Посвящается Нит

Бердетт Джон

Крестный отец Катманду

От автора

Я признателен Дэвиду Джайлеру за его бесценные замечания, а также Дугласу Мэйсу, который научил меня всему, что я знаю о камнях падпарадша.[1]

Немногие среди людей достигают Дальнего Берега. Остальные же только суетятся на здешнем берегу.[2]

Гаутама. Дхаммапада. Сутра 85.

Третий вид страдания и боли, которую испытывает в этом состоянии душа, обусловлен тем, что встречаются крайности — божественное и человеческое.

Сан Хуан де ла Крус.[3]

Темная ночь души.

Должен же быть какой-нибудь выход…

Боб Дилан.

Бессменно на сторожевой башне.

Глава 1

Наш век — век нарастающего психоза. Я готов, фаранг, простить тебе твою психическую неуравновешенность, если ты простишь мне мою. Но об этом позже. А сейчас я в седле мототакси и с грохотом несусь в сторону сой 4/4, что рядом с Сукумвит, где произошло славненькое — просто мечта — убийство. Мой босс, полковник Викорн, позвонил и сообщил приятную новость: он желает, чтобы дело расследовал я, потому что жертва, как говорят, некий супербогатый, суперзнаменитый американец из Голливуда, и он не хочет, чтобы это убожество, детектив Сукум, напортачил с прессой. К детективу Сукуму мы еще вернемся. А пока, фаранг, если нет возражений, нарисуй меня в своем воображении: тропический ветер силой восемь баллов[4] треплет мне лицо так, что из глаз текут слезы, в ушах щекотно, и я несусь в наш самый знаменитый район красных фонарей, где меня поджидает внушительный по размеру, но совершенно мертвый человек с Запада.

Я приближаюсь к цели. Мотожокея почти не приходится торопить: он, чтобы не попасть в пробку на перекрестке Четвертой сой с Сукумвит, сворачивает на тротуар, лавирует между длинными рядами торговцев едой, активно насыщающих только что проснувшихся шлюх с площади Нана (время около одиннадцати утра), проносится между продавцом манго и фонарным столбом, привычным прыжком возвращается на мостовую так, что седло крепко поддает под зад, и, наконец, чтобы свернуть в переулок (тоже под номером четыре), притормаживает. Невольно задумаешься: что означают две четверки: если их сложить, получится счастливое число «восемь», но, согласно поверьям жителей Гуанджоу, которые в качестве необходимого составляющего глобализации завоевывают весь мир, две четверки символизируют двойную смерть.

Ну вот мы и у цели. Две патрульные машины и фургон судмедэкспертов приветствуют вас своим видом в это прекрасное утро на стоянке у дома, где сдают дешевое жилье.

И еще меня ждет Лек, мой длинноволосый помощник — катой, то есть транссексуал, который для решающей операции по смене пола то ли еще не набрался мужества, то ли не собрал достаточно денег. Не глядя в мои неестественно блестящие глаза (я медитировал всю ночь), он сообщил вполголоса, что детектив Сукум прибыл до меня и уже сторожит труп как свою собственность.

Старина Сукум на ползвания выше меня, и в деле продвижения по службе мы с ним конкуренты. Как лесной плотоядный зверь, он склонился над жертвой с таким видом, словно убийство — дело его рук. Но разве можно его винить? Профессиональному риску заболеть некрофилией подвержен каждый, кто служит в убойном отделе. И теперь я не сомневался, что мой конкурент распустил слюни над богатым трофеем, словно наткнулся в канализации на алмаз Кохинор. Согласно шкале ценностей, которую нам привили в курсантской школе, это убийство с любой точки зрения можно было назвать «руанг яй» — значительным. Мне стало интересно, как Сукум воспримет мое обременительное присутствие. Наверное, удастся огорошить его.

Лек провел меня мимо будки охранника на парковочном этаже, одновременно служившей входом в десятиэтажный дом с квартирами ниже среднего, построенный в спешке пятнадцать лет назад с целью нажиться на сексуально озабоченных белых мужского пола лет за сорок. Это был беспроигрышный бизнес-ход: за первые три года дом окупился, а затем превратился для своих хозяев в медовую реку. Краска на стенах вздулась и местами отслоилась, обнаружив белую штукатурку; повсюду попадались надписи: «Шел бы ты, фаранг, куда подальше» (на тайском), «Сарли, мне было с тобой так хорошо прошлой ночью» (на английском).

Кабина лифта оказалась совсем крошечной — даже такие некрупные люди, как мы с Леком, оказались в ней в смущающей близости. Столкновение ароматов нашей парфюмерии выдавало наши ориентации: Лек не мелочился — пользовался духами «Шанель № 5», которые выклянчивал у моей матери Нонг, а я — мужественным, типа «в плен не беру», эксклюзивным одеколоном от Армани.

— Возможно, это случай для агента ФБР, — предположил я в лифте.

— Бедняга застряла в Виргинии, — ответил мой помощник. — Сломала руку во время боевой тренировки. Дралась одновременно с двумя инструкторами. Оба, конечно, проиграли, а она так и не смогла сделать между ними выбор, потому что все еще влюблена в меня. Только не говори ей, что я тебе рассказал про это.

— Кимберли? Неужели?

— Она прислала мне письмо по электронной почте.

Кимберли Джонс, агент ФБР, — моя приятельница и приятельница Лека. Впрочем, больше Лека, чем моя. Это долгая история. Мы расследовали вместе с ней несколько случаев международного характера, и она влюбилась в моего помощника. Этот факт смутил ее до чертиков: не стала ли она, благодаря любви к транссексуалу, лесбиянкой? Боюсь, фаранг, в твоей культуре мало найдется такого, что позволило бы разобраться в этой головоломке. Вот она постоянно мне и звонит.

Коридор на четвертом этаже привел нас к номеру 422, где стояли двое полицейских в форме.

Они расступились, пропуская нас в квартиру, где уже ждал дородный американец ростом не меньше шести футов. Он полусидел (или полулежал — как тебе удобнее представлять, фаранг) на кровати в одних гигантских шортах, поверх которых, словно требуха в лавке мясника, вывалились его внутренности. (Кровать была настолько узкой, что кое-что даже свешивалось на пол — оставалось только удивляться, как он здесь умудрялся заниматься сексом.) Трагедия этого центрального персонажа настолько приковывала внимание, что мелкие тайские полицейские с командой судебных экспертов казались чем-то вроде греческого хора.

Но вот вперед выступил Сукум.

Детектив Сукум Монтри — тайский коп лет тридцати с небольшим, недурен собой, честный и правильный, когда его не обуревают страх, враждебность или жажда наживы. Впрочем, все мы такие. Но в тот момент я заметил в его глазах огонек человека, решившего, что настало время обоим соперникам сбросить фиговые листки товарищества и, обнажив свои мужественные члены, выяснить, кто главнее. Что ж, у меня для него хорошие новости: благодаря вывертам своей больной психики я сегодня metas — это слово на санскрите означает «само добротолюбие».

Однако очень важно не испортить людей. Я сообщу ему благую весть, что сегодня мне плевать на повышение — а может, и до конца жизни. А пока предлагаю оценить внешний вид Сукума.

Черный пиджак, черные брюки, белая рубашка и узкий розовый нейлоновый галстук (розовый, потому что сегодня вторник, а для нас, тайцев, каждый день недели соответствует определенному цвету). Все вещи сугубо рядовые, то есть недостаточно хороши, чтобы заподозрить в них подделку. Пиджак узок в плечах, жмет под мышками и весь морщинит, хотя я не сомневаюсь, что его только вчера отутюжили (наши гениальные подделки образцов французской и итальянской высокой моды никогда не бывают настолько бездарными. Портной Сукума, если он у него есть, скорее всего китаец, причем старой школы, привыкший экономить ткань).

— Доброе утро, детектив. — Я обратил внимание на положение его рук, когда он поклоном здоровался со мной (ладони сжаты и подняты точно на уровень губ, пауза выдержана ровно столько, сколько следует). Я ответил ему точно таким же приветствием. Сукум кашлянул. — Очень любезно с твоей стороны примчаться мне на помощь.

Я пробормотал что-то неопределенное, вызвав улыбку Лека.

— Разумеется, я оценю твой особый вклад. — Сукум имел в виду мое знание английского языка, который я перенял у клиентов матери, и половину белой крови, что давало мне уникальную возможность проникать в загадочное западное сознание.

— Да ну?

— Конечно. Но не будем отвлекаться — к делу.

— Согласен.

Сукум понизил голос почти до шепота.

— Буду говорить прямо: неписаное правило, что, если убит белый, дело ведешь ты, применимо лишь в том случае, если убийца тоже белый. И не действует, если фаранга завалила тайская шлюха.

Я сунул в ухо мизинец — оно еще зудело после гонки на мотоцикле — и выковырял немного серы.

— Неужели? Прости меня, кхун Сукум, но разве в том, что ты сказал, нет нарушения логики? Ведь до окончания расследования неизвестно, кто убийца — фаранг или таец.

— Так и знал, что ты скажешь именно это, — огрызнулся детектив. — Но здесь явно дело рук тайцев.

Я демонстративно повел глазами вдоль страшной раны, тянущейся от солнечного сплетения почти до паха. Убитый был настолько крупным мужчиной, что миниатюрной тайской девушке пришлось бы встать на цыпочки, чтобы ударить ножом под нужным углом. Я скептически покосился на Сукума.

— Согласен, нужны определенные усилия, — кивнул тот. — Но ты же знаешь наших девчонок: если их понесет, то уж ничем не остановишь. Может, он требовал от нее анального секса, и она взбесилась. Шлюхи в наши дни стали очень разборчивыми.

— Я слышал, убитый знаменит.

— Намекаешь, что его заказали? Но если даже так, заказ скорее всего исполнил таец. В Таиланде девяносто девять и девять десятых процента заказных убийств совершают тайцы, — патриотично заявил детектив.

— Это официальная статистика? Возможно, ты прав, кхун Сукум. Не возражаешь, если я осмотрюсь?

В основном я глядел на убитого американца. Его длинные седые волосы были забраны на затылке в хвостик, благодаря седой бороде и без того массивное лицо казалось еще шире. Рот полуоткрыт, из уголка губ слегка сочилась кровь. Я окинул взглядом помещение. Мое внимание привлекли книги. Вспомнил, что Сукум вообще не владеет английским.

Я невольно сделал два шага к полупустым книжным полкам, где вперемешку стояли романы и киносценарии, и впился глазами в томик рассказов Эдгара По. Чтобы Сукум не заметил, как я нахмурился, повернулся к нему спиной. Мое удивление еще больше возросло, когда я прочитал другие названия. Едва оторвал от книжной полки взгляд и некоторое время расхаживал по комнате, стараясь не смотреть на книги. На мгновение задержал глаза на дешевом телевизоре с лучевой трубкой и стоящем ниже на полке DVD-проигрывателе. И, сцепив руки за спиной и не останавливаясь, обратился к детективу:

— Кхун Сукум, окажи мне услугу — выполни мою причуду. Будь добр, открой рот убитого и скажи, нет ли внутри камешка или насекомого. Или того и другого.

Сукум подозрительно покосился на меня, открыл великану рог и сунул внутрь пальцы. Оттуда вывалилось большое черное насекомое и кусочек гальки. Детектив со страхом уставился на меня. Я прочитал в его газах и ненависть, и зависть.

— Во имя Будды, как тебе это удалось?

— И еще: посмотри-ка, что там у него на макушке в области родничка. Потяни за волосы, да не жалей сил.

Сукум сделал, как я просил, и от головы американца вместе с волосами отделилась верхняя часть черепа. Стали видны мозги жертвы — все еще ярко-красные под защитной оболочкой, но лишенные нескольких складок в левой доле.

Сукум посмотрел на меня дикими глазами, я же отвел взгляд и стал рассматривать грязный кофейный столик, на котором были оставлены пластмассовая ложка и бумажная тарелка. Сукум невольно поежился. Лек весь светился, восхищенный моим блестящим талантом сыщика. Я только пожал плечами. Дрожащей рукой Сукум вернул макушку убитому, стараясь, чтобы все встало на место, и боясь надавить крепче, как опасаются повредить хрупкую головоломку. Затем поднял голову.

— Не представляю, как ты это проделываешь. Видимо, помогает твоя кровь фаранга.

Мне было жаль его: на глазах амбиции сдулись, как лопнувший шарик, потенциальный гонор рассыпался в крошево. Сукум сделал над собой усилие и нехотя признал:

— Согласен, дело — твое. Убийца явно белый. Среди тайцев настолько ненормальных не найти.

Я покачал головой и воскликнул:

— Нет-нет, дорогой кхун Сукум, я не помышляю вставать между тобой и твоей мечтой стать сержантом уголовной полиции! У меня в мыслях нет ничего подобного, приятель. Рассматривай меня в качестве резерва. Вот номер моего личного мобильного телефона. Звони, если зайдешь в тупик. Договорились?

Лек потянул меня за рукав — хотел по секрету сообщить что-то конфиденциальное.

— Мне пора. Вскоре встретимся и все обмозгуем. Я не против, чтобы на папке с делом стояла твоя фамилия. Самому мне ничего не надо, кроме чести оказать помощь в раскрытии такого впечатляющего убийства. — Я улыбнулся, позволяя моему помощнику увлечь меня из комнаты. Однако на пороге задержался и повернулся к Сукуму. — Я понимаю, у тебя уже появились какие-то соображения. Но на случай если это каким-то необъяснимым образом ускользнуло от твоего внимания, скажу следующее: убитый здесь не проживал. Нет ни одежды, ни других следов обитания — только несколько книг. Я бы на твоем месте навел справки в пятизвездочных отелях поблизости. — Сукум так мало знал о фарангах, что сам бы до этого не дошел. — Видимо, он снял это помещение, чтобы заниматься сексом, а сам остановился в шикарном номере в отеле «Дусит Тани» или каком-нибудь подобном.

Сукум кивал, стараясь свыкнуться с мыслью, что человек может быть настолько богат, что ему под силу платить за два гостиничных номера, только чтобы не светиться. Да, это свидетельствовало о том, что он на самом деле руей руей, что по-тайски значит «сказочно богат».

Пока мы спускались на первый этаж, Лек молчал, но по его щекам скатились слезинки.

Глава 2

Лек силой притащил меня к прилавку с едой в отходящем от Одиннадцатой сой переулке. Наступило обеденное время, и все столики были заняты. Справа от меня скопилась уличная пробка, слева возвышалось металлическое ограждение, напротив сидел обиженный на меня помощник.

— Не могу поверить, что ты так поступил.

Мы заказали еду: ему горячий и кислый суп том ям гун, мне — кролика под неострым соусом карри, — но не могли к ней прикоснуться.

— Уверяю, я нашел путь, который тебя устроит.

— Пять лет ты был первым кандидатом на повышение. Возмутительно, что комитет до сих пор этого не сделал. Если бы все зависело от полковника Викорна, тебя бы давно повысили. Даже твои враги считают, что ты это заслужил. Сукум — хороший парень. Но без вдохновения. А ты гений.

— Меня никогда не повысят, ты прекрасно это знаешь. Со мной мирятся как с детективом на самой низшей ступени служебной лестницы. Но стоит мне подняться, как тут же пойдут разговоры о моей белой крови. Такие уж тайцы. Поголовно фанатичные буддисты, пока дело не коснулось их доходов. Лек, я тебе говорил, что я почти уже не от мира сего. Еще несколько сеансов с Тиецином, и я проснусь.

— Шарлатан. Ненавижу его.

— Вы с ним ни разу не встречались.

— Ненавижу за то, что он делает с тобой, пользуясь тем, что у тебя горе. — Лек закрыл лицо руками, иначе я бы увидел на нем следы своих страданий. Помощник стал для меня чем-то вроде портрета Дориана Грея: я замечал в нем реальность, которую не осмеливался распознать в себе.

— Я вовсе не гений. Просто мой английский иногда дает мне преимущество. Знаешь, каким образом я догадался насчет насекомого, гальки и трепанации черепа? Все это содержится в названиях книг и киносценариев.

Лек вытер лицо и с неодобрением заметил:

— Мне плевать, как ты догадался. Я беспокоюсь о тебе, а этот тибетский колдун тебя разрушает. — Лек посмотрел на меня глазами, полными простодушной деревенской любви, а затем заказал пиво. Когда принесли банку «Сингхи», он попросил: — Выпей.

— Не могу, Лек. — Глядя на пивную банку и понимая подтекст сказанного, я слегка поежился.

— Если любишь меня, если у тебя сохранились ко мне остатки уважения, выпей.

— Лек…

— Боишься? Да? Эта твоя неестественная живость… Думаю, ты вчера накурился травки, когда занимался своим ведовством.

— Это не ведовство, это тибетский буддизм.

— А если не ведовство, выпей банку пива. Я был свидетелем, как ты опрокидывал десять подряд. Боишься последствий, да? Одна-единственная банка может разорвать твой пузырь. Вот почему я считаю его шарлатаном, этого твоего колдуна.

Перестав сопротивляться, я выпил пиво, и только потому, что, наверное, в самом деле любил Лека — он и остался-то у меня один. Мой помощник оказался прав: от самой малой дозы спиртного у меня взрывался пузырь. Я чувствовал приближение приступа паранойи.

Лек расплатился за еду, взял меня за руку и повел к ближайшему такси. Не важно, что мы застрянем в уличной пробке. На заднем сиденье машины нас ждало относительное уединение, а именно этого и хотел мой помощник. Я закрыл глаза и увидел то же, что всегда, будто в голове прокручивали одно видео: машина — это была серебристая «тойота-эко» — поворачивает на улицу и сбивает моего шестилетнего сына Пичая, который только что вышел из такси. Чанье слегка повредило левую ступню. Она отказалась от медицинской помощи, отвезла Пичая в больницу и позвонила мне по мобильному телефону. Я вбежал в операционную в тот момент, когда сын умер.

Чанья приняла его смерть не лучше моего и ушла послушницей в строгий лесной монастырь в Макдахане на границе с Лаосом. Там до сих пор медитируют над фотографиями мертвецов. Она превратилась в фанатичку, разглядывала снимки и погружалась во все стадии разложения тел. А я нашел себе доктора Норбу Тиецина — сумасшедшего тибетского ловца умов, который научил меня, как в качестве альтернативы вращаться вокруг Земли, чтобы не жить на ней. Но его техника не сочеталась со спиртным. Даже небольшие дозы губительно сказывались на духовной эволюции. Алкоголь — смертельный наркотик, дьявольское варево из земли заходящего солнца. Он тянет дух обратно в тело и тем самым продлевает пытку.

— Мне надо скрутить мастырку. — Я внезапно почувствовал озноб.

— Только, ради Будды, не в такси. — Лек перехватил мою руку, тянущуюся к мешочку с марихуаной, с которым я в последнее время не расставался. — Мастер, пойми, ты стал биполярным. Это у тебя от горя. Но с помощью людей ты все преодолеешь. Только с настоящей помощью — врачебной. Помощью фарангов.

— Прости, Лек. — Я нажал на ручку, открыл дверцу и вылез из такси. — Это не терпит.

Прошло не больше часа, а я уже забыл о громадном мертвом американце и театральных обстоятельствах его убийства. Все мои силы требовались на то, чтобы выжить в следующие пять минут. Так случилось, что такси застряло в пробке рядом с «Садом роз» на Седьмой сой, где меня прекрасно знали. Я метнулся через бар в туалет, нашел свободную кабину и скрутил сигарету. Но не мог выдержать приступа клаустрофобии и, как только сигарета была готова, покинул кабинку. Пока лихорадочно курил, рассматривал объявления над писсуарами, предупреждающие, что заведение не несет ответственности за поведение женщин, которые приходят в бар и пристают к посетителям, а также рекомендующие, прежде чем вести девушек в гостиницу, требовать у них документы. В туалете убиралась женщина, но она как будто не заметила едкого запаха марихуаны. Я снова ретировался в кабину, опустился на стульчак и как следует выплакался.

Глава 3

Мы вроде бы собирались поговорить о психозе, фаранг? Слово, на мой взгляд, означает перфорацию психики: чтобы лучше это понять, можно представить тонкую газокалильную сетку, как в старых газовых лампах. Но из-за превратностей жизни и дурного обращения людей и богов она подвержена необратимым разрушениям, и там, где некогда беспрепятственно струился свет разума, теперь зияют злокачественные черные дыры. Это такая тайна, в которую невозможно проникнуть, если не прибегнуть к мифу, метафоре или магии.

Но будем пока проще и не станем залезать в дебри. Ее также не понять без привязки к закону кармы: закону причины и следствия. Я бью вас, вы даете мне сдачи. Признание: я разозлил мир, и он ополчился на меня. Вот скрытая от всех история моего распада.

Винить мне следует только себя. Долгие годы мой босс, учитель, человек, заменивший мне отца, и он же полковник полиции Викорн, изводил меня, требуя, чтобы я достал ему DVD со всеми сериями «Крестного отца» с Марлоном Брандо и Аль Пачино. Проблема заключалась в том, что имелись только издания с тайскими субтитрами, а Викорн слишком ленив, чтобы одновременно читать и следить за развитием событий на экране. Наконец Лек нашел незаконно, но вполне прилично дублированную копию, и я подарил ее полковнику на его прошлый день рождения. По сведениям его четвертой жены, которая приехала с дежурным визитом в Бангкок из загородного поместья Викорна в Чиангмай (мой босс приглашал супруг по порядку согласно графику, и они считали это удобным, поскольку знали, когда можно целиком посвятить себя походам по магазинам, а когда им предстоит выполнять супружеские обязанности), Викорн одолел всего «Крестного отца» за один длинный сеанс — правда, при этом взбадривал себя виски.

Вердикт, который он вынес на следующий день, был тщательно взвешен. Перед глазами вновь и вновь всплывает картина: Викорн восседает за своим необъятным пустым столом, а диски с фильмом брошены в ящик, как решенное дело. Его поза одновременно величественна и по-судейски авторитетна, хотя время от времени, когда ему надоедает сидеть, он проводит ладонью по седым волосам и встает. Он среднего роста, мускулист, любит носить скромную полевую коричневую форму полковника полиции, как Наполеон носил потертый мундир, чтобы воодушевить войска. Викорн — мультимиллионер. Некоторые, чтобы оценить его состояние, оперируют даже словом «миллиардер». Для человека лет шестидесяти пяти он двигается с удивительной грациозностью — только гангстеры в его возрасте сохраняют такую кошачью пластичность. Согласно его просвещенному мнению, старый Корлеоне проявил себя слюнтяем, отказавшись торговать наркотиками, а Солоццо был прав, когда попытался его завалить. Полковник даже удостоил меня одним из своих знаменитых пассажей:

— Что плохого в трафике героина? Наркотик везут в Европу или Америку. Ты только представь: какой-нибудь помешанный на себе «нарцисс» загрязнял бы окружающую среду, курсируя в авто на работу и с работы, — причем скорее всего сидел бы в машине один. На службе, где и так все насквозь прожарено, жег бы зря электричество. А благодаря нам он остается дома, впадает в ступор и балдеет. Его работу отдают человеку в Бангладеш, и тот выполняет ее за пятую часть зарплаты нашего «нарцисса». На эти деньги он кормит семерых родичей и, кроме того, ездит на работу на велосипеде, от чего выигрывает вся планета.

С другой стороны, Викорну понравилась жесткость, с какой молодой Майкл расправился с врагами, стрелявшими в дона, но усомнился в необходимости бежать из Нью-Йорка и начинать дело в Лас-Вегасе. Надо было получше планировать свои действия, эффективнее использовать финансовые возможности, связи и силу капитала, и тогда семья Корлеоне могла бы захватить всю страну и возвышалась бы над ней, словно колосс, опираясь ногами на оба побережья. Полковник порадовался тому, как запугали Джека Уолца, подложив ему в постель отсеченную голову его любимого коня, но осудил Корлеоне за то, что тот не воспользовался моментом и не прибрал к рукам всю киноиндустрию.

— Отрасль была бы у них в кармане. Обычная проблема с яо-пао фарангов — они недальновидны, слишком гордятся победами и лишены самоограничения и смирения буддистов. Вот почему я терпеть не могу вести с ними дела.

Однако в организации дона нашлось нечто такое, отчего у Викорна загорелись глаза. Обычно этот блеск не сулит ничего хорошего окружающим, и, как правило, окружающий — это я.

— Там был еще один светлокожий фаранг, не такой волосатый, как остальные, — как его зовут?

— Хейген. Он светлокожий, потому что по происхождению ирландец. Вито Корлеоне принял Хейгена в семью, после того как Сони привел его с улицы. Дон определил его учиться в юридический институт.

— Именно тот. Как называлась его должность?

— Консильери.

— Точно. — Викорн посмотрел прямо мне в глаза.

Как водится, он застал меня врасплох. Мне казалось, что мы обсуждаем фильм, о котором больше никто не говорит. И я не распознал сигналов, что мы обсуждаем то, как мне предстоит провести остаток жизни.

— Нет, — помотал я головой. — Даже не думайте. Вы же меня знаете. Я самый бесхарактерный слабак во всей полиции и существую лишь благодаря вашему покровительству. За десять лет службы в строю никого не убил — даже случайно. Разве не достойно презрения? Настоящие полицейские парни подозревают, что я — скрытый транссексуал наподобие Лека…

Я мямлил, а сознание рисовало картины одна ужаснее другой: я весь в дырках в багажнике машины в Клонг Той[5] у реки. А может быть, и в самой реке.

— У меня, понимаете, бу… бу… буддийское сознание. Я на самом деле намерен идти Восьмеричным путем.[6] Принимаю религию всерьез, а не просто хожу в храм. И вероятно, знаю о буддизме больше, чем рядовой монах, вы сами говорили. Я — монах manqué, то есть несостоявшийся. Нет, — повторил я больше для того, чтобы убедить самого себя. — Нет, нет и нет. Я не могу быть ничьим консильери.

Викорн посмотрел на меня больше с удивлением, чем с раздражением.

— Ты обсуждал это с матерью?

Своим вопросом полковник ошеломил меня и ввел в растерянность.

— С матерью? — переспросил я обескураженно. — Разумеется, нет. Вы только что об этом заговорили.

Полковник одарил меня улыбкой тигра.

— Да не трепыхайся ты. Излишняя нервозность всегда была твоей слабостью. Твои нервы пролегают слишком близко от поверхности. Это потому, что твой восходящий знак — деревянный кролик.

— Знаю. А ваш — металлический дракон.

— Вот именно. И ты работаешь на меня. — Внезапно разозлившись, Викорн поднял руку вверх. — Я тебя ни к чему не принуждаю, только прошу подумать. И посоветоваться со своими женщинами. Не хочешь с матерью — обсуди это с Чаньей.

— С женой?.. — Я уже хотел возразить, сказать, что благочестивая буддистка и моя партнерша по вере (мы стали пользоваться этим термином, поскольку слово «жена» звучит расплывчато) никогда не посоветует мне стать консильери крестного отца, но тут мне пришло в голову, что полковник уже все пролоббировал, иначе бы не упомянул мою мать и Чанью.

— Хорошо, — согласился я, поскольку только так можно было закончить этот разговор. — Я поговорю с Нонг и Чаньей.

Я не сомневался, что он способен надавить на мою мать, например, пользуясь тем, что ему принадлежит контрольный пакет акций ее ночного бара «Клуб пожилых мужчин» на сой Ковбой. Но в своей дорогой Чанье я был полностью уверен. Она архат, святой человек в женском обличье, продвинулась в буддизме гораздо дальше меня. Это удивительное достижение, если учесть, что много лет Чанья была проституткой.

Нет, Чанья — моя совесть, а не Викорна. После рождения нашего сына Пичая шесть лет назад она развила в себе настолько респектабельные взгляды на жизнь, что стала намекать, мол, не прочь официально зарегистрировать наш брак. Пока что мы довольствовались буддийской церемонией в ее родной деревне. Я заплатил ее матери в качестве выкупа четырнадцать тысяч долларов, хотя, строго говоря, в деревенской ценовой структуре она была «лежалым товаром». Просто ее мамаша знала, что я младший компаньон моей матери, и проницательно заключила, что сто́ю гораздо больше зарплаты полицейского. Кстати, во время церемонии Чанье пришлось омыть мне ноги — ключевое событие, которое мы время от времени вспоминаем. Но в любом споре оно становится обоюдоострым мечом.

Больше напуганный, чем подавленный предложением Викорна повысить меня в его империи экспортно-импортной концессии, я в тот день сразу бросился домой. Чанья играла во дворике нашего маленького дома с Пичаем — инкарнацией моего бывшего полицейского напарника и духовного брата, которого тоже звали Пичаем. Он погиб, когда мы расследовали дело о кобрах. Пришлось разговаривать, пока сын лазил по мне, пытаясь вытащить засунутый за пояс пистолет.

— Знаешь, во что меня хочет втравить Викорн?

Невинность выражения лица Чаньи несколько смазывалась тем, что ей потребовалось некоторое время, чтобы его принять.

— Нет, тилак, что?

Кстати, фаранг, «тилак» означает «любимый», буквально: «тот, кого любят». Чанья, как никто другой, умела пользоваться этим словом для достижения своих стратегических и тактических целей.

— Он хочет, чтобы я стал его консильери.

— Его чем?

— Сицилийское изобретение: что-то вроде главного переговорщика и уполномоченного по заключению договоров при крестном отце. Ты видела «Крестного отца» с Марлоном Брандо и Аль Пачино?

— Нет. Кто они такие?

— Актеры. Это-то и есть самое смешное. Мы вступаем в область художественной выдумки.

Жена одарила меня одной из своих прелестных улыбок.

— Если это только выдумка, почему его не побаловать и не согласиться?

Я пристально посмотрел на Чанью.

— Он тебя обработал? Да?

— Тилак, не сходи с ума. Я больше года не разговаривала с полковником Викорном. С самой вечеринки на Сонгкран.

Сонгкран — старый тайский Новый год, когда все напиваются. Мы отмечаем его 13 апреля и считаем буддийским семейным праздником. В тот день было все как обычно: три несостоявшихся изнасилования, девять автомобильных аварий и парочка серьезных избиений — я сейчас говорю о копах и сотрудниках полицейского управления. А Чанья обожала Новый год.

— Все передал через мою мать?

Чанья слегка поджала губы.

— Тилак, когда ты разговаривал с полковником Викорном и он предложил тебе эту новую должность, тебе не пришло в голову спросить его о зарплате?

Второй раз за день меня обескуражили.

— Разумеется, нет. Я думал о своей шкуре, а не о банковском счете. И о своей… — Я вдруг застеснялся: мне показалось, что говорить об этом глупо, и я позволил жене закончить за меня.

— О своей карме? — Чанья села на скамью рядом с уличным душем, и Пичай, тут же переметнувшись к ней, прижался к ее груди, на которую, по моему скромному мнению, он обращал слишком много внимания. А ведь всего семь лет назад он дал обет безбрачия и готовился стать монахом. Нет в жизни ничего постоянного, все изменчиво. — Тилак, я так сильно тебя люблю. И главным образом, за твою совестливость. Ты самый истинно верующий буддист из всех, кого я знаю. Остальные всего лишь следуют правилам. А ты серьезно размышляешь о карме и реинкарнации. Достойно восхищения.

— Если это достойно восхищения, почему ты пытаешься меня испортить?

Дружеская женская рука погладила меня по спине, прошлась по бедрам, слегка потянула член: обслуживая клиентов, Чанья научилась многим приемам, очень пригодившимся в семейной жизни.

— Ты святой. Только не соверши ошибку — не превратись в святого затворника.

— Так иногда меня называет Нонг.

— Милый, просто думай обо всем хорошем, что ты сделал, не позволяя все эти годы Викорну развернуться. Только в прошлом месяце ты напился и хвастался здесь во дворе… То есть, я хотела сказать, у тебя невольно вырвалось, сколько ты спас человек, нашептывая ему в уши слова милосердия и сострадания.

— Приходилось представлять это самой лучшей стратегией. Играл Кондолизу Райс, в то время как сержант Руамсантия играл Чейни.

— Вот именно, тилак. Как раз это я имею в виду. И твоя мать тоже. Ты очень умно им управляешь. Вся общественность Восьмого района должна быть тебе благодарна.

Вот как стала выражаться Чанья: «общественность», «невольно вырвалось» — и все после того, как записалась на заочные курсы по социологии в один из наших интернет-университетов.

— Не исключено, моя тактика имела успех только потому, что я действовал неофициально. Но стоит мне сделаться его консильери и согласиться на зарплату, я уже не смогу грозить ему каждые пять минут уйти в отставку, как делаю сейчас. Викорн немедленно размажет меня по стенке.

В этом месте я состроил умоляющие глаза — обычно беспроигрышный прием, — но на этот раз он оставил жену равнодушной.

— Дорогой, в этом году тебе исполняется тридцать семь лет. Ты больше не одаренный мальчик. Пора взрослеть. Ты будешь великолепно работать в должности — как ее там называют? И станешь спасать в два раза больше жизней, чем теперь. Викорн станет внимательнее к тебе прислушиваться. А как же иначе: он же должен будет доказать… — Ее голос очень грамотно стих.

Из меня словно выпустили весь воздух. Я на мгновение задержан взгляд на Пичае, погладил его по голове и тяжело вздохнул.

— И сколько же собирается платить мне Викорн? Ведь Нонг тебе наверняка сообщила? Что пообещал ей полковник?

— Если честно, мать от твоего имени вела с ним переговоры. Он начал со ста тысяч, но ведь Нонг гениально умеет убеждать. Она привела те же самые аргументы, что и ты сейчас, только с большей пользой. Не забыла об опасности, которая будет угрожать Пичаю и мне, упомянула о том, что, зная, как ты рискуешь, твоим родным придется испытывать постоянное напряжение. Вспомнила Пичая, то есть его прошлую инкарнацию — как он погиб, исполняя служебный долг, а ведь его к этому даже никто не принуждал. — Чанья помолчала, улыбнулась резервуару с водой, повернулась с сияющим видом ко мне. — Ей удалось расколоть его на две с половиной сотни.

— Двести пятьдесят тысяч бат в месяц! — Я по достоинству оценил услышанное. Никому не удавалось выколотить столько денег из Викорна.

— Твоя мать неподражаема, и все это она сделала ради нас. Только подумай: мы сможем отдать Пичая в международную школу, он будет говорить по-английски без акцента, станет знаменитым хирургом, как хотел в прошлой жизни, но не сумел, потому что происходил из бедной семьи. А если мне придется еще рожать, можно будет воспользоваться больницей международного уровня, а не услугами этого идиота детского врача, который так и не сумел разобраться с моим молоком, из-за чего Пичай каждую ночь плакал от колик. Купим дом на охраняемом участке за высоким забором, и больше не придется беспокоиться о безопасности.

— Вы с Нонг уже приняли от моего имени предложение Викорна?

Чанья просияла и состроила мне глазки. Я выразительно кивнул на сына.

— Все в порядке. Моя сестра приезжает сегодня из деревни. Она обещала пару дней позаботиться о Пичае. Ночь будет в нашем распоряжении.

Это было сексуальное насилие самого бесстыдного свойства. Чанья тоже так считала и гордилась этим. После того как я кончил в третий раз (я вовсе не хотел кончать три раза подряд, но жена решила непременно доказать, что она хороша, как всегда. Я же почувствовал себя совершенно разбитым, но ничего не сказал), Чанья с нескрываемым торжеством спросила:

— Ну так как, ответишь «да»?

— Дорогая, я не прочь рисковать жизнью…

Чанья закрыла мне ладонью рот.

— Знаю: за нас ты готов умереть тысячу раз и совершить тысячу преступлений. Но мы не этого от тебя хотим. Оттого что ты сделаешься консинем, нам станет безопаснее и ты будешь много получать Во всяком случае, все будут знать, что ты его консинь. — Она одарила меня бесконечно искренним взглядом, и я даже не стал поправлять ее, что я не консинь, а консильери. — Сончай, с тех пор как у нас появился Пичай, я повзрослела. В деревне есть тысяча способов жить счастливо, а в городе всего один: иметь деньги. Мне невыносима мысль, что Пичай станет наркоторговцем и будет бегать по городу, продавая яа-баа, как вы поступали с ним, когда он жил прошлой жизнью. Печально говорить, но для его поколения выбор один — либо образование, либо продажа наркотиков. Так же как для девушек: либо образование, либо проституция. Глобализм и капиталистическая демократия не предполагают середины. Что ты делаешь?

Я махал правой рукой, сложив вместе большой и указательный пальцы.

— Выбрасываю белый флаг.

Припоминаю, что на этом решении мы остановились и начали спокойно ждать, каким образом Викорн будет использовать меня в новой должности, за какие такие подвиги он собирается платить мне четверть миллиона бат в месяц.

Похоже, Викорн уже все придумал.

Глава 4

Но так ли это? За долгие годы мне не раз приходилось наблюдать блестящие стратегические ходы полковника, и я понял, в чем состоит природа его гениальности — в импровизации. Его планы представляли собой общие мысли, как одолеть своего главного врага — генерала Зинну из Тайской королевской армии, и их он приспосабливал к конкретным обстоятельствам. Не думаю, что даже Викорн мог помышлять о чем-то настолько странном, как тибетец по имени Тиецин.

Прошел по крайней мере месяц с тех пор, как я стал консильери при нашем полицейском крестном отце. Я даже успел получить чек на сумму, в тридцать раз большую, чем зарабатывал раньше, когда не имел титула консильери, хотя занимался ровно тем же самым. Тогда-то меня и вызвала секретарь полковника злющая лейтенант Мэнни.

Я сидел за столом и испытывал чувство вины из-за того, что внезапно стал богаче всех честных полицейских парней. Вот только таких совсем не много, так что я зря себя изводил. И одновременно размышлял, не унаследовал ли я от давно потерявшегося американского папочки-солдата болезнь фарангов мучить себя обвинениями. В результате раздумий я понял: нужно что-то сделать, чтобы заслужить деньги, — пусть даже незаконное и дурное, пусть даже это приведет меня на пару сотен лет в ад, куда попадают наркоторговцы. (Трансформация мифа о Сизифе: ты вечно толкаешь камень вверх по склону горы к находящемуся на вершине огромному шприцу. Вот-вот готов уколоться, но тут силы покидают тебя и ты катишься к подножию. Это уготовано только для рядовых наркоторговцев, а что произойдет с их боссами, я даже не решался представить.)

— Двигай сюда, босс требует, — рявкнула Мэнни.

Я постучал в дверь Викорна, можно сказать, даже властно, дождался его «да» и, войдя, обнаружил, что мой начальник стоит у окна с выражением на лице, которого я ни разу у него не замечал. Слово «недоуменное» не вполне соответствовало тому, что я увидел.

Викорна словно мучила жуткая дилемма: верить или не верить внезапно привалившему незаслуженному счастью. Он повернулся, посмотрел на меня, покачал головой и, не проронив ни слова, вернулся к столу. Я пожал плечами и, не спросив разрешения, сел напротив. Долго-долго глядел на портрет его величества нашего обожаемого короля, который висел над плакатом, демонстрирующим все страсти полицейской коррупции. Викорн по непонятной причине любил этот плакат — видимо, потому, что в нем раскрывались источники его богатства и в моменты напряжения он приносил ему утешение.

— Мне только что позвонили, — наконец начал полковник.

— Я вас слушаю.

— Это самое странное, что мне когда-либо говорили. — Он помолчал, словно не в состоянии продолжать разговор, настолько его поразила эта странность. — Звонили из Катманду, из Непала.

Я начинал понимать смысл того, что он говорит. Никому бы не пришло в голову звонить Викорну по делам правоохранительной работы. Так кто, черт побери, сподобился тревожить его из Катманду?

— Кто звонивший: таец, непалец или фаранг, мужчина или женщина?

— Ни один из перечисленных, — усмехнулся полковник. — Это был тибетец. И он утверждал, что является кем-то вроде ламы. Ты в курсе этих дел — лама достаточно высокое положение?

— В духовном смысле наивысшее. Сам далай-лама часто утверждает, что не в состоянии сравниться с ламами в их достижениях — жить четырнадцать лет на одной чайной ложке риса в ледяной пещере, при этом медитировать голыми в позе лотоса и вызывать красный дождь. Вот какие эти ламы.

— Но он говорил немного по-тайски. Не хорошо, даже скорее плохо, но как-то по-книжному, словно выучил слова с пленки.

Тибетский лама, говорящий по-тайски? И все-гаки это было вполовину не так удивительно, как то, что тибетский лама решил позвонить Викорну.

— Что он сказал?

По лицу моего босса пробежала тень, и он покачал головой.

— Много чего наговорил. — Полковник в упор посмотрел на меня. — Он знает о нас все. Знает, чем мы занимаемся. Знает о нашей проблеме с генералом Зинной — о нашей с ним вражде. И он сделал предложение. — Викорн придал многозначительность взгляду. — Предложение, от которого, если оно не липовое, мы не можем отказаться.

— Что за предложение?

— Он предложил вывести генерала Зинну из игры, что позволит мне подмять под себя не только торговлю, которую мы и без того держим в руках, но и снабжение. — Полковник подошел к самому главному и вгляделся в мое лицо. — Он предлагает решить все наши проблемы с доставкой — с трафиком из Афганистана и Пакистана в Бангкок.

Я покачал головой.

— Кто-то, пичкая вас небылицами, пытается получить долю в деле. Вам за тридцать лет так и не удалось решить проблему со снабжением. Какую помощь может оказать религиозный фанатик из Гималаев?

— Знаю, знаю. И он тоже понимает, что нас нелегко убедить. Поэтому предложил принять решение после того, как он продемонстрирует нам свои возможности и результативность. Если откажемся, он обратится к Зинне.

— Что-то не похоже на поведение духовного лица.

— Будь он на самом деле духовным лицом, какой нам от него прок? — Викорн поскреб щетину под подбородком. — Когда я говорил, что он все про нас знает, я именно это имел в виду. Знает о тебе. Упомянул твое имя. Хочет, чтобы ты был в деле. И только благодаря тебе предпочел нас Зинне. Только Будда в курсе, где он раздобыл информацию. Но был настолько прямолинеен, что заявил: если мы вынудим его обратиться к Зинне, тот настолько разбогатеет, что через пять лет сотрет нас в порошок.

— А откуда нам знать, что это не подстава, скажем, со стороны антикоррупционного отдела?

— Надо следовать его инструкциям, которые не слишком сложны.

Я дернул подбородком.

— Что за инструкции?

— Завтра примерно к половине одиннадцатого вечера отправишься к иммиграционным стойкам аэропорта Суварнабхуми. Представишься дежурному офицеру. Кто-то попытается пройти через иммиграционную службу, чтобы сесть на рейс КЛМ в Амстердам. Если верить тибетцу, этот человек будет задержан. Твоя задача — присутствовать и наблюдать. Больше ничего.

Викорн замолчал, и я ждал откровений. Прошла минута. Полковник полез в ящик стола и достал листок бумаги с фотографией.

— Он спросил мой личный адрес в Интернете и прислал вот это. — Полковник протянул мне листок. На одной стороне был напечатан цветной снимок исключительно красивой блондинки лет двадцати пяти — тридцати. — Он утверждает, что ее зовут Рози Маккой. Она австралийка, работает на Зинну, занимается контрабандой наркотиков.

— Не понимаю. Если даже все правда, что это доказывает?

— Доказывает, что он смелый парень и знает, как навредить Зинне, если мы примем его предложение.

Викорн сверлил меня взглядом, пока я не опустил глаза. Ему прекрасно удалось передать эмоциональный накал слов «навредить Зинне». Так какие требовались еще доказательства?

Я взял фотографию и собрался уходить. Но когда оказался у двери, Викорн окликнул меня.

— Если дело стоящее, тебе придется отправиться в Катманду.

Глава 5

Наш аэропорт узловой. Рейсы в Лос-Анджелес и другие американские города отправляются рано утром. В Лаос, Камбоджу, Вьетнам, Китай и во всевозможные пункты на севере и на юге самолеты вылетают каждые пять минут в течение всего дня, а в Европу — главным образом поздно вечером. Так почему в нашем новеньком, с иголочки, аэропорту так мало туалетов? Архитекторам из фарангов и нашему утверждающему их планы комитету почему-то показалось неудобным, если в здании будет столько удобств, чтобы хватило на всех.

По дороге я выпил три чашки холодного чая с лимоном, и теперь мне срочно требовалось отлить. Холодный чай с лимоном — это много сахара и грязного льда; в жару действует как героин. Не пробуйте его, и вы никогда не узнаете, насколько он хорош. Я встал в очередь.

Не могу не признать одного: архитекторы в своей невежественности проявили демократизм — в очереди вместе с простолюдинами вроде меня стояло немало типов явно из первого класса с украшенными монограммами баулами. И все мы, отбивая каждый в своем ритме нетерпеливую сортирную чечетку, были равны пред ликом Будды. И все с болезненным интересом наблюдали, как очередной счастливчик, сильно передернувшись, уже собрался было застегнуть ширинку и дать дорогу к писсуару следующему из очереди, но вдруг обнаружил, что не вся жидкость покинула его тело. И снова вздрогнул, да так сильно, что я испугался, как бы не вылетело наружу все содержимое его брюк, — наверняка он испытывал коллективное психическое давление всех стоящих у него за спиной. Но вот он отошел от писсуара, и очередь продвинулась на одно лицо.

Когда я оказался в иммиграционной службе, было почти половина одиннадцатого — начиналось время паспортного контроля улетающих в Европу пассажиров.

У возглавляющей иммиграционную службу женщины-полковника мое появление, против ожиданий, не вызвало раздражения. Ревностная буддистка, она считала, что любая помощь уместна, если речь идет о сдерживании злостной волны наркотрафика. У ее сотрудников было дел по горло, и они тоже обрадовались поддержке со стороны.

Полковник намекнула, что не очень в курсе, откуда взялась наколка, пришедшая с высот Гималаев, поэтому не исключено, что мое присутствие будет в самом деле полезно. Кроме того, что женщина была искренне верующей, честной, симпатичной и незамужней, мы оказались с ней одного возраста. Не собираюсь хвастаться, но она смотрела на меня так, словно хотела съесть, а потом отправила в глухой угол аэропорта, откуда открывался хороший обзор зоны паспортного контроля и где стояли две ее «девочки» в элегантных белых рубашках с погончиками, синих юбках и со свирепым выражением лица. Они не возражали против моего общества, но вслух удивлялись, чем это им может помочь мужчина. Я объяснил, что присутствую только в качестве наблюдателя, потому что Викорн получил ту же наколку, что и они.

Делать было особо нечего, только флиртовать. Я, сохраняя преданность Чанье, заявил, что счастлив в браке и что у меня есть сын, которого я безумно люблю. Они рассказали мне о своих семьях — это сопровождалось множеством намеков, подмаргиваний и подталкиваний локтями. Но когда появилась преступница, мы разом напряглись и, профессионально подобравшись, привели себя в боевую готовность.

Я, чтобы не ошибиться, достал фотографию, но сомнений и без того не оставалось: девушка, которая встала в одну из очередей для прохождения паспортного контроля, — та самая, что на фотографии из Гималаев. Только во плоти выглядела еще более потрясающе. Светлые волосы почти белого цвета — за такие азиаты готовы пойти на убийство. Тело из тех, что вылеплено изнутри благодаря обилию женских гормонов, а грудь, как у нее, не купить даже в Голливуде. Короче говоря, ее фигура достойна разворота журнала. Девушка излучала беззаботность — видимо, от осознания, что она может вывернуться из любой ситуации. Не думаю, что в ее небрежной походке, когда она катила за собой чемодан, было что-то от нарочитого высокомерия. И в том, как она повиливала ягодицами, его было не больше. Ее манера напоминала самолюбование зверя. Она безоговорочно верила, что никому не удастся найти то, что, согласно имеющейся у нас информации, было спрятано у нее внутри.

Мы ждали, когда нужная нам пассажирка подойдет к кабинке, чтобы убедиться, что ее паспорт соответствует тому, о котором сообщил информатор.

Очередь двигалась к сидящему в кабинке за изометрической камерой сотруднику иммиграционной службы, и я почти слышал, как девушка подбадривает себя (когда-то давно сам работал в аэропорту): «Все в порядке, ты работаешь с профессионалами, людьми, которые правят Таиландом; нет никакой опасности попасться. С какой стати? Чтобы попасться, надо чтобы на тебя кто-нибудь донес, а ты сотрудничаешь в людьми, среди которых доносчиков нет. На доносчиков тут же доносят, поэтому провала быть не может».

Она достала айпод, наушники и принялась слушать музыку. Я подумал, уж не композиции ли из сборников «Будда-бар».[7] А к тому времени, когда подошла к кабинке, она настолько хорошо владела собой, что сумела улыбнуться тайцу в белой рубашке с синими погонами без тени лукавства. Пограничник окинул взглядом ее лицо и плечи и, прежде чем начать заносить в компьютер данные ее паспорта, коротко улыбнулся в ответ. Ободренная его улыбкой и уверенная в волшебном воздействии своей груди на воображение мужчины, она позаботилась о том, чтобы продемонстрировать ее в полной мере, — позволила себе фамильярно облокотиться на конторку и приняла соблазнительную позу. Если что, она могла сослаться на жару и недостаточно охлажденный кондиционерами зал аэропорта. Даже когда пограничник поднял трубку стоящего у его локтя телефона, не проявила ни малейших признаков паники. Подумала, наверное, человек готовится к перерыву и заказывает чай. Но когда из ниоткуда возникли три сотрудницы иммиграционной службы и я, и та из трех женщин, которая десять минут назад откровеннее других со мной флиртовала, положила руку ей на плечо, и мы все сомкнулись на случай, если ей придет в голову бежать, вот тут у нее внутри все болезненно, тошнотворно сжалось, коверкая душу, перевернулось, и она пошатнулась.

— Пожалуйста, пройдемте с нами, — предложила сотрудница иммиграционной службы, и ее рука скользнула с плеча задержанной ей под мышку. Ее английский был превосходен, если не считать явного тайского акцента. Мисс Рози Маккой внезапно лишилась дара речи и, как испуганный ребенок, беспомощно кивнула. Мы отвели ее в разделенное на две части длинное помещение. В передней комнате стояло несколько пластмассовых стульев, в дальней работал рентгенолог в белом халате. До Рози в очереди к рентгеновскому аппарату стояли еще четверо пассажиров — все мужчины.

Рентгенолог действовал быстро. Раздеваться не было необходимости. Рози стоя прижали к аппарату, отошли назад, раздался щелчок, и все было кончено.

Послышались восклицания на тайском языке. Говорящая по-английски сотрудница показала задержанной снимок, и мы, не без злорадства, тоже пошли посмотреть изображение.

Есть! Во влагалище, словно напряженный, но неподвижный член, находился презерватив. Он был набит порошком, который ярко сиял на фоне тусклых контуров костей и плоти. Контрабанда в нижнем отделе кишечника сверкала не с такой силой, но от опытного глаза не укрылась: пять предметов с закругленными краями. По нашим сведениям, это был стопроцентно чистый героин. В Амстердаме или Маастрихте теперешний объем чистейшего порошка она бы увеличила в пять раз и продала по шестьдесят долларов за грамм.

Женщина до смерти перепугалась: ее жизнь в двадцать семь лет внезапно подошла к концу. В глубине груди возник пронзительный крик и без всякого усилия с ее стороны сорвался с губ. Сотрудница иммиграционной службы отвесила ей крепкую пощечину, и Рози Маккой замолчала. Стала шарить по карманам и дрожащей рукой достала мобильный телефон.

Но звонить ей запретили.

— Пожалуйста, пожалуйста… Вот все мои деньги — возьмите, только разрешите один звонок. Умоляю.

Моя коллега несколько мгновений смотрела на открытый пояс с деньгами, затем перевела взгляд на других.

— Уберите ваши деньги. Я не возражаю, чтобы вы сделали один звонок. Только не пытайтесь ничего стереть из памяти телефона, иначе сильно пожалеете.

Рози позвонила, но, как я понял, из всего арсенала оружия в ее распоряжении остались одни австралийские ругательства.

— Слушай, ты, грязная кошелка, вонючий овечий хвост, придурок, тупой ублюдок, кусок собачьего дерьма, знаешь, что я собираюсь сделать? Настучу на тебя и зарою так глубоко, что никто не найдет. Я не пойду на дно одна, поганая ты задница, прихвачу тебя с собой, гнусная блевотина. Ты говорил, все тип-топ и безопасно, таможня в руках и за двадцать лет у вас никто не попался. Идиот, сволочь, сраный врать. Тебе крышка, готовься к смертельному уколу, гнусный козел.

В изнеможении она закрыла телефон и разрыдалась. Ее отвели в женский туалет и, как могли, успокоили. А затем предложили либо самой вытащить презерватив из влагалища, либо уступить эту работу сотруднице иммиграционной службы.

Потом мне рассказали, что Рози решила все сделать сама. Но от страха и отчаяния ее вульва съежилась, как грецкий орех, а руки сильно тряслись. Когда ее усадили на стул с резиновым сиденьем, она описалась. В итоге одна из женщин натянула на руки пластиковые перчатки и, воспользовавшись гелем-смазкой, чтобы презерватив не разорвался и его содержимое не попало в организм, извлекла товар. Причем сделала это с осторожностью, добротой и состраданием, как и положено буддистке по отношению к своей сестре по полу. Оставалось только сопроводить Рози в ближайшую больницу, где опытные в таких делах медсестры дали ей слабительное. С таким количеством отравы в кишках Рози сами девчонки из иммиграционной службы справиться не могли. Я же тем временем проверил ее мобильный телефон, чтобы выяснить, кому она звонила в последний раз.

Оказалось, она набирала номер некоего Марка Уайтмена, известного мне англичанина. Он был мелкой сошкой в одном процветающем предприятии по транспортировке наркотиков, которым заправлял не кто иной, как генерал Зинна из Тайской королевской армии. Я получил информацию, за которой приехал, и, достав свой мобильный, позвонил Викорну.

— Источник сказал правду. Информация подтвердилась. Зинне нанесен удар.

— Раз ты там, бери билет в Катманду.

— Я консильери, мне положен первый класс.

— Полетишь бизнес-классом. Первый привлекает слишком много внимания.

— Возьму билет на самый ранний утренний рейс. Ночью самолеты туда не летают.

Разъединившись, я подошел к книжному киоску аэропорта купить путеводитель по Непалу.

Да, забыл сказать: когда я взглянул на паспорт Рози Маккой, то обнаружил визу на всю страничку в Королевство Непал, а также въездной и выездной штампы. Она прилетела в Таиланд после трех месяцев пребывания в Гималаях. Какое совпадение.

Глава 6

Я немного успокоился, только выкурив косячок.

«Нельзя в моем состоянии шутить с этой штукой», — говорил я себе, сворачивая второй косяк. К перепадам настроения привыкаешь, и без них становится трудно. Хочется снова и снова пронестись по «американским горкам» эмоций и наблюдать свое «я», распятое на верхнем сиденье «чертова колеса» и болтающего ногами в пустоте.

Насколько по-другому сложилась бы жизнь, если бы я в то утро не вылетел в Непал? «Полностью, абсолютно по-другому», — пробормотал я, затягиваясь. «А сегодня ты повел бы себя так же или иначе?» — спросил я отражающееся в зеркале изможденное лицо со свисающей с губы сигаретой, напоминающей дымовую трубу. «Точно так же, — ответил я глядящему на меня свихнувшемуся типу. — Иначе я бы не познакомился с Тиецином». И давая волю психозу, захихикал, а потом согнулся от смеха в три погибели, поддаваясь то ли настоящему веселью, то ли пародии на веселье.

— Я бы его ни на что не променял, — пробормотал я сквозь смех, качая головой. — Даже на целый мир, будь он проклят.

И вдруг он оказался рядом, здесь же, в мужском туалете, огромный, как жизнь. В старой, распахнутой на груди парке, длинные волосы забраны в конский хвост, с какой-то всклокоченной шутовской бородой, глаза заведены вверх, так что видны одни белки. «Твоя проблема в том, что ты не помнишь достаточно деталей, — объяснил он. — Из-за западной крови ты остаешься поверхностным. Иди вглубь. Что ты теряешь?» «О, ничего! — театрально воскликнул я. — Кроме рассудка. Да и от него мало что осталось».

Разумеется, он был галлюцинацией и растаял как туман.

«В Непале мы не летаем сквозь облака, потому что облака таят в себе горы» — этими словами пилота Королевских непальских авиалиний путеводитель по Непалу открывал раздел географии страны. Беднейшая на планете страна является самой вертикальной. Да и кому придет в голову тревожиться о национальных природных богатствах, если у вас на территории Эверест? Неугомонные энтузиасты из западных стран платят десятки тысяч долларов, чтобы обморозиться, потерять конечности или погибнуть на высоте двадцати девяти тысяч футов и получить право именоваться приобщенными. Еще я впервые узнал, что господин Эверест был скромным геодезистом Британской империи и вовсе не хотел, чтобы в его честь называли высочайшую в мире гору. И никто другой в радиусе десяти тысяч миль тоже не хотел, поскольку до появления господина Эвереста уже добрые пять тысяч лет для этой горы имелись свои имена: Джомолунгма (Мать Вселенной) у тибетцев, Сагармарта (Богиня Небес) у непальцев.

Мой вам совет: если вы прилетаете в Непал со стороны Восточной Азии, постарайтесь занять место у иллюминатора справа. До этого мне не приходилось видеть Гималаи, и вот они появляются, притворяясь облаком, и вам кажется, что это белая дымка. Но затем наступает просветление: нет, это не облако и не гора, а пятнадцать тысяч миль стены высотой в несколько миль, построенной богами в качестве своего шестизвездочного обиталища (другого рационального объяснения не найти).

Когда мы приземлились, я почувствовал, как испаряются дух и влияние Викорна, больше десятка лет продержавшего мою душу в плену. Теперь во искупление он не властен надо мной.

Однако как полицейский я не мог не влюбиться в аэропорт. Он оказался единственным из всех, что я знал, где багаж пропускают через систему обеспечения безопасности после приземления. Но вот вам хорошая новость: эта система не работает и скорее всего никогда не работала. Да и сидящий при ней парень в вязаной шапочке, болтающий с приятелем, не знал бы, что делать с маленьким, готовым взорваться, шипящим электронным устройством, если бы таковое обнаружил.

Снаружи меня ожидала знакомая картина: набор всевозможных жуликов, посыльные из отелей, полулегальные такси и оборванцы, которым нравится смотреть, как взлетают и приземляются самолеты. Подчиняясь порыву, я выбрал такси. Водитель с обмотанной тряпкой головой настолько разукрасил заклинаниями и астрологическими картами окна и крышу своего экипажа, что посрамил бы любого шоферюгу в Бангкоке. Его глаза показались мне черными нефтяными скважинами с красными безумными искорками. И звали его, разумеется, Шива.

Шива поинтересовался, где я желаю остановиться. Проконсультировавшись с путеводителем, я сократил список гостиниц до двух: пятизвездочного, бывшего некогда чьим-то дворцом отеля «Як и Йети» (меня покорило название) и заведения классом ниже, но получившего международное признание — пансиона «Катманду». Чтобы сделать правильный выбор, мне следовало проникнуться психологией деловых партнеров. Ты же знаешь, фаранг, в работе все зависит от того, насколько правильный создан образ. Именно в этом и состояла моя дилемма. С одной стороны, я приехал заключить выгодный договор о поставке товара, и с этой точки зрения мне подошел бы «Як и Йети» — единственное заведение во всех Гималаях, где есть необходимая обстановка для создания имиджа, — но с другой стороны, это не совсем мой стиль, и, если моя информация верна, я имел дело с ловцом умов высокой квалификации и интуиции. Разве не он, практически не вылезая из пещеры, погубил жизнь Рози Маккой и подложил генералу Зинне огромную свинью? Нет, решил я, с такими людьми, как Тиецин, «Як и Йети» не лучший выбор. К ним надо являться голым или вообще не отсвечивать.

— Пансион «Катманду», — объявил я Шиве.

— Выбросьте из головы, — ответил таксист. — Там все забито и цены несуразно высокие. Как насчет пансиона «Гималаи»?

— Какую комиссию тебе платит пансион «Гималаи», если ты привозишь туда клиента?

— Пять процентов.

— Хорошо. Даю тебе пять процентов, если ты доставишь меня в пансион «Катманду» и добудешь номер.

Шива на секунду остановил машину, чтобы поклониться индусскому храму (гораздо пышнее своего буддийского собрата и с большим количеством цветов, причем не все из них надоедливые белые лотосы — сам я больше люблю бархатцы), и только после этого ответил согласием.

Оказалось, что в пансионе «Катманду» занято не больше половины мест, так что я получил номер, а Шива — пять процентов комиссии. Мне настолько понравился этот чокнутый таксист с грязной тряпкой на голове, что я нанял его за сногсшибательную цену в пять долларов на весь остаток дня.

— В Сваямбунатх, — распорядился я, как только покончил с формальностями регистрации.

Умные буддийские монахи предсказывали еще тысячу лет назад, что, когда по Катманду побегут железные кони на колесах, наступит конец буддизма. Так и случилось: когда на улицах города появились первые «железные кони», Тибет оккупировали китайские варвары, и далай-ламе пришлось бежать. Мои проблемы с «железными конями» были намного прозаичнее. Хочешь верь, фаранг, хочешь нет, загрязнение воздуха в Катманду еще сильнее, чем в Бангкоке, а у Шивы не закрывалось водительское окно (рычаг из дверцы он выбросил, а электрические стеклоподъемники на такие машины никогда не ставили, поскольку это был старый индийский «амбассадор»). Но и в такой ситуации имелись свои плюсы: открытое окно позволяло «комитету по встрече», состоящему из тощих коров, подходить и беспрепятственно выражать свое почтение. Пока мы торчали в пробке, одна животина засунула массивную голову в такси. Я потрепал ее по волосатой бархатисто-черной щеке и пожелал удачи в будущей инкарнации, которая, за ее терпение, должна быть неземной.

Сваямбунатх больше известен как «Обезьяний храм», поскольку создается полное впечатление, что этим местом правят человекообразные хулиганы. Они повсюду. Не сводят с людей глаз-бусинок, пока те поднимаются по миллиону и одной ступени, давятся от хохота над их немощью, открыто высмеивают за то, что люди покинули райские дождевые леса и расстались с волосатыми супертелами ради жалких безволосых.

Я совершенно задохнулся на середине подъема. Не помогло и то, что Шива решил оказать мне любезность и пошел со мной. Он, как истинный курильщик «третьего мира», не выпускал сигарету изо рта и смолил такую дрянь, что по сравнению с этой вонью дым Эл энд Эм показался бы ароматом «Гаваны». Но при том юркий мерзавец бежал наверх через две ступени, а затем терпеливо дожидался меня. А я, привалившись к огораживающим ступени перилам, чуть не выхаркивал сердце из груди.

Фаранг, мне стыдно признаться (но я уверен, ты меня поймешь): когда я добрался до стоящего на высокой горе храма, моей первой мыслью было, что здесь-то уж мой мобильный телефон будет принимать сигнал, — он барахлил с самого моего приезда, и я не имел возможности связаться с Тиецином. Так оно и вышло, и я сообщил ответившему человеку, а он обещал передать Тиецину, что я прибыл в Непал и остановился в пансионе «Катманду». Покончив с неприятным делом, я был готов для Шивы, Вишну и Будды, поскольку у них у всех здесь было что-то вроде дома отдыха.

Прости, фаранг, я знаю, что яйца курицу не учат, но когда пойдешь осматривать ступы и чеди, это такие сооружения на могиле вождя или царя в буддийской архитектуре, двигайся по часовой стрелке. Не хочу отвечать, если тебя начнут преследовать неудачи, оттого что ты пойдешь в обратном направлении, — знаю же, каким ты можешь быть упрямым. И не забывай поворачивать все молитвенные колеса[8] — ты обычно пропускаешь среднюю часть, отчего остаешься прикованным к человеческому телу. На вершине Сваямбунатха этот простой прием познакомит тебя со всеми индуистскими богами, а затем ты неизбежно попадешь на буддийскую территорию и, хочешь того или нет, столкнешься с тибетцами в темно-фиолетовых одеяниях. Они, если только не заняты территориальными спорами с индусами, обычно поют, да так, будто рвутся наружу их сердца. Затаи дыхание: наступил момент нирваны — над головой распахнулись небеса, и ты глядишь на долину Катманду на фоне величайшего представления Земли: цепи гор, гор и гор. При взгляде на этот белоснежный задник пропадает желание говорить. И мы понимаем, кто мы такие — хор карликов в устроенном богами театре. И все это время я думал о Тиецине.

Совершив три с половиной круга, я спросил Шиву, не хочет ли он поесть, но шофер только помотал замотанной тряпкой головой. Может быть, посчитал мое общество нечистым или ему не понравилось, как я вращал древнее медное молитвенное колесо. Индусы легко обижаются, но по крайней мере не отрубают при этом, как мусульмане, головы и не истощают, как христиане, за три сотни лет ваши природные ресурсы.

— Поехали в Пашупатинатх.

Расположенный на реке Багмати, для индуистов этот храмовый комплекс считается вторым на земле по святости местом после Варанаси.[9] Кстати, Пашупатинатх — еще одно имя Шивы. Мой таксист, внезапно проникнувшись желанием показать свою страну в лучшем свете, привел меня на плоское возвышение, куда некий йог поднял камень весом пять фунтов при помощи одного только пениса. Боюсь показаться скептиком, но он совершил свой подвиг не при помощи эрекции — вот это был бы действительно божественный акт, — а прозаически привязав камень к висящему члену. Двигаясь на четвереньках, он упорно тянул свою фаллическую ношу вверх.

Кстати, йоги здесь выглядят очень даже по-настоящему: нестриженые волосы собраны в шиньоны, щедро окрашенные красновато-коричневой хной. На лбу тикка — огромный третий глаз, выведенный в виде ярко-малиновой линии между настоящими глазами. Трезубцы, чаши для сбора пожертвований — все при них. Есть даже маленькие уединенные места, откуда открывается прекрасный вид на горящие внизу на погребальных кострах тела.

Мы с Шивой понаблюдали за мускулистыми ребятами, которые поддерживали огонь, пошевеливая дрова трехметровыми бамбуковыми палками, пока, окруженные близкими, сгорали завернутые в белую ткань трупы. Когда с громким звуком лопался чей-то череп, вдова и дети отскакивали на пару ярдов и весело смеялись. Я посмотрел на Шиву.

— А теперь Боднатх.[10] — Невинный тон не выдал моего волнения перед первым выходом на сцену: я не сомневался, что Тиецин там и знает, что я приехал, хотя наша первая встреча назначена только на завтра. Шива удивил меня, объяснив, что в Боднатх можно дойти пешком.

В нашу эпоху ступы считаются принадлежностью буддизма, но возникли за много тысяч лет до Гаутамы. Видимо, они появились здесь вместе с арийскими захватчиками и их ведическими тайнами десять тысячелетий назад. То были времена, когда фаранги знали о магии больше азиатов. Ступа Боднатх представляет собой целомудренно белую грудь высотой примерно сорок пять ярдов и около сотни ярдов в диаметре. Она увенчана остроконечным соском и парой всевидящих глаз примерно в ярд шириной. Но больше всего поражают молитвенные флаги на тросах, натянутые в форме параболы от земли до вершины ступы. Синий флаг символизирует небо, белый — воздух, красный — огонь, зеленый — воду, желтый — землю, и обычно они следуют друг за другом именно в таком порядке.

Флаги с вшитыми в них словами молящихся — распространенное явление в тибетском буддизме и встречаются в Гималаях повсеместно. Ветер подхватывает целебные медитации святых монахов и разносит по всему терзаемому муками миру. Умение использовать ветер и землю в качестве ретранслятора трансцендентного я считаю величайшим культурным достижением. Я бы сказал, прошу меня извинить, более весомым, чем высадка человека на Луне.

Труднее всего было смотреть в глаза. Такие вещи не даются без психического перенапряжения. Хорошо, хорошо, фаранг, ты не желаешь об этом знать, понимаю, тебе интереснее слушать рассказы о сексе, наркотиках и убийствах. Как бы то ни было, я совершил три с половиной своих круга и не пропустил ни одного молитвенного колеса. Шел все время в сопровождении других людей, главным образом монахов и монахинь, то есть профессионалов. Они разговаривали по мобильному телефону, болтали, сплетничали, крутили колеса, ели (здешние жители такие же маниакальные любители пожевать, как и тайцы) и, словно кентерберийские паломники, вершили путь вокруг огромной ступы. Сначала я обиделся, когда пожилая монахиня попросила у меня милостыню. Это абсолютно не в духе буддизма, и на мгновение я почувствовал себя разочарованным: истинный смысл пожертвований не в том, чтобы не позволить монахам голодать, но предоставить возможность дающему проявить милосердие. Старухе не следовало ничего говорить — надо было просто стоять и ждать, когда я совершу добрый поступок. Но она была очень дряхлой и, наверное, несообразительной, и я, чувствуя себя совершенным простофилей, порылся в кармане и дал ей горсть монет и бумажных банкнот. Это мой обычный прием: не смотреть, что достаю из кармана. Когда я подсчитал, сколько монахиня получила от меня, оказалось — больше пяти долларов, для нее целое состояние. Старуха с безразличием, как должное, приняла деньги и подняла на меня глаза, а я, в своем сбитом с толку и слегка параноидальном состоянии, прочитал в них вопрос: «Ну и чем ты занимаешься? Организуешь международный трафик наркотиков?»

В голове словно на экране, который некоторые называют третьим глазом, ярким неоном вспыхнула надпись: «Тиецин».

Подчиняясь импульсу, я бросился искать таксиста Шиву. Вся ступа была окружена чайными, лавками, где торговали местными иконами тханка с изображениями Будды или различных бодхисатв, нарисованными минеральными красками. А также сувенирными ларьками и точками, где можно загрузить свои цифровые фотографии на компакт-диск и подключиться к Интернету. Я бегал полчаса вокруг гигантского строения, прежде чем нашел своего таксиста и сказал, что пора ехать. Шива посмотрел на меня и удивился, отчего я внезапно стал проявлять признаки сильного волнения.

Когда я возвратился в отель, меня ждало сообщение: люди Тиецина приедут за мной в десять утра на следующий день. Не в силах усидеть на месте, я покинул пансион и пошел прогуляться по району Тамель.

Мир буквально взорвался мне в лицо. Я отошел не больше чем на двенадцать дюймов за периметр гостиницы, как двое велорикш попытались припереть меня к стене. Женщина — наверное, тибетка — держала мертвого ребенка, тянула вперед руку и рыдала. Сигналили такси, пытаясь объехать велорикш. Посыльные из других отелей уговаривали переехать к ним. Юноша в лохмотьях шептал, что у него есть гашиш, а двое мужчин в искусственной коже на «хонде» среднего класса рекламировали тот же товар по той же цене, но делали это гораздо солиднее. Человек, лица которого я так и не рассмотрел, предлагал на ночь девушку или двух.

Вырвавшись из цепкой хватки велорикш, я попал в объятия продавца трубок для курения табака и марихуаны. Мастера, целыми днями вырезающие шахматы, громко рекламировали свои шедевры. И все это происходило под особый индуистский саундтрек из гудков машин, криков людей и неповторимых возгласов мужчин, совершающих омовение прямо на улице, — но разве можно их за это судить, ведь в Катманду повсюду пыль.

Еще там были фаранги, с трудом передвигающиеся из-за своей непосильной ноши — огромных рюкзаков с запасами одежды не меньше чем на пол года, а лекарств — на целый год. Из некоторых рюкзаков высовывались алюминиевые трубки для палаток.

Среди туристов было много одиноких женщин или дамочек, путешествующих парами, — молодых и среднего возраста. Непал считается безопасной страной — так утверждают все путеводители. Я видел клонов Рози Маккой. Выли там и непалки в национальной одежде (в основном в сари, хотя многие носили под длинным верхним одеянием зауженные книзу брюки). Женщины с продуктами в серых бумажных пакетах бегали из лавки в лавку или готовили еду на газовых плитках на пороге своих средневековых домов, стараясь не потревожить тощих коров, которые тоже вышли насладиться приятным вечером.

Повсюду слышалась музыка. Ом мани падме хум[11] вместе с Робби Уильямсом и Рави Шанкаром неслось из всех магазинов, где продавали компакт-диски. А из одного, на углу, тянулась гортанная, низкая, бесконечная нота тибетского пения, похожая на звуковые волны, издаваемые хором китов, вливающиеся в общую акустическую зооатмосферу. А я, разумеется, думал о Тиецине.

Проснулся я на рассвете. Немного прогулялся по городу, пять раз отказался от предложений купить марихуану — только потому, что предстояла деловая встреча, — и дал немного денег женщине, которая по-прежнему держала мертвого ребенка (хотя на самом деле ребенок, может, и живой). Когда за мной приехали, на заднем сиденье мини-вэна оказалась та самая старая монахиня, которую я счел ветхой развалиной и дал денег. Она улыбнулась мне тепло и даже шаловливо. Шофер, судя по всему, был непальцем и не произнес ни слова.

— Мы едем слушать лекцию по истории Непала, — объяснила монахиня на прекрасном английском языке.

Глава 7

Я оказался на собрании, которое уже началось или даже подходило к концу. Верхний этаж чайной был переделан под зал заседаний, где стояло с дюжину стульев. Восемь из них были заняты молодыми фарангами, на вид — туристами-дикарями. Мне не оставалось ничего иного, как устроиться позади и слушать.

Доктор Норбу Тиецин имел привычку откидывать назад голову и полностью закатывать глаза, что могло показаться смешным, не будь он таким колоритным персонажем. Но в данной ситуации такое поведение немного пугало, словно человек уходил в другое измерение или впадал в транс.

Лет шестидесяти, рост выше шести футов, очень крепок и мускулист, он носил не застегнутую на молнию свободную куртку. Прекрасно говорил по-английски, как сам мне потом сказал, с ооновским выговором, то есть таким, в котором слышалось произношение Оксфорда, дельты Темзы, Нью-Йорка, Сиднея, с немного напряженными по-скандинавски гласными, но то и дело прорывающимся бруклинским акцентом. Неухоженная клочковатая седая борода топорщилась под самым носом, седые волосы были завязаны в конский хвост. Опытному лектору, ему не требовались записи, и когда он не смотрел в окно, то расхаживал перед слушателями, прихрамывая и заложив руки в карманы. Я решил, что его хромота — результат обморожения, хотя в другой стране можно было бы предположить подагру.

— Первым белым человеком, который вторгся на Тибет, был капитан Янгхазбенд,[12] — вещал Тиецин. — Его послал сюда лорд Керзон[13] и дал денег, которые, как большинство доходов тогдашней Британской Индии, поступали от продажи опиума. Своими орудиями убийства капитан в изысканной англо-саксонской манере перебил тысячи монахов.

Хромой великан немного помолчал, затем кашлянул.

— Но что нам этот честолюбивый воин? К тому времени мы уже привыкли к жестокостям китайцев. У нас есть пословица: «Тот, кто познакомился со скорпионом, не испугается жабы». Но он тем не менее нас завоевал, так что пришлось платить кармическую цену.

Тиецин вытащил из кармана и поднял вверх правую руку. Кисть показалась мне обрубком: обморожение погубило все пальцы, кроме большого и указательного. Он провел этим обрубком полбу, покосился на меня, окинул взглядом аудиторию и продолжил:

— Поэтому нам пришлось завоевать его.

Увечная кисть замерла в воздухе, Тиецин целую минуту молча смотрел поочередно на каждого из нас.

— Дело было рискованное. — Он по-прежнему имел в виду Янгхазбенда. — Не представляете, чего стоит развить в себе эмбриональную психику до такой степени, чтобы на протяжении одной жизни покинуть лоно своего культурного происхождения и начать приспосабливаться к действительности. Обычно на это требуется не менее двухсот лет, и остается высокой вероятность самоубийства. Нам это удалось. Славный капитан превратился в на удивление пылкого приверженца нашего духовного пути, хотя не очень понимал его смысл, но сознавал, что, к несчастью или неизбежно, именно буддизм изменил его природу. — Тиецин пожал плечами. — Можно утверждать, что как способ представить себя Западу наша стратегия сработала. Янгхазбенд был вдохновителем абсурдного искажения нашей религии такими людьми, как неврастеничка мадам Блаватская[14] и удивительного явления Рудольфа Штайнера,[15] который, прости нас Будда, каким-то образом привил христианству гностицизм и назвал это духовной наукой.

Мне легко было воспринимать его манеру речи, когда он описывал события столетней давности так, словно они случились вчера. Про тайцев говорят, у нас нет ощущения времени. Но я не был готов к его эрудиции. Блаватская, Штайнер… Я случайно наталкивался на эти имена, когда путешествовал по Интернету. Былые западные пророки восточной мудрости, чей труд почти полностью погиб во время космической катастрофы, именуемой «двадцатым век». Мне было далеко до глубин познания Тиецина. И, понимая это, я размышлял, как моя зародышевая психика станет приспосабливаться к новой реальности.

Внезапно Тиецин отвернулся от окна и уставился на меня, дав непроизвольно ощутить всю силу своего образованного ума.

— Затем, в 1959-м, после вторжения китайцев, его святейшество отправился в ссылку[16] и принес миру, который уже был к этому частично подготовлен, нашу, если так можно выразиться, духовную науку. — Он снова помолчал и нахмурился. — Мы оккупировали мир, но потеряли Тибет.

