здорово придумано! — крикнул ему Бренн.

Похвала обрадовала Ромула, но он знал, что еще много чего предстоит сделать. Это лишь начало — впрочем, удачное.

Чтобы пробиться сквозь лагерь противника, клину потребовалось не много времени. За собой они оставили полный разгром. Множество воинов, убитых во сне, так и остались лежать в пропитанных кровью одеялах. Другим предстояло много дней мучиться, чтобы в конце концов умереть от ран в живот, многие лишились рук и ног. Кого-то растоптали собственные лошади. Те же, кто остался невредимым, растерянно смотрели вслед римлянам, не имея возможности хоть что-нибудь предпринять.

Из легионеров никто не погиб и даже не был ранен.

В душе Ромула взыграла гордость. Какие еще солдаты способны совершить такой стремительный маневр, притом в темноте? Но обстановка не позволяла долго восторгаться собственными успехами. Нужно было до рассвета успеть отойти как можно дальше, а там уже встретить предназначенную им судьбу.

Дарий тоже не собирался задерживаться. Он позволил легионерам хлебнуть воды из фляжек, вытереть плащами окровавленные копья и проревел:

— Бегом!

Ромул и Бренн сорвались с места, за ними устремились их товарищи. На всякий случай, опасаясь врага, двигались все так же, клином. В свете ярких звезд дорога на запад отлично просматривалась. Полоса земли, по которой постоянно ходили легионеры, была плотно утоптана, очищена от камней и заметно выделялась на местности.

Они долго бежали, пока многим не начало казаться, что их легкие вот-вот разорвутся.

Небо за спинами воинов начало светлеть. Вскоре из-за горизонта показался краешек солнца, и можно было рассмотреть окрестности в подробностях. Выяснилось, что отряд пробегал мимо дорожного камня, удалившись от форта ровно на две мили.

Скифы, оставшись без лошадей, теперь уже никак не могли догнать их. Римские легионеры за пять часов преодолевали двадцать четыре мили с полным снаряжением.

Нынче же, без рогулек с тяжелым грузом, можно было рассчитывать добраться до спасительных стен главного форта менее чем за четыре часа.

— Стой! — крикнул багровый от усталости, обливающийся потом Дарий. К чести старшего центуриона, он умудрился ни на шаг не отстать от своих людей. — Опустить щиты! Отдыхаем!

Легионеры радостно заулыбались. Придорожный камень видели все, и все быстренько прикинули в уме расстояние и время. Они заслужили краткую передышку. Как только раздался приказ, щиты с грохотом упали на землю. Не нарушая строй клина, солдаты опустились на одно колено. Все тяжело, с хрипом дышали, гулко глотали воду из кожаных фляг, снимали шлемы и войлочные подшлемники, чтобы остудить слипшиеся от пота волосы. В тот момент никто не мог пожаловаться на холод.

Ромул, скорчив недовольную гримасу, окинул взглядом низкие склоны лощины.

— А ты, вижу, не рад? — чуть слышно осведомился Бренн.

— Нет. — (За невысокими холмистыми грядами, ограничивающими лощину с двух сторон, раскинулись просторные равнины.) — Там нас может поджидать кто угодно. Хоть целая армия.

Галл проследил за его взглядом. Ему тоже не раз приходилось патрулировать эти места, и он знал здесь каждую кочку.

— Скоро все выяснится, — с деланной беззаботностью сказал он. — Сейчас выйдем из этой канавы, и никакой противник от нас не укроется.

— Еще почти целая миля, — пробормотал Ромул и, обернувшись, отыскал глазами Дария.

Невзирая на усталость, парфянин прохаживался среди воинов, бросая направо и налево ободряющие реплики. Это служило отличительной чертой едва ли не каждого хорошего командира: не забыть похвалить своих подчиненных, если те хорошо проявили себя. После успешного прорыва кровь Дария все еще подогревал адреналин, и центурион, похоже, считал, что все трудности позади. Вчерашнее предупреждение Ромула он, видимо, выкинул из головы и теперь думал лишь о том, чтобы немного передохнуть, а потом ускоренным маршем добраться до дому.

Ромул в душе молился о том, чтобы его видение оказалось ложным. Но интуиция упорно не позволяла улечься тревоге, терзавшей его душу.

Пришло время продолжить путь. Теперь легионеры шли не атакующим клином, а обычным походным порядком — каждая центурия в пятнадцать рядов по шесть человек в каждом. Дарий занял свое место впереди, верный телохранитель рядом с ним.

Когда они тронулись с места, сердце Ромула отчаянно заколотилось. Сам того не желая, он непрестанно обводил взглядом окрестные холмы. Бренн тоже насторожился. Но они никому не сказали ни слова о своих опасениях.

После успешного прорыва все воспрянули духом, и вскоре Гордиан затянул свою излюбленную песенку о легионере в борделе.

Нервы Ромула не выдержали. Тем более он был уверен в том, что их поджидают враги, и предупреждать о своем приближении просто глупо.

— Может, помолчишь? — сказал он. — Мы уже сто раз слышали это.

— Заткнись, поганец! — немедленно встрял Новий. — Мы хотим послушать, что там говорится о твоей матери.

— И о твоих сестрах, — молниеносно откликнулся Бренн.

Соседи по строю громко расхохотались.

Новий вспылил, но его ответ потонул в громе голосов, подхвативших припев.

Ромул стиснул зубы от гнева. Его мать, смиренная домашняя рабыня, делала для него и Фабиолы все, что было в ее силах. А это означало прежде всего, что ей приходилось на протяжении многих лет почти еженощно терпеть насилие Гемелла. Но Вельвинна никогда не жаловалась. Увы, все ее усилия и терпение пропали втуне. Погрязнув в долгах, торговец продал близнецов, чтобы раздобыть хоть немного денег. Ромул с тех пор ничего не знал о своей матери, и неведение больно терзало его сердце.

— Не слушай их, — шепотом сказал Бренн, наклонившись к его уху. — Этим дуракам сейчас только бы посмеяться над чем-нибудь. Если нам устроили засаду, мы все равно в нее попадем, с песнями или без. А песня поднимает их настроение.

Спокойные слова галла смирили гнев Ромула. Бренн был прав. Веселые солдаты сражаются лучше, чем унылые. Действительно, пусть лучше представляют себе развлечения в публичном доме, нежели гибель от скифских стрел. Он открыл рот и присоединился к пению.

Пропев с дюжину куплетов, Ромул почувствовал, что на душе у него полегчало.

Именно тогда небо вдруг сделалось из синего черным.

К счастью, в этот момент Ромул смотрел вверх. И все равно, отвлекшись на похабную песенку Гордиана, он не сразу узнал густой рой стрел. А когда понял, что видит, не смог перекричать веселый хор легионеров.

Чтобы не обнаружить себя раньше времени, поджидавшие их скифы стреляли из-за укрытия, по очень высокой дуге. Но металлические наконечники уже повернулись в воздухе, нацелившись вниз. Три-четыре удара сердца — и они обрушатся на ничего не подозревающих легионеров.

— Стрелы летят! — во всю мощь взревел Ромул.

Один удар…

Дарий услышал его крик, взглянул вверх и переменился в лице. И другие солдаты с изумлением и ужасом уставились в небо.

Два удара…

А старший центурион все молчал. Смерть смотрела ему прямо в глаза, и Дарий оказался не готов встретить ее.

Три удара…

Необходимо что-то делать, или первый же залп уничтожит половину отряда, думал Ромул. И заорал, срывая голос:

— «Черепаха»!

Многолетнее обучение и тут помогло. Стоявшие в середине тут же пригнулись и вскинули тяжелые щиты над головами, а те, кто находился во внешней шеренге, воздвигли стену из скутумов.

Шурша в воздухе, сотни стрел сыпались на землю. Это был негромкий, даже красивый, но смертоносный звук. Значительная часть воткнулась в обтянутые шелком щиты или просто попадала на землю, не причинив никакого вреда, но немало стрел нашли бреши в не успевшей еще сложиться воедино крыше из щитов. Последовало мгновение испуганной тишины, а затем слух Ромула резанули отчаянные крики раненых. Вскоре других звуков не стало слышно. Легионеры ругались, рыдали, выдирали из живого мяса глубоко засевшие зазубренные наконечники стрел. Мертвые падали под ноги своим товарищам, выпуская щиты из обессилевших рук. Многие легионеры продолжали выполнять полученный приказ, но «черепаха» уже фактически развалилась.

Проглотив просившееся на язык ругательство, Ромул взглянул на Дария.

Никогда больше бодрому толстяку не выкрикивать приказы. Он лежал неподвижно в десятке шагов от строя, тело его продырявило с полдюжины стрел. Из уголка губ стекала тонкая струйка крови, правая рука была протянута к его воинам в бесполезном умоляющем жесте. Рядом с ним лежал его верный телохранитель. На лицах у обоих застыло испуганное изумление.

Но нападение только-только началось. С обеих сторон в небо взвились новые стрелы.

И наконец-то раздался знакомый голос одного из оптионов:

— «Черепаха»!

Снова посреди пустыни воздвигся бронированный куб. Только на сей раз он оказался заметно меньше. К счастью, оба младших командира были опытными воинами. Выкрикивая приказы и подгоняя замешкавшихся длинными посохами, они заставили невредимых легионеров отступить с опасного участка, где в любое мгновение можно было споткнуться о кого-нибудь из убитых или раненых товарищей. Сейчас не имело никакого смысла пытаться помогать соратникам — любая задержка означала верную смерть. Ромул не мог заставить себя оглянуться на тех несчастных, которых они оставили на земле. Но оптионы делали только то, что было необходимо. Стоны изувеченных, крики о помощи следовало пропускать мимо ушей. В разгар сражения наилучшими являются те действия, которые позволяют избежать излишних потерь.

Понимая, что произойдет, многие из раненых скрючились и попытались укрыться щитами. Но это их не спасло — вторым залпом убило всех. Когда упали последние стрелы, рядом с «черепахой» лежали только окровавленные трупы, из которых торчало по несколько оперенных стержней.

Бренн быстро обвел взглядом оставшихся.

— Плохо дело, — сказал он, нахмурившись. — Потеряли уже с полсотни человек.

Ромул кивнул, продолжая следить за склонами по обе стороны лощины. Они могут появиться в любой момент, думал он.

И словно в ответ на его мысли, на гребнях холмов показались сотни воинов. Тоже скифы, одетые точно так же, как и те конники, которых римляне перебили перед рассветом. Но здесь были не только конные лучники, но и пехота.

Мое видение было вещим, с горьким изумлением думал Ромул. Этому войску вполне по силам истребить то, что осталось от двух центурий. Его и без того не очень-то стойкое доверие к Митре рассыпалось прахом.

— Нам конец! — выкрикнул Новий, которого даже не зацепило.

В ответ раздался многоголосый нечленораздельный стон растерянности и страха.

Как ни трудно было преодолеть отчаяние, но Ромул не намеревался покорно позволить убить себя.

— Командир, что делать? — крикнул он одному из двоих оставшихся оптионов. Этот был постарше, и по всем правилам командование отрядом теперь переходило к нему.

Младшие офицеры вопросительно переглянулись.

Легионеры ждали.

С лица Бренна исчезла обычная улыбка, ее сменил твердый немигающий взгляд. «Неужели пришел мой час? — спросил он себя. — Если да, то прошу тебя, Беленус, помилуй и сохрани Ромула. И даруй мне достойную смерть».

Молодой солдат уже давно усвоил, что означало такое выражение лица Бренна. Скифам предстояло умереть. Не одному и не двоим, а многим. Но даже могучий галл не мог перебить всех воинов, которые смыкали кольцо вокруг «черепахи», отрезая любые пути к спасению.

— Стройся клином! — выкрикнул наконец старший из оптионов. Прием, удавшийся единожды, мог помочь и во второй раз. — Прорвемся и получим хоть какой-то шанс.

Легионеров не требовалось поторапливать. Они понимали, что если замешкаются, то окажутся в полном окружении.

— Середина! Поднять щиты. Вперед!

Близкие к отчаянию воины повиновались, перейдя даже без команды на ускоренный шаг.

А в ста шагах от них скифские пехотинцы уже образовали некое подобие фаланги в несколько рядов глубиной. Ромул видел, что темнокожие воины противника вооружены очень легко по сравнению с римлянами. На головах у большинства были войлочные колпаки, лишь у некоторых имелись металлические шлемы. Кольчуг почти не было видно. Единственным средством защиты, имевшимся у каждого, служил маленький круглый или овальный щит. Эти люди с копьями, мечами и секирами не станут непреодолимым препятствием для стремительно атакующего клина.

— Им нас не остановить, — пропыхтел, словно в ответ на его мысли, Бренн. — Это всего лишь легкая пехота.

Его друг был прав. Ромула вновь охватила растерянность. Что, если его видение все же не означало истребления и гибели? Если им удастся прорваться, то на дороге к форту их уже ничто не задержит. Но какую же игру вел Митра?

Когда римляне подошли ближе к строю скифов, те метнули копья. Легионер, шедший справа от Ромула, оказался нерасторопен, замешкался, поднимая щит, и широкое железное острие пробило ему шею. Не издав ни звука, он упал; тем, кто шел позади него, пришлось перепрыгивать через его тело. Никто не пытался помочь ему. Рана оказалась смертельной. Копья задели еще нескольких человек; их тоже оставили валяться на земле. Сейчас не было ничего важнее, чем быстрота и сила атаки. С расстояния в двадцать шагов римляне метнули свои пилумы, уложив сразу многих врагов, и, еще прибавив шагу, кинулись вперед.

Ромул нацелился на бородатого татуированного скифа, голову которого защищал куполообразный железный шлем.

Противников разделяло двадцать шагов, потом десять.

— За Забытый легион! — взревел Бренн. — ЗА-БЫ-ТЫЙ ЛЕ-ГИ-ОН!

Как один человек, легионеры ответили громовым, страшным кличем.

Этот клич объединял их всех, думал Ромул. Они ведь и вправду были забытыми солдатами Рима, сражавшимися за спасение собственной жизни на самом краю земли. Продолжал ли дома кто-нибудь думать о них и тревожиться об их участи? Вряд ли. У них не было никого, кроме друг друга. А этого, как выяснилось, недостаточно. Скрипнув зубами, Ромул покрепче сжал горизонтальную рукоять щита. Римский скутум, снабженный тяжелым железным шипом, мог служить отличным тараном.

Между тем скиф сообразил, что острие клина устремилось прямо на него, и испуганно озирался по сторонам.

Слишком поздно.

Ромул вскинул скутум вверх и разбил скифу нос. Воин застыл на месте, оторопев от резкой боли, а Ромул уже воткнул гладиус ему в грудь. Голова в шлеме качнулась и уплыла вниз. Но задние ряды успели изготовиться, и перед Ромулом предстало сразу несколько рычащих бородатых лиц. Опустив щит, Ромул позволил инерции, набранной клином, нести себя вперед. Он видел рядом только Бренна и еще одного легионера, но знал, что за спиной у него еще около сотни человек.

Еще один скиф дико заорал и, широко размахнувшись, попытался мечом ударить Ромула. Тот умело принял удар на металлическую оправу щита. Его противник снова поднял руку, чтобы повторить удар, и Ромул, сделав выпад, глубоко вонзил лезвие гладиуса ему в подмышку. Он хорошо знал, какие повреждения причиняет такой удар: пройдя между ребрами, клинок протыкает легкое и несколько крупных сосудов, случается, даже задевает сердце. Скиф по-рыбьи раскрыл рот. Напором артериальной крови клинок почти выбросило наружу; воин рухнул наземь уже мертвым. Ромул скорчил довольную гримасу. Ну вот, двое готовы, думал он. Осталось еще несколько сотен. Судя по многоголосым крикам, раздававшимся у него за спиной, весь клин успешно продвигался вперед.

Раздумывать было некогда.

На Ромула кинулись сразу двое крепко сложенных мужчин, очень похожих друг на друга, вероятно, братьев. Один голыми руками ухватился за край щита и отжал его вниз, а второй нанес удар длинным кинжалом. Ромул с трудом увернулся, но все же лезвие скользнуло по нащечнику шлема и задело его по лицу под правым глазом. Первый скиф все еще пытался вырвать у него скутум, и Ромулу не оставалось ничего, как выпустить щит, — драться сразу с двумя противниками было невозможно. От неожиданности скиф упал навзничь.

А его брат злорадно улыбнулся, увидев, что Ромул остался без щита, и, подавшись вперед, попытался рубануть своим кинжалом по открытым ногам молодого легионера. Ромулу нужно было действовать молниеносно. Скиф находился слишком далеко для того, чтобы его можно было ударить гладиусом. Ромулу оставалось лишь одно — врезать ему левой рукой по голове. Полуоглушенный воин покачнулся, и Ромул получил возможность воспользоваться мечом. Он ухватил костяную рукоять обеими руками и вонзил клинок скифу в бок. Железо проскрежетало по кости и проткнуло почку.

Раздался звериный крик невыносимой боли; Ромул, склонившись, провернул меч в ране — чтобы убить наверняка.

Второй воин вскочил на ноги и увидел, как его брат бьется в агонии на земле. С перекошенным от гнева лицом он кинулся на Ромула. Это было с его стороны непростительной глупостью. Ромул воспользовался одним из тех приемов, которым обучил его Бренн: стоя на месте, он снял левую руку с рукояти гладиуса и сильно ударил скифа в лицо металлическим наручем. Выиграв таким образом время, он высвободил меч из тела убитого и одним прямым ударом покончил и с этим неумелым противником.

Быстро оглянувшись по сторонам, Ромул увидел, как обстоят дела у его товарищей. Справа от него Бренн, словно одержимый, пробивался сквозь ряды скифов. Ростом и мощью он до полусмерти пугал врагов еще до того, как начинал рубиться с ними. А ведь галл не только был богатырем, но и не знал себе равных во владении оружием. Ромул с благоговейным восторгом смотрел, как Бренн сошелся со скифом, который лишь немного уступал ему ростом, и заставил противника быстро отпрыгнуть и свалить спиной сразу двоих товарищей, стоявших позади него. Затем он потерял равновесие, и галл нанес ему мощный удар ногой в живот. Скиф упал, Бренн кинулся к нему, мимоходом обрушив нижний край щита на голову другому скифскому пехотинцу. Тот рухнул без сознания с рассеченной до кости головой. Только Ромул сразу понял, почему так получилось. Бренн не упускал из виду ни одной хитрости, которая могла бы помочь в бою. И в легионе он точно так же, как в лудус, остро затачивал нижнюю кромку оправы своего щита.

— Всего ничего осталось! — заорал с левого фланга Гордиан, указывая вперед окровавленным гладиусом.

Ромул ухмыльнулся. Действительно, путь на запад им преграждали только три шеренги врагов.

С новой яростью легионеры ринулись вперед. Еще несколько ударов мечами — и скифов на их пути не осталось. На флангах клина все еще продолжали сражаться, но легковооруженные противники римлян к тому времени совсем пали духом. Когда преграда осталась позади, легионеры позволили себе ненадолго задержаться. Семеро из них пали в этом бою, более дюжины получили легкие ранения, но больше девяноста человек остались невредимыми и были в силах преодолеть расстояние, отделявшее их от лагеря легиона. Тяжело дыша, багровые от напряжения, они остановились, радостно оглядывая безлюдный ландшафт.

— Никогда еще так не радовался пустой дороге, — сказал Гордиан, вытирая пот со лба. — А ты молодец, парень.

Ромул обрадовался похвале, но ничего не сказал.

Гордиан заметил, как Бренн бросил на друга встревоженный взгляд.

— В чем дело?

Сквозь крики раненых и уже нестрашные боевые кличи скифских пехотинцев, оставшихся позади, Ромул услышал топот копыт. Ему сразу вспомнились Карры, и по коже побежали мерзкие холодные мурашки.

— Конница, — сказал он упавшим голосом.

Встревоженный Гордиан всмотрелся в лежавшую перед ними дорогу. Там пока еще никого не было.

Вопросы посыпались со всех сторон, но Ромул не стал отвечать.

Теперь уже все слышали то же, что и он.

Бренн стоял спокойно и думал о жене и сыне, которые погибли, когда его не было рядом, чтобы защитить их. О дяде, который спас его ценой своей жизни. О двоюродном брате, которого Бренну не удалось спасти. Только смерть могла успокоить муки совести, которые непрестанно пробуждали в нем мысли об этих потерях. И если бы ему удалось сохранить жизнь Ромулу, отдав взамен свою, он погиб бы не зря.

Поэтому, первым увидев с высоты своего роста приближавшихся всадников, Бренн улыбнулся. Чуть ли не весело.

Их было двести с лишним. Все облачены в чешуйчатую броню, достававшую до середины бедер, и вооружены копьями, маленькими секирами на длинных ручках, мечами и круто изогнутыми луками, все на одинаковых красно-гнедых конях. Чтобы еще сильнее напугать противника своим видом, всадники сдержали лошадей и остановились. От измученных римских солдат их отделяло примерно двести пятьдесят шагов по заснеженной равнине. Вполне достаточно, чтобы разогнать коней в галоп.

Я точно предсказал будущее, горько думал Ромул. Но этого не увидел.

Находившийся рядом Новий побледнел. Теперь уж ни о каких шансах не могло быть и речи.

Он был не одинок в своем настроении. Ромул тоже пал духом и смирился наконец с ожидавшей их горестной участью. Это предсказание было лучшим из тех, которые мне удавались. И последним. Теперь мы наверняка погибнем. Пехота и лучники готовы навалиться сзади, тяжелая кавалерия преграждает путь вперед… Теперь деваться точно некуда. Одна дорога — в элизиум. Неожиданно для самого себя Ромул вдруг собрал в душе свою не успевшую еще внятно сформироваться веру в воинского бога. «Митра, — взмолился он, — не отворачивайся от нас! Мы достойны твоего благосклонного внимания».

— Как эти мерзавцы попали сюда? — крикнул старший оптион.

Действительно, ведь Скифия лежала далеко от Маргианы, на юго-востоке, их разделяли горные цепи, и все перевалы в это время года на много месяцев засыпало снегом.

Так что ответ был только один.

— Они обогнули горы, — сказал Ромул.

Ничем иным объяснить появление скифов среди зимы было невозможно.

— Но почему именно сейчас? — продолжал допытываться оптион.

— Чтобы застать нас врасплох, — объяснил Бренн. — В разгар зимы никому не пришло бы в голову ожидать серьезного нападения.

— Боги небось прогневались, — бросил Гордиан, сделал рукой охранительный знак против зла и без гнева взглянул на Ромула. Они снова стали товарищами. — Но хоть какая-то надежда есть?

— Вряд ли, — ответил Ромул.

Как ни странно, его слова сразу разнеслись по рядам и вызвали унылый ропот.

— Остается надеяться, что гонцам Дария удалось добраться, — сказал Гордиан. — А то как бы весь легион не пропал.

С тыла к клину приближались пришедшие в себя скифские пехотинцы. Передовой кавалерист шевельнул поводьями и послал своего коня шагом. Затем он переведет его на рысь, потом в галоп…

И подпишет им окончательный приговор.

— Командир, что будем делать? — спросил Ромул.

У оптиона был растерянный вид. Он привык передавать солдатам приказы центуриона, а не командовать самостоятельно.

— Стоит им разогнать лошадей — и они легко разрежут наш строй, — продолжал наседать Ромул.

Оптион окинул неуверенным взглядом лощину. На склонах тоже собрались пешие воины, а за их спинами — лучники. Пытаться бежать туда бесполезно — в гору, да еще и под обстрелом с двух сторон.

— Может, ударим на них сами, пока не поздно? — предложил Ромул. — Вдруг сможем еще раз прорваться.

— Ударить на них? — переспросил оптион, не веря своим ушам.

— Да, командир, ударить самим. — Ромул окинул взглядом испуганные лица товарищей. Удар конницы с полного галопа смел бы их, в этом не было сомнений. А потом скифские пехотинцы без особого труда завершили бы дело. — И побыстрее.

Оптион, непривычный и к нажиму со стороны рядовых легионеров, и к принятию решений, колебался.

Бренн покрепче стиснул рукоять меча. То, что предлагал Ромул, было наилучшим, нет, единственным вариантом. Если новый командир так и не решится действовать, придется вмешаться самому. И если понадобится, убить дурака.

Но тут, игнорируя растерянного офицера, к товарищам повернулся Гордиан. Он тоже понял, что Ромул прав.

— У нас остался один шанс, — крикнул он. — Ни назад, ни в стороны пути нет.

— Что делать-то? — отозвалось сразу несколько голосов из глубины строя.

— Раздолбать этих треклятых кляч, — объяснил Гордиан. — Пока они еще ходу не набрали.

Легионеры казались озадаченными, но возражать никто не стал. Гордиан поспешил воспользоваться моментом.

— Тогда вперед! Время не терпит!

Грозный рев сотряс воздух. Лишь Новий и его дружки, казалось, были недовольны.

Ромул не стал мешкать.

— Выстроить клин! — прогремел он. — Вперед!

Оптион-тугодум не нашелся что ответить. Легионеры ринулись вперед в отчаянной попытке выжить и увлекли его за собой.

Ромул занимал все то же положение на острие клина. Справа от него находился Бренн, а слева Гордиан. Через несколько шагов они уже мчались со всех ног, подняв щиты для защиты от скифских стрел. Те, кто находился позади, не могли на бегу держать щиты над головами — сейчас важнее всего была быстрота. А это значило, что, как только конные лучники откроют стрельбу, легионеры, чье место было в середине клина, начнут гибнуть.

Скифские катафрактарии в ответ устремились навстречу римлянам. У каждого в руках был лук с наложенной на тетиву стрелой; они откинулись в седлах на скаку и изготовились стрелять.

Противников разделяло уже менее ста шагов.

Стрелы, описав в воздухе изящные дуги, со свистом посыпались на легионеров. Воина, бежавшего позади Бренна, ранило в щеку. Несколько стрел воткнулось в щиты Ромула и Гордиана, отчего их сразу стало трудно держать в руках, но о том, чтобы остановиться и выдернуть стрелы, нечего было и думать. Гордиан негромко забубнил молитву, обращенную к Марсу, богу войны.

Пот катился по лицу Ромула, затекал в порез под правым глазом. От соли ранку резко защипало, и боль помогла ему сосредоточиться. У некоторых легионеров должны были остаться пилумы, подумал он. Если хоть кто-нибудь попадет в скифа, их станет меньше. В их строю появится брешь. В которую нам, может быть, удастся пробиться. Митра, защити нас. Дай нам силы, чтобы выжить. Пятьдесят шагов…

— Копья приготовить! — заорал он. — По моей команде кидаем в кого придется!

Бренн горделиво улыбнулся. Ромул прямо на глазах превращался в командира.

Легионеры привыкли не раздумывая выполнять приказы. Те, у кого еще оставались пилумы, уверенным движением отвели правую руку назад. Бросок копья на бегу был хорошо отработанным приемом.

Снова посыпались стрелы. Те, кому пробило горло, лишь негромко охали, те, кому стрелы вонзались в глазницы, отчаянно вопили. Некоторых ранило в открытые голени. Люди падали прямо под ноги тем, кто находился сзади, и легионерам приходилось наступать на своих товарищей, раненых, убитых наповал или просто споткнувшихся от усталости. Но сейчас о них некогда было думать.

Тридцать шагов. Неплохая дистанция для броска.

— Целься по передовым! — выкрикнул Ромул. — Бросок!

Точно попасть пилумом в цель непросто даже стоящему на месте воину. На бегу это еще труднее. По команде Ромула восемь или десять копий полетело навстречу приближающимся всадникам. Большая часть из них не долетела до врагов. Только два копья попали в цель — прямо в грудь татуированному всаднику, возглавлявшему атаку, и убили его наповал. Он взмахнул руками, свалился с лошади, его тело сразу растоптали скакавшие следом кони.

Гордиан восторженно заорал.

Как и надеялся Ромул, лошадь убитого тут же свернула в сторону, пытаясь избежать столкновения со стремительно приближавшимся римским клином. И во вражеском строю появился небольшой просвет. Туда и нацелился Ромул.

Но остальные скифы продолжали беспрестанно стрелять. С двадцати шагов промахнуться по несчастным легионерам было невозможно. С каждым шагом кто-нибудь падал на снег, окрашивая его своей кровью в ярко-алый цвет.

Поблизости раздался чей-то крик, но слов нельзя было разобрать. Ромул рискнул повернуть голову. Стрела попала Гордиану в левое плечо у самого основания шеи, как раз там, где кончался ворот кольчуги.

Ветеран ошарашенно посмотрел по сторонам. Попытался заговорить, но не смог. Его рука притронулась к деревянному стержню, торчавшему под ключицей, но тут же упала. Гордиан отлично понимал, что если выдернет стрелу, то сразу умрет.

Ромула захлестнула волна горя, но, увы, он ничего не мог поделать. Гордиан был все равно что мертв.

Выронив гладиус, ветеран наклонился вперед, крепко взял Ромула правой рукой за плечо и чуть слышно произнес одними губами:

— Друг мой!..

Чувствуя себя так, будто ему на сердце обрушился камень, Ромул кивнул.

Но тут Гордиан из последних сил оттолкнул его. В тот же миг скифское копье вонзилось старому воину в незащищенный левый бок. Пущенное с такого близкого расстояния, оно легко проткнуло кольчугу. Глаза Гордиана широко раскрылись, и он рухнул на колени.

Ромул резко отвернулся.

— Держись, парень, — крикнул ему Бренн. — Я тут!

Но битва складывалась не в их пользу. Конная лава обтекала фланги застрявшего клина, и всадники беспрерывно расстреливали легионеров. Скифы просто ездили по кругу и стреляли, стреляли…

Продвижение клина почти застопорилось. Каждый убитый оставлял новую брешь в стене щитов, и отражать скифские стрелы и копья становилось все труднее и труднее. Ромул подумал, что из девяноста легионеров, вступивших в бой, вряд ли осталось более сорока. И те стремительно теряли волю к борьбе.

Потом он увидел, что именно так резко подорвало дух его товарищей. С тыла подходила орда пехотинцев, которые должны были разделаться со всеми оставшимися.

Ромул покачал головой. Митра отвернул от них лицо. Юпитер никак не давал о себе знать. Им всем предстояло полечь здесь.

— Все кончено, — сказал он устало.

— Ну уж нет! — взревел Бренн и, выхватив пилум из безжизненной руки кого-то из павших римлян, швырнул его в приближающегося конника. Бросок был великолепен — копье с такой силой вонзилось скифу в грудь, что тот перелетел через круп лошади и грянулся наземь.

Но тут же на его месте появился другой.

Галл нахмурился. Для Ромула же это послужило дополнительным подтверждением того, что боги отвернулись от них.

Вдруг Бренн стиснул рукоять своего громадного меча и открыл рот; судя по выражению лица, он хотел о чем-то предупредить Ромула.

Последовал тяжелый удар, у Ромула все замелькало перед глазами, а потом исчезло в ослепительной вспышке. Его ноги подогнулись, и он упал на землю.

— Нет! — заорал Бренн. — Ах ты, безмозглый баран!

Это было последним, что услышал Ромул.

Глава XI

ВОИНСКИЙ БОГ

Рим, зима 53/52 г. до н. э.

Ответ Секунда на ее вопрос возмутил Фабиолу, однако же она мудро решила держать себя в руках. Дарованная ей безопасность была чрезвычайно хрупкой.

— Прошу прощения, — пробормотала она.

Наступила неловкая тишина, и Фабиола повернулась, чтобы посмотреть, как обстояли дела у Секста. Янус к тому времени почти завершил лечение. Он извлек из глазницы всю грязь и кусочки металла, отломившиеся от зазубренного наконечника стрелы, промыл рану ацетумом и наложил на зиявшую вместо глаза дыру аккуратную повязку. Секст с отмытым дочиста лицом, полусидя, что-то пил из маленькой глиняной чаши.

Янус, мывший руки в тазике с водой, проследил за ее взглядом.

— Папаверум, — пояснил он. — Одно из самых сильных болеутоляющих.

— И как же его делают? — Фабиола имела некоторое, впрочем довольно смутное, представление о составе странных смесей, которые готовили аптекари — те ревниво оберегали тайны своего ремесла.

— Растирают семена особого растения с мелкими красными цветами, — объяснил лекарь. — Потом мы добавляем еще несколько компонентов и запариваем в кипятке. Это лекарство успокаивает самую сильную боль.

— Ты имеешь в виду физическую боль?

Горе ничто не может унять, печально подумала Фабиола. Кроме мести.

Поддерживая Секста, Янус подвел его к ближайшей койке.

— Спи.

Секст попытался было что-то слабо возразить, но все же улегся на соломенный тюфяк и позволил укрыть себя шерстяным одеялом.

Секунд шагнул к двери.

— Госпожа, — окликнул он Фабиолу, — пусть он останется здесь на некоторое время.

Кивнув Янусу в знак благодарности, она последовала за Секундом обратно к главному входу, а оттуда, по другому коридору, — в кухню. Вскоре Фабиола уже сидела за столом в выложенном ровными каменными плитками помещении — почти такой же кухне, что и в доме Гемелла. В одном углу располагалась внушительная кирпичная печь-духовка, вдоль стен тянулись длинные поварские столы, над которыми были укреплены деревянные полки, уставленные обычной черно-красной керамической посудой, а внизу проходили глубокие сточные желоба. Как во всех жилищах богачей, сюда по трубам подавалась чистая вода, ее использовали для приготовления пищи, ею мыли посуду, а потом она уходила по сливам. А вот рабов здесь не было. Секунд сам, отказавшись от предложенной помощи, прислуживал ей, неловко кромсая хлеб кинжалом-пугио. Фабиоле были предложены также сыр и рыба. Женщина уже успела прийти в себя после ужасов минувшего дня, почувствовала волчий голод и с благодарностью приняла угощение. Во время еды она старалась не замечать любопытных и часто неприветливых взглядов, которые кидали на нее многие из присутствовавших ветеранов. Но она и Секст находились под защитой Секунда; маловероятно было, чтобы кто-нибудь из этих щедро украшенных шрамами мужчин захотел причинить им вред.

Когда Секунд отошел от нее, Фабиола вновь задумалась о своем недавнем побеге от Сцеволы. О том, что этот негодяй сделал с несчастным Корбуло и беглым рабом, которого она рассчитывала спасти у себя в латифундии. Закрыв глаза, молодая женщина стала молиться с истовостью, какой, пожалуй, не знала с тех пор, как ее продали в проститутки. Вплоть до сегодняшнего дня те часы были самыми страшными в ее жизни, и лишь вера и врожденная целеустремленность помогли ей пережить все происшедшее. Теперь же на плечи Фабиолы навалилось неподъемное бремя вины за смерть Корбуло и ее телохранителей. Да и то, что она лишь чудом спаслась от участи быть жестоко изнасилованной чуть ли не дюжиной злодеев, было для нее таким потрясением, от которого не вдруг оправишься.

От раздумий ее отвлекло деликатное покашливание. Это вернулся Секунд.

— Госпожа, мы приготовили тебе комнату.

— Я очень устала, — призналась Фабиола, отлично понимая, что отдых ей совершенно необходим.

Он сурово улыбнулся.

— Иди за мной.

Выйдя из кухни, они молча направились по коридору, который вел в сторону, обратную той, где находился валетудинариум. Миновав статую бога, они прошли мимо полуоткрытой двери. Колеблющийся свет единственного факела освещал находившееся за нею помещение. Оно было совершенно пустым, посередине пола чернел широкий люк.

Заметив, что Фабиола взглянула туда, Секунд сразу же закрыл дверь и, не сказав ни слова, пошел дальше. Молодая женщина, также молча, следовала за ним, но ее пульс забился чаще. Несомненно, это был вход в храм Митры. Она и не подозревала, что митреум находится под землей. Вряд ли имелось много других святилищ, устроенных подобным образом, если таковые вообще существовали.

Секунд привел Фабиолу в простую спальню размером лишь чуть больше той комнатушки в Лупанарии, где она прожила почти четыре года. Однако приземистое ложе, деревянный сундучок, бронзовый светильник и трехногий табурет с аккуратно сложенной на нем мужской туникой вполне устраивали ее. Фабиола улыбнулась: она не имела пристрастия к роскоши. Покрывала казались чистыми и неудержимо манили к себе. Она вдруг почувствовала себя усталой, как, пожалуй, никогда в жизни.

— Нынче ночью можешь спать спокойно, — сказал Секунд несколько более мягким, чем прежде, тоном. Он указал на маленький колокольчик, лежавший на полу. — Звони, если что-нибудь понадобится. — С этими словами ветеран повернулся и ушел.

Фабиолу не нужно было уговаривать. Она закрыла дверь, задула светильник, сняла свои изодранные одежды и сандалии, рухнула на кровать и укуталась в одеяла. Вновь подумала она о том, что сотворил с ее жизнью Сцевола, и ее затрясло в ознобе. И ведь нельзя было надеяться на то, что он потерпит поражение. У Фабиолы в целом мире не было никого, кроме Доцилозы и раненого Секста. Охвативший ее страх был непреодолимым, но усталость оказалась еще сильнее. Она быстро согрелась под одеялами и крепко уснула. К счастью, ее сон не тревожили кошмары.

Однако проснулась она в самой настоящей панике. Села на кровати, не сразу сообразив, где находится. Ужасающие воспоминания о минувшем дне нахлынули на нее бурным потоком. Труп Клодия на Форуме. Вспыхнувшее побоище. Организованная фугитивариями засада. Гибель ее охраны. Сцевола. То, что он устроил в латифундии. Фабиолу вновь затрясло; она попыталась выкинуть эти мысли из головы. Безуспешно.

Что-то подсказало ей, что давно уже наступила ночь. В доме было тихо, как в могиле, и непроглядно темно. Фабиола долго прислушивалась, но не уловила никакого движения. Римляне имели обыкновение ложиться спать вскоре после захода солнца. Вряд ли ветераны поступали иначе. И сразу же она вспомнила о комнатушке с лазом в полу. Это помещение неудержимо манило ее, как и любой запретный плод. Фабиола бесшумно слезла с кровати, надела мужскую тунику и на цыпочках подошла к двери.

Ни звука.

Осторожно потянув за ручку двери, она приоткрыла узенькую щелочку. Тишина. В колеблющемся свете, пробивавшемся из-за одной из дверей неподалеку, было видно, что в коридоре никого не было. Фабиола босиком выскользнула из своей комнаты и прикрыла дверь. В соседней спальне громко храпел мужчина. И в других комнатах, мимо которых она проходила, храпели на разные голоса. Однако ей становилось все страшнее и страшнее. Если ее поймают, вряд ли стоит ожидать от ветеранов особой снисходительности. От этой мысли Фабиола застыла было на месте. Сегодня она уже дважды чудом спаслась от гибели. Не слишком ли дерзко будет и дальше испытывать судьбу?

В конце полутемного коридора, в атриуме, она разглядела большую статую Митры — покрытого плащом, таинственного. Он склонился над быком и задрал вверх его могучую голову так, что бык смотрел прямо на Фабиолу и, казалось, видел ее насквозь. Она содрогнулась и вновь замерла в растерянности. А потом любопытство и ее отчаянное, извечное нежелание сдаваться взяли верх. Как бы помимо воли ноги понесли ее по прохладному мозаичному полу. Несколько мгновений — и она оказалась возле той самой двери, которую закрыл Секунд. Быстрый взгляд по сторонам, и Фабиола убедилась, что ее так никто и не видел. Только бык, а он не имел дара речи.

К счастью, дверь оказалась не заперта. И петли не заскрипели, когда она открыла ее. В комнате стояла кромешная тьма. Все же Фабиола не рискнула искать кремень, чтобы зажечь светильник. Может быть, потом, когда она окажется в святилище, но не раньше. Стоит любому из ветеранов увидеть пробивающийся из-под двери свет, и с нарушительницей запретов будет покончено. Она почти полностью закрыла дверь, оставив лишь крошечную щель; свет, проникающий сквозь нее из коридора, должен был помочь ориентироваться. Фабиола надеялась, что этого ей хватит. Осторожно ступая по плиткам пола, она двинулась к середине комнаты. Потом опустилась на четвереньки и принялась в полной темноте ощупывать пол руками, но, к большой своей досаде, находила лишь мелкие трещины, разделявшие кусочки смальты. Фабиола остановилась и в очередной раз прислушалась. Ничего, кроме ее собственного дыхания и частого биения сердца. Ее удручало то, что прошла, казалось, целая вечность, а она так ничего и не нашла.

Но в конце концов ее пальцы все же наткнулись на железное кольцо. Фабиола осторожно поводила рукой вокруг и поняла, что оно вделано в середину прямоугольной каменной плиты. На душе сразу стало легче, но, когда Фабиола с трудом отвалила крышку в сторону и вдохнула прохладный воздух, пахнувший давними благовониями и мужским потом, по коже у нее пробежали холодные мурашки. Ведь это было священное подземелье, куда ей прямо и недвусмысленно запретили входить.

Но теперь она не смогла бы уйти отсюда, даже если бы захотела — слишком сильно манило ее то, что она могла здесь найти. Ее ждал Митра. Глубоко вздохнув, Фабиола села на край, свесив ноги и желая, чтобы провал оказался не слишком глубоким.

Так и оказалось.

Каждая ступенька крутой и узкой лестницы была высечена из цельного куска гладкого камня, так что при известной осторожности спуск по темной лестнице казался вполне безопасным. Фабиола прикасалась ладонью к стене; ту, похоже, не покрывала штукатурка. Но и стыков между каменными блоками она никак не могла нащупать, не могла даже понять, есть ли они вообще. Это тайное святилище строил отличный мастер.

Тишину нарушали лишь чуть слышные шаги Фабиолы. Все происходившее казалось донельзя страшным; таким, думала она, могло бы быть нисхождение в Гадес. Фабиола внимательно считала ступеньки. Их оказалось восемьдесят четыре. Храм Митры был устроен действительно глубоко. Руки ее все так же могли прикасаться к обеим стенам одновременно, а это означало, что она находится в узком проходе, который вел куда-то вперед. Теперь Фабиоле стало так страшно, что она уже не могла обходиться без света. Кто знает, что там может быть? Она принялась шарить по стене в поисках держателя для факела или светильника. Когда ее рука нащупала знакомую форму бронзового сосуда, Фабиола чуть не вскрикнула от наступившего облегчения. Рядом со светильником, в маленькой нише, она нашла два острых камня и, пару раз ударив ими друг о друга, высекла искры, от которых фитиль светильника сразу загорелся.

После долгого пребывания в темноте вспыхнувший свет показался ослепительным. Фабиола поспешно отвела взгляд. Прежде всего она обратила внимание на пол у себя под ногами. Нечасто ей доводилось видеть столь искусную работу — мозаику, сделанную из крошечных многоцветных кусочков смальты. Несомненно, на изготовление такой мозаики ушла не одна неделя. Вдоль стен тянулась простая темная полоса, а посреди коридора были выложены семь щитов, каждый из которых заполняли различные символы. Фабиоле сразу стало ясно, что она видит нечто очень важное.

На первом щите была изображена черная птица с мощным клювом, кадуцей — символ торговли и небольшая чаша. Фабиола обрадовалась, увидев изображение ворона. И все же величественная птица, относившаяся к числу ее любимцев из мира пернатых, несомненно, знаменовала собой только первый этап.

Второй щит украшали светильник и диадема. Фабиола прошла вперед, жадно впитывая взглядом все, что открывали ей изображения на полу. Далее следовали копье, шлем, торба на длинном ремне, затем лопатка, какой выгребают золу из печи, погремушка и молния Юпитера.

Глубокое благоговение и неизвестно откуда взявшаяся уверенность в том, что, придя сюда, она поступила правильно, заставили утихнуть нервозность, которая поначалу владела Фабиолой. Щиты, вне всякого сомнения, представляли собой символы, священные для последователей Митры. Ей надлежало выяснить, что они значили.

Следующую ступень олицетворяли серп, кинжал и полумесяц со звездой. На предпоследнем щите были изображены факел, кнут и роскошная корона о семи зубцах. А на седьмом — фригийский колпак, посох, чаша для возлияний и большой серп. Колпак был точно таким же, что и на изваянии Митры, находившемся наверху, в атриуме.

Чуть ощутимое движение воздуха сообщило ей о том, что коридор открылся в более просторное помещение. Она медленно шагнула в темноту и, подняв светильник, зажгла еще несколько — они были укреплены на кронштейнах, приделанных к стене. В желтом свете возникла длинная прямоугольная комната с каменным потолком, который поддерживали установленные через равные промежутки деревянные столбы, вделанные в пол. Вдоль обеих стен тянулись низкие каменные скамьи. У дальней стены возвышались три каменных алтаря с высеченными надписями. Над ними красовалась казавшаяся громадной в этом помещении яркая фреска, изображавшая тавроктонию. Из раны на шее быка темно-красной струей хлестала кровь; темно-зеленый плащ Митры был усыпан яркими светящимися точками, которые не могли быть ничем иным, кроме как звездами. По обе стороны от бога стояли мужские фигуры; все держали по факелу. У одних факелы были подняты вверх, у других обращены вниз. А вокруг располагались звери и различные предметы. Фабиола узнала ворона, чашу и льва. Были здесь также собака, скорпион и змея. Справа и слева от фрески на оштукатуренных панелях виднелось много других изображений. Фабиола даже открыла рот от восхищения искусством живописца.

На одной панели были изображены мужчины, расположившиеся вокруг пиршественного стола в ожидании других, державших в руках чаши и тарелки с хлебом, отмеченным знаком «X». На другой она увидела Митру с фригийским колпаком на голове; бог и внушительная золотая фигура в семиконечном венце держались за руки. Неужели это было солнце? То же самое богоподобное создание присутствовало на многих картинах — сидело рядом с Митрой позади тела мертвого быка, стояло в запряженной конями колеснице, принимало дары от смертных, казавшихся маленькими рядом с ним. Пол был разделен на двенадцать частей, и каждую из них украшало мозаичное изображение — младенцы-близнецы, баран, бык, весы, скорпион и другие.

Фабиолу уже покачивало от обилия нового, представшего перед нею.

По мозаичному полу она шла на цыпочках, почему-то чувствуя себя донельзя смущенной. Она ясно видела, что в помещении не было никого, кроме нее, но все равно ощущала чье-то присутствие. Снова на нее нахлынуло волнение, да так, что у нее даже ладони вспотели. Стоя перед тремя алтарями, Фабиола смотрела на Митру. Случалось ли хоть один раз, чтобы здесь стояла женщина? Не лучше ли быстрее убежать отсюда? В ушах у нее отдавался громкий стук собственного сердца, но больше ничего слышно не было.

И тут ей на глаза попалась маленькая склянка, стоявшая на центральном постаменте. Из дорогого синего стекла с изящным верхом в форме львиной головы. Рука Фабиолы сама собой протянулась и взяла сосуд.

Вот он, момент истины, решила Фабиола, вытаскивая пробку. Она поднесла бутылку к носу и, вдохнув, почувствовала легкий, но очень приятный аромат. Инстинктивно она поняла, что содержимое сосуда должны были пить участники ритуалов. Вот оно, пришло мое священное время, обреченно подумала Фабиола. Митра поймет меня. Или обратит напиток в яд. Пришло время полностью довериться воинскому богу. Ее сердце лихорадочно забилось, но Фабиола заставила себя проникнуться безмятежностью, которая царила в подземелье, и вновь овладела собой. Если она попала сюда, то не иначе как по воле бога. И разве могла она ей воспротивиться? После кошмара минувшего дня ей уже нечего было терять. Запрокинув голову, Фабиола вылила жидкость в рот. Вкус оказался приятным, нерезким, сладковатым, а аромат — незнакомым и сильным.

Она поставила сосуд на алтарь и проглотила то, что набрала в рот.

Некоторое время, довольно долго, ничего не происходило. Фабиола почувствовала было разочарование.

Но тут в ее ушах раздался неторопливый, ровный бой барабанов. Он звучал все громче, и вскоре Фабиола подчинилась его гипнотическому ритму. Подспудную тревогу, которую она так долго сдерживала в себе, сменила эйфория. Митра находился здесь, в этой комнате. Она чувствовала его присутствие.

Барабаны били чаще и чаще, от этого бурного крещендо сотрясались стены. Фабиола, уже не сознававшая, где находится, стояла неподвижно, впитывая энергию. Постепенно дробь начала стихать, на смену ей пришел другой, более спокойный ритм. Фабиоле казалось, что она падает, падает, падает, но ее спина никак не могла соприкоснуться с твердым полом. Между тем гипнотический бой барабанов продолжался, и Фабиола вдруг оказалась в ином мире, в каком-то невероятном месте, на которое — ей стало понятно — она смотрела с высоты птичьего полета. Она заморгала и попыталась вернуться в подземную комнату, где только что находилась, — тщетно. Фабиола, даже не совершая движения, знала, что если повернет голову, то увидит не свои руки, а могучие крылья, покрытые плотными иссиня-черными блестящими перьями. Неужели она действительно превратилась в ворона? Как ни странно, ее это не ужасало. Она испытывала лишь радость.

Ей казалось совершенно естественным, что она мчится высоко в безоблачном небе под ярко сияющим солнцем, опираясь на тугие струи воздуха, позволявшие ей то стремительно нестись вперед, то парить на месте, вглядываясь в лежавшую внизу землю. Несколько долгих мгновений Фабиола упивалась своим новым состоянием, радовалась свободе, которую даровал ей полет, и зрелищу, подобного которому она никогда в жизни не видела. Внизу текли реки, невдалеке громоздились холмы, а дальше — увенчанные льдом горы, соединявшиеся в громадные зазубренные хребты. Кое-где растекались зеленые пятна лесов. То тут, то там были разбросаны человеческие поселения; между ними, словно небрежно оброненные ленточки, извивались протоптанные дороги. Куда же она попала?

Ее внимание привлекло движение на просторной равнине. Она спустилась пониже и полетела, невидимая, над двумя армиями, стоявшими друг против друга на безопасном пока что расстоянии. Одну из сторон поля предстоящей битвы ограничивала река, шире которой Фабиоле не доводилось видеть. Теперь стало понятно, что она не в Италии. Это место находилось где-то вдалеке от знакомых ей краев.

Бой должен был вскоре начаться. Сейчас полководцы пытались угадать сильные и слабые стороны своего противника, а их солдаты молились и вытирали потные лбы. Но пройдет немного времени, и люди начнут гибнуть. Поле было ровным, погода ясной, значит, жертв будет очень много.

Пролетая над войском, Фабиола вдруг заметила, как солнечный свет отразился от ярко начищенного металла. Взгляд, острота которого многократно превосходила зрение самого зоркого человека, тут же нашел предмет, породивший блик. То, что увидела Фабиола, оказалось настолько невероятным, что в первый миг она решила, что ей померещилось. Там, среди стоявших плотным строем солдат, Фабиола увидела одинокого серебряного орла.

Здесь, на какой-то совершенно чужой земле — римский штандарт.

Но это был именно он, и ничто иное — орел с распростертыми сильными крыльями, державший в когтях золотую молнию. Орла нес на древке человек с накидкой из волчьей шкуры на голове; не могло быть никаких сомнений, это был тот самый священный символ, за которым следовал в бой каждый легион. Фабиола рассматривала людей, стоявших возле серебряного орла, и видела округлые чаши бронзовых шлемов, увенчанных гребнями, удлиненные овальные скутумы, которые солдаты держали в руках, стройные ряды воинства. Неужели она смотрела на римских легионеров? Эти люди не во всем на них походили. Многие вместо пилумов несли длинные, тяжелые копья; металлические шипы щитов не сверкали на солнце, так как были покрыты какими-то матерчатыми чехлами. Командиры, стоявшие сбоку от каждого отряда, тоже выглядели непривычно: одетые в украшенные обильной вышивкой туники, мешковатые штаны, со странного вида коническими шляпами на головах и с большими луками. Если это и были легионеры, то таких ей еще никогда не доводилось видеть.

Совсем растерявшись, Фабиола начала набирать высоту над войском и вдруг заметила могучего воина огромного роста с заплетенными в две косы волосами. Рядом с ним стоял худощавый белокурый мужчина, вооруженный большой двуострой секирой. В глубине души молодой женщины пробудились воспоминания, они попытались пробиться в сознание ворона. И вдруг она поняла: это был галл. И еще один наставник. Сердце Фабиолы запело от радости.

А значит, и Ромул мог быть жив!

Но времени, чтобы найти его, у нее не оказалось.

— Что ты здесь делаешь? — раздался сердитый голос.

Кто-то схватил Фабиолу за крыло, и оно сразу превратилось в руку.

«Нет! — вновь впадая в отчаяние, думала она. — Оставьте меня здесь! Великий Митра, позволь мне найти брата. Увидеть его воочию».

Фабиола вырвалась, вновь обернулась вороном и взмыла вверх, опираясь на кстати подвернувшийся воздушный поток. Обретя свободу на столько времени, сколько понадобилось ее сердцу, для того чтобы сократиться еще дюжину раз, она пронеслась над пустым пространством, разделявшим войска, и с ужасом увидела, что численностью вторая армия во много раз превосходила римскую. Отряды пехотинцев, вооруженных всеми видами оружия, какие только существовали в мире, прикрытые с флангов цепочками воинов с луками и пращами. Тысячи лучников на колесницах и верхом. А самыми устрашающими казались три отряда огромных, укутанных в броню серых чудовищ с развевающимися ушами, длинными хоботами и ужасающими бивнями, окованными металлом. От этого животные делались еще страшнее. Наверное, слоны, подумала Фабиола. На широкой спине каждого животного сидели двое-трое лучников. Слоны являли собой сокрушительную силу, а их облик должен был вселять ужас в сердца самых храбрых солдат. Кто в мире смог бы противостоять им? Фабиола оглянулась на римских легионеров, которые, когда она промчалась над их головами, показались ей такими храбрыми и готовыми ко всему. А теперь, по сравнению с этим многолюдным войском и его колоссальными животными, они выглядели мелкими и жалкими. У боя мог быть только один исход.

Сломленная горем Фабиола все же не верила до конца, что бог мог быть настолько жестоким. Что он мог позволить ей проникнуться надеждой на то, что Ромул еще жив, и тут же показать ей то, что должно будет вскоре уничтожить его. Она не могла вынести этого. И отреагировала мгновенно, бездумно. Наполовину сложив крылья, она вытянула голову, нацелила клюв вниз и помчалась прямо на передового слона. Приняв форму стрелы, Фабиола со свистом рассекала воздух.

Она опускалась все ниже, ниже, ниже…

Вскоре Фабиола оказалась настолько близко к слону, что отчетливо видела складки на его толстой коже и на удивление сильно выгнутые луки, которыми были вооружены его седоки. Возможно, ей удастся выбить чудовищу глаз, заставить его развернуться и кинуться сеять смерть в собственном войске. Удар должен был оказаться страшным, возможно, смертельным, но Фабиолу это уже не тревожило. Все, что угодно, только не эта боль. Падая черным камнем, с пылающим от гнева сердцем, она была готова погрузиться в забытье…

На сей раз ее схватили за обе руки. И снова послышались крики.

Фабиола ничего не могла поделать. Как она ни старалась, равнина, на которой готовились к битве два воинства, исчезла. Обливаясь слезами от разочарования и отчаяния, она открыла глаза.

И вновь оказалась в подземном святилище, теперь битком набитом ветеранами. Двое из них связывали ей руки. Секунд стоял в нескольких шагах от нее, его трясло от гнева.

— Что ты наделала?! — крикнул он. — Мы спасли твою жалкую жизнь, дали тебе убежище, а ты за все хорошее осквернила наш храм?

Фабиола взглянула на державших ее мужчин. Их переполняла неподдельная, с трудом сдерживаемая ярость. Раньше они испытывали к ней лишь неприязнь, а теперь — совершенно законный гнев.

— Мне очень жаль… — прошептала она, пошатываясь под тяжестью навалившегося на нее горя.

— Этого мало, — мрачно ответил Секунд. — Ты совершила непростительный проступок и должна понести кару. — (Окружающие одобрительно заворчали.) — А кара за это может быть только одна.

Глава XII

ПАКОР

Маргиана, зима 53/52 г. до н. э.

— Стой!

Крик гулко разнесся в тесном дворике.

Неприятно удивленный Вахрам остановился и повернул голову. Гаруспик, находившийся на грани потери сознания, проследил за его взглядом.

У входа появился Ишкан в сопровождении нескольких воинов. В свете факелов, которые они держали в руках, сцена происходившего предстала во всем своем безобразии. Снег около столба, к которому был привязан Тарквиний, покраснел от крови. Немолодой тощий старший центурион не мог скрыть отвращение.

— Что ты делаешь? — рявкнул он.

— Выколачиваю правду из этой змеи, — ответил Вахрам, пытаясь не показать, насколько он взбешен тем, что его остановили. — Негодяй затеял заговор против нас.

— Это тебе командир приказал? — осведомился Ишкан.

— А то кто же? — огрызнулся Вахрам.

— И велел убить гаруспика?

— Если понадобится, — прорычал примпил.

Ишкан удивленно вскинул брови.

— А где же Пакор? — спросил он, поглядев по сторонам. — Он же всегда сам ведет серьезные допросы.

— Он еще нездоров и не может подолгу находиться на холоде, — ледяным тоном сказал Вахрам. — А я его заместитель.

— Ну как же, никто и не спорит, — ответил Ишкан, но его взгляд выразил подозрение. — Давай все же еще раз спросим у него, ладно?

Понимая, что его самовольство вскроется, как только Ишкан разбудит Пакора, Вахрам испугался и, отступив от бессильно висевшего у столба тела Тарквиния, загородил собой дверь в спальню.

Темноволосый центурион нахмурился, потом поднял руку, и сопровождавшие его воины взялись за оружие.

Трое телохранителей Вахрама вопросительно взглянули на своего командира, но Ишкан привел с собой не менее дюжины воинов, к тому же вооруженных луками. Так что им оставалось либо бесславно погибнуть, либо не вмешиваться в стычку командиров. Они, естественно, выбрали второй вариант и застыли на месте, не прикасаясь к оружию.

Примпил нахмурился и отступил в сторону. Ишкан оставил своих воинов следить за Вахрамом и вошел в дом. Отсутствовал он недолго.

Вскоре в свете факелов появился закутанный в одеяло, дрожащий спросонок Пакор. Старший центурион бережно поддерживал его под руку.

Вахрам беззвучно выругался. События развивались совсем не так, как он планировал. Надо было не возиться с проклятым гаруспиком, а сразу прикончить его.

Пакор со смешанным чувством разглядывал окровавленное лицо и тело Тарквиния. Он не слишком симпатизировал гаруспику, но ценил его знания и способности. А вот то, что кто-то из его подчиненных решился на подобный поступок без прямого приказа, ему очень не понравилось. Поэтому на изможденном сером лице командира легиона проявилась гримаса сдерживаемого гнева.

— Объясни! — бросил он Вахраму.

Примпил с ненавистью взглянул на Тарквиния. Конечно, его слово стоило больше, нежели слово гаруспика, но если бы тот рассказал Пакору о намерениях Вахрама, о которых он сам неосторожно обмолвился, командир легиона обязательно бы заподозрил дурное.

Тарквиний, почти не осознававший того, что происходило вокруг, глухо застонал; изо рта у него вытекла струйка кровавой слюны.

Вахрам, не решивший заранее, как в случае чего будет выкручиваться, принял поспешное решение. Теперь ему оставалось надеяться на то, что в таком состоянии Тарквиний не сможет говорить.

— Командир, я вошел, чтобы посмотреть, как ты себя чувствуешь. Этот сукин сын сидел у огня и шептал твое имя.

От мысли о том, что мимо него прошли какие-то подозрительные действия Тарквиния, Пакор заволновался. Он, как никто другой, знал о том, что гаруспик действительно обладал устрашающей силой.

— Он сказал зачем?

— Нет. — Вахрам сердито мотнул головой. — Ни слова.

— И ты даже не подумал о том, чтобы спросить у меня разрешения? — недовольно спросил Пакор. — Да еще и пытался не позволить такому же, как и ты, командиру сообщить мне о том, что ты делаешь?

— Я не хотел лишний раз беспокоить тебя, — промямлил Вахрам.

Командир легиона насмешливо фыркнул и шагнул вперед, продолжая опираться на руку Ишкана.

Тарквиний приподнял голову и посмотрел Пакору в глаза. Лицо гаруспика изменилось до неузнаваемости. Под темными глазами налились черные мешки, сломанный нос страшно распух. Из ярко-красного ожога на щеке медленно сочилась прозрачная жидкость. Но как ни странно, даже изуродованное лицо не лишило его ореола тайны.

Пакор вздрогнул, увидев, что сделали с гаруспиком. Как-никак, этот человек спас ему жизнь, и за это парфянин был ему искренне благодарен. И все же доверия между ними не было — ни прежде, ни сейчас.

— Ну?

Тарквиний дернул головой, чтобы Пакор подошел поближе.

Ишкан слегка нахмурился, но вмешиваться не стал. Привязанный за руки к кольцу полумертвый гаруспик не представлял никакой угрозы. Зато Вахрам не смог скрыть недовольство.

— Я произнес его имя, — прошептал Тарквиний. — Примпил потребовал объяснить, почему я это сделал. Если бы я сказал, он убил бы меня.

— Похоже, он хотел сделать это в любом случае, — сухо бросил Пакор.

— Да, командир, — выдохнул гаруспик. — Это и случилось бы, но Ишкан вовремя пришел. Не верь примпилу.

Пакор оглянулся на Вахрама, который поспешно сделал вид, будто ему совершенно безразлично, о чем командир говорит с полумертвым гаруспиком.

— Почему это?

— Он хочет командовать Забытым легионом.

— У тебя есть доказательства? — вскинулся Пакор.

Тарквинию хватило сил только на то, чтобы закрыть и открыть глаза, дескать, да, есть.

Пакор в задумчивости постучал пальцем о зубы. В том, что примпил мечтал занять его место, не было ничего удивительного. Но ведь и Тарквиний мог попытаться таким образом посеять раздор среди своих тюремщиков.

Гаруспик сумел прочитать его мысли.

— Где твои часовые? — так же тихо спросил он.

Пакор окинул двор взглядом и действительно не увидел никого из своих телохранителей. Это было уже серьезно, и парфянин не на шутку встревожился.

— Вахрам отослал их.

Пакор ничего не ответил, лишь стиснул зубы. Нужно было решать, как лучше поступить. Вахрам пользовался немалым уважением парфян, входивших в состав легиона, и казнь его без веских оснований могла бы вызвать среди них недовольство. Ишкан, судя по всему, оставался верен Пакору, но можно ли было положиться на остальных старших командиров? До командующего легионом, который еще не полностью выздоровел, только сейчас дошло, как легко его можно было убить. Сделав непроницаемое лицо, Пакор повернулся к примпилу.

— Ты перестарался, — громыхнул он своим обычным голосом. — Он приносит много пользы.

— Виноват, — отозвался Вахрам, ожидая продолжения.

— Пойдешь на три месяца начальником караула, — распорядился командующий. — Разжаловать тебя я на первый раз не стану.

Вахрам отсалютовал, довольный, что легко отделался. Значит, Тарквиний ничего не открыл, и теперь он мог продолжить потихоньку плести козни против Пакора.

Тут на улице послышался топот бегущих. Часовой спросил пароль и получил ответ. Со скрипом отворилась входная дверь дома.

Пакор взглянул на Ишкана, тот пожал плечами. Видно было, что и Вахрам удивился ничуть не меньше.

Буря улеглась. Из того, что было видно в небесах, Тарквиний больше не мог выудить ничего определенного. Темнота и темнота.

Через несколько мгновений во двор вошел закутанный в плащ легионер. Его сопровождал один из парфян, охранявших дом Пакора. Оба отсалютовали и застыли, ожидая вопросов.

— В чем дело? — нетерпеливо крикнул Пакор.

— Один из часовых от главных ворот, командир, — доложил парфянин. — Вернулись несколько человек Дария.

Тарквиния прошиб холодный пот. Именно в когорте Дария служил он сам, а также Ромул и Бренн. Где они теперь?

Не понимая, что происходит, Пакор повернулся к Вахраму.

— Два дня назад я отправил отряд на разведку, — объяснил примпил. — Давно не было донесений от восточного поста.

Пакор вопросительно взглянул на легионера.

— Только что вернулись три человека…

Судя по всему, он что-то недоговаривал.

— Гонцы?

— Нет, командир. — Он замялся. — Уцелевшие.

Командиры ахнули. Тарквиний молчал, не отрывая взгляда от часового.

— Когда они добрались до форта, гарнизон был уже уничтожен. Наверно, еще один скифский набег.

Тарквиний внезапно вспомнил то, что видел: пол казармы, залитый кровью. И красные искры на фоне снежного пейзажа. Скифы всегда ездили на рыжих и красно-гнедых лошадях. Гаруспик почувствовал, что его отчаяние сделалось необоримым.

— Они сказали, что Дарий послал двоих всадников с донесением, — добавил солдат.

— Никакого донесения мы не получали, — перебил его воспрянувший духом Вахрам.

— Конечно, их перехватили, — мрачно сказал Ишкан.

Взволнованный часовой переминался с ноги на ногу.

— Дальше, — потребовал Пакор.

— А потом те же самые скифы напали на наш отряд. И перебили его нынче на рассвете, когда он пытался отступить к главному форту.

— Трое солдат из?..

— Из двух центурий, — ответил Вахрам.

— А что с Дарием? Он вернулся?

— Нет, командир, — покачал головой часовой.

Пакор нахмурился. Погибло чуть не сто шестьдесят человек, да еще и Дарий в придачу. Один из лучших его командиров.

— Сколько было скифов? — спросил он.

Часовой не сразу ответил на вопрос, и его пришлось повторить.

— Они говорят, несколько тысяч, — в конце концов сообщил откровенно перетрусивший часовой.

Пакор побледнел как мел.

— Митра всемогущий… — пробормотал он, горько сожалея, что еще не до конца поправился.

— Но ведь сейчас середина зимы! — воскликнул Вахрам. — Все перевалы в Скифию завалены снегом.

— Где они? — грозно спросил Пакор. — Те, что спаслись.

— Дежурный оптион отправил их в валетудинариум, — ответил часовой. — Они сильно обморозились.

— Мне что задело?! — выкрикнул командующий, наливаясь кровью. — Привести их сюда! Одна нога здесь, другая там!

Часовой и парфянин-стражник тут же исчезли, понимая, что малейшее промедление грозит суровыми карами.

— Такое нельзя оставить безнаказанным, — проворчал Пакор и жестом пригласил Вахрама и Ишкана в дом. Сам же он уже с порога оглянулся на Тарквиния. — Обрежьте веревки, — приказал он воинам Ишкана, — и несите его сюда.

Гаруспика не особо бережно затащили в дом и снова положили у огня, но он, стиснув зубы, вытерпел это без единого звука. Пусть его тело было истерзано и разум угнетен, но он стремился услышать все, о чем расскажут вернувшиеся легионеры. Хотя даже дыхание отзывалось во всем его теле резкой болью. Пока парфяне ждали, Тарквиний, напрягая силу воли, с трудом сдерживал тревогу. Пакор поспешно опустился на свою кровать, а Ишкан и Вахрам сели рядом на табуретах. Военачальники принялись негромко переговариваться между собой. Скифскому вторжению необходимо было дать отпор. Причем как можно быстрее. Пусть погода не благоприятствовала военным действиям, но разве можно допустить, чтобы кочевники безнаказанно разоряли пограничную область.

Тарквиния сейчас интересовало только одно: участвовали его друзья в злополучном походе или нет. Все остальное, даже собственная жизнь, отошло для него на второй план.

Ему показалось, что прошли годы. Наконец в дверь громко постучали.

— Войдите! — крикнул Пакор.

В комнату робко вошли трое легионеров с обветренными лицами и синими от холода ногами. Было видно, что они боялись встречи с командующим Забытого легиона. Рядовым воинам крайне редко доводилось встречаться с Пакором, разве что в тех случаях, когда дело касалось смертной казни или сурового наказания. Эти трое понимали, что, если их рассказу не поверят, им грозит самая тяжелая кара. Сопровождающие подтолкнули их, они неохотно вышли и остановились перед сидевшими парфянами. Окровавленного человека, неподвижно лежавшего у огня, они пока что не заметили.

Тарквиний же сразу узнал их, и сердце у него оборвалось. Новий, Оптат и Аммий входили в его собственную центурию, их появление означало, что Ромул и Бренн погибли. Он обессилено вытянулся на полу. На его глаза навернулись слезы; он и не помнил, когда такое случалось с ним в последний раз. Тиния, столько лет покровительствовавший ему, отвернулся от него и от тех, кто был ему дорог. Равно как и Митра, бог, в которого он недавно поверил.

— Докладывайте, — приказал Пакор.

Как и следовало ожидать, рассказывал Новий. О злоключениях, постигших отряд, он говорил, почти не проявляя эмоций. Как и большинство легионеров, он почти не владел парфянским языком, и его слова переводил Ишкан. Он и погибший Дарий научились почти свободно говорить на латыни. Слушали Новия внимательно, не прерывая, лишь иногда Пакор или Вахрам задавали какой-нибудь вопрос. На Тарквиния особое впечатление произвел рассказ о последнем бое. Он почти наяву видел, как его друзья гибли под градом отравленных скифских стрел.

Закончив повествование о печальной судьбе двух центурий, низкорослый легионер умолк. От того, что должно было произойти сейчас, целиком и полностью зависели жизни всех троих. И в римской, и в парфянской армиях трусость считалась одним из самых страшных преступлений. Воин, бежавший с поля битвы, подлежал казни и не мог надеяться на прощение. Так что сейчас им предстояло убедить командира легиона в своей невиновности.

Пакор отлично понимал причину тревоги Новия.

— Как же получилось, — спросил он, тщательно подбирая слова, — что вам троим удалось спастись, не получив ни одной раны?

Ишкан перевел.

— Командир, не иначе боги сжалились над нами, — незамедлительно ответил Новий. — Впрочем, сначала нас было больше. Когда «черепаха» рассыпалась, вместе с нами отступали еще двое парней, но их все же поразили стрелы.

Оптат и Аммий дружно закивали.

— И они оба остались, чтобы задержать преследователей, — сказал Новий, почтительно склонив голову. — Спасли наши жизни.

Тарквиний пристально вглядывался в лицо коротышки легионера, отыскивая признаки лжи. Пока что его история не вызывала сомнений. Впрочем, от внимания гаруспика не укрылось, что глаза Новия непрерывно бегали. И еще из него медленно, но ощутимо и непрерывно сочилась злоба, как желчь из пробитого желчного пузыря. Тарквиний не мог точно понять почему, однако Новий ему не нравился. И он не верил ему.

— Понятно… — сказал Пакор, немного помолчав. — И что, больше никто не уцелел?

Новий тревожно глянул на своих спутников.

Вахрам отреагировал на этот взгляд, как кошка на мышь.

— Был кто-то еще?!

Аммий и Оптат чуть заметно кивнули.

Гаруспик нахмурился, заметив это движение. Оно показалось ему отрепетированным. А парфяне, похоже, не обратили на него внимания. Возможно, потому, что плохо говорили по-латыни и сосредоточились на словах легионера. Тарквиний решил, что эти трое сбежали из отряда еще до начала последней битвы и наблюдали за гибелью своих товарищей из укрытия. Но ему оставалось только ждать.

— Что нам конец, было ясно еще до начала боя, — ответил маленький легионер. — И несколько человек сбежали сразу. Такое случается.

— Но вы-то не сбежали? — полуутвердительно сказал Пакор.

— Конечно нет, командир! Как можно? — с искренним изумлением отозвался Новий.

Пакор, судя по всему удовлетворенный этим ответом, посмотрел на Ишкана и примпила. Командиры склонились к нему, решая, верить или нет словам Новия.

Поверили, с горечью думал Тарквиний. В отличие от него.

— Я должен знать имена и звания всех беглецов, — веско произнес Пакор.

Наступила тишина.

— Если только их не будут распинать…

Пакор ничего не сказал, но в воздухе сразу запахло грозой.

— Командир, прости, — почти униженно взмолился не на шутку перепугавшийся Новий. — Нам и в голову не приходит сомневаться в твоих приказах.

— Имена! — рявкнул Пакор. — Быстро!

Новий пожевал губами, как будто глотал подступивший к горлу комок.

— Мне удалось точно разглядеть только двоих… Оба — простые легионеры, но не римляне.

Командующий побагровел от гнева. Национальная принадлежность воинов, находившихся под его командой, всегда была ему безразлична; он выделял только парфян, да и то не всегда.

— Ромул, командир, — быстро сказал Новий. — И еще один — громадная галльская скотина. Бренн.

Тарквиний с трудом сдерживался. Назови Новий кого-нибудь другого, вряд ли он усомнился бы. Но тут у него не было сомнений: Новий лгал. Его друзья ни при каких обстоятельствах не могли сбежать!

Пакор окаменел от гнева. Еще бы, разве мог он забыть молодого солдата, который отказался отдать ему свой щит? Это было последним, что он успел запомнить перед тем, как в него вонзились скифские стрелы.

— Трусливые мерзавцы! — прорычал он.

— Я тоже знаю их, командир, — тут же вмешался Вахрам и взглянул на Тарквиния, который едва успел сделать вид, что лежит без сознания. — Я всегда знал, что они предатели. Между прочим, его друзья. — Он ткнул пальцем в сторону гаруспика.

Новий достаточно хорошо понимал по-парфянски; он повернул голову, наконец-то увидел, кто лежит у огня, и злобно ухмыльнулся. Отряд отправился в злосчастный рейд без своего командира, центуриона из легионеров. Жалкий вид Тарквиния недвусмысленно говорил о том, что тот в серьезной немилости.

— Ты прав, командир, — зло поддакнул Новий примпилу. — А центурион всегда им потакал.

— Они сбежали? — спросил Пакор.

— Точно не знаю, — ответил малорослый легионер. — Ты же понимаешь, это было в самый разгар боя…

Оптат и Аммий согласно закивали.

Командир легиона оскалил желтые кривые зубы.

— Ну что ж, будем надеяться, эти паршивые псы попадутся скифам. Или вернутся к нам.

Новий слегка склонил голову, как бы в знак согласия. На самом же деле он лишь желал скрыть вспыхнувшую в глазах злую радость.

Гаруспику же интуиция рассказала, как все было на самом деле. С поля боя сбежали как раз эти трое негодяев. Прежде чем скрыться, они увидели, что Ромулу и Бренну удалось пробиться на свободу. Он не знал, радоваться ему или плакать. Если его друзья уцелели, что могло ждать их в заснеженной пустыне? Даже если бы им удалось спастись от скифов, то по возвращении в лагерь их ждала верная смерть.

И он ничего не мог поделать.

Тарквиния охватило сознание полной беспомощности, и он, ослабевший от ран и холода, действительно потерял сознание.

Глава XIII

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Маргиана, зима 53/52 г. до н. э.

У Ромула страшно болела голова. Боль накатывалась волнами и выматывала его до крайности. Впрочем, через некоторое время он понял, что перерывы между приступами становятся продолжительнее. Прошла, как ему показалось, целая вечность, прежде чем он понял, что в состоянии двигаться. Сначала Ромул не без опасения пошевелил пальцами рук и ног. Они изрядно замерзли, но все еще двигались. Потом он понял, что лежит на неровном каменном полу, и осторожно открыл глаза.

Прежде всего он увидел над собою на расстоянии вытянутой руки низкий потолок. Похоже, он находился в пещере. Рискнув повернуть голову, он увидел мускулистую спину Бренна, склонившегося над маленьким костерком, и испытал непередаваемое облегчение. Они все еще были живы и даже свободны. Митра сохранил им жизнь.

— Где мы? — прохрипел Ромул, с трудом ворочая пересохшим языком. Галл резко обернулся; его перемазанное кровью лицо расплылось в широкой улыбке.

— Слава Беленусу! — воскликнул он. — Я уж боялся, что у тебя череп пробит.

Ромул поднес руку к затылку и с величайшей осторожностью пощупал.

— Не похоже, — сказал Ромул, вздрогнув, когда его пальцы нащупали здоровенную — почти с кулак величиной — шишку чуть выше кромки волос. — Но здорово больно.

— К счастью, сильнее всего пострадал шлем, — сказал Бренн, подняв с земли искореженный кусок бронзы; опознать в нем свой шлем Ромулу удалось не без труда. — Чтобы его снять, пришлось повозиться.

— А что все-таки случилось?

— Примитив постарался, — сообщил Бренн, выдохнув хорошо заметное при свете костра облачко пара. — Мерзавец подкрался сзади и врезал тебе по голове. Я, конечно, сразу убил его, но поздновато — ты уже валялся.

Да, как выяснилось, ветераны в своей злобе не собирались останавливаться ни перед чем. Ромул недоуменно покачал головой и тут же пожалел об этом, сраженный новой волной боли.

— Ты ранен?

— Нет, — ответил галл. — Это кровь Примитива.

У Ромула стало совсем легко на душе.

— Но как, ради Гадеса, нам удалось спастись?

