Ольга Дашкевич

ЛУНА НАД ЗАЛИВОМ

Глава 1

Ветерок, врывавшийся в приоткрытое окно, трепал волосы Татьяны, сдувал со лба изысканную рваную челку. Вечерняя прохлада уже опускалась на землю, и свежий ветер, лишенный дневного зноя, было ощущать гораздо приятней, чем синтетический холод кондиционера.

Придерживая руль одной рукой, Татьяна потянулась за сигаретами. Ее ухоженная рука с короткими, покрытыми бесцветным лаком ногтями нащупала пачку, вытянула сигарету и, привычно поднеся ее ко рту, утопила в панели кнопку зажигалки.

В просвете деревьев показалась поблескивающая гладь океанской воды. Всего полчаса быстрой езды без пробок — и она дома, в тишине своего прохладного кондо, где соседям-американцам нет никакого дела до одинокой русской, вежливо здоровающейся с ними по утрам.

Она чувствовала себя уставшей, к тому же ей сегодня весь день хотелось плакать. Обычно слезливость нападала на нее перед критическими днями месяца, и в такие дни Татьяна старалась не назначать никаких встреч, баловать себя всякими приятными пустяками и поменьше общаться с окружающими.

Чертов Ники! Чертов мой сладкий, глупый, сумасшедший мальчик!

Татьяна затушила в пепельнице недокуренную сигарету и вытащила из пачки следующую. Ветерок, залетев в окно, вкрадчиво потянул с ее шеи легкий газовый шарфик, который она всегда надевала к светлому английскому костюму. Ники нравился этот костюм. Прекрати, — приказала она себе. С Ники все кончено. И ты это знаешь.

Все было хорошо, даже слишком, пока мальчик не вбил себе в голову, что жить без нее не может.

— Да кто он такой? — глядя на нее исподлобья, спросила Ирина, когда Таня, наконец, рассказала ей про Ники. Она поверить не могла, что подруга столько времени скрывала от нее наличие любовника.

— Никто! — Татьяна махнула рукой, глядя в окно. — То есть, совершенно никто, Ирка… Продавец в ликер-сторе.

— Ну, ты даешь! — Ирина потрясенно откинулась в кресле. — О чем же ты с ним разговариваешь?

— А зачем нам разговаривать? — Татьяна усмехнулась. — Вполне хватает того, что обычно лепечут в таких случаях: хани, бэби, свити… Он красивый мальчик.

— Мальчик?! — Ирина чуть не выронила чашку с кофе. — Что значит — мальчик? Сколько ему лет?

Татьяна подняла на подругу смеющиеся глаза.

— Двадцать два.

— Иди ты! — ахнула Ирина. — Как это — двадцать два?.. Что — серьезно? И как ты его захомутала?

Татьяна пожала плечами. Она и сама не знала, как так вышло. Ну, да, по вечерам, примерно раз в неделю, заглядывая после работы в ликер-стор за вином, она всегда приветливо здоровалась с высоким широкоплечим юношей, стоявшим за прилавком. Песочного цвета волосы, бронзовый загар, ослепительные зубы — американский стиль. Хороший мальчик. Да, да, да, она с ним кокетничала. Но, скорее, ради смеха: ну, в самом деле, что может привлекать американского паренька, едва перешагнувшего порог совершеннолетия, в сорокалетней русской женщине, которая, по большому счету, годится ему в матери?.. Конечно, Татьяна знала, что ей никто не дает ее лет. Подруги спрашивали — почему ты, Танька, такая молодая? Открой секрет? Она всегда отвечала честно: бокал красного вина в день, пешие прогулки, зарядка по утрам. Вот и все. Но на самом деле все, наверное, было сложнее. Татьяну трудно было назвать красавицей, хотя и уродкой она не была. Она и сама не знала, что именно привлекало к ней мужчин. Видимо, присутствовала в ней какая-то искра, которая притягивала сердца и заодно мешала Татьяне стареть.

Дразня «ликерного» мальчишку, Татьяна испытывала смешанные чувства: торжество и нежность. Он был такой милый! Краснел. Пригласил ее в соседнюю забегаловку выпить с ним кофе. Она пошла — ей было страшно интересно, что из этого получится. Он накрыл ее тонкую кисть своей большой юношеской лапой, и Татьяне на мгновение стало страшно, что сейчас он увидит, какие старые у нее руки. Но Ники ничего не заметил. Он смотрел ей в лицо и улыбался.

Когда они впервые поехали в мотель — не к себе же ей было его вести! — она была буквально потрясена силой захватившей ее страсти. Это молодое тело, конечно, было прекрасно само по себе, но все равно его красота не объясняла жгучей, до боли, нежности, охватившей ее, — нежности к этим глазам, к этим по-детски пушистым ресницам, гладким загорелым плечам, ямочке на левой щеке, впалому мальчишескому животу… Господи, что она ему шептала тогда!.. Ники потом спросил, когда они вместе курили, стряхивая пепел в дешевую мотельную пепельницу:

— А что ты говорила, Таня? Ну, тогда?.. — и замолчал, смешавшись. Эта его манера краснеть так умиляла ее!..

Она, уже ставшая самой собой — ироничной, прохладной Татьяной, спокойно объяснила ему смысл слов «маленький», «милый», «солнышко», «радость моя»… Он слушал, затаив дыхание, как будто ни одна девчонка никогда не бормотала ему таких слов, когда они кувыркались в койке. Ники как-то сказал, что занимается этим с тринадцати лет. Еще бы! При его голливудской внешности он мог бы стать настоящим Казановой… а, возможно, и был им. Пока на его пути не возникла немолодая, что греха таить, не слишком красивая и, кажется, не очень счастливая русская женщина.

Она запрещала себе влюбляться, но влюбилась. И, когда, сгорая от стыда, призналась в своем глупом грехе Ирине, почувствовала что-то вроде облегчения. Ирина и обсмеяла ее с головы до ног, и искренне позавидовала, и потребовала немедленно познакомить ее «с каким-нибудь другом твоего Ники». Реакция подруги позволила Татьяне уговорить себя, что ее увлечение действительно совершенно несерьезно, и какое-то время все шло прекрасно.

До сегодняшнего дня.

Сегодня Ники, по выработавшейся у него привычке, перебирал ее пальцы, целуя каждый по очереди, пока она курила, сидя в облезлом мотельном кресле, брезгливо завернувшись в простыню.

Рассеянно стряхивая пепел, Татьяна с тающим сердцем рассматривала его склоненную голову, завиток на шее, выступающий под гладкой кожей позвонок.

— Скажи мне «сол-ни-шко», — попросил он, с трудом выговаривая русское слово.

— Солнышко, — с улыбкой повторила Татьяна и погладила его затылок.

Он поднял голову.

— Ты меня любишь, Таня?

— Люблю, — она кивнула, глядя на него, как на трехлетнего малыша, задающего матери этот важный вопрос.

Ники сдвинул широкие выгоревшие брови. На его лице появилось странное выражение: испуганное и торжественное одновременно. Даже ямочка на левой щеке пропала.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Татьяна остолбенела. Но только на секунду. В следующее мгновение она покачала головой.

— Конечно, нет, милый. Это невозможно.

— Почему? — он настойчиво смотрел на нее, и она постаралась улыбнуться.

— Потому что мне сорок лет, бэби. А тебе — двадцать два. Когда тебе будет сорок, мне стукнет почти шестьдесят. Зачем тебе такая жена?

— Глупости, — упрямо сказал Ники. — Откуда ты знаешь, что будет через год? Через десять лет? Может быть, я умру завтра? Может быть, мы все умрем, когда китайцы или твои русские сбросят на нас бомбу… или астероид упадет на Землю… А нам хорошо вместе — так зачем от этого отказываться?

— Мудрец, — грустно усмехнулась Татьяна. — Разве я предлагаю от этого отказываться? Нам хорошо вместе — и мы вместе, пока нам хорошо. Если нам станет плохо, мы расстанемся, вот и все…

— Нет, — Ники покачал головой. — Я хочу, чтобы мы жили в одном доме. Чтобы ты просыпалась со мной в одной постели. Чтобы мы не ездили по мотелям, а завтракали утром в собственной кухне, за одним столом. Пожалуйста, Таня! Пожалуйста, выходи за меня замуж!..

Татьяна встала, отняла у него свои руки и молча ушла в ванную. Через некоторое время, выйдя оттуда уже одетой, причесанной и подкрашенной, она обнаружила Ники по-прежнему сидящим на краю постели. В пальцах у него была зажата сигарета, а в глазах стояли такие горькие печаль и обида, что Татьяна, не выдержав душераздирающего зрелища, подошла к нему и обняла, стала гладить белокурый затылок.

