Ольга Дашкевич

НЬЮ-ОРЛЕАНСКАЯ ДЕВА

Глава 1

— Ну, и по какому поводу потоп?

Я вздрогнула и оторвалась от созерцания своих видавших виды кроссовок.

Было уже достаточно темно, на плазе между магазинами зажглись фонари, и все скамейки между публичной библиотекой и офисом фельдшерских курсов стояли пустыми, хотя днем здесь обычно отдыхали покупатели «Маршалла» с огромными пакетами, посетители итальянской закусочной и будущие фельдшеры в бледно-зеленой медицинской униформе. Сейчас, после закрытия большинства окрестных магазинов, плаза опустела, только ветер шуршал пакетиком от чипсов возле моей скамейки. Да высокая девица стояла рядом и смотрела на меня сверху вниз пронзительными синими глазами.

Я-то надеялась, что вокруг никого, и, следовательно, никто не видит, как я реву. И так увлеклась, что не заметила, как эта черноволосая дылда появилась возле меня. Она стояла, расслабленно опершись о выгнутую спинку скамьи, картинно держала в левой руке черную сигаретку с золотым фильтром и рассматривала меня совершенно бесцеремонно.

— Что молчишь? — девица округлила розовый рот и выпустила дым поверх моей головы.

Я скомкала насквозь промокший бумажный носовой платок и шмыгнула носом. Плакать мне больше не хотелось — я вообще не люблю предаваться отчаянию на глазах у посторонних. И разговаривать мне тоже не хотелось, на сегодня мне вполне хватило разговоров, поэтому я встала, подошла к урне и выкинула бумажный комок.

Девица не тронулась с места. Она продолжала меня изучать, как будто я была экспонатом кунсткамеры. Собственно, ничего такого интересного во мне нет: джинсы не лучшей марки, дряхлые кроссовки и майка с надписью «DK». Поживиться нечем. Впрочем, на грабительницу девица была не очень похожа; к тому же, она обратилась ко мне по-русски, а среди моих бывших соотечественниц бандиток довольно мало. Дуры есть, это да. Например, я. Потому что я, если вы еще не поняли, истинная дура и неудачница.

— Слушай анекдот. Лежат помидоры в холодильнике, один другого спрашивает: «Вы не скажете, который час?» А второй, отшатнувшись: «А-а-а-а!.. Говорящий помидор!!!.» Сигаретку хочешь? — Нежданная собеседница распахнула изящный рюкзачок и вытащила черную пачку «Собрания» с золотым двуглавым орлом: «Black Russian». Моя любимая марка. Их тут не продают, и я не смогла удержаться: кивнула и протянула руку за сигаретой. Но наглая девица чуть отвела пачку в сторону и произнесла, прищурясь:

— Скажи сначала, как тебя зовут?

От растерянности я ответила. Ну, не дура ли? Нормальный человек после такой выходки просто повернулся бы и ушел. Но я почему-то не ушла.

— Вера? Годится. Держи, — девица протянула мне замечательную пачку и щелкнула зажигалкой. — А я Аня. Можно Нюта. Можно даже Нэнси, если хочешь.

Я не хотела. Я и курить-то уже расхотела, честно говоря. По-моему, эта Нэнси была какая-то чокнутая.

Затягиваясь и не чувствуя вкуса сигареты, я топталась возле скамейки и не знала, что делать дальше. А Нэнси спокойно уселась, положила одну бесконечно длинную ногу на другую и кивком указала мне место рядом с собой. Проклиная себя за мягкотелость, я опустилась на краешек скамьи и попыталась принять независимый вид. Подозреваю, впрочем, что мне это не особенно удалось.

— Так чего ты ревела? — Спросила Нэнси, как ни в чем не бывало. — Любимый бросил или с работы поперли?

Я снова стала смотреть на свои кроссовки, давясь непривычно горьким дымом «Собрания»: я не пробовала «Black Russian» с самой Москвы. Что я должна была отвечать? Меня действительно поперли с работы. И действительно бросил любимый. Одновременно. Так получилось, и, поверьте, ни в том, ни в другом не было ни капли моей вины.

— Любимого надо заменить, — авторитетно заметила Нэнси. — С работой сложнее, но при известном везении ее тоже можно заменить. Я, кстати, безработная.

«Ну, и чем ты хвастаешься?» — хотела сказать я. Но промолчала. Однако Нэнси мое молчание, похоже, не смущало.

— Я с сегодняшнего дня безработная, — она потянулась и ловким щелчком отправила окурок в урну. — Манекеном работала. Занятие — хуже некуда. Даже за бабульками престарелыми ухаживать легче.

— Манекенщицей? — Уточнила я с уважением.

Ясно, кем же еще может работать такая синеглазая дылда с ногами от ушей — только ходить по подиуму, заставляя всех остальных корчиться от бессильной зависти…

Дылда усмехнулась.

— Да нет. Манекеном. В витрине стояла. Один чувак, хозяин бутика, решил, что будет прикольно поставить в витрину живых девок. А ты думаешь, это просто? Все время считаешь про себя: раз, два, три, четыре, пять, шесть… до пятнадцати досчитала — повернуться. Руку согнуть. Ногу отставить. В витрине два окна. В одном мы с Наташкой, она блондинка, я брюнетка, а в другом — Триша, негритянка. Ей было легче: она в кресле сидела. А мы с Наташкой целый день на ногах. Раз, два, три… пятнадцать, блин. И делаешь ма-а-аленький шажочек. Раз, два, три — голову вверх, вверх… Балет. К вечеру после такого балета круги перед глазами и хочется сдохнуть прямо там. Я сегодня утром не выспалась, что ли: голова закружилась, чувствую, сейчас упаду. Повернулась и вышла из витрины в зал. Менеджер разорался. А я не выношу, когда на меня орут: взяла с вешалки трусики, розовенькие такие, и засунула ему в пасть. Поэтому я теперь безработная. Ну, а у тебя что?

И я неожиданно для себя рассказала ей про себя абсолютно все, начиная с детского сада. И про манную кашу с комками рассказала. И про Валерку. И про комплексы. И про то, что мой квартирный хозяин — придурок, а босс норовит залезть под юбку. В общем, все подряд. Самое смешное, что она меня ни разу не перебила, так что я замолчала только тогда, когда рассказывать стало нечего. И сразу устыдилась, потому что нагружать постороннего человека своими проблемами просто неприлично.

Нэнси окинула плазу взглядом и встала.

— Ну, ладно. Поедешь со мной в Нью-Орлеан? У меня там один любимый кантуется во Французском квартале, барменом. Можно попробовать на работу устроиться. Не получится — вернемся. Что мы теряем?

Ее синие глаза смотрели на меня пристально и спокойно. Я аккуратно потушила окурок, выбросила его в урну и сказала.

— Поехали. Когда?

Глава 2

— Анюта! — высокий блондин спешил к нам со всех ног по кондиционированному залу аэропорта.

Нэнси восторженно завизжала, бросила сумку и с разбегу кинулась ему на шею.

— Иваааан!..

Блондин качнулся, но устоял. Нэнси, не стесняясь публики, целовала его прямо в улыбающиеся губы. Ее черные волосы растрепались, и это ей невероятно шло, маленький розовый топик задрался, совсем обнажив загорелый живот. Рука Ивана сама собой соскользнула с ее талии на оттопыренную попку, обтянутую джинсами. Бесстыжая Нэнси тут же издала громкий и откровенный стон. Я украдкой огляделась по сторонам и, кажется, покраснела. Стоявший поодаль темноволосый парень с очень короткой стрижкой усмехнулся и отвел глаза. Эти глаза за стеклами очков были черные и узкие, почти как у китайца или японца, на подбородке ложбинка. Я на него загляделась. Не знаю, почему мне так нравятся полукровки. Наверное, где-то в моих генах прячется и изредка напоминает о себе татаро-монгольское иго.

— Эй!.. — Нэнси, смеясь, схватила меня за руку. Я и не заметила, когда и как они с Иваном оторвались, наконец, друг от друга и подошли ко мне.

— Это Верочка, — отрекомендовала меня Нэнси. — А это Иван. Можете поцеловаться, но не взасос, предупреждаю!

Она сияла, и смотреть на нее было приятно — некоторые из спешащих мимо пассажиров с удовольствием задерживали взгляд на ее длинных ногах и роскошной груди, так и норовившей выпрыгнуть из крохотного топика.

Иван вежливо пожал мне руку и сказал, делая шаг в сторону:

— А это мой друг Антон. Тошка, познакомься с девочками.

Из-за его спины выдвинулся давешний брюнет, улыбнулся и кивнул сразу и мне, и Нэнси.

— Вы не смотрите, что он очкарик и сухой, как веревка, — доверительно произнес Иван, обнимая Нэнси за плечи и притягивая к себе. — Он, между прочим, в Ираке служит. Черный пояс по карате, то-се…

— Ладно врать-то, — голос у этого Антона был какой-то опасный: мне сразу пришла на ум поговорка «мягко стелет — жестко спать». — Нет у меня никаких поясов, барышни, я в штабе служу.

— В Ира-а-аке?.. — Нэнси протянула руку и заинтересованно ощупала бицепс Антона. — Ух… а Брюс Ли тебе не родственник?

Иван тут же нахмурился и шутливо шлепнул ее по заднице.

— Тебе меня мало, бэби?..

— Не называй меня бэби, — синие глаза Нэнси вспыхнули. — Тоже мне, американец выискался! Называй, как все: любимая.

— Как все? — возмутился Иван. — И что это означает? Кто это — все? Ты что, была мне неверна?!

Они играли на публику. Нэнси явно задумала произвести впечатление на Антона, и мне почему-то это было неприятно. Я даже на миг пожалела, что приехала. Но тут Антон, не спрашивая, подхватил мой рюкзак и сказал:

— Пойдемте, а? В пробке застрянем, уже шесть часов.

Иван подобрал дорожную сумку, которая так и валялась на полу, и они с Нэнси, обнявшись, смеясь и переругиваясь, пошли к выходу. Роскошная парочка, надо сказать: оба высокие, длинноногие, им бы в рекламе сниматься. Длинные волосы Ивана сильно выгорели на солнце, стриженые бахромой волосы Нэнси, напротив, отливали вороной синевой. Я шла позади и любовалась — я вообще люблю все красивое, а они были объективно красивы.

На парковке Иван небрежно указал нам на вишневый «крайслер» с откидным верхом, закинул сумки в багажник и лихо запрыгнул на водительское место — как в кино, не открывая дверцы. Нэнси радостно зааплодировала, быстро уселась с ним рядом и сразу закурила, сверкая своими синими глазами по сторонам, как ребенок, предвкушающий парк аттракционов. Мы с Антоном скромно разместились позади. Было довольно тесно: эти двое длинноногих отодвинули свои сиденья до предела, не подумав о том, куда нам девать конечности. Ну, ладно, я всего метр шестьдесят ростом, а вот Антону должно было прийтись несладко. Однако он нашел выход: подобрал ноги и сел по-турецки. Его обтянутое черными джинсами колено улеглось на мое бедро. Он отнесся к этому совершенно спокойно, зато я замерла, как птичка, и сидела, боясь пошевелиться. От волнения у меня, кажется, участилось дыхание, и к концу пути я уже готова была провалиться сквозь землю вместе со всеми своими комплексами и дурацким румянцем на щеках. Да еще, когда мы подъезжали к городу, Нэнси, все время щебетавшая с Иваном, обернулась, окинула меня взглядом и, оценив обстановку, фыркнула:

— Иван, посмотри, что твой дружок сделал с Верочкой!

Иван покосился в зеркальце заднего вида. Не знаю, что он там высмотрел, но его белые зубы сверкнули в широкой улыбке.

— Тошка, не обижай девушку! У нее такой вид, как будто ты ее под шумок невинности лишил.

Антон, до этого спокойно куривший, откинувшись на сиденье, перевел на меня взгляд своих черных глаз и молча улыбнулся. И не убрал колено. И продолжал курить, как ни в чем не бывало. Я от смущения забилась в самый угол сиденья и вжалась в дверцу. Бедро, нагретое теплым коленом Антона, горело огнем. Мы уже въехали в город и двигались по улицам на восток. Иван ловко маневрировал, обгоняя неспешно трюхающие машины домохозяек, завершивших вечерний шоппинг.

— Вывалишься, — сказала Нэнси, внимательно изучая мои манипуляции на сиденье. — Иван, у тебя дверь заблокирована?

— Что?.. Нет… А, черт!..

Дверца вдруг подалась и распахнулась. Я качнулась в сторону, не успев ничего понять, — и тут правая рука Антона взметнулась, как кобра, схватила меня за плечо и рванула к себе. Левой он вцепился в подголовник водительского кресла — я машинально отметила побелевшие на обивке длинные сильные пальцы. Иван лихорадочно работал рулем, подавая к обочине, сзади сигналили, кучка негров свистела с тротуара, а я полулежала, ни жива ни мертва, прижатая к груди Антона неожиданно сильно, и слышала, как бьется его сердце. Он был очень теплый, как печка. Иван затормозил. Нэнси, перегнувшись через спинку сиденья, силилась захлопнуть дверцу, у нее не получалось, она ругалась по-русски и по-английски, а я не решалась пошевелиться.

— Да Вера же! Очнись! Помоги мне!

Антон осторожно выпустил меня из рук, и я села, совершенно оглушенная, потянулась к двери и захлопнула ее. Мне кажется, я даже не успела испугаться. Во всяком случае, Нэнси испугалась сильнее. Всю оставшуюся дорогу она поэтому ругала меня на разные лады.

— Гимназистка, блин!.. — ворчала она, нервно стряхивая пепел. — Не может рядом с мужчиной сидеть! Девственница нашлась!

— Нью-Орлеанская дева, — негромко подсказал Антон, не поворачивая головы.

— Что-то знакомое, — Иван подъехал к парковке во дворе многоквартирного дома. — Жанна Д’Арк, кажется? Только она была Орлеанская. Вольтер, что ли, про нее писал?

— Шиллер, — Антон потянулся. — И Чайковский потом. Ну, у Веры героические приключения еще впереди. Ее, может быть, тоже воспоют. Какой-нибудь местный Шиллер.

В его голосе я услышала насмешку и страшно обиделась. Подумаешь, супермен. Спаситель. Его никто не просил меня спасать. Лучше бы я вывалилась на дорогу. Все равно все плохо… Ну, почему я всегда выгляжу особенной дурой именно тогда, когда мне хочется выглядеть принцессой?!

Мне стало так жалко себя, что слезы выступили на глазах, и мне пришлось задрать нос повыше, чтобы они, чего доброго, не выкатились — вот смеху-то было бы… Но Антон заметил. Даже не знаю, как, — он на меня совсем не смотрел. Однако в ту секунду, когда задирать голову выше было уже некуда, а слезы предательски стремились вылиться на щеки, он нагнулся к моему уху и шепнул:

— Дурочка.

Его губы скользнули по моему виску, и это было очень похоже на поцелуй.

Глава 3

— Иван! — Нэнси щелкала пультом телевизора, валяясь на диване в живописной позе: одна нога закинута на спинку, голова покоится на подлокотнике, коротенькие белые шорты демонстрируют загорелые нижние конечности во всей красе. Иван возился на кухне с миксером, добавляя во фруктовый сок мартини и лед. — Иван, ты меня слышишь?.. По телеку говорят, на нас движется ураган Катрина.

— Да ладно, — Иван принес два бокала, поставил на журнальный столик и ушел на кухню за новой порцией. — Тут вечно то Катрина, то Жизель… Тропики, что ты хочешь. Вот месяц, что ли, назад, был ураган Иван. Но он, в основном, по Флориде прошелся. Ну, польет… погремит. Пару вывесок снимет… Пару пальмочек повалит… Тошка, бери бокал, что ты сидишь, как неродной?

Антон сидел на ковре, опять по-турецки, уткнувшись в газету. Он, не глядя, протянул руку, взял свой коктейль, отхлебнул хороший глоток и сказал:

— Вообще-то, эта Катрина помощнее будет. Вывесками не ограничится, похоже. Тут пишут, ожидается до пяти баллов. Это моя везуха: пришел в отпуск, ага.

Иван опустился на ковер у дивана и по-хозяйски положил руку на шоколадное бедро Нэнси.

— Ну и отлично, — сказал он беспечно. — На работу не пойду, посачкуем, отдохнем, расслабимся. Правда, Анютка? Вот джазовый фестиваль отменят, жалко. Но они у нас идут нон-стопом, ураган пройдет, джаз останется.

Его рука машинально поглаживала ногу Нэнси. Нэнси пила маленькими глотками коктейль и курила, стряхивая пепел в стоящую на полу пепельницу. Я свернулась в кресле и смотрела в окно. С шестого этажа была видна золотистая блямба вдали: знаменитый стадион Супердом, одна из местных достопримечательностей. На его крыше играли лучи заходящего солнца.

— Верочка, что ты там рассматриваешь?.. — Нэнси легко вскочила с дивана и бросила пульт от телевизора на стол. — Ничего хорошего по телеку нет. Сплошные штормовые предупреждения. Поэтому я предлагаю устроить оргию. Для начала давайте смотаемся во Французский квартал и оторвемся во всю прыть. А потом… ну, решим по ходу, да?

Иван потянулся и поймал ее за щиколотку.

— А я предлагаю, — пробормотал он, утыкаясь носом куда-то выше колена, — никуда не ходить, а предаться безудержному разврату прямо здесь и сейчас!

— Вот уж нет! — Нэнси попыталась высвободиться и чуть не упала. — Иван! Отпусти меня немедленно! Эгоист. У тебя один разврат на уме. А мне хочется праздника жизни.

Мне тоже хотелось праздника жизни, но я не знала, что мне надеть. То есть, у меня было одно такое специальное платьице, но, вы поймите меня правильно, с Нэнси очень трудно конкурировать. Рядом с нею остается только из принципа появиться в мешке из-под картошки — чтобы сохранить если не самолюбие, так хотя бы независимость.

Потом я покосилась на Антона и решила, что мешок из-под картошки будет все-таки слишком экстремальным жестом. И пошла в ванную переодеваться. К этому времени Нэнси договорилась с Иваном, что мы отправляемся в его бар во Французском квартале, и уже потрошила свою сумку в поисках блеска для тела и водостойкой туши.

В ванной я долго пристально рассматривала себя в зеркале. Ну, да, — ничего. Объективно, я хорошенькая. Даже, можно сказать, запоминающаяся. Но не броская, увы. У меня прозрачные глаза, темно-рыжие, скорее, даже каштановые, кудряшки и очень, очень бледное лицо, которое без румян выглядит просто болезненным и, из-за очень тонкой кожи, имеет нехорошее обыкновение вспыхивать по каждому пустяку или бледнеть до синевы. Поэтому я натянула свое специальное платьице лавандового цвета с бахромой по подолу, кокетливо прикрывающей коленки, и начала процесс превращения бабочки-капустницы в… ну, не в махаона, но в бабочку-крапивницу, по крайней мере. Глаза от теней цвета раздавленной розы сделались аквамариновыми и засияли. На щеках появился нежный чахоточный румянец. Свои кудельки я смочила гелем, чтобы они выглядели чуть намокшими, а губы тронула темно-розовым блеском. В целом мой облик меня удовлетворил: он напоминал о начале прошлого века и Вере Холодной в роли жертвы роковых страстей. Только без лишнего надрыва. Можно сказать, я себе очень нравилась — до тех пор, пока не увидела Нэнси. Нэнси была вся в белом и вся сверкала. Большего разглядеть как-то не удавалось: зритель сразу слеп и терял сознание. Иван гарцевал возле нее, как горячий арабский скакун. Он надел белую рубаху, расстегнутую до пупа, и кожаные штаны. Антон не пожелал изменить любимому цвету и остался все в тех же угольно-черных джинсах, только вместо черной майки с эмблемой GAP на нем была черная майка с иероглифом в районе пупка. Увидев меня, он встал, скользнул вперед, как пустынная змея, и сразу оказался рядом. Его очки блестели, за чуть подтемненными стеклами было не видно выражения глаз, и это меня смущало и беспокоило. Ну да, признаюсь: мне хотелось бы лицезреть в его глазах восхищение. Но не было там ничего — только отблеск заходящего солнца в линзах, и простая металлическая оправа, и ложбинка на подбородке, от которой я не могла оторвать глаз, и твердые губы, и высокий лоб.