— Когда Примитив свалился, Новий и его дружки попытались удрать. С ними еще два-три человека. Часть скифов погналась за ними. А остальные продолжали добивать наших. Ну а я решил, что погибать мне еще рано. Да и в твоей смерти я тоже не был уверен, так что повалился и спрятался под трупом Примитива. Вражеские конники ускакали, и мы остались в чистом поле. Бой продолжался еще некоторое время, но назад никто не оглядывался. Так что осталось только решить, куда тебя отволочь и как сделать так, чтобы никто нас не заметил. Я немного передохнул, углядел овражек неподалеку… Ну а где-то в полумиле наткнулся на эту пещеру.

Молодой солдат в очередной раз восхитился силой своего друга. Вряд ли кто-нибудь еще смог бы перенести на руках другого человека на такое расстояние, о котором столь небрежно упомянул Бренн.

— А что с остальными?

Лицо галла потемнело.

— Погибли, — сказал он упавшим голосом. — Я разок оглянулся. Человек пятнадцать еще держались. Но скифы лезли на них, как крысы. Шансов не было.

Ромул зажмурился. Пусть легионеры в последнее время отвернулись от них все равно его горе было неподдельным. Ведь они прослужили вместе с погибшими в одной центурии более шести месяцев, а в одной армии — свыше двух лет.

— Они погибли не впустую, — громыхнул Бренн. — Они дали нам время, чтобы мы смогли спастись.

— От этого еще хуже.

— Да, для нас это дополнительное бремя, — необычным для него высокопарным слогом отозвался Бренн, вспомнив о том, как родной дядя пожертвовал жизнью, чтобы спасти его.

— А что скифы сделают с телами…

— Не думай об этом. Мы спаслись, а это значит, что боги не совсем отвернулись от нас. Мы живы, и у нас будет еще случай сразиться.

— Ты прав, — ответил, помолчав, Ромул. — А как насчет Новия и прочих? Они тоже спаслись.

Бренн вновь помрачнел.

— Не знаю. Будем надеяться, что нет.

* * *

У друзей не было ни одеял, ни пищи — ровным счетом ничего, так что волей-неволей пришлось выбираться из пещеры, которая предоставила им укрытие от враждебных взглядов и ветра. К тому же стоило как можно быстрее сообщить о новом вторжении скифов. Их следующего нападения, по всей вероятности, следовало ждать вскорости. Возможно, они решились бы попытаться взять приступом главный форт легиона. Ориентируясь по сияющим над головой ярким звездам, друзья быстро шли на запад. Врагов они не обнаружили, значит, можно было надеяться добраться до форта незамеченными. Иначе у них не осталось бы никакой надежды уцелеть. Бренн сохранил свой меч, но у Ромула из оружия остался только кинжал. Щитов не было ни у того ни у другого. Так что в случае столкновения с опытными воинами, а в отряде скифов, вероятно, новичков не было, исход мог быть только один.

За время, проведенное в пещере, Ромул не успел как следует отдохнуть, и ночной переход на морозе через пустыню дался ему нелегко. Боль продолжала пульсировать в голове, и молодой солдат был очень благодарен за возможность опереться на широкое плечо Бренна. Постепенно силы возвращались к нему, и настроение поднималось. К тому же на ходу они немного согревались. Но кольчуги под плащами безжалостно вытягивали тепло из тел, голые ноги невыносимо мерзли. Выступавший на лбу пот сразу замерзал, а воздух был настолько холоден, что при дыхании резало горло.

Увидев наконец распятого легионера, Ромул, как ни странно, почувствовал облегчение. Это значило, что их страдания почти закончились. Но при звездном свете закоченевший труп казался еще ужаснее, чем днем. Проходя мимо, они не могли оторвать от него глаз. Стервятники почти начисто ободрали скелет, добравшись даже до кишок. Безгубый рот скалился в злой усмешке, пустые глазницы, казалось, следили за каждым шагом. На сей раз Ромулу ничего не открылось. Но видение, явившееся ему двумя днями раньше, ярко запечатлелось в его памяти. Да и Тарквиний видел путь домой. О Митра, взмолился он, помоги мне возвратиться в Рим.

Бренн сделал знак против зла.

— Не лучший придорожный столб, верно?

Ромул покачал головой, даже не подумав о том, что это вызовет новый приступ головной боли.

— Ни одна сволочь никогда не сделает такого со мной!

— И со мной, — решительно отозвался Бренн.

Однако оба понимали: по возвращении их может ждать что угодно, в том числе и распятие. Предвидеть, как отреагирует гневливый примпил на ужасные новости, которые они принесут, было невозможно.

— Что будем делать?

— Доверимся богам, — сказал Бренн. — Будем говорить только правду. Мы не сделали ничего дурного.

Ромул вздохнул. Он тоже не мог придумать ничего другого. Вера Бренна не раз помогала ему преодолевать ситуации, подобные той, в какой они сейчас оказались. Хотя обычно Ромул считал, что лучше придумать что-нибудь похитрее. Здесь, в забытой богами Маргиане, казалось, что лишь смерть может случиться наверняка. Но они вышли живыми из устроенной скифами засады, и юноша был уверен, что благодарить за это следует Митру. В ином случае Бренн сражался бы, пока не погиб. И он сам вместе с ним.

Дальше они шли в мрачном молчании.

К форту они подошли, как раз когда просветлевшее на востоке небо бросило первый отсвет на стену. На сей раз бдительный часовой окликнул их задолго до того, как они подошли к воротам. Бренн громко крикнул в ответ, было уже достаточно светло, чтобы распознать его простой шлем с плюмажем из конского волоса и римскую армейскую одежду. Ворота открылись. Они оказались в безопасности за стенами лагеря.

По крайней мере, так они думали.

Лица встретивших их людей были полны гнева и презрения. Совсем не такого приема ожидали друзья, пока со скрипом приоткрывалась створка ворот. Как только они оказались в лагере, вокруг них сомкнулось кольцо из щитов и угрожающе поднятых обнаженных гладиусов.

— Постойте, постойте! — возмутился Бренн. — В чем дело?

— Враги там, в пустыне. Это скифы, а не мы, — добавил Ромул.

— Неужто? — презрительно бросил одноглазый седой легионер. — Трусы!

— Что?! — не веря своим ушам, воскликнул Ромул. — Бренн пробился сквозь окружение. Он спас мне жизнь!

— Лжешь! — выкрикнул другой часовой.

— Вы сбежали с поля боя и бросили своих товарищей умирать! — кричал третий.

— Новий возвратился раньше нас, — испуганно шепнул Ромул Бренну. — Паршивая сволочь. — И добавил про себя: а Бренн спасся, потому что так велели ему боги.

Галл коротко покорно кивнул. Дела шли все хуже и хуже.

— Конечно сбежали, — продолжал яриться одноглазый. — Грязные рабы!

— Я никогда ни от кого не бегал, — гневно начал Бренн. И осекся. В его памяти возникла горящая деревня. «Я оставил умирать жену и сына» — это воспоминание постоянно кровоточило в его душе.

Его неуверенный протест вызвал лишь хор насмешек, и галл повесил голову.

Ромул хотел было сказать что-то еще, но одного взгляда на злые, ненавидящие лица хватило для того, чтобы слова застряли у него в горле. Боль в голове сделалась непереносимой, не давала собраться с мыслями. Не покидай нас, Митра, в отчаянии молился Ромул. Только не сейчас!

— Расправиться с ними, — крикнул кто-то из толпы, — и дело с концом!

Друзья схватились за оружие, готовые дорого продать свою жизнь.

— Молчать! — рявкнул дежурный оптион. — Пакор хочет лично взглянуть на эту парочку. Не сомневайтесь, у него найдется для них хорошее угощение.

Раздался жестокий хохот.

Ромул и Бренн потерянно смотрели друг на друга. Если командующий легионом жив, то и с Тарквинием все могло быть в порядке. Но, судя по тому, насколько враждебно их встретили, они могли и не увидеть его.

— Заберите у них оружие, — продолжал распоряжаться оптион. — И руки свяжите.

Легионеры поспешно кинулись к Ромулу и Бренну и отобрали у них меч и кинжал. Те не сопротивлялись. После этого им туго связали запястья за спиной толстой веревкой и с пинками и руганью поволокли в штаб.

Форт только-только проснулся. В курятнике возле конюшен для мулов бодро орал петух. Из пекарен пахло свежим хлебом. Легионеры, зевая и потягиваясь, выходили из казарм, отхаркивались, сплевывали на замерзшую землю. Воины выстраивались в очереди у отхожих мест, бодро перешучивались. Мало кто смотрел на проходившую мимо группу.

Пока одноглазый не потрудился привлечь к ней всеобщее внимание.

— Смотрите, парни, кого мы ведем! — взревел он. — Беглых рабов!

Оптион обернулся и гневно прикрикнул на него, но было уже поздно. Непоправимое совершилось. Заспанные лица перекосил гнев, послышались бесчисленные оскорбления, полетели плевки. Звучали, повторяясь, одни и те же слова, и Ромул, слыша их, трясся от бессильного гнева и стыда за то, что не мог ответить.

— Трусы!

— Бросили друзей умирать!

— Распять их!

На виа Претория легионеры окружили маленькую группу, толкали стражников, пытаясь добраться до арестованных. Стражники сопротивлялись только для виду.

Ромул съежился, уворачиваясь от угрожавших ему кулаков. После того кошмара, который они пережили во время похода, было бы до крайности унизительно погибнуть от такой ничем на самом деле не обоснованной злобы. А Бренн шел, опустив плечи, и, казалось, не замечал того, что творилось кругом. Это кара за то, что я не защитил свою семью, думал он. Последнее отмщение богов. Я не получу искупительного очищения в бою.

— А ну, осади назад! — заорал оптион и, подкрепляя свой приказ, принялся колотить палкой, символом своего звания, слишком близко подступивших легионеров. — Любой, кто их тронет, получит полсотни плетей!

Солдаты, присмирев, отошли, и группа двинулась дальше к претории. Стоявшие там на страже парфянские часовые смотрели на двоих друзей с тем же презрением, что и римляне. Точно так же их встретили и находившиеся в помещении. Из всех дверей и большого зала на них смотрели с неприязнью и ненавистью. Это здание было мозгом форта, здесь размещались квартирмейстеры, младшие офицеры и писари, обязанностью которых было обеспечивать ровное течение жизни Забытого легиона. Мало кому из них приходилось когда-либо участвовать в сражении, но к людям, которых объявили трусами, они относились так же, как и все остальные солдаты. Дезертирство во время боя считалось едва ли не самым постыдным поступком, какой только мог совершить легионер. И наказание за него полагалось одно — смерть.

Теперь, как никогда прежде, их жизни зависели от Пакора.

Их ввели в просторный зал, находившийся сразу за входной дверью. Оптион доложил о них центуриону, дежурившему по лагерю, а тот немедленно отправил гонца оповестить Пакора и старших центурионов.

Оглядевшись, Ромул понял, что их привели в святилище, где хранились серебряный орел легиона и прочие штандарты. Оно размещалось подле комнат главных командиров и день и ночь охранялось двумя часовыми. Тяжелые занавеси скрывали штандарты от ненужных взглядов. Ромулу захотелось пасть ниц перед металлической птицей и молить ее о помощи. Здесь, в сердцевине форта, находилось средоточие силы орла. Но надежда на помощь была ничтожна. Вернее, ее просто не существовало. Никто не позволил бы рабу, обвиняемому в постыдном бегстве от врагов, молиться перед главной святыней легиона.

Так что Ромулу осталось лишь мысленно представить себе серебряного орла — могучий символ Рима, словно прикрывающий великий город своими распростертыми крыльями. И все же он продолжал молиться Митре. Неужели бог не понял бы, что значило для него изображение орла? Ромул был римским воином и с непоколебимой гордостью следовал за символом легиона. Это не подрывало его веру в воинского бога, который равно наделял своим светом всех достойных. И орел — юноша не сомневался в этом — отдавал должное его храбрости, невзирая на то что Ромул был рабом.

— Итак, — раздался голос Пакора, — трусы вернулись. В зал вошел командир легиона в сопровождении Ишкана, Вахрама и всех остальных высших командиров. Не хватало лишь погибшего Дария. За ними ввалилась толпа воинов. Несмотря на ранний час, наверное, никто из парфян не пожелал пропустить это событие. Ромул был поражен видом Пакора — тот все еще не поправился, это было сразу заметно, но на его щеках выступили алые пятна гнева. Из гнева он и почерпнул силы, чтобы прийти сюда.

А вот Тарквиния, того самого человека, неустанные труды которого отвели Пакора от грани между жизнью и смертью, не было. Ромул испытал горькое разочарование. На пути возникла еще одна крутая гора. Если бы гаруспик вернул себе расположение командира легиона, их шансы, вероятно, повысились бы.

Офицеры остановились; оптион и двое часовых вытолкнули Ромула и Бренна вперед.

— У вас есть что сказать? — резко спросил Пакор.

— Перед тем как вас повесят на крестах, — со злобной ухмылкой добавил Вахрам.

— Мерзавцы, — сказал Ишкан.

Ромул скосил глаза на Бренна и был потрясен, увидев, что тот безропотно смирился со своей участью.

— Такова моя судьба, — одними губами прошептал галл. — Я покинул свою семью и свой народ, когда они больше всего нуждались во мне.

— Нет, — шепнул в ответ Ромул. — В этом не было твоей вины! Странствие еще не закончено. — Но времени на то, чтобы переубедить друга, у него не было. Оставалось полагаться на себя.

Оптион от души врезал Ромулу между лопатками своей палкой.

— Отвечай командиру!

Ромул, стиснув зубы, заставил себя отказаться от попытки наброситься на офицера. Нужно было, по крайней мере, попытаться рассказать парфянам, как все было на самом деле.

— Если кто и сбежал, то не мы.

Вахрам расхохотался, запрокинув голову. Пакор и остальные ответили только недоверчивыми взглядами.

— Это правда. — Ромул набрал в грудь воздуха, пытаясь сохранить спокойствие. Каким-то образом ему удалось смирить головную боль и сосредоточиться на происходившем. Важнее всего сейчас было убедить парфян в истинности его слов. — Где те лжецы, которые взвалили на нас такое тяжкое обвинение? Пусть хотя бы повторят его нам в лицо.

Пакор слегка растерялся.

— Что ж, это справедливо, — сказал рассудительный Ишкан.

— А чего тянуть-то? — вмешался Вахрам. — Посмотрите на них! Сразу видно, что эти псы виноваты.

Командующий окинул своего первого помощника задумчивым взглядом, а потом махнул рукой. Оптион поспешно выбежал из зала.

Благодарю тебя, Митра. Ромул незаметно выдохнул, стараясь не выказать облегчения. Похоже, Пакор и примпил находились не в лучших отношениях. Если ему удастся использовать их разногласия, в чем бы они ни состояли, появится проблеск надежды.

— Рассказывайте, как было дело, — потребовал Вахрам и добавил: — Пока мы ждем.

Ромул повиновался. Ему показалось, что Ишкан поверил его словам. А вот по лицам Пакора и особенно Вахрама ничего нельзя было угадать.

И что было уж совсем плохо, Бренн никак не помогал ему. Он молча стоял рядом с Ромулом и глядел в пол.

Как только юноша умолк, парфяне быстро заговорили на своем языке. Примпил яростно размахивал руками и, несомненно, настаивал на том, что их обоих следует казнить. Ишкан не проявлял ожесточенности и говорил размеренно и неторопливо, а Пакор слушал обоих и, прищурившись, обдумывал их слова.

Вскоре вернулся оптион. За ним следовали Новий, Оптат и Аммий. Судя по заспанным лицам, их только что разбудили. Но когда они увидели Ромула и Бренна, сон сразу слетел с них. Новия перекосило от ненависти, и он что-то пробормотал своим прихвостням.

— Этот молодой солдат говорит, что вы лжете, — без предисловий заявил Пакор. — И что на самом деле сбежали вы трое.

Разъяренный Оптат открыл было рот, но Новий взял его за руку.

— А чего ему еще-то говорить? — уверенно сказал низкорослый легионер. — Но его словам нельзя верить. Они с дружком — поганые рабы, а не граждане, как мы.

Оптат и Аммий энергично закивали. Согласно римским законам, любое утверждение раба имело силу лишь в том случае, если было получено под пыткой.

Пакор, похоже, растерялся. Ишкан наклонился и принялся что-то шептать на ухо командующему. Видимо, до него дошли слухи о том, как в последние несколько дней перед выходом в злополучный поход двое друзей оказались на положении отвергнутых.

— Глупец! — рявкнул Пакор, взглянув на Новия. — Вы все — мои рабы. А кем или чем вы были до того, как пришли в Карры, не имеет никакого значения.

— Только не для нас, командир, — набравшись храбрости, возразил Новий. — Это очень важно.

— Да, командир, — подхватил Аммий.

Умный и многоопытный Пакор не мог не понимать, что прежние взаимоотношения действительно важны для легионеров. Он повернулся к Ромулу.

— Это правда? Вы на самом деле рабы?

Лгать не имело смысла и было очень опасно.

— Да, — твердым голосом произнес Ромул.

Бренн искоса кинул на него встревоженный взгляд, но Ромул сохранял полное спокойствие.

— Вот! Я давно это знал! — торжествующе воскликнул Новий.

Его друзья тоже просияли.

Пакор молча ждал.

— Но это вовсе не значит, что я могу сбежать с поля боя, — повысил голос Ромул. — Смелость даруется всем.

— Верно, — кивнул Пакор. — Но я не могу решить, кто из вас лжет, а кто говорит правду. — Он повернулся к примпилу. — У меня уже голова кругом идет. Распять их всех!

Вахрам радостно отсалютовал. Казнь провинившихся легионеров являлась его обязанностью, и он выполнял ее, не скрывая удовольствия. Его нисколько не тревожило, что кто-то повиснет на кресте. Чем больше, тем лучше. Кроме того, он не доверял могучему галлу и его постоянному спутнику, зная, что они друзья Тарквиния, и даже опасался их. Примпил махнул рукой, и парфянские воины подошли к Новию и его друзьям.

Было заметно, что те испугались.

Пакор, нахмурившись, наблюдал за поведением троих ветеранов. Они вели себя совсем не так, как Ромул и Бренн, которые, казалось, готовы были принять свою судьбу.

— Подождите, — сказал он. — Я передумал. Вы, — командир легиона указал на Новия, Оптата и Аммия, — будете биться против рабов. Насмерть.

Коротышка легионер со странным выражением лица взглянул на своих товарищей.

«Трое против двоих… — думал Ромул. — Неплохо…» Даже галл поднял голову. Но Ромул продолжал с подозрением посматривать на Пакора. С чего бы вдруг такой неожиданный поворот?

Тут заметно разочарованный Вахрам вдруг усмехнулся. Несомненно, он уже понял, что произойдет.

Действительно, Пакор еще не все сказал.

— Рабы — не воины, — продолжил он, немного помолчав. — Оружия им не положено. Так что — три меча против двух пар голых рук.

Ромул от изумления открыл рот, ну а Новий с большим трудом сдерживал ликование.

— Боги увидят, кто говорит правду, — закончил Пакор.

— Когда? — спросил Ишкан.

Командир легиона потер руки.

— Сейчас. Чего ждать-то?

Бренн наконец расправил плечи. Значит, мне все-таки будет дано умереть в бою, подумал он. Ромул стиснул зубы, решив погибнуть достойно. Боги дали им еще один шанс, пусть малый, но все же…

* * *

Почти сразу командиры вышли из претории, за ними вывели тех, кому предстоял поединок. Все направились на интерваллум. Пакор пожелал, чтобы за боем наблюдало как можно больше народу, и из ближних казарм поспешно вызвали несколько центурий. Впрочем, силой гнать никого не пришлось — легионеры с готовностью высыпали на холодный утренний воздух, чтобы позабавиться неожиданным развлечением. Вместо веревки, как это было в лудус, или деревянного барьера место борьбы оградили стеной из щитов, которые держали в руках легионеры. За барьером через равные промежутки расположились парфяне с луками. Другая группа парфян окружила на всякий случай командиров.

Ромула и Бренна развязали и оставили в одном углу. Двое друзей растирали запястья, чтобы восстановить кровообращение, и старались не замечать толпившихся вокруг легионеров. Хотя трудно было не слышать оскорблений, которыми их осыпали. Еще не так давно все эти люди были их товарищами. Ромула так и подмывало ответить, но он помнил, что необходимо беречь энергию, которая очень скоро вся, до крохи, понадобится ему. В другом углу стояли Новий, Аммий и Оптат. Ветеранам принесли их оружие и доспехи, и они сейчас надевали кольчуги, налокотники и бронзовые шлемы. Возле них крутился Кай с замотанным бинтами левым бедром. Судя по выражению лица, он был очень рад тому, что не участвует в происходящем.

Ромул ломал голову над тем, как вести себя в этом бою. Любым способом хоть один из них должен был вооружиться. Как можно быстрее. Их враги были опытными бойцами, и на то, чтобы разделаться с двумя безоружными противниками, им потребовалось бы не много времени.

— Разделимся, — шепнул ему Бренн.

Ромул не поверил своим ушам.

— Ты что? Если мы разделимся, все пропало.

— Я больше и сильнее. Поэтому эти мерзавцы набросятся на меня вдвоем, — уверенно сказал галл. — Тогда у тебя появится шанс отобрать у третьего оружие.

Похоже, что другого варианта попросту не было.

— А как же ты?

— Я справлюсь, — мрачно ответил Бренн. — Ты только меч раздобудь.

Ромул не мог предложить ничего лучше, а времени на размышления не оставалось. Ветераны закончили вооружаться. В кольчугах, при щитах, с гладиусами они выглядели устрашающе.

— Начали! — крикнул Пакор.

Бойцы не тронулись с места.

Командир рявкнул что-то, и стоявшие у барьера парфяне вскинули луки.

— На счет «три» они начнут стрелять. Раз…

Ромула захлестнула ярость. Вскоре после того, как он попал в лудус, Мемор и его лучники заставили юношу сражаться с Лентулом, злобным и подлым готом. Тогда бились тоже насмерть. Но в тот раз у меня было оружие, думал он. Его сердце тревожно билось. Есть ли у них сейчас хоть какой-то шанс?

Трое легионеров встали плечом к плечу, вынули мечи и сдвинули щиты, образовав стену.

— Два…

С мрачными и решительными лицами враги двинулись вперед. Пакор прекратил отсчет.

Все лучше, чем издыхать на кресте, думал Бренн, чувствуя, как ему становится теплее от выплеснувшегося в кровь адреналина.

— Пора! — вполголоса бросил он и ринулся в сторону. Ромул тут же устремился в противоположном направлении.

К его радости, этот маневр изумил противников. Но радоваться ему пришлось недолго. К легионерам тут же вернулось самообладание. Перекинувшись несколькими словами, они тоже разделились. Новий и Аммий направились к Ромулу, Оптат же, расправив плечи, кинулся к Бренну.

Ромул выругался сквозь зубы. План галла не сработал. Ветераны тоже решили начать со слабейшего из двоих. С него.

— Что, даже сражаться вместе не можете? — глумливо бросил Новий, подойдя поближе.

— Зато мы не бегаем от врага, — парировал Ромул, — не то что вы, гнусные лжецы.

Возможно, ему показалось, но Аммий виновато отвел глаза.

— Заткни пасть, — прошипел Новий, пытаясь достать Ромула гладиусом, — грязный раб.

А ведь злость коротышки легионера могла бы пойти мне на пользу, подумал юноша, уклоняясь влево. Тут же последовал выпад Аммия, и ему пришлось вернуться в прежнюю стойку. Новий и его товарищ обменялись злорадными ухмылками и отодвинулись друг от друга.

У Ромула оставалось лишь мгновение до того, как они обрушатся на него с двух сторон. Из этой пары Новий был более опасным. Необходимость действовать решительно подсказала Ромулу лишь одно: он кинулся вперед и, упав наземь, дернул Аммия за ноги. Рискованный ход удался. Ветеран грохнулся и, громко выругавшись, растянулся на земле. Тяжесть брони и оружия не позволила ему сразу подняться. Ромул же ловко вывернулся из-под него и сильно пнул противника в незащищенный пах. Аммий заорал от боли и выпустил меч.

Это была та самая возможность, о которой мечтал Ромул. Он наклонился и поднял гладиус. Но отобрать у лежавшего на земле ветерана щит не успел и еле-еле увернулся от могучего удара Новия, который кинулся на помощь своему другу.

Ромул отступил — осторожно, чтобы не поскользнуться на промерзшей земле. Но опытный легионер не стал преследовать его; он помогал подняться Аммию. Тот выглядел донельзя смущенным — уловка, к которой прибегнул Ромул, вообще-то годилась лишь против зеленых новичков. Скривившись от боли, Аммий вынул кинжал-пугио и замахнулся.

— Готовься, сейчас всажу его тебе в брюхо! — крикнул он.

— Подойди попробуй! — насмешливо отозвался Ромул, подняв гладиус.

Оба ветерана кинулись к нему.

Ромул глубоко вдохнул холодный воздух. Его положение стало лишь немногим лучше, чем мгновение назад. Он кинул через плечо быстрый взгляд на Бренна. К его великой радости, галл пока что оставался невредим и приплясывал вокруг почти не уступавшего ему в росте Оптата, ловко уклоняясь от клинка.

И снова противники Ромула разделились, намереваясь одновременно наброситься на него.

Крепко стиснув костяную рукоять меча, Ромул следил за приближающимися врагами. Именно такие моменты и позволяли раз и навсегда отличить труса от храбреца. У него только один выход, думал Ромул. Нужно атаковать самому. Если он будет ждать, пока они подойдут вплотную, его прикончат несколькими ударами. Но на кого же из них лучше напасть? И тут же понял: на Новия. Тот меньше ростом.

Ромул вихрем кинулся на ошалевшего от такой дерзости ветерана. Искушенный в боях, тот спрятался за щитом, закрывавшим его тело от шеи до щиколоток. Ширина изогнутого щита почти полностью исключала возможность нанести смертельный удар тому, кто его держал. Но это и не входило в намерения Ромула. Приблизившись вплотную, он сделал обманное движение в сторону, заставив Новия подумать, что противник хочет напасть справа. Легионер поднял гладиус и приготовился нанести удар. Но молодой воин в последний момент изменил направление, опустил левое плечо и всем своим весом ударил в скутум Новия, заставив того попятиться. Ему удалось захватить врасплох ветерана, привыкшего к тому, что в бою его слева всегда защищает кто-то из товарищей. В следующий миг калиги Новия поскользнулись на участке наледи, и он тяжело упал на спину, громко ахнув от удара.

Ромул не промедлил ни мгновения. Оттолкнув в сторону тяжелый щит противника, он вонзил меч ему в горло. Зрачки Новия резко увеличились от боли и ужаса, когда остро отточенное железное лезвие проткнуло мягкую плоть и скрипнуло о позвоночник. Из раны хлынула ярко-алая кровь, мгновенно окрасившая заснеженную землю. Новий открыл и закрыл рот, как рыба, выброшенная на берег. Вряд ли его сердце успело ударить дважды, прежде чем он умер.

Такой злобный недомерок — и так быстро умер, подумал Ромул. Слишком быстро.

Он оглянулся как раз вовремя. Крича срывающимся от ярости голосом что-то неразборчивое, к нему мчался Аммий, их разделяло лишь несколько шагов. И снова Ромулу пришлось отступить, не завладев щитом. Зато его противник, переступив через тело Новия, сумел поднять гладиус. Некоторое время они приплясывали друг против друга, обмениваясь ударами и пытаясь подловить противника на какой-нибудь ошибке. Дважды Аммий пытался ударить Ромула в лицо начищенным до золотого блеска бронзовым шипом своего щита, но молодой солдат был готов к этой нехитрой атаке и каждый раз легко уклонялся. Разозленный полученным ударом, потрясенный гибелью Новия, ветеран с каждым разом нападал все яростнее.

Спокойствие, спокойствие, говорил себе Ромул. Рано или поздно он ошибется. Они всегда ошибаются.

За спиной у него раздался крик, который нельзя было ни с чем спутать. Так вскрикивают от сильной боли.

Ромул, забыв обо всем, оглянулся и увидел, что Оптату все же удалось зацепить Бренна. На левой руке галла краснел длинный порез от локтя до запястья. Из раны хлынула кровь. Бренн поспешно отступил, пытаясь уклониться от следующей атаки, которая могла оказаться смертоносной.

На мгновение молодой солдат забыл про Аммия и слишком поздно повернулся назад. И в это мгновение шип щита его противника врезался ему в грудь. Ромул услышал, как с негромким хрустом в его груди сломались два ребра. В умелой руке римский скутум был превосходным наступательным оружием. Из глаз Ромула посыпались искры, и он тяжело грохнулся наземь, выронив меч.

Аммий тут же пинком отбросил его в сторону и, рыча от ярости, нагнулся над Ромулом.

— Ты убил моего друга, — прошипел он. — А этот грязный галл — Примитива. Сейчас ты сдохнешь.

Ромул стиснул зубы, чтобы не закричать. С каждым вздохом ему в бок словно вонзались острые иглы. Почувствовав его слабость, ветеран злобно ухмыльнулся и с силой пнул его в больной бок.

Ромул чуть не лишился сознания от боли.

— Ну как, нравится? — злорадствовал Аммий. — Ничтожный раб!

Ромул не мог издать ни звука. Сквозь навернувшиеся на глаза слезы он видел, как его противник поднял гладиус.

Наблюдавшие за боем легионеры в восторге заорали. Неожиданное развлечение оказалось на удивление занимательным. А особенно их радовало то, что один из их товарищей уверенно брал верх.

Аммий приостановился, наслаждаясь моментом триумфа.

Ромул понимал, что между ним и смертью — лишь мгновение. Меч опустится — и его жизнь оборвется. В голове пронеслась череда мыслей. У него не оставалось шанса помочь Бренну. И Тарквинию. Он не вернется в Рим. Не встретится с Фабиолой. И не отомстит Гемеллу.

Неужели Юпитер и Митра так долго защищали его только для того, чтобы он сейчас умер жалкой, собачьей смертью?

Юноша принялся лихорадочно скрести ногтями каменно-твердую землю, и ему удалось-таки набрать маленькую горстку.

Скорчив гримасу, ветеран наклонился над ним.

Превозмогая боль в сломанных ребрах, Ромул откатился в сторону и вскинул руку. Аммий не понимал того, что, приблизившись к поверженному противнику, дал тому последний шанс на спасение. Горстка земли попала ему точно в глаза, и его гладиус, пройдя мимо головы обреченного Ромула, воткнулся рядом.

Ослепленный Аммий вскрикнул от неожиданности.

Ромул не упустил момента и изо всей силы ударил ветерана в солнечное сплетение. При этом он больно ушиб кулак о кольчугу.

Аммий выпустил рукоять меча и осел на землю, хватая воздух широко раскрытым ртом.

Наблюдавшие за смертельной схваткой солдаты ошарашенно умолкли.

Держась левой рукой за бок, Ромул поднялся на колени.

Аммий пытался ощупью отыскать свой меч.

Но Ромул дотянулся до оружия первым и, крякнув от усилия, ударил своего врага клинком плашмя по лицу. Раздался характерный звук ломающегося хряща и придушенный крик. Аммий отшатнулся, зажимая обеими руками сломанный нос. Сквозь пальцы обильно текла кровь, забитые песком глаза сразу покраснели. Он больше не мог сражаться. Ромул подумал, стоит ли убивать его. Как-никак, Аммий вместе со своими дружками не раз пытался убить его и настроил против него весь легион. Но он был безоружен и не мог защищаться. Ромул вырвал у Аммия щит и выпрямился.

Он не был хладнокровным убийцей. И Бренн отчаянно нуждался в его помощи.

Видя, что его противник слабеет от потери крови, Оптат уверился в победе. Лишь благодаря своей могучей силе Бренну все еще удавалось сопротивляться атакам опытного легионера. Когда же Оптат увидел, что Ромул берет верх над своим противником, то удвоил усилия. Действовал легионер однообразно: пихал галла щитом и тут же пытался достать его острием меча. Подобной тактике трудно было долго противостоять.

Стараясь не обращать внимания на боль в сломанных ребрах, Ромул подбежал к сражавшимся, и Оптату пришлось повернуться к нему.

— Ну что, один остался? — спросил Ромул, пытаясь выиграть время. — Как тебе это нравится?

Оптат отлично видел, что молодой солдат с трудом дышит, и понимал, почему того шатает.

— Два полудохлых раба, — ответил он, презрительно скривившись. — Я прикончу вас обоих!

Надменность сыграла с ним дурную шутку. За время этого короткого разговора Бренн успел поднять меч и щит Новия. Несмотря на рану, галл оставался грозным противником.

Через мгновение Ромул и Бренн подступили к легионеру с двух сторон.

Оптат не был трусом, не сдался и не убежал. Он крутился из стороны в сторону и пытался угадать, кто же нападет первым.

Но ни Ромул, ни Бренн не начинали атаки. Ни одному из них почему-то не хотелось убивать Оптата.

Почувствовав их нерешительность, ветеран ринулся на Ромула.

Тот принял удар на щит и отступил. Оптат усилил натиск, продолжая тыкать гладиусом в лицо Ромула. Из всей троицы он, без сомнения, был самым сильным бойцом. И в случае победы над Ромулом мог бы одолеть и раненого Бренна.

Медлить больше было нельзя. Когда Оптат в очередной раз отступил на шаг, чтобы повторить атаку, галл наклонился и легким движением клинка перерезал ветерану подколенное сухожилие.

Оптат с громким стоном упал и инстинктивно поднял щит, пытаясь защититься. Но все же он не просил пощады, хотя теперь у него не осталось никаких шансов.

Помимо воли Ромул восхитился его храбростью и взглянул на Пакора, ожидая и от него такой же реакции. Бренн тоже остановился и повернулся в ту сторону, где стояли командиры.

Они ошиблись в своих ожиданиях. Лицо командира легиона исказилось гримасой гнева. Он уже не сомневался в том, что Новий и его прихвостни солгали ему. А то, что Ромул и Бренн готовы были пощадить своих врагов, лишь подкрепило его уверенность. Он отдал короткий приказ, и лучники вскинули луки.

— Нет! — выкрикнул Ромул, поняв, что сейчас произойдет.

Бренн зажмурился. Слишком часто ему приходилось видеть подобное.

Дюжина стрел прожужжали в воздухе. Шесть из них пригвоздили Оптата к земле, а остальные проткнули грудь и живот Аммия. Оба умерли на месте.

Над интерваллумом повисла тишина. Лучники наложили на тетивы по новой стреле.

На шее Пакора набухли толстые вены.

— Так будет с каждым, кто дерзнет солгать мне! — прокричал он. — Я командую Забытым легионом!

Опасаясь встретиться взглядом с разъяренным Пакором, легионеры уставились в землю. Даже Вахрам отвел глаза.

Не зная, чего еще ожидать от своенравного парфянина, Ромул и Бренн придвинулись друг к другу.

Прозвучал следующий приказ.

Парфяне нацелили луки на победителей схватки.

Глава XIV

НОВЫЙ СОЮЗНИК

Рим, зима 53/52 г. до н. э.

— В митреум могут входить только посвященные, — ледяным тоном отрезал Секунд. — Наказание за нарушение правила — смерть.

Фабиола вздрогнула. Здесь, у себя дома, Секунд выглядел совсем по-другому. Высокий, внушительный, он источал властность. Секунд достал из сундука золотой жезл и водрузил на голову фригийский колпак. Он больше не был искалеченным солдатом, просившим подаяния. Это была всего лишь маска.

— Отведите ее во двор, — приказал Секунд. — Да побыстрее.

Фабиолу повели к лестнице, не дав возможности ничего объяснить.

Войдя в митреум, она преступила невидимую грань. Митра показал ей, где может быть Ромул, но теперь ей предстояло умереть. Как и ее брату, если он участвовал в той страшной битве. Конечно, если видение было правдивым, мрачно подумала Фабиола. Повлияла ли на ее сознание жидкость странного вкуса, которую она выпила?

Стремясь все выяснить, пока не стало слишком поздно, она спросила Секунда:

— Что было в той склянке?

Ветераны повели спотыкавшуюся Фабиолу вперед.

— Подождите! — бросил Секунд. Его лицо окаменело. — Ты пила отсюда? — спросил он, взяв с алтаря сосуд из синего стекла.

Она кивнула. Когда Секунд увидел, что фиал пуст, его ноздри раздулись от гнева.

Новое святотатство заставило ветеранов выхватить мечи из ножен, но Секунд поднял руку, показав, что не следует торопиться.

— Ты что-нибудь видела? — негромко спросил он.

Фабиола напряглась, понимая, что все зависит от ее ответа. Ее ждала смерть, а она хотела жить.

— Отвечай, — пробормотал Секунд, — иначе, клянусь Митрой, я убью тебя на месте!

Фабиола закрыла глаза и попросила у солдатского бога помощи. Правду, подумала она. Нужно сказать правду.

— Я стала вороном, — промолвила она, подумав, что ее слушатели засмеются. — И летела высоко в небе над незнакомой страной.

Окружавшие ее ветераны дружно ахнули.

— Ты уверена? — рявкнул Секунд. — Вороном?

— Да. — Фабиола посмотрела ему в глаза.

Он выглядел сбитым с толку.

— Это невозможно! — подал голос один из ветеранов.

— Женщина — священная птица? — крикнул другой.

Помещение наполнилось гулом. Секунд поднял руки, требуя тишины. Как ни странно, люди его послушались.

— Рассказывай все, что видела, — сказал он Фабиоле. — Не пропускай ничего.

Она сделала глубокий вдох и приступила к рассказу. Пока она описывала свое видение, никто не проронил ни слова. А когда закончила, наступила мертвая тишина.

Секунд подошел к трем алтарям и изображению тавроктонии, опустился на колени и склонил голову.

Все молчали, но хватка тех, кто держал ее за руки, слегка ослабла. Покосившись в сторону, Фабиола увидела на лицах ветеранов страх и благоговение. Она не знала, что думать. Если они поверили в ее видение, значит ли это, что оно истинно?

Спустя несколько мгновений Секунд отдал божеству поясной поклон и поднялся.

Все напряглись, желая знать, что сказал бог.

— Ей нельзя причинять вред, — произнес Секунд, обводя взглядом собравшихся. — Каждый, кто пьет хому, а потом видит себя вороном, избран Митрой.

На лицах стоявших рядом отразились недоверие, потрясение и гнев.

— Даже женщина? — спросил страж, первым впустивший их в храм. — Но это запрещено!

Раздалось несколько возмущенных выкриков. Секунд снова поднял руки, однако шум стал еще сильнее.

— Это святотатство! — крикнул кто-то из стоявших сзади. — Убить ее!

Живот Фабиолы свело судорогой. Бывшие легионеры были ничуть не милосерднее фугитивариев Сцеволы.

— Я Патер! — решительно объявил Секунд. — Да или нет? — (Люди кивнули. Злобные выкрики прекратились, наступила мертвая тишина.) — Я когда-нибудь вас обманывал?

Никто не ответил.

— Если так, то верьте мне, — продолжил Секунд. — Отпустите ее.

К удивлению Фабиолы, ветераны разжали руки и неловко отошли в сторону, избегая ее взгляда.

— Подойди сюда, — жестом поманил ее Секунд. Чувствуя облегчение, но еще не избавившись от страха, Фабиола подошла и встала рядом.

— Идите спать, — велел Секунд. — Я сам присмотрю за ней.

Недовольные ветераны послушались и пошли к выходу, то и дело оглядываясь.

Через минуту Фабиола и Секунд остались в подземном помещении одни.

Фабиола удивленно подняла брови.

— Патер?

— В глазах Митры я Патер — их отец, — пояснил он. — Как большинство главных жрецов, я отвечаю за безопасность храма. — Когда они остались наедине, Секунд стал еще более грозным и суровым. — Ты злоупотребила нашим доверием и вошла сюда без разрешения. Считай, что тебе повезло.

На глаза Фабиолы набежали слезы.

— Я прошу прощения, — тихо сказала она.

— Ты уже прощена, — смягчившись, ответил Секунд. — Пути Митры неисповедимы.

— Ты веришь мне? — дрожащим голосом спросил Фабиола.

— Я чувствую, что в тебе нет обмана. И ты видела себя вороном.

— Значит, мое видение было верным? — не могла не спросить Фабиола.

— Оно было послано тебе богом, — уклончиво ответил Секунд. — Но хома может увести человека далеко. Иногда слишком далеко.

— Я видела римских солдат. И друзей моего брата, — возразила она. — Готовых вступить в безнадежную битву, в которой не выживет никто. Никто! — По щекам Фабиолы побежали слезы.

— Того, что ты видела, могло и не произойти, — спокойно ответил Секунд.

— Или оно уже произошло, — с горечью возразила она.

— Это верно, — признал Секунд. — Видения показывают все возможности.

Фабиола ссутулилась, пытаясь победить скорбь.

— Странно, что видение было столь сильным после первого же приема хомы, — заметил Секунд. — Конечно, это божье знамение.

— Кажется, твои товарищи в этом не убеждены.

— Они не осмелятся возражать мне, — нахмурившись, ответил Секунд. — По крайней мере, пока.

После этих слов у Фабиолы немного полегчало на душе. Но его следующие слова встревожили ее.

— Коракс… Превращение в ворона — это первая ступень митраизма. Но большинство инициируемых никогда его не видит. — Секунд посмотрел на нее в упор. — Твое видение означает, что наша встреча не была случайной.

— Откуда ты знаешь?

— Митра открывает мне многое. — (Улыбка Секунда разозлила Фабиолу, решившую, что ей морочат голову.) — Каковы твои дальнейшие планы?

Фабиола на мгновение задумалась. Вернуться в латифундию? Но теперь это было невозможно. Остаться в Риме? Но неопределенная политическая ситуация становилась все опаснее, к тому же в городе скрывался Сцевола. Дважды получив отпор, фугитиварии не перестанет ее преследовать. В этом Фабиола не сомневалась. Но куда она может уехать без защиты?

— Не знаю, — ответила Фабиола, с надеждой глядя на статую Митры.

— Здесь тебе оставаться нельзя, — сказал Секунд. — Мои люди этого не потерпят.

Фабиолу это не удивило. Она нарушила одно из самых священных правил ветеранов. Их угрозы не были пустым звуком.

— После того, что случилось нынешней ночью, многие хотят твоей смерти.

Она зависела от милости Секунда. Его и Митры. Фабиола закрыла глаза и стала ждать продолжения.

— Твой возлюбленный в Галлии с Цезарем? — спросил он. — Пытается подавить восстание Верцингеторикса?

У нее гулко забилось сердце.

— Да.

— Брут сможет тебя защитить.

— До границы сотни миль, — дрогнувшим голосом сказала Фабиола. — А потом — еще больше.

— Я провожу тебя, — заявил Секунд.

Она не подала виду, что потрясена.

— Почему?

— По двум причинам, — усмехнулся Секунд и кивком показал на тавроктонию. — Одна из них заключается в том, что этого хочет бог.

— А вторая?

— Цезарю нужна помощь тех, кто находится в Риме, — хитро подмигнув, продолжил он. — Посмотрим, откажется ли он от пятидесяти с лишним ветеранских мечей. Если он согласится, мы получим признание и заслуженную пенсию.

Мудрый план, подумала Фабиола.

За годы отсутствия в Риме Юлий Цезарь сумел создать себе громкое имя: завоевание Галлии принесло Республике несметное богатство. Затем последовали вторжения в Германию и Британию — короткие, но победоносные кампании, доказавшие местным жителям военную мощь Рима. С каждым гонцом, сообщавшим о новой победе, плебеи любили Цезаря все больше.

Но этого оказалось недостаточно. Цезаря не было в городе, он не показывался на публике и не обхаживал влиятельных вельмож и сенаторов, ища их поддержки, которой можно было добиться только взятками и подкупом. Цезарь все еще нуждался в помощи своего уцелевшего союзника по триумвирату — Помпея Великого. Но тот, довольный смертью Красса в Парфии, поддерживал бывшего товарища только на словах, а тем временем пытался подружиться со всеми мелкими фракциями в Сенате. Мало кто из них любил Цезаря, самого блестящего из римских полководцев. Этот человек, всегда презиравший закон, представлял реальную угрозу для Республики. Но сейчас, в условиях политической нестабильности и перед лицом грозящей анархии, Цезарь застрял в Галлии, и никто не знал, когда он оттуда выберется. Иметь надежных людей в столице было заманчиво.

— Спасибо тебе, — от души сказала Фабиола. — Но по дороге нам встретятся бандиты. Кроме того, нас будет преследовать Сцевола со своими фугитивариями.

Заметив, что она невольно покосилась на его культю, ветеран рассмеялся.

— Я отправлюсь не один. Со мной пойдут все товарищи, которых я смогу убедить.

Фабиоле хватило секунды, чтобы принять решение. Дорога на север будет опасной, а в Галлии станет еще опаснее. Но есть ли у нее выбор?

Она по-мужски протянула руку. Секунд улыбнулся и пожал ее.

* * *

Решение оставить город оказалось мудрым. Едва забрезжил рассвет, как в небо потянулись струи дыма. Новые и новые дома охватывало пламя. Толпа вовсю пользовалась тем, что Сенат был парализован продажностью, нерешительностью и склоками. Сугубо гражданские политики, сенаторы не подготовились к столь дерзкому вооруженному восстанию и боялись его. В самой Италии вмешательства армии никогда не требовалось; чтобы избежать попыток переворота, легионы находились в гарнизонах, удаленных от Рима на много миль. Это правило нарушалось только тогда, когда городу грозил мятеж. Люди Клодия, поджигавшие самые важные здания столицы, были чересчур уверены в себе. А перегруппировавшиеся легионеры Милона жаждали только одного. Мести.

В Риме воцарился хаос.

После наступления рассвета возобновление насилия было неминуемо. Остановить жаждавшую крови толпу могли только опытные воины, хорошо ориентировавшиеся в переплетении улиц и переулков. Но у Секунда было слишком мало людей, чтобы справиться с ситуацией, Красс отправился в Гадес, а Цезарь был далеко. Без вмешательства Помпея Великого будущее Рима выглядело очень мрачным. Если вельможи и сенаторы не хотели, чтобы у них на глазах заполыхали рынки, суды и прочие общественные места, не говоря уже об их собственных домах, они были просто обязаны обратиться к консулу за помощью.

Когда городские стены остались позади, Фабиола вспомнила предсказание Брута, что именно так Помпей и поступит. Этот человек перехитрил Красса, приписав себе подавление восстания Спартака, а теперь сотворил то же самое с полководцем Лукуллом, который почти подавил мятеж Митридата в Малой Азии. Помпей стремился получить главный приз и вовсе не желал иметь соперников. Тот, кто впервые со времен Суллы привел бы вооруженных легионеров на Римский Форум, получил бы реальную власть над Республикой.

Но другого выбора у Сената не было.

* * *

Через пять дней Фабиола с трудом вспоминала то, что произошло на Форуме. Вместо криков дерущихся людей она слышала птичье пение, потрескивание носилок и негромкие голоса Секунда и его людей. Высунувшись из носилок, Фабиола всматривалась в даль. Доцилоза неодобрительно цокала языком, но молодая женщина не обращала на нее внимания. Испуганная тем, что случилось с Фабиолой на улице, служанка наотрез отказалась оставаться в городе, а Фабиола, довольная тем, что у нее будет спутница, не возражала. Однако без конца качаться вверх и вниз было скучно. Возможно, время от времени выглядывать из носилок было опрометчиво, но иначе Фабиола просто сошла бы с ума.

Другой человек, тоже отказавшийся остаться в Риме, шел рядом с носилками. Страшная рана не помешала Сексту настоять на том, что он проводит Фабиолу на север. Одноглазый раб следовал за ней как тень; это очень утешало. Никто, кроме Доцилозы, не мог подойти к ней ближе чем на три шага без его одобрительного кивка.

Мощеная дорога тянулась мимо пустых полей до серого горизонта. Ближайший город был далеко, путники встречались редко, а те, кто попадался навстречу, стремились прошмыгнуть мимо, прикрывая лица капюшонами плащей. Поскольку официальная власть, способная защитить простых граждан как в Риме, так и за его пределами, бездействовала, дороги Республики стали теперь опасны и днем и ночью.

Время от времени они видели пустовавшие до весны латифундии. Как в имении самой Фабиолы, каждая состояла из центрального комплекса построек, обязательных виноградников, оливковых рощ и фруктовых деревьев. Ворота окружали густые дубы и кипарисы; по поместьям бегали спущенные с цепи сторожевые псы. Секунду и его людям то и дело приходилось отгонять одичавших животных камнями. У ворот многих вилл дежурили люди в грязных туниках, охранявшие их от разбойников. В эти смутные времена богатые землевладельцы беспокоились о своих имениях сильнее, чем обычно.

Небритые охранники подозрительно посматривали на носилки, окруженные двенадцатью стражами, но не дерзали останавливать маленький отряд даже тогда, когда в их псов летели камни. Заметные бронзовые шлемы с гребнями, длинные кольчуги и боевое оружие говорили, что перед ними закаленные ветераны. Бывшие легионеры были вооружены до зубов, что делало любую схватку с ними особенно опасной. В такие минуты Фабиола благоразумно не высовывалась из носилок. Уверенные, что за их занавесками скрывается богатый вельможа или купец, любопытные мрачно отступали.

Пока что дорога была спокойной. По вечерам Секунд выбирал место для стоянки как можно дальше от дороги. Важнее всего было не привлекать к себе внимания. Если место его устраивало, разбивали лагерь. Одиннадцать спутников Секунда быстро вбивали в землю железные колья и натягивали палатки. До того Фабиола ни разу не видела кожаные военные палатки на восемь человек, использовавшиеся легионерами на марше. Одну занимали Фабиола и Доцилоза, две другие — мужчины, а четыре раба-носильщика ночевали в четвертой. Секст, отклонивший все приглашения, каждую ночь спал у входа в палатку Фабиолы, завернувшись в одеяло. Постели женщин были простыми: подушки и покрывала из носилок. Подобной спартанской обстановки Фабиола не видела с детства. Принять ванну возможности не было, но это не слишком удручало женщин: стоял такой холод, что мыться не хотелось.

После отъезда из Рима Сцевола не давал о себе знать. Фабиола целыми днями молилась о том, чтобы злобный фугитиварии не смог перегруппировать свои силы и пуститься в погоню. Похоже, ее молитвы были услышаны. Если так пойдет и дальше, их главной проблемой станут помпеянцы, стоящие на границе, а потом дикие галлы.

Весна была не за горами, но дни оставались короткими. Секунд нашел хорошее место для стоянки и объявил ранний привал. Он просунул голову в носилки, поманил Фабиолу и сказал:

— Можно вылезать. Здесь безопасно.

Она с радостью выбралась на свежий воздух. Так приятно размять ноги при дневном свете. Сегодня Секунд выбрал уединенное место на берегу. До моста над быстрой рекой была всего сотня шагов, но лагерь защищала густая роща. Конечно, листва еще не распустилась, однако вполне достаточно и голых веток. Через час стемнеет, и их лагерь никто не обнаружит.

— Далеко не уходи, — посоветовал Секунд.

Но Фабиола и не собиралась уходить. Даже с Секстом за спиной она не чувствовала себя в безопасности и была спокойна лишь тогда, когда видела поблизости вооруженных людей. Они пошли к реке, уровень которой сильно поднялся из-за зимних дождей, ливших в Апеннинских горах. В водоворотах кружились огромные бревна, подтверждая силу увлекавшей их воды. Как большинство римлян, Фабиола не умела плавать. Если бы она упала в реку, то неминуемо утонула бы. Эта мысль заставила ее вздрогнуть, отвернуться и посмотреть в небо, чтобы успокоиться.

Над ними громоздились кучевые облака, подсвеченные заходящим солнцем. С севера дул сильный ветер, суля новый снегопад. Об этом говорил желтовато-серый цвет туч и лютый холод, от которого немели пальцы на руках и ногах. Путешествие становится все более трудным, устало подумала она. С тяжелым сердцем Фабиола повернулась и пошла к палаткам, желая укрыться от непогоды. Секст шел следом, мрачно вглядываясь в сгущавшуюся темноту.

К вечеру ветер усилился; он завывал так, что заглушал все остальные звуки. Пришлось вбить дополнительные колья, чтобы надежнее закрепить палатки. Секунд приказал удвоить караулы и расположил их так, чтобы они могли видеть друг друга. Продрогшие до костей Фабиола и Доцилоза легли спать не раздеваясь и раньше, чем обычно. Впрочем, они и так редко засиживались после заката. Занять себя молодой женщине было нечем — только сидеть при свете коптящих масляных ламп и думать свои невеселые думы.

Даже если они благополучно доберутся до Галлии, где гарантия, что им удастся найти в этой вакханалии Брута? Если против римлян восстала вся страна, путешествие станет еще опаснее, чем в Италии. Там наверняка рыщут банды разбойников и нищие дикари, нападая на всех, кто встретится на пути. Да, ее сопровождают закаленные ветераны, но они не смогут противостоять большому отряду галлов.

Фабиола вздохнула. Какой смысл тревожиться о будущем? Сейчас главное — дожить до утра. Завтра будет новый день. С этой утешительной мыслью она уснула.

Из тяжелого сна ее вырвали тревожные крики. К счастью, вой ветра утих. Сквозь ткань палатки пробивался тусклый свет, говоривший, что наступило раннее утро. Сбросив толстые одеяла, Фабиола достала лежавший под подушкой кинжал. Теперь никто не застанет ее врасплох, как случилось на римской улице.

Доцилоза тоже проснулась.

— Госпожа, что ты делаешь? — тревожно спросила она.

Вместо ответа Фабиола частично расшнуровала полог палатки и выглянула в щель, пытаясь разглядеть, что происходит.

— Секста нет на месте.

— Там может быть опасно, — предупредила Доцилоза. — Не выходи.

Пропустив ее слова мимо ушей, молодая женщина вышла на воздух и с великим облегчением увидела Секста всего в нескольких шагах. Стиснув рукоять гладиуса так, что побелели костяшки пальцев, он не сводил глаз с окровавленной фигуры, лежавшей в глубоком снегу у ближайшей палатки. Фабиола присоединилась к нему.

Над телом склонились Секунд и двое его товарищей.

Это был один из часовых. Ему перерезали горло от уха до уха. Наст под ним пропитался кровью. В утреннем свете контраст алого и белого казался еще разительнее.

— Что случилось?

— Не знаю, госпожа, — мрачно ответил Секст. — Ночью я не слышал ни звука.

Заметив Фабиолу, Секунд повернулся к ней. Его лицо внезапно постарело, руки были покрыты кровью.

— Его звали Антонин, — лаконично сказал ветеран. — Мы прослужили вместе десять лет.

От жалости к нему у Фабиолы заболело сердце.

— Кто это сделал?

Секунд пожал плечами.

— Думаю, те же мерзавцы, которые убили Сервия.

Сбитая с толку Фабиола растерянно взглянула на него.

— Еще один лежит там, — объяснил Секунд. — Обоих засыпало снегом; значит, это случилось во время метели. И все следы замело.

От страха у Фабиолы свело живот.

— Разбойники? — спросила она.

— Возможно, — гневно ответил Секунд. — Причем достаточно ловкие, если сумели подобраться незаметно. Антонин и Сервий были опытными воинами.

Фабиола побледнела. Она-то знала человека, который был мастером по части отыскивания следов. Сцеволу.

Глава XV

НОВАЯ ОПАСНОСТЬ

Маргиана, зима — весна 53/52 г. до н. э.

Лучники прицелились в Ромула и Бренна и ждали только команды, чтобы спустить тетиву. Друзья были в кольчугах, но на таком близком расстоянии зазубренные железные наконечники насквозь проткнули бы их.

Ромул почувствовал, как лихорадочно забился пульс в большой жиле на шее. А Бренн мрачно уставился перед собой, смирившись с неизбежностью. Боль от раны, нанесенной мечом Оптата, была мелочью по сравнению с тем удовлетворением, которое принесла ему победа. И пусть ее сейчас отнимут у него и безвинно казнят. В который уже раз за свою жизнь он оказывался в таком положении. Когда он был гладиатором, его, по крайней мере, вознаграждали овациями после победы в бою. Здесь же он был все равно что кусок мяса, который выбрасывают за ненадобностью. И все же если ему предстояло погибнуть, Бренн хотел встретить смерть не рабом и не связанным пленником.

Пакор собрался было открыть рот, но тут один из часовых, стоявших на крепостном валу, посмотрел на восток. До того, как и все его товарищи, он был полностью поглощен боем, происходившим как раз под его постом, а сейчас вспомнил о своих обязанностях. Его тревожный хриплый крик сразу отвлек всеобщее внимание от двоих воинов, которые, обливаясь потом, стояли над трупами своих противников.

— Гонец прискакал! — заорал он. — Подает знаки, что враг близко!

Как положено, на стене вместе с часовыми дежурил и трубач. Он быстро поднес свой бронзовый инструмент к губам и протрубил несколько коротких, резких, отлично знакомых всем сигналов — тревогу.

Пакор скривился от нехорошего предчувствия. Особый сигнал — поднятая правая рука — означал, что приближаются враги, и гонец спешил предупредить своих товарищей еще до того, как подъедет достаточно близко, чтобы можно было расслышать его голос. Так что сомневаться не приходилось.

— Живо к воротам! — приказал Пакор Вахраму. — Немедленно приведи его сюда!

Коренастый примпил отсалютовал и рысью помчался выполнять приказ.

После этого Пакор вновь повернулся к Ромулу и Бренну, которые так и стояли под прицелом лучников.

— Сколько вы там видели?

— Одну-две тысячи, — уверенно ответил Ромул. — Но возможно, их было больше.

— В основном пехота? — осведомился Пакор, безуспешно пытаясь скрыть надежду.

Пусть скифы были уже не те, что в эпоху своего расцвета, лет сто тому назад, но все же оставались чрезвычайно опасными противниками для любой армии. Особенно их отлично обученная конница.

— Примерно половина, командир.

Лицо командующего посерело еще сильнее. Он сквозь зубы втянул в себя воздух. В его распоряжении конников было совсем немного, в основном пехота.

— Полтысячи, а то и тысяча лошадей… — чуть слышно пробормотал он. — Да проклянет их всех Митра.

Друзья ждали.

И парфянские лучники тоже ждали.

Вскоре подошел примпил и с ним воин, ведший в поводу взмыленную лошадь. Гонец подтвердил слова Ромула. Но скифы не захотели осаждать лагерь легиона, а свернули обратно на север, туда, где на их пути размещалось еще несколько малых фортов. Немного успокоившись на время, Пакор подал знак лучникам, и те опустили оружие. Сейчас у него были заботы посерьезнее, чем казнь двух простых солдат.

Напряжение наконец-то отпустило Ромула, и он медленно выдохнул.

— Идите к оптиону первой центурии когорты примпила, — рявкнул Пакор. — Он за вами присмотрит.

— С превеликой радостью, — подхватил Вахрам, искоса взглянув на обоих. — У меня с дезертирами разговор короткий!

Ромул сразу представил себе, что выдумает для них в наказание склонный к садизму парфянин. Но главное, что они живы, радостно думал он. Бренн толкнул его локтем, и они убежали прочь, стараясь двигаться так, чтобы никто не заметил, какую боль причиняют им раны. Ни в коем случае не стоило медлить: ведь Пакор мог и передумать, ну а что могло прийти в голову жестокому примпилу позднее — об этом вряд ли имело смысл думать сейчас.

Они слышали, как позади Пакор обратился к Вахраму:

— Я хочу, чтобы весь легион был через час готов к походу. Взять с собой все длинные копья.

— Слушаюсь!

— Шелк, которым обтянуты щиты, задержит стрелы, — продолжал Пакор. — А атаку мы отразим копьями.

Это были последние слова, которые услышал Ромул, перед тем как свернуть на виа Принсипия. Они рысцой бежали по улице, словно не замечая любопытных взглядов, обращенных в их сторону, и вскоре оказались в своей новой казарме. Первая когорта считалась самым заслуженным подразделением легиона и подчинялась лично Вахраму. Занимая должность примпила, он фактически исполнял две обязанности: командовал своим подразделением, состоявшим из шести центурий, и возглавлял центурионов Забытого легиона.

Оптионом первой центурии был строгий капуанец по имени Эмилий. Войдя, друзья сразу увидели его. Он стоял в узком коридоре и громко отдавал приказы своим подчиненным. Увидев вошедших, он изрядно удивился, как, впрочем, и все присутствующие легионеры. Новий успел разнести свою ядовитую сплетню по всему легиону, а потому тут же послышались неприязненные комментарии.

Ромул, словно ничего не слыша, отсалютовал и передал приказ.

— Вас прислал сам Пакор? — недоверчиво осведомился Эмилий.

— Да, командир, — ответил Ромул и снова вытянулся по стойке «смирно».

Бренн повторил его движение. Было необходимо по возможности установить с Эмилием хорошие отношения. В противном случае два старших командира центурии, захоти они расправиться с двумя рядовыми легионерами, сделали бы это без всякого труда. И что важнее всего, следовало договориться с командиром до того, как остальные легионеры выработают единую линию поведения по отношению к чужакам.

Эмилий в раздумье потер подбородок.

— Беглые рабы, значит?

Все присутствовавшие вытянули шеи, чтобы лучше видеть, что происходит.

Отпираться далее не было смысла.

— Да, командир, — твердо ответил Ромул, хотя давно уже не чувствовал себя рабом. После нескольких лет воинского обучения и тяжелых боев он закалил дух и обрел веру в себя, какой не могло быть у простого раба.

Бренн так и не смирился с рабским положением, которое все эти годы тяжким гнетом лежало на его могучих плечах, но счел за лучшее придержать язык. Сейчас молчание галла означало согласие с тем, что говорил Ромул.

Многие солдаты недовольно загомонили, но Эмилий сохранял полное хладнокровие. Ромул даже удивился, но никак этого не выдал. За невозмутимостью оптиона крылась крошечная искра надежды.

— Вы были в отряде Дария?

Оба кивнули.

— Тут говорили, — сказал оптион, окинув обоих проницательным взглядом, — что вы сбежали, когда начался бой. Это правда?

— Нет, командир! — горячо возразил Ромул.

— Те трое, оклеветавшие нас, лежат мертвыми на интерваллуме, — добавил Бренн. — Мы вдвоем, без оружия, справились с ними.

В ответ послышались недоверчивые восклицания. Казармы первой когорты находились близ претории, но вдалеке от главных ворот. Поэтому никто из ее легионеров, занятых обычными утренними делами, не присутствовал при этом беспримерном сражении.

Эмилий озадаченно поднял брови.

— Всемогущий Юпитер… Неужто такое возможно?

— Спроси любого из присутствовавших там командиров, — ответил Ромул.

— Мы не трусы, — добавил Бренн.

Что-то подсказало Ромулу, что оптион, перед которым они стояли, был справедливым человеком. И он решил отбросить осторожность.

— Боги помогли нам.

Галл кивнул косматой головой, соглашаясь со словами друга. После того, что они перенесли, вряд ли стоило сомневаться в божественной поддержке.

Легионеры вновь начали переговариваться, но теперь уже в ином тоне, нежели прежде. Суеверие не позволило им усомниться в словах Ромула.

А вот Эмилий с сомнением покачал головой.

— Я не раз видел вас обоих на учебном плацу, — сказал он. — Вы хорошие бойцы. Очень хорошие. А боги, я думаю, помогают тем, кто сам способен постоять за себя.

Ромул молчал, стараясь не показать боли в сломанных ребрах.

Эмилий, похоже, смягчился, но снова нахмурился, заметив глубокий порез на левом предплечье Бренна.

— Ты не сможешь держать щит.

— Ерунда, командир. Завязать тряпкой — и все будет в порядке, — бесстрастно ответил Бренн. — Мне еще нужно отомстить кое за кого.

— За кого же?

— За парней из нашей центурии, — ответил вместо него Ромул.

На лице оптиона медленно появилась улыбка. Он не сомневался в том, что эти двое были, по крайней мере, храбрыми воинами. А говорят они правду или лгут, покажет время.

— Ладно, — сказал он. — Сходи в валетудинариум, там тебя перевяжут. А твой молодой друг пусть пойдет в оружейную и возьмет для вас обоих оружие и снаряжение.

Ромул и Бренн поспешно исполнили приказание.

Предстояло сражение.

* * *

Однако на сей раз столкновения со скифами не произошло. Вероятно, понимая, что ответ на нападение последует незамедлительно и будет сокрушительным, кочевники сразу ушли оттуда, где их заметил парфянский разведчик. Приказ Пакора взять побольше припасов оказался очень кстати, потому что легионеры несколько дней преследовали противника, оторвавшегося от них к тому моменту, когда они двинулись в погоню за ним, не на одну милю. В результате вместо боевой вылазки получился учебный марш в зимних условиях. Естественно, солдаты не радовались происходившему, но деваться было некуда — приказ есть приказ.

Через три дня провизия подошла к концу, и командиру парфян пришлось отдать приказ вернуться в форт. Но сдаваться он не собирался. По возвращении шести когортам дали провианта на целый месяц и сразу же отправили в новый рейд. И так продолжалось почти всю зиму: тщетная погоня по заснеженной пустыне за неуловимым, словно призрак, противником. Впрочем, мелкие стычки со скифами все же случались, но серьезной схватки так и не состоялось.

Как и все остальные, Ромул и Бренн принимали участие в вылазках вместе с Эмилием и его людьми. Им пришлось присоединиться к одному из контуберниумов, где их встретил сдержанный прием со стороны шести легионеров, вместе с которыми они теперь постоянно спали и ели. Однако дружбы с ними не возникло, а прочие воины в центурии игнорировали их. Не лучше обстояло дело и с отношениями с воинами из других когорт. Кай полностью поправился, как и Ромул с Бренном, и непрерывно мутил воду, изо всех сил стараясь разжечь общую ненависть к двум друзьям. Пока что обошлось без открытых нападений, но опасность чувствовалась постоянно. Приходилось все время быть начеку, даже посещая отхожие места или баню.

Такое существование до чрезвычайности изматывало, и у Ромула вновь стало очень тяжело на сердце. Они с Бренном не могли бороться против всего легиона. Оставался один выход — дезертировать, но, увы, им было некуда идти. От оставшейся на западе Селевкии форт Забытого легиона отделяла тысяча с лишним миль бесплодной пустыни. А оттуда еще несколько сот до римских владений. На севере и востоке лежали неведомые земли, населенные согдийцами, скифами и другими дикими племенами. Где-то далеко на востоке находилась страна Серика, откуда привозили шелк, но Ромул не знал, где именно. Он видел лишь одну возможность — отправиться на юг, через Бактрийское царство. Парфяне иногда упоминали о великом городе Барбарикуме, находившемся при впадении в море могучей реки. Ромул видел его однажды на древнем перипле, карте, которую ему показывал Тарквиний. Он знал, что Барбарикум — это многолюдный торговый центр, где покупают и продают бесценные вещи: специи, шелк, драгоценные камни, слоновую кость и много еще всякой всячины. Оттуда, вероятно, корабли плавают в Египет и возят товары, за которые в Италии и Греции платят целые состояния.

Но Ромул понятия не имел, как добраться до места, откуда пролегал единственный возможный путь домой.

К тому же он не мог бежать без Тарквиния. И Бренн тоже не согласился бы. Но от гаруспика все это время не было ни слуху ни духу. По всей вероятности, он был жив, но, как и прежде, пребывал под неусыпной охраной в личных покоях Пакора. Любая попытка освободить его, несомненно, закончилась бы плачевно. Поэтому друзья следили за обстановкой, ждали и терпели на протяжении всей холодной зимы. Им оставалось только молиться богам.

* * *

Пришла весна, и шесть когорт, отправленные в рейд, смогли наконец застать скифов врасплох в лагере. Вахрам отказался от обычая всегда воевать при свете дня и, атаковав противника в темноте, привел своих людей к решительной победе, уничтожив почти всех врагов одним мощным жестоким ударом. Практически устранив таким образом угрозу, которая нависала над местностью почти всю зиму, примпил на следующий день вернулся в форт. Он делал все возможное, чтобы вернуть себе расположение Пакора. Вперед он отправил пару верховых гонцов с доброй вестью.

Когда они вернулись, Пакор с кучкой своих воинов уже ждал их у главных ворот. Он подозвал Вахрама к себе, сказал ему несколько слов и лишь после этого позволил легионерам войти в лагерь. Когда с ним поравнялась первая когорта, он склонил голову в приветствии, казалось искренне радуясь ее успеху.

При виде облаченного в роскошный плащ смуглого парфянина, глядевшего на легионеров с выражением высокомерного превосходства, Ромул почувствовал, что его душит гнев. Больше всего на свете ему сейчас хотелось вонзить копье в грудь Пакора, но, естественно, он сдержался. Можно было утолить на мгновение жажду мщения, но Тарквиний все равно остался бы в плену. Молодой солдат не решался ни на какие действия. Пока что им с Бренном везло хотя бы в том, что удалось выжить и не попасться на глаза командиру легиона. Он надеялся, что Пакор забыл их на время. И если Митра соизволит, пусть все остается как есть. Двум друзьям ничего не оставалось, кроме как держаться тише и незаметнее.

Первая когорта резко остановилась, и Ромул чуть не уткнулся в спину шедшего перед ним солдата. Легионеры растерялись, некоторые вставали на цыпочки, пытаясь рассмотреть, что же случилось впереди. А там происходила какая-то перебранка, сквозь сердитые крики доносился негромкий, но твердый голос, поневоле приковывавший к себе внимание.

В памяти Ромула шевельнулось пока еще смутное воспоминание.

Бренн, возвышавшийся над головами, поднес руку к глазам.

— Что-нибудь видишь? — спросил Ромул.

— Нет, — последовал раздраженный ответ.

— Что случилось?! — нетерпеливо рявкнул Пакор на ближайшего к нему центуриона. — Идите дальше!

Офицер принялся колотить (скорее для виду, чем всерьез) легионеров своим жезлом из виноградной лозы, но никто не сдвинулся с места.

Из ворот появилась какая-то сутулая фигура, закутанная с головой в толстое одеяло, и, волоча ноги, неуверенной походкой направилась к Пакору. Поняв, кто это, солдаты испуганно ахнули.

Ромула случайно вытолкнули из строя, и он видел происходившее лучше, чем галл. На него нахлынула печаль, смешанная с каким-то эйфорическим возбуждением.

Бренн побелел как мел.

— Это… — начал он и запнулся.

— Да, — коротко ответил Ромул.

Они не видели его уже несколько месяцев, но лишь один человек во всем лагере был способен учинить такой беспорядок.

Пакор, разъяренный тем, что его приказ не выполняется, отдал новую команду. Двое телохранителей подбежали к закутанному в одеяло человеку и принялись кричать на него, сначала по-парфянски, а потом на плохой латыни. Но ответа не последовало.

Прозвучала следующая команда, и один из воинов, шагнув вперед, сбросил с человека, стоявшего в воротах, одеяло. Тот, по-видимому, был очень слаб, так как зашатался и чуть не упал. Но все же устоял на ногах и шагнул вперед. Парфяне тут же преградили ему дорогу, но человек гордо выпрямился и взглянул на Пакора через барьер из сцепленных рук, преграждавший ему путь.

Увидев лицо Тарквиния, Ромул с трудом сдержал крик ужаса. Гаруспик постарел на десять лет. В его длинных светлых волосах появилась отчетливо различимая седина, его щеки избороздили новые морщины, из-за которых он казался стариком. Одеяло упало с исхудавших — кожа да кости — плеч, обнажив плоть, изуродованную множеством глубоких шрамов. Но страшнее всего было красное пятно от недавно зажившего ожога на левой щеке Тарквиния. Оно имело четкие контуры лезвия ножа.

— Его пытали! — прошипел Ромул, делая шаг вперед.

Галл схватил его за правую руку и втянул в строй.

Ромул подавил протест. У каждого человека своя и только своя судьба, — так частенько говорил гаруспик. И сейчас Ромулу не следовало вмешиваться. Тем более что Тарквиний сам создал эту ситуацию.

— Ты?! — с издевательской усмешкой воскликнул Пакор. — Пришел посмотреть, как мои войска обходятся без тебя?

Стоявшие рядом с ним парфяне расхохотались.

Тарквиний облизал сухие растрескавшиеся губы, и у Ромула защемило сердце.

— Хватит! — прогремел командир легиона. — Вперед!

— Стойте! — Голос Тарквиния был негромким, но его услышали все. Самое поразительное, что никто не двинулся с места.

Пакор налился кровью от ярости, а двое парфян, державшие гаруспика, похоже, растерялись.

— Скифы побеждены, — сказал Тарквиний. — Эта опасность миновала.

Пакор не смог сдержать самодовольную ухмылку. Он поднял руки в триумфальном жесте, и парфяне разразились восторженными криками. Обрадовались даже легионеры.

Тарквиний выждал, пока все не смолкли.

— Ну а как быть с индийцами? — все так же негромко, почти равнодушным тоном спросил он.

Счастливые дотоле лица сразу вытянулись. Несколько слов неподвижно повисли во внезапно сделавшемся липким воздухе. Ромул взглянул на Бренна, тот лишь пожал плечами.

— Индийцы? — рассмеялся Пакор, но смех его прозвучал ненатурально. — Им, прежде чем объявиться в окрестностях Маргианы, пришлось бы сначала разбить бактрийцев.

— Они это уже сделали.

Красное лицо Пакора стремительно становилось серым.

— Но ведь весна только началась, — возразил он.

— На сотню миль южнее снега тают гораздо раньше, — последовал мгновенный ответ. — И армия Бактрии потерпела жестокое поражение.

Командир легиона был явно обескуражен этими словами.

— К нам направляется огромное войско, — продолжал Тарквиний. — Индийский царь Азес стремится покорить новые земли. И если его не остановить, он двинется через Маргиану дальше на запад.

Растерянное выражение лица Пакора говорило красноречивее любых слов. Об Азесе Тарквиний упомянул лишь однажды, давным-давно.

— Много их?

— Тридцать тысяч пехоты, — провозгласил гаруспик. — С нею тысяч пять кавалерии. И еще боевые колесницы.

Ближайшие легионеры разразились недоверчивыми восклицаниями.

— Мелочь, ничего не скажешь, — прорычал Пакор, тщетно пытаясь не обращать внимания на голоса воинов.

Глаза Тарквиния походили на темные провалы.

— У них есть и слоны. Не меньше ста.

Последние слова не на шутку испугали солдат, а парфянин, до того державшийся бодро и прямо, вдруг ссутулился.

Радость, которую испытал Ромул при виде своего наставника, почти полностью улетучилась. Тарквиний провозгласил судьбу Забытого легиона. А с ним и его друзей. Он точно знал это. Захваченный новым горем, юноша не заметил реакции Бренна.

Все долго молчали, но в конце концов Пакор все же справился со своими эмоциями.

— Разойтись по казармам! Быстро! — пробормотал он.

Ему было ясно, что чем больше услышат легионеры, тем сильнее будет подорван их боевой дух. Судя по встревоженным голосам, доносившимся из рядов первой когорты, воины уже успели встревожиться сверх меры. Центурионы и оптионы замахали жезлами, посыпались оплеухи, загремели проклятия, и войско наконец-то сдвинулось с места.

— Нужно поговорить, — сказал Тарквинию командир легиона.

Гаруспик молча склонил голову. Даже изможденный вид и страшные раны не смогли полностью лишить его облик прежней значительности.

Ромул и Бренн вместе со всеми шли вперед. Когда они поравнялись с Тарквинием, тот повернул голову и посмотрел на Ромула, потом перевел взгляд на Бренна и улыбнулся. Друзья не могли не улыбнуться ему в ответ. Возможно, впереди их ждала величайшая в жизни опасность, но пока что они были живы.

И они зашагали дальше, прошли под аркой ворот, мимо часовых, стоявших на крепостных стенах. В строю первой когорты можно было ощутить накал эмоций, обуревавших воинов. Зловещие слова гаруспика напрочь смыли эйфорию, в которой легионеры пребывали после только что одержанной блестящей победы. Те обвинения во всех грехах, которые Новий возвел на Ромула и Бренна, автоматически распространились и на их друга Тарквиния. Пока он находился в заточении у парфянских военачальников, никто не осмелился обвинить и его в том, что он беглый раб, и все же гаруспик был виновен, поскольку якшался с изгоями. Однако еще не успели потускнеть и связанные с ним воспоминания об ужасном походе из Селевкии на восток. Именно тогда Тарквиний спас множество больных и раненых, и его знали все и каждый. Ну и кроме того (вернее, это было самым главным), его пророчества неизменно сбывались, что обеспечило гаруспику глубокий почет в Забытом легионе.

И мало кто дерзнул бы возражать Тарквинию в ответ на его предупреждение о неизбежном вторжении.

Вскоре легионерам должна была остро потребоваться вся, без остатка, отпущенная им Фортуной удача.