Ники высвободился, поднял голову и, серьезно глядя ей в глаза, спросил:

— Таня! Ты выйдешь за меня замуж?

Она прикусила губу. Ее руки соскользнули с его плеч, она отвернулась, поправила волосы, бросила на тумбочку ключи от номера и вышла на улицу.

Пока она с прямой спиной и стиснутыми зубами шла по паркингу к своей машине, ей казалось, что Ники сейчас бросится за ней, догонит, скажет что-нибудь, и все останется по-прежнему… Но он не догнал ее, и она села в машину и уехала.

Ведя машину по хайвею, она не смахивала бегущие по щекам слезы, и, в общем-то, почти не видела, куда едет. А увидев, удивилась причудам подсознания. Оказывается, она ехала в Бруклин. Ну, да, понятно, куда… На Брайтон. Туда, где она начинала свою одиссею в этой стране, работая официанткой в русском ресторане… Туда, где шум океана и крики чаек всегда лечили ее сердечную боль, успокаивали и унимали черные мысли.

С трудом отыскав место для парковки среди скопления автомобилей, запрудивших улочки Брайтона, Татьяна медленно пошла навстречу запаху соленой воды и гниющих водорослей. Дорогие итальянские туфли вязли в песке, и она почему-то вспомнила, как плакала здесь, на берегу, десять лет назад, — одна в чужой стране, жалкая официантка в дешевой короткой юбке, с туфлями в руках. Она сняла их тогда, чтобы не испортить. О чем были ее тогдашние слезы?.. А нынешние — о чем?..

— Леди! — услышала она за спиной незнакомый мужской голос. Судя по интонации, это был негр, и Татьяна решила не оглядываться.

— Леди, — повторил голос настойчиво. — Вы уронили!

Она посмотрела через плечо: сидящий на песке бродяга, — как ни странно, белый, — протягивал ей ее часы. Часы были дорогие, золотой браслет имел привычку расстегиваться в самые неподходящие моменты, вот и сейчас он, видимо, соскользнул с руки, пока занятая своими мыслями Татьяна ничего не замечала.

Странный бродяга, и не подумавший присвоить такую отличную вещь, приподнялся, чтобы отдать ей часы, и она увидела гримасу боли на его лице. Ее взгляд скользнул на его босые ступни — они были стерты в кровь. Туфли валялись рядом, с дырками на подошвах, и Танины брови невольно приподнялись: это были очень недешевые туфли. Да и костюм… Хоть и покрытый пылью и помятый, как будто в нем спали, его костюм тоже стоил никак не меньше шестиста долларов.

Глава 2

— Вы берете ваши часы, леди, или мне их выбросить? — спросил бродяга, и с его покрытого пылью и свежим загаром лица на Таню глянули пронзительные синие глаза.

Она молча протянула руку и взяла часы.

Застегивая браслет на запястье, она продолжала чувствовать на себе внимательный ироничный взгляд странного человека в дорогом и безумно мятом и грязном деловом костюме, босого и запыленного.

— Э, да вы, похоже, моя соотечественница, — внезапно перешел он на русский язык, и его глаза теперь уже откровенно заискрились смехом.

Татьяна вздрогнула от неожиданности.

— Что, не ожидали? — прочитал он ее мысли и с явным удовольствием кивнул: — Ну, да, у меня настоящий негритянский выговор. В Бронксе нахватался. Просто я по природе неплохой имитатор, а в первый свой приезд сюда работал на бензозаправке среди черных. Впрочем, это было так давно — вас, мадам, наверное, еще на свете не было!

Его галантность тоже несла на себе отпечаток иронии — Татьяна не могла понять, всерьез ли он говорит ей комплимент, или издевается. Это ее раздражало, и она ответила довольно сердито:

— Ну, тогда вам должно быть не меньше семидесяти лет.

— А что, я похож на семидесятилетнего? — мужчина потер заросший щетиной подбородок. — Вообще-то, может быть, — он усмехнулся и доверительно сообщил: — Мне нельзя пить.

— В самом деле? — холодно спросила Татьяна.

Она не понимала, что, собственно, она тут делает, зачем стоит по щиколотку в песке, портит туфли, теряет время и разговаривает с каким-то психом. Но в этом психе было что-то донельзя притягательное и отталкивающее одновременно. Какая-то тайна.

Он, казалось, не заметил ее тона и охотно ответил:

— Ну, да. Можете себе представить, я сюда шел пешком от Централ-Парка. Два дня шел! — это прозвучало почти мальчишеской похвальбой. — Туфли вдрызг, но туфли не жалко, вот ноги стер…

Он опять поморщился, приподнял ступню и начал ее разглядывать, сокрушенно покачивая головой.

— Пропили все деньги? — Татьяна не скрывала глубокого удовлетворения феминистки.

Он опустил ногу и усмехнулся. Его усмешка преображала все лицо: в глазах зажигались синие искры, широкий твердый рот по-мальчишески растягивался до ушей. Про таких говорят: чертовски обаятельный.

— Если бы! Дело обстоит гораздо хуже. Понимаете, леди, когда я выпью, я готов брататься со всем миром и любить всех вокруг. На этот раз я выбрал объектом любви одну прелестнейшую девчонку, черную, как сапог, всю в блестках, в юбке до пупа, ну, вы понимаете…

— Нет, — сказала Татьяна высокомерно, — не понимаю.

— Да как же!.. — он даже приподнялся. — Уверен, что понимаете! Ну, вот, к примеру… Вы любите лошадей?

Татьяна не ответила. Лошадей она любила, но весь разговор выглядел каким-то бредовым. Однако незнакомцу и не нужен был ее ответ.

— Вот представьте, — сказал он мечтательно. — Круп! Лодыжки!.. Грива!.. М-м-м-м!.. Мечта наездника. Если вы, конечно, понимаете в этом толк. Да еще вся грива заплетена в мелкие косички, в ушах — во-о-от такие золотые кольца, юбка красная в блестках, кофточки, считай, вообще нет — так, пара — тройка каких-то сверкающих лоскутков на цепочках… На ногах — золотые босоножки, а сами ноги… Нет, это нужно видеть. Гладкие, шоколадные, точеные! И руки такие же, и грудь, которая почти не прикрыта этими ее лоскуточками… И глаза размером с колесо от Мерседеса. И губы… Эх! — он махнул рукой. — В общем, вы мне поверьте, леди, там было на что посмотреть.

— Не сомневаюсь, — сухо произнесла Татьяна. — Извините, мне пора.

— Ну, вот!.. — он огорченно скривил рот. — На самом интересном месте…

Татьяна невольно улыбнулась, и он сразу обрадовано продолжил свой рассказ.

— Вы только послушайте, что было дальше! Мы с ней еще выпили, а потом взяли такси и поехали к советскому посольству. По дороге я вспомнил про двух своих знакомых музыкантов, которые играют в метро, мы заехали и забрали их тоже. С ними мы еще выпили, а потом выгрузились у посольства и стали там играть «Катюшу». Я пел, а эта негритяночка мне замечательно подпевала. Потом мы с ней плясали русскую, а потом я изобразил цыганочку с выходом — я, знаете ли, прекрасный танцор… ну, вы потом увидите… Так вот, я стал танцевать цыганочку, но упал, потому что много выпил. Тогда моя прелесть сказала мне, что ей пора домой. Я посадил ее в такси, мы долго обнимались и целовались на прощанье, потом она уехала, а я хотел еще попеть, но оказалось, что мои музыканты куда-то ушли. Тогда я решил пойти в гостиницу. Но в гостиницу меня не пустили.

— Почему? — спросила Татьяна. Этот псих рассказывал так забавно, что она невольно начала слушать.

— А у меня не оказалось бумажника, в котором было все — деньги, документы, гостиничная карточка, паспорт… А также ключ от номера. Записная книжка с телефонами друзей осталась внутри. Я смог вспомнить только, что один из них живет в Бруклине на Кони Айленд. Подумал-подумал и не придумал ничего лучше, чем идти пешком.

— А что, вы не могли взять такси, чтобы ваш приятель вам его оплатил? — недоверчиво спросила Татьяна.

— Теоретически — мог, — энергично кивнул этот сумасшедший. — Но, во-первых, адреса я не помнил. Я решил, что, когда я приду на Кони-Айленд, я уж как-нибудь его найду. Он, вообще-то, компьютерами торгует, можно зайти в какой-нибудь из компьютерных магазинов и спросить. Если не повезет — пойти в другой и спросить там. И в третий. Но я везучий, так что мне должно повезти с первого раза. — Он слегка задумался. — Ну, если он никуда не уехал, конечно, за те годы, что мы не виделись.

— А во-вторых? — спросила Татьяна.

— Что — во-вторых?

— Ну, вы сказали: во-первых, адреса я не помнил… А во-вторых?