Он нагнулся к моему уху и шепнул:

— Успокойся, ты красивая.

Потом медленно поднял руку и тронул кудряшку, упавшую мне на глаза. Только тронул — а мне сразу захотелось остаться в студии и никуда не ездить, ни в какой бар. Что я, баров не видела?..

— Эй! — Сказала Нэнси. — И чего вы там замерли? Труба зовет. Мы должны до прихода урагана успеть оторваться по полной программе! Вперед!

И мы пошли вперед, конечно, и снова погрузились в «крайслер», и колено Антона опять легло на мое бедро, и я не знала, куда девать руки: держала их перед грудью, как пай-девочка, и, разумеется, это было смешно и нелепо.

— Тошка, ты последи, чтобы она не выпала, — сказал Иван с непроницаемым видом.

Нэнси хихикнула, а я рассердилась и опустила руки. Мой левый локоть теперь лежал на бедре Антона, и Антон повернул голову и посмотрел на меня с легкой понимающей улыбкой. Его спокойствие уже начинало меня бесить, я достала сигареты, закурила и отвернулась. Тогда он поднял руку и небрежно положил ее на спинку сиденья за моей спиной. Его горячее предплечье касалось моих голых лопаток, горячее колено согревало бедро, и я чувствовала себя в ловушке, как несчастный кролик, угодивший в кольца анаконды. Очень глупый кролик. Странный кролик, почему-то мечтающий, чтобы его немедленно съели.

Глава 4

До бара мы добирались долго — на дорогах были пробки, и Иван, все время озабоченно поглядывающий по сторонам, включил радио.

— Хм, — сказал он, немного послушав бормотание приемника, на которое я лично не обращала внимания, слишком занятая неожиданно захлестнувшей меня волной непонятных, приятных и немного пугающих эмоций. — А ведь это эвакуация, братцы. Пипл валит из города стройными рядами. Может статься, что никакой бар нам сегодня не светит.

— Ну, не возвращаться же теперь! — Нэнси завертелась на сиденье, по пояс высовываясь из кабины. — Эти американцы такие паникеры… Насмотрелись телека — и пошли, как стадо, куда их послали. Неужели же хозяева баров дураки, что из-за дурацкой угрозы дурацкого урагана станут терять прибыль?.. Давайте все-таки попробуем пробиться. Я на сто процентов уверена, что во Френч Квотере все заведения открыты!

Она оказалась права. Большинство баров, ресторанчиков, кафе, джазовых клубов работало. Кучки народу двигались по булыжной мостовой Французского квартала туда и сюда, как ни в чем не бывало, ветерок доносил запах каких-то экзотических цветов, шевелил салфетки на столиках под открытым небом. В этом влажном и теплом ветерке не чувствовалось никакой угрозы. Вот, правда, небо заметно потемнело, и в нем совсем не было видно звезд. Но их отсутствие с лихвой возмещали многочисленные фонарики и огни вывесок. Музыка слышалась отовсюду, по мостовой, цокая копытами, неспешно трусила белая лошадь, запряженная в открытую коляску с алым откидным верхом — в коляске сидела кучка развеселых студиозусов, что-то горланящих и машущих руками. Плющ и цветущие стебли пассифлоры увивали стены чудесных викторианских домиков — архитектурный облик Французского квартала сохранялся в неприкосновенности с восемнадцатого века. Кованые кружевные балкончики сказочной красоты в некоторых местах нависали над головой, темные балки стиля тюдор оттеняли фасады, названия улиц были выложены мозаикой на тротуарах у перекрестков. Французский квартал был так прелестен, что дух захватывало. Хотя, возможно, дух у меня захватывало просто потому, что Антон держал меня за руку всю дорогу до бара, заботливо свел вниз по каменным ступенькам, и только внутри выпустил мою ладонь.

В симпатичном подвальчике играл, разумеется, джаз. Мы забрались на высокие табуреты у стойки, и Иван помахал рукой бармену, который тут же расплылся в широчайшей улыбке, помахал в ответ, и, обозрев нас с Нэнси, довольно заметно показал Ивану большой палец. Пока мы оглядывались по сторонам, он закончил обслуживать очередного посетителя и подошел, черный, как начищенный сапог, и такой же сияющий.

— Хай, бро!..

— Вассап, бадди, — сказал Иван. — Знакомьтесь, девушки, это мой напарник, Малик. Малик, это Аня, это Вера. А это мой друг Антон. Нальешь нам чего-нибудь горячительного?

— Пива? — Малик смешно поднял брови.

— Никакого пива, — отрезала Нэнси. — Мы будем пить виски, правда, Верочка? И надеремся в стельку.

Последнюю фразу она сказала по-русски, и Малик тут же повторил вполне сносно и почти без акцента:

— В стельку!

— Гуд! — Нэнси энергично кивнула и закинула ногу на ногу. — Это ты у Ивана нахватался? Молодец. Тащи вискарь. Будем оттопыриваться.

— О, кажется, соотечественники!

Я обернулась. За нашими спинами стоял тип из тех, что в огне не горят, в воде не тонут: такой, знаете, Брэд Питт с отблеском костров в ореховых глазах, в синих потертых «рэнглерах» на сухощавой заднице, ширинка на пуговицах, никаких зипперов, полотняная рубаха навыпуск и что-то такое на ногах, то ли индейские мокасины, то ли гуцульские сапожки.

— Позвольте вас угостить! — сказал тип галантно, посмотрел на голую шоколадную ногу Нэнси, покачивающуюся у него перед носом, и отблески костров в его глазах стали ярче.

Иван набычился и агрессивно выпятил подбородок.

— Любезный, это моя девушка, — сказал он без обиняков. Малик с бутылкой в руках с интересом наблюдал за ними. Антон даже не повернул головы, но я заметила, что бицепс на его правой руке чуть напрягся.

Брэд Питт успокаивающе поднял ладонь.

— Эй, говоря «угостить», я имел в виду всех, а не только эту мисс Вселенная! Сам я, фигурально выражаясь, неместный. Приехал на джазовый фест — ну, и обрадовался, услышав родные… ээээ… слова.

— Так выражайся менее фигурально — и не будешь неправильно понят! — Нэнси хихикнула и отсалютовала ему квадратным бокалом, в котором на толстом донышке уже плескалась коричневая маслянистая жидкость. — Иван, не парься. Мы же собирались устроить оргию! А для оргии чем больше народу, тем лучше. Как тебя там? Присоединяйся.

— Глеб, — охотно представился соотечественник и протянул Ивану руку, которую тот мрачно пожал. — Только я не один… с другом. Не возражаете?

Он приподнялся на цыпочки, обозревая зал, и помахал рукой кому-то у входа.

— Жека! Подгребай сюда!..

И Жека подгреб.

Знаете, таких Жек крайне редко рожают земные женщины — все больше какая-нибудь трепетная нимфа, приглянувшаяся Зевсу. Рядом с ним даже Иван несколько поблек. Длинные вьющиеся волосы нового персонажа, собранные в хвост на затылке, живописно растрепались, одна непослушная прядь упала на лицо и свешивалась вдоль загорелой щеки. Светлая тонкая рубаха и такие же штаны, почти босые ноги — так, какие-то веревочки над плоской подметкой, только подчеркивающие классическую красоту стопы. Прекрасные породистые руки с благородными длинными пальцами. Прямые широкие брови над сумрачными зелеными глазами. Ему бы пошли виноградная гроздь, полуразрушенная кладка, ленивый солнечный полдень и римские каникулы. Ничего этого не наблюдалось, зато у него на плече за спиной висела гитара в чехле.

Нэнси, увидев его, мгновенно расправила плечи, томно опустила ресницы и выпятила одновременно грудь и колени. Глеб взглянул на нее и покачнулся. Иван, кажется, на глазах начал седеть. Антон с интересом прищурился. А этот странный Жека отреагировал довольно вяло, я даже подумала, не гей ли он. Но тут его прекрасные сумрачные глаза, рассеянно скользнув по слепящему великолепию, остановились на мне. И больше не покидали моего лица. Сначала я в панике решила, что у меня размазалась тушь, порвалось платье или внезапно отросли какие-нибудь крылья. Потом я заподозрила, что новый знакомый подвержен припадкам. Поймите меня правильно: ну, не может нормальный человек рядом с Нэнси разглядеть даже Клаудию Шиффер, потому что Нэнси гораздо круче!..

— Вера? — сказал он, услышав мое имя, снял с плеча гитару и осторожно прислонил ее к стойке. — Я так и подумал. Вам очень идет быть Верой. Сейчас редко называют девочек этим именем. Где вы родились, Вера?

— В Сибири, — растерянно ответила я и от неловкости выпила виски залпом. Чуть не захлебнулась, зато мне сразу стало жарко и почти весело.

— Виски, пожалуйста, — негромко обратился новый знакомый к Малику. — А вам, Вера? Повторить?..

Почему бы и нет, — подумала я. — Напьюсь. Мы же ради этого сюда пришли. Может, перестану так отчаянно стесняться.

И кивнула.

Малик плеснул всем по новой порции спиртного в подставленные бокалы, и Жека, не обращая внимания на сидящего рядом со мной Антона, осторожно прикоснулся краешком своего бокала к моему. Этот жест почему-то выглядел интимным, но мне уже было море по колено, поэтому я чуть улыбнулась, пригубила виски и поверх бокала посмотрела Жеке прямо в искусительные глаза.

— Ваше здоровье, Вера.

— Ваше.

— Эй! — сказала Нэнси ревниво. — Иван, посмотри, эта маленькая Вера, кажется, соблазняет мужиков на счет раз. Антон, а ты куда смотришь?

Антон не ответил. Я украдкой взглянула — у него было странно застывшее лицо, но он улыбался.

Глава 5

— Такие дела, — тихо говорил Малик, перетирая бокалы, — они в этот раз устроили настоящую панику с этой Катриной… Я своих отправил из города. Ты же знаешь, плотины. Мы ниже уровня океана, а наши писаки уже три года талдычат мэру, что плотины не выдержат. Но денег на их укрепление все равно нет — все деньги пошли в Ирак. Может залить, Иван. Понимаешь?

— Ты уверен, что твои уехали? — язык у Ивана слегка заплетался: к этому времени все выпили уже не помню сколько, и пространство бара передо мной колыхалось, как в тумане. — Там такие пробки, что из города выбраться… про… проблематично.

— Эй, я хочу танцевать! — объявила Нэнси и начала слезать с табурета. Ее короткое белое платье немедленно задралось, но она этого даже не заметила. Глеб галантно подал ей руку, и Нэнси тяжело оперлась на нее. На каблуках она была выше него почти на голову.

Танцевать в баре было абсолютно негде, но Нэнси подняла над головой загорелые руки и закружилась на месте, едва не падая с высоких каблуков. Глеб толокся рядом, держась наготове во время особо рискованных пируэтов. По нему не было видно, что он пьян, и я позавидовала его стойкости к алкоголю. Сама я, испугавшись последствий, только пригубливала из бокала, и все равно умудрилась напиться. Жека не отходил от меня ни на шаг, он то пытался меня разговорить, то наигрывал на гитаре, — кстати, очень профессионально, — а вот Антон куда-то пропал, я поискала его глазами и неожиданно заметила, что толпа в баре значительно поредела: у стойки сидели только мы и еще какой-то черный, да в уголке на красном кожаном диване нежно ворковала парочка. Заметив мой взгляд, черный неожиданно подмигнул, сполз с табурета и развязно подошел к нам. Его длинные войлочные дреды занавешивали пол-лица, из-под них хитро посверкивали глаза.

— Травки?.. — спросил он приглушенным голосом. — У меня хорошая трава, вам понравится. И недорого.

Я помотала головой. Никогда не пробовала наркотиков, даже самых легких. По-моему, лучше уж алкоголь. Однако Жека кивнул и достал деньги.

— Давай.

— Эй, Керим! — Малик предостерегающе поднял руку. — Босс не терпит тут пушеров.

— Малик, — Керим заискивающе улыбнулся, — босса тут сейчас нет, а бизнес из бизнес…

— Не на нашей территории. Вали отсюда.

— Ухожу, ухожу, — глаза Керима на миг стали свинцовыми, как пули, но он тут же опять заулыбался и шепнул Жеке: — Выйдем.

Жека еле заметно кивнул. Керим развинченной походкой продефилировал к выходу, взлетел по ступеням и исчез. Следом за ним с дивана поднялась парочка и тоже выползла наверх, обнявшись и чуть пошатываясь. Наша компания осталась в одиночестве. Я хотела посмотреть, который час, но стрелки расплывались, и я плюнула на это дело. Наверное, было уже очень поздно. Окон в подвале не было, снаружи не доносилось никаких звуков, так что понять, наступила ли ночь, или, может, вообще утро, было невозможно.

— Я сейчас вернусь, — Жека склонился к моему уху, его пахнущее виски дыхание щекотало мне щеку. — Никуда не уходи.

Я и не собиралась. Вряд ли я смогла бы сейчас самостоятельно дойти даже до двери, не говоря уже о том, чтобы подняться по ступенькам. Нэнси устала кружиться и пьяно хихикала, положив голову на плечо Глеба. Для этого ей пришлось сильно нагнуться, но ее это, кажется, не смущало.

— Вер-р-рочка!.. Мы надра… лись! — сообщила она, на мгновение подняв голову и пытаясь отыскать меня глазами.

Я и без нее знала, что мы надрались. Иван клевал носом. Антона по-прежнему не было видно. Меня это беспокоило. Поэтому я сползла с табурета и сделала несколько неуверенных шагов вдоль стойки.

— Ты куда?.. — спросила Нэнси и икнула.

— В туалет.

— Я с то…бой.

Она поднялась, чуть не упала, дрыгнула одной ногой, потом другой, сбрасывая туфли, и пошлепала за мной босиком, не забыв, впрочем, прихватить сумочку.

— Барышни, вас проводить? — окликнул Глеб. Он по-прежнему выглядел трезвым, как стеклышко.

— Справимся… блин!.. — Нэнси качнуло, но она удержалась на ногах.

Туалеты прятались в дальнем конце бара, в маленьком тамбуре. Я посмотрела по сторонам — Антона не было.

Мы умылись, Нэнси поплескала водой на шею и грудь, задумчиво уставилась на себя в зеркало и сказала почти трезвым голосом:

— Вер, ты не знаешь, зачем я так наклюкалась?..

Я пожала плечами.

— А я зачем?.. Мы же хотели оторваться. Вот… отрываемся. Слушай, куда Антон подевался?

Нэнси хихикнула:

— А тебе этого красавчика Жеки мало, да? Надо же — он на меня вооб… вообще не смотрит. Ты заметила? Только на тебя.

Я поморщилась: у меня начинала болеть голова.

— Да ну его… У тебя таблетки от головы нет?

— Лучше коньяку. Пойдем, а то Иван попрется нас искать.

Она провела помадой по губам и взлохматила свои короткие волосы.

— Да не кисни ты, Вер… Никуда твой Тошка не ушел, здесь где-нибудь… Ему некуда — он сирота. Мне Иван сказал. С пятнадцати лет тут один выживает, мать умерла, а отца он никогда и не знал.

Сердце мое забилось, в горле возник сухой комок. У меня хорошее воображение, и я ясно представила одинокого мальчишку в Америке, пацана, которому некуда идти в чужой стране. Совсем-совсем одного, никому не нужного. Как же он жил?.. Мне внезапно стало очень важно узнать это: как он жил, кто ему помог, как он сумел удержаться на плаву — со своей ориентальной внешностью, со своим плохим зрением, со своей молчаливостью… Наверное, я действительно напилась.

Нэнси проницательно посмотрела на меня.

— Жалко детку?.. А сама Жеке глазки строила.

Мы вернулись в зал, и я сразу увидела Антона. Он стоял с Иваном и Маликом у дверей.

— Иди, Малик, — Иван похлопал напарника по плечу. — До утра еще времени куча, народу никого, чего тебе тут торчать? Езжай, проверь, уехали твои или нет. А мы запремся и покурим… проветрим потом, не бойся. Считай, я тебя подменил. Потом когда-нибудь ты меня подменишь. Если босс позвонит, я скажу, что я сегодня дежурю. Какая ему разница?

— Спасибо, Иван, — Малик хлопнул своей широкой крепкой ладонью по его подставленной руке. — Я волнуюсь, как там мои… У Бет могут схватки начаться. Ты только тут поосторожней с травкой. Мало ли, копы заглянут…

— Не волнуйся, бразер, — Иван широко улыбнулся. — Все будет о’кей.

Малик махнул нам на прощанье и ушел, на ходу доставая ключи от машины. Его блестящее черное лицо выглядело озабоченным и усталым.

— Девчонки! — Иван распахнул объятия и поймал нас с Нэнси в охапку. — Вот сейчас самое время оторваться на полную катушку. Мы одни! И вряд ли сюда кто-нибудь заявится — на улице дождище и ветер, вон Тошка выходил, весь промок.

Я украдкой взглянула на Антона. Его вымокшая майка прилипла к телу, загорелая кожа покрылась мурашками от кондиционера, и, на мой не слишком искушенный взгляд, это было очень сексуально.

— Там задувает, ага, — сказал он и поежился. — Стекла дребезжат. Пальмы гнутся. А тут морозильник. Я замерз. Надо выпить.

Он потер руками предплечья и, не обращая на меня никакого внимания, мягким кошачьим шагом направился к стойке. Я беспомощно посмотрела ему вслед.

— Вера?..

Жека, которого я даже не заметила, нависал надо мной, изящный, как Аполлон, слегка сдвинув прямые брови.

Я неловко высвободилась из объятий Ивана и молча села на красный кожаный диванчик под пальмой в кадке. Жека тут же опустился рядом и положил ладонь на мои пальцы. Мне стало невыносимо тоскливо. Я убрала руку и чуть отодвинулась. Если бы только могла, я немедленно ушла бы отсюда. Мне надоел этот бар до смерти. У стойки Глеб загадочно усмехался и прихлебывал виски, Иван нажимал кнопки джукбокса, выискивая подходящую мелодию, Нэнси лениво крутилась на вертящемся табурете. На Антона я старалась не смотреть.

— Я предлагаю всем выпить! — провозгласил Глеб, подгребая к себе поближе квадратную бутыль. — Жека, Верочка, что вы там уединились? Еще не время откалываться от коллектива…

— А я предлагаю всем покурить, — решительно объявил Иван. — Конечно, алкоголь с травой мешают только лохи, но мы-то кто? Лохи и есть. Идите все сюда: Тошка травку принес.

— Я тоже, — Жека похлопал себя по карману.

— У Керима покупал? — Иван покачал головой. — Можешь засунуть ее себе в известное место. У Керима дрянь, а не трава.

— Да нет, — Жека пожал плечами. — Он мне дал попробовать. У нас в Новосибе точно хуже — из Афгана везут.

— Ну, правильно. Он тебе дал попробовать нормальный джойнт. А продал потом дерьмо. Бизнес из бизнес… А Тошка к Баклажану смотался, он с ним вместе в школу ходил, Баклажан его не обманет.

— Ладно, — Жека упрямо сдвинул брови. — Сам буду курить. Вера, тебе свернуть?

Не знаю, зачем я согласилась. Я никогда раньше не пробовала травку. Самокрутка странно пахла, и вначале я ничего не почувствовала, кроме этого запаха. А потом… Жека вдруг начал расти, расти и вырос до неба. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы разглядеть где-то там, вверху его лицо, окутанное дымом. Длинная-предлинная рука потянулась ко мне, медленно, точно под водой, опустилась на мой затылок и стала вращать меня вместе с диваном…

Глава 6

Я проснулась от того, что моим пальцам было мокро. Не открывая глаз, я пошевелила пальцами. Вода. Вода плеснулась, когда я отдернула руку.