Пакор отнесся к словам Тарквиния со всей серьезностью. В тот же вечер он собрал в претории всех центурионов. Там им объявили, что завтра легион отправится в поход на юг. В лагере должен был остаться лишь небольшой сторожевой отряд и больные, негодные к походу. Следовало взять с собой все до одной баллисты, изготовленные скучающими оружейниками в тихие зимние месяцы. К счастью, крепкие мулы, которых парфяне дали своим римским пленникам для перехода из Селевкии на восток, были здоровы и хорошо упитаны. Им тоже предстояло серьезно потрудиться. Вьючным животным придется тащить провиант для войска, запасное снаряжение, метательные орудия, сено для себя, длинные копья, палатки и еще бесчисленное количество вещей, которые могли бы потребоваться большому войску.

Мрачные центурионы быстро передали новость своим солдатам. Пусть командиры были парфянами, но и их решение Пакора тоже встревожило до крайности. Отправляться на войну в начале года было страшновато. Зато усталых легионеров известие не удивило. Конечно, они рассчитывали отпраздновать свою победу над скифами и некоторое время спокойно спать на собственных койках. А вместо этого размышляли о словах Тарквиния, которые уже не по одному десятку раз повторили в каждой казарме. За выигранным рискованным сражением должно было последовать другое, во много раз более опасное. И с наступлением темноты в чистое небо, покой которого не нарушал даже легчайший ветерок, вознеслись тысячи молитв. Мало кто смог крепко спать в эту ночь.

Ромул почти до утра пролежал с открытыми глазами, думая о своем будущем. Оно казалось ему совершенно беспросветным. Все, словно сговорившись, стремились погубить их — Пакор, Вахрам, Кай, а теперь еще и индийцы. Стоило ему выбраться из одной смертельно опасной передряги — и его уже поджидали две новые. Как всегда, бегство казалось ему бессмысленным, а попытка спасти Тарквиния — равносильной самоубийству. Так что оставалось только идти с легионом в поход и биться с индийцами. На юг, в неведомое, навстречу битве, победить в которой невозможно. Плотный мрак окутывал Ромула. Но ведь Митра пока что не отказывал ему в помощи. Да и Тарквиний отправится в путь с легионом. Возможно, какой-то шанс, пусть и очень маленький, у него оставался.

Бренн никогда не любил ненужных разговоров и излишних размышлений. Вот и сейчас он мирно храпел на соседней койке, и на его губах играла чуть заметная улыбка.

Ромул, погруженный в свои скорбные мысли, не замечал, что его друг вроде бы сделался спокойнее и мягче в общении.

Тарквиний же во дворе дома Пакора рассматривал звезды, которыми было усеяно небо. Но, несмотря на все его старания, гаруспику не удавалось увидеть то, что случится после сражения.

Как и тогда, в Каррах, он знал, что побоище окажется страшным. Что немыслимое количество народа расстанется с жизнью ради того, чтобы всего лишь три человека смогли уйти своим путем.

Но где же те видения, в которых ему открывалась возможность возвращения в Рим? Неужели Олиний, его наставник, ошибался? Тарквиния тоже раздирали сомнения.

* * *

Ромул и Бренн вышли из узкого горного прохода, и перед ними раскинулись те земли, куда направлялось войско. Голова колонны уже начала спускаться по склону. На двенадцатый день пути Забытый легион завершил переход, через горы, возвышавшиеся на юге от его форта. Пакор хорошо знал местность, и легионеры благополучно прошли по узкому длинному ущелью, тянувшемуся значительно ниже кромки снегов.

— Далеко видно, — сказал галл, указывая на восток. — Думаю, самое меньшее миль на пятьдесят.

С этим было трудно не согласиться. На небе не было ни облачка, и сквозь кристально-чистый воздух можно было разглядеть внизу мельчайшие подробности. Реки, с грохотом сбегавшие с вершин, делили ландшафт на огромные куски неправильной формы. Почва здесь была, по всей видимости, более плодородной, чем на севере. Повсюду виднелись маленькие деревушки, вокруг которых причудливыми лоскутными одеялами раскинулись поля. Предгорья могучих хребтов поросли густыми лесами. В отличие от римлян, парфяне и бактрийцы не строили дорог, но между человеческими поселениями протянулось много утоптанных тропинок. Местность, куда они прибыли, имела некоторое сходство с Южной Италией.

Солдаты радостно загомонили, не увидев ничего такого, что говорило бы о присутствии огромного вражеского войска.

Ромул вздохнул. Он не знал, что хуже — ожидание гибели или реальная встреча с ней.

Бренн ободряюще приобнял его одной рукой.

— Мы все еще живы, — сказал он. — Дыши. Восхищайся видами. Пока можно. — И он чуть заметно улыбнулся.

Наутро легион поднялся на рассвете, решительно направился вперед и успел до темноты преодолеть добрых пятнадцать миль. На следующий день прошли уже двадцать, а потом и того больше. Никто из рядовых воинов не знал точно, куда они идут, но сходились в предположениях, что путь лежит к реке Гидаспу.

Предположение это подтвердилось, когда почти через неделю путь Забытому легиону преградил мощный поток. Реке текла почти точно с севера на юг и имела не менее четверти мили в ширину. Пусть это был и не такой внушительный барьер, как горы, но все же река представляла собой труднопреодолимое естественное пограничное заграждение.

* * *

Тарквиний, сидя на своем муле, смотрел на стремительно несущуюся воду. Рядом с ним находились Пакор и несколько старших центурионов — на лошадях. А за их спинами полукругом стояли покрытые с ног до головы пылью легионеры, втайне радовавшиеся передышке. Чтобы лучше видеть, командиры подошли к самому краю холма. Внизу вплотную к воде подходил густой кустарник, мешавший как следует разглядеть противоположный берег.

— Гидасп, — возвестил Пакор, энергично взмахнув рукой. — Восточный предел Парфянской империи.

— Неподалеку отсюда сделала последнюю остановку армия Александра, — сказал Тарквиний. — Его войска отказались идти дальше.

— Умно поступили, — заметил командующий. — У индийских царей еще в глубокой древности были огромные армии. Намного больше, чем мог собрать тот проклятый грек.

У того проклятого грека военного таланта в одном мизинце было больше, чем во всем твоем гнилом теле, подумал гаруспик.

— С тех пор ничего не изменилось, — сухо добавил Вахрам.

— Ну где же они? — спросил Ишкан.

Все вновь повернулись к Тарквинию, с разным успехом скрывая нервозность.

— Если мы попусту проделали этот поход, то никто тебя не спасет, разве что боги, — проворчал Пакор.

Вахрам, всегда готовый кого-нибудь прикончить, стиснул рукоять меча.

Тарквиний ответил не сразу. С трудом выжив после пыток, которым подверг его примпил, он еще лучше научился не делать ничего впопыхах. Гаруспик запрокинул голову и принюхался к воздуху. Его глаза безостановочно и цепко обшаривали небо.

За минувшую неделю установилась хорошая погода. Весна была в самом разгаре. На полях близ поселений пробились бледно-зеленые ростки пшеницы и ячменя. В долинах, там, где потеплее, распускалась листва, зацветали полевые цветы. Река, наверное, успела обмелеть после разлива, думал гаруспик. А до сезона муссонов оставалось еще месяца два. Самое подходящее время для того, чтобы благополучно переправить армию через такую серьезную водную преграду.

Вахрам уже с трудом сдерживал нетерпение, но Пакор спокойно сидел верхом на своем вороном жеребце. Его тоже раздражала неторопливость Тарквиния, но он заставил себя приноровиться к ней. Все равно лишнее ожидание не могло повлиять на течение их судеб.

На глаза Тарквинию попался огромный стервятник, паривший в одиночестве над противоположным берегом. Выглядел он броско и необычно — глаза обведены черными кругами, придававшими птице трагический облик, голова белая, а шея и все тело бледно-коричневые. Даже хвост был не таким, как у обычных грифов, — длинный и ромбовидный. Несомненно, его присутствие здесь было знамением.

Сжимая в когтях большую черепаху, стервятник неторопливо поднимался. Достигнув высоты — Тарквиний решил, что не менее двухсот шагов, — он просто выпустил свою ношу. Черепаха грохнулась на твердую землю; ее крепкий панцирь наверняка раскололся от страшного удара. Птица неторопливыми кругами начала спускаться к своей добыче.

Поразительный пример ума, думал Тарквиний. И того, что положение бывает безвыходным.

Над деревьями на востоке начинали громоздиться грозовые тучи. Тарквиний молча взмолился Тинии и Митре. После пытки Вахрама ему стало еще труднее прорицать. Но все же дар не покинул его полностью.

— Мы опоздали, — сказал он. — На юге, в двух днях пути отсюда, есть отмель. Они уже переправились там.

Загорелое лицо Ишкана побледнело. Он знал, где находится брод, а вот Тарквиний этого узнать не мог никоим образом — о нем никогда не говорил никто из парфян.

Вот еще одно доказательство того, что Тарквиний на самом деле обладает особым даром, думал Вахрам. Хорошо, что он его не убил. Вот только, продолжал размышлять примпил, то, что ожидало его самого, было, пожалуй, ничем не лучше того, что грозило бы убийце гаруспика. Неделей раньше Забытый легион прошел через горное ущелье, перед которым без труда можно было бы остановить любое войско. План состоял в том, чтобы добраться до Гидаспа раньше противника и не дать ему переправиться или, по крайней мере, заставить его заплатить за эту переправу неподъемную цену. И теперь от известия, что индийцы уже на этом берегу, прямо-таки подкашивались ноги. А здесь, на открытом месте у реки, их положение казалось совершенно безнадежным.

Пакор стиснул зубы. Он был храбрым воином и не собирался бежать, не выполнив свой долг. Лучше принять благородную смерть в сражении против врагов Парфянского царства, чем позорный конец от рук палачей царя Орода. Некоторое время он пристально смотрел на Тарквиния, потом коротко сказал:

— Ну?

— Мы должны многое успеть.

— Что мы можем сделать? Только умереть? — встрял Вахрам с таким видом, будто сказал что-то очень смешное.

— Преподать индийцам такой урок, который они никогда не забудут, — проворчал Пакор.

* * *

Усталые, со стертыми после многодневного похода ногами, легионеры, конечно, были недовольны, когда командиры приказали отойти назад, на добрую милю от реки, и устроить лагерь там. Это значило, что доставка воды потребует гораздо больше времени и сил, да и мулов придется гонять лишний раз.

Ромул не стал задумываться над причинами, по которым для лагеря выбрали именно это место. Он заметил, как умчались куда-то на рассвете парфянские конники, и понимал, что предстоит нечто серьезное.

Когда объявили, что назавтра работать будут все, ропот сделался еще громче. Однако солдаты лишь ворчали себе под нос да жаловались друг другу. Оспаривать приказ никто не осмеливался. Любое возражение командирам повлекло бы за собой суровое наказание. И самое главное, все легионеры понимали, насколько важно сейчас построить оборонительные сооружения.

На следующий день, с самого рассвета, приступили к работе. Бренн с удовольствием рыл землю. В его ручищах лопата казалась игрушечной. Но скорость, с какой вырастала рядом с ним куча земли, доказывала, что инструмент у него самый настоящий.

Гидасп должен был оградить левый фланг Забытого легиона. Параллельно берегу реки, шагах в восьмистах от него, солдаты по указанию Тарквиния вырыли несколько рядов глубоких траншей. Расстояние в восемьсот шагов примерно соответствовало ширине фронта боевого построения легиона. Изогнутые выпуклым наружу полукругом, траншеи прикрывали правый фланг, который не могла защитить крайне немногочисленная кавалерия. Внизу стены траншей укрепили нарезанными в ближнем лесу ветвями, а в дно вбили под углом, навстречу предстоящему наступлению, сотни острых кольев; они торчали, как бесчисленные кривые зубы в челюстях крокодила. А между ними разбросали кальтропы так, что теперь нельзя было сделать и нескольких шагов, не напоровшись на длинный и острый железный шип.

Дюжину привезенных с собой баллист рассредоточили. Половину поставили вдоль фронта, а остальные разместили так, чтобы они держали под прицелом пространство перед траншеями. В случае необходимости их можно было бы повернуть и взять под обстрел тыл. Специальный отряд выделили для того, чтобы собирать у реки подходящие по размеру камни и возить их на мулах в лагерь. Возле каждой катапульты выросли пирамиды из булыжников размером от кулака до человеческой головы. При точном прицеле и выстреле они принесут врагам верную смерть. Ромул наблюдал, как артиллеристы пристреливались, и понимал, что баллисты сыграют в сражении важную роль.

Последняя задача, цель которой даже Ромул не сразу понял, состояла в том, чтобы вырыть узкую, но глубокую траншею от реки перед фронтом боевой позиции Забытого легиона. От нее в разные стороны отходили длинные канавы. В результате поле боя сделалось похожим на плантацию, пересеченную множеством оросительных каналов. Часть траншеи, через которую должны были влиться и заполнить всю сеть каналов воды Гидаспа, вырыли последней. В траншею устремилась вода и вскоре заполнила все каналы до краев.

Вот тогда-то легионеры поняли, для чего надрывались, ковыряя землю, и на их усталых лицах заиграли улыбки. К утру поле должно было превратиться в болото.

К вечеру все работы, требовавшие напряженного труда, были закончены, и легионеры получили возможность вновь задуматься о самом неприятном — о своем будущем. И о неотвратимо приближавшемся сражении.

Тем же вечером вернулись сильно поредевшие остатки конного отряда Пакора. Они встретились со значительно превосходившей их числом индийской кавалерией и понесли тяжелые потери. Лишь немногие остались невредимыми. Они сообщили, что армия, шедшая за ними по пятам, была такой большой, какой ее и описывал Тарквиний. А может быть, и еще больше. Ожидать ее следовало уже завтра.

Глубокое отчаяние охватило легионеров. Гаруспик в очередной раз оказался прав. Но все до одного воины Забытого легиона очень хотели, чтобы на сей раз он ошибся.

Ромул теперь точно знал, что ему не избежать своей участи. Он чувствовал, как она стремительно надвигается, будто мчится на крыльях рока. Мысли о возвращении в Рим казались совершенно никчемными, пустой тратой столь необходимой сейчас энергии. Лучше сохранить ее для завтрашней битвы, во время которой всех их на этой зеленой равнине у могучего Гидаспа настигнет смерть. И все же в семнадцать лет еще рано умирать, с тоской думал он.

А Бренна переполняло странное спокойствие. По легиону уже разошелся слух о том, что они находятся неподалеку от того места, где завершилось не поддающееся разуму наступление Александра. «Здесь кончается мир, — удрученно говорили той ночью многие из сидевших возле костров легионеров. — Даже если бы кто и смог пойти дальше, все равно не захотел бы».

Они знать не знали, что их бездумные слова проникают в самое сердце могучего галла.

«Путешествие, какого не совершал еще никто из аллоброгов. И не совершит впредь».

По прошествии девяти долгих лет боги наконец-то приоткрыли перед ним свою цель.

Глава XVI

ДОРОГА В ГАЛЛИЮ

Северная Италия, зима 53/52 г. до н. э.

Почувствовав ее страх, Секунд придвинулся ближе.

— Что ты думаешь?

— Это фугитиварии, — прошептала Фабиола. — Я точно знаю.

— Да, похоже на них, — угрюмо отозвался ветеран. — Они побаиваются моих людей. И поэтому подползают как воры и убивают исподтишка.

— Пытаются уравнять шансы.

— Точно, — Секунд окинул взглядом окружавшие их деревья и кусты. — Эти подонки, наверное, следили за нами с самого начала.

— Так что же, возвращаться назад?

Он рассмеялся отрывистым лающим смехом.

— Там этим убийцам, кем бы они ни были, гораздо легче будет завербовать себе какое-то новое отребье. А если мы двинемся дальше — посложнее. Кроме того, беспорядки в Риме усиливаются. Сейчас там никому из нас не стоит появляться.

— Да, а легионы Помпея придут только через несколько недель, — согласилась Фабиола.

Если слухи, распространившиеся по городу перед их отъездом, были верны, то единственного на сегодня консула должны были провозгласить диктатором на год. Испуганный сложившимся положением Сенат наконец на что-то решился. Но армии Помпея были разбросаны по всей Республике, большая их часть находилась в Испании и Греции, а остатки размещались в разных местах Италии.

— Чего у нас нет, так это времени, — сказал Секунд. — Лучше всего будет двинуться дальше.

— И побыстрее, — добавил один из их спутников.

Секст оскалил зубы в улыбке и кивнул.

Фабиола и не подумала возражать. Прямо перед ней лежало самое убедительное доказательство того, что может случиться, если они ничего не предпримут.

Земля промерзла, но ветеранам не потребовалось много времени, чтобы похоронить своих товарищей. Фабиолу поразило то, насколько быстро они выкопали две глубокие ямы, положили туда окровавленные тела и засыпали их землей. Вместе с убитыми похоронили и их оружие. Все встали в круг, и Секунд произнес несколько слов. Изготавливать могильный памятник было некогда. Сервий и Антоний исчезли бесследно, будто их и вовсе никогда не было на свете.

Но даже такая безымянная могила лучше, чем то, что достается после смерти большинству рабов, печально думала Фабиола. Их, да еще казненных преступников, попросту сваливали в зловонные ямы с отбросами громадного города. Такая же участь ждала после сражения погибших солдат побежденного войска. Ромула при Каррах. Или где там должно было произойти то сражение, которое она узрела в видении.

С тяжелым сердцем Фабиола забралась в носилки. За нею с каменным лицом последовала Доцилоза. Секунд громко скомандовал отправление.

В тот день ничего более не случилось. Секунд торопился, чтобы до темноты попасть в город. Прежде он, не желая, чтобы кто-то прознал о маршруте, которым они намеревались добраться до Галлии, старался, насколько было возможно, держаться подальше от людей. После вчерашнего нападения положение изменилось. Теперь следовало прежде всего думать о безопасности. Секунд привел их к лучшему постоялому двору, какой удалось найти, — приземистому бревенчатому дому, к которому примыкал грязный двор, куда выходили конюшни. В питейном зале было полно какого-то подозрительного люда. Женщин, которые выбрались из носилок, пряча лица под капюшонами плащей-лацерн военного образца — их где-то добыл для них Секунд, — проводили любопытными взглядами. Да, теперь им приходилось прятаться, словно ворам.

Фабиоле и Доцилозе быстро доставили в комнату простую трапезу. Около их двери караулили Секст и еще два человека, которых отрядил ему в помощь Секунд. Сам же он с остальными расположился в соседней комнате, откуда то и дело выглядывал, чтобы удостовериться, что все в порядке. Доцилоза почти сразу же легла и уснула, так что он мог говорить с Фабиолой откровенно. Секунд, судя по всему, все сильнее утверждался в мысли о том, что Фабиола имела право войти в число последователей Митры, и постепенно начал посвящать ее в никому не ведомые подробности тайной религии, рассказывал о ее важнейших положениях и обрядах. Фабиола всею душой стремилась присоединиться к культу, в котором рабы были равны свободным, и жадно впитывала все услышанное.

Так продолжалось восемь дней — безостановочные переходы и тревожный сон на неудобных, кишащих блохами кроватях. К утру девятого дня Фабиола начала задумываться, не на пустом ли месте она так перепугалась. Что, если после бури и убийства двоих ветеранов она попросту поддалась черной меланхолии? Ведь могло же быть и так, что часовых убили случайные разбойники, оставшиеся далеко позади, и теперь бояться больше нечего. До границы с Галлией осталась неделя пути, и мысль о том, что она вскоре увидит Брута, наполняла ее радостью.

Даже Секунд и Секст приободрились. Только Доцилоза оставалась мрачной. Ее не радовало даже улучшение погоды. Земля на дороге оттаяла и размякла. В невысокой траве виднелись первоцветы. Солнце все чаще выглядывало из-за облаков и дарило новое тепло. Наконец-то наступила весна. О ней возвещали распевающие на деревьях птицы. Сидя в раскачивавшихся и поскрипывавших носилках, Фабиола не могла не улыбаться, глядя на насупленное лицо своей давней наперсницы.

Позднее она сожалела, что не задумалась о причинах постоянной тревоги Доцилозы.

* * *

Все случилось после полудня. Их маленький караван втянулся в узкую долину. По сторонам ее возвышались могучие деревья, угрожающе протягивавшие над дорогой голые ветви. Здесь было сумрачно; наверху виднелась лишь узкая извилистая полоска неба. Корявые стволы почти соприкасались друг с другом, а между ними громоздились огромные валуны, покрытые мхом, — остатки древнего обвала. Не было видно ни птиц, ни зверей, и в лесу царило гробовое молчание. Обстановка казалась очень тягостной.

Против обыкновения, Секст, постоянно шедший рядом с носилками с той стороны, где сидела Фабиола, отправился на разведку дороги вместе с двумя ветеранами. Вернувшись, они коротко переговорили с Секундом; Секст стоял рядом и кивал. По их словам, ничего не оставалось, кроме как идти вперед. Кружной путь в обход этого ущелья задержал бы их на целый день, если не больше.

— Мои парни никого и ничего не видели, — сообщил Секунд. — Да и ущелье это совсем короткое, дальше опять будет нормально.

Фабиола закусила губу, не зная, на что решиться.

— У них обоих такое же чутье на неприятности, как у собаки на мясо, — добавил Секунд. — Через полчаса, не больше, вновь выйдем на свободу.

Секст ободряюще улыбнулся.

Искушение побыстрее преодолеть опасный отрезок пути оказалось сильнее страхов. Раз уж даже Секст, которого она считала своим счастливым талисманом, был доволен, значит, им ничего не грозило. И, проигнорировав недовольное ворчание Доцилозы, она кивнула.

Трое людей Секунда с луками наготове шли впереди. За ними обливающиеся потом рабы тащили носилки, по бокам которых держались двое ветеранов. Дорога была узкой, и ветки нависали так низко, что им приходилось то и дело наклоняться. Замыкали шествие Секст, Секунд и еще двое. Не лучшее расположение, подумала Фабиола, выглянув из носилок и с трудом увернувшись от острого конца сломанной ветки, который чуть не угодил ей в глаз.

В полутьме казалось, что время остановилось. Для поднятия настроения Фабиола попыталась вовлечь Доцилозу в разговор о том, как найти ее дочь Сабину. Ребенка забрали у матери в шестилетнем возрасте и продали прислужницей в какой-то храм. Но тема оказалась неудачной, Доцилоза еще больше помрачнела. А Фабиола всерьез решила попытаться разыскать Сабину при малейшей возможности. Стоило потратить деньги хотя бы для того, чтобы вновь увидеть улыбку Доцилозы.

Доцилоза первая почувствовала что-то неладное.

— Что случилось? — резко спросила она.

Фабиола, погруженная в свои мысли, пропустила ее слова мимо ушей. Но тут носилки резко остановились, и она вернулась к действительности. На мгновение все стихло, а потом раздались страшные крики. Они неслись со всех сторон, и женщины застыли в испуге.

— Фабиола!

Голос Секунда заставил их очнуться. Снаружи доносились негромкие шипящие звуки, удары и вскрики боли. Стрелы, подумала Фабиола. Засада. Почему боги никак не желают оставить ее в покое?

— Выходите! Быстрее!

Доцилоза не на шутку перепугалась, но Фабиола схватила ее за руку и потащила за собой из носилок. Оставаться там означало бы верную смерть. Откинув занавеску, она раздвинула оказавшиеся прямо перед нею густые ветки и пробралась на свободное пространство. Доцилоза, причитая, спустилась вслед за нею. Поджидавший Секст повел их вперед. Вид у него был пристыженный.

Низко пригибаясь, Фабиола обогнула носилки. Трое из людей Секунда стояли там, пригнувшись, прикрываясь сомкнутыми щитами. Увиденное ужаснуло ее. Дорога впереди была перегорожена несколькими громадными валунами и сломанным стволом трухлявого дерева, так что пронести здесь носилки было невозможно. Из-за этой преграды невидимые лучники выпускали стрелы в отставных легионеров. Низко нависшие ветви и полумрак не позволяли рассмотреть лица нападавших. Следовало отдать должное: те, кто устроил засаду, действовали с молниеносной быстротой, успев возвести завал за то короткое время, которое оставалось у них после возвращения разведчиков.

Фабиола крутила головой, пытаясь оценить ситуацию.

Она увидела труп. Это был один из ветеранов. Оперение стрелы торчало из его открытого рта — после такого выстрела человек испытывает короткую вспышку боли, а потом мгновенно умирает. Еще пятерых и Секунда нигде не было.

— Где они? — спросила Фабиола.

— По ту сторону носилок, — угрюмо ответил один из ветеранов. — Они там прячутся за щитами, как и мы.

— Нам нельзя здесь оставаться, — сказала Фабиола. — Они перебьют нас поодиночке.

Будто в подтверждение ее слов, две стрелы проткнули носилки прямо над их головами. Рабы испуганно скулили. А нападавшие, не издавшие до тех пор ни звука, разразились оскорблениями и насмешками.

Секст и трое ветеранов молча смотрели на нее. Фабиола поняла, что эти люди были рядовыми и привыкли получать приказы, а не принимать решения самостоятельно. Но и ей — женщине — они вряд ли согласились бы повиноваться. Кроме того, они все еще не верили ей. И потому Фабиола испытала величайшее облегчение, когда у нее за спиной появился Секунд. Однорукому ветерану пришлось решать — то ли взять оружие, то ли прикрываться щитом. Он выбрал щит. За ним следовали пятеро остальных воинов; у одного из руки торчал сломанный стержень стрелы. Это означало, что пока единственной их потерей был тот несчастный, который лежал перед носилками.

Теперь все ждали, что скажет Секунд.

— У нас только один выход, — сказал он. — И это не отступление.

— Почему? — спросила Фабиола.

Как-никак, обратный путь был им знаком. А вот что ждало впереди, не знал никто.

— Я слышал голоса в той стороне.

— И я, — добавил самый старший из воинов.

Остальные слушали с тем же угрюмым видом.

— Там нас тоже ждут, — сказал один из ветеранов с болезненным, рябым от оспы лицом. — Чтобы перебить, когда мы побежим.

— Н-да, их больше, чем мы думали, — пробормотал Секунд и, присев на корточки, подозвал своих людей к себе.

Те немедленно придвинулись. Фабиола, понимая, что в такой ситуации должна подчиняться опытному руководителю, последовала их примеру.

— Мы атакуем этих мерзавцев, — твердо сказал Секунд. — Пробьемся прямо через завал.

— Как в старое доброе время, — вставил рябой.

Все решительно и почти одновременно кивнули. Ветераны, привыкшие постоянно сталкиваться со смертью, почувствовали знакомый боевой азарт. Адреналин будоражил кровь, в животе ощущался нервный холодок, в общем, все было нормально. Никто из них никогда не уклонялся от своего долга, и теперь они собирались исполнить его до конца.

— Первый получит корону муралис, верно? — спросил кто-то.

Все, кроме двух женщин, рассмеялись.

Секунд заметил их растерянность.

— Это золотой венец, которым награждают того, кто первым взойдет на стену.

— А нам что делать? — спросила Фабиола, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее.

Доцилоза придвинулась к своей хозяйке и крепко стиснула ее ладонь. Рядом молча стоял Секст.

Увидев решимость женщин, Секунд улыбнулся.

— Мы построимся небольшим клином. Такой удар мало кто выдержит. Уж конечно, не эти псы.

— У нас нет щитов, — твердым голосом сказала Фабиола. — Это очень плохо?

Однорукий ветеран взглянул на нее с уважением.

— Не тревожься. Вы обе будете в середине.

— А как насчет тех, что сзади?

— Мы оторвемся от них. Если уложим многих, они не осмелятся сражаться. Ну а если дела пойдут худо… Тут недалеко, за рощицей, есть деревушка, в которой мы сможем укрыться.

— Сможем? — с сомнением переспросила Фабиола.

— Если боги улыбнутся нам, — пожал плечами Секунд.

— А как же рабы?

Секунд скорчил гримасу.

— Они не обучены и безоружны. Придется им выбираться самим.

— У нас нет оружия для вас. Спасайтесь, как можете, — приказала Фабиола четверым рабам. — Когда мы пойдем в атаку, бегите в лес. Если повезет, вас не найдут. И постарайтесь вернуться в Рим, в дом Брута.

Двое печально кивнули, двое молча взглянули на нее.

Потом хозяйка и служанка посмотрели друг на друга; лицо Доцилозы выдавало полную растерянность.

В щиты стоявших впереди ветеранов ударилось еще несколько стрел.

— Дайте мне кинжал, — вдруг потребовала Доцилоза.

— Вот это сила духа! — усмехнулся Секунд.

Один из его людей вынул из-за пояса пугио и, рукоятью вперед, протянул кинжал Доцилозе.

Медлить они не стали. Прикрыв лица так, что над щитами торчали лишь гребни бронзовых шлемов, ветераны вышли из-под защиты носилок. Фабиола и Доцилоза следовали за ними, Секст держался сбоку. Рябой легионер встал первым, остальные образовали стороны клина. Секст и женщины расположились за их спинами, а Секунд и раненый ветеран прикрывали тыл.

Сидевшие в засаде разбойники поняли, что сейчас произойдет. Они испуганно завопили и принялись стрелять чаще.

— Вперед! — крикнул Секунд.

Хлюпая по грязи, ветераны сорвались с места.

По ровной земле удалось пробежать лишь двадцать шагов, а потом они оказались на завале. Теперь всем приходилось смотреть под ноги, и скорость движения клина сразу снизилась. Фабиола думала лишь о том, чтобы не споткнуться, понимая, что упасть — значит погибнуть.

— Не останавливаться! — кричал Секунд. — Вперед!

Перебираясь через поваленные деревья, торчащие ветки которых рвали одежду и цеплялись за ноги, ветераны стремились к завалу. Они подошли уже так близко, что даже в полутьме отчетливо видели лица врагов. Фабиола успевала не только смотреть себе под ноги и поддерживать спотыкавшуюся Доцилозу, но и посматривать на громко кричавших разбойников, стараясь понять, доводилось ли ей видеть кого-нибудь из них прежде.

На ветерана с рябым лицом, возглавлявшего клин, кинулись сразу двое. Первому достался удар шипом щита в лицо, и он упал, заходясь в крике. Второй, более осторожный, отскочил в сторону и, нагнувшись, попытался рубануть легионера по ногам кривым ножом. Но воин, шедший вторым, успел всадить гладиус в грудь разбойника. Камни обагрились кровью. Двое нападавших вышли из строя.

Клин медленно двигался вверх по завалу. Стрелы и булыжники отскакивали от щитов. Еще несколько головорезов налетели на ветеранов, но те уложили их умелыми ударами мечей. Необязательно убивать врагов, достаточно покалечить, поняла Фабиола. Тот, кому клинок гладиуса вскроет живот или глубоко рассечет мышцы на руке или ноге, не будет представлять опасности. Фабиола проникалась все большим почтением к своим спутникам и чувствовала, как в ней мало-помалу возрождается надежда. Происходившее было ужасно, она раньше и представить себе такого не могла. Зато теперь она поняла, как легионеры, выстроившись таким острым клином, пробивались через вражеские войска в сражениях.

А потом удача изменила им.

Головорез с длинными сальными волосами атаковал самого низкорослого из ветеранов, шедшего с левой стороны клина, и тот оступился на каменной осыпи. Падая, он все же успел ткнуть негодяя мечом в грудь, но при этом сбил с ног своего товарища, находившегося по левую руку от него. О того, в свою очередь, споткнулся один из замыкавших строй, и клин распался. Будь ветеранов побольше, они, вероятно, смогли бы помочь друг другу подняться и вновь собраться вместе, но сейчас просто не хватало народу. Тяжелые скутумы стали служить не защитой, а помехой, так как мешали быстро подняться, оставляя упавшего полностью во власти противника. С торжествующими воплями разбойники кинулись на внезапно сделавшихся практически беспомощными троих ветеранов и принялись тыкать в них своим оружием, как мальчишки, протыкающие палками нападавшие с деревьев яблоки.

Глаза Фабиолы широко раскрылись от ужаса. Теперь никто не стоял между нею и разбойниками; она ясно видела лица тех, кто находился ближе. Фабиола так и не узнала ни одного, но нападавших было по меньшей мере шестеро. Еще несколько человек атаковали ветеранов с другой стороны. И тут ее сердце замерло. Шагах в двадцати она увидела человека, который, к великому ее горю, был ей знаком. Он размахивал длинным копьем и указывал разбойникам, что делать. Коренастая фигура, серебряные браслеты, на щеке четыре длинные царапины, покрытые еще не отвалившимися струпьями, — оставленные ее собственными ногтями. Это мог быть только он. Сцевола.

Их взгляды встретились.

Сцевола сделал непристойный жест и нагло ухмыльнулся.

— Нашему прошлому свиданию помешали! — крикнул он.

Фабиолу затошнило.

— Хозяйка, надо бежать! — прошипела ей прямо в ухо Доцилоза. — Ничего другого не остается.

Фабиола покорно повиновалась.

Секунд и один из оставшихся на ногах ветеранов обернулись и попытались закрыть разрыв, оставленный их неудачливыми товарищами. Секст тоже бросился вперед и зарубил гладиусом одного из осмелевших головорезов. Секунд нанес мощный удар щитом в грудь другому, и тот отлетел на своих приятелей.

Шедший впереди рябой ветеран между тем добрался до вершины завала.

— Шевелитесь! — закричал он. — Еще немного — и мы пробьемся!

Эти слова оказались последними в его жизни.

Сцевола метнул копье; оно вонзилось ветерану в шею ниже кромки бронзового шлема и пробило ее насквозь. Несчастный свалился на дорогу с высоты в десять шагов и остался лежать неподвижно.

Следующим погиб ветеран, которого в самом начале стычки ранили стрелой. Затем на шедшего рядом с ним набросились сразу несколько человек; у него не было шансов устоять против такого количества врагов. Живыми и невредимыми оставались только Секст, Секунд и еще двое легионеров. Они быстро вскарабкались по завалу и успешно достигли ровной земли за ним. Там их поджидали еще трое вооруженных головорезов, а остальные гнались по пятам.

— Не дайте им уйти, глупцы!

Сквозь лязг оружия Фабиола услышала голос Сцеволы.

— Пять ауреев тому, кто поймает красивую суку! — Его отчаяние означало, что у них все же оставался какой-то шанс.

— Бежим! — крикнула Фабиола и, поддернув столу, помчалась между деревьями.

Прихвостни фугитивария кинулись за нею. Каждый надеялся заработать награду — вряд ли кому-нибудь из них доводилось держать в руках такие деньги.

— Прикроете отступление! — на бегу бросил Секунд двум последним из оставшихся в живых товарищей. — Действуйте.

Даже сейчас эти люди оставались верны дисциплине и воинскому долгу. Они сразу же остановились, повернулись лицом к врагам и, встав плечом к плечу, глухо стукнули щитами, бросив последний вызов противнику.

— Да будет с вами Митра! — крикнул через плечо Секунд.

Двое смельчаков молча отсалютовали гладиусами.

Оглянувшись, Фабиола увидела происходившее.

— Нет! — закричала она.

— Они солдаты, — гордо отозвался Секунд, — и сами решили умереть в бою.

Спорить было некогда. Секст мертвой хваткой стиснул ее руку и потащил вперед. Рядом бежал Секунд. Доцилоза с перекошенным от ужаса и гнева лицом держалась сзади, защищая ее со спины.

Теперь дорогу на север преграждали только трое разбойников.

Первого небрежным выпадом убил Секст.

Второго Секунд одурачил обманным движением. Не зная, что противник не может ударить его мечом, негодяй подался назад, споткнулся о кочку, грохнулся наземь и выронил топор.

Но последний обогнул Секста и оказался лицом к лицу с Доцилозой. Однако растерялся, увидев у женщины в руке оружие.

Ну а Доцилоза, в отличие от него, не растерялась. Оскалив зубы, она по рукоять вонзила пугио разбойнику в живот.

Раненый сложился пополам и рухнул на землю. Беглецы вырвались. Но за ними, злобно ругаясь, гналась чуть не дюжина врагов. Сцевола не отказался от своих намерений.

Подгоняемые страхом беглецы мчались между редевшими деревьями. И вскоре выбежали на открытое место. Солнечный свет озарил залитые потом, искаженные страхом лица Фабиолы и ее спутников. Ущелье кончилось, впереди лежала просторная равнина.

На которой расположился римский легион.

Фабиола не могла поверить своим глазам.

Стоявшие в редкой цепочке караульные охраняли от внезапного нападения своих товарищей, орудовавших лопатами. Земля, вынутая из траншей, шла на оборонительный вал походного лагеря легиона. Впрочем, часовые, отлично понимая, что здесь, в глубине Италии, на них никто не нападет, беспечно переговаривались друг с другом, не слишком внимательно глядя по сторонам.

Но кто-нибудь все равно заметит происходящее, причем очень скоро.

Сцевола тоже увидел войско. Поспешно отозвав своих людей под прикрытие деревьев, фугитиварии в бессильной ярости смотрел, как Фабиола и ее спутники ускользали из его рук.

Секст и Доцилоза не скрывали своей радости, но Секунд громко выругался. И Фабиола снова помрачнела.

— Кто это? — спросила Доцилоза, удивленная реакцией хозяйки.

— Армия Помпея, — сухо бросила Фабиола. — Идет на юг, в Рим.

Раздались крики часовых, наконец-то увидевших их. Протрубила букцина, и навстречу незваным пришельцам поспешно направились полцентурии во главе с оптионом.

Фабиола взглянула на небо, рассчитывая на какое-то знамение. Но не увидела ничего. Даже ворона, птицу Митры, а ведь их в этой холмистой местности было очень много.

Фабиола осознала свое полное бессилие, из ее глаз брызнули слезы, которые она так долго сдерживала.

Удрав от одного заклятого врага, она попала к другому.

Глава XVII

ПОСЛЕДНЕЕ СРАЖЕНИЕ

Берег Гидаспа, Индия, весна 52 г. до н. э.

Перед восходом солнца небо на востоке окрасилось в багрово-красный цвет. Кровавая кайма как нельзя лучше соответствовала настроению невыспавшихся, раздраженных легионеров. Раз уж на небе выступила кровь, значит, и Гадес должен быть где-то неподалеку. В то утро богам возносились особенно горячие молитвы. Как всегда, воины просили ниспослать благополучие своим женам, детям и прочим родным. Хотя вряд ли кто-нибудь во всей Италии сомневался в гибели солдат Забытого легиона, они все же были живы, и не в последнюю очередь благодаря тому, что постоянно помнили о доме. Теперь они в последний раз просили богов защитить тех, кого любили. А им самим уже мало что требовалось.

Те немногие, кто мог совладать с волнением, завтракали. Но куда важнее было наполнить водой фляги и заплечные бурдюки. Во время боя жажда всегда становилась особенно нестерпимой.

Почти сразу же после рассвета Пакор приказал занять позиции, приготовленные возле берега реки. Оставшийся в полумиле походный лагерь попросту бросили — со всеми палатками, запасным снаряжением и прочим. Защищать его не было смысла. Если бы Забытому легиону удалось каким-то чудом одержать победу, то уцелевшие нашли бы все имущество там, где оставили. При ином исходе было совершенно неважно, что случится с тюками, рогульками, на которых легионеры их носили, запасной одеждой и скудными ценностями.

Первую когорту, укомплектованную самыми опытными ветеранами, поставили в центре. Справа и слева от нее поместили по пять когорт, еще семь и остатки кавалерии Пакора образовали резерв. Свой личный отряд командир легиона расположил позади первой когорты. Там же находилась группа барабанщиков-парфян и римских трубачей, готовых в любое мгновение передать команду Пакора. А рядом с ними стоял аквилифер: на достаточном удалении от передней линии, чтобы серебряному орлу не угрожала непосредственная опасность, но в то же время достаточно близко для того, чтобы каждый легионер мог, повернув голову, увидеть священную эмблему.

Необходимо было использовать любое, даже самое крошечное преимущество, каким только обладал легион.

Стоявшие в первых пяти шеренгах были вооружены длинными копьями; почти две трети держали щиты, обтянутые шелком. Драгоценной ткани, купленной у Исаака, торговца из Иудеи, с которым легион встретился на пути в Маргиану, достало лишь на пять тысяч щитов, может, чуть больше или чуть меньше. Но и этого должно было хватить. На флангах и в тылу солдаты, обслуживавшие баллисты, осматривали свои машины, удостоверяясь, что механизмы хорошо смазаны, крепления не разболтались, а тетивы из кишок туго натянуты. Цели пристреляли заранее, камни сложили аккуратными кучами. Самые опытные артиллеристы уже измерили поле предстоящей битвы и отметили каждую сотню шагов приметным валуном или глубоко вбитым в землю колом. Таким образом точно определяли дальность выстрелов, что делало их еще смертоноснее.

Затем дополнительный отряд отправили выкопать несколько дополнительных траншей у реки, чтобы пустить на поле как можно больше воды и переполнить все выкопанные накануне канавы. Их замаскировали, воткнув в мокрую землю нарубленные ветки; этот «лес» скрывал от посторонних глаз и продолжавшиеся земляные работы. Между прочим, их результат оказался столь внушительным, что настроение легионеров немного поднялось.

А далее оставалось только ждать.

Утро выдалось красивым и ясным. Зловещая краснота посветлела и исчезла. На небо вернулась привычная голубизна. Разбросанные тут и там небольшие, четко очерченные облака слегка приглушали яркий солнечный свет, и потому сильной жары пока что не было. Воздух казался почти неподвижным, в кустах у реки распевало множество птиц. Поодаль в густой траве паслись, отмахиваясь хвостами от мух, дикие ослы-куланы.

Ромул увидел Тарквиния. Тот стоял рядом с Пакором, оба размахивали руками, несомненно обсуждая стратегию сражения. Поговорить с гаруспиком не было никакой возможности, и Ромулу оставалось лишь надеяться на то, что им с Бренном все же удастся отыскать его и вместе встретить неизбежный конец.

Когда он наступит, угрюмо думал Ромул. Чтобы узнать, какая участь их ждет, вовсе не требовалось пророческих способностей — войско, с которым предстояло сразиться, было громадным.

Первой появилась индийская конница. Сидевшие на низкорослых проворных лошадках воины с тюрбанами на голове были вооружены по-разному — у кого несколько дротиков, у кого лук. Для защиты имелись круглые или полукруглые щиты. Зато доспехов не было почти ни на ком, одежду большинства всадников составляла простая набедренная повязка. Держась на расстоянии большем, чем полет стрелы, они внимательно следили за римлянами непроницаемыми темными глазами. Это были разведчики, легкая кавалерия, выполнявшая примерно те же обязанности, что и галльская конница, входившая в армию Красса. Но их было так много, что они вполне могли повлиять на ход сражения — не менее пяти тысяч против двух с половиной сотен конников, оставшихся у Пакора. Индийцы хорошо понимали свою силу, настолько хорошо, что часть из них отправились к реке поить лошадей прямо на виду у противника.

Но они не попытались напасть на Забытый легион. По всей видимости, не видели в этом смысла.

Пакор выжидал, не желая зря терять людей и расходовать приготовленные для баллист камни. И люди, и камни сейчас были на вес золота, а то и дороже.

Следом прибыли боевые колесницы. Таких больших Ромул никогда еще не видел. На каждой из деревянных двуконных повозок с крепкими сплошными колесами, богато украшенных серебром и золотом, помещались помимо возницы двое или трое воинов, вооруженных копьями и луками.

Ромул насчитал почти триста колесниц.

Как только колесницы присоединились к кавалерии, поднялся крик. Индийцы смеялись, тыча пальцами в сторону римлян. К нестройному хору присоединялось все больше и больше голосов, которые в конце концов слились в невнятный гул. Конечно, никто из римлян не понимал слов, но было ясно, что это издевательства и оскорбления.

Легионеры, как подобает римлянам, хранили полное молчание. Вскоре это подействовало на индийцев, они понемногу умолкли, и наступило странное подобие перемирия, во время которого противники настороженно рассматривали друг друга. А потом послышался отдаленный басовитый гром.

Легионеры всматривались в небо, но там не было никаких туч. И тут до них дошло, что они слышат шаги приближающейся пехоты. Через некоторое время южный горизонт заслонило людское полчище. Войско приближалось, и Ромул начал различать лучников, пращников и обычных пехотинцев. Разнообразие их вооружения поражало: казалось, что там не найти двоих человек, вооруженных одинаково. Можно было разглядеть секиры, короткие мечи, копья, даже двуручные мечи вроде того, каким сражался Бренн. Воины несли пики, зубастые палицы и мечи с сильно изогнутыми клинками, похожими на те, какие использовали гладиаторы-фракийцы. Подобно кавалеристам, у большинства пеших индийцев не было доспехов. Кое у кого имелись кожаные куртки, шлемы и маленькие круглые щиты. Лишь немногим хватило средств на кольчугу или кирасу, но даже и у них доспехи были заметно легче, чем прикрывавшие бедра кольчуги и тяжелые скутумы легионеров. Впрочем, это ничего не значило. Врагов насчитывалось не менее тридцати тысяч.

Численность вражеского войска сама по себе внушала страх, но не из-за этого римские солдаты начали тревожно переглядываться. Странный гром производили не только бесчисленные воины. Его издавали и животные. Над полчищами противника возвышались серые громады.

Слоны.

Их было множество, десятки. Управляли ими махауты с помощью палок с укрепленным на конце острым крюком. Спину каждого слона прикрывала толстая попона из красной ткани, укрепленная пропущенным под широкой грудью животного кожаным ремнем. На этом ковре, крепко обхватив ногами бока великана, сидели двое или трое копейщиков или лучников. Каждый десятый слон вез только одного пассажира и груз в виде пары больших барабанов — эти люди должны были передавать в бою приказы командиров. Огромные уши животных на ходу развевались, придавая им обманчиво кроткий вид, никак не вязавшийся с накидками из толстой, испещренной складками кожи, прикрывавшими их головы и плечи. Махаута защищало нечто вроде веера из того же материала, торчавшего вверх над загривком слона. Когда животные приблизились, стало видно, что у многих из них на бивни были надеты острые и длинные металлические наконечники, а некоторым вдобавок привязали цепями к хоботам утыканные шипами железные шары.

Они казались неуязвимыми. Непобедимыми. Сердце Ромула екнуло, и даже Бренн встревожился, а многие находившиеся рядом с ними легионеры явно испугались. Младшие офицеры и парфяне-центурионы растерянно переминались с ноги на ногу.

Жителям Рима случалось видеть слонов на арене. Там они убивали или калечили, как хотели, всех, кого выпускали против них. Но даже те римляне, которые не видели, как это происходит, знали, что громадные животные способны разбросать людей, как сухой хворост. Нубийский царь Югурта использовал их в своей долгой борьбе против Рима; тем более все помнили о войнах с царем Пирром и с Карфагеном. Эти противники, используя слонов в сражениях, наносили легионам сокрушительные поражения. Все названные события вошли в легенды. И хотя римские союзники уже много лет выводили громадных животных на поле боя рядом с легионерами, никто из римлян, пришедших в Маргиану, не только не имел опыта борьбы со слонами, но и не слышал, как это делается.

Слоны были могучим оружием, способным разнести едва ли не любого противника, — и индийцы это знали.

Наблюдая за смеющимися, переговаривавшимися между собой смуглыми мужчинами на той стороне поля, Ромул почти явственно ощущал их уверенность. Они радовались тому, что не нужно начинать битву до прибытия всех сил.

В рядах Забытого легиона поднялся испуганный ропот. Молитвы чередовались с проклятиями. Воины поминали весь пантеон — Юпитера, Марса, Минерву, Фортуну, Орка, Нептуна, Эскулапа и Митру. Прозвучало даже имя Бахуса, поскольку в таких обстоятельствах никто из богов не был бы лишним. Но тщетно. Никто не приходил им на помощь.

Стройные ряды легионеров заколебались, как тростник под ветром.

— Мы погибли! — крикнул кто-то.

Этот крик словно прорвал плотину.

— Перебьют, как под Каррами!

Страх стремительно перерастал в панику.

Ромул глядел на испуганные лица тех, кто находился рядом. Несмотря на прохладу, легионеры обливались потом. Если никто ничего не предпримет, причем немедленно, они кинутся бежать. В таком случае индийцы их попросту перебьют. И эта равнина поистине станет вторыми Каррами.

Он видел, что Бренн думает то же самое, но не знает, что сказать товарищам.

— Выше головы! — прозвучал вдруг знакомый голос.

Все удивленно повернулись.

Тарквиний, протиснувшись через строй, оказался перед напуганными солдатами и, демонстративно повернувшись спиной к врагам, воздел руки, призывая к тишине.

И Забытый легион умолк.

— Мы проделали долгий путь из Италии, — начал гаруспик. — Прошли весь мир.

Воины откликнулись на его слова возбужденным смехом.

— Но это не значит, что можно забыть, кто вы такие. Оглянитесь! — призвал он. — Посмотрите на серебряного орла.

Легионеры как один повернули головы.

— Он следит за каждым вашим движением, — громко провозгласил Тарквиний.

Почувствовав значение момента, аквилифер высоко поднял шест. Лучи солнца озарили металлическую птицу, и золотые молнии в его когтях ярко сверкнули. Никто не останется равнодушным под его властным взглядом, думал Ромул, чувствуя, как к нему возвращается смелость. Даже слонам не под силу испугать орла.

Слова гаруспика и сверкающий на солнце серебряный орел вновь пробудили в солдатах гордость, теперь они оглядывали друг друга, надеясь увидеть в соседях то же самое чувство.

— Вы — римские легионеры! — кричал Тарквиний. — А легионеры не бегут!

В ответ раздались нестройные одобрительные крики, но многих его слова все же не убедили.

— Но что мы можем сделать с этими чудовищами? — крикнул кто-то неподалеку от Ромула.

— От проклятых парфян толку не будет, — подхватил другой. — Их лошади взбесятся от страха.

Последние слова вновь вызвали тревожный ропот. Многие легионеры знали, что мускусный запах слонов до полусмерти пугает лошадей. Без специального обучения они не выдерживали соседства с этими странными созданиями.

— И свиней у нас нет, чтобы поджечь и пустить на них, — язвительно заметил Эмилий.

Услышавшие эту шутку невесело рассмеялись. Имелся в виду эффектный тактический прием, который римляне применили против слонов карфагенского войска. Тогда военачальник приказал обмазать свиней жиром, поджечь их и выпустить отчаянно визжащих от боли тварей навстречу вражескому войску.

Эх, были бы у нас топоры, думал Ромул. Еще один способ борьбы с этими чудовищами, известный из истории, состоял в том, чтобы подбегать к ним сзади и подсекать сухожилия на ногах. Но во всем Забытом легионе была одна-единственная секира — у Тарквиния.

— Верно, нет, — сухо улыбнулся Тарквиний. — Но гоплиты Александра давным-давно побеждали слонов. Совсем неподалеку отсюда.

И вновь на некоторых лицах появилась надежда. Несмотря на всю свою древнюю славу, Греция пребывала теперь под властью Рима, ее непобедимые на протяжении многих веков фаланги не смогли противостоять легионам. Неужели, думали легионеры, то, что смогли сделать их побежденные противники, не окажется по силам им самим?

— А потом, — продолжал Тарквиний, — римские легионеры сами научились бороться со слонами Карфагена и побеждать их. Без свиней.

— Так скажи, как это сделать, — крикнул Эмилий.

— Да! Да! — взревели Ромул и Бренн.

К римским воинам определенно возвращалась решимость.

Тарквиния обрадовала их реакция.

— Используйте длинные копья, — сказал он. — Не разводите их широко в стороны. Старайтесь поразить болезненные места слонов: хоботы и глаза. Если они несколько раз почувствуют боль, то не пойдут вперед.

Легионеры из первой шеренги закивали.

— А тем, у кого есть пилумы, — кричал гаруспик, — предстоит самая главная работа.

Солдаты навострили уши.

— Этими животными управляют погонщики-махауты. Они сидят на плечах, сразу за головой, и не вооружены. Их защищает только кожаный щиток, — объяснил Тарквиний. — Убейте махаута, и слон повернется и убежит.

Место страха постепенно занимала решимость.

— А потом нам придется разобраться со всеми остальными! — усмехнулся Эмилий. — Ну а это совсем ерунда, правда?

Он нашел верные слова. Воины усмехались, поглядывая на своих товарищей, вспоминая, что им уже доводилось вместе проходить через ад. Кое-кто даже смеялся, хлопая при этом друг друга по плечу. Они смирились с тем, что, скорее всего, погибнут, но твердо решили, что не побегут. Так поступают только трусы.

В вышине прокаркал ворон. Это было хорошим предзнаменованием, и все взгляды устремились в небо.

Вместе с остальными Ромул наблюдал за черной птицей, вылетевшей из-за спин готовых к бою легионеров. А ворон крутил головой, рассматривая выстроившееся внизу войско. Молодой воин не мог отделаться от странной мысли: птица изучает поле боя.

Поймав взгляд Ромула, Тарквиний также задрал голову. Ворон между тем оказался над полосой, разделявшей две армии. Тут уже на него обратили внимание и некоторые из индийцев.

Приближаясь к расположению противника, птица снова закаркала; над полем разнесся хриплый сердитый крик. Можно было подумать, что появление индийцев как-то оскорбило божественную птицу. Затем ворон сложил крылья и, набирая с каждым мгновением скорость, устремился на передового слона. Как черный камень, он мчался по нисходящей прямой, нацелив сильный клюв прямо в голову животного.

Бренн тоже увидел это.

— Что он делает?

Ромул, преисполненный благоговения перед самоубийственной отвагой птицы, ничего не ответил.

Легионеры показывали на птицу, размахивали руками и возбужденно кричали.

— Ворон помогает нам, — крикнул Тарквиний. — Это божественное знамение!

На сей раз его словам ответил многоголосый восторженный рев.

Даже Пакор и воины его личного отряда с тревогой наблюдали за полетом птицы.

— Митра! — кричали многие воины. — Он послал своего ворона нам на помощь!

Эти слова донеслись до Ромула, и он, обрадованный откровением, поспешно взмолился о помощи, обращаясь к своему пусть новому, но уже любимому божеству.

Тут махаут, сидевший на переднем слоне, понял, что происходит неладное. А увидев, что прямо на него стремительно мчится ворон, даже закричал от страха. Этого хватило, чтобы напугать могучее животное, оно задрало хобот и протрубило тревогу. Тут же откликнулись все его сородичи. Слоны растерянно и испуганно трубили, а махауты изо всех сил пытались привести их к повиновению. Но всего приятнее для римлян оказалось то, как отреагировали на происходившее пехотинцы — они явно перепугались.

— Видите?! — кричал, надрываясь, Тарквиний. — Они боятся собственных слонов! Если нам удастся испугать их, они повернутся и кинутся бежать.

Теперь уже почти все легионеры восторженно заорали.

Не долетев до слона шагов двадцать, ворон внезапно расправил крылья и снова взмыл в небо. Множество индийских лучников принялись стрелять в него, но тщетно. Стрелы взлетали плотными тучами, но падали на землю впустую. Взмахивая сильными крыльями, ворон быстро поднялся выше, оказавшись вне досягаемости стрел. А потом описал в небе полукруг и не спеша полетел на запад, оставив оба войска гадать, что же означало это невиданное знамение.

Он летит в Италию, печально думал Ромул. Почему-то в мыслях у него возник образ Фабиолы, придав ему храбрости.

Он не заметил устремленного на него взгляда темных глаз Тарквиния.

Черная птица улетела, а на земле остались взбудораженные слоны, сердитые махауты и растерявшие часть своей самоуверенности индийские воины. Передний слон не на шутку испугался и, не подчиняясь погонщику, развернулся и быстро зашагал назад. Судя по страшным крикам, донесшимся до римлян, при этом он насмерть растоптал несколько пехотинцев.

— Если один ворон смог так напугать слона, то представьте себе, что сделает дюжина копий, вонзившихся ему в морду! — Тарквиний вскинул стиснутый кулак. — Забытый легион!

Бренн, до сих пор гордившийся тем, что придумал это название, эхом откликнулся на крик.

А потом его подхватил весь легион, яростный рев покатился по когортам. Страсть, наполнявшая этот крик, была порождена в равной степени храбростью и отчаянием. Как и при Каррах, бежать было некуда. И укрыться негде. Оставалось биться, твердо держаться и победить или погибнуть.

Неважно, что именно воодушевляет людей, думал Ромул. Еще с тех пор, когда ему приходилось сражаться на арене, он усвоил, что доблесть — это сплав из множества составляющих. По-настоящему имела значение лишь вера в то, что шанс выжить, пусть совсем маленький, все же есть. Он крепко стиснул древко копья и, сосредоточившись на светившейся в сердце крошечной искре надежды, настроился на жестокую битву. «Митра, пребудь с нами!» — думал он.

Индийский военачальник решил не откладывать атаку. Для промедления не было никаких причин. Тем более что странный ворон своими действиями уже дал его противникам некоторое преимущество. Пусть маленькое, но все же… Чем скорее их удастся сокрушить, тем лучше.

Первая ошибка индийца состояла в том, что он отправил вперед колесницы.

Громко скрипя колесами, они со скоростью спешащего пешехода покатились к позициям римлян. Сопровождали их сотни пехотинцев; заполнив промежутки между колесницами, они создали подобие ощетинившейся оружием живой стены. Музыканты били в барабаны и тарелки, звенели колокольчики, солдаты пели на ходу. Шум стоял невероятный. Индийцы, привыкшие без труда прорывать строй войска любого противника подобной атакой, были полностью уверены в себе.

А потом колесницы выехали туда, где накануне римляне выкопали множество каналов.

Превратив поле в трясину.

В ней-то и застряли одновременно все колесницы первой шеренги. Тяжелые, практически лишенные возможности маневрировать боевые платформы предназначались для передвижения лишь по ровной и твердой земле. Взбешенные возничие принялись хлестать лошадей. Кони поднатужились, протянули колесницы еще несколько шагов, и там они окончательно увязли по самые оси. Атака захлебнулась, не добравшись даже до фронта стоявших наготове легионеров.

Пакор не заставил врагов ждать ответа.

— Стреляй! — приказал он солдатам, которые обслуживали баллисты, нацеленные вперед.

Седой оптион давно уже ждал этой команды и успел прикинуть расстояние от своих метательных машин до вязнувших в грязи индийцев. Их разделяло менее двухсот шагов, отличная дистанция для выстрела. Он выкрикнул приказ, и шесть механизмов сработали как один, метнув над легионерами камни больше человеческой головы каждый.

Ромул благоговейно проводил взглядом летевшие камни. Последний раз он видел баллисты в действии еще под Каррами. Сражения, в которых приходилось участвовать Забытому легиону, были слишком незначительными, для того чтобы пускать в действие метательные машины. Ну а сегодня каждый летевший во врага камень ценился на вес золота. И, что важнее всего, каждый камень укладывал сразу несколько человек. А ведь у легионеров имелся лишь один путь к победе — перебить как можно больше врагов.

Залп баллист положил хорошее начало бою.

Глазомер оптиона оказался верным. Один из камней просто разбил переднее колесо колесницы, а остальные нашли живые цели. Камни разбивали воинам головы, дробили руки и ноги. Испуганные противники были залиты кровью убитых, струившейся из разорванных вен и артерий. А булыжники, словно не насытившись одним попаданием, ломали доски колесниц, калечили еще несколько человек и лишь потом падали наземь, поднимая фонтаны воды и грязи.

Не успели ошеломленные индийцы опомниться, как баллисты дали новый залп, разрушивший еще несколько колесниц и уничтоживший их экипажи. Для следующего выстрела оптион распорядился взять камни поменьше и целиться по пехоте. Так сильный град выбивает поле спелой пшеницы, думал Ромул. Этот залп оказался намного эффективнее предыдущих. В стене наступающих образовались зияющие бреши.

— Заставить их увязнуть в грязи, а потом перебить, — сказал, скорчив недовольную гримасу, Бренн. — Очень разумно. Очень по-римски.

— Они поступили бы с нами так же, — парировал Ромул.

— Верно, — кивнул галл. — К тому же их все равно осталось немало.

Пакор дал оптиону сигнал прекратить стрельбу. Приходилось беречь камни — запас их стремительно таял. Но уже первые залпы баллист остановили наступление индийцев. Пехота противника в панике бежала к главным силам.

Букцины пропели новый сигнал, означавший, что первая и третья когорты должны перейти в контратаку. Оставив тяжелые копья, они кинулись вперед, увязая калигами в грязи. Ромул заскрипел зубами — их цель состояла в том, чтобы перебить уцелевших и замешкавшихся врагов.

Времени на это ужасное дело потребовалось не много. Без подобной работы в бою не обойтись — таким образом удается несколько подсократить численность врагов и припугнуть воинов, которым только предстояло вступить в бой. В испуге и смятении могучее индийское войско смотрело, как легионеры убивали их неудачливых товарищей. Очень скоро в болоте не осталось ни одного живого индийца. Они валялись кучами в жидкой грязи, трупы перевешивались через края колесниц, будто люди пытались убежать.

Прозвучал сигнал к отходу.

Ромул задержался — он принялся обрубать кожаную сбрую коней, которые тащили застрявшие в грязи колесницы. Так он избегал необходимости добивать раненых, беспомощных людей. Он освободил уже несколько упряжек, но тут Бренн схватил его за руку.

— Идем! — крикнул галл. — Все равно всем не поможешь.

Ромул оглянулся на товарищей, которые находились уже на полпути к своей позиции. А на другой стороне поля индийский полководец в ярости дал сигнал своим махаутам вступить в бой. Успокоившиеся к тому времени слоны тяжелыми шагами двинулись вперед.

— Нам вовсе ни к чему дожидаться их тут, — сказал Бренн.

Чувствуя, как всегда в начале сражения, легкость в теле и бодрость духа из-за выплеснувшегося в кровь адреналина, оба друга расхохотались при мысли о том, как они вдвоем остались бы сражаться со всеми слонами индийской армии, повернулись и догнали когорту.

Когда они вновь заняли свои места в строю, центурион-парфянин бросил на них яростный взгляд. Но сейчас было неподходящее время и место для того, чтобы наказывать солдат за мелкие проступки. Достаточно было и того, что уже погибло несколько сот индийцев, а среди парфян не было ни одной жертвы.

Легионеры, ободренные тем, как удачно сработал план с канавами, которые они с таким трудом, впопыхах, выкопали вчера, и тем, как метко стреляли катапульты, уже без прежнего страха наблюдали за приближением слонов. Индийским командирам наконец-то удалось собрать своих пехотинцев, и теперь те шли между серыми животными, не боясь нападения.

Ромул сразу понял тактику индийцев. Слоны должны были проломить стену римских щитов, и сразу же в бреши хлынула бы пехота. В случае успеха они моментально разделались бы с Забытым легионом. Он поморщился. Теперь все зависело от того, сумеют ли они воспользоваться длинными копьями так, как учил Тарквиний.

Индийская конница с громкими криками покидала расположение главных сил. Не было никакого смысла пытаться атаковать по болоту, ставшему из-за увязших колесниц и множества трупов почти непроходимым, и командующий приказал обойти противника. Такой ход событий Ромула не тревожил. Защитные рвы не позволили бы нанести Забытому легиону удар с фланга. К тому же легковооруженные всадники вряд ли смогут прорваться через когорты, стоявшие во втором эшелоне. Именно на этот случай им было оставлено не менее тысячи длинных копий.

Ромул переминался с ноги на ногу. Он верил в солдат, стоявших у него за спиной, ну а их жизнь зависела от него и Бренна. Возможно, если они уцелеют, их положение беглых рабов уже не будет вызывать такой ненависти у прочих легионеров. Но Ромул сомневался в этом. Похоже было, что для граждан и просто свободных подданных Римской республики рабство ставило на человеке несмываемое клеймо. Новое знание оставляло во рту юноши жестокую оскомину. Он-то стремился, чтобы его считали тем, кто он есть, — хорошим солдатом.

Махауты, орудуя своими жезлами, заставляли слонов маневрировать между увязшими колесницами, на которых лежали трупы. Препятствия замедляли продвижение животных и заставляли их сбиваться вместе. И потому они, при своих размерах, представляли собой прекрасные мишени.

— Пускай! — прогремел оптион, командовавший баллистами.

Новая порция камней взвилась в воздух и обрушилась на головы и спины слонов. Некоторые из воинов, ехавших верхом на животных, свалились наземь. Снаряды не могли нанести слонам серьезных ран, но обстрел дал больше — многие животные испугались, начали метаться, а потом, не обращая внимания на выбивавшихся из сил махаутов, повернулись и ударились в паническое бегство, топча без разбора попадавшихся им под ноги воинов.

Два слона столкнулись и принялись драться, нанося друг дружке раны бивнями со смертоносными железными остриями. Баллисты снова выстрелили; одному животному камень попал в глаз, и оно тоже кинулось бежать, трубя от боли. Но остальные, по-видимому лучше обученные, продолжали двигаться вперед.

В конце концов индийские пехотинцы подошли настолько близко, что римляне получили возможность как следует разглядеть их. Головы многих прикрывали тюрбаны, а одеты воины были кто во что: большинство в одних набедренных повязках, лишь на некоторых были толстые кожаные куртки и даже кольчуги. Одни несли круглые щиты, а другие — продолговатые; похоже, все щиты были сделаны из шкур. Ромул разглядел и полукруглые щиты, похожие на те, которыми пользовались скифы, и даже треугольные со скругленными углами. Вооружение пехотинцев составляли копья, длинные и короткие мечи, топоры и ножи. Некоторые воины шли с трезубцами, подобно гладиаторам-ретиариям. Некоторого оружия Ромул никогда прежде не видел — сдвоенные клинки листовидной формы с короткой рукоятью посередине и длинные толстые палки, обвитые железными полосами.

Но никто не вселял в сердце Ромула такого страха, как слоны. Они теперь были рядом. На конце хобота самого ближнего из них грозно раскачивался на цепи шипастый железный шар. Ромул без труда представил себе его разрушительную силу. Внезапно длинное копье из маргианского железа, которое он держал в руках и не раз успешно применял против кавалеристов, показалось ему игрушкой.

Раздались приказы, и половина легионеров забросили щиты за спины — для этого к скутумам были специально приторочены длинные ремни. Держать тяжелое копье одной рукой было бессмысленно. А прочие — вторая половина — продолжали стоять со щитами и обнаженными мечами. Им предстояло встретить пехотинцев.

Вот уже можно было почувствовать исходивший от слона мускусный запах — сильный, но приятный. Ромул решил, что он улавливает также запах алкоголя. Глаза зверя были обведены кольцами разноцветной краски, а завершала его экзотическое и пугающее убранство затейливо изготовленная серебряная шапочка. Было видно, как раздувались улавливавшие незнакомый, чужеземный запах римлян ноздри на конце могучего хобота, размахивавшего смертоносным шаром. Махаут кричал, тыкал слона крюком и наконец заставил его перейти на неторопливую рысь. Воины, сидевшие на спине животного, приготовили луки и копья. Поспешно выпущенные стрелы просвистели мимо Ромула, одна из них вонзилась в глаз стоявшего рядом легионера.

Он завопил от боли, и его крики сразу же подорвали обретенную было решимость солдат. Многие стояли с потерянным видом. Кто-то потирал на удачу свои фаллические амулеты, кто-то нервно покашливал и сплевывал наземь, кто-то возносил молитвы самому почитаемому божеству. Кого-то, совсем сломившегося от напряжения, начало рвать, и резкая вонь желчи смешалась с запахами мужского пота и мускуса слона.

Ромул глянул на Бренна. Галл смотрел на него с какой-то необычной гордостью, и юноша смущенно потупил взгляд. Тревожное ощущение пробудилось в подсознании юноши. Когда-то, давным-давно, Тарквиний говорил что-то такое… Вдруг этот момент наступил?

— Копья выше! — прогремел Эмилий, все еще не потерявший самообладания. — Вторая шеренга, приготовить пилумы!

Громыхнули древки. Ряды за спинами передовых воинов ощетинились остриями дротиков. Вновь засвистели в воздухе индийские стрелы, но легионеры их словно не замечали. Часть стрел нашла свои жертвы, пробив узкие бреши в шеренге. Тут же последовал новый залп, сопровождающийся градом камней пращников.

Нападающих и обороняющихся разделяло лишь двадцать шагов.

Загремел оглушительный боевой клич индийских пехотинцев, и они бегом устремились вперед.

Ромула прошиб холодный пот, но наконечник копья, которое он стискивал в руках, не дрогнул. А Бренн, на удивление всем, рассмеялся странным утробным смехом, вырвавшимся из самой глубины груди. Синие глаза его пылали боевым азартом; он был страшен. Ромул в который раз порадовался тому, что галл был его союзником, а не противником.

— Парни, не поддавайтесь! — выкрикнул Эмилий.

И легионеры, к их чести, не поддались.

Разъярившийся, громко ревущий от ударов махаута передний слон добрался до леса копий. Они гнулись, как прутики, ломались пополам.

Ромул не видел ничего, кроме окованных блестящим металлом бивней, мотавшегося хобота и широко раскрытой пасти. По морде слона стекала густыми потоками какая-то остро пахнущая пена, но Ромул не понимал почему. Лишь много позже он узнал, что подобные выделения указывают на то, что слон пребывает в крайней ярости; обычно такое случается во время брачных периодов у слоних, когда самцы дерутся друг с другом. Но в тот момент Ромул мог только обороняться своим копьем.

— Цельтесь в голову! — надрывался Эмилий. — Бросайте пилумы!

Дротики полетели в слона. Махаут был ранен в правую руку. Двое воинов свалились со спины животного, но последний продолжал стрелять из лука в легионеров. Взревев от ярости, громадное животное мотнуло головой и отбросило шипастым шаром несколько копий, как хворостинки. Обратным движением громадный кистень смахнул сразу троих солдат, раздробив одному череп и страшно поранив двоих.

Махаут, склонившись к уху зверя, что-то кричал.

И снова шар просвистел в воздухе, выкашивая передние ряды легионеров.

Рядом с Ромулом легионеру скользящим ударом шара раздробило плечо, вбив в превратившуюся в фарш плоть обрывки кольчуги. Громко заорав, раненый рухнул на землю.

Успев мельком порадоваться, что досталось не ему, Ромул ткнул копьем в голову слона. Тот, похоже, вовсе не заметил удара. Неодолимая мощь животного еще больше усиливалась ужасом, который он внушал. Римляне ничего не могли поделать, им казалось, что перед ними бессмертное мифическое чудовище. Даже мощные удары Бренна, судя по всему, не действовали на слона. Ромул уже был близок к отчаянию, когда ловко брошенный откуда-то сзади пилум пробил махауту грудь. Погонщик рухнул наземь.

— Вот он, шанс! — заорал Ромул, крепко державший в голове наставления Тарквиния. — Колите его!

Солдаты вновь воспрянули духом, сразу дюжина копий уткнулась в шею и плечи слона, наконец-то пробив его кожаные доспехи. Из многочисленных ран тут же брызнула кровь. Заревев от боли, утративший своего вожатого слон повернулся и побежал назад сквозь толпы индийских пехотинцев, топча попадавшихся на его пути, как спелые фрукты.

Но не успели легионеры криками отметить свою победу, как на них обрушился противник.

Бренн рванулся вперед и широким взмахом гладиуса напрочь снес голову первому из подвернувшихся индийцев.

Ромул поспешно бросил копье и схватился за скутум. Все вокруг повторяли его движения, но для того, чтобы выстроить нормальную стену из щитов, уже не было времени.

Низкорослые, щуплые темнокожие воины прорывались в бреши, нанося удары направо и налево.

Ткнув шипом щита в лицо бородатого индийца, Ромул почувствовал, как у того треснула скула. Индиец отшатнулся, и Ромул вонзил меч в его незащищенный живот. Такое ранение надежно выводило из строя, и потому, освободив клинок, Ромул сразу забыл об этом противнике. Думай о следующем враге, напоминал себе он. Не распыляй внимание.

Убив следующего противника, Ромул понял, что атака индийцев слишком мощна. Но продолжал сражаться, хотя надежды почти не осталось. А что еще было делать? Как машина, он рубил и колол своим гладиусом, ни на миг не упуская из виду приближавшихся врагов. Рядом с ним сражался Бренн; рыча как безумный, он крошил всех индийцев, оказывавшихся в пределах досягаемости его меча.

Понемногу, благодаря твердой дисциплине, на их участке стена щитов восстановилась. Без мощной поддержки слонов легковооруженные индийские пехотинцы не могли расстроить боевой порядок первой когорты. Но, бросив беглый взгляд по сторонам, Ромул увидел, что несокрушимо держался только центр, а порядки когорт по обеим сторонам от первой понемногу прогибались под вражеским напором.

А потом левый фланг дрогнул.

Победоносно и гневно трубя, три слона ломились вперед, а за ними с лающими криками следовали сотни воинов.

Увидев это, Ромул понял, что надежды нет. Приближался неотвратимый конец. Индийцев было попросту слишком много. Остановить их не могли бы даже оставленные в резерве когорты.

Они с Бренном переглянулись. Взгляды их говорили о многом. О любви. Об уважении. О чести. О гордости. А вот сказать все это вслух они уже не успевали.

Предвкушая победу, индийцы, атаковавшие первую когорту, удвоили напор. Ромул и Бренн уложили полдюжины. Потом убитых стало десять, но враги уже не думали об опасности. Их ноздри явственно улавливали запах победы. С бессвязными криками они рвались вперед, совершенно не думая о том, что многих ждет верная смерть.

Ромул выдернул гладиус из груди худого мужчины с выпиравшими из-под кожи ребрами, и тут шум сражения внезапно сделался тише.

— Пора уходить, — донесся до него голос.

Пока умирающий противник медленно оседал на землю, а следующий еще не подбежал, у Ромула имелось несколько безопасных мгновений. Он оглянулся.

В двух шагах позади него стоял, держа обеими руками свою секиру, гаруспик. Как ни странно, в нем словно бы пробудились новые силы. Куда делись согбенная фигура, изнеможение, из-за которого он казался на много лет старше. Перед Ромулом стоял прежний Тарквиний.

Ромул изумился. Новый облик Тарквиния вызывал в нем и радость, и растерянность.

— Бросить товарищей? — пробормотал он.

— Нельзя нам бежать, — сердито буркнул Бренн, оглянувшись через плечо. — Сам же говорил, что будет бой, который никто, кроме меня, не сможет выиграть. Наверняка этот самый.

— Он еще не закончился, — ответил гаруспик, пристально посмотрев на него.

Галл ответил таким же взглядом, потом коротко кивнул.

Лицо Ромула исказилось гримасой страдания. Судя по всему, его собственное видение было верным и он не мог перенести этого.

Но прежде чем он успел что-то сказать, Тарквиний заговорил снова:

— Нужно уходить немедленно, или пропустим свой шанс. Спасение на том берегу реки.

Тарквиний поднял руку и указал на дальний берег, где не было ни одного человека. Чтобы попасть туда, нужно было прорваться там, где на левом фланге обреченные легионеры яростно отбивались от индийцев и нескольких слонов.

— А если мы останемся? — спросил Ромул.

— Верная смерть. Выбирайте. — Взгляд гаруспика был совершенно непроницаем. — Но дорога в Рим проходит именно там. Я видел это в храме Митры.

Митра не покинул меня! Горе и радость рвали Ромула надвое. Он хотел вернуться домой, но не такой ценой.

Бренн сильно толкнул его в спину.

— Идем. Решено.

Ромул еще не решил, как следует поступить, а ноги сами понесли его вперед. Ему же казалось, что он окаменел.

С большим трудом им удалось повернуться и протиснуться сквозь тесно сплотившиеся ряды, не обращая внимания на сердитые замечания. На этом пути нельзя было не услышать злобные замечания.

— Куда отправились? — возмущенно спросил один.

— Трусы! — крикнул другой.

— Сволочь, рабы, — добавил кто-то справа.

Ромул зарделся от стыда, услышав знакомое оскорбление.

Много еще злобных выкриков раздалось, но вдруг самый громкоголосый солдат умолк на полуслове, словно захлебнулся.

Бренн железной рукой держал его за горло.

— Гаруспик сказал, что мы должны следовать за нашей судьбой на левый фланг, — прорычал он. — Хочешь пойти с нами?

Легионер лишь мотнул головой.

Бренн, довольный результатом, выпустил его.

Никто больше не посмел сказать ни слова, и трое друзей, склонив головы, поспешили дальше. Когда они добрались до края расположения первой когорты, идти стало легче. Узкий просвет между нею и соседним строем, оставленный для маневрирования во время боя, все еще существовал. Тарквиний устремился по нему прочь от передовой линии. Ромул и Бренн следовали за ним.

Менее чем через сто шагов они оказались на открытом месте позади когорт, где стояли баллисты.

Там же находились Пакор, Вахрам и последние войска, оставшиеся в резерве.

Ромул бросил исполненный ненависти взгляд на примпила, который в тот же миг посмотрел в его сторону.

Не успев даже предупредить Пакора, Вахрам хлестнул лошадь и послал ее с места в галоп.

— За ними! — крикнул он находившимся рядом с ним воинам. — Талант тому, кто принесет мне голову любого из них.