Без сомнения, последняя фраза была адресована мне. Внезапно показалось, что остальные слушатели, проследив за его взглядом, стали смотреть на меня. Я кивнул, согласный со всем, что бы там ни подразумевалось, а сам подумал: «Какое все это имеет отношение к цене на наркотики?»

Тиецин невольно приковывал к себе внимание. Я решил, что в определенный период жизни он пешком преодолел перевал на высоте пятнадцати тысяч футов, который служит проходом между Тибетом и Дхарамсалой.[17] С отвагой великана Тиецин воспользовался своим физическим изъяном, чтобы продемонстрировать дух, свободнее, чем у олимпийского чемпиона. Но самым притягательным в нем были глаза: их живость и острота взгляда свидетельствовали о десятилетиях медитации, а это подделать невозможно.

Мне не оставалось ничего другого, как слушать, пока он распространялся о китайском вторжении: варварской жестокости захватчиков, превративших тибетцев в рабов и заставлявших их участвовать в мародерстве и разграблении собственной страны во имя великого социализма. Молодых женщин в Лхасе заставляли заниматься проституцией в угоду китайским солдатам — грубым, бесчеловечным крестьянским парням, в основном детям и внукам холокоста Мао Цзэдуна, который он назвал «культурной революцией».

Тиецин говорил нелицеприятные вещи — вовсе не то, ради чего приезжают в Гималаи туристы, — но все внимательно слушали, завороженные изувеченным героем. Я же про себя решил, что поддался бы его очарованию, даже если бы он читал лекцию о железобетоне: дело было в личности, и Тиецин это понимал.

Пока я об этом думал, он так пристально на меня глянул, что возникло ощущение головной боли. Я удивленно поднял глаза на его морщинистое лицо, на котором не отражалось ничего похожего на добротолюбие. В это мгновение оно вообще казалось не человеческим, а может быть, и на самом деле не было человеческим. Затем он снова отвернулся.

После такого необычного экскурса в историю его обобщение принципов буддизма звучало на удивление обыденным и общепринятым. Тиецин, как простой экскурсовод, поведал о Будде, дхарме и сангхе,[18] упростив все понятия для слушателей-фарангов. Когда он закончил, все вежливо похлопали и стали расходиться. Я посмотрел им вслед. Пять белых женщин и трое белых мужчин — всем нет и тридцати. Я не сумел определить, откуда они: европейцы, американцы или австралийцы. Выглядели они достаточно невинно — обычные туристы без особых пристрастий. Может быть, Тиецин организовал встречу с ними с прицелом на тех людей, какими они станут через пару жизней? Во всяком случае, сейчас ни один из них не выглядел так, словно рвался принять монашеский сан.

Внезапно я остался с лектором наедине, а он, отвернувшись к окну, глядел на гигантские глаза на ступе и, казалось, забыл обо мне. Я кашлянул. Он повернулся, улыбнулся, подошел и поставил стул так, чтобы сидя смотреть мне в глаза. Затем протянул правую руку — ту, что изувечена, — и большим и указательным пальцами пожал мне ладонь. А потом не отпускал, пока я не сделал попытку освободиться. Его уцелевшие пальцы оказались очень сильными. Он дернул подбородком, поощряя начать разговор.

— Вы потеряли пальцы, когда переходили через горы в Дхармасалу?

— Нет, я потерял их в Чамодо.

— Понятия не имею, что это такое.

— Самая восточная часть Тибета, откуда китайцы начали наступление.

Я обнаружил, что задумчиво киваю, в то время как информация, которую я странным образом впитал много лет назад, стала отфильтровываться через клеточки памяти. Биокомпьютер приступил к скрупулезным вычислениям, завершившимся вспышкой озарения.

— Вы участвовали в сопротивлении?

Тиецин глубоко вдохнул, затем выдохнул.

— Тысячи таких, как я, добровольно отказались от монашеского сана, чтобы сражаться за свою страну. Казалось, наши действия были не такими уж опрометчивыми: на нашу сторону встала Америка в лице ЦРУ.

— Да, — отозвался я. — Я об этом где-то читал. Вас предали.

Тиецин пожал плечами.

— Можно сказать и так. Или объяснить недостатками демократии. Америка проголосовала за Никсона.

Я это помнил. Умник президент увидел в Китае полезный противовес Советскому Союзу. И черт с ними, с правами человека — на них президент Никсон, по совместительству взломщик,[19] не привык тратить время. Придя к власти, он отдал распоряжение ЦРУ прекратить поддержку тибетского сопротивления.

— Но вам тогда было очень мало лет, — предположил я.

— Пятнадцать. И семь из них я носил облачение монаха. Узнав, что отец и все мужчины из моей родной деревни решили сражаться, присоединился к другим монахам, ушедшим в мир. Китайцы нас, конечно, покрошили. Но разве дело в этом? — Он замолчал, ожидая моего вопроса.

— Вам удалось сбежать в Дхарамсалу?

Тиецин надул губы.

— Может, вам лучше не знать, как я поступил дальше. — Он опять подержал паузу. — В итоге я все-таки оказался в Дхарамсале, выразил свое почтение его святейшеству и принял предложение занять место в монастыре, где смог продолжить свое религиозное обучение.

Снова молчание, словно он прикидывал, сколько мне следует знать.

— Но когда настало время давать обет, я не сумел это сделать. Благодаря китайцам в моей душе царил не Будда, ее переполняла ненависть. То, что случается с человеком в юности, трудно преодолеть. — Он тяжело вздохнул. — И я нашел девушку. — Тиецин улыбнулся. — Точнее, девушка нашла меня. Разумеется, она была белой. И прирожденной благодетельницей человечества. Сейчас я произношу эти слова с иронией, ведь это как если сказать, что человек не замечает своих пороков. Ей пришло в голову, что любовь и брак меня исцелят. Я поверил. На Западе мне все было в новинку, а в остальном я разочаровался. И решил, что у нее есть верные ответы на мои вопросы. Вот каким я был наивным.

Он насмешливо на меня посмотрел.

— Мой ум благодаря занятиям в монастыре был хорошо тренирован, и я пошел по обычному пути человека из «третьего мира» — приобрел квалификацию. В итоге получил докторскую степень по истории Тибета — не правда ли, полезная штука, чтобы найти свое место в корпоративной Америке? Но что должно было случиться, то и случилось: любовь иссякла, брак распался. Жена, которая в первый день была готова за меня умереть, в день тысячный не знала, как от меня избавиться. Я же привык серьезно относиться к клятвам и не мог от нее уйти. — Тиецин несколько мгновений задумчиво смотрел на меня. — Но когда лицемерная, страдающая ипохондрией, испытывающая к себе жалость, боящаяся жизни, ненавидящая мужчин, вечно чего-то добивающаяся, инфантильная, преступно мыслящая стерва бросила меня, я от облегчения расплакался. Слава Будде, у нас не было детей! — Он поднял руки вверх — одну увечную, другую здоровую. — И вот он я. — Его бровь иронично изогнулась.

— Вы женоненавистник?

— Ни в коем случае. Любой мог испытать на моем месте те же чувства. Скажем так: срез многогранного человечества, который она собой представляла, стал слишком однообразным.

— Весь род людской — разве настолько плохо? — прервал я его.

— По сути, я относился к ней снисходительно. И к остальным себе подобным. За исключением «одержимых убийством».

Мне часто приходится попадать в такую ситуацию: думаешь, будто просто болтаешь с человеком, а на самом деле приходится выслушивать его духовные откровения.

Тиецин наклонился ко мне и прошептал:

— Неужели вы в самом деле считаете, что в будущем только народы будут воевать друг с другом за истощающиеся ресурсы? Не будьте так наивны. Мы станем драться каждый против каждого за любой коммерчески жизнеспособный квадратный дюйм грязи. Мы уже сейчас так поступаем. Лишенные духовного вдохновения, деградируем. И возвращаемся не просто в состояние обезьяны — это было бы не так плохо. Мы опускаемся по спирали к самому началу эволюции. Такова наша награда. Как вам понравится превратиться в рабочую особь под номером десять миллионов двенадцать в термитнике?

Что-то в Тиецине было такое, отчего казалось, что он не просто разглагольствует, а читает написанный на небесах текст. Мне очень хотелось переменить тему разговора.

— Вы говорите по-французски?

— По-французски, по-английски, по-тибетски, на хинди, немного по-тайски. — Он запнулся. — И по-китайски. Если карма человека стать Первым Бездомным, приходится заниматься лингвистикой.

Я вспомнил, что выражение «Первый Бездомный» употребляется, когда говорят о буддийском монахе.

В ту минуту я впервые испытал чувство, которое потом много раз переживал, если дело хоть малейшим образом касалось Тиецина. Странное ощущение, что вот-вот упаду в обморок, а в момент потери сознания — прилив энергии к мозгу и возрождение в состоянии, которое можно охарактеризовать как высшую форму сознания. Я понял две вещи: во-первых, Тиецин поступал со мной так умышленно, и, во-вторых, истинным буддистам практика подобной власти строго запрещена.

Он посмотрел на меня с любопытством, а в это время точка концентрации моих мыслей парила где-то у меня над макушкой и сенсорное восприятие стало приятно смазанным, словно пять чувств больше ничего не значили.

Тиецин встал и благосклонно улыбнулся, без усилий снимая тяжесть предыдущего мгновения.

— Выйдем отсюда, — предложил он и, хромая, повел меня вниз по лестнице.

Я медленно, чтобы не потерять равновесие, последовал за ним, но ощущение оставалось соблазнительно приятным.

— Вчера, когда вы приехали с индусом с тряпкой на голове, мы наблюдали за вами. О вас сложилось хорошее впечатление. Вы бессознательно начали с самой восточной точки ступы, прошли ровно три с половиной круга, аккуратно вращая каждое молитвенное колесо, и оказались точно с противоположной стороны от места, с которого начали, — на западе. Когда к вам подошла пожилая дама, вы не стали придерживаться буквы закона, а проявили сострадание сверх того, что велит дхарма, и подарили ей много денег. Следовательно, вы невероятно романтичны: готовы ради любви нарушить закон. От этого вы, с одной стороны, неудачник и можете представлять риск с точки зрения безопасности, но с другой — симпатичный, полный сочувствия малый. Будем считать, что вчера вы прошли собеседование. Больше нам ничего не надо о вас знать. Сегодня ваш черед задавать вопросы. Вперед.

«Задавать вопросы вам?» — хотел переспросить я, но слова застряли у меня в горле.

Мы спустились по лестнице и повернули направо, к огромной ступе. Но там никого не оказалось. Я задохнулся от удивления.

Глава 8

В телепатии нет ничего волшебного, она всего лишь одна из способностей наших предков, которые развили ее до определенных пределов и лишь потом бросили ради более надежных способов общения, например автоответчика. Во мне эта способность сохранилась в самой атрофированной форме. Мы с Чаньей оказались спонтанными телепатами и, если дело касалось незначительных, несущественных тем, могли читать мысли друг друга. Ни с чем подобным я раньше не сталкивался.

Ступа почернела. Глаза стали насыщенно, почти неистово багряными. Со шпиля била неестественно яркая, злая молния. Кругом царила ночь; на востоке небосклона висела раздувшаяся полная луна. И что удивительнее всего — ничего не происходило, я не заметил никакого движения. Это была воображаемая картина, сокровенный снимок, который Тиецин посредством телепатии передал мне. Когда прошло первое удивление, мне открылся более глубокий и беспокоящий смысл увиденного; так Тиецин представлял буддизм, мир, жизнь. Можно сказать, он показал мне изображение своей души.

Наваждение рассеялось: снова появилось солнце, ступа стала кристально белой, ее опять окружали паломники в бордовых монашеских одеждах и туристы в шортах и сандалиях. Вернулись на место яркие сувенирные лавки, а Тиецин смотрел на меня с любопытством.

— Ну так как, будут вопросы? — спросил он подчеркнуто любезно. — Давайте пройдемся. Будем вести себя как шпионы в фильмах времен «холодной войны»: обсудим наши дела на открытом воздухе, где нет микрофонов, и сразу будет видно, если за нами следят.

Я шел следом, бросая на него растерянные взгляды.

— Если не трудно, скажите, как вы это проделываете. Простите, конечно, но на мгновение вы завладели всем моим умом.

Тиецин пожал плечами.

— Всему виной мой учитель медитации. До того как снять облачение монаха, я проявил себя блестящим учеником. Он мне показывал такое… Этим не стоило делиться с подростком. Я по сей день не знаю, то ли он считал, что я заслуживаю раннего посвящения в тайну, поскольку мне предстоит стать ламой, то ли предвидел вторжение китайцев и понимал, что для действий с оглядкой времени не осталось. А может, он плевать хотел, кому из подопечных суждено стать лучшим. Какова бы ни была причина, у него не оставалось выбора, кроме как рискнуть здоровьем моего рассудка. — Тиецин покосился на меня. — Ничто не бывает таким простым, как на первый взгляд кажется. Пойдемте предадимся благим делам.

Я следовал за ним, а он, хромая, шел вокруг ступы и вращал молитвенные колеса. У него была особенная техника, профессиональное обращение с медью. Я оказался не таким опытным. После первых девяти колес он сказал:

— Кто зол и несет в себе ненависть, кто лицемерен и дурен, кто предан ложному мнению, кто склонен ко лживости — в нем ты признай презренного.

Я пытался вспомнить, где слышал это раньше. Неужели Васала сутта? Я ответил:

— Кто в этом мире вредит живым существам, один раз или дважды рожденным, в ком нет к ним сострадания…

— Кто осаждает города и поселки, кто разрушает их, в ком все видят врага и боятся его…

— Кто крадет чужое добро, будь то в лесу или в селении, кто завладевает тем, что не дано ему…

— Кто, будучи должен, уклоняется от уплаты, когда наступает срок, говоря: «Я вовсе и не должен тебе»…

— Кто в похвальбе своим удальством убивает человека, мирно идущего своею дорогой…

— Кто, как свидетель, будучи спрошен, лжет ради своей выгоды, или ради выгоды другого, или подкупа…

— Кто увлекает жен друзей или близких, и они охотой или неволей идут к нему…

— Кто, будучи богат, не поддерживает ни отца, ни мать, постаревших, потерявших былые силы…

— Кто оскорбляет мать, отца или брата, сестру или свекровь, кто поносит их…

— Кто, просимый научить доброму, поучает дурному, кто советует другим лживость и изворотливость…

— Кто лицемерен, кто, свершив дурное дело, надеется про себя: «Ведь никто не узнает о том»…

— Кто любит от других принимать угощения, но сам не отплачивает тем же…

— Кто, вероломный, обманывает брахмана и странника, обманывает и других монашествующих…

— Кто докучает брахману и пустыннику, кто ничего не дает им в обеденное время…

— Кто, весь окутанный невежеством, прорицает несбыточное, кто домогается здесь пустого и ничтожного…

— Кто восхваляет себя и унижает других — да, кто в своей надменности доходит до этой низости…

— Кто корыстен и поощряет дурное, кто полон грешных желаний, не страшится греховного, кто порабощен завистью, злом и бесстыдством…

— Кто поносит Будду или ученика его, будь то нищенствующий монах или мирянин…

— Кто, не будучи благословенным, тщится представить из себя благословенного, тот есть только мошенник во всех мирах и в мире Брахмы: тот самый гнусный из всех презренных…

— Знай же ты, что это правда…

— Итак, не рождением становится человек презренным, не рождением он становится брахманом; нет, за свои дела заслуживают презрения и за свои дела прославляются брахманом.[20]

Знаменитая сутта заняла половину круга вокруг ступы. Мы начали на западе — видимо потому, что Тиецин хотел завершить наш путь на востоке. Второй круг он шел молча. Затем, крутанув колесо особенно энергично, произнес:

— Полагаю, мы можем заключить с вами договор.

— Полагаю, так. Сколько товара вы можете доставить?

— Нашему движению требуется сорок миллионов долларов. Мы доставим столько товара, сколько необходимо, чтобы получить эту сумму.

— Вашему движению? Речь идет о политике?

— Разумеется. Мы собираемся захватить Китай.

— Какими средствами?

Тиецин резко остановился, словно вопрос его поразил.

— Конечно, непреодолимой силой тантры.[21]

Я решил, что это мрачная тибетская шутка. Китай — коммунистическая республика, там религия подавлена где только можно. И посчитал, что лучше сосредоточиться на практической стороне вопроса.

— Каким образом вы сумеете сделать то, что пока никому не удавалось, и за один раз переправить такое количество товара?

— Связи и ноу-хау. Товар поступает в виде сырца из Афганистана в Важиристан. Это горный район в Пакистане, где заправляют племена. Там его очищают и отправляют в Ладакх,[22] область, известную под названием Большой Тибет. Все это происходит под нашим контролем. Как-то забылось, что буддисты активно действовали в этой части света за тысячу лет до Магомета. Из Ладакха товар поступает прямо в оккупированный китайцами Тибет. В этом ключ. Тибет в основном представляет собой безлюдное пространство — не многие, кроме нас, способны выдержать тамошний климат. Китайцы на такой высоте слабеют, особенно если оказываются за пределами Лхасы, где нет ни больниц, ни кислородных баллонов. Власть там полностью в наших руках. Нас никто не остановит.

— Далай-лама об этом знает?

Тиецин остановился и впервые нахмурился.

— Разумеется, нет. Его святейшество — величайший из живущих тибетцев. Величайший из всех людей. Он — воплощение Авалокитешвары.[23] Но не его миссия — спасать Тибет. Наоборот, он сам завоевал мир. Заявил, что ему не суждена реинкарнация. А если суждена, он возродится не на Тибете. Вы понимаете, что это значит?

— Вы и ваше движение вынуждены самостоятельно защищать Тибет?

— Нет, Тибет мы уже потеряли. Мне и моему движению нужно самостоятельно вернуть его обратно. Ухватить из-под носа двух миллиардов китайцев.

— Сколько жизней это займет?

— Это единственное неизвестное во всем уравнении. Но несущественное.

Мой следующий вопрос затрагивал чувствительный моральный аспект. Пусть цель очень достойная, но Тиецин участвовал в трафике отравы в больших количествах.

Мне не пришлось спрашивать. Он произнес почти извиняющимся тоном:

— Я следую дхарме. Это все, что я могу вам сказать. В конце концов, я — непостижимая тайна.

Мы остановились: наши три с половиной круга вокруг ступы были завершены. Теперь мы оказались на востоке. Когда пожимали друг другу руки, Тиецин стиснул мою ладонь двумя сохранившимися пальцами.

— Мы отправим товар по любому адресу в Таиланде, Лаосе, Камбодже или Бирме. Название офшорного банка обсудим позже. Мы бы предпочли Лихтенштейн.

Я уже собрался уходить, но его пальцы не позволяли отнять руку, пока я не посмотрел ему в глаза. Ему захотелось еще раз проделать тот же трюк, и я увидел все снова — на этот раз в виде удивительно четкой миниатюры в его зрачках: черную ступу, молнию, ярость.

— Рад был познакомиться. — Он повернулся и, вращая колеса, пошел на новый круг.

Мне следовало уйти, ноя, по своему невежеству желая, чтобы он вернулся, смотрел ему вслед. Тиецин так и поступил. Встал передо мной и опять закатил глаза, словно ему претило читать наставления, но другого выбора нет.

— Вот единственный реальный совет: забудьте о Восьмеричном пути, если он неприменим к вашей ситуации. Станьте одним из тех, кто собрался на Дальний берег. Будда не даст и разбитой чаши для подаяний за то, как вы туда доберетесь, но сделайте это, пока не поздно. Времени осталось не много. Это все, что я могу вам сказать.

Затем он ушел.

Глава 9

Когда издательства начнут выпускать пособия для консильери, там будет прописана главная истина: сделал дело — уноси ноги. Любой порядочный мафиозо на моем месте вскочил бы в ближайший самолет и смылся. Даже работающий на договоре подряда посредственный консильеришка сообразил бы так поступить. Даже заурядный головорез, которым движут одни животные инстинкты, побежал бы в кассу авиакомпании «Тай эйр» в Дурбар Марг и поменял бы билет, чтобы скорее лететь к полковнику Викорну и сообщить замечательную новость, что в ближайший месяц нам для продажи поступит несметное количество отравы. И ее, наверное, хватит, чтобы выбить из игры нашего основного конкурента генерала Зинну. А я как поступил? Побежал, но не в аэропорт, а в книжный магазин для паломников в районе Тамель. (Не забывайте, в каком я оказался положении: меня, несостоявшегося монаха, втравили в нечестивое дело, за которое я был в ответе лишь частично. Если для тебя, фаранг, это звучит как трусливая попытка оправдаться, постарайся поставить себя на место азиата, главы семьи.)

А теперь, дорогой читатель, позволь мне сделать паузу и, прервав безумную гонку повествования, пропеть хвалу. Буду краток: если интересующий предмет — Бог или вариации на эту тему, Дом книги «Визит паломников» именно то, что нужно. Возможно, Библиотека конгресса США богаче, если речь идет об общих вопросах, но если то, что тебе нужно, якобы не существует — скажем, малоизвестные пристрастия Вишну, Шивы или Брахмы, или какого цвета должна быть Тара[24] на картине в твоей гостиной, или в какой пещере в Гималаях лучше отдохнуть летом, или как стать садху,[25] не бросая работы, или от каких попадающихся в долине Катманду растений, съедобных грибов и поганок можно по-настоящему забалдеть (этому разделу, кстати, посвящена целая стена), — тогда «ВП» магазин для тебя. (Да, у него есть представительства за рубежом, да, он присутствует в Интернете, нет, это не реклама — я не владею акциями компании.) В итоге я купил одиннадцать томиков трансцендентной мути и пять DVD, но, как оказалось, только один был по делу. Озаглавленный «Теневой круг», он рассказывал о спонсорской поддержке ЦРУ восстания, последовавшего за вторжением китайцев на Тибет. Дирекция пансиона снабдила меня DVD-проигрывателем, и я засел в номере со своими книгами и дисками. К середине дня я уже знал гораздо больше о тибетском буддизме, он же Тантра, он же Ваджраяна. И у меня сформировалось более детальное представление о Дальнем Береге, главная черта которого заключалась в том, что о нем нельзя составить никаких представлений.

Я так и не побежал в авиакассы. И не заказал билет по телефону. Когда устали глаза и стало трудно не отвлекаться, решил пройтись по городу. Сориентировался по карте и, изрядно поплутав, оказался в переулке неподалеку от базара Асан у храма, посвященного богу зубной боли Вайшья Дев. Рядом стояли с полдюжины человек с раздувшимися щеками и жалобными лицами. Им не давали покоя зубы, и они пришли сюда проделать известный трюк: вбить монету достоинством в рупию в деревянное святилище. Для этого пользовались привязанным тут же на веревке старинным молотком — бах, читаете свою любимую мантру, и страданий как не бывало! Мне даже захотелось, чтобы появилась легкая зубная боль — тогда бы проверил, как действует волшебство. Я подумал: может, старина Вайшья силен и в превентивной медицине, и выудил из кармана рупию. «О, Вайшья, пусть у меня больше никогда не будет зубной боли».

Речь в данном случае не о суеверии. Это часть здешнего мира — тахтагата,[26] подобно зубной боли.

Я побродил по Тамелю, спустился к реке Вишнумати, перешел металлический мост и оказался у Индуистского храма, затем одолел трудный путь к подножию Обезьяньего храма. Даже лестница не остудила мой разгоряченный мозг. На вершине я нетерпеливо заплатил непомерно высокую туристическую плату, вращая колеса, почти обежал вокруг ступы и стал смотреть на долину, думая, нет, беззвучно вопя про себя: «Горы, о горы». Затем: «Тиецин, ох, Тиецин, я хочу на Дальний Берег».

Этот старый тибетский колдун надавил на мою большую красную тревожную кнопку. Я был как в лихорадке.

Почему я не удивился, когда буддийский монах в темно-фиолетовом одеянии с голым правым плечом вручил мне листовку, извещающую, что в этот самый вечер на верхнем этаже чайной у большой ступы Боднатх состоится семинар? Он ушел, прежде чем я успел спросить, знает ли он Тиецина. Мне казалось, что каждый тибетец в городе лично с ним знаком.

«Послушай, — прошептал я безупречно красивому черному каменному Будде, стоящему за маленьким мавзолеем рядом с магазином „Кодак“ (до того как ступил на дорожку к „Кафе де Ступа“, я не думал о еде, просто с высоты открывался божественный вид), — я должен стать мафиозо, презренным перевозчиком наркотиков, самым жалким из всех жалких типов, бесповоротно пойманных в ловушку кармы, откуда нет выхода, и, следовательно, не отвечаю за это, даже если сам во всем виноват. Не знаю, способен ли я выдержать слишком много свежего воздуха».

«Хватит засерать мне мозги, — последовал краткий ответ черного Будды. — Я не дам и разбитой чаши для подаяний за то, как ты это сделаешь, — отправляйся на Дальний Берег. И учти: времени осталось немного».

Вечером на дорогу из Тамеля к ступе Боднатх я оставил полчаса — вполне достаточно, но на углу Тридеви Марг возникла пробка (уверен, весь шум создавали нетерпеливые индусы; буддисты не сигналят в заторах с такой силой), и когда водитель привез меня на место, семинар должен был уже завершаться. На двери не было никакого объявления, и сама дверь оказалась закрыта. Может, слушатели успели разойтись?

Я тихонько постучал. Мне открыла буддийская монахиня и посмотрела с подозрением. Но за ее спиной послышался шепот — кто-то говорил по-тибетски, — и ее отношение ко мне изменилось. С неожиданно широкой улыбкой вселенской любви она впустила меня внутрь, кивнула на стул в глубине и, когда я сел, снова заперла дверь. Тиецин, прихрамывая, расхаживал по комнате и, что-то рассказывая, эффектно жестикулировал обрубком кисти.

— На повестке дня стоит не автономия Тибета, а душа мира. Мир решил, что ему не нужна душа, и у него отказало сердце. Другое дело, если бы в Тибете имелось много нефти. Если бы мы жили в зоне интересов Запада, все бы сложилось по-другому. Но нефти нет, и все сложилось так, как сложилось. — Тиецин помолчал. — В 2076 году по нашему календарю начался давно предсказанный процесс: большинство человечества — я говорю о девяноста процентах людей — будет вовлечено в обитель материализма и, как следствие, погибнет. Путь, ведущий к окончательному разрушению, кажется приятным, но когда мы попадаем в западню, быстро наступает старость. Даже с самой оптимистичной точки зрения перед нами три тысячи лет прозябания в ничтожестве до того, как явится Майтрея.[27] Вам это о чем-то говорит? Я считаю, да — иначе бы вы сюда не пришли.

Тиецин обвел глазами слушателей и как будто не заметил меня. Все места были заняты, но тут до меня дошло, что стул, на котором сижу я, сохранили специально для меня, потому что многие стояли, прислонившись к стене. Помещение было набито битком, и от этого в воздухе ощущалось присутствие энергии, даже страсти. Окинув взглядом присутствующих, я понял, что половина из них — буддийские монахи и монахини в одеяниях. Но большинство были белыми, принявшими здесь сан, — подростками, коротающими год между школой и колледжем и пойманными (кем — Тиецином?). Остальные были просто любопытствующими вроде меня — людьми из самых разных стран и этнических групп, — но старше и серьезнее тех, что приходили на дневную лекцию. Так мне показалось. А еще у меня появилось ощущение, что их, как и меня, тщательно подбирали. И все были загипнотизированы изувеченным великаном, который, прихрамывая, вышагивал перед нами в расстегнутой куртке, то засунув руки в карманы, то жестикулируя, чтобы подчеркнуть сказанное. И оттого, что он постоянно находился в центре внимания, его слова приобретали удивительную проникающую силу.

Кто-то кашлянул в тишине, и я понял, что наступило время вопросов. Стоящий неподалеку от меня у стены чернокожий поднял руку. Тиецин кивнул. Когда черный заговорил, я понял, что у него выговор образованного жителя Нью-Йорка и его сильно заинтересовало все, что сказал лектор.

— Я бы хотел задать непозволительный вопрос, — улыбнулся он.

— Таких не существует. — Улыбка черного до мельчайших деталей отразилась на лице Тиецина.

— Хорошо. Назовем его неполиткорректным. Все, о чем вы говорили, не совсем буддизм. От многих можно слышать подобные вещи. Например, о США, но, как правило, не от белых — от черных, индейцев, азиатов, буддистов, индусов, мусульман. То есть у людей, которые чувствуют это сердцем, нет гена белого человека. Как вы считаете, с белыми людьми что-то в корне не так?

Послышались смешки, в основном со стороны белых монахов и монахинь.

— Нет, — ответил Тиецин с неожиданной силой. — Что-то не так с остальными, кто не решается их остановить. У белых, главным образом англосаксов, особая миссия. Без их технологии жизнь людей на Земле сейчас бы стала невозможной. Но за свою гениальность они платят высокую цену. Ту цену, о которой вы только что сказали. Сердечная чакра съеживается и начинает исчезать. Теряется не только ощущение трансцендентного — одно упоминание о нем вызывает ярость и враждебность. Правящие миром боятся духа, как больной бешенством — воды. Остальным следовало бы им помочь. Но вместо этого мы тонем в материализме и потребительстве. Мы все заразились бешенством. Так что не надо винить белых. Вините своих черных, желтых и краснокожих братьев и сестер за то, что они не стоят на защите сердечной чакры. Хотя бы потому, что нас больше, чем белых, — по крайней мере восемь к одному.

Чернокожий глубокомысленно кивнул, посмотрел на Тиецина и снова улыбнулся.

Последовала еще пара вопросов. Монахиня-американка спросила что-то о Дигхе-никае[28] — хотела продемонстрировать свои познания в буддизме. Ученость ответа Тиецина была под стать вопросу.

На этом семинар завершился. Тибетская монахиня отперла дверь, и все, включая лектора, покинули комнату. Тиецин воспользовался другой дверью со своей стороны помещения. Я минут десять оставался один и разглядывал в окно эффектно освещенную ступу с нарисованными на шпиле большими глазами. Наконец дверь в дальнем конце комнаты отворилась, и, хромая, вошел Тиецин. Увидев меня, он словно удивился.

— Вы еще здесь?

— Вы же знали, что я останусь.

Он покачал головой:

— Сказать по правде, нет. Не преувеличивайте мои способности. Я не Будда и не бодхисатва. Даже не просветленный. Даже не монах. Научился нескольким салонным фокусам, вот и все.

— Не верю. Вы прекрасно понимаете, чего я хочу.

Тиецин нахмурился, размышляя, уж не свихнулся ли я слегка.

— Я предполагал, что в это время вы будете лететь в самолете в Бангкок просить у Викорна награду. Кстати, чего вы хотите?

— Хочу, чтобы вы меня посвятили. Хочу того же посвящения, которым ваш учитель медитации удостоил вас.

Если он всего лишь изобразил потрясение, то я причислю его к отряду отменных притворщиков. Он выглядел так, словно хотел что-то сказать: даже в самые безумные моменты мне бы не пришло в голову, что может дойти до такого — мелкий мафиозо из Таиланда, с которым у меня нет ничего общего, требует, чтобы я открыл ему самые сокровенные секреты.

— Вы понятия не имеете, о чем просите. Взгляните на меня. Хотите стать таким же? — Он показал культю и даже встал, чтобы продемонстрировать хромоту.

— Вы самый цельный человек из всех, кого я встречал. Единственный цельный человек, кого я знаю.

— Ничего подобного. Я урод. Вроде тех, кто в юности злоупотреблял ЛСД и теперь вынужден страдать от психических последствий.

Я соскользнул со стула на колени.

— Умоляю!

— Встань, идиот. У тебя своя жизнь, жена, ребенок.

— Вот вы уже знаете о моей семье. Но это не ответ, а ловушка. Конечно, я их люблю. Люблю больше жизни, и в этом проблема: они все больше и больше тянут меня в плоть, так что иногда я ощущаю себя настолько тяжелым, что едва могу подняться с кровати. Ответственность трудно выносить, а хуже всего — страх: вдруг с ними что-то случится? А они постоянно хотят большего. Большего, большего, большего. Точно как говорил Будда: «Тоок, анийя, аната».

— Повторите.

— Тоок, анийя, аната, — выговорил я четче. Это были основные принципы буддизма: страдание, скоротечность, отсутствие реальности.

— Так вы произносите в Таиланде?

— А вы как?

Он повторил три слова, но я едва узнал корни на языке пали.

— Тем не менее мой ответ — «нет».

Не вставая, я сложил ладони в мольбе.

— Прошу вас.

Тиецин сердито зыркнул на меня, но затем черты его лица разгладились. Он заглянул в мои глаза, и мне показалось, что на него нахлынула великая печаль.

— Встаньте.

— Все оттого, что я не тибетец? Или потому, что слеплен из материала низшей пробы? Поэтому меня нельзя посвятить в магию?

— Ни то ни другое. Нет никакой магии. Только наука о сознании. Я вам говорил, что семь лет — с восьми до пятнадцати — провел в монастыре и был приучен к такой дисциплине, которая сломила бы взрослого. Но даже после этого посвящение было для меня слишком тяжкой ношей. Видите? — помахал он обрубком.

— Вы сейчас что-то поняли. Ваше лицо изменилось. Неужели я настолько заблудший? Со мной что-то произошло? Мне все равно. Я хочу достигнуть Дальнего Берега. Это именно то, что вы сказали.

— Поделом мне, если я был настолько преисполнен чувством собственного превосходства. Это вирус, которым заражаются в монастырях, как стафилококком — в больницах. — Тиецин помолчал, затем терпеливо продолжил: — К Дальнему Берегу надо плыть на медленном пароме, а не на легком и неустойчивом каяке, которым вы никогда не научитесь управлять.

Время повисло в наэлектризованном воздухе. Мы оба понимали почему. Если истинный ученик просит трижды, наставник не может отказать. Я снова склонился в поклоне.

— Прошу вас в третий раз.

Тиецин надул щеки, покачал головой, но все же ответил:

— Хорошо. Вставайте. Вы победили. Но прежде мне нужно выпить.

Хромая, он подошел к двери и что-то крикнул тибетке. Мы молча ждали, пока появится хозяйка чайной в серовато-коричневом платье и полосатом переднике. Ее волосы были заплетены в толстые косы. Она принесла чанг — ячменную водку.

Мы выпили и долго сидели, не говоря ни слова. Чанг показался мне не слишком крепким и отдавал сладковато-кислым привкусом шампанского, словно еще находился в процессе брожения. Когда Тиецин наконец заговорил, его голос звучал обыденно и смиренно.

— Меня пытали семь дней. Мне было тогда пятнадцать лет десять месяцев. Товарищей по оружию на моих глазах замучили до смерти. Непонятно, как мне удалось остаться в живых. Китайские палачи этого тоже не понимали. Не могли поверить. И я не мог. Мы все пытались представить, как поведем себя под пыткой. Товарищи учили меня: «Не хорохорься. Ты еще ребенок — никому не придет в голову, что ты способен держаться. О сопротивлении ты не знаешь ничего важного, поэтому не можешь погубить операцию. Выкладывай все, что тебе известно. Обещаешь?»

Он помолчал, вздохнул, пытливо глянул на меня.

— Я с радостью обещал. Мне казалось, я не выдержу и часа мучений. Потом, когда нас схватили и под прицелом повезли обратно в Чамдо, я так испугался, что не мог пошевелиться в кузове. Буквально окоченел. Товарищам пришлось нести меня в тюрьму на руках. Я не владел собой, испачкал и обмочил штаны, меня тошнило. Но на следующий день, когда начали пытать всерьез, со мной что-то произошло. Это загадка как для меня самого, так и для китайцев и всех остальных. Казалось, палачи причиняли боль другому телу. Я воспарил и с высоты наблюдал, как в меня тыкают электрошокером для скота. Можете поверить: в буквальном смысле слова поместил все свое сознание в висящую на потолке лампочку мощностью шестьдесят ватт? Но это было именно так. Когда наступил седьмой день пыток, а смерть все еще обходила меня стороной, я понял, почему учитель решил посвятить меня в такие могущественные тайны. Он предвидел, что знания мне пригодятся.

Тиецин снова помолчал. Я терпеливо ждал продолжения.

— Это единственная допустимая причина, почему можно делиться такими знаниями. И я согласился поделиться с вами, друг мой, не потому что вы употребили какую-то тайную формулу и трижды попросили меня, а потому, что, трижды попросив, вы дали мне понять, что вам эти знания будут нужны так же сильно, как мне. И пусть все Будды отнесутся к вам с сочувствием.

Он отвернулся, словно не в силах глядеть на мои будущие страдания. Это сейчас, оглядываясь назад, я так говорю. А тогда испытывал только волнение.

— Возвращайтесь в свой пансион. Завтра к вам придут, чтобы начать подготовку. Она займет семь дней — вы же знаете, что боги помешаны на цифре «семь». Не знаю, насколько это необходимо, но там, где возможно, будем придерживаться правил.

Из такси по дороге в пансион я позвонил Викорну и сказал, что заболел лямблиозом и вернусь только после выходных.

О своем посвящении, фаранг, говорить не могу — это против правил, и с меня взяли клятву, что я буду молчать. Могу кое-что рассказать о подготовке. Монахиня, пришедшаяся в мой номер в пансионе «Катманду» и вызвавшая своим видом шок во всем заведении, была та самая, что просила милостыню у ступы. Она выглядела такой же дряхлой, как в тот день: лицо в морщинах, волосы всклокочены, во рту не хватает большинства зубов, но ум остер как бритва, — и объяснялась по-английски с ооновским выговором. Разговор происходил примерно так:

Монахиня: Вам случалось просыпаться в страхе до рассвета?

Я: Почти каждую ночь.

Монахиня: Ваш страх зарождается в области пупка?

Я: Выше. Где-то между пупком и солнечным сплетением.

Монахиня: И как вы с этим обходитесь?

Я: Ум отыскивает конкретные вещи, о которых следует беспокоиться, и страх растворяется.

Монахиня: Эти вещи, о которых вы беспокоитесь, — они связаны с недавними действиями, утверждениями или событиями, которым вы были причиной?

Я: Всегда.

Монахиня: Хорошо. Нужно, чтобы вы это в себе развили. Скоро вы начнете беспокоиться о вещах, которые случились давным-давно. Затем — о невероятных жестокостях, которые совершили в предыдущих жизнях. Вам сразу не понять, но эта уязвимая область вокруг пупка — единственная зона, которая у вас полностью от человека. Остальное — от животного и дьявола. Необходимо усилить страх, чтобы вы стали больше человеком. Страх превратится в дисковую пилу кармы и раскроит ваше эго. Маловероятно без посторонней помощи вам физически остаться в живых. Не исключено, впоследствии вам многие годы придется сидеть на лекарствах. Уж не вините нас. Вы сами настояли, а учитель не смог вам отказать.

Я: Такое впечатление, что вы собираетесь разрезать меня пополам, а затем столкнуть половины друг с другом. Похоже на шизофрению.

Монахиня: Именно так. Когда мы с вами закончим, вас не будет покидать смертельный ужас, что из недр эго появится хотя бы одна мысль, потому что единственная мысль оттуда способна отправить вас до конца жизни в сумасшедший дом. Этот путь только для окончательно отчаявшихся — духовно изголодавшихся фанатиков, смертников-бомбистов собственного внутреннего мира. Не передумали, пока учитель не открыл вам мантру?

Я: Нет.

Глава 10

В самолете на обратном пути в Бангкок, когда в голове, словно треснувший колокольчик, бренчала мантра Тиецина, я задал себе вопрос: почему я стал негодяем? Потому что моя любимая жена убедила меня, что моему сыну, которого я любил еще сильнее, чем ее, необходимо дорогостоящее образование, чтобы он не стал, как его отец, коррумпированным полицейским. Но стоило мне принести благородную жертву — расстаться со своей целостностью, — и я почувствовал себя так, будто тону в нечистотах. Я винил разрушающий мир капитализм: чтобы выжить, требовалось превратиться в полное дерьмо, но жена и дети возненавидят тебя за то, что стал дерьмом и не сумел оградить их от себя самого. Наверное, единственное решение — родиться богатым, хотя и в этом случае найдется способ прижать тебя с налогами. Но почему тибетский буддизм? Почему Тиецин? У меня не находилось ответа, разве вот такой неубедительный: старая добрая Тхеравада[29] хороша для выращивающих рис фермеров, а для копов с нервами на пределе требуется снадобье посильнее. Зато теперь я уже не мог пожаловаться на действенность лекарства.

Во время регистрации я попросил посадить меня в кресло у иллюминатора с левой стороны. Не мог устоять — хотел посмотреть на горы. Горы, горы… Совершенная завершенность, впечатляющая непохожесть каждой занимающей среди других только ей одной присущее место. Несомненно, их возвели боги — человеческое существо не способно достичь такой гармонии в хаосе. Здесь они главенствовали над всем, и, возможно, это их вид подтолкнул меня решиться на безумие.

Ничего нет хуже обезьяньего ума, с которым я родился. О встрече с полковником Викорном я не думал. У меня появился новый учитель. Но Викорн, конечно, серьезная проблема. Ты, фаранг, полагаю, посоветовал бы начать все круто с чистого листа и послать куда подальше продажного гангстера-копа, то есть моего босса? Что ж, не знаю, как на Западе, но на Востоке все не так просто. Хотя бы потому, что меня связывало с ним гатданью — нечто вроде кровного долга. Каждый таец обязан кому-то, кто спас ему жизнь. А Викорн спас жизнь мне и моему задушевному другу Пичаю (перед тем как тот погиб и возродился в образе моего сына). Пичай, когда мы были еще подростками, убил наркоторговца, а Викорн дал нам с ним работу. В Таиланде забвение долга — наихудший грех, совершив который человек попадает в самый страшный ад. И еще: если я предам полковника, то буду непременно убит. Что тогда станет с моими дорогими женой и сыном?

Три с половиной часа — весь полет до Бангкока — я изводил себя подобными мыслями и наконец решил выбрать средний путь. Я буду убеждать Викорна бросить торговлю героином, после того как очередная поставка товара позволит ему расправиться с генералом Зинной.

Как только я принял решение, все вокруг снова стало радужным. Я знал, что сумею убедить старика. В конце концов, он вступил в такой период жизни, когда каждый здравомыслящий человек заботится о том, какая будет его следующая инкарнация.

Из самолета я вышел с легким сердцем.

— Что тебе кажется неправильным в поставке героина? — спросил сидящий за огромным старинным столом Викорн. — Почему все должно доставаться фармацевтической промышленности? Доктора хотят запретить веселящие наркотики и в то же время превратить любой человеческий опыт в излечимую болезнь. Будут лекарства, чтобы спать, чтобы просыпаться, лекарства, чтобы писать и для эрекции. Для них тело — бездонная нефтяная скважина недугов, которую можно нещадно эксплуатировать. Это величайшее в истории мошенничество. Существуют безобидные наркотики: например гашиш или опиум, — но, к несчастью, их очень уж легко производить. Что происходит дальше? Их ставят вне закона и находят замену, для производства которой необходима лаборатория. Берется патент, и вашей корпорации обеспечено сто лет безбедной жизни. А тем временем люди умирают от законно прописанных наркотиков или страдают хуже прежнего. Слышал о виоксе? Слышал о талидомиде? От этого замечательного продукта происходят впечатляющие мутации. Дети рождаются с растущими из глаз пальцами или с лицом на макушке. А что скажешь о сероксате и прозаке? Они доводят людей до мании убийства. Ежегодно от прописанных лекарств в США умирают более ста тысяч человек. Это больше, чем наркотики убивают за десятилетие. Кстати, самый главный убийца среди наркотиков — спиртное. Пивовары и хозяева ликеро-водочных заводов не любят нас, потому что мы предлагаем товар более высокого качества, он прямой конкурент их продукции.

Викорн встал и начал прохаживаться по кабинету.

— Конечно, несчастья случаются. Но каждый разумный человек, прежде чем первый раз уколоться, должен соблюдать элементарные правила. Вот почему я не одобряю продажу наркотиков детям — они склонны к риску. Но что поделаешь, от детей никуда не деться. Что такое ксанакс,[30] который официально продают во всех аптеках? Заменитель героина. А прозак? Дорогой заменитель марихуаны с той лишь разницей, что он не повышает настроение, а дурит голову. Я занимаюсь тем, что предлагаю знающим покупателям оригинал. То же самое с французским сыром. Камамбер lait cru[31] из-за бюрократического идиотизма в Европе запрещен, и любителям приходится покупать его из-под прилавка.

Викорн не был разъярен. Даже не разозлился. Говорил без пренебрежения. Помоги мне Будда, он радостно оживился. Старый сукин сын был настолько доволен сделкой с Тиецином, что я мог бы плюнуть ему на стол, и он бы меня простил. Мы находились в его кабинете с простым дощатым полом и антикоррупционным плакатом над столом. Полковник необыкновенно терпеливо выслушал меня, пока я уговаривал его бросить заниматься героином после первой поставки. А затем встал и похлопал по плечу.

— Возьми выходной. Возьми неделю отпуска.

Я одновременно покраснел и закашлялся: великая надежда на спасение оказалась пшиком, состоянием ума, которого можно достичь только в Гималаях. Сила этого обычного, знакомого, неизбежно испорченного, непросветленного места, где все для меня началось, затмила Тиецина с его магией. Я оказался придурком, полным болваном, чувствительным только к движениям разума, намекающим на трансцендентное.

— Хорошо, — прохрипел я, уныло признавая поражение. — Возьму неделю, может быть, даже больше.

«Может быть, даже больше» Викорну не понравилось.

— Договорились, — кивнул он. — Отдыхай, но если не очень затруднит, когда уладишь дела с Буддой, сходи повидай контрабандистку, эту австралийку, которую сдал нам твой тибетский приятель. Постарайся выяснить, как ему это удалось. Не могу поверить, что его разведка лучше нашей и у него больше, чем у нас, информации о нашем любимейшем генерале Зинне.

В моей голове сохранилась картина: жалкое зрелище, которое я собой представлял, когда выходил из кабинета полковника, — сгорбленный, голова безвольно опущена. Хотя, наверное, мой вид не был настолько плох.

На уличной жаре все показалось мне нормальным, кроме меня самого. Семейные прилавки с едой, шатающиеся по Седьмой сой шлюхи, поддельные товары известных фирм на Сукумвит, циничные выражения на лицах полицейских, грязный воздух, автомобильные пробки… Почему я внезапно перестал всему этому соответствовать?

Глава 11

Я по-прежнему здесь, в «Саду роз», фаранг. Только перебрался из туалета в бар, но слишком под кайфом, чтобы решиться заказать спиртное. Сижу за задним столиком, тяну воду с лаймом и наблюдаю за делами плоти, которые ведутся по правилам, известным мне всю мою жизнь. Вот хорошо одетый англичанин лет под тридцать, на вид разбирающийся в нашем деле тип, оглядывает девушек и что-то бормочет себе по нос — хочет определить, какая согласится на анальный секс и за какую цену. Тщательно составив короткий список, он выбирает ту, что кажется ему привлекательнее. Меня поражают экземпляры вроде этого современного дамского угодника, которые даже отдых планируют на компьютере. Решение принято, двойной щелчок мыши, и он учтиво ведет свою барную невесту на выход, наверняка в одну из ближайших гостиниц на час. Он ушел, и все успокоилось. Другие фаранги либо беседуют между собой, либо заскочили перекусить и почитать иностранные газеты. Они часто здесь бывают, для них «Сад роз» — все равно что любой другой пивной бар. Девушки об этом знают и не пристают.

Наконец я нашел в себе силы подняться и, подражая приходящим сюда девицам, приблизился к святилищу Будды. Поклонился закутанному в монашеские одежды дереву и попросил укрепить рассудок, чтобы мне хватило сил одолеть последний акт моих воспоминаний. Это что-то вроде терапии болью — лечение без моего согласия: чем нестерпимее новое переживание беды, тем дольше я потом способен находиться в ловушке здравомыслия — до следующего приступа.

После беседы с полковником Викорном, которая состоялась сразу после моего возвращения в Бангкок, я стал с нетерпением ждать Чанью и Пичая из дальней деревни в Исаане. А тем временем фантазировал, как соберу достаточно денег и выйду досрочно — скажем, лет через пять — в отставку. Мы уедем в провинцию и будем жить там, где и воздух чище, и трава зеленее. Мне понравилась мысль о существовании в тиши, нарушаемой только походами в храм и разговорами с монахами и священниками о моем духовном росте.

Я мечтал о спокойной и чистой жизни, посвященной Будде, когда Чанья прислала эсэмэс, в котором говорилось, что они с Пичаем на автобусной станции и сейчас поедут домой. Я ответил, что появлюсь в нашей хибаре вскоре после них. Подсчитал, что из-за пробок на Сукумвит и Печбури-роуд путь у них займет больше двух часов.

Именно в тот момент я принял одно из тех вроде бы незначительных решений, которые оказали влияние на всю оставшуюся жизнь, — выключил мобильный телефон, хотел дать уму отдохнуть. С тех пор как приземлился в Бангкоке самолет, на котором я прилетел из Катманду, я все бежал и никак не мог перевести дыхание. И теперь зашел в храм Рачанада и дал волю мантре Тиецина, чтобы она свободно крутилась у меня в голове.

Не могу передать ее тебе, фаранг, точными словами на пали — связан клятвой хранить тайну, — зато имею возможность рассказать, как действует дисковая пила, напоминающая оружие в форме звезды. Похожим пользуются ниндзя, но пила еще и обладает коварной способностью принимать различные формы. Пила — враг самообмана, который присутствует во всех областях повседневного восприятия действительности, и особенно дорогого нам самообмана относительно самих себя.

Я включил телефон только тогда, когда все уже было кончено.

В подобных ситуациях люди, потерявшие близких, обычно говорят: «Я чувствовал: что-то не так». Я же ничего не чувствовал. Не почувствовал, даже когда заметил небольшую толпу возле нашего дома. Не связал пятно на асфальте с тем, что мне не глядели в глаза, со стоящим неподалеку частным автомобилем и с говорящим с полицейскими водителем в слезах. Но когда молодой констебль сказал, что мне необходимо срочно проехать в больницу на Сорок девятой сой, я понял, что пятно на асфальте — кровь, и мой мозг раскололся на куски.

В больнице мы с Чаньей молча смотрели друг на друга поверх кровати, на которой умирало шестилетнее тело Пичая.

— Это моя вина, — проговорила жена. — Я позволила ему выйти из такси не с той стороны. Водитель ехал не быстро. Он ничего не нарушил. Виновата я одна.

Совершенно измученный, я покачал головой:

— Твоей вины нет. Это мое наказание.

Прошло несколько секунд, и она спросила упавшим голосом:

— За то, что ты стал консильери полковника Викорна? Это я тебя уговорила. Сам бы ты никогда не согласился на эту работу.

Тогда я понял, что потерял и жену, и сына. Горе и чувство вины Чаньи были такой силы, что с ними не сумело бы справиться никакое людское ведомство. И мое горе было не меньше. В голове безудержно крутилась одна мысль: «Тиецин, Тиецин, Тиецин, только ты можешь помочь».

Через неделю, после того как монахи ближайшего храма наставили дух Пичая, как избежать нового рождения, и сожгли его маленькое тельце, Чанья объявила, что она договорилась и ее приняли послушницей в монастырь на востоке Таиланда, на границе с Лаосом. Эта радикальная секта состояла из одних женщин, которые посвятили жизнь медитации и созерцанию самого сурового толка: сон четыре часа, почти голодный паек, никакого электричества и всего одна забота — развитие внутреннего мира. Им больше не разрешалось медитировать над мертвыми телами, но местные больницы снабжали их фотографиями трупов, которыми они пользовались для осознания быстротечности жизни. Я со своей стороны — и по телефону, и другими путями — пытался связаться с Тиецином, но он исчез из поля зрения. Осталась одна его мантра.

Но мантра всего лишь уловка, как заставить разум подняться на более высокий уровень сознания, а это мне удавалось только время от времени. Бывали моменты, когда я воспарял ввысь, и тогда смерть, как и говорил Будда, казалась мне дурной шуткой. А некоторые ночи я проводил с Пичаем в его духовном обличье, и, должен сказать, это были не просто сны. Пичай успокаивал меня: говорил, что сам решил оставить свое прежнее тело и я не должен по этому поводу расстраиваться. Сообщил, что люди в течение многих поколений так и не сумеют духовно развиться, поскольку погрязли в материализме и потребительстве, и его дух предпочитает вернуться на Дальний Берег, где находятся уже миллионы и миллионы, и ждать несколько тысяч лет, пока на землю придет Майтрея и все они снова смогут стать людьми.

На этой ступени разум не знает страха и испытывает радость от ощущения абсолютной свободы. Гашиш не в силах вознести человека на такие высоты, но с его помощью можно дольше на них продержаться. Тем сокрушительнее падение. После отъезда Чаньи я неделю пролежал в постели, царапая ногтями матрас и не в состоянии поверить, что на свете бывает подобная мука. А когда наконец вернулся на работу, научился справляться с горем при помощи травки и медитации.

Дело об убийстве Фрэнка Чарлза, он же Толстый Фаранг, которое мы назвали Голливудским делом, было последнее, чем мне хотелось заниматься. Какая разница, кто преступник. Но жестокий, механический мир продолжает вертеть свои жернова, хотя и стал для меня одноцветным и неинтересным. И только Лек не устает утверждать, что рано или поздно я оправлюсь от депрессии.

Глава 12

Хотите верьте, хотите нет, из небольшого круга моих близких Викорн сильнее других тревожился о моем психическом здоровье. Он вызвался заплатить за похороны Пичая и пришел послушать, как поют монахи над телом моего сына перед кремацией. Полковник казался растроганным, пару раз вытирал глаза и, когда никто не видел, приобнял меня. Я следил за выражением его лица, когда маленький гробик Пичая закатывали в печь и когда из трубы пошел дым. Несмотря на все свои пороки, Викорн — настоящий таец. Он, как и я, далек от мысли верить западному предрассудку, будто карма исчезает со смертью. Не сомневаюсь, что в этот момент он, как и остальные, представил, что это его вкатывают в печь.

Но дней через десять полковник начал терять терпение. Теперь он старательно избегал разговоров о моем горе. Наверное, считал, я приду в себя, если он будет делать исключительно деловой вид. В то утро он вызвал меня в свой кабинет, чтобы дать задание на неделю. И даже попытался взбодрить, что бывало не часто.

— Слушай, дам-ка я тебе это идиотское убийство, за которое так цепляется старина Сукум. Напишешь свое имя на папке и будешь за все отвечать. И когда снова соберется комитет, тебя точно повысят, хоть ты и наполовину фаранг. Напомни мне обстоятельства убийства — там произошло что-то весьма экзотическое?

— Богатого, известного режиссера из Голливуда располосовали от солнечного сплетения до паха, — отозвался я занудным и мрачным голосом. — Камень во рту наводит на мысль, что убийство совершила сицилийская мафия или нас хотят пустить по ложному следу. Еще во рту обнаружено насекомое, и кто-то позабавился с мозгом жертвы: верхняя полусфера черепа спилена и удалена — возможно, это сделано хирургической дисковой пилой. Часть мозга съедена. В убогой квартирке на сой 4/4, где обнаружен труп, найдены бумажная тарелка и пластиковая ложка. Все это свидетельствует о невидимой руке Томаса Харриса.

— Так почему никто до сих пор не арестовал этого Томаса Харриса?

— Потому что он не совершал убийства. Он писал романы, которыми руководствовался преступник. Кстати, еще использовался рассказ Эдгара По «Колодец и маятник» и «черная литература». Я бы не удивился, обнаружив у него томик Бодлера. — В ответ на озадаченный взгляд Викорна я добавил: — Чтобы в этом разобраться, надо быть хотя бы наполовину фарангом.

— Вот именно. Считай, что дело твое.

— Я не хочу этого дела. Не хочу повышения. Пусть все достается Сукуму. Если он пожелает, я помогу.

Лицо полковника застыло в презрительной гримасе.

— Опять медитировал? Я всегда могу определить, когда из тебя вылезает несостоявшийся монах. Это чертовы горы превратили тебя в такого ханжу? Надо было послать с тобой кого-нибудь еще.

Я не стал ему отвечать: «Вы прекрасно понимаете, что у меня на душе». Полковник, качая головой и притворясь, что обескуражен, вернулся за стол.

— Другие крестные отцы беспокоятся, как бы свои же их не обворовали. И это нормально. А мне приходится волноваться, как бы ты не ушел к Будде. За что мне такое? Убирайся. Но имей в виду: Голливудское дело — за тобой.

Я поднялся, но с порога попросил смиренным, полулживым голосом:

— Пусть дело ведет Сукум. А я его раскрою. Не хочу обременять себя бумажной работой.

Полковник неопределенно поджал губы, и на этом я с ним расстался.

Вернувшись в общий зал, к себе за стол, я открыл на компьютере поисковик, чтобы свериться со своим гороскопом. В следующие два дня мне надо было избегать коллекционеров древностей и вызывающих клаустрофобию закрытых пространств. Китайский гороскоп на одном из ясновидческих сайтов предрекал, что деревянных кроликов вроде меня ждет полоса удач. Интернет-вариант китайской «Книги перемен» (я всегда пользуюсь переводом Ричарда Вильгельма) был не так категоричен:

Гексаграма 36. Затмение света, строка шестая

Он проникает в левую часть живота.

Человек попадает в сердце затмения света

И покидает ворота и двор.

Вот как это звучало. Я полез в комментарии и тут заметил, что ко мне направляется красный от ярости Сукум. Коллеги-буддисты поглядывали на него с осуждением. Зал без перегородок дает возможность подготовиться к атаке с дальнего стола. Но мне захотелось съежиться и куда-нибудь забиться, пока он обходил стол за столом, за которыми полицейские в форме пытались рассортировать на мониторах по значимости бесконечно поступающие сообщения о преступлениях. Однако Сукум, как истинный таец, не стал устраивать скандал на людях — подойдя, не закричал, а скорее зашипел:

— Ты подхалим, лицемерный говнюк. Сумел уломать старика дать тебе расследование Голливудского убийства, потому что на прошлой неделе устроил ему выгодное дельце с наркотой, и теперь он выполняет любую твою прихоть. Меня от тебя воротит. Тебе не копом быть. Тебе надо сидеть за решеткой.

— Ты готов все это повторить полковнику Викорну? — тихо спросил я.

Сукум сразу сник, и мне стало его жаль. Ему так хотелось получить повышение, так хотелось продемонстрировать жене и друзьям, что он заткнул меня в искусстве сыска за пояс. Поэтому Сукум совершенно забыл о моем трауре. Мне сделалось грустно, оттого что мой коллега настолько во власти третьей чакры, отвечающей за алчность, агрессию и стремление доминировать. (Боюсь, я часто думаю о ней как о чакре фарангов, что, я знаю, совершенно несправедливо. Эта чакра нарушила спокойствие духа бедняги Сукума. А уж, повторюсь, кто, как не он, истинный таец.) Я вздохнул, поднял телефонную трубку и, глядя Сукуму прямо в глаза, позвонил секретарше Викорна Мэнни, которую мы все ужасно боялись.

— Госпожа Мэнни, извините за вопрос. Вы только что вызывали детектива Сукума, чтобы сообщить ему, что отбираете у него в мою пользу Голливудское дело?

— Да.

— Пожалуйста, передайте полковнику Викорну: я это дело не принимаю. Он может меня уволить, если захочется, но детектив Сукум занимается расследованием убийства американца больше трех недель и проделал большую работу.

— Что ты там бормочешь?

— Просто предайте старику мои слова.

— Ты назвал его стариком, или я ослышалась?

— Назвал. А теперь делайте то, о чем я попросил. — Я повесил трубку.

Не только Сукум, все в зале смотрели на меня. Такое впечатление, они готовились к тому, что сейчас рухнет потолок. На столе Сукума зазвонил телефон. Он бросил на меня дикий взгляд и кинулся на свой пост. Мы с интересом наблюдали, как менее чем за две секунды на его лице сменилась целая гамма чувств — от злости до подобострастия. Надо отдать ему должное: как только Сукум положил трубку, он направился прямо ко мне и благодарно сложил ладони у лба.

— Спасибо тебе. Буду благодарен за любую помощь, которую ты сможешь мне оказать. Знаю, ты очень занят, детектив, ты лучше, чем я. Прошу нижайше простить, что тревожу тебя во время траура. Признаю, отныне я твой кровный должник.

— Прекрати, — отмахнулся я. — У полукровки не может быть кровного должника. Просто я в этом году не в настроении принимать повышение.

Сукум ошарашенно уставился на меня и покачал головой. А когда совсем собрался уходить, я назвал ему имя Томаса Харриса и порекомендовал прочитать «Молчание ягнят» и «Ганнибал» — разумеется, по-тайски. Он ничего не слышал об этом ученом авторе. И его работ не читал, романов тоже. Я сказал, что можно получить представление, о чем он пишет, посмотрев фильм на DVD. А пиратскую копию легко приобрести за полторы сотни бат на прилавке на Сукумвит, напротив «Старбакса», в районе Нана (фаранг, когда с тебя пытаются содрать две сотни за диск — надо торговаться).

Мое великодушие оказалось для него непомерным — я вел себя слишком по-буддийски, совсем не по-копски.

— Минуту назад я тебя до смерти ненавидел, еле сдерживался, чтобы не убить, — растерянно прошептал он. — А теперь ты вроде мой самый большой благодетель. Это все твоя кровь фарангов, почему ты такой непонятный.

— Возможно, — добродушно согласился я.

Вместо того чтобы сразу отправиться к своему столу, как только что намеревался, Сукум с еще более виноватым видом топтался рядом с моим.

— В чем дело, кхун Сукум? Если у тебя трудности, постараюсь помочь.

Он немного подергался, словно ему пришло в голову поплясать.

— Я проделал кое-какую предварительную работу.

— И?..

— Жертву зовут Фрэнк Чарлз. У него роскошная квартира на Восьмой сой.

— И?..

— Но ты же помнишь, его нашли в ночлежке на сой 4/4.

Я уперся в спинку стула так, что он встал на задние ножки, и, чтобы сохранить равновесие, положил ноги на стол.

— Разве я тебе не объяснял, кхун Сукум: когда фаранги имеют много денег, они не тревожатся о тратах. В силу вступают другие факторы.

— Как например?

— Например ему не хотелось, чтобы охрана в его доме знала, что он каждый вечер приводит новую женщину, а может, и не одну. Он опасался, вдруг кто-нибудь расскажет о его поведении в Голливуде.

— Разве там нет проституток?

— Конечно, есть. Но фаранги сильно страдают от недуга, который называется лицемерием. Не исключено, именно поэтому он и оказался в Таиланде. О чем свидетельствует его паспорт? Как часто он приезжал сюда?

— За последние десять лет по четыре раза в год.

Я развел руками, словно приглашая детектива Сукума согласиться с моей сомнительной оценкой ситуации.

— Может, стоит рассмотреть версию, что он один из тех знаменитых фарангов, которые одновременно являются сексоголиками и часто приезжают в Бангкок, хотя делают вид, будто работают дома на компьютере? Среди литераторов таких наберется немало, еще больше — среди шоуменов из Калифорнии, много среди склонных к критике британских журналистов, не говоря уже о юристах из Гонконга. Если так, он купил квартиру, чтобы находиться поблизости от Седьмой сой.

— А что там есть, на этой Седьмой сой? — беспомощно пробормотал Сукум.

— «Сад роз».

— Бордель?

«Как объяснить, что такое „Сад роз“?» — вздохнул я про себя.

— Не совсем. Там много, так сказать, свободных художниц. Это заведение вполне устраивает молодых матерей, которые нуждаются в деньгах, — не важно, замужем они или нет; девушек, которые хотят по вечерам обслуживать своих приятелей; женщин, у которых неполный рабочий день и они, ускользнув с работы, прежде чем вернуться домой к ужи ну, могут управиться с одним-двумя клиентами. — Мне пришло в голову, что здесь уместно назидание: — Непреложная истина заключается в том, что беспорядочные связи делают мужчин счастливее. И многих женщин тоже, особенно если им за это платят.

— Там полно фарангов?

Я заметил в нем предательские признаки тайской застенчивости и спросил:

— Хочешь, чтобы я отправился с тобой?

Сукум с облегчением кивнул и улыбнулся. Прежде чем покинуть свой стол, я отправил Кимберли сообщение:

«Можешь чем-нибудь поделиться по поводу голливудского режиссера Фрэнка Чарлза?»

Глава 13

Как большинство тайцев, детектив Сукум не много времени проводил в районе Нана, хотя часто проходил его насквозь и чуть ли не ежедневно читал о нем в газетах. Видимо, перед тем как китайцы примерно полторы тысячи лет назад вышибли нас из своей страны, мы усвоили у них понятие невидимой завесы. В данном случае невидимая завеса образует психологический анклав, где обитают фаранги — например, люди вроде Фрэнка Чарлза, которые не понимают, как вести себя скромно, и нам приходится быть скромными за них и позволять вести себя дурно в ограниченной зоне, надеясь, что это не развратит наших детей.

Я специально остановил такси на углу Сукумвит и Четвертой сой и провел Сукума вдоль выстроившихся у тротуара прилавков, поражающих обилием DVD с самыми новыми фильмами, — на некоторых даже стоит пометка, что они предназначены только для глаз членов комитета по присуждению премии «Оскар». (И не только DVD, фаранг, — там можно прибрести одежду, копирующую образцы лучших брэндов, поддельные «Ролексы» и оружие любого вида боевых искусств — то есть то, что строжайше запрещено в твоей стране, такие предметы, как: нунчаки, боккен (это такой тренировочный меч для японских боевых искусств. Он деревянный), тонфа,[32] особенные перчатки с рисунком и груши для тренировки спортсменов, длинные мечи в ножнах, которые тебе не позволят пронести в самолет даже в багаже, но ты это уже знаешь. Все исключительно для тебя, фаранг!)

Когда дело дошло до покупки, мы с Сукумом обратились к нашей совести. Но не в том смысле, как ты подумал, фаранг (хотя я бы и хотел смущаться, как ты, приобретая поддельный товар). Нет, мы должны были решить, признаваться ли нам, что мы полицейские, и взять DVD бесплатно, или поправить свою карму и дать бедной обманщице из Исаана — в нашем случае молодой женщине с заячьей губой, к тому же глухой и немой — причитающиеся ей сто пятьдесят бат. Раздумывали мы недолго: Сукум, когда его не одолевает порок тщеславия, хороший буддист. Я велел ему купить «Молчание ягнят» и «Ганнибал». Когда женщина с заячьей губой показала ему яркие обложки дисков с порнографией, добропорядочный детектив покраснел. Его можно понять — к такому надо привыкнуть.

А потом случилось то, что я предполагал.

Это была обычная молодая пара: она — тайка, он — фаранг. Такие постоянно встречаются в этом районе. С ними был сын лет шести. Тут-то я почувствовал удар. Мальчик лишь отдаленно напоминал Пичая, но и этого оказалось достаточно. Я почувствовал, как задрожали губы и что-то произошло с моей нижней челюстью. Расплатившийся за фильмы Сукум поразился перемене моего настроения. Благослови его Будда, он понял, что причиной тому прошедший мимо паренек, и тихо тронул меня за плечо.

— Прости, — проговорил я, — мне надо немного посидеть.

В «Старбаксе» я заказал среднюю чашку холодного кофе мокко с мятой, а Сукуму — минеральную воду. Он вежливо не смотрел на меня, ожидая, когда я приду в себя. Как ему объяснить, что в такие мгновения меня гложет не только горе — не дает покоя мантра Тиецина. Я видел дисковую пилу так, словно она настоящая, и крохотные, похожие на лопаты вращающиеся зубчики создавали видимость реальности.

— Хочешь пойти домой? — Голос Сукума дрогнул. Ему была невыносима мысль, что в «Сад роз» придется отправляться одному.

— Я в порядке, — ответил я и сдержался, не добавил: «Сейчас бы косячок».

Летели мгновения, и, как обычно в такие минуты, я очищался. Становилось легче в голове. Даже испытал нечто вроде подобия радости. Сукум с удивлением наблюдал за мной и, наверное, решил, что я совершеннейший псих. Он простой человек, чье восхождение по лестнице социальной иерархии весьма ограниченно, и не очень-то понимает, что с этим делать. Сукум — единственный полицейский в Восьмом районе, кто купил машину на зарплату. И теперь моет ее пять раз в неделю. Его «тойота» сияет новизной, и он только о ней и говорит. Еще он известен тем, что у него из-под мышек пахнет дезодорантом и он чистит зубы по три раза в день. Мы знаем об этом, потому что свои омовения он совершает в туалете полицейского управления.

Лек утверждает, а он, когда не учит меня буддизму, не прочь посплетничать, что Сукум страдает скоплением газов в кишечнике и борется с этим сложными упражнениями, которые включают работу мышц живота и необъяснимо частое глотание. Лек сидит рядом с Сукумом и слышит из-под стола соседа тихое, почти неразличимое, похожее на звук расстегиваемой молнии попердывание. Кроме того, Сукум перенял у китайцев манеру долго откашливаться и отплевываться по утрам — так он прогоняет демонов горла. Я все это рассказываю, фаранг, отнюдь не по злобе, а чтобы продемонстрировать изъяны собственного восприятия — теперь Сукум поразил меня своим участием.

— Не представляю, что ты чувствуешь. Могу только вообразить. Если бы погиб мой сын, я бы подал в отставку и ушел в монастырь.

Я посмотрел на него.

— Знаю, — вздохнул Сукум, — ты надо мной смеешься. Как и все. А больше других — твой помощник-транссексуал. Не я выбрал такую убогую жизнь. Думаешь, я не хотел бы жить лучше? Потому-то и стремлюсь так к повышению. Но это моя карма. Иногда жалею, что женился и завел ребенка.

— Твоя семейная жизнь — не совсем то, на что ты надеялся, кхун Сукум? — неискренне спросил я. О его стычках с женой в управлении ходили легенды.

— Сам прекрасно знаешь. Посмотрим правде в глаза: мы живем в век, когда каждая бабенка — реальное минное поле. Стоит сказать ей что-то поперек — и ты жестокий. Поколотишь сына — и ты садист. Взглянешь на другую бабу — и ты помешался на сексе. И тут же начинаются разговоры о ВИЧ. Если я не хочу пятьдесят раз в году ездить на грязный пляж в Паттайе — значит, не даю воли ни ей, ни детям. Получаю втык, если не поддерживаю ее, когда она ругается с соседями, получаю втык, если недостаточно груб в постели и она не испытывает оргазм. И постоянно висит угроза банкротства, если она подаст на развод. — Он посмотрел на меня. — Ну давай, смейся. — Сукум покачал головой и обвел глазами зал. — Продержись я чуть дольше, не поддайся половому инстинкту, дозрел бы до того, чтобы стать монахом. Не вышло. Что теперь делать? В голове сумбур. Нет ничего такого, о чем бы не приходилось тревожиться, и я не понимаю, откуда все эти напасти. Ненавижу свою социальную личность. Ненавижу личность вообще. Очень обременительно быть кем-то.

У меня отвисла челюсть. Единственное, что я мог сделать в знак признания его мудрости, — почтительно сложить ладони у лба. Когда мы шли с ним в «Сад роз» с зеленым пакетом, скрывающим в своей утробе контрафактные диски, я думал: «Держаться и не поддаваться половому инстинкту — м-м-м…»

В прошлый раз, фаранг, я был слишком под кайфом и не сумел правильно описать тебе бар. Он представляет собой похожее на ангар помещение типа тех, где в наши дни размещают небольшие производства или супермаркеты: то есть металлическая крыша на железной раме, к которой добавили стены и соорудили в середине продолговатое закрытое пространство бара. Меня всегда восхищало, как буддисты, владельцы заведения, сумели сохранить священный фикус, проросший сквозь крышу и, как первейшее средство привлечения удачи, радующий девушек. Они неизменно украшают его бутонами лотоса, отвешивают три поклона и только после этого присаживаются к стойке бара и приступают к работе прелестниц. Меня немного смутило, что большинство из них узнавали меня, здоровались и кивали, но добряк Сукум снова проявил благородство.

— Я знаю, ты владеешь акциями публичного дома полковника Викорна. Им управляет твоя мать, которая тоже владеет его акциями. Поэтому ты знаешь многих девушек, занимающихся проституцией.

— Будем откровенны, детектив, — ответил я, — моя мать сама кормилась проституцией. Только благодаря этому я получил достаточно знаний, чтобы стать полицейским. И только благодаря этому я до сих пор еще жив.

Как только речь зашла о проституции, Сукум отвернулся, предоставив мне любоваться на его затылок в колючих, коротко остриженных иссиня-черных волосах. А я подумал: «Ну вот, теперь он не сможет больше со мной работать». И как только эта мысль возникла в голове, он, не поворачиваясь, сказал:

— Как ты мог такое произнести? Признался, словно это обычное дело?

— Прости, не хотел вызвать у тебя потрясение. Просто сказал правду.

— Нет, нет, нет. — Он закрыл ладонями щеки и с присвистом прошептал: — Моя мать была такая же, поэтому я ничтожество. В прошлой жизни я дал волю своим сексуальным инстинктам и в наказание получил мать-проститутку. Чувствую, в этой жизни мне не удастся себя проявить. Даже в том, как я увлечен своей машиной, есть что-то ненормальное, ведь она всего лишь обыкновенная «тойота». Не так-то просто подняться над своей кармой.

Будда знает, куда бы завел нас разговор, если бы не вышла Марли — между прочим, у нее сценическое имя Мадонна. Затем к нашей компании присоединились Сар-ли. Ник, Тонни и Понг. Все они когда-то работали в баре матери, где я до сих пор время от времени выступаю в роли папасана. В юности девушки начинали танцовщицами, но после двадцати семи лет многие не хотят заниматься танцами и предлагают себя какими-нибудь другими, требующими меньших усилий способами и часто промышляют на свой страх и риск в «Саду роз». Я познакомил их с Сукумом, и тот изо всех сил старался не увидеть в их лицах мать.

— Сончай, как давно мы не виделись! Что тебя сюда привело? Выбираешь девочек для «Клуба пожилых мужчин»?

— Сончай, дорогой папасан, закажешь мне выпивку?

— Работаю, — ответил я и заказал всем пива. — Вы наверняка слышали об убийстве фаранга в доме на сой 4/4?

Девушки разом опустили глаза: то ли из уважения к погибшему ценному клиенту, то ли из боязни накликать беду, — трудно сказать. Я кивнул Сукуму, и тот вытащил темно-синий паспорт с орлом на обложке. Вряд ли была необходимость показывать им фотографию.

— Мы в шоке!

— Такой хороший клиент.

— Приезжал раза четыре в год. Платил щедро. Отличный парень.

— И что здорово — брал нас по две и больше. Было прикольно.

— А как смеялся над тем, что он толстый. Говорил: «Забирайся сверху, иначе я тебя расплющу». Он был не как другие фаранги.

— Да, был не «северным».

Когда мы говорим, что фаранг «северный», подразумеваем, что он страдает комплексом превосходства.

— Клиент водил вас в шикарную квартиру или в убогую ночлежку? — поинтересовался Сукум. Он все еще не мог поверить, что богатый человек станет тратиться на такую дыру. Ведь в пентхаусе у жертвы не было ни жены, ни сожительницы.

— По-разному. Иногда на месяц влюблялся в девушку и приглашал к себе в пентхаус на Восьмой сой. Но обычно, когда просто развлекался, приводил в дешевые номера. Наверное, не хотел, чтобы соседи по дому знали о его аппетите.

— Да-да, аппетит невероятный. Он, конечно, принимал много голубых таблеток. Был из тех фарангов, у которых постоянно свербит. Явно озабоченный.

— Если работу выполняли хорошо, он удваивал, а иногда и утраивал гонорар.

— Что значит — хорошо выполняли работу? — внезапно ожесточился Сукум.

— Ничего особенного. Некоторые клиенты очень чувствительны. Этот был именно такой. Может, даже немного трогательный. Хотел понравиться, даже чтобы его любили. Пусть всего пару часов. А потом — чтобы точно так же любила другая. Если это выполнялось и девушка притворялась, что она настоящая любовница, а не шлюха на двадцать минут, он платил вдвойне. Вскоре об этом здесь знала каждая девушка, поэтому, когда он нас нанимал, мы превращались в страстных любовниц. Но это даже забавно.

— Он был таким, даже если брал несколько девушек?

— Да. Как-то на свой день рождения он нарушил правило и привел в пентхаус целую компанию. Там была огромная ванна-джакузи. Мы плескались вместе с ним, а он вел себя словно китайский император, окруженный любящим гаремом. Нас пришло десять, так что бар почти опустел. — Девушки хихикнули.

— И он что… делал это с каждой из десяти? — заинтересовался Сукум.

Марли, вспоминая, нахмурилась.

— Не уверена. Точно помню, меня он в ту ночь трахнул.

— И меня.

— И меня.

— И меня.

— Получается всего четыре, — будто с облегчением проговорил Сукум.

— Но мы ему еще по разу отсосали. Это обычное дело.

— Не был ли он садистом или мазохистом? — спросил я.

Девушки по очереди покачали головой.

— Он был совершенно нормальный озабоченный. Никогда не рассказывал о своей жизни в Калифорнии, но можно было догадаться, что там ему очень плохо. Такого человека жалеешь, и ему хочется помочь. В нем совершенно не чувствовалось агрессии.