— А-а-а… Ну, да. Во-вторых, леди, я ненавижу одалживаться. То есть, я могу, конечно, попросить денег взаймы, но не приехать, жалким, униженным, к другу и, отводя глаза, просить его заплатить за тачку. Это… фу, фу, даже думать противно!

Татьяна покачала головой:

— Ну, господин не-знаю-как-вас-там, у вас просто дворянские замашки! Вы не из бывших, случаем?

Он усмехнулся.

— Да нет, я из новых. Новый русский, слыхали о таких?

Татьяне неожиданно стало очень весело. Она рассмеялась.

— Хорош новый русский — босиком на Брайтоне! А вообще-то, это многое объясняет. Ваши эскапады напротив советского посольства… они, в общем, соответствуют образу.

— А я что говорю? — усмешка затаилась глубоко в его глазах, и у Татьяны снова возникло малоприятное ощущение, что он посмеивается над ней. Впрочем, это был не злой смех. Так взрослый добродушно усмехается, глядя на маленького ребенка, пытающегося выглядеть солидным и серьезным.

— Кстати, — сказал он, разглядывая Татьяну все с той же спрятанной в глазах усмешкой, — вы можете больше не называть меня господином-как-вас-там. Меня зовут Георгий. Можно Гоша. Можно Жора. Можно Гога. — Он усмехнулся уже в открытую, и Татьяна тоже рассмеялась, вспомнив главного героя из фильма «Москва слезам не верит». — А вас как зовут?

— Можете продолжать называть меня леди, — поспешно сказала Татьяна.

Еще не хватало знакомиться с кем попало на пляже! К тому же, судя по его рассказу, этот Жора был тот еще типчик.

— Ну, что ж, — легко согласился Георгий. — Только учтите, что я говорю «леди» всем без разбора. Вас это не задевает?

— А почему меня это должно задевать? — Татьяна пожала плечами. — Послушайте, — она посмотрела на часы. — Мне пора идти.

— А вам есть куда? — спросил он тихо, и Татьяна, прежде чем возмутиться его бестактностью, вдруг остро ощутила собственное одиночество. Ей действительно совершенно некуда было спешить. При мысли о ждущем ее одиноком ужине, она вздрогнула и быстро сказала: — В общем, так. У меня действительно на редкость незагруженный вечер, поэтому я предлагаю вам услугу. Я могу повозить вас по компьютерным магазинам, чтобы вы нашли этого вашего друга. Боюсь, что со стертыми ногами вы будете брести до ближайшего из них не меньше двух дней.

— Я буду вам очень признателен, леди, — серьезно сказал Георгий и с трудом поднялся, оставив продранные туфли на песке. — Мне бы не пришло в голову попросить об этом — у меня, знаете ли, при взгляде на красивую женщину возникают совсем другие мысли… Но я вам очень благодарен за то, что вы это предложили.

Они прошли несколько шагов, когда Георгий внезапно спохватился.

— Ах, черт, — воскликнул он вполголоса. — Совсем забыл!

Прихрамывая, он вернулся и поднял с песка свои туфли. Татьяна почувствовала холодок разочарования — она терпеть не могла в мужчинах бухгалтерской бережливости.

Но Георгий не стал брать туфли с собой. Он доковылял, как подстреленная чайка, по песку до ближайшей мусорной корзины и выкинул их туда. Потом отряхнул руки и с чувством исполненного долга вернулся к Татьяне.

— Понимаете, я в детстве был примерным мальчиком, — объяснил он в ответ на ее удивленный взгляд. — Никогда не бросал мусор на землю. Привычка. — Он шумно вздохнул и сказал, поставив брови домиком: — Кстати, о вредных привычках. Послушайте, леди… Я, конечно, ненавижу одалживаться… Но, если вы мне не дадите в долг сигарету, я умру прямо тут, не дойдя до вашего автомобиля.

Татьяна хмыкнула, — конечно, он углядел оттопыривающую карман пачку, — и достала свое излюбленное Мальборо. Георгий, просияв, поцеловал ей руку. У любого другого этот жест выглядел бы пошло, — отметила она. Глядя, как он жадно затягивается, Татьяна внезапно подумала о том, что, если он не врет и действительно шел сюда с Манхэттена два дня, он должен был здорово проголодаться. Любой курильщик, имея в кармане только мелочь, предпочтет купить на последние деньги сигарет, а не еды. Следовательно, ее случайный знакомый не только зверски хочет курить, но еще и голоден, как волк.

— Знаете что, — сказала она неожиданно для себя, — я совсем забыла. Я сегодня целый день за рулем и еще ничего не ела. Не могли бы вы составить мне компанию — я ненавижу есть в одиночестве, и…

— Послушайте, — перебил он довольно неучтиво, уставившись ей в лицо своими проницательными глазами, — если вы хотите таким образом меня накормить, то не старайтесь. Это детская уловка. А я вполне могу потерпеть. Пост полезен для здоровья.

— Но я в самом деле проголодалась, — запротестовала Татьяна, краснея от того, что он ее поймал. — Уж не думаете ли вы…

— Хорошо, — он опять перебил ее. — Давайте сделаем так. Я могу принять от вас… ну, скажем, пирожок и кофе. Но за это я буду вам должен ужин в ресторане на ваш выбор. Договорились?

— Договорились, — с облегчением сказала Татьяна, и рассмеялась.

Он ей нравился…

Глава 3

Татьяна сто лет уже не ела брайтонских пирожков, и поразилась тому, какие они вкусные. Строго говоря, это были не пирожки, а фаршированные курятиной блинчики, которые подавали в маленьком открытом кафе. Татьяна взяла каждому по два и по стаканчику кофе, себе — черный без сахара, а своему спутнику — двойной эспрессо, и тоже без сахара. Такое сходство их привычек ее слегка позабавило. Глядя, как он ест, — спокойно, не жадно, очень красиво, она сама не заметила, как проглотила оба своих блинчика, и смутилась, потому что Георгий, гораздо более голодный, чем она, ел значительно медленней. Уловив ее смущенный взгляд, Георгий улыбнулся и отправил в рот последний кусок со своей тарелки, затем аккуратно вытер губы салфеткой и сказал:

— Ну да, я всегда ем обстоятельно, такая уж я обстоятельная личность. Это один из моих многочисленных недостатков, плавно переходящих в достоинства.

Татьяна хотела было сказать, что вовсе не считает это недостатком, но решила промолчать, чтобы не давать ему повода думать, что он может ее очаровать своими бесчисленными достоинствами.

— Теперь я почти удовлетворен, — объявил Георгий, допивая кофе.

Татьяна отметила это «почти», знакомое каждому курильщику, улыбнулась и сама предложила ему сигарету.

— Благодетельница! — выдохнул он, с наслаждением закуривая. — Вы знаете, я давно ищу женщину, которая понимала бы меня с полуслова.

— Нет ничего проще, — заметила Татьяна. — Найдите себе курящую женщину, их сейчас полно.

— Неужели вы думаете, — спросил он с притворным негодованием, — что все мои желания ограничиваются исключительно вдыханием табачного дыма?.. Нет, у меня масса других интересов.

Татьяна не стала спрашивать, какие это у него другие интересы, — вместо этого она поднялась и небрежно сказала:

— Ну, что — идем? Поработаю, так и быть, извозчиком для вас. Поищем вашего друга.

Неторопливо прихрамывая рядом с нею по теплым доскам бордвока, Георгий ухитрялся не только не отставать, но даже каким-то образом заставлять ее двигаться достаточно быстро. Похоже было, что он очень тренированный субъект. Татьяна внезапно внутренне подобралась, почувствовав исходящее от него ощущение некой скрытой силы, даже опасности. Или опасность исходила откуда-то извне?.. Это было странно — никогда прежде Татьяна не замечала за собой склонностей к ясновидению, напротив, она вечно попадала в истории благодаря абсолютному отсутствию осторожности. Главное, сама она считала себя очень осторожным и разумным человеком. Вот только всегда оказывалось, что ее разумность используется не там и не так, как надо бы.

Спускаясь по дощатому настилу для велосипедистов, Георгий мягко поддержал ее под локоть. Примерно на середине пути его рука вдруг стала железной. Татьяна ничего не поняла: секунду назад он еще вежливо, почти невесомо касался ее локтя, а потом стальные клещи стиснули ей руку и швырнули Татьяну вниз, на землю. Она расшибла коленку, спутник упал сверху, и Татьяна сначала просто оцепенела, а потом услышала чьи-то крики.

— Жива? — хрипло спросил Георгий. Его лицо было так близко от ее лица, что она рассмотрела даже темно-серые крапинки в его синих глазах. — К машине! Скорее!..