Столько золота обычный солдат не выслужил бы за всю свою жизнь. И потому все парфяне, услышавшие слова командира, кинулись за беглецами.

К счастью для них, уже шагов через двадцать преследователи увязли в каше из людей и животных, которую представлял собой левый фланг. Стенания раненых солдат и крики командиров глохли в грохоте труб и лязге оружия. Но нельзя было не заметить, что римские шеренги неудержимо подавались назад. Ввод в бой резервных когорт не привел к успеху; щиты и мечи не могли бесконечно противостоять напору разъяренных слонов. Привстав на цыпочки, Ромул увидел, что ближайшие чудовища находились уже на расстоянии броска пилума. Если они не поспешат, их ожидает та же участь, что и сражавшихся легионеров. Судя по крикам, это была отнюдь не легкая смерть.

Им не раз приходилось бить своих же соратников клинками плашмя, чтобы очистить себе путь. Но Ромул больше не испытывал стыда. Сейчас они самым первобытным образом боролись за то, чтобы выжить, а ведь после того, как Оптат разоблачил их тайну, никто из этих людей не сделал им ничего хорошего, все лишь наперебой демонстрировали ненависть к отверженным. Последние слова, которые они услышали от легионеров своей когорты, лишний раз подтвердили, что ничего не изменилось. Товарищеские отношения в Забытом легионе погибли для Ромула. А Тарквиний уверял, что есть возможность попасть в Рим. Пришло время взять то, что предложили боги.

Вскоре они оказались у реки. Там, на узкой полосе вдоль обрыва, не было ни оборонявшихся, ни наступавших — и те и другие боялись свалиться в бурную реку, если берег обвалится.

У Ромула на душе немного полегчало. Трое друзей пока что были целы и невредимы. Тяжело дыша, Ромул всматривался в грязную бурную воду. Река текла, не желая ничего знать о боевых кличах и крови, которую проливали всего в нескольких шагах от нее. До противоположного берега было далеко. Проносившиеся мимо ветки и какие-то обломки давали ясное представление о необоримой силе воды. Пересечь ее было бы очень непросто, особенно в тяжелых доспехах. Ромул обвел взглядом берег с несбыточной надеждой найти лодку.

Лодки, естественно, не оказалось.

— Придется плыть, — усмехнулся Тарквиний. — Справитесь?

Ромул и Бренн мрачно переглянулись, кивнули и начали поспешно снимать кольчуги. Несомненно, без них шансов доплыть до противоположного берега было больше.

Тарквиний, опустившись на колени, упрятывал карту и остальные сохранившиеся у него немногочисленные ценности в свиной пузырь. Такая упаковка не раз оправдывала себя за два года, прошедшие после их прибытия в Малую Азию.

Незаметно подкравшийся Вахрам ждал, пока Ромул и Бренн не останутся в одних туниках. Ведомый ненавистью примпил вместе со своим конем тоже миновал поле боя невредимым. И сейчас он спокойно взял смертоносный лук, достал из колчана стрелу и наложил ее на тетиву. Но как раз в момент выстрела его лошадь, испуганная внезапно раздавшимся ревом раненого слона, резко дернулась.

Ее движение пусть чуть-чуть, но сбило прицел.

Ромул услышал, как Бренн ахнул, будто от удивления. Повернувшись (как ему показалось, очень медленно), он увидел, что из левого плеча его могучего друга торчит зазубренное металлическое острие. Рана была не смертельной, как того желал Вахрам, но теперь галл уже не смог бы переплыть реку. Ромул сразу понял, кто виноват в случившемся. Он поднял голову, увидел примпила, бросил кольчугу, схватил гладиус и кинулся к нему с криком:

— Мерзавец!

Испуганный Вахрам поторопился со следующим выстрелом.

Его стрела, сверкнув на солнце, уткнулась в землю.

В следующий миг Ромул настиг его. Искаженное от боли лицо умирающего Феликса явилось в памяти юноши, придав ему сверхчеловеческую силу. Охваченный гневом Ромул подпрыгнул, схватил Вахрама, лихорадочно пытавшегося достать другую стрелу, за правую руку и одним мощным ударом отсек ее напрочь.

Примпил закричал от боли; кровь, хлынувшая из культи, обрызгала Ромула красным дождем. Но, впервые в жизни полностью охваченный боевой яростью, юноша даже не заметил этого. Важно было лишь одно — убить Вахрама. И тут, прежде чем он успел нанести смертельный удар, испуганная лошадь парфянина взвилась на дыбы, резко повернулась и помчалась обратно на поле боя.

Ромул громко выругался. Даже сейчас ему было отказано в мести за смерть Феликса.

Вдруг поблизости показался раненый слон. Одного бивня у него не было, а второй покраснел от запекшейся крови. Животное размахивало ушами и через каждые несколько шагов громко и яростно трубило, вздымая хобот. Его, как и Ромула, ослепила боевая ярость. Но на спине чудовища все еще сидел махаут, умело направлявший слона на любого врага, который оказывался поблизости. Уцелел и один из лучников, не израсходовавший до конца свои стрелы. Покрытые кожаным панцирем голова и шея животного были, как щетиной, утыканы пилумами, которые легионеры метали в слона, тщетно пытаясь убить его. Все же одно копье, брошенное особенно удачно, проткнуло чудовищу левый глаз. Но оставшийся яростно сверкал.

Лошадь Вахрама замерла от ужаса.

И тут же лучник, сидевший на спине слона, выпустил стрелу. Она вонзилась парфянину в левую руку и лишила его возможности держать поводья лошади — последнего шанса спастись. На лице индийца играла жестокая улыбка.

Ромул замер, с благоговейным страхом ожидая того, что должно было произойти.

А Тарквиний возблагодарил Митру за то, что бог дал ему силу не открыть это видение примпилу даже под пытками.

С поразительной для такого громадного тела быстротой слон устремился вперед и обвил Вахрама хоботом.

Из горла поднятого высоко в воздух парфянина вырвался пронзительный крик.

Это был последний звук, который он издал в своей жизни.

Кинув Вахрама на землю, слон стремительно наступил на него передними ногами. А потом хоботом оторвал ему голову.

Ромул зажмурился. Никогда еще он не видел более жестокой смерти, но примпил заслужил ее. Когда же юноша снова открыл глаза, огромное животное уже мчалось прямо на него.

У Ромула сердце остановилось. Без кольчуги, с одним только гладиусом, он был обречен.

Могучая рука, покрытая свежей кровью, отодвинула его в сторону.

— Брат, это мое дело, — спокойно сказал галл. — Пришла пора Бренну выйти на бой.

Ромул уставился в сделавшиеся безмятежными синие глаза друга.

— Я никуда больше не побегу, — продолжил Бренн.

Было ясно, что любые возражения тут бесполезны.

Именно этого мгновения и страшился Ромул едва ли не с тех самых пор, как поверил в способности Тарквиния. И вот оно наступило. Из глаз юноши хлынули слезы, но слова протеста замерли на языке. Во взгляде Бренна он видел лишь бесстрашие, любовь и готовность принять свою судьбу.

Такова была воля богов. Митра самолично привел их сюда.

— Возвращайся в Рим, — приказал Бренн. — Найди своих родных.

Горло Ромула словно залило свинцом. Он не мог произнести ни слова.

Как герой древности, галл с заплетенными в косы волосами вышел вперед. Без кольчуги он был великолепен. Могучие мышцы перекатывались под пропитанной потом туникой. Левую руку покрывала сетка из струек крови; парфянскую стрелу он сломал и выдернул.

— Ты был прав, Ультан, — прошептал Бренн, глядя на гигантское животное, надвигавшееся на него. Сжав левый кулак, он зашипел от боли, расходившейся от раны. — Путешествие, какого не совершал еще никто из аллоброгов. И не совершит впредь.

— Ромул, — позвал настойчивый голос. — Ромул!

Молодой солдат позволил Тарквинию довести его до самого берега. Он шел не оглядываясь. Взяв только оружие, Ромул и Тарквиний кинулись в реку.

И когда холодная вода уже смыкалась над головами, в их ушах прозвучал последний боевой клич Бренна.

— ЗА ЛИАТ! — ревел он. — ЗА КОНАЛЛ А И БРАКА!

Глава XVIII

ПОЛКОВОДЕЦ ПОМПЕЯ

Северная Италия, весна 52 г. до н. э.

К тому времени как легионеры добрались до них, Фабиола успела справиться со своими чувствами. Сорок человек остановились как вкопанные, держа наготове щиты и пилумы. Из предосторожности Секст и Доцилоза не стали поднимать свое окровавленное оружие. Если бы этот жест приняли за угрозу, их засыпали бы дротиками. Но вид дисциплинированных солдат был намного приятнее вида Сцеволы и его подручных. Во всяком случае, о немедленном изнасиловании речи не шло. Не обращая внимания на жадные взгляды воинов, Фабиола выигрывала время. Она собрала волосы назад, закрепила их двумя нарядными заколками из слоновой кости, скромно подняла воротник платья, ослепительно улыбнулась вышедшему вперед оптиону. Дерзость могла позволить им выйти сухими из воды.

— Центурион, — промурлыкала она, намеренно повышая офицера в чине, — примите нашу благодарность.

Гордый оптион покраснел, а его люди фыркнули. Но когда офицер сердито обернулся, смешки прекратились.

— Что случилось, госпожа?

— Эти бандиты, которых вы видели, — начала Фабиола, — подстерегали нас в лесу. Убили почти всех моих рабов и телохранителей. — От этого воспоминания у нее задрожали губы.

— Госпожа, все дороги сейчас опасны, — с сочувствием пробормотал он.

— Но при виде вас они бежали, — опустив ресницы, продолжила Фабиола.

Смутившийся оптион отвел глаза. Секунд скрыл усмешку. Можно подумать, что фугитиварии решились бы атаковать их на глазах у целого легиона.

Оптион, потрясенный красотой Фабиолы, на мгновение лишился дара речи. Затем этот коротышка со шрамом на переносице внимательно рассмотрел их рваную, запачканную кровью одежду.

— И куда же вы направляетесь? — наконец поинтересовался он.

— В Равенну, — солгала Фабиола. — Хотела навестить старую тетку.

Удовлетворенный офицер кивнул. Фабиола решила, что ее хитрость удалась.

— Мы можем следовать дальше? — спросила она. — До ближайшего города недалеко. Возможно, я смогу купить там новых рабов.

— Госпожа, это невозможно.

— Почему? — повысив голос, требовательно спросила она.

Оптион неловко откашлялся.

— У меня приказ.

— Какой приказ?

— Привести вас, — не глядя ей в глаза, ответил офицер. — Так приказал центурион.

Фабиола посмотрела на Секунда. Тот едва заметно пожал плечами.

Начальник оптиона наверняка собирался устроить им допрос, но отказаться было нельзя.

— Прекрасно, — милостиво согласилась она. — Веди нас.

Довольный младший офицер выкрикнул команду. Легионеры разошлись в стороны и освободили место в середине Фабиоле и ее маленькому отряду.

Прежде чем отправиться в путь, она посмотрела на деревья. Никого. Сцевола и его фугитиварии исчезли.

Фабиола знала, что они еще встретятся. В следующий раз либо она убьет беспощадного ловца рабов, либо он — ее.

Опасения Фабиолы насчет того, что им не позволят продолжить путешествие, оправдались. Центурион, встретивший их неподалеку от походного лагеря, был поражен ее красотой не меньше оптиона, но держался намного увереннее. Просьба Фабиолы пропустить их была отвергнута вежливо, но решительно.

— Госпожа, путешествующих здесь не так уж много, — постукивая себя по носу, сказал он. — Я уверен, что легат будет рад побеседовать с тобой. Выяснить, что происходит. И может быть, дать совет.

— Вряд ли он станет тратить на меня время, — возразила Фабиола.

— Ничего подобного, — последовал ответ. — Наш легат — человек с тонким вкусом. Он наверняка захочет оказать тебе гостеприимство.

— Это очень любезно с его стороны, — кивнула Фабиола, пытаясь скрыть страх. — Как его зовут?

— Марк Петрей, госпожа, — гордо ответил центурион. — Один из лучших полководцев Помпея.

После этого их вновь поручили заботам оптиона.

Дорога до временного лагеря оказалась недолгой. Фабиола, никогда не видевшая, как их разбивают, с интересом следила за работавшими воинами. Три глубокие фоссы были уже вырыты; дно каждой усеивали кальтропы с острыми шипами. Легионеры как раз заканчивали строить валы высотой в два человеческих роста. Уплотняя землю ударами лопат, они создавали твердую поверхность, по которой можно было ходить. По углам стояли вышки для часовых, сооруженные из свежесрубленных деревьев. Как в настоящей крепости, в середине каждой стены имелся свой вход. Отличие было одно: легиону на марше деревянные ворота не требовались. Вместо них был устроен карман — один вал проходил дальше другого, образуя узкий коридор. Фабиола подсчитала, что длина его составляла двадцать шагов. Неподалеку лежали кучи нарубленных веток; после наступления темноты ими следовало завалить проход.

Кожаные палатки внутри лагеря стояли аккуратными длинными рядами. Сотни людей трудились бок о бок без лишней суеты. За ними следили офицеры, державшие наготове розги для каждого, кто работал с прохладцей. По дороге Секунд давал Фабиоле необходимые пояснения. Место, где следовало поставить шатер центуриона, отмечалось простым штандартом. Затем каждый контуберниум по очереди ставил свой штандарт там, где находилось их помещение в постоянной казарме.

Четкая организация дела удивила Фабиолу; ее настороженность слегка уменьшилась. Она заметила, что Секунду нравятся сцены, в которых он столько раз принимал участие во время военной службы.

От входа к центру, где уже стояло множество парусиновых палаток, вела широкая прямая дорога. Здесь размещалось командование легиона. Немного в стороне находился роскошный шатер легата Марка Петрея, поставленный сразу после сооружения штаб-квартиры. В землю у входа был воткнут красный вексиллум, который охраняло по меньшей мере два десятка отборных легионеров. Взад и вперед носились вестовые, доставлявшие приказы Петрея центурионам. Неподалеку две оседланные лошади с удовольствием жевали содержимое висевших на шеях торб. Прибывшие на них гонцы, привязав лошадей, стояли рядом и лениво переговаривались друг с другом.

Оптион вел своих людей прямо к главному шатру. Остановившись перед центурионом, командовавшим охраной, он выпрямился и отсалютовал.

Увидев Фабиолу, офицер улыбнулся. Зрелище было куда приятней, чем какой-нибудь плешивый и жирный купец, просящий о помощи. Он проглотил кусок хлеба, шагнул навстречу оптиону и выслушал короткий рапорт.

— Госпожа, — учтиво поклонившись, сказал дежурный центурион, — наверное, ты хотела бы умыться перед встречей с легатом.

— Спасибо, — искренне поблагодарила его Фабиола. Было жизненно необходимо произвести на командующего легионом хорошее впечатление.

— Прошу сюда. — Он знаком пригласил Фабиолу следовать за ним. — Твои рабы могут ночевать вместе с погонщиками мулов и маркитантами.

Секунд хотел возразить, но передумал. Привлекать к себе внимание не следовало.

Но высокомерие центуриона заставило Фабиолу ощетиниться.

— Это мои слуги, а не рабы! — громко заявила она.

Секст широко раскрыл единственный глаз, и его лицо засияло от гордости.

Центурион слегка напрягся, но потом кивнул.

— Как скажешь, госпожа. Я прикажу поставить для них палатку рядом с солдатами моей когорты.

— Хорошо, — ответила Фабиола. — Но им тоже понадобится горячая вода и еда.

— Конечно, — согласился он, а Доцилоза тщетно попыталась скрыть смешок.

Коротко приказав одному из воинов проводить спутников Фабиолы, центурион пригласил ее в шатер. Но Секунд не отстал ни на шаг. Удивленная Фабиола повернулась к нему.

— Госпожа, ты все еще нуждаешься в защите, — пробормотал он.

— Не волнуйся, — ответила она, тронутая его преданностью. — Меня защитит Митра.

Ответ Фабиолы удовлетворил Секунда. Он остановился, посмотрел ей вслед и молча помолился своему солдатскому богу. Красивой молодой женщине следовало очень тщательно выбирать слова. Если у Петрея возникнет хотя бы малейшее подозрение, что они направляются на север, к Цезарю, он рассвирепеет. По дороге в лагерь Секунд слышал разговоры легионеров. Официального объявления войны еще не последовало, но Цезаря уже называли врагом.

* * *

Проведя Фабиолу в просторное отгороженное помещение, центурион поклонился.

— Госпожа, я распоряжусь, чтобы тебе принесли горячую воду и полотенце, — пробормотал он. — Но женских нарядов у нас, увы, нет.

— Конечно нет! — со смехом успокоила его Фабиола. — С меня вполне достаточно возможности умыться. А платье можно почистить.

Смущенный центурион поклонился и ушел.

Фабиола осмотрелась по сторонам и осталась довольна увиденным. Походная жизнь вовсе не означала, что Петрей должен обходиться без всяких удобств. Пол устилали толстые ковры и звериные шкуры, полотняные стенки шатра были прикрыты нарядными драпировками. Высокую крышу поддерживали длинные шесты, с которых свисали изящные бронзовые масляные лампы. Другие, стоявшие на каменных цоколях, ярко освещали помещение. Гладиусы с красивыми резными деревянными и костяными рукоятками были собраны на подставке. Резьба украшала даже их ножны; на позолоченных поверхностях изображались сцены из греческих мифов. В центре высился мраморный бюст Помпея. Фабиола видела этого человека в Риме и узнала его по глазам навыкате и копне курчавых волос.

По периметру помещения стояли окованные железом деревянные сундуки, а в середине находился тяжелый письменный стол и удобный походный стул с кожаной спинкой. На крышке стола были разложены туго скатанные свитки. При их виде у Фабиолы гулко забилось сердце. Она находилась в личном кабинете Петрея. Лежавшие перед ней цилиндры из телячьей кожи могли содержать жизненно важные сведения о планах Помпея.

Фабиоле отчаянно хотелось заглянуть в них, но, как большинство рабов или бывших рабов, она была неграмотна. Гемелл не видел смысла учить тех, кто ему служил. Читать и писать умел только его счетовод Сервилий. А старая ведьма Йовина, которой принадлежал Лупанарий, и подавно не собиралась это делать. Необразованных женщин гораздо легче запугать и заставить повиноваться. По просьбе Фабиолы Брут начал учить ее, но времени не хватило: вскоре его отозвали.

От этих мыслей ее отвлекли два молодых раба с бритыми головами, которые молча принесли большой котел с дымящейся горячей водой, чистые полотенца и помятое бронзовое зеркало на подставке. Кроме того, ей предложили металлический поднос, на котором стояли флакончики с оливковым маслом, лежал изогнутый стригилус и два красивых резных гребня из самшита. Испуганные рабы поклонились и вышли, не смея поднять глаза на Фабиолу. Прислуживать воинам — это одно, а красивой молодой женщине — совсем другое.

Фабиола разделась, умылась теплой водой, а потом натерла кожу маслом. В последний раз она пользовалась стригилусом, когда смывала с себя грязь и сажу в Риме после засады и преследования. Конечно, было бы лучше принять ванну, но умыться тоже неплохо. Не хватало только флакона с духами, но он, как и все ее вещи, остался валяться в лесу. Конечно, Сцеволе они вряд ли понадобятся, но возвращаться за ними Фабиоле не хотелось.

Снова надев платье, она поморщилась: прикосновение влажной от пота ткани к чистой коже было неприятно. Ладно, спасибо и на том, что пятен крови не слишком много. Она пригладила волосы, посмотрелась в зеркало и тщательно причесалась.

— К нам явилась сама Афродита, — басовито прозвучал голос сзади.

Фабиола вздрогнула от неожиданности.

В помещение вошел высокий русоволосый мужчина лет пятидесяти, одетый в хорошо сшитую тунику длиной до бедер; на ногах — обувь из мягкой кожи. Статус воина подтверждали пояс в виде толстой золотой цепи и кинжал в ножнах. Самыми примечательными чертами его обветренного лица были высокие скулы и сильный подбородок.

— Прошу прощения, госпожа, — сказал он, заметив реакцию Фабиолы. — Я не хотел напугать тебя.

Думая, как долго он наблюдал за ней, Фабиола поклонилась и ответила:

— Мои нервы слегка расстроены.

— Ничего удивительного, — согласился мужчина. — Мне рассказали о сброде, который устроил на вас засаду. Кто они были — дезертиры или просто бандиты?

— Трудно сказать. — Фабиола не хотела рассказывать подробности о Сцеволе. — С виду они все одинаковы.

— В самом деле. Прошу прощения, что упомянул об этом, — подбодрил ее легат. — Постарайся как можно скорее забыть все невзгоды. Здесь ты в безопасности.

— Благодарю тебя, — с трудом вымолвила Фабиола.

Запоздалый шок лишил ее сил как раз тогда, когда они требовались больше всего. Было чрезвычайно важно не сказать ничего лишнего и убедить полководца позволить ее маленькому отряду без помех продолжить путь. Митра, Непобедимое Солнце, помоги мне, взмолилась она. Просить солдатского бога о помощи перед лицом военной угрозы было вполне уместно.

— Позволь представиться. — Легат низко поклонился. — Я — Марк Петрей, легат Третьего легиона. Добро пожаловать в мой лагерь.

Она ответила поклоном на поклон и лучезарно улыбнулась.

— А я — Фабиола Мессалина.

Не поддавшись ее чарам, Петрей перешел прямо к делу.

— Мне кажется очень странным, что такая красивая молодая женщина путешествует одна, — сказал он. — Дороги сейчас очень опасны.

Она притворилась удивленной.

— У меня есть… были слуги и рабы.

Он поднял брови.

— Неужели ни отец, ни брат не могли сопровождать тебя?

Обычно молодые аристократки куда-то ездили в сопровождении либо родственника, либо кого-то типа дуэньи. Пришла пора лгать.

Фабиола сделала глубокий вдох и приступила к рассказу.

— Мой отец давно умер. А старший брат Юлиан в прошлом году погиб в Парфии. — Крохотная искра надежды, остававшаяся в сердце Фабиолы, помешала ей назвать фиктивного брата Ромулом. И все же это было очень близко к истине. Фабиола опустила взгляд; ее глаза жгли настоящие слезы.

— Прими мои соболезнования, госпожа, — учтиво ответил он. — А что же остальные родственники?

— Мать слишком слаба для такого долгого путешествия, а мой брат-близнец Ромул уехал из страны по делам, — ответила Фабиола. — Кто-то должен был навестить мою овдовевшую тетю в Равенне. Бедная Кларина долго не протянет.

Петрей понимающе кивнул.

— Да, времена сейчас трудные. С твоей стороны было очень неосторожно отправляться в путь без большого отряда.

— Но в Риме ничуть не лучше! — воскликнула Фабиола. — Плебеи заживо сжигают патрициев в их собственных домах!

— Ты права. Да проклянут их боги. — Подбородок Петрея напрягся. — Ничего, скоро я положу этому конец.

Она ахнула от удивления.

— Вы идете маршем в столицу?

— Да, госпожа, со всей возможной скоростью, — лаконично ответил легат. — Сенат назначил Помпея Великого единственным консулом на этот год. Его главная задача — восстановить закон и порядок, и Третий легион сделает все, что для этого необходимо.

Потрясение Фабиолы было вполне оправданно. Ввод в Рим вооруженных отрядов считался одним из самых страшных кошмаров Республики. Его запрещал закон, и в последний раз такое случилось при жизни предыдущего поколения. Это было сделано по приказу «мясника» Суллы, впоследствии получившего всю полноту власти в стране. Большинство римлян не желали, чтобы те времена повторились.

— Вот до чего дошло, — вздохнул Петрей. — Но другого способа нет.

Фабиола видела, что легат говорит искренне.

— И никто не возразил?

— Ни один сенатор, — с кривой усмешкой ответил легат. — Они слишком боятся за свои дома.

Фабиола улыбнулась, вспомнив клиентов Лупанария, которых не волновало ничего, кроме приумножения собственного богатства — независимо от того, какими путями оно было обретено. Но когда бедные пытались что-то взять себе, богатые осуждали их первыми. Номинально Рим считался демократией, однако из поколения в поколение судьбы Республики решала горстка аристократов, и почти все они заботились только о своем кармане. Давно прошли те времена, когда прославленные полководцы слагали с себя командование, возвращались домой и ели из простой глиняной посуды; теперь в Риме беспощадно сражались несколько человек, стремившихся к неограниченному богатству… и к неограниченной власти.

Именно поэтому легион и расположился здесь лагерем.

Это было страшно.

— Цезарь не обрадуется, когда услышит об этом, но у него есть дела поважнее. — Губы Петрея растянула беспощадная улыбка. — Ему нужно выжить.

Фабиола сумела скрыть тревогу. Она ничего не знала о последних событиях.

— Я слышала только, что восстание в Галлии возобновилось, вот и все.

— Дела у Цезаря идут хуже некуда, и это на руку Помпею. — Выражение лица Петрея изменилось и стало более мягким. — Но хватит разговоров о войне и политике. Это неподходящая тема для беседы с дамой. Прошу оказать мне честь и пообедать со мной.

Выбора не было. Она кивнула.

— С удовольствием.

Фабиола ужаснулась. Она шла по тонкому канату, балансируя между ложью и разоблачением, но деваться было некуда. Как поведут себя остальные? Остается надеяться, что Доцилозе и Сексту не станут задавать много вопросов, а Секунд умеет держать язык за зубами, думала она. Его репутация сторонника Цезаря — такая же веская причина сохранять анонимность, как и у нее.

Петрей провел ее в другую часть огромного шатра, где вокруг низкого стола стояли три ложа. Одна сторона была освобождена для подачи еды. Как обычно, каждое ложе могло вместить троих. Роскошь здесь была такой же, как в помещении, где Фабиола мылась; ему могли бы позавидовать многие пиршественные залы Рима. Даже стол являлся произведением искусства: крышка, инкрустированная золотом и жемчугом, резные ножки в форме львиных лап. Свет огромной люстры отражался в больших плоских блюдах из аретинского фаянса и красной глазурованной посуде с выпуклым рисунком. Стол украшали кубки из тонкого цветного стекла, серебряная солонка и ложки с красивыми костяными черенками. В углу сидели трое рабов, по очереди игравших на свирели, лире и кифаре — большом струнном инструменте, издававшем нежные звуки. Другие стояли, ожидая приказа подавать еду и напитки.

Фабиола огляделась, ожидая, что на обеде будут и другие гости.

Заметив ее взгляд, Петрей подмигнул.

— Обычно я обедаю со своими трибунами, но только не сегодня вечером.

Фабиола сумела улыбнуться в ответ, но в животе ощутила опасный холодок. За время, проведенное в Лупанарии, она научилась видеть мужчин насквозь.

— Прошу. — Петрей показал на ложе, которое он предназначил ей. Это было почетное место, рядом с хозяйским.

Встревоженная молодая женщина села, сняла обувь, поставила ее на пол, а потом возлегла на ложе.

К счастью, легат не опустился рядом с ней, а занял центральное ложе. Он сделал знак ближайшему рабу, и тот быстро наполнил мулсумом два бокала.

Фабиола приняла протянутый бокал с благодарностью. После бегства от Сцеволы смесь вина с медом казалась настоящим нектаром. Не успев подумать, она отпила половину.

Кубок тут же наполнили вновь.

Пригубив свой бокал, Петрей поглядел на Фабиолу.

— Расскажи о своей семье, — тепло промолвил он.

Фабиола посмотрела в лицо легата, но не заметила ни следа притворства. Снова помолившись сначала Митре, а потом Юпитеру, она начала придумывать себе биографию. У Юлиана Мессалина, покойного купца, и его жены Вельвинны Хелпис было трое детей. Они жили на Авентине, населенном главным образом плебеями. Чтобы сделать рассказ более правдоподобным, Фабиола добавила в него много личного. Определить, где именно она выросла, было невозможно: патриции жили во всех районах Рима. Она чувствовала, что правильно поступила, назвав подлинное имя матери и упомянув о брате-близнеце. Старший брат Юлиан поступил в армию счетоводом и вместе с Крассом погиб в Парфии. Тут голос Фабиолы дрогнул, и она на мгновение умолкла.

На лице Петрея отразилось сочувствие.

Затем нервничавшая Фабиола продолжила рассказ. Придумывать никогда не существовавших людей было опасно, но молодой женщине хотелось чувствовать, что у нее есть родня и она не одна на свете. Поэтому ее близнец Ромул уехал по семейным делам; впрочем, частые разъезды для купца — обычное дело. Незамужняя Фабиола жила в родительском доме с матерью и множеством рабов. Чтобы избежать расспросов Петрея, она упомянула о нескольких постоянных поклонниках. К несчастью, никто из них не сумел получить одобрение Вельвинны.

— Все матери одинаковы! — засмеялся легат.

Молодая женщина была довольна собственной изобретательностью. Впрочем, придумать себе биографию было нетрудно. Выросшая в домусе Гемелла, она многое знала о римском обществе. Родившись в бедной семье, этот жестокий купец добился видного общественного положения благодаря своему богатству. Он имел дело с представителями всех слоев и часто пировал с клиентами у себя дома. Поэтому Фабиола прекрасно знала, как представители торгового сословия общаются друг с другом.

Когда в горле пересохло от речей, она сделала паузу. Еще один глоток мулсума позволил ей продолжить рассказ.

Петрей слушал внимательно, подперев длинными пальцами подбородок.

Неумение бывших рабов вести себя за столом и незнание светского этикета часто становились поводом для злых шуток. Фабиола поклялась, что, если она станет свободной, этого с ней не случится, и поэтому жадно впитывала любые сведения, которые доходили до нее в Лупанарии. Многие клиенты проводили с ней почти все свободное время и при этом рассказывали ей о себе. Как большинство известных проституток, она имела дело со многими представителями римской элиты — сенаторами и всадниками. Другие клиенты были процветавшими купцами и деловыми людьми. Эти мужчины относились к высшим слоям римского общества, чрезвычайно далеким от жизни среднего раба или вольноотпущенника, к числу которых с недавних пор принадлежала Фабиола. Поэтому ей хватило ума выдать себя за представительницу среднего, а не высшего класса.

Казалось, Петрея ничуть не огорчало, что Фабиола принадлежит к торговому сословию. Во всяком случае, он слушал ее рассказ с удовольствием.

Похоже, ее легенда оказалась правдоподобной. Но Фабиола решила сменить тему и перевести разговор на самого Петрея.

— Я — никто, — сказала она. — В отличие от тебя, легата легиона.

Петрей скромно махнул рукой, но Фабиола заметила, что он доволен.

— Ты, наверное, участвовал во множестве войн, — с восхищением сказала она. — И покорил множество племен.

— Да, сражений на моем веку было немало, — пожав плечами, ответил легат. — Как у каждого, кто служит Риму.

— Расскажи мне о них, — попросила Фабиола, глаза которой сияли от напускного возбуждения.

— Я был одним из тех, кто подавлял заговор Катилины, — ответил Петрей. — Не говоря о том, что помогал Помпею Великому разбить восставших легионеров Спартака.

Фабиола ахнула якобы от восхищения, поборов желание напомнить, что на самом деле подавил восстание Красс. Если бы она так сказала, получилось бы, что Петрей солгал. Все посвященные знали, что Помпей почти ничего не сделал. Всего-навсего перебил пять тысяч рабов, бежавших с поля боя. Говорить о решающем ударе не приходилось; роль Помпея была вспомогательной. Но все лавры достались именно ему, отправившему Сенату сообщение о победе. Это оказалось одним из самых удачных шагов Помпея; конечно, Петрей тоже воспользовался триумфом своего хозяина.

Фабиола заметила брешь в доспехах легата. Если бы Спартак победил, с грустью подумала она, мы с Ромулом могли бы родиться свободными. Вели бы совсем другую жизнь. Но Спартака окружили и разбили. После этого положение рабов стало еще хуже.

— Конечно, это восстание не представляло для Рима никакой угрозы, — презрительно сказал Петрей. — Какие-то грязные рабы…

Фабиола кивнула в знак согласия, но в глубине души подумала: ты ничего не знаешь. Как большинство аристократов, Петрей считал рабов существами, стоящими чуть выше животных, не способными рассуждать и совершать благородные поступки. Фабиоле захотелось вырвать кинжал, висевший на поясе Петрея, и всадить его в грудь легата, но она подавила эту мысль в зародыше. Такой поступок подверг бы опасности жизни людей, которые были ей дороги: Доцилозы, Секста и Секунда. Что бы она делала дальше? Бежать из огромного лагеря без разрешения легата невозможно. Часовые охраняли все входы днем и ночью, поэтому незаметно проникнуть в лагерь или выбраться из него нельзя.

Внезапно ее охватило дурное предчувствие.

Как и все клиенты Фабиолы, Петрей не заметил, что она на мгновение отвлеклась. Красивой молодой женщине достаточно просто улыбаться и кивать, чтобы мужчины часами заливались как соловьи. Предыдущая профессия научила Фабиолу удовлетворять мужчин не только физически. Клиент должен был ощущать себя центром вселенной. Она делала вид, что наслаждается беседой с ним, но при этом нещадно мучила и дразнила. Обещание удовольствия иногда важнее его доставления. Грудной смех, короткая демонстрация бюста или бедра, скромно опущенные ресницы — Фабиола знала все уловки. Выпитое вино и отчаяние от незнания, что делать дальше, заставили ее кокетничать сильнее, чем следовало. Позже она долго гадала, могла ли поступить иначе.

— А еще я служил в Малой Азии, — продолжал Петрей. — Митридат был искусным полководцем. Понадобилось шесть лет, чтобы разбить его. Но мы это сделали.

— Значит, ты сражался вместе с Лукуллом?

Хотя Лукулл и не нанес решающего удара, Фабиола знала, что именно этот способный полководец поставил на колени воинственного царя Вифиния и Понта. Но Помпей, посланный Сенатом закончить дело, приписал все заслуги себе. В очередной раз.

Петрей слегка порозовел.

— Да. Сначала. Но когда его сместили, я продолжил кампанию под знаменами Помпея Великого.

Фабиола понимающе улыбнулась. Вот оно что, подумала она. Помпей сменил Лукулла, но позволил его друзьям сохранить свои посты.

— А теперь ты снова ведешь своих людей, — промурлыкала она. — На Рим.

Петрей смущенно махнул рукой.

— Я просто выполняю свой долг.

И тем самым ставишь Республику на грань гражданской войны, подумала Фабиола. Цезарь может решить, что Помпей послал свои отряды в Рим просто так, из желания продемонстрировать свою силу. Человек, который восстановит мир в столице, тут же станет героем. Кроме того, легионеры, которые займут Римский Форум, сделают своего полководца диктатором. Да, время выбрано мастерски. Цезарь, застрявший в Галлии и сражающийся не на жизнь, а на смерть, не сможет это предотвратить.

— Я проголодался, — заявил легат. — Госпожа, не хочешь приступить к обеду?

Фабиола улыбнулась и кивнула. Пожалуй, следовало наполнить желудок. Может быть, это ослабит действие мулсума. Она не привыкла много пить.

Петрей щелкнул пальцами, и два раба быстро принесли полотенца и тазики с теплой водой. Пока они мыли руки, рабы ушли и сразу же вернулись с множеством блюд. Тут были разные виды соленой рыбы. Колбаски в тесте лежали на тарелках рядом с только что сваренной цветной капустой и фасолью. Нарезанные дольками крутые яйца и лук были поданы с острым соусом.

Фабиола смотрела на низкий стол, уставленный яствами, и вспоминала детство, когда голод был ее постоянным спутником. То, что теперь все было наоборот, казалось иронией судьбы.

Пробормотав короткую молитву богам, Петрей наклонился и приступил к трапезе. По римскому обычаю, он брал еду руками и лишь иногда пользовался ложкой.

Молодая женщина облегченно вздохнула. Наконец-то легат отвлекся. Она положила себе рыбы с фасолью и попыталась собраться с мыслями, хотя в голове стоял туман, вызванный мулсумом. Но ей досталось не так уж много: легат действительно был голоден. Очистив тарелку, он жестом показал, чтобы нетронутые закуски убрали. Едва они снова вымыли руки, как принесли второе блюдо.

Увидев новые яства, Фабиола чуть не ахнула. Свиное вымя с рыбным соусом, жареный козленок, новые колбаски, печеная рыба: лещ, тунец и кефаль. Голуби и дрозды, испеченные на противне. Каштаны, брюссельская капуста и неизбежный лук. Таким количеством еды можно было накормить целый контуберниум.

Атлетическая фигура Марка Петрея соответствовала его аппетиту.

Фабиола была уверена, что Брут этого не одобрил бы. Ее возлюбленный ел не много, предпочитая обжорству приятную беседу.

Неслышно подошедший раб наполнил их бокалы вином, разбавленным водой. Более слабый мулсум считался лишь прелюдией к обеду.

— Пей, — подбодрил ее Петрей. — Отличное вино из Кампании. С одной из моих латифундий.

Фабиола сделала глоток, но на сей раз не стала допивать густое и ароматное красное вино. Небольшая добавка воды почти не лишала его крепости.

Неспешная беседа продолжилась во время главного блюда. О путешествии Фабиолы или миссии Петрея в Риме не было сказано ни слова. Наевшись, легат снова махнул рабам. Один из них тут же принес набор закусок и солонку, второй поставил рядом бокал с вином — традиционное подношение богам.

Петрей наклонил голову и беззвучно пошевелил губами, читая благодарственную молитву.

Фабиола сделала то же самое не столько благодаря Митру и Юпитера за трапезу, сколько прося помочь ей. Она все еще не знала, что делать.

Десерт состоял из выпечки всех видов, лесных орехов, сушеных груш и яблок. Не желая выглядеть невежливой, Фабиола съела несколько кусочков.

Тем временем бокалы наполнились снова.

— Твоя тетя в Равенне, — ни с того ни с сего вспомнил легат. — Будь добра, повтори ее имя.

— Кларина, — ответила Фабиола. — Кларина Сильвина.

— Где именно она живет?

Фабиола почувствовала неловкость. Какое его дело?

— Кажется, недалеко от форума, — солгала она, назвав место, которое имелось во всяком итальянском городе. — На улице, которая ведет к южным воротам.

— У нее большой дом?

— Не слишком, — ответила она. — Но мать говорила, что он очень ухоженный. У тети хороший вкус.

Какое-то время Петрей молчал.

У Фабиолы заколотилось сердце. Чтобы успокоиться, она взяла еще один кусочек сушеной груши.

— Южный квартал города в прошлом году сгорел, — наконец решительно заявил Петрей. — Почти целиком.

Фабиола отчаянно покраснела.

— Кларина упоминала об этом в письме, — дрогнувшим голосом ответила она. — Ее дом почти не пострадал.

— Не пострадали только те дома, которые находятся рядом с моим домусом, — холодно сказал легат. — К счастью, мои рабы сумели залить их крыши водой, чтобы пожар не перекинулся на мое имение.

Фабиола уставилась на него, ощущая тошноту. Откуда она могла знать, что Петрей живет в Равенне? Его следующие слова прозвучали как барабанная дробь.

— Жители были так благодарны мне, что пришли сказать спасибо. Но пожилой дамы по имени Кларина Сильвина я не помню.

Фабиола открыла рот и снова закрыла его. На этот раз Петрей подошел к ее ложу на расстояние вытянутой руки. Серые глаза легата потемнели и перестали быть дружелюбными.

— Я… — Она тщетно пыталась найти нужные слова.

— У тебя нет никакой тети в Равенне, — резко сказал легат. — Верно?

Она не ответила.

— Один из твоих спутников — искалеченный ветеран. Зачем он тебе понадобился? Какой от него прок?

У Фабиолы замерло сердце. Должно быть, Петрей следил за их прибытием из своего шатра и обратил внимание на военную выправку Секунда. Не заметить ее было трудно.

— Секунд? Я нашла его на ступеньках храма Юпитера, — ответила Фабиола, рассердившись на то, что Петрей не уважает солдат, изувеченных на войне. В конце концов, то же самое могло случиться с его легионерами. — Я пожалела его. А он оказался очень надежным человеком.

— В самом деле? Как он мог уцелеть, если все остальные погибли, попав в засаду? — требовательно спросил легат.

У Фабиолы сжалось сердце. Это был настоящий допрос.

— Не знаю, — прошептала она. — Может быть, над ним сжалились боги.

— За этим что-то кроется. — Петрей сел. — Посмотрим, что скажет твой слуга, когда его станут пытать каленым железом. В таких случаях люди начинают трещать как попугаи.

— Нет! — крикнула Фабиола. — Секунд ничего не сделал!

В ней говорил не только альтруизм. Мало кто может вынести пытки, особенно умелые. А в том, что среди легионеров Петрея найдутся опытные палачи, сомневаться не приходилось. Если Секунд выдаст, куда на самом деле направляется Фабиола, с надеждой добраться до Галлии можно будет расстаться. Кто знает, что сделает легат, узнав это? Избавиться от четырех оборванных путешественников — не проблема. Никто не догадается, чьих рук это дело.

У Фабиолы заныло сердце. По сравнению с такими людьми, как Петрей, она действительно была никем.

Легат наклонился так близко, что Фабиола ощутила исходивший от него запах мулсума и вина.

— Можно найти другое решение, — сказал он, слегка сжав ее грудь. — Намного более приятное.

Какое-то мгновение Фабиола колебалась. Ее слегка затошнило. Чувство было старое и знакомое. Именно его она испытывала в Лупанарии, когда клиент выбирал ее из шеренги проституток.

Был ли у нее другой выбор?

Следовало отстраниться, но вместо этого она привлекла Петрея к себе.

Глава XIX

АЛЕЗИЯ

Северная Италия, весна — лето 52 г. до н. э.

Отдаваясь Петрею, Фабиола использовала все секреты своего прежнего ремесла, чтобы он изнемог и сделался бледной тенью того немолодого атлета, который так недавно вошел в палатку. Заставляя легата сходить с ума от вожделения, она между тем продолжала лихорадочно искать выход из положения.

Как соединиться с Секундом и Секстом и продолжить путь в Галлию?

У Петрея не было никакой причины отпускать Фабиолу. Такая наложница, как она, сильно скрасила бы ему путь до Рима. Имея под началом почти пять тысяч преданных солдат, беспощадный легат мог сделать все, что пожелает.

Она обдумывала возможность стать постоянной любовницей Петрея. Он был недурен собой и даже представителен. Брут находился далеко, в Галлии, и ничего не смог бы сделать. Отказаться от такого варианта ее заставили две причины. Во-первых, это означало бы переход в лагерь Помпея. О чем не могло быть и речи. Чутье подсказывало ей, что бывший партнер Цезаря по триумвирату — человек ненадежный. А второй — и главной — причиной было то, что, став любовницей Петрея (и, следовательно, врагом Цезаря), она никогда не найдет аристократа, который мог быть ее отцом.

Внезапно ей в голову пришла жестокая мысль. Можно просто дождаться, когда Петрей уснет, а потом убить его. Но даже если она сумеет выбраться из шатра незамеченной и найти своих преданных спутников, что дальше? Никто из дисциплинированных воинов Петрея не выпустит их из лагеря без разрешения легата. Фабиола не хотела, чтобы ее распяли на кресте или замучили до смерти. А именно таким будет наказание, когда обнаружат его тело.

Во имя Гадеса, что ей делать?

Фабиола решила, что утомила Петрея, и сильно удивилась, когда вскоре он снова овладел ею. Она стояла на четвереньках и громкими стонами возбуждала глубоко вонзавшегося в нее легата. Когда обессиленный Петрей рухнул на пропитанные потом простыни, Фабиола сползла с кровати. Ей настоятельно требовалось собраться с мыслями. Обнаженная молодая женщина сделала несколько шагов к низкому столу с остатками еды и питья, наполнила две чаши разбавленным вином, обернулась и заметила, что Петрей смотрит на нее с восхищением.

— Клянусь всем, что для меня свято, — с довольным вздохом, сказал он. — Ты похожа на богиню, решившую соблазнить простого смертного.

Фабиола опустила ресницы и заученно улыбнулась.

— Кто ты? — спросил заинтригованный легат. — У знакомых мне купцов таких дочерей нет.

Она испустила грудной смешок и закружилась на месте, заставив Петрея застонать от желания.

Однако вопрос должен был прозвучать снова: сомневаться в этом не приходилось. Фабиолой овладела паника. Петрей не был сытым клиентом, которого можно со временем выставить за дверь. Этот человек привык настаивать на своем, он был знатным вельможей, умелым командиром и опытным военным. Она находилась в его власти, на его территории и пока что спасалась только с помощью своих женских чар.

По римскому обычаю, в углу спальни Петрея имелось маленькое святилище. Большинство римлян возносили молитвы богам, когда просыпались или ложились спать, чтобы не оставаться без их заступничества ни днем ни ночью. Легат не был исключением. Когда Фабиола лениво обвела взглядом каменный алтарь, что-то привлекло ее внимание. Перед изображениями Юпитера и Марса стояла маленькая фигурка в плаще, казавшаяся знакомой. У Фабиолы перехватило дыхание. Митра! Изящно вырезанная статуэтка была выполнена в том же стиле, что и большая скульптура Митры в римском митреуме. Бог во фригийском колпаке склонился над жертвенным быком и, смотря в сторону, вонзал нож в его грудь.

Фабиола закрыла глаза и попросила у бога помощи. Неужели у нее появился шанс?

Петрей был поклонником Митры. А она была внутри митреума и даже пила священную хому. Но важнее всего было то, что она превратилась в ворона и имела видение. Да, она проникла в святилище без разрешения, возмутив большинство ветеранов, но сейчас это не имело значения.

В мозгу Фабиолы начала зреть дерзкая мысль.

Позади нее прозвучал тихий смех.

— Скажи спасибо, что у меня нет статуи Приапа, к которому я мог бы обратиться с мольбой, — сказал Петрей. — Иначе я не дал бы тебе уснуть всю ночь.

— Он нам не нужен, — ответила Фабиола, слегка раздвинув ноги и в пояс поклонившись Митре.

Это зрелище заставило легата застонать от вожделения.

Фабиола изящно повернулась и шагнула к нему, покачивая полными грудями. В свете масляных ламп ее кожа отливала янтарным блеском. Она по собственному опыту знала, что ни один мужчина не способен сопротивляться ее ослепительной наготе. Она поставила чаши на пол и вызывающе подбоченилась.

— Женщина, похоже, ты знаешь свое дело, — сказал Петрей.

Она засмеялась и выгнула бедра.

— Серьезно?

Еще бы мне его не знать.

Распалившийся Петрей потянулся к Фабиоле, но она отступила. Легат нахмурился.

Она быстро шагнула к нему, позволив жадным пальцам обхватить ее ягодицы.

— Действительно, кому нужен Приап? — пробормотал Петрей и перекатился на край кровати, отчаянно стремясь приблизиться к ней. — Сейчас я возьму тебя еще раз.

Фабиола еле заметно усмехнулась. Именно этого она и хотела: чтобы похоть свела его с ума. Она посмотрела на Петрея сверху вниз и прижала его лицо к своему лону.

— Я вижу у тебя статуэтку Митры.

— Что? — глухо пробормотал он.

— Солдатского бога.

Раздосадованный легат отстранился.

— Я начал поклоняться ему, когда служил в Малой Азии. А что?

Поняв, что тут нужно быть осторожной, Фабиола умолкла.

Она нагнулась, бережно повернула его на спину и начала ласкать восставший член.

Довольный Петрей тут же успокоился.

Фабиола молча забралась на кровать и опустилась на него.

Вскоре легат застонал от наслаждения, обхватил ее бедра, вытянулся на простыне и закрыл глаза.

Воспользовавшись его состоянием, Фабиола бросила пробную кость.

— Я слышала, что последователи Митры очень чтут и уважают друг друга, — сказала она. — И помогают единоверцам в нужде.

— Если могут, — сонным голосом ответил он.

— А если ситуация сложная или трудная?

— Тем более.

— Большинство поклонников Митры — это воины, — сменила тактику Фабиола.

— Да.

— Но есть и другие.

— Верно, — слегка удивившись, ответил Петрей. — Среди нас есть представители всех слоев и профессий. Даже достойные рабы. Мы все равны перед богом.

Семя проросло, подумала Фабиола. Пора действовать.

— Сегодня я помогла тебе. — Она слезла с легата и легла рядом.

— Да. Даже очень, — хмыкнул он.

— А мне ты поможешь?

— Конечно, — улыбнулся он. — Чего ты хочешь? Денег? Нарядов?

Фабиола стиснула кулаки, надеясь, что чувство чести, о котором говорил Секунд, знакомо и Петрею. Но убедиться в этом можно было только методом проб и ошибок.

— Нет. Большего. — Заметив, что у нее дрожат руки, Фабиола сделала паузу. — Мне нужен пропуск и эскорт, способный защитить меня по пути на север.

Легат тут же пришел в себя и рывком сел.

— Что ты сказала?

— Я — первая женщина, вошедшая в римский митреум, — ответила она. — И ставшая посвященной.

— Но это запрещено, — заикаясь, выдавил Петрей. — Я знаю, новые традиции соблюдают не все и не всегда, но такое? Кто это позволил?

— Секунд, — ответила она. — Однорукий ветеран, который был со мной, когда твои солдаты пришли к нам на выручку.

— Этот нищий калека? — презрительно фыркнул легат. — Похоже, он сильно возомнил о себе. Он что, хочет переспать с тобой?

Ничего удивительного, подумала Фабиола. Люди, занимающие привилегированное положение в обществе, на таких, как Секунд, смотрят свысока.

— Ничего подобного, — решительно ответила она. — Можешь думать что угодно, но именно он указал мне Путь. Я — Коракс. Это делает меня твоим товарищем.

— Сейчас ты скажешь мне, что он — Патер храма, — насмешливо бросил Петрей.

— Верно, — ответила она. — Кроме того, он мой наставник.

У Петрея раздулись ноздри, но он молча ждал продолжения.

— Я выпила хому и стала вороном, — негромко произнесла она. — После чего мне было даровано видение. Я летела над полем битвы и воинами Красса, которым удалось выжить в сражении при Каррах. Секунд заверил, что это откровение послано самим богом.

— Погоди. Дай перевести дух. — Легат провел ладонью по коротко остриженным волосам, подошел к высокому умывальнику на бронзовых ножках в виде лап лебедя и плеснул себе на голову и шею несколько пригоршней холодной воды. Потом он взял с деревянной вешалки полотенце, вытерся и надел чистый халат.

Фабиола сидела на кровати и терпеливо ждала.

— Начни сначала, — велел он, сев рядом. — Расскажи, как ты познакомилась с этим Секундом.

Фабиола легко вышла из положения. Она придерживалась своей первоначальной версии, но точно пересказала, как познакомилась с Секундом на ступенях римского храма Юпитера. Дело упрощалось тем, что Секунд действительно спас ее во время мятежа, начавшегося после смерти Клодия Пульхра. Упоминание о Сцеволе и его фугитивариях только усложнило бы ситуацию.

— Все это очень трогательно, — сказал Петрей, когда она закончила. — Но спасение красивой девушки отнюдь не объясняет того, что Патер предложил тебе стать одной из нас. — Его лицо приняло решительное выражение. — Говори правду.

Наступил критический момент.

— Это и есть правда. Большинство моих телохранителей погибли еще до прибытия ветеранов, — сказала Фабиола и скромно опустила глаза. — Если бы я не защищалась, меня изнасиловали бы прямо на улице. Наверно, не обошлось без помощи богов, но я сумела убить троих или четверых из тех, кто на нас напал.

— Клянусь Юпитером! — воскликнул легат. — Тебя кто-то учил драться?

— Нет. — Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Правда, я видела, как отец и братья упражнялись во дворе нашего домуса. Думаю, во мне говорило отчаяние.

Петрей с уважением посмотрел на ее тонкие руки.

Она рискнула сделать следующий шаг.

— Секунд сказал, что он редко сталкивался с такой храбростью. Даже на поле боя.

— Если ты рассказала мне правду, в этом нет ничего удивительного! — с жаром согласился Петрей. — С такими воинами, как ты, нам не был бы страшен сам Цезарь!

Его похвала заставила Фабиолу вспыхнуть от удовольствия.

За этим последовал придирчивый допрос об обрядах и ритуалах митраизма. Петрей слушал ответы Фабиолы внимательно, не проявляя никаких эмоций. Это заставляло ее нервничать, но молодая женщина не торопилась и сумела правильно ответить на все вопросы.

Когда допрос подошел к концу, наступила долгая пауза.

— Ты многое знаешь о митраизме, — признал он. — То, что доступно только посвященным.

Фабиола ощутила неимоверное облегчение, но ее испытание еще не закончилось.

— Возможно, этот похотливый старый козел пытался произвести на тебя впечатление, сообщив тайны культа, — прищурившись, промолвил Петрей. — Если ты лжешь мне…

— Я говорю правду, — стараясь оставаться спокойной, ответила Фабиола.

Петрей задумчиво подпер ладонью подбородок и забарабанил пальцами по щеке.

Трудный человек. Не хотела бы я иметь такого врага, подумала Фабиола, собираясь с силами.

— Я должен задать несколько вопросов Секунду, — наконец сказал он. — Ни один Патер храма не станет лгать в таких делах.

Фабиола чуть не застонала. Этот допрос должен был показать, насколько ей доверяет Секунд.

Легат вызвал одного из легионеров, стоявших на страже, и приказал ему привести Секунда.

В шатре воцарилось напряженное молчание. Казалось, откровения Фабиолы заставили Петрея пожалеть о том, что произошло между ними.

Фабиола, боявшаяся, что Секунд расскажет правду о том, как она проникла в митреум, была не в состоянии поддерживать светскую беседу. Молодая женщина использовала это время для того, чтобы умыться, одеться и причесаться. Секунд, конечно, догадается о том, что здесь недавно происходило, и все же она хотела выглядеть как можно лучше.

Конечно, легат был слишком умен, чтобы разговаривать с Секундом в ее присутствии. Когда вскоре легионер вернулся с ветераном, Петрей попросил Фабиолу побыть в спальне. Оставалось только подчиниться.

Из главной части шатра доносились негромкие голоса. Фабиола пыталась представить себе, что именно Секунд отвечает на вопросы Петрея. Не в силах унять беспокойство, она встала на колени перед каменным алтарем и начала изучать статую Митры. Прости меня, великий, думала она. Я лгала в твоем присутствии. Но это не значит, что я не верю в тебя. Если сейчас ты поможешь мне, я клянусь, что вечно буду твоей последовательницей. Клятва была серьезная, но Фабиола находилась на грани отчаяния. Если версия Секунда будет сильно отличаться от того, что рассказала она, ей придется иметь дело не с Митрой, а с Орком, владыкой подземного мира. Легат прикажет казнить ее за святотатство.

Когда Петрей вернулся в спальню, она все еще молилась. Голос легата заставил ее вздрогнуть.

— Секунд — хороший человек, — сказал он. — И не лжец.

Ощущая горечь во рту, Фабиола повернулась к нему.

— Я тоже, — прошептала она, уверенная, что Секунд выдал ее.

— Патер все подтвердил. — Петрей улыбнулся. — Он уверен, что видение было послано тебе Митрой.

— Значит, ты веришь мне?

— Верю, — тепло ответил он. — Я окажу тебе помощь, о которой ты просила. Этого хочет бог.

Фабиола чуть не потеряла сознание от облегчения. Она выиграла.

Петрей подошел к ней сзади; шеи Фабиолы коснулось его теплое дыхание.

— Я еще никогда не спал с поклонницей Митры, — сказал он.

Фабиола закрыла глаза. За все нужно платить, горько подумала она. Неужели так будет всегда?

Легат обхватил ладонями ее груди и прижался к ягодицам.

Рука Фабиолы потянулась к его паху. До рассвета было еще очень далеко.

* * *

Петрей даже не спросил, куда она едет. Конечно, легионеры все расскажут ему, когда вернутся, однако этот великодушный жест многое говорит о человеке, подумала Фабиола. Помогать другому по собственной воле. Только потому, что тот попросил… Она криво усмехнулась. Помощь Петрея нельзя назвать совсем бескорыстной. Но хоть легат и переспал с ней, все же подчинился одному из главных принципов своей веры. Фабиола хорошо знала мужчин и понимала, что на его месте так поступил бы далеко не каждый. Хотя Петрей был одним из первых помощников Помпея, Фабиола желала ему добра.

То, что Фабиолу и ее спутников должны были проводить на север оптион и полуцентурия, которые прогнали фугитивариев Сцеволы, казалось хорошим предзнаменованием. В конце первого дня молодая женщина очень обрадовалась, увидев легионеров, которые окружали носилки, подаренные ей Петреем. Чем дальше от Рима, тем слабее закон. Ее отряд постоянно сталкивался с дезертирами, бандитами и нищими крестьянами, которые были способны ограбить и убить четверых путников, ехавших без охраны. Но никто не дерзнул бы напасть на сорок хорошо вооруженных воинов, и путешествие, продолжавшееся дольше двух недель, шло без всяких происшествий.

Следуя по римской дороге вдоль побережья и обойдя Альпы, они пересекли границу Трансальпийской Галлии. Фабиола впервые выезжала за пределы Италии и вдвойне радовалась, что у нее есть надежная защита. Хотя в этой местности часто попадались фермы, принадлежавшие гражданам Рима, однако земля была чужая. Страхи Фабиолы не могло развеять даже наличие военных постов. Большинство римлян знали, что галлы обидчивы и вспыхивают даже от малейшего намека на оскорбление. Мрачные обитатели крошечных деревушек, мимо которых они проезжали, казались Фабиоле опасными. Здешние мужчины, длинноволосые и пышноусые, одетые в мешковатые цветные штаны и подпоясанные туники, очень отличались от римлян. Их шеи и запястья украшали серебряные цепочки, практически у каждого имелся длинный меч, шестиугольный щит и копье. А все женщины ходили с ножами. Воинственный народ ненавидел своих хозяев.

Фабиола не могла объяснить им, что она сама бывшая рабыня и не имеет отношения к агрессивной внешней политике Рима. Для всех, кто видел ее, она была еще одной богатой римлянкой, проезжающей мимо.

Впрочем, оптион говорил ей, что здесь спокойно. Почти вся Трансальпийская Галлия находилась под властью Республики больше ста лет. К счастью, здешние племена не откликнулись на призыв Верцингеторикса взяться за оружие. Но чем дальше они продвигались на север, к районам, охваченным восстанием, тем сильнее становились опасения Фабиолы. По словам легионеров, служивших на постах и в городских гарнизонах, Цезарь потерпел крупную неудачу в Герговии, потеряв сотни воинов. После этого Верцингеторикс отошел к Алезии, укрепился там и стал ждать врага.

Битва титанов была в самом разгаре.

Оптион Петрея сопротивлялся, но Фабиола настояла на продолжении путешествия. Офицеру приказали выполнять ее распоряжения, и она не собиралась позволить ему забыть это. В одном из городков у границы они с Секундом обратились к оракулу, и знаки оказались благоприятными. Даже если пророчество было фальшивым, оно подкрепило решимость Фабиолы. Теперь она чувствовала, что обратного пути нет. Повернуть вспять не позволяли упрямство и гордость. Но дело было не только в этом. Если Цезарь проиграет битву у Алезии, ее планы рухнут. Если так, ей все равно, что будет дальше. Мать умерла; Ромул, скорее всего, погиб тоже; возможно, настал и ее черед.

Однако если Цезарь одержит победу, его честолюбие — а заодно и честолюбие Брута — не будет иметь границ. Более того, он станет любимцем черни. Подавленный Помпеем мятеж ничего не будет стоить по сравнению с победой, одержанной над сотнями тысяч свирепых воинов. Граждане Рима оценят ее особенно высоко, потому что Рим всегда боялся Галлии. Три с лишним века назад галлы ограбили столицу, что оставило неизгладимый след в памяти народа. Цезарь был обязан победить; только в этом случае Фабиола смогла бы продолжить поиски Ромула и выяснить, кем был ее отец.

Путешествие продолжалось.

До сих пор самой страшной его частью было бегство от Сцеволы. Но так было до тех пор, пока они не приблизились к Алезии. Ужас возрастал с каждой минутой. Но угроза исходила не от людей. Всего в дюжине миль от последнего поста легионеров лежали разоренные деревни и выжженные поля. Повсюду валялись вздувшиеся туши коров и овец, разлагавшиеся под ранним летним солнцем. Люди Верцингеторикса знали свое дело; они стремились лишить армию Цезаря провианта и фуража. Единственными живыми существами здесь были дикие звери и птицы. Людей не осталось — они либо бежали, либо присоединились к Верцингеториксу в Алезии. Все говорило о том, что война идет не на жизнь, а на смерть; Фабиола это понимала. Вряд ли вождь приказал бы соплеменникам уничтожить свое хозяйство без крайней необходимости. Урожай был погублен; это означало, что зимой есть будет нечего. Воюющие солдаты уйдут, а ни в чем не повинные женщины и дети еще долго будут умирать с голоду. От этой мысли у Фабиолы стыла кровь в жилах.

Но что она могла сделать? Одна женщина не в силах изменить агрессивную природу Республики и лучшего из ее полководцев. Как обычно, в ней взял верх здравый смысл. Изменить судьбу галлов ей не дано. Следовало заботиться о тех, кому можно помочь. В первую очередь о своих рабах. Фабиола решила обязательно найти того юношу, которого она пыталась спасти от фугитивариев. Мысль о том, что, по словам Сцеволы, сделали с ним, до сих пор мучила ее.

Впрочем, времени на долгие раздумья у нее не было.

За выжженной землей появились новые свидетельства жестокой войны. В нескольких милях от Алезии они наткнулись на мертвых и умирающих. Повсюду лежали галлы, бежавшие с поля боя или принесенные сюда товарищами, а потом брошенные ими. К счастью, боеспособных воинов видно не было, но испуганный оптион наотрез отказался идти дальше. Покраснев от смущения, он настоял на том, чтобы Фабиола с двадцатью легионерами спряталась в густой роще, находившейся в сотне шагов от дороги. Она с досадой смотрела вслед офицеру и остальным воинам, отправившимся на разведку.

Оптион вернулся быстро.

— Все кончено! — ликующим голосом крикнул он еще издалека. — Цезарь победил!

Спрятавшиеся легионеры возбужденно зашептались, Фабиола облегченно вздохнула, а Секунд широко улыбнулся. Они с нетерпением ждали приближения младшего офицера.

— Похоже, битва закончилась еще вчера. Клянусь богами, вам следовало это видеть! — размахивая руками, сказал довольный оптион. — Легионеры Цезаря построили вокруг города кольцо укреплений, протянувшееся на несколько миль, чтобы оттуда не вырвался никто. — Он сделал паузу. — И еще одну стену, чтобы не дать другим галлам прийти на помощь осажденным.

Фабиола не смогла скрыть удивление.

— Значит, их атаковали сразу две армии?

Оптион с жаром кивнул.

— Десять легионов Цезаря против впятеро превосходившего их по численности войска. Повсюду лежат тысячи мертвых галлов, но, говорят, к северо-западу от поля боя их еще больше.

— Значит, именно там решился исход битвы? — спросил довольный Секунд.

— Да. Враги чуть было не прорвали укрепления, Цезарь послал туда резервы во главе с Децимом Брутом, но их едва не разбили.

Фабиола побледнела.

— Тогда Цезарь сам возглавил атаку, которая решила исход сражения.

— Ты не забыл, что служишь Помпею? — пошутил Секунд.

— Я, как все, выполняю приказы, — проворчал оптион. — Но это не значит, что я не могу отдать должное великому полководцу.

— Брут жив? — прервала его Фабиола.

— Да, госпожа. Я спрашивал.

— Слава богам! — воскликнула она. — Мы можем идти дальше?

— Да. Я могу проводить тебя к нему. — Он скорчил гримасу. — Но нам придется идти через поле боя.

— Раз так, веди. — Фабиола, уверенная, что уже видела все самое страшное, больше не могла ждать. Ей требовалось как можно скорее увидеть Брута.

Но оптион колебался.

— Опасность миновала, — бросила она. — Ты сам так сказал.

Младший офицер посмотрел на Секунда; тот пожал плечами. Тогда оптион сделал еще одну попытку.

— Это неподходящее зрелище для женских глаз.

— Мне решать.

Успевший привыкнуть к ее властности, оптион коротко отсалютовал, жестом велел легионерам следовать за ним и пошел по дороге.

За небольшим подъемом началось поле битвы, над которым повисла странная тишина, непривычная после того, что им пришлось пережить в последнее время. В воздухе витали тучи ворон, с хриплым карканьем устремлявшихся вниз. Из земли торчали целые рощи копий, а пространство между ними было усеяно оперенными древками стрел.

Но взгляд Фабиолы приковали трупы. Горы трупов.

Ее сковал ужас. К такому Фабиола была не готова, хотя видела, как люди проливали кровь на арене цирка. Столько мертвецов просто нельзя было себе представить — настоящее царство смерти. Даже огромные стаи птиц не могли справиться с таким количеством еды. Римляне лежали здесь вперемежку с галлами. Они громоздились грудами, как пьяные, уснувшие после пира. Повсюду виднелась кровь — на мокрых лицах, телах, покрытых зияющими ранами, брошенных мечах и копьях. Воинов, умерших от потери крови, окружали красные лужи. Истоптанную траву покрывала жидкая красная грязь, прилипавшая к сандалиям легионеров. В неподвижном воздухе стоял негромкий гул от жужжания миллионов мух, облепивших каждый кусок мертвой плоти.

Между трупами деловито ходили группы легионеров, собиравших оружие и ценности. Время от времени они натыкались на еще живых врагов и тут же добивали их. На поле остались только те, кто не мог двигаться. Тяжелораненые галлы в рабы не годились. Время от времени на солнце сверкали мечи, после чего слышались короткие сдавленные крики.

Вскоре количество трупов стало таким, что рабы, несшие носилки, остановились. Фабиола вышла и прижала ладонь к носу, пытаясь не дышать, но тщетно. Запах гниющей плоти был нестерпим. А что здесь будет твориться через два-три солнечных дня?!

Оптион быстро приказал своим людям очистить путь. Казалось, то была дорога в подземный мир, но останавливаться Фабиола не собиралась. В конце концов, Брут где-то рядом. Скоро она снова будет в безопасности.

Внимание Фабиолы привлек показавшийся вдали римский вал. Масштабы этого сооружения производили неизгладимое впечатление. Тем более что вал был двусторонним.

Фабиолу потрясла решимость Цезаря. Брут не ошибся: он действительно был великим полководцем. И опасным человеком. Наверняка склонным к насилию.

На обширном плато, возвышавшемся над укреплениями, стояла желанная цель Цезаря. Алезия.

Штурмовать ее с любого направления было бы самоубийством, подумала Фабиола. Крепостные валы выглядели устрашающе.

Оптион не преувеличил масштабы бойни. То, что они видели до сих пор, казалось цветочками. Горечь во рту становилась все сильнее; Фабиола из последних сил боролась с тошнотой. Может быть, так выглядит Гадес? Неужели в Каррах было то же самое?

Ее внимание отвлекли крики боли.

Неподалеку стояла группа легионеров, собравшихся вокруг лежавшего навзничь старика в халате.

Фабиола с ужасом следила за тем, как они шагнули к несчастному безоружному человеку.

Наконечники дротиков опустились. Брызнула кровь, после чего последовали новые крики. На беззащитное тело опустились подбитые гвоздями подошвы. Фабиола была уверена, что слышит треск ломавшихся костей. Она отвернулась, но это не помогло. В ее ушах стоял жестокий смех. Страшная сцена снова привлекла ее внимание. Пытка продолжалась до тех пор, пока солдатам не надоело. Один из воинов поднял гладиус. Его примеру последовал второй.

Не успев опомниться, Фабиола бросилась вперед. Растолкав своих удивленных легионеров, она громко крикнула:

— Прекратите!

— Вернись! — крикнул за ее спиной Секунд. — Не вмешивайся!

Фабиола не обратила внимания на его слова, не желая видеть массовую казнь. То же самое могло случиться с Ромулом. Она знала только одно: нужно помешать этому.

Ее крики возымели действие. Легионеры опустили мечи, оглянулись, осклабились и начали подталкивать локтями товарищей.

Не обращая внимания на их похотливые улыбки, Фабиола подошла ближе.

Ее уверенность в себе заставила ближайших воинов попятиться. Но их старший, закаленный легионер в ржавой кольчуге и мятом бронзовом шлеме с конским хвостом, не отступил ни на шаг. При виде красивой молодой женщины, прервавшей их занятие, он жадно облизал губы.

Фабиола шагнула прямо к нему. Может быть, это заставит его ощутить стыд.

— Много же смелости нужно, чтобы мучить старика! — прошипела она. — Неужели вы еще не насытились убийствами?

В ответ прозвучал насмешливый хохот.

Обведя взглядом грубые лица воинов, Фабиола поняла, что среди них есть несколько ветеранов. Проведя в Галлии шесть лет, они не знали ничего, кроме войны и смерти.

Подошел Секунд, за которыми следовали Секст и оптион. Все трое были осторожны и не брались за оружие.

— Проклятье! Кто ты такая, чтобы нам приказывать? — требовательно спросил старший. — Какое твое дело?

Его товарищи улыбнулись, а один из них, пытаясь показать, кто здесь хозяин, пнул свою жертву.

— Не сметь разговаривать со мной таким тоном! — крикнула Фабиола. — Иначе я прикажу всех вас выпороть!

Этот взрыв заставил их смутиться.

— Почему мы не можем его убить? — спросил худой воин.

Фабиола пригляделась и увидела то, чего в порыве гнева не заметила раньше. Поношенный халат старика был подпоясан веревкой, на которой висел серп. Содержимое потертого кожаного мешочка высыпалось на землю. На мелких камнях, отполированных за долгие годы, лежали сухие травы и тонкие мышиные кости. Последним доказательством был короткий кинжал с пятнами крови на ржавом клинке. Теперь Фабиола поняла, чем была вызвана жестокость легионеров.

Мало кого римляне боялись больше, чем галльских друидов. Эти люди обладали древними знаниями и вызывали у собственного народа уважение, смешанное с ненавистью. Говорили, что сам Верцингеторикс пользуется услугами одного из друидов, предсказывающего ему будущее.

— Видите? — сказал тощий. — Это проклятый друид.

— Но долго он им не пробудет, — добавил старший. Остальные снова захохотали.

Шагнув вперед, Фабиола увидела, что опасна только одна из ран, полученных стариком. Он прижимал пальцы к животу, из которого текла кровь. Она опоздала. Рана была смертельная.

Фабиола посмотрела на друида и поняла, что старик знает об этом.

Как ни странно, он улыбался.

— Похоже, видения меня не обманули, — сказал он самому себе. — Красивая черноволосая женщина, жаждущая мести.

Фабиола широко раскрыла глаза.

Секунд, стоявший за ее спиной, обратился в слух. На мгновение воцарилась тишина.

— Ты близка к одному из любимцев Цезаря, — внезапно прохрипел он.

Следившие за ним легионеры обменялись тревожными взглядами. Выходило, что угрозы Фабиолы не были пустым звуком. Они молча отступили, оставив Фабиолу рядом со стариком.

Молодая женщина была испугана и заинтригована. В отличие от шарлатанов, собиравшихся у римского храма Юпитера, этот человек действительно обладал даром. Но он умирал. Следовало выяснить, что еще он знает, пока не стало слишком поздно.

Друид поманил ее к себе.

— Все еще горюешь? — прошептал он.

Фабиола невольно всхлипнула и кивнула. Мать… Ромул…

Старик застонал от боли, и она невольно взяла его за узловатую окровавленную руку. Ничего другого она сделать не могла.

Следующие слова друида потрясли ее.

— У тебя был брат. Воин, отправившийся на восток.

Она едва не потеряла сознание.

— Ты его видел?

Он кивнул.

— На поле боя. Он сражался с могучим войском, в середине которого были огромные серые чудовища.

Ромул из моего видения! Фабиола обернулась, посмотрела на Секунда и ничуть не удивилась, увидев, что он широко улыбается. Митра действительно говорил ее устами. Фабиола возликовала, но заставила себя успокоиться.

— Ромул жив? — Она стиснула пальцы старика, но ответа не последовало.

Друид испустил последний вздох, и его тело обмякло.

— Скатертью дорога, — проворчал старший из воинов. — Наш полководец — единственный, кто способен руководить Республикой.

Он откашлялся, плюнул и зашагал прочь. Товарищи последовали его примеру. Забава кончилась; теперь нужно было уносить ноги, чтобы не подвергнуться наказанию. Пусть попробует найти их среди целой армии.

Но Фабиоле не было до них дела. Она бессильно опустилась на землю.

Никто больше не мог рассказать ей о судьбе Ромула.

Как она это вынесет?

Глава XX

БАРБАРИКУМ

Барбарикум, на Индийском океане, лето 52 г. до н. э.

Присев на корточки на краю сложенного из массивных бревен причала, Ромул сердито плевал в море. Путь на юг состарил его. Под голубыми глазами темнели круги, на подбородке пробилась щетина. Волосы заметно отросли. Ромул не сознавал этого, но теперь у него был довольно внушительный вид. Пусть туника военного образца изорвалась и стала невообразимо грязной, но высокий рост, руки и ноги с мощными мышцами и висевший на поясе гладиус в ножнах говорили, что на пути этого человека лучше не становиться.

Тарквиний, осмотревшись вокруг, перевел взгляд на своего спутника. Он сразу понял настроение Ромула.

— Бренн сам выбрал свою судьбу, — негромко сказал он. — Ты не смог бы остановить его.

Ничуть не удивившись тому, что гаруспик прочитал его мысли, Ромул промолчал и продолжал со смешанным чувством любопытства и отвращения разглядывать всякий хлам, плававший в воде. Как в любом крупном порту, между судами, стоящими у причалов, болтались гнилые рыбьи головы, обломки досок, обрывки рыболовных сетей и перезрелые фрукты.

Теплый соленый воздух сотрясали крики разносчиков, лавочников, работорговцев и их предполагаемых клиентов. В каких-нибудь ста шагах от причала раскинулась одна из частей огромного рынка, являвшегося основой процветания и самого существования Барбарикума. Несмотря на страшную жару и удушливую влажность, народу здесь было полно. Бородатые торговцы в тюрбанах продавали индиго, различные виды перца и других специй из открытых мешков. Тут и там стояли кучками обнаженные, в одних цепях, мужчины, женщины и дети и с несчастным, вернее, понурым, как у приведенной на продажу скотины, видом ожидали своей участи. Черепаховые панцири громоздились кучами выше человеческого роста. Отполированные слоновые бивни, разложенные попарно, свидетельствовали о том, что далеко не все громадные животные использовались в военных целях. На складных столиках красовались россыпи бирюзы, лазурита, агата и других полудрагоценных камней. Продавались на рынке и шелковая пряжа, ткани, хлопок в тюках и рулоны тончайшего муслина. Можно было подумать, что все это сыпалось сюда из рога изобилия.

Но внимание Ромула и Тарквиния больше привлекали в основном корабли, которым предстояло увезти отсюда эти товары. Больше всего тут было низко сидящих в воде рыбачьих лодок с одной невысокой мачтой, деликатно трущихся бортами о громадные торговые суда с аккуратно зарифленными парусами. Многие из них имели совершенно незнакомые Ромулу формы, но гаруспик углядел и фелуки, и родные галеры. Тут и там виднелись остроносые корабли с треугольными парусами; их вооруженные до зубов моряки подозрительно посматривали на окружающих. Они-то уж точно не были честными торговцами. Пусть на этих дау не было ни бронзовых таранов, ни весел в несколько рядов, но все равно Ромулу сразу пришли на память римские триремы. Боевые корабли.

На палубе одного из этих кораблей стояли несколько человек, к которым Тарквиний приглядывался особенно внимательно.

Но какое это имело значение? Снова горе окутало Ромула, как плащ. Он вдруг подумал, что, может быть, лучше броситься в эту спокойную, маслянистую на вид воду. Чтобы она забрала его к себе вместе с его виной.

— Ты не виноват в смерти Бренна, — мягко произнес гаруспик.

И тут Ромула наконец-то прорвало.

— Нет! — выкрикнул он. — Это ты виноват.

Тарквиний подскочил, как будто его ударили.

— Ты все знал, — кричал Ромул, не обращая внимания на то, что к ним сразу повернулось множество голов. — Еще с той ночи в Каррах. Скажешь, нет?

— Я… — начал гаруспик, но вынужден был умолкнуть под взглядами любопытных.

Ромул сдерживал свой гнев со дня сражения — с того самого мига, когда бросил Бренна, оставив его одного сражаться против слона.

— Мы могли уйти с Лонгином и вернуться к Евфрату. — Ромул стиснул голову руками, горько сожалея о том, что не поступил так. — У нас, по крайней мере, был шанс спастись. Но ты сказал, что мы должны остаться. Мы так и поступили.

Темные глаза Тарквиния заволокло печалью.

— А потом Бренн погиб ни за что. — Ромул закрыл глаза, его голос упал до шепота. — Он ведь мог убежать.