«Я уснула в ванне!» — пронеслась паническая мысль. Всю жизнь страшно боялась уснуть в ванной: когда я была маленькой, у нас пьяный сосед захлебнулся во сне. Кроме того, я вообще боюсь воды и совершенно не умею плавать. Слава богу, в ванне плавать не обязательно. С этой мыслью я резко села и открыла глаза.

Кругом была полная тьма.

Я зашарила руками, стараясь нащупать края ванны, но краев не было, под пальцами скользила гладкая кожа диванной обивки. Вспомнила: это диван. Я на нем сидела, когда… Все ясно. Мы все еще в баре, я покурила и отключилась, и меня оставили спать там же, где я сидела. Вода мне просто приснилась. Но кто выключил свет? И зачем?.. Я моргала, пытаясь различить хоть что-то в кромешной тьме, глаза должны были рано или поздно привыкнуть к ней, но они все не привыкали и не привыкали. В голове мелькнула дикая мысль, что я ослепла — мало ли, что за травку подсунул Жеке этот Керим… Перестань, — одернула я себя. — Просто в баре нет окон, поэтому сюда ниоткуда не проникает ни одного лучика света. Вот и все. Нужно включить свет. И нечего себя пугать. Решив встать и наощупь добраться до выключателя, я спустила с дивана ноги, и… ушла в воду по колено.

Вот тут мне стало так страшно, как не было никогда в жизни. Рывком вскинув ноги обратно на диван, я в ужасе замерла, прислушиваясь к собственному колотящемуся где-то в горле сердцу. Тьма и вода. Вода. Где все? Что произошло? Они меня бросили тут одну, в темноте!

Я заметалась. Вода была кругом, и она… прибывала. Заплескивалась на диван, подбираясь ко мне. Я встала на колени, давясь слезами и ужасом, и, собравшись с духом, отчаянно крикнула:

— Антон!.. Где ты?..

Сначала никто не откликнулся. Потом откуда-то послышалась возня, какое-то шевеление, плеск, бормотание, чертыхание, кто-то ахнул, я услышала, как тоненько вскрикнула Нэнси… Слава Богу, я не одна, они меня не бросили! Вода плеснула опять, громко, как будто в нее упало что-то тяжелое.

— Вера, я здесь. Я иду к тебе, не бойся.

Плеск приближался к дивану, кто-то брел ко мне.

— Вера, подай голос, я ничего не вижу…

— Свет! Включите кто-нибудь свет! — голос Нэнси звенел от страха. — Какой идиот вырубил электричество?

— Само вырубилось, — я узнала голос Глеба, он был странно спокоен, даже весел. — Во оторвались, да?.. Нас же затопило!.. Прикольно, братцы. Будет, что вспомнить. Иван, тут какие-нибудь свечи есть? Надо зажечь и осмотреться.

— Сейчас поищу, — пропыхтел Иван. — Ох, головааааа моя…

— А духотища… кондиционер сдох, что ли? А, ну да, электричество-то…

— Вода прибывает, — напряженно сказал Антон. Он был уже совсем близко от меня. — Вера, ты где?

— Я здесь, — я протянула руку и наткнулась на его горячее плечо. — Я на диване.

Он сразу обнял меня.

— Ты цела? Все в порядке? А где… Жека?

— Не знаю, — ответила я растерянно. — Я же ничего не помню!

— Совсем?

— Совсем.

Он легонько отстранил меня, продолжая держать одной рукой за плечи.

— Пипл, где Жека?

— Жека! Эй!..

— Может… он утонул?

— Он что, на полу спал?

— Кто его знает… Жека!.. Не видно же ничего… Иван, ты свечи нашел?

— Да что вы, с ума сошли! — Нэнси нервно засмеялась. — Неужели можно так обкуриться, чтоб не проснуться, когда вода заливает!..

— Запросто. У нас тут был одни… Так… свечи нашел, кажется. Эй, у кого зажигалка есть?

— У меня есть, — сказал Антон. — Сейчас, погоди.

— Не уходи, — пробормотала я жалобно. — Я боюсь.

Вода уже покрыла поверхность дивана, подол платья у меня промок, хотя я стояла на коленях.

— Пойдешь со мной? Не бойся. Держись за руку.

— Погоди, я разуюсь.

— Нет, не разувайся. Мало ли что тут на полу. Спускай ноги. Вот так. Не бойся, я тебя держу…

Я не видела Антона в темноте, не могла различить даже силуэта, но зато его рука была такой теплой, такой крепкой. Я боялась выпустить эту жесткую мокрую ладонь даже на мгновение. Мы побрели уже по бедра в воде — то есть, это мне было по бедра, Антону, наверное, все еще немного выше колена. Кажется, он все-таки что-то видел в этой тьме, потому что мы ни на что не наткнулись и благополучно добрались до стойки. Я стала шарить вокруг, нащупывая табурет, но Антон молча подхватил меня подмышки и посадил прямо на стойку. Теперь мои ноги не касались воды, и я вздохнула с некоторым облегчением, продолжая, однако, цепляться за руку своего спасителя.

— Вера, я хочу поискать Жеку, — сказал он твердо и осторожно высвободил пальцы. — Сиди тут и не двигайся, я найду его и вернусь. Иван, где ты?.. Вот зажигалка, возьми. Надеюсь, не отсырела.

Судя по легкому плеску, он отошел от стойки, и мне сразу стало невыносимо одиноко.

— Нэнси, — позвала я дрожащим голосом.

— Здесь я, — откликнулась Нэнси совсем близко. — Я на кушетке спала, в подсобке, но там теперь мокро… ты тут? Я на табурете, возле стойки. Протяни руку.

В нескольких шагах от меня вдруг вспыхнул огонек, осветив лицо Ивана. После кромешного мрака он показался таким ярким, что я на мгновение зажмурилась. Иван зажег толстую свечу, потом вторую, и к запаху воды, отдающей болтом, тут же примешался душный аромат каких-то благовоний.

— О, господи, — простонала Нэнси, — меня и так тошнит, а тут еще эта вонь…

— Кстати, да, — поддержал Глеб. — Надо отсюда выбираться, а то задохнемся. Кондиционер-то… ку-ку.

Я огляделась. В пламени свечей полузатопленный бар походил на кошмарный сон. Черная маслянистая вода угрожающе колыхалась. Мне показалось, что я вижу, как она поднимается — очень заметно, прямо на глазах. Посреди потопа чуть покачивалась жекина гитара без чехла. Глеб внимательно поглядел на воду и хмыкнул:

— Впрочем, я погорячился. Задохнуться мы не успеем… Иван, видишь?.. Поднимается, зараза. Черт, куда Жека-то подевался, все-таки? Жека!.. Эй! Ты где, подай голос!

— Мммм… — раздалось откуда-то из угла за кадушкой с пальмой. — Вы что, с ума посходили?.. Это что?.. Вода?.. Я же вам не клумба!..

— Во спать здоров, — восхищенно произнес Глеб. — Ирония судьбы, или с легким паром. Каждый год мы с друзьями ходим в баню… Жека, вставай, нас затопило.

— Свет включите, — мрачно произнес Жека, воздымаясь над волнами из полузатопленного кресла, в котором спал. — Что это вы при свечах? Романтика?.. А это… Вот блин! Моя гитара!..

Его лицо страдальчески исказилось, он бросился к своей драгоценной гитаре, не разбирая дороги.

— Антон, — позвала я, оглядываясь. — Тошка!.. Тош!.. Жека нашелся! Где ты?

— Антон! — звонко поддержала меня Нэнси. — Возвращайся!

Он появился из тамбура, где туалеты, и я невольно отметила, как сильно поднялась вода: он почти плыл.

— Как ты меня назвала? — он уселся на стойку рядом со мной, вода с него текла, и его черные глаза были очень близко, но стекла очков с отблеском горящей свечи все равно мешали видеть их выражение.

— Тебя так Иван зовет, — сказала я виновато. — Тебе не нравится?.. Я не буду…

— Мне нравится, — ответил он и чуть-чуть улыбнулся.

— Эй, нашли время, — раздраженно сказала Нэнси. — Иван, где ключи? Надо попробовать дверь открыть. Нас залило, но мы-то в подвале, а улица выше. Там столько воды не должно быть… Ливень, что ли? Ну, у вас и климат… Иван, твой босс теперь страховку получит?

— Если прорвало дамбу, — сказал Иван, хмурясь, — то…

Они с Антоном обменялись взглядами.

— То что? — Нэнси машинально подобрала ноги, которые заливала вода, и настороженно перевела глаза с одного на другого. — Иван, не дури, доставай ключи! И налей мне водички, я пить хочу.

— Кстати, о водичке, — Антон спрыгнул со стойки, оказался почти по грудь в воде, взял одну из свечей и побрел к подсобке. — Иван, у тебя тут минералка есть? Содовая, тоник, что угодно?..

— Есть, конечно. А ты думаешь…

— Думаю, — ответил Антон, не оборачиваясь. — Свет-то отключили. Могли и воду отключить. А если дамбу прорвало, воду из крана все равно пить нельзя.

Он скрылся в полузатопленной подсобке и вскоре вернулся с целой гроздью пластиковых бутылок с водой, выставил их на стойку и ушел назад.

Иван вертел в руке ключи от подвала. Я не понимала, почему он медлит. Вода прибыла уже настолько, что доходила до края стойки. Нэнси перелезла с табурета ко мне, и мы прижались друг к другу.

— Иван, — жалобно сказала Нэнси. — Ну, что такое? Иди открой, сколько можно тут в духоте сидеть? Ждешь, пока совсем затопит, поплавать захотел?

Иван нехотя спрыгнул в воду. Антон появился в дверях подсобки, в руках у него был пожарный топорик.

— Иван, — окликнул он друга. — Дверь.

— Ну да, — Иван кивнул.

— Ого, — сказал Глеб. — И что теперь?..

— Что — дверь?! — закричала Нэнси. — Что вы тут загадками разговариваете?..

— Дверь открывается внутрь, — Иван не смотрел на нас. — Если там потоп, нас смоет и по стенке размажет. Надо попробовать разобрать потолок — я знаю, где. Там раньше была лестница в верхний этаж, в магазин. Но, если потопа нет, а мы раскурочим пол в магазине, нас сразу заметут в полицию.

— Радио, — сказал вдруг Жека. — Здесь же должен быть какой-то приемник. На батарейках. Давайте включим и послушаем. И неплохо бы узнать, который час.

Иван поднес к свечке руку с часами.

— Стоят, — сказал он безнадежно. — А приемника тут нет. Кому он тут нужен…

— Вода прибывает, — напомнил Антон. Он стоял с топором в руке и смотрел на Ивана.

Жека бережно положил свою гитару на стойку и решительно сказал:

— Давай мне ключи, Иван. Я хорошо плаваю, если что. А вы пока начните на всякий случай разбирать потолок. Девочек… подстрахуйте.

— Эй, погоди! — Глеб легко спрыгнул со стойки, вода плеснула вокруг него, как оливковое масло. — Если что, ты один дверь не удержишь.

— И вдвоем не удержите, — хмуро сказал Антон. — Погодите, я попробую разобраться с потолком. Иван, покажи, где. Начнем стучать, если снаружи все нормально, сверху из магазина сразу орать начнут…

Иван положил на стойку ключи от подвала, они с Антоном скрылись в подсобке, и через пару минут оттуда донесся глухой стук: подвесной пластиковый потолок ломать было нетрудно.

Глава 7

Вода прибывала и прибывала. Мы с Нэнси уже стояли на стойке по щиколотку в воде, и я с ужасом думала, что, если придется спрыгнуть, меня скроет с головой. А я не умею плавать. К тому же, было невыносимо душно. У Нэнси на лбу блестели капли пота. Свечку она держала в руках, и та постепенно оплывала, догорая. Жека сидел на стойке, вертя на пальце кольцо с ключами, Глеб хмурился и поглядывал по сторонам.

— Курить хочется невыносимо. Что они там возятся? Пойти помочь?..

Иван с Антоном все еще стучали в подсобке, разбирая потолок. Над пластиком были, наверное, доски, которыми когда-то загородили проем, а выше должен был быть еще пол магазина… Хоть бы не ковролин, — подумала я. — Как его отдирать, он же приклеен, и еще гвоздиками пробит…

— Иван, — в голосе Нэнси явственно слышалась истерика. — Свечка гаснет!..

— Сейчас, — глухо ответил Иван. — Мы тут… Еще немного, Тошка… вон тот край… она сейчас оторвется, давай!..

Послышался треск отрываемых досок, но Нэнси уже пошла в разнос.

— Я больше не могу! — хрипло сказала она. Ее глаза блестели. — Я сейчас в обморок упаду.

Я и сама из последних сил боролась с волнами обморочного ужаса — подступающая вода, тьма, подвал, гроб, гроб!.. Потолок подвала, казалось, опускается нам на головы. Приступы клаустрофобии. Паника, отнимающая остатки разума и, главное, пожирающая воздух, которого становилось все меньше. Еще немного — и мы захлебнемся…

— Эй, — медленно сказал Глеб. — А ведь сегодня суббота. В магазине выходной. Так что, даже если снаружи все нормально, нашу возню никто не услышит…

— Я пошел, — Жека решительно спрыгнул в воду и сразу поплыл к выходу из подвала, держа ключи в зубах. Мы с проснувшейся надеждой следили, как он добрался до затопленных ступенек и уперся руками в потолок.

— Погоди!.. — Иван выглянул из подсобки, весь грязный и мокрый, присыпанный каким-то мелким мусором. — Тут не бывает выходных! Нас бы услышали! Не открывай! Дай я хоть девчонок…

Но было поздно. Жеке пришлось нырнуть, чтобы вставить ключ в замочную скважину, и он не слышал Ивана. Видимо, ему удалось повернуть ключ. Вода хлынула разом, так стремительно, что никто из нас не успел даже крикнуть. Нас с Нэнси швырнуло со стойки, посыпалось стекло, прямо на нас летели диван, кресло, пальма в кадке… Меня накрыло с головой, ударило о стенку, я лихорадочно барахталась, как попавший в водоворот жучок, пытаясь вынырнуть, чтобы глотнуть воздуха, но воздуха больше не было, нигде, кругом была тьма, подвал затопило до потолка, и я поняла, что сейчас утону… Нэнси меня спасла. Ее рука вцепилась в мои волосы и потащила куда-то. Я думаю, нам обеим просто повезло: вода, стремящаяся заполнить пространство, сама вынесла нас в открытую дверь подсобки и подтолкнула к пролому в потолке. Антон, стоявший на стремянке, был просто выбит водой наверх, как пробка, Ивана отбросило от двери, и он сумел выскочить следом за ним.

Когда поток принес нас к пролому, парни схватили сначала меня, потом Нэнси, и выволокли наверх. Там грязной воды было по пояс. Но зато светло — в широкие окна, не прикрытые жалюзи, просачивался дневной свет, хоть и сумрачный, но мне после мрака подвала он показался немыслимо ярким. Нэнси кашляла рядом. Мы обе дрожали, хотя было тепло, даже жарко, и очень душно, как в бане. Антон крепко держал меня, прижимая к себе. Я не видела его лица. Иван стоял у скрытого теперь водой пролома, и чего-то ждал.

— Ж-жека… — прокашляла Нэнси, стуча зубами. — И Глеб…

В это время в воде мелькнула голова. Иван стремительно нагнулся, вцепился в мокрые волосы и стал тянуть. Из воды показалось очумевшее лицо Глеба с вытаращенными глазами. Он сразу стал хватать воздух широко открытым ртом, почти не помогая Ивану вытянуть себя из пролома на твердый пол.

— Где Жека? — закричал Иван. — Ты его видел?..

Вопрос был глупый — там не было видно ничего, там был мрак, мрак, потеря ориентации, волна, поток, полная беспомощность и слепота…

Иван отпустил Глеба и горестно выругался.

Меня трясло все сильнее. Нэнси жалко скривила рот. Губы у нее были совсем белые. Глеб обвел нас глазами, зажмурился, несколько раз сильно вдохнул и выдохнул, потер лицо руками и хрипло произнес:

— Что же я его матери-то… что же я ей скажу…

Антон выпустил меня из рук, снял очки и сунул мне. Я увидела его глаза без очков — темные и без блеска, какие-то беззащитные, как глаза наказанного ребенка.

— Я нырну, — сказал он тихо. — Его еще можно…

— Нет! — закричала я так громко, что сама испугалась своего пронзительного голоса.

— Вера! — Нэнси схватила меня за руки.

Антон сделал два шага, глубоко вздохнул и ушел в пролом «солдатиком».

Я зарыдала. Всё, я больше не могла сдерживаться. Сил и так не было, только ужас, но теперь во мне вообще не осталось ничего человеческого. Мне хотелось выть и метаться. И я стала выть и метаться. Зачем он туда полез?! В том подвале невозможно было выжить! Невозможно кого-нибудь найти! Там было темно, темно, темно! Там страшная вода крутила обломки, там не было воздуха, там уже не было Жеки, только его труп!.. Труп.

Я внезапно замолчала и засунула в рот мокрый кулак. Жека погиб. Красавчик, гитарист, чья-то безумная любовь, гордость родителей, — умер вот так бездарно, в затопленном подвале, захлебнулся, как крыса. И Тошка сейчас тоже захлебнется. Потому что невозможно найти дорогу назад в этой страшной тьме. Невозможно. Невозможно. Невозможно.

Новая волна истерики неумолимо надвигалась на меня. Я набрала в легкие воздуха, чтобы закричать, завопить изо всех сил, но тут Нэнси размахнулась и так ударила меня по щеке, что я чуть не упала.

— Заткнись, — вымолвила она тихо. В ее синих глазах стояли слезы. — Заткнись, он вернется.

И он вернулся.

Глава 8

— Нам надо сматываться отсюда, — мрачно сказал Иван, глядя в окно. — Вода продолжает прибывать, тут скоро все зальет. И все равно здесь нет ни воды, ни жрачки. И сигарет нет. Не знаю, как вы, а я подохну без сигарет… Вот черт!.. — он вгляделся в затопленную улицу. — Вера, отойди от окна! Не смотри!..

Но я уже увидела. По реке, в которую превратилась чудесная улочка Французского квартала, плыл труп. Сначала я подумала, что это огромная кукла. Но это был человек — старая негритянка, очень толстая, голая и в памперсах, как невероятных размеров младенец. Труп медленно вертелся в воде, среди каких-то обломков, обрывков, дохлой рыбы, плывущей кверху брюхом, рядом с еле видной из-под воды алой крышей кареты с мертвой лошадью в постромках, всплывшей на боку, с переломанными ногами. Я оцепенела и молча разглядывала лошадь, карету, негритянку, и не могла оторвать глаз от этого зрелища.

Мокрый Антон шагнул ко мне и быстро прижал мое лицо к груди.

— Не смотри, — сказал он угрюмо. — Не надо.

Я молча прижалась к нему. С тех пор, как он появился из пролома, полузахлебнувшийся и обессиленный, я старалась не отходить от него ни на шаг. Едва отдышавшись, он первым делом надел очки, точно отгородившись от меня притемненными стеклами, но я помнила, помнила тот беспомощный взгляд одинокого мальчика, и упрямо повторяла себе, что никуда и никогда его больше не отпущу. И это, как ни странно, придавало мне сил.

— Ты сам не смотри, — пробормотала я, протянула руку и отвернула его лицо от окна.

Женщины, вроде бы, более чувствительны и хрупки, но они быстрее привыкают к смерти. Может быть, потому что в муках дают жизнь.

Я не хотела, чтобы Тошка задумывался о смерти, чтобы он ужасался, печалился, мучался ледяным страхом могилы. Я могу это сделать за двоих. Потому что я — женщина. А для женщины ее мужчина всегда дитя.

Вокруг нас в грязной воде с запахом болота покачивались розовые медвежата и бисерные сумки в виде сердец, бейсбольные кепки с вышитой эмблемой джазового фестиваля, плавали палочки для чесания спины с выжженной надписью «Луизиана», внутри треснувшего стеклянного прилавка сиротливо валялись фарфоровые фигурки саксофонистов и викторианских красоток. Катрина, которой мы не успели испугаться, внезапно ворвалась сюда, в эти уютные улочки, и учинила разгром, как женщина в квартире неверного любовника. Нам же оставалось только ужасаться — или пытаться спастись.