Он вскочил и потянул ее за собой, помогая подняться. Оглушенная, ничего не соображающая Татьяна послушно следовала за ним. Она совершенно не понимала, что произошло. Какой-то бомж, которого она заметила краем взгляда, валялся на земле, прикрывая голову руками. Перепуганная женщина бежала в переулок, толкая перед собой детскую коляску. Кто-то что-то кричал истерическим голосом, кажется: «Полиция!»

С трудом вспоминая, где запарковала машину, Татьяна не бежала, а, скорее, очень быстро шла, отстраненно думая о том, что костюм у нее, наверное, весь в пыли, на коленке кровоточащая ссадина, и вообще они с ее помятым спутником представляют сейчас собой невероятно сладкую парочку.

Машину она нашла быстро. В голове у нее был компас: она даже сама иногда удивлялась, как ей удается ориентироваться в совершенно незнакомой местности. А уж на Брайтоне, где прожила больше года, — сам Бог велел. Правда, это было давно, но сейчас привычные ориентиры всплывали в подсознании, подсказывая, куда ведет тот или иной переулок.

— Молодец! — бросил Георгий, оглядываясь через плечо. — А теперь садитесь в машину, ну, бегом!.. И немедленно уезжайте.

Татьяна, уже открывшая дверцу со стороны водителя, остановилась.

— То есть как — уезжайте? — спросила она глупо. — А вы?..

— Уезжай, черт тебя побери, — сказал он сквозь зубы, не переставая шарить цепким взглядом по переулку.

Он буквально втолкнул Татьяну в машину и захлопнул дверцу. И в этот момент она даже не услышала — выстрел был неразличимо тих в уличном шуме, — а увидела, как брызнули во все стороны осколки асфальта рядом. Татьяна ахнула и совершенно машинально сунула ключ в замок зажигания. Мотор загудел. Еще один выстрел, и она увидела, как Георгий, пригнувшись, отскочил за стоявший рядом старый кадиллак, упал на землю и перекатился под ненадежную защиту колес.

Татьяна рванула с места и подала назад, прикрывая своей машиной и кадиллак, и лежащего за ним человека. Потом, перегнувшись через сиденье, распахнула дверцу пассажирского места и крикнула:

— Ну, где вы там! Сюда!

Георгий молча вскочил в машину. Его лицо было серым от злости, глаза сузились и посветлели.

— Пристегнитесь, — велела Татьяна и, не разворачиваясь, выехала на Брайтон-Бич Авеню.

Ездить по Брайтон-Бич — сущее наказание. Слишком много машин, слишком тесно, слишком беспечны здесь пешеходы, того и гляди — кого-нибудь задавишь. В маленьких узких переулках трудно разъехаться, грохочущие поминутно над головой поезда подземки добавляют нервозности. Опасно маневрируя среди запрудивших улицу автомобилей, сопровождаемая гневными сигналами и разъяренными выкриками со всех сторон, Татьяна каким-то чудом проскользнула до Кони-Айленд и понеслась через мост, поглядывая в зеркальце заднего вида. После моста она свернула в первую же улицу, промчалась на желтый свет, еще раз свернула, и, наконец, попетляв немного, выехала на Белт-Парквей и на хорошей скорости полетела к мосту Веразано.

Георгий, все время глядевший через плечо, коротко бросил:

— Прекрасно, леди. Похоже, они не успели. Или не захотели…

— Интересно, кто это — они? — спросила Татьяна, одной рукой вытаскивая из кармана пачку сигарет.

Георгий молча взял у нее из рук пачку, подождал, пока автомобильная зажигалка выпрыгнет из панели, и прикурил от пылающего алого огонька две сигареты. Одну он протянул Татьяне. Та взяла, поблагодарила, с удовлетворением отметив, что ее рука не дрожит и голос звучит нормально.

Поскольку Георгий не ответил на ее вопрос, она повторила его, глядя перед собой, на ажурную паутину Веразано, разворачивающуюся перед лобовым стеклом:

— Так кто — они?

— Слыхали такую поговорку: меньше знаешь — крепче спишь? — ответил он вопросом на вопрос, смягчая грубость ласковой усмешкой в голосе.

— А вот я сейчас высажу вас на полном ходу, — серьезно пообещала Татьяна, — тогда и посмотрим, кто из нас более крут. Мне кажется, я уже достаточно вляпалась в ваши странные делишки, чтобы иметь право хотя бы знать, куда это меня приведет.

— А никуда это вас не приведет, — легко ответил непробиваемый попутчик. — Сейчас мы переедем мост, вы меня высадите и забудете, как страшный сон. На мосту меня выпихивать не советую: можно нарваться на неприятности с полицией, а это вам, я думаю, ни к чему.

— Да? — запальчиво спросила Татьяна. — Вы думаете, я каждый день попадаю в перестрелки? Мне хочется знать, кто будет за мной охотится, если ваши враги запомнили номер машины. Или мне теперь нужно срочно ее продать? Прямо сегодня?..

— Ну, никакой перестрелки, положим, не было, — проговорил Георгий, опуская стекло, чтобы выбросить окурок. — Если вы заметили, я безоружен, так что в меня попросту палили, как в зайца.

— В нас попросту палили, как в зайцев, — поправила Татьяна.

— Да, это моя вина, — кивнул Георгий. — Но я не ждал их так скоро… В общем, если бы я мог предположить, что меня пасут, я бы никогда не позволил вам меня никуда подвозить. Я бы просто не заговорил с вами — отдал часики и все.

— А почему же заговорили? — поинтересовалась Татьяна, не отрывая глаз от дороги.

— Вы будете смеяться, леди, но вы в моем вкусе, — он искоса поглядел на нее.

— Да? А мне казалось, что в вашем вкусе молоденькие негритянки, чуть прикрытые в некоторых местах яркими лоскутками и блестками, — заметила Татьяна довольно ехидно.

Он промолчал, улыбаясь в сторону.

Они проехали в ряду других машин сооружение для сбора пошлины за проезд по дорогам. Татьяна протянула в окошко деньги, подняла стекло и снова увеличила скорость.

— Собственно, куда мы едем? — спросил Георгий через некоторое время.

Она закурила новую сигарету, подтолкнула пачку к нему и ответила, насколько могла, беспечно:

— Ко мне, разумеется. Должна же я убедиться в правдивости ваших слов.

— Каких? — он выглядел слегка удивленным.

Она впервые повернула голову и поглядела на него, прищурившись.

— Что я в вашем вкусе.

Глава 4

Татьяна притормозила у дверей гаража. Она редко загоняла машину в гараж — район был тихий, шансов на то, что автомобиль разденут и разуют без присмотра, не было совершенно. А в гараже Татьяна хранила разные разности — краску, оставшуюся от ремонта, пыльные стопки старых русских газет, роликовые коньки, на которых так и не выучилась кататься, антикварное бюро, которое было дешевле выбросить, чем починить, но выбрасывать было жаль.

— Выходите, — сказала Татьяна, отстегивая ремень безопасности. — Мы приехали.

— Я думаю, что вы совершаете ошибку, леди, — серьезно сказал Георгий. — А машину все-таки лучше загнать в гараж.

— Зачем? — Татьяна пожала плечами, достала из сумочки ключи, отперла входную дверь. — Если они заметили номер, то по номеру легко вычисляется адрес. А когда они будут знать адрес, никакого значения не будет иметь, стоит машина в гараже или перед домом. Даже наоборот — если оставить ее тут, убегать будет удобнее… Ну, что вы стоите столбом, уважаемый? Входите. Чашка кофе и горячий душ, я думаю, вам не помешают?

При слове «душ» его лицо прояснилось.

— Черт, — сказал он с чувством, шагнул в прохладу Татьяниной прихожей и огляделся. — Хорошо у вас, леди… И вы это серьезно — насчет душа?

— Абсолютно серьезно, — Татьяна сжала губы, чтобы не рассмеяться. Смеяться в таких обстоятельствах было глупо, но после пережитого на Брайтоне она чувствовала себя странно — ее переполняло веселье. — Я, конечно, люблю запыленных, покрытых потом самцов, только что избежавших смерти в перестрелке, но всему есть предел.

Георгий тем временем вытер босые ступни о лежащий у порога коврик и, мгновенно сориентировавшись, направился по узкому коридорчику к ванной.

— Я, с вашего позволения, прямиком туда, — сообщил он, оглянувшись, — а то, боюсь, ваша мебель пострадает от соприкосновения.

Татьяна махнула рукой:

— Идите-идите. Там, на крючке, есть халат, можете воспользоваться — он чистый.

— Дверь заприте, — посоветовал Георгий, исчезая в ванной.

Татьяна подумала и решила, что он, наверное, прав. Накинула цепочку и пошла на кухню готовить кофе.

За жужжанием кофейной мельницы она не сразу расслышала телефонную трель, выключила кофемолку, взяла трубку, «алекнула» пару раз — там молчали.