— И бросить тебя? — В негромком голосе Тарквиния прозвучало искреннее удивление. — Бренн никогда не поступил бы так.

Наступила продолжительная пауза; зрители заскучали и отвернулись.

А ведь, скорее всего, Тарквиний и это предусмотрел в своих планах, с глубокой горечью думал Ромул. Избегать лишнего внимания всегда полезно. Но сейчас он нисколько не беспокоился из-за того, что кто-нибудь слышит их разговор.

С тех пор как они сбежали с поля боя, переплыв реку, прошло уже несколько недель. И все это время Ромул не мог отделаться от одной мысли. Предвидел ли гаруспик все, что случилось после того, как они оказались в армии Красса, или просто спланировал? Не были ли они с Бренном безвольными пешками, двигающимися по воле игрока? Тарквиний уже неоднократно отказывался отвечать на многие важные вопросы. Ромул, сломленный горем после героического самопожертвования Бренна, просто следовал за ним. Переплыть через Гидасп оказалось нелегко, а уж путешествие на юг вряд ли было бы по силам менее закаленным и выносливым людям. Двое усталых солдат, оставшихся без шлемов, кольчуг и щитов, с одними только гладиусами да секирой Тарквиния, вынуждены были двигаться в основном по ночам. В противном случае местные жители, хотя бы даже крестьяне из тех поселений, которые им приходилось миновать, увидели бы в двоих белокожих по сравнению с ними и не владеющих местными языками чужаках легкую добычу. У таких путников часто можно было поживиться деньгами или драгоценностями.

К счастью, оба воина владели самыми разнообразными навыками и без особого труда охотой или даже воровством добывали себе достаточно пищи, чтобы не пропасть с голоду, но и не спровоцировать обиженных местных жителей гнаться за ними. Друзья старались держаться подальше от деревень, которые попадались здесь на каждом шагу. Плодородные земли бассейна Инда, в который впадал Гидасп, были густо населены. Большинство деревень жались к реке, дававшей воду для земледелия, да и вообще обеспечивавшей жизнь. Римлянам не оставалось ничего, кроме как следовать вдоль русла реки. Убитый горем Ромул понятия не имел, куда они направляются, и даже Тарквиний знал лишь то, что им нужно на юг. На перипле, древней карте, полученной им много лет назад от Олиния, эта часть мира была обозначена приблизительно, отрывочными и не слишком точными деталями. Так что им приходилось в кромешной тьме пробираться в обход деревень, каждую ночь рискуя оказаться обнаруженными. Не раз собаки, подняв тревогу, вынуждали друзей, словно заправских воров, отступать и пережидать.

Странствие выматывало их и физически, и морально, так что через пять дней они решили украсть в рыбацкой деревне маленькую лодку. Это оказалось самым опасным, но и самым выгодным их поступком за все время странствия. Никто из спавших жителей сразу не заметил пропажу, а если кто и видел, то смельчаков, готовых преследовать похитителей в непроглядной тьме, не нашлось. В лодке, доставшейся Ромулу и Тарквинию, лежали два грубо вытесанных весла, а это значило, что они могли плыть, когда хотели. Они держались вблизи берега, рискуя выбираться на стремнину лишь в тех случаях, когда встречали другие суда. Рваными сетями, также обнаружившимися в лодке, они каждый день ловили рыбу, составлявшую пусть однообразную, но сытную диету.

Разговоры прекратились, после того как Ромул обвинил Тарквиния в нежелании предотвратить смерть Бренна. Отказ гаруспика отвечать он счел признанием вины, и между ними воцарилось исполненное гнева молчание, которое нарушали только отдельные реплики, касавшиеся еды или выбора дальнейшего направления. В результате прибытие в экзотический Барбарикум не принесло им особой радости, хотя ни тот ни другой не могли отрицать, что преодолен важный этап.

Они отвыкли от городов и чувствовали себя здесь неуютно.

Миновал год с тех пор, как их провели по улицам Селевкии, столицы Парфянского царства. В Маргиане, где Забытый легион нес пограничную службу, имелось лишь несколько незначительных городов, а по берегам Инда им не встретилось ничего, кроме мелких деревушек. Ну а этот многолюдный город был обнесен мощными стенами с высокими башнями, и защищал его сильный гарнизон. Как и в Риме, большинство жителей составляли бедные работники и лавочники, но жили они не в тесных квартирах многоэтажных домов, а в жалких глинобитных лачугах. И ничего похожего на канализацию: улицы были усыпаны разнообразным мусором и залиты человеческими испражнениями.

Не было в Барбарикуме и такого количества огромных храмов, как в Риме, но все же город производил внушительное впечатление. Здесь имелось немало роскошных дворцов, где жила местная знать и богатые купцы. И огромный крытый рынок возле порта вполне заслуживал изучения. Та часть, близ которой они сейчас находились, представляла собой лишь небольшой уголок базара. Ромул преисполнился благоговейного страха при виде неисчерпаемого разнообразия товаров — живых и неодушевленных, человеческого или животного происхождения. Ведь Барбарикум был одним из главных торговых центров Индии, морским портом, куда попадали все существующие под солнцем товары, чтобы быть проданными, купленными и отправленными отсюда в самые дальние страны. Рынок служил живым и очень наглядным доказательством того, что Рим — всего лишь крошечная часть мира.

Как будто для того, чтобы лишний раз напомнить об этом, в одном из бесчисленных узких переулков, ведущих к гавани, появилась длинная цепочка нагруженных носильщиков, возглавляемая важно державшимся человеком в короткой подпоясанной мантии, с бамбуковой тростью. Процессия пробилась сквозь суетливую толпу и остановилась возле большого двухмачтового торгового судна, пришвартованного к главному причалу. Сразу за носильщиками двигались охранники вооруженные копьями, мечами и дубинками. Как только носильщики сложили свои грузы наземь, охранники рассыпались в цепочку. Торговец обменялся несколькими словами с капитаном корабля, и носильщики принялись заносить свой груз по узкому трапу на борт.

Ромул чуть не дрожал от волнения. Во время сезона муссонов корабли отплывали отсюда на запад, в Египет. А оттуда было не так уж трудно добраться до Рима. Осталось только отыскать капитана, который согласился бы взять их с собой.

Сколько же всего случилось, прежде чем я попал сюда, думал Ромул. Они с Тарквинием пережили поражение, вернее, бойню при Каррах, достойный включения в легенды поход на восток, уцелели, когда против них поднялся чуть ли не весь легион, спаслись от гибели, которой грозило нападение армии индийского царя, и в конце концов добрались до места, откуда можно было вернуться домой. Это не только казалось невероятным — это и на самом деле являлось настоящим чудом. Но цену за такое чудо пришлось заплатить неимоверную: помимо многих тысяч воинов, погибших в армии Красса и Забытом легионе, с жизнями расстались Феликс, а затем и Бренн. Смерть человека, который значил для Ромула больше всех на свете, кроме разве что матери и Фабиолы, явилась особенно сокрушительным ударом. Вина лежала на плечах Ромула неподъемным грузом. Двое друзей отдали свои жизни, чтобы дать ему возможность спастись, а он никак и ничем не мог воздать им.

А гаруспик все время знал, что случится с Бренном. Что же еще ему известно?

— Ты играл нами обоими, как рыбой на крючке, — шипел Ромул, всей душой сокрушаясь, что не в состоянии повернуть время вспять. — Чтоб тебе сгинуть в Гадесе.

— Может быть, мне как раз и суждено оказаться там, — ответил Тарквиний, придвинувшись к нему поближе. — Это пока еще неизвестно.

— Никто не должен гибнуть в одиночку, сражаясь в неравном бою.

Тарквиний вспомнил об Олинии и о том, как тот принял смерть.

— Почему бы и нет, если он сам так решил?

— Лучше бы Бренн погиб на арене! — бросил Ромул, не знавший ничего о прошлом гаруспика. Но, еще недоговорив, юноша понял, что неправ. Судьба гладиаторов едва ли не целиком и полностью зависела от непостоянной и кровожадной римской толпы. А галл принял смерть, как сам того хотел — под ярким солнцем, с мечом в руке. Свободным человеком, а не рабом.

Ромул принялся грызть ноготь. Как он мог забыть то, что так ясно читалось в глазах Бренна? Его друг принял свою судьбу, а этим мало кто мог похвастаться. И разве было у Ромула право противиться такому решению? А это означало, что гнев, который он обрушивал на гаруспика с того самого мгновения, как они вылезли из воды, целиком и полностью питался виной и стыдом, которые испытывал он сам. Осознание этого глубоко потрясло его. Тяжелый камень горя свалился с души Ромула, позволив ему свободно дышать и оставив ощущение абсолютной пустоты в груди. Непрошеные, но долгожданные слезы потекли по его щекам при воспоминании о могучем доблестном Бренне, который не пожалел жизни, чтобы он, Ромул, остался в живых.

Тарквиний глянул было на него растерянно, а потом обнял юношу одной рукой за плечи.

Гаруспик чрезвычайно редко проявлял свои эмоции, и Ромул, рыдая, как мальчик, оплакивал то, что означало это движение. Тарквиний тоже скорбел об их друге. В конце концов слезы Ромула иссякли, и он поднял голову.

Их взгляды встретились, и несколько долгих мгновений они смотрели в глаза друг другу.

Лицо Тарквиния было таким открытым, каким Ромул никогда прежде не видел его. И он испытал великую радость оттого, что не увидел там зла.

Как ни странно, первым отвел глаза Тарквиний.

— Я действительно знал, что Бренн встретит свою судьбу в Индии, — сказал он вполголоса. — Об этом поведали мне звезды в ту ночь, когда мы встретились.

— Почему же ты не сказал ему?

— Он не хотел слышать ни тогда, ни потом, — ответил гаруспик, твердо глядя в лицо Ромулу. — Ты ведь и сам это знал.

Ромул ярко покраснел.

— А посоветовать вам обоим отступить вместе с Лонгином значило бы вмешаться в вашу судьбу, — продолжал Тарквиний. — Вы бы этого хотели?

Ромул покачал головой. Мало что могло возмутить богов сильнее, чем попытка изменить ход чьей-нибудь жизни.

— К тому же не я первый предсказал будущее Бренна. Самое главное он узнал от своего друида, — сказал Тарквиний. — Именно вера в пророчество помогла ему так долго выжить в лудус. Ну и конечно, Астория и ты.

Память о первой встрече Ромула с большим галлом была такой яркой, будто все это случилось вчера. Убив мирмилона, который попытался взять в заложницы Асторию, любовницу Бренна, Ромул разгневал Мемора, жестокого владельца школы гладиаторов. На следующее утро Мемор назначил поединок не на жизнь, а на смерть между Ромулом и еще одним из негодяев, напавших на Асторию. Ромулу тогда негде было спать, и он почти отчаялся. Бренн, один из всех гладиаторов, предложил ему место в своей комнате, которую хозяин предоставил ему как лучшему из бойцов. Неудивительно, что с того дня и завязалась его дружба с могучим галлом.

— Помимо желания, чтобы ты дожил до лучшего будущего, Бренн хотел лишь одного. — (Ромул уже знал, что скажет дальше Тарквиний.) — Вернуть свою честь, спасая друзей.

— Чего он не смог сделать для жены и сына, — закончил Ромул.

— И для всех родственников.

Волна надежды вновь поднялась в душе Ромула.

— Значит, боги исполнили его главное желание…

— Я верю в это.

Некоторое время друзья сидели молча, отдавая дань памяти Бренна.

Возле самого причала высоко выпрыгнула из воды рыбина, решившая поймать муху на лету, и с громким плеском шлепнулась обратно.

Потянуло вонью. Ромул наморщил нос. Как ни странно, смрад напомнил ему о первом хозяине. Жестокий торговец мылся очень редко. И вдруг ему пришло в голову проверить честность Тарквиния.

— А как там насчет Гемелла?

Гаруспик вскинул на него удивленный взгляд.

— Его недавние предприятия провалились. А больше я ничего не знаю.

Удовлетворенный и обрадованный этим простым ответом, Ромул рискнул задать другой вопрос:

— Моя мать и Фабиола еще живы?

Слабо тлеющие угли надежды он прятал в самой глубине души, берег как источник жизни. И, боясь услышать возможный ответ гаруспика, еще ни разу не осмелился спросить.

Лицо Тарквиния помрачнело.

Ромул напрягся.

— Фабиола жива, — сказал после продолжительного молчания гаруспик. — В этом я уверен.

Радость захлестнула Ромула, он улыбнулся.

— А моя мать?

Тарквиний покачал головой.

Поднявшаяся было радость Ромула сменилась печалью. Впрочем, вряд ли стоило удивляться тому, что его мать не дожила до этого времени. Когда ее детей продали, Вельвинна была еще не старой, но никогда не отличалась ни силой, ни выносливостью. Разлука с детьми должна была сломить ее дух. Труд на соляных шахтах, куда грозился продать ее Гемелл, убивал за несколько месяцев даже самых сильных мужчин. Нечего было и рассчитывать на то, что она протянет в таком аду четыре с лишним года. Ромул продолжал представлять мать в своем воображении, потому что ее образ помогал ему справляться с собственными трудностями. И сейчас, закрыв глаза, он молился богам, чтобы они позаботились о ней в раю.

— А где сейчас Фабиола? — не без труда выдавил из себя следующий вопрос Ромул. — Все еще в борделе?

— Нет.

— Но где же?

— Точно не знаю, — ответил Тарквиний. — Если увижу что-нибудь еще, сразу же скажу тебе.

Ромул вздохнул и вновь задумался, почему же в его видении Фабиола находилась на Форуме. Ответа на эту загадку пока что не было. Оставалось только ждать.

Над ними пронзительно кричали чайки, напоминая о том, что они на самом берегу моря, по которому должен пролечь их путь домой. В душе Ромула рождались немыслимые ранее идеи.

Вдруг доски заскрипели под приближающимися тяжелыми шагами.

Гаруспик озабоченно прищурился, а рука Ромула сама собой потянулась к рукояти гладиуса. В этом порту на краю света у них не было ни одного друга — только потенциальные враги. Что и подтвердила сразу же интонация хриплого резкого голоса.

Слов Ромул не понял, но сердитый тон не оставлял сомнений в намерениях незнакомца.

— Он хочет знать, что мы делаем на его причале, — шепнул Тарквиний.

— Его причале? — недоверчиво переспросил Ромул.

Гаруспик лишь дернул бровями, ему пришлось скрыть улыбку.

Человек, стоявший перед ними подбоченившись, выглядел устрашающе. Смуглое тело, испещренное многочисленными шрамами, прикрывала лишь простая набедренная повязка. На груди и руках вздувались толстые подушки могучих мышц; запястья обеих рук были обвиты кожаными ремнями. Широкое небритое лицо обрамляли ниспадавшие бахромой тонкие косички из сальных темных волос. Совершенно расплющенный нос еще сильнее уродовал лицо с грубыми, звероподобными чертами. Гигант повторил свой вопрос.

Ни один из друзей не ответил, но оба вскочили на ноги и, не отворачиваясь от новоприбывшего, отошли на несколько шагов друг от друга.

На широком поясе, обвивавшем талию гиганта, висел меч с очень кривым лезвием. Судя по крошечным буроватым язвам на железе, его владелец был моряком. Или пиратом. Такие следы могут оставить на металле только брызги соленой воды, думал Ромул. Глупец, наверное, не знал, что оружие предохраняют от ржавчины, смазывая маслом. А может, ему просто наплевать.

Подняв руки в общепринятом мирном жесте, Тарквиний произнес несколько слов.

Вместо ответа раздался сердитый рык.

— Я сказал ему, что мы просто отдыхали, — шепнул Ромулу гаруспик.

— Это, похоже, его не успокоило, — пробормотал Ромул, изучая движения пирата.

— Нет, — озабоченным тоном ответил Тарквиний. — Ему хочется подраться.

— Скажи ему, что нам не нужны неприятности, — посоветовал Ромул.

Можно было не сомневаться, что где-то неподалеку находились друзья этого скота.

Тарквиний так и сделал.

Но вместо того чтобы отступить в сторону и дать незнакомцам пройти, гигант лишь глумливо ухмыльнулся и пошире расставил ноги, толстые, словно стволы вековых деревьев. Теперь он походил на деформированную статую какого-то колосса, возникшую посреди причала.

Разгневанный неприкрытой угрозой, Ромул машинально шагнул вперед.

— Осторожно, — предупредил Тарквиний.

Ромул посмотрел поверх плеча своего противника и увидел, что через фальшборт стоявшей поблизости хищной с виду дау за происходившим наблюдает целая толпа усмехающихся мужчин.

— Что делать-то?

Гаруспик заметил двух чаек, с громкими криками спорящих между собой за какой-то лакомый кусочек. Он был почти уверен, что лучше бы попробовать наняться в команду торгового судна, а не связываться с пиратами вроде тех, что скалили зубы с соседнего корабля. Но стоило проверить.

Ромул ждал, присматриваясь к гиганту.

Маленькая чайка с черным клювом в последний момент смело выхватила кусочек у большой, и на покрытом шрамами лице гаруспика блеснула улыбка.

Потом события стали разворачиваться очень быстро.

Противник Ромула ринулся вперед, пытаясь заключить его в медвежьи объятия. Проскочив под расставленными руками, Ромул ткнул гиганта локтем в спину. Он бил со всей силы, но результатом было лишь злобное ворчание и взрыв смеха со стороны зрителей. Бойцы тут же развернулись и вновь оказались лицом к лицу. Тарквиний воспользовался случаем и отошел подальше от дерущихся.

Ромул поморщился. В который уж раз события пошли не так, как ему хотелось. Он не собирался позволить какому-то громиле избить его, но последствия в любом случае могли оказаться серьезными. Главное — осторожность, думал он. Не причинить этому скоту серьезного вреда.

На сей раз пират подходил медленно. Стиснув зубы от ярости, он, шаркая босыми подошвами, переступал по прогибавшимся и скрипевшим доскам причала. Ромул слегка согнул колени и припомнил те нечестные приемы, которым научил его Бренн. Противник подходил все ближе, но Ромул не увеличивал дистанцию, хотя и понимал, что ошибаться ему ни в коем случае нельзя — крайне редко ему доводилось встречать людей сильнее, чем Бренн, и с одним из таких он сейчас сцепился. Ромул знал, что если пропустит один-единственный удар и рухнет наземь, то вряд ли сможет подняться.

Противники вновь замерли на расстоянии двух-трех шагов и уставились друг на друга.

Растрескавшиеся под ярким солнцем губы пирата разомкнулись, обнажив два ряда коричневых гнилых зубов. Огромные кулаки крепко сжались, готовые нанести удар. Он видел, что Ромул находится в пределах досягаемости, и уже считал, что победа за ним.

Молодой солдат качнулся влево; как он и рассчитывал, противник попался на этот финт и раскрылся. Но Ромул не стал бить его кулаком. С молниеносной быстротой он двинул врага коленом в пах. Удар был очень сильным, и пират, широко раскрыв рот, с грохотом рухнул на доски причала и громко застонал от боли.

Ромул усмехнулся и отошел, довольный тем, что не пришлось причинить противнику серьезного вреда.

Поначалу приятели побежденного тоже вроде бы довольно мирно отнеслись к ситуации. Глянув туда, Ромул заметил, что большинство из них смеялись. Но немало было и недовольных, грозивших ему кулаками. Черный как смоль нубиец с золотыми серьгами стоял в стороне от остальных, наблюдая за происходившим. Оскорблений звучало все больше, кое-кто уже хватался за оружие. Злость всегда заразительна. Понимая, что им с Тарквинием придется сбежать, как последним трусам, Ромул выругался сквозь зубы. Обычно возбужденная толпа некоторое время медлит перед расправой с ни в чем не повинным чужаком, поэтому пираты пока не приближались, но достаточно сорваться с места одному человеку, и вся команда сразу начнет прыгать через борт.

Ромул кивнул Тарквинию, стоявшему неподалеку от поверженного гиганта. Стоит им убраться с причала и смешаться с толпой, и они окажутся в безопасности.

Вдруг огромная ручища ухватила гаруспика за лодыжку, так что он с трудом удержался на ногах.

Услышав, что Тарквиний вскрикнул, Ромул резко повернулся и, не успев подумать, что делает, пнул пирата в голову. Удар подбитой гвоздями подошвы его армейской сандалии мало уступал удару молота, и гигант, начавший было подниматься, тут же рухнул без сознания. Он упал на бок, под тяжестью собственного веса перевернулся еще раз, оказался на краю узкого причала и перевалился через него. С оглушительным всплеском пират упал в воду и сразу пошел ко дну.

Ромул оторопело всматривался в темную воду. Он не намеревался убивать своего противника, но, судя по всему, сделал именно это. И сейчас на поверхности не было видно ничего, кроме цепочки поднимавшихся из глубины пузырей.

С гневным ревом вся команда пиратского судна посыпалась через борт и помчалась к ним. Пусть они находились на параллельном причале, но для того, чтобы отрезать двоим друзьям путь к спасению, потребовалось бы не много времени.

Тарквиний схватил Ромула за руку.

— Бежим! Живо!

— Но бедняга утонет, — возразил Ромул.

— Думаешь, если бы ты упал в воду, он пошевелил бы хоть пальцем? — одернул друга гаруспик. — Пусть его приятели спасают.

— Они не успеют. — Ну никак не мог сейчас Ромул оставить умирать еще одного человека. Он расстегнул пояс, набрал в грудь воздуха и нырнул. Второй раз за несколько мгновений вода у причала взметнулась фонтаном.

Тарквиний испуганно посмотрел ему вслед. Этот момент нерешительности обошелся гаруспику недешево — несколько пиратов успели достичь конца причала, на котором он стоял, и теперь не спеша шли к нему. Они держали наготове топоры и ухмылялись, предчувствуя расправу с чужаком.

Ромул этого не знал. Яростно работая руками и ногами, он опускался вглубь и крутил головой по сторонам. К счастью, видимость под водой было не намного хуже, чем на поверхности. И все равно он ничего не видел. Со дна вздымались длинные ветви водорослей, грозя запутать его. Ромулу казалось, что он ныряет уже целую вечность, когда перед ним возникла уходившая по диагонали вниз толстая веревка. Это мог быть только якорный канат стоявшего наверху судна. Ромул ухватился за него и продолжил спуск в глубину. Пирата надо было найти как можно скорее, иначе будет поздно.

Не успело сердце ударить полдюжины раз, как Ромул добрался до огромного каменного якоря. Воздух в легких уже кончался. Митра, помоги мне, отчаянно взмолился он.

Прежде всего Ромул заметил пучок черных косичек. Они, как водоросли, болтались в воде, повинуясь ее прихотливому течению. Он проплыл еще немного и обнаружил гиганта, неподвижно лежавшего на спине. Нехороший признак, подумал он. Ухватив утопленника за волосы левой рукой, Ромул уперся ногами в песчаное дно, согнул колени и, изо всей силы оттолкнувшись, устремился вверх. Ему казалось, что от поверхности его отделяют целые мили и что в левой руке у него мешок со свинцом, не иначе. Однако ему удалось перехватить корсара по-другому, обняв его одной рукой за шею, и медленно всплыть на поверхность.

Когда из мутной воды показались две головы, собравшиеся на причале приветствовали их многоголосыми криками.

Среди них звучал и голос Тарквиния.

Ромул увидел, что разоруженный гаруспик стоит в окружении корсаров, и у него замерло сердце. Но думать было некогда — он чувствовал рукой биение пульса на шее великана, но тот так и висел в воде безжизненным мешком. Наверняка у него в легких было полно воды. Его товарищи тоже понимали это и мгновенно спустили веревку. Ромул обвязал ее вокруг торса остававшегося без сознания пирата и смотрел из воды, как его вытягивали на причал. Там гиганта уложили ничком и принялись колотить по спине. Долгое время никакого результата не было, и Ромулу стало не по себе. Процедуру повторяли несколько раз — все напрасно. Но когда Ромул уже решил, что зря спасал драчуна, тот громко закашлялся и изверг из себя огромное количество морской воды.

Его друзья разразились радостными воплями.

Сверху снова бросили веревку, и Ромул, поспешно перехватывая ее руками, полез вверх. Он не сомневался, что его хорошо примут. Как-никак, он спас человеку жизнь.

Как только Ромул ухватился за доску, чтобы вскинуть тело на причал, перед ним возникла пара мозолистых черных ног. Он поднял голову и увидел нубийца с золотыми серьгами, судя по всему — командира пиратов. В правой руке он держал большую кривую саблю с широким клинком.

— Докажи, что мне не стоит перерезать эту веревку, — сказал нубиец на вполне приличном парфянском языке. — Да побыстрее, пока мои люди не прикончили твоего друга.

Глава XXI

ВОССОЕДИНЕНИЕ

Центральная Галлия, лето 52 г. до н. э.

Наконец Фабиола сумела взять себя в руки. Секунд, бормоча какие-то утешения, увел ее от тела друида. Оптион вместе со своими людьми направился к палаткам, стоявшим на перешейке, возвышавшемся над заваленным трупами полем. Молодая женщина больше не обращала внимания на запекшуюся кровь. Ужас предыдущих недель был нестерпим, а смерть друида — мучительна. Фабиола вздрогнула. И все же до сих пор она с помощью богов как-то справлялась. Терпела. Фабиола сделала глубокий вдох. Интересно, какой прием ее ждет? Постепенно мрачное настроение Фабиолы сменилось трепетным ожиданием. Ей предстояло снова увидеть Брута! В данный момент она ничего не могла узнать о Ромуле, а ее глубоко скрываемый страх перед Цезарем отошел на второй план. Опасное путешествие почти закончилось, наконец-то можно немного расслабиться. Эта мысль принесла ей облегчение.

Они поднялись по склону и добрались до постов, занятых измученными легионерами. У многих руки, ноги и головы были забинтованы, на помятых доспехах и щитах виднелись пятна крови. Все держались настороже и наблюдали за пришельцами с тревогой. Когда Фабиола назвала себя и объяснила цель своего приезда, ее приветствовали с удивлением и уважением. Взгляды смотревших ей вслед воинов выражали смесь похоти с преклонением перед такой красотой. Но никто не посмел вымолвить ни слова. Кому охота навлечь на себя неудовольствие Децима Брута, правой руки самого Цезаря?

Командный пункт находился неподалеку от шатров высших офицеров. У Фабиолы участился пульс. Как обычно, здесь толпились стражи, гонцы и трубачи. У самого большого шатра стояли люди в позолоченных доспехах, окружившие гибкого, оживленно жестикулировавшего человека. Это мог быть только Цезарь. А если так — значит, и Брут где-то недалеко. Она улыбнулась, представив изумление своего возлюбленного.

— Цезарь — лучший полководец, которого когда-либо видел Рим, — заявил Секунд. — Он одержал несравненную победу!

Доцилоза, много слышавшая о Цезаре от Фабиолы и Брута, напыжилась от гордости. После пережитых ими смертельных опасностей это было настоящей наградой.

— Глянь-ка сюда, госпожа…

Слова Секунда заставили Фабиолу очнуться и посмотреть туда, куда он указывал. Ничего удивительного, что Цезарь выбрал именно это место, подумала она. Поле битвы было видно отсюда как на ладони, позволяя оценить величие совершенного подвига и силы врага, противостоявшие его десяти легионам. Северо-западное направление прикрывал выступ скалы, но укрепления, тянувшиеся на юго-восток до самого горизонта и обращенные лицом в обе стороны, казались неприступными. Там были деревянные колоды с железными крючьями, цеплявшими ноги и одежду каждого, кто проходил мимо, рвы с заостренными кольями на дне и ямы с осколками дробленого камня. Между ними тянулись две глубокие траншеи, одна из которых была залита водой из протекавшей неподалеку реки. Наконец, тут имелся частокол, укрепленный ветками с торчавшими наружу колючками. Башни, поставленные через правильные промежутки, обеспечивали прекрасный сектор обстрела. В проходах еще торчали воткнувшиеся в землю пилумы — часть тех тысяч копий, которые летели в галлов, медленно пробиравшихся между смертельными ловушками. Фабиола видела, что сил у оборонявшихся почти не оставалось. Пространство между валами и Алезией завалено трупами; впрочем мертвецов по другую сторону не меньше. Среди них было много римлян — они погибли в контратаках, стремясь подобрать неповрежденные пилумы, но подавляющее большинство составляли галлы — воины в цвете лет, юноши и даже старики. Тут лежали целые племена.

Фабиола ощутила боязливое восхищение Цезарем. Она мало знала о войне, но масштабы битвы говорили сами за себя. Победить столь превосходящие силы были немыслимо. Фабиола радовалась, что не осталась с Марком Петреем. Даже Помпею не под силу одолеть полководца, который одержал столь громкую победу. Найдется ли равный ему? Внезапно она ощутила страх, почувствовав себя очень маленькой и беззащитной. Казалось, Брут доверил свою судьбу метеору. И ее судьбу тоже. Только время покажет, сумеют ли они не сгореть в его пламени.

— Фабиола! Это ты?

От звука знакомого голоса у нее похолодело внутри. Фабиола повернула голову, увидела шедшего к ним возлюбленного, подняла руку и помахала ему.

— Брут!

Он радостно вскрикнул и перешел на бег. На нем были доспехи старшего офицера: позолоченная кираса, красный плащ и шлем с поперечным гребнем. Он держался за резную рукоять меча, но кожаные полосы с металлическими заклепками, защищавшие пах и верхнюю часть бедер, позвякивали в такт движениям.

Фабиоле хотелось побежать навстречу, но она заставила себя остаться на месте, пригладила простое платье и пожалела, что не нашла времени запастись духами и нарядами. Успокойся, приказала она себе. Это не Рим и не Помпеи. На войне не до роскоши. Ты здесь. Этого достаточно.

— О боги, это действительно ты! — на бегу воскликнул Брут.

Фабиола одарила его сияющей улыбкой. Той самой, которую он так любил.

Легионеры Петрея отсалютовали Бруту, быстро разошлись в стороны и образовали коридор.

Брут перешел на шаг, упиваясь красотой Фабиолы так же, как умирающий от жажды выпивает до капли чашку воды.

— Клянусь Гадесом, как ты очутилась в этом забытом богами месте? — спросил он, попеременно улыбаясь и хмурясь.

Она надула губы.

— Ты не рад мне?

Брут взял ее за руки и крепко стиснул их.

— Рад! Похоже, сам Марс откликнулся на мои молитвы!

Фабиола сделала шаг вперед и крепко поцеловала его в губы. Брут ответил ей не менее страстно и заключил в объятия. Потом они слегка отодвинулись и молча посмотрели друг другу в глаза. Вновь ощутить близость любимого — это ли не роскошь?

— О боги, — наконец пробормотала Фабиола, — как я по тебе стосковалась…

Он по-мальчишески широко улыбнулся.

— А я по тебе, милая. Сколько месяцев мы не виделись?

— Почти девять, — грустно ответила она.

— Извини, — сказал Брут и сжал пальцы Фабиолы так, словно боялся, что она исчезнет. — Эта кампания была не чета другим. С тех пор как началось проклятое восстание, мы только и делали, что маршировали и дрались. Я не мог бросить Цезаря.

— Конечно, — кивнула Фабиола. — Я понимаю.

— Как дела в латифундии? — Увидев, что выражение ее лица изменилось, Брут нахмурился. — Что-то случилось?

На глаза Фабиолы навернулись слезы. Бедный Корбуло, виновато подумала она. Он умер из-за моего безрассудства. Как и гладиаторы, которых я наняла. Моих рабов продали тому, кто дороже заплатил. А бедного юношу-беглеца кастрировали в отместку за обиду, нанесенную Сцеволе.

Брут посмотрел на нее с сочувствием и мягко промолвил:

— Рассказывай.

Слова полились из Фабиолы рекой. Беглец. Сцевола и его фугитиварии. Ее унижение. Рабы, быстро пришедшие на выручку.

— Наверно, тебе не следовало перечить фугитивариям, — сказал Брут. — Но я знаю, какими мерзавцами бывают эти люди.

Фабиола кивнула и рассказала о двух рабах, убитых в поле, что заставило ее ускорить отъезд в Рим. Там она встретила Секунда. Она представила ветерана Бруту. А потом коротко рассказала о смерти Клодия Пульхра, поднявшемся после этого мятеже и драматическом пожаре Сената.

— Мы слышали об этом даже здесь. Куда исчезло уважение к порядку? — мрачно пробормотал Брут. — Плебейское отродье! Их нужно как следует ткнуть острием меча!

— Наверно, это уже сделано, — сказала Фабиола, кивком показав на стоявших вокруг солдат. — Сейчас в Рим вошел один из легионов Помпея.

Оптион гордо улыбнулся.

Брут только молча кивнул в ответ.

Не упомянув о всесильном покровителе Сцеволы, Фабиола рассказала об уличной засаде и о том, что фугитиварии сделали с Корбуло и латифундией. Глаза Брута зажглись гневом, но он не стал ее прерывать. И взорвался лишь тогда, когда Фабиола рассказала о попытке изнасилования.

— Повтори, как его зовут!

— Сцевола. — Но самую оглушительную новость Фабиола прошептала ему на ухо: — Похоже, он служит Помпею. Во всяком случае, мы не первыми из сторонников Цезаря оказались его мишенью.

Голос Брута стал ледяным.

— Понимаю, — сказал он. — Что ж, этот человек станет примером. Найти негодяя не составит труда. Сцевола заплатит за все, что сделал. И смерть его будет медленной.

Фабиола ощутила облегчение. Злобный фугитиварии уже казался ей не таким страшным. Особенно теперь, когда Брут был рядом.

— Вы закончили?.. — начала она.

— Здесь? — Брут посмотрел на трупы, лежавшие внизу. — Наверное. Верцингеторикс взят в плен. Десятки тысяч его людей стали рабами. — Он нахмурился. — Правда, многие племена могут продолжить борьбу. Но мы не остановимся до тех пор, пока Галлия не станет частью Республики. Пока Цезарь не одержит окончательную победу. Да здравствует победоносный Цезарь! — воскликнул он.

Стоявшие поблизости легионеры Цезаря поддержали его восторженными криками, но воины, сопровождавшие Фабиолу на север, почувствовали себя неуютно.

Затем Брут повернулся к Доцилозе и широко улыбнулся ей.

— Ты хорошо присматривала за своей госпожой?

— Она — настоящий дар богов, — прервала его Фабиола. — Я без нее пропала бы.

Доцилоза покраснела от гордости.

— Твоя верность будет вознаграждена, — пообещал Брут. — А кто этот человек?

— Секст, хозяин, — низко поклонившись, ответил раб. — Последний из телохранителей госпожи.

— У него львиное сердце, — заявила Фабиола. — И дерется он тоже как лев.

— Прими мою благодарность. — Брут похлопал Секста по плечу.

— Спасибо, хозяин.

— А это Секунд?

— Да, командир. — Секунд стиснул кулак и в знак приветствия прижал его к груди. — Ветеран, прослуживший тринадцать лет.

— Он и его товарищи спасли нас от Сцеволы, — сказала Фабиола. — Дали нам кров, а потом сопровождали в поездке.

Секст энергично кивнул.

Брут посмотрел на него с благодарностью, а потом недоуменно спросил, кивнув в сторону легионеров Помпея:

— Значит, это твои люди?

Лицо Секунда стало грустным.

— Нет, командир. Всех моих товарищей убили фугитиварии. Примерно в двух неделях езды от Рима на север они снова устроили засаду. Застали нас врасплох, как зеленых новичков.

— Нет! — крикнула Фабиола. — С помощью Митры ты привел нас сюда. Никто другой этого не смог бы!

Секунд молча кивнул.

— Ты сказала «с помощью Митры»? — живо переспросил Брут.

— Да, — ответила Фабиола. — Секунд с друзьями следуют его путем. — О себе она не сказала.

Брут тут же поклонился. Секунд засмеялся, сделал то же самое, и они крепко пожали друг другу руки.

— Значит, ты тоже почитаешь Митру? — удивилась Фабиола.

— Последние несколько месяцев. Меня представил старший центурион, служивший в Малой Азии, — весело объяснил Брут. — А теперь с помощью Секунда бог прислал тебя мне. Это стоит щедрой жертвы!

Фабиола обрадовалась.

— Но эти легионеры… — начал Брут. — Чьи они?

— Командир, мы получили их тоже благодаря Митре, — вполголоса сказал Секунд. — Фугитиварии бежали, когда мы встретили легион Помпея, направлявшийся в Рим. Его командир Марк Петрей тоже оказался последователем Митры.

Фабиола широко улыбнулась ему, довольная правдоподобным объяснением. После ухода из лагеря она ломала себе голову, не зная, как обойти этот деликатный вопрос.

Брут поднял брови.

— Любимая, похоже, Митра благословил тебя. И Фортуна тоже.

«Ты сам не знаешь, до какой степени прав, — подумала Фабиола, вспоминая свое видение. — Но обо всем этом, кроме того, что случилось в палатке Петрея, я расскажу тебе наедине».

— Фабиола доставлена в целости и сохранности, — сказал Брут оптиону. — Вы хорошо сделали свое дело. Полагаю, теперь вам нужно вернуться в свою часть. Но до того вы должны как следует отдохнуть. — Он свистнул ближайшему из своих людей. — Проводи этих воинов в лагерь. Позаботься, чтобы их накормили горячей пищей и разместили на ночлег. Живее!

Оптион и его полуцентурия ушли, радостно улыбаясь. Секунд отправился с ними, но Секст остался.

— Пойдем ко мне, — сказал Брут, взяв Фабиолу за руку. — Там ты сможешь отдохнуть. Вечером состоится пир в честь нашей победы. Я уверен, Цезарь захочет, чтобы ты на нем присутствовала. Он много слышал о тебе.

Момент, которого Фабиола ждала всю свою жизнь, наконец настал. При мысли об этом у нее захватило дух. Она многое вытерпела, но о таком даже не мечтала. И все же это случилось. Благодаря Митре. На поле битвы в Галлии. Невероятно…

— Чудесно, — ответила она, пытаясь успокоиться. — Я буду счастлива наконец познакомиться с твоим командиром.

* * *

Фабиола наряжалась к вечеру с помощью Доцилозы. Из Алезии доставили туалетный столик, зеркала, немного драгоценностей, духов и платьев. Спрашивать, откуда все это взялось, Фабиола не стала. Наряд пришелся ей впору, словно был сшит для ее сестры-близнеца. Думать об этом было горько. Фабиола молча попросила Митру защитить хозяйку наряда, кем бы та ни была.

— Ты потрясающе смотришься, — сказал Брут, с восхищением глядя на Фабиолу. Он подошел ближе и кончиками пальцев погладил ее плечи. — Хочешь произвести впечатления на Цезаря, верно?

Доцилоза неодобрительно поджала губы.

— Если и да, то только для твоего блага, — возразила Фабиола. — Сам знаешь.

— Конечно, — смущенно ответил Брут. — Извини.

«Если бы ты знал, чего я хочу на самом деле…» — подумала Фабиола.

— Может быть, мне надеть что-нибудь другое?

Брут заглянул в низкий вырез ее шелковой столы, обнажавший белоснежную кожу.

— Нет, — с жаждущей улыбкой ответил он. — Все отлично.

Фабиола смягчилась и посмотрела в маленькое бронзовое зеркало, стоявшее на столике. Пока Доцилоза суетилась сзади, заправляя за уши несколько выбившихся локонов, Фабиола наносила последние мазки. Немного охры на щеки, чуточку сурьмы — и готово. Она старалась избегать солнца, поэтому до сих пор не нуждалась в отбеливании кожи с помощью свинца. Она была рада тому, что познакомится с Цезарем во время пира. Конечно, полководца будут постоянно отвлекать офицеры; это позволит ей как следует изучить его. Люди, которых она узнает, тоже будут потенциальными источниками информации о гениальном полководце. Фабиола еще раз решила использовать все уловки, чтобы узнать правду о своем отце.

Она смерила взглядом Брута. Ее возлюбленный надел форменную тунику, мягкие кожаные калиги и ослепительно белую тогу из тонкой шерсти. Вокруг него суетился, укладывая сложные складки тоги, несчастный вестипликус. Наконец Брут остался доволен и жестом отпустил уставшего раба.

Доцилоза извинилась и тоже выскользнула из шатра.

— Тебе нравится?

— Ты очень красив, милый, — пробормотала Фабиола и положила руку на его пах.

Всю вторую половину дня они совокуплялись как кролики, но реакция Брута оказалась неожиданно пылкой.

— Может быть, сошлешься на плохой желудок? — хрипловато предложила она.

— Прекрати! — засмеялся он. — Мы не можем пропустить пир.

— А я спокойно без него обошлась бы, — ответила Фабиола, целуя его в губы.

Брут, не догадывавшийся об ее истинных намерениях, самодовольно улыбнулся.

«Великий Митра, — взмолилась она, — подай мне знак. Цезарь это или нет…»

В огромный шатер полководца их проводил маленький эскорт из четырех легионеров во главе с оптионом.

Секст с тревогой смотрел им вслед. Ему хотелось не спускать с Фабиолы глаз. Никогда.

У входа в шатер Цезаря их ждал плешивый мажордом.

— Добро пожаловать, — сказал он, кланяясь в пояс. — Следуйте за мной.

Внезапно Фабиола ощутила плохое предчувствие и окаменела. Она что, с ума сошла? Даже если ее подозрения верны, не стоит и мечтать причинить вред одному из самых знаменитых сыновей Рима. Это было бы равносильно самоубийству. Хотя — какая разница? Она сама пережила множество опасностей, но ее брату-близнецу пришлось куда хуже. Без Ромула моя жизнь не имеет никакого значения, подумала Фабиола. Так что смерти я могу не бояться.

Брут не заметил ее волнения и охотно пошел за рабом. Фабиола взяла себя в руки и двинулась следом.

Просторное, но по-спартански обставленное помещение, в котором Цезарь днем встречался со своими офицерами, вечером преобразилось. Как обычно, каждый стол с трех сторон окружали ложа, оставляя четвертую сторону свободной. Среди двадцати с лишним гостей, приглашенных на обед, их пара была единственной. Легаты, трибуны и высшие штабные офицеры разместились на ложах по трое и отдыхали, а между ними взад и вперед сновали прислуживавшие рабы. Самого Цезаря еще не было, и присутствовавшие непринужденно переговаривались между собой; их голоса сливались в неясный гул.

Когда Брут вел Фабиолу вдоль столов, люди поворачивали головы им вслед и бормотали что-то одобрительное. Он кивал и кланялся многим офицерам, а Фабиола скромно улыбалась. Добравшись до главного стола, Брут приветствовал четверых мужчин, уже находившихся за ним. Фабиола обрадовалась. Именно здесь будет сидеть Цезарь; то, что ее пригласили за главный стол, — большая честь.

— Добрый вечер, Марк Антоний, Тит Лабиен, Кай Требоний и Гай Фабий.

Все четверо любезно ответили, но их взгляды были устремлены только на спутницу Брута.

— Позвольте представить вам Фабиолу, мою возлюбленную. Удивительно, но она решила рискнуть жизнью и пробраться через галльские пустоши, чтобы увидеть меня.

Антоний смерил Фабиолу долгим неприятным взглядом, на который она не обратила внимания.

— Меня это не удивляет, — одобрительно сказал Лабиен — худой седовласый мужчина лет под пятьдесят. — Ты — один из лучших офицеров Цезаря. Замечательный улов.

— Не слушай его, милая, — сказал Брут. — Этот человек вместе с Цезарем и Фабием выиграл последний бой. А эти двое, — он показал на Антония и Требония, — вчера спасли наши шкуры, приведя кавалерию.

Реплика Брута заставила Антония рассмеяться.

— Ты и сам не оплошал. — Он пригладил свои кудрявые русые волосы. — Именно поэтому ты здесь.

Брут вспыхнул, проводил Фабиолу на ее место в конце правого ложа, а сам сел в середине. Их разделял только валик; это означало, что они будут находиться лицом к ложу Цезаря — пока что пустовавшему. Фабиола, знавшая, какие места считаются почетными, поняла, что выше ее возлюбленного по положению только Лабиен и Марк Антоний. Она ощутила гордость, но встревожилась, заметив явную враждебность, существовавшую между Брутом и Антонием, ближайшим другом Цезаря, у которого была репутация человека несдержанного и опасного.

Немедленно подали бокалы с мулсумом, но едва Фабиола успела пригубить напиток, как раздались приветственные крики. Когда офицеры начали недружно вставать, она поняла, что в помещение вошел Цезарь.

Брут тоже поднялся на ноги и с улыбкой сказал Фабиоле:

— Видишь, как они его любят? — (Она кивнула.) — И легионеры тоже, — продолжил он. — Они пойдут за ним в Гадес и даже дальше.

— Почему? — Ей было необходимо это понять.

— Цезарь всегда награждает солдат за храбрость. Например, каждый, кто сражался здесь, в Алезии, в награду получит раба, — прошептал Брут. — Но дело не только в этом. Цезарь и сам храбрец, поэтому его очень уважают. При необходимости он лично ведет воинов в атаку. Вчера галлы Верцингеторикса были очень близки к победе, но Цезарь вывел из-за частокола наш кавалерийский резерв и зашел к ним в тыл. — Он ударил кулаком по кулаку. — Наши люди запаниковали, но когда увидели Цезаря в алом плаще, галопом скакавшего к ним, то перешли в контратаку. Галлы испугались, побежали, и мы выиграли битву.

Вскоре крики и аплодисменты стали оглушительными. Ближайшие офицеры расступались, освобождая Цезарю проход. У этого жилистого и тощего человека были короткие редкие волосы и узкое лицо с высокими скулами и орлиным носом. Никто бы не назвал его красивым, но в нем было нечто, невольно привлекавшее внимание. Фабиола не могла понять, что именно. Она заметила, что тогу Цезаря украшала узкая красная кайма — отличительный знак цензоров, магистратов и диктаторов. Мало кто сомневается в том, к какой категории относится Цезарь, с восхищением подумала она. Не он ли изнасиловал ее мать? Ее подозрения усилило поразительное сходство Цезаря с Ромулом.

— Добро пожаловать, Цезарь! — пылко воскликнул Антоний. — Осчастливь нас своим присутствием!

Цезарь кивнул каждому по очереди, а потом начал разглядывать Фабиолу. Она покраснела и уставилась в пол. Во встрече с одним из самых могущественных людей Республики было что-то пугающее.

Брут щелкнул пальцами, и в руке полководца тут же оказался изящный кубок.

— Должно быть, это и есть прекрасная Фабиола, — промолвил Цезарь. Его взгляд был пронзительным и в то же время притягательным. — Наконец-то мы встретились.

— Цезарь… — Она низко поклонилась в ответ. — Присутствие на твоем праздничном пиру для меня большая честь.

Он улыбнулся, и Фабиоле сразу стало легче.

— Прошу садиться.

Все повиновались. Фабиола хранила вежливое молчание и прислушивалась к оживленной беседе. Естественно, первым делом они заговорили о только что выигранном сражении. Интерес Фабиолы возрастал с каждой услышанной фразой.

Во время беседы, которую умело направлял Цезарь, были проанализированы все подробности закончившейся кампании. Да, у стен Алезии его схватка с Верцингеториксом, пожалуй, закончилась, но сама война длилась много месяцев. Она началась с осады нескольких городов, хранивших верность мятежному вождю: среди них были Сенабум и Аварикум.

— Сенабум? Я уже где-то слышала это название, — сказала Фабиола.

— Возможно, потому, что его жители перебили всех живших там римских купцов, — объяснил Цезарь. — Конечно, мы хотели отомстить, поэтому осада была недолгой.

— Как это случилось? — спросила Фабиола.

— Мои воины подожгли ворота, ворвались в город и разграбили его. — Ужас Фабиолы заставил Цезаря слегка улыбнуться. — Солдаты — это волки. Чтобы не киснуть, им нужно ощущать азарт погони.

Фабиола кивнула, вспомнив, как по ее венам бежал адреналин, когда она сражалась рядом с Секстом. Можно было представить, какой ужас ощутили жители Сенабума, когда в город ворвались легионеры.

— Осада Аварикума была потяжелее. Стояла зима, и нам не хватало еды, — продолжил Брут. — Мы посылали отряды фуражиров, но на них наводила панику галльская кавалерия.

— Да, время было мрачное, — подтвердил Антоний.

— Я предложил легионам самим решить, стоит ли продолжать осаду… — добавил Цезарь.

— И они решили ее снять? — с любопытством спросила Фабиола.

— Отказались. Единогласно, — с гордостью ответил он. — Сказали, что не закончить начатое — это бесчестье. Несколько дней мои легионеры жили без хлеба, на одном мясе.

— И одновременно строили огромный вал, чтобы засыпать овраг, преграждавший единственный путь в город! — Лицо Брута засияло. — А в это время галлы кидали в нас заостренные колья, огромные камни и лили кипящую смолу.

— Люди не потеряли присутствия духа даже тогда, когда загорелось деревянное основание вала, — продолжил Цезарь. — На следующий день пошел сильный дождь, но они сначала заняли стены, а потом взяли город.

Фабиола восхищенно ахнула. Мулсум действовал безотказно; она все активнее участвовала в беседе. Желание убедиться в том, что Цезарь — ее отец, уступило место стремлению узнать леденящие душу подробности кампании. Перестав стесняться, Фабиола начала задавать вопросы самому Цезарю. Встревоженный Брут бросил на нее предостерегающий взгляд, но полководец, которого это забавляло, до поры до времени лишь улыбался.

Молодая женщина раскраснелась, не замечая, что Цезарь начал проявлять первые признаки нетерпения. Брут нагнулся к ее уху, но тут Фабиола совершила несвойственную ей ошибку.

— Если ваши воины такие храбрые, то что случилось с ними в Герговии? — с жаром спросила она.

За столом воцарилось неловкое молчание. Лицо Цезаря окаменело.

— Ну же! — поторопила Фабиола.

Никто ей не ответил.

— Фабиола! — прошипел Брут. — Ты забываешься! — Она еще никогда не видела его в таком гневе.

Хмель моментально выдуло из ее головы.

— Простите, — прошептала она. — Это не мое дело. Я всего лишь женщина.

О боги, что она наговорила? У нее ум зашел за разум. Девизом Фабиолы были скрытность и притворство. Спрашивать Цезаря о поражении — пусть редком — верх глупости. Митра, взмолилась Фабиола, помоги мне. Не допусти, чтобы это повлияло на дружбу Брута с полководцем.

Послышался короткий смешок.

Этот звук был таким неожиданным, что Фабиола не сразу его узнала. Подняв глаза, она увидела, что Цезарь следит за ней и смеется. Ей стало страшновато. Фабиола чувствовала себя маленькой мышкой в лапах у кошки.

— Случилось то, что внезапная атака застала легионеров врасплох и они не ответили на мой призыв, — спокойно произнес Цезарь. — Пока одни поднимались на стены Герговии, другие пробивались к воротам, стараясь выбраться из города. Воспользовавшись тем, что часть легионеров была отрезана от главных сил, галлы в городе и за его стенами перегруппировались и полностью окружили их.

— И тут Цезарь самолично пришел к ним на выручку с Десятым легионом, — быстро сказал Брут.

— Но до того мы потеряли семьсот человек, — ответил Цезарь. В его голосе слышалась скорбь. — И сорок шесть центурионов.

Фабиола опустила голову, мечтая провалиться сквозь землю. Но этого не случилось.

Брут пытался завязать легкую необязательную беседу, но его попытка с треском провалилась. Три офицера, сидевшие рядом, разговаривали друг с другом, поэтому Бруту и Фабиоле пришлось смотреть на Цезаря. От этого зрелища душа уходила в пятки.

— У твоей юной возлюбленной пытливый ум, — спустя минуту громко сказал Цезарь. — Она слишком умна для бывшей рабыни. И проститутки.

Это разоблачение изрядно удивило находившихся за столом.

Брут стиснул зубы и промолчал.

Фабиола сгорала от стыда. Следовало ожидать, что Цезарь узнает о ней все. Она ждала, всей душой желая повернуть время вспять.

— Иногда такие способности бывают во благо, — продолжил Цезарь. — Но чаще нет. Умная и красивая женщина может добиться многого. Приобрести влияние на мужчин, обладающих властью.

— Я понимаю, Цезарь, — не смея смотреть ему в глаза, пробормотал Брут.

— Держи свою женщину на коротком поводке, — кисло сказал Цезарь и бросил на Фабиолу пронизывающий взгляд.

Она сжалась, но не отвела глаз.

— Иначе это придется сделать мне. — Затем Цезарь умолк. Выражение его словно высеченного из гранита лица было красноречивее всяких слов.

Риму следует опасаться Цезаря, предупреждал друид. А ей самой — тем более.

Глава XXII

НОВОСТИ

Прошло более двух лет…

Кана, на Аравийском побережье, зима 50 г. до н. э.

Пираты с корабля, только что прошедшего между двумя внушительными башнями в окруженную мощными стенами гавань Каны, были настроены мрачно. Недавно захваченные олибанум и черепаховые панцири лежали в трюме, а оружие прикрывали запасные паруса на палубе. Однако сколько-нибудь внимательный досмотр сразу показал бы, какого рода экипаж управляет судном. Три десятка пиратов, конечно, были сильными бойцами, но солдат, патрулировавших зубчатые стены, было значительно больше, так что о сопротивлении в случае чего думать не стоило.

Ромул, как и все, следил за бдительными часовыми и, как и все, чувствовал себя неуютно. Ничуть не улучшало настроения и то, что они с Тарквинием не доверяли ни одному из своих товарищей. За одним-единственным исключением: Мустафа, гигант с сальными волосами, едва не утонувший в порту Барбарикума, проникся неожиданной преданностью к Ромулу и ходил за ним, как собачонка. Но все остальные — с кожей самых разных оттенков коричневого и черного цветов — были грубыми моряками или кровожадными беглыми рабами из самых разных мест, от Индии до берегов Эритрейского моря. А самым жестоким и вероломным из них был Ахмед, капитан-нубиец. К сожалению, от него во многом зависели их судьбы. Но все же, благодаря иногда везению, иногда хитрости, они прожили еще два года.

Когда корабль скользил между башнями, Тарквиний толкнул Ромула локтем; прочие моряки встревоженно заговорили. У всех имелось серьезное основание для беспокойства — между зубцами стен торчало на кольях множество человеческих голов, и полностью разложившихся, и совсем свежих. Это было весьма наглядное предупреждение властей Каны всем, кто входил в порт.

— Вероятно, пираты, — понизив голос, сказал гаруспик.

— То есть мы, — ответил Ромул, посмотрев на своего друга и подумав, как должен выглядеть он сам.

Обжигающе горячее солнце окрашивало любой открытый клочок кожи в густой цвет красного дерева. Как и все моряки, Ромул ходил по палубе в одной набедренной повязке, его ноги загрубели и покрылись твердыми мозолями. Сильно отросшие черные неухоженные кудри обрамляли красное лицо с большой бородой. Он стал зрелым двадцатилетним мужчиной. Под смуглой кожей, покрытой шрамами, оставшимися от множества сражений, играли сильные мышцы. На правой руке чуть ниже плеча, на месте проклятого рабского клейма, красовалась татуировка, на которой был изображен Митра, убивающий быка.

За время, проведенное с пиратами, Тарквиний очень много узнал о воинской религии. Ее догматы храбрости, чести, истины и, конечно, равенства между собой всех приверженцев очень приглянулись и Ромулу. Он с удовольствием принял митраизм и обнаружил, что эта вера помогает легче переносить скорбь по Бренну. Ромул теперь ежедневно молился; татуировка также свидетельствовала о его преданности новой религии. А если им суждено когда-нибудь добраться до Рима, она должна была неплохо скрыть грубый шрам, из-за которого они пережили столько бед в Маргиане. «Рим…» — с тоской думал он.

— Придется сидеть тихо, как мыши, — мрачно сказал Тарквиний, возвращая Ромула в Кану.

Ахмед тоже казался встревоженным, но корабль уже несколько недель плыл вдоль бесплодного аравийского побережья, и запасы пищи и воды почти иссякли. Так что приходилось рисковать.

Рядом с большими торговыми судами покачивались, стоя на надежно закрепленных якорях, множество таких же, как у них, дау. По длинному причалу сновало, загружая и разгружая корабли, множество людей с туго набитыми мешками на плечах. Звуки беспрепятственно разносились над водой: распоряжения купцов — хозяев грузов, женский смех, возмущенный рев мулов.

А в дальнем конце гавани возвышалась зловещая на вид крепость. Даже в Барбарикуме не было такой могучей твердыни. На стенах ее виднелось множество солдат в конических шлемах, вооруженных копьями и круто изогнутыми луками.

— Наверно, там есть что охранять, — заметил Ахмед и подбородком указал на внушительное строение. При этом его золотые серьги закачались. Мускулистое тело нубийца покрывала густая сетка шрамов, казавшихся белыми на фоне кожи цвета эбенового дерева; у него был широкий приплюснутый нос и толстые губы. На поясе он всегда носил саблю с зазубренным от соленой воды клинком.

— Кана — один из крупнейших городов на юге Аравии, — сообщил Тарквиний. — В округе добывают олибанум, свозят его сюда на верблюдах и продают купцам. А те везут его дальше, в Египет.

Египет! Ромул изо всех сил старался не выдать владевшего им волнения. Этот порт являлся важной вехой на их пути. Сейчас они были ближе к Риму, чем за все время, прошедшее с тех пор, как покинули Карры.

Лицо нубийца тоже оживилось.

— Значит, отсюда много кораблей идет на запад.

Темные глаза Тарквиния на мгновение сверкнули от радости, что Ахмед, судя по всему, намерен продолжить рейс. «Благодарю тебя, Митра. Ты уже привел нас сюда, — мысленно произнес он. — Так позволь же нашему странствию благополучно продолжиться дальше».

После того как Ромул сначала победил, а потом спас Мустафу, друзьям предложили присоединиться к пиратам, на что они с готовностью согласились. Да и трудно было отказаться, когда на выбор предлагают либо возможность приблизиться к дому, либо верную смерть. Впрочем, жизнь на борту дау была весьма скучной, а район, в котором плавал корабль, — очень ограниченным. В отличие от торговых судов — их добычи, которые проходили многие сотни миль от Индии до своей родины, корсары предпочитали не слишком удаляться от базы — болотистого острова в дельте Инда. У них просто не было в этом нужды, поскольку суда с богатым грузом постоянно курсировали в морях близ Барбарикума. И лишь через два года, когда добыча в этом районе почему-то сделалась скудной, Ахмед решил отправиться на запад с попутным муссоном.

Ромул втайне ликовал, и даже сдержанный Тарквиний радовался.

Когда корабль подошел поближе к причалу, там появился коренастый человек, одетый в чистую белую мантию, державший в руках дощечку и стилос. Он что-то кричал и нетерпеливо махал руками, указывая на свободное место, где дау могла бы бросить якорь.

— Портовый надзиратель, — заметил Тарквиний. — Он мог бы порассказать много полезного.

— И наврать с три короба, — отозвался Ахмед.

Судно причалило рядом с толстопузым купеческим кораблем.

— В этом городе не болтать лишнего. Всех касается! — Ахмед окинул своих матросов злым взглядом.

Они согласно закивали — успели, видимо, заметить, как здесь осуществляется правосудие.

— Уплатим портовые пошлины и сразу будем грузить провизию, — распоряжался Ахмед. — Этим займутся шесть человек.

Матросы уставились в палубу — никому не хотелось откладывать прогулку по берегу.

Ничуть не смущенный их поведением командир попросту выбрал тех, кто оказался поближе к нему. Ромулу, Тарквинию и Мустафе удалось избежать наряда на работу.

— Остальные могут делать, что хотят, но чтобы неприятностей не было! Мечи на берег не брать. Только ножи. — Ахмед погрозил пальцем и добавил: — Любой, кто не вернется за час до темноты, останется здесь.

Лица моряков, собравшихся провести день на берегу, расплылись в широких улыбках. Уже много недель никто не пил спиртного и не заглядывал в бордель. И то, что они пришли в порт ранним утром, никого не смущало. У тех же, кому предстояло остаться на корабле, был несчастный вид.

Ромул сначала хотел надеть кольчугу, которую купил в Барбарикуме, но решил ограничиться рваной военной туникой. Его ржавые доспехи наверняка привлекли бы к себе слишком много внимания. Без оружия он чувствовал себя голым, но оставил лишь привешенный к поясу кинжал. Точно так же снарядился и Тарквиний. Год назад с ним случился солнечный удар, после которого он наконец прекратил носить под одеждой кирасу, но все еще отказывался сменить свою отороченную кожей юбку на набедренную повязку. Часть команды уже съехала на берег в лодке. Два друга отправились со следующим рейсом; за ними, как верный щенок, увязался Мустафа. Ромул давно уже не пытался отвадить его.

На дощатом причале бесконечной чередой тянулись груды товаров. Тюки ткани, окрашенной в пурпур, были сложены возле куч черепаховых панцирей, кип листовой меди и штабелей досок. Сильно и резко пахли ряды туго набитых развязанных мешков. Покупатели запускали туда руки, чтобы лучше ощутить запах предлагаемых на продажу специй и благовоний.

— Олибанум, мирра и киноварь, — сказал, принюхиваясь, Тарквиний; его глаза ярко сияли. — Если бы мы завладели этим, то разбогатели бы так, как нам и не снилось.

— И охраны нет! — изумился Ромул.

— У них есть вот это. — Тарквиний кивнул в сторону крепости. — А еще при входе в гавань имеется цепь, которую можно поднять и остановить любое судно.

Ромул почувствовал, как в нем растет тревога.

Но гаруспик, казалось, совсем не волновался, и юноша быстро успокоился. К тому же после столь долгого плавания пребывание в городе возбуждало нервы.

Покинув порт, они оказались на узких и грязных улицах Каны, вдоль которых тянулись выстроенные из кирпича-сырца трех- и четырехэтажные здания. Первые этажи, как и в Риме, были заняты лавками. Рядом с мясниками торговали и работали столяры, брадобреи, булочники, продавались фрукты и другая еда.

Женщин почти не было, если не считать полуодетых проституток, которые, стоя в дверях, без устали зазывали клиентов. Среди мужчин больше всего было арабов с коричневой кожей в заметных издалека белых хламидах, а также индийцев в набедренных повязках и тюрбанах. Попадались иудеи и финикийцы, а также люди с черной кожей и аристократическими лицами с высокими скулами.

— Смотри, они совсем не похожи на Ахмеда, — сказал Ромул, толкнув Тарквиния локтем.

— Они из Азании, это далеко на юг от Египта. Там, говорят, невероятно красивые женщины.

— Ну так давайте найдем публичный дом, — проворчал Мустафа. — Я уже и забыл, когда вставлял!

— Сначала в таверну, — возразил Ромул, которого замучила жажда. — Только попроще.

Тарквиний кивнул, а Мустафа не стал спорить.

Они свернули с главной улицы, и вскоре фасады домов сделались грязнее, а лавки — беднее. Зато борделей здесь было еще больше, и глаза Мустафы все сильнее заплывали похотливым сальцем. Многочисленные уличные мальчишки требовали подаяния. Ромул, прижимая рукой кошелек, делал вид, будто не замечает их, и осторожно шел дальше, смотря под ноги, чтобы не наступить на выброшенные из окон человеческие экскременты.

— Совсем как в Риме, да? — рассмеялся Тарквиний.

Ромул брезгливо скривился.

— Смрад точно такой же.

Долго искать им не пришлось — подходящая таверна подвернулась почти сразу. Передняя стена в помещении отсутствовала, пол покрывал толстый слой песка, который должен был впитывать пролитый алкоголь и кровь. Вся меблировка состояла из маленьких столиков и хрупких табуреток. В глубине зала было темно, свет с улицы туда не проникал, зато горели несколько масляных светильников, подвешенных к низкому потолку. Большинство посетителей составляли арабы, хотя попадались и представители других национальностей. Ромул протиснулся к деревянной стойке, а Тарквиний и Мустафа заняли столик в углу. На них обратилось множество любопытных взглядов, но никто не попытался завязать беседу, что вполне устроило Ромула. Когда же он подошел к столику с кувшином и тремя глиняными чашами, то почувствовал спиной пристальный взгляд, который, пожалуй, мог бы прожечь дыру в его тунике. Ромул, не оборачиваясь, наполовину вынул из ножен кинжал и медленно вдвинул его на место.

Тарквиний, не обращая ни на что внимания, попробовал вино и скорчил гримасу.

— Похоже на самый поганый ацетум, смешанный с лошадиной мочой.

— Ничего другого у них нет, — парировал Ромул. — И за это содрали хорошие деньги, так что придется пить.

Мустафа расхохотался и одним глотком опрокинул в себя содержимое чашки.

— Я лучше уж пойду к девкам. Наведаюсь в те бордели, — сказал он. — Обойдетесь без меня?

— Вполне. — Ромул снова обвел взглядом помещение и не обнаружил непосредственной опасности. — Увидимся здесь же.

Мустафа чуть заметно кивнул и исчез.

Вскоре вино уже казалось не таким отвратительным. Ромул поднял чашу и произнес про себя тост в честь Бренна. За время, проведенное на пиратской дау, он много думал и вновь и вновь вспоминал последний дар, полученный от галла. За минувшие годы боль утихла, и хотя Ромул все еще чувствовал скорбь, но понимал, в каком огромном, неоплатном долгу он перед Бренном. Если бы его друг не пожертвовал собой, не сидеть бы ему сейчас здесь. И Ромул был уверен, что Митра не мог не воздать Бренну по заслугам.

Еще он постоянно думал о доме. У него даже в животе теплело, когда он представлял себе, как увидит Рим и Фабиолу. И даже Юлию, подавальщицу из таверны, с которой он познакомился в ту роковую ночь.

— Добро пожаловать в Кану, — произнес кто-то на латыни.

Ромул, только-только отхлебнувший вина, чуть не поперхнулся. Покраснев, он обернулся к говорившему.

Из-за соседнего столика встал высокий мужчина с длинным лицом и коротко подстриженными волосами. Его спутники, трое крепких мужчин, вооруженных мечами, оставались на своих местах.

— Мы знакомы? — холодно осведомился Тарквиний.

— Нет, друг, — ответил незнакомец, поднимая руки в общепринятом мирном жесте. — Мы никогда прежде не встречались.

— Что же тебе угодно?

— Поболтать по-дружески, — сказал тот. — Нечасто удается встретить в Кане римлян.

Ромулу удалось овладеть собой.

— А кто же сказал тебе, что мы римляне? — проворчал он.

Незнакомец указал пальцем на отороченную кожей юбку Тарквиния и тунику Ромула, которая хотя и выгорела на солнце, но все же сохранила свой красновато-коричневый цвет.

Друзья промолчали, опасаясь подтвердить догадку.

Но римлянин не отступал.

— Меня зовут Луций Вар, оптион и ветеран Седьмого легиона, — представился он. — А еще я совладелец торгового судна и каждый год плаваю в Египет и Аравию, покупаю и продаю.

Судя по качеству ткани туники и большому перстню с изумрудом, который Вар носил на руке, его торговые дела шли успешно.

Ромул не мог больше сдерживать любопытство.

— Чем же ты торгуешь?

— Здесь любят итальянское вино, оливковое масло, греческие статуи и медь, — ответил Вар. — А в Египте и Италии всегда большой спрос на олибанум и мирру. Ну и конечно, черепаховую кость и древесину.

Рим, взволнованно думал Ромул. Этот человек совсем недавно прибыл из Рима.

— А вы, наверное, не торговцы? — поинтересовался Вар.

Выспрашивает, думал Ромул. Но от короткой беседы вряд ли можно ожидать вреда.

— Нет, — ответил Тарквиний, принимая непринужденный вид. — Мы возвращаемся в Италию.

— И как давно вы ее покинули?

— Пять лет назад, — изменившись в лице, сказал Ромул.

— Неужели? — воскликнул Вар. — Даже путь в Индию и обратно занимает меньше двенадцати месяцев.

Ромул и Тарквиний переглянулись.

— Мы воевали у Красса, — медленно произнес Тарквиний.

— Клянусь детородным членом Вулкана! — Вар открыл рот, закрыл и лишь потом выдавил: — Вы дезертиры?

— Думай что говоришь! — громыхнул кулаком по столу Ромул.

— Мир, друг, мир. Я не хотел вас оскорбить, — быстро произнес Вар умиротворяющим тоном.

Встревоженные вспышкой его собеседника, спутники Вара встали из-за стола, но он поднял руку, и они вновь уселись. Вар же многозначительно взглянул на трактирщика, и на столе тут же появился кувшин вина. Вар налил себе и сделал глоток, чтобы показать собеседникам, что вино можно пить безбоязненно.

— Попробуйте-ка вот этого, — предложил он. — Лучшее фалернское. Я сам привез его сюда.

Тарквиний с сомнением попробовал, и тут же хмурая гримаса на его лице сменилась широкой улыбкой. Ромул, успокоившись, протянул руку к кувшину и налил себе полную чашу. Уже много лет ему не доводилось пить ничего такого, что было бы на вкус заметно лучше уксуса.

— Под Каррами погибли не все легионеры Красса, — сообщил Тарквиний. — Десять тысяч, и нас в том числе, взяли в плен.

— Тогда по Риму ходили ужасные слухи! — воскликнул Вар. — Но вскоре об этом забыли. Что же случилось с вами?

— Парфяне угнали нас на полторы тысячи миль дальше на восток, — с горечью сказал Ромул. — В места, о которых даже боги давно забыли.

— Что же это за места?

— Маргиана.

Было видно, что Вар заинтересовался не на шутку.

— Мы были там пограничной стражей, — продолжал Ромул. — Постоянно сражались с врагами парфян — согдийцами, скифами и индийцами.

— Клянусь Юпитером, вам не позавидуешь, — пробормотал Вар. — Тем более что многие из легионеров Красса уже почти дослужились до почетной отставки. — Он отхлебнул вина. — А вы, судя по всему, смогли бежать?

Ромул кивнул, в который раз с горечью вспомнив, какой ценой далось им это бегство.

Вар обратил внимание на выражение его лица.

— Полагаю, ваше странствие было нелегким.

— Да, — коротко бросил Ромул, решив ничего больше не объяснять. — Но в конце концов мы добрались до Барбарикума.

Как любой торговец, Вар слышал об этом городе.

— А дальше?

— Нанялись на торговый корабль, направляющийся в Аравию со специями и древесиной, — уверенно солгал Тарквиний. — И попали сюда по дороге.

— Клянусь Юпитером, вы обошли весь мир! — с искренним изумлением воскликнул Вар. — А я-то подумал, что вы просто стражники с какого-нибудь еще из римских кораблей.

Ромул, вновь вспомнивший о Бренне, вынул кинжал и положил его перед собой на стол. Вар сидел с ним рядом, и он успел бы его зарезать, прежде чем спутники римлянина поняли бы, что происходит.

— Мне не нравится, когда меня обвиняют во лжи, — прошипел Ромул.

Тарквиний в упор взглянул на Вара.

— Понимаешь ли, нам пришлось преодолеть очень много трудностей.

— Конечно, — быстро ответил тот. — Ваш рассказ изумителен.

— Думай что хочешь, — спокойно сказал Тарквиний. — Все это чистая правда. И нам повезло. Остальные бедняги все еще торчат в Маргиане, если живы, конечно.

Вар снова окинул их оценивающим взглядом. На сей раз он отметил действительно усталые лица обоих, истрепанную чуть ли не в клочья военную тунику Ромула и дыры в юбке Тарквиния. Ни один ни другой на самом деле не походили на стражников, каких богатые купцы нанимают для охраны своих драгоценных грузов.

— Примите мои извинения, — сказал он, наливая до краев глиняные чаши. — За тех, к кому благосклонны боги, — провозгласил он, поднимая свою чашу.

Ромул убрал кинжал в ножны, и они втроем выпили.

Некоторое время все молчали.

— Значит, вам неизвестно, что происходит в Риме, — нарушил молчание Вар. — Там нехорошо.

— Мы ничего не знаем, — вскинулся Ромул.

Тарквиний тоже не скрывал своего любопытства.

— Расскажи, — обратился он к Вару.

— Уже года четыре назад отношения между Помпеем и Цезарем стали портиться, — сказал Вар. — Все началось после того, как умерла Юлия, жена Помпея и дочь Цезаря. Об этом вы слышали?

Ромул кивнул. Эти новости дошли до них, когда армия Красса еще находилась в Малой Азии.

— Потом Красс погиб, и равновесие триумвирата нарушилось. — Вар нахмурился. — Но Цезаря полностью поглотила кампания в Галлии, так что Помпей получил определенную свободу действий. Некоторое время он держался в тени. Тогда все политики, которые суетились на Семи холмах, из кожи вон лезли, пытаясь добиться должностей. Они шли на все — подкупали, запугивали, даже прибегали к насилию. Преступники совсем распоясались, то и дело случались бунты. А главными виновниками всего этого были Пульхр и Милон. Их банды постоянно воевали за контроль над городом. На улицу стало опасно выходить не только ночью, но и днем.

— Похоже, в Риме творились страшные вещи, — сказал Ромул. Он слушал внимательно, не пропуская ни одного слова. В его памяти вновь возникло видение, которое пришло к нему, когда он глядел на распятого подле дороги легионера.

— Именно так, — подтвердил, скорчив гримасу, Вар. — А самое худшее началось после того, как нанятые Милоном гладиаторы убили Пульхра. Это случилось почти три года назад.

— Он, кажется, уже давно нанимал гладиаторов… — Ромул хорошо помнил, что едва ли не все, с кем ему приходилось иметь дело в лудус, мечтали попасть на службу к Милону.

— Совершенно верно, — отозвался Вар. — Но с этим убийством они хватили через край. Последователи Пульхра пришли в совершенную ярость. На Римском Форуме произошло жестокое побоище, погибли сотни людей. Здание Сената спалили дотла!

Ромул побледнел. Оказывается, его видение и впрямь оказалось вещим. Он взглянул на Тарквиния, тот ответил ему чуть заметной улыбкой, которая нисколько не успокоила Ромула.

Вар, не заметив, как друзья обменялись взглядами, продолжал свой рассказ:

— После этого у Сената не осталось выбора. Помпея сделали единственным консулом и провозгласили диктатором. Он прислал легион под командованием Марка Петрея, чтобы подавить волнения. — Видя потрясенные лица слушателей, Вар нахмурился. — Понимаю, о чем вы думаете. Как же — солдаты в столице! Но волнения прекратились. А после того как Милона сослали в Массилию, несколько месяцев все было спокойно.

Ромул попытался расслабиться. По словам Тарквиния, Фабиола смогла уцелеть во время уличных боев. Остается надеяться, что она и сейчас в безопасности. Митра, думал он, и Юпитер Оптимус Максимус, позаботьтесь о моей сестре!

— Только Катон и оптиматы никак не унимались, — продолжал Вар. — Они требовали вызвать Цезаря в Рим и предать суду за многочисленные злоупотребления властью во время его предыдущего консульства и за то, что он превысил свои полномочия при завоевании Галлии. Ну а Цезарь боролся за должность — все равно какую, лишь бы она могла укрыть его от судебного преследования. Во время кампаний он сказочно обогатился и принялся подкупать политиков — таких, кто отказывался брать у него деньги, оказалось не так уж много.

— Разумно, — заметил Тарквиний.

— Да и сторонники Цезаря не раз сводили на нет попытки оптиматов загнать его в угол, — согласился Вар. — И потому Сенат то и дело заходил в тупик.

— А Помпей поглядывал на все это со стороны? — полюбопытствовал Ромул.

— Именно так. Он то ссылался на болезнь, то просто пропускал важные заседания. — Вар пожал плечами. — Я думаю, он пытался избежать неприятностей.

— Или знал, что произойдет потом, — добавил Тарквиний.

— Может, ты и прав, — с тяжелым вздохом согласился Вар. — Но так или иначе, Помпей в конце концов все же присоединился к оптиматам и всем прочим, кто жаждет крови Цезаря. Девять месяцев назад декрет, призывавший Цезаря в Рим, на суд, не прошел только из-за того, что Курион, трибун, состоящий у Цезаря на жалованье, наложил на него вето. Потом было еще несколько попыток. Рано или поздно такой декрет все-таки протолкнут.

— То есть Цезаря загоняют в угол, — сказал Ромул. Услышанное не на шутку встревожило его. С тех пор как он покинул Рим, положение сильно изменилось. К худшему. Если ему действительно удастся вернуться, что с ним будет? А с Фабиолой? Внезапно оказалось, что ему нужно думать не только о мести, но и о многом другом.

Вар задумчиво кивнул.

— Декрет они, может, и примут, вот только вряд ли Цезарь покорно пойдет на заклание.

— Ты думаешь, начнется война? — напрямик спросил Ромул.

— Кто знает? — ответил Вар. — Но когда я уезжал, на улицах и в термах говорили только об этом.