— Глеб! Что ты делаешь?

Глеб, копавшийся в углу у прилавка, поднял голову.

— Касса, — коротко ответил он. — Хоть сколько-то тут должно быть…

— Ты с ума сошел, — брезгливо сказала Нэнси. — На фига тебе эти бабки? Особенно сейчас.

Глеб неприятно оскалился.

— Все равно все пропадет — вода-то прибывает. А хозяин магазина получит компенсацию, ты за него не беспокойся… Мне эти бабки пригодятся. Это вы тут, в Америке, зажрались со своими буржуями, не знаете, как люди в России живут.

— Что-то по тебе не заметно, чтоб ты с голоду пух, — бросила Нэнси. — На поездку в Америку у тебя деньги нашлись. А я вот не могу себе позволить поехать не то что в Россию — даже просто в наши пенсильванские горы, до которых два часа на машине, отдохнуть недельку, блин. Зажрались мы, ага. Тебе, случаем, не приходилось днем с подносом в кафешке бегать, а по ночам дерьмо из-под стариков выгребать, чтобы не оказаться под мостом?

Глеб пожал плечами.

— А кто тебя заставляет? Вернулась бы в Россию. Но ведь ты предпочитаешь из-под тутошних стариков дерьмо выгребать. Потому что тут за это лучше платят.

— Хватит, — Антон резко отвернулся от окна. — Что мы тут сидим, тары-бары разводим? Надо куда-то двигать.

— Как двигать-то? — Нэнси хмуро посмотрела на него. — Тебе не терпится поплавать? Вон там, рядом с той черной… — ее передернуло.

— Я плавать не умею, — призналась я тихо. — Может… может, поднимемся на следующий этаж?

— А там что? — Глеб задрал голову. — Еще один магазин? Не ювелирный, случаем? — В его глазах что-то блеснуло знакомым отсветом костра, он подмигнул, и Нэнси скривилась.

— Нет, там квартира хозяина этой лавки, по-моему, — Иван с сомнением посмотрел на полузатопленную входную дверь. — Если наружу открывается, мы ее не сдвинем. Разве только через окно попробовать… тут где-то пожарная лестница есть. Но она выше. Не знаю, удастся ли дотянуться из окна.

Он начал обходить магазин, выглядывая изо всех окон, и вскоре кивнул:

— Есть! Вот она, лестница. Попробуем подсадить девчонок?

Антон, разрезая туловищем воду, подошел к нему, взглянул в окно и покачал головой:

— Не дотянемся, высоко. Если только вода еще поднимется, тогда да. Слушай! — Он посмотрел на Ивана. — А ведь, если там квартира хозяина, то оттуда, по идее, должен быть вход сюда прямо изнутри.

— Точно! — Нэнси даже подпрыгнула. — В домах старой постройки всегда внутренние лестницы! Это все раньше одному хозяину принадлежало. И теперь хозяин лавки мог эту лестницу для себя сохранить, чтобы всегда можно было прийти и проверить, как тут идут дела… Давайте поищем!

Мы разбрелись по магазину, обшаривая помещение. До этого мы инстинктивно старались держаться вместе, как напуганные дети, и не успели осмотреть лавку. Теперь стало понятно, что в ней два небольших торговых зала и комната для продавцов с крохотным туалетом и кухонькой, в которой стояли затопленный холодильник, обшарпанный прилавок, на нем микроволновка и кофеварка с остатками кофе. В шкафчике над микроволновкой Иван нашел начатую пачку «Мальборо» и одноразовую пластиковую зажигалку, и издал такой дикий индейский вопль, что мы сбежались к нему, уверенные, что на него напал выплывший из Миссисипи крокодил.

От первой затяжки у меня закружилась голова. Я вспомнила, что мы не ели больше суток, и в желудке сразу засосало. Но есть мне, честно говоря, совсем не хотелось. Вы будете удивлены, но мне хотелось выпить. И чего-нибудь покрепче. Наверное, это желание овладело не только мной, потому что Глеб, грустно хмыкнув, сказал:

— Сплавать, что ли, в бар? Может, не все бутылки побились…

Мы переглянулись. Видно было, что все сразу вспомнили об оставшемся там Жеке, и это так явственно отразилось на лицах, что мне захотелось уже не просто выпить, а напиться, причем, незамедлительно.

— Хватит отдыхать, — хмуро сказал Антон. — Перекурили? Пошли. Дверь к хозяину там, я видел, — он кивнул в сторону зала поменьше. — Попробуем выбить, что ли… Я стучал — там явно никого нет, эвакуировались, наверное. Может, в квартире найдутся какая-то еда, вода и шмотки, обувь там — хотя бы девчонок переобуть и переодеть. И надо подумать, самим выгребать или ждать спасателей. Судя по тому, что на улице трупы плавают, сюда должны спасателей пригнать со всей страны.

Как-то незаметно он взял на себя обязанности командира нашего маленького отряда, и мы охотно подчинились. Ну, я-то — понятно, но и Иван, и Глеб, и даже строптивая Нэнси молча признали первенство Антона в предлагаемых обстоятельствах. Может, потому, что он был военным. Не знаю.

Глава 9

Выбить дверь не удалось — мешала вода. Тогда парни еще раз обшарили лавку и нашли латунную копию Статуи Свободы. Используя ее воздетый факел, как рычаг, им удалось отжать замок, и мы оказались на лестнице, ведущей в апартаменты хозяина.

— Эй! Кто-нибудь дома? — Поднимаясь, на всякий случай окликнула Нэнси по-английски, хотя ясно было, что, останься тут кто-то, он давно бы вышел на грохот, который мы подняли.

Дверь в квартиру с лестницы была не заперта, и мы вошли, озираясь, точно преступники. Одно дело — вломиться, спасая свою жизнь, в и без того уже разрушенный ураганом и наводнением магазин, и совсем другое — войти в чужую квартиру, в которой еще чувствуется присутствие хозяев, где вещи хранят их тепло и запахи; куда вас не звали и вовсе не хотели бы видеть. Так что, с одной стороны, мы испытывали стыд и неловкость, заставлявшие передвигаться на цыпочках и разговаривать вполголоса, а с другой — невыразимое облегчение: там было сухо.

Нэнси опустилась прямо на ковролин посреди гостиной, с отвращением разглядывая свои сморщенные от воды ладони и пятки.

— Больше никогда в жизни не захочу купаться, — объявила она мрачно. — Даже ванну принимать буду только раз в неделю. А лучше — раз в месяц.

Я разулась и молча ушла искать ванную: мне надо было отжать мокрое платье. У меня болели ноги и спина: несмотря на жару, вода, в которой мы бродили все это время, была довольно холодной, от нее мышцы сводило судорогой и колотил противный мелкий озноб. К тому же, все тело у меня было в синяках, видимо, от ударов о стенку в подвале и столкновений с обломками. Поколебавшись, я взяла из шкафчика чистое полотенце и растерлась с ног до головы.

— Вера, ты в порядке?.. — Антон легонько постучал в дверь ванной.

— Да, — ответила я, помедлив, и быстро завернулась в полотенце. — Входи.

Он вошел, посмотрел мне в лицо, потом молча снял очки и, не глядя, положил их на край умывальника.

Он был мокрый, горячий, и, когда он обнял меня, мне захотелось то ли заплакать, то ли засмеяться. Я целовала его и, вроде бы, смеялась, но скорее, все-таки, плакала. И не верила, что все это происходит со мной — этот затопленный город, эта чужая квартира, этот чужой мальчик, воевавший в Ираке и едва не погибший в мирное время в мирной стране. Я так целовала его, как никогда в жизни никого не целовала. По-моему, он испугался, что я, наконец, рехнулась от выпавших на нашу долю испытаний. Его рот был на вкус как горячее молоко с медом, которым меня поили в детстве во время бесконечных простуд. И дрожал он так же, как я в детском температурном ознобе.

Я целовала его и не могла оторваться.

— Верочка! — Нэнси нетерпеливо распахнула дверь и остановилась на пороге. — Тьфу на вас!.. Нашли время. Иди сюда, я тут обнаружила некоторое количество разных шмоток, нам же надо на себя что-нибудь надеть!..

Она была в одних трусиках, а свою роскошную грудь стыдливо прикрывала какой-то розовой тряпкой. Впрочем, это выглядело не более целомудренно, чем картинки в «Плейбое». Если бы тут каким-то чудом оказался тамошний фотограф, он бы душу продал за снимки мокрой, измученной, бледной Нэнси в прозрачных беленьких трусиках.

Я подняла с пола упавшее полотенце и замоталась в него. Антон надел очки и прислонился плечом к стене. Наверное, мы выглядели, как нашкодившие подростки. Нэнси подняла бровь, хотела что-то сказать, но удержалась. Я выскользнула из ванной, точно гимназистка, которую директриса застукала в классе с учителем музыки. Нэнси фыркнула, но снова ничего не сказала, и затолкала меня в спальню, где в стенном шкафу висело на плечиках разное хозяйское барахло. Иван уже переоделся во фланелевый спортивный костюм — штаны были ему коротки, а джемпер широк. Он сидел в кресле в гостиной и выглядел бледновато. Глеб тоже, ворча, облачился в трикотажные шаровары и майку с изображением Луи Армстронга и теперь старательно развешивал на стульях свои джинсы и рубаху в надежде, что они просохнут. Мы с Нэнси, стыдливо порывшись в шкафу, выбрали себе майки и лосины — Нэнси ее лосины были коротки, мне мои пришлось слегка подвернуть. А размер бесформенных длинных маек не имел значеиия.

— Ну, ты красотка, — съязвила Нэнси, критически оглядев меня. — Надеюсь, хозяйка не обидится, что мы разорили ее парадный гардеробчик.

— На себя посмотри, — устало огрызнулась я и села на пол, на мягкий сухой ковролин. — Знаешь, чего я сейчас больше всего хочу?..

— Спать, — уверенно ответила она. — Я и сама просто с ног валюсь…

В дверях спальни появился Антон. Он снял майку и разулся, но оставался в своих насквозь промокших джинсах. В руках у него была непочатая бутылка виски, а на шее на серебряной цепочке висело что-то вроде ключика. Я сначала подумала, что это крест, но это и был ключик. Как у Буратино. Не знаю, какую дверцу он отпирал.

— Надо выпить, — пояснил Антон. — А то заболеем.

— Мы уже один раз выпили, — напомнила Нэнси. — И чем это кончилось?.. — Потом она горестно вздохнула, опустилась на пол рядом со мной и сказала: — Ну, надо так надо. Наливай.

— Иван, — негромко позвал Антон. — Глеб!.. Принесите стаканы, там, на кухне я видел.

— Ты бы переоделся, — посоветовала я. — В сухое… вон там, в шкафу…

Он не шевельнулся. Я встала, подошла к шкафу и, не глядя, вытащила еще один дурацкий спортивный костюм.

— Иди в ванную, Тош, — сказала я тихо, не глядя на него. — Нельзя сидеть в мокрых джинсах. Высохнут — наденешь.

— Я знаю, — произнес он рассеянно, явно думая о другом. — Девчонки… Сейчас мы отдохнем… а потом нам надо будет уходить отсюда.

— Почему? — Нэнси приподнялась на локте. Иван и Глеб со стаканами в руках молча стояли в дверях и смотрели на нас. — Почему мы не можем подождать спасателей здесь?

— Потому что тут нет воды, — с трудом сказал Антон, глядя в пол. — Я смотрел. В холодильнике только одна бутылка «зельцера». Начатая… А без воды мы долго не протянем.

— Тошка, не тупи, — Иван нахмурился. — Спасатели с минуты на минуту появятся. Куда двигаться, да еще с девчонками? Ты в окна выглядывал? Я выглянул. Там не только дохлые собаки плавают, но и дохлые ниггеры. В количестве больше трех. И змеи, ты же знаешь. Миссисипи пришла в город. На чем ты будешь выгребаться отсюда? Вплавь?

— Плавсредство можно соорудить, это не проблема, — сказал Антон твердо. — На, открой виски… У меня резон один: спасатели могут не прибыть или прибыть слишком поздно. Пока у нас есть силы, надо пытаться спасать себя самим. Это азбука выживания.

Иван привычным жестом бармена откупорил бутылку и плеснул в каждый стакан по одинаковой порции.

— Не знаю я, как насчет азбуки, но, кроме надувного матраца в качестве плотика, мне в голову ничего не приходит. А надувной матрац нас пятерых не выдержит. Вот разве что кому-то из нас поплавать на нем по окрестностям, поискать воды…

— Кстати, да! — оживился Глеб. — Вообще, надо оглядеться, пошарить тут вокруг…

— Помародерствовать не терпится? — съехидничала Нэнси, которая не могла простить Глебу сцену у кассы сувенирной лавки.

— Анютка, не заводись, — Иван обнял ее за плечи. — Пей вот лучше. И молчи, пока джигиты разговаривают.

Нэнси фыркнула и стряхнула его руку, но затихла.

Мне вдруг пришла в голову одна мысль.

— Эй, — сказала я нерешительно, — скажите… этот дом, в котором мы сейчас находимся… это же роу-хаус?..

Все замолчали и уставились на меня.

— А ведь точно… — протянул Иван.

— Не понял, — Глеб переводил глаза с одного на другого. — Что такое роу-хаус?

— Когда мы сюда шли… в бар… я смотрела на эти домики, — пояснила я с некоторой неловкостью, — и вспомнила иллюстрацию к первой сказке про Нарнию. Там девочка и мальчик проходят целый квартал по чердакам — потому что дома прилеплены друг к другу, каждый имеет общую стену с другим. Это и называется роу-хаус.

— Чердаки тут вряд ли есть, хоть дома и старые, — усомнился Иван. — Но вообще, ты молодец. Тошка, что скажешь?

— Да, Вера молодец, — сказал Антон, и я чуть не растаяла от радости, что он меня похвалил. — Можно попробовать по крышам. Здесь ведь, в основном, магазины, Иван?..

— Квартиры, если есть, только наверху, — кивнул Иван. — Здесь не всякому по карману поселиться. Можем проверить, остался ли где-нибудь в них народ, и заодно воду поищем. Магазины нам в этом смысле без пользы — они тут специфические: сувениры, модные тряпки, серебро, музыкальные инструменты… А нам нужна вода. Это — только в супермаркетах, аптеках и гросери. Не помню, есть ли что-то такое в нашем квартале. Но сдается мне, что нет. В любом случае, я сейчас с места точно не двинусь. Сил нет.

— Интересно, начались уже спасательные работы? — задумчиво спросила Нэнси, вытягиваясь на ковре. — Вот Бушу задачка! Наводнение, да еще такое… — Она зевнула. — Анекдот вспомнила. Рамсфильд докладывает Бушу: вчера в Ираке были убиты три бразилиан солджерс…

Я покосилась на Антона — он и бровью не повел.

— Буш хватается за голову, — продолжала Нэнси, — кошмар!.. катастрофа!.. весь кабинет смотрит на него во все глаза… тут он поднимает голову и спрашивает: «Кто-нибудь скажет мне, бразиллион — это сколько?»

Глеб хохотнул, у остальных, кажется, не было сил. Хотя анекдот был смешной.

Хлебнув по паре глотков виски, не только мы с Нэнси, но и парни начали откровенно клевать носами. Дело кончилось тем, что Глеб, сидевший на диване, так на нем и уснул: вот только что разговаривал — и пожалуйста, уже похрапывает, приоткрыв рот. Нэнси со стоном переползла с ковра на хозяйскую кровать, Иван побрел за ней. Лично мне никуда двигаться не хотелось — на ковролине было не жестко, да и сил встать у меня не было. Я свернулась клубочком и подложила под голову локоть.

— Приподнимись чуть-чуть, Вера.

Антон подсунул мне под щеку маленькую диванную подушку, я благодарно вздохнула и закрыла глаза. Его рука обняла меня совершенно по-братски, теплое дыхание согревало затылок, и я уснула почти мгновенно, как будто меня выключили.

Глава 10

Нас разбудил какой-то знакомый звук. Гудение и стрекот, как будто где-то недалеко в небе строчили на швейной машинке. Антон шевельнулся рядом со мной и приподнялся на локте.

— Тош, — прошептала я. — Это что… вертолет?

— Да. Патрульный. — Он сразу сел. — Надо ему посигналить.

Он вскочил, бросился к окну, поднял фрамугу и высунулся наружу. Я топталась за его спиной, пытаясь разглядеть в светлеющем небе вертолет. Над мутными водами Миссисипи расстилался кровавый рассвет. Обломки веток, куски деревянной обшивки, мусор, какие-то непонятные предметы плавали на поверхности воды — я старалась не присматриваться, чтобы опять не наткнуться глазами на труп. Вертолет кружил не слишком высоко над нами.

— Эй!.. — Антон махал руками, стараясь привлечь внимание патруля.

Из спальни выскочила встрепанная Нэнси, мгновенно поняла, что происходит, стремительно унеслась назад и вернулась с наволочкой, сдернутой с подушки.

— Пусти! — она оттолкнула меня с дороги, подняла раму на соседнем окне, тоже высунулась и начала размахивать белой тряпкой, пронзительно крича: — Эй, мы тут!.. Тут!.. Посмотри же сюда, мать твою, слепая тетеря!.. Э-э-эй!..Алё!.. Ослепли вы там, что ли?! Мы же тут, сюда смотри!..

Иван и Глеб уже стояли рядом с нами, толкаясь плечами у окна в попытках увидеть вестника спасения. Гул вертолета начал удаляться. Он становился все тише, потом совсем растаял. Антон молча влез обратно в комнату и отошел от окна. Нэнси еще немного поорала русские и английские проклятия вперемешку со страстными мольбами и тоже утихла.

Наверное, на нас было жалко смотреть в эту минуту. Вот только что надежда выбраться кружила прямо тут, над нашими головами, а потом исчезла вместе с вертолетом. Мы даже не знали, заметили нас или нет… И все же событие вернуло нам некоторое присутствие духа: мы теперь были уверены, что город патрулируют, и спасатели, вероятно, уже начали свою работу. Однако невеселые мысли все же крутились в головах. Мы не представляли себе ни масштаба разрушений, ни степени затопления города. Мы не могли также знать, какое количество жителей успело эвакуироваться. А что, если город пуст?..

Я села рядом с Антоном и потихоньку сжала его пальцы.

— Иван, поищи-ка приемник, — сказал он, сдвинув брови. — Вдруг есть. Неплохо бы послушать, что вообще происходит. А я на крышу — посмотрю, что там и как. Глеб, пойдешь со мной?

— Погодите, я кофе сделаю, — сказала Нэнси мрачно. — Я тут на кухне видела растворимый…

— А воду ты пальцем нагреешь? — вздохнул Иван. — Электричества-то нет. И газа. Водички попьем, не буржуи.

— Воду можно на свечке нагреть! — Нэнси не хотела расставаться с мыслью о кофе. — Там и надо-то один стакан, просто заварю покрепче, всем по глотку хватит…

— Давай, — кивнул Антон. — И надо что-то перекусить, а то долго не продержимся.