— Настоящие озабоченные не бывают агрессивными. Имею в виду тех, кто вот так освобождается от подавленных желаний.

— Верно. Опасаться надо серьезных, которые все время мастурбируют и прилепляются к одной девушке. Влюбчивые опасны. А этот за всю жизнь, похоже, ни разу не дрочил. Был настолько богат, что всегда находился кто-нибудь, кто делал это за него.

Я помолчал. Все, кроме Сукума, выпили пива, а он тянул минералку.

— Ладно, а теперь скажите, кто был с ним на этой неделе.

Мы с Сукумом внимательно наблюдали, а девушки переглядывались и пожимали плечами.

— Никто. Он уже пару месяцев здесь не появлялся, хотя мы знали, что он в Бангкоке — видели на улицах.

— С девушками?

— Нет. Надо думать, стал пользоваться другим баром. Без секса он никак бы не прожил.

Все это время Понг возилась с американским паспортом. Он к ней попал к последней, а Сукум обратно его не потребовал. Чтобы нарушить молчание, она сказала:

— Смотрите, какая огромная виза — занимает целую страницу. Какая красивая. Вот еще, еще одна. Не умею читать по-английски. Что это за страна?

Я взял паспорт, рассмотрел визу и ответил:

— Королевство Непал.

Глава 14

Не было никаких оснований связывать мертвого американца с Тиецином только потому, что он несколько раз побывал в Непале. Но надо разбираться в тонкостях предрассудков, чтобы понять мое состояние ума, когда мы покинули «Сад роз» и отправились в дешевые номера на сой 4/4. Косвенным доказательством для подозрений о контактах Тиецина и Чарлза послужила моя собственная связь с Непалом. Космос мне твердил, что выхода нет: хочу или не хочу, я связан с Тиецином и его мантрой. Тем не менее я повел Сукума по узкой улочке с рядами столов с едой — очень удобно для работающих в барах девушек. Несколько красавиц сидели за столиками и провожали нас оценивающими взглядами. Одна, новенькая, сказала, что любит меня. Искренность пала первой жертвой капитализма.

Из переулка мы попали на Пятую сой, знаменитую гастрономическим супермаркетом «Фудленд». В нем есть небольшая закусочная, открытая круглосуточно, за исключением буддийских праздников. (Если, фаранг, тебе захочется познакомиться с девушкой, когда бары закрыты, ты знаешь теперь, куда обратиться, благодаря персональным экскурсиям Джитпличипа.)

На Сукумвит мы за «Старбаксом» повернули направо, туда, где всегда прохаживаются девушки и куда неизменно тянет приезжих, оставили справа книжный магазин, а слева прилавки с порнографией и товарами для занимающихся боевыми искусствами и оказались на знаменитом перекрестке с Четвертой сой. Вся здешняя коммерция — бары, книжная торговля, парикмахеры, продажа одежды, еды, DVD, отели и полицейские — процветала на хлынувших как из рога изобилия возможностях, которые предлагала самая древняя в мире профессия. В более благородном обществе, может, и презирали работающих здесь девушек, но местные жители обращались с ними вежливо. Понимающий толк в жизни не станет смотреть в зубы дареному коню.

Нам удалось, не слишком рискуя жизнью, перейти дорогу и поздороваться с товарищами по профессии, заправляющими расположенной на другой стороне Сук будкой регулирования дорожного движения. Мы миновали бары и прилавки с едой на Четвертой сой, после чего повернули на Четвертую субсой. У дома, где произошло убийство, нашли двух скучающих охранников — они устроились на металлических стульях и играли бутылочными пробками в тайские шашки. Нас они не остановили, и мы свободно прошли в помещение регистрации, занимающее самую малую часть первого этажа. За конторкой сидел довольно высокий, не меньше шести футов ростом, и изрядно растолстевший транссексуал. Длинные волосы перевязаны на затылке в конский хвост, на лице — румяна и тушь. Он был из тех, чей характер не становится лучше, после того как им отхватили яйца. Но при этом умен — понял, что перед ним полицейские, прежде чем мы успели открыть рот, и решил не помогать.

— Мы расследуем убийство фаранга Фрэнка Чарлза.

Транссексуал закатил глаза.

— Опять. Я считал, все закончилось.

— Нет. Мы хотим спросить, как часто он здесь бывал.

— Руководство известило меня, что посторонним следует задавать вопросы по должным каналам.

— Мы и есть твой должный, законный канал, — объяснил Сукум.

— Через адвокатов, — ухмыльнулся транссексуал. — Переговорите с адвокатами.

Сукум стеснялся, когда приходилось работать в барах для белых и с девушками, которые обслуживают белых. Но в этом транссексуале он узнал тип хорошо известных ему людей.

— Ты что, в самом деле хочешь меня рассердить? — угрожающе спросил он.

Транссексуал напрягся и вот-вот готов был взорваться.

— Потом. — Я тронул Сукума за руку и, повернувшись к транссексуалу, произнес полицейским тоном: — Дай нам ключи от номера.

Тот пожал плечами и нехотя протянул ключи. Мы подошли к лифту. За нашими спинами к конторке приблизилась любовная парочка: фаранг лет под шестьдесят и девушка двадцати с небольшим. Мужчина снял номер на два часа и заплатил вперед. Они присоединились к нам в крохотном лифте и весь путь до четвертого этажа провели в напряженном, предвосхищающем соитие молчании. Было что-то пленительное в этих двух незнакомых друг с другом людях, решивших через пять минут после первой встречи заняться сексом. Они вышли на том же этаже, что и мы, и я невольно покосился на них: мужчина никак не мог разобраться с ключами, а девушка ждала, опустив глаза.

— Пошли, — поторопил меня Сукум.

Пока мы искали дверь, я достал мобильный телефон, позвонил Леку и попросил приехать поговорить с транссексуалом. Сукуму стало завидно — у него нет молодого помощника такой ориентации.

Из комнаты, где умер толстый фаранг, удалили озеро крови, вынесли труп, но почти все остальное оставили на месте. Ни дисковую пилу, ни другие инструменты криминалисты не обнаружили. Я машинально повернулся к книжным полкам. Романы и киносценарии по-прежнему находились там, только теперь покрытые специальным порошком для обнаружения отпечатков пальцев. Эксперты сообщили, что все найденные отпечатки принадлежат жертве. Что же до других частей комнаты — там, как и ожидалось, имелись тысячи разных отпечатков пальцев. Не удивительно — это же номера, которые сдаются на час.

Меня, конечно, больше всего интересовали, притягивали и ставили в тупик книги. Если бы не они, убийство можно было отнести к эксцентричному восточному плагиату — буквальном понимании людьми из «третьего мира» западной криминальной традиции. Книги исключали такое предположение. Благодаря им характер преступления становился непонятным, как только я пытался воссоздать портрет убийцы. С одной стороны, мы имели дело с самым жестоким способом расправы над человеком, который только можно представить; с другой — отсутствовали какие-либо признаки неконтролируемой ярости: расчленение человека производилось с хирургической точностью. Один аккуратный разрез от солнечного сплетения до паха, и жертву лишили внутренностей — кишки вывалились, потому что американец был тучным. Подобным же образом обошлись и с черепом, где операция была проведена тщательно, а значит, налицо профессионализм, минимум умение.

Патологоанатом объяснила, что пилить кость без должных навыков очень трудно. Все говорило за то, что преступление не стихийная резня и кромсание плоти — это бы свидетельствовало о сдвиге психики у преступника. Можно было отмахнуться и заявить, что мы слишком мало знаем об убийце. Но кое-что мы все-таки знали: книги, которыми он или она руководствовались, когда задумывали злодейство. Неизвестный явно что-то пытался до нас донести. И еще: не следовало забывать о небольшой детали — каннибализме.

Теперь, после того как с книг сняли отпечатки пальцев, я мог взять их в руки одну за другой: «Молчание ягнят», «Ганнибал», сборник рассказов Эдгара По, включающий «Колодец и маятник», и — надо же, какое совпадение — «Крестный отец» Марио Пьюзо.

Тайна была настолько непроницаемой, что я покачал головой. Мне захотелось посмотреть в окно.

— Даже окон нет, — пожаловался я Сукуму.

— Ты видел расценки на номера? — ответил тот. — С окнами стоят вдвое дороже.

— Но мы имеем дело с успешным голливудским режиссером, а это самая избалованная разновидность из всех обитающих на земле людей. Разве такие принимают решения, основываясь на разнице в цене в пять сотен бат?

Сукум почесал затылок и пожал плечами: фаранг не то явление природы, о котором он мог судить.

— Может, он не хотел, чтобы были окна.

— А ванную пожелал. Номера без ванной еще дешевле.

Мы с Сукумом осмотрели крохотную ванную: смывной туалет примостился рядом с душевой кабинкой с рваной шторой. Здесь тоже не оказалось улик. Еще один парадокс: если убийство отличается крайней жестокостью, сознание преступника, как правило, не настолько организованно, чтобы так старательно заметать следы. Кроме крови на полу, не обнаружено никаких косвенных улик, что тормозило расследование. Казалось, преступление отмечено печатью профессионализма. Но профессионалам чужд столь вычурный стиль. И мозги своих жертв профессионалы не едят: это погубило бы их репутацию и они больше никогда не получили бы заказов.

Ну и задачка! Никогда не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. Насилие — это, знаете ли, форма вожделения, своеобразное проявление консьюмеризма, так сказать, ранний капитализм. Так же как невозможно приобрести дом своей мечты, прежде его не вообразив, так и с объектами любви убийц. Преступников влекут образы такие же манящие, как тебя, фаранг, картина храпящей перед камином собаки и очаровательных детишек, мирно играющих на лужайке. Однако у убийц нет твоей свободы выбора, и им, в конце концов, приходится иметь дело с отвратительным куском мяса, тогда как тебе — только с субстандартной ипотекой. Ярость обращается во прах — возникает паника.

Но ничего похожего я здесь не находил. Чтобы вскрыть череп, потребовалось десять минут сосредоточенного труда. И при этом надо было следить, как бы не задеть живописную, красную паутинообразную оболочку мозга — внутреннюю мембрану, защищающую серое вещество. Зачем так осторожно обращаться с этой сеточкой, если хозяина оболочки собираешься укокошить, а его мозги употребить на ужин?

Покончив с делом, преступники забрали пилу и нож — ни то ни другое найти не удалось — и хладнокровно покинули дом. Теперь я не очень расстраивался, что расследование поручено Сукуму, а не мне. Тупик. Мы посмотрели друг на друга и пожали плечами.

Внизу выяснилось, что Лек не очень поладил с транссексуалом за конторкой. Когда мы с Сукумом вышли из лифта, нас оглушили их крики. Обычно тайцы не показывают эмоции на людях, но эти двое были особой ориентации, оба родились на северо-востоке и орали друг на друга на диалекте лао, который ни я, ни Сукум не понимали. Наконец Лек, хотя и ненавидящий насилие, но мастер поругаться не хуже базарной торговки, сказал другому транссексуалу нечто такое, отчего тот выскочил из-за конторки. Он был крупным и толстым, и мы с Сукумом поспешно встали между ним и нашим товарищем.

Когда я вывел Лека на улицу, он все еще бранился, то и дело обеими руками откидывая назад свои длинные черные волосы. Но быстро пришел в себя.

— Жертва, американец, постоянно пользовался этими номерами — по крайней мере пять раз в неделю, — объяснил он. — Имел договоренность с администрацией. Оставлял ключ себе, а комнату снимал помесячно. Заставил администрацию сменить замок, чтобы запасной ключ хранился только у самого большого начальства в личном сейфе вне стен этого здания. Девочек приводил по две, иногда по три. Каждая «сессия» длилась не больше двух часов, но он мог устраивать в день до трех «сессий».

— А о чем ты так спорил с этим?..

Лек откинул назад волосы и встряхнулся.

— О салате из сомтама. О чем же еще? Ведь мы испанцы.

Глава 15

Я сидел в полицейском управлении за своим столом и смотрел на монитор компьютера, в сотый раз за день проконсультировавшись с «Книгой перемен». Я хотел знать, возродился ли уже Пичай или ждет, когда мы с Чаньей займемся любовью, чтобы снова вернуться к нам (в курсе ли он, что его бывшая мама теперь монахиня?). Или же верна моя догадка и он в ожидании пришествия Майтреи решил подняться на более высокий уровень? Кстати, я его проверил по поисковику Google — имею в виду Майтрею Будду, — и выяснилось, что в космогонии махаяны наметился раскол. Самое раннее, когда его можно ждать, — через три тысячи лет, но некоторые считают, что он придет не раньше чем через сто тысяч. К тому времени все люди, сумевшие сохраниться на Земле, будут в избытке владеть и красивыми машинами, и домами, поэтому им останется только страстно желать трансцендентного.)

«Книга перемен» сегодня лаконичнее обычного и предлагает только гексаграмму 52: предел познаний/тихое поведение/гора. И никаких бегущих строк, чтобы выбрать совет. Зато комментарий вызывал отклик в душе.

«Чрезвычайно трудно привнести в сердце покой. Буддизм пытается этого достигнуть, исключив все движения в нирване, а „Книга перемен“ утверждает, что покой — это состояние полярности, которое считает движение просто дополнением. Видимо, текст определяет направления для занятия йогой».

Мне пришло в голову, фаранг, что своим требованием постоянного движения «Книга перемен» подходит тебе в качестве руководства больше, чем буддизм. Честно говоря, не могу представить тебя в нирване, когда вокруг продолжаются все эти чудовищные войны и по всей планете слышится шелест денег. (Прости, сегодня я в таком настроении.) Что касается йоги. Я поверю в нее, когда на Нью-Йоркской бирже начнут стоять на голове.

На экране всплыло сообщение, что мне пришло письмо от Кимберли Джонс, агента ФБР.

«Это, должно быть, самое легкое задание за всю мою службу. Большую часть информации я получила из Интернета, а остальное — благодаря своим связям в Лос-Анджелесе. Фрэнк Чарлз, если мерить успех деньгами, был феноменально успешным телевизионным и кинорежиссером. Он входил в „Патна продакшн инкорпорейтед“ и снимал любовную муру, идущую вторым экраном, а затем продавал права телевидению для производства сериалов. Был достаточно изворотлив, чтобы придать своим поделкам налет респектабельной сентиментальности и тем самым привлечь замшелых обывателей, но в то же время не отпугнуть массы.

Похоже, начинал с того, что хотел снимать кино для избранных, основанное на итальянских и французских фильмах его поколения: Трюффо, Бертолуччи, Феллини, всей этой компании. Даже снял свой первый полнометражный художественный фильм. Картина называлась „Черная среда“. Выполненный в жанре американского фильм-нуар, фильм получил много восторженных отзывов критики, но не принес коммерческого успеха. Такое впечатление, что Чарлз понял намек и заключил сделку с дьяволом — стал плодить один сентиментальный вздор, который проложил ему дорогу к банку: полтора года — и готова очередная картина.

Пять раз женился на молоденьких невротических киноактрисочках, одна из них родила ему дочь, затем дамочки с ним разводились и прилично обчищали, но, казалось, это не уменьшало его состояния. После пятого брака он стал пользоваться услугами профессионалок, и это десять лет назад привело его к вам. Ну и, как часто случается с мужчинами, он после первого визита пристрастился к вашим районам красных фонарей.

Уже десятилетие не снимает, и примерно шесть лет назад „Патна продакшн“ была официально ликвидирована. После этого он, по слухам, занялся недвижимостью в Азии (поговаривают, приобретал собственность в Гонконге, на Тайване и в Малайзии). И это принесло ему новые деньги.

Чем богаче он становился, тем делался все более жалким. В эксклюзивном интервью журналу „Вэнити фэйр“ Чарлз признался, что разочарован во всем: в системе, деньгах и прочем. Тем самым нарушил все американские табу и особенно — голливудские табу: нельзя заявлять, что богатство и успех делают человека несчастным и что он уважал бы себя гораздо больше, если бы занялся в жизни чем-нибудь другим, хотя и имел бы при этом меньше денег.

В Интернете о нем говорится как о приятном малом, ненавидящем свою работу, но не имеющем сил расстаться с богатством. Чему я не вполне верю.

Подтекст интервью „Вэнити фэйр“ в том, что печально известный дурной американский вкус каким-то образом повредил его душу. Возможно, это так, но он сам внес огромный вклад в наше филистерство и, надо смотреть правде в глаза, с какой бы иронией и цинизмом ни относился к своей работе, все равно привил своему сердцу приличную дозу „Джелло“.[33]

Еще говорят, что он беспощаден в делах. Судимостей нет, но зарегистрированы стычки с голливудскими полицейскими по поводу проституции. Преследования он избежал, но все поняли, что он за фрукт.

А вот это может тебе пригодиться. Начав ездить на Восток, он привозил с собой тайских девушек на неделю-другую в Лос-Анджелес (иногда не одну). И совершил ошибку, показываясь с ними на людях, на вечеринках и так далее. Влиятельные пожилые дамы отнеслись к этому с неодобрением, и ему пришлось остановиться. Тогда он стал проводить все больше времени в Бангкоке, хотя об этом никто не знал — просто переводил телефонные звонки на свою гостиницу или квартиру. А потом появилась электронная почта, и дело вообще упростилось.

В последнее время он как будто попытался исправить свою карму, прибегнув к различным видам мистицизма. Говорят, выставлял себя дураком на обедах в Лос-Анджелесе, разглагольствуя об индуизме, буддизме, мистическом христианстве, — видимо, не знал, на чем остановиться.

С такой подноготной я бы копнула, как обстоят дела с деньгами. Попыталась бы выяснить, знал ли кто-нибудь о его завещании — другими словами, кому выгодна его смерть. И первым делом проверила бы его дочь и ее мать. Понимаю, в эту схему не очень вписывается каннибализм, но как знать. Может, все эти жестокости — только дымовая завеса? Деньги творят странные вещи с людьми.

Кимберли».

В это время меня вызвал к себе в кабинет босс. Думаете, его встревожило, что медленно идет расследование убийства Фрэнка Чарлза? Вот и я тоже так не думал.

— Он хочет получить деньги на следующей неделе, — в замешательстве начал Викорн.

Он стоял у окна и смотрел вниз на незаконных торговцев едой, которые специализировались на том, что любили полицейские управления Восьмого района: у них всегда можно было купить салат из сомтама, приправленную острыми специями жаренную на решетке курицу, том юм тунг,[34] пад-гай,[35] хрустящую утку для Викорна и его двоих помощников, вареное на пару брокколи с арахисовым соусом для его секретарши Мэнни, жареный рис, фаршированные блинчики, манго с клейким рисом для Лека. А еще воду из корня лотоса, запеченные в тесте овощи, сушеные мидии в масле, ростбиф под острым соусом… Это все только основные блюда, а сколько еще названий…

Многие торговцы горели желанием оказать содействие Тайской королевской полиции, и у каждого были собственные столы и стулья, которыми никто не собирался делиться с другими, поэтому кухня на открытом воздухе растянулась на полмили с обеих сторон полицейского управления. Любой коп, которому приходило в голову пожаловаться на скопление на улице продавцов еды, немедленно отправлялся регулировать движение на перекрестке улиц Сукумвит и Асок.

— Кто?

— Твой хэллоуинский буддист из чертовых гор. За кого он меня принимает? За Джорджа Сороса?

— Тиецин? Но ему следует платить по получении товара.

Полковник обжег меня взглядом.

— В том-то и дело… Он намерен поставить товар на следующей неделе. Самый оборотистый оптовик из всех, кого я знаю. Каким способом ему удалось за такой короткий срок собрать наркотиков на сорок миллионов долларов? Ты хоть делал подсчеты?

— Пятьсот тридцать три тысячи триста тридцать три и три в периоде (разумеется, я делал подсчеты, я же как-никак консильери). Округленно — пятьсот тридцать три килограмма, или тысяча сто семьдесят шесть фунтов. Это составляет несколько больше половины американской тонны — если быть точным, ноль целых пятьсот восемьдесят восемь тысячных. — Я перевел дыхание. — У вас нет денег?

Викорн вскинул руки и смущенно признался:

— Нет. Я терпеливо ждал финала. Конечно, я могу их достать, но на это потребуется время. В наши дни никто не занимается оборотом подобных сумм. Немыслимо. Подавай ему сорок миллионов налом — это ж надо! — Он хлопнул себя по лбу. — Я рассчитывал, что товар будет прибывать партиями стоимостью по миллиону, максимум по два.

— А вы можете что-нибудь продать? Например, ваши шале на Пхукете? Или недвижимость в прибрежной зоне на Меконге поблизости от Нонг Кая…

Мера отчаянная, но я принимал в расчет ту огромную «морковку», которую подвесил перед носом Викорна Тиецин: деньги и полное превосходство над генералом Зинной, что позволит полковнику стереть конкурента с лица земли.

— Сейчас неподходящее время для продажи недвижимости. Ее не реализовать за один день, и я не уверен, что наберется сорок миллионов. Сейчас все бросились за недвижимостью в Пномпень и Сиануквиль на камбоджийском побережье. Таиланд страдает от закрытости, и сюда не идут инвесторы. Все рванули занимать места в Камбодже, стране неиспорченной и широко открытой. А еще есть Вьетнам и Малайзия. Ходят даже слухи, что скоро падет социалистическое правительство в Лаосе или качнется в сторону безудержного капитализма. Представь, какую выгоду получат те, кто там уже вложился!

— Так почему бы ему не сказать, что необходимо подождать?

— Я так и поступил. Очень вежливо. В конце концов, он перспективный крупный деловой партнер, и я никак не хотел его обидеть. Но он остался недоволен. Неужели он правда в состоянии доставить весь товар на следующей неделе?

— Понятия не имею.

— Почему он так спешит?

Я пожал плечами.

— Он не сказал. Только сообщил, что его движению необходимы деньги.

Глаза полковника сузились.

— Что он планирует? Вторжение в Китай?

Я не ответил. «От него можно ожидать и такого».

— Ты читал последние новости? — хмуро поинтересовался Викорн.

— Нет.

— Демонстрации в Индии и Лхасе инициируются тибетскими монахами. Около сотни их убиты китайцами. Это не имеет к нему отношения?

— Ни малейшего представления. Хотя, надо полагать, перед Олимпийскими играми они попытаются насолить Пекину.

Викорн угрюмо глянул на меня.

— Верно. Для тибетцев это шанс. Сейчас или никогда.

— Для них «никогда» не существует, — возразил я с улыбкой превосходства, которая так ему не нравилась. — Только «сейчас».

— Убирайся вон.

Когда я был у двери, он меня остановил.

— Эта австралийская контрабандистка… Ты с ней разобрался?

Это был не вопрос, а приказ.

Вернувшись за свой стол, я позвал Лека и попросил найти такси, на котором мы могли бы добраться до женской пересыльной тюрьмы, расположенной по другую сторону реки, в округе Тхонбури.

Глава 16

Леку о своей поездке в Катманду я почти ничего не рассказывал. Но даже та малость, что я ему открыл, удивила его, как любого транссексуала, своей духовной стороной.

— Это потому что ты сам такой духовный, вот Будда и дал тебе шанс туда попасть, — прокомментировал он с заднего сиденья такси, откидывая назад обеими руками свои черные волосы. Как всегда, когда мы были наедине, он позволил себе воспользоваться тенями и слегка подкрасился, глядя в миниатюрное зеркальце. — Какой, наверное, вызвало у тебя трепет — быть вот так призванным! На твоем месте я бы почувствовал себя паломником к святым местам.

— Лек, неужели ты не понимаешь? Я отправился туда выполнить грязную работу для Викорна.

— Таковы пути Будды, дорогой, ты бы уже должен это знать. Оставь гордыню, преклони колени.

— Лек, на мне грязи больше, чем на стеклянной крыше в Тхонбури. У меня ощущение, что изнутри я весь в дерьме и душе остался единственный маленький источник света. Я весь погряз в коррупции, деградации, чувстве вины и дурной карме. Еще один проступок, и я умру, я это знаю.

Помощник повернулся ко мне и уважительно поклонился.

— Почему ты это сделал? — в недоумении уставился я на Лека.

— Потому что твои откровения свидетельствуют о том, что ты стоишь на пороге нирваны. Обычные люди так не думают. Они не тревожатся о своей душе. Так ведут себя только архаты вроде тебя и транссексуалы вроде меня.

Я вздохнул и не стал спорить. Может, не так уж плохо, если хоть одна душа на земле верит в мою чистоту.

Мы застряли в пробке на пересечении Асок и Сукумвит и молча сидели в такси, когда появился мальчишка со сломанной щеткой для чистки стекол и грязным лицом и сделал вид, будто протирает окно с моей стороны. Я опустил стекло и дал ему сто бат, что на девяносто бат больше, чем положено. Лек сначала был поражен, а потом широко улыбнулся, связав этот поступок с моим духовным прогрессом.

Обернулся таксист.

— Вам не стоило этого делать. Он расскажет приятелям, все прибегут сюда, и кого-нибудь собьет машина. На прошлой неделе на этом самом месте произошел несчастный случай.

— Я это сделал не ради него, — парировал я, на радость Леку.

В этом, фаранг, кстати, одно из преимуществ буддизма: он не ориентирован на результат. Нет способов воздействовать на чужую карму — заниматься можно только своей.

В женской тюрьме влияние Викорна ощущается меньше, чем в большинстве мужских, поэтому начальница оказала нам не слишком теплый прием. В Таиланде в местах женского заключения персонал подразделяется на две категории: активные лесбиянки и высоконравственные домохозяйки, которые почувствовали, что им необходимо исполнить свой буддийский долг. Кхун Кулакон принадлежала ко второй. И еще она знала, чего ждать от гангстеров. Дала мне понять, что предвидела приход гонцов из лагеря Викорна, и, отведя в сторону, прошептала:

— Если после вашего визита с ней что-нибудь случится, нарветесь на неприятности. Я стану утверждать, что это дело рук Викорна, даже если ему вздумается все валить на меня. Не желаю знать, как вы с ней обойдетесь, только не вздумайте пришить, пока она у меня.

Я отвечал также шепотом:

— Все не так, как вы думаете. Она работала не на нас. Она наркокурьер генерала Зинны.

Кхун Кулакон нахмурилась. Мне казалось немного странным объяснять ей политику мафии, но дотошная баба, отбросив благочестие, дергала подбородком, принуждая говорить. И я продолжил:

— Ее подставила третья сторона. Мы ни при чем. Но Зинна наверняка решит, что это дело рук полковника Викорна. Мне надо докопаться до истины прежде, чем генерал снова объявит войну. А вы понимаете, что это значит.

Кхун Кулакон понимала. Она принадлежала к тому поколению, которое хорошо помнило тайную гражданскую войну между копами и военными. Война продолжалась десятилетиями и достигла кульминации в пятидесятые годы в Чиангмай, когда пришел транспорте опиумом, который гоминьдановцы при попустительстве ЦРУ отправили из Шанленда.[36] Вооруженное противостояние на железнодорожной станции, где стоял набитый наркотиком состав, продолжалось до тех пор, пока начальник полиции не добился буддийского мира, пообещав утопить весь опиум в море.

В то время никто не задал сакраментального вопроса — боялись, что конфликт вспыхнет с новой силой. И только через несколько десятков лет какой-то журналист спросил у главного копа в отставке: «Так вы в самом деле утопили опиум в море?» «Да, — ответил тот, — но на пути попался корабль».

Начальница бросила испытующий взгляд на Лека, которому, как я догадался, никогда не приходилось бывать в женской тюрьме.

— Мы здесь только поговорить, — уточнил я. — Может, удастся спасти ей жизнь. Будда знает, как поступит Зинна, если возникнет впечатление, что она может разговориться.

Женщина посмотрела мне в глаза и выдавила натянутую улыбку.

— Спасибо, Сончай. Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Как она все это переносит?

— Вчера разговаривала по телефону с лучшей подругой. — Кхун Кулакон пожала плечами. — Видимо, в австралийской культуре лучшие подруги важнее родственников. — Она покачала головой. — Даже с моим опытом больно смотреть на таких людей. Она — глупая девчонка с потрясающей фигурой. Общество промыло ей мозги, убедив, что она заслуживает большего, чем получает от жизни. Было бы гуманнее выпороть ее и отпустить. Но у фарангов телесные наказания вышли из моды. Даже если король ее помилует — а так когда-нибудь и случится, — она к тому времени сбрендит. Но в теленовостях психологических шрамов не разглядеть, так что и беспокоиться не о чем.

Здесь, как и в мужской тюрьме, заключенные большую часть времени проводили на открытом воздухе в прямоугольном, окруженном рядами камер дворе. Для тайцев риап рой, то есть чистота и порядок, не столько призыв, сколько образ жизни. На первый взгляд тюрьма могла показаться лагерем беженцев: на земле полотенца и всякое тряпье, чтобы лежать, кто-то соорудил самодельный очаг и готовит на углях пищу, растрепанные женщины переворачиваются во сне или бесконечно переходят с места на место, но каждый таец поймет, что здесь царит полный порядок. Каждое обозначенное полотенцем или газетой место размером шесть на четыре фута имеет в иерархии тюрьмы свой невидимый номер — лучшие занимают те, у кого длиннее срок. С другой стороны, старожилы должны помогать новеньким усвоить правила и ограничения, которые заключенные сами себе установили. Во всяком случае, это касается тайских женщин. Но десять процентов заключенных — иностранки. Я заметил двух очень крупных и очень черных нигериек, которых поймали с наполненными героином презервативами в животе; немку, убившую мужа-тайца, после того как застала его в постели с проституткой; пару англичанок, попавшихся с фальшивыми чеками и получивших восемь лет за сто долларов. Им предстояло разобраться самим, как работает система. Но пройдет время и приспособятся даже плачущие и вопящие великанши из Нигерии.

Однако Рози принадлежала к совсем иной категории, поскольку только что здесь появилась. Старшая надзирательница проводила нас в самый центр двора, где австралийка занимала наиболее почетное место. Места здесь ценились по тому, насколько удалены от камер, где не устают появляться на свет новые и новые поколения москитов, чтобы набрасываться на плоть всех, кто находится поблизости. Ночи в камерах — это пытка, только самым крепким удается заснуть. Поэтому день служит для того, чтобы наверстать упущенный сон.

Приближаясь к заключенной, мы невольно залюбовались ее аппетитным, повернутым к нам задом. Рози лежала, свернувшись, в форме зародыша. Подойдя, мы заметили, что она сосет большой палец левой руки и как будто без сознания.

— Она не спит, — объяснила надзирательница. — Отключилась. С белыми женщинами так часто случается — странная вещь. Тайка, когда попадает к нам, знакомится с правилами, разбирается, кто главнее, пытается всем угодить, чтобы заработать привилегии и обзавестись подругами. Фаранги смотрят на жизнь по-другому. Они либо чувствуют свое превосходство, либо совершенно раздавлены. Никакой середины.

В Рози превосходства не наблюдалось. Надзирательница наклонилась и что-то тихо прошептала ей на ухо. Это не дало результата, и она стала все настойчивее ее трясти. Снова никакого эффекта. Тюремщица повернулась к нам и извинилась.

— Простите. — Она стала крутить Рози ухо, пока австралийка не открыла глаза. — К тебе пришли. Вставай, если не хочешь оказаться ближе к москитам.

Видимо, упоминание о насекомых решило дело. Заключенная сделала над собой усилие и, словно входя в холодную воду, развернулась, но продолжала дрожать и, отгораживаясь от мира, крепко сжимала веки. Когда ей все-таки удалось подняться, у нее оказалось белое, сморщенное лицо пожилой женщины. А когда заговорила, не могла остановиться, хотя мы так и не поняли, то ли она обращалась к нам, то ли просто озвучивала постоянно крутившийся у нее в голове монолог.

— Я погибла, моя жизнь кончена, я схожу с ума, раздавлена, мне крышка, меня здесь убьют, искалечат мое тело, сожрут москиты, когда я отсюда выйду, буду старой и морщинистой, я труп, здесь ад, москиты — это ад, ад, ад, мне ничего не осталось, я пропала, мне конец, у меня никогда не будет детей, я не выйду замуж, мама умрет от стыда, друзья от меня откажутся, я возненавижу почту, буду такой страшной, что на меня никто не захочет взглянуть, меня съедят насекомые, люди будут внушать мне омерзение, посмотрите, неужели вам не нравятся мои титьки? Неужели вы меня не хотите? Возьмите меня прямо при всех. Я тоже тебя хочу, это мой последний шанс заняться сексом, мне все равно, мне все равно, я труп, со мной все кончено, мне предстоит провести десять лет в долине смерти, я превращусь в камень, в тень, буду испуганной маленькой старушкой, боящейся выйти из дома, я это чувствую, совершенно свихнусь, помогите мне, пожалуйста, у меня такое хорошее тело. Хочешь поиграть с моей киской? Хочешь, отсосу? Если вытащишь меня отсюда, буду вечно твоей сексуальной рабыней. Ты не поверишь, что я могу проделывать языком. Мне нравится, когда меня связывают, а если хочешь, буду связывать тебя — сделаю все, что угодно. Помоги мне! Меня едят москиты, едят, едят, уже грызут мне соски. Поедают заживо.

Надзирательница отвесила ей пощечину, и австралийка замолчала. Я жестом приказал Леку не вмешиваться, а австралийке сказал:

— Не исключено, мы сумеем тебе помочь, только приведи в порядок голову. Попроси у надзирателей каких-нибудь транквилизаторов, чтобы ясно мыслить. — Я сунул ей пачку банкнот общим достоинством больше тысячи бат. — Вот.

Австралийка посмотрела на меня и расплакалась.

— Я не преступница — обычная девчонка. У меня не было намерений ни во что вляпываться, хотела только квартиру в Сиднее с видом на бухту. Сделала это только раз, собиралась открыть салон красоты. Сейчас в Розовой бухте новое строительство, мне хотелось окнами на юг. Я стала бы Рози из Розовой бухты и занималась бы любовью раком, любуясь на вид. Думала, поступлю один раз плохо и заживу нормальной жизнью. Ты же понимаешь, это единственный способ все как следует устроить. Что в этом дурного? Все так делают. — Она осеклась, вспомнив, где находится.

Я взял ее за руку и, давая другой рукой еще денег, твердо прошептал:

— Может, нам удастся вытащить тебя отсюда через восемь лет. Это большой срок, но когда выйдешь, тебе еще будет лет тридцать пять. Станешь держать рот на замке — мы добьемся для тебя особых условий: репеллент от насекомых, нормальную еду с витаминами и протеином, может, даже таких привилегий, как время от времени мужчину. Рози, мы твой единственный шанс. До тебя доходит? Единственный шанс, Рози. Если генерал Зинна решит, что ты собираешься заговорить, он тебя убьет. Понимаешь?

Мне показалось, я сумел достучаться до той части ее сознания, которая еще хотела жить. Девушка, как идиотка, медленно кивала с открытым ртом. Положила руку мне на плечо, тяжело оперлась, щурясь на окружающую картину.

— Дерьмовое место. Вон те две мерзкие нигерийские стервы ревут только для видимости, а как только охранницы отвернутся, начинают выдрючиваться. И ничего с этим не поделать — посмотрите, какие они здоровые.

Я взглянул через устланный полотенцами тюремный двор в ту сторону, где, обнявшись за плечи, тихо всхлипывали две черные. Был час дня, и все, кто, подобно Рози, обладал правом лежать подальше от москитов, расплачивались за это тем, что оказались под палящим солнцем. У австралийки с ее нежной северной кожей начали лупиться нос и лоб, и она всеми силами старалась прикрыться от лучей.

— Рози, я расследую ваше дело. Это правда. Если вы будете оказывать нам содействие, через восемь лет мы, вероятно, сумеем добиться вашего помилования.

— Какого еще содействия? Вы уже знаете, кто был самый главный — армейский генерал, о котором здесь все говорят. Половина девчонок оказались в тюрьме, потому что или он, или его люди что-то напортачили. Надо было пойти с копами — это моя ошибка.

— Рози, посмотри на меня и ответь на один вопрос: ты знаешь человека из Тибета по имени Тиецин?

Ее веки затрепетали, и я решил, что это не притворство. Мой вопрос выходил далеко за рамки того, что она обо мне думала: я один из местных, чья начинка головы настолько отличается от австралийской, что взаимопонимание исключено.

— Нет.

— Рози, в твоем паспорте непальская виза. Это меня интересует. Я хочу больше узнать о твоей поездке в Катманду.

Она пожал плечами:

— А что такого? Туристы часто туда ездят. Кто-то чтобы сходить в поход, кто-то за травкой. Большинство — за тем и за другим. Сама я в походы не хожу.

— Курила там травку?

— А как же.

— Где останавливалась?

— Зачем вам?

— Рози, будешь так себя вести, я больше не приду. А я твоя самая главная надежда — надежда на досрочное освобождение.

Она окинула меня усталым взглядом, словно я склонял ее на новый грех. Но жертва показалась не чрезмерной.

— «Пансион Никсона». Все его знают. Это на Фрик-стрит.

— Я считал, что на Фрик-стрит больше никто не останавливается.

— Это считается круто. Ностальгия по шестидесятым. Я старомодна.

— Я как-то не склонен причислять тебя к новомодным хиппи. Мне кажется, Рози, у тебя были основания поселиться в этом месте.

Девушка вздохнула.

— Ладно, скажу. Это такое место, куда приезжают, если хотят заняться делами. Только не спрашивайте фамилий, потому что я их не знаю. Там надо немного потусоваться с особым выражением на лице, воспользоваться языком жестов, только не нужно одеваться как старая уродина. Чуть подкрасишься, покажешь, что умеешь держаться с достоинством, но выражение на лице сохранишь, и рано или поздно к тебе подойдут и сделают предложение. Скажут, что у них все надежно и безопасно. И правда — я знала многих, которые на эти деньги годами путешествуют, купили себе квартиры, дома. Видела, как они живут в Сиднее. Думала, имею дело с солидной организацией. И вот что получилось. — Австралийка дернула подбородком, показывая на тюремный двор.

— Тебе сказали, с кем связаться в Таиланде, и предоставили выбор, с кем работать — с армией или полицией?

— Да.

— А те, что к тебе подошли, непальцы, азиаты или белые?

— Трудно сказать — там все кувырком. Может подойти европеец, месяца два поошиваться в этом месте, будто занимается с людьми от имени босса. Начинаешь думать, что он важная птица в игре, а он вдруг линяет, возвращается домой или отправляется в поход. Тогда появляется другой: может, индус, может, непалка, может, тибетский беженец или таец. С главным, конечно, никто не встречается. Никогда. Исключено. Даже слухов нет, кто он такой.

— Тайцев тоже привлекают?

— А как же. Там много тайцев, которые занимаются бизнесом, главным образом ресторанным. Многие тибетцы тоже хотят денег. Не все беженцы монахи и монахини. И не все монахини и монахи ведут себя по-монашески.

— Спасибо, Рози. — Я попытался сунуть ей еще тысячу бат, но она остановила мою руку.

— Послушай, приятель, есть нечто очень важное, что ты можешь для меня сделать. Сумеешь передать мне малый косметический набор «Шанель № 5»? Понимаю, звучит глупо, но это чтобы поддерживать к себе уважение. Я уже нашла место, где его спрятать, — не хочу превращаться в таких, как здесь все.

Я обвел глазами двор и посмотрел на нигериек. Рози догадалась, о чем я подумал.

— Не беспокойся, я не буду им пользоваться на людях, только ночью, когда одна. Посмотри, что мне удалось раздобыть на прошлой неделе. Надо мечтать, приятель, иначе кончишь, как те две ненормальные стервы.

Мне понравилось выражение здорового торжества на ее лице, когда она показала мне осколок зеркальца. Я похлопал ее по плечу.

— Держись.

Оставалось только надеяться, что я правильно понял ее состояние.

Глава 17

Я попросил секретаря Кхун Куланкона вызвать нам такси, чтобы мы могли вернуться в Крунгтеп. По дороге память о непотребстве женской пересыльной тюрьмы и распаде личности Рози Маккой навалилась на нас тяжким грузом, но, подозреваю, по разным причинам. Я не обратил внимания, сколько раз водитель бросал взгляды в зеркальце заднего вида, хотя смутно чувствовал его нервозность.

Лек, как большинство тайцев, считал, что фаранги — существа другого порядка и смешно даже пытаться их понять. Выступление Рози только укрепило его в этом мнении. Мысль о том, что необходимо совершить преступление, чтобы зажить лучше и стать чище, также была ему недоступна. В Таиланде люди становятся преступниками, потому что им от прошлых жизней досталась дурная карма. Но по доброй воле, если на то нет веских причин, испортить свое кармическое будущее — это уж как-то очень по-марсиански. Я же все прекрасно понимал. И представлял, как бы себя повел, если бы объявили, что мне предстоит провести двенадцать лет в тайской тюрьме.

— Как думаешь, Зинна ее убьет?

— Не знаю. Если ему донесут, что она перестала владеть рассудком и мелет что попало, прикажет подсунуть какую-нибудь дрянь, чтобы все выглядело так, будто она умерла от передозировки. Викорн поступил бы точно так же.

— Извините, мне надо пописать, — объявил таксист и свернул на площадку у рощицы.

Я смотрел, как он вылез из машины, сначала взялся за молнию на ширинке, а затем побежал. Я действовал слишком медленно. Следовавший за нами открытый пятитонный грузовик, из тех, что перевозят войска, остановился перед носом такси, и нас моментально окружили мускулистые парни в камуфляже. В сопровождении двух юных солдат — они показались мне не старше подростков — к нам подошел энергичный малый с лейтенантскими нашивками. С обеих сторон машины на нас уставились дула автоматов.

— Пожалуйста, выходите, — предложил лейтенант.

Я невольно покосился на Лека. Он как-то не очень вязался с обществом военных.

— Послушайте, — обратился я к лейтенанту. — Я догадываюсь, в чем дело. Но он ничего не знает, просто мой помощник, не более чем курсант.

Военный присмотрелся к Леку, заметил тушь на лице, длинные волосы, бросающуюся в глаза женственность и усмехнулся.

— Отпустите его, — прошипел я, но лейтенант только снова усмехнулся.

Его армейский ум, не иначе, заключил, что мы с Леком любовники. Солдаты решили позабавиться по дороге на базу.

И позабавились. Когда я остановился перед дверью кабинета генерала Зинны в военном городке, мои уши звенели от криков Лека, среди которых самыми невыносимыми были следовавшие за стонами боли восклицания: «Чем я вас обидел?»

Я решил использовать это выражение в общении с генералом.

Как только я появился в его кабинете, он отпустил двух вооруженных охранников. Генерал был на пять дюймов ниже меня и на двадцать лет старше, но в драке легко бы положил меня на обе лопатки. У него была широченная грудь и сильно развитая мускулатура, какой Будда иногда награждает коротышек в качестве компенсации за их маленький рост. Я представил, как он в детстве решал, кем ему стать, когда вырастет, и свел список до двух пунктов: армейский генерал и оперный баритон. Правда, насчет второго он серьезно не задумывался. Пикантность ситуации заключалась в его печально известном пристрастии к мальчикам. Однако он принадлежал к той категории «голубого» сообщества, для которой эрекция являлась чем-то вроде дубинки полицейского, которой они сокрушали любовников, в то время как Лек состоял из любви, вряд ли когда-нибудь занимался сексом и поэтому был достоин презрения.

— Чем я вас обидел? — спросил я.

Седые волосы генерала были так коротко подстрижены, что казалось, будто он обрит наголо. При его росте он держался важно и напыщенно.

Зинна встал, обошел стол, подковки его сапог прозвенели по плиткам пола. Он остановился в дюйме передо мной и ткнул в грудь указательным пальцем, словно хотел опрокинуть.

Только злость за Лека придала мне храбрости схватить его палец и загнуть назад. Он не вздрогнул, а посмотрел мне в глаза, словно хотел понять, хватит ли у меня духу его сломать.

«Давай, давай, — говорили его глаза, — налетай!»

Я сделал ему так больно, как только осмелился, но ломать палец не решился и отпустил. Надо признать, его болевой порог гораздо выше моего. Зинна несколько секунд с любопытством смотрел на свою руку, затем кивнул на грубый деревянный стул, а сам остался стоять.

— Ответь, с какой целью ты заявился в женскую тюрьму со своим валетом, и можешь отправляться на все четыре стороны.

— Он не мой валет, он мой помощник. И что бы вы ни задумали, имейте в виду: он ни при чем. Кстати, что, ваши люди — все «голубые»? У меня такое впечатление, что они все, как один, влюбились в него.

Мой вопрос, казалось, его позабавил. В глазах генерала появилась смешинка.

— А если и так, это противозаконно? Ты собираешься их арестовать?

— Нет, — ответил я. — Не имею права. Это очевидно.

— Очевидно, — кивнул он. — Очень жаль, что твой босс, полковник Викорн, до сих пор этого не понимает. — Он отступил на два шага и окинул меня внимательным взглядом. — Думаю, ты приходил туда повидаться с австралийской сучонкой. — Он выговорил это слово с сочным презрением. — Это ты ее арестовал?

Поскольку я не ответил, он окликнул находящегося за дверью секретаря. Вошел рядовой лет тридцати, ростом выше шести футов, скроенный словно из железа. Но меня встревожило не столько его телосложение, сколько прячущийся в этом теле ум. Этот человек не шаловливый молодой новобранец, а убийца, которому доставляет удовольствие его работа.

Я кашлянул.

— Послушайте, думаю, что могу объяснить в дв… дв… двух словах. Вы считаете, что полковник Викорн арестовал вашего наркокурьера, потому что решил пойти на обострение. Ваше десятилетнее соглашение подходит к концу, и каждый из вас пытается добиться преимуществ. Но вы ошибаетесь. Мой босс не стал бы действовать так грубо — вы не тот человек, к кому применима подобная стратегия. Всем это известно. В дело вмешалась третья сторона.

Я заметил, что пробудил в Зинне интерес.

— Вот как? Кто такой?

— Тибетец.

Это слово вызвало странную реакцию. Генерал переглянулся со своим головорезом, затем пододвинул стул, сел напротив меня и минут пять не говорил ни слова.

— Имя? — наконец спросил он.

— Доктор Норбу Тиецин.

Мне показалось, что и генерал, и его секретарь одновременно вздрогнули. Зинна поднялся и некоторое время властным шагом расхаживал по кабинету, каждым кругом все больше утверждая свою власть. Затем приказал секретарю выйти и, когда дверь за ним закрылась, повернулся ко мне.

— Говори.

— Только после того как увижу своего помощника за окном в добром здравии.

— С каких пор приказания отдаешь здесь ты?

— Вы можете вырвать у меня ответ при помощи пытки. Но это займет какое-то время и Викорн посчитает, что ему следует отомстить. Можно гораздо эффективнее использовать ваше драгоценное время — просто покажите мне Лека в окно. И еще: в моей власти сделать так, чтобы ваши переговоры о новом десятилетнем соглашении прошли как можно спокойнее и без эксцессов. Вы так не считаете?

Зинна пожал плечами и взял телефонную трубку.

— Похоже, тут настоящая любовь. — Он косо взглянул на меня, прежде чем заговорить в микрофон. — Выведи-ка во двор транссексуала, которого только что привезли ребята. Так, чтобы я мог видеть то ли его, то ли ее из окна. А если замечу на нем видимые отметины, кое-кому надеру задницу.

Пока Лека выводили, мы с Зинной, хоть, казалось, это было неуместно, предались воспоминаниям о том, как больше десяти лет назад проходили их переговоры с Викорном. К тому времени я всего несколько лет работал полицейским после курсантской школы. Генерала удивило, насколько хорошо сохранились в моей памяти те события. Но такое вряд ли забудешь.

Тогда и Викорну, и Зинне было по пятьдесят с небольшим, они достигли вершины власти и горели желанием помериться силами, сойдясь друг с другом в самой отчаянной схватке, какие мне только приходилось видеть. Переговоры проходили на границе с Бирмой, где Зинна организовал фабрику наркотиков, способную производить миллион таблеток в день. В качестве рабочей силы на фабрике использовались карены,[37] которых бирманские военные превратили в рабов и, разумеется, за жирный кусок прибыли уступили Зинне.

Пока мы с Зинной толковали о тех временах, у меня в голове вертелись и складывались в картинки обрывки воспоминаний. Мысленно я видел себя совсем еще юнцом — впечатлительным, восторженным, горячим и полностью под пятой Викорна. Полковник послал меня на территорию, которой исторически владели не карены, а хмонги.[38] В мою задачу входило разведать местность, перед тем как сядет вертолет. Викорн всех поразил, прилетев не на одной черной птичке, а прихватив с собой целую армаду из тринадцати винтокрылых машин, нанятых на день у торговца оружием из Камбоджи.

Зинна пришел в ярость, испугался, но не подал виду. Они вели переговоры за столом армейского образца в долине, где хмонги выращивали мак. Затем что-то пошло не так, и из-за выступа появились весьма свирепого вида солдаты с базуками и бросились в нашу сторону, что очень сильно смахивало на военную атаку. Тут мы как полоумные рванули когти к последнему, не успевшему улететь вертолету. И уже с высоты делали им непристойные жесты, означающие, что генетически они не так уж далеко ушли от водяных буйволов, и в то же время держали пальцы скрещенными, чтобы они не вскинули базуки на плечи и не пальнули в нас, пока мы еще в радиусе действия их ракет.

— Близко, — пропел Викорн, когда замечательная сверлящая воздух блестящая болванка пролетела мимо нас (она напомнила мне о стремительно рвущейся назад, в нирвану, завершившей свой цикл воплощений душе, отчего даже я испытал некоторую ревность).

Когда вертолет, закладывая вираж, накренился, я увидел, как хмонгские женщины складывают в кучи мешки с опиумом-сырцом. А другие надевают их на бамбуковые палки, которые кладут на плечи и несут в деревню, как делали это тысячу лет.

— Никогда не видел, чтобы Викорн так быстро двигался, — усмехнулся Зинна.

Он явно считал, что выжал из полковника все, что можно, в последовавших напряженных переговорах, хотя тот оставил в соглашении бреши, через которые могла проехать запряженная буйволами повозка.

Генерал дернул подбородком в сторону окна. Два солдата поставили Лека прямо перед стеклом. Вид у него был совершенно униженный.

Я так разозлился, что подумывал, не ударить ли Зинну в промежность. Даже ощутил, как бью его носком ботинка. Сладко будет видеть, как он корчится на полу, — ради этого можно снести и побои. Но затем что-то странное произошло в моем сознании. Сама собой в мозгу стала повторяться мантра Тиецина. Возникло то же чувство, что в чайной, — ощущение, будто я плыву, мысленно освобождаясь от тирании пребывания здесь и сейчас. Даже страдающий Лек стал вдруг нереальным.

Зинна упорно глядел на меня.

— Ну?

Я с усилием сосредоточил внимание на пяти чувствах.

— В тот день, когда была арестована австралийка, нам поступила информация. Звонок был из Катманду в Непале. Мы проверили его. Ничего необычного, если бы не факт, что звонивший находился в Гималаях. В девяноста девяти случаях из ста таким образом торговец наркотиками наносит удар в спину своему бывшему партнеру. Когда в информации заключается нечто особенное, мы ставим в известность иммиграционную службу. Это был именно тот случай, поэтому я приехал в аэропорт и помогал осуществлять арест. Это все, что я могу вам рассказать.

— Но сегодня ты ездил с ней повидаться.

— Конечно. Хотел выяснить, нельзя ли получить еще информацию. Я же коп.

Зинна презрительно ухмыльнулся.

— Ты не коп, ты шавка Викорна. Встаешь на задние лапки по команде хозяина. — Генерал помолчал, чтобы я полнее прочувствовал оскорбление. — Ты ведь знал, что она наша?

— Мы ничего не знали. — Я почесал ухо. — Но она перевозила очень много «дури». И поскольку была не нашей, резонно было предположить, что принадлежит вам.

Я ждал новых вопросов о тибетском информаторе и, честно говоря, не очень понимал, как буду отвечать.

— Информатор вам представился? Так и сказал, что он доктор Тиецин?

Я вскинул руки ладонями вверх.

— Помилуйте, имя можно придумать какое угодно.

Зинна больше минуты смотрел на меня нервирующе пристально, затем будто потерял интерес.

— Да, имя может придумать каждый. Даже такое.

— Может, на тибетском языке это что-то вроде шутки? — предположил я и, отвечая на его скептический взгляд, добавил: — Понимаете, как если бы кто-то назвался Микки-Маусом или Наполеоном Бонапартом. Тибетская национальная шутка.

— А что тебе известно о тибетской культуре? — неожиданно спросил Зинна.

— Ничего.

К моему удивлению, он решил не продолжать разговор.

— Хорошо, можешь идти.

Я поднялся.

— Кстати, она ничего не сказала.

— Кто? — удивился Зинна.

— Австралийка Рози Маккой. Она ничего не сказала и, похоже, ничего не знает. Вы ведете дела умело. Ее ведь невозможно связать ни с кем из ваших людей?

— И с твоим тибетцем ее тоже нельзя было связать, пока вы ее не арестовали.

— Хотите, я поговорю с Викорном, и мы постараемся убедить иммиграционную службу прекратить дело? Сделаем это, чтобы заранее подсластить ваши грядущие переговоры.

— Нет, — ответил он, подумав. — С этим делом я предпочту разобраться сам. — Он одарил меня фальшивой улыбкой. — Вас не потревожу.

Когда я уже уходил, он огорошил меня замечанием:

— Все, что произошло в Непале: расстрел наследным принцем собственной семьи в июне 2001 года, гибель монархии, победа коммунистов…[39] Знаешь, откуда ноги растут?

— Нет.

— Так вот, узнай. Там двадцать лет возили наркотики из Тибета в Непал. Операция гораздо масштабнее, чем все, что мы имеем в Таиланде. Кто контролировал правительство, тот заправлял доставкой товара. По размаху не сравниться и Колумбии. Но это Гималаи; что там происходит — не знает никто, даже американцы. На Тибете разведка ЦРУ почти не действует — сведения поступают только от людей далай-ламы из Дхарамсалы и от немногочисленных шпионов из Лхасы. — Зинна многозначительно посмотрел на меня. — Эти люди умеют молчать.

— Откуда вам известно? — спросил я с порога.

— Тибетец рассказал.

— Тиецин? Он был здесь? Или звонил вам из Катманду?

Генерал мотнул головой. Видимо, это должно было означать, что он не собирается отвечать на эти вопросы.

— Но зачем возить товар через Тибет? Почему не через Пакистан и Индию? Мумбай, Дели и Калькутта печально прославились тем, что стати центрами транспортировки наркотиков.

— Именно поэтому, — отозвался Зинна. — Эти места слишком известны. Все западные спецслужбы присутствуют в Индии в неимоверном количестве — не только ЦРУ и Управление по борьбе с наркотиками, но также французские, немецкие, голландские, не говоря о британской М16. Но когда товар исчезает на Тибете, никаких следов не остается. И не может быть никаких информаторов. Зато существует сотня путей из Тибета в Непал, о которых знают только тибетцы, шерпы и гуркхи. Наркотики переносят пешим способом, и нервным покупателям так спокойнее. — Он бросил на меня насмешливый взгляд.

В такси, по дороге в город, мы с Леком почти все время молчали. А когда въехали в пригороды, он спросил:

— Ты, наверное, хочешь знать, трахнули меня или нет?

— Не хочу ничего знать такого, о чем ты не хочешь рассказывать.

— Есть очень много способов трахнуть таких, как я. Какая разница, как это сделали?

Через десять минут, выходя из такси, он сказал:

— Не остается ничего иного, как идти домой и хорошенько выплакаться. К утру я приду в себя.

Глава 18

Если понимаю, что я сумасшедший, означает ли это, что я нормальный? Задаю этот вопрос, поскольку сейчас двадцать две минуты четвертого утра. В это время я со стоном просыпаюсь каждую ночь — точно в двадцать две минуты четвертого. Знаю, что шум, который я слышал — тот, что меня разбудил, хотя и кажется, будто он доносится со двора, словно там кто-то ходит, — на самом деле продукт моей психики. Сердце бешено стучит, пот так обильно выступает на лбу, что подушка становится мокрой, и я, лежа на спине, застываю от страха.

Ты, фаранг, наверное, думаешь, я недостаточно сбрендил, чтобы слышать воображаемые звуки при свете дня, когда сознание не спит? Достаточно. Вот опять: теперь не во дворе, а внутри черепа — странное, пугающее чириканье, будто попавшая в силок птица предупреждает остальных: опасно, не лезьте сюда.

Как советовала та монахиня, глубоко вдыхаю, до самого солнечного сплетения, места, где живет свихнувшийся нерв, который заставляет меня паниковать. Не могу оторвать глаз от своей вздымающейся груди, а затем закрываю веки.

«Ну-ну, воспользуйся мгновением, — говорю я себе, — не отворачивайся, что бы это ни было. — Проглатываю застрявший в горле ком и повторяю: — Ну же, посмотри дьяволу в глаза, и пусть он первый отведет взгляд».

Я страшусь этой картины, а она снова и снова встает передо мной: маленькое тельце Пичая в который раз соскальзывает в печь. Боюсь глубины горя, которое, словно подземная река, несет меня в самый ад. Есть ли путь назад? Я, как ночной ныряльщик в холодное море, заставляю себя дышать ровнее и постепенно успокаиваю мечущийся ум.

«Ну вот, — говорю я себе, — а теперь смотри!»

Но неужели обязательно, чтобы каждый раз звонил телефон, стоит мне набраться храбрости и решить действовать? Сигнал настоящий, а не воображаемый — я еще могу распознать. Проморгавшись от такого быстрого перехода к обыденности, я хватаю мобильник и, умудрившись не промахнуться мимо зеленой кнопки, кладу его рядом с собой на подушку. Звонящий себя не называет. В этом нет необходимости.

— Как дела?

Я выжидаю мгновение.

— Куда, черт побери, вы пропали? Я постоянно пытался до вас дозвониться.

— Ищущий да обрящет.

— Загорали в Калифорнии?

Он усмехнулся:

— Вижу, дела не так уж плохи, если вы способны на сарказм.

— Это не сарказм, а раздражение. В данный момент мне не требуются душеспасительные беседы. Спасибо.

Снова смешок.

— Отлично, вы стали сильнее. Так скажите, что вы делаете в данный момент. Такое впечатление, что вы обряжаетесь в доспехи, чтобы насадить на шпагу дракона.

— Ненавижу вашу телепатию. Если бы не она, я бы мигом порвал с вами как с шарлатаном.

— Воля ваша. Пожалуйста, порвите со мной как с шарлатаном. Сделайте этот решительный шаг. Придется отложить ваше просветление в этой жизни, но ничего страшного. Просто обеспечьте себе возрождение в пристойном теле в хорошем культурном окружении. Это тоже, разумеется, нелегко. В лучшем случае придется потерпеть несколько сотен неудач в катастрофических социоэкономических обстоятельствах, прежде чем представится новый шанс. Это только считая возрождения в человеческом обличье. Для других возрождений я бы предпочел формы млекопитающих с более коротким сроком жизни — экономит время.

— Вы говорите как торговец, — проворчал я.

— Я же вам рассказывал: было время, когда я всеми силами старался стать частью торгашеской Америки.

Я вздохнул.

— Так зачем вы звоните?

— На самом деле это вы мне позвонили. Я тоже пытался связаться с вами, но не давал ваш страх. Если хотите знать, то ясновидцу вы представляетесь зародышем с зашитыми глазами.

— Я собирался взглянуть в лицо своему самому сокровенному страху.

Он кашлянул.

— Вот по этому поводу я и звоню. Ваша отвага похвальна, но сейчас не время.

— Почему?

— Вы еще слишком слабы. В вашем тонком теле слишком много дыр, и демон сокрушит вас, если вы атакуете его в лоб. Расслабьтесь и ни о чем не думайте.

Я медленно выдохнул.

— Послушайте, пока вы не отключились, мы должны кое-что обсудить. Небольшую деловую проблему экспорта-импорта.

Внезапно его голос стал гладким словно шелк, будто многоопытная мать успокаивала встревоженного ребенка.

— Это не деловой звонок. Вы все еще в постели? Если да, повернитесь на живот и положите подушку на плечи. Сделали?

— Да.

— Хорошо. А теперь я повторю вам мантру определенным тоном. Сосредоточьтесь именно на тоне моего голоса, а не на словах. Расслабьтесь. Вы можете пока не понимать, но сегодня ночью вы вели себя хорошо. Набрались мужества пред ликом дракона. Это прекрасно. Теперь все, что вам требуется, — это тренировка, чтобы у вас появился шанс победить. Ну как, засыпаете?

Когда я открыл глаза, было уже позднее утро. А когда наконец добрался до управления, обнаружил новое электронное сообщение от агента ФБР.

«Связалась с нашими умниками из Квонтико, хотела еще раз поинтересоваться твоей жертвой — Фрэнком Чарлзом. Оказывается, я была не права, когда утверждала, что он вышел невредимым после своих разводов. Первые два нанесли ему значительный урон. Но он был тогда молод и сохранил способность высасывать деньги из голливудской системы. Третий развод отнял большую часть того, что у него было. Феминизм тогда набрал полные обороты, а виноватой стороной оказался он (загулял с горничной-филиппинкой, пока жена навещала мать). И пришлось ему оглядываться по сторонам в поисках источников денег. Кто-то его убедил, что Непал совершенно неизвестен американцам и поснимать там игровые или документальные фильмы, возможно, удачная мысль.

Он отправился туда, как считал, на разведку. Затем второй раз. А потом случилось нечто такое, что никто не в состоянии до конца объяснить.

Внимание: он нашел деньги для своего фильма. В пресс-релизах утверждалось, что фильм о том, как тибетцы бегут через горные перевалы в Непал, о страданиях в „третьем мире“, умирающих детях, брошенных в тюрьмы на пытки мужчинах, о женщинах с новорожденными малышами, которым приходится самим бороться за жизнь, об обморожениях и так далее. Но фильм так и не был показан. Не вышел на экраны и, следовательно, не принес денег. Но самое странное, что Фрэнк Чарлз, по природе хвастун, никому не показал его даже в кулуарах. Во всяком случае, об этом никто не знает, а я разговаривала со многими знатоками кино из тех, которые помнят, кто был вторым осветителем во время съемок „Унесенных ветром“.

На этом завершаю. В следующий раз свяжись со мной по скайпу. Трудно долго оставаться в Виргинии без того, чтобы не посмотреть на настоящего иностранца.

Кимберли».

Сукум отказался встречаться со мной на сой Ковбой, поэтому я велел ему дожидаться меня у станции надземки «Асок». А сам, чтобы сэкономить время, отправился на поезде. Такая поездка — наглядный урок врачующей власти денег. Восемь лет назад из окна поезда надземки открывался вид на десятки недостроенных зданий, обреченных на существование в виде мертвых скелетов, где никто не обитал, кроме бездомных и собак. Так было после финансового кризиса девяностых годов двадцатого века. Затем настроение у бога рынка изменилось, и благодаря спекуляции башни из стекла и бетона принялись расти как грибы после дождя.

Сукум ждал меня у входа на станцию, одетый в свои обычные черные брюки, белую рубашку и черные ботинки — наряд, по которому все его узнавали. А вот пиджак он на этот раз решил оставить в управлении.

Мы воспользовались подземным пешеходным переходом под «Асок» и вышли на поверхность в нескольких шагах от сой Ковбой. Здесь начинается один из старейших в городе районов красных фонарей, который был очень популярен среди американцев, приезжавших в Таиланд на побывку во время войны во Вьетнаме. Названия баров и клубов говорят сами за себя: «У Сьюзи Вонг», «Сыромятный кнут», «Сельская дорога», «У Фанни», «Игрушечный бар», «Лисички», «Пожарное депо». Мы начали с английского по виду паба на углу Двадцать третьей сой, перед которым стояло извергающееся из кондиционера роскошное облако конденсата. Сидели за столиком на улице, а туман расщеплял свет и создавал над нашими головами радугу.

Шло время, и мы отработали на сой Ковбой дюжину баров, включая «Пожарное депо», «Лисички», «Сыромятный кнут» и «У Сьюзи Вонг». Другими словами, я старательно обходил «Клуб пожилых мужчин» — заведение, принадлежащее моей матери. Было около шести вечера — неплохое время для того, чтобы задавать вопросы. Официально открылись лишь немногие бары, и девушки, только-только воспряв от сна, высыпали на улицу в шортах и майках поесть с выстроившихся вдоль мостовой прилавков, которыми заправляли семьи из Исаана, зачастую из тех же деревень, что и работницы баров, поэтому здесь, в сердце столицы, царила атмосфера сельской ярмарки.

В связи с делом Толстого Фаранга нам удалось собрать кое-какие сведения. Фрэнк Чарлз в свое время посещал все эти бары, некоторые совсем недавно, но не уводил с собой девушек, хотя щедро платил за ласки. В «Киске» он насладился минетом, который ему по очереди делали в углу три профессионалки.

— Хороший был клиент, — покачала головой мамасан из «Киски». — Вежливый, щедро платил, покупал выпивку. И девушки о нем отзывались как о джентльмене. Лучший тип фаранга, работать с ним было одно удовольствие. Платил за отсос столько же, как если бы уводил девушек наверх.

На улице я заметил, что Сукум проголодался. Он не стопроцентный исаанец — выходец с великой равнины к северу от Бангкока, но его деревня находится достаточно далеко на севере, чтобы он развил в себе вкус к сомтаму и клейкому рису. Должен признать, что китайская лапша с тунцом и имбирный салат выглядели довольно привлекательно, поэтому я сдался и мы заказали сомтам, том ям гун, зеленый карри со свининой и пять маленьких плетеных коробочек клейкого риса, чтобы взять все это с собой в «Клуб пожилых мужчин», где верховодила Нонг.

До недавнего времени мать, казалось, стала отдавать предпочтение свободным юбкам и пиджакам, скроенным для занимающих ответственные посты дам среднего возраста, но, познакомившись с биографией Тины Тернер, вернулась к облегающим леггинсам и майкам фасона своих трудовых дней. Честно говоря, выглядела она вполне сексуально, хотя, когда глубоко затянулась сигаретой «Мальборо» из красной пачки и достала очки для чтения, чтобы взглянуть на предложенную ей Сукумом фотографию Фрэнка Чарлза, стали видны морщины, которых больше не скрыть.

— Точно он здесь бывал, — кивнула мать. — Я сочла его перспективным клиентом и поручила заботам Сали. А она уж расстаралась, я за ней наблюдала — выложилась на полную. Но он так и не повел ее наверх. Я спросила — почему? Они же чуть не совершили все здесь, прямо в баре. И денег, судя по всему, ему бы хватило. «Она великолепна, — ответил он. — Но я ищу что-нибудь более необузданное». Встал и ушел. Через пару часов я случайно выглянула на улицу и заметила, как он прогуливается под руку с Сумасшедшей Мой.

Мы с Сукумом застыли в изумлении, а затем одновременно спросили:

— С доктором Мими Мой, аптекарем и фармацевтом?

Нонг усмехнулась из-за облака дыма.

— Он же сказал, что ищет что-то необузданное. Вот и нашел.

Внезапно я вспомнил, что много лет назад мать знала Мой. В тот короткий, но бурный период их скандального знакомства доктор решила, что ей неплохо на какое-то время заняться проституцией — просто так, от скуки. Она знакомилась с самыми низкопробными клиентами Нонг, но ни разу не согласилась переспать ни с одним из них. Работала, если только напивалась, а трезвой не могла заставить себя флиртовать с волосатыми краснорожими западными мужиками в шортах — чувствовалось, что ей противно с ними даже рядом сидеть. Мать из уважения к ее социальному статусу терпела целую неделю, а затем выставила вон.

Подошла моя очередь одарить Сукума самодовольно-торжествующей улыбкой. Всем было известно, что он сделал карьеру на Сумасшедшей Мой.

— Тебе и карты в руки, детектив, — бросил я и скользнул за стойку за бутылкой пива (по совету Лека я должен был каждый день выпивать по одной). Только я успел ее осушить, как пикнул мой мобильный телефон: пришло текстовое сообщение от Мэнни.

«Пол. В. бушует. Немедленно сюда».

Почувствовав, как кровь отливает от лица, я похлопал Сукума по плечу.

— Если понадобится моя помощь, звони.

— Ты куда?

Я показал ему сообщение от Мэнни.

— Поздравляю, кхун Сукум, твое повышение не за горами и расследование полностью в твоих руках.

Глава 19

Полковник Викорн опять стоял, но на этот раз не у окна, а с видом безумного ритмично прижимался спиной к стене. Он побелел как лист бумаги, и время от времени его пробирала дрожь, что было явным признаком смертоносной ярости.

— Этот карликовый генерал, этот оловянный солдатик, этот ископаемый пидор, этот злобный карапуз, этот ублюдок — знаешь, что он сделал?

— Нет.

Викорна так трясло, что он мог едва говорить.

— Арестовал одну из наших. Как-то снюхался с иммиграционной службой и все обтяпал. Некто Мэри Смит. За каким чертом я плачу тебе четверть миллиона долбаных бат в месяц? Ты должен заниматься этим, а не идиотским расследованием, от которого сам отказался. Ты что, не объяснил Зинне, что не мы сцапали австралийку? Где ты болтался все утро? Я пытался связаться с тобой по мобильному телефону, но он был выключен. Консильери не выключают мобильник — забыл кино?

Я не стал напоминать, что, когда тридцать лет назад в одной картине сошлись Коппола, Брандо и Аль Пачино, мобильных телефонов еще не изобрели. Вместо этого сказал:

— Слушаюсь, сэр.

Я тут же направился к двери, давая себе обещание, что, каким бы ни было плотным на улицах движение, я не поеду в аэропорт на мототакси. Спускаясь по лестнице, я удивлялся, как ярость Викорна отодвинула в моем мозгу дело Фрэнка Чарлза. Теперь моим делом стал гнев начальника.

Когда старик приходит в такое психическое состояние, все управление светится нездоровым зеленым светом, и каждый это ощущает.

Взгляните на это дело под таким углом. Вы председатель и исполнительный директор исключительно прибыльной компании, которую создали на пустом месте, используя только те возможности, которые предложила жизнь, и вырвались из своей среды обитания (за исключением старшего брата, ставшего настоятелем монастыря, все остальные мужчины в семье либо алкоголики, либо фермеры, выращивающие рис, а по большей части — и то и другое). Формально вы закончили школу в четырнадцать лет, а фактически начали присматривать за водяными буйволами и младшими братьями и сестрами с восьми. Тем не менее вас манило высокое положение в обществе, и прорыв наступил благодаря Америке, явившейся в виде индокитайской войны, конкретно — войны в северном Лаосе, где определенный товар — на местном языке его называли «фин», а ваши новые коллеги — «опиум» — благодаря содействию авиакомпании «Эйр Америка» продавался чуть ли не вдвое дороже золота.

Воспользовавшись военными доходами как основой, вы проложили себе дорогу в Тайскую королевскую полицию и, самоотверженно трудясь на благо общества, непрерывно строили собственный бизнес.

Путь был долгим и трудным. В лихие времена от многого пришлось отказаться — удивительно, как удалось выжить. Постоянно приходилось доказывать, что ты первый. Ваши усилия были героическими, вдохновенными и непрестанными — истинный пример капиталистической отваги и воображения. Вы железной рукой держали в узде организацию и, когда впереди замаячила старость, добились превосходства на рынке и в своем окружении, чего вам так недоставало в обстоятельствах рождения. Конкуренты вас боятся, ваши люди уважают за щедрость, и ничто не стоит между вами и ежегодно удваивающимися доходами.

Так могло продолжаться вечность, и вдруг кто-то выкладывает вашему самому лютому врагу ваш самый главный торговый секрет. И эта малюсенькая оплошность может погубить все ваше дело, а вас самого до конца жизни отправить в тюрьму. Надо что-то предпринимать. Кто-то знает имена ваших контрабандистов.

Я настолько сросся с уникальной легендой полковника, как человек вывел себя из нищих в богачи, что тоже преисполнился гнева, потребности действовать, и в приступе паранойи мне даже показалось, что эти чувства — мои. Оставалось заскочить вниз и взять с собой Лека, который в это время стоял у моего стола и хмурился. Прежде чем я успел сообщить ему, что мы едем в аэропорт, он сердито выпалил.

— Знаешь, что сейчас сделал Сукум? Я сам видел.

Я подавил нетерпение: Лек, когда чем-то возмущался, становился упрямым.

— Что?

— Скинул на тебя расследование, словно его уже повысили и ты его раб. — Лек кивнул на монитор. На экране в моем списке значилось дело с инициалами Сукума. И теперь моего помощника снедало чувство обиды за меня. Я решил, что мы сэкономим время, если посмотрим, что есть в поступившем досье, и дважды щелкнул мышью на приложении.

Материал был коротким и не очень вразумительным. Судя по всему, покончил с собой член приехавшей в Таиланд японской торговой делегации, причем сделал это освященным веками самурайским способом: выпустил себе кишки мечом в трехзвездочной гостинице на улице Силом напротив индуистского храма.

Обстоятельства дела выглядели еще более туманными. Торговая делегация состояла из ведущих деятелей японской ювелирной промышленности. Господину Сузуки было немногим за пятьдесят, и недавно он потерпел финансовый крах то ли из-за надувательства, то ли из-за мошенничества, что составляло один из пунктов повестки дня переговоров с представителями среднего звена тайских властей.

После встречи делегация возвратилась в Японию — вся, за исключением покойного. Считалось, что господин Сузуки решил расстаться с жизнью именно в Бангкоке, потому что считал Таиланд главной причиной своего банкротства. Никаких других подробностей в материале не содержалось.

Я пожал плечами. С одной стороны, Сукум грубо нарушил порядок, переправив мне досье без согласования с начальством; с другой — этот случай был настолько незначительным, что скорее всего так и останется храниться без движения в чьем-то ящике входящих электронных сообщений. Так какая разница; в моем или Сукума?

— Он просто хочет утвердить свое положение, — объяснил я Леку. — Считает себя обиженным и обойденным. Не бери в голову.

Такси попало в затор перед въездом на платную магистраль. Впереди стояла очередь из дюжины машин, и нам не оставалось ничего другого, как наблюдать за действием людей, низведенных до роли автоматов: каждый водитель одинаково высовывал руку с деньгами в окно, контролер в перчатках принимала плату и давала сдачу, затем автомобиль проезжал. Я вспомнил нарисованный Тиецином образ термитника и свою роль рабочего номер миллион двенадцать — вот она, моя карма в духе Оруэлла.[40]

Да, мой духовный учитель; мы пленники этой среды, и девяносто процентов из нас не имеют шансов из нее вырваться. Чем больше об этом думаешь, тем большее отвращение вырабатывается к инсектицидам. Сроду теперь не убью ни одного комара.

Так, предаваясь глубокой тоске, я заметил, что мой помощник транссексуал прихватил с собой охлажденный напиток. Его готовят из отливающей чернобыльской зеленью бобов модифицированной сои, которые служат топливными стержнями этого ядерного реактора. Эксперимент проходит в прозрачном пластиковом пакете с быстрорастворимыми кубиками льда. Будда знает, что произойдет, если жидкость достигнет комнатной температуры. Лек выбрал соломинку сверхкрупного калибра, которая не препятствовала всасыванию топливных стержней. И поскольку, за исключением оранжевой спирали, пакет просвечивал насквозь, было видно, как они попадают в соломинку и исчезают во рту. Если работу реактора блокировал кубик льда, Лек переключал всасывание на выдувание, но при этом сжимал пакет в ладони, чтобы исключить ядерную отдачу.

Он прекрасно вписывался в окружающую среду, которую составляло раздолбанное такси и парень на улице — не тот, кого мы видели на прошлой неделе. Парень подошел со сломанной щеткой стеклоочистителя совершить бесполезный акт — провести ею по стеклу, что имело бы смысл, будь мы готовы раскошелиться на двадцать бат. Но мы не были готовы, и время подошло к четырем, следовательно, жара совсем не та, что в полдень, хотя температура оставалась примерно такой же, что и четыре часа назад. День кривился в зевке; он устал, выдохся, высох, сгибался под тяжестью бесчисленных тонн угарного газа и человеческого разочарования, поэтому парень старался меньше тридцати секунд, а затем ретировался в тень колонны на углу и больше не делал попыток выудить деньги из изрыгающих отраву тысяч неподвижных железных коробок. Стало слишком жарко, чтобы испытывать голод.

— Зачем мы едем в аэропорт? — поинтересовался Лек. Он покончил с напитком и оглядывался, куда бы пристроить пустой пакет. Наконец остановился на кожухе карданного вала.

— Генерал Зинна арестовал одну из наших наркокурьеров, — ответил я, но не сказал, что это как-то связано с тибетцем.

Лек присвистнул. Он немного знал об операциях Викорна, но четко усвоил правило: ни в коем случае не соваться во все, что связано с перевозчиками наркоты. За долгие годы Викорн научился привлекать к этому занятию серьезные силы: предпринимателей средней руки, которым требовались некоторые суммы, чтобы уладить дела с налогами, респектабельных белых домохозяек с детьми, искавших средства усовершенствовать свой дом (скажем, пристроить новую вожделенную веранду — или лучше назвать это «патио»? И всего-то делов: двенадцать часов страха, начиная с прибытия в ближайший к дому международный аэропорт, и деньги твои), и лучшую из всех категорий — шестидесятилетних (а то и постарше) людей в деловых поездках (по большей части успешных стареющих хиппи), которые всегда летают первым классом, их никогда не обыскивают, а «дурь» они провозят, чтобы пощекотать себе нервы и из пристрастия к товару.