Ромулу хотелось, чтобы верх взял Цезарь. Почему — он не мог объяснить даже самому себе. Может быть, из-за того жестокого массового гладиаторского сражения, в котором они с Бренном приняли участие. Этот бой оплатил Помпей. Против обычаев, в этом бою гладиаторов заставили убивать своих противников, и в тот день их погибло множество. Нет, дело не только в этом, решил Ромул. В отличие от Красса Цезарь, по слухам, был полководцем, умевшим вдохновить своих людей; за ним следовали с охотой. К тому же Ромулу не нравилось, когда толпа начинает жестоко преследовать кого-то. С ним самим такое уже случалось — в лудус и в Маргиане.

В отличие от Ромула Тарквиний в первый момент обрадовался, что Республика оказалась в тяжелом положении. Государство, которое подмяло под себя страну этрусков и уничтожило его народ, само находилось на краю гибели. Но вдруг он нахмурился. Да, он ненавидел Рим, но, пожалуй, безвластие в нем было вовсе не желательно. Если Республика падет, что придет ей на смену? В голове Тарквиния ясно, как звон храмового колокольчика, прозвучал голос Олиния, и по спине пробежали холодные мурашки. «Цезарь должен помнить, что он смертен! Об этом должен будет сказать ему твой сын!»

Он искоса взглянул на Ромула. Неужели именно поэтому Митра хранил их все эти годы?

И тут Тарквиния осенило. Как же он не догадался прежде? Он снова взглянул на Ромула, который был для него… все равно что родной сын.

А в следующее мгновение гаруспик напрягся, почувствовав приближение опасности.

— Хорошо бы выйти в отставку, прежде чем все это начнется, — с наигранным весельем сказал Вар. — Не представляю, как можно сражаться с другими италиками?

Его собеседники ничего не ответили. Ромул снова углубился в мечты и воспоминания о Риме. Тарквиний тоже задумался, глядя куда-то в пространство.

Вдруг Вар широко улыбнулся.

— А почему бы вам не остаться у меня? Я буду хорошо платить.

Тарквиний повернулся и посмотрел ему в лицо.

— Благодарим тебя, но мы не можем.

Ромул, старавшийся не выдать разочарования, увидел, что лицо гаруспика приняло хорошо знакомое ему выражение, которое часто извещало о том, что Тарквиния постигло откровение. Как юноше ни хотелось возразить, но он прикусил язык. Что-то случилось или должно было случиться.

Тарквиний допил свою чашу и поднялся.

— Благодарим тебя за вино, — сказал он. — Да будет твое путешествие удачным. А мы должны идти. — Он кивнул в сторону выхода, показывая Ромулу, что надо подниматься. Оставив изумленного Вара за столом, они быстро вышли на улицу.

— Что случилось?

— Точно не знаю, — ответил Тарквиний. — Какая-то серьезная опасность.

Они едва успели пройти несколько шагов, как услышали приближавшийся топот сандалий. Выйдя из переулка на широкую улицу, друзья сразу увидели пирата с их дау, иудея Зебулона — одного из тех, кого Ахмед оставил заниматься погрузкой.

— Что случилось? — крикнул ему Ромул.

Зебулон остановился, тяжело дыша.

— Быстро на корабль!

— В чем дело? — спросил Тарквиний.

Зебулон подошел к ним и лишь тогда прошептал:

— Таможня. Обыскивают все корабли.

Никаких других объяснений не требовалось.

И опять, в который раз, Ромул изумился способностям гаруспика. Но тут же вспомнил об их спутнике.

— Мустафа! — воскликнул он. — Где его искать?

— Да тут по меньшей мере дюжина публичных домов, — ответил Тарквиний. — Мы не сможем обойти их все.

Ромул инстинктивно вскинул голову и всмотрелся в узкую полоску неба, просвечивавшего между тесно сблизившимися крышами. Ничего. Расстроенный, он повернулся к Тарквинию.

— Мы не можем бросить его.

— Нет времени, — пробормотал гаруспик. — К тому же Мустафа — сам хозяин своей судьбы. Его возьмут на любой корабль.

Зебулон также не выказал желания искать пропавшего матроса.

Ромул кивнул. Сейчас все происходило не так, как в тот раз, когда они оставили Бренна на поле сражения. К тому же после пяти лет пребывания в аду он совершенно не хотел, чтобы его схватили как пирата. А ведь если олибанум, награбленный в прибрежных деревнях, обнаружат, именно так и случится. Тогда их головы тоже выставят на кольях на крепостной стене. Поняв это, он, опередив Зебулона и Тарквиния, принялся усердно расталкивать прохожих. Со всей возможной скоростью они пробирались по лабиринту улиц.

На причале собралась большая толпа, оттуда доносились возбужденные голоса и крики. Как и во всем мире, жители Каны были рады хоть ненадолго отвлечься от скучных будней и необходимости зарабатывать себе на жизнь ради возможности полюбоваться чужим несчастьем.

Ромул издалека увидел портового надзирателя, которого сопровождали еще несколько чиновников и целая толпа солдат. Он, яростно жестикулируя, требовал чего-то от человека, стоявшего на носу большого корабля, пришвартованного около лавок купцов. По его сигналу воины наложили стрелы на луки.

Капитан корабля, явно не желавший обыска, продолжал стоять на своем.

Надзиратель сердито махнул рукой. Солдаты натянули тетивы и нацелили стрелы на находившихся на палубе людей. В толпе громко заахали. Наконец капитан сплюнул в море, признав свое поражение, и сердитым взмахом руки указал чиновникам на трап. Первым с надменным видом на судно взошел портовый надзиратель. За ним — несколько солдат. Оставшиеся на причале продолжали держать луки наготове.

— А вот и наш шанс, — сказал Ромул, — пока они заняты.

Не ускоряя шага, он принялся протискиваться через толпу зевак. Тарквиний и Зебулон следовали за ним по пятам. Мало кто оглядывался на них. Происходившее на корабле было куда интереснее.

Ахмед, пытаясь скрыть волнение, расхаживал по палубе дау.

— Еще кого-нибудь видели? — рявкнул он.

Ромул и Тарквиний покачали головами.

— Только тех, кого отправил назад раньше, — сказал Зебулон. — И этих двоих.

— О боги! — воскликнул Ахмед. — Троих нету.

И они нисколько в этом не виноваты, подумал Ромул. Им ведь разрешили оставаться на берегу почти до заката. Зебулону и так повезло, что он нашел столько народу.

Пока команда втихомолку готовилась к отплытию, коренастый нубиец чуть не приплясывал от нетерпения. К тому времени, когда солдаты закончили проверять первый корабль, он уже места себе не находил. Хотя до его корабля портовые власти должны были досмотреть еще два судна, Ахмед не мог больше сдерживаться. Конечно, оставлять троих членов экипажа было жалко, но если бы чиновники поднялись к ним на борт, всех ждала бы верная смерть.

— Отчаливай!

Команда прозвучала чуть слышно, однако встревоженные не меньше капитана пираты сразу же выполнили ее.

Ромул все же не смог промолчать.

— А как же Мустафа? — спросил он.

— Мустафа — глупец, — огрызнулся Ахмед. — И все остальные — тоже. Пускай выкручиваются как знают.

Ромул отвел взгляд. Из-за того, что пришлось бросить приятеля в чужом городе, его терзали угрызения совести. Он быстро вознес молитву богам, прося их, чтобы они защитили Мустафу, который два года был ему чуть ли не товарищем.

Потом он перевел взгляд на ряды голов, торчавших над мощными стенами. Безглазые, почти бесплотные, с ухмылкой, показывающей оскаленные зубы, они походили на демонов потустороннего мира. Но когда-то они были людьми. Отверженными. Преступниками. Пиратами. Ноздри Ромула уловили слабый запах разлагающейся плоти. Почувствовав спазмы в желудке, он повернулся и стал смотреть в открытое море.

Глава XXIII

РУБИКОН

Равенна, Северная Италия, зима 50/49 г. до н. э.

Фабиола вздрогнула и придвинулась ближе к огню. Ничто не помогало ей согреться — ни горячее вино, ни плотная одежда, ни пол с подогревом, ни толстые одеяла. Землю покрывал глубокий снег, колючий северный ветер уже неделю без устали теребил красную черепицу на крыше. Фабиола сжала губы. Может быть, новый год и начался, но погода ни капли не улучшилась. Как и ее настроение.

Естественно, причиной тому был не только холод. Фабиола понимала, что ей следует благодарить судьбу. Она здесь, рядом с одним из тех людей, которые определяют будущее Рима. Но в душе она чувствовала пустоту.

Фабиола думала о двух годах, прошедших после ее воссоединения с Брутом. Память о том, как она упала в его объятия, всегда отравляло то, что она сказала на пиру спустя несколько часов. Допустила чудовищный промах, который оскорбил Цезаря, подорвал ее уверенность в себе и сильно разгневал ее возлюбленного. Брут был чрезвычайно предан своему полководцу, и Фабиоле понадобилась целая вечность, чтобы исправить зло, которое она причинила. Но уговоры, лесть и кокетство сделали свое дело, и в конце концов Брут снова уступил ее чарам. А Фабиола решила больше никогда не повторять своей ошибки. После прозрачной угрозы Цезаря она держалась тише воды ниже травы и на неопределенный срок отложила намерение выяснить, кто ее отец. Здесь, на вилле Брута, она могла не бояться ни Цезаря, ни Сцеволы, ни кого-либо другого. Сбитая с толку и сгорающая от стыда, она спрятала голову в песок. По крайней мере, на время.

Однако за стенами ее убежища события развивались быстро. После оглушительной победы, одержанной Цезарем, Сенат объявил двадцатидневное торжество. Кроме того, ему была оказана редкая честь: Цезаря решили выбрать консулом заочно, не требуя его возвращения из Галлии в Рим. Новый закон, принятый по инициативе союзников Цезаря, чрезвычайно взволновал Катона и оптиматов. Если Цезарь легко сменит свою нынешнюю должность проконсула Галлии на должность консула Республики, он перестанет быть рядовым гражданином и будет недоступен для судебного преследования. Больше всего врагов Цезаря злило то, что народу не было до этого никакого дела. Но они-то помнили, как Цезарь нарушил закон во время своего первого консульского срока, запугивая и применяя насилие против второго консула и других политиков, и ждали удобного момента, чтобы нанести удар. Интриги усиливались. Дела были забыты, заговоры множились, звучали страстные речи. Ясным казалось только одно: Катон этого так не оставит. Даже если требование будет стоить ему жизни, он добьется, чтобы Цезарь предстал перед судом Рима.

Сам же Цезарь, стоявший лагерем в Галлии, знал все, что происходило в столице, злился, но ничего не мог поделать. Война продолжалась. Несмотря на сокрушительное поражение Верцингеторикса в Алезии, некоторые племена отказывались подчиняться Риму. На преодоление их сопротивления ушло еще двенадцать месяцев. Фабиола, сопровождавшая Брута и его командира, знала, как бесили Цезаря попытки оптиматов сместить и наказать его. Ее любопытство возрастало после ежевечерних разговоров с любовником. Доводы Брута были не слишком серьезными, но убеждать он умел, и его слова поднимали Фабиоле настроение.

— Неужели Сенат не понимает, что сделал Цезарь для Рима?! — восклицал Брут. — Сколько опасностей вынес ради него? Какую славу завоевал для своего народа? Неужели он должен сложить с себя командование и сам прийти в логово льва, в то время как Помпей сохранил все свои легионы?

Неудивительно, что Цезарь отказывается подчиняться требованиям оптиматов, думала Фабиола. Она на его месте тоже не подчинилась бы. Как и Помпей, его соперник.

Но Катон не унимался, как пес, треплющий дохлую крысу. Шел месяц за месяцем, а Сенат все обсуждал дела Цезаря: сколько легионов должно находиться под его началом, сколько легатов ему можно оставить и когда именно он должен сложить свои полномочия. Многих сенаторов убеждали доводы оптиматов, но галльское золото приводило к тому, что число сторонников Цезаря не уменьшалось. Красноречивый трибун Курион, подкупленный Цезарем, накладывал вето на любую попытку вызвать полководца в Сенат. А Сенат раскололся на два непримиримых лагеря, и с этим ничего нельзя было поделать. Как сохранять нейтралитет в условиях, когда оптиматы усиливали кампанию против Цезаря! Какие-то тайные причины заставляли Помпея лавировать, по очереди примыкая то к сторонникам Цезаря, то к его противникам. Но в конце концов яростные уговоры Катона и его союзников сделали свое дело, и Помпей сдался. Сначала в его речах звучали лишь завуалированные угрозы, но со временем они стали более решительными.

Фабиола смотрела на хлопья снега, летящие за окном, и ощущала холодок под ложечкой. Она представляла себе этот день, но в глубине души не верила, что он наступит.

Месяц назад Сенат по наущению Куриона принял декрет, согласно которому Помпей не мог без совета с Цезарем принимать решения, касающиеся Италии и Испании. Это было образцом искусной дипломатии перед лицом грозившего конфликта. Решение справедливое, думала Фабиола. Но недовольные экстремисты взяли реванш, уговорив Помпея настоять на своих правах. На следующий день Помпея посетил один из консулов, вручил ему обнаженный меч и попросил выступить против Цезаря ради спасения Республики. Вряд ли осознавая последствия своих действий, оптиматы решили воспользоваться услугами единственного человека в Италии, у которого была огромная личная армия. И он принял предложение.

— Если другого способа не найдется, я сделаю это, — после минутного колебания ответил Помпей. И немедленно приказал привести в готовность свои легионы.

Как всегда, ответ Цезаря на эти незаконные действия не заставил себя ждать. Два легиона были отправлены из Галлии в Равенну, находившуюся в сорока километрах от границы, к реке Рубикон.

Впервые за два поколения Республика оказалась на грани гражданской войны.

Фабиола была решительной сторонницей Цезаря. Для любовницы Брута в этом не было ничего странного. Ее старые подозрения и недавний страх перед Цезарем уступили место неохотному восхищению. Прирожденный военный вождь, он умело действовал в условиях разразившейся политической бури. Даже теперь, в последний час, Цезарь пытался договориться с зашедшим в тупик Сенатом. Но оптиматы уперлись. Они отвергли как предложение Цезаря сразу после избрания передать Трансальпийскую Галлию второму консулу, так и предложение разоружить армию одновременно с армией Помпея. Не помогло даже то, что переговоры взял на себя Цицерон. Три дня назад Сенат потребовал, чтобы к марту Цезарь распустил свои легионы, иначе его объявят изменником. Но на это решение наложили вето новые трибуны Марк Антоний и Кассий Лонгин, старые и верные сторонники Цезаря.

Как говорил Брут, Цезаря обложили со всех сторон. Ставить в такое положение искусного полководца не следовало.

Фабиола сделала единственное, что было в ее силах. Днем она помолилась Митре, прося защитить ее и Брута. Хотя она считала себя сторонницей Цезаря, но за него молиться не стала. Часть ее души сопротивлялась этому. Может быть, причина заключалась в предупреждении друида, то и дело звучавшем в ее мозгу? Фабиола не была в этом уверена. Цезарь вел себя так, словно игнорировал мнение богов. Он сам выбрал свою судьбу. Какой она будет, покажет время.

В коридоре послышался стук подошв, подбитых гвоздями, после чего дверь открылась, пропустив в комнату холодный воздух. И Брута. Его обычно веселое лицо было мрачным.

— Милый! — торопясь к нему навстречу, воскликнула Фабиола. — Что случилось?

— Проклятые оптиматы снова обратились к Сенату с требованием, чтобы Цезарь распустил свои легионы к марту! — злобно ответил Брут.

Фабиола взяла его за руку.

— Но у Антония и Лонгина есть право вето.

Брут испустил гневный смешок.

— Их там не было.

Фабиола наморщила лоб.

— Не понимаю…

— Негодяи оптиматы предупредили обоих трибунов, чтобы они не приходили в Сенат. «Ради их собственного блага». Антоний и Лонгин были вынуждены бежать из города вместе с Курионом, переодевшись рабами! После этого голосование прошло как по маслу. — Брут кипел от гнева. — И эти люди смеют обвинять Цезаря в беззакониях! — Он умолк и начал расхаживать по комнате, как тигр в клетке.

Какое-то время Фабиола следила за ним молча.

— Что сделает Цезарь? — наконец спросила она, заранее зная ответ.

— А ты как думаешь? — бросил Брут.

Фабиола едва не отпрянула.

Его лицо тут же смягчилось.

— Извини, милая. Но Цезарь объявлен врагом Республики. Ему приказано сдаться Сенату и заранее согласиться со всеми последствиями.

— Конечно, он этого не сделает? — спросила она.

Брут с жаром замотал головой.

— Значит, он перейдет Рубикон? — еле слышно промолвила Фабиола.

— Да! — воскликнул Брут. — Сегодня же! Тринадцатый легион уже стоит на берегу и начнет переправу, как только прибудет Цезарь.

— Так быстро? — Фабиола с испугом посмотрела на своего возлюбленного и убедилась, что он не шутит. — А где же силы Помпея?

Брут по-волчьи улыбнулся.

— У этого болвана здесь никого нет, а гарнизоны Арминиума и других ближайших городов получили щедрую взятку.

Фабиола ощутила облегчение. В ближайшее время кровопролития не будет.

— Каковы его планы?

— Ты же знаешь Цезаря, — подмигнув, ответил Брут. — Он на полдороге не останавливается.

— Рим? — побледнела Фабиола.

Брут только улыбнулся в ответ.

Она чуть не потеряла сознание. Такого никто не ожидал. Хотя здесь, в Равенне, находились не все силы Цезаря, его закаленная в боях армия была самой сильной в истории Республики. Но когда Помпей соберет свои легионы, его армия будет намного больше. Неминуемое столкновение двух лидеров, каждый из которых стремился к неограниченной власти, должно было губительно сказаться на демократии и правах простых граждан. Почему дела приняли такой оборот?

— А мы? — спросила она.

— Теперь Цезарь нуждается в поддержке, как никогда раньше. — Улыбка Брута вновь стала гневной. — Мы идем с ним.

У Фабиолы гулко забилось сердце. К страху примешивалось странное возбуждение. Она станет свидетельницей того, как римский полководец совершит неслыханную государственную измену.

Перейдет Рубикон с оружием в руках.

Фабиола ощутила священный ужас. Друид был прав. Если бы старик успел рассказать о судьбе Ромула, с болью в сердце подумала она.

— Скоро ты все услышишь сама, — сказал Брут.

Фабиола бросила на него вопросительный взгляд.

— Цезарь устраивает пир. Мы приглашены.

— А разве он не станет встречаться со своими офицерами? — спросила сбитая с толку молодая женщина.

— Совсем наоборот. Пир перед битвой — лучшая политика. — Брут засмеялся. — Только не вздумай спрашивать его про Герговию!

Фабиола хихикнула, но тут же стала серьезной.

— Не беспокойся, милый. Я больше никогда не подведу тебя.

— Знаю. — Брут подошел вплотную и посмотрел ей в глаза. — Я доверяю тебе, как никому другому.

Его слова согрели Фабиоле душу. Это означало, что Брут предан ей больше, чем Цезарю. Одна важная битва была уже выиграна.

Для Фабиолы она значила больше, чем все предстоящие.

* * *

Фабиола давно перестала стесняться, когда ее представляли аристократам. Тем более что практически всем коллегам Брута теперь стала известна ее история. Брут об этом не знал, но кое-кто из них был клиентом Лупанария. Впрочем, римляне терпимо относились к вольноотпущенникам, что сильно облегчало Фабиоле жизнь. Для офицеров, с которыми встречалась Фабиола, она была красивой и умной молодой женщиной, которую очень ценил Брут. Она подозревала, что некоторые из них ему завидовали и хотели бы, чтобы Фабиола принадлежала им.

В тот вечер старая выучка очень ей пригодилась. Когда Фабиолу представляли Лонгину, одному из новых трибунов, она так нервничала, что ощутила приступ тошноты, но сумела сдержаться. Лонгин, прибывший вместе с Антонием и Курием всего несколько часов назад, принес вести о том, что собирается делать Сенат. Но Фабиолу больше интересовало другое. Этот офицер сражался при Каррах, но сохранил честь и сумел увести с поля боя своих уцелевших легионеров. Именно он принес в Рим весть о страшном поражении. Это значило бередить старую рану, но Фабиоле хотелось расспросить Лонгина не о предстоящей гражданской войне, а о том, что случилось в Парфии. Как только он появился, в ней воскресла надежда на то, что Ромул жив.

Лонгин удивился.

— Почему тебя интересует это огненное пекло? — Его покрытое шрамами лицо омрачилось. — Я стараюсь не вспоминать о нем.

Фабиола быстро оглянулась, убедилась, что Брут за ней не следит, и решила прибегнуть к лести, которая действовала на мужчин безотказно.

— Лонгин, к чему эта излишняя скромность? — промурлыкала она. — Мне говорили, что если бы при Каррах командовал ты, исход битвы был бы совершенно другим.

Грубоватое лицо Лонгина слегка смягчилось.

— Не уверен, — возразил он. — Но в тот день Красс действительно не послушался моего совета.

Она понимающе кивнула.

— Это действительно было так ужасно?

— Госпожа, ты и представить себе не можешь, что там творилось, — нахмурился Лонгин. — От горизонта до горизонта один песок. Жарче, чем в Гадесе. Еды мало, а воды вообще нет. — Он вздохнул. — А еще эти проклятые парфяне. По большей части малорослые, но, клянусь богами, ездят верхом и стреляют из луков они отменно. Простые легионеры не могут с ними сражаться. — Его лицо потемнело. — А благодаря предательству наших так называемых союзников-набатеев мы остались почти без кавалерии.

— Говорят, это самая большая ошибка Красса, — выпалила Фабиола, — то, что у него не было надежной кавалерии!

Лонгин посмотрел на нее с уважением, и это обрадовало Фабиолу. Конечно, он не догадывался, что она повторила слова Брута.

— Верно, — согласился Лонгин. — Часть нашей галльской конницы погибла вместе с сыном Красса Публием, а остальные просто бежали. Мы оказались на выжженной солнцем равнине: тридцать тысяч пехотинцев против десяти тысяч всадников, вооруженных луками и неограниченным запасом стрел. Нетрудно представить, что было дальше… — Он угрюмо умолк.

Фабиола слышала о Каррах много вымыслов и сплетен, но то, что рассказал Лонгин, было еще ужаснее. При мысли о том, что там находился Ромул, у нее в горле встал ком. Она сглотнула, пытаясь утешиться видением, которое посетило ее в митреуме. Чтобы участвовать в сражении, которое ей привиделось, брат должен был пережить истребление армии Красса. Наверное, Ромула спасли сами боги, подумала Фабиола, отчаянно надеясь на это. И будут продолжать хранить его.

— Госпожа, что с тобой?

Фабиола поняла, что выдала себя. Она хотела солгать, но подумала, что это бессмысленно: Лонгин знал ее происхождение.

— Там был мой брат, — просто сказала она.

— Понимаю. Он тоже был… — Лонгин смущенно умолк.

— Рабом? Да, был. И гладиатором тоже, — не моргнув глазом, ответила Фабиола. — Думаю, он вступил в когорту наемников и служил там простым воином.

Лонгин не смог скрыть удивление.

— Требования к наемникам, конечно, не такие жесткие, как к легионерам. Но большинство их сражались отлично. Во время битвы двадцать храбрых наемников, попавших в окружение вместе с Публием, сумели прорваться и вернулись в наши ряды невредимыми. Правда, вряд ли это им помогло. В тот день Рим потерял много хороших воинов. — Лонгин посмотрел ей в глаза. — Кое-кто из наемников отступил к Евфрату с моим легионом. Может быть, твой брат среди них?

Фабиола покачала головой.

— Не думаю.

Он потрепал ее по руке.

— Но Ромул выжил, — решительно сказала она. Лонгин смерил ее недоверчивым взглядом. — Я в этом уверена.

— Ясно. Но если так, он… — Лонгин заставил себя улыбнуться. — Кто знает?

Фабиола благодарно ответила на его улыбку. Седой трибун пытался защитить ее от жестокой реальности. Выживших римских легионеров ждала незавидная судьба. Но он не видел того, что видела она, выпив хому. Не слышал слов умиравшего друида. Они были краткими, но вселяли надежду. Пока ей везло. Следовало верить, что и Ромулу везет тоже. Иначе можно было сойти с ума.

— Фабиола, — окликнул ее Брут, — Цезарь приглашает нас к себе.

Лонгин поклонился и сделал шаг в сторону.

Поблагодарив его, Фабиола пошла следом за Брутом, который выглядел довольным.

— Чего он хочет? — тревожно спросила она. После Алезии молодая женщина больше не встречалась с Цезарем лицом к лицу. Только в присутствии других людей.

— Он уже поговорил с Антонием и парой других людей, — ответил Брут. — Думаю, Цезарь хочет выпить за нашу грядущую удачу.

У входа в боковое помещение стояли пятеро суровых ветеранов. Увидев приближавшуюся пару, воины вытянулись, а возглавлявший их оптион прижал кулак к кольчуге и отдал салют.

Брут небрежно ответил на приветствие, и они прошли внутрь, в личные покои Цезаря. Он в одиночестве склонился над картой Италии, разложенной на письменном столе. Не сознавая их присутствия, Цезарь ткнул пальцем в пергамент и пробормотал:

— Рим…

Брут улыбнулся.

Уже не в первый раз Фабиолу удивило сходство Цезаря и Ромула. У нее самой были такие же волосы, орлиный нос и пронизывающий взгляд. Пусть их разделяла пропасть, но Фабиола испытывала то же жгучее стремление к успеху, которое видела в Цезаре. Он не боялся выступить против всех органов власти в Республике. Та же смелость и то же упрямство пылали в душе Ромула. И в ее душе тоже. Может быть, задача, стоявшая перед ней, была менее амбициозной, но Фабиола знала, что не остановится, пока не найдет того, кто изнасиловал ее мать. И не отомстит этому человеку. Даже если это сам Цезарь, злобно подумала она. Это мой долг перед матерью. И перед Ромулом. Но тут ее снова одолели сомнения. Неужели он действительно мой отец? О боги, как же мне узнать правду?

Наконец Цезарь почувствовал их присутствие. Он выпрямился и тепло улыбнулся обоим.

— Спасибо, что пришли.

— Цезарь, мне никогда не пришло бы в голову отказаться от твоего приглашения, — ответил Брут.

— И мне тоже. — Фабиола низко поклонилась.

Хозяин угостил их мулсумом.

— За скорую победу, — сказал Цезарь, поднимая бокал. — И за то, чтобы Сенат наконец опомнился. — Они улыбнулись и выпили.

— Это печальный день для Республики, — продолжил Цезарь. — Но мне не оставили выбора. С самым победоносным полководцем в нашей истории нельзя обращаться как с собакой.

— Конечно нет! — с негодованием воскликнул Брут. — Помпей не желает отказаться от власти и распустить свои легионы — с какой стати это должен делать ты?

Фабиола кивнула и пробормотала что-то неразборчивое.

— Но Помпей — не зеленый новичок, — предупредил Цезарь. — Надеюсь, нам удастся столковаться с ним и оптиматами, иначе борьба будет долгой.

— В Галлии мы сражались семь лет, — с улыбкой ответил Брут. — Что для нас значит еще год-другой?

Цезарь откинул голову, рассмеялся, а потом внимательно посмотрел на Брута.

— Своим успехом я обязан таким храбрецам, как ты, — сказал он. — Я таких вещей не забываю.

— Спасибо, Цезарь, — ответил Брут.

Фабиолу обрадовало это проявление взаимной симпатии.

Непринужденная беседа продолжалась еще несколько минут, а потом Цезарь выдвинул ящик письменного стола.

— Хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня, — тоном заговорщика сказал он Бруту. — Это не займет много времени.

— Цезарь, я выполню любой твой приказ! — пылко ответил Брут.

В руке Цезаря очутился пергаментный свиток.

— Это новые приказы для отрядов, находящихся в Арминиуме. — Увидев недоумение Фабиолы, он объяснил: — Я послал их туда еще вчера. Переодетых в гражданское.

— Я должен съездить туда лично?

— Нет. Просто отдай свиток оптиону, который ждет у моей повозки. Он знает, куда ехать.

Брут взял свиток и быстро вышел из помещения.

Оставшись наедине с Цезарем, Фабиола неловко улыбнулась. Неужели это было запланировано? Но вскоре ее тревога улеглась; Цезарь учтиво поинтересовался ее здоровьем и планами на будущее.

— Ты будешь рожать ему детей? — спросил он.

Фабиола покраснела.

— Да, если на то будет воля богов.

До сих пор она избегала беременности, пользуясь знанием трав, полученным в Лупанарии. Укрепиться в своем новом положении было куда важнее. Естественно, Брут об этом не догадывался. Пытаясь справиться с нервами, она начала теребить золотые серьги с сердоликами.

Удовлетворенный ответом, Цезарь провел ее в смежную комнату и жестом показал на позолоченную кирасу и алый плащ полководца.

— Я надену их позже, — сказал он. — У Рубикона.

— Ты будешь чудесно выглядеть, — выпалила Фабиола, с тревогой ожидая возвращения Брута. Почему его так долго нет? — Как настоящий герой-завоеватель.

— Ты умеешь польстить мужчине, — наклонившись ближе, сказал Цезарь. — Бруту очень повезло, что у него есть такая женщина, как ты.

— Спасибо, Цезарь.

Раздалось еле слышное звяканье, и Фабиола опустила глаза. На ковре что-то блестело. Это была серьга, выпавшая из ее уха. Фабиола наклонилась за ней, и ее грудь обнажилась сильнее, чем следовало. Поднявшись, она заметила жадный взгляд Цезаря и окаменела.

— Такая молодая… — пробормотал он. — Само совершенство…

Хищный блеск в глазах Цезаря заставил Фабиолу почувствовать себя еще неуютнее. Она попятилась и стиснула серьгу с такой силой, что заболела ладонь.

Он молча пошел за ней.

Испуганная Фабиола отступала до тех пор, пока не уперлась спиной в стену. Двигаться дальше было некуда. Она пыталась не поддаться панике. Где же Брут?

Цезарь сделал шаг вперед, и Фабиола ощутила запах вина.

— Ты — настоящая красавица.

Фабиола опустила глаза, мечтая, чтобы он ушел. Однако вместо этого Цезарь сжал в ладонях ее груди, а потом лизнул в шею. Помертвевшая от страха Фабиола и пикнуть не смела. Перед ней стоял один из двух самых могущественных людей в Республике, а она была содержанкой знатного вельможи. То есть никем.

Наконец Цезарь оторвался от нее.

— Раньше ты была рабыней. — (Она кивнула.) — Если так, то ты к этому привычна, — прошипел Цезарь, задирая ей подол.

По щекам разгневанной Фабиолы побежали слезы. Тяжело дыша, он возился с ее лициумом, отодвигая его в сторону. Митра и Юпитер, помогите мне, взмолилась она. Но боги не спешили вмешиваться. А Брута все не было. Попытки Цезаря становились все более яростными. Когда его напрягшийся член коснулся бедра Фабиолы, она крикнула:

— Нет! Пожалуйста!

Один из стоявших снаружи легионеров засмеялся, и у Фабиолы тут же возникло подозрение, что Цезарь проделывает такое не впервые.

Когда снаружи раздался шум, он на мгновение остановился и прислушался.

Она перевела дух, но тревога оказалась ложной. Вместо того чтобы отпустить Фабиолу, он вывернул ей руку, заставил встать на колени и опустился рядом. Она застонала от страха.

— Молчи, иначе будет плохо!

Фабиола сама не знала причины, но эти слова задели в ее душе чувствительную струну. Внезапно она поняла. Поняла все. Цезарь действительно был насильником. И ее отцом.

— Снимай платье, — приказал он. — Я трахну тебя на полу.

Перед ее мысленным взором предстала Вельвинна. Обнаженная. Беспомощная. Одинокая. Двадцать один год назад этот человек сделал то же самое с ее матерью. Фабиолой овладел жгучий гнев.

— Нет! — зарычала она. — Не выйдет!

Цезарь занес руку для удара. Она была готова защищаться изо всех сил.

— Фабиола! — раздался за дверью голос Брута. — Цезарь! Где они?

Последовало неловкое молчание.

— Отвечайте! — крикнул Брут.

— Они в другой комнате, — неохотно пробормотал один из часовых.

— Отойди в сторону.

Цезарь выругался себе под нос, поправил одежду и встал.

Фабиола быстро сделала то же самое. Брут не должен был ничего заподозрить. Она знала его характер. Он бросился бы на всякого, кто попытался бы силой овладеть Фабиолой. Даже на Цезаря, своего командира. О последствиях такого шага было страшно подумать. Последствиях для них обоих. Нужно вести себя так, словно ничего не случилось. И тут на нее снизошло вдохновение. Фабиола раскрыла саднившую ладонь правой руки, на которой лежала сломанная золотая серьга с сердоликом. Охваченная ужасом, до этого момента Фабиола не отдавала себе отчета, что она делает.

В дверях появился Брут.

— Вот вы где, — с облегчением сказал он. При виде Цезаря и своей возлюбленной, стоявших близко друг от друга, он наморщил лоб. — Что случилось?

Цезарь смущенно откашлялся.

— Ничего, милый. Цезарь показывал мне свои доспехи. А потом я уронила серьгу, — бодро ответила Фабиола, протягивая руку. Сломанное украшение отразило свет лампы, и Фабиола взмолилась, чтобы Брут не слишком внимательно его рассматривал. — И мы начали ее искать.

— Понятно, — сказал Брут, в голосе которого слышалось подозрение. — Цезарь, оптион отбыл.

— Отлично. А теперь я должен извиниться перед гостями, — лаконично ответил Цезарь. — И ты тоже. Нам нужно к рассвету достичь Рубикона. Не позже.

— Конечно, — ответил Брут.

— До следующего раза.

Цезарь поклонился Фабиоле и дерзко улыбнулся; двойной смысл этой фразы был понятен только им обоим. Он не боялся огласки. Бывшая рабыня не посмеет и рта открыть. А если и посмеет, он скажет, что ничего подобного не было.

Фабиола изящно поклонилась в ответ, но думала только о кровавой мести.

Брут вывел ее наружу.

— Милая, у тебя усталый вид, — погладив ее по руке, сказал он. — Можешь подремать по дороге. Когда доберемся до брода, я тебя разбужу.

Фабиола, с трудом скрывавшая гнев, только кивнула в ответ.

— Рим ждет нас, — прозвучал сзади голос Цезаря. — Кости брошены.

— Надеюсь, Фортуна сделает так, что нам выпадут две шестерки, — с улыбкой ответил Брут.

Но Фабиола их не слушала. Ты готов был изнасиловать собственную дочь, злобно думала она. Негодяй. Кипевший в ней гнев добавил Фабиоле сил. Она не успокоится, пока Цезарь не заплатит за свое преступление. А орудием мести станет Брут, пусть даже против своей воли. Фабиола раздует мелькнувшую в его глазах искру подозрения в пламя ненависти. Но всему свое время.

Митра, отчаянно взмолилась она. И Юпитер, Всеблагой и Великий. Больше я ни о чем вас не попрошу. Подарите мне только одно.

Смерть моего отца.

Глава XXIV

ЭРИТРЕЙСКОЕ МОРЕ

Прошло почти восемнадцать месяцев…

Неподалеку от аравийского побережья, лето 48 г. до н. э.

Ахмеду и остальным пиратам удалось уцелеть, потому что они вели себя предельно осторожно. Корабль под командованием нубийца держался близ Аравийского рога, в тех водах, которые не могло миновать ни одно судно, идущее в Индию или из Индии. Днем они плыли вдоль берега, высматривая небольшие суденышки, с командами которых было нетрудно справиться. А ближе к вечеру Ахмед отыскивал уединенную бухту или залив, чтобы встать на якорь и заночевать. Став особо бдительным после случая в Кане, когда его опознали как пирата, он избегал посещать любой берег, где имелись города или даже деревни, если только не возникало крайней необходимости. В безлюдных местах можно было не опасаться нескромных взглядов. Там они находили и солоноватую воду, стекавшую мелкими ручейками с гор, опоясывавших Южную Аравию.

Пираты вели исключительно уединенный образ жизни, а из этого следовало, что питались они по большей части рыбой, которую сами ловили на удочки. Однообразное меню чрезвычайно удручало, и на стоянках Ромул пользовался любой возможностью, чтобы отправиться с луком на охоту. Частенько ему удавалось добыть маленькую пустынную антилопу. Товарищи хвалили его охотничье умение. А вот расположения Ахмеда им с Тарквинием никак не удавалось добиться. С того самого дня, как они попали на пиратский корабль, и по сию пору между новичками и командиром так и не возникло доверия, но все же они были полезны друг другу. У Тарквиния имелся перипл, древняя карта, которой Ахмед руководствовался в своем плавании, а Ромул в бою стоил троих. Тем временем пираты продвигались все дальше на запад, и друзья приближались к Египту.

За время плавания они встретили много кораблей, которые в основном двигались на запад и далее на север, к находившимся там крупным городам. Чаще всего корабли были большими, с многочисленными, хорошо вооруженными командами. От таких нубиец держался подальше — незачем испытывать судьбу и рисковать потерей людей, которых у него поубавилось и без боев. Тем более что время от времени попадались суденышки поменьше, которые пираты захватывали и грабили без особого труда.

Тактика пиратов была проста. При виде предполагаемой добычи они подходили к ней как можно ближе. Часть команды пряталась, а другая для отвода глаз возилась на палубе со старыми рыбацкими сетями, которые лежали там как раз для этой цели. Ахмед полагался на то, что его дау с треугольным парусом и высокими, почти одинаковыми носом и кормой ничем не отличается от других таких же судов, плававших вдоль берегов Аравии и Персии. Конечно, любой мореплаватель знал, что пиратов в этих водах почти столько же, сколько и рыбаков, и хитрость редко удавалась. Их жертвы меняли курс и старались побыстрее удалиться от незнакомого корабля.

Если Ахмед видел, что уловка разгадана, он давал команду разобрать специально приготовленные на этот случай весла. Имея по десять гребцов на каждом борту, дау обычно вскоре догоняла менее быстроходные купеческие корабли. Начиналось короткое, но кровопролитное сражение, из которого пираты всегда выходили победителями. Пленных не брали — если только капитан не решал пополнить свою команду, — но и на свободу никого не отпускали. Ромул и Тарквиний участвовали в абордажах — иного выхода у них не было, — однако убивать побежденных предоставляли остальным пиратам. Их сдержанность до сих пор оставалась незамеченной — благодаря кровожадности сотоварищей.

За год с лишним они захватили больше дюжины кораблей. Трюм был забит добычей — и это при том, что пираты брали только самые компактные и самые ценные товары — прежде всего индиго, черепаху и специи. Так что сейчас под палубным настилом хранилось просто невероятное богатство. Кроме того, они захватили много рабынь, которых Ахмед приказал оставить в живых. Во время долгого плавания стоило поддержать дух моряков. Ромул с трудом переносил постоянно доносившийся из трюма женский плач, но ничем не мог помочь несчастным.

С каждым днем нубиец все сильнее нервничал. Этого, впрочем, следовало ожидать. Такое далекое плавание было рискованной затеей, но риск окупился по-царски. Успех пришел к ним благодаря решимости капитана и карте Тарквиния. И конечно, благосклонности богов к дау и ее команде. Ахмед, как и большинство пиратов, полагал, что везение не может длиться вечно. И все чаще заговаривал о возвращении домой, в Индию.

Такое развитие событий не устраивало Ромула и Тарквиния. Египет был рядом, но все же слишком далеко.

И чем дальше, тем сильнее они тревожились. Мелкие корабли попадались все реже и реже. Уже три недели у пиратов не было добычи.

Не на шутку разозлившись, командир пиратов решил напасть на большую двухмачтовую дау с латинскими парусами — точь-в-точь такой корабль, как и у пиратов. Но команда у купца состояла из суровых опытных египтян, которые сражались как одержимые, так что пираты не только ушли с пустыми руками, но и потеряли четверых убитыми. Еще несколько человек были ранены. Тарквиний чудом не лишился глаза, когда стрела противника задела его левую скулу и, изменив направление, упала в море. Гаруспик лишь махнул рукой, смеясь, но Ромул увидел в случившемся знак того, что его друг так же смертен, как и все остальные. Понесенные потери лишили Ахмеда возможности напасть на какое бы то ни было судно.

Не улучшила настроения командира и обнаруженная на следующий день небольшая течь в трюме, из-за которой погибла часть олибанума. Этот случай и оказался той последней соломинкой, которая сломала спину верблюду.

— Боги гневаются! — сказал Ахмед, расхаживая по палубе, словно запертый в клетку зверь. — К счастью, проклятый ветер скоро изменится. Пора плыть обратно в Индию.

Вся команда обрадовалась. Пираты очень давно покинули свою базу и успели стосковаться по дому. Лишь Ромула и Тарквиния встревожило решение командира, но все их попытки уговорить нубийца продолжать путь к египетскому берегу ни к чему не привели.

Они уже начали готовиться к бегству с дау, когда Митра вновь улыбнулся им. Зайдя, чтобы пополнить припасы, в крошечное селение, где не было иного богатства, кроме мух, нубиец услышал заинтриговавшую его новость. Оказалось, что на противоположном берегу Эритрейского моря находились города Адулис и Птолемеос, основные центры торговли слоновой костью. Именно оттуда египтяне отправлялись охотиться на слонов и других диких зверей. И в Ахмеде вновь пробудилась жадность. До начала юго-западного муссона оставалось еще немного времени, за которое можно было увеличить награбленное богатство.

Он отдал приказ, и дау повернулась, подставив парус восточному ветру. Через день корабль миновал узкий пролив, отделявший Аравию от Африки. Наступил прохладный вечер, и Ромул в закатном свете впервые увидел эфиопское побережье.

Никогда еще он не чувствовал себя таким счастливым.

Тарквиний же, хотя и радовался за Ромула, испытывал смешанные чувства. Возможность попасть на африканский берег вскоре могла стать действительностью. На гаруспика нахлынули воспоминания, но он не позволил себе повторить то название, которое Олиний дал Египту много лет тому назад. Название, которое постоянно тревожило его мысли.

Мать ужасов.

Тарквинию становилось не по себе. Пророчество Олиния, похоже, сбывалось через два с лишним десятилетия после того, как было провозглашено. И гаруспик ничего не стал говорить Ромулу.

* * *

Воды близ южного побережья Аравии были спокойными, и Ахмед пренебрег правилом каждый вечер менять тяжелый дневной парус на более легкий ночной. Тот вечер ничем не отличался от нескольких предыдущих; дау почти беззвучно разрезала воду, и бурун около ее носа слабо светился. Зрелище неизменно восхищало и даже страшило Ромула, и он никогда не уставал любоваться им. Даже Тарквиний не знал объяснения этому явлению, и молодой солдат решил, что перед ним — чудо богов.

Мириады звезд сияли в небе; они так хорошо освещали море, что рулевые не испытывали никаких трудностей. Ромул лежал на палубе, укрывшись грубым одеялом, и никак не мог заснуть. Он в тысячный, наверное, раз пытался угадать, кто же мог убить всадника Руфа Целия возле дверей Лупанария — ведь именно из-за его смерти им с Бренном пришлось бежать. Многократно продумав все события той ночи, Ромул твердо уверился, что убийство Целия не было делом его рук. Он тяжело вздохнул. Имелся ли хоть какой-нибудь, пусть самый крохотный, шанс обнаружить настоящего преступника? Ромул продолжал сокрушаться из-за того, что истину никогда не удастся установить, но не падал духом. Положение, в каком он находился сейчас, было лучше, чем когда-либо. После пяти долгих лет, проведенных на войне и в плену, он наконец-то приближался к стране, поддерживавшей постоянную связь с Римом. Еще сравнительно недавно он не смел и надеяться на такое, а теперь в душе ликовал. Я — свободный человек, вновь и вновь говорил он себе. Я больше не раб. И никто, кроме Гемелла или Мемора, не сможет утверждать, что это не так. Если будет на то воля Митры, татуировка на руке обезопасит его от людей, подобных Новию.

Я римлянин, и это главное.

Ромул улыбнулся.

Какие еще нужны доказательства того, что он находится под божественным покровительством? Он посмотрел на созвездие Персея — символ Митры, — гнавшееся по небу за Тельцом.

«О всемогущий, позволь нам обоим благополучно добраться домой, — прошептал он. — И пусть даже гражданская война нам не помешает».

Спавший рядом Тарквиний пошевелился, и Ромул повернулся к нему. Бренн и гаруспик — эти два человека сделали его таким, каким он стал. Верные спутники, они воплощали для него отца — учили и защищали, не скупились на добрые советы, когда нужно. В конце концов Бренн принес ради него самую великую жертву, на какую вообще способен человек. Теперь рядом с ним остался только Тарквиний, загадочный этруск, который так много знал. Не слишком ли много? Ромул считал — даже хорошо, что будущее часто оказывается неведомым. Знание того, что должно случиться, легло бы на него тяжким бременем, он очень опасался этого и решительно воздерживался от новых попыток получить пророчество. Воспоминание о том видении, которое явилось ему в Маргиане, подле распятого легионера, часто приходило к Ромулу. Тем более что рассказ Вара подтвердил его истинность.

Ромул твердо был уверен в одном: он не желал знать, когда или как ему самому или Тарквинию доведется умереть. Подумав об этом, он внезапно забеспокоился. Вдруг это случится скоро? Ромул нахмурился. Такое ведомо только богам. В опасном мире, где они обитали, смерть могла явиться в любой день. И этого никак нельзя было изменить. У каждого своя судьба, думал Ромул. И никто не должен сбивать другого с его пути.

Тарквиний снова заворочался, возможно, ему снился кошмар.

Роли переменились, думал Ромул. Обычно именно гаруспик лежал ночи напролет с открытыми глазами, поглядывая на него. Что ж, теперь я взрослый. Он улыбнулся.

* * *

Как всегда, его разбудило восходящее солнце. Открыв глаза, Ромул прежде всего увидел Тарквиния. Тот сидел, скрестив ноги, на палубе рядом с ним и что-то жевал.

— Виден берег.

Ромул протер заспанные глаза и встал. Не могло быть никаких сомнений — вдоль горизонта сквозь рассеивавшийся ночной туман явственно виднелась полоса земли. Многие моряки тоже смотрели в ту сторону. Даже издалека было видно, что этот берег, в отличие от покинутого ими, покрыт густой зеленью.

Он с улыбкой повернулся к гаруспику.

— Уже недалеко.

— Часа два, не больше.

Несмотря на теплое утро, Тарквинию было холодно. Что Олиний в тот день увидел в печени ягненка? С тех пор он никогда не пытался проникнуть в то, что много лет назад скрыл от него старик. Тарквиний не раз предсказывал чью-то смерть, но сделать это для себя не решался.

— Нынче вечером предложу добыть для них дичи. Мы легко сможем спрятаться в кустах, — шепотом сказал Ромул. — Когда стемнеет, они нас ни за что не найдут.

Тарквиний улыбнулся, скрывая тревогу.

— Хорошая мысль.

Дау плыла дальше, солнце поднималось выше, и берег становился виден все лучше. Деревья росли негусто, но даже издалека нельзя было не заметить, что жизни здесь гораздо больше, чем в Аравийской пустыне. В небе широкими кругами парили птицы, из впадавшей в море речушки пило небольшое стадо антилоп какой-то неведомой породы.

Ахмед приказал рулевым следовать по бризу — на север. Вид зелени привел нубийца в хорошее расположение духа. Где растительность, там и животные. И люди, которые на них охотятся. Так что вполне можно было рассчитывать, что в этих водах удастся напоследок захватить корабль, груженный слоновой костью.

Ромул продолжал обдумывать разные варианты бегства, как вдруг его мысли прервал крик:

— Судно по курсу!

Он лениво поднял голову, и у него оборвалось сердце.

Из-за высокого мыса, до которого оставалось около четверти мили, выдвигался парус, под которым вырисовывался безошибочно узнаваемый силуэт триремы. Он всмотрелся получше. Нет, он не ошибся, да и как можно было с чем-то спутать высокую дугу на корме, три ряда весел и огромный глаз, нарисованный возле самого носа для устрашения противника. Уже можно было разглядеть на палубе морских пехотинцев (Ромул знал, что они вооружены точно так же, как и легионеры) и то, что четыре катапульты уже заряжались тяжелыми длинными стрелами и каменными ядрами.

Тарквиний тоже изумился.

— Римляне в этом море?

— Судно прямо по курсу! — вновь крикнул впередсмотрящий.

Ромул не знал, что и подумать. Раньше военный флот Республики не выходил из Средиземного моря на юг. Появление триремы в Эритрейском море означало, что римляне решили взять под охрану торговые пути, по которым их купцы возили ценные грузы. Он поморщился. На то, что их дау встретит здесь дружественный прием, надежды не было. Все могло кончиться плохо.

— Во имя всех богов, что это?! — в испуге воскликнул Ахмед, тыча пальцем по направлению к триреме.

— Римский боевой корабль, — ответил Тарквиний.

— Быстроходный?

— Очень, — мрачно ответил Ромул.

Над волнами разнесся безошибочно узнаваемый бой барабана, сразу напомнивший о давнем плавании в Малую Азию. Барабанщик бил часто. Их заметили.

По команде барабана гребцы налегли на весла, и трирема стала набирать скорость. Она буквально рванулась вперед, подняв носом большой бурун. Нельзя было не заметить вершину прикрепленного к носу бронзового тарана — и не понять, какая участь ждет любое судно, в чей борт воткнется это металлическое острие.

— Разворачиваемся! — завопил Ахмед. — Немедленно!

Двоих рулевых не нужно было подгонять. Они навалились на тяжелые кормовые весла, дау замедлила ход и начала поворачивать, описывая широкий круг.

Ромул стиснул зубы. Поворот происходил медленно, слишком медленно. Он с болезненным восхищением уставился на низкий корпус триремы. Удары барабана, доносившиеся оттуда, звучали все чаще и чаще. Римский корабль устремился в погоню за дау. По всей вероятности, Ахмед, попытавшись сбежать, предопределил судьбу пиратов. Шансов на спасение у них почти не было.

Судя по выражению лица нубийца, он сам это понял.

— Пора бежать, — шепнул Ромул Тарквинию, который чуть слышно бормотал молитву. — Готов?

— Конечно.

Два друга поспешно надели доспехи и затянули ремни. Пусть кольчуга Ромула и кираса Тарквиния весили немало, но в ближайшее время вряд ли они смогут без них обойтись. Тем более что до берега оставалось лишь несколько сотен шагов. Такое расстояние их не страшило. За четыре года, проведенных в море, Ромул научился плавать как рыба, а Тарквиний всегда был отличным пловцом.

Гаруспик прихватил еще бурдючок с водой, и они поспешили к борту. Медлить было нельзя. Трирема двигалась намного быстрее, чем дау, расстояние было слишком мало, и положение складывалось смертельно опасное. Сто двадцать опытных гребцов без особого труда разогнали бы свой корабль до скорости бегущего человека. Пиратское судно могло рассчитывать на спасение, только если бы ему удалось быстро закончить поворот. В противном случае римляне неизбежно протаранят и потопят его.

— Тарквиний, жалкий подонок! Смотри, куда ты нас завел! — завизжал Ахмед и злобно сплюнул. — А теперь хочешь удрать?! Убейте их обоих! — заорал он, выхватывая меч.

Все повернулись на его крик. Когда пираты увидели, что двое их бывших товарищей намерены покинуть корабль, их лица перекосило от ярости.

— Быстрее, — поторопил друга Ромул, уже сидя верхом на деревянном фальшборте.

Нубиец бежал к ним, размахивая саблей и что-то гневно крича. Он выбрал для нападения гаруспика, а тот споткнулся и неловко упал на колено.

— Прыгай! — прокричал Тарквиний.

Ромул хотел вернуться и помочь другу, но тут корабль качнуло, юноша потерял равновесие и упал спиной вперед — в море.

Глава XXV

ФАРСАЛ

Восточная Греция, лето 48 г. до н. э.

Брут дернул уздечку своей гнедой лошади. В жару кобыла всегда становилась непослушной. А тучи громко жужжащих мух отнюдь не помогали ей успокоиться.

— Потерпи, — прошептал он, похлопывая лошадь по шее. — Уже скоро.

Он находился в центре расположения шести когорт. Как и все подразделения войска Цезаря, они были недоукомплектованы, зато состояли из опытнейших, самых надежных легионеров. И неважно, что они расположены на фланге и почти в тылу тройного строя — боевого порядка армии Цезаря. В этом сражении им отведена чуть ли не самая главная роль, с гордостью думал Брут. Его отряд, укрытый от глаз противника, был секретным оружием Цезаря.

Почти неделю войска, разделенные фессалийской равниной, стояли в бездействии, и в конце концов Помпей решил дать бой. Утром его одиннадцать легионов спустились с северных предгорий и выстроились в три линии. Точно такой же боевой порядок приняли девять легионов его противника. Хотя протяженность фронта армии Цезаря точно соответствовала фронту врага, нельзя было не заметить, насколько цезарианское войско малочисленнее. Линии ветеранских когорт, ослабленных тяжелыми потерями в Галлии, казались очень тонкими. Зато войско Помпея было укомплектовано полностью, то есть в нем насчитывалось примерно сорок пять тысяч пехотинцев против двадцати двух у Цезаря. Кавалерия Помпея, усиленная добровольцами, собранными со всего востока, превосходила численностью конницу Цезаря почти в семь раз. Соотношение сил казалось безнадежным, однако Цезарь не пытался уклониться от решающей битвы. Пусть его армия куда меньше, чем у Помпея, но все легионеры в ней были закаленными бойцами, тогда как войско его противника состояло по большей части из зеленых новичков.

Интересное, но все же смертельно опасное положение, с волнением думал Брут. Цезарь поставил на кон все — сумеет ли выиграть? Только богам известно, и, пока оставалось время для молитвы, Брут обратился к Митре с просьбой о помощи. Потому что сражение вот-вот начнется. Обе стороны были готовы. Правый фланг Помпея прикрывала река Энипэй, русло которой тянулось почти точно с запада на восток, а слева сосредоточилась вся его могучая кавалерия. Так что сегодня никак не могло получиться классических клещей — обхода кавалерией обоих флангов одного из противников.

Как любой опытный и знающий полководец, Брут точно представлял себе, что произойдет.

Когда шеренги легионеров сойдутся, конники республиканской армии должны будут смести немногочисленную кавалерию Цезаря и зайти в тыл его армии. Там им предстояло ударить по пехоте, вызвать панику и даровать Помпею победу в сражении. Если рискованная выдумка Цезаря не оправдается.

Но пока что ничего не происходило. Летнее солнце карабкалось вверх по небосводу и заметно припекало, но до полуденной жары было еще далеко. Войска, не горевшие особым желанием вступить в бой, молча разглядывали друг друга. Когда же они наконец сойдутся, начнется беспрецедентное побоище между римлянами. Одинаково вооруженные и одетые братья будут убивать братьев, трупы давних соседей, ставших врагами, лягут бок о бок. Любой, даже самый недалекий пехотинец не мог не понимать значения этой войны.

Именно сегодня все должно окончательно решиться, нетерпеливо думал Брут. За восемнадцать с лишним месяцев, прошедших после того, как Цезарь переправился через Рубикон, два полководца так и не сошлись в решающем сражении. Италии не суждено было стать полем этого боя. Потрясенный совершенно неожиданной решимостью Цезаря Помпей и подавляющее большинство сенаторов сбежали из Рима, легкомысленно забыв об оставленной в храме Сатурна казне. Они собрались в Брундизии, портовом городе, откуда велось основное сообщение с Грецией. Там следовавший за ними по пятам Цезарь (без раздумий завладевший брошенной казной) чуть не захватил их в марте. Он окружил Брундизии, но Помпей успел посадить войско на корабли и беспрепятственно переправил его в Грецию.

Брут улыбнулся. После этого его вождь, как всегда, не сидел без дела.

Для того чтобы обезопасить свой тыл от семи легионов Помпея, остававшихся в Испании, Цезарь совершил поход на северо-запад, по пути осадив Массилию и находившийся там республиканский гарнизон. Город не удалось взять сразу, и Цезарь, оставив командовать осадой Брута и Кая Требония, продолжил путь в Испанию. После растянувшейся на четыре месяца кампании он нанес поражение войскам Помпея и пополнил за их счет собственную армию. Марка Петрея и Луция Афрания, возглавлявших сторонников Помпея, он отпустил, взяв с них честное слово, что они больше не будут воевать против него.

Брут нахмурился. Он-то не проявил бы такого милосердия. «Великий Митра, сделай так, чтобы я встретился сегодня с этими псами, с этими предателями», — пробормотал он себе под нос. Конечно, такое маловероятно — поле боя слишком большое, — но надежда на встречу все-таки была. Петрей и Афраний находились здесь. Получив свободу, они тут же собрали столько войска, сколько смогли, сели на корабли и присоединились к своему патрону. Еще Бруту очень хотелось встретиться с Кассием Лонгином, трибуном и бывшим легатом легиона, и Титом Лабиеном, который в прошлом командовал кавалерией Цезаря. Совершенно неожиданно для всех они перешли на сторону республиканцев и сейчас тоже находились где-то на этом поле. Предатели, гнусные предатели, думал он.

Но Помпей тоже не терял времени даром. Пока продолжался конфликт в Испании, он набрал в Греции девять легионов из римских граждан. К ним прибавились два ветеранских легиона из Сирии и войска союзников — три тысячи лучников с Крита и из Спарты, двенадцать сотен пращников и семь тысяч человек разноплеменной конницы. Все правители городов-государств и мелкие царьки на пятьсот миль вокруг прислали отряды для поддержки республиканских сил.

Вернувшись в декабре в Италию, Цезарь сразу же узнал о том, какое могучее войско поджидает его в Греции. Стремясь предотвратить дальнейшее кровопролитие, он предпринял несколько попыток начать переговоры с Помпеем, но каждый раз получал категорический отказ. Республиканцы заявили, что согласятся только на полную капитуляцию противника. И тогда Цезарь решил незамедлительно отправиться воевать в Грецию. Брут рассмеялся вслух, не обращая внимания на удивленные взгляды находившихся рядом с ним офицеров. Цезарь не послушался советов своих ближайших приближенных и приказал переправляться из Брундизия. Многие сочли его безумцем — отправлять семь легионов чуть ли не половинного состава в ночное плавание через пролив, где безраздельно господствовал флот Помпея… Да еще среди зимы. Но как почти всегда, смелая тактика Цезаря оправдалась — на следующий день вся его армия, не встретив никакого сопротивления, высадилась на западном побережье Греции.

Помпея удалось застать врасплох, но он уклонился от сражения и осуществлял ту же тактику на протяжении многих месяцев. Ему было отлично известно, что снабжение у него не в пример лучше, чем у Цезаря. Располагая огромным флотом, полностью обеспечивавшим все потребности его армии в оружии, снаряжении и провианте, он мог позволить себе спокойно маневрировать, в то время как у его противника такой возможности не имелось. Подобная тактика могла показаться примитивной, но Помпей знал, что легионеры Цезаря не могли питаться воздухом. Им требовались хлеб и мясо. За прошедшее время Брут проникся настоящим уважением к врагу. Если поступавшие слухи были достоверными, то на Помпея постоянно наседали многочисленные сенаторы и политики, которых он держал при себе. Оптиматы, презрительно думал Брут. Среди них нет ни одного настоящего воина. Мало того что эти прихлебатели с трудом мирились с тем, что Помпей занял положение главнокомандующего республиканской армией и флотом, они еще и требовали от него как можно скорее дать генеральное сражение и одержать решительную победу.

К этому же стремился и Цезарь. Помпей не поддавался на его уловки, и тогда Цезарь попытался захватить Диррахий — главную базу Помпея. Хотя к тому времени его силы увеличились на четыре легиона, все закончилось болезненной неудачей. Цезарь попытался повторить успех, какого достиг в Галлии при осаде Алезии, и поначалу казалось, что все получится. Чтобы отрезать войско Помпея от берега, было построено более пятнадцати миль укрепленных валов, реки запрудили плотинами. У оборонявшихся тоже были мощные укрепления, так что Цезарь не мог взять город штурмом, но ему удалось лишить республиканскую армию воды и фуража для лошадей. К июлю трупы сотен вьючных животных стали разлагаться на солнце, и в войске Помпея начались болезни, над ним нависла реальная опасность эпидемий холеры и дизентерии. Легионеры Цезаря, у которых было плохо с провиантом, выкапывали корни конопли, делали тесто на молоке, пекли хлебы и, чтобы поиздеваться над голодавшими воинами Помпея, время от времени бросали в стан противника эту горькую пищу.

К счастью для Помпея, в один прекрасный (для него) день двое командиров галльской кавалерии Цезаря переметнулись к врагу. Узнав от них, что часть южных укреплений недостроена, Помпей на рассвете следующего дня предпринял дерзкое нападение. На небольшой участок фронта он перебросил шесть легионов и атаковал противника. Цезарь (что было для него нехарактерно) отказался сразу признать провал своей блокады и начал контратаку, которая закончилась плачевно. Его легионеры, подавленные численным превосходством и полностью деморализованные, панически бежали. Бегство не смогло остановить даже личное присутствие их легендарного полководца. Один знаменосец настолько перепугался, что, увидев перед собой Цезаря, принялся орудовать значком, как копьем, и мог бы серьезно поранить главнокомандующего. Вовремя вмешался один из германцев — телохранителей Цезаря — и отрубил безумцу руку. Цезарь не пострадал, чего нельзя было сказать о его армии, лишившейся тысячи легионеров и тридцати с лишним центурионов. Как ни странно, Помпей вскоре прекратил преследование, дав возможность разбитым легионам противника уйти на безопасное расстояние. «Глупцы могли бы в этот день выиграть войну, но у них не нашлось полководца, который умел бы побеждать», — язвительно заявил Цезарь. Брут знал, что это соответствовало истине.

Прошел месяц. Снова два войска встретились, но теперь уже на открытой равнине. Армия Цезаря, ослабленная боевыми потерями и необходимостью оставить гарнизоны в занятых городах, состояла из девяти легионов, а у Помпея их все еще было одиннадцать.

С несвойственным ему суеверным порывом, Брут вдруг взмолился о том, чтобы сегодня здесь, близ Фарсала, не повторился Диррахий. А он сам остался жив и невредим и после боя встретился с Фабиолой. Она с Доцилозой и Секстом находилась в лагере Цезаря, почти за три мили от поля сражения. Безопасность лагеря обеспечивали семь когорт. Возглавлявший этот отряд центурион получил приказ в случае поражения сразу же отступить на юг. Впрочем, о таком повороте событий лучше не думать, сказал себе Брут, поспешно отгоняя мысль о неудаче. Потом с усмешкой вспомнил, как Фабиола требовала, чтобы он разрешил ей прибыть на поле боя и следить за ходом сражения. Львица, гордясь своей любовницей, подумал он. С тех самых пор, как Фабиола разыскала его возле Алезии, она постоянно находилась рядом с ним, и теперь Брут воспринимал ее не только как обожаемую возлюбленную, но и как счастливый талисман. Когда же он узнал, что она поклоняется Митре, это чувство еще больше укрепилось. Рано утром, перед тем как Брут отправился на поле боя, они вместе молили воинского бога о победе. Здесь, думал Брут, все шло хорошо. Почти все. Он вспомнил о необъяснимой сдержанности Фабиолы по отношению к Цезарю и тяжело вздохнул. Впрочем, это почти не причиняло ему беспокойства. Некоторые высшие военачальники Цезаря тоже привезли с собой любовниц, чтобы скрасить трудности продолжительной кампании, так что Фабиола не слишком выделялась среди них.

— Командир! — крикнул один из центурионов Брута. — Началось. Слышишь?

Брут выпрямился в седле и приложил ладонь к уху. Поначалу он услышал вроде бы отдаленный гром, но звук быстро усиливался, и вскоре, даже сидя на лошади, Брут почувствовал, как задрожала земля. Не было никаких сомнений — это мчалась конница. Кавалерия Помпея пошла в атаку, а галльская и германская конница Цезаря устремилась на северо-запад — ей навстречу. Кавалерия Цезаря насчитывала всего лишь тысячу опытных воинов и была усилена таким же числом специально обученных легких пехотинцев. Ее положение было безнадежным. При троекратном численном превосходстве противника она могли только замедлить, но никак не отразить атаку противника. Брут почувствовал, как учащается пульс. Он осмотрелся — готовы ли его люди, и с гордостью увидел, что готовы. Две тысячи лучших из лучших легионеров Цезаря пошли бы за ним куда угодно.

По всему фронту войска послышались громкие звуки букцин. Над головами воинов взмыли вексилумы, алые флаги, движения которых повторяли передаваемые трубачами приказы Цезаря, чтобы не произошло ошибки. И тут же в гром конских копыт вмешалась мерная поступь калиг по твердой земле. Две из трех линий войска двинулись вперед. А третья, задняя, осталась на месте. Брут усмехнулся. Не устрашенный кавалерийской атакой Цезарь давал сражение Помпею.

Брут и подчиненные ему легионеры ждали, прислушиваясь к звукам начавшегося боя. Все были возбуждены и еле сдерживали нетерпение. Никому не хотелось торчать тут в бездействии, когда неподалеку сражались и умирали товарищи. Но воинам следовало оставаться на месте, поскольку порученная им задача была слишком важна.

Первыми, естественно, сошлись конники. Брут видел издалека их столкновение. Сверкали под лучами солнца отполированные шлемы и наконечники копий, гремели боевые кличи, высоко в небо поднимались тучи пыли. Брут знал, что там происходило, — он не раз участвовал в подобных боях. Через несколько мгновений после соприкосновения войск любое подобие порядка в них терялось напрочь. Битва сразу же разбивалась на сотни и тысячи поединков: всадник против всадника, пехотинец против кавалериста. Размахнуться, ударить, извернуться в седле… Наскоро успокоить лошадь, вытереть пот со лба. Оглянуться, посмотреть, где товарищи. Увернуться от копья. Рвануться дальше вперед.

Он вновь посмотрел на запад, спрашивая себя, почему же не слышно, как вступила в бой пехота. Римские солдаты шли в наступление молча, но при встрече с противником должны были оглушительно загреметь щиты.

Его недоумение развеял явившийся от Цезаря гонец.

— Помпей запретил своим людям идти вперед, — произнес он, не успев отдышаться. — Они стоят на месте и выжидают.

— Повтори, что ты сказал! — потребовал Брут.

Никогда еще ни один полководец не прибегал к подобной тактике.

Гонец усмехнулся и повторил слово в слово.

— Когда наши это поняли, то остановились и перестроились.

Брут прямо-таки раздулся от гордости за армию, к которой принадлежал. После того как первая и вторая линии двинулись в наступление, Цезарь уже не мог дать им такой команды. Но его легионеры продемонстрировали поразительную инициативность и мудрость, изменив боевой порядок перед самым столкновением с противником.

И тут до его слуха донесся слабый свистящий звук.

Пилумы, подумал Брут. Обе стороны кидают копья с двадцати — тридцати шагов, и эти броски не могут не достичь цели.

Громкие крики известили о том, что копья завершили свой полет. Прошло еще несколько мгновений. А потом, с громоподобным шумом, пятьдесят тысяч воинов наконец-то сошлись лицом к лицу.

— Цезарь приказал тебе приготовиться, — сообщил гонец, прежде чем мчаться куда-то дальше. — Он сказал, что на вас вся надежда. Но не двигайтесь с места, пока он не даст сигнал флагом.

— Парни, слышали? — крикнул Брут тем, кто стоял неподалеку от него. — У Цезаря на нас вся надежда. И мы ее оправдаем! Венера Виктрикс, Победоносная! — Пароль, назначенный Цезарем в то утро, Брут проревел во все горло.

На его слова первые ряды отозвались восторженными криками, которые тут же подхватили легионеры, стоявшие в отдалении.

Брут улыбнулся. Боевой дух воинства не оставлял желать лучшего. Но даже это сознание не могло избавить его от сосущего ощущения под ложечкой. Даже если умудренным опытом ветеранам Цезаря, из которых состояли две передние линии, удастся превозмочь менее опытных солдат Помпея — все пойдет прахом, если вражеская кавалерия обойдет их правый фланг. Никто на свете не смог бы устоять против кавалерийской атаки с тыла. Так что действительно все зависело от него и его шести когорт. Великий Митра, пылко думал Брут, ниспошли мне доблесть! Даруй мне успех.

Он соскочил на землю и приказал одному из легионеров отвести лошадь в тыл. В предстоящем бою должны были участвовать только пехотинцы, и Брут намеревался быть в самой гуще. Он не принадлежал к тем военачальникам, которые командуют своими солдатами, укрывшись за их спинами. Вооружившись пилумом и запасным щитом, Брут занял место в шеренге, ободряюще кивнув своим соседям.

Шесть когорт молча ждали под палящими лучами солнца.

Предчувствуя недоброе, Брут пристально всматривался в даль.

Под прикрытием галлов и германцев легкая пехота Цезаря начала отступать. Без прикрытия кавалерии ее мгновенно опрокинули бы и изрубили до последнего человека. Но — заметив это, Брут все же испытал великое облегчение — дисциплина у кавалеристов была железная. То и дело огрызаясь короткими контратаками, заставлявшими противника ослаблять натиск, северные варвары метали последние остававшиеся у них копья в неуклонно надвигавшуюся массу республиканской конницы. Хорошо понимая, что их товарищи-всадники долго не продержатся, пехотинцы бегом пустились наутек мимо отряда Брута, туда, где расположился правый фланг войска Цезаря.

А республиканская кавалерия давила все сильнее и довольно быстро приближалась. Всадники были вооружены лишь копьями и мечами, очень мало у кого имелись щиты, а доспехов не было почитай ни у кого. Фракийцы, каппадокийцы, галаты и представители множества других народностей — все они отчаянно стремились переломить ход сражения в пользу Помпея. А за ними следовала вторая волна атаки — несколько тысяч лучников и пращников.

Брут грыз ноготь. Наступал переломный момент сражения.

Галлы и германцы несли большие потери, но тем не менее держались стойко.

Легкая пехота обогнула когорты Брута и направилась на восток. Если все пойдет так, как запланировано, через считаные мгновения им предстояло вновь воссоединиться со своими товарищами по оружию — конниками.

Изрядно потрепанная кавалерия Цезаря находилась теперь всего лишь в трехстах шагах. Нет, еще нельзя начинать контратаку, думал Брут, слишком далеко, его легионеры не смогут как следует ударить по коннице. Митра, сделай так, чтобы они подошли как можно ближе!

— Сомкнуть строй! — крикнул он ближайшему из центурионов. — Поднять щиты! Пилумы на изготовку!

Его приказ был выполнен немедленно. Загремели, соприкасаясь, щиты, образовавшие сплошную стену. Все легионеры как один вскинули руки вверх, и над стеной щитов заблестели острия копий. На лицах воинов, всматривавшихся в облако пыли перед ними, нельзя было прочесть ничего, кроме решимости.

Только сто пятьдесят шагов отделяли остатки конного отряда галлов и германцев от шести когорт Брута. Уже отчетливо были слышны крики преследовавших их республиканцев. Легионеры начали волноваться, офицеры смотрели на Брута, ожидая приказа.

А Брут не сводил глаз с того места, где находился Цезарь, но видел лишь алый плащ полководца среди кучки его приближенных и телохранителей. А вот треклятого флага не видел. Ну же, шевелись, думал Брут, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Дай наконец команду!

Менее ста шагов.

Своя кавалерия уже настолько приблизилась, что было ясно видно пену на крупах взмыленных лошадей и то, с каким трудом держались в седлах раненые. Многие лошади были без всадников. Брут проникся глубоким уважением к жертвенности воинов из союзных племен.

Рассыпавшаяся по равнине конница и поднятая ею пыль все еще надежно скрывали шесть когорт от взглядов противника. Несомненно, это и было одной из целей Цезаря.

Семьдесят шагов.

Пятьдесят.

Еще мгновение — и всадники повернули коней и проехали через разомкнувшуюся перед ними стену щитов. И строй тут же сомкнулся вновь.

«Ну же! — мысленно кричал Брут. — О Митра, больше медлить нельзя!»

Он в который раз принялся искать глазами вексиллум. И на сей раз увидел яростно мечущийся в воздухе клочок алой материи. Как всегда, Цезарь ждал до последнего.

— В атаку! — взревел Брут, вздымая копье. — Бегом!

Его легионеры отозвались нечленораздельным ревом. С первых дней службы в легионах их обучали бегать с поднятыми щитами, и они могли нагнать ужас на любого врага. Особенно на кавалеристов, которые никогда не подвергались атаке пехоты. Тем более что Брут уже несколько недель учил воинов своего отряда колоть кавалеристов копьями в лицо. Новая тактика понравилась легионерам. Между пехотой и кавалерией всегда были напряженные отношения. Даже в своем войске кавалеристы считали себя лучше пехоты и поглядывали на простых легионеров свысока.

Крича во все горло, когорты Брута устремились вперед и возникли из тучи пыли, как серые мстительные призраки.

Республиканские кавалеристы даже не поняли, с чем столкнулись.

Они-то считали, что опрокинули и рассеяли конницу и легкую пехоту Цезаря, вышли в открытый тыл противника и теперь могут разбиться на мелкие отряды и рубить оборонявшихся врагов со спины. Солдаты Помпея, несмотря на неопытность, держались стойко, и легионы Цезаря должны были оказаться между молотом и наковальней. А значит, их ожидала скорая и неотвратимая гибель. Предвидя победу, республиканцы с торжествующими криками неслись вперед.

И наткнулись на стену из щитов длиной в тысячу сто с лишним широких шагов.

Опешившие всадники резко сдержали лошадей.

Легионеры Брута, не останавливаясь, налетели на них. Сотни копий почти одновременно ударили снизу вверх в открытые рты республиканцев, глаза и не защищенные броней торсы. Лошади, получая глубокие раны, начинали биться и сбрасывать наездников. Желая еще сильнее напугать животных, легионеры не прекращали выкрикивать страшные боевые кличи. Не размыкая стену щитов, они отдернули копья и тут же нанесли следующий удар. И еще один. Ошеломленные кавалеристы дрогнули перед этим яростным и полностью неожиданным для них нападением. Вовсе не такое развитие боя рисовали они в своих мыслях.

Шести когортам удалось продвинуться на шаг. Потом еще на шаг.

Брут ощущал себя собакой, вставшей на горячий след. Сейчас нужно было удержать и развить преимущество, достигнутое за счет внезапности удара. Пусть вражеская кавалерия значительно превосходила числом его легионеров, но на стороне цезарианцев было такое мощное оружие, как паника.

— Вперед! — орал он, чувствуя, как набухают вены на шее. — Нажимайте, как можете!

Центурионы и младшие офицеры повторили его приказ.

Пользуясь любой возможностью, легионеры мелкими группами врывались в бреши конного строя противника. Прикрываясь щитами, они орудовали пилумами и вселяли ужас в сердца республиканцев. Время от времени острый меч доставал и кого-нибудь из пехотинцев, но преимущество полностью было на стороне когорт Брута. И очень скоро он увидел самое радостное зрелище, какое только бывает во время сражения. Враги стали оглядываться, высматривая путь к отступлению. Их лица перекосили гримасы испуга. Вместо торжествующих криков теперь звучали панические. Ну давайте, сучьи дети, поворачивайтесь и бегите, взывал про себя Брут. Быстрее! Хватит упираться.

Больше всего это походило на то, как на лету поворачивает большая стая птиц. Поддавшись непреодолимому ужасу, передовые отряды республиканской кавалерии больше не отбивались, а попросту поворотили лошадей, стремясь спастись от безжалостных смертоубийственных копий. С бессвязными криками они устремились назад и налетели на следовавшие за ними эскадроны, которые, ничего не подозревая, готовились беспрепятственно громить тылы Цезаря.

Брут затаил дыхание. Его мутило от нервного напряжения. Если у противника найдутся опытные, решительные командиры, то они сумеют остановить бегущих воинов, заново построить их, обойти его когорты с флангов и ударить в тыл. В таком случае все расчеты и надежды Цезаря пойдут прахом, и армия будет жестоко разбита.

Но, встретившись с волной своих израненных и перепуганных товарищей, изумленные всадники поступили именно так, как поступило бы в подобной ситуации подавляющее большинство людей. Они тоже развернулись и пустились наутек. И сразу же победоносная атака республиканской кавалерии превратилась в бегство. Вздымая огромное облако пыли, конники мчались прочь, куда глаза глядят.

Брут подкинул в воздух окровавленное копье и восторженно заорал. Ему ответили веселые голоса двух тысяч легионеров. Но свою задачу они еще выполнили не до конца, и сражение отнюдь не было выиграно.

Паническое бегство перетрусивших конников оставило наедине с легионерами Цезаря тысячи лучников и пращников, которые должны были поддержать атаку кавалерии. И теперь уже республиканские пехотинцы кричали от страха, увидев сквозь рассеивавшуюся пыль противника, готового к встрече с ними. Между тем за это короткое время отступившие кавалеристы и легкие пехотинцы Цезаря успели перестроиться и устремились в атаку на слабо вооруженного противника. Это была не битва, а бойня. Воины Помпея бежали, их догоняли и убивали.