Мы с Нэнси отправились на кухню. Еды там было, прямо скажем, не густо. Замороженная пицца в холодильнике превратилась в раскисшее месиво, яйца и молоко в откупоренной пластиковой бутылке протухли, но в шкафчиках нашлись два початых пакета с хлопьями «Келлогс», несколько сухих хлебцев, печенье, банка консервированной кукурузы и банка тунца. Это, конечно, были кошкины слезы для пятерых взрослых людей, но хоть что-то… Тем более, что есть — то ли от жары, то ли от потрясения — пока не особенно хотелось. Нэнси нашла маленькую кастрюльку и зажгла толстенную подарочную свечу, которую хозяева держали, видимо, для красоты и ни разу не зажигали. Вода на свечке отказывалась нагреваться, но Нэнси терпеливо держала кастрюльку над огнем и добилась-таки успеха: вода не закипела, но достаточно нагрелась для того, чтобы мы могли растворить в ней кофейные гранулы. Разлив крохотные порции кофе по маленьким чашечкам, найденным в буфете, мы триумфально внесли его в гостиную вместе с подносом, на котором стояли пять пластиковых мисок с хлопьями. Особого энтузиазма этот завтрак ни у кого не вызвал, но был съеден весь, кофе вообще прошел на ура. После завтрака мы выкурили оставшиеся в найденной пачке сигареты, и Иван отправился по квартире на поиски приемника, а Глеб с Антоном вылезли в окно, выходящее на задний двор — там была железная пожарная лестница на крышу. Мы же с Нэнси уселись на полу в гостиной, как две бесполезные никчемные идиотки, и стали коротать время, прислушиваясь к шагам над головой. Шаги были не очень громкие, раньше дома строились на совесть, так что прислушиваться приходилось изо всех сил. Потом они совсем затихли, и я немедленно начала умирать от беспокойства. Проницательная Нэнси посмотрела на меня и закатила глаза:

— Ну, почему ты такая?..

— Какая?

— За-ви-си-ма-я, — произнесла Нэнси по слогам и наставительно добавила: — Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей. К мужчинам это тоже относится. Если ты будешь этак по нему убиваться, ему быстро надоест, и он тебя бросит. Каждому человеку требуется личное пространство. А ты постоянно за него цепляешься.

Я подумала, что она права, и расстроилась.

— Что же мне делать?

— Вести себя как испанская принцесса! — отрезала Нэнси. — Или как современная француженка. Знаешь, — она таинственно понизила голос, — я где-то читала, что француженки потому такие, блин, свободные, независимые и сексуальные, что не носят нижнего белья. Вот прикинь, она идет по улице и знает про себя, что на ней под платьем ничего нет. От этого у нее и походка меняется, и взгляд становится не таким, как у нас, лапотных, а насмешливым и загадочным. Они смотрят с превосходством, Вера! Мужики на это клюют.

Я с сомнением посмотрела на свои лосины и майку.

— Не хочу я ходить без нижнего белья, это негигиенично.

— А чего ты хочешь?

— Курить, — ответила я, не задумываясь. — Но сигарет все равно нет.

— Курить я тоже хочу, — Нэнси вздохнула. — Иван!.. Ты что-нибудь нашел?

— Ничего я не нашел, — Иван вошел в гостиную и обрушился на диван, далеко вытянув свои длинные ноги. — Нашел, правда, фонарик, может, пригодится. Еще спички для камина. Надеялся сигареты найти, но, похоже, эти хозяева вели исключительно здоровый образ жизни.

— Вдруг Тошка с Глебом отыщут там где-нибудь целый блок… — начала я мечтательно. — Мы бы тогда…

И тут вдали послышались выстрелы.

Мы вскочили.

— Мураками какой-то, блин, — растерянно сказала Нэнси. — «Когда в человека стреляют, из него течет кровь»…

Я молча бросилась к окну, выходящему на пожарную лестницу. Я боюсь не только воды, но и высоты, поэтому, честно, не помню, как оказалась на крыше. Что я ожидала там увидеть? Истекающего кровью Антона?.. Бандитов? Полицейских? Солдат?.. На крыше никого не было, но двумя пролетами дальше голова Глеба появилась в окне.

— Что там такое? — спросила голова. — А? Стреляют?.. Кто в кого?

— Где Тошка? — вместо ответа спросила я, боясь посмотреть вниз, уверенная, что сразу свалюсь.

Голова Глеба скрылась и вместо нее появилось озабоченное лицо Антона.

— Вера, какого черта ты вылезла на крышу?

— Я испугалась, — пробормотала я. — Нэнси сказала: когда в человека стреляют, из него течет кровь…

Моя нога скользнула по черепице, я покачнулась.

— Стоять! — крикнул Антон и стремительно, как змея, выбросил свое гибкое тело из окна на лестницу. — Не шевелись. Вера. Вера. Вера. Не шевелись. Я уже иду к тебе.

Я стиснула зубы изо всех сил, как будто это могло удержать меня от падения. Мне хотелось зажмуриться, но зажмуриться тоже было страшно. Антон был уже рядом, его руки обхватили меня надежно и крепко.

— Дурочка, — сказал он мне в ухо. — Чтобы кровь текла, мало стрельнуть. Надо еще попасть.

Глава 11

— Ну, я упаковку к окну подтащил. Пора Ивана позвать, — озабоченно сказал Глеб, высовываясь из окна. — Хватит целоваться. Свалитесь же. А тут высоко, и внизу всякая мерзость плавает. Иван!.. Давай наверх!.. Встанем по цепочке… А то мы замучаемся туда-сюда ползать.

— Я тут, — Иван уже лез по ржавым железным ступенькам.

— Мы нашли воду, — пояснил ему Антон. — И немного консервов. Надо перетаскать все это…

Унылый крик заставил нас вздрогнуть. Глеб чуть не вывалился из окна.

— Что там такое?..

Антон обернулся, всматриваясь в вереницу крыш. Там, на одной из них, в следующем ряду домов, отделенном от нашего провалом узенького переулка, метался силуэт.

— Вера, давай назад, в квартиру. Мне надо — туда. Он кричит, слышишь?

— Нет! Я с тобой.

— Я пойду быстро. Ты можешь свалиться.

— Я с тобой!

Он посмотрел на меня и нахмурился.

— Вера, не тормози. Я кому сказал? Не хочешь обратно — оставайся здесь. Только не двигайся, а лучше сядь. Не связывай мне руки, о’кей?

Он рассердился, и я испугалась его недовольства больше, чем высоты, потопа, выстрелов и перспективы остаться одной. Поэтому поспешно села, прислонившись к каминной трубе.

— Вот умница, — он кивнул и сразу побежал по крыше, легко, как кот, даже не глядя под ноги. Иван устремился следом, балансируя руками, точно канатоходец. Глеб, выбравшись из окна, пошел за ними, более осторожно, но тоже достаточно быстро.

В странной тишине затопленных кварталов звуки раздавались отчетливо, и я даже могла разобрать слова. Впрочем, мужчина, метавшийся по крыше, почти ничего не говорил — он просто выл, воздевая к небу руки.

— Ууууу!.. Оооооо!.. Пить! Воды!.. Помогите!.. Оу-оу-оу!.. Кто-нибуууудь!.. На помоооощь!..

— Мы сейчас, — Антон успокаивающе помахал ему. — Держитесь, сэр. Все будет хорошо. Мы здесь. Глеб, принеси бутылку воды. Сэр, послушайте…

Глеб вернулся и снова полез в окно. Я слышала, как он чертыхается.

— Придурки… два дня прошло… чего метаться-то? Не помирает ведь пока…

Он появился меньше чем через минуту, держа за горлышко большую пластиковую бутылку с водой. Карабкаться по железной лестнице с этой бутылкой ему было неудобно, и я, превозмогая страх, встала на шатких ногах, скрючилась на краю и приняла у него ношу. Бутылка была скользкая, я ее чуть не уронила, но все же удержала, и отдала Глебу, когда он выбрался наверх.

— Вера! Что там у вас? — из «нашего» окна опасно высунулась Нэнси. — Кто это вопит?

Я махнула рукой в сторону соседних домов.

— Потерпевший. Такой же, как мы.

— А чего орет-то? Затопило?

— Пить хочет.

Нэнси вылезла на лестницу и теперь карабкалась ко мне, ловко, точно всю жизнь только этим и занималась. Вылезла, деловито отряхнулась, подала мне руку, и мы вместе осторожно пошли по крыше туда, где наши парни возились на краю, стараясь приспособить какую-то длинную и даже на вид ненадежную доску в качестве мостков с крыши на крышу. Не знаю, где они ее взяли.

— Эй, вы чего? — Нэнси подняла брови. — Да лучше веревку найти, привязать бутылку и кинуть ему. Или так перебросьте… Охота голову сломать, что ли?

— Оу-оу-оуууууу!.. Воды!.. На помощь! Люди!..

— Сэр, успокойтесь!.. Некогда веревку искать. Он свалится — совсем обалдел, кажется. И бутылку точно не поймает.

Антон с сомнением смотрел на заламывающего руки мужчину. Это был белый американец, рыхлый, в одних трусах. Ему было, наверное, около сорока лет. Его розовый живот трясся над спущенной резинкой красно-синих клетчатых «боксерсов», белые от ужаса глаза красноречиво свидетельствовали о приступе паники, мешающей соображать и контролировать собственные действия. По его лицу тек пот, толстые щеки подергивались.

— Я пошел, — Антон взял в руки бутылку и ступил на колеблющуюся доску.

Страдалец внезапно замолчал и уставился на него.

— Вода, сэр, — Антон поднял бутылку повыше. — Я несу вам воду. Потерпите. Я сейчас. Я уже иду. Не волнуйтесь.

— Осторожно, Тошка, — вдруг сказал Иван. — Он мне не нравится…

Мужчина молча повернулся, нырнул в чердачное окно и через минуту появился с ружьем. Мы замерли.

— Эй! — негодующе закричала Нэнси. — Ты что, мать твою, охренел?!..

— Тошка, назад! — Иван, сильно побледнев, подался к другу. Но тот был уже почти на середине доски.

— Сэр, — держа бутылку с водой в правой руке, он выставил левую ладонью вперед. — Сэр, я не собираюсь вас трогать. Я только хочу передать вам воду.

— Убирайтесь! — завизжал спасаемый так, что у нас зазвенело в ушах. — Прочь с моей территории! Это частное владение! Частное владение! Полиция! Воры! — Он подбежал к краю крыши и в истерике пнул доску.

Я перестала дышать, когда Тошка покачнулся и взмахнул руками, чтобы удержать равновесие. Нэнси впилась ногтями в мое плечо. Бутылка с водой, точно в замедленной съемке, полетела вниз, в желтоватую жижу, полную мусора и обломков.

— Идиот!!! — Заорал Иван, бросаясь к краю. — Кому нужно твое владение, кретин! Убери пушку, сволочь!..

И тогда идиот начал стрелять.

Я даже не успела увидеть, что происходит. Доска сорвалась, но Антон каким-то несусветным чудом пролетел буквально по воздуху и упал грудью на край крыши прежде, чем опора исчезла из-под его ног. Я сразу бросилась к нему, шлепнулась на колени рядом и не слышала, как тихо и удивленно ахнул Глеб, стоявший справа от меня. Когда я обернулась, он уже падал, спиной вперед, в мутные волны внизу. Я вскочила и в растерянности шагнула к краю крыши, как будто собиралась поймать Глеба за руки. На его лице застыло крайнее изумление. Он падал плашмя, раскинув руки и ноги. Прямо посреди груди на рубахе расплывалось кровавое пятно. Безумец прекратил стрельбу и скрылся в чердачном окне, трусливо волоча за собой свое ружье. Нэнси жутко закричала, и ее крик повторило эхо в пустых домах Французского квартала, некогда прекрасной архитектурной сказки, сохранявшейся в неприкосновенности с восемнадцатого века. Этот крик отдавался у меня в ушах, когда я смотрела вниз, тупо ожидая развязки. Вода сомкнулась над лицом Глеба, но через несколько страшных мгновений — а может, лет, — он снова появился на поверхности. Теперь его лицо было совершенно спокойно, глаза чуть приоткрыты. Он лежал на спине, слегка покачиваясь, как деревяшка, и потревоженные обломки вокруг него крутились и тыкались в раскинутые руки и ноги. Желтая вода медленно алела и снова становилась желтой, кровавые разводы появлялись и исчезали в ней… Он плавал там, как дохлая рыба, в окружении дохлой рыбы, пластиковых тазов, обрывков газет и пальмовых листьев. Зубы у меня неожиданно застучали. Я смотрела на Глеба, не в силах поверить своим глазам. Потом обернулась к Антону. Он уже выбрался на крышу и теперь стоял за моей спиной и молчал, на посеревших скулах ходуном ходили желваки.

— Тош, — сказала я и показала пальцем вниз, на Глеба. — Это… что такое?

— Мураками, — сказала Нэнси странным надтреснутым голосом и засмеялась. — Мураками-мураками-мураками-мураками…

Иван схватил ее в охапку и прижал к себе. Она вырывалась и продолжала смеяться, плечи у нее тряслись, она топала ногами, мотала головой и все выкрикивала имя модного японского писателя семидесятых годов, которого в наше время так полюбили читать в переводе Мити Коваленина хорошие московские девочки с претензией на интеллектуальность. Я даже вспомнила название книжки, которая принесла ему известность в России: «Охота на овец».

Глава 12

В эту ночь Антон любил меня так, точно хотел во мне укрыться от окружающего нас безысходного кошмара. И от чувства вины — я видела, что в смерти Глеба он винит себя. Я же ощущала себя гнездом и птицей одновременно, — это я-то, никчемная, не приносящая никакой объективной пользы в обстоятельствах, в которые мы попали, это я — зависимая, неумелая, трусливая обуза. Я гладила его волосы, его гладкую влажную спину, целовала пальцы, лоб, глаза, подбородок, грудь, то шептала нежности, то надолго замолкала, почти не дыша, а из хозяйской спальни неслись неистовые стоны Нэнси, рычание Ивана, стук кроватной спинки в стену. Иван и Нэнси тоже спасались от страшного затопленного города, вони разлагающихся трупов людей и животных, болотного смрада, тьмы и кладбищенской тишины, изредка прерываемой отдаленными выстрелами или звуком работающего мотора — где-то в затопленных улицах, похоже, плавали на лодках люди. Мы не знали, были это спасатели, полицейские или уцелевшие жители. Мы не пытались кричать и звать — после того, что случилось с Глебом, нам нужно было прийти в себя, чтобы на что-то решиться.

В принципе, немедленная смерть от жажды нам больше не грозила: в соседнем доме нашелся запас воды — целая упаковка пластиковых бутылок, и какие-то консервы. Днем мы молча и тихо, как муравьи, перетаскали все это в квартиру, потом парни надолго ушли и вернулись с несколькими блоками сигарет. Где они их взяли, мы не спрашивали.

Зато теперь мы могли курить.

Когда их не было, я хотела подняться на крышу, чтобы посмотреть, куда они подевались, но навстречу мне по лестнице спускался Антон, и он затолкал меня в окно так грубо, что я чуть не свалилась. Он поспешно поймал меня, прижал к себе и хрипло сказал в ухо:

— Прости… Тебе не надо туда. Там Глеб… мы его… достали. Положили на крышу — не гнить же ему в воде. Может, спасатели с вертолета заметят…

Я прижалась к нему и немножко помочила слезами его потную грязную майку. Но, когда мы вернулись в квартиру, я больше не плакала.

Нэнси после своей истерики наглухо замолчала и только мотала головой, когда Иван пытался заставить ее поесть. Они с Антоном влили в нее чуть ли не стакан виски, я тоже выпила довольно много, но совершенно ничего не почувствовала. Мы сидели на ковре в гостиной в кружок, дымили сигаретами и молчали, — отощавшие, немытые, со слипшимися волосами, в нелепой одежде. В глазах у Антона покачивался мрак. Иван смотрел в пол. Едкий дым, смешиваясь с запахом застоявшейся воды, плавал по комнате, и само это слово — «плавал» — вызывало у меня отвращение.

Ночью, когда Антон, наконец, заснул, я тихо встала и подошла к окну. Духота была невыносимой. Луна отражалась маслянистым блеском в темной воде. По этой воде, там, где в ней было меньше мусора, временами скользили, извиваясь, светящиеся узкие дорожки: это были змеи. Судьба, точно специально, подсовывала мне то, чего я всю жизнь боялась до одури: потоп, змей, крутые крыши, безлюдье и зловещую мертвую тишину. Было непонятно, как мне до сих пор удалось не свихнулась от ужаса. Передернув плечами, я отошла от окна и села на пол, машинально нашаривая на ковре пачку сигарет.

— Вера…

Я придвинулась к нему.

— Я тут. Ты что?.. У тебя что-нибудь болит?

Серебряный ключик рыбкой сверкнул в лунном луче у него на груди.

— Нет.

— Хочешь сигаретку?

— Нет.

Я дотронулась ладонью до его лба — лоб был влажный и холодный. Лицо в полумраке выглядело странно беззащитным и очень юным.

— Чшшшш, — прошептала я, захлебнувшись нежностью и жалостью, — я тут, тут. Спи.

— Вера, — он притянул меня к себе. — Я хочу тебе кое-что сказать.

Что-то в его тоне заставило мое сердце рухнуть в желудок.

— Ты… женат? — пробормотала я ему в плечо.

— Что?.. Да ну, чушь какая. Не женат и не собираюсь, боже упаси.

— А тогда что?

Между прочим, я обиделась. «Боже упаси», видите ли. Можно подумать, что я напрашивалась ему в жены. Я сделала попытку освободиться, но его жесткая ладонь придавила мой затылок.

— Вера. Я в Ираке убивал людей.

Он продолжал держать меня, не давая поднять голову, точно боялся увидеть выражение моего лица. Я шевельнулась, и он сразу выпустил меня.

Перевернувшись на спину и глядя в потолок, я сказала:

— Мой отец проходил срочную службу в Афганистане. Мог бы откосить, наверное: я тогда уже родилась. Но не стал. Он тоже убивал людей. Но лучше него я человека не встречала.

Антон помолчал, потом сказал:

— Дай сигаретку.

Я дотянулась до пачки, прикурила себе и ему.

— Он… в России?

— Он умер.

— Прости.

— Да ну, что ты. Это давно было.

Я не стала ему говорить, что мой отец застрелился, когда мне исполнилось восемнадцать лет.

Мы докурили, повернулись друг к другу и начали целоваться — нежно, бережно, потом все более ожесточенно, точно хотели сломать, съесть, выпить друг друга. Мои пальцы впились в его спину, я застонала первой — жалобно, точно прося пощады, — и я ее получила: потолок улетел далеко-далеко, мы стали птицами и рыбами, наша кровь смешалась, наши кости сплавились, наши голоса…

— Тошка, вы спать сегодня дадите? — недовольный голос Ивана из спальни вернул меня с небес на землю. — Половой агрессор, блин. Сколько можно?..

Нэнси что-то сонно пробормотала.

— Стенки тонкие, — виновато сказал Антон.

— Нет, просто орете громко, — сварливо ответил Иван и заскрипел кроватью. — И так дышать нечем, еще вы тут… Прикройтесь, я выйду покурить.

— Подышать, ага, — Антон натянул на нас простыню и пожаловался: — Жарко. Пить хочется.

Он был весь мокрый, как мышь. Я нащупала на полу длинную хозяйкину майку, встала и пошла на кухню за водой. Когда я вернулась, они курили, Иван в одних трусах, Тошка в простыне. Серый гнилой рассвет сочился в окна. Сигаретный дым выползал наружу длинными космами. Я подала Антону бутылку и смотрела, как он пьет: аккуратно и совсем немного, как будто растягивая каждый глоток.

— Ну, чего ты? Попей нормально, — сказала я, когда он вернул мне бутылку.

— Мне хватит. Воду надо экономить.

— У нас же ее много!

— У нас ее не так уж много, Вера.

— Ты что, думаешь, мы век тут будем сидеть?

— Век — не век… давайте спать. Завтра подумаем, как выбраться. Не хотелось бы предстать перед спасателями в виде распухших трупов. Нам-то будет уже все равно, конечно…

— Куда выбираться? — Хмуро спросил Иван. — Тут нигде сухого места нет.

— Где-нибудь да есть. Ну, и потом… Мы с тобой — ладно. А девчонки? В туалет нормально сходить негде. Одичаем же. Не может быть, чтобы в городе почти никого не осталось. Я думаю, где-то все же пипл сконцентрирован, в каком-нибудь временном укрытии. И воду туда подвозят, и лекарства, и вообще… А здесь, ты же видишь, болото. Жара. Вода кругом. Еще день, и дохлятина начнет так вонять, что мы от одного запаха загнемся. Вон, у Веры синяки не проходят. Ей бы лёд приложить хотя бы.

Надо же, он помнил про мои синяки. Я тихо протянула руку и погладила его плечо. Он не обратил на это никакого внимания.