— Перезвоните, — сказала Татьяна спокойно, — вас не слышно.

В трубке послышался щелчок — звонивший отключился.

Татьяна пожала плечами и зажгла газ.

Когда над горлышком джезвы появилась пенная шапка, из ванной вышел Георгий с мокрыми волосами, в кое-как запахнутом Татьянином халате, достававшем ему едва до колен. Он улыбался, и Татьяна признала, что даже в этом нелепом виде он не выглядит смешным.

— С легким паром, — сказала она непринужденно, — садитесь, кофе вот-вот будет готов. Ему нужно только слегка настояться.

Георгий потоптался возле кресла, с сомнением оглядел халат и сказал:

— Знаете, я, пожалуй, постою…

Татьяна не выдержала и рассмеялась. Было понятно, что, стоит ему опуститься в кресло, халат распахнется, являя миру все прелести.

— Следующая дверь после ванной, — сказала Татьяна, отсмеявшись. — Там стоят стиральная и сушильная машины. Будьте моим гостем.

Георгий радостно улыбнулся…

— Я не решился спросить, — пояснил он. — Но вы понимаете все без слов, леди… Я же говорю, что вы в моем вкусе. В таких вещах я редко ошибаюсь.

Он удалился по коридору, а Татьяна достала кофейные чашки и расставила на столе сухарницу с печеньем, масленку, сахарницу, молочник, положила салфетки. Ей хотелось накрыть стол красиво — как всякая женщина, она неосознанно стремилась похвастаться своими способностями хозяйки.

Гость управился со стиркой довольно быстро. Кофе еще не успел остыть, но хорошо настоялся, когда он появился в дверях. На нем были тщательно почищенные брюки — они даже, кажется, больше не выглядели мятыми, и свежевыстиранная рубашка.

Георгий втянул носом запах кофе и зажмурился от наслаждения.

— О-о, да вы еще и мастерица варить кофе! Это редкость на самом деле!

Отпив примерно половину крохотной чашки, он небрежно заметил:

— Мне кажется, я слышал телефонный звонок…

И выжидательно уставился на Татьяну.

Ей почему-то даже в голову не пришло сказать, что это не его дело. Она пожала плечами, поставила свою чашку на блюдце и сказала:

— Ну, да, был звонок… но там молчали — наверное, кто-то ошибся номером.

— Молчали? — его лицо потемнело, синие глаза впились в глаза Татьяны.

Та почувствовала холодок, пробежавший по коже.

— Ну, да… — ответила она нерешительно. — Вы что, считаете, что они уже…

Он покачал головой, одним глотком допил свой кофе и встал.

— Так, — он смотрел на Татьяну сверху, она невольно напряглась и тоже встала. — Боюсь, что нам нужно немедленно убираться отсюда. Я теперь не могу вас оставить, леди. Вам, к сожалению, угрожает опасность. Собирайтесь.

— Да мне нечего собираться, — растерянно сказала Татьяна. — Но вы уверены, что…

— Абсолютно уверен, — перебил он. — Но даже если бы я был не уверен, я не имею права рисковать вашей жизнью. Скажите, вы можете быстро поменять машину?

Татьяна молча взяла трубку и набрала номер.

— Алик? — сказала она после того, как трубку подняли. — Это я. Мне срочно нужна машина. Любая, Алик, любая, лишь бы ездила… Да, свою я подгоню к тебе. Можешь ее продать, если хочешь. Спасибо. Сейчас приеду.

Она положила трубку и подняла глаза на Георгия.

— Ну, вот, мы можем ехать. Я только переоденусь…

— Не стоит, — жестко ответил он. — Возьмите с собой сменные вещи и обувь, переоденетесь, когда мы уберемся отсюда.

Татьяна молча убежала в спальню, схватила пляжную сумку и засунула в нее джинсы, майку, свитер, носки и кроссовки. Секунду подумав, положила туда же еще один свитер — большой, длинный, который носила зимой вместо теплого халата, — для Георгия. Перебросив сумку через плечо, сняла часы, чтобы не было проблем с расстегивающимся браслетом, и нашла на столике другие — на добротном кожаном ремешке.

Она все проделывала механически, четко, как солдат, не рассуждая. Если бы кто-нибудь спросил ее, не сошла ли она с ума, она, наверное, не смогла бы дать адекватный ответ. Ее размеренная жизнь, проблемы с юным любовником, работа, уютная квартира как-то отодвинулись на второй план, и теперь в ее активе были погони, перестрелки, бегства — все, что внезапно принес с собой странный человек с ярко-синими глазами на загорелом лице.

Они сели в машину, и Татьяна, видя, как тревожно ее спутник поглядывает через плечо, начала осознавать, что все это очень и очень серьезно. Впрочем, руки у нее не дрожали и в панику она пока не ударилась. Возможно, Георгий был преступником, на которого охотились такие же преступники — что-нибудь они там не поделили, например. Но сейчас она поневоле находилась с ним в одном лагере, и все, что нужно было делать — спасать свою шкуру.

— А если мы сейчас свернем к полицейскому участку? — спросила она, покосившись на своего спутника.

— Бесполезно, — ответил он. — Полиция нам не поможет. Пока они будут разбираться, нас двадцать раз убьют — не можем же мы поселиться в участке, правда? К тому же, не забывайте, леди, у меня нет никаких документов.

— Да, но у меня-то они есть, — возразила Татьяна. — Я тут вообще ни с какого боку…

— В принципе, вы правы, — ответил он. — И я прекрасно осознаю свою вину. Я уже говорил вам, что, если бы мог предполагать, что они так быстро встанут на мой след, ни за что не впутал бы вас в эту историю. Но теперь вам, к сожалению, не поможет ни наличие документов, ни что-нибудь еще. Скоро этот ваш дилершип?

— Почти приехали, — Татьяна никак не могла прийти в себя. — Но послушайте!.. Мы находимся в цивилизованной стране… в конце концов, это не Россия с ее криминальными разборками…

— Да, — вздохнул Георгий. — Это не Россия. Но у наших врагов здесь тоже немало возможностей пристрелить нас, как собак. Правда, они это сделают не сразу. Сначала им нужно кое-что узнать.

— Что узнать? — прошептала Татьяна и повторила громче, сворачивая на площадку дилершипа: — Что — узнать?

— Здесь замешаны большие деньги, леди, — отрывисто сказал Георгий. — Невероятно большие деньги.

— Сокровища инков? — язвительно спросила Татьяна и, не дожидаясь ответа, выпрыгнула из машины и пошла к вышедшему навстречу Алику — невысокому лысоватому человечку в белой майке с надписью на груди, заверяющей всех окружающих, что ее обладатель любит Нью-Йорк.

— Привет, Танюша, — жизнерадостно сказал Алик, еще издали маша ей худой обезьяньей лапкой. — Что за спешка у тебя?.. Впрочем, я не спрашиваю. Мне все равно, — он быстро скользнул взглядом по вышедшему из машины Георгию и тут же отвел глаза. — Вон стоит Форд, старье, конечно, но бегает нормально. Я так понимаю, что тебе ненадолго, значит, и такой сойдет. Лады?

— Лады, — Татьяна отдала ему ключи от своей машины, взяла ключ от темно-синего, сильно подержанного Форда и махнула Георгию. Тот достал с заднего сиденья Татьянину сумку и в несколько широких шагов оказался рядом с ней. Алик слегка приподнял бровь, взглянув на его босые ноги, но от комментариев воздержался, кивнул Татьяниному спутнику, Татьяне послал неловкий воздушный поцелуй и без дальнейших разговоров скрылся в дверях дилершипа.

Глава 5

— Ну, куда теперь? — Татьяна привычно скользнула на водительское сидение, окинула взглядом обшарпанный интерьер. — Командуйте, господин Приносящий Неприятности.

— Пожалуй, нам имеет смысл найти какой-нибудь заштатный мотель, — сказал Георгий, задумчиво покусывая нижнюю губу. — Все мотели в Нью-Джерси проверить они не в состоянии… Вы знаете такой, не слишком приметный?

Татьяна вспомнила Ники и почувствовала, как невольная краска заливает лицо. Да, она знала несколько мотелей. Но приезжать туда с другим мужчиной?.. Персонал в этих мотелях, как правило, не слишком любопытен, но, тем не менее, кто-то из них мог ее запомнить — хотя бы потому, что их с Ники разница в возрасте все-таки была заметна. Как бы он ни пытался уверить ее в обратном, Татьяна прекрасно отдавала себе отчет, что, несмотря на свою моложавость и хорошую фигуру, она рядом со вчерашним школьником Ники выглядит, в лучшем случае, как его еще не старая тетка.

Нет, в те мотели она не поедет.