Полковник находил кадры теми же способами, какими другие предприниматели переманивают лучших специалистов: гарантировал надежность предприятия и предлагал высокую оплату. Разумеется, торговый штат сильно разрастался за счет рядовых членов. Их держали на расстоянии, но даже им обеспечивали такую степень защиты, какой не могли похвастаться конкуренты. В этом смысле арест Смит был опасен тем, что подрывал авторитет Викорна, и за эту нанесенную Зинной рану следовало рано или поздно отомстить.

Разве что Зинна и Викорн решат на время сделаться союзниками, чтобы избавиться от тибетца. Рано или поздно до их светлостей дойдет, как дошло до меня, что в Юго-Восточной Азии найдется много других потенциальных покупателей, например, некий человек из Пномпеня, по слухам, близкий тамошнему начальнику полиции, который может воспользоваться вакуумом и взять всю партию Тиецина. Но в состоянии ли два престарелых барона надолго отложить вражду и защитить Таиланд от враждебного набега кхмерского выскочки? Сумеют ли акулы поделиться тем, что лежит в кормушке?

— Нам надо убедиться, что она ничего не знает, — объяснил я. — Она, разумеется, выложит, что за нею стоят копы, но, похоже, ей не известны ни имена, ни номера связных.

— А кто здесь ее связной?

— Какой-то фаранг с Каосан-роуд. Занимается одной единственной группой. У него не бывает одновременно больше пяти перевозчиков, а сам он знает только того, кто над ним, тоже фаранга, который не говорит по-тайски.

— Так как же ее удалось арестовать? — заинтересовался Лек.

— Хороший вопрос. Кто-то проник на наш заграничный аванпост.

— В Катманду?

— Да.

— У Викорна есть свои люди в Катманду?

— Это не его люди. Подрядчики. Но они нам поставляют довольно много кадров перевозчиков низшего уровня, вроде Мэри Смит.

— Так почему нам не спросить с наших субподрядчиков в Катманду?

Я почесал ухо.

— Ты когда-нибудь имел дело с индусами? У них такие огромные семьи. Сначала кажется, что ведешь переговоры со старшим сыном, потом оказывается, он выступает от имени дяди, а тот — от имени двоюродного брата, который, в свою очередь, только прикрытие патриарха с материнской стороны. И так далее. — Я вскинул руки ладонями вверх, обращаясь к Будде. — Мы толком не знаем, кто они такие.

— И у вас нет их имен?

— Как не быть — есть: Нарайан или Шах. Таких половина телефонной книги.

— И никаких адресов?

Я кашлянул.

— Это то, что мы сейчас пытаемся добыть, — адрес наших подрядчиков из Непала. Наша защита так хорошо устроена, что адреса могут знать только контрабандисты.

Мой мобильный телефон взорвался мелодией Боба Дилана. «Должен же быть какой-нибудь выход…»[41] Меня вызывал Сукум, и я переглянулся с Леком. Я уже сообщил ему, что расследование убийства Толстого Фаранга приняло странный оборот и не исключено, что Сукуму снова придется работать с Сумасшедшей Мой.

— Ее нет! — возбужденно проговорил Сукум. — Исчезла. Я справлялся у ее инспектора службы надзора. Даже звонил ее сестре — единственному человеку, который со мной разговаривает. Звонил в аптеку, где она получает лекарства, прописанные в связи с ее проблемами с головой. Ее не видели уже больше пяти недель.

— Пять недель? Это задолго до того, как убили фаранга. И это не очень похоже на доказательство убийства.

— Пять недель, три недели, два дня — какая разница? В данном случае я полагаюсь на интуицию, и мне не требуется ворошить бумажки. Дело в том, что она не показывалась к инспектору службы «испытания», а это риск загреметь за решетку. Так что дело серьезное. Она в бегах. Ты не веришь, что я ее знаю?

— Никто не знает доктора Мой лучше тебя. — Мы обменялись улыбками с Леком, который прекрасно изучил валящие с ног привычки Сукума — его непрестанную чистку зубов и энергичное попердывание. От ухмылки, видимо, изменился и тон моего голоса, потому что детектив заподозрил, что я воспринимаю его несерьезно. А легкомыслие он терпеть не мог, потому что не понимал, хотя всю жизнь старался вести себя легкомысленно.

— Ты что, смеешься надо мной? — поинтересовался он.

— Ни в коем случае.

— Хочешь, чтобы все было просто, как два плюс два? Чтобы она исчезла перед самым убийством?

— Хорошо, детектив Сукум, хорошо, я принимаю к сведению твой мудрый совет. Но хотелось бы точно знать, почему она исчезла. Преступник, смывающийся через пять минут после преступления, — это совсем не то, что преступник, пропадающий за месяц до события.

— Какая разница?

— Если предположить, что оба виновны, у второго железное алиби.

— Я проверю, — без тени сомнения ответил он и отключился.

День нагонял на нас сон, машины едва двигались. Хотя мы преодолели критический поворот с Асок на Сукумвит, теперь застряли в пробке за большим грузовиком во внешнем ряду, куда перестроились, чтобы свернуть на магистраль. И поскольку предстояло тащиться еще долго, оставалось только вспомнить старые истории про Сукума и Мой и как ей удалось взять над детективом верх.

После вялотекущего расследования, которое продолжалось почти всю службу Сукума, ему наконец удалось поймать Мой на выращивании конопли и уклонении от уплаты налогов, хотя всем было известно, что она уморила двух из четырех своих бывших мужей и больше десяти лет назад организовала домашнее производство наркотиков. Мой сумела отомстить Сукуму — подкупила разносчицу чая из управления, и та подмешала ЛСД в чашку детективу с утренним холодным чаем с лимоном. Лек пугающе правдоподобно изобразил Сукума, как тот забрался под стол, свернулся калачиком, трясся целый час и только время от времени требовал подать ему его «тойоту». Мы вызвали врачей, те дали бедняге успокоительное и увезли с собой. ЛСД был производства Мой — дело происходило в середине семидесятых. Тогда «кислота» почти повсеместно исчезла с рынков, и только такие опытные химики, как доктор Мой, могли ее синтезировать.

Когда такси наконец миновало будку кассира, оказалось на магистрали и понеслось в сторону аэропорта Суварнабхуми, мы вдоволь потешились, воображая, как Мой приколется над Сукумом на этот раз. Должен признать, иногда очень забавно наблюдать темную сторону Лека. Он справедливо утверждает: «Все мы двойственны, дорогой».

— Что меня в ней больше всего удивляет: как она умудряется настолько хорошо выглядеть на фотографиях в глянцевых журналах. И почему ее приглашают на всякие тусовки. Вот что я хотел бы знать.

— Она из потомственной финансовой аристократии, — объяснил я. — Ее предки были из народа теочью и сто пятьдесят лет назад вышли из Шаньтоу,[42] где состояли членами одной из триад. Занимали в ней явно не последнее место. Когда Мой была еще маленькой, ее дед проворачивал преступные делишки и руководил в Бангкоке тайной банковской системой триады, которая протянула щупальца во все страны Тихоокеанского региона. Большинство капитала поступило в тридцатые годы от продажи опиума, поэтому Мой и ее сестру растили как принцесс. Отец поощрял интерес Мой к фармакологии настолько, что она получила степень доктора. Думал, дочь откроет на его деньги сеть аптек. Он не знал, что Мой еще подростком увлекалась медикаментами ради них самих. Стала одной из тех, кто с младых ногтей наблюдает жизнь через призму «химии», и с этим ничего нельзя поделать. Мой открыла аптеку на углу Двадцать третьей сой, но ее дверь большую часть времени оставалась на замке, потому что она постоянно экспериментировала с лекарствами. Десять лет солидные фармацевтические компании терпели, а затем прекратили снабжение, и ее бизнес разорился, хотя сама она фантастически богата. Родные от Мой не отказались — в конце концов, против нее выдвинули незначительные обвинения и никто не доказал, что она убила двух своих мужей.

— Но каждый из них умер трагически при загадочных обстоятельствах.

— Верно. Но Мой в это время не было в стране. Высший свет есть высший свет. Пока она соблюдает правила и появляется на общественных сборищах в своих сногсшибательных вечерних платьях, ее будут защищать. Даже будут ею гордиться. От китайцев можно ждать всего.

Мы с Леком задумались, а такси в это время неслось по магистрали в сторону аэропорта.

— Но если вспомнить дело Толстого Фаранга и представить Мой в качестве подозреваемой, все хорошо укладывается, — зевнул мой помощник.

— Еще как укладывается. Я все время ломал голову, кто бы в Таиланде мог совершить нечто подобное. А до Мой не додумался. А вот теперь, когда Сукум пошел по ее следу, удивляюсь, почему она не пришла мне на ум.

— Он присвоит себе всю славу, хотя первая упомянула о докторе Мой твоя мать. Если бы не ты, он не стал бы копать в этом направлении.

— Это не важно, Лек, действительно не важно, — вздохнул я. — Повышения мне, во всяком случае, не надо. Если меня повысят, я буду себя чувствовать еще большим мошенником, чем сейчас.

— Не говори глупости, дорогой. В ту минуту, когда Сукум получит повышение, на него начнут давить, чтобы он брал деньги. Сначала белое превратится в серое, а затем и в черное. Ему позволяют оставаться невинным, потому что он стоит на самой низшей ступени службы. Вот увидишь, он приедет на работу на «лексусе», и ты будешь знать, что еще одна душа продалась дьяволу.

Пока мы неторопливо обсуждали грядущий следственный успех Сукума, он позвонил на мой мобильный: его имя высветилось на дисплее под аккомпанемент Боба Дилана: «От суеты и от забот пора бы отдохнуть». Я подмигнул Леку.

— Я напал на след, — сообщил Сукум.

— Отлично, детектив.

— Она остановилась в номере Сомерсета Моэма в «Ориентале».

— Ай да финансовая аристократия. Знают, как спрятаться на виду. Когда собираешься ее взять?

— Ты когда освободишься? Мне сказали, ты едешь в аэропорт выполнять какую-то грязную работу для Викорна.

Я нахмурился.

— Зачем я тебе понадобился? Пригласи прессу, поступай так, как наш полковник, — делай себе карьеру.

— Предположим, она будет все отрицать.

Я кашлянул.

— Детектив, придется немного поработать — она будет всеми силами стараться не попасть в камеру смертников. Знаешь, туда не всем охота.

— Знаю, — отмахнулся Сукум. — Вопрос в том, насколько она умна. Эта женщина образованна и мыслит как фаранг. Могу не понять, о чем она говорит. Хочу, чтобы ты был рядом.

— Ты так нервничаешь из-за того ЛСД, кхун Сукум?

— Не надо смеяться. Тебе когда-нибудь подсыпали «кислоту», после чего казалось, что теряешь рассудок на всю жизнь? А если у нее ВИЧ и она прячет острую заколку в волосах, как в том кино, которое ты заставил меня посмотреть?

— «Ганнибал»? А что, там есть заколки, отравленные СПИДом?

— Я смотрел его пять раз. Это была черная американка по имени Эвелда Друмго. И поэтому меня охватили сомнения. Я не способен общаться с заумными иностранками, не та закалка. Мне знакомы только тайки-домохозяйки и работницы с фабрик. Остальные — твоего поля ягода.

Меня озадачило нежелание Сукума заниматься расследованием, тем более что он лет десять прокорпел над досье Сумасшедшей Мой. Я посмотрел на Лека и пожал плечами.

— Это займет какое-то время. Мы еще не приехали в аэропорт, и на обратном пути движение будет очень медленным — могу судить по тому, как плетутся встречные машины.

— Я подожду.

— А если она за это время надумает свалить?

— Тогда у меня будет полное право ее арестовать. Так? Но она слишком хитрая. Ручаюсь, не совершит ничего недозволенного, пока я за ней наблюдаю.

Лек качал головой и повторял, что не может этому поверить, вплоть до той минуты, когда таксист высадил нас у аэропорта.

Глава 20

Нельзя держать подозреваемого дольше двадцати четырех часов, не передав полиции. Для Мэри Смит сделали исключение. Ее отвезли в больницу, где дали слабительное и держали под строгим наблюдением в специальном туалете, чтобы не пропустить презервативы. Теперь презервативы отправили экспертам, но никто не сомневался, что они набиты высококачественным героином.

Иммиграционная служба поместила Мэри Смит с другой правонарушительницей — француженкой, которую застукали с небольшим количеством марихуаны. Француженка превосходно говорила по-английски, их разговоры решили скрытно записать на видео. Я посмотрел часть пленки: Мэри запустила француженке руку между ягодиц, и они поцеловались, как старые любовницы.

— Рецидивистки, — прокомментировала инспектор иммиграционной службы. — Видно невооруженным глазом. Девчонки любят тюрьму, только пока этого не понимают.

Мэри Смит было лет двадцать пять. Высокая, со светло-каштановыми волосами, которые неплохо бы помыть, она носила мятые туристские брюки и рубашку. Ее в остальном непримечательное лицо отличала болезненная бледность. Так выглядят молодые женщины, злоупотребляющие наркотиками. В ее невыразительной английской речи лондонское произношение перемежалось с выговором кокни.

Пообщавшись с ней, я понял, что имела в виду таможенница. Это трудно объяснить непрофессионалам, но полицейские часто сталкиваются с таким явлением: человек испытывает психологическую потребность, чтобы его посадили за решетку. Это фатальное влечение, как любое другое. Боящиеся высоты доводят себя головокружениями до смертельного страха, прежде чем спрыгнуть с высокого здания. Терзающиеся страхом перед насилием молодые люди вступают в морскую пехоту, и их убивают. Есть лепрофилы и спидофилы, большинство из них в конце концов заболевают своими «любимыми» болезнями. А рецидивисты — это люди, которые с удивительно раннего возраста уверены, что их удел — тюрьма.

Мэри Смит, например, знала все про тайские тюрьмы, еще не побывав ни в одной. Она предполагает, что ее поместят в женскую пересыльную тюрьму в Тхонбури, где уже сидела Рози. Знала название тюрьмы, где ей скорее всего предстоит отбывать срок. Знала о наказаниях, о сексуальных домогательствах лесбиянок, о том, что произойдет с ее рассудком через восемь лет заключения, и потрясение сменила тихая радость: в неподвижном взгляде читалось облегчение оттого, что с этого момента все важные решения будут принимать за нее другие. А любовь превратится всего лишь в череду упущенных возможностей с коротким сроком хранения. Мир для Мэри Смит стал внезапно очень простым.

— Не исключено, я сумею повлиять на приговор, — заявил я. — Поверьте, между сроком двенадцать и восемь лет огромная разница. Мне приходилось это наблюдать.

— Что за разница?

— Через восемь лет в человеке еще что-то остается — крохотные воспоминания о том, как ведут себя в свободном обществе, и из этих крох можно восстановить остальное. Вы еще молоды. Через восемь лет вам будет… дайте сообразить…

— Тридцать шесть.

— Правильно, тридцать шесть. В этом возрасте женщина еще способна к деторождению, у нее есть будущее.

— Я не хочу будущего. Ненавижу будущее. И плевать мне на детей.

Я с мудрым видом кивнул.

— Двенадцать лет — совсем иное дело. Все, что в вас заложили с рождения в свободном мире, будет стерто. Все реакции, даже самые естественные, сменятся тюремными. Даже туалетом вы до конца жизни будете пользоваться по-нашему.

— По-нашему? — В ответ на лицемерные увещевания она выдавила презрительную усмешку.

Я почесал левое ухо.

— Ладно, Мэри, хватит молоть ерунду. Двенадцать лет — это слишком долгий срок. Как белая тюремная шлюшонка, восемь лет вы еще снесете и останетесь жизнеспособной. Но потом лишитесь зубов и превратитесь в игрушку для лесбиянок. Вам не придется выбирать, кто и куда запихнет вам дилдо,[43] и губами вы будете выделывать то, что вам прикажут. Так что лучше говорите.

Моя откровенность как будто подействовала.

— Я ничего не знаю. Если бы знала, давно бы рассказала.

— Кто сообщил вам, куда обратиться по приезде в Бангкок?

— Какой-то встречный.

— И куда велел идти?

— На Каосан-роуд. Дальше — в переулок за грузовиком с надписью «Кока-кола».

Этот грузовик знаменит тем, что тридцать лет не трогался с места. На нем было написано не «Кока-кола», а «Пепси-кола», но в нашем сознании всегда на первом месте кокс.

— Где вы были, когда узнали, что дела ведутся на Каосан-роуд?

Мэри пожала плечами:

— Об этом всем известно. Одна из тем, которую обсуждают в пути.

— Туристы-рюкзачники?

— Конечно.

— Но точный адрес, где вы его взяли?

— В Непале. В Катманду.

— Где?

— В том месте, где я останавливалась.

— Название?

— Пансион «Невар».

Я немного помолчал.

— Где это?

На самом верху, в районе Тамель, за тем местом, где продают кривые ножи племени горкха.

— А не на Фрик-стрит?

— Фрик-стрит? Разумеется, нет. Туда больше никто не ходит. Пансион «Невар» в другой стороне. Я же сказала: на вершине Тамеля, а не у рынка. А Фрик-стрит рядом с рынком.

— Кто дат вам адрес, к кому обратиться на Каосан-роуд?

— Какая-то туристка.

— Белая?

— Да. Но она говорила от имени другого человека — у него есть доля в пансионе. Она вела дела, когда я туда попала. А уехала до меня, и больше я о ней не слышала.

— А кто владелец пансиона? Кто реальный поставщик?

Она пожала плечами. Конечно, девчонке вроде нее никогда такое не скажут.

— Слышали что-нибудь о пансионе «Никсон»? — продолжил я допрос.

Мэри непонимающе заморгала.

По дороге обратно машины тянулись словно сонные. Только около одиннадцати вечера я высадил Лека на углу Асок и Сукумвит, чтобы он добрался на метро до Клонг Тоя, где с недавнего времени снимал по бросовой цене маленький незаконно построенный домик. Думаю, мой помощник закладывай основу будущего жилища на то время, когда после решающей операции превратится в женщину.

Первое, что я решил сделать, вернувшись в свою лачугу — свериться с путеводителем по Катманду, но не нашел в нем ни пансиона «Невар», ни пансиона «Никсон». Это могло означать всего лишь, что оба заведения чрезвычайно убоги и даже не подпадают под категорию бюджетных. Или не нуждаются в рекламе.

У меня появился хороший повод съездить в Катманду. Выслушав, Викорн с энтузиазмом поддержал:

— Да-да, выведай, кто там крысятничает.

Я отвесил поклон маленькому ярко-красному Будде, которого после смерти Пичая установил в спальне в сооруженном там святилище, скрутил косяк и попытался держать мысли в узде и не давать им ускользать в сторону. Не вышло: перед глазами появилось маленькое умирающее тельце, прикрепленное к кислородным трубкам. Сердце екнуло, и я услышал жужжание дисковой пилы. Затем слова Боба Дилана: «Барыги пьют мое вино…»

Звонил мой мобильный. Я забыл его выключить, перед тем как закурить.

Голос Сукума был мрачен.

— Мне наконец удаюсь поговорить с ней по телефону.

— С кем?

— С Мой. С доктором Смерть.

— В отеле «Ориентал»? Она стала с тобой разговаривать?

— Да. Но с одной целью — объяснить, что у нее железное алиби. В то время, когда был убит американец, она находилась на светской вечеринке, куда приходит полно фотографов. Нет даже необходимости опрашивать свидетелей — на сайте в Интернете куча фотографий с тусовки, где она почти голая, в платье, какие надевают женщины на такие тусовки. Вырез почти до пупа. Она, наверное, такая худая оттого, что у нее наркотическая диета. Мой мне сказала, что в фотокамерах отмечается день и час съемки и я при желании могу до минуты выяснить, где она была и с кем разговаривала в тот вечер.

— Почему она живет в отеле?

— Потому что в ее доме на реке ремонт. Она сняла номер Сомерсета Моэма на два месяца, за что ей придется выложить больше моей годовой зарплаты.

Может, я чрезмерно чувствителен, но мне не понравилась эта его заключительная часть: «моей годовой зарплаты». Мне показалось, он намекает на таких полицейских, как я, у кого есть дополнительные доходы. Я испытал укол боли, как обычно, когда кто-то активирует мою чакру вины.

— Конечно, существует такое понятие, как «убийство на расстоянии», — добавил Сукум.

— Но в данном случае это трудно предположить, поскольку убийство отягчаемо совершенным на месте преступления актом каннибализма.

Сукум хихикнул.

— Я в самом деле считаю, что тебе следует с ней поговорить. Меня она всерьез не воспринимает. Это очень обидно.

— Хорошо, посмотрю, что удастся сделать.

Все, что творится в Таиланде, происходит благодаря посредникам. В этом наша китайская сторона. Когда я позвонил матери и сказал, что мне необходимо связаться с доктором Мой, то услышал голоса пьяных фарангов и смех шлюх под аккомпанемент песни «Мечты о Калифорнии».[44] Нонг сквозь шум бара ответила, что у нее нет способов напрямую выйти на скандально известную аристократку, но она оставит по всему городу для нее сообщения, и Мой, если сочтет нужным, позвонит. К моему великому удивлению, мать еще до рассвета получила от доктора ответ: Мой встретится со мной с удовольствием и обсудит дело.

К тому времени, когда я принял душ и побрился, мое настроение изменилось — пришло в голову, что я в первую очередь консильери, а уже потом полицейский. Я снова себя презирал. Теперь, когда Пичай умер, а Чанья ушла в монастырь, зачем я лезу в эту кашу? Потому что все это совокупность тесно связанных между собой событий. Карма.

«Дисковая пила, — думал я. — Мне требуется дисковая пила».

Но когда зазвонил мобильник и я понял, что меня вызывает сам Викорн, не устоял и нажал на зеленую кнопку.

— Ну?

— Смит не заговорит, — доложил я. — Она ничего не знает. — Я услышал, как он с облегчением вздохнул.

— Ты уверен?

— Да.

— Сончай, я спрашиваю тебя как крестный отец. Ты понимаешь, как мне придется поступить, если ты в этом вопросе проявляешь мягкотелость?

— Я не проявляю мягкотелость. Она типичная контрабандистка низшего пошиба. Воспитывалась, вероятно, одной матерью, росла в городе, где у нее, учитывая эмоциональную недоразвитость и полное отсутствие вдохновения и способностей, не было никаких перспектив. К ее возрасту, обладай она талантами, уже могла бы открыть собственное фармацевтическое дело. Но поскольку в ней изначально превалировала крестьянская сторона, ее по-животному тупо потянуло в вашу операцию. Она ничего не сумеет сказать, даже если бы захотела.

— Спасибо, консильери, — поблагодарил меня Викорн.

Глава 21

На мне двубортный, на четырех пуговицах, блейзер от Зегны, полотняная рубашка с открытым воротом от Живанши, тропические фланелевые брюки и кожаные ботинки без шнурков от Бейкер-Бенджес, и, когда я небрежно входил в отель «Ориентал», от меня потрясающе благоухало. Охранники что-то говорили уголками губ в петличные микрофоны; безопасность — это то, что привлекает сюда постояльцев. А еще — ностальгия по полновесному колониальному британскому владычеству, царящему в Писательском крыле с его залитым светом солярием, где устремляется ввысь бамбук в горшках, а персонал в традиционных тайских шелках делает все возможное, чтобы побаловать клиента, особенно за чаем.

И вот я сижу под кованой лестницей на чем-то вроде трона с высокой спинкой из пальмового дерева за плетеным пальмовым столом со стеклянной крышкой среди невероятного множества пастельных оттенков и невероятно надменных типов из высшего общества, в основном китайского происхождения, и нескольких английских дам, достаточно пожилых, чтобы помнить британское владычество. Они великолепны, эти мемсаиб,[45] — уже настолько в летах, что нет смысла следить за фигурой и беспокоиться о здоровье, которое давно потеряли, поэтому можно беззаботно поглощать топленые сливки, клубничный джем и пшеничные лепешки, запивая это все эксклюзивным черным чаем. Я пожалел, что оказался недостаточно предусмотрительным и не захватил с собой косяк, который мог бы выкурить в мужском туалете, вместо того чтобы торчать здесь как мышь в мышеловке.

Мой заставила меня прождать сорок минут и наконец появилась на вершине лестницы в прекрасно сидящем на ее худощавой фигуре черно-белом брючном костюме. Ценитель целостности натуры, пусть даже преступной, я не мог не восхититься тем, как она держалась — с великосветским хладнокровием давала понять: да, я плохиш, а вот попробуй поймай меня. На вид она была великолепна, даже если ее печень носила следы домашнего насилия.

Доктору Мой было сорок три года два месяца, и хотя какие-то из ее органов состарились на два ее возраста, в швейцарском пансионе благородных девиц ее научили уделять особое внимание тем частям тела, которые на виду у других, — выглядела она прекрасно. Ее кожа была по-ханьски[46] белая и прозрачная, как нефрит, тонкие черты умного китайского лица, длинная, как на полотнах Модильяни, шея — все свидетельствовало о самом благородном происхождении. Для китаянок из народности теочью она была высока — почти шести футов — и умела пользоваться ростом, чтобы производить впечатление элегантности. Как и волосами: черные, длинные, густые, они струились волнами и, колеблясь при ходьбе, приковывали всеобщее внимание. Приближаясь, Мой поигрывала длинным ожерельем из крупного жемчуга. На ее шее в неглубокой впадине под кадыком красовалась черная бархатная лента с каким-то драгоценным камнем. Оранжево-красный, он сотней граней отражал свет. Я поклонился ей, как того требовало ее социальное положение, и взял протянутую мне для поцелуя руку.

— Рада снова вас видеть, Сончай. Мы, кажется, не встречались с того дня, как произошло глупое недоразумение между мной и вашей матерью.

— Вы потрясающе выглядите, — ответил я.

— Разве? Наверное, так и есть, хотя, боюсь, я поторопилась родиться лет на тридцать. Вы не представляете, какие в следующем десятилетии начнут выпускать лекарства. Любая девушка, у которой хватит ума начать принимать их достаточно рано, не станет старше двадцати двух лет. Удивительно, правда?

— Вы хотите сказать, они будут бессмертны?

Мой улыбнулась. Я успел забыть, как кривятся ее губы, когда ее демон являет себя.

— Еще лучше. Хочу сказать, они будут великолепно выглядеть в моем возрасте и даже старше. Представьте женщину, которая застыла на двадцати пяти годах, хотя умрет в восемьдесят. — Она махнула рукой в сторону орхидей и кованого балкона, откуда только что спустилась. — Все это прекрасно, но я устала. Скорее бы заканчивали ремонт в моем доме, не терпится туда переехать. Мне не хватает моей горничной. Я отправила ее на неделю к родителям, и теперь каждый день вынуждена звонить по всякому поводу. Она из той же деревни в Шаньтоу, что и я. Работала у меня всю жизнь, и я чувствую, что без нее меня только половина.

— Вы по-прежнему следите за последними достижениями в фармакологии?

Мы заказали чай с лепешками, но когда его подали, не знали, что с ним делать. Мой понюхала тончайший слой сливок и джема на лепешке, откусила и положила на блюдце. Мне же никогда не нравились всякие молочные изыски, а джем и прочие сладости я не ел уже лет десять. От лепешек у меня возникало чувство переполненности, хотя насыщения не наступало. Не удивляюсь, если люди, придумавшие этот обрекающий на малоподвижность декаданс, были самыми крупными перевозчиками наркотиков, каких только знал мир.

— Конечно, слежу, — ответила доктор Мой. — Если бы мне вернули лицензию, вы бы увидели, на что я способна.

Я понимал, что вопрос о ее лицензии рано или поздно всплывет.

— А вам не вернули? Ведь прошло столько лет.

— Нет. И это не имеет никакого отношения к обвинениям, предъявленным мне, настолько ничтожным, что о них никто не вспоминает, кроме полиции.

— Так почему не возвращают?

— Потому что копы вроде вас всем рассказывают, будто я убила двух своих мужей. Мы живем в тайском обществе, где человека уничтожает не закон, а слухи.

— Ах!

— Это так несправедливо. Вы же не понимаете: химия — наше будущее, и оно уже пришло. Для любого фармацевта с мозгами благо, что очень немногие понимают нашу готовность овладеть миром. — Мой подняла чашку с чаем таким отточенным жестом, что ее манеру тут же переняли две сидящие поблизости тайки.

— А вы не считаете, что наше внимание больше привлекают такие вещи, как нефть, экономические кризисы, проблемы с окружающей средой, со свежей водой и радикальный ислам?

— Химия — единственный способ разобраться с ними. В этом все дело. Больше пятидесяти процентов населения на Западе зависит от изменяющих сознание препаратов. Нам теперь известно, что любовь, война, деньги, окружающая среда, отношения, работа — лишь вопрос взаимодействия химических элементов. По большому счету блаженство — это дофамин,[47] а злость — дисбаланс в крови. Люди уже находятся во власти фармацевтической индустрии. Но мы, ученые, даже не знаем, как воспользоваться попавшей в наши руки властью. — Тема ее волновала, и, когда она поднимала чашку, ее длинные тонкие пальцы слегка дрожали.

«Интересно, — подумал я, — а какой химикат употребляет сейчас она?»

— Неужели вам не ясно, — воодушевилась Мой не на шутку, — в будущем нет никакой неопределенности. Если бы мне вернули лицензию, я могла бы его обуздать. Не пройдет и десяти лет, как простой человек лишится возможности смотреть вечерние новости без транквилизатора. И как только население в целом дорвется до какого-нибудь только что выпущенного суперпрепарата, мы получим сто процентов пристрастившихся к некоему соединению молекул, которым заправлять умеют лишь немногие. Наша власть станет абсолютной — это как обладать монополией на воздух.

У меня возникло ощущение, что Мой надеется, вдруг я сумею каким-то способом убедить власти вернуть ей лицензию. Я посмотрел ей прямо в глаза и пожал плечами.

— Хорошо, если за меня замолвит словечко главный коп. Требуется только сказать, что я не убивала мужей.

— Ни один коп ничего подобного не заявит. В лучшем случае можно утверждать, что не существует доказательств преступления.

— Вы можете убедить Викорна выразить это в письменном виде?

Я подумал: «Он не станет ничего писать ради того, чтобы раскрыть убийство, которое его нисколько не интересует».

— Спрошу, если вам угодно, — сказал я вслух и, чтобы отвлечь ее, добавил: — Какой поразительный камень, — и уставился на сверкающую на ее шее оранжево-красную драгоценность.

Мой, не зная, позволить ли мне сменить тему разговора, на мгновение дотронулась до украшения кончиком пальца.

— Это пад.

В ответ на мой недоуменный взгляд она объяснила:

— Падпарадша. Редкий вид сапфира.

— На вид очень дорогой.

— На него можно купить вот этот зал, — равнодушно и вяло обвела она рукой гостиничное крыло. — Но давайте не будем в это вдаваться. Я ношу его, чтобы позабавить себя. Здесь нет ни одного человека, на кого бы стоило производить впечатление.

Я рассматривал камень и думал: «Купить зал!»

Мой слишком горда, чтобы говорить неправду. А отель с его охраной, наверное, единственное место, где она могла спокойно носить свое украшение.

Она несколько мгновений не сводила с меня глаз, затем отвернулась.

— Так почему вы захотели со мной повидаться? Ваш маленький коллега кхун Сукум вроде бы считает, что я имею какое-то отношение к смерти фаранга. Не могу взять в толк почему.

— Кхун доктор, Фрэнк Чарлз был вашим хорошим клиентом?

Мой едва заметно улыбнулась, словно поставила мне за находчивость семь баллов из десяти.

— Клиентом? Что вы имеете в виду? Ваша матушка, наверное, видела, как незадолго до его смерти мы с ним прогуливались по сой Ковбой. Но что это доказывает?

— Под руку. Вы прогуливались с ним под руку. Вы бы не позволили ни одному мужчине дотронуться до вашей руки, если он не из высшего света или не будь он для вас важен в каком-нибудь другом отношении. Из вашего поведения я заключил, что он клиент. К тому же Чарлз провел на сой Ковбой несколько часов, совершая обход баров. При этом находился в странном состоянии духа: может быть, в депрессии, отчаянии, паранойе среднего возраста. Ему требовалось развлечение. Затем, через несколько часов, на улице появляетесь вы, хотя не бывали там уже много лет. Мне кажется, это он вас вызвал. Вы были ему нужны.

— Хотите сказать, он хотел купить мое тело?

— Нет. Вы прекрасно понимаете, я не это имел в виду.

— У меня нет лицензии на фармацевтическую деятельность. Так каким же образом он мог стать моим клиентом?

— У вас есть связи в этой области. Вам больше десяти лет удавалось выходить сухой из воды. Следовательно, вам помогает высокий покровитель. Вы неоднократно похвалялись, что имеете доступ к самым современным лекарствам, названия которых знают еще очень немногие. Вам ничего не стоило оказывать маленькие услуги светским друзьям. — Я наклонился к ней и прошептал: — Кхун доктор, нам неизвестны детали, но мы знаем, что товар вам подвозят по реке и каналам. Неужели необходимо расставлять повсюду посты речной полиции?

Мой сделала глоток чаю, покосилась на лепешку и поставила чашку из английского фарфора на блюдце.

— Вы заставите Викорна написать, что нет доказательств тому, что я убийца? На этот жалкий дисциплинарный комитет произвело впечатление предположение о спровоцированном инфаркте.

— Я поговорю с ним, но ничего не могу обещать.

К моему удивлению, она осталась удовлетворенной.

— А вообще-то они не были мужчинами, которых желаешь видеть в живых, будь на то твоя воля.

Я покачал головой. Мой была известна подобными высказываниями, но никто не мог понять, говорилось это в запале или она озвучивала то, что думала. Или у девушки нелады с головой. Мой снова отвернулась и посмотрела на растущий из горшка огромный бамбук.

— Я познакомилась с Фрэнком Чарлзом много лет назад. Наверное, не меньше десяти. Тогда он еще не пообтерся в Таиланде и, чтобы войти в общество, пользовался услугами людей, с которыми встречался в Лос-Анджелесе. Я столкнулась с ним на балу, организованном в рамках кинофестиваля. — Мой метнула на меня взгляд. — Разумеется, я знала, что он фантастически богат, поэтому провела какое-то время с ним. Он, до того как растолстел, был очень симпатичным малым. Любовниками мы не стали, если вы собираетесь задать этот вопрос. Я не занимаюсь сексом. Это занятие для дураков, если хотите знать мое мнение.

— Но после бала вы с ним все-таки встречались?

— Да. До определенного времени он часто появлялся в обществе, особенно любил балы и ужины. Наверное, это было до того, как ему стукнуло в голову, что красные фонари интереснее. После этого он моментально исчез с наших радаров.

— Но вы остались друзьями? Буду с вами откровенен, кхун доктор. Ваши речи образованны, остроумны, обворожительны. Слушать вас одно удовольствие. Вы открыто рассуждаете о наркотиках. Для фаранга, который только что приехал в Таиланд и привык к такого рода обращению, вы показались чем-то вроде оазиса.

Мой поморщилась, затем обвела глазами зал с особым выражением, которое подразумевало, что она находит мало интересного в представителях своего вида, но тем не менее живет надеждой.

— Если хотите, чтобы я говорила, то должны обеспечить мне неприкосновенность.

— Неприкосновенность от преследования за то, что вы делились с ним своими любимыми молекулами? Пожалуйста, но не более того.

Мой немного подумала, сделала глоток чаю и пожала плечами.

— Он ходил на массу всяких вечеринок на Беверли-Хиллз. Знал названия множества химикатов. Я ему говорила, что могу достать все, что угодно, за двадцать процентов цены, которую он платит в Лос-Анджелесе. Тамошние фармацевты знают, как получать прибыль. А я на этом ничего не зарабатывала — продавала ему товар за столько, за сколько покупала.

Я слегка наклонился к ней, чтобы мои слова звучали убедительнее.

— Кхун доктор, я буду ходатайствовать перед полковником Викорном, как вы просили. Но вам, как всем людям, прекрасно известно: есть разные способы высказывать просьбу. Если вы хотите, чтобы мое обращение к боссу возымело действие, чтобы я просил его с надлежащей настойчивостью, то должны вести себя более открыто. Мне очень трудно дается разговор с вами, кхун доктор.

Мой с любопытством посмотрела на меня. На нее, наверное, уже давно никто не нажимал, и ей этот опыт показался в новинку. Еще один глоток чаю, и она разговорилась.

— Он был не обычным фарангом. Проницательным, чутким, знающим, умелым в обращении с деньгами, но разочаровавшимся неудачником и зациклившимся на себе человеком. В юности он мечтал стать великим художником большого экрана — кем-то вроде кинематографического Шекспира. Не сомневался в своем таланте, но не сумел создать ничего, кроме банального. Если разобраться, его проблемой была вечная юность Америки — эмоционально он так и не поднялся выше школы траханья на золотом закате. — Мой говорила вульгарности с удивительным апломбом. — Будто апокалипсическое соитие может наполнить жизнь смыслом. Поэтому психологически он был постоянно не в себе. Девушки в барах, простушки в социальном и экономическом смысле, были счастливее, чем он. Фрэнк прекрасно понимал, что это значит: грязные и нищие азиатские шлюхи обладают большей духовной упорядоченностью, чем цвет американских мужчин. Его невероятно дорогое, гарантированное Конституцией стремление к счастью не обеспечило ему место даже в лиге «третьего мира». Ему требовались лекарства, и я во имя нашей дружбы их доставала.

— Но ведь и вам от этого что-то перепадало, кхун доктор?

— Ничего, кроме бесконечных приглашений на частные просмотры в Лос-Анджелесе, куда я так и не сходила. Да. Мы были друзьями. Несмотря на разницу, мы были париями особого сорта — из богатых и успешных. Наши разговоры, если бы нас подслушивали, могли счесть опасными и революционными. Мы позволяли друг другу проявлять интеллект без ограничений. Он плакал на моем плече, жалуясь на свои бесконечные психические и эмоциональные осложнения. Я сетовала, что лишилась лицензии на занятие фармакологией и больше не могу развлекаться лекарствами. И мы как будто понимали друг друга.

— Кхун доктор, похоже, вы в самом деле дружили.

Мой кивнула.

— Я не задумывалась о наших отношениях в таком ключе, но считала его интереснее многих подруг.

— Так продолжалось до самой его смерти?

Она покачала головой и продолжила — медленнее и задумчивее:

— Нет, не совсем. В нашей дружбе не было ни планов, ни постоянства. Если он слышал о новом наркотике, который желал попробовать, или требовал кокаин заводского качества, я ему доставала. Он был сыном шестидесятых: любил «кислоту» и знал ей цену. Когда возникала потребность поговорить, мы встречались. Иногда мне казалось, что я его сиделка. — Мой пожала плечами. — Если откровенно, я втайне рассчитывала, что когда-нибудь он замолвит за меня перед тайскими властями словечко от имени США — ведь он был в приятельских отношениях с американским послом. Но мы встречались нерегулярно. Он мотался между Таиландом и Лос-Анджелесом, да и я тоже часто уезжала из страны. А когда он перестал появляться в обществе, у нас вообще исчезли общие знакомые.

— Он не рассказывал о своих поездках в Непал?

Мой метнула на меня быстрый взгляд проницательных глаз.

— А как же. Мне кажется, именно Непал его и доконал. На вашем месте я там искала бы причину его смерти.

— Почему?

— Он там связался с какой-то девчонкой. Звучит смехотворно. Она из тибетских беженок и немного знакома со всякой мистической чепухой. А поскольку все это происходило в Гималаях, он запал на ее пассы. Тогда я потеряла к нему уважение. Он чувствовал, что не может говорить со мной о своем новом увлечении мистикой, потому что я подниму его на смех. Когда я сказала ему, что все это химия — при помощи правильной дозы допамина я могу любого человека познакомить с Богом, — он взорвался, начал что-то рьяно доказывать, и я ушла раньше обычного. После этого он не звонил мне больше года и начал жутко толстеть. Смотреть на него было все равно что наблюдать катастрофу в замедленной съемке. Он все больше увеличивался в размерах и перестал бриться, а я терпеть не могу бородатых. Советовала ему принимать орлистат[48] или сибутрамин,[49] но он как-то странно относился к своему ожирению. Считал его чем-то вроде своего личного мученичества на новообретенном пути.

— Как давно это случилось?

— Отчуждение происходило постепенно. У нас не произошло разрыва, мы просто расходились в разные стороны. А поскольку не были любовниками, то не требовалось формальностей, тем более не существовало причин для убийства. — Она улыбнулась той особенной улыбкой, когда приподнимаются уголки губ, обнажая передние резцы.

— И вы удивились, когда он в тот вечер позвонил вам с сой Ковбой?

— Не очень. Я считала, ему не удастся вечно держаться от меня в стороне. У меня он получал две вещи, необходимые фарангам, — «химию» и умные разговоры на английском языке. — Мой сделала глоток чаю и обвела глазами зал. — Фрэнк был не в себе. Тибетская мечта завела его совсем не туда, и ему требовался фармацевт. Боюсь, я была безжалостна — дала ему Депо-Провера, чтобы снизить половое влечение, и кристализированный тетрагидроканнабидинол,[50] чтобы он мог общаться с Богом без мандалы.[51] И еще кокаин, потому что он к нему привык. И еще немного «кислоты».

— Как вы достали ЛСД? Я не слышал лет десять, чтобы этот наркотик появлялся на улицах. Снова синтезировали?

Не было необходимости упоминать о Сукуме. Мой прекрасно поняла, на что я намекал. Первый раз за время нашего разговора ей стало не по себе. Она по-девичьи потянула себя за прядь длинных черных волос и виновато сморщилась.

— Он меня упросил. Достать наркотик оказалось непросто. Сама я приготовить не решилась, так что пришлось нарушить закон. Если мне не изменяет память, ЛСД привезли с Гоа в грязной детской пеленке.

— И с тех пор вы его больше не видели?

— Мне надо было передать ему товар, он должен был со мной расплатиться. Мы делали вид, что остались друзьями. Встречались с ним несколько недель.

— Примерно за два месяца до его смерти?

— Примерно так.

Допрос был окончен. Мой спросила о матери и «Клубе пожилых мужчин». Она не слышала, что мой сын погиб, а Чанья ушла в монастырь. Нисколько не посочувствовала, когда я ей рассказал, — только посоветовала принимать лекарства, чтобы справиться с горем.

Глава 22

Разговор с Сумасшедшей Мими направил мой мятущийся ум в иную сторону размышлений, и я ощутил остатки профессиональной гордости, побуждавшей меня глубже копнуть дело Толстого Фаранга. И в Мой — самой экзотичной преступнице во всем Таиланде — было нечто притягательное. Я решил отложить на несколько дней вторую поездку в Непал.

Наиболее очевидной задачей я видел посещение пентхауса американца, убитого на Восьмой сой. Сукум ни разу не бывал в хорошо обустроенном доме белых, и его главным образом поразил сияющий вестибюль на первом этаже. Он все подсчитывал, сколько тайских квартир можно было бы разместить в этом пустом пространстве. Я показал при входе удостоверение и потянул за собой Сукума, застывшего в мистической оторопи перед какими-то цветущими тропическими растениями двадцати футов высотой, доросшими до прозрачной стеклянной кровли. Там, где родился детектив, не помещали деревья в фойе здания, да и самого фойе, как правило, не было.

Из-за конторки вышла женщина лет тридцати с небольшим, в сопровождении охранника поднялась с нами на нужный этаж и открыла дверь. Она не доверяла нам именно потому, что мы полицейские. Нас не удивило, что жилье Фрэнка Чарлза располагалось на самом верху. Женщине и охраннику пришлось разделиться, потому что, оказавшись в квартире, мы с Сукумом разошлись в разные стороны. Сукуму досталась довольно привлекательная секретарь из вестибюля, мне — ворчливый охранник среднего возраста.

Сукум особенно заинтересовался огромным холлом, а мое внимание привлекла впечатляющая фильмотека, разместившаяся в бывшей пятой спальне. Из нее дверь вела в четвертую спальню, преобразованную в домашний кинотеатр с проектором и разворачивающимся экраном размером примерно десять на пять футов. Я осмотрел полки, занимающие другие стены.

Каким бы неряшливым ни был Фрэнк Чарлз в сексуальных связях, к своей коллекции фильмов он относился с мелочной дотошностью. Коллекция состояла из тысяч кассет и не меньшего числа собранных в углу коробок с DVD-дисками — вероятно, с записями более современных фильмов. Среди них я заметил еще не распечатанные.

Фрэнк Чарлз начинал мне нравиться. За то, что хорошо обращался с девушками и распределял свое отчаяние на многих так, что оно не могло никому сильно повредить. Но признаю, на мое мнение повлияло богатство классического раздела коллекции, составляющего большую часть фильмотеки. У него были собраны все киноленты Бертолуччи, Феллини, Трюффо, Олтмана.[52] Но больше всего меня покорило, что самыми затертыми коробками оказались четыре — с моими любимыми картинами — «Дорога», «Сатирикон», «Дети рая» и «Правила игры».

Если ты удивишься, фаранг, откуда у то ли профессионального сводника, то ли копа такой кинематографический вкус, отвечу: благодаря бывшему клиенту моей матери, французу, который, по совпадению, тоже носил фамилию Трюффо. Он научил меня многому. Когда ему было за семьдесят, у него, на нашу голову, случился инфаркт, и нам пришлось срочно уносить ноги в Бангкок. А мы только-только привыкли к тому, что ресторан «Максим» стал нашей ближайшей закусочной. Потом благодаря его урокам я писал рецензии на фильмы для «Тай рат» и таким образом еще начинающим полицейским зарабатывал крохи на жизнь.

Я просто не мог поверить, что у плохого человека может быть подобный вкус. Затем я наткнулся на порно и позвал Сукума.

У нас не было времени изучать, как каждый член погружается в женское лоно и каждый язык ласкает все эрогенные зоны, и мы, в поисках ключей, прокручивали изображение вперед и меняли один диск за другим. Я по крайней мере искал ключи. А Сукум, похоже, предался любимому занятию.

После нескольких молниеносных соитий, во время которых голые герои дергались, как персонажи фильмов с участием Чарли Чаплина, стало ясно, что Фрэнк Чарлз — мужчина нормальной ориентации. Судя по коллекции, он не увлекался даже содомией, что, на мой взгляд, делало его очаровательно старомодным. Но это все были съемки других режиссеров. Неужели он сам не баловался с камерой? Я не заметил признаков домашнего кино и решил оставить Сукума одного. Меня позабавило, когда он попросил поменяться телохранителями. Теперь симпатичная женщина ходила за мной, а охранник устроился рядом с детективом и ухмылялся, как нашедшая банан обезьяна.

Я обнаружил то, что искал, в хозяйской спальне рядом с кроватью, стоящей напротив панорамного окна, откуда открывался вид на всю северную часть города, наверняка очень живописный по вечерам. Металлический сейф был накрыт тайским шелком и замаскирован под прикроватную тумбочку. Ключ торчал в замке, но только потому, что дверца не открывалась, если не набрать цифровую комбинацию. Ключ был вообще не нужен. Я попробовал дату рождения Чарлза и номер его паспорта, но ни то ни другое не подошло.

Надув щеки, чтобы лучше думалось, я стал размышлять, как быть дальше, и тут мне на глаза попалась небольшая стопка коробок для дисков на столе по другую сторону кровати. Все они были из Непала, может, из того же магазина, где я делал покупки несколько недель назад. Среди них был фильм о сопротивлении Тибета китайской агрессии 1950 года и предательстве ЦРУ. Остальные тоже о Тибете — главным образом о жестокостях китайских захватчиков и борьбе коренного населения за выживание под их гнетом. Но были и другие, посвященные тантрическому буддизму.

Я решил осмотреть джакузи.

Ванна соответствовала описаниям девушек и выглядела предназначенной дня оргий в римском духе. Она занимала помещение без окон площадью примерно тридцать квадратных футов. Пол выложен старинными плитками, на стенах фрески из Помпеи. На некоторых красовались профили похожих на Цезаря мужчин, на других — похожих на Мессалину женщин. Еще там находился бюст на пьедестале. Бюст самого Фрэнка Чарлза. Каждая деталь отличалась исполнением самого высокого качества.

Ванная была задумана как китч, но великолепная работа превратила ее в нечто большее. И если бы мы не знали, что на дворе двадцать первый век и мы находимся в доме современной постройки, ее запросто можно было принять за купальню из самой Помпеи.

Сопровождающая меня женщина все больше раздражалась, а Сукум по-прежнему находился с охранником в киноспальне. Нисколько не помогаю, что время от времени в коридор долетали наигранные вскрики и стоны. Я постучал и попросил детектива осмотреть бюст жертвы в джакузи. Смущенный Сукум потирал и отводил глаза. От просмотра порнофильмов в его голове произошел странный поворот, и мне казалось, я догадываюсь, в каком направлении следует его мысль.

Когда капитан Кук вошел в бухту, которую британцы нелепо назовут Сиднейской, аборигены не разглядели его кораблей, потому что у них не существовало понятий о таких вещах. Им пришлось учиться на горьком опыте.

Думаю, нечто подобное произошло с Сукумом. Он взглянул на дом Фрэнка Чарлза новыми глазами, и его подозрения укрепились, когда я указал ему на сходство бюста с фотографией в паспорте американца. То, что Сукум принимал за резиденцию именитого человека небывалых талантов и способностей, уровень жизни которого настолько высок, что детектив даже не пытался сформировать о нем свое мнение и счел всего лишь стандартом жизни племени миллионеров, о котором понятия не имел — другими словами, самым писком и единственным граалем, который воодушевляет индивидуума на Западе, — вдруг превратилось в причудливое и бессмысленное вместилище поблажек своим желаниям.

— Вот это аппетит. — Он пристально посмотрел на бюст, а затем, как истинный буддист, обратил гнев на себя. — Вот куда влекут нас фаранги. Как меня с моей «тойотой». Были бы у меня деньги, я бы тоже попал в эту ловушку. И наверное, кончил бы, как он, запутавшись в мечтаниях о своем «я».

Я улыбнулся, потому что Сукум опередил меня на голову. Я не связывал напрямую нарциссизм американца с его необычной манерой ухода на тот свет. Я для этого слишком фаранг. А для Сукума, не отягощенного другими взглядами, кроме буддийских, действие причинно-следственной связи было очевидным. Мне показалось, на мгновение он лишился мотивов ловить убийцу — ведь преступник оказался всего лишь жертвой неумолимого закона кармы. И на миг его покинул демон тщеславия, оставив только отвращение.

Теперь я оглядывал пентхаус глазами Сукума. Это жилье воплощало в себе невероятные усилия талантливых торговцев и дизайнеров, а неприлично дорогое совершенство этого места говорило о нечестивой трате сил всех, кто приложил к нему руку.

Затем сознание Сукума, сначала, как резинка, растянувшись до предела, вернулось к изначальным настройкам. Он повернулся к женщине из вестибюля и почти агрессивно спросил:

— Покойный имел машину?

— Да, «лексус».

— Какой модели?

— «ЛС 460». Самая лучшая. — Женщина явно заразилась бангкокским автомобильным вирусом.

— Какого цвета?

— Серый металлик.

— Вас когда-нибудь возил?

— Подвез однажды до конца дороги. Такое впечатление, будто летишь по воздуху.

Сукум важно кивнул и снова покосился на бюст. Однако он меня воодушевил, и я принялся обшаривать пентхаус.

— Что ты ищешь?

— Что-то совершенно неуместное.

Детектив помог мне понять, в чем изъян этого не имеющего изъянов места: должно быть нечто такое, что сюда не вписывается. Что стоит за сумасбродством американца, за тем, что спровоцировало его ненависть к себе и привело к ожирению. Я нашел это на удивление легко, в самом банальном месте — под подушкой в хозяйской спальне. «Темная ночь души» Сан Хуана де ла Круса. Я взял книгу за корешок и перевернул, чтобы обнаружить, какие из страниц были самыми любимыми у покойного. Книга открылась на сорок шестой странице. Жирная горизонтальная линия отмечала последний параграф третьей главы книги первой:

«Ни одно из этих несовершенств, равно как никакое другое несовершенство души, не может быть очищено без того, чтобы Бог не поместил ее на невольное очищение в эту темную ночь, о которой мы теперь рассуждаем».

Когда я попытался определить, какой отклик во мне вызывают эти слова, обнаружилась дисковая пила Тиецина, притаившаяся во тьме моего сознания. Сзади на книге кто-то написал карандашом: «Эту ношу очень трудно вынести». А дальше, как ни странно, стояла дата: 21 сентября 2007 года. Кому потребовалось отмечать время крика своей души? Потому что (я снова сверился с паспортом убитого) это был его день рождения. Чарлз был Девой на границе с Весами, и ему исполнилось ровно шестьдесят, когда он написал эти слова, если предположить, что это его почерк. По китайскому календарю он родился в год Огненного Кабана. Огненные кабаны сексуально озабочены, и им везет на деньги.

Я еще не прикасался к компьютеру в служившей кабинетом спальне. А когда попытался, обнаружилось, что необходимо знать пароль. Больше всего меня интересовала электронная почта: письма могли не загружаться, а висеть в киберпространстве и, чтобы их прочитать, требовался еще один пароль. Я решил отдать компьютер специалистам из криминальной лаборатории.

Когда мы спустились на первый этаж, Сукум еле сдержался, чтобы не пойти посмотреть «лексус», а я попросил управляющего зданием связаться с компанией, ведающей камерами наблюдения, чтобы нам предоставили копии записей всех, кто в последние полгода заходил в квартиру Фрэнка Чарлза.

Отступник Сукум терся рядом и смотрел, как входят и выходят жильцы. Большинство из них были не фарангами, но я не заметил ни одного тайца. Главным образом здесь обитали тайваньцы, китайцы из Гонконга, было также много японцев. А среди фарангов американцев оказалось не много — больше состоятельных швейцарцев и немцев. Все они отличались беспечным хладнокровием богатеев — только к такому клубу, видимо, и мог принадлежать Фрэнк Чарлз.

Подумав об этом, я попросил управляющего, чтобы его люди помогли нам установить всех, кто приходил к американцу за все время его проживания в доме. Управляющий сверился с записями и проинформировал, что Фрэнк Чарлз купил квартиру примерно пять лет назад и ежегодно проводил здесь в целом около полугода с перерывами в пару месяцев. Выборочный опрос персонала подтвердил, что у американца было не много гостей — скорее всего вообще никого, если только он не приводил сюда девочек, что делал редко. Хотя однажды ночью приехал во главе вереницы из трех такси. Машины привезли десять молодых женщин, в которых служащие немедленно узнали проституток по их исаанскому выговору.

Согласно строгим правилам службы безопасности, копии их документов отданы на хранение и могут быть предоставлены, как только будут извлечены из архива.

— Десять, — повторил я. Число, не показавшееся мне необычным в «Саду роз», теперь поразило своей нелепостью.

— И это к его квартире и «лексусу», — пробормотал стоящий рядом Сукум.

Глава 23

Забудьте о мужчинах с длинными чуткими пальцами, с мистической сосредоточенностью прислушивающихся к тихим звукам в замочном механизме. Забудьте о взрывчатых веществах. Есть только один способ вскрыть сейф в чьем-то доме: газосварочный аппарат. Для вскрытия требуются металлические баллоны, один с кислородом, другой с ацетиленом, а также металлический лист, чтобы защитить пол, и специалист в коже, с огромной горелкой и маской на лице. И еще надо переставить подальше всю мебель.

Половина служащих здания поднялись поглазеть на это зрелище. Лек и Сукум тоже проявили любопытство. При виде снопов искр, когда кислород начал пожирать сталь, женщины взвизгивали, мужчины крякали. Пламя горелки обвело вокруг замка́ матово светящийся красный круг. Сейф был из тех, что можно купить на главной улице, и не оказал особого сопротивления. Но даже примитивная стальная панель не сдается так просто, и я гадал, останется ли что-нибудь внутри, не превратившееся в золу, когда дверца наконец приоткрылась на пару дюймов, и мы застыли, вдыхая заряженный частицами запаха сгоревшего металла воздух.

Взгляды всех присутствующих устремились на меня. Резчик подал мне толстый кусок кожи, чтобы я не обжегся, открывая раскаленную докрасна дверцу. Жар был довольно сильным, но не по всему корпусу сейфа. То, что меня интересовало, находилось в правом нижнем углу — коробка с DVD-диском. Я осторожно сунул руку в «печь» и вытащил ее. Коробка только слегка оплавилась, но когда я ее открыл, увидел, что сам диск покоробился от жара. Не было возможности вставить его в проигрыватель — касающийся пластика микролазер тут же бы вышел из строя. На диске не было никаких наклеек — только надпись фломастером: «Непал/Тибет 2001/2». Еще в сейфе лежал одинокий лист бумаги — как я решил, с личными паролями, — но он настолько обгорел, что разобрать ничего не удалось.

Когда я показал диск экспертам, они только покачали головой. DVD — совсем не то, что жесткий диск компьютера. Их нельзя восстановить. Я попросил специалистов хотя бы поработать с компьютером — попробовать войти в систему и в Интернет.

Мы прошли в кабинет фаранга к его стационарному компьютеру с семнадцатидюймовым монитором. Один из экспертов принес ноутбук с программой вскрытия паролей, и сам от этого разволновался. Ему еще ни разу не приходилось пользоваться ею в реальных условиях. Мы наблюдали, как он присоединяет шнур от ноутбука к системному блоку, включает компьютер, и на ноутбуке начинает с удивительной частотой моргать красный светодиод. Затем на экране появилась заставка Виндоус Экс Пи.

Все одобрительно крякнули, а парень с ноутбуком улыбнулся. Беда в том, что мы не знали пароля доступа в Интернет. Было известно, что Фрэнк Чарлз пользовался Гугл и парой других поисковиков. Но оставалось загадкой, какой он выбрал для личных целей и как разгадать пароль входа в систему. Эксперт сказал, что его программе не под силу вычислить пароль доступа в Интернет — слишком надежна защита. Я промолчал, но про себя отметил, что придется просить помощи у Кимберли. В Виргинии у нее целая команда умников, а поскольку убитый — американец, это веская причина попрать его право на неприкосновенность личной жизни, в котором он больше не нуждался. Пока я над этим размышлял, эксперт проверил адресную книгу.

— Взгляните, — обратился он ко мне.

Я повернулся к экрану. Там был я сам: фамилия, должность, адрес…

«Сончай Джитпличип, детектив Тайской королевской полиции, Восьмой район»…

Далее следовали номер моего мобильного телефона и адрес электронной почты.

Все посмотрели на меня, и я не сомневался, что Сукум и Лек подумали: это связано с моим особым положением, которое я занимал в организации Викорна. Я же был потрясен. И встревожен.

Недоумение и страх вынуждали действовать. Если он знал мою фамилию и адрес, что он знал обо мне еще? Есть много вещей, которых набираешься за двадцать лет сыскной работы: всякие приемчики, которые откладывались в мозгу и о которых ты двадцать раз успел забыть, но все всплывает, если убеждаешь себя, что дело стоит усилий. Правда, до этой минуты я не считал дело Толстого Фаранга своим расследованием.

Вернувшись в спальню, я взял кусок кожи и снова открыл дверцу сейфа. Она немного остыла, но была еще достаточно горячей, чтобы было нельзя схватиться голыми руками. С помощью кожи я открыл ящик с полкой в верхней части сейфа, затем, орудуя собственными ключами, вытащил оттуда маленькую металлическую коробку. Она упала на защитный лист железа, который положил на пол сварщик. Крышка отскочила, и, естественно, мы уставились во все глаза на содержимое. В коробке лежали камешки сероватого оттенка. Женщина из вестибюля сходила в ванную и вернулась со стаканом воды. Я осторожно полил ею камни. На ощупь они были удивительно твердыми, но маленькими и совсем не красивыми, будто сероватые полупрозрачные панцири креветок до того, как их сварят.

Я пожал плечами. Трудно предположить, какое отношение они имели к столь впечатляющему убийству Фрэнка Чарлза. Камешки были похожи на те, что собирают на пляже во время летнего отдыха, кладут в шкаф, а затем забывают о них. Слишком крохотные, неказистые и бесцветные для драгоценных.

Я сообщил Сукуму, что увидел все, что хотел.

— Куда ты теперь?

— Сначала в «Сад роз», затем в Катманду. — Выходя из квартиры американца, я бросил взгляд на Лека.

От Восьмой сой до расположенного на Седьмой сой «Сада роз» всего полмили пешком. По дороге я позвонил своему агенту из бюро путешествий. И пока шел, думал, что Фрэнк Чарлз, наверное, также ежедневно проделывал этот путь. Около «Сада роз» негде оставить «лексус». Или его вес не позволял ему ходить и он брал такси? Когда я оказался рядом с баром, у меня уже был билет до Катманду на вторую половину дня.

Десять тридцать утра в этой части Бангкока время раннее. В баре сидели две девушки, читали тайские газеты и, прежде чем прийти в рабочее настроение, тихо переговаривались между собой. Многие женщины взяли здесь за правило работать полный день — приходить в десять и уходить в шесть независимо от того, успешно или нет идут дела в их смену. Я заказал пиво и, пока ждал, наблюдал за входом.

Вошла девушка, по виду китаянка, направилась прямо к святилищу Будды под бодхи-деревом,[53] воскурила фимиам, сложила ладони у лба, отвесила поклон и, присев в баре, заказала кофе. Она не из Исаана, а с острова Пхукет, где ее родители владели мини-маркетом. Ей надоело возиться, раскладывая по полкам товары, или сидеть у кассы — профессия проститутки показалась более привлекательной. Другая девушка, очень темная, по чертам лица почти индианка, была из Нонг Кая на реке Меконг на границе с Лаосом. Когда-то она была замужем за англичанином, но тот ее бросил ради другой проститутки, на шесть лет моложе. Она узнала меня и кивнула. Когда улыбалась, на зубах блеснули украшенные алмазами скобки. И наконец, Сарли. Вся семья, в том числе она сама и двое детей, жила на средства ее помешанного на работе брата, циркача на мотоцикле, пока тот не погиб в аварии. Поскольку никакой страховки у него не было, денег они не получили, и все родные единодушно решили, что Сарли должна торговать собой. Добродушная Сарли не возражала. Она работала на ткацкой фабрике, удивлялась, почему Будда создал ее такой красивой, и хотела заняться чем-нибудь более интересным. Но проституция исключалась, пока на этот путь ее не толкнули карма и отчаяние. Если бы отец Сарли не принимал лекарств от сердца, он не мог бы работать на рисовом поле. А если бы такое случилось, даже Сарли не сумела бы спасти семью от голода.

Вот порог переступил высокий худощавый индус лет под сорок. Я знаю из первых уст: он настолько одарен природой, что лишь немногие девушки (гордясь, в свою очередь, собственным мастерством) готовы после первого свидания повторить все его трюки. Но это нисколько не уменьшает блеск его глаз, когда он, движимый инстинктом размножения, оглядывает бар, выбирая кандидатуру на одиннадцатичасовую постель. За ним явился моложавый грузный англичанин. Он столько заколачивает в Эссексе, где занимается производством бойлеров, что каждый год проводит три месяца в Таиланде, что, впрочем, компенсируется скидкой с налогов. Отдых начинается с легкого распутства, а заканчивается необузданным пьянством. По некоторым признакам я определил, что теперь он находится в начале периода. Англичанин устроился в баре с «Дейли миррор» и время от времени бросал застенчивые взгляды на вход. И вот наконец появились Понг, за ней Ник, Тонни и О.

Я отвел Понг за боковой столик и заказал ей выпивку.

— Тот раз, когда фаранг Фрэнк Чарлз привез вас вдесятером в свою квартиру, — ты помнишь, когда это было?

Девушка нахмурилась.

— Точно не уверена. Во время Кхао Пханса.[54] Я помню, потому что мой брат — монах и мы всегда во время сезона дождей ездим к нему на день. — Девушка просияла. — Ты можешь проверить у него в паспорте. Я только что вспомнила: это был день рождения фаранга. Поэтому-то он нас и погрузил всех вместе в одну ванну.

— В каком он был настроении?

— О, просто блаженствовал: гладил нас, целовал, говорил, какой он счастливый, что мы — его единственная семья. И воскликнул: «Разве может быть что-нибудь лучше, если у мужчины десять очаровательных, близких, словно родных, девушек!» Затем действие виагры прошло, он расплакался, а мы ушли. Фаранг не очень хорошо реагировал на спиртное, а выпил почти целую бутылку шампанского, потому что шампанское никому из нас не нравится. Сказал, это самое дорогое шампанское в Бангкоке, больше чем по триста долларов, и он приготовил его для нашей вечеринки целый холодильник. Но для меня оно на вкус как духи. И другие девушки тоже не пьют спиртного.

— Он всегда страдал от перепадов настроения?

Понг подумала и пожала плечами:

— Откуда мне знать?

— Ты ведь регулярно с ним спала, чаще других?

Девушка кивнула.

— По крайней мере была в тог период его любимицей. У него менялись фазы, словно он подыскивал себе жену, но слишком увлекся поиском.

— Он впадал в меланхолию после занятия сексом?

На этот раз Понг глубоко задумалась. Я решил, что она старается не ошибиться в том, что говорит.

— Я работаю здесь пять лет и ни разу не встречала фаранга, который был бы в мире с собой. Наверное, это оттого, что они не буддисты, как мы. Иногда я задавала себе вопрос…

— Какой? Уж не голубой ли он?

— Нет-нет, ничего подобного. Я спрашивала себя: может, он ищет себе мать? — Понг смущенно посмотрела на меня.

«Доморощенные рассуждения на тему психологии не слишком распространенное явление среди работающих здесь девушек», — отметил я про себя и приготовился слушать дальше.

— Однажды, — продолжала Понг, — он рассказал мне о фильме, который сам снимал. Вроде бы в Гималаях. Говорил, это самое главное в его жизни. Но он не сумел его закончить. Признался, что хранит в сейфе копию наполовину отснятой картины и каждый день пересматривает, надеясь, что посетит вдохновение. Сказал, если удастся закончить фильм, он вновь почувствует себя цельным и, наверное, найдет себе тайскую жену. Я решила, что он хочет вселить в меня надежду. Но когда пообщалась с другими девушками, которые были его любимицами, они признались, что фаранг и им говорил то же самое. Поэтому я решила: его пристрастие зависело от того, кто в этом месяце ему по душе. А главное в жизни для него был тот фильм. Но иногда он проговаривался о какой-то женщине в Непале. — Понг пожала плечами. — Но очень неопределенно. Мужчины после секса вообще ведут себя очень неопределенно, если сразу не засыпают.

Я спросил, не упоминал ли Фрэнк Чарлз меня, или не спрашивал ли фамилии тайских полицейских, или не знала ли Понг чего-то такого, что могло связывать его и меня. Она недоуменно покачала головой: что могло быть общего между им и мной?

Я попросил назвать мне девушек, которые присутствовали на шестидесятилетии американца, и вообще всех, кто имел с ним связь. Затем подзывал по одной, совал по сто бат и задавал одни и те же вопросы. Это упражнение заняло все утро, но не принесло результатов: ни одна из девушек понятия не имела, какая может быть связь между покойником и мной, а они бы запомнили, если бы американец упомянул мое имя.

Я почувствовал себя виноватым, словно на меня указали пальцем как на подозреваемого. Решил, что мне надо еще раз поговорить с доктором Мой. Позвонил в бюро путешествий и отложил поездку в Непал.

Глава 24

Доктор Мой съехала из отеля «Ориентал» и вернулась в свой дом у реки. Сукум нехотя признал, что она не намеревалась сбежать, а просто затеяла с ним очередную коварную игру… Или на самом деле решила сделать в доме ремонт? Я мог назначить с ней встречу, но о ее способности уклоняться от разговора ходили легенды, и у меня возникло ощущение, что в ее планы не входит снова беседовать со мной. Как известно, к ведьмам лучше всего подбираться ночью, по воде и без предупреждения.

В случае с доктором Мой такая возможность существовала. Адрес я знал, поскольку однажды мне пришлось провести несколько дней в Тхонбури на месте преступления неподалеку от ее дома.

Подзаработав на смерти двух мужей, которых, как она утверждала, не убивала, Мой нарушила еще одно табу своего класса: купила участок совсем не престижной среди людей ее круга земли — у реки, рядом с каналом, вдоль которого выросло целое стихийное поселение: стояли покосившиеся деревянные домики на сваях, бегали грязные ребятишки, малодоходные авторемонтные мастерские растянулись на целую милю. Со временем Мой стала для соседей «крестной матерью». Она обеспечивала бесплатными лекарствами неимущих, устраивала праздники и даже давала юридические советы тем, кто конфликтовал с копами. Каждый был ей чем-то обязан, все ее обожали, и никто не собирался предавать, если хотел и дальше жить в этом месте. Трудно представить, сколько свертков с невесть какими химическими смесями вносили в ее дом и выносили оттуда старушки, приплывающие на сампанах по реке и каналу.

Я доехал на такси до реки в Клонг Toe, прошел по тропинке вдоль моста и оказался на берегу, где ждали два каноэ с мотором. Договорился о цене с лодочником, худющим, не брившимся дня три алкоголиком лет под семьдесят. Он, дернув за шнур, завел крохотный мотор, и мы, повернув к противоположному берегу с поправкой на течение, поплыли мимо возвышающихся над нами у причалов черных корпусов грузовых судов, главным образом китайских и корейских.

Хотя земля доктора Мой примыкала к реке Чаопрайя, она располагалась в излучине, образующей бухту, и была защищена от волн проходящих мимо больших кораблей. Мы замедлили ход, пропуская шумный, ярко освещенный плавучий ресторан, который направлялся к отелю «Гранд Палас», и поплыли к темному пятну пустоты на другом берегу. Затем приглушили мотор до тихого стрекота и скользнули в черную лагуну.

Каноэ повернуло к берегу, и я увидел дом. Он был построен из современных материалов, но строго в традиционном стиле: на высоких сваях с выходящей на реку террасой вдоль всего здания футов двадцать шириной, с щипцами,[55] напоминающими клювы гаруд.[56] Когда мы приблизились, стало ясно, что благодаря утонченному вкусу, Мой превратила жилище в нечто близкое к совершенству: сквозь легкие занавески из больших окон струился золотистый свет, внутри я заметил китайскую мебель черного дерева и шезлонги с пастельной обивкой.

На балконе обилие спускающихся из подвесных ваз растений, в основном орхидей, создавало атмосферу леса. На мгновение появилась горничная в форме — принесла напитки сидящей в кресле-качалке женщине (обнаженные плечи, белый чеонгсам[57] из шелковой жаккардовой ткани — высокий воротник, жемчужные извивающиеся драконы). Женщина курила манильскую сигару и читала журнал.

Услышав шум мотора, она не спеша подняла голову, но меня заметила, только когда каноэ ткнулось в ее причал. Однако нисколько не удивилась, даже послала горничную на пристань встретить и проводить меня в дом. Наверное, такие же чувства, как я, испытывала Красная Шапочка.

Горничная, на десяток лет старше своей госпожи, то есть лет пятидесяти с чем-то, была высокой, худощавой, как Мой, молчаливой — со мной не произнесла ни слова — типичной китаянкой. Я решил, что в ее фарфоровой фигуре нет ни одного тайского гена. На ней был белый чепец, белая блузка, черная юбка и белый передник горничной, словно она прислуживала английской герцогине.

Когда я поднялся по лестнице на балкон, доктор Мой встала поприветствовать меня, и я сложил ладони у лба. Мне показалось, что мое появление не вывело ее из себя — напротив, на ее тонких губах заиграла легкая улыбка, — но она тем не менее сказала:

— Какой сюрприз, детектив. — Мой была выше того, чтобы спрашивать, почему я не предупредил о визите телефонным звонком. — Садитесь, присоединяйтесь ко мне. Я приказала горничной принести вам колу с коньяком.

— Я думал, вы не пьете.

— Мой английский муж, прежде чем трагически умереть, пристрастил меня к коньяку с колой. Коньяк — такой напиток, от которого чувствуешь себя богатой.

Я сел в плетеное кресло с подушкой, которая лежала так, чтобы наилучшим образом поддерживать спину. Чувству релаксации способствовала царящая вокруг тишина. Над темной рекой висела горбатая луна, а все остальное казалось пустотой. Я понял, почему Мой любит это место. Вернулась горничная, с ней явился рыжий кот и тяжело прыгнул доктору на колени.

— А я думал, что у вас персидская кошечка. — Я сказал это только потому, что не нашел других слов.

Когда горничная наливала колу — ее рука была длинной, бледной, с худощавыми пальцами, — я заметил на указательном пальце правой руки странное кольцо: широкий серебряный кружочек с восемью крохотными оранжево-красными камешками.

Мой кашлянула.

— Он у меня даже не кастрирован. Это самый счастливый котяра во всем Таиланде. Уходит двадцать раз за ночь, таскается за кошками по всей округе, но всегда возвращается поесть вкусной рыбки и поспать на шелковых простынях.

— Как его зовут?

— Гофман. В честь химика, синтезировавшего ЛСД. Но Гофман предпочитает героин. Правда, дорогой?

Кот в ответ замурлыкал и сунул голову хозяйке под мышку. Я немного помолчал и, поскольку Мой не делала попытки заговорить, начал:

— Доктор, у меня с собой подписанный полковником Викорном документ…

К моему удивлению, она протестующе подняла руку.

— О делах потом. Ко мне по реке так мало приезжает выдающихся гостей, что я испытываю потребность показать вам это место. Особенно в такое прекрасное вечернее время. — Она любезно, без тени иронии, улыбнулась.

Мы молчали, и я почувствовал, словно подвешен в ночи, будто мы пили колу, покачиваясь в привязанном к звездам гамаке. Мой сидела как в трансе, не в силах сделать над собой усилие и встать. И я решил, что к этому моменту она успела принять что-нибудь покрепче колы с коньяком. Свой первый, интересующий следствие вопрос я задал как можно мягче, надеясь, что он дойдет до ее лишившегося защиты сознания.

— Фрэнк Чарлз часто приезжал к вам сюда?

— М-м-м… — Голос был тихим, почти неразличимым. — Часто. Ему здесь нравилось. Он даже хотел купить у меня это место. Я ответила «нет». Все равно он бы не ужился рядом с этим поселением. Соседи съели бы его заживо. Он буржуа, понятия не имеет, как обращаться с рабами. Слишком бы с ними любезничал. — Мой помолчала. — Он обычно курил здесь травку, которую я доставала для него в Неваде. Потом становился угрюмым — на него давили его любовные проблемы, — и весь прекрасный вечер шел насмарку. Надо было видеть, как ум этого человека скукоживался и сосредоточивался в яйцах. Фаранг есть фаранг — он принимал их за сердце. — Мой скривилась. — Знаете, я никогда бы не согласилась быть мужчиной. Отсекла бы яйца и превратилась в транссексуала.

— Вы никогда не хотели детей, доктор?

Вместо ответа она поежилась.

— Любимцы умирают. А дети — это геморрой надолго.

Ей не хотелось уходить с балкона и тратить время на разговоры. У меня было такое же чувство. Я пытался представить себя в шкуре Фрэнка Чарлза: какой ему сначала казалось экзотикой сидеть под тропической луной с настоящей китаянкой-убийцей — женщиной, красивой своей строгой красотой, которая говорила по-английски лучше, чем он, и чьи разговоры были умнее, чем его. И к тому же фармацевтом. Как же ему было не захотеть с нею сблизиться? Не в сексуальном смысле. Мой не шутила, заявляя, что ненавидит плотскую любовь. Ему хотелось дружбы, о которой мечтают теперь фаранги, — надежнее, чем семья, и гораздо интереснее в отношениях.

— Он много говорил о своем фильме? — пробормотал я еле слышно, но у Мой оказался хороший слух.

— М-м-м…

— Вы понимаете, доктор, о чем я?

— М-м-м…

— Что он о нем рассказывал?

— Не помню. В основном разговоры сводились к тому, как художнику себя жаль. Говорил, сколько вложил в него денег, сколько потратил усилий. Как отдал всего себя, но не сумел закончить. Хотел мне доказать, что этот фильм не похож на прочую ерунду, что он серьезный, что потребовал от него всех сил и каждая деталь в нем должна быть совершенна.

Мой затянулась сигарой и выдохнула так медленно, что я уже отчаялся получить еще информацию, когда она подала голос:

— Он, кажется, не мог сообразить, как сделать концовку. — Видимо, Мой решила, что сказала слишком много, потому что поднялась и пригласила меня в дом.

Мы пересекли балкон из полированного тикового дерева, и Мой первая переступила порог, чтобы официально приветствовать меня поклоном.

Внутри стоял изящный даосский стол-святилище из черного дерева. Вверх поднимался фимиам и сплетался дымными завитками у двух портретов — из прошлого на нас смотрели мужчина и женщина в одеждах эпохи династии Цинь с заплетенными в косы и откинутыми назад волосами.

Я покосился на Мой.

— Мой прадед с отцовской стороны со своей третьей женой. Если бы не Мао и революция, я бы, наверное, выросла в родовом поместье в Шаньтоу с декоративными садами и павильонами, где мои предки проводили лето. Мне бы с детства перебинтовывали ноги, и я бы пристрастилась к опиуму. — Она подняла на меня глаза. — Тоскую по этому утерянному изяществу. В конце концов, я же люблю опиум и никуда не хожу.