— Надо поискать надувной матрац, — твердо сказал Иван. — Девчонок на него посадим, а сами рядом, вплавь.

— С ума сошел? — Нэнси стояла на пороге спальни, ее лицо смутно белело в рассветном сумраке. — Там змеи, в воде, ты что — не видел? И рыба дохлая, собаки, кошки… люди. Вся вода отравлена, оцарапаешься о какой-нибудь обломок — и все, кранты, сепсис. Матрац, блин. Придумай что-нибудь поумнее, пожалуйста.

— Завтра, — Антон потянулся. — Надо поспать, все-таки. Поищем досок… дверь, в конце концов, снимем… Плот сделать несложно. Но сейчас я ни на что не годен, глаза слипаются.

— Еще бы, — проворчал Иван. — Ладно, Анютка, пошли.

Они вернулись в спальню, а мы снова улеглись на полу. Сон ко мне не шел, было слишком жарко, я думала о том, как завтра мы построим плот и поплывем на нем к людям. Они нас спасут, мы выберемся из Нового Орлеана, а потом… что потом, я не знала.

— Тош, — позвала я тихонько.

— Мм?..

— Вот у тебя ключик на цепочке… это талисман?

— У каждого человека есть своя дверь, — ответил он не слишком понятно. — А раз есть дверь, то есть и ключ. Спи.

Глава 13

С утра к болотной, уже привычной вони начал примешиваться запах дыма. Антон вылез на крышу и вернулся озабоченный, с известием, что дальше к северу что-то горит: видны не только клубы дыма, но и клочья пламени.

— Похоже, газ не везде отключили. Или кто-то неудачно развел костер.

— Пожар во время наводнения — это сильно, — Иван потряс головой. — Зарррраза… хоть бы транзистор какой найти, на батарейках… Когда ничего не знаешь, можно свихнуться.

Мы с Нэнси молча возились на кухне. Мне лично уже даже кофе не хотелось, но надо было чем-то себя занять. На кухонном прилавке лежали каминные спички, найденные Иваном. Я взяла их, повертела в руках…

— Тош, как ты думаешь, пожары тушат? Я имею в виду — если в городе пожары, спасатели же сразу туда… или нет?

— По идее — да, — он кивнул. — Ты предлагаешь поджечь тут все, и этим привлечь внимание?

— Нет. Я предлагаю разжечь камин.

— Камин?..

— Ну да. Дым пойдет, его заметят. Только надо в огонь какую-нибудь очень дымящую штуку положить. Типа пластмассы.

Нэнси бросила консервный нож и повернулась ко мне.

— Ты думаешь, в этом климате кто-нибудь пользуется каминами? Они тут только для проформы, чтобы было куда чулок на Рождество присобачить. И семейные фотки в рамочках выставить. А если так, то труба давно забита, дым пойдет не наружу, а внутрь, и мы задохнемся… — Она мрачно тряхнула головой, откидывая с глаз слипшиеся прядки волос. — Может, оно и к лучшему. Я слышала, от угарного газа просто засыпаешь, и все.

— Ерунду не говори! — Иван в два шага пересек кухню и обнял Нэнси за плечи. — Умирать собралась? Я — нет.

— А кто тебя спросит? — Нэнси вырвалась. — Глеб тоже не собирался. И Жека. И эти все, — она кивнула за окно, — которые там… плавают.

— Нэнси, — сказала я. — Если у хозяев в доме есть коробка каминных спичек, то зачем-то они им нужны, так?

— Давайте попробуем разжечь, — рассудительно сказал Антон. — Там видно будет.

Камин в гостиной выглядел как все камины в старых домах — солидный, обложенный кирпичом, с широкой полкой поверху, на которой действительно стояли фотографии в серебряных рамках — мужчина и женщина в обнимку, они же на поле для гольфа, двое смеющихся мальчиков-близнецов с металлическими пластинками-«брейсами» на зубах, еще эти же мальчики, но уже в мантиях бакалавров… Хорошо бы, — почему-то подумала я, — чтобы с ними все было в порядке.

Возле камина, как положено, в латунном ведерке пылились кочерга, каминные щипцы, еще что-то вроде совочка для углей… Рядом высилась аккуратная горка дровишек: одинаковые поленца, купленные, наверное, в специальном магазине. Когда я впервые увидела в какой-то лавочке красочные упаковки дров, я подумала, что это шутка. А теперь привыкла…

Антон взял нож и сноровисто нащипал лучины, сложил три поленца в каминный зев и поджег. Сначала мне показалось, что дрова не загорятся. Но они загорелись, и потом начали пылать довольно охотно — а главное, дым, как положено, уходил в трубу. Иван слазил на крышу, чтобы посмотреть, и вернулся недовольный: почти прозрачный дымок вряд ли мог быть замечен издалека.

— Резина нужна, — задумчиво произнес Антон. — Каучуковый уплотнитель для двери, например… Или хоть пляжные тапки, резиновый коврик для душа. Дым будет какой надо. Ну, правда, и запашок тоже появится…

Мы с Нэнси обшарили обувной шкаф и нашли старые мужские вьетнамки и разбитые кроссовки. Все это полетело в камин, и через несколько минут мы уже задыхались от резиновой вони. Пришлось выбираться на крышу подышать, хотя там было немногим лучше: жарило солнце, несло размытой канализацией, болотом, гнилостным смрадом. Парни загораживали от нас с Нэнси соседнюю крышу — но мы знали, что там лежит Глеб, бедный Бред Питт, который в огне не горит и в воде не тонет… Никто его не подобрал, никакие спасатели, и жаркий ветерок доносил до нас запах разложения и резкие крики чаек: парни прикрыли Глеба каким-то покрывалом, но птицы настырно клевали его через плотную ткань… Я старалась не дышать носом, Нэнси заткнула уши. Она была очень бледна, просто до синевы. Я, наверное, тоже. Однако скоро «резиновый» дым пошел черными клубами, и мы стали с надеждой оглядывать окрестности, каждую минуту ожидая вертолета или амфибии, на которых к нам прибудет спасение.

Но никто не спешил вызволять нас. Камин прогорел, дым иссяк, мы вернулись в квартиру, а помощь так и не пришла.

К ночи по всему кварталу начались перестрелки.

— Что происходит-то, а? — Иван стоял у окна, напряженно вглядываясь в темноту. — Война, что ли?.. Кто в кого стреляет?

— Отойди от окна, не отсвечивай! — нервно сказала Нэнси. — Какая тебе разница, кто в кого, если попадут в тебя?

— Там люди на плотиках, — Антон смотрел в другое окно, вжавшись в простенок. — Черные, ага. Скорее всего, это мародеры, квартал-то богатый… Могут и до нас добраться, пожалуй. А оружия у нас нет.

— А у них откуда оружие, интересно?

Антон пожал плечами.

— Если я правильно понимаю ситуацию, к прорыву дамб никто не подготовился, так что сразу после затопления начался беспредел… Оружейные магазины, например, взломали первым делом. Это элементарная схема любых бедствий. И дальше по нарастающей… Меня другое волнует: как нам отсюда убрать свои задницы. Это же Френч Квотер, здесь магазинов море, есть что грабить. Попадем под раздачу. Зря мы тут засиделись, надо было сразу уходить, как я и говорил тогда.

— Нам бы ночь простоять, да день продержаться, — невесело пошутил Иван.

Антон шутку не принял.

— Только ночь, — твердо сказал он. — Завтра уходим любым способом, хоть вплавь. Девчонки, ложитесь спать. Мы с Иваном покараулим. Если что… если сюда полезут… разбудим, по крышам попробуем незаметно проскользнуть. В нашем положении самое лучшее — не привлекать к себе внимания. Пока мы их видим, а они нас — нет, у нас есть преимущество.

— Не будем мы спать, — угрюмо отказалась Нэнси. — Если что, надо быть наготове, а мы тут станем, как клуши, глаза продирать… Нет уж. Мы лучше пока вещи соберем.

И мы стали собирать вещи. Впрочем, собирать было особенно нечего. Мы упаковали в двойной целлофановый мусорный мешок свои платья и еще по паре маек для каждого на всякий случай, тренировочные штаны для всех четверых, воду и консервы, каминные спички, сигареты, а также початую бутылку виски. Упаковывая платья, мы обе, наверное, с трудом верили, что всего пару суток назад надевали их, эти нежнейшие лоскутки, чтобы выглядеть красивыми, очаровательными и желанными. Сейчас я лично предпочла бы что-нибудь попроще и где-нибудь подальше отсюда, скажем, в осточертевшей Филадельфии, которую мы с Нэнси совсем недавно покидали, преисполненные надежд.

Пока мы возились с вещами, Антон не отходил от окна, наблюдая за перемещениями бандитов, а Иван осторожно потрошил хозяйский чулан в поисках помпы для надувного спального матраца, который обнаружил свернутым на антресолях. Он старался светить фонариком аккуратно, чтобы свет не заметили снаружи. Там все еще слышались выстрелы, которые, правда, сделались реже.

— Слушай анекдот, — сказала Нэнси. — Сидят две мыши в мышеловке…

— Да ну тебя.

— Нашел! — Иван победно потряс маленьким ножным насосом. — Хороши мы были бы, если бы у этих буржуев помпа была электрической… Ну, что, я матрац надую пока? Мало ли, вдруг дырявый.

— Надувай, ага, — Антон не отрывался от окна. — Кажется, они поделили территорию, выяснили отношения и теперь сматываются. Наши шансы дожить до утра возросли, поздравляю. Девчонки, вы бы все-таки легли, а?

— Все равно ведь спать невозможно в такой духоте, — я помахала подолом майки, пытаясь хоть немного освежить разгоряченное тело. Лосины мы с Нэнси давно сняли, благо, майки были достаточно длинными, чтобы прикрыть трусики. — Мне кажется, если я сейчас лягу и усну, я просто не проснусь утром.

— И я, — со стоном поддержала Нэнси. — Сейчас бы прохладный душ…

— Кто-то, кажется, собирался мыться раз в месяц, — съехидничала я. — Радуйся — твои стенания были услышаны.

— Никогда ничего не просите, — с невеселой ухмылкой сказал Иван, — потому что вам могут это дать.

— Намочите салфетки и оботритесь, — посоветовал Антон. — Станет легче.

Я с сомнением посмотрела на две неупакованных бутылки с водой. Обтереться очень хотелось, но вдруг нам потом не хватит именно этих нескольких глотков воды, которые мы сейчас истратим?..

Антон молча скрылся в ванной и вернулся с двумя маленькими махровыми салфетками, которые американцы используют в качестве мочалки. Он сам отвинтил пробку на бутылке, смочил мягкую ткань и сунул мне в руки.

— Давай. Ты измученная вся. Оботрешься — сможешь уснуть.

— Отвернись.

Мы с Нэнси скинули майки и обтерлись, помогая друг другу. Вода приятно остудила потные тела, и я спохватилась:

— Тош, а вы с Иваном?..

— Мы перебьемся.

— Ничего не перебьетесь! — Нэнси уже снова смачивала свою салфетку. — А ну, идите сюда. Если вы свалитесь от духоты, нам с Верочкой вода уже не понадобится. Потому что останется только лечь и умереть. Вы — наша единственная надежда. Вера, стяни с него майку!

Я подошла к Антону, и он уступил — слегка улыбнулся и поднял руки, чтобы я могла стащить с него его черную майку. Он помедлил и снял очки, я осторожно приложила мокрую салфетку к его лицу, и он сразу закрыл глаза.

— Повернись… подними руку… теперь левую… теперь лицом ко мне…

Обтирая его, как маленького, я не удержалась — поцеловала темный сосок. Он вздрогнул и покачал головой:

— Веди себя прилично — мы не одни.

— Ты имеешь в виду тех черных на улице?..

— Нет, Аню с Иваном.

— Они ушли в спальню.

— Тогда… поцелуй меня еще раз.

И я поцеловала его еще раз.

Глава 14

— Иван! Осторожно — там змея!..

— Это провод, не кричи.

Длинные волосы Ивана слиплись от воды и пота. Он пытался сдуть их с лица, но у него ничего не получалось. Иван с Антоном подталкивали наш матрац, с трудом огибая многочисленные обломки, покачивающиеся в воде. Мы с Нэнси сидели тихо, как мыши: каждое наше движение могло перевернуть ненадежное плавсредство. Парни сильно устали, но впереди виднелась суша: часть дороги, выступающая над поверхностью воды, и на этой дороге — люди, довольно много, преимущественно черные. Отсюда уже можно было разглядеть грязные лохмотья, всклокоченные волосы, кое у кого — окровавленные повязки. Некоторые лежали на земле — то ли мертвые, то ли больные, то ли просто спящие. Апокалиптическая картина. Те, что на ногах, не стояли спокойно — одни плакали, другие быстро ходили из стороны в сторону, размахивая руками, третьи ссорились и даже дрались. Непонятно было, что ими движет — как будто мы смотрели со стороны на пациентов психиатрической клиники. Присоединяться к ним было страшно, но они, по крайней мере, находились на твердой земле. Все остальное пока не имело значения.

Парни уже не плыли — брели по грудь, с трудом переставляя ноги в грязи, засасывающей не хуже болота.

— Девчонки, — сказал Антон хрипло. — Как только доберемся, возьмитесь за руки. И не отходите друг от друга. Что бы ни случилось. Будут отбирать мешок — отдавайте. Поняли? Ни в какие пререкания не вступайте. Сейчас аккуратно достаньте бутылку с водой и напейтесь заранее. На случай, если останемся с пустыми руками.

Я смотрела на его осунувшееся серое лицо с заострившимися скулами и понимала, что он держится только на силе воли. Иван выглядел не лучше. Нэнси встала на колени, быстро развязала мешок, вытащила пластиковую бутылку и скрутила пробку.

— Сначала вы! Иван, пей.

— Почему это мы сначала? — Вяло возмутился Иван.

— Я где-то читала: сначала поят лошадей, потому что они не могут сами достать воду. Потом мужчин, потому что они не умеют терпеть. Женщины пьют последними.

— Не может не подковыривать… — Иван жадно глотнул из бутылки, поскользнулся, ухватился за матрац. Мешок пополз к краю и лениво соскользнул в воду.

— Черт!.. — Антон сделал движение поймать наше имущество, но я вцепилась ему в плечо.

— Брось, не надо. Еще проще — хоть не убьют из-за трех бутылок воды. Куда мы там с мешком?..

Похоже было, что он слишком устал, чтобы спорить. Пот стекал по его лицу, оставляя на щеках грязные дорожки. Плечо, за которое я держалась, было очень горячим.

— Тош, ты заболел.

— Нет, это от жары. Не бойся.

Но я все равно боялась. Я вообще чемпион по трусости, и от нытья меня удерживает только гордость. Поэтому, пока Антон пил, припав к бутылке, я не причитала от страха, а молча оглядывалась через плечо на приближающийся берег, откуда на нас смотрело множество не слишком дружелюбных глаз.

— Допивайте, девчонки. Допивайте и выкидывайте бутылку.

Мы так и сделали. Берег был уже в паре десятков метров, стало мелко, мы хотели сползти с матраца в воду, но Антон не разрешил.

— Тут обломки, грязь, болото. Напоретесь на что-нибудь. Дотянем до сухого места.

Но у них не хватило сил. Громоздкий матрац застрял посреди кучи мусора и не желал двигаться. Последние несколько метров мы с Нэнси брели по колено в жидкой грязи, каждую минуту ожидая змеиного укуса, острого осколка стекла или ржавого листа жести под босой ступней.

— Прости, — сказал Антон мне в ухо. — Мы, по идее, должны были бы вас на руки… но я боюсь уронить, понимаешь? Устал. Иван тоже… Прости, ладно?

— Ты ненормальный, — сказала я горько. — Совершенно сумасшедший. У кого язык повернется вас укорять? Вы что, железные?..

Языки, надо сказать, у нас не ворочались в прямом смысле слова: жара, духота и напряжение отняли остатки сил. Поэтому, едва ступив на сушу, мы рухнули, не пройдя и нескольких шагов.

— Красавчик, — буркнул Иван, оглядев друга.

— Ага. Ты тоже.

Оба они были мокрыми и грязными с головы до ног. Кроссовки хлюпали и расползались, у Ивана в волосах запутался подгнивший стебель пассифлоры, джинсы и майки выглядели плачевно. Я вспомнила путь, который парни проделали, без отдыха толкая матрац и удерживаясь на плаву среди мусора, разлагающихся останков и дерьма, и запоздало содрогнулась. Всю дорогу над нами кружили вертолеты, один раз в отдалении прошла амфибия с гвардейцами на борту, но никто не спешил нас спасать. В одном, впрочем, вертолеты помогли — мы видели, куда они летят, и заключили, что там должна быть земля. И сейчас высоко над нами слышался гул. Толпа на острове забеспокоилась. Люди задирали головы, топтались в нетерпении, громко и горестно заплакал ребенок.

— Вертолет, — напряженно сказала Нэнси. — Интересно, сколько народу он может взять за один раз?

— Немного. Но он тут не один. Всех вывезут. Я полежу пока, ладно?..

Антон лег, пристроив голову у меня на коленях, и закрыл глаза.

В этот момент перед моим носом появились босые черные ноги, я подняла лицо к их обладателю и узнала Керима. Его длинные дреды, и раньше не отличавшиеся особой опрятностью, теперь выглядели так, точно он нарочно мазал их глиной и мазутом. Глаза опухли, толстые губы потрескались, правая рука была перевязана какой-то тряпкой.

— А, белоснежки, — сказал он неприятным голосом. — Добро пожаловать. Только травки нет. И вообще ни хрена нет, прикиньте — фокус!.. Но ничего, бэйби, сейчас прилетят вертолеты и спасут ваши белые задницы. Только наши черные задницы пойдут первыми. Это закон. Усекли?

В его голосе послышалась неприкрытая угроза.

— Да не парься, Керим, — устало сказал Иван. Он разулся и рассматривал свои посиневшие грязные ноги. — Никто и не претендует на первую очередь. Тем более, у вас там детишки…

— Пожалел, значит? — Керим нехорошо оскалил белоснежные зубы. — Благородный белый брат. Весь в дерьме, не хуже нас, грешных. Ваши белые собаки оставили нас тут подыхать…

Он все повышал голос, но его последнюю фразу перекрыл шум двигателя — вертолет снижался. Керим задрал голову, замолчал и бросился к пятачку, служившему посадочной площадкой, куда уже со всех сторон бежали люди. Какой-то подросток запнулся и упал, по нему тут же прошлись, не обращая внимания, словно на мусор под ногами.

— Тош, вставай, — сказала я испуганно.

— Не торопись, — Антон даже не открыл глаз. — Лучше уйти отсюда последними, чем покалеченными. Там сейчас давка начнется. Это закон.

Толпа неистовствовала у вертолета, люди в форме пытались удержать лезущих по головам, крики оттуда уже ничем не напоминали человеческие. Гвардейцам, наконец, удалось навести порядок, и перегруженный вертолет поднялся в воздух. Оставшиеся смотрели ему вслед в бессильной ярости и что-то кричали, потрясая кулаками, ветер, поднятый винтами гигантской стрекозы, раздувал их лохмотья, трепал волосы.

— Кино, — сказала Нэнси сквозь зубы. — У Голливуда есть любимая темка — какой-нибудь локальный апокалипсис. Вот, пожалуйста: предсказывали? Получите и распишитесь. Я слышала, «Discovery Channel» недавно как раз показывал фильм про затопление Нового Орлеана…

— Ань, ты сигареты не сберегла? — Иван потер глаза руками. — Я просто до невозможности курить хочу.

— Угу. Брат помирает, ухи просит, — сварливо ответила Нэнси. — Кто мешок утопил?.. Ну, ладно, радуйся, что у тебя есть я. Вот не было бы меня — ты бы сейчас помер от недостатка никотина.

Она задрала майку, и на свет появилась нераспечатанная пачка «Мальборо», засунутая за резинку трусиков.

Антон открыл глаза и повернулся на бок.

— Иван, потерпи. Пусть большинство народу отсюда увезут, тогда покуришь. Из-за этих сигарет у нас сейчас могут неприятности начаться… Вон, полюбуйся, уже идут.