В принципе, можно было отправиться, куда глаза глядят — мотели растут вдоль ньюджерсийских дорог как грибы. Но Татьяна помнила, что ей завтра с утра нужно быть на работе, и забираться неизвестно куда ей не хотелось.

Поразмыслив, она выехала на дорогу, ведущую на север. Ближе к Ньюарку мотели попадались очень часто, можно было выбрать любой, стоящий не слишком близко к хайвеям, но и не далеко от них. Правда, там начинались сплошь негритянские городки, но какая теперь была разница! Вообще, было бы смешно, убегая от убийц, опасаться нападения черных хулиганов или заурядной пропажи кошелька.

Георгий не спросил ее, куда она направляется, и это Татьяне понравилось. Она терпеть не могла, когда пассажир пытался контролировать действия водителя. Мельком поглядев на спокойное твердое лицо своего спутника, Татьяна пояснила:

— Я хочу найти небольшой мотельчик на севере. Много дорог, удобно выезжать при необходимости… и вообще, не хочется забираться в глушь. К тому же, мне завтра на работу.

Острый взгляд Георгия не укрылся от ее внимания.

— Что? — спросила она. — Вам что-то не нравится?

— Да, — медленно ответил Георгий. — Мне совсем не нравится то, что вам, леди, нужно на работу. Если вас можно выследить по номеру машины, то узнать, где вы работаете, — вообще пара пустяков. Понимаете?..

Татьяна невольно вздрогнула. О такой возможности она почему-то не подумала.

— А что же тогда?.. — она сама почувствовала, как жалко прозвучал ее вопрос, но ничего не могла с собой поделать. В присутствии этого мужчины в ней ослабевала какая-то жилка, прежде казавшаяся стальной и несгибаемой.

Георгий покачал головой.

— Если у вас есть возможность позвонить на работу и взять бессрочный отпуск… или хотя бы сказаться больной… Я понимаю, понимаю! — он поднял руку ладонью вперед, как бы пресекая ее возражения. — Все это очень непросто и крайне неудобно. Потеря денег, неудовольствие начальства. Да. Но я снова хочу подчеркнуть, леди: речь идет о вашей жизни.

Татьяна вздохнула. Конечно, она знала это. И конечно, она сделает так, как говорит ей этот случайный знакомый, оказавшийся не просто проходимцем, а проходимцем, с которым опасно водить знакомство…

— Кстати, меня зовут Татьяна, — произнесла она ничего не выражающим голосом, ловя глазами мелькнувшую на обочине вывеску мотеля. Сам мотель прятался в стороне от дороги за разросшимися кустами с красными цветками, щедро усыпавшими темную зелень. Это было очень красиво. Татьяна всегда усмехалась, когда слышала, что сочетание красного с зеленым является вульгарным. То, что с таким успехом воплощено в природе, не может быть вульгарным по определению, — подумала она, выруливая на подъездную дорожку, и остановилась перед домиком, в котором размещался офис.

Формальности заняли пять минут, и Татьяна вышла к машине, помахивая ключом от номера.

— Я сняла один номер на двоих, — сказала она небрежно. — В целях экономии, как вы понимаете.

И опять он отреагировал не так, как другие мужчины. Большинство из ее знакомых непроизвольно состроили бы подобающее моменту выражение лица — понимающе-лукавое, например, или выражение легкой иронии, или в их глазах зажегся бы победительный блеск самца… Георгий и бровью не повел. Спокойно кивнул и полез из машины, не забыв окинуть острым взглядом окрестности.

— Дверцу захлопните хорошенько, — посоветовала Татьяна. — Здесь не слишком спокойные места. Ценностей у нас, конечно, нет, но, если эту машину угонят, передвигаться станет затруднительно.

Георгий выразил согласие молчаливым хлопком дверцы и они вдвоем направились к выглядевшей не слишком надежно двери с номером «18».

Комната не представляла собой ничего особенного — обычные в такого рода местах жалкие апартаменты, не слишком, правда, грязные — и на том спасибо.

Почти квадратной формы, с двумя кроватями, облезлым комодиком, чья поверхность сохранила на себе отметины от сигарет и стаканов, одним окном, двумя казенного вида стульями, довольно бедным креслом, двумя такими же облезлыми, как комод, тумбочками и дверью в крохотную ванную в дальнем конце. Ванная, впрочем, была чистая и полотенца еще хранили запах прачечной.

Закончив беглую ревизию, Татьяна опустилась на край застеленной кровати и внезапно почувствовала себя совершенно выжатой. Не то, чтобы она устала — возбуждение, несмотря на довольно поздний час, не оставляло места усталости, но вот, достигнув этой временной цели, она вдруг поняла, что не знает, что делать дальше. Просто сидеть и смотреть в окно? Ждать? Чего?..

Георгий, казалось, понял ее состояние.

Он уселся на вторую кровать и сказал:

— Так. Теперь нам нужно решить несколько насущных вопросов.

Татьяна подняла глаза. Он встретил ее взгляд и чуть улыбнулся.

— Видимо, первым делом мне следует посвятить вас, Таня, в суть происходящих событий.

Он впервые назвал ее по имени, и Татьяна поняла, что ей приятно слышать, как он его произносит. Она улыбнулась ему в ответ и сказала:

— Можно, я сначала переоденусь? Мне хочется слушать ваш рассказ с комфортом, то есть валяясь на кровати, а в этом костюме не поваляешься… К тому же, вы-то успели принять душ у меня дома, а я занималась кофе и… — она развела руками и усмехнулась. — Я думаю, ваш рассказ будет длинным и увлекательным. Поэтому мне кажется только справедливым, чтобы я дала вам время собраться с мыслями и сходить за кофе. В том домике, где офис, я видела автоматы для напитков. Возьмите деньги у меня в бумажнике, а я пока… — она соскользнула с кровати и скрылась в ванной, не дав ему возможности ответить.

Под теплыми струями душа Татьяна улыбалась. Она гордилась собой: на ее месте любая другая женщина, конечно, не пошла бы ни в какую ванную, а, умирая от нетерпения и любопытства, заставила Георгия немедленно выложить все, как есть. А она проявила небрежность, выдержку и деликатность, предоставляя ему время на обдумывание своей истории и одновременно показывая, что она не любопытна и тактична. А также — смела. Потому что любая другая женщина на ее месте уже давно бы умерла от ужаса и растерянности. Собственно говоря, — призналась Татьяна сама себе, — если бы на месте Георгия был любой другой мужчина, она, скорее всего, вела бы себя иначе, чем сейчас. Ей просто, как ни прискорбно сознавать, очень хочется нравиться этому совершенно чужому человеку. И это заставляет ее забыть страх, рассудительность и практичность, вполне присущие ей в обычных обстоятельствах. А может быть, она уже подсознательно доверилась Георгию, — доверила ему свою судьбу, свою жизнь… Так бывает, когда ты встречаешься с явным лидером по природе. С такими мужчинами женщине всегда хорошо: она может со спокойной душой капризничать, демонстрировать ум, элегантность, таланты, потому что знает, что все насущные вопросы — вплоть до вопросов жизни и смерти — всегда будут успешно и с виду незаметно решены сильным и умным партнером.

Татьяна выбралась из-под душа, растерлась полотенцем и с удовольствием натянула уютные джинсы и свитер. Причесываясь перед большим запотевшим зеркалом, висящим над раковиной умывальника, она подумала, что Георгий еще не вернулся из своего похода за кофе. «А вдруг, когда он пошел за кофе, появились наши преследователи, обнаружили его и застрелили?» — пришедшая ей в голову мысль была так неожиданна и ужасна, что Татьяна оцепенела, а потом с колотящимся сердцем распахнула дверь в номер.

Георгий лежал, распростершись поверх одеяла, на своей кровати. Глаза его были закрыты, одна рука свисала с постели. Татьяна чуть не бросилась к нему, но в следующую секунду сообразила, что он спит. Два пластиковых стаканчика с горячим кофе стояли на комоде, горела единственная лампа, и в жалком номере было почти уютно. Татьяна вдруг заметила, что наступила ночь. Этот длинный, невероятно насыщенный день подошел, наконец, к своему завершению, выбрав для этого момент, когда она отвернулась — то есть, когда она плескалась в душе, забыв даже посмотреть на часы.

В этот день случилось столько всякого, что Татьяна с уверенностью могла сказать: длиннее него в ее жизни просто не было. Вопреки всему не чувствуя себя постаревшей за день на несколько лет, как утверждают в подобных случаях романисты, Татьяна взяла кофе и потихоньку забралась на пустующую кровать.

— Ничего себе, рассказчик, — прошептала она себе под нос и отхлебнула кофе. — Просто Лев Толстой и Роберт Льюис Стивенсон в одном лице…

— Нет уж, — внезапно проговорил Георгий, не открывая глаз. — На меньшее, чем Дюма-отец, я не согласен, леди, и не рассчитывайте… Кофе еще не совсем остыл?