Она вынула изо рта сигару и распрямила спину, словно люди на портретах были для нее реальнее живых и заслуживали большего уважения. А я в это время рассматривал помещение. Было в нем что-то от мужской дисциплинированности, зато нежные цвета отличались утонченностью.

— Что-то я нигде не вижу плюшевого мишки…

Мой задумчиво, словно соглашаясь, кивнула.

— Последние двадцать лет я держала его в шприце.

Она показала мне маленькую, уютную библиотеку и даже пригласила заглянуть в спальню. Меня изумляло такое гостеприимство, и вдруг я ощутил, как в области лба что-то взмыло вверх. Удивленно повернулся к ней.

— А в коле был не коньяк, доктор.

— Разве я сказала «коньяк»? Должно быть, нашло затмение. Не тревожьтесь, вы не пили ничего такого, чего не пила я. — Мой хмыкнула. — К тому же мы не женаты, следовательно, убивать вас нет необходимости.

— Могу я хотя бы узнать, что это было?

— Нет. Состав слишком редкий и стимулирующий, а название вам ни о чем не скажет.

— И каково его действие?

— Решит для вас дело. Разве вы не этого хотите?

Я не знал, в чем причина, почему не могу сосредоточиться: то ли потому, что началось действие наркотика, то ли оттого, что я испугался, что он начал действовать на меня.

— Давайте выйдем на балкон.

Как только мы оказались на улице, я со вздохом опустился в плетеное кресло и поддался очарованию луны. Теперь я понял, в каком настроении была Мой, когда я появился в ее доме.

— Когда я к вам приплыл, вы уже приняли эту штуку?

— М-м-м… Вам понравилось?

— Слишком. Вы ведьма.

— М-м-м… Так что вы там говорили насчет письма от полковника Викорна?

— Не пойдет, доктор. Я вам его не отдам, пока вы мне не дадите подробных объяснений. Вот это я и приехал вам сказать.

— Даю за письмо кружку какао.

— Нет.

Мой помолчала.

— Вы сознаете, что без моей помощи вам никогда в жизни не будет так хорошо, как сейчас?

— Да, — простонал я.

— В отличие от существовавшего ранее сцепления тех же молекул благодаря этому препарату вы и на следующий день будете вспоминать каждую возвышенную секунду своего состояния. Но на смену восторгу придет невыносимая тоска по утраченному кайфу, да такая, что впору лезть на стену.

— Ясно.

— Но самое ужасное в том, что вы еще в начале пути. Дальше будет лучше и лучше, до такой степени, что невозможно поверить… пока внезапно не оборвется и больше не возобновится, если я не дам вам еще какао.

— Я все понял, доктор Мой.

— Только не вздумайте меня арестовать. Этот состав мне прописан моим лечащим врачом из Амстердама, и я не виновата, что вы явились ко мне без приглашения и выпили мой напиток, не дав возможности предупредить вас о том, что находится в бокале.

— Теперь я знаю, какой будет линия вашей защиты.

— Вы оказываете необыкновенное сопротивление, — произнесла она с оттенком грусти.

— Что бы мне ни подлили, это не идет ни в какое сравнение с дисковой пилой.

— Дисковой пилой? — переспросила она так, словно уже слышала эти слова, и раздраженно фыркнула.

— Кромсает все. Даже ваши химикаты.

Последовала долгая томительная пауза.

— Хорошо. Что вы хотите знать?

Я обнаружил, что не способен отвечать, но не потому, что мозг сбит с толку. Наоборот, он обрел необыкновенную ясность — такую остроту мысли и чувств, что я не хотел упускать момент, ведь теперь можно было читать в ночном небе досье. Время шло, но я потерял ему счет.

— Ну как, детектив, что-нибудь решили? — спросила доктор Мой.

— Да.

— Без проблем?

— Без.

— Мое какао?

— Да.

— Сначала письмо.

— Нет.

— По-моему, письмо адресовано мне.

— Оно адресовано: «Для предъявления по месту требования». От меня целиком зависит, получите вы его или нет.

Мы провели таким образом два полновесных часа. Снадобье оказалось действительно хорошим.

Наконец Мой спросила:

— Скажите, что конкретно вы от меня хотите?

— Знака, слова — всего, чего угодно, только бы убедиться, что все прочитанное мною на небесах — сущая правда. Что не просто химия задурила мне мозги.

Выдав этот поток слов, я поднял голову и увидел, что она глубоко задумалась. Затем позвонила в маленький колокольчик. Пришла горничная, принесла новую сигару, помогла закурить и, не сказав ни слова, скрылась. Мой встала и посмотрела на реку, черную и блестящую, как нефтяная пленка под восходящей луной. Я видел Мой в три четверти оборота: длинные черные волосы свободно собраны заколкой из черепахового панциря с серебряной инкрустацией, белое платье каждой ниточкой вбирало лунный свет.

— Жизнь изгоя не так проста, детектив, даже если вам посчастливилось быть богатым изгоем. Мы с ним понимали друг друга. Даже беседовали об этом. Он сказал, что, когда делал фильмы — не тот, хороший, а две дюжины полной муры, — всегда держал в уме типичного зрителя. Таким человеком была для него женщина-библиотекарь средних лет, с которой он познакомился, когда ездил по Арканзасу, рекламируя свою первую картину. Женщина имела диплом колледжа, ее вкусы были замешены на вкусах среднего американца с налетом деревенщины. Она была продуктом племени и культуры, такой самодовольной, такой уверенной в своей добропорядочности, потому что все вокруг утверждали, что она добропорядочна, что он сделал из нее превосходный эрзац музы. Она, хоть и не знала, была той единственной, кому он адресовал свои фильмы. И она же своей безграничной заурядностью превратила его в богача.

Мой на мгновение обернулась, и я увидел на ее лице радость.

— Когда он впервые мне это сказал, я подумала, как забавно и умно с его стороны, — смеялась, не могла остановиться. Но сам он смотрел на все по-другому. Объяснил, что эта библиотекарша из Арканзаса завладела всей его жизнью. Фрэнк считал, что, заработав первые десять миллионов, он будет плевать на любого из зрителей. Не получилось. Инкарнации библиотекаря были повсюду, особенно у него в голове и среди уважаемых дам из Голливуда. Понимаете, он заключил сделку с дьяволом. Вот кем она оказалась, эта добродетельная, не имеющая изъянов, прямодушная, деловая, отражающая всеобщие настроения, немного деревенская библиотекарь из Арканзаса. Для любого изгоя, особенно художника, она была противоположностью. Бедняга Фрэнк подписал договор, и дьявол выполнил свою часть соглашения: Фрэнк стал очень богат, но растратил себя впустую. Больше не было возврата к тому другому, юному Фрэнку Чарлзу, который хотел поразить мир своей гениальностью и неповторимостью. Все это ушло. Было продано за деньги.

— И не оставалось никакого выхода?

Доктор Мой задумалась.

— Он упрашивал меня снова и снова, не переставал умолять помочь, и я наконец не устояла.

— Да, — отозвался я. — Я могу это понять.

Я действительно мог. Грустное настроение хозяйки передалось мне, словно ее аура совершенно затмила мою. Я не анализировал, что означало «помочь». Чувствовал в этом слове такую энергию, что был не нужен, даже невозможен, любой анализ. Я буквально увидел Фрэнка Чарлза на этом балконе — в мрачном настроении, умоляющего Мой, и та, изящная и до крайности грациозная, сделала все, чтобы ему помочь. Я словно наблюдал сцену из спектакля: действие происходило на балконе, но вместо диалогов следовал зримый обмен чувствами. Ее «помочь» казалось мне чем-то вроде настроения бесконечного великодушия, а не чем-то практически применимым. Пришло в голову, что наркотик задурманил мне голову, но я тут же отбросил эту мысль как смехотворную и спросил:

— Вы говорите мне правду, доктор? — А сам про себя удивился: разве она мне что-нибудь вообще говорила? Но, обращаясь к Мой, я держал над ее плечом письмо Викорна. — Просто кивните, доктор. Вы слишком под кайфом, чтобы лгать. — Она кивнула, но я не отдал письмо. — Скажите мне одну реальную вещь. Только одну.

Мой посмотрела на меня. Ее немного выводило из себя, что я продолжаю оказывать сопротивление.

— Фильм существует. — Она произнесла это так, будто фраза стоила ей дорогого. — Он его все-таки доснял. У меня есть копия.

Я протянул ей письмо.

— Что вы с ним сделаете?

Мой прикусила губу.

— Посмотрю еще несколько раз, затем уничтожу. Моя копия — единственная в мире. Такие вещи никогда не попадают на широкий экран, хотя и являются шедеврами. Он доверил мне уничтожить картину, но должен же у него быть хотя бы один зритель.

— И вы стали идеальным зрителем этого кино?

— Угадали. Была дьяволом, с которым ему пришлось заключить соглашение для этого особого дела. Стала его настоящей музой. Можно сказать, он снял этот фильм для меня. Когда я смотрела его первый раз, отказывалась верить, что человек может так точно отразить жизнь. — Она повернулась и стала говорить луне: — Он все-таки совершил побег. Своим способом, но совершил. Можете считать меня лгуньей, но это была та самая причина, почему я ему помогла. Если бы мне были нужны его деньги, я бы вышла за него замуж. — Мой надолго замолчала. — Это была своего рода любовь. Не плотская, много лучше. Если хотите, эстетическая.

— Доктор, пожалуйста, можно мне посмотреть фильм?

— Нет. Никогда. Я ему обещала. А я не нарушаю обещаний.

Я сделал вид, будто собираюсь уходить, но внезапно задал вопрос:

— Кхун доктор, зачем вы дали Фрэнку Чарлзу мою фамилию?

Вопрос ее огорошил, и она быстро заморгала.

— Конечно, я не уверен, что это именно вы, но не могу представить, кто бы еще мог снабдить его моим именем и адресом. Больше некому.

Теперь она смотрела на меня так, словно я слегка свихнулся.

— Моя фамилия, номер личного телефона и домашний адрес в адресной книге в его компьютере, — пояснил я.

Мой склонила голову набок, нахмурилась, затем улыбнулась:

— Ах, детектив, вы сами себя перехитрили. Вспомнила: не я указала ему вашу фамилию, а вы сами. Вы ведь когда-то строчили рецензии на фильмы. И давным-давно написали отзыв о единственной картине, которой он гордился — его самой первой. Как она называлась? Кажется, «Черная среда»? Вы еще обвиняли его в плагиате.

— Я?!

— Сто лет назад. Вы тогда только-только окончили академию.

Я начал припоминать. Это было так давно, что фамилии режиссеров и сюжеты старых картин стерлись из памяти. Смутно всплыло: как-то на открытии фестиваля показывали американский фильм-нуар. Он был добротно сработан, однако разочаровывал своей подражательностью. Отсутствием оригинальности. Но неужели я в самом деле употребил слово «плагиат»? Я же был из тех восторженных юнцов, которые принимали кинематограф за форму религии.

Мой кивнула.

— Он рассказал мне об этом однажды вечером, когда мы вдвоем были на коксе. Вроде бы даже посмеялся над своей досадой из-за того, что какой-то евразийский коп из «третьего мира» набрался наглости его критиковать, — все в ироническом духе. Не спрашивайте, где он раздобыл ваши данные, — я уверена, ничего дурного он не замышлял. Скорее всего хотел как-нибудь пригласить вас выпить, да так и не собрался. Знаете, когда его химические элементы были сбалансированы, он оставался очень цивилизованным человеком, этаким городским бонвиваном. Если только очередное юношеское увлечение не сносило его с катушек.

Я начал откланиваться, но не стал просить ее вызвать мне такси, а решил уехать тем же путем, каким явился — через реку. Мой вызвала паромщика, чтобы тот перевез меня на другой берег.

Когда я дома стелил постель, мне вспомнилась ее угроза о том, что благодаря наркотику на следующий день меня будут преследовать мысли об утраченной нирване. Но, проснувшись, я не испытал ничего подобного. Наоборот, чувствовал себя превосходно и решил, что она солгала. И не только в том, что касалось наркотика, — во всем, о чем говорила мне вечером. Снял ли Фрэнк Чарлз на самом деле свой фильм? Владела ли Мой копией его картины?

Глава 25

И вот я наконец в самолете — лечу в Катманду. Устроился у иллюминатора (с правой стороны), на этот раз прихватив камеру, и пользуюсь возможностью дать мозгам отдых. С помощью метода дисковой пилы Тиецина отринул от себя все, и только тогда стал ясен вопрос, который без моего ведома не давал покоя подсознанию. Дело касалось чего-то подозрительного, о чем я услышал в последние два часа.

Ах вот оно что! Мысль возникла как червяк, которого тащат из норки. Ситуация такова: вы преуспевающий режиссер, которого третья жена застукала с любовницей, причем происходит это в то время, когда в вашей фарангландии немалая толика судебной и душевной энергии тратится, чтобы покарать таких людей, как вы и Билл Клинтон. В результате вы остаетесь без денег. Бросились бы вы на месте Фрэнка Чарлза в Непал снимать, что называется, «кино не для всех» — документальную ленту или игровой фильм, который обречен на коммерческую неудачу, даже если его выпустить на широкий экран? А он и такой попытки не сделал. Есть ли в этом хоть какой-то смысл?

Если вы король сентиментального вздора и сентиментальный вздор принес вам богатство, разве не логичнее предположить, что вы откроете все шлюзы индустрии сентиментальной ерунды и будете трудиться не покладая рук, пока не рассчитаетесь с долгами? А если вас мучает совесть и вы хотите помочь бедному порабощенному народу Тибета или бедному свободному народу Непала, не лучше ли отложить это дело до тех времен, когда вы восстановите свое финансовое положение? Гм-м… И еще: фильм ни в коей мере не объясняет все его непальские визы. Съемки картины на местности, как правило, не занимают больше трех месяцев — следовательно, Фрэнку Чарлзу было достаточно одной, максимум двух виз. А в его паспорте проставлено больше десяти за шесть лет. Он перестал регулярно ездить в Непал около девяти месяцев назад. Примерно тогда, когда ему исполнилось шестьдесят.

По мере того как я расслаблялся, в макушке замаячил другой странный факт и, как вырвавшаяся из ловушки оса, выпорхнул на волю: в фильмотеке на Восьмой сой я не увидел ни одной картины самого Фрэнка Чарлза, даже «Черной среды», которая, по мнению критиков (других, а не меня), была вполне достойной попыткой привить на американской почве жанр французского и итальянского нуара. И его сентиментальной ерунды тоже не было.

Если бы Фрэнк Чарлз чутко относился к чужому мнению, можно было предположить, что он стесняется трудов своей жизни и не хочет похваляться своими картинами перед разбирающимися в кинематографе друзьями. Но насколько мне было известно, Чарлз приводил к себе в квартиру мало гостей, да и то исключительно тайских девиц, которые не читали по-английски и не были отягощены западным интеллектуальным снобизмом. Может быть, единственным человеком, который не хотел видеть его картины, был он сам?

Внезапно я вспомнил, каким толстым был Фрэнк Чарлз. Ненавидеть себя целиком и полностью невозможно; ненавидеть свою половину другой половиной не только возможно — это пугающе распространенное среди фарангов явление. Но дальше этого моя мысль не пошла, потому что постепенно я погрузился в сон. А проснулся оттого, что пассажиры бегали по самолету, стараясь снять хороший кадр. Под нами были горы. Я хотел тоже начать фотографировать, но решил просто полюбоваться. Горы никуда не денутся — поснимаю на обратном пути.

В пансионе «Катманду» я остановился в номере на одном из верхних этажей, рядом с комнатой, где располагалась выставка древностей. И первым делом, еще до того как распаковал багаж, отдавая дань уважения городу, вышел на плоскую крышу здания бросить взгляд на Катманду. Между Непалом и Таиландом разница во времени два часа, и в этот момент здесь наступали сумерки, когда прозрачная синева и пурпур окрашивают почти невидимые горы, а люди на других крышах снимают высушенное белье и готовят ужин.

С крыши пансиона я позвонил Леку.

— Свяжись с Тайской торговой палатой в Катманду, если таковая имеется, а если нет — с сотрудником посольства, ведающим подобными делами. Если тайские власти не в состоянии помочь, попроси Кимберли соединиться с Американской торговой палатой. Мне необходимо знать названия всех организаций, которые могут заниматься здесь съемками кино. Тебе ясно?

— Конечно, нет. Понятия не имею, о чем ты говоришь. Но надеюсь, все выполню. Кстати, от чего умер твой раб, который был до меня?

Естественно, я испробовал все номера телефонов, которые дал мне Тиецин. Естественно, ни один из них не отвечал — то ли потому, что Тиецин выключил аппараты, то ли потому, что в данный момент не работала вся сеть. Я спустился распаковать багаж. Потом, пройдя по подъездной аллее, вышел через металлические ворота, охраняемые внушительного вида мужчинами в военной форме, и отправился прогуляться по Тамелю.

Глава 26

Оказавшись в этом районе, я понял, что не в состоянии противостоять желанию снова посетить Боднатх, даже при том, что не могу связаться с Тиецином.

Когда я очутился возле храмового комплекса и начал ритуальный обход ступы, почти стемнело, только на западе еще брезжил слабый свет. Яркая белизна напоминающего грудь строения исчезла вместе с последним лучом солнца, но два гигантских глаза подсвечивались прожекторами. В это время паломников и туристов, вращающих медные молитвенные колеса, было не много — глаза на шпиле наводили на них страх. Без уверенности, которую нам дает дневной свет, можно было легко вообразить за этими глазами повелевающий ночью мозг.

Путь вокруг ступы занял гораздо больше времени, чем днем. На меня нахлынули странные мысли, настроение постоянно менялось. Пришло в голову, что когда-то ступа служила для общения с мертвыми и теперь я отдаю должное погребальному холму периода неолита. И еще — что Дальний Берег никогда бы не был настолько дальним, если бы нас не запрограммировали притворяться, что его не существует.

Я подумал, что наши предки задолго до просветления Гаутамы Будды знали о смерти больше, чем мы знаем о движении звезд. Их трудная жизнь продолжалась недолго, и они каждый год наблюдали уход близких. Им должно было казаться, что все течение человеческой жизни ведет прямиком в ступу — можно сказать, в могильник — и, таким образом, в более долговечный мир мертвых. И еще меня осенило, что с тех пор ничего не изменилось, только прибавилось двадцать — тридцать лет, которые нам дано прожить на планете. И это настолько затмило от нас истину, что мы не видим того, что для предков было жестокой очевидностью.

Такие размышления заняли одну мою кругосветку. Я сознательно начал на западе, чтобы через три с половиной оборота оказаться на востоке. Начиная следующий круг, я подумал: «Он наблюдает. Он знает, что я здесь». Тем не менее второй круг общения с медью я провел будто в трансе — состоянии, когда мысль еще существует, но низводится до второстепенной функции, а главной становится некая пустота, прекрасная, неописуемая расслабленность.

И только на последнем полукруге, завершившем конечный отрезок с запада на восток и все мое путешествие, я вспомнил, как выглядела ступа, когда я увидел ее глазами Тиецина. Внезапно возникла картина: черная ступа под вспученной, полной луной, ни малейшего движения, ни одного человека, только я, словно карлик, перед этой темной горой смерти и слетающие с нее мертвенно-бледные всполохи огня, раскалывающие небеса.

Но на этот раз видение не пропало. Оно оставалось со мной, пока я возвращался на такси в пансион, а когда лежал, закрыв глаза, мне стало очевидно, куда завела меня пила Тиецина. Все мои тревоги по поводу состояния моего ума напрасны — они ничто по сравнению с тем, что мне предстояло. И не имя Тиецина я шептал, перед тем как заснул. Я услышал собственное бормотание: «Пичай, брат мой, мое другое „я“, Пичай, ответь, что происходит на самом деле, когда умираешь?»

В этот решающий момент своего духовного развития я уснул. А проснулся от ужасного предрассветного кошмара. Хотя погодите… Нет, это была все та же мелодия Боба Дилана «Бессменно на сторожевой башне», которую я услышал во сне. Переставить время на своем мобильнике я забыл и теперь, глядя на экран, мог точно сказать, что в Бангкоке шесть утра.

— Это секретарская служба твоего личного транссексуала. Надеюсь, ты захватил достаточно одежды — я слышал, в горах холодно. Список очень короткий — всего три организации, о которых стоит упомянуть. Но из них лишь две занимаются высокогорными съемками — ведь нас интересует именно это? И похоже, всего одна могла устроить Чарлза — там говорят по-английски, есть подряды в Лос-Анджелесе и так далее.

— Ты о чем?

— Об организациях — людях, помогающих иностранным съемочным группам, особенно американским, работать в зарубежных точках. Простите, я действительно разговариваю с детективом Сончаем-Любым-Способом-Докопаюсь-До-Истины-Джитпличипом из Бангкока и Катманду?

Я моргнул. Сарказм и дело — два разных состояния сознания, и я не могу погружаться в оба одновременно.

— Всего одна организация? — повторил я с заметным облегчением. Мне не светило тратить день, разговаривая со строящими из себя голливудских режиссеров азиатами в черных очках и белых рубашках. — Давай детали.

— Послал тебе электронной почтой. Решил, ты в такую рань не воспримешь. Ты куришь?

— Нет. Было недосуг, занимался делами. Спасибо, что напомнил. Сегодня попробую.

— Сончай…

— Что?

— Учитель…

— Что?

— Неужели на свете нет такой вещи, как любовь?

Какое-то мгновение меня подмывало излить в телефон горечь. Но я почувствовал в вопросе скрытую иронию. Лек, можно сказать, всю свою жизнь по-своему охотился за любовью: сутра катил камень вверх, вечером наблюдал, как он несется вниз, и все ради того, чтобы пережить день. Его мученичество было неизмеримо глубже моего.

— Для меня нет, Лек. Я не обладаю твоей стойкостью. Покончил с этим на всю жизнь. Мне ампутировали сердце — с этим ничего не поделаешь.

Раздался щелчок, мой помощник отключился. Когда в восемь утра по времени Катманду в пансионе наконец открылся деловой центр, я попросил распечатать мне электронную почту от Лека. В ней содержался адрес агентства, располагающегося на первом этаже здания в коммерческом районе по дороге к отелю «Як и Йети». Мне предстояло найти человека по имени Этман.

Завтрак я съел в саду пансиона — обычный туристский набор: яйца с беконом, тост, жареные томаты, йогурт и мюсли — сколько душе угодно, и еще напоминающий автомобильную покрышку сыр. Здешние постояльцы к горам и восхождениям относятся серьезно, но это время года не подходит для осады Эвереста: в Гималаях весна, по всей стране тает снег и цветут рододендроны.

Путеводитель подсказал, как поступить и куда отправиться, и, когда почувствовал, что достаточно окреп для налета на Тамель, я пошел на стоянку такси и взял первую в очереди машину. Как обычно, ручки для управления стеклами на заднем сиденье отсутствовали, и стекла были постоянно опушены, давая возможность пассажиру в полной мере прочувствовать, что он полноценный участник движения с его постоянными гудками, пробками и отравленным воздухом.

Потребовалось не больше получаса, чтобы добраться до дерева-святилища Ганеша, бога-слона. Рододендроны разрослись здесь в целый лес. Такое впечатление, что я оказался внутри картины: всего в изобилии — миллион розовато-лилового, красного, белого, будто взрыв познаний в темные века.

Это все, что мне требовалось — десять минут здравомыслия, — или это самое большее, что я мог выдержать? Засвидетельствовав почтение Ганешу букетиком бархатцев, за который хранитель святилища ободрал меня как раненый слон, я отправился обратно, в сторону отеля «Як и Йети». Там мне сказали, что Этман находится на съемочной площадке. Однако хорошей новостью было то, что она расположена в Бхактапуре, в получасе езды. Я вздохнул, взял за утро второе такси и договорился о цене на день.

В Бхактапуре меня направили на площадь Дурбар, которая больше, чем площадь с тем же названием в столице. На ней царит приятная греческая атмосфера: по пустым цоколям стен прохаживаются черные козлы, дожидаются, чтобы их покормили и сфотографировали туристы. Но сегодня все оказалось не так. Вся площадь ради съемочной группы была огорожена желтой пластиковой лентой, а козлов прогнали.

— Сюжет таков: таинственное убийство в обстановке пятнадцатого века, — объяснил Этман.

Он кивнул в сторону группы актеров, стоящих на изготовку на огневом рубеже камер на площади, которую ухитрились преобразить при помощи серебристых ширм. Актеры были в костюмах, напоминающих шекспировских героев: женщины — в традиционных длинных платьях, передниках и чепцах, мужчины — в суживающихся книзу штанах, с обнаженными мечами и кинжалами. Присутствовали: отец, мать, любовник, злой кузен, девушка и ведьма.

— Имеем даже приличный бюджет — вещал Этман, — начальные инвестиции со стороны венчурного капитала в США. Не очень много, но достаточно, чтобы имелся повод как следует поработать.

У меня сложилось впечатление, что Этмана предупредили о моем приходе и он сделал выводы, кто я такой.

По-английски он говорил хорошо, но не как европеец. Скорее выучил язык в Индии. И хотя носил черный кожаный пиджак поверх черной майки, темных очков на нем не было. Он объяснил, что почти не в его власти влиять на сюжет, если в нем присутствуют все основные мотивы: роковая ревность, за которой следует война кланов, затем внезапное просветление, танцевальный номер, символизирующий безутешное горе, и, наконец, чудесное прощение. Таковы культурные данные, с которыми ему приходилось работать.

Этману требовалось привлечь местных на свою сторону, поскольку он рассчитывал на дополнительный фант от какой-то связанной с ООН неправительственной организации, пытающейся взращивать туземные таланты. Он стремился отшлифовать свои сюжеты до такой степени, чтобы заинтересовать подкомитет, присуждающий премию «Оскар» в номинации «Лучший зарубежный фильм», и умело, не ломая сценария, приспособить работу для американского рынка.

— Хожу как по канату, — пожаловался он, вздыхая. — Вы от продюсеров, верно?

— Нет, я коп из Бангкока. Расследую смерть человека.

Этман кивнул, словно такое радикальное перепрограммирование было всего лишь вопросом нескольких жестов.

— Да-да… Фрэнк Чарлз? Был сюжет на Си-эн-эн секунд на десять. Сказали только, что он умер в Бангкоке, но не объяснили как.

— Пока мы только объявили, что он умер. Но вам я скажу, поскольку через день-два это поступит в средства массовой информации: его убили.

Снова кивок.

— Какое несчастье. Он был приличным человеком.

— В самом деле?

— Конечно. Отзывчивым, щедрым. Так о нем по крайней мере говорили. То есть все, кто с ним работал. Сам я встречался с ним только однажды. Не работал с тем проектом.

— А здесь кто-нибудь присутствует, кто работал?

Мне показалось, на этот раз кивок получился более взвешенным.

— Да, Тара. Работала с ним над фильмом. Она тибетка. — Этман дернул подбородком в сторону стоящей на помосте ведьмы. Ей было лет под сто. И хотя она сняла остроконечную шапочку, от одного вида ее ужасных челюстей, длинного носа, скрюченной спины и морщинистой кожи бросало в дрожь — становилось страшно ее злых чар.

Я подметил, что Этман не стал ее звать, а поднялся на помост и сказал несколько слов, после чего она посмотрела в мою сторону. Кивнула, подошла поздороваться. А когда мы оказались рядом, хихикнула и сняла маску.

Французы это называют coup de foudre — вспышкой молнии. Про себя я вполне беспристрастно подумал: «Этого мне только не хватало». Словно увидел свое сердце на столе под наркозом и не захотел, чтобы мне делали операцию, которая сулила продление жизни.

Глава 27

Красота создает собственную психическую среду. Мы встаем перед выбором: принять или отвернуться. Я не отворачивался больше часа. Единственным человеком, который не удивился, что в итоге мы оказались в ресторане, была сама Тара. Нет необходимости объяснять, что без маски и костюма она оказалась намного, намного моложе. Я не мог поверить тому, что со мной случилось, но не отвернулся.

Официанты заметили мое состояние и переглянулись, что должно было означать от «как мило» до полной непристойности. А сидящий за соседним столиком француз (чья спутница была совсем не красива) отпустил гадкое, язвительное замечание, хотя и не знал, что я его понял. Но какое мне дело? Я не отрывал глаз от своего источника кислорода. Тара немного напоминала мне Чанью — те же высокие скулы, то же открытое широкое лицо… Но Чанья была родом из крестьян, а в этой женщине чувствовалось нечто почти надменное. По-английски она говорила как в ООН, левой рукой почти не пользовалась — держала ее на коленях, если не прижимала к лицу странным, немного нервным движением. Спиртное она не пила, и я, заказывая еще пиво, чувствовал себя почти неловко. И больше чтобы успокоить нервы, чем из профессионального интереса, решил немного заняться расследованием.

— Ну и как было работать с великим Фрэнком Чарлзом?

— Великим? В вашей стране его считают великим? Нам тоже так казалось, потому что он был добр, внимателен и всегда нас ободрял. Мы говорили, что он буддист по натуре. Наверняка был буддистом в своей прошлой жизни.

У Тары был мягкий голос с интонацией всепрощения и сострадания ко всему живому. Я подумал, что она уже успела достигнуть Дальнего Берега, и испытал некоторую робость.

— Во всяком случае, он был известен, — заметил я. — И очень богат. Успешный мужчина и кинорежиссер.

— Да. Всегда держался очень профессионально.

— Будьте добры, расскажите, о чем был фильм.

Детская гримаса на лице Тары означала, что в ее душу закралось подозрение.

— Разве вы не знаете?

— Фильм на экраны не вышел, а у меня не было возможности достать копию. У вас есть?

Она улыбнулась:

— Ни у кого нет.

— Почему? Что такого секретного в том кино?

— Ничего. Никакого секрета. Фильм не вышел на экраны, потому что Фрэнк его не закончил. После того как мы завершили съемки на натуре, он сказал, что остальное доснимает на студии в Лос-Анджелесе. Это было пять или шесть лет назад. Сначала некоторые из нас писали ему, спрашивали, когда картина будет готова. Он всегда извинялся. Отвечал, что кончились деньги, но рано или поздно найдет средства, так что надо набраться терпения. Он сделал все, чтобы нам заплатили. Вел себя с нами очень достойно. Знал, насколько мы уязвимы, что у нас нет возможностей добиваться выполнения условий договора.

Тара взглянула на меня и улыбнулась. Не соблазнительной улыбкой, не озорной. Эта была улыбка из другого мира, полная легкости и свободы; улыбка, для которой все вокруг ничего не значило.

— Так о чем сюжет?

Она сначала нахмурилась, затем рассмеялась:

— Не скажу. Мы дали друг другу обещание не рассказывать содержание фильма, пока не будет готов окончательный вариант.

— Но он умер. Убит. Разве это все не меняет?

Она снова улыбнулась.

— Я коп, — брякнул я.

— И арестуете меня за то, что не отвечаю на вопросы?

Я густо покраснел.

— Извините, я слишком на вас нажимаю. У меня нет права вести здесь расследование. Просто мне показалось странным, что вы не хотите рассказывать о фильме, над которым работали несколько месяцев. Вы исполняли главную женскую роль?

Тара покачала головой:

— Там не было главных ролей. Вот такая была картина. Экспериментальное авторское кино. Никакой звездной системы.

— Скажите, а кто еще с вами работал? Может, я сумею поговорить и с ними.

— Да. Может, кто-нибудь решит разговориться.

— Поможете с ними связаться? У вас есть их адреса электронной почты или номера телефонов? Нет ли кого-нибудь сейчас в Катманду, с кем вы могли бы меня познакомить?

Тара надолго задумалась, и по выражению ее лица я понял, что она старательно перебирает про себя всех, с кем работала над фильмом. Наконец она покачала головой:

— Понимаете, все были тибетцами, кроме нескольких человек из технической группы. Все актеры в гималайских сценах были тибетцами, как я. Но большинство из них приехали сюда нелегально, на этом настаивал Фрэнк Чарлз. Нелегальные иммигранты, которые хоть что-то смыслили в кино. Или не смыслили, — хихикнула она. — Некоторые вообще ничего не знали и, разумеется, не говорили ни по-английски, ни на одном из непальских диалектов, так что мне приходилось переводить. Не думаю, что они понимали, о чем фильм. Не понимали и как снимается кино. Просто выполняли, что им велели. В большинстве случаев это была импровизация по вдохновению.

— Наверное, даже такому опытному режиссеру, как Фрэнк Чарлз, было трудно работать с людьми, которые не говорят на его языке да еще пытаются импровизировать?

— Да. Для кого-то другого это показалось бы вообще невозможным. Но Фрэнк Чарлз был очень одаренным. Очень страстным. За его вдохновением легко следовать.

Я покачал головой:

— Совсем не похоже на голливудского режиссера.

— Не мне судить. Я ни с кем, кроме него, из голливудских режиссеров не работала.

— Но не кажется ли вам странным, что одаренный режиссер, настолько увлеченный своим фильмом, так и не удосужился его доснять?

Мой вопрос как будто ее озадачил.

— Рано или поздно он все равно бы его закончил. Прошло всего семь лет после того, как мы завершили съемки.

— Вы знаете человека по имени Тиецин? — Я старался говорить ровным голосом, но мне показалось, что фраза упала, как кусок металла на кафельный пол, и в голове резко звякнуло.

Тара приложила ладонь ко рту — левой руки, которой так неохотно шевелила, — но по глазам я заметил, что она смеется.

— Я знаю человек пятьсот по имени Тиецин. Оно еще более распространенное, чем Ринпоче.[58]

— Простите, я хотел сказать «доктор Тиецин».

Тара больше не скрывала смеха.

— Каждый третий мужчина в Тибете доктор чего-нибудь. Многие приобретают это звание в монастырях.

— Он проводит семинары по истории Тибета и буддизму на втором этаже в комнате, выходящей окнами на Боднатх.

— Я больше не хожу туда. Решила ассимилироваться с непальцами, которые проявили по отношению к нам такое гостеприимство.

Я тяжело вздохнул. Не было смысла продолжать допрос, иначе она бы совершенно закрылась. И не стоило притворяться, будто расследование — единственное, что у меня на уме.

Ну что ж, приступим.

— Вы очень красивы.

Наивно? Полагаю, да, зато честно и по делу. Я предоставил ей выбор: она могла изящно, как умеют женщины, подобные ей, закончить разговор или подхватить игру и флиртовать со мной в каком ей угодно духе.

Я наблюдал, как слегка менялось ее лицо. Долго-долго мне казалось, что она единственный человек в ресторане, который не понимает, что у меня на нее романтические виды. Но вот посмотрела мне прямо глаза, одарив взглядом чистой души. Затем не без насмешки чуть скривила губы, подняла левую руку так, что та оказалась на уровне моего лица, правой рукой сняла верхние фаланги трех средних пальцев, и маленькие металлические протезы со звяканьем упали на стол. Дав мне насмотреться на черные обрубки пальцев левой кисти, она с громким стуком уронила ее на скатерть. На звук повернулись фаранг с белой женой. Тара помахала ему рукой, и он разозлился, что она испортила ему аппетит.

— Ну что, все еще хочешь со мной переспать? — В ее голосе не было ни тени коварства. Она покосилась на меня и со смехом добавила: — Уверяю, все остальное у меня на месте.

Глава 28

Не могу тебе сейчас об этом рассказывать, фаранг. Все это смущает меня, кажется священным и одновременно комичным. И выставляет не в лучшем свете. Оно все еще живет у меня внутри, посылает противоречивые сигналы нервной системе, отбивает вкус к еде и работе, а тебе хочется знать, было у нас что-нибудь с Тарой или нет. Ведь так? Ну, мы с тобой еще об этом потолкуем.

Между тем я отправился на Фрик-стрит искать пансион «Никсон». Если ты забыл, фаранг, что такое Фрик-стрит, вот тебе справка: были еще живы Дженис Джоплин и Джимми Хендрикс; их работа сформировала саундтрек, который берет начало в Сан-Франциско, но его лучше воспринимали здесь, где рынок наркотиков составлял существенный сегмент экономики. Для полной инициации потребовалось пересечь прекрасные экзотические страны, которые конец двадцатого века превратил во имя цивилизации в непроходимые поля сражений. Выжившие пилигримы славились вшами, длинными волосами, дизентерией, примитивным мистицизмом, поголовным пристрастием к наркоте и любовью к рок-н-роллу.

Я никак не мог найти нужное место и блуждал по рынку, где женщины сидели на корточках над огромными дынями, морковью, редисом и другими овощами таких невообразимых размеров, что приходило в голову, уж не модифицирована ли волшебным образом вся долина Катманду. В избытке присутствующий в воздухе угарный газ не мог повредить внушительно разросшуюся местную продукцию, а хозяек не смущали свободно разгуливающие по утреннему рынку куры, коровы, обезьяны и собаки. Но коронным номером была бочка с рыбой, которую кто-то наловил в одной из здешних рек, например в Багхмати, на чьем берегу трещат и лопаются на погребальных кострищах трупы. После долгих поисков я наконец наткнулся на прицепленный к фонарному столбу выцветший, написанный от руки указатель; «Фрик-стрит туда».

Пансион «Никсон» представляет собой большое четырехэтажное деревянно-кирпичное здание, перестроенное из городского дома елизаветинского стиля. При нем есть маленький дворик, где сушится белье, и теоретически там можно позавтракать между развевающимися простынями, если накануне запастись йогуртом с мюсли.

Я пришел во время уборки: гостей не было видно, и мне пришлось ретироваться на улицу, пока две крепкие женщины в сари лили на пол из ведра воду и потоки быстро стекали во двор. Я решил десять минут подождать завершения действа и вернулся на рынок. Когда Лек прислал мне новую эсэмэс, я изучал морковь больше пятнадцати дюймов длиной, отдающую чем-то фаллическим, даже при том что ее продавала беззубая, мусолящая бетель женщина.

Надо было возвращаться в пансион, забирать документ, присланный помощником по факсу. Вдруг не оказалось ни одного такси, зато как по волшебству возник единственной альтернативой велорикша. Я как идиот забыл заранее договориться о цене, и когда он героически отпедалировал меня в Тамель к пансиону «Катманду», чувство вины подавило во мне способность вести переговоры и я, пока он, стеная, потирал бедра и пятки, отдал ему небольшое состояние. Но понял, что меня здорово надули, заметив, как заблестели глаза велорикши, когда он принимал сумму, названную в качестве эквивалента своих страданий. Бурными жестами отблагодарил меня за то, что я приблизил его выход на покой. А я решил, что он увидел во мне фантастическое воплощение Кришны.

В пансионе единственный лист с посланием от Лека вложили в коричневый конверт — веяние времени, которого я здесь никак не ожидал. Открыв конверт, я увидел групповую фотографию с мужчиной лет под пятьдесят на переднем плане, которого не сумел узнать. Его сняли в обществе шести азиатов, поэтому я мог сказать, что он довольно высок — больше шести футов. Весьма недурен собой, на вид американец, немного грузен, но не чрезмерно. Чисто выбрит. Я позвонил Леку.

— Ты же не хочешь сказать, что это он?

— Установлено, что это фото Фрэнка Чарлза.

— Фотографировали, должно быть, сто лет назад?

— Вот и нет. Снимок из прессы того времени, когда он занимался съемками в северо-западном Непале, то есть семь или восемь лет назад.

— Следовательно, ему здесь пятьдесят с небольшим. А выглядит моложе. Потрясающе. Даже для американца он удивительно быстро растолстел.

— М-м-м… здесь он вполне ничего. Но в итоге все опускаются.

Я закрыл телефон и задумчиво посмотрел на фотографию Фрэнка Чарлза. Американец широко улыбался и обнимал двух женщин, одна из которых Тара. Остальные, как я предположил, были актерами или членами съемочной группы. Многие в национальных тибетских костюмах, и по крайней мере двое мужчин выглядели достаточно дико: голова перевязана тряпками, как у горцев-скотокрадов.

Сложив фотографию так, чтобы не повредить лицо американца, я засунул ее в карман и повернул обратно в Тамель. Теперь такси было хоть отбавляй — видимо, потому, что я решил пройтись пешком. Добравшись до пансиона «Никсон», я с удовольствием отметил, что авгиевы конюшни уже очищены геркулесоподобными уборщицами, вылившими в них потоки воды, и у мужчин снова появилась возможность выкурить косяк среди развевающихся на ветру простыней.

О чем я думал, пока начинала действовать травка? Ты сам знаешь ответ, фаранг, потому что заинтересовался тем же, как только узнал про фото, на котором Фрэнк Чарлз обнимает Тару: спал он с ней или нет? Один ли я горько стенаю о том, что карма во всех наших, начиная с рептилии, инкарнациях не устает ловить нас в грязные капканы половой ревности? Но не пора ли мне рассказать все, что я знаю о Таре? Слушай.

Как ты помнишь, Тара спросила: «Ты все еще хочешь со мной переспать?» — а до этого показала тому мерзкому французу не один палец, а целых три, но все почерневшие, без верхних, когда-то обмороженных фаланг. И в этот момент превратилась из паиньки социальной инженерии ООН в красивую ведьму с норовом. Разумеется, я ответил «да». Да не один раз, а трижды — вот так: «Да, да, да». Сказал это не с застенчивой пылкостью юности, а с отчаянием подбирающегося к сорока годам мужчины, чья жена ушла в монастырь, чей единственный ребенок умер и кто увидел в ней последний шанс на спасение.

Тара заявила, что наша встреча состоится у нее, а не у меня. Все-таки она жила в городе «третьего мира», который, несмотря на свою внешность, был консервативен, и здесь девушке не пристало являться в гостиницу к иностранцу. Как тибетскую беженку ее могли даже выслать за проституцию. Мне показалось нескромным спрашивать, чем лучше ситуация, если мужчина приходит к ней, но я все понял, когда мы оказались в недостроенном доме по дороге в аэропорт.

По костюмам, неряшливости и горской грубоватости я заключил, что все соседи Тары — тибетцы, молодые люди от двадцати до тридцати лет, которые самовольно заняли эту наполовину недостроенную бетонную коробку. Это был тибетский вариант индуистской мандалы. Повсюду висели тханки, жилище показалось мне анклавом художников. Кто-то дул в огромный тибетский рог футов десяти длиной, и от низкой волны его призывного, уносящегося в город пения дрожали стены. Бегали дети, принадлежащие то ли всем, то ли никому, играли в полумраке недостроенного дома. Повсюду на тянущихся от земли до крыши тросах развевались дугой тибетские молельные флаги.

Мы вошли в маленькую комнату — туалет был общим в коридоре, — Тара закрыла дверь на задвижку, приблизилась ко мне, улыбнулась и быстро нащупала здоровой рукой мой член. Меня удивило, что мне знакома эта предвосхищающая страсть ласка. И я был еще более озадачен, когда она велела выйти на улицу и вымыться под шлангом. Подчинившись, я возвратился в комнату и ждал, пока она тоже примет душ. К этому времени мы еще ни разу не поцеловались.

Момент прозрения наступил, когда она вернулась, обернутая полотенцем, и, усмехнувшись моему смущению, театральным жестом распахнула его концы. Я тоже улыбнулся и завладел ее грудями. Тара потянула меня на лежащий на полу матрас и стала внимательно осматривать и ощупывать мой пенис, словно что-то искала. Теперь я смеялся над собой.

— Все в порядке, я не болен. — Она вроде бы не поняла, зачем я это сказал, но мне стало все ясно и обманываться дальше не было смысла. — Ты встретилась с единственным в мире человеком, который не станет тебя судить. Моя мать тоже занималась этим ремеслом, а теперь я помогаю ей управлять ночным баром с танцовщицами. Меня можно назвать сутенером по совместительству. И у меня нет предрассудков по поводу женщин из бедняков, которые решили подзаработать доллар-другой, тем более если они беженки.

Мне казалось, я говорю то, что надо, но Тара нахмурилась. Покачала головой, велела мне закрыть глаза и расслабиться.

— Надеюсь, ты не станешь возражать: я буду делать это немного по-своему. Вопросы задашь потом. Все, что от тебя требуется: лежать и постараться не кончить слишком рано.

Я хотел что-то сказать, но она закрыла мне рот левой рукой, и я почувствовал на лбу жесткие обрубки фаланг. Затем длинными пальцами правой руки резко надавила на точку между анусом и мошонкой, и у меня пропала настойчивая потребность немедленного оргазма, хотя эрекция осталась. Ну разве не профессиональный прием? Да еще такого мастерства, с каким мне не приходилось встречаться. Вытянувшись так, чтобы мой подбородок оказался между ее грудями, Тара прошептала:

— Не надо никаких чувств, иначе погубишь экстаз.

Ничего подобного я не слышал. Не мог представить, чтобы нечто похожее могла произнести даже моя мать Нонг, а она с хорошим клиентом умела далеко зайти. И подумал: «Да эти тибетки в самом деле другие».

А Тара тем временем играла на мне, как на дудке. Только мелодия была намного сложнее. Чистоту тона обеспечивали умелые длинные пальцы. А когда я оказался на грани оргазма, она наклонилась и тихо прошептала:

— Представь себе колесо… Крутящееся колесо с похожими на лопаточки крошечными резцами…

Все остальное время она сидела на мне, выгнувшись, подняв голову и закрыв глаза. Лоб, разгладившись от морщин (почти видимо), излучал свет, на шее висел медальон в виде ваджры — гималайского символа удара молнии (наверное, надела его после душа, потому что во время ужина его не было).

В комнате Тары не было электричества, но я нашел, что гораздо приятнее любоваться ее темным силуэтом на фоне стены слева, куда попадал свет луны из расположенного справа окна. В этом же окне я видел металлическую конструкцию другого недостроенного здания, но арматура казалась мне железным бамбуком толщиной с кулак и черным, как пень, контрастным рисунком на бледном фоне.

Готов поклясться всеми буддийскими письменами, что при помощи пальцев Тары я продержался целых сорок минут. А затем она, наверное, натешилась, потому что, если бы захотела, могла продолжать сколько угодно.

Затем презерватив наполнился, и мы лежали обнявшись. Я немного помолчал и сварливо пробормотал:

— Ведь ты не кончила.

Тара накрыла мою руку своей. Я хотел было освободиться, но, вспомнив о хороших манерах, не пошевелился.

— Я давно не испытываю оргазм, детектив. Мой партнер вернулся в Тибет, и китайцы бросили его в тюрьму.

Я проглотил застрявший в горле ком.

— Извини, сказал глупость.

— Он не был моим любовником. Он был моим партнером.

Я вздохнул.

— Что это значит?

— Хочешь убедить меня, что еще не догадался? Продолжаешь считать меня проституткой?

— О нет! — Я покачал головой. — Я начинаю понимать тибетцев. Проституция была бы слишком простым объяснением, слишком обыденным.

— Ты в самом деле сутенер по совместительству?

Я закашлялся и спросил:

— Ты йог? Занимаешься тантризмом?

— Конечно. Разве тебе не понравилось?

— Потрясающе! Но было бы приятно, если бы ты время от времени вспоминала обо мне.

Тара улыбнулась:

— Людям с западным образом мышления трудно понять, насколько безлико блаженство.

Следовательно, на ее взгляд, я выглядел вполне западным человеком? Несколько мгновений я обдумывал ее революционное мировосприятие, затем вернулся к земному.

— Так ты знаешь Тиецина?

Она нахмурилась.

— Почему ты спросил?

— Дисковая пила — она тебя выдала.

Тара легла на бок, а когда снова опрокинулась на спину, я услышал, что она смеется.

— Что смешного? Только не говори, что в Лхасе эти пилы идут по десятку на пени.

— Так и есть. Этот образ — центральный для нашей культуры, как автомобильные пробки в Бангкоке. — Она решила, будто выдала что-то очень мудрое, и расхохоталась так, что затряслись груди.

— Ты победила, — признался я. — Твои пилы ранят, но не наносят урона окружающей среде.

Тара кивнула, как умственно отсталый ребенок, который внезапно начинает понимать, что ему говорят.

Как старомодная, хорошо воспитанная хозяйка, она не позволила мне самому ловить такси, а когда нашла машину, настояла, что поедет со мной — убедиться, что я в целости и сохранности добрался до пансиона. На самом деле ей хотелось поговорить, сбросить с плеч груз ответственности за меня.

— Все дело в истории Тибета. Буддизм добрался до нас довольно поздно — примерно в восьмом столетии. Но реально вошел в силу только в одиннадцатом. Тибетцы были дикими людьми, существовавшими в самом враждебном человеку уголке земли. Выживали только самые сильные и храбрые мужчины и самые неунывающие, плодовитые женщины. Это были физически развитые, воинственные люди. Есть мясо был единственный способ остаться в живых — впрочем, как и сейчас. Поэтому в них накапливалось много сексуальной энергии. Мы не пошли по пути браминов и не подавляли ее, стоя на голове и питаясь травой. Надо было что-то предпринимать, чтобы направить эту энергию в верхние чакры. Таким образом у нас появилась Тантра, известная также как Ваджраяна.

Я подумал, что Тара хочет объяснить, кто она такая, но ошибся.

— Доктора Тиецина лично не знаю, но слышала о нем. Среди некоторых тибетцев он популярен, даже почитаем. Многим помогает, особенно недавно прибывшим беженцам. Дает деньги. Поговаривают, что он вроде крестного отца со связями в непальском правительстве. Еще говорят, что он возврат нашего атавистического прошлого. А кто-то утверждает, что он инкарнация Миларепы.[59]

— Миларепы? — Я вспомнил из путеводителя, что это святой покровитель Тибета.

— Да. Понимаешь, в любой религии существует ортодоксальное и духовное. Миларепа был диким человеком, сумасбродным, радикальным сверх всякого воображения. Начинал черным магом и убил много людей, прежде чем пришел к дхарме. Может, за это мы его так любим.

— Тиецин даже не монах.

— В этом его сила. Он ничем не связан. Некоторые утверждают, что он завершил путь и свободен от страданий. А своим покалеченным телом пользуется, только чтобы помочь Тибету в трудную минуту.

— А что говорят другие?

— Что он ненормальный и ему следовало родиться семьсот лет назад. — Тара хихикнула. — Он дал тебе мантру?

Я кивнул.

— В ней секрет, а не в пиле, — хмыкнула Тара и замолчала.

На подъезде к пансиону я спросил:

— Он дал мне мантру — что такого?

— О! Только то, что с ним ты полностью пробудишься за семь лет и перестанешь интересоваться женщинами. — Тара на мгновение задумалась. — Или станешь постоянным пациентом психиатрической больницы. Он не станет чикаться. То, что для тебя психоз, для него путь к здоровью. Или можно сказать иначе: для него мы все психи, так что риск невелик.

Когда я стоял на подъездной аллее и передавал ей деньги за такси, она высунулась из окна:

— Думаю, нам неразумно встречаться. Я слишком сильно открыла твою сердечную чакру. Ты рискуешь в меня влюбиться. Сексуальное рабство — это последнее, что мне нужно. Оно создает очень тяжелую карму. Извини, если сбила с пути. До свидания.

Ну что на это скажешь? Я чесал подбородок, когда мне в голову, как иногда случается в подобных ситуациях, пришел сухой, академический вопрос. Повернувшись к машине, которая уже начала разворачиваться, и чувствуя себя больше дорожным полицейским, чем любовником, я постучал Таре в окно, и она опустила стекло.

— Спрашиваю из чистого интереса: почему ты была со мной сегодня?

Она отвернулась и тяжело вздохнула.

— Потребность в мужской энергии. В силе, исходящей от бурлящей спермы. Девушке это время от времени требуется. У меня не много возможностей при том, что мой партнер в тюрьме. Ты восстановил мне баланс и силу, и я больше не чувствую, что могу свалиться от гриппа. И еще — ты очень интересный.

Вот так-то, фаранг. Моя первая и единственная связь с тех пор, как я женился на Чанье, и девушка оказалась первоклассным йогом. Я докурил косяк часа два назад и все это время сидел в пустом пансионе среди мятых простыней в приятно-ироничной мечтательности. А когда пришел в себя, понял, что было очевидно с самого начала: здесь не ворочают делами и пансион закрыт для бизнеса.

Уборщицы ушли. Я нашел за углом копа, и тот сказал, что на прошлой неделе на пансион за торговлю наркотиками был наложен арест и его не откроют до тех пор, пока хозяева не заплатят полиции. По его словам выходило, что это обычное дело. И еще у меня создалось впечатление, что любая крупномасштабная операция с наркотиками здесь обречена на скорый провал, если не получила одобрения правительства.

Глава 29

Мне следовало проверить вторую гостиницу в Тамеле, где, как утверждала англичанка Мэри Смит, она вступила в контакт с тайской наркосетью, которой руководил не кто иной, как наш полковник Викорн. Но не хватило энтузиазма пуститься в новое путешествие по району, и я решил не заниматься пансионом, о котором упоминала Мэри Смит. Понял, что большую часть психической энергии в этот день потрачу, сопротивляясь искушению позвонить Таре по мобильнику или, еще того хуже, навестить на съемочной площадке в Бхактапуре. Было бы последним делом канючить, как юнец. Но что действительно злило — ее тон неподдельного сострадания, когда она говорила: «Сексуальное рабство — последнее, что мне нужно». Это был материнский тон. Словно она одела меня неподходящим образом в школу и теперь мне предстояло неловко чувствовать себя целый день.

Я разрывался между негодующей яростью и сексуальным влечением. Никогда не встречал женщины, подобной Таре. И разумеется, хотел нового свидания. Конечно, лучше, чтобы и она хотела того же, но на это было трудно надеяться в городе среди гор, где все помыслы обращены в небо. Проще было бы схватиться с Тиецином: не могли же мы терпеть, чтобы он сдавал наших перевозчиков генералу Зинне. Но когда я снова заглянул в чайную, где он проводил семинары, его там не оказалось. Похоже, день я потрачу на самого себя. Но, как ни странно, мои суеверные азиатские гены не позволили бы мне уехать без того, чтобы не пройти еще три с половиной круга медных колес.

И вот я на середине первого и вращаю колеса так, будто завтрашнего дня не будет — а ведь его и не бывает. Передо мной тащились две раздраженные тибетские монахини, которые то и дело натыкались на неопытных скандинавов, потому что те поминутно останавливались, боясь пропустить очередное колесо. В это время я почувствовал тяжесть в ногах. Поразительный момент — сила покинула тело, и я ощутил себя столетним старцем. Самое пугающее было то, как стала изменяться психическая среда. Белая ступа почернела, люди исчезли. В момент крайней физической слабости я прислонился к стене, и тут зазвонил мобильный. Я забыл его выключить.

— Убирайтесь оттуда к чертовой матери! Немедленно!

— Что?

— Вы слишком для этого слабы. Ступа вас опустошает. Не верите, посмотрите на нее.

Я послушался и вдруг ощутил, что у меня появилась возможность заглянуть внутрь ступы: маленькая грязная река, караулящие души упыри. Пирамида просветления, в основании которой все с самой черной кармой, светлые — на вершине. Я понял, как глубоко меня засосало.

— Нет смысла стремиться к Дальнему Берегу, если не собираетесь возвращаться. Какая от этого польза? Уходите от ступы.

Пришлось сделать физическое усилие, чтобы отлепиться от стены. Я сделал шаг-другой, а когда оказался от ступы на расстоянии десяти футов, сила стала возвращаться. Телефон я по-прежнему держал возле уха.

— Где вы?

— Посмотрите наверх. Я стою на вершине ступы.

Я поднял голову. Там никого не было. Склон от верхушки слишком крутой, а наверху не удержался бы ни один человек. Странно было бы ожидать кого-то там увидеть.

— Вас там нет. Вы влезли ко мне в голову.

В его голосе сразу прибавилось раздражения.

— Вас только что, без всякого сопротивления с вашей стороны, чуть не высосали до смерти, а вы не в состоянии заглянуть за обыденное. Попробуйте еще.

Я поморщился на телефон и посмотрел опять. На этот раз я увидел белую лестницу, ведущую к округлой вершине. А на макушке стоял он и махал мне культей. Затем, также специально для меня, спустил штаны и показал голые ягодицы. К своему удивлению, я решил, что это забавно, и рассмеялся. Но за смехом тут же последовали слезы.

— Вы в истерике, — произнес Тиецин, — а это самое плохое состояние ума. Уж лучше депрессия или суицидальное настроение. С этими состояниями я могу справиться. Истерика — очень плохо. Успокойтесь, пойдите выпейте пива.

— Вы скажете, где находитесь? — Я внезапно разозлился. Тиецина не было на ступе. Я украдкой покосился на вершину — она оставалась пустой. Он пользовался чем-то вроде телепатии.

— Абсолютно не важно, где я. Вы будете потрясены, если узнаете. Допустим, я скажу, что в постели с Тарой. Ну и что?

Я задохнулся, словно получил удар в живот.

— Так она работает на вас?

— Только этого не хватало! Нет, не работает. И вообще, я раньше о ней не слышал. Но эта женщина связалась со мной, потому что она ответственный йог и забеспокоилась, потому что вы один из моих. Боится, что сейчас вы слишком открыты и интрижка с ней прошлой ночью может вас убить. Вы и так слишком ослабли. Надо знать, что у женщин-йогов есть нечто такое, чего нет у нас. Они не отвечают за то, какое оказывают на нас воздействие. Вы не понимаете, с какими силами имеете дело. У вас нет защиты обычных людей — вы лишились ее при посвящении, а сами недостаточно сильны, чтобы жить в одиночку по священному закону.

— Я не понял ни слова.

— Лжете. Не хотите понимать, потому что смысл моих слов непомерен для вашего хрупкого миропонимания. Вы желали просто развлечься, забравшись в постель к первой попавшейся девчонке, поласкаться, посюсюкать, как привидение в поисках тела, не важно какого тела, избавиться от душевной муки и заново начать психический процесс рождения и смерти. Перестаньте себя дурачить. Вы оставили у нее между ног большую часть своего «я». Если бы она захотела, раздавила бы вас как букашку. Но вместо этого она приходит ко мне в тревоге за вас. На вашем месте я бы возместил причиненный ей ущерб.

— Но я ей ничего не сделал. Это она использовала меня.

— Дело ваше. Но этикет тем не менее важная штука. Стражам нравятся хорошие манеры. А кстати, какого дьявола вы делаете в Катманду? Неужели не понимаете, как непрофессионально себя ведете, приехав в город, где нахожусь я, в то время как осуществляется наша сделка? Мы отправляем товар на следующей неделе.

— Что ж, — пробормотал я, — ваше поведение не намного профессиональнее. Я здесь именно затем, чтобы узнать, кто ваши информаторы, сообщающие вам, кто и для кого везет в Таиланд товар. Зинна и Викорн очень расстроены.

— Мои информаторы? Почему вы раньше не спросили? Одного зовут Нарайан, второго — Шах.

Я не мог прийти в себя от изумления, но тут Тиецин неожиданно отключился. И меня переполнила злость. Я несколько мгновений смотрел на свой телефон, затем вошел в журнал регистрации звонков, рассчитывая выяснить номер, но запись показала, что вызов был анонимный. В растерянности я закрыл аппарат и опустил в карман. Это вызвало новый приступ паранойи — без телефона в руке я почувствовал себя совсем маленьким.

Но потом силы стали восстанавливаться. Я понял: Тиецин прав — мне надо поскорее убираться от ступы. Ее грандиозная, нависающая надо мной погребальная белизна невыносима. Оглянувшись на нее, я опять почувствовал себя больным. Больше не мучаясь сомнениями, отправился на такси в Дурбар Марг, где располагается авиационное агентство «Тай айр», и взял билет на следующий рейс в Бангкок.

Наш самолет приземлился в аэропорту Суварнабхуми около шести вечера. Багажа у меня не было, и я сразу взял такси и в изнеможении закрыл глаза, развалившись на заднем сиденье. А дома, прежде чем провалиться в сон, не забыл включить мобильный.

Глава 30

Из крохотного динамика моего телефона доносился тихий, как гудение насекомых, голос — мой хрупкий сон нарушила мелодия «Всегда на сторожевой башне».

— Ну как? Лучше себя чувствуете?

Я поднес телефон ближе к уху. На этот раз Тиецин не копировал ооновскую речь — из темноты до меня долетал явный нью-йоркский выговор с бруклинским налетом.

— Вы представляете, сколько сейчас времени?

— Конечно. У вас — четыре утра, у меня на два часа меньше, но я мало сплю. Четыре утра — это время, когда поднимаются все добропорядочные монахи и начинают свои дневные труды.

— Я не монах.

— Кого вы пытаетесь обмануть?

Я помолчал.

— У меня умер сын. Я вам не говорил. Думал, вы могли это видеть, раз вы такой просветленный. Я вас проверял. Его сбила машина. Вы не знали, нет?

Он долго молчал. Я слышал лишь его дыхание. Затем он проникновенно произнес:

— Не знал. Мне очень жаль, очень. Сочувствую. Я не знал.

— Но вы знали, что меня должно поразить что-то разрушительное. Сами так сказали.

— Дух всегда подвержен разрушению во время первого явления. Я знал, что вам предстоит принять удар. Как и мне. Не я придумал священный закон. В вас течет кровь белого человека, и вы хотите одним ударом перебороть карму десяти тысяч жизней, чтобы кратчайшим путем достичь просветления и заработать золотую медаль прежде остальных. Что ж… — Тиецин вздохнул. — Но я тем не менее сочувствую. Нет ничего тяжелее состояния после первого удара, что бы там ни говорили бывалые люди. Я просто рад, что это вы, а не я. Вот увидите: настанет день, и вы почувствуете то же самое.

— Спасибо. — Я решил сменить тему. — У нас небольшая проблема: молодая женщина, лет под тридцать, англичанка, контрабандистка по имени Мэри Смит. Кто-то ее сдал. У нее в паспорте непальская виза. Вам известно, кто ее заложил?

— Разумеется. Генерал Зинна. Вам это известно не хуже, чем мне.

— Я спрашиваю, кто сдал ее Зинне?

— Я.

От его ничем не приукрашенного признания я на мгновение онемел.

— Вы в своем уме? Представляете, как поступит Викорн, когда об этом ему станет известно? Мой долг сообщить ему.

— Ну так сообщите. Я не против. Наоборот, настаиваю. Не хочу, чтобы вы меня винили в том, что я не дал вам исполнить свой долг.

— Но мне казалось, вы заключили с ним сделку — с нами. Неужели полагаете, после этого он захочет вести с вами дела?

— Уверен. Захочет еще сильнее.

Я совершенно растерялся и не нашел ничего лучшего, как спросить:

— Почему?

— У Викорна нет денег. Он сам признался. Мне нужно сорок, а он в короткий срок способен набрать только двадцать.

До меня стал доходить смысл сказанного.

— Пытаетесь на него надавить? Так вот послушайте: во-первых, надавить на него нелегко — он вообще не поддается нажиму, — во-вторых, он на самом деле не может за неделю набрать такую сумму. Это не в его силах.

— Знаю.

— Так в чем дело?

— Его приятель, генерал Зинна, в том же положении.

Я был настолько поражен, что не мог произнести ни слова, и еще разочарован: Тиецин повел себя непрофессионально опасно.

— Вы обратились к Зинне после того, как заключили с нами договор? — Я запнулся, стараясь перевести дыхание и успокоиться. — Послушайте, может, вы и великий гуру, йог или как вас там, но это не лезет ни в какие ворота. К сожалению, должен сказать, вы ведете себя глупее глупого. И сами все испортили. Думаю, вам придется искать других партнеров. Скажем, в Амстердаме. Во всяком случае, не ближе пяти тысяч миль отсюда.

— Нет. Мне нравитесь вы. Я к вам прирос. Я же говорил, что тибетцы, как правило, не предают. Мы не отворачиваемся от людей, к которым привязались, — во всяком случае, не на протяжении одной жизни. Возможно, до прихода Майтреи Будды я вас и оставлю, но у нас еще достаточно времени.

— Почему вы ведете себя так самоуверенно?

— Это не самоуверенность. Задумайтесь. Поразмышляйте вслух.

— Хорошо. Буду размышлять вслух. Вы надули самого влиятельного в Таиланде наркобарона, после того как сдали ему австралийку, работавшую на второго такого же влиятельного наркобарона. Теперь у вас два очень серьезных врага и ни одного друга, кроме меня. Но с точки зрения дела я тоже начинаю терзаться сомнениями. Может, вам ограничиться обучением просветлению посредством сознательного психоза?

Тиецин еще имел нахальство тяжело вздохнуть, будто разговаривал с непонятливым учеником.

— У вас западный образ мышления: либо черное, либо белое. Человеком управляет психология. Чему нас учит буддизм? Каковы побудительные мотивы обычных людей?

— Страх, вожделение и агрессия.

— Правильно. Что двигало вашим полковником, когда он согласился на сделку со мной?

— Он решил, что благодаря этому сумеет уничтожить Зинну. Агрессия.

— А почему генерал Зинна может подумать, что я дарован ему небесами?

— Потому что ему тоже хочется расправиться с противником, но…

— Стоп! Вы слишком привязаны к «здесь» и «сейчас». Пусть пила поработает за вас. Не надо, чтобы она молотила все до основания — рассчитывайте ее действие. Пусть целую минуту погружается в ваш ум, а затем извлеките из подсознания, где она хранится.

Я закрыл глаза и расслабился. Черт побери, его метод действовал! Но я все еще не мог понять, как Тиецин собирался уладить отношения с главным деловым партнером, которого настроил против себя.

— Ну? — поторопил он. — Как далеко мы продвинулись?

— Как я уже сказал, всем управляют страх, вожделение и агрессия. Чтобы это знать, не надо быть буддистом.

— Что происходит, когда агрессия ослабевает — а это явление неизбежное?

— Человек возвращается к страху. Порочный круг мандалы: обычно змея, свинья и орел.

— Чего в данных обстоятельствах сильнее всего испугается Викорн?

— Это просто. Как бы его не уничтожил Зинна.

— А чего больше всего боится Зинна?

Я начал прозревать. И восхитился его наглостью.

— Вы… вы… вы хотите столкнуть их лбами? Но как?

— Когда я разговаривал с Зинной, он ответил мне то же самое, что Викорн: за такое короткое время он способен набрать только двадцать миллионов. Тут я понял, что священный закон на моей стороне. Два плюс два равняется четырем. Так?

У меня перехватило дыхание.

— Вы в самом деле рассчитываете убедить их работать сообща? Стать партнерами, чтобы собрать сорок миллионов?

Тиецин снова устрашающе вздохнул.

— Вы мне сами сказали, что так и будет. Страх. У них нет выбора.

Все еще не в силах продышаться, я спросил:

— Каждый из них останется в деле, потому что в деле будет другой? Вы поразительный человек, но, думаю, здесь просчитались. Они скорее друг друга убьют, чем станут работать вместе. Исходя из предположения, что им не удастся заявиться в Катманду и прикончить вас.

Тиецин помолчал, давая тьме возможность говорить за него.

— М-м-м… Возможно, вы правы. Не люблю быть самонадеянным. Поэтому взял вас.

— Я работаю на Викорна. На Зинну не работаю.

— Вы превосходный консильери. После того как вы уехали, я посмотрел фильм. Брандо потрясающ, как и Пачино. А вы замечательный Хейген. Устройте так, чтобы наступил мир. В конце концов, вы стараетесь ради того, чтобы ваш босс стал богаче.

Я поковырял в левом ухе мизинцем левой руки.

— Все-таки не понимаю, зачем вам понадобилось подставлять англичанку.

— Не моя инициатива. Зинна настоял. Заявил, что готов сотрудничать на равных условиях. А я уже заложил одну из его перевозчиц. Беда в том, что он психопат. С психопатами так всегда: у них внутри стена, которую нельзя обойти. Он не в состоянии преодолеть ревность к вашему боссу. У Викорна мышление лучше, не психопатическое.

— Ну и каков же он?

— Поди пойми — не встречал человека вроде него! В монастыре мы целый год посвятили ситипати — совершенно особому демону огня. Викорн, похоже, принадлежит к тому же виду существ, хотя могу ошибаться. Тут нужен эксперт. Так же сложно, как разобрать пол котенка. Но мысль вам ясна. Генерал Зинна ждет вашего визита. Лека на вашем месте я бы с собой не брал — уж очень от его вида возбуждаются солдаты.

— Откуда вам известно?

Тиецин разъединился. Только тут я вспомнил, что забыл спросить, был ли он знаком с Фрэнком Чарлзом. Ведь в паспорте у американца имелась не одна непальская виза — целая дюжина.

Половина пятого утра. Еще я забыл поинтересоваться, каким образом он узнал имена двух контрабандисток. Время раскурить косяк.

Вот так-то лучше. Я не подбиваю тебя нарушать закон, фаранг, но когда в следующий раз поедешь в Амстердам и зайдешь в одно из кафе, где курят (забавно, как много компьютерных фирм справляют там свои корпоративные вечеринки), или будешь в старом добром округе Гумбольдт в Неваде — родине лекарственных растений (говорят, один процент из них в самом деле используется в химиотерапии), или станешь регулярно посещать берберскую деревушку в Марокко, или каким-либо иным тайным способом соприкоснешься с мировым сообществом скрытых курильщиков (ты отдаешь себе отчет, что количество людей, голосовавших на последних выборах американского президента, составляет лишь малую толику тех, кто по всему миру курит марихуану? Глобализм — обоюдоострое явление), если ты покуриваешь только из чувства гражданского долга, обязательного для всех нынешних кандидатов в президенты, и я этому рад (сколько бы жизней было спасено, если бы последний президент имел привычку выкуривать на ночь косячок), можешь воспользоваться моим советом: кури мягкую травку — она не только средство медитации, но подходит для целей расследования: разобраться в деталях не поможет, зато даст возможность охватить взглядом общую картину. Например, что мы делаем в данном месте, когда курим? Обмозговав все это под действием животворной травы, я пришел к следующим выводам.

Я расследую самое яркое и фотогеничное убийство за всю свою карьеру, хотя и под фамилией своего самого серьезного конкурента, который и получит все награды, когда я его раскрою. А я его раскрою, потому что прекрасно умею это делать. Одновременно я вместе с бандитом и йогом Тиецином, который по моему настоянию стал моим учителем медитации, организую доставку наркотиков, несмотря на смертельно опасный конфликт интересов, возникший из-за того, что мой босс полковник Викорн заинтересован не столько в торговле «дурью», сколько в уничтожении Зинны, который, в свою очередь, не остановится ни перед чем, лишь бы уничтожить Викорна. И ему наплевать на коммерцию, только бы Викорн сел в тюрьму на больший срок, чем он. И на этом этапе моя задача — наблюдателя, консильери и детектива — убедить двух старых слонов пожать друг другу руки и соединиться в радостной гармонии, чтобы купить вышеупомянутую обременяющую карму отраву у самого бескорыстного и просветленного человека, которого я только встречал, человека, перевернувшего мое сознание супермощной магией супермощного, но малоизвестного учения Ваджраяна, оно же Тантра. Можно ли меня осуждать, если мне захотелось свернуть второй косячок?

Глава 31

Если наступил рассвет, это вовсе не значит, что я трезв. Моя подкормленная наркотиком медитация к пяти часам несколько сбила меня с пути, и я начал формулировать для тебя, фаранг, вопрос, который застрял в голове и я не могу от него избавиться. Эта твоя запущенная вручную вселенная, этот Большой взрыв, прости меня Будда, ну что за космогония? Тот, кто придумал это, может, он ответствен и за непорочное зачатие? А теперь приходится изобретать «теорию всего».[60] Ты хоть знаешь, что, согласно Википедии (которая никогда не ошибается), любая частица — в квантовой теории струн, — если учитывать ее массу, по отношению к атому выглядит так, как яблоко по отношению к Солнцу? Честно говоря, мне ближе исконный санскрит.

Ну вот, я теперь в ванной. Таращусь в зеркало на небритого мужика и вижу мой образ его, что на самом деле является его образом меня, которого поток памяти все более и более облекает плотью. Через мгновение я стал для себя более узнаваемым.

Ты замечал, что человеческому существу присущи два способа просыпаться? Первый — когда ты счастлив, второй — когда нет, и между ними не может быть никакого сравнения.

В эти дни Вина и Ужас каждое утро стоят часовыми у моей постели. Их кармические источники менялись: смерть Пичая наполняла меня то чувством вины, то ужасом, в зависимости от того, какой демон брал верх. Так же и с героином: я сжимался от ужаса или чувства вины, смотря по настроению.

Теперь я едва мог двигаться. Был парализован тем, что случилось с человеком, глядящим на меня из стекла, — тем самым, кто иногда в жизни был близок к обещанному Буддой духовному пробуждению. Но только не в это утро. Вся моя агония, казалось, была связана с пилой Тиецина. Я никогда не знал себя лучше, чем сейчас. В итоге проснулся будто в неглубокой могиле, и теперь, чтобы приступить к работе, требовалось сначала очиститься от глины. Вспомнив, что мне предстоит в этот день, я застонал.

Надо было председательствовать на переговорах Викорна и Зинны, которые с нетерпением ждали моего возвращения из Катманду, чтобы заключить договор о временном партнерстве и совместно набрать денег на покупку у Тиецина героина на сорок миллионов долларов. Следовало учесть много пунктов. Некоторые Викорн написал сам, но у меня появились и собственные вопросы: основной — как безопасно передать деньги продавцу.

Такие вещи являются обязанностью и прерогативой консильери. Я подумал, что и председателю Всемирного банка тоже приходится частенько решать такие проблемы, хотя и с меньшей угрозой для здоровья.

Викорн принял условие Зинны вести переговоры в его штаб-квартире в обмен на согласие сделать меня во время встречи председателем. Генерал смирился с моей кандидатурой, поскольку решил, что у меня есть подход к поставщику товара, — во всяком случае, такую версию ему подсунул мой босс. Как-никак я был единственным из тайской национальной сборной, кто видел Тиецина, а Лек начал распускать слухи, что тибетец — колдун, каких свет не видывал, превратил меня во что-то вроде зомби и раба. Так что никому и не светило отбивать у меня право вести переговоры со Свободным Тибетом. Коллеги начали на меня странно коситься. Я заметил, что никому не хотелось оставаться со мной наедине. Иногда меня так и подмывало превратить их в лягушек (это шутка, фаранг).

Учитывая сумасбродную выходку Викорна десять лет назад, когда он прилетел на переговоры на тринадцати черных вертолетах, которые нанял у человека, близкого к правительству Камбоджи, Зинна, как нам сообщили, старался вовсю. Впрочем, как и мой босс. Его слабость к красочной военной форме (хотя сам он был копом) иногда заставляла меня думать, уж не является ли он инкарнацией фельдмаршала Геринга. (Только не совпадает хронология: Геринг принял цианид 15 октября 1946 года — через четыре месяца после того, как родился Викорн. Хотя имеются иные способы завладеть телом — при помощи черных, подлых приемов удалить из него прежнего владельца, а самому на время службы расположиться там биваком. Скажите, разве не похоже на Викорна?)

Сегодня мой босс обрядился во все полковничьи регалии. Золотые погоны на крахмальном белом мундире с золотой перевязью, с медными пуговицами и кожаным, прекрасного тиснения, ремнем. Черные, начищенные до такого блеска сапоги, что в них, словно в зеркало, могла бы смотреться привередливая красотка. Надвинутая на лоб фуражка с блестящим черным козырьком. В руке он держал офицерскую тросточку из черного дерева. На запястье красовался специально предназначенный для переговоров на высшем уровне золотой подлинный «Ролекс» с бриллиантами на циферблате. Глаза скрывали огибающие лицо темные очки. В таком виде он являл собой образец современного мафиозо.

Когда мы расположились на заднем сиденье «бентли», он подтянул брюки, чтобы не помять стрелки. Да, босс настроен решительно. Как только мы отъехали, он приказан водителю включить стереосистему и запустить «Полет валькирий».

Штаб-квартира генерала Зинны располагалась в двадцати милях от города, но его присутствие стало ощущаться уже на половине пути. Начали попадаться стоящие на обочине военные грузовики с солдатами в камуфляже. Затем к нашему мотоциклетному эскорту подкатил взвод мотоциклистов — казалось, средневековые верзилы искали повода сойтись на турнире. Когда до воинской части осталось мили три, я увидел вдоль дороги танки. Они стояли перпендикулярно автотрассе, двусмысленно задрав стволы орудий. Это что — прогон через строй или приветственный комитет?

Судя по всему, Викорн не ожидал такого количества бронетехники — он нахмурился и велел водителю прибавить звук Вагнера. На пороге армейской территории танки, образуя тоннель, стояли гусеница к гусенице, и мы, оглашая округу криками валькирий, неслись по нему, словно дичь в сеть.

Наконец приехали. Должен признаться, я невольно восхитился тем, как Зинна старался перенять театральность Викорна. Неплохо потрудился. Он стоял в парадной генеральской форме с эполетами. Могучую грудь перетягивала кожаная портупея. Солдаты, не меньше сотни, вытянулись по стойке «смирно», устремив взгляд вперед. И этот облеченный огромной властью человек с достоинством коротышки поджидал нашего capo di tutti capi.[61]

Но Викорн не терялся в такой обстановке. Бодро, немного фатовато вылез из «бентли» — своими вальяжными манерами он словно шаловливо подшучивал над армейской выправкой генерала. А когда Зинна, принужденно улыбаясь, сделал навстречу гостю два шага, решил немного поозорничать. На его лице появилось выражение: «Да я же забыл шампанское!» — но вместо того, чтобы отдать распоряжение водителю, он повернулся и сам полез в лимузин за единственной символической бутылкой «Вдовы Клико» урожая 1986 года (хотя в багажнике на льду было еще много таких). А генерал так и остался стоять, не зная, что делать с руками, поднятыми на уровень глаз в приветственном поклоне.