Я обернулась. К нам неторопливо приближались трое — Керим и еще двое негров. Нэнси стремительно разорвала упаковку, не глядя, вытянула несколько сигарет и спрятала в трусики. Одернула майку и, как ни в чем не бывало, протянула Ивану пачку с остатками «Мальборо». Иван вынул сигарету и закурил, делая вид, что не замечает наших гостей. Троица подошла поближе.

— О-о-о!.. — Сладким голосом протянул Керим. — У наших белоснежек сигаретки имеются?.. Не поделитесь?

Иван, не поднимаясь, спокойно протянул ему пачку.

— А ну-ка встань, белая собака, когда с тобой разговаривает коренной американец, — вдруг лениво произнес один из черных, не повышая голоса.

Я почувствовала, как Антон напрягся. Они с Иваном быстро глянули друг на друга, и Антон чуть качнул головой.

Но тут Нэнси вскочила на ноги и подбоченилась:

— Это кто тут коренной американец, ты?.. Да когда твоего прадедушку сюда в трюме из Африки привезли, Калифорния и Аляска уже принадлежали России! Раскомандовался. Давно с дерева слез, обезъяна? Попросили сигаретку? Вам дали?.. Оказали любезность? Ну и уматывайте, чего встали?

Негры переглянулись.

— А она ничего так, — сказал тот, что повыше и пошире в плечах. — У меня на белых леди не стоит, но у этой титьки зашибись.

Он лениво шагнул вперед, к Нэнси. Та попятилась.

Иван подтянул ноги и оперся рукой о землю, готовясь встать.

— Сидеть, — сказал Керим и наступил ему на руку. Он был босиком, так что сломать Ивану кисть ему не удалось, но боль, видимо, была сильной, потому что Иван зашипел и дернулся. Негры осклабились, один из них издевательски присвистнул. Дальше я не очень поняла, что произошло: кажется, свободная рука Ивана взметнулась в воздух и резко ударила Керима под колено. Колено у пушера подломилась, он потерял равновесие и повалился, издав неразборчивый вопль. В следующую секунду Иван и Антон уже стояли на ногах, спинами друг к другу, а мы с Нэнси каким-то образом оказались между ними.

— Фак! — высоким голосом сказал коротышка в некогда белой майке. — Фак, фак, фак!.. Ты тронул моего брата, да? Ты, белая задница, тронул моего брата, да?.. Ты сейчас умрешь, белая задница, да, понял, да?

Высокий негр молчал, со спокойствием крупного зверя следя за каждым движением наших парней. Нэнси, дрожа то ли от страха, то ли от ярости, вцепилась мне в руку.

Краем глаза я увидела Керима. Пушер поднимался с земли, его глаза были налиты кровью, а в руке он держал нож.

— Ты сейчас умрешь, да, ты умрешь, белая свинья, да, мы вас порвем, да, — скороговоркой верещал коротышка, приплясывая вокруг. — Мы вас порвем, да, тебя и китайца, да, а ваших девок трахнем и скормим рыбкам…

Рука Керима с зажатым в ней ножом была нацелена в бок Антону. Ему нужно было только сделать шаг… Перед глазами у меня поплыли черные круги. Почти не осознавая, что делаю, я метнулась вперед и преградила Кериму дорогу.

— Мы вас порвем, да, порвем ваши белые задницы, да, фак ю, фак, фак, фак, иди сюда, беленький…

Керим взмахнул рукой. Время странно замедлилось, и я, кажется, целую вечность смотрела, как остро заточенное лезвие летит мне в живот. В ту же секунду Антон сшиб меня на землю и мгновенно ударил пушера ребром ладони по горлу. Тот упал, даже не вскрикнув, нож выпал из его руки, Нэнси кинулась к нему, точно кошка, и выпрямилась, зажав в кулаке широкую рукоятку.

— Ну, давай! — завизжала она. — Кому первому яйца отрезать?..

— Джи Ай? — вдруг сказал высокий негр медленно, переведя глаза с распростертого на земле Керима на Антона, заслоняющего меня плечом. — Ты его убил.

— Да, — коротко ответил Антон. Его лицо было совершенно застывшим, как маска.

Я вздрогнула.

— Фак, — нерешительно проблеял коротышка, — ты убил моего брата, да, ты его…

Над нами послышался гул вертолета.

Высокий негр взглянул вверх, повернулся и, не оборачиваясь, пошел быстрым шагом к посадочной площадке. Коротышка задержался на миг, поводя растерянными глазами, потом рванулся с места и бегом бросился догонять приятеля.

Антон сел на землю и опустил голову в колени.

Нэнси выронила нож.

Бледный до синевы Иван молча подошел к телу Керима, взял пушера за ноги и поволок к воде. Нэнси отвернулась, и ее вырвало. А у меня внутри ничего не шелохнулось. Может, это был шок. Но мне было все равно: для меня Керим перестал быть человеком как только вытащил нож и нацелил его в теплый бок Антона.

— Дай сигарету, — сказала я Нэнси.

Нэнси с ужасом посмотрела на меня. Ее руки тряслись, она вытаскивала сломанные сигареты, а по щекам у нее текли слезы. Я выбрала два длинных обломка и прикурила оба, для себя и для Тошки, подошла и присела рядом.

— Тош… посмотри на меня.

Он поднял ко мне лицо, и я не увидела его глаз — заходящее солнце отражалось в стеклах очков. И тогда я, глядя в эти отражения, — два небольших пожара, — тихо сказала:

— Я — тебя — люблю.

Глава 15

Нас забрали последними, в два часа ночи. Вертолет доставил нас на какой-то крохотный частный аэродром, где ждали своей участи не меньше тысячи человек. Я никогда не видела столько народу на одном небольшом пятачке. Усталые гвардейцы стояли в оцеплении, Иван стрельнул у них несколько сигарет, и мы покурили. Шел дождь. Толстая негритянка рядом с нами держала на весу пластиковый стаканчик в надежде набрать дождевой воды: она хотела пить. Я тоже хотела пить, но стаканчика у меня не было, поэтому я задрала голову и стала ловить открытым ртом тепловатые капли. Нэнси толкнула меня локтем.

— Должны же они раздавать воду? Посмотри, сколько народу! И дети…

— Раздают, наверное… когда-нибудь, — устало сказал Иван. — Просто не хватает ее, воды этой. Анекдот, мать его… Во время наводнения умереть от жажды. Да еще под дождем.

Он сидел на мокром асфальте, обняв колени. Вокруг сидели, лежали, осторожно бродили, перешагивая через других лежащих, сотни оборванных, голодных, измученных людей. Кто-то нараспев повторял ругательства, точно длинную молитву, монотонно и безнадежно. Нэнси прижалась к Ивану и положила голову на его плечо.

— Я хочу домой, — прошептала она, и впервые в ее голосе прозвучали интонации маленькой обессиленной девочки.

— Потерпи, — Иван нежно погладил ее короткие растрепанные волосы. — Потерпи, бэби, все это скоро закончится.

Нэнси тихонько покачала головой и закрыла глаза.

— Мне уже не верится, что это когда-нибудь кончится. Мне все время хочется проснуться, но у меня никак не получается…

— Куда вы поедете, Иван? — Спросила я. — Отпуск у Антона когда кончается?

Иван бросил на Антона короткий взгляд. Тот за все это время не произнес ни единого слова, сидел, уткнув подбородок в колени и смотрел на мокрый асфальт, как будто что-то там видел.

— Через две недели, — сказал Иван. — Правильно?

Антон не ответил, даже не поднял головы. Я вспомнила, как мы сидели там, на островке, и ждали, и негры больше не подходили к нам, даже не приближались; как Иван отводил глаза; как прилетел последний вертолет, и мы пошли к нему по полосе грязной суши: впереди мы с Антоном, за нами Иван и Нэнси; как Антон посторонился у вертолета, пропуская Нэнси вперед, и как она непроизвольно шарахнулась от него, точно от прокаженного. Я знала, что никогда не забуду мучительную усмешку, на миг появившуюся на его губах.

— Ты поедешь ко мне, — пробормотала Нэнси и поцеловала Ивана в плечо. — Господи, неужели мы отсюда выберемся?.. Помоемся, наконец, ляжем в нормальную кровать, на чистое белье…

«А ты поедешь ко мне?» — хотела я спросить Антона, но побоялась. Побоялась, что он не ответит или ответит «нет». Мне сделалось так тоскливо и одиноко, как будто я оказалась далеко-далеко от него, за много тысяч километров. Чтобы уничтожить эту невыносимую дистанцию, я придвинулась к нему и нерешительно спросила:

— Тош… ты хочешь пить?

Он покачал головой. Я подумала, что он так и не откроет рта, что я больше никогда в жизни не услышу его голоса, но он вдруг сказал:

— Спать хочу.

Лечь было негде, только прямо на асфальт.

— Ложись, — сказала я.

Антон лег, — естественно, точно уставшее животное, положив голову на мои колени. Я наклонилась, чтобы дождь не попадал ему в лицо, и он повернулся на бок, уткнувшись мне в живот и обхватив рукой мои бедра. Иван и Нэнси, чуть помедлив, подсели к нам — Иван сел спиной ко мне, подпирая меня своими широкими плечами, а Нэнси свернулась клубочком у него на коленях.

Близился рассвет, дождь все шел, а утром по одному начали прилетать военные вертолеты, которые забирали людей и отвозили в аэропорт Луизиана, откуда спасенных отправляли дальше, в Техас.

В Луизиане мы, грязные, помятые, невыспавшиеся и голодные, провели несколько ужасных часов — мы старались не отходить далеко друг от друга, чтобы не потеряться и не стать объектом ненависти таких же горемык, свихнувшихся от лишений. Здесь, чуть что, вспыхивал такой яростный шквал агрессии, с которым с трудом справлялись даже национальные гвардейцы. В туалет мы с Нэнси ходили, буквально взявшись за руки. В очереди за стаканчиками с горячим супом стояли, сцепившись локтями. Народу было столько, что сложно казалось сделать шаг, не наступив на чью-нибудь ногу или руку. Мы каким-то чудом заняли место у стены, где все-таки поменьше толкали. Но за супом пришлось ходить по очереди — сначала мы с Нэнси, потом парни.

— Всё молчит? — спросила Нэнси, когда мы со своими стаканчиками вернулись на наше место, а Иван с Антоном пошли стоять в очереди.

— Молчит, — я отхлебнула супу и поморщилась: отвыкшее горло сжалось, не давая глотать. На глазах выступили слезы.

— Не реви, — Нэнси сочувственно погладила меня по плечу. — Все пройдет. Вот доберемся до дому, и ты забудешь его, как страшный сон.

— Ты с ума сошла, — я уставилась на нее, не веря своим ушам. — Как это — забудешь?.. Нэнси, ты что, не поняла? Я его люблю. Я хочу быть с ним. Я хочу, чтоб он из своего чертова Ирака вернулся ко мне. Все равно ему некуда идти. Но я хочу, чтобы он приехал ко мне не поэтому, а потому…

— А потому-у-у!.. — передразнила Нэнси. — Надеешься на ответные чувства? Какие могут быть чувства у убийцы? Ты что, не понимаешь, что у него сломана психика? Ты что, ветеранов-«афганцев» никогда не видела?..

— Видела, — тихо ответила я.

В тот первый день нашего знакомства я рассказала Нэнси о себе все, начиная с детского сада. Не рассказала только о своем отце.

— Девчонки, вы как тут, в порядке?.. — Иван, похлебав горячего, оживился, его глаза блестели. Нэнси прижалась к нему почти прежним грациозным жестом и потерлась о его плечо, как кошка. Антон молча протиснулся мимо меня и сел у стены. Я смотрела на него. Он сделал маленький глоток, опустил стакан, прислонился к стене и закрыл глаза.

— Тош, — я скользнула к нему и присела рядом. — Что с тобой?

— Все хорошо, — ответил он, не открывая глаз.

— Да не приставай ты к нему! — раздраженно сказала Нэнси. — Пусть сидит…

— На Техас!.. Отправляют… вставайте…

Толпа вокруг нас заколыхалась, люди устремились к выходу.

— Вера! — Нэнси схватила меня за руку. — Пойдем!

Я беспомощно оглянулась. Антон успел подняться и был совсем рядом, за моим плечом. Оставленный стаканчик с супом сиротливо стоял у стены.

— Держитесь за руки. Не отпускайте друг друга! — Его голос звучал хрипло, как будто он успел отвыкнуть разговаривать, но сильные руки крепко схватили нас с Нэнси, Иван обхватил нас с другой стороны, и они сцепились вместе, не давая толпе разделить нашу маленькую группу.

В самолете Антон сразу откинулся в кресле и закрыл глаза. Спал?.. Не знаю. Я нащупала его холодные пальцы и не выпускала их до самого конца полета. Он не отвечал на мое пожатие, но мне было вполне достаточно того, что я держу его за руку. Как будто он мог исчезнуть. И как будто я могла его удержать.

Замотанные стюардессы разносили воду и какие-то сэндвичи. Люди вокруг тяжело молчали, некоторые храпели, кто-то стонал и всхлипывал во сне. Тихонько и монотонно плакал ребенок. Этот безнадежный тоненький плач заставлял мое сердце тоскливо сжиматься. Иван и Нэнси, кажется, поели, я выпила воды, вытянула гудящие ноги и подумала, что, наверное, надо поспать. Но уснуть мне не удалось.

Все когда-либо виденные голливудские фильмы о героических личностях, не теряющих присутствия духа и благородства побуждений в любых экстремальных ситуациях, отсюда, из этого самолета, заполненного усталыми, озлобленными, оборванными беженцами, казались мне идиотской глянцевой пародией на жизнь. Жизнь была проще, грязнее и отвратительней. Она неприятно пахла падалью, потом и дерьмом и имела обыкновение делать из людей агрессивных животных. А благородный герой, бедный мой мальчик, сидел рядом со мной в кресле, закрыв глаза, — и, слегка повернув голову, я могла видеть его осунувшееся, совсем не героическое лицо.

Глава 16

— А этот мальчик болен, — пожилая седовласая негритянка с добрыми глазами стояла рядом с нами и внимательно разглядывала Антона. Мы вторые сутки сидели в аэропорту Техаса, и все это время он ничего не ел, только изредка пил воду, которую разносили добровольцы из местных. — Пойдемте-ка со мной, дети. У нас при церкви есть миссия, мы даем там приют наркоманам…

— Мы не наркоманы! — Нэнси исподлобья посмотрела на нее сухими, лихорадочно блестящими глазами и нервно облизнула потрескавшиеся губы. — Мы…

— Я знаю, — негритянка успокаивающе улыбнулась. — В миссии есть кровати, вы сможете помыться и поспать. И вас там покормят. Сынок, ты можешь идти?

— Могу, — Антон почти не разжимал губ. — Я здоров. Просто устал. Мы все устали.

— Ну-ну, — она с сомнением посмотрела на него и покачала головой. — Идите за мной. У меня на стоянке машина.

Ее машина была старой развалиной — дряхлый голубенький мини-вэн, оклеенный со всех сторон христианскими воззваниями о любви Иисуса к Его пастве. Внутри пахло чем-то сладким и смутно знакомым — может быть, ладаном. Когда мы забирались в салон, Антона качнуло, и я невольно подалась к нему — поддержать, что не укрылось от зорких глаз старушки. Пока мы ехали к миссии, она несколько раз поглядывала на меня в зеркальце заднего вида. Потом спросила:

— Простите мое любопытство, дети… что у вас за акцент? Вы славяне? Поляки? У нас тут есть некоторое количество поляков…

— Мы русские, — лаконично ответила Нэнси, и старушка понимающе закивала.

В миссии первым делом нас проводили в душевую, и мы с Нэнси, раздевшись и стоя под теплыми струями воды, намыливая волосы душистым шампунем, — не поверите! — разревелись от счастья.

— Ну, ничего, — сказала Нэнси, смеясь сквозь слезы и надраивая мочалкой провалившийся живот. — Зато посмотри на нас — хоть сейчас на подиум, все тощие модельки повесятся от зависти к нашей прозрачности!

Нам принесли какие-то майки и тренировочные фланелевые штаны, все это было страшно велико нам обеим, но зато чистое, пахнущее прачечной, и это было настолько прекрасно, что я на несколько минут даже забыла об Антоне. После душа нас отвели в столовую, где уже сидел расслабленный, благостный и сияющий чистотой, как приютская спальня, Иван.

— А где Тошка? — спросила я, оглядываясь.

— Он сказал, что не хочет есть, — Иван отвел глаза. — Спать пошел.

Он быстро принялся за еду, набил рот, как будто боялся, что я спрошу его еще о чем-нибудь.

— Вера, ты меня поражаешь, — сказала Нэнси с отвращением. — Что тебе нужно, скажи? Ладно бы, он тебя любил. Но ведь не любит! Пара трахов совершенно ни о чем не говорит, ты же не маленькая девочка, должна понимать… Ну, экстремальная ситуация. Потоп. Кошмар. Надо сбросить напряжение…

— Анютка, — осуждающе произнес Иван. — Ты себя со стороны слышишь? Выходит, у нас с тобой тоже… сбросить напряжение?

— При чем тут мы? — раздраженно ответила Нэнси. — Есть же разница! К тому же, твой Тошка — хладнокровный убийца.

— Сдурела, — Иван положил вилку. — Что значит — хладнокровный?.. Что значит — убийца? Если бы не он… Керим бы зарезал Веру.

— Да Керим трус! — закричала Нэнси. — Он бы не посмел…

— Еще как посмел бы, — твердо сказал Иван. — Ты не знаешь эту публику. Замолчи и ешь.

Нэнси, как ни странно, подчинилась. Она замолчала и откусила от сэндвича, отвернувшись к окну, за которым опять накрапывал дождь.

Кусок, конечно, не полез мне в горло после этого. Я сидела рядом с Нэнси, вяло ковыряя вилкой в тарелке, но не могла заставить себя проглотить даже листок салата. Если бы я не подставилась под нож, Тошка не убил бы Керима, и ему не пришлось бы в течение нескольких последних суток мучаться, испытывая на себе ужас и отвращение Нэнси. Если бы я не подставилась под нож, Керим, вполне вероятно, зарезал бы Тошку, и мы бы сейчас оплакивали его — если бы было кому оплакивать, конечно, потому что нет у нас никаких оснований считать, что пушер с дружками не тронули бы нас после Тошкиной смерти… Да нет, все правильно. Я правильно подставилась под нож. Антон правильно убил Керима. Справедливость и равновесие. Другое дело, что нормальный человек не может убивать спокойно, как терминатор. Я это слишком хорошо знала на примере своего отца. Если бы я могла, я взяла бы сейчас на себя это убийство, не задумываясь, — не по закону, а по-настоящему: то есть, убила бы Керима сама, своими руками, чтобы снять часть груза с Тошкиной души…

— Деточка, — старая негритянка, которая привезла нас сюда, неслышно подошла и остановилась за моей спиной. — Почему ты не ешь? Невкусно?..

— Я ем, — ответила я едва слышно и в доказательство подцепила на вилку кусочек огурца. — Спасибо. Я просто не очень голодна.

— Это бывает, — она понимающе кивнула. — Вы мало ели в последнее время, желудок отвык. Выпей хотя бы кофе. А где этот мальчик, который был с вами?

Я глотнула кофе, обожглась и закашлялась. Нэнси ответила вместо меня.

— Он ушел спать. Сказал, что не голоден.

— Так нельзя, — старушка укоризненно покачала головой. — Он обязательно должен поесть. Хотя бы немного. Знаешь что, детка, отнеси-ка ты ему в спальню сэндвичи и кофе. И проследи, чтобы он поел. Я попрошу доктора посмотреть его, но, думаю, с ним все будет в порядке. У него просто тяжело на душе. Вы много пережили, правда? То, что творится в Новом Орлеане… — Она вздохнула и перекрестилась. — Гнев Господень… Пойдем, деточка, я дам тебе кофе и сэндвичи для твоего… он тебе кто?