Татьяна рассмеялась.

— Вы притворялись спящим очень профессионально — как кот на солнцепеке, который хочет поймать птичку.

— Я вовсе не притворялся, — протестующе произнес Георгий, открыл глаза и посмотрел на Татьяну. — Я на самом деле задремал, пока вы плескались. У нас обоих был трудный день, Таня, и, откровенно говоря, я восхищаюсь вашей выдержкой.

Он поднялся, сел на постели и взял с комода свою порцию кофе.

Татьяна, польщенная его похвалой, подобрала ноги, устраиваясь поуютнее, и наблюдала, как он обстоятельно отхлебывает глоток из своего стаканчика, а потом, отставив его на тумбочку, поднимает ставшие темно-синими в электрическом свете глаза.

— Итак, Таня, — сказал он серьезно. — Вы хотите знать, почему мы с вами оказались в таких, мягко говоря, необычных обстоятельствах?.. Я расскажу.

В этот момент в комнате внезапно раздался резкий телефонный звонок. Татьяна вздрогнула от неожиданности, Георгий замолчал и оглянулся в поисках аппарата. Никакого телефона в номере не было.

— О, Господи! — воскликнула Татьяна. — Это же мой мобильный… В сумке…

Она соскочила с кровати, схватила сумку и поднесла трубку к уху.

— Таня? — услышала она голос, который в первую минуту даже не узнала. — Тань!..

Это был Алик, и, судя по голосу, он вот-вот должен был умереть.

Глава 6

— Алик? — испуганно произнесла Татьяна в трубку и краем глаза увидела, как напрягся и сел на кровати Георгий. — Что случилось, Алик?

Голос Алика звучал глухо, как будто издалека, и временами срывался, точно от нестерпимой боли.

— Танька, я тебя заложил… Это звери… Зверюги… Хорошо, что у меня никого — ни жены, ни детей… Но я и так сломался, Танька. Я им сказал… сказал, какая машина и номер… Беги… Они не знают, что у меня есть твой мобильник… забыли, наверное. Поэтому и не добили… Но я все равно не жилец… они мне все поломали… Бросай машину, Танька, и беги…

Голос Алика пропал. Татьяна еще несколько раз в растерянности и ужасе позвала его по имени, потом отключила телефон и обернулась к Георгию. В ее больших серых глазах плескался страх.

— Что? — спросил Георгий коротко. — Они его достали?

Татьяна молча кивнула. Георгий пружинисто вскочил.

— Уходим, — приказал он решительно. — С мобильником они, конечно, прокололись, но думаю, что спохватятся, вернутся и выяснят все, что хотят. Так что нам скоро позвонят, Таня… Так я вам и не рассказал, в чем дело. Ничего, по дороге расскажу. Сейчас главное — уйти.

Татьяна на ходу подхватила сумку, ключи от номера и вслед за Георгием вышла на улицу. Было уже темно. Алые цветы на кустах, окружающих мотель, казались пятнами засохшей крови. Татьяна глубоко вдохнула ночной воздух, но он совсем не освежал — жара к вечеру почти не спала, в воздухе стояла липкая влага.

— Гроза будет, — посмотрев на небо, заметил Георгий. — Идите сюда, Таня.

Он легким стремительным шагом скользнул к ближайшей машине — это был не новый, наверное, десятилетней давности «Ниссан» какого-то темного цвета. Татьяна видела, как Георгий наклонился к дверце и спустя несколько секунд, может быть, минуту, позвал приглушенным голосом:

— Таня! Садитесь, быстро.

Она не воскликнула — как!.. это же угон!.. Молча и быстро обогнула автомобиль и села на водительское место, понимая, что этим шагом ставит себя в оппозицию закону, нормальной жизни, нормальным, законопослушным гражданам. Но все это было уже неважно. Хриплый, угасающий голос безобидного веселого Алика продолжал звучать в ее ушах.

Когда они выехали на дорогу, Георгий положил руку на ее, стиснувшую руль. Он молчал, и через секунду убрал свою теплую ладонь, но Татьяна поняла его жест — благодарность, уважение, ободрение. Она ничего не сказала.

Они долго ехали в молчании, потом Георгий нарушил тишину:

— Таня, мы должны найти место, где могли бы остановиться хотя бы ненадолго и бросить машину. Судя по тому, как спокойно нам удалось уехать, хозяин спал и, возможно, не хватится своей собственности до утра. Но может быть и по-другому, поэтому не будем рисковать.

Татьяна согласно кивнула. Шел уже первый час ночи, им удалось отъехать далеко, но она больше не вспоминала о предстоящем рабочем дне. В половине первого, свернув на подъездную дорожку какого-то слабо освещенного и выглядевшего заброшенным мотеля, они уже были настолько усталыми, что им обоим хотелось только одного: добраться до какого-нибудь пристанища. Оставлять машину рядом с мотелем, где они собирались провести ночь, было бы чистым безумием, и Георгий сказал, пересаживаясь за руль, не терпящим возражений тоном:

— Идите, устраивайтесь, Таня. Вы очень устали. Я сам отгоню машину куда-нибудь в безлюдное место, постараюсь спрятать и вернусь пешком. Не думаю, что в этой глуши, да еще ночью, меня остановит полиция. В общем, идите и ложитесь спать. Я скоро.

— Погодите, — остановила его Татьяна. — Давайте все же действовать разумно. Вы вернетесь — и что? Станете стучать во все номера подряд?.. Я сейчас пойду к администратору, зарегистрируюсь, возьму ключи, скажу вам номер комнаты, а после этого вы можете ехать.

Георгий кивнул и остался ждать. Татьяна направилась к офису, в окне которого еле светилась ночная лампа. Дежурный портье, видимо, дремал за перегородкой, потому что в ответ на Татьянино настойчивое постукивание по стойке вышел не сразу, встрепанный, с припухшими глазами. От него пахло пивом и потом, майка на груди была неряшливо измазана засохшими пятнами кетчупа.

— Я вас слушаю, мисс, — пробурчал он, потирая толстые щеки, покрытые белесой щетиной.

— Мне нужен номер на одну ночь, — сказала Татьяна спокойно. — Мой друг подъедет позже.

— Заполните вот здесь, — он толкнул к ней гроссбух, в котором за последние несколько дней, судя по датам, не так уж много народу оставили свои подписи, и Татьяна, на ходу выдумав какие-то дурацкие имена, внесла их в графы.

Толстяк, не глядя, забрал у нее свою тетрадь и подал ключ на деревянном брелке. На брелке был номер «7», и Татьяна сочла это хорошим предзнаменованием: она всегда любила семерку. Портье скрылся за перегородкой, проворчав «спокойной ночи» еще до того, как Татьяна успела повернуться к дверям. Она могла бы поклясться, что он ее не узнает, если увидит утром: толстяк спал на ходу.

Георгий, услышав номер, кивнул, ободряюще помахал ей рукой и уехал.

Татьяна пошла вдоль длинного типового строения. Десятый, восьмой… вот и нужная дверь. Она отперла ее и, включив свет, вошла в номер, почти ничем не отличавшийся от того, в котором они с Георгием были несколько часов назад. Та же скудная мебель, запах стиранного белья, обшарпанное кресло. Только покрывала на кроватях не лиловые, а зеленые.

Татьяна скинула кроссовки и пошла в ванную. Там она чуть не заснула, пытаясь помыть гудящие ноги, встряхнулась, плеснула в лицо холодной водой, потом вернулась в неприветливый номер, надела чистые носки, села в кресло, закурила и стала мечтать о кофе.

Минуты тянулись невыносимо медленно. Ей начало казаться, что она сидит в этом кресле всю жизнь, и что Георгий уже не придет, что он просто бросил ее и удрал, или его сцапала полиция, или догнали убийцы… Поэтому, когда раздался тихий стук в дверь, больше похожий на царапанье, ее сердце ухнуло в пропасть.

Приблизившись к двери на цыпочках, она спросила приглушенным голосом:

— Кто это?

— Я, — это был Георгий, со своими босыми запыленными ногами, осунувшийся от усталости, но держащий в каждой руке по бумажному стаканчику с кофе.

— Кофе! — Татьяна не сдержала восторга, схватила стаканчик, благодарно взглянула на спутника, но тут же нахмурилась: — Откуда у вас деньги? Вы кого-нибудь ограбили по дороге?

Он вздохнул и даже не улыбнулся.

— Только все того же несчастного владельца машины. Там у него в бардачке оказалась целая куча мелочи. Ну, вот и позаимствовал… на кофе и сандвичи.