— Так наши переговоры пойдут более гладко. — Любезно улыбаясь, Викорн отдал шампанское Зинне и наконец ответил на его поклон.

Чувствуя, что его обставили, генерал покраснел, но я не сомневался, что он приготовил тайное оружие, чтобы нас поразить. И не ошибся. Когда Викорн невозмутимо обходил войска, а генерал вприпрыжку следовал рядом, Зинна объявил, что пора пообедать, и повел нас в свою клуб-столовую, где был накрыт банкетный стол. Но как оказалось, он предназначался для второго состава, а нас в сопровождении усиленного военного и полицейского эскорта повели в маленькое помещение только для высших офицеров. Мы остались там втроем, и еще слуга Зинны, доверенный член его ближнего круга, родом из той же деревни, что и генерал.

Зинна решил продемонстрировать, насколько выросло за прошедшие годы его положение и учтивость, и велел подать традиционные блюда из деревни Викорна в Исаане. Одного взгляда на стол было достаточно, чтобы понять — нас хотят уважить: лапша, сом из Меконга, жареные цыплята, салаты с мясом или рыбой, копченая рыба с листьями мяты, перец чили, чеснок, лимонное сорго, сок лайма и альпиния. Очищенная от костей тушка утки была нафарширована темно-зеленой длинной фасолью. Засоленный краб соседствовал с хрустящими корочками свиной кожи. Дальше мой взгляд отметил нам ток[62] с упругими бычьими яйцами, ломтики свинины, нарезку из ливера, рубец, кальмара с чесноком. Глаза разбегались от изобилия. Завершали картину зеленый карри, баклажаны, листья базилика со свининой (а также курятиной, говядиной, морепродуктами, хотя и выглядели не так аппетитно) в густом соусе с кокосовым молоком, красный карри с корицей и чили.

Лек меня предупредил — а он после приключения в руках военных стал собирателем самых грязных армейских слухов (он настаивает, что их шлет по электронной почте, желая загладить вину, один из его мучителей: даже предлагает вступить в брак, как только Лек сделает операцию; теперь они регулярно переписываются), что Зинна самолично изучал небольшой список шеф-поваров, чтобы угостить Викорна его любимым особым домашним сомтамом, который готовится целый день и не считается законченным без благословения и заклинаний местного шамана.

Отведав блюдо, мой полковник сохранил строгое, но уважительное выражение лица и кивнул, а Зинна тем временем смотрел затаив дыхание. Викорн еще сильнее помрачнел, отложил вилку и ложку и, признав свое поражение, заявил, что еда превосходна — почти так же хороша, как готовила его бабушка. Но на этом не остановился и, не желая скрывать истину и зарабатывать на лжи очки, добавил, что даже лучше, чем у бабушки. Видимо, у повара легче рука в обращении с базиликом и листом кафрского лайма. Довольный Зинна с явным облегчением медленно выдохнул.

Разве после этого они могли не договориться? Из них двоих Зинна больше нуждался в деньгах: никто не сомневался, что штатскому Викорну, а не военному генералу удалось заполучить к себе в стойло золотого тельца.

Из багажника «бентли» принесли остальное шампанское вместе с серебряным ведерком. Зинна предлагал всевозможные коктейли, крепкие напитки, пиво, вино. Мы молча погрузились в очарование «Вдовы Клико».

Явились военные официанты с овощами в конвертиках из тонкого теста, тушеными крабами, жаренными на вертеле цыплятами, тайскими димсам,[63] жаренными на сковороде рыбными шариками, морепродуктами, свиными ребрышками, фаршированными блинчиками, поджаренными на гриле с ананасами, молодыми ростками манго, тофу, салатом из перепелиных яиц с креветками, красным луцианом под тройным соусом, тюрей со свининой — я перечисляю только необычные блюда, фаранг, но здесь было также много самого лучшего из того, что мы все давно любим.

Я уже отяжелел под грузом банкета, а два старых слона продолжали метать все подряд, и при этом у них даже не урчало в животе. Наконец трапеза закончилась. Зинна приказал принести сигары, Викорну — коньяк, себе — виски, а я тайком распустил ремень на две дырочки.

Внезапно оба посмотрели на меня, ожидая следующего шага. Я догадался, что некий неписаный протокол запрещает каждому из них заговорить первому. В самом деле: с тех пор как закончилось обсуждение сомтама, весь банкет проходил молча — я не слышал даже таких обычных фраз, как: «Пожалуйста, передайте мне нам-пла».[64]

Зинна кашлянул, Викорн тоже кашлянул и, повернувшись ко мне, сверкнул глазами. Я отдавал себе отчет, что главной проблемой на таких совещаниях является то, что ничего нельзя записывать — нет ни протокола, ни повестки дня. И как только встреча завершится, мы опять станем врагами, поэтому впереди нет никакой исторической перспективы. И, на мой взгляд, хуже всего: ни один из переговорщиков не представлял, как вести дела. Сбитый с толку, я встал.

— Джентльмены. — Решив проявить свой авторитет консильери, я немного прошелся по каменным плиткам пола. — Происходит историческое событие…

Старые слоны ободряюще кивнули.

— Очень долго наша великая буддийская страна была поделена между военными и полицейскими властями. Как могло такое произойти? Разве Будда не предпочитал торговлю войне?

Новые одобрительные кивки, словно я присутствовал на репетиции школьного спектакля.

— И разве не приобрела Азия в целом от нашей благосклонной к коммерции религии, что сделало нашу половину населения Земли такими одаренными бизнесменами? — Я посмотрел на них, полный праведного возмущения. — И не является ли фактом, что после трехсот лет глобального милитаризма, ведущего начало от Клайва Индийского,[65] которого наш народ никогда не принимал, не является ли фактом, что Запад начинает просыпаться и сознает необходимость мирного сосуществования, то есть того, что буддизм проповедовал всем желающим слушать две с половиной тысячи лет?

Я помолчал, нахмурившись, как Бетховен.

— Теперь понятно, откуда проистекает антисоциальный характер распространившихся по всему миру современных корпораций. Достаточно вспомнить, что он коренится в потребностях профессиональной транспортировки опиума, конкретно — потребностях Британской Ост-Индской компании, которая действовала под началом Клайва. Видеть в этом нечто иное, кроме криминального образа мыслей, катастрофически наивно. И каков же получился долговременный результат? Судьба мира оказалась в руках «Анонимных игроков».[66]

В глазах старых слонов мелькнул осторожный энтузиазм.

— Если мы зададимся вопросом: каким образом краснорожие недоумки с Запада сумели править всем миром и три столетия заниматься его милитаризацией, — ответ может быть только один: опиум. Миллионы и миллионы тонн опиума. Его выращивали в Индии и переправляли в Китай под вооруженной охраной, пока к нему не пристрастились двадцать миллионов китайцев.

Новая пауза. Теперь я полностью овладел вниманием стариков, которые, с интересом прислушиваясь ко мне, подались вперед.

— К девятнадцатому веку вся Британская империя без наркотика превратилась бы в банкрота. Французы также проявляли активность в Индокитае, голландцы продавали все, что угодно, кому угодно, немцы пытались их догнать, а американцы занялись в основном торговлей рабами. Что общего у всех этих стран? Только одно: благодаря организации доставки наркотика и обмену его на рабов им удалось сделать такие инвестиции в индустрию, что они на два столетия обогнали остальной мир и он только-только начинает с ними сближаться. Такова макроэкономика, которая возможна лишь при условии, что нация едина. Господа, во имя глобальной экономики, мира и развития нам подобных вы должны объединиться в грандиозное предприятие купли-продажи. Если вы не объедините свои усилия, это, безусловно, сделают камбоджийцы или вьетнамцы.

Уловка удалась: я представил дело в исторической перспективе, и мне стало легче переносить то, что я творил. Стариканы смотрели на сделку весьма лицемерно, и на их прожженных физиономиях читалось: «Не я первый нарушу договор».

Я сел и продолжил не таким официальным тоном:

— Схема немного сложна, но это лучшее, что мы можем предпринять в такое короткое время. Вы оба соглашаетесь владеть равными долями базирующейся в Лихтенштейне торговой компании. Банкиры компании — разумеется, из Цюриха — направят документы, которыми займутся ваши юристы. Если все будет в порядке, вы подпишете бумаги в тот день и час, который посоветуют ваши астрологи, но не позднее чем через пять суток после получения текста. Для простоты будем считать каждую долю равной миллиону долларов. Вы оба покупаете по двадцать долей и в равной степени несете административные и другие расходы и денежные издержки. Как только сорок миллионов долларов поступят на счет банка торговой компании, будет выписан безотзывный аккредитив на то лицо или организацию, которых укажет Тиецин. Аккредитив будет храниться у человека, которому вы оба доверяете. Я возьму эту ответственность на себя, если вы окажете мне такую честь. В любом случае аккредитив будет доставлен в то место, где произойдет проверка товара. Если утвержденные вами химики проведут анализ и установят, что товар на девяносто девять процентов согласованного качества и в должном количестве, письмо будет передано Тиецину или его представителю. Вы согласны?

Глава 32

Как закончилась встреча? Ответ: я не знаю. Как только моими усилиями удалось достигнуть приемлемых договоренностей по всем пунктам соглашения, старые питоны начали усиленно квасить и вспоминать былые сражения. Зинна до этого никогда не владел корпорацией, и такое приключение было ему в новинку — он раздувался от гордости, и Викорну пришлось мягко его отговаривать учреждать фирменные бланки. Наше предприятие было вовсе не таким, когда приходится составлять много документов.

Викорн, разумеется, владел сотнями корпораций во всех уголках света, где благожелательно относятся к коррупции, но в круг его познаний не входил такой инструмент, как аккредитив — расчеты производились, как правило, наличными, — и это новое дело возбуждало и его эго, и ему не терпелось опробовать инструмент на своих партнерах из Майами, кому он сбывал большую часть наркотиков и кто подтрунивал над ним, называя невеждой из «третьего мира».

Стариканы становились все пьянее и дружелюбнее. Наконец крестный отец достал свою любимую волшебную машинку — карманный калькулятор. Если тибетец окажется на уровне, их прибыль за продажу товара составит двести процентов.

Зинна уже видел бесконечные очереди красивых и отзывчивых юношей, приходящих к нему на шестизвездочную виллу где-нибудь на побережье Андаманского моря. Викорн замахивался на империю мирового масштаба. Он еще недостаточно стар, и, когда завершится первая пятилетка новой активности и его средства значительно вырастут, можно будет заняться чем-нибудь легальным — может быть, видеоиграми?

Другими словами, фаранг, старики мирно занялись капиталистической мастурбацией, наверняка знакомой и тебе, а мне становилось все хуже и хуже. Я думал о людях, которых мы отравим, и насколько черной станет от этого моя карма.

Когда переговорщики опьянели настолько, что не могли заметить моего отсутствия, я попросил офицера раздобыть мне машину, чтобы добраться до Крунгтепа. Мне дали белую «тойоту» с шофером-сержантом. И в соответствии с высоким духом генерала добавили мотоциклетный эскорт. Намерения офицера были самыми благими, но мое отвращение к своей особе от этого только усилилось. Я пытался найти в себе что-то, что мне еще нравилось, когда зазвонил мой мобильный.

— Перезвони, у меня нет денег, — раздался сердитый женский голос с ооновским выговором.

Номер на экранчике начинался с 997 — код Непала, хотя и без того не оставалось сомнений, откуда меня вызывали. Я набрал нужные цифры, но она ответила не сразу. А затем хрипло спросила:

— Где, черт побери, ты был?

— Не понял…

— Решил, если представился случай, можно попользоваться бедной девушкой из «третьего мира», а затем выбросить, как бумажный носовой платок? — Ей удалось выдавить из голоса сгусток жалости к себе, изображая убийственно низкопробное чувство.

Я, не веря своим ушам, нахмурился в телефон.

— Тара?

— Китайцы убили мою семью. Я сирота и калека. Вот, значит, ты какой — обижаешь девушку, которая ищет лишь любви и защиты! Будь у меня брат, он добрался бы до тебя и дал в морду! — За этим последовали, как можно было судить по звукам, доносящимся из трубки, потоки слез.

— Тара, не могу поверить, что это ты.

Она немного помолчала, затем продолжила нормальным голосом:

— Все в порядке. Не беспокойся, я изгоняла демона. Хорошая тренировка, тебе тоже надо этим заняться. Я подумала, ты захочешь получить его обратно. Признайся, после нашего тантрического свидания ты чувствовал себя немного обворованным. А мне постоянно приходилось иметь дело с целым потоком маленьких гоблинов с юго-запада. Это из-за тебя. Наверное, ощущаешь себя обиженным подростком и взбаламучиваешь их. Не поверишь, какие среди них есть страшные!

— Тара, все это чушь. Дешевый, низкосортный, бульварный оккультизм.

— Вот как? Тогда откуда я узнала, что ты видел меня в эротическом сне? Ведь видел? Я могу тебе точно сказать, что ты делал со мной. Слушай.

Я не стану, фаранг, пересказывать ее слова. Слишком смущаюсь. Меня бросило в холодный пот.

— Тара, прошу тебя об одном: признай по крайней мере, что ты в одной команде с Тиецином. Тогда я смогу тебя рационально объяснить.

— Тебе прекрасно известно, что я с ним никогда не встречалась, пока ты не появился в моей жизни, словно тебя, как сироту, подбросили на мой порог. И зачем тебе сейчас понадобились какие-то рациональные объяснения? Тебе, как новообращенному, не положено успокаиваться.

Я немного поколебался, затем ответил:

— Это был самый фантастический секс, какой мне только приходилось испытывать. Я говорю правду. Признаюсь, не понимаю, что ты такое делала, но я все время размышлял, и до меня стало доходить: так возвыситься — это и есть суть буддизма. Только сначала кажется странным.

— Что?

— Что ты ограничила себя одним оргазмом в году.

Тара хихикнула.

— Окажешься в шкуре беженца, быстро поймешь. Проходит время, и многие лишения начинают казаться естественными.

Я не сдержался — вопрос выскочил почти сам собой.

— Ты просветленная?

— Разве кто-нибудь вправе, кроме шарлатана, ответить на такой вопрос «да»? Скажем так: я забочусь о том, чтобы стать свободной от страданий.

— Обезболивающие от жизни? Прими мои поздравления. Я вполне прочувствовал: связь с любовником не своего уровня приносит опустошение.

— Это была твоя идея. Не забывай, что сам положил на меня глаз.

— Согласен. Уж кому, как не мне, знать, насколько опасны случайные связи. Но ты мне кое-что должна.

— Что такое?

— Ответь на один вопрос.

Она помолчала.

— Ладно.

— Ты спала с Фрэнком Чарлзом?

Долгое молчание.

— Это надо понимать как «да»? — проявил я настойчивость.

— Да.

— И проделывала с ним то же, что со мной?

— Мы договорились об одном вопросе.

— Но в том случае не отошла в сторону сразу, не прервала зарождающуюся привязанность.

— Прекрати.

— Была моложе, наверное, не такой дисциплинированной, не сумела подняться выше женского тщеславия. Ведь был же соблазн: разве не приятно, если у твоих ног валяется знаменитый американский режиссер? Видимо, он в первый раз приехал в Непал не потому, что решил снимать здесь кино. Он решил снимать кино в Непале после того, как познакомился с тобой.

— Я разъединяюсь.

— Влюбился в тебя. Да-да, влюбился. Мужчина не из Тибета не знает женщин, подобных тебе. Ты сгусток первобытной дикости и просветленного будущего без электричества между ними. Для американца, воспитанного на мысли, что ответ на любые страдания следует искать между ног совершенной женщины — эта их история с Мадонной, — искать в безоглядном траханье, ведущем без медитации в нирвану, ты стала всем. Всем для этого бедного голодающего мужчины из их «третьего мира» духовной нищеты.

— Детектив, ты что, не замечаешь, что я не отвечаю?

— Он не мог вы кинуть тебя из головы. Но должна быть и другая причина, почему он так деградировал. Ты совершила с ним нечто гораздо большее, чем со мной, и вынудила снова и снова приезжать в Катманду и встречаться с тобой. Так? Душераздирающе тосковать по тебе? Или приворожила сознание? Ты его посвятила. Верно? Он просил до тех пор, пока ты не сдалась. И хотя не было человека, менее подходящего, чем он — ведь духовно он остался в возрасте лет тринадцати, — ты пошла дальше и безответственно поделилась с ним своей мантрой. Вот почему ты испугалась за меня и побежала к Тиецину. Не хотела повторения прошлого.

В трубке было тихо. Она разъединилась.

«Но убила его не она, — размышлял я в тишине. — Даже если бы в этом был какой-то психологический смысл, а такого смысла не было, Тара никогда бы не сумела выехать из Непала. Я видел ее документы. С такими бумагами не то что из страны — из Катманду выбраться непросто. Дакини[67] Дальнего Берега, на левобережье Багмати она оказалась беженкой без гражданства, обмороженной и подозреваемой в занятиях проституцией».

Мое любопытство, естественно, только усилилось.

Глава 33

Утром и Викорн, и Зинна прислали мне электронные письма с просьбой скачать изображение Клайва Индийского. И вот он красуется у меня на экране монитора — молодец из Шропшира в пудре, парике и накрахмаленном гофрированном воротнике, вонючий грязный расист, алкоголик с манией самоубийства, рвущийся наверх предатель, опиумный наркоман и торговец наркотиками, родоначальник глобализма. Старые питоны, наверное, вставят портрет в рамку, повесят на стену повыше и будут кланяться как какому-нибудь восточному гуру.

Но вот на экране появился телефонный вызов из места с кодом 977. Я смотрел на монитор, не зная, кого боялся больше — Тары или Тиецина.

— Ну как прошла встреча? — Это оказался Тиецин.

— Превосходно. Все устроилось. Они решили доверить мне безотзывный аккредитив, так что советую вести себя со мной аккуратнее.

— У вас нет ни малейшего шанса. Если сбежите с деньгами, мы превратим вас в вошь на заднице бешеной собаки. А дата? Какая дата?

— Любая по вашему выбору. — Впервые, общаясь с Тиецином, я с облегчением ощутил в нем нормальное человеческое чувство.

— Спасибо, детектив. Прекрасно. Это хорошая дата.

— Вы уверены, что в состоянии доставить такое количество товара так, чтобы вас не поймали?

— Конечно. Я же маг — вы что, забыли?

— Где пункт разгрузки?

Тиецин хмыкнул.

— Вы все еще считаете меня болваном с гор? Неужели я не соображаю, как транспортировать наркоту?

— Хорошо, не говорите. Но как мы узнаем место нашей встречи?

— Сообщу за десять минут до передачи товара. Запаситесь быстрым транспортом — мы не собираемся ждать вашего появления больше пяти минут. Отрава такая штука — покупатель всегда найдется.

— Доктор Тиецин, у меня к вам один вопрос — личный. Вы правоверный буддист; неужели в вашем мозгу не шевельнулось ни малейшего сомнения?

— Нет.

— Что вы собираетесь делать с деньгами?

— Сколько раз можно объяснять? Я и мое движение хотим напасть на Китай.

Я вздохнул.

— Идиотизм. Вы сами в это не верите. Может, вы и ненормальный, но не дурак. Как с сорока миллионами долларов напасть на страну с самой динамичной экономикой в мире, у которой миллионная армия?

— Вы когда-нибудь слышали о Ганди? Или о таком парне, как Иисус, который, как говорят, изменил мир, хотя эти сведения сомнительны? Они не имели армий — пользовались только словом и были даже не буддистами. Какой же вы все-таки слабак, господин Тхеравада, — заключил он и повесил трубку.

Злясь, я снова набрал номер, но абонент был занят. Я попробовал позвонить Мими Мой — результат оказался тем же. Дело, видимо, в моем одеколоне. Совершенно подавленный, я взял такси и поехал в морг.

Ненавижу вскрытия и при возможности стараюсь их избегать. Если бы я не ощущал безотлагательности расследования убийства Фрэнка Чарлза, то не помышлял бы идти в морг и смотреть, как доктор Супатра ковыряется в трупе. Большинство полицейских испытывают те же чувства, и единственный, кто получает удовольствие от вскрытия, — это патологоанатом. Для него вскрытие — захватывающая охота, которая в девяноста девяти случаях из ста заканчивается триумфальным заключением: патологоанатом обнаруживает причину смерти. Это приключение сочетает в себе науку, искусство, интуицию и внешнюю драму и обычно длится примерно день. Не позволяйте обманывать себя кладбищенской манерой держаться: патологоанатомы — счастливые исследователи, господа смерти, кому мы, копы, даем клятву вассалов.

Опытный врач в зеленом медицинском наряде демонстрировала двум студентам, тоже в масках и комбинезонах, как надо правильно переворачивать труп. На первый взгляд просто? А вы попробуйте дома. В смерти даже самый правильный гражданин становится скользким типом. На случай, если вам когда-нибудь пригодится эта информация: одну руку следует просунуть перед собой под бедро, другой — обхватить шею и, пользуясь своим весом, толкнуть и перекатить тело. Сегодня патологоанатом имела дело с хрупкой тайской девушкой, но мне приходилось наблюдать, как она управлялась с мертвыми мужиками втрое больше себя.

— Теперь попробуй ты, — приказала она одному из студентов и только тогда повернулась ко мне. Маска закрывала все ее лицо.

— Я пришел по поводу Фрэнка Чарлза.

— Гм… Здоровенный был человек. Никак не могла его уложить, пришлось просить помощи.

Студенты взвизгнули: они вдвоем трудились над трупом, и благодаря их усилиям девушка приняла весьма странное положение — наполовину свесилась с анатомического стола, словно собралась совершить самоубийство. Доктор покачала головой и вернулась к работе.

— Надень маску. Если у тебя такая спешка, будем разговаривать, не отрываясь от дела. Еще лучше надень комбинезон: не хочу отвечать, если подцепишь от трупа какую-нибудь заразу.

И вот я — тоже во всем зеленом и в маске — стою не дальше шести дюймов от покойницы и не могу поверить, что малышка умерла. Ее лицо не распухло. По-настоящему красивая девушка двадцати с небольшим лет.

Когда доктор Супатра взяла нож мясника и одним движением сделала молниеносный разрез в виде буквы У из-под груди к солнечному сплетению и ниже к животу, проникая сквозь плоть до костей, я отвернулся. А когда посмотрел опять, она взяла верхний лоскут плоти и завернула на лицо покойницы под неправильным углом. Казалось, ветер накинул на голову девушки кусок красной ткани. Доктор Супатра тем временем срезала плоть грудины и при помощи пары садовых секаторов раскрывала грудную клетку.

— Я насчет перечня наркотиков, обнаруженных токсикологом в теле американца, — начал я.

— Гм… Впечатляющий список. Следы кокаина, марихуаны, опиума и нескольких обычно прописываемых стимуляторов. — От своих упражнений с секаторами Супатра немного запыхалась. — Но его убили не наркотики и не вскрытие верхушки черепа. Он умер от потери крови, после того как преступник его выпотрошил. Конечно, чтобы жить долго, череп ему бы понадобился, даже если бы живот был цел.

Испытывая отвращение, но не в силах оторваться, я наблюдал, как патологоанатом запустила руки в грудь трупа и извлекла сердце.

— Изучите, нет ли аномалий, — велела она студентам, отдавая им орган. — Пользуйтесь руками. Если необходимо на этом этапе, наденьте более тонкие перчатки. Вам следует развивать чувство осязания, особенно если дело касается сердца, печени, почек: выявляйте любое уплотнение, опухоль, отвердение или чрезмерное ожирение. Глаз не даст вам и половину информации, сколько умение ощупывать.

— Что можно сказать о куске мозга из головы жертвы, который убийца употребил на завтрак? Не его ли потеря стала причиной смерти?

Супатра склонила голову.

— Откуда тебе известно, что это был завтрак, а не ужин? Я не смогла определить точное время смерти. А ответ на твой вопрос — «нет». Кусок был извлечен из левой доли, благодаря чему мог быть нарушен ряд функций организма, но потеря этой части мозга не привела бы к фатальному исходу.

— Хорошо. Если Фрэнка Чарлза убили не наркотики и не дыра в голове, его требовалось как-то отключить, пока шло скальпирование? Ты говорила, следов борьбы не обнаружено.

— Верно. Я провела токсикологический анализ, пытаясь выявить обычные седативные и прочие средства, но ничего не нашла. Общего теста на наркотики не существует, каждое химическое вещество требует особого анализа, поэтому необходимо четко представлять, что ищешь. Многие наркотики через несколько дней вообще не поддаются выявлению: либо разлагаются, либо взаимодействуют с присутствующими в организме химическими веществами и превращаются в другие вещества.

Она опять обратилась к студентам:

— Это печень. С ней все в порядке. Просто подержите в руках, чтобы получить представление о здоровой печени. Сожмите, вот так.

Доктор Супатра несколько секунд наблюдала за студентами, затем продолжила:

— Ясное дело, пока проводилась черепно-мозговая операция, что-то действовало как обезболивающее. Учитывая его вес и привычки, малого количества опиума и кокаина явно недостаточно. Поэтому я потребовала провести специальный анализ на выявление появившихся в последнее время нетипичных наркотических препаратов. И знаешь что? Токсикологи обнаружили в его крови тубокурарин хлорид.

— Вот об этом я и хотел спросить.

— Довольно экзотическое средство. Используется главным образом в США и Японии в качестве нервно-мышечного блокатора. — Супатра посмотрела на меня. — Его производят из яда кураре, который получают из южноамериканского растения. Ядом этого растения обитающие в джунглях племена пропитывают наконечники стрел.

— Какое он оказывает действие?

— Вызывает паралич, но не отключает сознание.

— Как можно его достать?

— Минимальное требование — фармацевт с хорошими связями. Но даже в этом случае фармацевт должен дать объяснения, кому и для чего это надо.

Мы переглянулись. Супатра на мгновение прервала работу, словно вспомнила интересную, но мелкую деталь.

— Меня поразило вот что — аккуратность. Как патологоанатому мне не приходится особенно осторожничать с дисковой пилой. Но тот, кто вскрыл череп Фрэнка Чарлза, сделал это классно. Даже нейрохирурги не действуют с большей осмотрительностью.

Она вернулась к тому, что осталось от молодой женщины. Большинство органов было изъято из грудной клетки. Трубка отсасывала жидкость, которая по столу из нержавеющей стали стекала в стоящую на полу кювету.

— Все в порядке, как я и предполагала. Теперь смотрите, как пользоваться циркулярной пилой. Всегда держите двумя руками, иначе она от вас убежит.

По размеру и виду инструмент напоминал обычную небольшую циркулярную пилу из магазина «Сделай сам», хотя и немного усовершенствованную. Пила издавала пронзительный визг, который лишь не намного становился тише, когда зубья вгрызались в кость.

— Ха! — Доктор раскрыла череп. — Так я и думала. Обширное субарахноидальное кровоизлияние, вызванное лопнувшей аневризмой сосуда головного мозга, что скорее всего произошло в результате передозировки метамфетамина. Видимо, к этому имелась врожденная предрасположенность — слабость церебральной артерии. От амфетамина сердце забилось как неморальное, высокое давление вызвало разрыв аневризмы. Какая бездарная смерть! Хотя она в любом случае могла умереть в молодом возрасте. Любая серьезная нагрузка, особенно во время спортивных занятий, скорее всего вызвала бы его. — Супатра улыбнулась. — Ты знаешь, что слово «аутопсия» означает «зри в себя»?

— Спасибо доктор.

Я перехватил ее счастливый взгляд: еще один успех на охоте. Красивая профессия, если не бояться крови. Отмывшись, она повела меня в свой кабинет, где мы на компьютере посмотрели ее заключение о смерти Фрэнка Чарлза. И почти подошли к концу, когда я спросил:

— Что это такое в конце двадцать первой страницы?

— «Осколок алмаза», — прочитала патологоанатом и потерла глаза. — Совсем забыла. Был обнаружен осколок промышленного алмаза, но мы не поняли, как он попал в труп. Он явно не имел никакого отношения к причине смерти.

— А вот здесь — на третьей странице заключения токсиколога. Бериллий. Это что значит?

— Могу сказать лишь, что это найденное под его ногтями масло. Оно тоже не имело отношения к причине смерти, поэтому мы не стали тратить на него время.

«Значит, это был не героин», — сказал я себе в такси по дороге в управление.

О Фрэнке Чарлзе я забыл и думал о безымянной мертвой девушке на столе Супатры. Ее органы были изъяты, личность, если можно так выразиться, установлена смертью, отчего она приобрела надо мной некоторую власть, хотя не я стал причиной ее гибели. Глупышке предложили наркотик, и у нее не было причин отказаться. Но ей, так или иначе, предстояло умереть молодой. Так была ли в ее смерти чья-то вина?

Но оставим метафизику — я чувствовал себя ужасно. И ясно понимал, какой кошмар предстоит пережить грядущей ночью.

Глава 34

Когда-нибудь пробовали звонить лихтенштейнским банкирам из Цюриха в нерабочее время? Хотя бы через тридцать секунд после пяти вечера в четверг? Вы поймете, почему они так дружат с часами. Я звоню главному банковскому человеку, который занимается сущим пустяком — сорока миллионами долларов Лихтенштейнского трастового фонда, — сказать, чтобы выслал документы, о которых мы договорились, когда первый раз обсуждали поставку черного чая «Лапсанг сушонг» для оптовой продажи в Европе и необходимость с этой целью основания трастового фонда (прозрачная отговорка, но он и глазом не моргнул). Но его не оказалось — ушел домой. Мобильный тоже не ответил, и космология его помощницы оказалась таким же заводным механизмом — она тоже отбыла с работы. Наконец через коммутатор я нашел работающую сверхурочно секретаршу, которая знала, о каких документах идет речь. Она согласилась их выслать, но подчеркнула, что делает это по собственной инициативе, что может получить взыскание, что она беженка из Эфиопии и неважно говорит по-английски. Дело сделано, оставалось подождать пару дней. Без необходимости бегать по городу ум стал проваливаться в одну из опаснейших черных дыр.

Зачем я это делаю? Зачем? Мой сын умер, и мне больше незачем заботиться о плате за его обучение в колледже. Супруга ушла в монастырь. Мне не нужны деньги! Но я завяз в этой грязной среде. Мне даже не особенно страшно умереть. Засосала грязная среда. Я представлял будущие жертвы, которые все походили на девушку на анатомическом столе: перед глазами проносились яркие картины — подростки с воткнутыми в череп огромными иглами. Я не предназначен для таких дел, а все, включая Викорна, Зинну и Тиецина, думают обратное.

Хочешь знать, почему я не размышлял об убийстве Толстого Фаранга? Помимо того что барахтался в черной меланхолии отвращения к себе, я решил заставить доктора Мой несколько дней поволноваться. Мне также требовалось переосмыслить всю стратегию расследования. И я решил пойти в храм.

На этот раз я отправился в суперсвященный монастырь Бовоннивет. По дороге в такси я боялся, что слишком зажат, слишком напряжен и напуган, чтобы успешно медитировать, но, встав на колени и кланяясь Будде, почувствовал, как пришла в движение дисковая пила Тиецина. Каждый раз она казалось иной — на этот раз я вообразил ее «чертовым колесом» с нависшими надо мной гигантскими лопатообразными зубьями.

Я знал: нельзя поддаваться страху, надо держаться. Оказалось, что вызванное галлюцинацией пограничное состояние ума обнаружило мою истинную природу — горечь. В моей основе лежала не старомодная алчность, как у Викорна, и не похоть, как у Зинны, — эти два порока хоть и уводили от истины, но по крайней мере объяснялись стремлением человека к счастью. Я же постоянно цеплялся за горечь, словно она последнее слово реальности. Так бывает в современных триллерах: в них нет ни одного доброго чувства, а в конце они кажутся не более чем конвейером смертей. Но чем вызвана моя горечь?

С каждым оборотом дисковая пила входила в меня на микрон глубже. Если откровенно, моя горечь не что иное, как нежелание (даже в моем возрасте) окончательно рождаться на свет и существовать в безумии, которое называется жизнью. Мое извращенное сопротивление вхождению в реальность существовало во мне всегда и служило подоплекой всему. Понимаешь, о чем я говорю, мне подобный, мой брат?

Через два дня прибыли документы из Цюриха. Вау! Умеют же банковские юристы плодить бумаги! Стариканам предстоит подписать четыре копии, причем поставить свои закорючки на каждой странице. Я направил Викорну и Зинне документы в аккуратных конвертах формата А4, приклеив стикеры с красными стрелами во все места, где им следовало нарисовать свои фамилии, и посылки потянули по размеру и весу на хорошие романы в твердом переплете. Когда я попросил Лека отнести один комплект документов наверх полковнику Викорну, а другой передать своему армейскому корешу для последующей отправки генералу Зинне, его длинные худые руки транссексуала опустились под грузом.

Затем пришлось понукать и упрашивать старых питонов подписать бумаги. Их напугало количество страниц с напечатанным мелким шрифтом текстом. Самое плохое, они не желали показывать свои удостоверения, когда расписывались у нотариуса.

Полковник Викорн нервничал. Никогда раньше он не имел дел с такими крупными партиями товара. Но Тиецину удавалось поддерживать дух стариков на уровне напускной бравады, хотя теперь, когда наступало время платить, крестные отцы заерзали: им еще не приходилось заключать сделки с тибетцами. Случись непредвиденное, они потеряют свои сорок миллионов и окажутся в трудном положении. А Зинне вообще придет конец.

Наконец все улажено, и я отправил документы в Цюрих, чтобы там зарегистрировали корпорацию в Лихтенштейне. Не уверен, что в этом Лихтенштейне есть какой-нибудь народ, кроме населения зарегистрированных офисов и единственного робота для обработки корреспонденции. Бывал там кто-нибудь из ваших знакомых? Когда поднимаешься до высших финансовых сфер, невольно скатываешься на уровень мышления «А высаживались ли на Луне люди?».

Откуда ни возьмись мне домой пришла посылка. Ее переслали по авиапочте с Гавайских островов. Гавайи? Взглянув на упаковку, я почувствовал, как у меня зашевелились на голове волосы. Таким материалом с пузырьками пользуются для пересылки DVD-дисков. Мне почему-то очень не хотелось открывать пакет. Я даже отложил его на кофейный стол из тикового дерева, который тысячу лет назад мы с Чаньей купили под настроение на рынке Чатучак. Тогда мир был еще невинным.

Явившись на службу, я не мог не признать, что вел себя глупо, по-детски, и, проторчав десять минут у монитора компьютера — и «Книга перемен», и астрологические странички поисковиков единодушно сулили мне в этот день везение в любви, — вздохнул, взял такси и возвратился домой. А когда брал пакет с кофейного столика, испытал те же чувства, что утром: на голове зашевелились волосы, и по спине предвестником смерти пополз холодок. Чьей смерти? Хорошо, хорошо, открываю.

В руке у меня оказался диск без названия — с одной стороны блестящий, с другой — с угольно-черной фирменной этикеткой «Сони» без надписей. Я надул щеки и потер ухо, прежде чем вставить его в проигрыватель. Сначала, поскольку ничего не появилось на экране, я решил, что это шутка, но, сверившись с мелькающими на счетчике цифрами, понял, что на диске записано полнометражное кино. Наконец монитор ожил, и на экране появился он.

Глава 35

Фрэнк Чарлз стоял перед камерой и выглядел не таким толстым, как его труп. Я решил, что он записывал пролог к своему фильму не позднее чем за год до смерти. Фрэнк Чарлз смотрел прямо на меня.

— Привет, детектив Сончай Джитпличип. Если ничего не случится, ты увидишь это кино, а судя по тому, что я о тебе знаю, ты теперь скорее всего один.

Вряд ли ты когда-нибудь рассчитывал получить от меня весточку, правда? А теперь, я думаю, занимаешься расследованием моего убийства. Ведь в Восьмом районе дела об убийстве фарангов, как правило, поручают тебе. Но даже если я ошибаюсь, ты наверняка слышал обо мне и моей из ряда вон выходящей смерти. Тебе известно о существовании некоего фильма. Если ты нашел диск в моем сейфе, то обнаружил, что на нем только пристрелочные кадры из Непала. Вовсе не то, что ты искал. Не ты, ни твои коллеги так и не сумели найти убийцу. В следующие два часа все будет объяснено. А пока поясню, почему я выбрал именно тебя.

Меня больше всего заинтересовало, что пока Фрэнк Чарлз, трогая себя за подбородок, прохаживался по комнате, камера следовала за ним. Значит, он был не один, хотя по его самоуглубленному выражению лица этого никто бы не сказал. Он легко нес свой вес, как умеют крупные люди, и не выпячивал надменно живот. По его манерам можно было оценить, что значит жить в шкуре такого большого, энергичного, некогда великолепного американского самца. Язык его жестов говорил, что до того, как все пошло не так, как следовало, мир принадлежал ему. Он засунул руки в карманы необъятного джинсового комбинезона. Я заметил на лямке прикрепленный микрофон.

— По иронии судьбы одна женщина считает, будто она послужила моей музой, когда я делал эту работу. Смею утверждать, это неправда. Она не муза. Она, что называется, активный продюсер — человек, который обеспечивает творцу все жизненно необходимое. Нет, мне требовался компаньон с твоим глазом, детектив, кого бы я не мог обмануть, даже если бы очень постарался.

Фрэнк Чарлз помолчал и почти комичным жестом дал понять, что побежден.

— Клянусь Богом, детектив, я знаю в мире только двоих, кто невысокого мнения о моем первом полнометражном фильме. Это ты и я. Ты видишь в нем плагиат, я тоже. В своем отзыве ты меня не пощадил. Заметил все: небольшую сцену, которую я стащил у Трюффо, прогон в интерьере, как у Бертолуччи, игру с цветом а-ля Роберт Альтман, пейзажные съемки на манер Джона Форда, атмосферу неизвестности Хичкока и много других заимствований. У тебя был чертовски знающий учитель в кинематографическом институте. Вот только ты никогда не учился в этом заведении. Это тоже указало мне на тебя: ты вечный пария в своем обществе. Не только полукровка — прославленные любовники твоей матери образовали тебя много выше твоего социального положения. Один из них, не иначе, был старомодным французским любителем кино, истинным знатоком кинематографии. Что-то в этом роде. Я никогда не узнаю, что ты скажешь по поводу увиденного. Да это и не важно. Важно то, что ты понимаешь.

Он немного помолчал.

— Знаешь, почему трудно говорить с того света? Из-за ревности. Если ты расследуешь мое убийство, то успел уже съездить в Непал? Познакомился с Тарой? Переспал с ней? Или мои слова для тебя непонятная тарабарщина? Этого я никогда не узнаю. Зато мне известно, что ты буддист, и буддист серьезный. Это тоже повлияло на мое решение показать тебе мое любимое творение. Видишь ли, моя другая муза слишком цинична. Она поймет смысл, но не боль. А ты со своими поразительными умственными способностями и восприимчивостью, о которых все говорят, идеально подходишь. Готов поспорить, ты будешь смотреть мое кино так, словно все это происходит с тобой.

Он вынул руки из карманов и заложил за спину.

— Но тот буддизм, в который я почти вошел, имеет мало общего с твоим. На Тибете его называют Ваджраяна. «Буддизм молнии» обычно переводится как тантрический буддизм. Нелегкая вещь, а мантра, которую дала мне Тара, изрядно мне докучает. — Он помолчал. — Но ты понимаешь, я не такой человек, чтобы удовлетвориться мантрами и мандалой. Не тот интеллект. Я принадлежу к великой западной традиции экспрессии, а в буддизме, насколько я могу судить, нет никакой драмы. Нет. Потому-то все и случилось со мной.

Он запнулся, будто в уме переключал передачи и немного запутался. А что это у него на глазах — не слезы ли? Трудно сказать.

— Однажды я приехал в Непал искать Тару, которая опять стала для меня невидимой, и настолько был обуреваем болезнью, именуемой любовью, что подумал: если бы я медитировал, проводил время в Боднатхе и вообще превратился в тибетца, может, она бы ко мне вернулась. Но это, мой друг, не то состояние ума, в котором можно снимать кино или медитировать. Поэтому, как добрый испорченный янки, я бросил все и стал бродить по Катманду. Это был священный день в октябре, когда приносят в жертву много скотины. Я стоял в толпе индусов и наблюдал, как брамин умерщвляет козла — прижав его голову к пню, он отсекал ее большим ножом. Затем бросил несколько кусков мяса в огонь в центре святилища. Все было так красочно, что просилось на кинопленку: оранжевое пламя, огромное красное вертикальное пятно в середине лба священнослужителя, его фантастический наряд, песни, курения. Оглянувшись, я понял, что вся площадь превратилась в гигантскую бойню: куда ни падал взгляд — всюду были святилища, брамины, дым и козлы. Голова пошла кругом — сюр: но даже такое буржуазное слово не лишало картины реальности. А козлы вопили так, что отрезали этот путь эвакуации.

Он на мгновение задумался.

— Рядом со мной оказался индус из тех, что попадаются там везде: в старомодных очках, прекрасно говорящий по-английски с уэльским акцентом и никогда не устающий рассказывать о своей культуре независимо от того, интересуется ею собеседник или нет. Он объяснил мне, что приносящий жертву священник — это Брама, огонь — тоже Брама, и бог, которому приносят жертву, — Брама. И сама жертва, то есть козел, — Брама. Брама — сама жизнь, ее полный круг.

Фрэнк Чарлз сосредоточенно закрыл глаза, сглотнул застрявший в горле ком и продолжил:

— В какое-то мгновение я понял. Понял, как легко западному человеку сыграть священника, бога, огонь — все, что угодно, кроме козла. Другими словами, в роли Брамы мы нереальны. И самое смешное, что все, кроме нас, знают об этом. Будем откровенны: нам больше нравится приносить в жертву других. Наше категорическое — можно сказать, преступное — неприятие боли и страдания делает нас полными отступниками на поприще жизни. Вот потому я недоволен собой как художником и человеком. Я так никогда и не приблизился к тому мгновению, когда, освободившись от камня, из которого был сотворен, мог бы сказать «се человек». Думаю, подавляющее большинство людей, когда солнце клонится к закату, ощущают в сердце то же самое, но только я один не сумел прервать борьбу, хотя тридцать лет старался сдержаться и наснимал кучу всякой муры. Хорошо или дурно, все это я. Наслаждайтесь.

Это был один из тех кинофильмов, которые начинаются с конца истории, затем сюжет разворачивается с исходной точки и постепенно возвращается к настоящему моменту. В начале, которое одновременно является финалом, мы оказались в Катманду семь или восемь лет назад. О времени можно было судить по весу режиссера, который снимался в главной роли. Ему было лет пятьдесят с небольшим, но выглядел он моложе. Без бороды, чисто выбритый импозантный красавчик, в нем чувствовался не по летам юношеский напор и энергия. Он часто улыбался, когда мы следовали за ним по Катманду. На лице отражался отсвет какого-то безумия. Горы действовали на него так же, как на меня: возникало ощущение погружения в колыбель сознания.

Не возникало сомнений, что этот привлекательный мужчина излучает добротолюбие, которое не имело ничего общего с буддизмом, зато было частью его естественного состояния. Наверное, он не догадывался, но именно это внутреннее свечение принесло ему успех в жизни. А теперь привело в Гималаи.

Меня удивило, как рано появилась в фильме Тара. Она была кем-то вроде связной в агентстве, к услугам которого Фрэнк Чарлз прибегал во время съемок. Со своим блестящим английским Тара выполняла роль переводчика: слушала знаменитого голливудского режиссера, затем говорила по-непальски и по-тибетски. У нее на шее на простом нейлоновом шнурке висела серебряная Ваджра. Режиссер объяснил, что хочет снимать на северной границе, может быть, даже за ней, в Тибете, если удастся получить китайскую визу. Тара ответила, что условия там очень суровые, как-никак пятнадцать тысяч футов над уровнем моря. На этой высоте у людей начинается горная болезнь. И с китайцами проблема: они не слишком любят американцев, которые заявляются на Тибет с расчехленными кинокамерами.

Место действия переместилось в горы. Мы оказались очень близко от границы с Тибетом. Пейзаж стал неизменно пустынным: широкие плоские пространства красной сланцевой глины к вершине тускнели, превращались в серый, увенчанный снегом ледник. Сланцевые поля остались позади, в кадре больше не было ничего горизонтального — всем правили горы. На этой высоте наш герой-режиссер больше не выглядел молодцом. Если он не держался за голову, то держался за живот. Энергии в нем больше не осталось, и даже разговоры происходили будто в замедленной съемке. Самым действенным лекарством было бы спуститься на несколько тысяч футов и подождать, пока тело привыкнет к высокогорью. Но он, как и положено нетерпеливому американцу, не умел ждать. Да и бюджет не позволял ему делать перерыв в съемках.

Эти сцены происходили в присутствии технического персонала и других членов съемочной группы. Иногда объектив останавливался на других актерах — косматых тибетцах с высокогорья. В отличие от режиссера они не были подвержены горной болезни, их движения остались такими же энергичными, и они как будто не уставали.

Теперь Тара была не просто переводчиком слов, но устанавливала контакт между мужчинами. Она внезапно превратилась в центральную фигуру: помогала тибетцам понять режиссера, но также требовала, чтобы режиссер старался понять тибетцев.

— Но они чертовски возвышенны в своем образе мыслей… Очень трудно донести до них практическую мысль, — жаловался Фрэнк Чарлз, получив от Тары наставления, что должен, если хочет работать успешно, относиться к актерам с большими уважением и чуткостью.

— Конечно, мы мыслим не так, как вы, — казалось, отвечала она. — Но на то есть веские причины: мы больше вас знаем.

В какой-то момент режиссер почувствовал себя настолько плохо, что больше не мог работать. Надо было в течение двенадцати часов выбираться из гор, иначе он рисковал повредить мозг или даже умереть. Теперь мы следовали за ним вниз, пока он спускался на спине яка, которого вели тибетцы. Тара шла рядом.

В этом сюжете съемки нарочито напоминали сцену въезда Иисуса на осле в Иерусалим. По лицу и позе Фрэнка Чарлза было понятно, что он по-настоящему болен, и это его паранормальное состояние не изменилось до конца фильма. Один ретроспективный эпизод включался в другой, главный, но комбинация тщательно продумывалась, чтобы не мешать восприятию. Наоборот, монтаж сцен из детства с кадрами воспоминаний в Гималаях был выполнен блестяще.

Но это был странный триумф — весь фильм стал плагиатом на уровне гениальности. На каком-то этапе монтажа Фрэнк Чарлз решил, что кино никогда не выйдет на широкий экран, — следовательно, он свободен от необходимости подчиняться закону об авторских правах. В результате режиссер не только подражал, а открыто копировал сцены из других лент. Например, сцены гор часто перемежались кадрами парения в пространстве Джеймса Стюарта из «Головокружения». Он даже умудрился — и мы должны признать, сделал это толково — включить сцены из Трюффо на французском, но так, чтобы не вызвать раздражения зрителя. Можно сказать, что одна из побочных линий фильма — увлечение, подчас патологическое, кинематографией самого Фрэнка Чарлза.

По мере спуска с гор, пока режиссер в изнеможении валился на шею яка, а тибетка спокойно и бодро шла рядом, мы со всей тонкостью начинаем понимать, что несравненная Тара (мы уже видели, как она снимает протезы пальцев — одна из деталей наряду с Ваджрой, на которой постоянно останавливается камера) постепенно, но верно подменяет собой в качестве центральной координаты фильм в целом.

Очень трудно убедительно показать, как мужчина расстается со страстью всей жизни ради женщины, с которой недавно познакомился. Фрэнку Чарлзу это удалось, потому что он сказал правду: именно так все и было — у зрителя не возникает ни малейших сомнений. Но его проблема в том, что плотское желание соперничает с духовной жаждой. Он стремится к ней всеми чакрами и особенно второй (для твоего сведения, фаранг, это чакра промежности). Режиссер раздавлен, почти умирает, но на узкой тропинке высоко в Гималаях нам показаны пути его личной истории, сделавшей из него мужчину.

Мы видим, какой бессодержательной была его жизнь на Среднем Западе, где его родители владели магазином скобяных товаров. Об отце почти ничего не узнаем, все внимание — матери-итальянке, от которой Фрэнк Чарлз унаследовал романскую красоту и страстность. Она предстает средиземноморской певчей птицей, пойманной в клетку утилитаризма. Зритель наблюдает, как Фрэнк Чарлз ребенком мастурбирует в знак протеста против пустоты мира, в котором есть только гайки, болты, винты, инструменты, водопроводные принадлежности, паяльные лампы и огромные лари из нержавеющей стали для семян. Он с головой уходит в кино, которое в те дни можно было смотреть только в кинозалах. Почти поселяется в единственном в городе кинотеатре.

Не буду портить тебе впечатление, фаранг, — не исключено, что фильм со дня на день начнет продаваться на черных рынках. Могу и сам загрузить его на один из пиратских файлообменников Интернета. Достаточно сказать, что последовательность сцен и монтаж позволяют глубоко проникнуть в представленную бескомпромиссно честно психологию режиссера.

Удивляет жестокость его ума. Отрочество Фрэнка Чарлза наполнено не только эротическими фантазиями, но мгновениями крайней ярости. Он не понимает, откуда взялись эти склонности, равно как и его странный дар жениться на неподходящих женщинах. К концу фильма зритель не сомневается: у него нет иного выбора. Не существует возврата к разбитому «я», и нет сил изменить свою суть. Может, искусство в состоянии помочь?

Ну вот, раз мы и зашли настолько далеко, что теперь ты рассердишься, если я не перескажу хотя бы первую сцену, которая в то же время является последней.

Действие происходит в грязной комнате на сой 4/4, где мы познакомились с Фрэнком Чарлзом. Бородатое лицо заполняет весь экран; сам он изрядно растолстел, и красивый моложавый режиссер похоронен под горой плоти.

Он отходит от камеры и бормочет:

— В любом случае так будет дешевле, манекен обойдется слишком дорого.

Камера следует за ним. Короткая панорама, и Фрэнк Чарлз ложится на кровать. Теперь я понял, в чем смысл книг. Они служили одной цели, которая от меня ускользнула. Я считал, что они извращенная игра расстроенного ума. Но теперь стала очевидна их невинность. Они исповедь не в убийстве, а в грехе, который ранил его душу намного глубже неправильной жизни.

Фрэнк Чарлз приподнялся.

— Давай, направь объектив мне на макушку — следи, чтобы было видно все от глаз и выше. Я не хочу в этом кадре никакого носа, но ракурс должен быть такой, чтобы было видно ухо, когда пила начнет резать над ним: нужен драматизм, нельзя, чтобы сцена наводила скуку. Ха-ха. Теперь бери пилу, иди ко мне и жди. Не забудь все, чему мы учились во время репетиций. Не пригибайся, иначе твое лицо попадет в кадр и тебе предъявят обвинение. Помни, второй дубль этой сцены невозможен. Ха-ха.

Прошло немного времени, он сидел с закрытыми глазами. Затем произнес:

— Хорошо. Я чувствую, наркотик действует. Весь мозг словно замедляется. Она сказала, в этот момент нужно начинать. Оставь камеру и иди сюда. Если голова начнет клониться, тяни ее обратно в кадр. У меня хватит сил выковырять несколько первых ложек из левой доли — той, которая все шестьдесят лет была причиной моих несчастий. Но если нет, мне надо будет помочь. Направь мою руку своей, но ложку я должен держать сам.

Руки с дисковой пилой были затянуты в ультратонкие, почти прозрачные, хирургические перчатки. Трудно было судить, но я бы сказал, что они принадлежат женщине — длинные, изящные, фарфорово-белые. Перчатки надежно скрывали особенности необычного кольца на правом указательном пальце — широкого, с выпуклостями, где, видимо, находились драгоценные камни. Она начала очень медленно, с огромной осторожностью, чтобы не испортить фотогеничную паутинку сети питающих мозг артерий и вен. А когда завершила круг, подняла верхушку черепа, как официант в «Максиме», снимающий крышку с подноса с необыкновенным блюдом.

— Я уже стартовал? — спросил Фрэнк Чарлз хриплым голосом.

Что я подумал? Я подумал: бедный Сукум. Я решил за него задачу, но никакая буддийская воля на свете не поможет ему получить награду. Произошло самоубийство — какая может быть награда? Не тот путь, который ведет к быстрому повышению. В известном смысле смешно, но я не смеялся. Возможно, фильм, на чей-то странный вкус, настоящий шедевр, на мой — гениален пролог. Прямая, откровенная, честная исповедь в полном крахе жизни задела меня. Преследует.

Приложением к электронному письму я отправил копию фильма агенту ФБР, а затем позвонил Сукуму.

Глава 36

Ради порядка надо было еще немного позаниматься делом Толстого Фаранга. Документы свидетельствовали, что я уже допрашивал доктора Мой, и теперь посчитал необходимым получить ее объяснения по поводу фильма. Когда я смотрел на знакомую руку с дисковой пилой, то заметил одну небольшую деталь, которую просто не мог оставить без внимания. И, не станем лукавить, любому копу пришлось бы по вкусу припереть к стене лгуна высшей категории.

Встретиться в «Старбаксе» в торговом центре «Эмпориум» на Сукумвит предложила сама Мими Мой. Этот магазин считался настоящим произведением искусства, но только до той поры, пока на Силом не появился «Парагон». Страсть азиатов к торговым центрам фаранги могут понять, лишь согласившись, что не они их придумали. Такие магазины изобрели мы. Нового здесь только кондиционеры и кофе, за что мы очень благодарны, а остальное — тот же уличный рынок.

Здешний «Старбакс» — это атлантический остров посреди Тихого океана прилавков с едой, ларьков с мороженым, аптекарских киосков, магазинчиков ножей, ванных дел мастеров и, самое главное, продавцов электрических рисоварок.

За моей спиной японский супермаркет, где цены ощутимо кусаются, поэтому туда заглядывают в основном богатые тайцы, японцы, корейцы и фаранги. Делать там покупки — настоящее удовольствие. Нигде в Азии клиенту не приходится разгружать у кассы свои тележки. Но здесь действует японское правило. Любовно выкладываешь перед собой товары, тебе учтиво кланяется полицейский, а красивая девушка-продавщица здоровается с такой улыбкой, что веришь, будто она тебе рада. Кстати, для сведения, фаранг: я вовсе не делаю возмутительных сравнений с твоими магазинами (где покупателя априори считают вором и постоянно за ним наблюдают).

Кафе представляло собой обычную стойку с удобными стульями и не отгораживалось от остального пространства торгового центра. Дожидаясь Мой, которая, как всегда, опаздывала, я сел за столик и стал смотреть на мир. Заметил человека с телевидения, он часто появлялся в рекламе, известного банкира с любовницей. Девушка с легким загаром настолько напоминала куклу Барби его мечты, что не оставалось сомнений: предыдущие жизни она провела спутницей банкиров.

Прошла семья из Исаана. Женщина боролась с ощущением неполноценности тем, что постоянно хмурилась и смотрела на окружающих с грубоватым вызовом. Тощему жалкому мужу явно не хватало его рисового поля, а дети были похожи на маленькие танки: стреляли во все стороны, падали, поднимались и снова стреляли. Они унаследовали резиновые тела испанцев.

Здесь было много сикхов, индусов, мусульман с юга, фарангов среднего возраста с местными подружками, несколько белых женщин вежливо дожидались, когда им удастся приручить мужчин и уехать в другую страну. Парочка тайских лесбиянок с короткими торчащими зелеными с красным волосами с преувеличенной нежностью держалась за руки. Немолодые фаранги из «голубых» расхаживали с обретенными в Таиланде покорными рабами. Появились нигерийцы — мать семейства в национальном ярком розово-лиловом с оранжевым платье и красном тюрбане.

На каждого покупателя в среднем приходился один скромно улыбающийся ленивый тайский продавец. Когда посетителей мало, юноши устраивали шутливые бои кунг-фу в секции холодильников, а девушки подкрашивались и сплетничали.

Я откинулся на спинку стула и ждал. Мой опаздывала уже на двадцать минут. Я встал, пять минут прохаживался, затем окинул взглядом эскалаторы.

Ее я заметил на нижнем этаже. Высокая, с длинными волосами, свободно перехваченными серебряной заколкой, она была в блузке цвета старого золота и леггинсах и, казалось, о чем-то спорила со служанкой, нагруженной пакетами. Я догадался, что Мой делала покупки. Меня же поразило непокорное выражение лица служанки. Мой вроде даже была немного напугана и, жестикулируя, показывала наверх в мою сторону. Наконец она пожала плечами, повернулась к служанке спиной и направилась к эскалатору.

Я бросился к своему стулу и поднялся поздороваться, когда она появилась. Меня мучил вопрос: начинать ли разговор прямо с диска, который мне кто-то прислал с Гавайских островов. Сначала я хотел решить все сразу на месте, но теперь не очень понимал, как строить беседу. Смотрел, как она заказывает кофе с мятой и садится напротив меня.

Мой казалась необычно взвинченной, красивые черные глаза пробежались по сторонам и остановились на мне. У меня возникло тревожное ощущение, что ей известно о посылке с Гавайев и именно об этом она спорила со служанкой.

Мы обменялись любезностям и, ноя не говорил о деле, и она начала нервничать. Наконец не выдержала:

— Вы хотели меня видеть, детектив? Надеюсь, у вас хорошие новости? Было бы славно услышать, что вам удалось повлиять на дисциплинарный комитет.

Я медленно кивнул и достал из кармана пиджака секретное оружие — лист бумаги размером А4 с цветным отпечатком кадра из фильма. Положив его на стол перед Мой, я наблюдал, как она смотрит на сидящего на кровати Фрэнка Чарлза и вгрызающуюся в его висок дисковую пилу. Пилу держала рука в перчатке. Длинная, изящная. И можно было заметить, что широкое серебряное кольцо на правом указательном пальце украшали восемь крохотных драгоценных камней.

Мой, чья кожа по цвету напоминала фарфор, побледнела еще сильнее. Я восхитился изяществом, с каким она всплеснула руками и прижала ладони к щекам. И несколько мгновений глядел, как она смотрит в лицо собственному краху. Но китаянка была женщиной с характером и быстро пришла в себя. Подняла на меня глаза и удивленно изогнула брови. «Ну и что?» Но я не поддался на уловку и продолжал твердо на нее смотреть. Когда Мой попыталась вернуть мне лист, я накрыл его обеими ладонями, словно он настолько важная улика, что стал радиоактивным.

Мое несгибаемое упорство привело ее в чувство. Она неожиданно потянулась к черной сумочке от Гуччи и вынула из нее небольшую золотую коробочку для пилюль. Я помнил это — одна из ее реакций, вроде кривой усмешки, заставляющих усомниться в том, что все, о чем она до этого говорила, соответствует действительности. Бросила какую-то ярко-красную таблетку в рот и запила глотком кофе с мятой. Пока она этим занималась, я показал на руку на листе, провел пальцем к запястью и остановился на кольце.

Мой тяжело вздохнула.

— Вы ничего не докажете. — Она избегала смотреть мне в глаза. — Ровным счетом ничего.

Я кивнул:

— Согласен. Ничего не докажу. Ни судья, ни присяжные не примут этот факт во внимание. Другое дело коп — он его учтет и будет руководствоваться в расследовании. Воспользуется этим клочком бумаги, чтобы устроить в вашем доме обыск и перевернуть там все вверх дном. Или того хуже. Благодаря этому листку у меня появится возможность копаться в вашей жизни и изучать каждую, самую мельчайшую деталь. Содействие самоубийству — это преступление. — Я вопросительно на нее посмотрел.

Мой хмуро взглянула на изображение, покосилась на электрические рисоварки и, видимо, решившись, наклонила голову.

— Я вам помогу, но без протокола. Но прошу неприкосновенности для меня и моей служанки. В конце концов, речь ведь идет о самоубийстве.

Я подтвердил ее последний тезис кивком.

— Прежде всего я хочу знать, не это ли послужило причиной вашего отказа показать мне фильм? Не потому ли вы не позволяете устроить его просмотр даже частным зрителям? Это удивило меня больше всего. Если вы в самом деле хотели почтить покойного, почему не сделать достоянием мира его последнюю гениальную работу?

Мой не обратила внимания на мои вопросы.

— Скажите, где вы это взяли? У вас весь фильм или только один кадр?

Я покачал головой:

— Не заставляйте меня отвечать. Здесь вопросы задаю я.

На мгновение ее продолговатое лицо исказила злость, но она подавила ее привычным усилием воли. И театрально вздохнула.

— Видимо, я в ваших руках, детектив. — Она обвела глазами зал магазина. — Здесь не место для разговора. Если бы я знала, что вы хотите сыграть со мной такую шутку, никогда бы не предложила здесь встретиться.

Я проследил за ее взглядом. Все зависит от ощущения безопасности человека. Вокруг много людей, так что кто-нибудь может подслушать. С другой стороны, никто не знал, что мы договорились здесь встретиться, поэтому маловероятно, что за нами шпионят. Но, вглядевшись в лицо Мой, я понял, что она думает скорее об уединении, чем о безопасности. И не стал говорить: «Как насчет полицейского управления?»

Она извлекла супертонкий серебристый мобильный телефон, нажала всего на одну клавишу и заговорила, но не по-тайски и не по-английски. Я не специалист, но готов поставить Уолл-стрит против местного манго, что это был диалект теочью — язык выходцев из Шаньтоу. Закрыв телефон, она повернулась ко мне.

— Я велела служанке ехать домой на такси. Мы делали здесь покупки. Но вы это знаете, вы же за нами следили. — Она мрачно улыбнулась. — Моя машина на подземной стоянке.

Конечно, это был темно-синий «бенц» с расфуфыренным шофером, чья ливрея должна была наводить страх на полицейских и всех, кто попадался ему на пути. Водитель был сухопар и скорее всего без единого тайского гена. Я заметил: как и в случае со служанкой, фраза Мой на своем языке вызвала ответную реакцию со стороны шофера. Но когда мы выскользнули из гаража в пробку на Сукумвит, китаянка заставила его замолчать, закрыв стеклянную перегородку в салоне. Через пару минут я оценил ее осторожность — в целом в Бангкоке не было более уединенного и безопасного места, чтобы вести приватный разговор. Здесь до нас никто бы не добрался: слева «мерседес» забаррикадировал грязный автобус, справа — грузовик со стройки, впереди стояла вереница частных машин, сзади до самой реки подпирал поток транспорта. Пробка оказалась настолько плотной, что не могли протиснуться даже мототакси — злые седоки закрывали рот и нос. Гарь распространялась во все стороны и поднималась вертикально к небу.

Мой смотрела прямо перед собой на бесконечный поток транспорта. Наконец кашлянула и произнесла нетленные слова:

— Вы наполовину таец. Надеюсь, в вас достаточно азиатской крови, чтобы согласиться: существует такое понятие — «мир мертвых».

Я был готов к чему угодно, но только не к этой фразе. И постарался найти в ней второй смысл.

— Мир мертвых?

Но она меня, казалось, не слышала — сидела выпрямившись и развернув плечи и хмурилась, прислушиваясь к чему-то внутри. А затем заговорила. Слегка подалась вперед, полностью поглощенная возникающими в голове картинами, и, судя по всему, пыталась старательно пересказать то, что видела. К сожалению, она говорила на теочью, так что я не мог понять ни слова. Осторожно, чтобы не прервать ее транс, я опустил стеклянную перегородку на пару дюймов, и теперь водитель мог слышать ее слова. Его реакция была такова: через несколько минут он направил «бенц» к внутреннему ряду и, как только транспорт двинулся с места, свернул в боковую улочку, схватил мобильный телефон и стал звонить. А когда закончил разговор, повернулся ко мне.

— Вам лучше уйти. Служанка приедет, позаботится о ней. Она принимала красную таблетку, пока была с вами?

— Да.

Шофер покачал головой.

— Это снадобье на основе опиума. Самое худшее, что есть в ее коллекции. Каждый раз, когда она это принимает, впадает в транс и разговаривает со своими предками. Она теперь не с нами. Уходите. Когда действие наркотика закончится, она может повести себя совсем не любезно.

Я понял, что по какой-то причине водитель не хотел, чтобы я оставался в машине, когда появится служанка. Кивнув, я вылез из «мерседеса» и направился в сторону пробки на Сукумвит. Но, пройдя несколько ярдов, обернулся. Шофер снова сидел за рулем. Он полностью открыл перегородку и внимательно слушал репортаж с Дальнего Берега.

Глава 37

В конце фильма Сукума стошнило. Он с самого начала следил за действием с пугающим напряжением и наконец запачкал пол, на котором сидел с моим ноутбуком. Пришлось доставать полотенце и ждать, пока он примет душ и переоденется во что-то из моего гардероба, хотя мои вещи были ему велики. Все это происходило будто вне времени — после сеанса Сукум передвигался еле-еле и почти ничего не говорил. Я мог бы понять возмущение, потрясение, в конце концов, но шедевр Фрэнка Чарлза подействовал на него по-другому. Я почувствовал, что Сукум понимает картину на таком глубинном уровне, куда мне нет доступа. Но он ведь не любитель кино — сомневаюсь, что он смотрел что-то серьезнее «Человека-паука».

Когда мы вышли из дома, шел дождь, и я вспомнил, что нас задел тропический ураган, который всей силой обрушился на Вьетнам. Небо было сланцево-серым, ветер с востока мотал верхушки деревьев, словно тряпичные куклы. В такси, по дороге в управление, его молчание стало меня раздражать, и я попытался заговорить о деле.

— А что с двумя другими мужьями Мой — теми, что остались в живых? Ты ими занимался, когда пытался ее прижать?

— Конечно, — проворчал Сукум.

— И что?

— Один брак продолжался четыре года, другой — шесть месяцев. Первый муж был китайцем из Гонконга, второй — американцем.

Я заметил, что он говорит больше как подозреваемый, чем как полицейский — в ответ на каждый вопрос выдает минимальное количество информации, но не стал придавать значения.

— Четыре года? Трудно представить, чтобы Мой продержалась в браке так долго.

— Она и не продержалась. Но в то время была еще молода и старалась не нарушать правил своего класса, поэтому делала вид, будто в семье у нее все в порядке. На самом деле их отношения испортились через несколько месяцев. Муж находил предлоги уезжать в Гонконг и на Тайвань и в конце концов стал появляться в Таиланде все реже, пока они официально не объявили о разводе.

— А другой, американец?

Сукум позволил себе кисло улыбнуться.

— Этот парень был не дурак. Быстро понял, что к чему. А через год взбрыкнул, вскочил в самолет и улетел в Штаты, хотя деловые связи сохранил.

— Деловые связи? — переспросил я как порядочный коп, но Сукум не смотрел мне в глаза. — Деловые связи с бывшей женой… В этом неплохо бы покопаться.

— Зачем? — Сукум отвернулся к окну. — Мы же охотимся не за ней. Мы расследуем самоубийство.

Я решил не настаивать.

— А двое других? Те, которые умерли?

— Один англичанин. Скончался от инфаркта, хотя ему не было и сорока. Другой тоже фаранг — француз. Его на Одиннадцатой сой сбил пикап. В обоих случаях Мой в стране отсутствовала, и это всех насторожило. Но во время вскрытий ничего подозрительного не обнаружили, поэтому серьезного полицейского расследования не вели.

Детектив Сукум основательно и надолго замолчал, словно оказался в том месте, где без остановки крутят последний фильм Фрэнка Чарлза. Наконец я не выдержал.

— Что с тобой? Признаю, крови в конце фильма достаточно, но, Будда свидетель, ты же полицейский!

Он так долго не отвечал, что я решил: ему не удастся вытащить себя из транса. Прошло минут пять — он словно впервые услышал мой вопрос и посмотрел на улицу сквозь завесу дождя. Канализация уже не справлялась с потоками воды, и мостовая превратилась в грязную желтую реку.

— Она убила его задолго до того, как он закончил кино, — проговорил Сукум. — Лишила сил, украла душу. Поэтому он должен был умереть. Знаешь, что означает его длинная речь в начале кино? Фаранг попался в паутину и хотел казаться рассудительным и здравомыслящим.

— Мой? Откуда тебе известно?

— То же самое она проделала со мной. — Сукум обхватил голову руками. — Чем больше я работал по ее делу, тем медленнее шевелились мои мозги. Она превратила меня в зомби. Не представляешь, сколько я испортил бумаги, чтобы прижать ее за неуплату налогов, и все впустую. И в личной жизни стали происходить тысячи мелких неприятностей. Брак дал трещину, и теперь моя семейная жизнь — пустое, холодное притворство. Затем она заставила разносчицу подмешать мне в чай ЛСД. Гнусное дело, но за этим кроется гораздо большее. Десять лет одних неприятностей. С тех пор как я начал расследование, жена совсем изменилась. Счастье отвернулось от меня. Ежедневный тяжелый труд — приходится сражаться с демонами на каждом углу. Я испробовал все амулеты: кошачий глаз, оленьи рога, перекрученные камни, образы Будды. Даже вшил под кожу салику. И Будда знает, сколько «корзин монахов» принес в дар монастырям.

Его страх перед Мой был настолько осязаем, что я дотронулся до его руки. Сукум повернулся ко мне: глаза — прозрачные лужицы паранойи.

— Слушай, может, ты с самого начала был прав. Это дело целиком и полностью твое. Забери его. Как только представится случай, попрошу старика официально переписать его на тебя. Пусть все знают, что раскрыл его ты, а не я. — Его глаза немного сузились, но, поборов чувство вины, он добавил: — Извини.

Я продолжал на него смотреть, и Сукум сказал:

— Неужели до сих пор не понял? Ты потерял контроль над расследованием в тот момент, когда посетил ее дом. Ты и представить не можешь, насколько она могущественна. — Он немного помолчал. — Конечно, как полицейский никому другому я этого сказать не могу. Меня тут же вышибут по причине душевного расстройства. Или прикончат. Тебе говорю, потому что ты уже попал в ее ловушку. — Сукум запнулся. — Думаю, ты понимаешь, что я имею в виду.

Я понятия не имел, что он имел в виду. Расследование закончено. Самоубийство есть самоубийство. Я еще больше пришел в недоумение, когда в тот же день к моему столу подошел Лек с необычным выражением на лице. Он сделал вид, будто изучает экран монитора, затем что-то уронил на стол. Это было похоже на скрученный в шарик кусочек бумаги. Наши глаза встретились, и он пожал плечами. В нависшей атмосфере таинственности я прошептал:

— Что это?

Лек ответил также шепотом:

— Не спрашивай, дорогой. Мне даже не позволили говорить, кто это послал.

Я нахмурился.

— Кто это послал?

— Мне запретили говорить.

От моего строгого взгляда он начал таять, затем хихикнул.

— А сам как думаешь? Он заставил меня поклясться тысячей лет моей кармы, что я буду молчать. Но вот тебе подсказка: это он и у него «тойота».

— Сукум? Совсем сбрендил. — Я бросил взгляд в сторону стола нашего доброго детектива. Он упорно изучал папку с документами.

Лек снова пожал плечами.

— Я решил, что вы влюбились друг в друга и пользуетесь мною как гонцом. А на что еще годятся транссексуалы? Вечные наблюдатели, отлично разносят записки, а больше ни на что. — Он с обидой надул губы, а я, отпуская его, невольно улыбнулся. Развернув бумажный шарик я обнаружил распечатку из Википедии:

«Падпарадша — это корунд от розовато-оранжевого до светло-розового с оранжевым отливом цвета, от низкой до средней насыщенности, светлого тона. Первоначально добывался в Шри-Ланке, затем его месторождения были найдены во Вьетнаме и Африке. Падпарадша — редкая разновидность сапфира, ценится за тонкое сочетание мягких розовых и оранжевых оттенков. Название происходит от сингальского слова, означающего „цветение лотоса“. Наряду с рубинами это единственные корунды, которым присвоено собственное имя, а не название цвета сапфиров».

Я почесал затылок и, согласно анонимным инструкциям Сукума, разорвал бумажку на множество клочков и бросил в урну под столом. Через полчаса Сукум встал и пошел в мужской туалет. Я последовал за ним и занял соседнюю кабинку. Он невольно отпрянул, насколько позволяло тесное пространство.

— Детектив, — тихо позвал я.

Он на мгновение приложил палец к губам, застегнул молнию на брюках и, не говоря ни слова, ушел.

Глава 38

Извини, фаранг, я заморочил тебе голову Фрэнком Чарлзом, но сегодня я целиком и полностью консильери.

Только что звонил цюрих-лихтенштейнский банкир. Не поверите, но этот швейцарский финансист говорит по-английски лучше английской королевы, только с еще более высокомерными интонациями. Он всерьез отчитал меня за то, что я заставил его эфиопку выслать мне документы, потому что он теперь получил их обратно и стало ясно, что комплект неполный.

— Неполный? Посылка весила больше двух фунтов!

— Она забыла выслать доверенность.

— Я видел что-то около пяти различных доверенностей.

— Но ни одной вам. Чтобы вы могли законно осуществлять свою деятельность — заметьте, я не делаю никаких предположений, в чем она состоит, хотя все так или иначе подпадает под понятие права адвоката не разглашать полученную от клиента информацию, — так вот, чтобы все было легально и открыто, я должен видеть доверенности на ваше имя обоих держателей акций.

Радостного мало. Меня страшила мысль, что придется просить Викорна и Зинну снова идти с документами к нотариусу. Зинна особенно сомневался, стоит ли меня наделять такими полномочиями. Шпион Викорна доносил, что генерал на взводе. Следовало читать: превратился в комок нервов. К тому же немного смущал текст доверенности. Она, среди прочего, давала мне полную власть над сорока миллионами долларов. Я не был уверен, что и Викорну такая перспектива придется по душе, и, не желая встречаться со стариками, послал им перевод текста доверенности на тайский язык с припиской, что дело срочное. Я чувствовал слабость своего положения, но вмешиваться ни во что не мог. Прождав час и не получив ни от одного ответа, я попытался дозвониться Викорну, но Мэнни сказала, что шеф недоступен. Что значит недоступен? Речь идет о сделке года, если не десятилетия, а он вдруг недоступен?

Если мозг предрасположен, им легко овладевает паранойя. Моя накатила, когда я стал перечитывать перевод на тайский лихтенштейнской доверенности. Даже на английском текст звучит пугающе непререкаемо и использует такие обороты, как «всякий способ действия и любое имущество без изъятий…». Или есть такой пассаж: «Вышеозначенный Сончай Джитпличип действует с полного одобрения и обладает всеми правами и полномочиями передающего право, который будет поддерживать, утверждать и скреплять подписью каждый его акт и ни при каких обстоятельствах не станет отменять, изменять или препятствовать его действиям, которые предпримет Сончай Джитпличип в отношении названных фондов». На тайском, в котором принято повторять ключевые фразы, чтобы никто не сомневался, о чем идет речь, и есть определенные способы выражения идеи абсолютной власти, что видимо, объясняется влиянием санскрита, все это звучало еще категоричнее, словно меня назначали вице-королем Индии или чем-то вроде этого.

Признаю, плохо образованный солдафон, всю карьеру отличавшийся кругозором гориллы, скрючившейся над мешком с бананами, мог вполне испугаться оборотов этого юридического жаргона. Вышеозначенная горилла могла решить, что ее хотят обокрасть. Не помог звонок Мэнни: она сообщала, что Викорн вот уже час висит на телефоне — разговаривает с Зинной. Как раз час назад я послал им перевод на тайский текста доверенности. Я почувствовал потребность прогуляться.

На улице ненадолго наступило облегчение — все казалось обычным: прилавки с едой стояли на месте и были готовы обслужить полицию (время близилось к полудню). Самое худшее, что я мог сделать, — бежать, повинуясь самопроизвольно возникшему страху. Кажется, это называется нервным срывом? Странно, меня перестали слушаться ноги. «Самое плохое — броситься бежать: будет выглядеть очень скверно», — стучало в мозгу.

Прилавки, по мере того как я прибавлял шаг, мелькали все быстрее и быстрее.

Что-то твердило в ухо: «Нет-нет, только не это — не веди себя как убегающий от тени глупый трус, как дурак, шарахающийся от собственной тени, как человек, пытающийся скрыться от собственного сознания».

И я включил ту штуковину, которую называют волей. Будто в разгар драки под руку попалась железная палка и я попер с ней на врага: воспользовался этой самой волей, что бы ни значило это слово, чтобы унять сердцебиение, успокоить нервы, остудить перегретое воображение и подчинить себе ноги, которые в эту секунду хотели только одного — бежать.

Вот я в конце улицы, и все под контролем, кроме одного — я не на шутку напуган. Твержу себе: «Это безумие, здесь никого нет, за тобой никто не следит, до тебя никому нет дела». И тут же в голове проносится: «Ох, а так ли? Ты только что отправил письма двум самым главным мафиози в Таиланд, в которых просил у них сорок миллионов долларов — и думаешь, за тобой не следят?»

Я заставил себя спокойным шагом вернуться в управление и, входя в здание, поднял глаза на окно Викорна. Старик, конечно, был у себя и наблюдал за мной. Как только я оказался за столом, мне позвонила Мэнни.

— Поднимайся.

Полковник сидел за столом, я стоял перед ним. На лице и руках выступил холодный пот. А ведь я ни в чем не провинился. Викорн взял документ и потряс передо мной. Конечно, это был перевод доверенности.

— Круто.

— Да, — пробормотал я. — Так составили юристы-фаранги, я сам ничего не писал.