Ну вот, путь к левому флангу Помпея открыт, радостно думал Брут. Посмотрев по сторонам, он понял, что это ясно и всем его воинам. Пришла пора нанести главный, сокрушительный удар.

— В атаку! — закричал бежавший во главе колонны Брут. — Покажем этим слабакам, на что способны настоящие бойцы!

От края республиканских позиций их отделяло не менее полумили, но воины Брута мчались вперед, как спущенные с поводков гончие. На бегу Брут смог заметить, что двинулась вперед и третья линия. Цезарь завершал игру, вводя в бой все свои силы. Резерв обеспечивал мощную поддержку легионерам двух передовых линий, вступившим в сражение в самом начале.

Теперь Брута больше всего тревожил возможный ответ Помпея на его атаку. По всей вероятности, тот, как и Цезарь, не вводил пока что в бой свою третью линию, а это значило, что наступление его когорт могло встретить мощный отпор резерва республиканцев. Тем больше причин торопиться, думал Брут, заставляя себя ускорить бег. В тяжеленной кольчуге и бронзовом шлеме с поперечным гребнем, с массивным щитом бежать было очень непросто. Солнце нагревало сухую равнину с самого рассвета и сейчас подходило к зениту. Раскаленный воздух обжигал горло. Большинство легионеров не пили уже несколько часов. И все же никто не останавливался.

Именно сейчас, в эти мгновения решался исход битвы.

У Цезаря на них была вся надежда.

* * *

Через час Бруту стало точно известно, что в этот день Фортуна перешла на их сторону. Оказалось, что, к счастью для Цезаря, Помпей сразу ввел в бой все три линии своей пехоты против двух линий противника. И это решение, принятое потому, что в войске было мало опытных воинов, лишило республиканского военачальника резервов, которые могли бы отразить фланговую атаку Брута. Кроме того, его кавалерия разбежалась, а лучников и пращников изрубили. Шесть когорт Брута обрушились на беззащитный левый фланг Помпея, как волки на беспомощных овец. И те, как и положено овцам, ударились в панику.

Спустя считаные мгновения на фронт республиканцев навалилась третья линия армии Цезаря, и судьба сражения была решена. Брут все же не мог отказать в уважении легионерам противника — они стойко держали строй и отчаянно отбивались, а не спасались бегством. А вот союзники Помпея вели себя по-другому. Увидев поражение своей кавалерии, они покинули позиции и бросились назад в лагерь. А легионы Цезаря развивали наступление. Шаг за шагом они продвигались вперед, и боевая стойкость противника постепенно сходила на нет.

Брут оскалил зубы в безжалостной усмешке. Поражение всегда начинается в тылу, когда те, кто там находится, видят, что их стоявших впереди товарищей бьют, и начинают оглядываться. Позади стояли оптионы и другие младшие офицеры, вооруженные длинными палками — чтобы не допустить отступления без приказа. Но их было слишком мало для того, чтобы остановить массу людей, если начнется паника. А она не могла не начаться. Разгромленные легионы Помпея — и первым их главнокомандующий — неорганизованной толпой бежали с поля. Им удалось укрыться в безопасном (как они считали) месте — за стенами своего лагеря, но страх их еще усилился, когда они увидели, что воины Цезаря без промедления приступили к подготовке осады. Но она не потребовалась: после ожесточенной, но короткой схватки наступающие овладели воротами, так что Помпею и его солдатам пришлось вновь спасаться бегством.

Измученные легионеры продолжали упорно преследовать побежденного противника. Для этого самому Цезарю пришлось убеждать их, и ему это удалось. Нельзя было дать врагам перевести дух, отдохнуть, перевязать раны, наесться досыта и утолить жажду. Победа, думал Брут, должна быть полной, иначе это не победа. Снова, в который раз, Цезарь вырвал победу из челюстей поражения, на сей раз используя выдуманную им самим тактику, какой не знала еще история войн.

Глотая теплую мутную воду из кожаного бурдючка, Брут усмехался.

Теперь оставалось лишь взять в плен Помпея, и гражданская война будет окончена.

* * *

Но сбыться этому было не суждено. В плен попало двадцать четыре тысячи рядовых легионеров, множество высокопоставленных офицеров и даже несколько сенаторов, но Помпей той же ночью сбежал почти со всем своим ближайшим окружением, в которое входили Петрей, Афраний и Лабиен, в прошлом — друг Цезаря и его надежный помощник во время галльской войны.

Назавтра, рано утром, Брут смотрел на поле боя с ближнего холма. Рядом с ним, ошеломленная, безмолвная, стояла Фабиола. Да, это сражение было не столь кровопролитным, как бой при Алезии, но и здесь погибло очень много народу. Под холмом лежали убитыми более шести тысяч республиканских легионеров; потери армии Цезаря составили свыше тысячи двухсот. А трупы союзников республиканцев никто и не считал; они валялись по полю, ничего не знача после смерти, так же как и в жизни. Небо потемнело от слетевшихся со всех сторон стервятников, орлов и других хищных птиц.

— И что, все эти трупы оставят тут разлагаться? — спросила Фабиола, у которой душа болела от этой мысли.

— Нет. Видишь? — Брут протянул руку. На равнине небольшие, по несколько человек, группы легионеров складывали множество ровных куч хвороста. — Похоронные костры, — пояснил он.

Фабиола закрыла глаза и, словно наяву, почувствовала смрад горящей плоти.

— Значит, все кончено?

Брут тяжело вздохнул.

— Боюсь, что нет, любовь моя.

— Но ведь… — Фабиола указала на усеянное трупами поле. — Неужели все еще мало убитых?

— Потери ужасны, — согласился Брут. — Но и оптиматы так просто не сдадутся. Говорят, что они уже уплыли или вот-вот уплывут в Африку, где у республиканцев тоже большие силы.

Фабиола кивнула. Провинция Африка была единственным местом, где Цезарь потерпел решительную неудачу. Год тому назад Курион, бывший трибун и верный союзник Цезаря, допустил глупейшую ошибку, позволив заманить себя далеко от побережья в бесплодную глубь страны. Там он и погиб вместе со всей армией под ударами кавалерии царя Нумидии, союзника республиканцев.

— Значит, еще одна кампания, — сказала она, горько сожалея, что кровопролитие будет продолжаться. И только когда наконец восстановится мир, она сможет вернуться к своим планам мести Цезарю. — Да?

— Да, — коротко ответил Брут. И добавил: — Но ты в любой момент можешь вернуться в Рим. Я позабочусь о том, чтобы у тебя была надежная защита.

Обрадованная этими словами, Фабиола поцеловала его в щеку.

— Я останусь с тобой, любовь моя. — Она все еще страшилась тех опасностей, которыми мог угрожать ей гораздый на жестокие пакости Сцевола. — А что будет дальше с Помпеем?

Брут нахмурился.

— Разведчики говорят, что он отделился от остальных и отправился на восток, к Эгейскому морю. А оттуда, я думаю, он поплывет в Парфию или Египет.

Фабиола вопросительно взглянула на любовника.

Этот человек так просто не сдастся. Он будет искать новую сильную поддержку.

— Неужели это никогда не кончится! У Помпея два сына в Испании. Они наверняка присоединятся к мятежу! — в отчаянии воскликнула Фабиола. — Африка, Египет, Испания… Неужели Цезарь сможет воевать сразу на трех фронтах?

— Конечно, — улыбнулся Брут. — И победит. Мне подсказывает сердце, а оно не ошибается.

Фабиола промолчала. Ее захлестнуло отчаяние. Если Цезарь и в самом деле способен победить так много врагов, значит, он величайший полководец, какого только знает мир. Неужели можно надеяться отомстить столь могущественному человеку? Брут любил ее, в этом она не сомневалась, но было маловероятно, чтобы он когда-либо согласился предать Цезаря. А шанс найти кого-нибудь другого у нее вряд ли появится. Фабиола печально смотрела на лежавшую внизу равнину, словно ожидая подсказки. Долго ничего не случалось. Но вдруг она увидела одинокого ворона, отделившегося от множества других птиц, паривших в потоках теплого воздуха, поднимавшегося от раскаленной солнцем земли. Фабиола долго, пристально наблюдала за ним. А потом ее осенило. Благодарю тебя, Митра, мысленно провозгласила она. Худший враг человека всегда скрыт в нем самом. И потому Брут со своими единомышленниками все равно останется ключом, с помощью которого она достигнет своей цели.

— Если он добьется успеха, — задумчиво произнесла Фабиола, — ему уже нельзя будет верить. Рим должен остерегаться Цезаря.

— Что ты имеешь в виду? — растерянно и даже сердито спросил Брут.

— Честолюбие столь высокоодаренного человека не знает границ, — ответила Фабиола. — Цезарь провозгласит себя царем.

— Царем?

Это короткое слово было ненавистно каждому римскому гражданину. Почти пятьсот лет назад жители Рима совершили самый величественный свой поступок — свергли и изгнали из города последнего монарха.

Фабиола знала еще одну жизненно важную для нее подробность.

Одним из главных героев тех событий был непосредственный предок Брута.

И сейчас она, ликуя в душе, заметила, как Брут внезапно побледнел.

— Этого не может быть, — пробормотал он.

Глава XXVI

БЕСТИАРИЙ

Неподалеку от побережья Эфиопии, лето — осень 48 г. до н. э.

Ромул ударился о воду спиной. К счастью, в последнее мгновение он сообразил, что нужно задержать дыхание, но все же растерялся и чуть не запаниковал, когда тяжелая кольчуга потянула его в глубину. Очень скоро ему показалось, что легкие вот-вот разорвутся, и Ромулу потребовалось нешуточное волевое усилие, чтобы не позволить инстинктам взять верх и заставить его сделать попытку вдохнуть. Он нисколько не желал умирать с грудью, полной морской воды, а стремление выручить Тарквиния прибавило ему силы. Перевернувшись, Ромул энергично заработал ногами и выскочил на поверхность. К счастью, плавать в соленой воде оказалось легче, чем в пресной. Он сделал вдох, как только увидел небо. Никогда еще воздух не казался ему таким сладким. Протирая глаза, которые уже щипало от соли, он посмотрел в сторону дау, чтобы узнать, что происходит с его другом.

Но увидел одних лишь пиратов, приникших к борту. Кто грозил ему кулаками, кто натягивал лук или замахивался копьем.

— Стреляйте, глупцы! — орал Ахмед. — Быстрее!

Опасность все еще не миновала.

Ромул выругался. На что ему оставалось надеяться, если он даже и взберется обратно на судно? На то, что ему удастся спасти Тарквиния от пиратов раньше, чем их судно настигнет трирема? Куда ни кинь, с обеих сторон верная смерть. И все же он не мог просто отвернуться и поплыть к берегу.

— Я здесь, — услышал он голос позади себя.

Ромул чуть из кожи не вылез.

Голова Тарквиния торчала из воды неподалеку от Ромула. Гаруспик широко улыбался.

— Как?..

— Некогда, — прервал его Тарквиний. — Давай-ка для начала отплывем подальше.

Не успел он договорить, как в воду между ними вонзилась стрела. Она утонула, не причинив никому вреда, но за ней последовала еще одна, а потом и копье.

У Ромула не было ни малейшего желания задерживаться в опасном месте. Быстро оглядевшись, он, мощно взмахивая руками, поплыл к берегу.

— Гнусные псы! — надрывался Ахмед. — Будьте вы прокляты!

Еще несколько пущенных почти наугад стрел упали в море, но, к счастью, никто из пиратов не мог сравниться с Ромулом в искусстве владения луком. А взбешенный нубиец никак не мог выкроить время, чтобы догнать беглецов. Момент для бегства был идеальным.

Оружие и доспехи тянули ко дну, но все же не помешали друзьям добраться до суши. Вскоре они выбрались на пустынный берег, усыпанный крупной галькой, и тут же обернулись, чтобы посмотреть, что происходит с дау.

Они словно находились на трибуне театра и смотрели драму, как раз достигшую кульминации.

Пиратский корабль наконец закончил разворот и устремился в сторону Аравии; попутный ветер наполнил паруса. Но было уже поздно. Парусов было мало, и это погубило дау. Трирема набрала полный ход, прежде чем пираты успели сколько-нибудь заметно продвинуться на запад. Она неслась вперед, не собираясь останавливаться. Барабан бил чаще, чем бьется человеческое сердце, заставляя гребцов выкладываться до изнеможения.

— Даже не требуют остановиться, — сказал Ромул.

— Они сразу решили пойти на таран.

— Бедняги.

Трирема шла на такой скорости, что бронзовая голова тарана приподнялась над водой. Друзья не могли оторвать глаз от того, что происходило на море. Торчавшее вперед на полтора десятка шагов острие являлось самым грозным оружием римских военных кораблей. Но ни Ахмед, ни его команда не сознавали этого. Они лишь видели трирему, которая догоняла их под острым углом и явно пыталась ударить в борт.

Над водой разнеслись испуганные крики, к которым сразу присоединились визгливые стенания пленных женщин.

С неодолимой силой таран врезался в дау около носа. Даже с берега, на изрядном расстоянии, можно было явственно расслышать треск досок. Маленькое судно легло на противоположный борт. Нескольких пиратов от удара вышвырнуло за борт, и они барахтались в воде, беспомощно наблюдая за своими товарищами, большинство которых попадало на палубу. Раздались испуганные, растерянные крики. Удар, полученный дау, был смертельным.

Чтобы поскорее покончить с делом, триерарх, командир римского корабля, проревел приказ. И тут же лучники с триремы принялись пускать стрелы. Они смертоносным градом посыпались на пиратов. С такого близкого расстояния трудно было промахнуться. Недисциплинированные, перепуганные, не знавшие, что предпринять, пираты погибали там, где стояли или лежали. Несчастные женщины гибли наравне со своими поработителями. Что удивительно, Ахмед остался невредим и, не утратив смелости, тщетно пытался отдавать приказы уцелевшим пиратам.

Триерарх пролаял другую команду, и тут же в унисон сработали катапульты. Каменные ядра просвистели в воздухе и раздробили кости нескольким неудачникам, огромная стрела пригвоздила Зебулона к мачте. Теперь невредимыми оставались лишь несколько пиратов. Римские командиры не намеревались попусту рисковать жизнями своих морских пехотинцев. Такова была римская тактика в ее наилучшем, самом жестоком проявлении.

У Ромула стало тяжело на душе. Пираты гибли жалкой смертью, они не могли даже сойтись лицом к лицу с противниками и попытаться дать бой. Да, они были кровожадными злодеями, но он прожил и сражался бок о бок с ними почти четыре года. И еще эти ни в чем не повинные женщины… Юноша отвернулся, не желая видеть происходящее. Но тут же вновь повернулся к морю.

Морские пехотинцы длинными баграми оттолкнули дау от триремы; открылась зияющая брешь, пробитая в борту пиратского судна. Но римляне предприняли этот маневр отнюдь не для того, чтобы полюбоваться успехом своей атаки. Как только затычка в виде бронзовой головы тарана исчезла, в пробоину устремилась морская вода, уничтожившая и олибанум, и специи, добытые пиратами. Дау начала тонуть.

Ромул никогда прежде не видел, насколько страшен результат таранного удара римского корабля.

Дау утонула за считаные мгновения. Вскоре от нее ничего не осталось, кроме нескольких обломков да мелькавших среди невысоких волн голов четырех или пяти все еще живых пиратов. Среди них Ромул узнал Ахмеда. Но если они надеялись на пощаду, то тщетно. Лишенные милосердия победители вновь взялись за луки.

Но голова нубийца все еще оставалась на поверхности.

Ромулу казалось, будто сквозь крики римлян прорезается голос Ахмеда, без устали выкрикивавшего проклятия. Таким он навсегда запомнит пиратского капитана.

Но тут в воздухе просвистели новые стрелы, и все кончилось.

Теперь Ромул радовался тому, что они бросили Мустафу в Кане. При некотором везении его судьба могла сложиться лучше, чем у его товарищей по пиратской команде. Как всегда, юноша задумался: знал ли гаруспик заранее о том, что сейчас случилось?

— Надо убираться отсюда, — сказал Тарквиний. Ромулу пришлось потрясти головой, чтобы прийти в себя. — Пока триерарх не заметил нас и не послал людей на берег, — добавил гаруспик.

— Да, конечно. — Поглощенный картиной сражения, а вернее, убийства, Ромул позабыл о том, что им никак нельзя рассчитывать на благосклонный прием со стороны римлян. После увиденного можно было не сомневаться, что им не дадут возможности оправдаться. Два друга предпочли осторожность и, пригибаясь к земле, устремились по пологому склону прочь от моря, подальше от изящного силуэта триремы. Перевалив за гребень, они исчезли из поля зрения моряков.

В небе сияло яркое солнце, и одежда быстро высохла. Но, увы, у них не было ничего, кроме этой самой одежды, доспехов и мечей. Тарквиний, правда, успел прихватить свою неразлучную секиру. Еще на двоих имелась одна полупустая фляга с водой, но ни крошки еды. А без лука и на охотничью добычу рассчитывать не приходилось.

«Мы живы, — мрачно думал Ромул. — Все остальное неважно».

— Как тебе удалось спастись? — спросил он.

— Изловчился, схватил Ахмеда за ногу и повалил его.

— И он, значит, не смог тебя зарубить?

Тарквиний красноречиво пожал плечами.

— Ты мог бы выступать на арене. — Ромул рассмеялся и хлопнул друга по плечу.

Гаруспик состроил гримасу.

— Для этого я слишком стар.

Ромул пропустил его ответ мимо ушей. Ему не хотелось всерьез думать об этом. Он был сильным и уверенным в себе молодым человеком, но все равно нуждался в психологической поддержке со стороны друга.

— Африка! — провозгласил Тарквиний, делая широкий жест.

Зрелище было потрясающим.

Перед ними на север и на запад раскинулась равнина, густо заросшая пышной травой. На юге горизонт ограничивала гряда невысоких пологих холмов. То тут, то там из травы поднимались деревья и чахлые кусты. Термитники причудливой формы торчали, как вылепленные из красной земли корявые пальцы. Птиц было столько, сколько Ромул не видел никогда в жизни, — и чайки, прилетевшие с моря, и медоуказчики, и иволги, и зимородки, и бесчисленное множество других, неведомых ему пичуг. Не менее обильным казался и животный мир. Совсем неподалеку паслись, не выказывая испуга, большие и маленькие антилопы нескольких различных видов. Чуть поодаль щипали траву, отмахиваясь пышными хвостами от мух, великолепные создания, похожие на лошадей, но покрытые широкими черно-белыми полосами. У впадины, заполненной водой, стояло стадо слонов; животные шумно пили воду и время от времени, при помощи хоботов, окатывали себя водой. По их спинам, выискивая паразитов, разгуливали изящные белые птицы. Если какую-нибудь из них обдавало струей воды, она негодующе вскрикивала и перелетала на спину другого великана.

Эта мирная сцена нисколько не походила на ту, когда они видели слонов в последний раз. Ромул не хотел вспоминать о ней.

— Смотри! — изумленно воскликнул он, указывая на полосатых лошадей.

— Зебры, — последовал ответ.

Тарквиний никогда не переставал удивлять Ромула своими познаниями.

— Во имя Гадеса, откуда ты знаешь?

— Я видел таких во время триумфа Помпея в Риме, — ответил Тарквиний.

— А эти? — Ромул указал на трех животных совершенно немыслимого вида, которые объедали листья с верхних веток деревьев. Песочно-желтая шкура с короткой шерсткой была усеяна темно-коричневыми пятнами различных оттенков. Животные отличались длинными ногами и шеями с жесткими гривами, их головы венчали коротенькие рожки.

— Жирафы.

— Они очень опасны?

— Вовсе нет, — рассмеялся гаруспик. — Они травоядные.

Ромул покраснел, смутившись.

— Но тут и львы должны быть. — Ему доводилось видеть, что эти гигантские кошки способны сделать с человеком, и он не горел желанием встретиться с кем-нибудь из них лицом к лицу.

— Значит, нам придется смотреть во все глаза, чтобы не напороться на львов, — ответил гаруспик. — А также на носорогов, буйволов и леопардов. Жаль, что у нас нет копий.

— Львов и леопардов я уже видел, — сказал Ромул, обшаривая взглядом зеленую равнину. — А других, которых ты назвал, нет.

Это было замаскированной просьбой к Тарквинию начать очередной рассказ-урок. Естественно, он говорил не только о флоре и фауне, но и касался истории Эфиопии и Египта, а также приводил сведения об их цивилизациях и народах.

Когда он умолк, Ромул уже по-иному относился к этой чужой и совершенно новой для себя земле, прошлое которой было намного продолжительнее и богаче, нежели у его собственной страны. Но как и многие другие земли, она постепенно подпадала под влияние Рима.

— А далеко мы от Александрии?

— За много сотен миль.

Только сейчас Ромул начал по-настоящему осознавать масштаб стоявшей перед ними задачи.

— И что, мы должны пройти весь этот путь пешком?

— Возможно. Это пока неясно.

— В таком случае лучше начать не откладывая, верно? — вздохнул Ромул.

Они зашагали на север. В сторону Египта.

К тому времени, когда они добрались до водоема, слоны уже ушли, оставив за собой взбаламученную воду. Выбора не было и, утолив жажду и заполнив бурдюк, друзья отправились дальше. У них подвело животы от голода, но сейчас куда важнее было как можно дальше уйти от берега и триремы. Так что приходилось терпеть. Вроде бы ничего не говорило о том, что за ними гонятся, но они то и дело оборачивались и внимательно вглядывались в ту сторону, откуда пришли.

Утро прошло без каких-либо событий, и Ромул начал успокаиваться. Стараясь двигаться параллельно берегу, они покрыли восемь, если не девять миль. Судя по всему, им удалось спастись. Во всяком случае, так им казалось.

Впрочем, особой радости молодой солдат не испытывал. Пройти пешком Эфиопию, а потом еще и Египет без надлежащего оружия и достаточного количества надежных спутников было задачей, достойной Геркулеса. Примерно такое же расстояние они преодолели в Индии, но там они плыли на украденной лодке по могучей реке Инд. Нынешнее же путешествие больше походило на то, которое Забытый легион совершил после Карр.

Но там, по крайней мере, они были не одни.

К концу дня друзья преодолели еще десять миль, а потом снова вышли к морю и долго всматривались в его просторы. Ромул был почти на два десятка лет моложе своего спутника и видел лучше его. Обрадовавшись, что трирема, скорей всего, уплыла, они отыскали в тянущихся вдоль берега дюнах небольшую ложбинку и решили там заночевать. Нарубив с росших поблизости колючих деревьев толстых нижних веток, они устроили подобие замкнутой ограды, внутри которой вполне могли устроиться вдвоем. Конечно, защита была ненадежной, но все же лучше, чем ничего.

Развести костер они не рискнули. Вечер выдался очень теплым, а готовить на ужин было нечего. К тому же пламя могло привлечь чье-нибудь внимание, а они этого вовсе не хотели.

Тарквиний вызвался дежурить первым.

Ромул с благодарностью согласился и уснул, как только закрыл глаза. Ему снился Рим.

Проснувшись ночью от холода, Ромул нисколько не удивился, обнаружив Тарквиния бодрствующим. Светлая полоска вдоль восточного горизонта извещала о том, что рассвет уже близок. Друг позволил ему проспать всю ночь. Чувствуя себя виноватым, Ромул собрался было что-то сказать, но сдержался. Гаруспик смотрел на восток и, похоже, не заметил, что его спутник проснулся. Тарквиний сидел, молитвенно сложив руки, и походил сейчас на статую, изваянную каким-нибудь знаменитым скульптором.

— Прости меня, могущественный Тиния, — шептал он. — Прости за то, что я сделал.

Услышав имя главы этрусских богов, Ромул насторожился и прислушался. Римляне называли этого бога Юпитером.

Потом Тарквиний долго сидел безмолвно и неподвижно, вглядываясь в постепенно гаснувшие бесчисленные звезды. Лишь его губы шевелились в беззвучной молитве.

Завороженный происходившим, Ромул лежал не двигаясь, напрягая все силы, чтобы сдержать дрожь.

— Великий Митра, прими мое покаяние, — пробормотал Тарквиний. — Я думал, что поступаю так, как надо. Если я ошибался, то покарай меня по воле своей.

Ромул был не на шутку заинтригован. Что имел в виду его друг? Связана ли эта молитва с их странствиями? На то, чтобы добраться до Африки, потребовалось почти четыре года, но молодой солдат не мог придумать ничего такого, что позволило бы оказаться здесь раньше. У него и в мыслях не было злиться на гаруспика из-за потерянного времени, поскольку без его помощи и бесценного перипла Ромул вообще не смог бы попасть сюда. На протяжении многих лет мудрость друга, его наставления и пророческий дар были для Ромула тем же, что рулевое весло для корабля.

Или дело касалось чего-то совсем другого?

В мозгу Ромула забрезжило какое-то неясное воспоминание, но, к своему великому разочарованию, он так и не смог ухватить его и вытащить на свет. Тут холод наконец-то пронял его, и он зябко поежился.

Поведение Тарквиния сразу изменилось, он вновь стал самим собой — спокойным и непроницаемым.

Ромул решил рискнуть.

— О чем ты говорил?

— Молился, только и всего.

По лицу гаруспика ничего нельзя было прочесть.

— Нет, не только.

Тарквиний промолчал. Внезапный приступ страха перехватил горло Ромула.

— Фабиола? Ты видел ее?

— Нет, — твердо сказал Тарквиний.

— Точно?

— Клянусь.

Так и не избавившись от подозрений, Ромул вглядывался в лицо друга.

По кромке ближайших дюн пробежали тонкие оранжевые лучи восходящего солнца. Сразу потеплело, и настроение обоих друзей улучшилось. Без одеял в холодную ночь трудно было отдохнуть по-настоящему. Но они знали: вскоре станет тепло. Вернее, убийственно жарко. В этот день им необходимо раздобыть пищу. На одной воде нельзя не только совершить далекий переход, но и просто выжить.

Тут-то оно и случилось. Ромул так и не сообразил, почему вдруг вспомнил об одной реплике, которую Тарквиний бросил мимоходом без малого семь лет тому назад.

— Тебя ведь что-то заставило сбежать из Италии, — сказал он мягко. — Ты никогда не говорил об этом. Может быть, расскажешь, что случилось тогда?

В темных глазах Тарквиния мелькнуло изумление, и Ромул понял, что попал в точку.

— Я не могу, — с явной неохотой проговорил гаруспик. — Пока еще не могу.

— Почему? Ты чувствуешь себя виноватым?

Ромула пронзило острое чувство близости к серьезной разгадке.

— И это тоже, — признался Тарквиний. — Да и время еще не подошло.

— А оно когда-нибудь подойдет? — уже сердито спросил Ромул.

— Скоро.

Их разговор перебил какой-то странный рев. Они удивленно переглянулись. Звуки доносились издалека, но сразу стало ясно, что кто-то трубит в рог.

А рог не трубит без трубача.

И бежать им некуда.

Оставался единственный выход — попробовать спрятаться. Дернув Тарквиния за руку, Ромул подполз к краю впадины. Довольно долго они ничего не видели и молча ждали; после прерванного разговора оба испытывали некоторую неловкость. Время тянулось медленно, вскоре совсем рассвело. Приближавшийся с юга шум становился все громче и громче. Среди звуков рогов и барабанов можно было уловить людские голоса, но слов разобрать не удавалось.

И наконец из-за гребня ближайшего холма вылетела свора мчавшихся со всех ног собак. А за ними следовало множество людей. Они растянулись длинной цепью и на бегу колотили в барабаны и дули в рога, стараясь произвести как можно больше шума.

— Это же охота! — воскликнул Ромул.

Тарквиний прищурился и промолчал.

Естественно, все животные, слышавшие эту устрашающую какофонию, устремились на север или на запад. На востоке, где раскинулось море, искать спасения было бесполезно. Два друга, на время забыв обо всем, наблюдали за происходящим. Антилопы и жирафы, слоны и зебры в панике мчались бок о бок, не обращая на соседей никакого внимания. Дикие свиньи визжали от ужаса и крутили на бегу завитыми хвостиками. Сотрясая землю, топотало стадо буйволов. Даже хищников, львов и шакалов, охватил общий страх, и они бежали рядом со своими обычными жертвами, пытаясь спастись. Ромул увидел, как оставшийся, по-видимому, без матери детеныш леопарда соскочил с дерева, где его совершенно не было видно сквозь листву, и присоединился к общему бегству.

Мирно пасшиеся немного севернее зебры вскинули головы, услышав шум, увидели приближавшихся людей, возбужденно замахали хвостами и шагом двинулись в сторону. Но через несколько мгновений уже мчались прочь длинными изящными скачками.

Друзей снедало любопытство. Люди, которых они видели, могли быть или охотниками, или бестиариями, добывавшими животных для представлений на аренах римских городов, но в любом случае они, скорее всего, прибыли издалека, с севера. А ведь именно туда и стремились Ромул с Тарквинием. Волнение, овладевшее ими во время недавнего разговора, улеглось, но юноша ничего не забыл. Поговорить можно будет в другой раз, и тогда уж он не позволит гаруспику уклониться от ответа.

В их отношениях наступил переломный момент.

Тарквиний всматривался в даль.

— Они гонят зверей в узкий овраг.

— Мы можем пойти вслед за загонщиками, — предложил Ромул. — Их мы точно не потеряем.

— Только осторожно, — предупредил Тарквиний.

— Конечно, — раздраженно проворчал Ромул.

Они присели на корточки и стали ждать. Ромул решил, что собаки и охотники пробегут примерно в двухстах шагах от их убежища, никак не ближе. К счастью, равнина от того места, где они находились, шла под уклон к северу. Друзья, ничем себя не выдавая, выжидали. Наконец собаки промчались мимо, их хриплый лай начал стихать. За ними проследовала и тоже стала удаляться гомонящая толпа людей. Когда вновь наступила тишина, друзья поднялись и осторожно осмотрелись. На севере висела туча пыли, поднятая множеством бегущих животных.

Сотни копыт взрыли землю, оставив след, который невозможно было потерять; Ромул и Тарквиний шли по нему добрую милю. Равнина постепенно сужалась, ее, как воронку, ограничивали невысокие холмы. А на склонах, ближе к вершинам, возвышались грубо сделанные из жердей изгороди, не дававшие животным возможности сбежать.

— Отлично придумано! — сказал Тарквиний, указывая на изгороди. — Не знаю, кто устроил эту охоту, но свое дело он знает.

Ромул понял, что имел в виду Тарквиний. Хотя ему никогда не приходилось участвовать в охоте на крупных животных, но в детстве он с наслаждением слушал рассказы о ней.

— Можно больше народу сделать загонщиками и охотниками.

— Или копьеносцами.

— В узком месте?

Тарквиний кивнул.

Внимательно глядя по сторонам, они шли по долине. Время от времени им попадались лежавшие на земле раненые антилопы и зебры. Испуганные криками и шумом животные бежали не разбирая дороги, и тех, кто спотыкался, топтали следовавшие за ними. Надо будет потом вернуться, думал терзаемый голодом Ромул. Прирезать — и на костер.

Ни один ни другой не представляли себе, что найдут в горловине ловушки. И то, что они вскоре увидели, произвело на них немалое впечатление. Достигнув места, где овраг совсем сужался, перед тем как выйти на следующую равнину, лежавшую на сотню шагов ниже, вместо цепи охотников они увидели длинные, сплетенные из толстых веревок сети, полностью перегораживавшие проход. А перед сетями, на некотором расстоянии от них, вырытые в несколько рядов глубокие ямы. Куда ни глянь, животные либо бились в сетях, либо пытались выпрыгнуть из ям. Открывшаяся сцена могла служить воплощением хаоса. Тут и там в слепой панике метались, не зная, куда бежать, отдельные, еще не пойманные зебры, антилопы, шакалы… Громкое ржание, рев и крики сливались с воплями охотников.

К каждому животному, запутавшемуся в сетях, немедленно бежали несколько человек; они высвобождали его, но тут же крепко связывали ему ноги веревками. Их дело, которое приходилось делать очень быстро, было весьма опасным: Ромул сразу увидел, что некоторые загонщики тяжело ранены. Люди с костями, сломанными ударами копыт, затоптанные, проткнутые могучими рогами, корчились на земле, обливаясь кровью и жалобно крича. Никто не спешил им на помощь, тем более что народу было очень много и потери среди охотников не мешали вязать животных. Судя по всему, командовал происходившим невысокий человек в темной одежде, вооруженный длинным посохом.

— Это не охота! — воскликнул Ромул. — Это, наверное, ловят зверей для римского цирка!

— Возможный путь домой, — добавил гаруспик.

Не успел Ромул обрадоваться, как услышал громкий негодующий звериный визг и обернулся. Немного ниже того места, где они стояли, бился в сетях огромный жеребец зебры. Ему уже удалось высвободить задние ноги, и теперь толпа охотников металась вокруг великолепного животного, безуспешно пытаясь набросить на него веревку и повалить наземь. Зебра яростно брыкалась, крутя задом, и выгибала шею, пытаясь достать охотников зубами. Какой-то особенно дерзкий охотник подобрался с петлей совсем близко. Почувствовав его присутствие, жеребец вскинулся на передних ногах и обеими задними копытами точно ударил человека в лицо. Тот упал, словно марионетка, у которой перерезали нитки, и остался лежать неподвижно.

— Дурак, — спокойно сказал Тарквиний.

Ромул вздрогнул. Ни один человек не смог бы выжить после такого удара. А тот, который он нанес Целию той ночью, никого не мог бы убить. Не он виноват в его смерти. Но кто же в таком случае?

Не желая повторить судьбу своего товарища, остальные охотники отступили от зебры. И животное в конце концов освободилось из сети и умчалось прочь, найдя прогал среди ловушек.

Ромул хотел приветствовать этот успех громким криком. Ничто на свете не могло быть заманчивее обещания свободы.

— Давай-ка спустимся, — предложил Тарквиний.

Ромул заколебался было, но понимал, что встретиться с бестиариями стоило. Конечно, он не мог знать заранее, как их примут, но возможность присоединиться к охотничьей партии стоила любого риска. Это многократно увеличило бы шансы двух друзей добраться до Александрии. В необитаемых землях трудно встретить многолюдные караваны, а путешествовать вдвоем слишком уж опасно.

Некоторое время охотники, связывавшие животных, не замечали пришельцев. Их главной задачей было укротить пойманных, пока они не задохнулись в сети, не покалечились или не убежали, как тот жеребец зебры.

Подойдя вплотную, Тарквиний крикнул по-латыни:

— Эй, вам нужны еще люди?

Находившиеся вблизи охотники обернулись на крик. Истощенные, одетые в грубые туники, по большей части босые, эти люди походили на рабов. Увидев незнакомцев, они дружно, как по команде, раскрыли рты от удивления.

— Где ваш господин?

Никто не ответил.

Ромул ничуть не удивился. Охотники со светло-коричневой кожей, темными волосами и темными глазами, похожие на египтян, казались запуганными. Явно чьи-то рабы.

Даже когда Тарквиний обратился к ним на их языке, они не решились заговорить.

Тут подошел крупный длинноволосый человек, до того стоявший около связанного буйвола. Одет он был так же, как охотники, но торчавшие за широким кожаным поясом кнут и рукоятка кинжала сразу позволили понять, кто он такой. Заметив Тарквиния и Ромула, виликус остановился как вкопанный.

— Откуда вы взялись? — подозрительно спросил он по-египетски.

— Оттуда, — ответил Тарквиний, неопределенно махнув рукой на юг.

Озадаченный уверенностью белокурого незнакомца, виликус нахмурился.

— Как вас звать?

— Меня зовут Тарквиний. А это Ромул, мой друг, — спокойно ответил гаруспик. — Мы надеялись получить какую-нибудь работу.

— Это не рынок в Александрии или Иерусалиме, — саркастически ухмыльнулся виликус. — У нас и без вас хватает рабочих рук.

Ромул не понимал разговора, но агрессивная грубость виликуса и не нуждалась в переводе. Тупой и злобный дурак, думал он. Но они не могли позволить себе роскошь разгневать его. Вряд ли им подвернулся бы еще один подобный случай. И потому юноша стоял с безразличным видом, а Тарквиний просто скрестил руки на груди. Они ждали.

— Гракх! — Несомненно, прозвучал голос человека, привыкшего к повиновению. — В чем дело?

Виликус как-то сразу сник. Через несколько мгновений появился низкорослый человек в темно-коричневой мантии, тот самый, которого друзья увидели издалека, и жестом подозвал виликуса к себе.

— Эти двое вдруг взялись неведомо откуда, — пробормотал Гракх. — Говорят, работу ищут.

У обладателя властного голоса была грива седых волос, огромная борода, очень смуглое лицо и проницательные карие глаза. Его посох, заканчивающийся металлическим острием, отполированный долгим использованием, больше походил на оружие, чем на палку для опоры. На кожаном поясе висел тяжелый кошелек, пальцы украшали массивные золотые перстни. Все говорило о его богатстве.

Ромул и Тарквиний терпеливо ждали.

— Я Гиеро Финикиец, бестиарий, — звучным голосом по-египетски представился подошедший, закончив недолгий разговор с виликусом. — А вы?

Гаруспик медленно и спокойно повторил имена. Ромул между тем пытался вспомнить. Гиеро… Где-то, когда-то он слышал это имя. А бестиарий, распознав акцент Тарквиния, нахмурился.

— Вы римляне? — спросил он, легко перейдя на латынь.

Все окружающие недоуменно уставились на него.

— Да, — ответил Тарквиний.

— Что же вы делаете в этой пустыне?

— Мы были стражниками на купеческом корабле, — решительно сообщил Ромул. — Два дня назад на нас напали пираты к югу отсюда. Когда корабль захватили, нам удалось доплыть до берега. Остальным повезло меньше.

— Стражники, говоришь? — Глазки-бусинки Гиеро остановились на изуродованном лице Тарквиния и ржавой кольчуге Ромула. — А не пираты?

— Нет, — возразил Ромул. — Мы честные люди.

— Любопытно, — сказал бестиарий. — Только вчера возле нашего лагеря ночевал экипаж местной триремы. И триерарх сказал, что уже давно не видел здесь пиратов.

Ромул сразу распознал опасность.

В разговор вновь вступил Тарквиний.

— Трирема? В Эритрейском море? — усмехнулся он. — Быть того не может.

— Теперь уже может, мой друг, — самодовольно усмехнулся Гиеро. — Мы, торговцы, пожаловались римским властям в Беренике, и те соизволили направить сюда три корабля. Триремы теперь патрулируют море к югу от Адулиса, и пиратство в наших водах, слава богам, почти прекратилось.

— Замечательно! — воскликнул Ромул. — Если будет на то воля Юпитера, они найдут и покарают мерзавцев, которые убили наших товарищей.

Гаруспик поддержал его одобрительным возгласом.

Гиеро, которого их история явно не убедила, разгладил бороду. Наступила напряженная пауза.

— Почему вы подошли к моим людям? — напрямик спросил бестиарий. — Вам нужна вода? Или пища?

Нельзя было не понять, что оборванные нищие путники нуждаются не только в этом. Гиеро играет с нами, с горечью думал Ромул. Он хочет выяснить, можем ли мы принести ему хоть какую-нибудь пользу. Но у нас больше нет рубина вроде того, которым Тарквиний пожертвовал, чтобы купить шелк у Исаака. Ничего такого, чем мы могли бы оплатить свое путешествие.

— Благодарю за любезное предложение, — церемонно проговорил Тарквиний, склонив голову.

Ромул поспешно последовал его примеру.

Ответом была лишь улыбка, чуть заметная в бороде.

— Если честно, мы рассчитывали присоединиться к твоему отряду, — заявил, набравшись смелости, Тарквиний. — Ты же понимаешь, что путь до Александрии длинный и опасный. Особенно для одного или двоих человек.

Гиеро поморщился.

— Зачем я буду каждый день кормить два лишних рта?

Тарквиний задумался, повесив голову. Похоже, Ромулу нужно было брать инициативу на себя.

У него екнуло сердце. Без сомнения, бестиарий хорошо подготовил и щедро оплатил свою экспедицию, у него хватало и рабов, и охранников. Ромул посмотрел вверх, и сразу же ему на глаза попалась стайка мелких, ярко раскрашенных пичужек. Они беззаботно порхали в воздухе, сверкая перьями на солнце.

Тарквиний искоса наблюдал за ним.

Мы стоим куда больше любого среднего человека, сердито думал Ромул. Гиеро между тем повернулся, чтобы уйти.

— Мой друг обладает серьезными медицинскими познаниями, — сказал ему в спину Ромул. — Он может очистить и зашить рану не хуже любого армейского хирурга. Я тоже кое что могу, хотя мне далеко до его искусства.

Бестиарий резко обернулся и расплылся в улыбке.

— Что же вы сразу не сказали. Такие люди мне пригодятся. У меня много пораненных животных, которые умрут без должного ухода. — Он рассмеялся и добавил: — Да и кое-кого из рабов неплохо бы сохранить.

Ромул знал, что экзотические звери стоили огромных денег, но его оскорбило то, что их жизни считались важнее людских.

— Пойдемте, пойдемте! — нетерпеливо воскликнул Гиеро и направился вместе с двумя друзьями прочь от сетей и ловчих ям.

Гракх подозрительно смотрел им вслед. Пройти пришлось около полумили. На ходу старый бестиарий рассказывал о трудностях, какие довелось перенести в путешествии. В конце концов они оказались среди целого города из загонов и дощатых клеток, которые вытесали из срубленных здесь же деревьев. Там было много антилоп, от самых маленьких, с белыми животами и черными продольными полосами на боках, до больших, с изящными, завитыми в спираль рогами. Они держались вместе, то и дело бросаясь всем стадом из стороны в сторону и поднимая облака пыли. В других загонах содержались буйволы и зебры. Они без устали расхаживали по своим тюрьмам, скребли копытами землю и время от времени ревели, сообщая о своем бедственном положении. Чуть в стороне находился заметно более высокий загон. В нем содержалась пара жирафов.

— Диковинные звери, правда? — сказал Гиеро. — Впервые в жизни мне удалось поймать их целыми и невредимыми. Обычно они ломают ноги в сетях или ямах.

— Но как же ты повезешь их на корабле? — не скрывая любопытства, спросил Ромул.

— Вот это как раз и нужно решить, — хохотнул Гиеро. — Но они принесут мне в Риме такие деньги, что я придумаю, будь спокоен!

Именно в этот момент и пробудилось очень давнее воспоминание. Ромул теперь знал, почему ему знакомо имя Гиеро. Незадолго до того, как его продали в школу гладиаторов, он подслушал разговор между своим первым хозяином Гемеллом и его управляющим. Они говорили об организации экспедиции на дальний юг Египта для отлова диких животных. Главная трудность состояла в том, где найти необходимые деньги. А возглавить эту экспедицию должен был бестиарий из Финикии по имени Гиеро! Ромул украдкой взглянул на старика. Удивительно, но Гиеро мог иметь дело с Гемеллом. Застарелый гнев вспыхнул в сердце юноши, и он решил выяснить все, что только возможно.

Но тут его отвлек сердитый рев, донесшийся из соседней клетки.

Гиеро заметил, как он взглянул на крепкую решетку, сделанную из самых толстых брусьев.

— Вот тут-то мне особенно нужна ваша помощь, — сообщил старый бестиарий. — Там сидит большой лев, которого мы поймали несколько дней назад. Разодрал переднюю лапу шипом какого-то дерева, и рана загноилась. И с каждым днем становится все хуже и хуже.

Подойдя к клетке, Ромул заглянул в нее. Оттуда резко пахло мочой. Внутри он увидел льва с великолепной гривой; он расхаживал взад-вперед по клетке, тяжело хромая при каждом шаге. Когда зверь повернулся, Ромул увидел рану, о которой говорил Гиеро. Глубокая, уродливая и сильно воспаленная, она тянулась от левого колена до плеча. На запах гниющей плоти слетались тучи мух, они кружили вокруг животного и пытались добраться до раны. Лев яростно размахивал хвостом, но ему не удавалось отогнать маленьких мучителей дольше чем на одно мгновение. Ромул придвинулся поближе, чтобы лучше видеть. Рана действительно имела ужасный вид и несомненно погубит животное, если ничего не предпринять. Заметив дерзкого незнакомца, огромный зверь злобно зарычал, и Ромул отскочил, забыв даже о том, что их разделяют толстые брусья. Клыки льва не уступали длиной человеческому пальцу.

— Ну что, сможете вылечить его? — обеспокоенно спросил Гиеро. — Он стоит кучу денег — живой.

— Пока не знаю, — ответил Тарквиний. — Сначала нужно будет его связать.

Ромул вновь посмотрел на льва и почувствовал, что тонет в глубине его янтарных глаз. Он спрашивал себя, чувствует ли зверь сейчас то же самое, что будет чувствовать, сидя в клетке под трибунами перед тем, как выйти на арену. Запертый. Одинокий. Разъяренный. Как можно ловить этих великолепных кошек для развлечения? Так же как и его самого, вынужденного сражаться и убивать других гладиаторов? Только для того, чтобы позабавить кровожадных жителей Рима, этого льва и тысячи других зверей поймали, а потом будут долго везти, чтобы убить в амфитеатре. Можно охотиться на льва в пустыне, но это… Ромула переполняло отвращение, но он ничего не мог поделать. Это жизнь, такая, какая есть.

— А если моим рабам удастся связать его? — требовательно спросил Гиеро.

— Тогда мы посмотрим, насколько серьезна рана, — ответил гаруспик. — И только потом будем чистить и зашивать ее.

— А ваше лечение поможет? — продолжал допытываться бестиарий и добавил, чуть ли не подмигнув: — Если нет, то придется вам идти своим путем. Ладно уж, немного еды и пару фляг с водой я вам дам.

— Я уверен, что мой друг легко справится с этой раной, — отозвался Тарквиний.

У Ромула даже живот заболел от волнения. Ему никогда еще не приходилось врачевать такие серьезные раны. Что задумал гаруспик? Юноша бросил на Тарквиния сердитый взгляд.

— Тогда прекрасно, — сказал Гиеро и вновь посмотрел на своих новых попутчиков — теперь уже с надеждой. — Пойду соберу людей.

Глава XXVII

АЛЕКСАНДРИЯ

Прошло три месяца…

Озеро Мареотис, около Александрии, зима 48 г. до н. э.

Гиеро был в восторге. Долгий трудный путь из Эфиопии близился к концу. Оставалось лишь сравнительно короткое плавание в Италию, где он продаст всех до одного животных из своего каравана. Завершался очередной год тяжелой работы, и бестиарий всей душой предвкушал тот, момент, когда он скинет с себя эту обузу, а его кошелек раздуется от золота. Пойманных животных перевозили на сотни миль, перегружая клетки с повозок, запряженных мулами, на барки и снова на повозки. Конечно, не обходилось и без неприятностей — ведь невозможно наловить так много животных и довезти их без потерь.

Один из жирафов сломал заднюю ногу, просунув ее между досками клетки, и его пришлось убить. Много антилоп умерло без какой-либо видимой причины. Опытный Гиеро считал, что это случается от тревоги. Но больше всего расстраивался бестиарий из-за потери громадного слона. Когда его пытались перевести на одну из открытых плоскодонных барок, животное перепугалось и бросилось в море. На суше он мог никого не опасаться, но в море его сразу заметили враги, против которых и он оказался бессильным. Даже возле берега всегда было много акул-молотов и других громадных хищников. Гиеро знал, что в это время года они постоянно крутятся здесь. Все, оцепенев, смотрели, как первая, самая дерзкая акула набросилась на слона. Почувствовав укус, гигант яростно затрубил и быстро поплыл дальше. Эта ошибка его и погубила. На запах крови тут же собралось множество морских хищников — больше двух десятков, но расправиться со слоном им удалось далеко не сразу. Жалобные стенания животного размягчили даже давно ожесточившееся сердце Гиеро. В конце концов слон перестал сопротивляться, хотя маленький серый островок еще долго метался по окрашенной в красный цвет воде.

Но причин для того, чтобы быть довольным, у него больше, думал бестиарий. Ромулу удалось полностью вылечить льва, который мог умереть от раны на лапе. Они с Тарквинием смогли помочь многим другим животным, а также и нескольким раненым рабам. В общем, экспедиция заканчивалась на редкость успешно. Удалось сохранить множество животных попроще, прежде всего антилоп и буйволов. Помимо вылеченного крупного самца было еще несколько львов, четыре леопарда, жираф и три слона. Но самой лучшей добычей следовало считать громадного, покрытого броней зверя с мощным рогом на носу. Гиеро поймал такого впервые в жизни. Казалось, что у носорога непропорционально короткие ноги, но на бегу он легко обгонял человека. Его толстая кожа походила на металлическую кирасу, и он был почти неуязвим. Прежде чем его связали, это злобное создание, обладавшее плохим зрением, но острым нюхом, насмерть забодало двоих рабов, а еще несколько до сих пор мучились от ран.

Но это нисколько не заботило бестиария. Он заранее предусмотрел подобные мелкие потери. А если боги будут и дальше улыбаться ему так же, как с самого начала этой экспедиции, то он вернется в Александрию еще богаче, чем был. Одна-две такие поездки, и он сможет уйти на покой. Гиеро искоса посмотрел на Ромула. Этот молодой человек и его тихий спутник со страшными шрамами по всему телу, так неожиданно появившиеся из пустыни, оказались очень полезным дополнением к его команде. На протяжении минувших недель он не раз уговаривал их остаться у него на службе. Они делали вид, что предложение их интересует, но хитрый бестиарий, конечно же, понял, что им просто нужно добраться до Италии. Впрочем, ему не на что было жаловаться. Пришельцы более чем окупили и свое питание, и провоз.

— Ну? — спросил бестиарий, сойдя на берег. — Что вы об этом скажете?

Ромул с трудом заставил себя поверить своим глазам. Над дальним берегом озера возвышались протянувшиеся на несколько миль могучие стены. Столица, основанная почти триста лет назад Александром Македонским, оказалась огромной.

Ромул давно уже не видел больших городов. Последним был Барбарикум, а перед этим — Селевкия. Но эта протянувшаяся с востока на запад метрополия затмевала оба города. Даже Рим, сердце могущественной Республики, не мог сравниться с нею.

Тарквиний же не мог найти слов. Для него достижение Александрии явилось кульминацией всей его жизни. Все прошедшие годы он убеждался в правоте Олиния. Это ошеломляло его — и страшило. У Тарквиния было такое ощущение, будто рок неудержимо несет его куда-то.

— Великолепное зрелище, верно? — кричал Гиеро. — Да здесь каждая улочка шире самых больших улиц Рима, а дома построены из белого мрамора. И еще тут есть маяк. В десять раз выше любого дома, какой вы когда-нибудь видели, а ведь он построен двести с лишним лет назад.

— Не забудь про библиотеку, — напомнил гаруспик. — Ей нет равных во всем мире.

— Ну и что? — Бестиарий махнул рукой. — Мне-то зачем все эти древности?

Тарквиний рассмеялся.

— Может быть, ты и не любишь читать, но многие любят. Ученые приезжают сюда со всего света, чтобы учиться. Ту есть книги по математике, медицине и географии, каких не найдешь больше нигде.

Гиеро поднял брови от изумления. Худощавый белокурый человек то и дело чем-нибудь удивлял его. Было заметно, что и он, и Ромул хорошо образованы, и потому их общество оказалось куда более привлекательным для бестиария, нежели компания Гракха или кого-то другого из его наемников. И бестиарий стремился нанять их к себе на службу еще и по этой причине. Во время странствия они провели вместе долгие часы, и между ними сложилось определенное доверие. Гиеро также поймал себя на том, что побаивается Тарквиния, хотя и не мог объяснить почему.

— Смотрите! — сказал Ромул.

Где-то в центре города поднималась к небу тонкая струйка дыма.

— Это не домашний огонь, — выдохнул бестиарий. — Может быть, большой похоронный костер?

— Нет, — пояснил Тарквиний. — Там идет сражение.

Ромул растерянно смотрел на дым.

— Откуда ты знаешь? — вскинулся Гиеро. Пока что он ни разу не упомянул о гражданской войне между Птолемеем и его сестрой Клеопатрой, а остальные и вовсе не разбирались в этих делах.

— Так написано в небесах, — сказал гаруспик.

Бестиарий не сразу нашелся что сказать (и это было для него очень необычно), только открыл, а потом закрыл рот.

Ромул постарался скрыть улыбку.

— Ты прорицатель?

Тарквиний склонил голову.

Гиеро явно расстроился.

— Вы никогда прежде не говорили об этом.

Темные глаза Тарквиния остановились на лице бестиария.

— Незачем было.

Гиеро громко сглотнул.

— Ну, как знаешь.

— А кто сражается? — спросил Ромул.

— Недавно фараон и его сестра напрочь рассорились, — пояснил Гиеро, пытаясь вновь взять разговор под свой контроль. — Вероятно, потому и начались какие-то беспорядки. Наверняка не о чем волноваться.

Ромул всмотрелся в небо над городом. В нем что-то было. Воздух изменился, что ли? Он плохо понимал, что видит, но испытывал нехорошее предчувствие и отвел взгляд.

— Там участвуют и чужестранные войска, — сказал Тарквиний.

— Греческие или иудейские наемники, — с победоносным видом ответил Гиеро. — Их очень много в Египте.

— Нет…

Гиеро, напуганный зловещим тоном гаруспика, умолк.

— Я вижу легионеров, их тысячи.

Мои соотечественники? Здесь? Ромулу хотелось кричать от радости.

— Римляне сражаются с египтянами?! — воскликнул он.

Тарквиний кивнул.

— Они в очень тяжелом положении. Врагов гораздо больше, чем их.

Ромул сам изумился своему стремлению кинуться на помощь легионерам. Прежде его не слишком озаботила бы мысль о том, что может случиться с гражданами Рима или его войсками. В конце концов, римляне ведь не заботились о рабах. Но жизнь изменила его. Теперь он был взрослым мужчиной и не принадлежал никому. Пройдя как гладиатор, солдат и пират через множество кровавых боев, Ромул обрел непоколебимую веру в себя.

И я понял, кем являюсь, горделиво думал он. Я римлянин. Не раб. А мой отец — аристократ.

Тарквиний, стоя рядом, незаметно для Ромула наблюдал за ним. Ему нравилось то, что он видел.

Ромул вздохнул. На самом деле все это были пустые мысли. Он не имел никаких доказательств статуса гражданина и постоянно подвергался угрозе обвинения в том, что он беглый раб. Татуировка Митры на плече не полностью скрывала шрам на том месте, где было выжжено клеймо. Достаточно нарваться на кого-нибудь вроде Новия, а таких людей, без всякого сомнения, среди солдат, осажденных врагами в чужом городе, нашлось бы немало. И новоприобретенная уверенность Ромула поколебалась.

— Что они тут делают? — спросил он.

— Неужели римская гражданская война докатилась и сюда? — спросил бестиарий, поглаживая бороду.

— Не исключено, — ответил гаруспик. — Но ветра нет, дым идет прямо вверх. Я больше не могу ничего сказать.

После слов Тарквиния наступило молчание. Естественно, Гиеро был очень недоволен. Ведь именно он пострадает, если из-за событий в городе нормальная работа порта окажется нарушена. И все же присутствие римских солдат в Александрии могло повредить не только ему, но и всем остальным. Ромулу и Тарквинию требовался корабль, на котором они могли бы переправиться в Италию, но привлекать к себе излишнее внимание они не хотели.

Бестиарий, без устали ломавший голову над тем, как бы выйти из опасного положения, заговорил первым:

— Интересно, это люди Помпея или Цезаря?

— Трудно сказать, — нахмурился Тарквиний. — Я ощущаю присутствие в городе и тех и других. Борьба еще не закончена.

— А нам какая разница? — сердито осведомился Ромул. — Давайте подождем здесь, пока не наступит покой. У нас есть пища и вода. И нам незачем лезть в схватку и рисковать головой. Как только пыль уляжется, торговля возобновится.

Друзья были опытными мореходами, и им не составило бы труда наняться на корабль, направляющийся домой. А то, что они участвовали в экспедиции бестиария, придало бы им вес в глазах любого капитана, намеревающегося возить диких животных. Чтобы избежать нежелательного внимания, достаточно было просто спрятать оружие и доспехи.

Но слова Ромула задели Гиеро.

— Я не могу сидеть здесь, как последний дурак. Ты хоть представляешь себе, сколько пищи все это зверье сжирает каждый день? Если Тарквиний не ошибается, то лучше всего отправиться дальше. В другой порт.

— Есть вариант получше, — сказал Тарквиний.

Оба повернулись к нему.

— Подождать, пока стемнеет, и выяснить все самолично.

Ромул вновь почувствовал тревогу, а Гиеро чуть не приплясывал от нетерпения.

— Мы могли бы разведать обстановку. Поговорить с местными жителями.

— Мне кажется, это опасно, — возразил Ромул.

В отношениях между ним и Тарквинием все еще сохранялась напряженность из-за того, что гаруспик продолжал скрывать причины своего бегства из Италии.

— Мы уже семь лет живем среди опасностей, можно сказать, дышим ими, — спокойно ответил Тарквиний. — И все же добрались сюда.

Ромула не на шутку испугало отсутствующее выражение на лице гаруспика.

— При Каррах и в Маргиане мы не могли ничего поделать! — крикнул он. — И поэтому пришлось выкручиваться. Но ведь сейчас можно избежать ненужной опасности!

— Ромул, мне предначертано судьбой побывать в Александрии, — торжественно произнес Тарквиний. — И я уже не могу отступить.

Гиеро, как зачарованный, вслушивался в этот непонятный для него спор, переводя взгляд то на одного, то на другого своего спутника.

Ромулу страшно не хотелось отправляться в охваченный войной незнакомый город. Да и в воздушных потоках над Александрией он видел множество знамений, одно хуже другого. Он уставился на Тарквиния — тот стоял с отрешенным видом. Спорить с ним было бесполезно. Не желая вновь разглядывать небо над городом, Ромул опустил голову. Митра, защити нас, молился он. Юпитер, не забудь своих верных слуг.

Гиеро не стал вдаваться в то, что происходило между его собеседниками.

— Ладно, — сказал он. — Думаю, что никто лучше вас с этим делом не справится.

Ни Тарквиний, ни Ромул не ответили. Первый был глубоко погружен в свои мысли. Второй же изо всех сил старался обуздать страх.

Их ждала Александрия.

* * *

Они занимали просторные, высокие, полные воздуха покои. На толстых коврах, покрывавших полы, стояла инкрустированная серебром мебель из черного дерева. Длинные коридоры с изящными колоннами и стенами, украшенными фресками, вели в другие столь же богатые палаты, прекрасные внутренние дворы и сады. Тут и там били фонтаны, и повсюду возвышались статуи египетских богов. Почти из всех окон открывался вид на изумительный Фаросский маяк. Но все это не могло заставить Фабиолу полюбить Александрию. Египет был чужой страной с незнакомыми людьми и диковинными нравами. Бледнокожие слуги, которые, подобострастно кланяясь, непрерывно скребли, чистили и убирали помещения, немыслимо раздражали ее. И окружающая роскошь нисколько не помогала преодолеть клаустрофобию. Вот уже несколько недель она безвылазно сидела во дворце и почти впала в отчаяние. К тому же ей пришлось все время находиться подле Цезаря.

Фабиола прислушалась к доносившимся снаружи крикам толпы. Она уже привыкла к этим звукам, но все равно они продолжали леденить ее кровь.

Секст ободряюще взглянул на нее, но это не слишком помогло.

Брут тоже заметил, что она то и дело смотрит на закрытое окно.

— Не волнуйся, любовь моя, — сказал он. — Поблизости стоят четыре когорты. Толпа ни за что не доберется до нас.

В Фабиоле словно сломалось что-то.

— Не доберется! — крикнула она. — Но ведь мы тоже не можем выйти! Мы сидим тут, как крысы в подвале, потому что Цезарь откусил куда больше, чем может проглотить.

Брут помрачнел.

— Фабиола… — начал было он.

— Я права, и ты это знаешь. Как только Цезарь узнал, что Помпей мертв, он направился сюда, как к себе домой, — перебила она. — Разве удивительно, что египтянам это не понравилось?

Ее возлюбленный ничего не ответил. Он привык к тому, что быстрые и решительные действия Цезаря почти всегда позволяли застигнуть противника врасплох. Но на сей раз — Брут вынужден был признать — тактика не сработала.

Фабиола между тем распалялась все сильнее.

— Да еще и приказал ликторам расчищать ему дорогу! Неужели Цезарь уже стал царем Египта?

Доцилоза испуганно взглянула на нее. Ее хозяйка вела опасные речи.

— Говори тише, — приказал Брут. — И успокойся.

Фабиола послушалась. Поблизости жили другие военачальники Цезаря, и, если ее крамольные речи услышат, беды не оберешься. Ни в коем случае нельзя позволять себе расслабляться и впадать в истерику. Пустая трата энергии.

Вместо того чтобы двинуться в Египет со всей своей армией, Цезарь разделил ее на три неравные части, и те, что побольше, отправил обратно в Италию и в Малую Азию, где они должны были обеспечить мир. А сам кинулся в погоню за Помпеем. Сразу было ясно, что из этого не выйдет ничего хорошего, поскольку пришлось плыть в Александрию. Вскоре после Фарсальской битвы Цезарь с небольшим войском — не более трех тысяч человек — прибыл туда и распорядился поставить корабли на якоря на некотором расстоянии от берега. Нужно было узнать, какой прием приготовили ему египтяне. Когда же вскоре появилась лодка с лоцманом, ему поручили известить городские власти о прибытии римлян. Ответ последовал незамедлительно. Как только Цезарь сошел на землю, его приветствовал царский посланец, торжественно вручивший ему какой-то сверток.

В нем оказались голова Помпея и его перстень с печаткой.

Преисполненный горем Цезарь поклялся отомстить тем, кто убил его бывшего друга и союзника. Несомненно, смерть Помпея была на руку Цезарю, но он не был тем хладнокровным убийцей, каким пытались выставить его некоторые республиканцы. Он в высшей степени милосердно отнесся к сдавшимся ему при Фарсале командирам противника. И горе, которое он публично выражал по поводу смерти Помпея, было искренним. Возможно, именно эта боль и подвигла его к решению использовать ликторов, думала Фабиола. Но местные жители сочли поведение Цезаря оскорбительным, и события повернулись к худшему. Хотя враждовавших между собой Птолемея XIII и Клеопатры не было в городе, Александрия не пожелала мирно сдаться на милость чужеземным войскам. Местное население не согласилось с тем, что чужие солдаты ходят по их улицам, а командиры-иноземцы самовольно живут в царских дворцах. После того как Цезарь предал публичной казни двух министров, виновных в гибели Помпея, кипящее негодование, спровоцированное его надменностью, переросло в открытый бунт. При поддержке александрийской черни гарнизон, подчинявшийся Птолемею, дерзко напал на чужестранцев. Все началось с баррикад из камней и черепков разбитых горшков, но скоро дошло и до смертоубийств. Хорошо знавшие свой город египтяне пробирались тайными путями и вот уже на протяжении нескольких дней убивали римских патрульных. Пришлось прекратить выходы в город и, больше того, стянуть всех легионеров к царскому дворцу возле порта и отсиживаться там взаперти за баррикадами, которые соорудили египтяне.

После двух лет непрерывных походов и сражений в Александрии вроде бы можно было отдохнуть и расслабиться. Но вместо этого Фабиола, оказавшись из-за волнений взаперти в своих покоях, думала только о Цезаре. Она решила, что попытка насилия, которую он предпринял в Равенне, вполне доказывает его виновность. И подтверждает догадку о ее происхождении. Последнее открытие не доставило ей той радости, какую она ожидала. Напротив, Фабиолу переполняло темное, злобное удовлетворение. После стольких лет поисков исполнилось одно из самых вожделенных ее мечтаний. Теперь нужно было готовить месть, но ей казалось недостаточным просто под покровом ночи всадить Цезарю острый нож между ребер. Не то чтобы Фабиола боялась, что сама погибнет при этом. Вовсе нет. Ромул, по всей вероятности, был мертв, а какой тогда смысл ей цепляться за жизнь? Нет, Фабиолу удерживала лишь мысль о том, что Цезарь не заслуживал быстрой смерти. Как ее мать в соляных шахтах, он будет умирать долго и мучительно. И хорошо бы от рук тех, кому он верил больше всего. Но следовало соблюдать особую осторожность. После Алезии Цезарь не доверял Фабиоле, а ведь нужно было добиться того, чтобы его отношение к Бруту не изменилось. Это, учитывая то, чего хотел от нее Цезарь, было очень непростой задачей.

Впрочем, сейчас наибольшую опасность представляла толпа бесновавшихся египтян, которые стремились разорвать их всех на куски. Для человека, который пытался скрупулезно подготовить чужую смерть, такое положение было просто удручающим. Так что Фабиоле ничего не оставалось делать, разве что продолжать понемногу вселять в Брута недоверие к Цезарю, и она с трудом сдерживала свое негодование.

Между тем жестокие уличные бои происходили каждый день. Хотя и установилось некое подобие статус-кво, но долго такое положение продолжаться не могло, а Цезарь и его малочисленное войско были отрезаны от своих трирем — единственного средства спасения.

— Из Иудеи и Пергама идет помощь, — сказал Брут. — Через неделю самое позднее войска будут здесь.

— Неужели? — вновь возвысила голос Фабиола. — Это вилами на воде писано. Если нет никаких сомнений, то зачем готовится бессмысленная атака на гавань?

— Мы должны вернуть себе корабли. А захват острова Фарос даст нам преимущество перед египтянами, — ответил он и добавил, покраснев: Ты же знаешь, что я не могу ослушаться прямого приказа.

Главное — осторожность, думала Фабиола. Хотя Брут очень серьезно воспринял те слова, которые она сказала ему наутро после боя при Фарсале, он все еще любил Цезаря.

— Я боюсь за тебя. — Она говорила чистую правду.

Ночные рукопашные бои были очень опасны, и римляне несли большие потери. Брут ей действительно нравился, но, кроме того, он был ее спонсором и защитником. Потеряв Брута, Фабиола лишилась бы единственной надежной опоры в жизни. И ей не осталось бы ничего, кроме как вернуться к проституции. Пусть даже ей удалось бы ограничиться одним клиентом, разница будет невелика. Поэтому Фабиола не позволяла себе даже думать о таком обороте событий.

Выражение лица Брута смягчилось.

— Марс сохранит меня, — сказал он, — как всегда.

— И Митра, — добавила Фабиола. И обрадовалась, когда он кивнул с довольным видом.

— Цезарь намеревается этой ночью не только завладеть гаванью. Он отсылает меня обратно в Рим, чтобы я посоветовался с Марком Антонием и набрал побольше подкреплений, — сообщил Брут и вдруг снова помрачнел. — Еще он приказал, чтобы я оставил тебя здесь. Наверное, боится, что ты будешь отвлекать меня от обязанностей.

Фабиола уставилась на него. Последние слова не на шутку испугали ее.

— А ты?..

— Я не согласился. Поспорил с ним, — ответил Брут. — Вежливо, конечно.

— И?..

— Он не слишком обрадовался, — усмехнулся Брут. — Но ведь я один из лучших его военачальников. Так что в конце концов он согласился. Теперь довольна?

Фабиола, удивленная и обрадованная, крепко обняла его. Этой жаркой чужой страной она была сыта по горло.

А если Цезарю удастся уцелеть, она будет ждать его. В Риме.

* * *

Ближе к вечеру звероловы разбили лагерь в безопасном месте на берегу озера Мареотис, у самых городских стен. Два друга надели доспехи и вооружились, как могли. Пока они плавали с пиратами, у них были и грубо сделанные щиты, и дрянные железные шлемы, но все это погибло вместе с дау.

— Думаю, не стоит расстраиваться, — сказал Ромул, накинув на плечи легкий шерстяной плащ. Можно было не сомневаться, что им предстоит столкнуться с какими-нибудь врагами, и, не имея полного боевого снаряжения, он чувствовал себя голым, но все же бодрился. — Теперь никто не обратит на нас внимания.

— Ты прав, в этом-то все и дело, — ответил Тарквиний, одетый точно так же. Он вытащил наружу серебряную цепочку, которую всегда носил на шее. На ней висела круглая золотая бляшка с изображением жука-скарабея. Ромул никогда прежде не видел у гаруспика такого украшения.

— Это еще зачем?

Тарквиний улыбнулся.

— Для удачи.

— Она нам потребуется. — Ромул вновь посмотрел в небеса. Он настроился истолковать все, что ему откроется, но не видел никаких знамений. А его друг явно не намеревался отвечать на какие-либо вопросы. Оставалось вновь, в который раз, положиться на богов. Ощущать свою беспомощность было крайне неприятно, но Ромул скрипнул зубами и заставил себя собраться с духом. Ничего другого просто не оставалось.

Гиеро не только обратился к своим богам, моля их даровать удачу Тарквинию и Ромулу, но и объяснил им, где и что находится в городе. Вряд ли он сейчас располагал более полезными для дела сведениями.

— Не делайте глупостей, — наставлял их старый бестиарий. — Выясните все, что можете, и скорее назад.

— Так мы и сделаем, — ответил Тарквиний. Его лицо не выражало ровным счетом ничего.

По римскому обычаю, они пожали друг другу предплечья.

Ромул предчувствовал, что никогда больше не увидит Гиеро. И не мог сдерживаться.

— Скажи, тебе приходилось иметь дело с римскими купцами?

Бестиарий удивленно взглянул на него.

— Конечно, — ответил он. — Я вел дела чуть ли не со всеми. И с патрициями, и с купцами, и с ланистами.

— А некий Гемелл тебе не знаком?

Гиеро почесал затылок.

— Память у меня уже на та, что в молодости…

— Для меня это очень важно, — сказал Ромул, наклоняясь ближе.

Любопытный Гиеро сейчас почему-то не решился допытываться до причин такого интереса. Взгляд его собеседника вдруг сделался устрашающим. Бестиарий немного подумал.

— Гемелл…

Ромул ждал.

— А-а, вспомнил, — сказал наконец Гиеро. — Он жил на Авентине, да?

Ромул почувствовал, как в жилах у него на шее запульсировала кровь.

— Да, — прошептал он. — Как и я.

Тарквиний нахмурился.

— Твой друг? — спросил Гиеро.

— Я бы не сказал, — ответил Ромул, стараясь выдержать непринужденный тон. — Просто старый знакомый.

Бестиарий сделал вид, будто не заметил лжи. Его все это никаким боком не касалось.

— Да, конечно. Гемелл… Он лет десять назад решил поучаствовать в моем деле. Вложил треть денег в расходы на экспедицию.

— Точно, так оно и было, — кивнул Ромул, и в сердце его вновь прокралась печаль. Они вместе с Фабиолой подслушивали разговор Гемелла, и он мечтал о том, как будет когда-нибудь ловить зверей.

— Но эта поездка, похоже, была проклята с самого начала. — Гиеро нахмурился. — Звери словно знали, где мы устраивали ловушки, обходили их, а те, которых удавалось поймать, никуда не годились. Половина моих людей перемерли от лихорадки и каких-то странных напастей. Когда мы отправились назад, Нил разлился, и мы добирались до Александрии вдвое дольше обычного. — Он сделал паузу для пущего эффекта.

Ромул кивал, пытаясь изобразить сочувствие. Но в душе у него все кипело. Даже несколько диких зверей представляли собой нешуточное состояние. Так что Гемелл, без сомнения, продолжал купаться в деньгах.

— И это еще не все, — вздохнул бестиарий. — Я обычно продаю животных в александрийском порту, но Гемелл приказал, чтобы мы доставили их в Италию.

Тарквиний затаил дыхание. Он чувствовал себя глупцом. Как он мог не понять этого раньше? Зимний день в Риме, восемь лет тому назад. Торговец с Авентина по имени Гемелл, который буквально умолил его сделать предсказание. И дурные предзнаменования, которые он увидел: тонущие в море корабли, битком набитые дикими зверями…

Ромул же был настолько поглощен рассказом бестиария, что ничего не заметил.

— Что ж, это разумно. Там заплатили бы куда больше.

Гиеро кивнул.

— Потому-то я, дурак, и согласился на его требование. Остается благодарить богов, что я поплыл на легкой либурне, а не на одном из грузовых кораблей.

— То есть?..

— Во время плавания разыгралась невиданная буря, — упавшим голосом сообщил бестиарий. — Все корабли пошли ко дну, и звери вместе с ними. Я чуть не разорился.

Тарквиний между тем восстанавливал в памяти все, что было связано с торговцем, которого он встретил возле храма Юпитера на Капитолийском холме. Толстого, сварливого Гемелла, и без того пребывавшего в подавленном состоянии, его откровения просто подкосили. А сильнее всего заключительное: когда-нибудь в твою дверь постучат… В то время мысли гаруспика занимали куда более важные вещи, и он напрочь забыл об увиденном. Проблемы незнакомца нисколько не интересовали его. А вот теперь все встало на свои места. Гемелл был хозяином Ромула.

Ромул, совершенно не обращавший внимания на взволнованного Тарквиния, не мог сдержать ликования.

— А что же Гемелл?

Гиеро пожал плечами.

— То же самое. Сто двадцать тысяч сестерциев, которые он вложил в ту экспедицию, так и лежат на дне Средиземного моря.

— Гемелл разорился?! — Громко расхохотавшись, Ромул хлопнул бестиария по плечу. — Это самая лучшая новость из всего, что я слышал за многие годы!

— Почему? — Гиеро не на шутку растерялся. — Тебе-то что?..

А Тарквиний мучился угрызениями совести из-за того, что раньше не связал события между собой и не рассказал Ромулу о случившемся. Да, он виноват: пытался полностью сосредоточиться на великих проблемах, в то время как более незаметные, вроде этой, значили не меньше. И вообще, он редко рассказывал что-либо своему подопечному. А ведь он любил его как сына. Тарквиния полностью захлестнуло раскаяние. В глубине души гаруспик знал, что за его скрытностью таилась боязнь раскрыть причину, которая заставила его бежать из Италии. Опасаясь проговориться, он лишил Ромула знания о том, что могло бы вселить в него надежду и явиться дополнительной опорой в жизни.

Я должен сказать ему. Пока не поздно.

Гиеро прищурился.

— Гемелл задолжал тебе деньги?

— Что-то в этом роде, — уклонился от ответа Ромул.

Старик немного подождал — не скажет ли юноша еще что-нибудь.

Но друзья молча заканчивали подготовку к вылазке.

У Ромула сразу изменилось настроение. Тарквиний радовался этому. Все, что приготовила им предстоящая ночь — что бы там ни было, — лучше встретить бодро и смело. Боги нередко отворачиваются от тех, кто, попадая в опасное положение, страшится худшего, и шлют им еще более тяжкие испытания. Фортуна благоволит храбрецам, думал гаруспик.

Судя по тому, что он увидел в небе, только на это и следовало полагаться. Через двадцать с лишним лет после того, как Олиний прочитал его судьбу, Тарквиний наконец-то все понял. Если он не ошибся, то предстоящие несколько часов должны оказаться решающими. И еще. Надо выбрать подходящий момент, чтобы сознаться Ромулу в главном.

* * *

Наконец-то спустилась ночь, и стало прохладнее. Небо было ясным, а это значило, что и на узких улицах будет не совсем темно. Укрепленные на стенах факелы озаряли большой, окруженный колоннадой внутренний двор, в который набились четыре усиленные когорты легионеров. Для прорыва Цезарь выделил почти половину всех имевшихся у него в Александрии сил. Даже в столь трудном положении полководец не утратил смелости.

Кутаясь в теплый плащ, Фабиола смотрела из-под капюшона на серебряного орла. Ей редко доводилось видеть эту эмблему вблизи, и она была глубоко взволнована. После видения, вызванного хомой, металлическая птица олицетворяла собой не только Рим, но и последнюю из оставшихся у нее надежд — на то, что Ромул все еще жив. Слезы выступили на глазах Фабиолы, но она поспешно вытерла их. Это ее личное горе, и она совершенно не желает делиться им с Брутом. К счастью, ее возлюбленного не было поблизости — он совещался о чем-то с Цезарем и другими командирами.

Сборы были недолги. Чтобы освещать путь, каждый четвертый легионер нес готовый смоляной факел. В темноте, возможно, удалось бы дольше оставаться незамеченными, но солдаты, чтобы убивать врагов, должны их заметить. Да и возможность видеть лица товарищей тоже помогала поддерживать дух. Цезарь хорошо понимал, что неудачи минувших недель подорвали обычную уверенность его легионов. Он произнес короткую, но зажигательную речь, призвав Марса и Юпитера и напоминая своим воинам, что они побеждали куда более сильные армии, чем та, которая противостоит им здесь.

Легионеры ответили на его слова восторженными криками, но центурионы тут же заставили их замолчать.