Я не знала, что ей ответить и промолчала. Негритянка скользнула взглядом по моей руке без кольца и не стала настаивать на ответе. Просто дала мне тарелку сэндвичей с ветчиной и салатом и стаканчик кофе и показала, где спальня. На пороге она легонько погладила меня по плечу и сказала:

— Ему, может быть, нужна будет сейчас твоя ласка… Но помни, пожалуйста, что здесь миссия.

— Я помню, — ответила я, не поднимая головы. — Спасибо вам.

— Ну, Господь с тобой.

Она открыла мне дверь и придержала ее за мной, а потом осторожно прикрыла и удалилась — я слышала ее шаркающие шаги по унылому приютскому коридору.

Антон лежал на койке у окна, вытянувшись под простыней. Он не спал — смотрел в потолок, закинув руки за голову.

— Тош, — сказала я, осторожно приближаясь к его кровати. — Поешь, пожалуйста… Или хотя бы кофе выпей.

Я была готова к тому, что он промолчит, откажется и выгонит меня. Но он протянул руку и взял стаканчик. Я поставила тарелку на тумбочку и робко присела рядом с ним на кровать. Он ничего не сказал, но слегка подвинулся и сел, опершись спиной о старомодную железную спинку. Я смотрела, как он пьет кофе и ни о чем не думала, кроме того, как же я буду жить без него дальше. Он поставил стакан и снова лег.

— Тош, — начала я.

— Вера! — Он резко повернул голову и посмотрел на меня. — Ты что, не понимаешь, с кем связалась? Завтра, или сегодня к вечеру, я думаю, вас с Нэнси отправят домой. И всё. И забудь.

— Ты что — дурак? — спросила я безнадежно. — Я же тебе сказала — я люблю тебя…

— Ну, что ты заладила: люблю-люблю! — он раздраженно отвернулся. — Какой-то детский сад.

Я молча смотрела на него. Мне было странно, как он выглядит — чистый, не облепленный грязью, какой-то беззащитный, со слегка отросшими волосами. Может быть, я ненормальная идиотка, но в данный момент мне больше всего хотелось его поцеловать. И мне было все равно, что он скажет, и даже, пожалуй, все равно, как на это посмотрит Иисус и все обитатели миссии, вместе взятые. Поэтому я наклонилась, вздохнула и поцеловала его в ложбинку на подбородке.

— Вера, — он отстранился и посмотрел мне в глаза. — Я через две недели вернусь в Ирак. И буду там делать все то же, что делал до этого. Неизвестно сколько. Я обязан. Я…

— Помолчи, пожалуйста.

Я слегка отогнула простыню и поцеловала его ключицы, потом грудь, потом живот. Он так страшно отощал, что больше всего походил на пособие по анатомии для студентов медицинских школ.

— Вера, что ты делаешь?

— Целую тебя.

— Прекрати.

— Тош! — Я подняла голову. — Ты можешь мне, по крайней мере, не мешать?

— Ты ненормальная.

— На себя посмотри.

— Вера…

— Я люблю тебя, — сказала я упрямо. — Если ты тупой, я могу это повторить еще несколько раз — специально для тупых. Я люблю тебя, я хочу быть с тобой, я все равно тебя не отпущу.

И в доказательство своих слов я наклонилась и скользнула губами по его груди. Мои губы наткнулись на серебряный ключик, я поймала его зубами, подняла голову и улыбнулась:

— Наследник Тутти! Хочешь, я посвищу тебе песенку? Или посвящу тебе жизнь?..

— Не хочу, — твердо сказал Антон, отбирая у меня ключ.

Но он хотел, я же видела. Поэтому продолжила начатое, и он закрыл глаза и стиснул зубы, и его пальцы впились в край приютской кровати, и он больше не сопротивлялся, и все ангелы, охранявшие эту миссию, наверное, в тот момент стыдливо отвернулись, но не осудили меня.

Глава 17

— Иван! Обещай, что ты прилетишь! Обещай мне, что ты сразу прилетишь!.. — лицо Нэнси жалко исказилось, нижняя губа оттопырилась, из сапфировых глаз брызнули слезы. Нас толкали, оттесняя к выходу на поле, все дальше от наших парней. Мы двигались в длинной очереди таких же, как мы, выцветших, кое-как одетых, растерянных беженцев потопа, и Нэнси была на себя не похожа, да и я, наверное, тоже. Гвардейцы мелькали в толпе тут и там, сдерживая напор усталых, издерганных людей, и лица у них были такаие же серые, как у всех вокруг.

— Анечка… Анечка… Анютка… я прилечу, — повторял бледный Иван, перекрикивая гомон толпы. Он стоял, вцепившись в железную перекладину барьера, и его лицо было странным и тоже почти незнакомым. Длинные светлые волосы мешали ему смотреть, и он все время откидывал их с глаз резким движением головы, напоминающим нервный тик. Нэнси уже откровенно плакала, все время оглядываясь, ее розовый рот припух, как у обиженного ребенка, слезы текли по щекам, и она их слизывала, как маленькая. А я не плакала. Я просто шла спиной вперед, пятилась, со всех сторон толкаемая чужими плечами, но и поддерживаемая ими же, шла и смотрела на Тошку. Он молча стоял у барьера, и я не видела выражения его глаз за темными стеклами очков.

Нас относило все дальше, разносило по разным полюсам, по разным материкам, между нами вставали воды, города, памятники, школы, музеи, корабли, цветущие сады, могилы, джазовые оркестры, галереи, поля, океаны, моря и реки. Ниточка натягивалась, натягивалась, потом совсем натянулась и порвалась.

Внезапно он легко, как кошка, перепрыгнул барьер и протолкался сквозь толпу ко мне. Серебряная цепочка скользнула по моим волосам, ключик рыбкой юркнул за ворот растянутой майки и улегся между грудей.

— Эй! — предостерегающе крикнул охранник.

— Ты приедешь? — спросила я одними губами. — Да?..

— Нет, — он покачал головой, повернулся и скрылся в толпе, заполнявшей аэропорт Техаса. Чужие спины и плечи скрыли его от меня, и мне стало нечем дышать и незачем жить.

— Вера!..

Я оглянулась, смаргивая слезы. Из очереди, движущейся к соседнему выходу, на меня смотрело незнакомое лицо со страшными черными синяками вокруг заплывших глаз. Повязка на голове мешала увидеть волосы, лицо было чужим, опухшим и неприятным, с разбитыми губами, но голос показался мне смутно знакомым.

— Вера… Вера! Это я! Ты жива! Вера!..

— Жека! — пронзительно закричала Нэнси и рванулась к разделительному заборчику, потом оглянулась, подпрыгнула, замахала рукой: — Иван!.. Жека тут! Жека жив!.. Мамочка моя дорогая, он жив!.. Господи, он жив!

Иван махал нам, силясь рассмотреть Жеку через головы толпы, и улыбался широко и радостно, как до потопа.

— Жека, — сказала я, прижимась к барьеру. — Какой же ты молодец, что живой… Какое же это счастье, что ты живой!.. Как ты?..

— Меня дверью… — он торопился рассказать, отталкивая чужие локти и плечи, точно так же, как и мы, уносимый движущейся очередью. — Я даже не помню, как вынырнул… голова разбита… кровь… один там черный меня подобрал, на лодке… Помнишь бармена? Малик… Перевязал… хороший мужик. Он на своей лодке плавал, сам, добровольно, питьевую воду развозил, с крыш людей снимал… Вера, вас куда? В Филадельфию? А меня в Нью-Йорк, и оттуда уже домой. Скажи свой телефон, Вера!..

Я назвала цифры, и он несколько раз повторил номер, запоминая.

— Вера! Я тебе позвоню… Я тебя обязательно найду! А ты Глеба не видела? Глеба… не видела? Он с вами?..

Нас вынесло на поле, и я вздохнула с облегчением от того, что мне не нужно ничего говорить ему про Глеба. Я больше не видела Жеку в толпе, но все еще слышала его голос: «Вера!.. Я позвоню!.. Завтра же! Вера!»

Мы с Нэнси поднялись в самолет, и я, пробравшись в конец ряда сидений, к иллюминатору, долго бездумно смотрела на уходящий вниз Техас, постепенно превращающийся в карту, потом на облака, потом закрыла глаза и до самой Филадельфии видела только Антона, как он говорит мне «нет» — и поворачивается спиной, и уходит, уходит, скрывается в толпе. Я сунула руку за ворот, достала ключик и зажала его в кулаке.

— Дура ты, Вера, — сказала Нэнси, вздыхая. — Такой парень этот Жека. Лапочка. Загляденье. Надо же — выжил. Выплыл. Настоящий мужик.

Я промолчала. Я очень хорошо знала, что такое «настоящий мужик». Настоящим мужиком был, например, мой отец.

Жека был хороший парень. Красавчик, гитарист, чья-то безумная любовь, гордость родителей. И то, что он остался жив, было справедливо и прекрасно. Но в нашем неправедном мире «настоящий мужик» был худой мальчишка, ныряющий в затопленный подвал за тонущим соперником; несущий, балансируя на шаткой доске, питьевую воду сумасшедшему ублюдку с ружьем; вытаскивающий из кишащей змеями и заразой отравленной воды труп товарища; ломающий ударом ладони шею бандиту и говорящий «нет» женщине, которая его любит.

Глава 18

— Ураган Рита, приближающийся к побережью США, достиг четвертой степени силы.

Эксперты опасаются, что ураган будет усиливаться и к концу недели обрушится на Техас. По прогнозам властей штата, стихийное бедствие затронет около 5,2 миллиона человек, а примерно шесть тысяч домов будут разрушены. Метеорологи предсказывают, что на юго-востоке штата ураганный ветер будет дуть непрерывно на протяжении шестнадцати часов…

Я сидела в пиццерии и смотрела на экран подвесного телевизора, слушая, как холеный, причесанный волосок к волоску комментатор рассказывает последние новости.

— У тебя пицца стынет.

Я подняла голову — Нэнси с Иваном стояли возле моего столика, их глаза тоже были прикованы к экрану, но Нэнси, тем не менее, не глядя, протянула руку и схватила мой кусок с бумажной тарелки.

— Отвратительная тут пицца, — сообщила она с набитым ртом. — А Техас, судя по всему, эта Рита разрушит до основания. Жалко. Помнишь бабульку в приюте для наркоманов? «Деточка, надо поесть…». У них еще там такой смешной баннер висел на стене в коридоре: «We'd love to introduce you to our best friend, Jesus Christ». Бест френд, надо же! Рехнуться можно.

— Может, пронесет как-нибудь, — с сомнением сказал Иван. — Впрочем, народ эвакуируют. Я представляю, что там сейчас творится, с этой эвакуацией… Хорошо, что Тошка успел оттуда убраться. — Иван кинул на меня острый взгляд: — Он тебе не звонил?

— Нет, — я покачала головой.

— С тех самых пор? Вообще ни разу?

— Нет.

— И не писал?

— Откуда у него адрес…

— Иван, что ты к ней пристал, — одернула его Нэнси. Она доела мою пиццу и поцеловала меня в щеку розовыми губами, измазанными в кетчупе. — Мы, кстати, по дороге сюда заехали в мэрию и расписались. Свидетелем позвали какого-то придурка с улицы. Он рекламки раздавал: «Чизус лавз ю». Так что можешь нас поздравлять, носить на руках и осыпать ценными подарками — мы теперь муж и жена. По этому случаю мы сейчас все дружно едем домой и напьемся, наконец, по-человечески!

Не могу сказать, что новость, сообщенная таким будничным тоном, меня потрясла — в общем, к этому все шло, — но все-таки скоропалительность женитьбы наводила на определенные размышления. Я внимательно посмотрела на подругу и проницательно спросила:

— А ты уверена, дорогая, что тебе можно пить?

Нэнси покрутила пальцем у виска.

— Ненормальная? Считать-то умеешь? Даже если мы… — она посмотрела на Ивана и засмеялась, — даже если мы каким-то чудом зачали дитя во время локального апокалипсиса, все равно это будет ясно не раньше, чем через пару недель. А пока можно отрываться по полной программе!

— Только не так, как в прошлый раз, — Иван шутливо щелкнул ее по носу. — Ты уже в прошлый раз призывала всех оторваться по полной программе, и это закончилось потопом…

— Но, поскольку Чизус Крайст — наш бест френд, — подхватила Нэнси, — мы спаслись, выжили, выплыли и вернулись домой!.. Как там у Щербакова? «На всякий случай все прощайте, но если выплывем — то выпьем!»

Мы вышли из пиццерии на улицу и пошли к паркингу. Иван достал ключи от арендованного «крайслера», правда, не вишневого, а темно-синего, «под цвет Анютиных глазок», как он горделиво объяснил нам, пригнав в первый день машину к нашему дому. Мы с Нэнси съехались, взяв в рент половину дуплекса на Томлинсон авеню, и там было достаточно просторно, чтобы Иван смог поселиться вместе с нами, прилетев, наконец, из Техаса после нескольких дней мытарств.

Сейчас они, наверное, решат отделиться, — с грустью подумала я, — и я опять останусь одна…

— А представляешь, — Нэнси обернулась ко мне с переднего сиденья, — если я все-таки залетела… Что за детеныш у меня родится, и что из него вырастет, зачатого в таких обстоятельствах?.. Я думаю, гений. Нобелевский лауреат, не меньше!

Я улыбнулась и кивнула. У меня побаливал живот, но месячные все не начинались. Я успокаивала себя тем, что застудилась в воде.

Мы свернули на Томлинсон. Быстро темнело, но в воздухе по-прежнему висела влажная духота. Сентябрь в Филадельфии — это еще лето, надоевшее до колик, жаркое, душное, полное насекомых, гудения кондиционеров и запредельных счетов за электричество.

Иван припарковался возле гаражных дверей и заглушил мотор.

— Доставай виски, — скомандовала Нэнси, выпрыгивая из машины, как кузнечик, на своих длинных ногах. На ней были белые джинсики-капри на три размера меньше, чем до потопа и на размер меньше, чем следовало бы. Коротенький алый топик, державшийся неизвестно на чем, не прикрывал ни живот, ни спину; ни капли не пострадавшая от худобы грудь задорно торчала под блестящим шелком. Красные босоножки на шпильке, состоящие из одних тоненьких ремешков, алый лак на ногтях, растрепанная короткая стрижка, сияющие глаза — в целом, это была прежняя Нэнси, богинька-герцогинька, циркуль света. Я ее ужасно любила.

Иван достал из салона коричневый бумажный пакет с бутылками и несколько пластиковых пакетов с едой.

— Пошли, — он посмотрел на Нэнси с плохо скрываемым обожанием. — Я буду вас кормить. И поить.

— А мы будем валяться на диване и лениться, — подхватила Нэнси. — А утром ты, как законный муж, принесешь нам кофе в постель.

Я усмехнулась. По-моему, Ивану предстояло носить кофе в постель всю оставшуюся жизнь. Впрочем, он, кажется, не возражал.

— Знаешь, — Нэнси плюхнулась на диван и потрясла поочередно правой и левой ногой, скидывая босоножки, — все-таки, жизнь прекрасна. Иди переоденься. И подкрась, наконец, свое бледное личико! Мы же собираемся праздновать свадьбу, а на своей свадьбе я не потреплю никаких унылых рож.

Я покорно отправилась в маленькую спальню и открыла стенной шкаф. Мое лавандовое платьице покоилось на дне озера, в которое превратился Новый Орлеан, я мысленно провела пальцами по мягкой нежной ткани, сразу вспомнила руки Антона на своих бедрах, и тут же запретила себе об этом думать. Вместо этого я надела новое, купленное вчера по настоянию Нэнси, платье странного жемчужно-зеленого цвета, очень подходящего к моим глазам. Краситься мне не хотелось, и я через силу провела кисточкой с румянами по щекам, чуть-чуть оттенила глаза, вяло накрасила ресницы и мазнула темно-розовым блеском по губам. В целом вышло приемлемо, по крайней мере, Нэнси не могла меня упрекнуть, что я выгляжу на ее свадьбе как бледная спирохета. Я обулась, потому что платье требовало туфелек, но потом передумала и вышла в гостиную босиком. В конце концов, я имела право на определенный комфорт, ведь Нэнси тоже скинула свои шпильки.

Иван уже накрыл длинный журнальный столик перед диваном — корзинка с фруктами, сыр, зелень, виски в квадратной бутылке, сухое вино двух сортов, шоколад и сочные отбивные, украшенные салатом — когда только успел!..

Я села в кресло и поджала босые ноги.

— Еще будет курица в чесночном соусе, торт и мороженое, — объявил Иван, которому, как ни странно, очень шел кухонный передник.

— Хочу суши! — капризно сказала Нэнси, отпивая из бокала.

— Съездить? — с готовностью предложил Иван.

— Не надо, по телефону закажи.

Иван прошел за кухонную перегородку и начал листать справочник.

— Ага, нашел… японский ресторан… так… суши… Двести пятнадцать… четыре, три, семь… ага… Алло!..

— Верочка, ты такая хорошенькая, — мурлыкнула Нэнси и взяла сигарету. — Просто куколка в этом платье. А ты отказывалась его покупать! А я говорила! Ты, блин, никогда меня не слушаешь.

— Вы теперь съедете на другую квартиру, да? — я тоже взяла сигарету и закурила, стараясь не смотреть на подругу, чтобы она не поняла по глазам, как мне не хочется оставаться одной.

— Еще чего, — Нэнси фыркнула. — Пусть Иван сначала работу приличную найдет. И вообще. Не бойся, мы тебя не бросим.

Она стряхнула пепел и добавила:

— А Тошку своего ты забудь. Просто забудь, Вера. Вон Жека тебе уже дважды звонил из Москвы. Только позови.

— Не позову. — Я покачала головой и взяла бокал. — И перестань об этом говорить.

— Вера, ты глупая, безответственная особа.

Я пожала плечами.

— Ты мазохистка, Вера! — Нэнси обвиняюще ткнула в меня сигаретой.

— Нэнси, — сказала я. — Ты любишь Ивана?

— Конечно, люблю. Но при чем тут Иван? Иван работает барменом, а не…

— Девчонки, в дверь звонят! — крикнул Иван из кухни. — Откройте, у меня тут курица в духовке…

— Что, уже суши? — Нэнси удивленно приподнялась. — Так быстро? Вот это сервис! Иван, деньги давай!

— Сиди, я сама открою.

Я взяла из сумочки кошелек и пошла к двери.

Нэнси включила телевизор, до меня донесся голос диктора: «В Техасе в связи с угрозой урагана остановлены два ядерных реактора…»

Я открыла дверь.

Антон стоял, прислонившись плечом к косяку, в черных джинсах и черной майке, его очки поблескивали в свете уличного фонаря. Я отшатнулась, выронила кошелек, оступилась. Он поддержал меня за локоть и сразу отпустил, смотрел безо всякой улыбки, молча, и ждал неизвестно чего.

— Тош, — у меня сел голос, горло пересохло. — Это ты?.. Ты приехал… на свадьбу?

У него мгновенно застыло лицо, на глазах превращаясь в маску.

— На свадьбу? Ты вышла замуж?

— Ты что, дурак? — спросила я, раздумывая, что сделать сначала: заплакать или засмеяться. — Как я могла выйти замуж, когда я люблю только тебя?

Его рот был на вкус как горячее молоко с медом, которым меня поили в детстве во время простуд. И дрожал он так же, как я в детском температурном бреду.

— Я люблю тебя, — прошептала я, с трудом отлепившись от него. — Люблю-люблю…

— Я тебя больше, — ответил он тоже шепотом. Его дыхание щекотало мою шею. — Люблю-люблю…

— Верочка! — крикнула Нэнси из гостиной. — Где мои суши?.. Ты что там — целуешься с японцем?

— Почти, — ответила я, прижимаясь щекой к черной майке с иероглифом. — Тош, как ты меня нашел? И ведь ты давно должен был быть в Ираке?..

— Я же отдал тебе свой ключ, — тихо сказал он мне в макушку. — А без него у меня… ни одна дверь не открывается.

КОНЕЦ

Content

Ольга Дашкевич
НЬЮ-ОРЛЕАНСКАЯ ДЕВА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18