Полковник посмотрел на меня с любопытством.

— Эта бумага дает тебе власть над сорока миллионами долларов. Ты можешь доставить массу неприятностей, если решишься сбежать: Зинну уничтожишь и мне нанесешь большой урон.

— Ясно, — простонал я. — Так и знал: он неправильно поймет. Что же делать?

Полковник встал, обошел стол и посмотрел на меня сверху вниз.

— Я видел, как ты шел по улице.

— Вы видели, как я гулял? — Мои ладони взмокли еще сильнее.

— Да, я видел, как ты шел. — Он наклонился ко мне.

— И как же я шел?

— Как человек, которому хотелось бежать. — Он положил мне руку на плечо, вдавил в сиденье стула и долго смотрел на меня. — И не Зинна тебя до чертиков страшит.

— Нет? А что же?

— Власть сорока миллионов долларов. Ты — несостоявшийся монах и выживал до сих пор только потому, что обманывал действительность. Ты способен выносить жизнь до тех пор, пока веришь, что твои руки чисты. А они не чисты. На самом деле нет людей с чистыми руками, но такие мечтатели, как ты, дурачат себя. А теперь ты лишился этой возможности. Так? — Старик перегнулся через стол и извлек из ящика пару документов на английском языке. — Вот.

Это были доверенности, подписанные Зинной и Викорном и заверенные нотариусом. Я недоуменно посмотрел на него.

— Ты сказал, это суперсрочно. Мы с Зинной вызвали к себе нотариусов, и он прислал мне свою копию с мотоциклистом. Мы опасались, что ты будешь снова нас бранить за то, что мы такие идиоты из «третьего мира» и ничего не понимаем в финансах, и поспешили сделать все, как ты сказал. Теперь ты обладаешь всеми правами на сорок миллионов долларов. Так что, пожалуйста, трать их с осторожностью.

— Сп… сп… спасибо, — ответил я.

Полковник был жесток: не сводил с меня глаз и не отпускал. И наконец произнес:

— Все в порядке. Зинна не боится, что ты нас обчистишь.

— Не боится?

— Нет. Но опасается, что совершишь что-нибудь еще более глупое — например, у тебя случится нервный срыв. К обманам мы привыкли и знаем, как поступать. Нервное расстройство — вот настоящая проблема.

— Чувство вины, — объяснил я. — Мой ум затмевает чувство вины.

Викорн нахмурился.

— Вины по поводу чего?

— Ничего конкретного. — Я покачал головой.

Какое можно испытывать чувство вины, если предстоит переправить всего лишь партию наркотиков на сорок миллионов долларов? Какой же я слабак и нелюдим.

— Вы правильно сказали: я несостоявшийся монах. Позвольте мне уйти в отставку.

— Нет! — отрезал Викорн.

— Это же для вас такая обуза — иметь честного человека в качестве консильери.

— Честного? — Полковник ткнул пальцем в доверенности. — Эти документы доказывают, что ты такой же мошенник, как и мы. Ты от этого хочешь убежать?

Ему явно доставляло удовольствие мучительное посвящение своего консильери в жулики. Он даже весело напутствовал меня, когда я выходил с доверенностями из его кабинета:

— Будь осторожен.

Вернувшись к себе за стол, я испытал облегчение. Сегодня меня не похитят и не начнут пытать. Заказав холодный чай с лимоном, я откинулся на спинку стула и несколько минут не шевелился.

Включилась другая часть моего мозга. Сорок миллионов! Только представь! Можно сейчас же улететь в Цюрих, перевести деньги на личный счет в банке, выделить, скажем, десять миллионов на обеспечение своей безопасности (существуют же полулегальные организации, нанимающие отставников парашютно-десантных частей и «Морских львов»), купить пять домов в пяти странах на вымышленные имена и счастливо зажить. Не получится. Только не с моим воображением. Когда мой бесконечно расчетливый ум перенесся в подобное будущее, я видел только бессонные ночи: я лежал, не сомневаясь, что служанка — шпион Зинны, а все охранники работают на Викорна. Забудь! Благодаря своей трусости я честный консильери.

Завершающим аккордом этого беспокойного дня стала эсэмэска от Сукума:

«Не занимай вечер. С тобой свяжутся».

Только я не знал, что оно от Сукума, поскольку он воспользовался чужой сим-картой. Мысли об этом вертелись в правой доле моего мозга, а левой я планировал отправку доверенностей.

Даже в таком небольшом деле не обошлось без трудностей. Службой доставки полицейского управления я, разумеется, не мог воспользоваться. И приглашать курьера в управление тоже нельзя. Надо было солгать, куда я отправляюсь… Внезапно я почувствовал себя так, словно внутри у меня поселилась школьная учительница, которая хмурится из-за самого малого проступка. И когда, улизнув из здания, я трясся в седле мототакси в поисках отделений «Федерал экспресс» или «Ди Эйч Эл», то чувствовал себя почти Макбетом: «…Так далеко зашел, что повернуть уже не легче, чем продолжить путь…»[68] Или что-то в этом роде. Но в то же время твердил себе, что ничего особенного не делаю — собираюсь просто отослать адвокату из Цюриха кипу официальных документов. Я всего-то «белый воротничок» гангстерской профессии. Зачем же такие ужасные мучения?

Оказалось, отделение «Федерал экспресс» находится неподалеку от Нана. Отослав бумаги, я ужасно захотел пива и почти час просидел в баре у входа на площадь. Заведения со стриптизом еще не открылись, а в баре, где подавали пиво, девушки были ненавязчивыми, хотя многие из них согласились бы «принять со мной душ» в соседней гостинице на час, если бы я хорошенько попросил. Они все вдруг показались мне такими невинными… Даже те, что закаленнее, старше и десяток лет занимались проституцией, выглядели непорочными: они хоть и варились в котле ремесла, но не позволяли работе марать душу. Я же оказался на плохой дорожке и решил, что лучшее будущее для меня — духовное очищение с Тарой. Ее образ неожиданно возник в моем воображении примером чистоты человеческого духа — будоражащим доказательством того, что и в этой грязной жизни такое возможно. И впервые за все расследование убийства Толстого Фаранга я обрадовался, получив весточку от Сукума, хотя он опять писал анонимно, воспользовавшись чужой сим-картой.

«Под мостом у здания портового управления в Клонг Toe в десять вечера».

Этот мост бы прямо напротив дома Сумасшедшей Мими Мой на реке Чаопрайя.

Глава 39

Мы ждем под мостом. Сукум в этот день не побрился и надел мешковатые шорты военного образца, старую черную майку и вьетнамки. Другими словами, он изображал крестьянина с реки и категорически отказывался говорить, куда мы направляемся. Но с другой стороны, дал понять, что рискует жизнью и здоровьем, провожая меня туда, куда он меня провожает. Он не подтвердил и не опроверг, что целью нашего путешествия является дом Сумасшедшей Мой.

Подгреб паромщик, его наружность поражала уродством. Две скамьи в его старом каноэ были разбиты, да и посудина выглядела так, словно недавно потерпела кораблекрушение. Обнаженные руки и грудь паромщика покрывали тюремные татуировки, лицо бороздили зловещие шрамы, в которых глаз полицейского легко узнал следы поножовщины.

Когда мы поднялись на борт его суденышка, он, не говоря ни слова, резко дернул шнур стартера крохотного подвесного мотора. Мы молча пересекали черную реку, стрекотал только двигатель, его лодочник заглушил за сотню ярдов от пристани Мой. Теперь слышались лишь негромкие звуки реки: шум разрезаемой носом каноэ воды, всплески играющих на поверхности рыб и водяных крыс, едва долетающие с противоположного берега голоса.

Дом Мой покоился в темноте. Лодочник даже с выключенным мотором не стал приставать к причалу, взял весло, неслышно обогнул мыс и привязал суденышко к стволу дерева напротив дома по другую сторону заводи. Не веря собственным глазам, я смотрел, как Сукум достал бинокль ночного видения из привезенной с собой сумки. Поднес к глазам, что-то подкрутил и подал мне.

Когда зрение освоилось с зеленым цветом в окулярах, я разглядел сидящих полукругом на террасе девятерых монахов — они расположились спиной к дому, лицом к реке. Монахи, казалось, пели, но так тихо, что не было слышно даже на воде. Однако нет, это не монахи. Просто сидят на манер монахов, и на них длинные одеяния, однако не монашеские, теперь я это понял — длинные черные балахоны с капюшонами скрывали лица поющих.

Сукум дал мне знак оглядеть все владение Мой. Я повел биноклем и заметил, что дорожка от причала к жилищу претерпела изменение: на ней возникли три импровизированные арки из бамбука, под которыми пришлось бы пройти всякому, кто хотел добраться от реки к дому. Я нахмурился и повернулся к Сукуму, намереваясь попросить объяснений, но в это время прибыли лодки. Первая — футов шестидесяти длиной, со змеевидным носом — была полна пассажиров. Люди вышли на пристань, сгрудились в кружок и ждали. Подошла гребная шлюпка, в ней находились всего трое, как будто только мужчины. У одного повязка на глазах. Ему помогли выбраться на пристань и заботливо проводили на берег. Сняли повязку, и я ахнул: пленником оказался член парламента, недавно переметнувшийся в другую политическую партию.

Я посмотрел на Сукума, но тот яростно замотал головой, призывая продолжать наблюдение. Один из ведущих церемонии, судя по всему, исполняющий роль старшего жреца, подал прибывшему кусок бамбука — явно с текстом, который следовало прочитать неофиту. Новообращенный отвесил три смиренных поклона в сторону дома Мой, снял ботинки, носки и рубашку, и его с обнаженной грудью провели под тремя бамбуковыми арками. Под каждой он останавливался и говорил несколько слов — видимо, трижды повторяя каждую фразу.

Наконец он достиг террасы, которую преобразили ради такого случая. Из дома вынесли святилище из черного дерева и повесили над ним портреты предков Мой. Сама Мой и ее служанка сидели в напоминающих троны креслах из пальмового дерева с украшенными павлиньими перьями спинками.

Люди в черных балахонах продолжали петь. Что-то лежало на святилище и зеленовато поблескивало в окулярах бинокля ночного видения. На полу балкона сидели мужчины — кроме Мой и ее служанки, там не было ни одной женщины.

Внезапно наш паромщик забеспокоился, и Сукум решил, что пора сматываться. На берегу он вручил нервному лодочнику сумму, намного превышающую плату за перевоз через реку, и тот растворился в темноте. Сукум на меня не смотрел. Мы не сказали друг другу ни слова, пока не вышли на дорогу и не поймали такси.

Мой спутник, отвернувшись к окну и глядя на пустынные улицы, тихо спросил:

— Теперь понимаешь?

— Похоже, да, — ответил я. — Инициируемый — это тот, о ком я подумал?

— Конечно. А остальных заметил?

— Пару.

— Ну и как? Похоже, самое время прекратить расследование. Остановимся на том, что это явное и несомненное самоубийство, и у нас не будет причин преследовать Мой и ее служанку. Умирать тебе ни к чему, и хорошо, что она отпустила тебя без наказания.

Было что-то неуловимо странное в том, как он произнес слово «самоубийство», но Сукум не сомневался: того, что я увидел нынешней ночью, достаточно, чтобы любой тайский коп, даже я, больше не помышлял о расследовании. Он не понимал, что «Дело Толстого Фаранга» внезапно превратилось в последний бастион моей честности. Мне стало наплевать, самоубийство это или не самоубийство. Я хотел узнать, что привело к смерти американца. И доказать, что я все еще полицейский.

— Нет, — ответил я.

Взглянув на Сукума, я вспомнил, каким он был до того, как его погубила Мой. Представил, как он ночь за ночью сидит в засаде где-то на реке — молодой, полный энтузиазма, уверенный в себе и не потерявший иллюзию, что по крайней мере в его случае система не помешает человеку стать настоящим мужчиной. Вспомнил его крах. После того как Мой подсунула Сукуму «кислоту», он три месяца не мог вернуться к работе.

Сукум недоверчиво уставился на меня.

— На инициации присутствовала половина всех тайско-китайских сильных мира сего в Бангкоке. Я рисковал всем, включая жизнь, чтобы показать тебе это зрелище. Больше не жди от меня никакой помощи. Я и так сделал достаточно. Гораздо больше того, что сделал бы любой коп в моем положении. Гораздо больше, чем сделал бы ты — ведь ты же консильери Викорна.

Я был потрясен, и мне стало грустно, что это слово попало в его словарь. Следовательно, все управление знает, кто я такой.

— Почему ты мне раньше не сказал? — спросил я.

— Боялся, — объяснил Сукум. — По каким-то непонятным мне самому причинам я хочу остаться в живых. Ты понимаешь, что произойдет, если кто-нибудь из этих людей пронюхает, что два ничтожных копа знают больше, чем положено им знать? Они не станут мешкать ни секунды. Брось, детектив. Забудь обо всем. Что бы тот Толстый Фаранг ни делал в кино, это было вовсе не то, что он утверждал. А может быть, сам не понимал, зачем делает то, что делал. Ты же видел, какова сила ее магии, хотя бы по тому, какие люди пришли на ее сборище. В чем дело? Неужели белая кровь побуждает тебя геройствовать? Нет, детектив, в Таиланде такие штучки не проходят. Ты прекрасно это знаешь.

Я, отдавая должное его горячности, помолчал, а затем переменил тему.

— Не знал, что женщины участвуют в ритуалах такого рода сообществ.

— Как правило, не участвуют — по крайней мере в наше время. Но речь идет о тайской традиции. Тебе же известно, насколько мы консервативны, когда дело касается ритуалов. Задолго до того, как о Шаолиньском монастыре стали снимать кино, существовали обряды посвящения в древнюю тайну, уходившие корнями в эпоху до Периода воюющих царств.[69] До Будды, даже до Конфуция женщины служили жрицами и обладали огромной властью. Именно это старается возродить семья Мой из-за того, что у Мими не было братьев. Более ста лет ее родные оставались Головами драконов, Повелителями благовоний и Белыми веерами. В отличие от Гонконга в Таиланде эти посты не выборные, а наследуемые.

Я помолчал — наконец увидел мир глазами Сукума.

— Послушай, детектив, ты больше не обязан мне помогать. Я все понимаю. Сегодня ты сильно рисковал, и я это ценю. У меня нет права ни о чем тебя просить. Но сам я должен довести расследование до конца. Это моя обязанность. Ответь на один вопрос: то, другое самоубийство японского ювелира Сузуки — оно ведь связано с нашим делом?

Сукум возмущенно на меня посмотрел, открыл окно и тихо, по-волчьи, завыл в ночь.

Глава 40

Мне требовался простор дхармы, поэтому я несся на мототакси в монастырь Рачананда.

У входа за двадцать бат купил следующий набор: одну свечу, один бутон лотоса, четыре квадратика золотой фольги и пучок палочек благовоний. Затем выключил мобильный телефон. Воскурить благовония — нелегкая задача, потому что огонь разгорается не сразу. Но в монастыре Рачананда для этого постоянно горят масляные лампы. Я встал в очередь за двумя женщинами среднего возраста и юношей, зажег палочки, снял обувь, вошел в храм, держа палочки высоко у лба, трижды поклонился загадочному Будде на возвышении, воткнул благовония в песок в яме в глубине храма, положил бутон лотоса на блюдо, подошел к Будде и трижды упал ниц. Ритуал окончен; я сел в позе полулотоса у колонны и приступил к более неотложному делу — медитации.

До того как познакомился с Тиецином и его дисковой пилой, потребовалось бы полчаса или вдвое больше, чтобы успокоить ум и привести его в состояние, когда возможна истинная медитация. Теперь это отняло меньше десяти минут. Разум еще гудел от событий дня, а в подсознании уже проснулся аппетит — нет, безнадежная, отчаянная потребность вырваться из этой действительности.

До атаки пилы я думал о толстяке Фрэнке Чарлзе, Таре, Пичае и множестве не важных мелких вещей. И вдруг почувствовал, будто предстал пред ликом смерти. Все стало не важным, кроме того неуловимого, чему Будда не советовал даже пытаться дать имя. Страх смерти не идет ни в какое сравнение со страхом перед тем, что будет после нее, если вы в это верите. Реальность трансцендентного в своей бесконечности и сокрушительном разнообразии заставляет сжиматься синапсы,[70] стонать сердца, испепеляет сознание. Другими словами, колесо-нож всегда с нами. Оно может принимать вид гигантского, наводящего ужас ротора или маскироваться под микроскопическое насекомое, которое превращается в металлическое, стоит ему попасть в кровеносную систему. И начинает тут же размножаться в арифметической прогрессии, что сейчас и делает.

Я закрыл глаза и ощутил, что весь храм наполнен пилами Тиецина и каждая неумолимо метит в меня.

— Да-да, — забормотал я как ненормальный. — Рвите меня, любой ценой освободите из этого зыбучего песка, который только ненормальный может назвать жизнью… Где ты, Пичай?

Это был почти эпилептический припадок: я продолжал сидеть, а изнервничавшееся тело корчилось, будто в оргазме, пока тысячу лет правившая миром сила не растворилась под властью Будды и я хотя бы на несколько мгновений испытал чувство покоя.

Очищенный, духовно выжатый, но воспаривши, словно воздушный змей, я снова в седле мототакси. Пока мы стояли у светофора, вспомнил, что нужно включить телефон. И тут же последовала серия сигналов, укоряющих за мое радиомолчание. Текст сообщения был таков:

«Свяжись со мной по скайпу».

Отточенный годами опыт позволил набрать ответ одной рукой:

«Через десять минут».

— Подделка, — решительно заявила агент ФБР.

Я видел ее на своем мониторе, хотя картинка дергалась, была смазана, да и цвета не позволяли оценить Кимберли по достоинству. В последнее время она чаще всего была огненно-рыжей. После упорных тренировок ее щеки ввалились. Она выглядела бы типичным сержантом полевого лагеря, если бы не левая рука в лубке. Кимберли перемещалась на экране из стороны в сторону, словно уворачивалась от удара.

— Что именно? — спросил я.

— Концовка фильма.

Несколько секунд я смотрел на нее, стараясь понять, не ослышался ли.

— Как?

— Я говорю о фильме, который ты мне прислал. Кино, предположительно запечатлевшее самоубийство Фрэнка Чарлза, знаменитого голливудского режиссера. Концовка сфабрикована.

Мое сознание не сразу пришло в порядок.

— Сфабрикована? У тебя есть возможность это утверждать по цифровой копии? Подтвердили ваши специалисты?

— Да, подтвердили. Но тут не надо быть специалистом. Требуется только аппарат, позволяющий просматривать каждый кадр со сверхмедленной скоростью. Можешь даже испытать на своем DVD-проигрывателе. При медленном воспроизведении заметно, что пила режет спрятанный в волосах тюбик цвета кожи. Как только лезвие проделывает отверстие, оттуда вырывается кетчуп, отчего возникает впечатление подлинной хирургической операции. Но если бы пила по-настоящему резала кость, это заняло бы гораздо больше времени. Я разговаривала со специалистом по трюкам в кино. Она посмотрела ленту и сказала, что это опасный и необычный прием — пила могла легко повредить кожу, и тогда бы последовал гражданский иск и даже, не исключено, уголовное преследование. Здесь так не делают. Но это прием для большого кинематографа.

— А все остальное? Нам же показали внутренность черепа.

— Ну, это самая легкая часть. Вопрос фотомонтажа и кропотливая работа с пластмассовыми моделями.

— Но… — лопотал я, — у нас есть тело. И жертва погибла именно так, как показано в фильме: череп распилен, часть мозга выедена, везде настоящая кровь, и кто-то выпустил ему кишки. Убийство не поддельное, а настоящее.

— Дорогой, я и не утверждаю, что убийство не настоящее. Речь только о фильме.

Мы оба долго молчали.

— Вау! — наконец не выдержал я.

— Согласна. Вот именно — вау! Завидую, какое потрясающее дело! Это единственное, над чем ты сейчас работаешь?

— Нет. — Я проглотил чувство вины, словно кислый ком во рту. — Одновременно делаю кое-что для Викорна.

Кимберли достаточно сообразительна, чтобы понять намек. И в ее «ах!» я почувствовал грусть. Я понял, насколько запятнан, насколько оковы духа мешают моей свободе действия. Несмотря на все свои изъяны и постоянную жажду любви и перемен, агент ФБР была честным человеком. Сомневаюсь, что она хоть раз за всю жизнь нарушила закон или отклонилась от этических норм своей профессии. При всем своем опыте она менее от мира сего, чем теперь я. Оставалось только позавидовать ничем не замутненной живости ее ума.

— Не хочу тебя учить, Сончай, как браться за дело, но на твоем месте я бы…

— Знаю, — нетерпеливо перебил я. Мне хотелось доказать, что я еще способен раскрыть преступление. — Оставшиеся в живых мужья.

Закрыв скайп, я нашел диск с фильмом Фрэнка Чарлза и положил в лоток DVD-проигрывателя. Быстро перемотал до финальной сцены и включил самое медленное воспроизведение. А затем смотрел с изумлением: агент ФБР оказалась права — на такой скорости можно разглядеть, что зубья пилы только касались волос, под которыми скрывалась слегка топорщившаяся в середине лента телесного цвета. Как только зубья разрезали ее, выступала «кровь». Мне удалось выделить кадр и увеличить его: теперь я увидел в брызгах «крови» маленькие кусочки пластика. На обычной скорости они казались осколками кости.

Я покачал головой. Тут требовался Эйнштейн. А в моем распоряжении имелся только Сукум.

Глава 41

Только в полночь я наконец решился позвонить Сукуму — выяснить фамилии оставшихся в живых мужей Мой. Затем взял такси и поехал в управление посмотреть заключение экспертов, занимавшихся компьютером Фрэнка Чарлза. После чего опять на такси отправился в пентхаус на Восьмой сой.

Площадь Нана я миновал в два ночи. Там уже все стихло. Только пьяный фаранг цеплялся за деревянные перила бара, чтобы не упасть, а транссексуал пытался отвести его в гостиницу.

Несколько проституток перебежали улицу и скрылись в кафе «Нана», все еще надеясь подцепить клиентов. Вереница такси поджидала загулявших фарангов-полуночников, развлекающихся в незаконных барах. Там посетителя, прежде чем пустить, внимательно разглядывают через глазок (чтобы войти туда, не обязательно быть белым, достаточно иметь иностранный паспорт). В этих барах можно пить и играть с девчонками столько, сколько позволяют деньги.

На Восьмой сой тоже было тихо, если не считать остатков былого веселья: у закрытого бара на железных скамейках сидели девушки с фарангом. Белый лет под тридцать возвращался домой и напевал под нос на мотив вальса Штрауса «На прекрасном голубом Дунае» кричалку с какого-то старого чемпионата Европы по футболу: «Вена, ты дерьмо, дерьмо, дерьмо…» Под фонарем болтали двое полицейских.

В доме удивились моему появлению и не горели желанием пускать в квартиру Фрэнка Чарлза — неужели нельзя подождать до утра? Но я был не в настроении вести дипломатические переговоры: дерзко поднажал, благодаря чему оказался в лифте с угрюмой женщиной из фойе. Пожав плечами, она открыла мне дверь пентхауса и, не имея ни времени, ни желания оставаться наверху, закрыла за мной и удалилась к себе. Оставшись один в тишине чертога смерти, которая, как мне стало понятно, постепенно пропитала в этом жилище все, я решил задержаться и пообщаться с духом умершего.

— Так тебя убили или нет? — спросил я бюст в ванной. — А если убили, то почему?

Ответ был неопределенным. Я почувствовал, что дух усопшего испытал облегчение и даже удивился, когда я залез в адресную книгу в компьютере.

Потребовалось не больше секунды, чтобы найти адрес и телефонный номер Роберта Уитерспуна — американца и бывшего мужа Мой. Меня заинтересовало, зачем Фрэнк Чарлз хранил его координаты в своем компьютере. Но еще больше заинтересовало, что Уитерспун проживал на Гавайях. Копнув чуть глубже в тайных дебрях программы, я обнаружил его адрес в скайпе с фотографией: лысеющий блондин лет сорока пяти, с квадратным подбородком, в черной майке. Фамилия и снимок «в лоб», как для арестантского учета, хранились в адресной книге. Я кликнул по иконке, и на мониторе появилась табличка скайпа. Еще два щелчка на фотографии Уитерспуна, и программа сообщала, что вызов послан. Сердце забилось вдвое чаще, и я ухватился за край стола, когда на экране появился Роберт Уитерспун собственной персоной. Только тут я сообразил, что у меня нет ни микрофона, ни веб-камеры. Но должны же эти аксессуары где-то быть, если у Чарлза установлен скайп. Я стал лихорадочно рыться в столе и обнаружил необходимое в нижнем ящике — камеру и гарнитуру: микрофон с наушниками. Включил в гнезда на передней панели компьютера, надел наушники и поспешно произнес:

— Доброе утро. На Гавайях все еще утро? Я детектив Джитпличип из Тайской королевской полиции. Думаю, это вы послали несколько дней назад на мой домашний адрес диск с фильмом.

Возникла долгая пауза, в течение которой я представил, как мои слова и изображение облетают Землю и попадают на Гавайи. Затем услышал:

— Да, у нас все еще утро. Что вы так долго тянули?

— Я наполовину таец, — объяснил я.

Уитерспун прищурился в объектив, словно пытался как следует рассмотреть меня.

— Вот как?

— А вы не знали?

— Ни черта не знал. Этот тип, голливудский режиссер, возник однажды словно ниоткуда и попросил рассказать, что я знаю о моей бывшей жене, первоклассной ведьме докторе Мими Мой. Я рассказал, хотя сам знал не очень много. Мы поболтали, потом еще раз десять разговаривали по скайпу и вроде даже сдружились. Он попросил сделать ему одолжение. «Какое?» — спросил я. «Я пришлю вам небольшой пакет с адресом, — сообщил он. — Храните у себя до тех пор, пока не услышите, что я умер. Тогда отправьте по указанному адресу».

— И все?

— Все. Послушайте, я бы с удовольствием с вами поговорил, но через двадцать минут отправляюсь на отдых с моей новой подружкой и не хочу опоздать. Давайте свяжемся через недельку.

— Вот как? — В горячке охоты я меньше всего ждал, что мой главный свидетель уедет отдыхать. — Куда вы собрались?

Уитерспун ухмыльнулся.

— У меня же новая девчонка, приятель. Все приходится решать на ходу. Ну, до скорого. — Он отключил скайп.

Глава 42

В бангкокском убойном отделе вдохновение и паранойя, как сиамские близнецы, пожизненно неразделимы. Некоторые из нас выдвигают версию, что это одно и то же. Я мысленно проник в заблудший ум чрезвычайно извращенного и одаренного преступника — только кто он? Я это выясню. Абсолютно уверен, что наконец начал разбираться в деле Толстого Фаранга, и даже посетовал на себя, что пообещал Сукуму отдать всю славу открытия. Хороший признак: может, я возвращаюсь к эгоцентричной норме сознания и тем самым реабилитируюсь и получу право на ношение документа гражданина двадцать первого века? Как бы то ни было, я бессовестно был доволен собой, когда ясным утром звонил в Виргинию. Агент ФБР меня внимательно выслушала, затем сказала:

— Ты гений, Сончай, других слов не подберешь. Я по твоему делу мозги сломала, но не пришла ни к какому выводу. Ты потрясающий детектив.

— Я ничего не смогу предпринять, пока не будет отпечатков пальцев или, даже лучше, образцов ДНК, — в который раз повторил я.

— Не волнуйся, дорогой, достанем. А пока поработай у него в квартире.

— Уже сделано. Там все чисто. Если есть отпечатки или волосы, они скорее всего принадлежат уборщицам или нашим экспертам. Мы не считали квартиру местом преступления, поэтому не проявляли особой осторожности.

— Как насчет машины?

— Попытаюсь что-нибудь найти.

Я взял у Сукума ключи от «лексуса» американца и, наняв такси, велел шоферу ехать на Восьмую сой. Пентхаусу Фрэнка Чарлза принадлежали три места на подземной стоянке, и я без труда нашел на одном из них серый с металлическим отливом автомобиль. Самые надежные места, где можно обнаружить в машине отпечатки пальцев, — это рычаг управления коробкой передач и руль. Я нанес на них порошок и даже невооруженным глазом заметил, что одни и те же узоры повторяются снова и снова. Затем взял с переднего сиденья несколько образцов волокон, положил в пакетик и поспешил отвезти нашим экспертам.

Хотя было всего три дня, после бессонной ночи я почувствовал абсолютный упадок сил и решил, что необходим массаж. Выбор пал на массажный салон на углу Тридцать девятой сой и Сукумвит главным образом потому, что после обеда там царила атмосфера благоговейной тишины: большинство клиентов вернулись на работу, а большинство девушек крепко спали.

Я лежу, податливый и размягченный от прикосновений пальцев мускулистой девушки ростом не больше пяти футов, и наслаждаюсь самой восхитительной мукой, которую она доставляет моему опустошенному неспокойным сознанием телу. И тут, как же без этого, зазвонил мой мобильник. Я выудил его из кармана висящих рядом брюк и проверил, кто меня вызывает. Во время массажа я принимаю только неотложные звонки. Но, увидев, что это Кимберли, дал знак девушке на время прекратить пытку.

— Есть! — сообщила агент ФБР. — Невероятная удача. Я наугад искала в Интернете — ввела в качестве ключевого имени «Фрэнк Чарлз», и догадайся, что нашла? Несколько лет назад он судился в США с тайкой по поводу установления отцовства. Похоже, она собиралась расколоть его на деньги, решив, что он откажется от анализа ДНК. Но он не отказался и выиграл дело — ребенок оказался не его. Я запросила досье, и теперь у нас есть не только отпечатки пальцев и фолликулы волос, но и формула ДНК. Другими словами, ее особенности. Высылаю все электронной почтой, получишь примерно через десять секунд.

Будь я более хладнокровным полицейским, то позволил бы девушке завершить массаж. Но я не выдержал, извинился, дал чаевые больше положенного и помчался на мототакси в управление. Когда я приехал, материалы от Кимберли, конечно же, пришли. Отпала необходимость в волокнах и отпечатках пальцев из «лексуса». Я распечатал на принтере формулу ДНК и несколько мгновений прижимал к сердцу лист бумаги, от всей души благодаря Будду за то, что мое умение и моя удача не покинули меня окончательно и я еще не потерял рассудок.

Я удивлялся своей несообразительности. Даже в ожирении Фрэнка Чарлза таился жуткий смысл: кто способен усомниться, что жертва и есть болезненно располневший гигант с длинными волосами, расплывшимся лицом и седой бородой? Ожирение и длинные волосы имеют свойство сглаживать индивидуальные черты. Каким-то образом Чарлз сумел найти себе добровольную замену — подобные случаи известны, — и этот человек согласился умереть на несколько лет раньше положенного (толстые люди долго не живут, а он, возможно, был еще смертельно болен). Доброволец же получил щедрое вознаграждение, которое досталось его иждивенцам. Труп изуродовали точно как в кино, поэтому ни у кого не осталось сомнений по поводу личности жертвы. Блестящий прием, основанный более, чем что-либо другое, на иллюзии. Всякий здравомыслящий должен был считать, что убитый — Фрэнк Чарлз. Удивительно!

И только неожиданное открытие, что сцена смерти в кино — подделка, пустило ход моих размышлений в нужном направлении. Теперь все встало на свои места, и я ругал себя за то, что не понял этого с самого начала.

По каким-то причинам Фрэнк Чарлз решил исчезнуть. Зачем? Я позвонил доктору Супатре, и она ответила, что проведет тест на ДНК, воспользовавшись кровью жертвы, и сообщит мне результат. Это займет пару дней.

Глава 43

Не правда ли, ужасно, если думаешь, будто в тебе вновь воссияли гениальность и знание жизни, а затем оказывается, что это заблуждение. Вечная проблема с непоколебимым оптимизмом — он сам себя губит. Теперь, кажется, я совершенно его утратил.

Что ж, гипотеза была неплоха: если кино фальшивое, его сделали, чтобы дать возможность Фрэнку Чарлзу освободиться от своей личности, которая стала его тяготить. В Таиланде не усмотрели бы ничего необычного, если бы человек со средствами захотел купить себе новое лицо в другой провинции или, как часто бывает, по другую сторону границы с Камбоджей, где и взятки скромнее, и законопорядка меньше. Но убежище богатого фаранга должно было находиться где-нибудь в Юго-Восточной Азии. Я так и видел, как нежданно-негаданно появляюсь на каком-нибудь пятизвездочном пляже — например, на Филиппинах, в Малайзии или во Вьетнаме, или, самое вероятное, в Сиануквилле в Камбодже. У меня плохие новости: я должен арестовать толстого бородатого малого, который совсем недавно купил дом на побережье в малоизвестном месте и надеется скоротать там жизнь в покое и безвестности.

Все оказалось не так.

Только что звонила Супатра и поделилась потрясающей новостью: покойный в самом деле является — являлся — Фрэнком Чарлзом: ДНК совпадает с той, что Кимберли взяла в материалах дела об установлении отцовства в Калифорнии. Оставалось чесать затылок.

Слышал о чем-нибудь подобном, фаранг? Малый не поленился в мельчайших деталях воспроизвести свое самоубийство за год до того, как оно на самом деле произошло, и при этом фильм не что иное, как подделка. Далее: он умер в той же грязной ночлежке, где снимал свое фальшивое самоубийство. Более того, его смерть была как две капли воды похожа на кино. Невероятно. Может, фаранг, ты уже во всем разобрался — ведь это у тебя полное генетическое соответствие для решения таких головоломок. А я белый всего лишь наполовину, и до меня никак не дойдет, что произошло на самом деле.

Пока же я обдумываю психологически правдоподобную гипотезу: в первый раз Фрэнк Чарлз струхнул и не покончил с собой, но продолжал заниматься самобичеванием и замучил себя до того, что в следующий раз сумел пройти весь путь до конца. Поэтому мы имеем два самоубийства: за ложным последовало настоящее. В обществе, вставшем на путь самоуничтожения, такое случается сплошь и рядом: человек падает с пьедестала, где все ему робко внимали, и через месяц прыгает под поезд. Людскую волю остановить невозможно.

Но мне не по себе: в этом деле одна за другой открываются недоступные человеческому пониманию пустоты, и мой сомневающийся ум уже нашел в моей новой теории изъяны.

Если Фрэнк Чарлз решил себя укокошить, с какой стати понадобилось подражать киношной подделке? Зачем потребовались все эти дикие многосложности, когда достаточно было обычной передозировки? На Одиннадцатой сой был случай: бельгийский клиент заплатил владельцу круглосуточного бара за то, чтобы его непрерывно в течение двадцати четырех часов обслуживали не менее двух девушек, а сам в это время опустошил упаковку виагры и бутылку водки. В свои шестьдесят лет он оказался для подобной шаловливости недостаточно крепок и через несколько дней умер от инфаркта. Вот такой конец, на мой взгляд, подошел бы Фрэнку Чарлзу.

«Не по себе» — слабо передает состояние моего ума. Я пытался отвлечься, рисуя каракули на самоклеющихся листочках бумаги, но бросил это старомодное занятие и предался бесконечным забавам Интернета. Вот, например, занятие: набрать на клавиатуре несколько имен и устроить охоту по всей планете. Одно имя сразу вызвало отклик.

Не прошло и пяти минут, как я наткнулся на сайт Роберта Уитерспуна, проживающего на Гавайских островах специалиста по минералогии драгоценных камней. Его страничка была сделана профессионально: немногословная, изящная, без чужеродной рекламы, зато с миниатюрной панелью «Свяжитесь со мной», которую невозможно не заметить.

Уитерспун не принимал заказов по Интернету. Возникало ощущение, что он не новичок, только-только окончивший школу минералогии, куда ходил после того, как бросил заниматься торговлей свининой. Либо ему не требовалась армия клиентов, либо он рассудил, что скромность — лучший коммерческий прием привлечь те два процента в мире, которые ему требовались. На сайте не было изображений камней в оправах, несмотря на то что филигранное золото или серебро могло бы их выставить в лучшем свете. Там вообще была всего одна фотография: камень с прекрасной огранкой, ловящий и преломляющий падающий на него со всех сторон свет. Он сверкал с экрана как путеводная звезда, но подпись под ним мало что объясняла: «Совершенный сапфир падпарадша оранжево-красного оттенка».

Вообще-то надо было, постукивая по столу, заставить сознание ловить момент, но в последние дни я только этим и занимался. Вид оранжево-красного сапфира в середине экрана меня взволновал. Интуиция подсказывала: он и есть решение проблемы, — но я не мог понять, как и почему. Однако настало время обеда, а Лек чувствовал себя заброшенным, если я хотя бы три раза в неделю не брал его с собой к расположившимся через дорогу торговцам.

У прилавка с тушеными свиными гольцами, что стоит ближе всего к управлению, помощник пытливо посмотрел на меня, пытаясь обнаружить на моем лице признаки психоза. Обычно Лек свинину не ест, разве что со мной за компанию, но мы оба знаем: если прийти пораньше, можно выбрать настолько нежные кусочки мяса, что сами тают во рту. Перед этой изысканной едой не устоит даже такой девяностопроцентный вегетарианец, как Лек. В завершение мы заказываем холодный чай с лимоном и откидываемся на спинки пластмассовых стульев.

— Падпарадша, — произношу я с безумной улыбкой.

— Ты уже четвертый раз это говоришь, — жалуется Лек. — Хотя бы объясни, что это.

— Не знаю, — признаюсь я. — Поэтому постоянно повторяю.

Лек вздыхает и нервно тянет через соломинку чай, пока не опустошает стакан.

После обеда я почувствовал необходимость продолжить путешествие по Интернету. Сел за стол и набрал «Джонни Нь».

Нельзя рассчитывать, что удача будет сопутствовать целый день. В Гонконге не меньше миллиона людей с фамилией Нь, и половина из них завели сайты в Интернете. Вот что происходит в обществах, где у людей слишком много денег и не хватает публичных домов, — приходится развлекаться в киберпространстве. «Нь» — я так и не знаю, как это произносится: где тут гласная?

Я резко ощутил потребность открыть сознание космосу. По ряду причин это невозможно сделать в полицейском управлении, вот я и вышел прогуляться. Было около трех дня: утренний серьезный прием пищи позади, для вечернего время еще не настало — значит, пора перекусить.

Многие прилавки закрылись на перерыв, зато тут же появились находчивые торговцы на колесах, предлагающие закуски на палочках. Колбаски, рыбные котлеты, яйца, креветки, цыплята, целые рыбины, мороженое, замороженные кокосы, дим сум,[71] сатай,[72] шарики из теста, кусочки арбуза, сушеные кальмары — все это можно есть прямо с бамбуковых палочек, вот так. Я проглотил фаршированную исаанскую колбаску и почувствовал себя лучше. Не потому что был голоден, мне хотелось ощутить душу моего города.

Тот, кто не вырос в Крунгтепе, не сумеет так пройтись по улице — с пистолетом за поясом, жуя колбаску, кивая знакомым, останавливаясь на углу, чтобы купить у продавщицы холодный чай с лимоном, и щеголевато вышагивая, как это делал я: может, не ахти что, но от всего этого чувствуешь себя мужчиной. Очень полезно для вдохновения.

Вернувшись за стол, я снова лихорадочно погрузился в Интернет. Мне пришла в голову такая странная идея, что было неудобно даже думать. И тебе, фаранг, я ничего не скажу, пока не добьюсь результата.

Есть! Вот послушай: я воспользовался поисковиком, чтобы найти людей с фамилией Нь, которые занимаются в Гонконге торговлей драгоценными камнями. Догадайся, что я обнаружил. В этой сфере хорошо известен и процветает всего один человек — Джонни Нь. Я даже узнал его рабочий телефон и адрес электронной почты. Интуиция подсказывала: не следует оставлять ему пространство для маневра, — и я уже подумывал брать билет на самолет. Но прежде чем улететь, я должен заручиться помощью.

Детектива Сукума в управлении не было — его послали по какому-то незначительному делу. И я, чтобы поиграть у него на нервах, решил оглушить вопросом. Набрал номер его мобильного телефона и, как только он поздоровался, сказал:

— Что можешь сказать насчет тех двух камневедов, которыми пленилась доктор Мой?

— Что?

— Уитерспун и Нь — оба ювелиры и торговцы драгоценными камнями. Я еще не занимался умершими мужьями: Томпсоном и Леграном. Может, сэкономишь мне время? Ведь это ты послал мне записку о сапфире падпарадша? И ты же подсунул дело Сузуки.

Пауза была настолько долгой, что я решил — прервалась связь. Затем Сукум тяжело вздохнул.

— Не по телефону.

Глава 44

Он не общался со мной в управлении. Даже не пытался связаться через Лека. Я уже решил, что окончательно потерял его поддержку и придется нажаловаться Викорну, что детектив Сукум скрывает от меня необходимую для расследования информацию. Но в это время пришла эсэмэс от неопределяемого отправителя.

«Посмотри под левой ножкой стола. Будь осторожен».

Притворившись, будто что-то уронил, я выполнил инструкцию. На маленьком клочке бумаги было напечатано:

«12:20, причал Таксин».

Главное в этом причале то, что он связывает надземку с водным транспортом: доехав до конечной станции, спускаешься по лестнице к реке и покупаешь билет в любом направлении — вверх по течению, вниз по течению или на противоположный берег. Сукум ехал в том же отсеке вагона, что и я, но поскольку сделал вид, будто не узнал меня, я не стал к нему подходить в очереди за билетами на катер. Но надо было держаться поблизости, чтобы узнать, куда мы направляемся. Сукум как бы невзначай кивнул в сторону низовий и побежал на пирс, где держался подальше от меня.

Прибыл катер примерно семидесяти футов длиной и десяти — шириной. Рулевой с кормы просвистел во всю силу легких капитану, и тот, повинуясь похожему на азбуку Морзе приказу, осадил суденышко у причала. Свист вызвал в толпе волнение и приступ страха, и люди повалили гурьбой: одни на пристань, другие на палубу. Толпа притиснула меня к Сукуму, и мы наконец оказались вместе.

На корме мы вцепились в стойки из нержавеющей стали, сделанные, чтобы пассажиры во время качки не теряли равновесие. На Сукуме была невероятно кричащая, как у туристов, рубашка с изображением бананов и манго, шорты, из-под которых выглядывали его неожиданно сильные ноги (он обладал комплекцией футболиста), темные очки и соломенная шляпа, которую, когда катер набрал скорость, ему пришлось нахлобучить глубже на голову. Я подозревал, что для нашей встречи Сукум предпочел бы более умеренный климат, чтобы можно было надеть плащ и поднять воротник до глаз.

— Ты наполовину таец и поэтому жертва предрассудков, — начал он. Его смущало, что все его предосторожности привели к тому, что приходилось кричать против ветра в ухо белой туристке, которая сверкала на него глазами. — Но в то же время ты наполовину фаранг, и значит, не пропитан предрассудками, как азиаты, до мозга костей.

— И что из того?

— Мог бы догадаться. Я сам не видел связи, пока твоя мать не упомянула, что засекла Мой с жертвой, то есть Фрэнком Чарлзом. Вот тогда я испугался.

— И ничего мне не сказал. Наблюдал, как я попусту суетился словно последний дурак, — крикнул я.

— Именно, — крикнул он в ответ. — Признаю, тешил себя сознанием, что знаю про это дело больше, чем великий детектив Сончай Джитпличип. Но с другой стороны, сделал все, чтобы тебя предупредить. Ты не можешь пожаловаться, что я цинично наблюдал, как ты безоглядно несешься к смерти.

— Как те два мертвых мужа Мой?

— Да, как они. — Сукум поморщился и покачал головой. — Фаранги утверждают, что азиаты — коррумпированный народ. Может, так и есть. Но это болезнь, против которой мы выработали иммунитет, и большую часть времени держим ее под контролем, потому что в душе понимаем: если коррупция превышает определенный уровень, это ведет к краху. У фарангов этот инстинкт отсутствует. Стоит им дорваться до бобла, и они не знают удержу.

— Слушай, детектив, я бы предпочел, чтобы ты излагал это все в хронологическом порядке.

— Исключено.

Я нахмурился.

— Ты нацепил на себя маскарадный костюм и вывез меня на середину реки только затем, чтобы прочитать двухминутную лекцию о различиях в мировой коррупции?

— Именно.

— И больше ничего не скажешь?

— Нет.

— Почему?

— Тогда все поймут, что информация поступила от меня, и мы оба умрем. А если я дам тебе только несколько ключей, может быть умрешь только ты.

Как я ни старался, не сумел разглядеть в его логике изъянов.

— Хорошо. Дай мне еще какой-нибудь ключ, чтобы я мог двигаться вперед.

— Загляни в журналы, посвященные торговле драгоценными камнями.

— Это все?

Сукум, как камера видеонаблюдения, обвел глазами окружающих нас людей и только после этого прокричал:

— Все. А теперь сменим тему. То досье — самоубийство японца — взял твой транссексуал. Как продвигается расследование?

Он настолько вывел меня из себя, что, если бы не люди вокруг, я бы ему двинул.

Глава 45

Не все, кого встречаешь в деловом центре Гонконга, говорят по мобильному про деньги — только девяносто девять процентов. Не обязательно проводить журналистское расследование, чтобы догадаться: в этом месте все связано со звонкой монетой. С самой первой минуты мне стало стыдно за мои типично тайские черные брюки, белую рубашку и черный пиджак. Я почему-то не подумал захватить гардероб консильери. Наверное, потому, что я здесь не по заданию Викорна. Ничего, зато вооружен одеколоном от Армани.

Я остановился в трехзвездочной гостинице на полуостровной части Коулун, а ювелир и светский лев Джонни Нь, как выяснилось, жил на самом острове. Из местных газет я узнал, что он видный член здешнего братства «голубых». У меня не имелось способов на него воздействовать — разве что ему было бы неприятно, если бы стал известен факт, что некогда он проявил беспечность и женился на женщине. Похоже, ему было лет сорок пять, и, судя по фотографиям, он еще не потерял привлекательности.

Кроме того, я обнаружил, что в Гонконге все дела вершатся в процессе трапез. Вечером гильдия местных торговцев ювелирными изделиями организовывала в отеле «Гранд Хаятт» шикарный фуршет, куда я намеревался прорваться. А пока осматривал достопримечательности самого большого в мире торгового центра под названием «Центральный район Гонконга».

Большинство людей здесь, разумеется, китайцы, но много фарангов, их здесь называют «гвейло», что значит «иностранный дьявол» (не понимаю, почему мы тоже не додумались до такого; шучу).

Если честно, в этом городе будущего вообще нет смысла рассуждать о расах: если человек миллионер, здесь не замечают цвета кожи. Все остальные — второго сорта или хуже. Улыбки продавцов меркнут, а лица становятся враждебными не оттого, что я евразиец, а потому, что на мне присущие моему классу черные брюки и пиджак.

Я зашел купить галстук на вечер, и младший продавец отдал мне его только после того, как внес в компьютер все мои личные данные, — теперь до конца жизни мою почту будут бомбардировать специальными предложениями галстуков по триста долларов. Продавец был одет намного лучше меня и, протягивая покупку в длинном пакете с золотым тиснением, которая обошлась мне больше чем в тысячу гонконгских долларов, не сдержал ухмылки. Вещь была штучная, японского дизайна. Когда-нибудь на аукционе «Сотби» за нее можно будет получить целое состояние. Но неужели я настолько наивен, что полагаю, будто этот галстук способен компенсировать убогость моего остального гардероба? Нет, не наивен, просто захотелось сделать всем назло: я знал, что мне необходим галстук, и купил самый дорогой, какой нашел, — пожалуйста, любуйтесь. Что же до остального — у меня аллергия на капитализм, и я не мог заставить себя приобрести хорошие вещи. А если честно, то и не хотел. Цены здесь настолько раздуты, а продавцы настолько манерны, что я ощутил ностальгию по ленивым тайским торговцам, которым глубоко наплевать, потратите вы свои деньги или будете просто неделю болтаться возле витрин.

Ничего не могу сказать — галстук произвел впечатление. Я зашел в высокотехнологичный общественный туалет, больше напоминающий ванную комнату из дизайнерского журнала, повязал его на шею, а затем испробовал на продавце в другом магазине мужского платья. Тот предложил мне купить новый гардероб — весь, за исключением галстука. Слава Будде, со мной был мой мобильный телефон «Нокия-95» (восемь гигов), иначе я бы вообще чувствовал себя беженцем из «третьего мира». Но дорогущий галстук причислял меня к человеческой расе.

Прежде чем отправиться на фуршет, где должен был появиться Джонни Нь, я решил побродить по городу. И повсюду сталкивался с призраками приказавшего долго жить британского могущества. Особенно это ощущалось в названиях. Главными привидениями были Виктория и Стэнли. Им в спину дышали Джордж и Альберт.

На фуникулере я почти под углом в тридцать градусов поднялся на гору Виктория. Затем проделал знаменитый путь по дороге под названием Стэнли, откуда в одном месте открывается вид на город с тем же названием. Дорога идет по кругу, поэтому дальше можно бросить взгляд на бухту — тоже под названием Виктория. Зрелище великолепное. Рыболовные траулеры с высокими носами соседствуют на воде с гигантскими танкерами, роскошными яхтами, рыбацкими лодками и курсирующими между Гонконгом и Макао скоростными паромами.

В Макао официально разрешен игорный бизнес. В Гонконге тоже можно играть сколько душе угодно — правда, незаконно. Однако здешние доморощенные рулетки печально известны тем, что их легко подрегулировать, а это неизбежно ведет к потасовкам. Так что лучше потратить сорок пять минут и оказаться в бывшем португальском анклаве, где шлюхи из Сибири будут утирать вам лоб после каждого проигрыша. Разумеется, если вы не предпочтете им местных девушек.

Почти божественное чувство: ощущаешь под собой мощное биение силиконового сердца города-государства, десять лет назад отошедшего к Китаю. (Заметили, как с каждой минутой Пекин становится все более похожим на Гонконг?) Но по мере спуска к подножию горы это ощущение проходит.

В переулках района красных фонарей Ван Чай я почувствовал себя совсем как дома. Там оглушительно стучали фишками игроки в маджонг — казалось, неугомонное море перекатывало прямо возле уха гальку. Однако не могу сказать, что манеры местных граждан вполне соответствуют портновскому изяществу их одежды. Вот перед моими глазами хорошо одетый китаец лет шестидесяти сморкается из левой ноздри, зажав пальцем правую, и при этом кренится на ходу влево, чтобы угодить реактивной соплей в тротуар или в кого-нибудь еще (здешние улочки круглые сутки полны народу), но только не в себя. Затем с креном в другую сторону повторяет все с правой ноздрей, зажав пальцем левую. Видимо, в этом не знающем сна азиатском городе людям некогда пользоваться платками.

Мне сказали, что на улице Джордж, которая отходит от улицы Стэнли, есть хороший тайский ресторан, и я решил туда заглянуть — поговорить по-тайски. В Катманду я не скучал по дому, а здесь пробыл всего три часа, и меня потянуло обратно. Ресторан «Савади» я нашел не сразу. Еда там оказалась отменная, но никто не говорил по-тайски: и хозяин, и официанты оказались филиппинцами.

— Думал, вы мастера копировать музыку… — заметил я.

— Филиппинцы способны копировать все, — последовал гордый ответ. — В Америке, Европе и Саудовской Аравии мы изображаем медицинских сестер, и все верят. Следующий шаг — операции на головном мозге. А вы что делаете в Гонконге?

— Изображаю ювелира, — ответил я.

Глава 46

«Гранд Хаятт» — это Рим эпохи Ренессанса, но с большим количеством денег и с меньшим количеством Бога: сводчатые потолки, на каждом углу бронзовые купидоны со светильниками, блестящего мрамора столько, что не знаешь, куда направить баллон с полиролью, цены способны разорить всех, кто не является членом клуба миллионеров. Сходка Гонконгского общества торговцев ювелирными изделиями проходила в главном зале на первом этаже.

Мне не повезло: галстуки у ювелиров недавно вышли из моды. Обязательными стали френчи с воротниками-стойками в стиле Джавахарлала Неру, украшенные алмазами в золоте или серебре, хотя допускались и рубины, сапфиры, лазурит, нефрит, жемчуг, опалы и даже янтарь, но только если оправа представляла собой произведение высокого ювелирного искусства. Аквамарины и другие бериллы не пользуются на Востоке большой популярностью, но, в конце концов, все вертится вокруг четырех параметров: оттенка, чистоты, огранки и размера в каратах. Через несколько минут я не сомневался, что в зале на английском и китайском повторяли только эти слова.

Что касается мужской моды, фаранг: если ты проявил бестактность и заявился на подобное мероприятие в спортивном пиджаке за тысячу долларов, так уж не надевай к нему галстук. Ни в коем случае, сэр. Оставь расстегнутыми две верхние пуговицы пятисотдолларовой рубашки и таким образом прояви свободу духа и продемонстрируй, насколько ты успешен в делах. Можешь даже показать кусочек изящной татуировки под горлом. Галстуки — для наемных работников и служат стигматами управленца среднего звена.

Так почему бы мне не стянуть свой с шеи? Потому что иначе будут разглядывать мои брюки и пиджак. Пусть лучше считают, что я на десять лет отстал от моды.

Хочешь спросить, как я проник на это сборище? В городе, где каждый знает каждого, служба безопасности не очень дисциплинированна. Я заметил, с какой небрежностью гости швыряют золоченые приглашения в серебряную чашу перед швейцаром в накрахмаленном белом сюртуке. Отвлек его своим огромным ослепительно ярким галстуком, помахав перед ним концом, словно рыбой, а другой рукой тем временем выудил из чаши карточку.

— Хочешь посмотреть приглашение? Вот оно. — Ни один миллионер не сумел бы так щегольски швырнуть золоченую карточку в серебряную чашу.

Пораженный швейцар пропустил меня с почтительным поклоном.

Одно не вызывало в Джонни Нь сомнений — он «голубой». Это было ясно как божий день. Я заметил его издалека за огромным ледяным бриллиантом, не меньше ярда в диаметре, возвышающимся над первым столом. Только, извините, был это вовсе не бриллиант: лед отливал оранжево-красным, и от его граней по всему огромному залу разлетались яркие искры. Джонни жестикулировал как типичный гомик, отчего приходили в волнение на его руках браслеты из филигранного золота, а сам в это время поигрывал висящей поверх ворота френча длинной золотой цепью.

Нас разделяла целая армия любующихся собой нарциссов. Многие из них, как и Джонни — все без исключения китайцы, — представляли собой выставки ювелирных изделий, но большинство присутствующих были консервативно одетыми в смокинги деловыми людьми. Однако настоящим праздником этот вечер был для женщин.

Я уже настолько просветился, что знал: для понимающих бриллиант по сравнению с сапфиром падпарадша — обыкновенный булыжник. В тот вечер я вдоволь насмотрелся на сапфиры: эти камни вместе с другими корундами сверкали на слепленных из безукоризненного алебастра изящных китайских шеях.

Всем известно, что драгоценные камни нужны, чтобы засияли женские глаза. И этого сияния в зале было хоть отбавляй: фотоны света извергались из шлифованной поверхности камня, тонули во тьме китайских глаз и снова вырывались наружу. Все женщины в зале считали себя неотразимыми. На одних были традиционные шелковые чеонгсам с подбирающимися к соскам драконами и волнующими воображение боковыми разрезами снизу доверху. Но большинство пришли в платьях, которые представляли собой последние образцы высокой моды от дизайнеров Милана и Токио.

Собравшихся возбуждали их богатство и красота, и мне потребовалось некоторое время, чтобы пробраться к главному столу. Там были хрустящие свинина и утятина на китайский лад, суп с вонтонами,[73] суп из снежных грибов,[74] дим сум, ростбиф по-английски, запеченные в горшочках всевозможные овощи, бланшированный тунец в устричном соусе, тушеная рыба под лимонным соусом, свинина на ребрышках с водяным крессом и зернышками абрикосов, эскалоп с имбирем и чесноком. Я описал только ближайший ко мне угол стола. Но, увидев этажерку с моллюсками в другом конце зала, решил подзаправиться устрицами, прежде чем подходить к Нь. Однако по дороге наткнулся на выставку суши, а затем в глаза бросился стол с десертом, включая блинчики «сюзетт», на которые принимал заказы повар в высоком белом колпаке. У меня потекли слюнки. Я не ел блинчики «сюзетт» с тех пор, как мсье Трюффо баловал нас с матерью этим блюдом в ресторане «Люка Сартон» на площади Мадлен в Париже.

Я застыл, не зная, чему отдать предпочтение: то ли устрицам, то ли блинчикам, — и тут заметил, что за мной наблюдают. На собравшихся в этом зале было навешено столько богатства, что, вполне очевидно, общество позаботилось о своей безопасности: среди гостей находились китайцы от тридцати до сорока лет с каменными лицами, в смокингах, не участвовавшие во всеобщей оживленной болтовне и уж точно не собиравшиеся никого соблазнять. По крайней мере двое из них внимательно смотрели на меня.

Под таким давлением приходится быстро принимать решения. Я выбрал блинчики и терпеливо ждал, пока повар выливает на сковороду массу, добавляет апельсиновый соус и умело протыкает тесто, чтобы оно пропиталось «Куантро». Затем, зная, что мое время в роли уважаемого члена всемирного клуба миллионеров истекает, не выпуская из рук тарелку с горкой изящно свернутых, пропитанных соусом и божественно пахнущих блинчиков, я поспешил к Джонни Нь. Два телохранителя также прибавили шаг и стали сближаться со мной.

Получилось, что мы встретились в одной точке за ледяным падпарадша, где Джонни Нь, поигрывая золотой цепью, флиртовал с молодым человеком. Времени оставалось только на то, чтобы сказать: «Добрый вечер, мистер Нь». Я надеялся, что правильно произнес это «Нь».

Вышибалы растерялись: судя по всему, я знал одного из тех, кто был звездой вечера. Затем они что-то тихо, но твердо сказали Джонни на кантонском диалекте. Так вот, фаранг, если ты думаешь, что тайский язык — это что-то вроде бубнежки нараспев, попробуй приспособить слух к кантонскому варианту китайского языка. По тону Джонни, когда он, бросив на меня быстрый взгляд, пожал плечами, я и не пытался ни о чем догадаться. Затем он повернулся ко мне и перешел на прекрасный английский.

— Не будете ли вы любезны объяснить, кто, черт возьми, вы такой?

Я почувствовал себя Кларком Кентом, когда тот сбрасывает свой помятый костюм и преображается в Супермена. Потянул за галстук, чтобы сорвать с шеи — вот моя истинная личина, — достал из кармана бумажник и показал удостоверение полицейского. Меня интересовало, как будет реагировать Джонни на тайский алфавит и королевскую эмблему. Его лицо поблекло, взгляд стал жестким, когда он, изучив удостоверение, поднял на меня глаза и что-то коротко и без всякого жеманства сказал двум охранникам. Те встали у меня по бокам.

— Идите с ними, — предложил Нь. — Я скоро присоединюсь. — Он с презрительной благожелательностью, на какую способны только жулики, покосился на мои блинчики. — Это можете взять с собой.

Человек хорошего происхождения был бы раздавлен, но меня его презрение нисколько не тронуло. Я по-прежнему держал в руке тарелку и дожевывал последний блинчик, когда мы спустились в подземный гараж. Охранники и я.

Глава 47

Ты заметил, фаранг, даже в самых прекрасных современных зданиях подземные гаражи устроены так, будто их проектировал Сталин? Предвижу: настанет день, и произойдет архитектурная революция, после которой будут строить такие подземные гаражи, за которые можно умереть и в которых не надо умирать. Потомки, глядя древнюю хронику, станут восклицать: «Как они терпели такие унылые стоянки!» «Гнетущие» — вот подходящее слово. Я покончил с блинчиками и теперь не знал, как поступить с тарелкой. Я все-таки чувствовал себя униженным. И пока меня выталкивали взашей, терзался из-за того, что снова выставил себя дураком: «Ну зачем я попер в лоб? Надо было изобразить чертова гонконгского ювелира. Скажи на милость, о чем ты только думай? Все пытаешься доказать, что ты коп, а не консильери. Кого хочешь обмануть?»

Понятно, что в таком состоянии ума я ощутил облегчение, когда Нь подлетел на своем красном «феррари», распахнул пассажирскую дверцу и бросил:

— Залезайте.

Он был по-прежнему во френче а-ля Неру, но драгоценности куда-то спрятал, а две верхние пуговицы расстегнул, отчего производил совершенно иное впечатление. Голос стал на ноту ниже, жесты лишились «голубой» выразительности. Я не устоял и, прежде чем забраться в автомобиль, подал тарелку и серебряную вилку одному из охранников.

«Феррари» нарезал круги по дороге на гору Виктория с такой скоростью, что, казалось, создавал ударную волну. Автомобили меньшего размера уступали нам путь — богатство здесь свидетельствовало о власти, а каждый азиат убедился на собственном горьком опыте: сила всегда права. Нь заговорил только после того, как мы свернули с дороги.

— У вас нет права вести здесь расследование.

Я смиренно кивнул:

— Совершенно верно.

— Вломившись на нашу вечеринку, вы совершенно себя скомпрометировали.

— Святая истина.

— Если в Гонконге коп ведет себя подобным образом, я приказываю сделать из его яиц гоголь-моголь.

— Хорошее выражение. Откуда вы его взяли?

Нь позволил себе слегка улыбнуться.

— Одна из моих матерей была англичанкой. Как и одна из моих жен.

— Ваша английская жена мужчина или женщина?

Этот вопрос Нь почему-то нашел забавным и все еще смеялся, когда охранник впускал нас в его роскошный кондоминиум.

Мы оказались в разноуровневой гостиной с окнами от пола до потолка, через которые внутрь проникала темная энергия расположенного у подножия горы города. В глубине комнаты мягкий свет напольных ламп заливал два парадных портрета десяти футов высотой. Это были сидящие на искусно вырезанных и драпированных парчой стульях китаец и китаянка в зимних одеждах и отделанных мехом мантиях — под ногами пышный ковер. Рук и ног женщины не было видно, на обоих — длинные нефритовые ожерелья и украшенные серебром и золотом головные уборы. Сходство с предками Мой показалось мне настолько сильным, что я сделал шаг вперед, желая убедиться, не те ли это самые люди. Оказалось — другие.

Нь с любопытством посмотрел на меня. Здесь он был у себя дома, расслабился и успокоился. Я же, тупица из «третьего мира», служил ему чем-то вроде фона. Если бы не я, перед кем бы он ощущал свое превосходство?

— Прадед и прабабка с отцовской стороны, — объяснил он. — До революции.

— Вы из Шаньтоу?

— Я ниоткуда. Председатель Мао бросил моих мать и отца в печь, когда мне было четыре года. Рассказывали, что я громко заплакал, когда лопнули их черепа. Так кончилось мое детство и моя личность. — Он махнул рукой, отметая расспросы. — Потом были дальние родственники, приемные родители, некоторые из них иностранцы. В конце концов я оказался в Гонконге. К пятнадцати годам чувствовал себя стариком. Затем встретил учителя и покровителя. За большую цену он поделился со мной своей мудростью: «Не старайся быть кем-то. Не старайся быть никем. Ты уже мертв. Радуйся». Конечно, эти слова ничего не значили, но были частью посвящения, которое для меня стало чем-то вроде химиотерапии мозга, удалившей остатки сознания принадлежности к чему-то. — Нь улыбнулся: не тепло и не враждебно, просто по обязанности. — Могу я предложить вам выпить? Сейчас подходящий момент? Или просто продолжать болтологию? Поздно предлагать вам убраться вон, вы мой гость. Надо же было как-то удалить вас с вечеринки. Умный ход с вашей стороны. В другой ситуации я бы не подумал с вами церемониться. — Он помолчал. — Впрочем, вы стали прекрасным предлогом. Я невероятно устал от этих претенциозных гонконгских мероприятий.

Нь посмотрел на ночной город, должен признать, очень красивый: на фоне черной бухты сияние богатейших небоскребов соперничало с блеском лазерной иллюминации. Он заговорил в окно, а не со мной.

— Вы, наверное, не сознаете, насколько на самом деле ненормальна Мими Мой. Тот, кто с ней не жил, не может этого понять. — Он покосился на меня. — Вы ведь здесь по этому поводу? По поводу Сумасшедшей Мой, доктора химических наук, первой и единственной тайской женщины китайского происхождения, которая занималась в Оксфорде химией и фармакологией и получила степень бакалавра с отличием первого класса?

Я кивнул.

— Без служанки она не способна даже одеться. Когда мы жили вместе, мне порой приходилось наблюдать, как служанка натягивает на нее трусики. Мой не хотела даже мыться сама, и служанка ей помогала. С деньгами тоже не умела обращаться, и служанка должна была контролировать ее кошелек. — Нь улыбнулся — видимо, моему отражению в окне. — Интересный полицейский факт, но вы делаете неправильный вывод. Все намного глубже. — Он покачал головой. — Служанку не заботили деньги. Она и так была уже сказочно богата. — Он снова улыбнулся. — Вот теперь вы действительно удивлены? Возможно, самая богатая рабыня в мире. А ведь большую часть жизни она и была рабыней. Не существовало ничего, что бы она не сделала для Мой. Даже смазывала лечебными кремами ее геморрой. С тех пор как родилась Мими, они представляли собой единое целое. Но Мими — ребенок, понимаете, детектив? Блестящий, остроумный, циничный, красивый, очаровательный, искушенный, прекрасно образованный ребенок. Не такое уж необычное явление среди богатых. Резюме таково: Мими не способна жить без служанки. Но берусь утверждать, что и служанка не согласилась бы жить без Мой. Вместе они представляют два полушария своего собственного совершенного мира, и сами это сознают.

— То есть места для мужа не остается?

— Пока я не требовал к себе внимания, все шло нормально. Я был относительно молод, но уже не юнец. Мне требовалась профессия. А она хотела доказать миру, что, как всякая женщина, способна привлечь мужчину. Хочу сказать, в тот период жизни она еще притворялась нормальной.

— Профессия? Я считал, что вы ювелир. Мы установили, что доктор Мой фармацевт.

По ухмылке Джонни я понял, что он получил необходимую информацию: ему хотелось понять, насколько я много знаю. Оказалось, не много.

— Придется образовывать вас с самого начала. Оставайтесь у меня на ночь. И не беспокойтесь, у меня нет на вас никаких видов. Ваш наряд отбивает у меня к вам всякий интерес.

Глава 48

Служанка-филиппинка подала нам завтрак на просторный балкон с видом на город. Нь указал на парящих над высокими жилыми домами грифов.

— С каждым годом их становится все меньше. Чудо, что они вообще не исчезли.

После кофе и свежих круассанов он отвез меня на конечную станцию железной дороги, где я сел на поезд, идущий в аэропорт. Это был не обычной поезд: все двадцать минут пути по вагонам ходила проводница, проверяя, всели довольны обслуживанием. Она одарила меня обычной гонконгской оплаченной улыбкой, но ее взгляд задержался на моей одежде.

Из аэропорта я позвонил Сукуму и рассказал о проведенном с Джонни Нь вечере. Он отказался что-либо обсуждать по телефону, излучал один только страх, и я понял: груз всей информации, которую еще предстоит узнать, придется нести одному. Как только самолет приземлился в Бангкоке, я позвонил ему снова.

— Мы же договорились, разве не так? Я веду расследование. Ты со мной или нет?

— Не по телефону. Я приеду к тебе домой. Хотя нет, не хочу, чтобы видели, что я был у тебя в гостях. Пусть не думают, что у нас с тобой личные связи.

— Мне изменить внешность?

— А сделаешь?

— Шучу, детектив.

Су кум кашлянул.

— Как насчет железнодорожной станции Хуа Лампонг?

— Через тридцать минут.

Я сижу в привокзальном кафе, пью холодный чай с лимоном и смотрю, как туристы сваливают рюкзаки на платформе, откуда поезда уходят в Чиангмай и по всем северным направлениям. Здесь, как обычно, много людей — в основном тайских крестьян. Они приехали в большой город искать счастья или, ничего не добившись и разочаровавшись, уезжают. Многочисленные продавцы торгуют едой, жулики предлагают донести вещи до такси. Под старомодным табло с вращающимися табличками, на которых обозначено время отправления поездов, висят большие часы. Так и хочется, глядя на них, представить, что все происходит лет сто назад, когда вокзал еще новый, да и часы тоже.

Сукум опаздывал, Сукум трусил. Наконец он появился — в джинсах, черной майке и темных очках. На уровне глаз держал развернутую тайскую газету, и перед каждым шагом, чтобы не упасть, ему приходилось заглядывать под нее. Но при этом шел он походкой полицейского. А увидев меня, дал знак, который должен был означать: не здоровайся. Вместо того чтобы сесть рядом, он устроился за соседним столом и достал пачку сигарет. Сукум — некурящий. Я старался не смотреть, как он открывает коробку, щелкает по ней большим пальцем и, выбив сигарету, неуклюже закуривает. Импровизируя, я выждал несколько мгновений, а затем попросил у него сигарету. Сукум бросил мне пачку. Воспользовавшись ситуацией, я подошел и попросил у него огонька. Сукум не переставая стрелял по сторонам глазами. Я заметил, что его лицо покрылось потом, а майка, промокнув, стала еще чернее.

— Купи газету, — прошипел он.

Я нашел продавца, приобрел свежий номер «Тай рат», снова сел за свой стол, но ближе к Сукуму, и повел разговор так, словно отпускал замечания по поводу сегодняшних новостей.

— Ты в самом деле встречался с Джонни Нь? — Несмотря на страх, Сукума покорил тот факт, что я сумел глубже проникнуть в сердце тьмы, чем он десять лет назад, когда начал расследование по делу Мими Мой.

— Да.

— И он с тобой говорил?

— Говорил. Но этот тип знает, как себя держать, чтобы выжить. То, что он сказал, к делу не пришьешь. Я хочу, чтобы ты заполнил эти пробелы.

Сукум, представив, какая бездонная пропасть разверзлась у него под ногами, покачал головой.

— Хорошо, — прохрипел он. — Рассказывай.

Я поведал ему историю китайского «солдата удачи», в трагедии которого были свои светлые стороны. После «культурной революции», когда Мао объявил его родителей врагами, родственники передавали мальчика из рук в руки, пока его не приютила английская семья, жившая в Гонконге, который тогда был еще британской колонией. Все время получалось так, что его приемные семьи были богатыми и хорошо образованными. И сам он оказался очень и очень неглуп.

Бисексуал, еще довольно молодой — тогда ему было между двадцатью пятью и тридцатью годами, — дерзкий, легко ко всему приспосабливающийся, свободно говорящий по-английски и на трех китайских диалектах, включая теочью, не имеющий моральных принципов красавец Джонни отправился в Бангкок проверить, не откроется ли для него каких-нибудь возможностей с дальней знакомой родных, преуспевающим фармацевтом, которая оказалась всего на несколько лет старше его. Джонни женился на ней через три месяца после того, как они познакомились, хотя не ожидал от брака ни любви, ни семейной жизни в обычном смысле слова.

Мими Мой в традиции китайских женщин из высших слоев была не от мира сего и нисколько не интересовалась сексом. Поэтому они легко заключили сделку: на общественных мероприятиях он будет служить ее респектабельным и приятным на вид фасадом, а она взамен станет обучать его самому тайному и прибыльному аспекту мастерства работающего с драгоценными камнями ювелира. Их симбиоз можно было назвать «браком одиночек».

Когда в моем рассказе прозвучали слова «драгоценный камень», я внимательно всмотрелся в лицо Сукума. Тот впал в глубочайшее уныние.

— Вот только Мой вообще ничего не знала о драгоценных камнях. Ведь так, детектив?

Сукум застонал, а я продолжил:

— Разве что могла отличить настоящий сапфир от подделки. Этому она, без сомнений, научилась, еще сидя на коленях у матери.

Сукум закурил вторую сигарету. Я решил, что эту — не только для виду.

— Продолжай. — Он задохнулся дымом.

— Так всегда бывает, если речь идет о Китае: на каком-то этапе требуется историческое отступление. Я имею в виду триаду 14К.

Сукум как раз стряхивал пепел, уронил сигарету в пепельницу, а когда извлек ее оттуда, она оказалась черной, и ему пришлось закуривать новую.

— Я не имел представления о широте размаха операции триады. Не знал, что ему удалось колонизировать половину стран Тихоокеанского бассейна.

— За пределами Гонконга это общество не называется 14К, — прошипел Сукум. — Он разве не сказал, какое они взяли банальное тайское название?

Я удивленно изогнул брови.

— Конграо, — выдал Сукум. — Называй так, если говоришь об этом со мной.

Конграо значит «наша вещь» и, как в случае с коза ностра, слово может употребляться в разговоре, не вызывая дурных мыслей. Фраза, которую слышишь тысячу раз за день.

— Хорошо. История Конграо уходит корнями в девятнадцатый век…

— Семнадцатый.

— Как скажешь. Китайские тайные общества по сути глубоко религиозны. То, что наблюдают белые на церемониях — все эти тарабарские заклинания, идолопоклонничество да игра на суеверии, — призвано затуманивать мозги, запугивать и приводить к беспрекословному подчинению членов клана. Нечто подобное мы наблюдаем у сицилийцев. Но фаранги не понимают, что азиатские общества, особенно криминальные, не просуществовали бы столько столетий, если бы в них не было заложено духовной основы. Обряды эффективны, потому что за ними стоит нечто.

— Верно, — кивнул Сукум, зажигая дрожащими руками очередную вонючую сигарету.

— И как часто бывает в Азии, — продолжил я, — организационная сторона культа является прерогативой одной семьи. В ее обязанности входит поставлять жриц, которые руководят обрядами.

Вот теперь, когда я выпустил кота из мешка, Сукум, похоже, испытал почти облегчение.

— Мы говорим об исключительно успешной операции, которую столетиями обеспечивали преданные мужчины и женщины. Они никогда не считали себя преступниками, а только людьми, столкнувшимися с необходимостью выживать во враждебной среде, где требуется беззаветная верность, полное сохранение тайны и где ученичество длится более пятнадцати лет. Вот почему так важны обряды и вот почему жрицы должны быть на уровне. Основываясь на вековой системе конфуцианских ценностей, Конграо давно держит первенство в Тихоокеанском регионе, выступая в роли ростовщика, предоставляющего займы под грабительские проценты. Например, все крупные незаконные геофизические исследования в Камбодже, Таиланде и Малайзии финансируются именно Конграо. Но даже геофизические исследования не идут ни в какое сравнение с самым прибыльным делом, которое в течение трехсот лет неизменно приносило доход и охранялось самым тщательным образом. Героин и амфетамин — хорошие для товарооборота культуры, но и они близко не дают тех денег, как этот бизнес: покупка, огранка, полировка, подделка, контрабанда и продажа драгоценных камней.

Сукум перестал курить. Сигарета торчала у него между пальцами, и он не сводил с нее глаз. Не мог вымолвить ни слова. Поэтому я продолжил:

— Во многих отношениях Мой — идеальная жрица. Старшая дочь в семье, которая столетиями главенствовала в бангкокском отделении организации, с этой точки зрения — лучший выбор. Но с другой стороны, на нее опасно полагаться, поскольку она на самом деле полусумасшедшая. Поэтому Конграо потребовался человек, который бы присматривал за ней. Кто в этом смысле подошел бы лучше ее служанки, от которой Мой всю жизнь зависела и физически, и психически? Так служанку произвели в жрицу или в прислужницу Мой во время проведения обрядов. Она умна, управляема и на все сто китаянка. Никто не удивился, что ей удалось разбогатеть, это казалось вполне естественным, и ее уважали зато, что она сумела сколотить состояние, не нанеся ущерба обществу. Это стало возможным, потому что она упорно училась и узнала очень много о драгоценных камнях, особенно о сапфирах. И особенно об одном их виде, который называется падпарадша.

Я помолчал и посмотрел на Сукума. Детектив так и не сумел оправиться от ужаса и застыл, словно в трансе, не позволяя телу ни малейшего движения.

— Скажи мне, кхун Сукум, я уверен, ты знаешь: сколько людей из тех, что присутствовали в тот вечер на церемонии в доме Мой, связаны с торговлей драгоценными камнями?

— Все, — пробормотал он. — Служанка десятилетиями привлекала ювелиров и торговцев драгоценными камнями. Она заправляет всем ювелирным рэкетом в Таиланде. Ни один человек не уцелеет, особенно занимающийся сапфирами, если не вступит в Конграо, то есть не окажется у нее под пятой. Даже гости, не связанные с торговлей драгоценными камнями — политики, важные юристы, высшие полицейские чины, — благодаря действиям служанки куплены на деньги ювелирной индустрии.

— Да. Именно это сказал мне Джонни Нь.

Я замолчал. Хотел послушать, что еще мне поведает Сукум. Во всей истории это было самым интересным, хотя я сомневался, что даже он после десяти лет расследования, которое рано или поздно запретят, знает многое.

— Служанка, вероятно, лучше, чем кто-либо другой в Конграо, понимала, какой риск несет слишком большой успех. Так? — Я вынул из пластикового пакета захваченные с собой журналы. Среди них были и западные, но большинство местных. Их можно было назвать отраслевыми изданиями ювелирной промышленности. — Вот ее блестящая стратегия.