Без всякой суматохи открыли ворота, и две когорты вышли, чтобы разобрать баррикады, воздвигнутые перед входом. Вскоре кто-то из офицеров громко свистнул, подав условный сигнал, что путь свободен, и вышла третья когорта, в рядах которой находился аквилифер с орлом. За нею последовала составленная из ветеранов отдельная центурия, сопровождавшая Цезаря, Брута с Фабиолой и прочих военачальников. Тут же были Доцилоза и верный Секст. В арьергарде шла четвертая когорта, за которой сразу же захлопнули ворота.

Лишившись защиты надежных стен, Фабиола задрожала от страха.

В полумраке сверкнули глаза шедшего рядом с нею Брута. Увидев ее испуг, он поцеловал Фабиолу в щеку.

— Смелее, любовь моя, — прошептал он. — Через час ты будешь в море.

Она кивнула, не отрывая взгляда от серебряного орла. Свет факела отражался в полированных крыльях, придавая серебряной птице устрашающий вид. Это был могучий талисман, и Фабиола черпала от него силу. Судя по горящим взглядам, устремленным в ту же сторону, многие мужчины поступали так же. Даже Доцилоза бормотала молитву, не сводя глаз с орла.

Сомкнутым строем легионеры направились к гавани. По широким улицам Александрии можно было двигаться быстро. По обеим сторонам возвышались внушительные здания — храмы и дома, предназначенные для каких-то казенных учреждений. Громадные сооружения, больше многих подобных строений в Риме. У каждого имелся портик из толстых каменных колонн высотой в несколько человеческих ростов. Даже дверные проемы выглядели огромными. По стенам вились иероглифы, складываясь в захватывающие повествования о славном прошлом страны. Перед многими зданиями стояли огромные, ярко раскрашенные статуи; темные глаза египетских богов, полулюдей-полуживотных, безучастно разглядывали проходивших мимо солдат. Фонтаны лепетали что-то невнятное, легкий ветерок играл листьями пальм.

Не было слышно никаких других звуков. И не видно ни души.

Все шло уж слишком гладко.

И действительно, завернув за угол, уже совсем на подходе к пристани, легионеры увидели преграждавшую им путь шеренгу хорошо вооруженных солдат.

Многие из них были одеты точно так же, как и воины Цезаря, отчего Фабиола совсем растерялась. Но тут же вспомнила, что говорил ей по этому поводу Брут, от которого она черпала все сведения о военном деле. Потерпев лет сто назад ряд тяжелых поражений, Египет отказался от воинов наподобие гоплитов Александра Македонского и стал готовить войска, подражая римским легионам. Кроме того, здесь осела изрядная часть армии Рима, пришедшей сюда семь лет назад. А это означало, что в ходе последних столкновений между противоборствующими сторонами никто из их участников, как правило, не имел особого преимущества. Вернее, преимущество все же было за египетскими солдатами, сражавшимися ради того, чтобы изгнать захватчиков из своего города. А в ту ночь они значительно превосходили римлян силами. Позади легионеров противника можно было разглядеть стоявших стройными рядами пращников, лучников и легковооруженных нубийских пехотинцев. Египтяне намеревались не изгнать, а попросту истребить вторгнувшихся к ним захватчиков.

Передовая когорта Цезаря остановилась, застопорив движение всей колонны.

Повинуясь первому порыву, Фабиола взглянула на воду, отделявшую берег от маяка. Лишь это изумительное строение не только не опротивело ей за время, проведенное в Александрии, но и продолжало потрясать своим видом. Огромное беломраморное сооружение, воздвигнутое на острове Фарос, вызывало благоговейный восторг. Главную башню окружала одноэтажная, полузакрытая снаружи галерея, перед которой были со всех сторон установлены статуи греческих богов и мифических морских созданий. Входом в сам маяк служил широкий скат, который было видно с берега. Даже ночью Фабиола могла разглядеть мулов, которые тащили наверх дрова для горевшего на вершине огромного костра. Циклопическая постройка состояла из трех ярусов — первый четырехугольный, второй восьмиугольный и третий, верхний, круглый. На самом верху, под крышей, опиравшейся на колонны, круглые сутки горел огонь. Между колоннами располагались тщательно отполированные огромные бронзовые зеркала. Ночью они отражали свет костра, а днем — солнца. На крыше маячной площадки была воздвигнута большая статуя Зевса, величайшего из греческих богов.

Фабиоле пришлось сделать над собой усилие, чтобы отвернуться от маяка. Его вечное пламя хорошо освещало главную гавань. Вдоль пристани тянулись огромные склады. А по другую сторону покачивался на воде густой лес мачт тех самых египетских кораблей, которые доставили сюда войска. Глубина у причалов позволяла пришвартоваться здесь любому, даже самому большому судну. На палубах толпились моряки, намеревавшиеся наблюдать за побоищем, которое вот-вот должно было начаться.

Оглянувшись по сторонам, Брут громко и энергично выругался.

Египтяне отлично выбрали место для засады. Высокие стены справа позволяли поместиться на причале только двум когортам. А остальные находились на широкой площади, ограниченной с одной стороны гаванью. Как только колонна римлян остановилась, загремели боевые кличи. Со стороны хвоста колонны донесся знакомый всем шипящий звук летящих стрел, и тут же раздались крики раненых.

— Цезарь, эти мерзавцы, наверно, прятались в переулках! — крикнул Брут.

— Чтобы не дать нам отступить, — с величайшим спокойствием отозвался Цезарь. — Глупцы. Разве я когда-нибудь бегал от врагов?

— Что будем делать?

Не успел Цезарь ответить, как раздались гортанные крики египетских командиров. Множество камней просвистело в ночном небе и посыпалось на не успевших подготовиться легионеров. За камнями сразу же последовали копья; они описывали невидимую дугу и смертоносным градом летели вниз. Многие легионеры были ранены, некоторые погибли на месте. Кому-то выбило глаз, кто-то валялся на земле раненый или оглушенный.

В десяти шагах от Фабиолы один из центурионов рухнул как подкошенный, дернулся несколько раз и затих. Она в ужасе смотрела на убитого.

Бедняга только-только успел снять шлем с плюмажем из конского волоса, чтобы вытереть пот со лба. Сейчас в его пробитом черепе зияла овальная вмятина, из которой сочилась кровь и какая-то прозрачная жидкость.

— Щиты! — прогремел Цезарь.

Схватив выпавший из руки убитого центуриона скутум, Брут метнулся к Фабиоле и привлек ее к себе. Укрытая щитом, она получила редкую возможность увидеть действия римского легиона в бою. Хотя от камней и копий многие пострадали, оставшиеся невредимыми легионеры не ударились в панику. Они мгновенно закрыли бреши, образовавшиеся в их рядах, и следующий град камней и копий уже прогремел по щитам, не причинив никому никакого вреда.

— Здесь оставаться нельзя, — сказала Фабиола. — Они убьют нас.

— Подожди, — улыбнулся Брут. — Сейчас увидишь.

— Факельщики, факелы назад. Во вторую когорту, — приказал Цезарь. — Быстрее!

Его приказ был мгновенно выполнен.

— Передние ряды! — продолжал командовать Цезарь. — Копья на изготовку! Целиться вдаль!

Сотни легионеров вскинули правые руки с пилумами.

— Бросай!

Копья, брошенные в ответ римлянами, пролетели по высокой дуге над египетскими легионерами. Фабиола видела, как железный дождь посыпался на незащищенных доспехами пращников и лучников, поразив сразу множество воинов. Крики, раздавшиеся в тылу египетских легионеров, поубавили их решимость; они, похоже, дрогнули. А возможности прийти в себя им не дали.

— Первая когорта, в атаку! — резко и четко прозвучал голос Цезаря. — Пилумы бросать по возможности!

Воины вместе со своим полководцем прошли сквозь огонь и воду по всей Европе. Они вместе побывали в Галлии, Германии, Британии, Испании и Греции, и никогда вождь не обманывал их ожиданий.

С грозным ревом передние ряды кинулись на египтян. На бегу легионеры швыряли свои копья, которые если и не ранили врагов, то втыкались в их щиты и мешали им обороняться.

— Вторая когорта! Приготовить факелы! — вновь загремел Цезарь.

Фабиола все еще не понимала, что затеял полководец, а вот Брут сообразил сразу. Его лицо расплылось в широкой улыбке.

— К кораблям! Поджигай паруса!

Солдаты Цезаря восторженно заорали.

— Бросай!

Описывая в темноте изящные дуги, крутясь в воздухе, разбрасывая искры, над водой одновременно полетело множество факелов. Пожалуй, никогда еще Фабиола не видела столь красивого зрелища. И столь разрушительного. Сразу же с кораблей и золоченых барок послышались испуганные вопли. Одни факелы гулко ударялись о палубу, другие с бессильным шипением упали в море.

Не так уж много факелов попало в туго свернутые паруса, но и этого хватило. Высушенная солнцем и морскими ветрами тяжелая ткань занялась как солома. Факелы добавляли в зарево темно-красные языки своего пламени. Это было потрясающе красиво.

Соломенно-желтый огонь быстро распространялся и вскоре достиг верхушек мачт. Несмотря на всю свою ненависть, Фабиола не могла не восхититься изобретательностью Цезаря.

Опешившие от неожиданности египетские солдаты испуганно кричали. Они могли вот-вот лишиться своего флота.

И тут на них обрушились римские легионеры.

* * *

Попасть в Александрию оказалось нетрудно. Совершив довольно продолжительный переход под лучами клонившегося к закату солнца, двое друзей добрались до южных ворот, где их без лишних вопросов пропустили внутрь. Стража была многочисленной — все египтяне, хотя и в кольчугах и шлемах римского образца, — но никто не проявлял особого рвения, и на двух утомленных путников в покрытых густой пылью, замызганных одеждах не обратили внимания. Солдат гораздо больше занимало приближение заката, когда нужно будет закрыть Врата Солнца и отправиться отдыхать. Несмотря на то что Ромулу и Тарквинию не терпелось узнать, что происходит, они решили не расспрашивать стражников. Не стоило слишком торопиться, тем более что, если бы у них обнаружили доспехи и оружие, можно было бы нажить большие неприятности. То, что их интересовало, следовало выяснить у простых горожан.

Но в городе царила странная тишина. Точнее говоря, он казался чуть ли не опустевшим. Аргеус, главная улица, протянувшаяся с севера на юг, была почти безлюдна. Лишь несколько человек бродили между обелисками, фонтанами и пальмами. Лавки, где обычно торговали едой, питьем, керамикой и различными изделиями из металла, закрыли и заперли свои двери. Даже огромные храмы пустовали.

Судя по всему, предсказание Тарквиния сбывалось — в городе воевали.

Подозрения друзей еще сильнее укрепились при виде египетских войск, собиравшихся возле больших зданий, похожих на казармы. Отлично понимая, что их легко могут принять за врагов, Ромул и Тарквиний поспешно нырнули в ближайший переулок, с глаз долой. Но и на следующей улице оказалось полно воинов. Руководствуясь советами Гиеро и положением солнца, они пробирались по прямоугольной сетке улиц к центру. Беспокойство Ромула делалось все сильнее, по мере того как они удалялись от южных ворот. Но им пока что не удалось встретить ни одного человека, с которым можно было бы поговорить. А Тарквиний походил на одержимого — быстро шагал вперед с выражением крайнего нетерпения на лице.

К наступлению темноты они миновали Панеум, искусственный холм, посвященный богу Пану, и огромный храм Сераписа, бога, поклоняться которому египтяне начали при Птолемеях. Ромул был потрясен архитектурой и планировкой Александрии. В отличие от Рима, где лишь две улицы были шире обычной повозки, запряженной волами, этот город во всем своем величии создавался по единому плану. Тут громадные здания и храмы не торчали в окружении всякой невзрачной мелкоты, а возвышались стройными рядами вдоль улиц. Просторные площади, журчащие фонтаны, зелень ухоженных садов. Ромул, на которого такое впечатление произвела уже улица Аргеус, был совершенно потрясен, увидев Канопис, главную магистраль, пересекавшую весь город с востока на запад. Попав на ее перекресток с Аргеус, он благодаря отсутствию в Александрии холмов и низин смог оценить необыкновенную длину этой улицы. Сам же перекресток являл собой великолепную площадь с обелиском и огромным фонтаном, украшенным изумительными статуями морских обитателей, как реальных, так и мифических.

Ромул преисполнился благоговения, увидев Сему, величественное здание, где были погребены все цари династии Птолемеев и сам Александр Великий. Тарквиний рассказывал, что его тело, все еще доступное для взоров, лежит там в алебастровом саркофаге. Юноше страстно хотелось воздать дань уважения величайшему из всех когда-либо живших на свете полководцев. Он мечтал проявить свое уважение к самому великому завоевателю, по следам которого они с Тарквинием прошли в составе Забытого легиона, но пришлось ограничиться внешним видом места последнего упокоения Александра. У Ромула возникло чувство, что его жизнь в некотором роде завершает круг. До Италии было уже недалеко. Как жаль, что с ними нет Бренна, печально думал юноша. Но так было суждено.

Впрочем, как и в других общественных зданиях города, громадные деревянные двери Семы были закрыты. Закат окрашивал белый мрамор усыпальницы в зловещий кроваво-красный цвет.

Вдруг небо на севере озарилось ярко-желтым сиянием.

Ромул застыл в изумлении.

— Маяк, — сказал Тарквиний. — С моря его видно за тридцать миль.

Да ведь во всей Республике нет ничего подобного, думал Ромул. У него голова шла кругом. Египтяне, наверно, были потрясающе умелыми и умными людьми. Доказательства этому встречались на каждом шагу. А теперь Рим пришел, чтобы захватить все, как он уже поступил с другими цивилизациями. Вот только дела здесь пошли не так, как хотелось римлянам, и Ромулу предстояло вскорости это обнаружить.

— Далеко до гавани?

— Несколько кварталов. — Тарквиний неожиданно улыбнулся совсем по-мальчишески. — И библиотека тоже рядом. Десятки тысяч книг собраны в одном месте. Я должен ее увидеть!

Ромул на мгновение заразился энтузиазмом друга. Но очень скоро его вновь охватил страх, тем более что они услышали шум боя. И шел этот бой невдалеке, причем именно в той стороне, куда они направлялись.

— Давай вернемся, — окликнул он друга. — Мы уже достаточно видели.

Гаруспик, не останавливаясь, отстегнул от перевязи свою секиру.

— Тарквиний! Это слишком опасно.

Молчание.

Ромул выругался и побежал за ним. Гаруспик уже очень много раз оказывался прав. Что ему оставалось, кроме как следовать за другом? Каждый сам выбирает свою судьбу.

Вскоре они достигли западной, большей части главной гавани. От меньшей части она отделялась высокой искусственной дамбой, уходившей к Фаросу. На обоих концах дамбы были каналы, благодаря которым корабли могли переходить из одной части порта в другую. Здесь пока что все было спокойно.

— Гептастадион, — произнес Тарквиний. — Почти в милю длиной.

Ромул не мог отвести взгляд от маяка — такого громадного и великолепного сооружения он не видел никогда в жизни.

— Это чудо, — пробормотал он.

Гаруспик с благосклонной улыбкой взглянул на него, но тут же вновь стал серьезным.

— Смотри! — воскликнул он.

В меньшей части гавани, слева от Гептастадиона, стояло чуть ли не полсотни трирем. А рядом расположилась когорта легионеров, охранявшая беззащитные в пришвартованном состоянии корабли.

У Ромула дыхание перехватило, когда он услышал разносящиеся в прохладном вечернем воздухе знакомые звуки латинской речи. В том, что за войска здесь находились, не могло быть никакого сомнения. Римские.

— Люди Цезаря.

— Ты уверен? — спросил Ромул, чуть не дрожа от волнения.

Тарквиний кивнул, ощущая: вот-вот что-то случится. Но что именно, он не знал.

Какая разница, кто командует легионерами, думал Ромул, какая разница, кто из римских полководцев сейчас находится в Александрии.

Откуда-то справа вновь донеслись звуки боя, и они повернули головы. В нескольких сотнях шагов от них, возле зданий складов, стоял большой отряд египетских воинов. В тылу помещались лучники, пращники и легкая пехота, а в передней линии — легионеры. Никто не замечал двоих друзей. Зато они смотрели во все глаза, как пращники метнули камни, затем полетели копья. Из-за переднего ряда донеслись громкие крики невидимых отсюда людей.

— Они устроили нашим засаду! — воскликнул Ромул. Разум говорил ему, что нужно скорее бежать отсюда, но сердце звало сражаться бок о бок с соотечественниками. Какой смысл? — одергивал он себя. Это не моя война.

— Тебе представится выбор, и очень скоро, — сказал Тарквиний.

Молодой солдат в изумлении обернулся к нему.

— Я ощущаю связь между тобой и Цезарем. Примешь ты ее или откажешься?

Ромул не ответил, его отвлекли донесшиеся сквозь шум знакомые слова:

— Приготовить пилумы!

Он внимательно следил за происходившей схваткой.

Римские копья, брошенные в ответ на египетский залп, обрушились на почти беззащитных пращников и лучников. Египтяне пришли в замешательство, а затем раздалась команда, и легионеры кинулись в атаку. Одновременно на пришвартованные в гавани корабли полетели горящие факелы. И не успело сердце Ромула стукнуть тридцать раз, как на многих из них запылали паруса.

Ромул восхищался тактикой Цезаря, мгновенно породившей панику в египетском войске. Но какая между ними может быть связь? Он, словно зачарованный, смотрел, как распространялся огонь.

— О нет! — воскликнул Тарквиний.

— Что не так?

— Если огонь перекинется сюда, то займется и это. — Гаруспик указал на стоявшее поблизости большое здание, похожее на один из складов.

Ромул не понял беспокойства друга.

— Это библиотека, — пояснил Тарквиний, скривившись, как от боли. — Если погибнут древние книги, их не восстановишь.

Ромул испуганно оглянулся. Пламя уже охватило добрую четверть египетских кораблей и быстро распространялось. Было ясно, что огонь мог добраться и до библиотеки. Но они ничего не могли поделать.

Тарквиний некоторое время смотрел на полыхающий огонь, его широко раскрытые глаза потемнели от горя и страха. Жившая в нем до сих пор слабая надежда на то, что этрусский народ возродится, оказалась ложной. Когда гражданская война закончится, Рим станет еще больше и сильнее и не позволит ничему иному расти в своей тени. И начало этому положит Цезарь. Гаруспик вздохнул, решив было, что увидел и сделал все возможное. Но нет, вспомнил он, сейчас, немедленно, надо признаться во всем Ромулу. Пока не поздно.

Ромул между тем все сильнее тревожился. Нужно было удирать.

— Идем! — крикнул он.

— Ты спрашивал меня, почему я так поспешно покинул Италию, — неожиданно сказал гаруспик.

— Всевышние боги… — пробормотал Ромул. Сначала откровение о том, что он как-то связан с Цезарем, а теперь еще и это. — Потом. Некогда.

— Нет, сейчас, — резко ответил Тарквиний. — Это я убил Руфа Целия.

— Что? — Ромул круто повернулся и уставился на гаруспика.

— Того патриция возле Лупанария.

Услышанное так ошарашило Ромула, что он словно оглох.

— Ты?.. Как?.. — Его голос сорвался.

— Это сделал я, — прошипел Тарквиний. — Я там был, сидел около двери. Ждал его.

Глаза Ромула чуть не вылезли из орбит от изумления. Да, действительно, неподалеку от входа в бордель сидел какой-то человек, закутанный в плащ. Он тогда решил, что это нищий, попрошайка или прокаженный.

— Но когда Целий появился, — продолжал Тарквиний, — вы сцепились с ним. Я хотел было убраться, но ветер сказал мне, что надо действовать как можно быстрее. И я ударил его.

Ромул на мгновение лишился дара речи. Значит, его догадка была верной — затрещина, которую он отвесил скандальному всаднику, не могла убить. Смертельный удар нанес Тарквиний. Ромул одновременно испытывал и глубокую растерянность, и ярость. У него голова пошла кругом от осознания чудовищности этого открытия. Им с Бренном вовсе не нужно было бежать из Италии!

— Зачем?! — выкрикнул он. — Ты только скажи — зачем?

— Целий убил человека, обучившего меня гаруспции. Олиния, моего наставника.

Ромул не слушал его.

— Той ночью ты погубил мою жизнь, — гневно воскликнул он. — А как же Бренн? О нем ты не думал?

Тарквиний ничего не ответил. Его темные глаза были полны печали.

— Одно дело прорицания, — продолжал Ромул в бешенстве. — Твоим словам можно верить, можно не верить. А вот убить человека и переложить вину на невиновного — это уже настоящее вмешательство в чужую жизнь. Митра всемогущий! Ты хоть представлял себе, к чему все это приведет?

— Конечно, — чуть слышно ответил Тарквиний.

— Тогда зачем же ты это сделал?! — кричал Ромул. — Я, наверное, уже заработал бы рудис и отыскал своих родных. И Бренн был бы жив. Будь ты проклят!

— Я глубоко сожалею, — выдавил Тарквиний. Видно было, что овладевшая им печаль глубока и совершенно неподдельна.

— А не маловато ли сожалений, если вспомнить все, что случилось с нами?

— Нужно было давно во всем сознаться.

— Ну и почему же ты этого не сделал? — с горечью в голосе спросил Ромул.

— А как я мог? — ответил Тарквиний. — Стал бы ты держать в друзьях виновника всех своих бед?

Ромул промолчал.

И тут боги отвернулись от них.

За их спинами — совсем близко — послышалась тяжелая поступь идущих в ногу людей. Ромул подбежал к углу и осторожно высунул голову. Улица по которой они пришли, была заполнена приближавшими египетскими войсками. Он злобно выругался. То ли египтяне шли на помощь своим товарищам, сражавшимся на причале, то ли хотели напасть на триремы. Так или иначе, но они, естественно, не подозревая об этом, отрезали путешественникам путь для бегства.

Оставалось два выхода — перебежать по мосту и дальше по Гептастадиону на остров и ждать там своей участи, или попытаться пробраться вдоль берега и отыскать какой-нибудь закоулок, где и отсидеться до окончания битвы. Тарквиний вновь подошел к Ромулу.

Ромул стиснул зубы так, что челюсти заломило. Ему хотелось задушить гаруспика, но сейчас у них не было времени на то, чтобы враждовать.

— Что делать будем?

— Нужно добраться до острова, — ответил Тарквиний. — Там мы сможем в безопасности дождаться рассвета.

Бросив плащи, они повернулись и со всех ног побежали к Гептастадиону, до которого было шагов двести.

Легионеры, охранявшие триремы, заметили их и закричали. Да и нельзя было не заметить двух бегущих людей на пустой пристани при ярком свете маяка. Впрочем, Ромул был уверен — копьем их пока что не достать. Они мчались дальше.

Потом раздались крики сзади — египетские солдаты, выскочившие на причал, тоже заметили их.

Ромул обернулся на бегу и увидел, что некоторые из них тычут пальцами в их сторону.

— Не останавливайся! — рявкнул Тарквиний. — У них найдутся заботы и посерьезнее нас.

Сто шагов.

Ромулу начало казаться, что им удастся проскочить.

А потом он увидел сторожевой пикет — десяток римских легионеров стояли у самого входа на Гептастадион и смотрели на сражение. Он тоже взглянул в ту сторону. Когорты Цезаря прорвали строй египтян и гнали противника по причалу к триремам. Часовые приветствовали успех восторженными криками.

«Митра и Юпитер! — в отчаянии воззвал Ромул. — Позвольте нам пройти незамеченными».

Тарквиний вскинул взгляд к небесам и увидел там нечто такое, отчего его глаза широко раскрылись.

Пятьдесят шагов.

Гравий хрустел под их калигами. Тридцать шагов.

Один из легионеров полуобернулся и пробормотал что-то на ухо товарищу. Он увидел их. Двадцать шагов.

Они уже находились на расстоянии хорошего прицельного броска пилума, и события стали развиваться еще быстрее. Одно копье, свистнув в воздухе, полетело в их сторону, но воткнулось в землю, не причинив никому вреда. За ним последовали сразу пять — тоже мимо. Следующие четыре, брошенные воинами, стремившимися поскорее разделаться с потенциальными врагами, перелетели через головы бегущих.

По два копья у каждого, думал Ромул. Осталось еще десять. Ему захотелось съежиться — кто-кто, а он хорошо знал, что лучшие метатели обычно не расходуют свои пилумы до последнего момента. На таком расстоянии легионеры вряд ли могли промахнуться. И они метнут копья, прежде чем Ромул и Тарквиний успеют вынуть гладиусы и атаковать их. Просто не дадут это сделать.

Тарквиний сообразил это одновременно с ним.

— Стойте, глупцы! — крикнул он по-латыни. — Мы римляне. — Он остановился и поднял руки. Ромул поспешно последовал его примеру.

К счастью, больше ни один пилум не полетел в их сторону. Часовые, держа мечи и щиты наготове, кинулись к ним. Командовал ими немолодой, но еще и не старый оптион. Через считаные мгновения друзей окружила стена щитов, между которыми угрожающе торчали острия гладиусов. Люди с суровыми небритыми лицами настороженно рассматривали незнакомцев.

— Дезертиры? — прорычал оптион, сразу заметивший ржавую кольчугу Ромула и отделанную кожей юбку Тарквиния. — Выкладывайте, живо!

— Мы служим у бестиария, — уверенно сказал Ромул. — Много месяцев были далеко на юге и только сегодня добрались до Александрии.

— Тогда почему вы рыскаете тут, как шпионы?

— Хозяин послал нас узнать, что происходит. У него нет больше никого, кто мог бы постоять за себя, — объяснил Ромул. — Но мы зазевались и попали в сражение.

Оптион на мгновение задумался, потирая ладонью подбородок. Объяснение Ромула было вполне правдоподобно.

— А ваше оружие? — рявкнул он. — Совсем как римское, не считая этой штуки. — Он ткнул пальцем в обоюдоострую секиру Тарквиния. — Откуда оно у вас?

Тут Ромул не на шутку перепугался. Он совершенно не хотел привлекать к себе излишнее, возможно, даже неодобрительное внимание, а это было бы неизбежно, если сознаться, что они — ветераны кампании Красса. Что он мог сказать? Но и молчать нельзя.

Тарквиний пришел ему на помощь.

— Перед тем как наняться к бестиарию, мы некоторое время служили в египетской армии.

— Наемники, значит?! — возмутился оптион. — У этих мерзавцев?

— Мы даже и не знали, что Цезарь здесь, — быстро добавил Ромул. — Я же говорю — мы больше полугода не были в Александрии.

— Что ж, похоже на правду… — Глаза офицера вдруг сверкнули. — Ну а нам сейчас понадобятся лишние мечи.

— Но… — протянул Ромул, не до конца поверив своим ушам, — мы хотим вернуться в Италию.

— А мы что, не хотим? — спросил оптион, и все легионеры громко захохотали.

— Но мы же не легионеры, — возразил Ромул, чувствуя себя так, будто попал в воду и вот-вот пойдет ко дну.

— Теперь — легионеры! — громыхнул оптион. — Добро пожаловать в Двадцать восьмой легион.

Остальные легионеры отозвались на эти слова восторженными криками.

Ромул взглянул на Тарквиния; тот быстро, почти незаметно пожал плечами — мол, делать нечего. Ромул нахмурился. Во всем, что с ним случилось, он винил гаруспика. В сердце юноши не было прощения, только жгучий гнев.

— Лучше и не пытайтесь бежать, — предупредил оптион. — Мои парни прикончат вас раньше.

Ромул обвел взглядом ухмыляющиеся лица. Ни в одном из них не было и намека на милосердие.

— И помните, что за дезертирство у нас распинают. Ясно?

— Да, командир, — подавленно ответили оба.

— Ну, не унывайте, — сказал оптион с суровой улыбкой. — Если проживете лет шесть, сможете идти на все четыре стороны.

Как ни странно, Ромул вдруг немного воспрянул духом. Действительно, легионеров за всякие нарушения наказывали очень сурово, а подчас и жестоко, но с ним будут обращаться как с римским гражданином, а не рабом. Возможно, этим путем — службой в легионах — ему удастся завоевать себе достойное место. Самостоятельно, без Тарквиния.

Что-то заставило Ромула вновь обернуться к причалу.

Легионеры Цезаря с ходу отбросили египетский отряд, из-за появления которого двоим друзьям пришлось бежать. Первая когорта погнала деморализованного противника обратно в город, а остальные направились к триремам. Перед колонной, высоко держа серебряного орла легиона, шагал аквилифер. При виде эмблемы Ромул почувствовал прилив гордости. А следом за сверкающей птицей быстро шли военачальники и старшие центурионы, которых сразу можно было узнать по шлемам с поперечными плюмажами и красным плащам.

Среди них может быть и Цезарь, подумал Ромул.

— А вот наш полководец! — словно отвечая на его мысли, воскликнул оптион. — Парни, пусть знает, что мы здесь!

Его легионеры восторженно закричали.

Ромул нахмурился. Вместе с военачальниками шли две женщины. А потом свет вдруг сделался ярче, и он оглянулся.

Пылало уже большинство египетских кораблей, находившихся в гавани. Длинные желтые языки пламени перехлестывали через узкий причал и жадно лизали стены библиотеки. Было светло, как днем.

Даже страх перед будущим и злость на Тарквиния не могли преодолеть любопытства Ромула. Он вновь принялся рассматривать аристократов, которые находились не далее чем в сотне шагов от него. Часть военачальников и обе женщины взошли на палубу ближайшего корабля. Но многие люди в красных плащах остались на причале. Моряки уже отдавали швартовы, готовясь вывести трирему из гавани. Наверное, Цезарь послал за подкреплением, думал Ромул, и заодно отправил в безопасное место свою любовницу и ее служанку.

И тут одна из женщин откинула капюшон своего плаща.

Ромул громко ахнул. Прошло уже девять лет, но ее он не спутал бы ни с кем. Она стала взрослой, но это была его сестра-близнец.

— Фабиола! — крикнул он.

Она не пошевелилась, вероятно, не слышала.

— Фабиола! — заорал Ромул во всю глотку.

Она повернула голову и стала всматриваться в ту сторону, откуда ее окликнули.

Рванувшись вперед, Ромул успел сделать несколько шагов, прежде чем путь ему преградили два легионера.

— Куда это ты собрался, поганец, — прорычал один из них. — Мы тут на посту до рассвета.

— Поймите, — крикнул Ромул. — Это же моя родная сестра! Я должен с ней поговорить.

— Неужто? — издевательски расхохотался легионер. — А Клеопатра небось двоюродная, да?

Лишенному возможности что-то сделать, Ромулу осталось только кричать:

— Фабиола! Это я, Ромул!

И как ни удивительно, среди всего этого хаоса и шума она услышала и увидела его. С длинными волосами, бородатый, в ржавой кольчуге, он сейчас походил, пожалуй, на сумасшедшего, но Фабиола сразу узнала брата.

— Ромул! — радостно завопила она. — Это ты?

— Да! Я в Двадцать восьмом легионе, — заорал он в ответ, давая Фабиоле единственную подсказку, которая пришла ему на ум.

Но его последние слова потонули в шуме.

— Что? — крикнула Фабиола. — Я тебя не слышу!

Да и мудрено было что-то услышать среди сумятицы и какофониии поспешного отплытия, когда беспрерывно звучали команды, а выполнявшие их моряки кричали в ответ. А тут еще загремел барабан, задававший гребцам ритм.

Фабиола подбежала к Бруту, что-то сказала ему на ухо. Тот подозвал к себе триерарха. И прикрикнул на него.

С видимой неохотой капитан отдал новый приказ, и моряки, только что метавшиеся по палубе, замерли.

Сердце Ромула часто заколотилось от радости.

Но тут из соседних переулков хлынули волны орущих египтян, которых побежденные солдаты созвали из всех трущоб и глинобитных лачуг, чтобы те помогли им выгнать римских захватчиков. И легионерам внезапно пришлось вступить в настоящее сражение.

Брут беспомощно взглянул на Фабиолу. Беспомощно и печально.

— Мы не можем задерживаться. Наше задание слишком важно, — сказал он и повернулся к триерарху. — Отставить задержку.

Фабиола почувствовала, что у нее подкашиваются колени, и лишь напряжением воли преодолела слабость и удержалась на ногах. Надо крепиться, думала она. Ромул жив, он в легионах. Когда-нибудь он вернется в Рим. Митра защитит его. Она подняла дрожащую руку в прощальном жесте. До встречи.

— Отваливаем! Быстрее!

Услышав долетевшую с триремы команду, Ромул понял жест Фабиолы. Вновь его охватило отчаяние. Радостному воссоединению не суждено было состояться.

Моряки оттолкнули трирему от причала длинными баграми, и она начала неуклюже разворачиваться. Медленно бил барабан, и в такт ему поочередно погружались в воду расположенные в три ряда весла, приводя корабль в движение. Триерарх носился по палубе, выкрикивая команды. Кто-то снимал крепления со стоявших на палубе катапульт, а морские пехотинцы осматривали оружие. Ничто не мешало кораблю двинуться на запад, в открытое море, но все находившиеся на нем воины на всякий случай приготовились к бою.

Тем временем орущая толпа египтян уже приблизилась к причалам. Не теряя времени, Цезарь выстроил свои когорты поперек Гептастадиона. До встречи с врагами оставались считаные мгновения.

— Ну-ка, покажем этой сволочи, чего стоят легионеры! — крикнул оптион. — Доставай мечи!

Дюжина гладиусов со свистом вылетела из ножен. Вместе со всеми это движение инстинктивно повторили Ромул и Тарквиний.

— Бегом, марш!

Ромул устремился в атаку вместе со всеми. Он с трудом сдерживал свои чувства. На бегу он взглянул на гаруспика.

— Я опять потерял Фабиолу.

— Она благополучно плывет в Италию. — Тарквиний сумел улыбнуться. — И твоя дорога тоже лежит туда. Теперь это хорошо видно.

Италия, думал Ромул, настраиваясь на битву.

Моя дорога в Рим.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Многие читатели наверняка знакомы с историческими событиями, которые привели к падению Римской республики. Где только было возможно, я придерживался исторических фактов. Гибель Клодия, беспорядки в Риме (в том числе и участие в них нанятых гладиаторов), пожар Сената — все это действительно имело место, хотя побоище на Римском Форуме я выдумал. Насколько мне известно, преследование Помпеем сторонников Цезаря — тоже беллетристический вымысел. Легионы Помпея на самом деле восстановили в Риме порядок после затянувшихся волнений, но кто командовал ими, до сих пор неизвестно. Военачальник Марк Петрей существовал на самом деле, и все его действия после вымышленной автором встречи Ромула с Фабиолой и поход на Рим описаны совершенно точно. Множество документальных свидетельств сохранилось и о событиях в Алезии. Заинтересованные читатели могут даже увидеть реконструкцию двойного кольца осадных укреплений, выстроенных Цезарем, около современного Ализ-сен-Рен или в Национальном музее античной истории в Сен-Жермен-ан-Лэ неподалеку от Парижа. Там представлены находки, сделанные во время археологических раскопок, начиная с девятнадцатого века.

Гай Кассий Лонгин тоже является исторической личностью; правда, в войске Красса он был не легатом, а квестором (советником). Лонгин, единственный из всех высших военачальников, сумел после Карр спасти не только жизнь, но и честь. Случайно ли это произошло? Не следует забывать, что он оказался единственным аристократом, от которого сограждане могли узнать об этой битве! Он сражался против Цезаря при Фарсале, но был прощен победителем. Его брат (или кузен) Квинт Кассий Лонгин стал трибуном в январе 49 г. до н. э. и оказался одним из тех, кто поставлял информацию Цезарю в Равенну, способствуя тем самым началу гражданской войны. Чтобы упростить сюжет, я объединил обоих этих людей в одном персонаже. Сражение при Диррахиуме также не выдумка: действительно, во время осады из лагеря Цезаря бросали осажденным конопляный хлеб; действительно, Цезаря чуть не убил перепуганный сигнифер; и действительно, Цезарь произнес слова о том, что Помпей не умеет побеждать. Сохранилось подробное описание тактических действий Цезаря, которые позволили ему одержать победу при Фарсале. В частности, тогда произошел первый зарегистрированный историческими источниками случай победы атакующей пехоты над кавалерией. Зато поставив Брута командовать легионерами, решившими исход битвы, я полностью впал в беллетристику.

Спустя несколько недель Цезарь с обычной для него быстротой прибыл в Египет, где оказался в крайне затруднительном положении, столкнувшись с враждебным приемом со стороны египтян. Его сопровождал лишь измотанный непрерывными боями Двадцать седьмой легион (а не Двадцать восьмой; причину, по которой я пошел на отход от исторических фактов, читатель узнает из следующего тома). Нам неизвестно доподлинно, сколько времени солдаты должны были служить в легионах до получения права на отставку; ученые расходятся во мнениях: одни считают, что шесть лет, другие — что все шестнадцать. В походах легионеры несли с собой по два копья; в некоторых источниках сообщается, что в сражениях они участвовали, вооруженные лишь одним пилумом. Я остановился на первом варианте.

Сражение в гавани Александрии действительно имело место, но я немного отклонился от тех сведений о нем, которые дошли до нас. Вопреки распространенному мнению, во время этого боя сгорела лишь часть библиотеки — окончательно погибла она спустя несколько веков во время погрома, устроенного толпой ревностных христиан! Я также задержал выход Клеопатры на сцену.

Как известно читателям «Забытого легиона», парфянские луки были сделаны из нескольких слоев различного материала — дерева, рога и сухожилий — и обладали чрезвычайной мощью. Они пробивали римские скутумы, как бумагу, стрелы, пущенные из этих луков, истребили легионы Красса. Усиление щитов покрытиями из шелка — тоже мой беллетристический вымысел. Впрочем, специалисты, с которыми я консультировался, сообщили мне, что многослойная ткань (особенно с добавлением хлопка), используемая таким образом, походит свойствами на пуленепробиваемый жилет и может рассеивать силу стрелы и, вероятно, ослаблять ее проникающее воздействие. Для простоты я решил обойтись шелком. В моих планах имеется проверка этой теории на обтянутом шелком римском скутуме, но тут мне не обойтись без помощи любителей реконструкции старинного оружия, которые использовали бы композитные луки. Длинные копья действительно применялись римлянами как оружие против тяжелой кавалерии, в том числе и парфянских броненосных всадников (III в. н. э.).

Возможно, что легионеры стали склоняться к митраизму в I в. до н. э., хотя этот культ и через несколько десятков лет не получил в Риме сколько-нибудь широкого распространения. Культ Митры берет начало в современном Иране, так что вполне вероятно, что парфяне знали о Митре или даже поклонялись ему. Кроме того, до нашего времени дошли два источника сведений об участии женщин в ритуалах этой религии, к которым первоначально допускались только мужчины. (См. также статью в глоссарии).

Римские хирурги обладали высочайшей квалификацией. Операции, которые они делали, оставались недоступны западному миру добрых полтора тысячелетия. Тем не менее торакотомия, которую совершил Тарквиний, чтобы извлечь стрелу, чистый вымысел, равно как и использование им порошка пенициллина, сделанного в Египте! Очень маловероятно, что даже этот антибиотик спас бы Пакора от отравления скифионом (см. глоссарий). А вот морфий широко использовался римлянами.

Что случилось с уцелевшими после разгрома при Каррах римскими легионерами, доподлинно неизвестно, хотя существует предположение, что они служили наемниками в войсках гуннов (см. предисловие к «Забытому легиону»). Но если воины, о которых говорится в китайских письменных источниках, были римскими легионерами, то к тому времени они должны были стать стариками, поскольку известно, что многие из воинов Красса были ветеранами кампании против Митридата в 60-х гг. до н. э., а события в Китае датируются 36 г. до н. э. А вот с согдийцами и скифами Забытый легион вполне мог столкнуться. Существование у скифов традиций сохранять отрубленные головы врагов, снимать скальпы и даже полностью сдирать кожу с убитых считается установленным историческим фактом, равно как и их чрезвычайная воинственность, рыжая (по-видимому, каштановая) масть лошадей и использование отравленных стрел. Я не мог устоять перед соблазном устроить последнее сражение Забытого легиона против индийцев на берегу реки Гидасп, где Александром Македонским была одержана одна из самых знаменитых побед над превосходящими силами противника, включавшими и более сотни слонов. Хотя никаких документальных свидетельств о столкновении, описанном в «Серебряном орле», не существует, оно вполне могло случиться. В тот период через эту область проходило множество кочевых племен. Практика использования обмазанных жиром и поджигаемых заживо свиней против боевых слонов зарегистрирована документально, как и использование самцов слонов для боя во время гона (так называемого муста; у них в это время обильно выделяется секрет височных желез), когда они становятся чрезвычайно агрессивными. Известно также, что перед боем слонов часто поили алкогольными напитками.

Римляне знали о существовании Барбарикума. К I веку до н. э. торговля оттуда с Египтом и, через Египет, с Италией, осуществлялась стабильно. Корабли плавали раз в год в одном направлении, повинуясь сезонному муссону. Хотя римляне к тому времени уже присутствовали в городах на Красном море, я не нашел никаких документов, свидетельствующих об использовании в этих водах трирем. Чтобы удовлетворить постоянно растущий спрос Рима на зрелища, диких животных ловили повсюду, где они встречались, и Эфиопия была одним из таких мест. Профессия бестиария считалась очень доходной, но и чрезвычайно опасной. О транспортировке животных на север нам известно очень мало. Мы знаем только, что их перевозили на повозках, речных и морских судах, но и только. Я опирался на описания переправы Ганнибала через Рону, где говорилось о способах транспортировки слонов.

Благодаря многочисленным пробелам в наших знаниях при описании античного мира остается много простора для авторской интерпретации. Хоть я изменил некоторые детали, но при этом попытался дать максимально точное описание того времени. Хочется надеяться, что это сделано интересно и информативно, без чрезмерного количества ошибок. За те же, которые могут быть обнаружены в книге, я приношу извинения. И наконец, моя сердечная благодарность авторам, без чьих трудов я пропал бы. Среди этих работ, прежде всего, «История Рима» М. Кари и X. X. Скулларда («A History of Rome» by M. Cary and H. H. Scullard), «Все о римской армии» и «Цезарь» Эдриена Голдсуорси («The Complete Roman Army; Caesar» by Adrian Goldsworthy), а также множество изумительных книг, выпущенных «Оспри паблишинг» («Osprey Publishing»). Я благодарен также участникам www.romanarmy.com, которые оказали мне неоценимую помощь своими оперативными ответами на мои вопросы. Это один из лучших справочных ресурсов по истории Древнего Рима. Очень жаль, что я не успел закончить работу до начала конференции по истории римской армии, проходившей в Майнце в 2008 г. (RAT Mainz 2008)!

ГЛОССАРИЙ

Азес. История Северо-Западной Индии того времени описана очень скудно, однако мы знаем, что во II в. до н. э. обширные среднеазиатские территории, в т. ч. часть Маргианы и Бактрии, завоевывали различные племена скифов и других азиатских кочевников. У них происходили постоянные столкновения с парфянами и эллинистическим населением, потомками воинов Александра Македонского. В следующем столетии кочевники были в разное время и в разных местах побеждены другими индо-скифскими племенами. Правителем одного из этих племен был Азес, о котором известно очень не много.

Аквилифер (aquilifer, мн. aquiliferi) — знаменосец, носивший аквилу (aquila), изображение орла, являвшееся штандартом легиона. У римских воинов орел был всеобъемлющим символом, и должность аквилифера считалась чрезвычайно почетной. Потери среди аквилиферов были очень высокими, поскольку во время сражения их часто помещали в первых рядах боевых порядков. Судя по немногочисленным дошедшим до нас изображениям, аквилиферы не носили головных уборов. Однако находиться с непокрытой головой в бою было чрезмерно опасно, поэтому можно небезосновательно предположить, что во время сражения аквилифер надевал шлем. Нам также неизвестно, носил ли аквилифер какую-либо одежду из звериных шкур наподобие сигнифера, так что здесь я руководствуюсь лишь собственными предположениями. Римляне изготавливали оружие и доспехи разных размеров, и, вероятно, аквилифера вооружали маленьким щитом, который можно было легко носить без помощи рук. В позднереспубликанскую эпоху орел-аквила был серебряным и держал в когтистых лапах пучки золотых молний. Древко, к которому прикреплялся орел, имело внизу острие, чтобы втыкать его в землю, и иногда снабжалось ручками, чтобы легче было носить штандарт. В случае повреждения аквилу не уничтожали, а тщательно и любовно реставрировали снова и снова. Если же штандарт оказывался утрачен во время сражения, римляне шли на все, чтобы вернуть его. Поэтому достигнутое Августом в 20 г. до н. э. соглашение с парфянами о возвращении плененных штандартов армии Красса расценивалось как большой успех. Наличие аквилы у Забытого легиона в Маргиане — лишь моя гипотеза.

Амфора (amphora, мн. amphorae) — большой керамический сосуд с узким горлом и двумя ручками; обычно в амфорах хранили вино, оливковое масло и другие продукты. В Древнем Риме амфоры объемом 26,03 литра (древнеримский кубический пед) применялись для измерения жидкостей.

Асс (as, мн. asses) — мелкая медная монета, первоначально — одна пятая сестерция.

Атриум (atrium) — большое помещение сразу же за вестибюлем в римском частном здании (domus). Часто атриумы делались очень большими. Атриум представлял собой религиозный и бытовой центр дома. В крыше атриума делалось отверстие, под которым находился имплювиум, бассейн для сбора дождевой воды.

Аурей (мн. aurei) — маленькая золотая монета, стоящая двадцать пять денариев. Вплоть до эпохи ранней империи чеканилась в очень небольшом количестве.

Ацетум (acetum) — кислое вино, обычный напиток римских воинов. Этим же словом именовался уксус, самое распространенное из дезинфицирующих веществ, использовавшихся римскими медиками. Уксус очень эффективно уничтожает бактерии; его широко использовали в западной медицине вплоть до конца девятнадцатого века.

Базилики (мн. basilicae) — огромные крытые рынки на Римском Форуме; там же вершился суд, осуществлялись правительственные акции и заключались коммерческие сделки. В базиликах проводились открытые судебные процессы, а рядом в маленьких лавчонках принимали клиентов адвокаты, писцы и ростовщики. В базиликах, в частности, обычно оглашались официальные заявления.

Баллиста (ballista, мн. balistae) — древняя метательная машина особого устройства, похожая на громадный арбалет, установленный на лафете, и предназначавшаяся для бросания под небольшим углом к горизонту камней (весивших иногда по нескольку десятков пудов) или длинных бревен, заостренных на конце и окованных железом. Предметы приводились в движение силой натянутой тетивы, а не изогнутых рогов лука. Баллисты бывали разной величины, от небольших, которые носили солдаты, до громадных, перевозимых в разобранном состоянии на нескольких повозках, запряженных мулами. Баллисты позволяли стрелять с довольно высокой точностью. Зачастую орудиям давали прозвища, например «онагр» (дикий осел) — за способность сильно лягаться или «скорпион» — за смертоносное жало.

Беленус — у галлов бог света, а также крупного рогатого скота и овец.

Бестиарий (bestiarius, мн. bestiarii) — зверолов, добывавший животных для представлений на аренах в Риме. Это очень опасное занятие было также весьма прибыльным. За самых экзотических животных — таких как слоны, гиппопотамы, жирафы и носороги — выплачивались большие премии. Трудно даже представить себе, какие тяготы и опасности нужно было вытерпеть и преодолеть, чтобы доставить таких животных живыми в Рим, за многие сотни миль от мест их обитания.

Букцина (bucina, мн. bucinae) — военная труба. В римской армии применяли много видов музыкальных инструментов, в частности тубы, корну и букцины. Они использовались в самых разных целях — начиная от подачи сигнала утренней побудки в лагере и кончая передачей по всему войску команд: перейти в атаку, остановиться или отступить. Мы не знаем точно, как именно использовались различные инструменты, скажем, в унисон или по отдельности. Для простоты я использовал в романе лишь один из римских воинских музыкальных инструментов — букцину.

Валетудинариум (valetudinarium) — госпиталь в форту легиона. Обычно валетудинариум располагался в прямоугольном строении с внутренним двором посередине. В здании имелось до 64 палат, каждая из которых соответствовала жилой комнате казармы, где проживал контуберниум солдат.

Вексиллум (vexillum, мн. vexilla) — заметный, обычно красный, флаг, при помощи которого обозначали местонахождение командующего в лагере или во время сражения. Вексиллум также использовался отрядом, далеко отделившимся от своей части.

Венера — римская богиня материнства и домашнего очага. При Фарсале Цезарь использовал ее имя, чтобы вдохновить своих воинов на мысль о победе, добавляя к ее имени «Victrix» — «победительница».

Вестипликус (vestiplicus) — специально обученный раб, основной задачей которого была забота о тоге богатого человека. Неиспользуемая тога должна была храниться сложенной особым образом, когда же тогу носили, каждая складка должна была лежать в определенном порядке. Тога служила отличительным признаком гражданина, она была обязательным костюмом в театре, на общественных играх, в суде, во время официальных церемоний, ее надевали по случаю женитьбы, посещения Сената, во время празднования триумфа. Конечно же, в тогу облекали усопших.

Виликус (vilicus) — надсмотрщик над рабами или управляющий фермой. Чаще виликусы были выходцами из рабов, но иногда эту должность занимали наемные работники. В обязанности виликуса входило обеспечить наибольший доход от сельского хозяйства в имении. Как правило, это достигалось крайне жестоким обращением с рабами.

Всадники — в Древнем Риме так с древнейших времен называлась привилегированная группа воинов, служивших в коннице. В эпоху заката Республики сословие объединяло богатых граждан, по роли в обществе занимавших положение непосредственно после сенаторов.

Гарум (garum) — чрезвычайно популярный в древнеримские времена соус; готовился путем ферментирования жирной рыбы в морской воде с добавлением различных компонентов, таких как вино, травы и специи. Мастерские по изготовлению гарума были найдены в Помпеях; известно, что солдаты, охранявшие стену Адриана в Англии, получали его в составе рациона и ели в приказном порядке. Некоторые современные авторы сравнивают гарум с вустерширским соусом, в состав которого входят анчоусы.

Гаруспик (haruspex, мн. haruspices) — прорицатель. Человек, умеющий предсказывать будущее по различным приметам — от расположения внутренностей убитых животных до формы облаков и полета птиц. В древности считалось, что кровь создается в печени, и потому предсказания по этому органу воспринимали как самые достоверные. Кроме того, для интерпретации прошлого, настоящего и будущего обращались к многочисленным явлениям природы — грому, молнии, ветру и т. п. Бронзовая печень, упомянутая в книге, существует на самом деле; ее нашли неподалеку от итальянского города Пьяченца в 1877 г.

Гладиус (gladius, мн. gladii). Об «испанском» мече республиканской армии, имевшем удлиненный и сравнительно узкий клинок, до нас дошло совсем не много сведений. Поэтому я вооружил героев романа «помпейским» гладиусом, о котором наши современники имеют гораздо лучшее представление. Это был короткий — 420–500 мм (16,5-20 дюймов) — прямой меч с вытянутым острием. Оружие было хорошо сбалансировано и годилось для нанесения и рубящих, и колющих ударов. Рукоять делалась из кости и снабжалась шаровидным навершием и деревянной гардой. Рядовые легионеры носили гладиус справа, а центурионы и командиры более высокого ранга — слева. Гладиус очень легко извлекался из ножен; уставные требования к ношению меча, вероятно, были продиктованы необходимостью пользоваться одновременно и мечом, и щитом.

Денарий (denarius, мн. denarii) — основная денежная единица Римской республики. Серебряный денарий равнялся четырем сестерциям или десяти ассам (позднее — шестнадцати). Менее распространенный золотой аурей равнялся двадцати пяти денариям.

Долиум (dolium, мн. dolia) — огромный глиняный кувшин. Такие сосуды закапывали в землю и хранили в них жидкости, например растительное масло или вино, а также зерно или фрукты.

Домус — жилище богатого римлянина. Как правило, усадьба была обращена внутрь, от внешнего мира ее отгораживали глухие стены. Построенный в форме вытянутого прямоугольника домус обладал двумя внутренними источниками света — атриумом со стороны фасада и обнесенным колоннами садиком в глубине. Эти две области разделял обширный зал для приемов — таблиниум. Вокруг атриума располагались спальни, рабочие кабинеты, кладовые и святилища, посвященные духам предков, а залы, примыкавшие к саду, часто использовались для пиров и приемов.

Интерваллум (intervallum) — широкая ровная площадь в пределах римского лагеря или форта. Основным предназначением интерваллума была защита казарм или палаток от метательных орудий противника, также эта площадка могла при необходимости служить для сбора войск перед сражением.

Кадуцей (caduceus) — символ торговли, а также жезл глашатаев у греков и римлян. Имел вид крылатой палки, обвитой двумя змеями, и делался обыкновенно из оливкового или лаврового дерева. Первоначально кадуцей был атрибутом вестника богов и покровителя торговцев Гермеса-Меркурия, чем и объясняется наличие крыльев.

Калиги (мн. caligae) — тяжелые кожаные сандалии, которые носили римские солдаты. Очень прочные, состоящие из трех слоев — подошвы, стельки и верха, калиги походили на сапог с открытым носком. Ремни можно было туго затягивать, чтобы обувь плотнее сидела на ноге. В подошвы забивалось множество металлических гвоздей, благодаря чему обеспечивалось хорошее сцепление с почвой; эти гвозди можно было при необходимости менять. В более холодных странах, таких как Великобритания, калиги часто обували на носки.

Конгиарий (congiaria) — бесплатная выдача зерна и денег беднякам.

Консул — один из двух верховных правителей, ежегодно избираемых народом и утверждаемых Сенатом. Консулы осуществляли всю исполнительную власть в Риме в течение двенадцати месяцев — решали гражданские и военные проблемы и командовали армиями Республики в случае войны. Каждый из консулов мог отменять решения своего соправителя, вместе же они, как предполагалось, должны были учитывать пожелания Сената. Изначально повторное избрание консулом не допускалось ни для кого. Однако к концу II в. до н. э. могущественные аристократы, такие, например, как Марий, Цинна и Сулла, занимали пост консула по нескольку лет подряд. Это сильно подорвало демократию в Риме, еще хуже положение стало, когда возник триумвират Цезаря, Помпея и Красса.

Контуберниум (contubernium, мн. contubernia) — группа из восьми легионеров, живших в одной палатке или комнате казармы, вместе готовивших еду и питавшихся.

Корона муралис — серебряная или золотая награда, которая вручалась тому из солдат, кто первым ворвался в осажденный город. Существовали и другие подобные почетные награды, например корона валларис — за аналогичный успех при штурме лагерной стоянки противника, и корона цивика — венок из дубовых листьев, вручавшийся за спасение жизни другого гражданина.

Ланиста (мн. lanistae) — наставник гладиаторов, часто — владелец лудус, школы гладиаторов.

Латифундия (latifundium, мн. latifundia) — большое поместье. Как правило, латифундии принадлежали римским аристократам; там трудилось множество рабов. Массовое появление латифундий относится ко II в. до н. э., когда римляне присвоили обширные земельные владения побежденных ими итальянских народов, например самнитов.

Лацерна (lacerna, мн. lacernae) — первоначально военный плащ. Как правило, лацерны делали из окрашенной в темный цвет шерсти; они были открыты по бокам и имели капюшон.

Легат (legatus) — командующий легионом, человек, принадлежащий к сословию сенаторов. В позднереспубликанскую эпоху в Риме легатов назначали военачальники, в частности Цезарь, выбирая легатов из числа своих родственников, друзей и политических союзников.

Либурна (liburna) — военное судно Древнего Рима, распространенное со времен ранней Империи, самый легкий одноярусный или двухъярусный боевой римский корабль. Тип и название судна были заимствованы римлянами у жителей Иллирийской Либурнии (современная Хорватия). Либурны приводились в движение парусом, веслами или и тем и другим вместе.

Ликтор (lictor, мн. lictores) — одна из низших государственных должностей в Древнем Риме. Первоначально были исполнителями распоряжений магистратов, позднее стали фактически телохранителями консулов, преторов и других высоких выборных чиновников (претору полагалось 6 ликторов, консулу — 12, диктатору — 24). В ликторы принимали только физически крепких и высоких римлян. Каждый ликтор был вооружен фасциями, символом правосудия, — пучком прутьев, перевязанных ремнями, с воткнутыми в них топориками (секирами). Также в обязанности ликторов входили арест и наказание преступников.

Лициум (licium) — льняная набедренная повязка, которую носили аристократы. Вероятно, набедренные повязки носили представители всех сословий: в отличие от греков римляне не признавали публичного обнажения без необходимости.

Лудус (ludus, мн. ludi) — школа гладиаторов.

Маника (manica, мн. manicae) — часть древнеримских доспехов, наручи, использовавшиеся, в частности, гладиаторами. Обычно манику делали из металла или нескольких слоев более легкого материала, например грубого холста и кожи.

Мантар — турецкое слово, означающее «плесень». Мне понравилось его экзотическое звучание, и поэтому я присвоил такое название пенициллиновому порошку, которым Тарквиний лечил Пакора.

Манумиссия (manumissio) — в республиканскую эпоху освободить раба было не так уж просто. Обычно это делалось одним из трех способов: путем оглашения распоряжения претора, во время празднования осуществлявшихся каждые пять лет очистительных жертвоприношений (lustrum) или по завещанию. Отпускаемый на волю раб должен был быть не моложе тридцати лет и обязывался еще некоторое время продолжать служить своему прежнему владельцу. В эпоху Империи освобождение заметно упростилось. В частности, хозяин получил право объявлять об освобождении раба устно во время праздника, при этом гости выступали свидетелями.

Марс — бог войны. Ему посвящались все военные трофеи; ни один римский военачальник не решился бы пойти на войну, не посетив храм Марса, чтобы попросить у бога защиты и благословения.

Минерва — богиня войны, а также мудрости.

Мирмиллон (murmillo, мн. murmillones) — одна из самых известных категорий гладиаторов. Главным отличительным признаком мирмиллона служил бронзовый шлем с гребнем, зачастую с широкими полями, выпуклым забралом и отделанными чеканкой прорезями для глаз. Гребень часто украшался пучками перьев и, возможно, тоже чеканным изображением рыбы. Мирмиллон носил манику на правой руке, поножь на левой ноге, имел тяжелый прямоугольный щит и был вооружен гладиусом. Его единственным одеянием была сублигария, особым образом закрепленная набедренная повязка, и балтеус (balteus) — широкий защитный пояс. В эпоху Республики противниками мирмиллонов, как правило, были секуторы; позднее они стали сражаться против ретиариев.

Митра — изначально персидский бог. По преданию, родился в пещере в день зимнего солнцестояния. Одним из атрибутов Митры был тупоконечный фригийский колпак. Митра ассоциировался с солнцем, отсюда его эпитет «Непобежденное Солнце» (Sol Invictus). С помощью различных созданий он принес в жертву быка, что положило начало всей жизни на земле — миф о творении. Возможно, что элементами обряда поклонения Митре было совместное употребление вина и хлеба, а также рукопожатие. К сожалению, об этом культе мало что известно, если не считать того, что он имел несколько уровней посвящения; переход с одного уровня на другой сопровождался обрядом инициации. Мозаика, найденная в храме Митры в Остии, открывает любопытные сведения о семи уровнях посвящения. Митраизм с его принципами храбрости, силы и терпения был очень популярен среди римских военных, особенно в эпоху Империи. Некоторое время эта религия активно соперничала с христианством и была запрещена в IV в. н. э.

Мулсум (mulsum) — питье из четырех частей вина и одной части меда. Обычно употреблялось перед едой и с более легкими блюдами в ходе трапезы.

Олибанум — ладан, ароматическая смола, используемая для ароматических курений и производства духов. В античные времена это вещество ценилось чрезвычайно дорого. Согласно дошедшим до нас документам, лучший олибанум доставляли из современных Омана, Йемена и Сомали.

Оптиматы — неофициальная, но сыгравшая очень заметную роль в истории Рима фракция в Сенате. Оптиматы активно ратовали за сохранение и расширение привилегий благородного сословия — нобилитета, а их основные соперники, популяры, стремились к расширению прав плебса за счет некоторого ограничения аристократии. В то время, когда происходит действие «Серебряного орла», виднейшим представителем партии оптиматов был Катон, враждовавший с Цезарем начиная с 59 г. до н. э. Цезарь, бывший тогда консулом, незаконно прибегнул к силе ради достижения своих целей. Тогда же он совершил куда более серьезный шаг — основал триумвират, после чего власть почти полностью ушла от Сената и сосредоточилась в руках трех человек. Затем он добился поручения завоевать Галлию, что принесло ему невероятное богатство. Во время галльских войн Цезарь сформировал очень большую и как никогда закаленную в боях армию, которая к тому же была абсолютно предана ему. Попытки оптиматов досрочно отозвать Цезаря из Галлии окончились безрезультатно, но вскоре после этого им удалось выдвинуть и доказать обвинение в злоупотреблениях против Габиния, действующего проконсула Сирии (см. последнюю главу, действие которой происходит в Александрии), что придало партии новые силы. Хотя оптиматы не имели за собой армии, без которой у них не было ровно никаких шансов вынудить Цезаря явиться на суд, им удалось заключить соглашение с Помпеем. Несколько месяцев они усердно обхаживали этого полководца, единственного человека, располагавшего военной силой, который мог им помочь. В конце концов им, даже вопреки первоначальной позиции большинства в Сенате, удалось подвигнуть Помпея выставить Цезарю требование сложить свои полномочия. Цезарь решительно отказался. Началась гражданская война.

Оптион (optio, мн. optionis) — офицер, занимавший положение ниже центуриона; заместитель командующего центурией.

Орк (Orcus) — бог, повелитель загробного мира. Другие его имена — Плутон и Гадес. Считался братом Юпитера; его очень высоко почитали и страшились.

Папаверум (papaverum) — лекарство на основе морфия. Изготавливалось из цветков опиумного мака; известно о его использовании в 1000 г. до н. э., если не раньше. Римские врачи применяли его для того, чтобы осуществлять продолжительные хирургические операции. Использование папаверума в качестве болеутоляющего — моя гипотеза, выдвинутая на основе имеющейся информации.

Перипл Эритрейского моря — древнегреческое географическое сочинение предположительно третьей четверти I века н. э., содержащее описание побережья, вдоль которого пролегали торговые пути египетских купцов, — побережье Красного моря, восточное побережье Африки и далее на восток, вплоть до Индии. В рукописи рассказывается о гаванях, опасностях пути, местах, где можно выгодно купить ценные товары, такие как черепаховые панцири, слоновая кость и специи. Я немного изменил историю и содержание документа, чтобы он лучше согласовывался с сюжетом романа.

Пилум (pilum, мн. pila) — римское копье. Оно состояло из деревянного древка длиной около 1,2 м (4 фута), соединенного с тонким железным стержнем около 0,6 м (2 фута) длиной, увенчанного маленьким пирамидальным наконечником. Копье было тяжелым; когда его метали, вес оружия сосредоточивался близ острия, придавая ему большую пробойную силу. Копье могло проткнуть щит и ранить несущего его человека или воткнуться в щит, лишив воина возможности пользоваться им для самозащиты в бою. Дальность броска пилума составляла около 30 м (100 футов), хотя дальность эффективного поражения была, вероятно, вдвое меньше.

Приап — бог садов и областей, символ изобилия. Часто изображался с огромным напряженным членом.

Примпил, примус пилус (primus pilus) — старший из центурионов всего легиона и, как правило, старший центурион первой когорты — пилуса. Этого очень важного и почетного положения удостаивались солдаты-ветераны за сорок, а то и за пятьдесят лет. При выходе в отставку примпил получал право быть причисленным к сословию всадников.

Принципий (principia) — штаб легиона, расположенный на преторской дороге лагеря. Принципий являл собой живое сердце легиона, будь это в походном лагере или в долговременном форту; там принимались все важнейшие решения, хранились войсковые штандарты, в том числе орел, аквила. В крепости парадный вход принципия открывался на прямоугольный плац, по сторонам которого располагались службы, а напротив — большое знаменное святилище, sacellum, где хранились легионный орел и значки когорт. В подвальной части святилища обычно была касса с солдатскими сбережениями. Возможно, в этом здании находились и еще какие-то службы. Можно предположить, что здесь осуществлялись торжественные построения, а в святилище командиры собирали своих солдат, чтобы обращаться к ним с какими-то важными сообщениями.

Проконсул — правитель одной из крупнейших римских провинций, например Испании или Цизальпинской Галлии. Обладал на вверенной ему территории консульской властью. Другими провинциями, такими, например, как Сицилия и Сардиния, управляли пропреторы, занимавшие не столь высокую ступень в иерархии власти республиканского Древнего Рима. Посты проконсулов и пропреторов поручались людям, завершившим исполнение, соответственно, консульских или преторских обязанностей в Риме.

Пугио (pugio) — кинжал. Оружие, которым часто пользовались римские солдаты. Вероятно, оно было одинаково полезно и в бою, и в повседневной жизни (для еды, нарезания мяса и т. д.).

Ретиарий (retiarius, мн. retiarii) — рыбак, боец, вооруженный сетью (рете; отсюда и название), трезубцем и кинжалом. Гладиаторов, принадлежавших к этой категории, было очень легко опознать. Одеждой ретиарию служила одна только сублигария — набедренная повязка. Из оборонительных доспехов у них имелся лишь галерус (galerus), металлический наплечник, соединявшийся с верхним краем носимой на левой руке маники. Они не имели даже шлемов. Легковооруженные ретиарии были очень уязвимы в бою, и выручить их могла лишь гораздо большая, чем у других гладиаторов, подвижность. Ретиарии считались низшей категорией гладиаторов.

Рудис (rudis) — деревянный меч-гладиус, символизировавший свободу, которую мог получить гладиатор, если особенно понравился спонсору игр или одержал достаточно много побед на арене. Гладиатора вовсе не обязательно ждала смерть в бою, такой была обычно участь военнопленных и преступников, однако раб, совершивший незначительное преступление, мог надеяться, что заслужит рудис, если останется в живых, пробыв три года гладиатором. Если ему удавалось уцелеть еще два года, будучи обладателем рудиса, он мог получить свободу.

Самниты (samnites) — категория гладиаторов, основой которой служили представители племени самнитов, обитавшего в центральной части Апеннин, но в конце концов разгромленного римлянами в III в. до н. э. В некоторых источниках говорится, что они носили нагрудный панцирь из трех металлических дисков, соединенных между собой, но в других описаниях — что они сражались с обнаженной грудью. Самой приметной деталью самнитских доспехов были шлемы с пышными плюмажами. В качестве оборонительных доспехов самниты использовали также круглые или прямоугольные щиты и наголенники, носили широкие гладиаторские пояса. Сражались по большей части копьями.

Секутор (secutor, мн. secutores) — преследователь, категория гладиаторов, имевшая также второе название — контрретиарий (contraretiarius). Секуторы были обычными противниками «рыбаков», ретиариев. Пожалуй, единственным отличием секутора от мирмиллона был гладкий шлем без обода с невысоким гладким гребнем, сделанный так, вероятно, для того, чтобы за него не могла зацепиться сеть ретиария. В отличие от доспехов других категорий гладиаторов, у шлема секутора были маленькие прорези для глаз, сквозь которые мало что было видно. Не исключено, что эта особенность имела целью несколько уменьшить преимущество тяжеловоооуженного гладиатора перед почти безоружным ретиарием и не допустить слишком скорой победы первого.

Сестерций (sestertius, мн. sestertii) — серебряная монета, равнявшаяся в позднереспубликанское время четырем ассам, четверти денария или одной сотой аурея. Ее название представляет собою сокращение из двух слов: semis tertius, что значит «три без половины» (2 1/2), и происходит от первоначальной стоимости монеты — 2,5 асса. В описываемую в романе эпоху сестерций имел повсеместное распространение.

Сигнифер (signifer) — знаменосец центурии и ее младший офицер. Звание сигнифера было чрезвычайно почетным. Сигниферы часто носили составные доспехи и накидку из звериной шкуры поверх шлема, иногда снабжавшегося откидным рельефным забралом, и не скутум, а маленький круглый щит. Его штандарт (signum) представлял собой деревянный шест с навершием в виде поднятой руки или копейного острия, окруженного пальмовыми листьями. Ниже располагалась перекладина, к который были прикреплены металлические украшения или цветные матерчатые ленты. Древко штандарта украшалось дисками, полумесяцами, макетами корабельных носов и коронами — трофеями, добытыми подразделением за свою историю и отличавшими одну центурию от других.

Скифион (scythicon) — яд, которым скифы смазывали свои стрелы. Рецепт его изготовления дошел до нас в одном из исторических документов. Маленьких змей убивали и оставляли разлагаться. Сосуды, наполненные человеческой кровью, закапывали в фекалии и держали там, пока кровь тоже не разлагалась. Потом жидкость, образовавшуюся в сосудах, смешивали с веществом, оставшимся от разложившихся змей, чтобы приготовить яд, который, по словам Овидия, наносился на шиповатый наконечник стрелы, «обещая двойную смерть».

Скутум (scutum, мн. scuta) — удлиненный овальный римский армейский щит около 1,2 м высотой (4 фута) и 0,75 м (2 фута 6 дюймов) шириной. Скутум делался из двух слоев дерева с перпендикулярным расположением волокон и покрывался сверху полотном или холстом и кожей. Щит был тяжелым, весил от 6 до 10 кг (13–22 фунта). Посередине располагалась большая металлическая бляха-умбон, за которой делали горизонтальную ручку. Щиты часто покрывались декоративной раскраской, а для переноса снабжались кожаными чехлами.

Стола (stola, мн. stolae) — длинная, свободная туника с рукавами или без — одежда замужних женщин. Не состоявшие в браке женщины носили туники иных типов, я же, для того чтобы упростить изложение, считаю столу единым для всех одеянием.

Стригилус (strigilus) — маленькая изогнутая железная лопаточка, которой чистили кожу после купания. Сначала кожу умащивали ароматическим маслом, а затем стригилусом соскребали смесь этого масла с грязью и потом.

Таблинум (tablinum) — помещение или территория для приема посетителей вне атриума. Из таблинума обычно имелся выход в обнесенный колоннадой сад.

Тессерарий (tesserarius) — один из младших офицеров центурии, в обязанности которого входило обеспечение караула. Название происходит от tessera — дощечки, на которой записывали пароль на текущий день.

Три линии (triplex acies) — стандартный боевой порядок легиона во время сражения, проводимого полными силами. Первую линию образовывали четыре когорты, а две последующие — по три. Промежутки между когортами и между самими линиями оставались неопределенными, но легионеры были хорошо обучены действиям в различных ситуациях и быстро перестраивались по приказу.

Трибун (tribunus) — старший штабной офицер в легионе; также человек, занимающий одну из десяти должностей «народного трибуна» в Риме и защищающий права плебеев. Трибуны обладали полномочиями наложить вето на любое решение, принятое Сенатом или консулами, кроме как во время войны. Нападение на трибуна считалось тягчайшим политическим преступлением, вследствие чего угрозы оптиматов в адрес Антония и Лонгина в январе 49 г. до н. э. были расценены как акт политического шантажа.

Триерарх (trierarchus) — капитан триремы. Первоначально греческое звание, термин сохранился в римском военно-морском флоте.

Трирема (triremis) — классический военный корабль Древнего Рима. Приводился в движение одним парусом и тремя рядами весел, расположенных один над другим в шахматном порядке. Каждым веслом греб один человек — не раб, а свободнорожденный. Триремы обладали исключительной маневренностью и могли развивать скорость до 8 узлов — под парусом или, на небольшие расстояния, на веслах. На носу триремы располагался бронзовый таран, предназначенный для того, чтобы повреждать или даже топить вражеские корабли. На палубе помещались небольшие катапульты. На каждой триреме имелось до 30 человек палубной команды и около 200 гребцов; сверх того судно могло перевозить до 60 солдат (центурия сокращенного состава) — т. е. принимало на борт непропорционально много для своих размеров народа. Это ограничивало возможности действия трирем, и они главным образом использовались для перевозки войск и защиты берегов. В позднереспубликанскую эпоху им на смену пришли еще более крупные суда.

Фалера (phalera, мн. phalerae) — украшенный рельефными изображениями почетный знак, служивший наградой за воинскую доблесть. Фалеру носили на груди на ремне, поверх доспехов. Обычно фалеры делались из бронзы, но могли быть изготовлены и из более драгоценных металлов. Почетными наградными знаками могли служить также ожерелья, браслеты, перстни и т. п.

Фортуна — богиня удачи. Как и все божества, она славилась своим непостоянством.

Фосса (fossa, мн. fossae) — защитные рвы, которые обязательно выкапывались вокруг любого римского воинского лагеря, постоянного или временного. В зависимости от типа лагеря и степени опасности, угрожавшей легиону, количество, ширина и глубина рвов были разными.

Фракийцы (ehracius) — как и большинство категорий гладиаторов, эта возникла после победы Рима над одним из своих противников — племенами, населявшими Фракию (современная Болгария). Гладиатор-фракиец, вооруженный маленьким квадратным щитом с выпуклой поверхностью, носил на голенях поножи и, иногда, набедренники (fasciae). Правую руку защищала маника, а голову — шлем эллинистического типа с широким ободом и нащечниками.

Фугитиварии (fugitivarius, мн. фугитиварии) — ловцы рабов, люди, которые зарабатывали на жизнь поиском и задержанием беглых рабов. Описанное в «Серебряном орле» наказание — выжигание на лбу клейма в виде буквы «F» (fugitivus — беглец), отмечено в документах того времени, равно как и ошейник с надписью, кому возвратить беглеца, который надевался на раба.

Хома (homa) — священная жидкость, употреблявшаяся приверженцами различных восточных религий, например джайнизма. В древние времена использование галлюциногенных веществ при отправлении религиозных обрядов было вполне распространенной практикой. Учитывая наличие тайного богослужения и обрядов посвящения, можно с известным основанием предположить, что подобные снадобья употребляли и последователи митраизма.

Храм Митры, митреум (Mithraeum, мн. Mithraea) — подземное святилище, построенное приверженцами Митры. Внутреннее расположение, описанное в романе, точно соответствует сведениям исторической науки. Примеры подобных строений можно найти в самых разных местах, начиная от Рима (митреум лежит в основании одной из церквей, находящейся в пяти минутах ходьбы от Колизея) и кончая Стеной Адриана в Англии (в частности, митреум в Карраубурге).

Целла (cella, мн. cellae) — прямоугольная центральная комната без окон в храме, посвященном кому-то из богов. Обычно там находилась статуя соответствующего божества и часто имелся алтарь для жертвоприношений.

Цербер — чудовищный трехголовый пес, охранявший вход в Гадес. Он позволял душам умерших входить, но никого не выпускал.

«Черепаха» (testudo) — знаменитый римский боевой строй. Стоя в нем, те легионеры, которые находились в середине строя, поднимали скутумы над головами, а находившиеся в наружном ряду выстраивали из своих щитов вертикальную стену. Строй «черепаха» применялся для защиты от стрел или другого метательного оружия или для укрытия солдат, подбиравшихся к стене осажденного города. Согласно ряду источников, умение легионеров сохранять подобный строй проверяли, проводя по крыше из щитов запряженную мулами повозку.

Эскулап — сын Аполлона, бог здоровья и покровитель врачей.

Юнона — сестра и жена Юпитера, богиня брака и материнства, покровительница женщин и женской производительной силы.

Юпитер — главный римский бог, повелитель погоды, в частности бурь. Брат и муж Юноны. Юпитера часто называли Optimus Maximus — Лучший и Величайший.

Примечания

1

Манумиссия (лат. освобождение из-под власти) — юридический акт, в результате которого раб становился вольноотпущенником, а господин — его патроном.

Content

Бен Кейн
«Серебряный орел»

Глава I ХРАМ МИТРЫ

Глава II СЦЕВОЛА

Глава III ВАХРАМ

Глава IV ФАБИОЛА И СЕКУНД

Глава V РАЗОБЛАЧЕНИЕ

Глава VI ВОЦАРЕНИЕ ХАОСА

Глава VII ЗАСАДА

Глава VIII ОТЧАЯНИЕ

Глава IX ЗНАМЕНИЯ

Глава X РАЗГРОМ

Глава XI ВОИНСКИЙ БОГ

Глава XII ПАКОР

Глава XIII ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Глава XIV НОВЫЙ СОЮЗНИК

Глава XV НОВАЯ ОПАСНОСТЬ

Глава XVI ДОРОГА В ГАЛЛИЮ

Глава XVII ПОСЛЕДНЕЕ СРАЖЕНИЕ

Глава XVIII ПОЛКОВОДЕЦ ПОМПЕЯ

Глава XIX АЛЕЗИЯ

Глава XX БАРБАРИКУМ

Глава XXI ВОССОЕДИНЕНИЕ

Глава XXII НОВОСТИ

Глава XXIII РУБИКОН

Глава XXIV ЭРИТРЕЙСКОЕ МОРЕ

Глава XXV ФАРСАЛ

Глава XXVI БЕСТИАРИЙ

Глава XXVII АЛЕКСАНДРИЯ

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

ГЛОССАРИЙ

Примечания