Я показан на белого мужчину в смокинге на центральном развороте. Подпись пространно объясняла, что местная гильдия ювелиров и торговцев драгоценными камнями, основываясь на опыте других профессиональных объединений, решила учредить должность человека-символа или иностранного представителя, который будет называться «послом» и являться общественным лицом гильдии на Западе, где проживают большинство клиентов. На должность посла по особым поручениям тайской ювелирной индустрии гильдия имеет честь назначить господина Роберта Томпсона.

— Убери, — пошипел Сукум.

— Ведь это ее третий муж. Тот, что трагически умер молодым от инфаркта, в то время как Мой и ее служанка были за границей. Тебе не кажется интересным, что служанка убедила гильдию назначить послом мужа своей госпожи?

Сукум не проявил желания говорить, и я вытащил другой, более свежий номер того же журнала.

— Тайская гильдия торговцев драгоценными камнями снова утверждает на должность своего посла фаранга. На этот раз им оказался француз Марсель Легран. Тоже в смокинге, ему тоже оказана честь назначения. Легран — этот тот, кого сбил пикап. — Я поднял глаза на Сукума.

— Ей не требовалось никого убеждать. — Он наконец решил перейти к сути. — Надо было делиться результатами своего жульничества с другими — я имею в виду торговцев драгоценными камнями. Взгляни на проблему в целом. Конграо не только обманывала нескольких региональных торговцев и сети розничных продаж и разоряла ювелирную индустрию соседних стран: Камбоджи, Малайзии, Шри-Ланки, Вьетнама и даже Бирмы — всем досталось.

— Понятно. И с самого начала было очевидно, что рано или поздно жертвы начнут мстить. Но с кем расправиться за беспрецедентное надувательство со стороны тайцев? Таиланд — загадочная страна не только для фарангов, но и для наших соседей. Язык в основном недоступен, бизнесом, скажем так, руководят семьи, которые умеют оставаться анонимными. Девяносто процентов оптовиков, торгующих ювелирными изделиями, чтобы не платить налоги, нигде не светятся.

Сукум кивнул.

— Так что это была очень умная мысль — прибегнуть к защитной коррозии.[75] Пусть удар принимает на себя подставной фаранг. В конце концов, в таких ситуациях убийства носят символический характер. Денег пострадавшим все равно не вернуть, но, отомстив, обиженная сторона успокаивается, и через некоторое время можно снова начинать вести дела в Азии.

— Все верно, — кивнул Сукум.

— Думаю, Уитерспун и Джонни Нь оказались слишком сообразительны, чтобы попасть в ловушку. Зато Томпсон и Легран с легкостью угодили в нее. Оба умерли. Удар был нанесен с таким мастерством, что полиция не нашла доказательств нечестной игры.

Не обращая внимания на сопротивление Сукума, я достал самый свежий из журналов, он вышел меньше года назад, и показал фотографию Фрэнка Чарлза. Американец тоже был в смокинге, и надпись свидетельствовала, что он почетный представитель почетнейшего общества тайских торговцев драгоценными камнями. Но Сукума фотография не взволновала. Он лишь махнул рукой.

— Это уже после меня. Я понятия не имею, как развивались события после того, как я поймал ее на уклонении от налогов. Теперь ты сам по себе, мне больше нечего добавить. Общее представление у тебя есть. Все, что ты с этого момента обнаружишь, не имеет ко мне никакого отношения. Остальное узнавай у Мой.

Я понимающе кивнул, затем заметил, что он слишком уж настойчиво постукивает по пепельнице. Когда Сукум ушел, я приподнял ее и обнаружил газетную вырезку. Даты на ней не стояло, но бумага успела пожелтеть.

Контеа, Танзания. Не так давно в маленькую деревушку на крайнем юге сонной африканской страны явился и быстро исчез Годо.[76] В прошлом году во время пробного бурения шурфа корпорация, занимающаяся поисками залежей драгоценных камней, обнаружила так называемый галечник — техническое название непривлекательных маленьких камешков цвета сырых креветок. Эти камни из семейства сапфиров почти не имеют ценности, но часто служат индикатором присутствия своих дорогостоящих собратьев.

На целых полгода деревня стала местом средоточия бульдозерной и просеивающей техники, передвижных домиков, опор мобильной связи и небольшой армии обеспечения, куда входили кухня, прачечная и проститутки.

Но оказалось, что сапфиры в этом месторождении низкого качества — неинтересной окраски и с другими изъянами — и их невозможно выгодно продать. Двадцать первый век отхлынул, как высокий прилив, оставив местным жителям горы развороченной земли, и они продолжают чесать затылки: неужели это был не сон? Вот что говорит владелец лавки Иомо Матембеле:

— Мы уже думали, что Бог избавил нас от бедности, но Бог ушел обратно на север, а у нас остались белые дьяволы, которые рыщут по берегу реки и покупают за бесценок дешевые камешки.

Глава 49

О деле Мими Мой и Фрэнка Чарлза я снова вспомнил только ближе к обеду. И из любопытства, и укоряя себя за то, что не занялся им раньше, решил прочитать о камнях падпарадша в Википедии.

Поскольку эти камни очень редки, их часто подделывают: синтезируют в лабораторных условиях или получают из обычных оранжевых или розовых сапфиров путем поверхностной диффузии бериллия. Этот процесс предполагает нагрев камней с раздробленным хризобериллом, источником бериллия в этой обработке.

Большинство сапфиров падпарадша (как и сапфиров других цветов) подвергают термической обработке при различной температуре, что позволяет сделать их цвет более насыщенным и исправить чистоту. Хотя процедура может снизить стоимость камня, но она общепринята и не запрещена, если о ней сообщается покупателю в процессе сделки.

Однако метод поверхностной диффузии бериллия повсеместно осуждается. Если такой камень расколоть или подвергнуть шлифовке или новой огранке, слой цвета «падпарадша» может исчезнуть (хотя встречаются поддельные экземпляры, у которых цвет распространяется на глубину от поверхности). Проблема в том, что подделку трудно определить, поэтому, прежде чем тратить деньги на камень, следует обзавестись сертификатом авторитетной геммологической лаборатории.

Самые редкие падпарадша полностью естественного происхождения, не подвергшиеся ни бериллиевой, ни какой другой обработке, в том числе термической. Найти камень натурального происхождения с сертификатом авторитетной лаборатории крайне трудно, и их цена чрезвычайно высока. Стоимость сапфира падпарадша высокого качества, не подвергавшегося термической обработке, начинается от пяти тысяч долларов за карат и в зависимости от размера, цвета, оттенка, огранки и чистоты доходит до двадцати — тридцати тысяч долларов за карат.

Я решил броситься головой в омут и подъехать к дому Мой у реки на полицейской машине.

Со стороны суши открывался совершенно иной вид: можно было решить, что это обычное поместье с длинной закругленной подъездной дорожкой, обсаженной тропическими растениями. Орхидеи всех оттенков росли, как сорняки, в подвешенных на фикусы и пальмы скорлупках кокосовых орехов. Красная пуансеттия, амариллисы и плющи увивали и расцвечивали подъездную аллею, суккуленты на бамбуковых подпорках у большого пруда были такими сочными, что, казалось, откусят руку. На большом кусте антуриума прицветники были цвета задницы бабуина и такие же неприличные, и из них торчали маленькие золотистые фаллосы.

Вход в дом напоминал тайский храм, в северо-западном углу владений как положено находилось украшенное гирляндами лотосов святилище. Кто-то уже совершил домашним богам подношение из риса, апельсинов и бананов.

Я три раза решительно нажал на электрический звонок — хотел непременно прорваться в дом, в каком бы Мой ни была настроении. Открыла служанка и, заметив за моей спиной полицейскую машину, пригласила внутрь. Она выглядела, как всегда, безукоризненно опрятной в своей черной с белым форме — высокая, изящная, с парящим над отделанным оборками воротником уныло-вытянутым луноподобным лицом. Мне показалось странным, что служанка, не предупредив Мой, провела меня по полированному тиковому полу центральной части дома на террасу.

Крики доктора Мой я услышал задолго до того, как увидел ее. Зачем служанке понадобилось, чтобы я застал ее госпожу в разгар утреннего приступа раздражения? Может, таким образом она давала мне понять, кто здесь главный? К моему удивлению, Мой ругалась не на своем родном теочью и не на тайском, а на английском пансиона благородных девиц.

— Пролила, мерзавка, какао на мой любимый чеонгсам, — подвывала она слегка истерично, не видя меня. — Сколько жизни ты мне еще испортишь до того, как окончательно убьешь?

Я машинально повернулся, чтобы рассмотреть выражение на лице служанки, — никакого. Мой сидела в шезлонге, без бюстгальтера, в большой черной майке, которой могла бы спокойно прикрыть чресла, если бы захотела. Но, даже увидев меня, не сделала усилия — продолжала дуться, выставив промежность на всеобщее обозрение. Затем поморщилась и подтянула майку.

— А он какого черта здесь делает?

Вместо ответа служанка вернулась с серебряным подносом, на котором было, видимо, то, что служило завтраком Мой: горсточка таблеток разного размера и цвета и маленький медицинский пузырек с пипеткой. Я решил, что пипетка и есть звезда шоу: Мой осторожно сжала резиновый колпачок, сунула пипетку в пузырек, позволила резине расправиться и некоторое время изучала содержимое стеклянной трубки. Оставшись довольна, она запрокинула голову и вылила прозрачную жидкость в рот. Затем проглотила таблетки. Что бы там ни было в пипетке, снадобье подействовало довольно быстро. Разбитая на кусочки личность Мой начала обретать целостность. Она встала и расправила майку так, что та прикрыла ее бедра до середины. Совершилось чудо — к ней вернулось изящество, и она протянула мне руку для поцелуя.

— Какой замечательный сюрприз, — проговорила она бесстрастно. — Не угодно ли сесть?

Я опустился в кресло на краю балкона у ограждения прямо у реки, на которой в этот час не прекращалась веселая суета: буксиры выводили на фарватер корейский контейнеровоз, с ревом промчались две змееголовые лодки с автобусными моторами на шлюпбалках, женщины в соломенных шляпах, каждая в своем сампане, везли овощи, рыбу, фрукты — все, что могли продать. Я немного удивился, заметив голых визжащих мальчишек из бидонвилля. Они с упорством, присущим только очень юным, фанатично, раз за разом ныряли в реку с принадлежащего Мой причала.

Хозяйка щурилась на безжалостный свет. К ней внезапно вернулась светскость, и она не спрашивала, зачем я пришел.

— Я ездил в Гонконг повидаться с вашим бывшим мужем Джонни Нь.

Выдавая информацию на-гора, я не сводил глаз со служанки. Надеялся, что при упоминании этого имени та хотя бы на секунду прервет уборку. Не тут-то было. Мой, напротив, закрыла ладонью рот, а когда оторвала руку от губ, я не сумел понять выражение ее лица: но не потому, что не было никакого выражения, а потому, что оно показалось мне слишком сложным и не поддающимся объяснению. Удивление? Волнение? Пустое любопытство? Злость? Все вместе вперемешку с предвкушением чего-то приятного? Но никакого страха.

— Хотите какао?

— Спасибо, на этот раз нет.

Мой шагнула ко мне. Я решил, что она собралась занять любимое кресло у перил, но, проходя мимо, Мой удивила меня — погладила ладонью по лицу.

— Вы такой интересный, такой невинно-опасный, как лорд Джим. Повидались с Джонни и уцелели. Удивительно, как он не съел вас с дим сум. И что же он вам сказал? А если что-то и сказал, то, наверное, от скуки. Скука — его единственная слабость. Надеюсь, он предварил свой монолог признанием, что он из Конграо? Что мы владеем им до последней молекулы его ДНК?

Меня поразило, что прозвучало слово «Конграо», но ты можешь возразить, фаранг, сказать, что формально фраза Мой невинна, ведь она же была замужем за Джонни Нь.

— Этого не потребовалось: то, как он старательно избегал всего, что связано с «вашей вещью», сделало и так все понятным. Но он за несколько часов открыл мне глаза на то, что я и без него узнал бы через неделю-другую.

Мой села в кресло, вытянула и скрестила ноги.

— И что же это? — безжизненным голосом поинтересовалась она.

Я достал журнал ювелиров за март 2007 года и открыл на странице, где говорилось, что знаменитый голливудский режиссер Фрэнк Чарлз глубоко тронут предложением занять должность посла тайской гильдии торговцев драгоценными камнями. Затем встал и положил журнал ей на колени. Мой бросила на него взгляд, вздохнула, спихнула на пол с колен и выжидательно посмотрела на меня. Я вернулся в пальмовое кресло, подался вперед и, подпустив в голос немного горечи, спросил:

— Почему, Мими? Будда свидетель, он был вашим другом.

Мой непонимающе уставилась на меня, открыв от изумления рот, и повернулась к служанке, заговорив на родном языке. Наверное, спросила:

— Ты слышала, что сказал этот болван?

Впрочем, слова могли быть другими, но смысл несли именно такой. Теперь и служанка смотрела на меня как на умственно неполноценного.

Мой медленно, протяжно поинтересовалась:

— Вы уверены, что не нужно укрепляющего какао? Мне кажется, детектив, это то, что вам требуется.

Внезапно ставшим величественным голосом она отослала служанку, и та немедленно исчезла с балкона.

— Позвольте мне задать вам вопрос в качестве химика. Когда производилось вскрытие, патологоанатом, не представляю, кто это, должен был составить список обнаруженных в теле веществ.

Я кивнул.

— Был среди них бериллий?

Я снова кивнул.

— Вероятно, найден под ногтями?

Я позволил себе еще один кивок.

— Честно говоря, детектив, я могла бы на этом остановиться. Но из уважения к вашей устрашающей матушке скажу больше.

Вернулась служанка с сигарой, сунула в рот Мой и зажгла. Та глубоко затянулась и выдохнула густой серый дым.

— Падпарадша поздно появились на земле «Нихон коку»,[77] — начала она, едва заметно улыбаясь. — Не будем об этом забывать. И оставим на время беднягу Чарлза. Ведь это его чертов фильм сбил вас с толку?

Она посмотрела на меня со снисходительной благожелательностью, которая во всех нормальных людях вызвала бы острое чувство возмущения. Но Мой на этом не успокоилась:

— Забавно. Ведь вы же полицейский. Хотя Фрэнк — величайший на свете шарлатан. Истинный профессионал по всем статьям, примерный американский воспитанник прославленной академии шарлатанов под названием «Голливуд».

Мой взмахнула рукой.

— Не хочу врать: он ощущал и совершал все эти романтические, чувственные, идущие от неуверенности в себе духовные чудачества. Но это была воображаемая сторона его натуры — то, чем он хотел бы стать. Но я ему кое-что дала. Целых три недели он испытывал желание умереть таким же образом, как это произошло в кино. Потому заставил участвовать в этом бедную Ах Тинь… м-м-м… не то чтобы она была против. Ах Тинь ненавидит мужчин, особенно тех, кто дружен со мной, и охотно приходила на репетиции. Но, как вы понимаете, ни одному тайскому копу, если он хочет остаться в живых, не придет в голову ее за что-нибудь арестовать. Конграо не позволит. Меня вы можете арестовать в любое время — это ничего не изменит. Видите ли, теперь настоящая жрица — она. Гораздо лучше меня справляется со всеми этими мумбо-юмбо. Мне кажется, Ах Тинь даже верит в эту чепуху. Ведь благодаря ей она стала сказочно богатой. Ах Тинь — всего лишь типичная суеверная китайская крестьянка.

— Что же произошло? — спросил я. — Неужели Фрэнк Чарлз довел себя до такого романтически суицидального состояния, так страдал от любви и ожирения, возненавидел себя, испытывая кризис среднего возраста, что решил поразить мир единственным доступным ему способом — умереть на экране и таким образом сорвать аплодисменты, которых ему не хватало в жизни? Что в итоге случилось?

— Конечно, он струсил. Фрэнк был выкормышем кинематографа, фантазии. Думаю, он употреблял наркотики, чтобы отвлечь сознание от того, что собирался сделать. Но когда решительный момент приблизился, его намерения улетучились. Он пребывал в расстроенных чувствах. Никакого надежного пристрастия. Даже его увлечение химическими препаратами было беспорядочным.

Мой оценивающе посмотрела на меня. Видимо, хотела убедиться, что я готов к тому, что она собирается сказать дальше.

— Для человека несноснее самоубийства только несостоявшееся самоубийство. — Она коротко улыбнулась. — Боюсь, Ах Тинь в мое отсутствие застала его в момент слабости и, нарушив мои строгие указания, рассказала… м-м-м… об одной вещи, которую Конграо затевала за рубежом.

— Она привлекла его, потому что ей требовался очередной козел отпущения? Конграо внедрялась в Японию?

При слове «Япония» Мой пару раз прищурилась, давая понять, что я правильно догадался.

— Только дело было не во внедрении в Японию. — Ее лицо стало веселым, и она пустила по балкону длинную струю дыма. — Мы больше ста лет занимались поставками в Японию, но после поражения в войне с этой страной произошла ужасная вещь. Психика населения стала наполовину белой. Поэтому у японцев такой разброд в голове. Вместо того чтобы полагаться на азиатскую интуицию, они полагаются на науку. И от этого становятся очень уязвимыми. — Мой давилась, пытаясь сдержать хохот. — Видите ли, они обзавелись лабораториями. У фарангов пользующиеся доверием, оснащенные по последнему слову техники лаборатории — это нечто вроде Слова Божьего. И подобно Богу, они удивительно ненадежны.

Больше она не могла сдержать смех. На террасу вышла служанка — наверное, проверить, все ли в порядке с госпожой — и тоже едва заметно улыбнулась. Убедившись, что беспокоиться не о чем, она вновь удалилась в темную тиковую глубину дома.

Мой покачала головой.

— Привлекла его? Ах Тинь привлекла Фрэнка Чарлза? Адвокат мог бы так выразиться. Но правильнее сказать: она помахала перед его носом морковкой, и он сразу превратился в ненасытного осла. Когда она рассказала ему о замысле как бы по секрету, чтобы не впутывать меня (Ах Тинь ограждает меня от всякой реальности, особенно если речь идет о мужчинах), его уже было не остановить.

Мой настолько оживилась, что даже приподняла свое тело со стула.

— Понимаете, в этом вся суть. Если бы он только время от времени подвергал термической обработке пару-другую дешевых бирманских сапфиров и довольствовался скромным барышом, японцы сочли бы жульничество частью игры. Но он мыслил по-американски масштабно — хотел все сразу и поэтому поехал в ту Богом забытую деревню в Танзании и скупил весь сапфировый хлам буквально килограммами.

Я ждал, ждал, но Мой не продолжала. Впала в какую-то мечтательность.

— Не понимаю, — наконец подал я голос.

Потребовалось минуты две, чтобы мои слова до нее дошли.

— Неужели? Чтобы все понять, необходимы две составляющие: температура тысяча шестьсот градусов по Цельсию и бериллий.

— Вы подкупали японские лаборатории, которые проверяли камни?

Она махнула рукой.

— Все не настолько тонко. Тайцы не знают, как подкупать японские лаборатории, если такое вообще возможно. Просто эти лаборатории были не в курсе событий. Не знати или не верили, что тайцы могут быть одновременно такими ловкими, такими хитрыми и такими смиренными. К тому же их тесты на бериллий были грубыми и неточными. И еще: в счетах мы не употребляли слово «падпарадша» — только «сапфиры». Японцы считали себя хитрецами: думали, что покупают суперценные падпарадша, а мы об этом не подозреваем. Они полагали, что обманывают нас, чего мы и добивались. Японцы — ужасные расисты, нисколько не изменились со времен «нанкинской резни».[78] У них в голове не укладывалось, что наш деградирующий желтый народ способен их перехитрить. Мы никогда не продавали товар по рыночной цене — тридцать тысяч долларов за карат, — всегда на двадцать пять процентов дешевле. Старались убедить японцев, что они приобретают камни из подлинных тайских копей, где добывают лучшие в мире экземпляры сапфиров падпарадша. И лишь когда японцы начали продавать свои тайские падпарадша, которые были на самом деле никудышными африканским сапфирами, в Америку, где лаборатории компетентнее и работают оперативнее, они поняли, какую шутку сыграло с ними Конграо. А поскольку мы не заявляли, что торгуем сапфирами падпарадша, то и спросить с нас было нечего. Эта афера разорила половину их торговцев драгоценными камнями. Банкротства происходили повсюду: от Нагасаки до Саппоро. — Мой потерла подбородок. — Нехорошо смеяться.

— Но вы убили Фрэнка Чарлза. Поставили своим представителем, зная, что японцы рано или поздно с ним разделаются.

— Детектив, вы ужасно наивны и из-за этого неправильно судите о человеческих характерах. До сих пор считаете Фрэнка Чарлза жертвой только потому, что его грохнули. Все происходило как раз наоборот. Если фарангов одолевает алчность, они не знают удержу. Сообразив, как работает схема, Фрэнк превратился в фанатика. Ах Тинь умоляла его угомониться: он продавал слишком много, что нарушало баланс. Однако он не только не послушался, но и сам начал обрабатывать камни. Подогревал до тысячи шестисот градусов по Цельсию, добавлял бериллий и очень преуспел в этом деле. По сравнению с нашими людьми подходил к процессу более методично. Даже потратил деньги и приобрел новые печи и описание процесса, что позволило ему соблюдать время обжига до миллисекунды. Видите ли, детектив, суть Фрэнка Чарлза, так сказать, источник его бытия, — алчность. Вполне симпатичный малый, он действительно хотел снять хотя бы один сносный фильм, но его всю жизнь гнула жадность. Он был жадным-жадным-жадным. Поэтому так растолстел и поэтому захотел на шестидесятилетие десять девчонок в одном джакузи. Никаких психологических тонкостей, лишь старомодная алчность и хищнический американский дух.

Мне надоело, что она высмеивает мою наивность. Я долго молчал, обдумывая дело от начала до конца. И через пять минут все еще качал головой.

— Но тот способ, каким его убили, Мими, то, как он умер… Это ведь ужасно!

Она невозмутимо затянулась и затушила сигару.

— Вы представляете, насколько дотошными могут быть японские ювелиры? Всю жизнь, словно поблескивающие насекомые, трудятся на микроскопическом уровне — сбривают микрон здесь, микрон там, контролируют свой мир до такой степени детализации, что можно сойти с ума. Неудивительно, что все они мужчины. Страсть властвовать — вне шкалы человеческих ценностей. Представьте, что происходит, когда такой мужчина обуреваем ненавистью или жаждой мести.

Я быстро заморгал.

— Но кем бы ни был преступник, он как-то раздобыл копию фильма. Знал, что картина не шла на широком экране и о ней не слышало ни одно важное лицо…

Я запнулся, поскольку Мой метнула один-единственный взгляд в глубину дома, где скрылась служанка. Я понял: больше она не скажет о деле ни слова — незачем. Но все-таки решил задать еще вопрос:

— Значит, это было в интересах Конграо — подставить козла отпущения? Содействовать преступлению и одновременно обеспечить надежное алиби, а именно: доказать, что ставший жертвой Фрэнк Чарлз совершил самоубийство во время съемок фильма? Вот почему Уитерспун, тоже член Конграо, получил приказ послать мне копию? Вы все еще торгуете с японцами? Полагаю, их нужно было как-то успокоить?

Мой не ответила. Разговор был окончен. У меня остался последний туз.

— Доктор, токсиколог обнаружил в крови Фрэнсиса Чарлза тубокурарин хлорид. Каким образом ювелир сумел его достать? Откуда вообще узнал, что он потребуется? Фрэнк Чарлз был парализован, но в полном сознании, когда Сузуки пилил его череп, вскрывал и ел мозги.

Вместо ответа Мой одарила меня одной из тех улыбок, когда уголки ее губ поднимались вверх и обнажали клыки.

Я встал и, пройдя через дом, где не обнаружил никаких следов служанки, оказался с другой стороны. Там два охранника Мой разговаривали с копом, сидящим в полицейской машине — той, на которой я сюда приехал. Увидев меня, охранники распрямились, но я заметил, что они глупо ухмыляются какой-то истории водителя. Я сел на заднее, а не на переднее, как обычно, сиденье.

— Куда? — спросил шофер.

Я посмотрел из бокового окна на великолепный дом Мой и реку за ним, на голых ребятишек из трущоб, орущих и ныряющих с причала.

— Вот самая странная история из всех, какие я слышал. — Говоря это водителю, я не сводил глаз с тощих мальчишек. — Давным-давно сюда приехал с Запада богатый человек. Случилось так, что он запутался в собственной мечте, предсказав до мельчайших деталей, каким образом умрет.

— Что? Так куда едем?

Я задумался.

— В «Силом». Это грязная трехзвездочная гостиница напротив индуистского храма.

Храм назывался «Шри Мариамман», и вокруг него всегда толпились продавцы цветов, благовоний и амулетов. Понятия не имею, почему в центре Бангкока должен находиться индуистский храм, но он невероятно знаменит и славится святостью, если судить по количеству охры и красной пудры, которое люди рассыпают на его святилища, и числу полуголых индийских святых, приезжающих сюда помолиться из таких мест, как Варанаси. Обычно они останавливаются в той же трехзвездочной гостинице, где японский ювелир господин Сузуки совершил самоубийство. Строго говоря, не было никакой следственной необходимости посещать его бывший номер. Все касающиеся его смерти улики хранились в полицейском управлении. Но я испытал что-то вроде животной потребности оказаться в том месте, где коротышка японец — согласно одному из донесений он был ростом пять футов два дюйма — привел себя в состояние управляемого оргазма ярости. Неудивительно, что менеджер отеля, суеверный таец, до сих пор не заселял номер и даже ставил перед дверью чашу с плавающими бутонами лотоса. Он пропустил меня, не задавая вопросов, как только я показал ему удостоверение полицейского.

Комната была очень маленькой и стоила всего пятьсот баг за ночь. Крохотное окно, безукоризненно чистое изнутри, казалось темным от уличной гари. Сузуки переехал сюда из пятизвездочного отеля, после того как его коллеги по торговой делегации уехали в Японию. Неужели это они назначили его убийцей? Или не подозревали о том, что он намеревался сделать? Ведь ему наверняка требовалась помощь.

Вопреки всякой логике я предпочитал думать о нем как об одиночке. Не хотел верить, что для выполнения своего плана он прихватил с собой целую команду головорезов из якудзы, хотя в полицейских донесениях говорилось, что делегацию сопровождали несколько телохранителей. Я решил, что, пользуясь силой своей личности, японец заманил Фрэнка Чарлза в его убогую комнату на сой 4/4, но каким образом он ввел американцу-тяжеловесу полный шприц тубокурарин хлорида — на это у меня не хватало воображения. Как только яд парализовал жертву, убийца включил домашний DVD-проигрыватель, чтобы следовать инструкциям режиссера собственного экзотического «самоубийства». Или он до этого столько раз смотрел кинофильм, что прекрасно помнил каждую деталь? Ему, разумеется, требовалась дисковая пила, но для квалифицированного ювелира достать такой инструмент не составит проблемы.

Сузуки более других пострадал от мошенничества Фрэнка Чарлза и Конграо — журналисты писали, что он лишился всего и остался с кучей долгов.

Судя по всему, он решил, что торговля сапфирами падпарадша — его звездный час, и рискнул всеми своими средствами, даже заложил бизнес. Но, купив ярко окрашенные камни, обнаружил, что они стоят лишь малую толику того, что он за них заплатил.

Человек чести и страстный поклонник японского искусства владения мечом, постоянно упражняющийся в этом мастерстве, он, как мне казалось, был непробиваемым интровертом и никому не рассказал, что задумал. Считал, благородство его последнего поступка посмертно вернет ему в глазах общества доброе имя.

Я представил, как он трудится над усаженным на кровать в доме на сой 4/4 обездвиженным телом американца и размечает череп, где, согласно кинофильму, следовало сделать распил. Представил, как дисциплинированной душой этого низенького человечка полностью овладевает демон мести. Он ел мозги из черепа, сырые, как суши.

Через несколько часов после убийства Фрэнка Чарлза японец вернулся сюда, сел на пол скрестив ноги и, глядя в грязное окно, выпустил себе кишки.

В управлении я выяснил, где держат личные вещи Сузуки, зашел в хранилище и подписал формуляр. Пришлось подождать, пока женщина принесет мне необычно длинный металлический ящик. Правила требовали, чтобы я надел пластиковые перчатки. Так я и поступил и достал лежащий в углу ящика тяжелый предмет. Инструмент был намного меньше, чем я ожидал, меньше тех дисковых пил, которыми пользуются хирурги, но, как я решил, такой же мощный, если не мощнее. Диск был достаточной величины, чтобы прорезать человеческую кость на глубину четверть дюйма. Это был инструмент ювелира — режущая кромка диска усилена промышленными алмазами. А еще диск был запачкан кровью. Среди вещей нашелся и другой диск — DVD, черный, без каких-либо надписей со стороны этикетки. Я поднес диск к свету, чтобы разглядеть выжженную на нем дату.

Следующим заинтересовавшим меня предметом был самурайский меч — вот почему ящик такой длинный. Измазанный кровью клинок покоился в пластмассовых ножнах. Я не специалист, но по дамасскому узору на лезвии и по тяжести заключил, что меч отличного качества.

Я сделал все, что мог, и, вздохнув, собрался уходить. Можно было, конечно, отдать на анализ кровь с дисковой пилы, чтобы подтвердить, что она в самом деле принадлежала Фрэнку Чарлзу, но у меня на это не оставалось времени. Завтра Тиецин отгружает нам товар. Да и какая разница? Миру достаточно знать, что в одну ночь с разницей в несколько часов в Бангкоке произошло два не связанных между собой самоубийства: умерли крохотный японский ювелир и невероятно растолстевший американский кинорежиссер. Что я могу добавить нового? Именно так хотели представить дело и Конграо, и японские торговцы драгоценными камнями. Но мне все же требовалось раскрыть убийство.

Глава 50

Завтра Тиецин отгружает нам товар. Ты заметил, фаранг, как стыдливо я обронил эту опасную фразу среди хитроумных наворотов предыдущей главы? У тебя когда-нибудь дрожали колени так, как они дрожат теперь у меня? Тебе не хотелось в таких ситуациях напиться до полного отруба? Мне хочется.

Согласно договору, Тиецин обязан предупредить нас о передаче товара за двадцать четыре часа в течение определенного временного окна — названных им суток. Я отправил ему по факсу копию аккредитива, чтобы его банкиры могли проверить подлинность документа. И он ответил мне текстовым сообщением, состоящим из одного слова — «завтра». Я не спал всю ночь, и меня уже дважды тошнило в раковину, хотя времени было только шесть часов утра.

«Мне не справиться», — говорил я лицу в зеркале. «Справишься», — отвечало лицо.

Мое сознание строило козни против меня: у меня не оставалось выбора.

«А если среди тех, кто станет употреблять наркотик, окажутся дети? — спрашивал я себя. И тут же оправдывался: — Ты берешь у Викорна деньги. Ты согласился на эту работу. Мужчина ты или нет?»

Так продолжалась война одного «я» против другого. Убежден, я мог бы превратиться в стопроцентного фаранга, но у меня был в запасе хитрый азиатский план, который ты, наверное, осудил бы за нерешительность, но я считал, что он может сработать, даже если потом Викорн захочет меня прикончить. Это уже не имело значения. Лучше умереть раньше и (относительно) невинным. Взгляни на мой послужной список: я десять лет в Королевской тайской полиции и до сих пор не совершил ни одного тяжкого преступления. Даже незначительного, насколько могу припомнить (не считаю преступлением курение травки, иногда закон ошибается). Найдется ли другой тайский полицейский, готовый поклясться на буддийском каноне, что он так же чист? К черту все это. Тара никогда не переедет жить ко мне в Бангкок, так что не надо обманываться, будто у меня есть жизнь. Что мне терять?

И еще, фаранг, можешь ли ты похвастаться скальпельной психологией мученика? Вроде такой: «Пока не поздно, я предпочитаю смерть дальнейшей деградации»? Очень мощная мантра, хотя есть риск, что рано или поздно она заведет туда, куда призывают уста.

Ты спросишь: «Почему не подумал обо всем заранее? Зачем оставил на последнюю минуту?» Ответ такой: по собственной трусости. Не хотел взглянуть правде в глаза. Мучился гамлетовским комплексом — не мог решиться. Теперь придется. Будда выразился очень ясно. Он навестил меня прошлой ночью во сне в образе детского пластмассового Будды и объяснил, как выйти из этого неприятного положения. Единственная трудность с советом от Гаутамы: он совершенно не ценит плоти. Для него нет разницы между двумя берегами — он господин обоих. А я не понимаю, от чего у меня чувство страха в кишках: от сознания совершаемого преступления или плана Будды, как его предотвратить.

Общим для буддистов разных направлений является то, что все мы считаем: после смерти человек сначала не сознает свое новое состояние. Оно становится понятным по поведению окружающих, которые больше не видят и не слышат покойного, что немногим отличается от обычной городской паранойи: «Я что, уже умер? Неужели всегда был мертв?» Вот какие мысли вдохновляют ум, чудесным образом сосредоточенный благодаря сознанию, что еще до наступления утра его могут выдолбить насквозь.

Тем не менее я зашел в расположенный в конце улицы магазин хозяйственных товаров, где продают баллоны для газовых плит, и выбрал два среднего размера — такие целый месяц обеспечивают потребности в приготовлении пищи нормальной тайской семьи. К ним купил две маленькие походные горелки. У тебя уже складывается картина, фаранг? Все это я отвез домой на такси. А потом приобрел первую в своей жизни машину. Почему бы и нет? Я же консильери, мне положено авто. Но поскольку ожидаемая продолжительность жизни моего четырехколесного была невелика, ограничился подержанной «тойотой».

Чем больше я обдумывал свой тайный план, тем сильнее проникался гордостью и испугом. Наступила середина дня. Следующие несколько часов обещали быть непростыми — я предвидел, что придется выкурить не одну сигарету с травкой.

И вот я в управлении, где и должен быть. Вожусь с бумажками и постоянно проверяю телефон, не пришло ли новое сообщение от Тиецина. Хотя если бы оно пришло, я бы услышал пиканье. Я ждал окончательного сигнала, который сообщит мне, какое из двадцати ранее оговоренных мест в Бангкоке тибетец выбрал для передачи товара.

Он просчитал, что даже Викорн и Зинна, объединившись, не сумеют обложить двадцать точек, чтобы отнять наркотик, не заплатив денег. Иначе им пришлось бы привлечь к себе ненужное внимание. Он прислал по факсу карту Бангкока с двадцатью крестиками. Генерал Зинна немедленно отметил, что половина мест расположено на реке, следовательно, тибетец собирается приплыть по воде. Викорн смотрел на это иначе: «Он хочет, чтобы мы считали, что он прибудет по воде, хотя не собирается этого делать».

Из-за вопроса: каким образом Тиецин намерен ввезти товар в страну? — старые псы затеяли настоящую свару. Я присутствовал в оперативной комнате Зинны, когда они схлестнулись друг с другом. Обстановка была такая, словно Тиецин планировал вторжение в Бангкок. Генерал считал, что он доставит товар морем, а затем сампаном по реке Чаопрайя. Викорн сомневался, что на морской маршрут достаточно времени. Его, как профессионала, интересовало, каким способом можно пересечь современную границу с таким количеством наркотика и раствориться вместе с товаром. По его мнению, могло быть два решения: через Камбоджу или Бирму. Но и в том и в другом случае тибетцу прежде всего предстояло доставить наркотик из Гималаев — непростое дело в нынешней обстановке. Если он даже прикормил людей из правительства Непала, оставалась еще Индия.

Викорн только притворялся, что гадает, как поступит Тиецин, а на самом деле ждал, когда сумеет выяснить это точно. Теперь ты понимаешь, почему коп богаче генерала.

Наступило и миновало пять вечера. Затем шесть. Аккредитив хранился в сейфе в кабинете Викорна. Я мог получить его в течение пяти минут. Баллоны с газом лежали в багажнике моей машины.

Половина седьмого. До нас с Викорном дошло одновременно: Тиецин будет тянуть до последней минуты. В соответствии с договором он должен был назвать место передачи товара до полуночи, в противном случае мы могли считать сделку несостоявшейся. Полковник позвонил мне по телефону.

— Как считаешь, он дотянет до последнего?

— Не знаю. Что думает генерал Зинна?

— Зинна? Даже предположить ничего не может. Тибетец совершенно задурил ему голову.

Ты испытывал когда-нибудь такое чувство, фаранг, что твоя натура не для современных условий? Что теоретически ты знаешь, как жить лучше, но логистика нервной системы против тебя. Я продолжат представлять, как воспользуюсь своим положением консильери, чтобы сопровождать наркотик к месту хранения, после того как за него расплатится Викорн, а затем при помощи газовых баллонов сожгу товар и разорю двух нарковоротил. Но от этой мысли, пока я сидел за столом, мое тело начинало сводить судорогой. Я сомневался, что сумею все выполнить — оно просто меня не послушается.

Сообщение от Тиецина пришло в десять вечера. Я немедленно позвонил по сотовому Викорну и генералу, выхватил аккредитив из рук полковника, который вышел на порог кабинета, взял ключи от машины и выскочил из управления.

— Точка номер тринадцать, — бросил я в телефон Зинне, спускаясь по лестнице в гараж. — Тринадцатая точка на реке у торгового порта в Клонг Toe.

Я первым прибыл на место и поставил машину так, чтобы, если мои расчеты верны, пикап Викорна оказался рядом. И не глушил двигатель, пока не появился высокий фургон с двумя химиками, один из которых представлял полковника, другой — генерала. Оба были профессионалами, и каждый знал, что честный отчет — вернейший способ остаться в живых. Я не сомневался в их неподкупности — купить их не сумел бы даже этот тибетский шизик.

Раздался хруст армейских покрышек по асфальту. Да, прибыл Зинна в сопровождении двадцати человек — нам с Викорном едва удалось отговорить его от подразделения в сто солдат. Помяни дьявола, и он тут как тут: полковник приехал в обычной полицейской машине всего с несколькими телохранителями на мотоциклах. Он давно пришел к мысли, что от Тиецина не будет неприятностей до тех пор, пока мы ему платим звонкой монетой.

Тибетец удивил нас высокотехнологичными замашками и для более точного определения места дал координаты спутниковой системы навигации, поэтому и Викорн, и Зинна следовали за своими лейтенантами, которые, толкаясь от рвения, определили местоположение условленной точки по ручным приборам. Судя по всему, нам предстояло пройти еще немного к реке, затем повернуть направо к причалу, где стояли огромные черные ржавые торговые суда из Китая, Кореи и Вьетнама. Мы оказались между двумя контейнеровозами под носом «Цветка Шанхая» и «Розы Дананга».

— Вот он, — показал я на судно у противоположного конца причала, которого раньше не было видно. Мы заметили его, только когда вышли на указанные Тиецином координаты. — Он дал нам не точку своего местонахождения, а привел в то место, откуда мы его увидим.

— Увидим что? Я ни черта не вижу.

— Молитвенные флаги, — ответил я, не в силах скрыть усмешку. — Вон на том корабле снизу до верха мачты.

— За каким дьяволом ему это понадобилось? — проревел Зинна.

— Его люди наблюдают за нами с того самого момента, как мы здесь появились, — объяснил Викорн тоном, в котором чувствовались уважение и удивление. — Сейчас он знает о нас все: сколько с нами людей, какое у них оружие и даже их моральное состояние.

Оказавшись наконец на корабле, украшенном тихо колышущимися на ночном ветру тибетскими молитвенными флагами, мы увидели дикого тибетца собственной персоной — он сидел один, в распахнутой парке, на черной металлической швартовой тумбе. С собранными на затылке седыми волосами и расширенными значками он казался сумасшедшим.

— Савади круп, — произнес он.

Не такое уж плохое произношение. Тибетец приветствовал нас как равный равных: сжатые ладони на уровне глаз и нисколько не выше.

— Я вам говорил, — пробурчал Зинна. — Я говорил, что он явится по воде.

Все следили, как я переговаривался с Тиецином, не выпуская из рук аккредитив. Я держал документ у него перед глазами, но он не сделал попытки проверить его подлинность. Дернул подбородком куда-то в сторону за нашими спинами. Мы обернулись, но ничего не увидели, кроме черных силуэтов кораблей и тени между ними.

Затем один за другим стали появляться они — все в черном. У Зинны, Викорна и у меня от удивления отвалились челюсти.

— В рюкзаках? — ошарашенно выдохнул Викорн. Он не мог поверить в то, что увидел; от удивления его голос сорвался. — Он привез все пятьсот тридцать три кило в рюкзаках?

Я, застыв с разинутым ртом, смотрел на Тиецина, а его люди в маскировочных черных майках и брюках и с черными рюкзаками продолжали возникать из ниоткуда. Поток иссяк, когда их стало тридцать. Я подсчитал, что в каждом рюкзаке должно быть по семнадцать килограммов героина. Это составляет тридцать восемь фунтов. Тридцать восемь фунтов — максимальный груз, который в Гималаях берется нести за плату шерп.

— Мы думали о других возможностях. — Тиецин закатил глаза. — Но все они недостаточно эффективны. В конце концов пришлось сочинить мантру таможенника со всеми сопровождающими ритуалами. Пока все идет нормально. Кажется, сработало. — Он расплылся в улыбке.

— Вы же не хотите сказать, — ужаснулся Викорн, — что все летели на одном самолете? — Кровь отлила у него от лица.

— Конечно, нет. Половина прибыли утренним рейсом. Другая половина дневным.

— Вы, вы, вы… — начал я и запнулся. Слова никак не складывались в мысли и предложения.

— А чего вы ожидали? Мы, гималайцы, лучше не умеем. А теперь попросите своих дружков приказать химикам заняться делом, чтобы мы могли вернуться домой.

Викорн и Зинна организовали оцепление зоны, фургон химиков скатился к причалу, и ученые приступили к анализу содержимого рюкзаков. Пока они работали, один из тибетцев, тот, что в отличие от других не нес рюкзак с наркотиком, подошел к Тицеину и что-то прошептал на ухо. Йог внезапно поднял на меня глаза и посмотрел так, что стало физически неприятно. Будто пронзил возникший у него между глаз луч и вызвал головную боль. У меня похолодело в животе. Все, что не давало покоя днем, с новой силой нахлынуло на меня.

Тиецин не отрывал от меня взгляд, пока химики делали свое дело. Так что, когда те, улыбаясь, подтвердили, что порошок во всех тридцати рюкзаках — девяностодевятипроцентный героин, мои ноги стали ватными.

Все больше и больше людей Тиецина появлялось из темноты пристани. Теперь уже трудно было сказать, сколько их всего. Сначала я решил, что по крайней мере некоторые из них — тайцы, которых Тиецин нанял, используя свои подпольные связи, но затем изменил мнение. Можно вывезти тибетца из Тибета, но Ваджра все равно остается с ним: даже если его подстричь и побрить, в глазах светится нечто такое, что заставляет человека понять — он существует вовсе не так, как думает. Ясно было одно — это горцы, похитители яков, вооруженные маленькими, изящными автоматическими пистолетами и уже пять тысяч медитаций назад оставившие всякие сомнения. Для мистика Тиецин обладал практичным умом. Он с обезоруживающим презрением дернул подбородком в мою сторону. Теперь я стоял перед ним словно провинившийся школьник.

Тиецин тихо заговорил:

— Детектив, вы когда-нибудь слышали о таком кретине — Клайве Индийском?

— Да.

— И знаете, что он сделал с миром?

— Подарил ему Британскую империю.

— Которая финансировалась…

— Благодаря продаже опиума.

— Если вы ставите вопрос таким образом, то рискуете превратить в банальность его достижения. Он был первым, кто установил связь между наркотиками и оружием. Проходимец из Шропшира, которого непременно бы повесили, останься он в Англии, нашел способ оплачивать целую личную армию, и эта модель оказалась настолько эффективной, что ее стали копировать по всему миру. Наркотики, рабы и оружие — это великая триада, на которой до сих пор базируется человеческая цивилизация, даже если поменялись ярлыки и рабам предоставляют медицинскую страховку. Очевидный факт: антисоциальный характер современных монополий уходит корнями в эпоху Клайва Индийского. К тому времени, когда рухнула Британская наркоимперия, двадцать миллионов китайцев пристрастились к опиуму, и пьяные сифилитики с синюшными рожами, в красных тужурках грозили всему миру пулеметами «максим». Соединенное Королевство в своем нынешнем состоянии — производное от опиума. И ради чего затевался сыр-бор? Ответ: чтобы девочки в Кенте и Суссексе могли ходить в школу во всем белом и играть на скрипке, а не зарабатывать на панели. Если это достаточно веская причина, чтобы поработить мир и захватить Тибет, наркотик стоимостью сорок миллионов долларов — приемлемая цена за свободу и демократию. Согласен?

Тиецин вздохнул.

— Ты рассчитывал, что тебе достанется роль мученика, и в обмен на жертву и свою колющую глаза вонючую добродетель ты обеспечишь себе постоянное местечко в нирване? Что ты нечто вроде ревностного христианина, не пропускающего ни одного воскресенья, чтобы сходить в церковь? Разве я не ясно выразился, когда сказал, что добро не бывает добром до конца? Ты принял мантру, малыш, и не можешь пожаловаться, что тебя не предупреждали. Добро отпихнуть еще труднее, чем зло. Ты знаешь, это же дуализм: одно не существует без другого. Страшно подумать, каким, если бы не мы, ты выставил себя идиотом и ханжой и наслаждался бы этим минут пять, пока тебя не прикончил Викорн.

Он помолчал, разглядывая мою пораженную и испуганную физиономию.

— Все не так просто. Ты, как никто другой, должен это понимать. И вообще, у тебя нет прав лишать меня моей кармы. Это я все затеял. Это мой момент, а не твой. Кто, черт побери, ты такой, чтобы все портить только потому, что не способен жить в мире с собой? Не способен — спусти в сортир свое «я».

— Ко мне во сне явился Будда, — пробормотал я — И показал газовые баллоны.

— Неужели? Только давай не будешь при мне говорить о Будде вообще. Какой именно Будда? Уточни.

— Он был в облике детской игрушки.

— Вот тебе на! Неужели ты даже не научился правильно толковать собственные сны? Будда тебе говорит: пора вырасти, выбросить на помойку детскую веру и заняться чем-нибудь взрослым. Разве тебя не учили великому наставлению тхеравады: «Увидишь на пути Будду, убей его»?

— Это из дзен-буддизма, — поправил я.

— Вот как? Ну, все равно.

— А что такое «газовые баллоны»?

— Не надо понимать все буквально, болван. Газовые баллоны — это ты: сжатый газ — любой из нас, кто не достиг Дальнего Берега. — Тиецин в недоумении потер голову. — Что тут непонятного?

Он встал, подошел пугающе близко и прошептал мне на ухо:

— Каким бы ты ни нарисовал меня в уме, парень, забудь. Во мне не осталось эго. Китайцы своим маленьким замечательным электрошокером для скота выжгли каждую крошку, каждый корешок — в конце я втайне сам их поощрял. Уже тогда понимал: нет никакой возможности тянуть следующие шестьдесят лет с обрубком кровоточащего, израненного, с разбитым сердцем, обиженного, несчастного эго. Если бы оно у меня осталось, я бы заболел и умер тридцать лет назад. Но я не умер.

Несколько мгновений Тиецин внимательно смотрел на меня.

— Тебе пора возмужать. Гора черной кармы, которая тебя так тревожит, и Джомолунгма вины, довлеющая над твоим сознанием и не позволяющая правильно судить о вещах, — забудь о них. Люди, которые станут употреблять этот наркотик, уже мертвы. Неужели не ясно? Они не в состоянии вырваться из дьявольского круга, потому что в прошлых жизнях сами торговали «дурью». У кого они приобретут ее: у нас или не у нас — не важно, поскольку должны купить и купят. Пойми, сам Клайв ширяется где-то там, в убогой комнате над супермаркетом в Шропшире, — еще один татуированный бездельник, парализованный грузом своей кармы, беспомощный без слуг-азиатов и шлюх, классический пример белого мужчины, никчемной особи нашего времени. Это не моя месть, мы говорим о священном законе мира. Все свершила сама земля, иначе мы никогда бы не провезли товар через таможню.

Тиецин перевел дыхание.

— Хочешь знать, что я собираюсь предпринять? Впитать все и силой тантры переработать каждую загубленную жизнь в позитивную энергию. Сказать, как я обрел для этого средства? Я не Будда, детектив, и не бодхисатва. Я не доктор буддизма, только истории Тибета, и я не монах. Я гораздо лучше всего этого. Я человек и хочу вернуть себе мою страну.

Он запнулся, словно размышляя, стоит ли признаваться во всем до конца. Наконец придвинулся еще ближе, так, что я ощущал ухом его дыхание.

— Я для тебя загадка, потому что физически невидим. Не проявляюсь ни на чьем внутреннем радаре. Я более не существую в том смысле, в каком существуешь ты. Я — твой священный закон. Убирайся отсюда немедленно вместе со своим сжатым газом.

Убедившись, что я повинуюсь, он добавил:

— Дома тебя кое-кто ждет.

Я уже отошел на десяток шагов, когда он крикнул мне вслед:

— И не забудь посмотреть через неделю Си-эн-эн.

Но уйти — это проще сказать, чем сделать. Приблизившись к машине, я увидел, что ее охраняют несколько человек Зинны. И понял, что, несмотря на помощь Тиецина, игра окончена. Я остановился, ожидая пули или, скорее, что меня схватят и будут пытать, пока не умру. Но вскоре обнаружил, что со стороны улицы хлынул поток солдат — их было гораздо больше, чем обещал Зинна. С другой стороны пристани тибетцы Тиецина покидали район, словно заранее договорились с военными.

Несмотря ни на что, я почувствовал потребность предупредить Викорна. Поздно. Зинна шел к полковнику, но шагов за пять остановился, поднял руку и щелкнул пальцами. Внезапно весь причал осветили прожектора со стоящего на улице армейского грузовика. Викорн и генерал оказались в центре лучей. В этом свете обнаружилась степень предательства Зинны: теперь на причале находилось не меньше двухсот хорошо вооруженных солдат и гораздо больше за пределами пристани. Генерал торжествующе и почти сконфуженно улыбался.

— Видишь, я победил, — сказал он.

Викорн посерел и слегка дрожал. Присмотревшись к нему, я заметил, что он близок к почти эпилептической ярости. Я по-настоящему расстроился, что его так надули и обставили. Теперь ничто не мешало Зинне увести из-под носа полковника весь товар и разорить его. Можно сказать, он уже его разорил.

Почему я испытывал к старику такую животную преданность? Я был подавлен и совершенно потерян.

— Похоже на то, — простонал Викорн.

Зинна окинул его довольным взглядом победителя.

— Нет смысла в кровопролитии, — произнес он срывающимся баритоном. — Особенно если вся пролитая кровь будет вашей.

— Справедливо, — согласился Викорн. — Совершенно справедливо. Если не считать… — Он едва заметно кивнул в сторону корабля справа от него.

Генерал был слишком на взводе, чтобы не заметить этого жеста. Он поднял голову и посмотрел на судно. Все последовали его примеру. В тот же миг вспыхнуло палубное освещение. Теперь их было прекрасно видно: около ста до этого прятавшихся в тени копов выступили вперед с винтовками «М-16» на изготовку.

Когда Зинна налюбовался этой картиной, Викорн дернул подбородком в сторону соседнего корабля. На этот раз никто не удивился — снова зажглись лампы, и мы увидели еще с сотню полицейских.

Сделалось заметно светлее, и ничто не мешало разглядеть женщин в сампанах с беззвучно застывшими в воздухе веслами. Старый сукин сын, должно быть, послал секретный сигнал, как только узнал, где состоится передача товара. Примерно в то же время, когда такой же сигнал дал Зинна.

Генерал мертвенно побледнел, но еще не чувствовал себя побежденным.

— Не глупите. Мои люди — на всех прилегающих улицах. Вам не взять надо мной верх, я армия!

Викорн мрачно кивнул.

— Ваши люди на улицах, а мои обложили весь район. А на дороге стоит автомобиль с радиостанцией. Стоит вам открыть огонь, и мы поставим на уши всю страну — объявим, что вы подняли мятеж. Надеюсь, вы предупредили свое начальство, что утром придется взять власть в стране?

Все взгляды устремились на Зинну: куда его понесет? Уж слишком много стволов направлено на слишком многих людей. Но не надо забывать, что генерал — азиат. Он потер подбородок.

— Викорн, дурень вы такой. Как всегда, неправильно меня поняли. Я, как старший по званию, обязан был принять меры предосторожности. — Он обвел рукой причал. — На всякий случай. А вас не собирался обманывать. Поймите, я чувствовал себя ответственным за безопасность операции и всех ее участников. Не могу выразить, насколько я уязвлен вашим недоверием.

— Нижайше прошу прощения, — ответил Викорн с торжествующей улыбкой. — Это моя ошибка. А теперь пора разделить товар и отправить половину на хранение к вам, другую половину — на хранение ко мне.

Зинна кивнул, и по щелчку его пальцев прожектора потухли. По сигналу Викорна погасло палубное освещение на кораблях. Мы снова оказались почти в полной темноте, и я наконец сумел отправиться домой.

«Сбитый с толку» — наверное, самое точное выражение для того, чтобы описать мое состояние. Совершенно сбитый с толку. Тиецин продемонстрировал то, что я должен был понять с самого начала: он не человек. Не как мы с тобой, фаранг. Его образ мыслей совершенно иного порядка. И пока я ехал домой, сложившееся у меня понимание его личности теряло контуры. Кто раскусит тибетцев? Может, он инкарнация Миларепы?

Не стану отрицать, я человек до мозга костей, сколько бы мне ни грозило циркулярных пил. Мысль о том, что дома меня кто-то ждет, хорошо подслащала горькую пилюлю, и, оказавшись в доброй, жаркой ночной пробке, я остужал лихорадку в мозгу, воображая Тару — как мы резвимся где-то высоко на перевале Ганеш Химал, плескаем друг в друга пригоршнями ледяную ключевую воду и весь путь к Шамбале спорим и ссоримся. Сказать, что я горел желанием, было бы явным преуменьшением — ворвавшись на порог своего дома, я трепетал от чувства признательности.

Ее голова была обрита, она изрядно похудела, но агатовые глаза не утратили умения сиять. Сейчас специально для меня они насмешливо поблескивали.

— Чанья?

Она опустила ресницы.

— Решила сделать тебе сюрприз.

Моя жена ждала приглашающей улыбки, и я ее не обманул. Теперь Чанья приняла смиренное выражение женщины, у которой в этом доме больше нет никаких прав, и в то же время пользовалась своими правами, чтобы тайком выискивать признаки присутствия другой женщины. Дом она уже, конечно, обыскала и сделала вывод, что здесь соперницы нет, поэтому все внимание сосредоточила на мне.

— Я тебе не помешала? — Тон был слегка жалкий.

— Нет, — ответил я. — Нисколько.

— Извини, Сончай. Мне очень жаль, что пришлось оставить тебя одного в горе. Ты сильнее меня. Принял горе без обезболивающих. Не как я. Мне, чтобы поддержать себя, требовался монастырь, монахини, трудности, подъем в четыре утра и бесконечные фотографии мертвецов. Но все это время я думала о тебе. Меня поражало, что я люблю тебя больше, чем Будду. Даже выводило из себя.

Хотя голова Чаньи была обрита, она надела не монашеское одеяние, а майку и джинсы. И когда сняла майку и бюстгальтер, я увидел, насколько жена похудела, как съежились ее груди — так тяжело далась ей смерть Пичая.

— Не без обезболивающего, — поправил я Чанью, проглотив застрявший в горле ком. — С тех пор как ты меня покинула, я постоянно под кайфом.

— Сончай, мы еще слишком молоды, чтобы махнуть рукой на жизнь. Давай попытаемся еще раз.

Если ты, фаранг, когда-нибудь окажешься в подобной непростой ситуации, могу дать тебе совет: вспомни об учении буддизма, которое в большинстве случаев рекомендует идти по пути наименьшего сопротивления.

— Хорошо, — ответил я. И, раздеваясь, добавил: — Кстати, я купил «тойоту».

Глава 51

На следующий день мне позвонила Тара. Думаешь, дело в чтении мыслей на расстоянии, синхронности нашего мышления или волшебстве? Вот и я так не думаю. Видимо, Тиецин велел ей связаться со мной. Мы с Чаньей еще лежали в постели, и мне пришлось воспользоваться неприятной английской фразой: «Извини, я не могу сейчас разговаривать». А затем добавить тоном, не предвещающим ничего хорошего: «Перезвоню позднее».

Чанья приподнялась на локте, полная подозрений, погладила меня по лицу, лизнула в ухо и промурлыкала:

— Кто это был, тилак? Можешь мне сказать, ты же знаешь, какой я чувствую себя виноватой. В этом безмятежном состоянии духа, которому меня научили монахини, я способна простить все, что угодно. Кто это был?

Как тут было поступить иначе и не сыграть роль, предписываемую священным законом? Да, я рассказал жене о Таре. Да, подробно описал, каким в то время был несчастным и отчаявшимся. Но ни словом не обмолвился, что до сих пор очарован тибетской дакини. Говорил о Таре только как об опытной женщине в постели. И признавался себе, что моя исповедь — прекрасный образец заурядного лицемерия. Бритоголовая Чанья легла на спину — женские черепа намного изящнее мужских — и минут пять лежала, не говоря ни слова. А я смотрел на ее измученное голодом тело, следил, как колышется ее живот и вздымаются и опускаются ее теперь такие маленькие груди.

— Ты все еще ее любишь?

— Разумеется, нет.

— Для копа ты совсем негодный враль. — Чанья окинула взглядом свое тело. — Видишь, я держу себя в руках. — Она почти радовалась доказательству своего духовного прогресса. — Удушающая ревность — это темное чувство, словно соя, которую передержали в закваске. Я от него свободна. Удивительно. Спасибо тебе, Сончай.

— Ты уверена? Бывало, ты…

Ничто не предвещало этого всплеска: хрупкое тело Чаньи молниеносно взвилось, и — бам! — она со всего размаху залепила мне по правой щеке.

— Зачем ты это сделала?

— Чтобы легче было простить. Извини, тебе больно?

Врезала она мне очень даже прилично. Я все еще потирал щеку, когда снова позвонила Тара.

— Прошу прощения, детектив. У меня нет денег. Мне надо с тобой поговорить. Перезвони.

Лицо Чаньи напряглось.

— Перезвони ей.

— Не буду.

— Нет, будешь.

— Что я скажу?

— Скажешь: ко мне вернулась жена, а с тобой, куколка, у меня все кончено.

Я нашел номер в памяти телефона и позвонил Таре.

— Слушай, Тара, мне надо тебе кое-что сказать. Вчера вечером возвратилась жена, и мы решили попробовать все сначала. Сейчас мы в постели. Прости.

Последовала пауза.

— Тебе не за что просить прощения. Поздравляю. Я хочу поговорить с ней.

Я отнял аппарат от губ и мимикой дал понять Чанье, что Тара хочет поговорить с ней. Жена так же мимикой ответила: «Очень мне надо разговаривать с твоей гималайской шлюшонкой». Я пожал плечами.

— Она говорит по-английски? — спросила Тара.

Внезапно Чанья заинтересовалась, что это за тибетская миа мой, то есть младшая жена, которая имеет наглость в классическом эпизоде из «мыльной оперы» с любовным треугольником обращаться непосредственно к главной жене. Я снова пожал плечами и подал ей телефон. Чанья несколько раз ответила «да», потом замолчала. Минут через пять бросила на меня любопытный взгляд и сказала в трубку:

— Все правильно. Я только что провела месяц в буддийском монастыре. Она вдруг встала, испуганно, но с интересом покосилась на меня и вышла из комнаты. Я слышал ее голос во дворе, но слов разобрать не мог. Беседа продолжалась еще минут двадцать — Чанья в основном слушала, а Тара говорила.

Затем жена долго принимала холодный душ и наконец вернулась в спальню. Я, нервничая, ждал, что произойдет дальше. На лице у меня было одно из тех нелепых выражений, которым мы научились в школе: «Я ведь не сделал ничего плохого, правда?»

— Ложись, любовник, — нежно проговорила Чанья. — Теперь для полного искупления вины тебе нужно только отвечать, так я делаю или нет. Где точно этот нерв? Должен быть где-то между анусом и яйцами. Получается?

— Да, но предполагается, что сама ты кончать не будешь.

— Я и не хочу, Сончай. Больше никогда не буду. Эта твоя подружка — очень здравомыслящий человек. Должна признаться, я так долго не возвращалась из-за сомнений, желаю ли снова погрузиться в плоть. А по-настоящему мечтала об одном: идти с тобой по духовному пути. Видимо, Будда послал твою подружку в качестве ответа. Если я давлю вот здесь — это то, что надо?

— Чуть ближе, — пробормотал я. — Она дала тебе мантру?

— Да.

— Что это за мантра?

— Не скажу.

— Только постарайся время от времени обо мне вспоминать. Знаешь, наслаждение — довольно безликая вещь.

— Слава за это Будде. — Тело Чаньи обрело первобытный ритм. — Ты должен выслать ей деньги за звонок. Бедняжка совсем нищая. Надо же, с такой головой совсем не иметь денег. Она все про меня поняла. Одним телефонным разговором изменила мою жизнь.

— Ты передвинула палец.

— Извини.

(Обязательно, дамы, попробуйте этот метод на своих мужьях, только, боюсь, без мантры ничего не получится.)

Что ж, фаранг, ты, как и я, видел все сам по Си-эн-эн. Во время открытия Олимпийских игр на экранах телевизоров запестрели молитвенные флаги Тиецина — и не только в Пекине. Яркой тантрической сетью они покрыли всю страну: от Тибета до Шанхая, от Кантона до Маньчжурии, от Юньнаня до Пекина, от Кашгара до Фучжоу, от Хайлара до Лхасы, от Хоххота до Хайкоу. Они поражали своей грубоватой напористостью, величественным изгибом на тросах от земли до самой высшей доступной точки (висели чаще всего на телеграфных столбах) и универсальной магией цветов: синего для неба, белого для воздуха, красного для огня, зеленого для воды, желтого для земли — и, как правило (но не всегда), следовали в таком порядке — вот что произвело впечатление на мир.

Ты читал электронную почту и эсэмэски зрителей? Я тут же догадался, что те сорок миллионов пошли в основном не на молитвенные флаги, а на подкуп китайских чиновников, чтобы те отвернулись, когда флаги развешивали напоказ иностранным телекамерам.

Не думаю, что Тиецин добивался рекламы. В этом упражнении таинственных сил, безмолвном вторжении тибетской мысли в Китай он видел обещание заблудшим людям страны лучшего неба, чем то, которое предлагали Маркс, Мао или Фридман:[79] медленное, но неуклонное выздоровление Мирового разума и превращение его во что-то более цивилизованное. И начнется оно с Китая. С точки зрения Тиецина, вариант беспроигрышный. Дело только за временем, а Тиецин — тибетец. Ты же отправил послание в поддержку Тибета, хотя там нет никакой нефти. Я знаю, как ты привержен свободе и демократии.

Фаранг, пора закругляться. Понимаю, тебе не терпится узнать о моем духовном росте. Дисковая пила по-прежнему со мной, и, боюсь, она останется моей спутницей в течение еще нескольких инкарнаций. Но, как ты наверняка уже догадался, Чанья приняла семейное решение, что я должен оставить должность консильери.

Мы открыли трудный путь. В качестве свободного духа, жужжащего в ухо Викорна и требующего от него ограничений, я чувствовал себя более самим собой. Стоило назначить меня консильери и положить зарплату в четверть миллиона бат, и я стал ощущать себя порабощенным. Мораль органически присуща моей личной форме буддизма, и ее невозможно закодировать. Путь нельзя объять ни рукой, ни даже рассудком — надо подчиниться и идти туда, куда он ведет.

Да, кстати, Рози Маккой все еще в тюрьме, но прекрасно ко всему приспособилась: подкупила старшую надзирательницу, и ей предоставили отдельную камеру с компьютером и подключением к Интернету. Зайдя на ее страницу, можно за три доллара скачать картинки ее обнаженного тела в различных эротических позах. Мэри Смит сидит в той же тюрьме и каким-то образом сумела завоевать расположение огромных нигериек, которые ее защищают. Хотя официальное заключение по делу Фрэнка Чарлза — самоубийство, Сукум все-таки получил повышение, и теперь с ним невозможно провести и недели, но «тойоту» на «лексус» он пока не поменял. Так что остается надежда на его следующую инкарнацию.

Не суди меня строго, фаранг (ты же знаешь, каким ты можешь быть резким). В пустыне, где повествователь деградирует, благоразумный разбойник может стать высочайшим вдохновением. Пусть первым бросит камень тот, у кого нет кармы.

Твой в дхарме, Сончай Джитпличип.

Эпилог

Фаранг, у меня к тебе вопрос: у нас счастливый конец или нет? Сам я решить не могу, зато готов посодействовать твоим размышлениям, поделившись, какая два дня назад мне пришла очередная анонимная посылка. Желтый молитвенный флаг — непростроченный, чтобы можно было вытащить изнутри маленькую бумажку с молитвой. Молитва на тибетском и китайском языках, но, к счастью, неизвестный отправитель приложил переводы на английский и тайский. Я не знаток, но, на мой взгляд, это не обычные заклинания:

«Эй, Китай, брось дурить!

Хватит скатываться по этой дорожке!

Взгляни на Запад. Как ни странно, он далеко прошел по твоему пути. И там есть примеры, к чему он ведет: Гитлер, Муссолини, Сталин, Франко, Никсон, Бота. И еще есть Мао, которого надо изучать и изучать. Знаешь, кто эти ребята? Прямые культурные производные от Клайва, Палмерстона,[80] Китченера,[81] Керзона,[82] Янгхазбенда, то есть таких типов, которых больше всего на свете ненавидел Маркс. Помнишь Маркса?

В наши дни монокультуры с железными кулаками долго не живут. Хочешь дольше просуществовать — обеспечь себе разнородность.

Сейчас все складывается для тебя хорошо? Разве тебе не говорили, что Третий рейх собирался жить тысячу лет?

Слушай, Китай, настал новый век. Свобода больше не теория — это инстинкт, с которым рождаются люди. Так же как с тягой к трансцендентному. С этим ничего не поделаешь. Это сильнее даже денег.

Вот кое-что из твоей культуры:

Среди цветов поставил я

Кувшин в тиши ночной —

И одиноко пью вино,

И друга нет со мной.

Но в собутыльники луну

Позвал я в добрый час,

И тень свою я пригласил —

И трое стало нас.[83]

Ли Бо — величайший поэт мировой литературы. Кстати, он тоже был буддистом. Как и император Ву династии Хань, правитель Яо Син, писатель Цао Сюэцинь, врач Ли Шицен, Лин Зексу, утопивший в 1839 году конфискованный у британцев опиум, император Минь и его сводный брат Лиу Инь.

Тебе надо снова установить связь с этими людьми, если хочешь, чтобы продолжалась хорошая карма. То, как ты обращаешься с моим народом, заставляет твоих прославленных предков стыдиться.

Отпусти мой народ, Китай. Альтернатива настолько страшна, что не хочется думать.

Ом мани падме хум».

Примечания

1

Падпарадша — разновидность редкого и ценного розово-оранжевого сапфира. Термин является торговым, в геммологии его не употребляют. Переводится как с санскрита «цвет лотоса». Сапфиры такого цвета добывают на Шри-Ланке.

2

Пер. В. Н. Топорова. — Здесь и далее примеч. пер.

3

Сан Хуан де ла Крус (1542–1591) — испанский мистик, католический святой, видная фигура католического возрождения XVI–XVII вв.

4

По шкале Бофорта. Условная шкала для визуальной оценки силы (скорости) ветра в баллах (от 0 до 17); разработана и предложена английским адмиралом Фрэнсисом Бофортом в 1806 г.

5

Клонг Той — район трущоб Бангкока у реки Чаопрайя.

6

Согласно буддийской литературе, Благородный Восьмеричный путь спасения состоит в праведном воззрении, праведном стремлении, праведной речи, праведном поведении, праведной жизни, праведном усилии, праведном созерцании, праведном размышлении.

7

«Будда-бар» — музыкальные компиляции уроженца острова Маврикий, индуса-диджея Дэвида Равина и диджея-продюсера Клода Шалля.

8

Молитвенные колеса — устройства или сооружения в виде барабанов или дисков с нанесенной на них мантрой.

9

Варанаси является священным городом в Индии для индуистов, джайнов, буддистов и мусульман. По одной из версий, в Каши Сиддхартха Гаутама прочитал свою первую проповедь.

10

Ступа Боднатх расположена в восточной части Катманду, севернее международного аэропорта Трибхуван. Она считается самой большой ступой в Непале и одной из самых больших в мире. Благодаря ей весь район города превратился со второй половины XX в. в религиозный и культовый центр тибетского населения Непала.

11

Одна из самых известных мантр в буддизме Махаяны, шестислоговая мантра бодхисатвы сострадания Авалокнтешвары. Зачастую ее переводят как «О, жемчужина в цветке лотоса!».

12

Янгхазбенд, Фрэнсис Эдуард (1863–1942) — британский разведчик и путешественник, глава вооруженной экспедиции в Тибет в начале XX в.

13

Керзон, Джордж Натаниел (1859–1925) — маркиз, министр иностранных дел Великобритании в 1919–1924 гг., консерватор. В 1899–1905 гг. — вице-король Индии.

14

Блаватская Елена Петровна, урожденная Ган (1831–1891) — теософ, писательница и путешественница.

15

Штайнер, Рудольф (1861–1925) — австрийский философ-мистик, писатель, эзотерик, создатель духовной науки, известной как антропософия.

16

Четырнадцатый далай-лама, духовный и политический лидер тибетского народа; в 1959 г. бежал из оккупированного китайцами Тибета и обосновался в Индии. При поддержке Запада добивался широкой автономии Тибета; в 1989 г. получил Нобелевскую премию мира.

17

Дхарамсала — город в Индии, штат Химачал-Прадеш. В 1960 г. далай-лама XIV, покинувший на год Тибет, принял предложение премьер-министра Индии Джавахарлала Неру использовать это место для работы тибетского правительства в изгнании. Здесь же стали проводить сессии Ассамблеи тибетских народных депутатов — тибетского законодательного органа.

18

Дхарма — священный закон: сангха — религиозное братство.

19

Имеется в виду Уотергейтский скандал. Во время предвыборной кампании 17 июня 1972 г. в помещении Национального комитета демократической партии были арестованы пять взломщиков. В ходе расследования выяснилась связь между ними и Комитетом за переизбрание президента-республиканца Р. Никсона.

20

Сутта-Нипата, Книга первая Урагаватта «Змеиная», 1.7, Васала сутта «Презренный». Перевод с пали В. Фаусбелля, перевод с английского Н. И. Герасимова.

21

Тантра — одно из эзотерических течений индуизма.

22

Ладакх — историческая и географическая область, в настоящее время находящаяся в составе индийского штата Джамму и Кашмир.

23

Господь надзирающий (санскр.). Бодхисатва, воплощение бесконечного сострадания всех Будд.

24

Спасительница (санскр.) — в буддизме женщина-бодхисатва; женское существо, достигшее совершенства и освобождения, но отказавшееся от ухода в нирвану из сострадания к людям.

25

Монах, отрекшийся от мира и отказавшийся от материальных наслаждений.

26

Букв.: «так ушедший, так пришедший» (санскр.) — титул, который в индийских религиях применяется к лицам, достигшим освобождения от перерождения — нирваны.

27

Майтрея — единственный бодхисатва, которого почитают все школы буддизма. Буддисты верят, что Майтрея появится на Земле, достигнет полного просветления и будет учить чистой дхарме.

28

Дигха-никая — первый раздел Сутта-Питаки, состоящий из 34 объемных сутт. Этот раздел — собрание одних из самых старейших текстов. Их происхождение может быть прослежено до самых ранних времен буддизма.

29

Самая ранняя школа в буддизме, которую образовали последователи Будды сразу после его смерти.

30

Антидепрессант, применяемый для лечения психических расстройств и состояния страха.

31

Из сырого молока (фр.).

32

Тонфа — традиционное холодное оружие ударно-раздробляющего действия жителей острова Окинава.

33

Товарный знак полуфабрикатов желе и мусов.

34

Суп из креветок.

35

Популярное тайское блюдо — жареная лапша.

36

Шан (Шанленд) — самопровозглашенное непризнанное государство на севере Мьянмы. Ранее эта территория входила в состав так называемого Золотого треугольника — наркокартеля, расположенного в северном Таиланде, западном Лаосе и на северо-востоке Мьянмы.

37

Карены — группа народов на юге и юго-востоке Мьянмы и северо-западе Таиланда. Говорят на каренских языках, входящих в тибето-бирманскую языковую подсемью.

38

Хмонги проживают на севере Лаоса. Организация хмонгов «Чао Фа» борется против существующего лаосского правительства.

39

1 июня 2001 г. наследный принц Дипендра на традиционном обеде, посвященном встрече всей королевской семьи, расстрелял всех присутствующих, а затем застрелился сам.

40

Имеются в виду антиутопии английского писателя Джорджа Оруэлла (1903–1950), в частности, его знаменитый роман «Скотный двор».

41

Из песни «Бессменно на сторожевой башне».

42

Шаньтоу — приморский город, расположен на юго-востоке провинции Гуандун к югу от дельты р. Ханыцзян.

43

Фаллоимитатор.

44

Песня группы «Бич бойз».

45

Обращение к госпоже в колониальной Индии.

46

Народ хань — крупнейшая этническая группа Китая (около 92 %).

47

Найденный в мозгу химический элемент, выполняющий функции нейромедиатора.

48

Лекарственное средство, специфический ингибитор желудочно-кишечных липаз.

49

Препарат, действующий на центры аппетита. Применяется при лечении ожирения.

50

Активный ингредиент конопли.

51

Символическое изображение буддийской вселенной; представляет собой круг, вписанный в квадрат, который, в свою очередь, вписан в круг.

52

Олтман, Роберт Бернард (1925–2006) — известный американский режиссер, прославившийся революционным подходом к созданию голливудских фильмов. Отличительными чертами его картин были непочтительность, хаос и черный юмор.

53

Священный фикус, под которым в Буддх Гае (Индия) Гаутама Сиддхартха обрел просветление и превратился в Будду.

54

Праздник, посвященный началу буддийского поста и трехмесячного сезона дождей. Отмечается 18 июля.

55

Щипец — верхняя часть торцевой стены здания, ограниченная скатами кровли.

56

Гаруда — в буддизме Ваджраяны — царь птиц. Голова, грудь и ноги до колен у гаруды человеческие, а клюв, крылья, хвост и лапы — орлиные.

57

Чеонгсам — длинное платье, шьется из переливающегося шелка, вышитого сатина или других нежных тканей.

58

Ринпоче — буквально означает «драгоценный» — уважительный титул для именования высших лам.

59

Миларепа, Шепа Джордже (1052–1135) — учитель тибетского буддизма, знаменитый йог-практик, поэт, автор многих песен и баллад, до сих пор популярных на Тибете.

60

Гипотетическая объединенная физико-математическая теория, описывающая все известные фундаментальные взаимодействия.

61

Босс всех боссов — глава всех семей.

62

Свинина с овощами.

63

Пельмени.

64

Рыбный соус.

65

Клайв, Роберт (1725–1774) — британский военачальник и правитель Бенгалии.

66

«Анонимные игроки» — общественная организация, ставящая целью помочь своим членам избавиться от пристрастия к азартным играм.

67

Дакини — в тантрическом буддизме женские духи, носительницы тайных учений.

68

У. Шекспир, пьеса «Макбет», акт 3, сцена 4. Перевод М. Лозинского.

69

Период с 464 по 221 г. до н. э., когда произошло объединение Китая под властью императора Цинь Ши-хуанди.

70

Область контакта нервных клеток между собой или с иннервируемыми ими тканями.

71

Характерное для жителей Гуанджоу название китайской еды: шарики из морепродуктов со специями.

72

Кусочки мяса, обычно поджариваемые на вертеле, изготовленном из побегов кокоса.

73

Вонтоны — разновидность пельменей (или мантов), которые готовят на пару, варят или жарят в растительном масле.

74

Почти прозрачные, «дрожащие» грибы, произрастающие на большинстве деревьев в теплом климате в Азии.

75

Защитная (анодная) коррозия — прием, когда защита металла осуществляется благодаря тому, что коррозии сознательно подвергаются специальные элементы.

76

Годо — персонаж пьесы Сэмюэля Беккета «В ожидании Годо», явления которого на протяжении всего действия ждут реальные герои.

77

«Нихон коку» — официальное название Японии.

78

В декабре 1937 г, и ходе второй японо-китайской войны, солдаты Императорской армии Японии убили множество мирных жителей Нанкина, столицы Китайской Республики.

79

Фридман, Милтон (1912–2006) — американский экономист, лауреат Нобелевской премии 1975 г.

80

Палмерстон, Генри Джон Темпл (1784–1865) — знаменитый английский государственный деятель, 35-й и 37-й премьер-министр Великобритании.

81

Китченер, Горацио Герберт (1850–1916) — британский фельдмаршал; в 1895–1898 гг. руководил подавлением восстания в Судане.

82

Керзон, Джордж Натаниел (1859–1925) — британский государственный деятель, вице-король Индии.

83

Пер. А. И. Гитовича.

Content

Бердетт Джон Крестный отец Катманду

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Эпилог

Примечания