Только теперь Татьяна заметила, что рубаха у него на груди оттопырена узким свертком с сандвичами. Георгий улыбнулся, достал пакет из-за пазухи и устало опустился на край кровати.

— Командуйте, Таня, — сказал он, кивая на пакет, — а я пойду слегка освежусь.

Он скрылся за дверью ванной, а Татьяна развернула сандвичи и аккуратно разложила их на расстеленной бумажной салфетке. Ей казалось, что она слишком устала, чтобы съесть хоть кусочек, но вид тонких пластиков ветчины, кокетливо выглядывающих из-под листочков салата, петрушки и ломтика помидора, засунутых в длинную итальянскую булку, внезапно заставил ее желудок сжаться от голода. Татьяна проглотила слюну и отщипнула веточку петрушки.

— Вы вегетарианка?

Она обернулась — Георгий стоял в дверях ванной, застегивая рубашку. Влажные волосы свисали на лоб, синие глаза смеялись.

— Нет, — Татьяна улыбнулась в ответ. — Я вас жду.

Она уселась на кровать, сложив ноги по-турецки. Георгий опустился в кресло, с наслаждением вытянув свои многострадальные ноги.

Некоторое время оба сосредоточенно жевали, потом Татьяна, опять расправившаяся со своей порцией первой, закурила и облокотилась на подушку.

— Ну, вот, — сказала она со вздохом, — этот кошмарный день, кажется, закончился. Неужели мы сможем поспать?

Георгий аккуратно дожевал последний кусочек сандвича, одним глотком допил кофе и вынул из кармана нераспечатанную пачку «Мальборо».

— Я знал, что сигареты кончаются, — пояснил он, улыбаясь, — а у владельца машины в бардачке было долларов двадцать мелочью.

Он закурил, откинувшись на спинку кресла и задумчиво сказал:

— А поспать нам не только нужно, но и категорически необходимо. У меня — и то глаза слипаются, а вы, бедняжка, целый день за рулем…

— Что мы будем делать дальше? — помолчав, спросила Татьяна.

— Пока не знаю, — Георгий серьезно посмотрел ей прямо в глаза. — Думаю, что завтра мы что-нибудь решим. Утро вечера мудренее, Таня. Так что давайте укладываться, согласны?

Про его обещание рассказать обо всем Татьяна благополучно забыла. Она слишком устала, чтобы думать о чем-либо, кроме сна. Но, когда, потушив настольную лампу, они забрались каждый в свою кровать и Татьяна вытянулась под простыней, с удовольствием ощущая прикосновение прохладной ткани к своему усталому телу, сон вдруг решил повременить. Она лежала, закрыв глаза, и ждала, когда же, наконец, наступит блаженное забытье. А сон не шел.

— Вы слишком устали, чтобы заснуть, — послышался с соседней кровати тихий голос. — Это бывает. Постарайтесь расслабиться полностью, тогда сон придет сам собой.

— Я пока знаю единственный способ расслабиться полностью, — откликнулась Татьяна с нервной усмешкой и, зажмурившись от собственного нахальства, невольно затаила дыхание, ожидая, что он ответит.

Он не ответил ничего. Но, спустя минуту, теплая рука легла на ее щеку и слегка погладила, почти не касаясь кожи.

Татьяна открыла глаза в темноте и увидела над собой темный силуэт его головы, тень руки, гладящей теперь ее волосы. Он склонился ниже и тихонько прикоснулся губами к ее губам. Татьяна чуть приоткрыла губы, отвечая на поцелуй, и поцелуй тут же стал страстным и сильным — она вздохнула от неожиданности и внезапного удовольствия и принялась отвечать на него со всей вспыхнувшей нежностью. Чуть погодя Георгий оказался лежащим рядом с ней, откинув простыню, и она почувствовала, какое сильное и мускулистое у него тело. Доверчиво прижавшись к нему, она закрыла глаза и отдалась течению ласковых волн, исходящих от ее невероятного спутника.

Глава 7

Татьяна проснулась внезапно, как от толчка. В комнате стояла темень, ей на минуту показалось даже, что она ослепла. В следующую секунду она поняла, что ее разбудило: гроза!.. Новый удар грома и ослепительная вспышка, пробившаяся сквозь жидкие шторы на окне, заставили ее вздрогнуть и прижаться к плечу мирно спавшего Георгия. Ее прикосновение разбудило его гораздо успешнее, чем грохот. Он сразу обнял ее жестом, каким матери защищают испуганных детей, и спросил:

— Что?..

— Гроза, — еле слышно прошептала Татьяна.

Он уже совсем проснулся, голос звучал спокойно, в нем чувствовалась легкая усмешка:

— Ты боишься грозы?

— Нет, — сказала Татьяна и плотнее прижалась к нему. — В обычных условиях не боюсь, даже люблю. Знаешь, весь этот грохот, демонстрация могущества природы… Когда сидишь дома, перед камином, смотришь на огонь, а дождь хлещет в окна, стучит по крыше… Создается какой-то особенный уют.

— Правильно, — сказал Георгий. — Я тоже люблю грозу. Ты больше не хочешь спать?

Она поняла его намек и улыбнулась в темноте.

— Давай сначала покурим… Сколько сейчас может быть времени? Я ни за что не разгляжу стрелки часов — у меня куриная слепота.

— Зажечь свет? — спросил Георгий, протягивая руку к лампе. В комнате было так темно, что Татьяна, скорее, угадала его движение, чем увидела его.

— Не надо. Наплевать. Какая, в сущности, разница?.. Ты можешь достать сигареты и пепельницу? Они должны быть там, на тумбочке.

Георгий нашарил пачку и прикурил две сигареты. Татьяна сделала несколько затяжек и села, подсунув под спину подушку.

— Не умею я курить в темноте, — пожаловалась она, пытаясь нащупать стеклянную пепельницу. — Знаешь, я где-то читала, что в темноте невозможно испытать удовольствие от курения, потому что не видно дыма. Это что-то психологическое, понимаешь?..

— Ага. Пепельница вот, у меня под рукой.

Он нашел в темноте ее ладонь и погладил. Татьяна благодарно зажмурилась, как котенок. Его тактичность доставляла ей радость. Она чувствовала его желание, но он никак не пытался форсировать события, предоставляя ей решать, хочет ли она сейчас близости. И при этом нежностью и как бы случайной лаской дает ей понять, как она ему приятна, нужна и желанна.

Она провела рукой по его груди, наклонилась и поцеловала мускулистый живот, напрягшийся под ее губами. Георгий осторожно притянул ее к себе. Новый удар грома почти оглушил их, и голубоватая вспышка молнии на мгновение выхватила из темноты прильнувшие друг к другу тела, а затем комната снова погрузилась во тьму.

Когда они оторвались друг от друга, шел дождь. Видимо, он шел уже давно, сильный, ровный шум раздавался за тонкими стенами мотеля, иногда, с порывами ветра, усиливаясь, становясь громче. Струи воды шуршали по оконному стеклу.

Татьяна сладко потянулась и вздохнула.

— Все-таки нужно посмотреть, сколько сейчас времени, — сказала она, откидывая покрывало. — Спи пока, я сейчас, — она легко коснулась губами щеки Георгия и, соскользнув с кровати, пошла в ванную.

Стоя под теплым душем, она думала о том, какая она распутная, порочная женщина: сначала любовник на двадцать лет моложе, потом таинственный незнакомец, который вполне может оказаться преступником, и за которым такие же преступники гоняются, чтобы убить. Угон машины, брошенная работа, вся жизнь кувырком… Но почему-то грустные мысли не вызывали у нее ни тревоги, ни стыда, ни сожаления. Наоборот — Татьяна улыбалась этим мыслям и чувствовала, что, вопреки всему, она совершенно счастлива.

Когда она вышла из ванной, настольная лампа горела, отбрасывая круг теплого желтоватого света на тумбочку у кровати, Георгий сидел в постели, опираясь спиной о стену и целомудренно прикрывшись простыней, и с наслаждением курил, пуская дым к потолку.

— Сейчас уже пять утра, — сообщил он, улыбаясь ей и с удовольствием глядя на ее едва прикрытую полотенцем грудь. — Но из-за грозы все еще темно. Хочешь кофе?

— Хочу, конечно, — усмехнулась Татьяна, встряхивая влажными волосами и пытаясь просушить их с помощью маленького полотенца, взятого из ванной. — Но ты же не волшебник…

— Кто тебе сказал? — Георгий легко выпрыгнул из кровати и открыл тумбочку. Глазам Татьяны предстала маленькая стеклянная банка растворимого кофе.

— А кипяток? — разочарованно протянула она. — Неужели ты собираешься использовать горячую воду из-под крана?.. Я тебе не советую.

— Ну, что ты, — Георгий с улыбкой дотянулся до своего пиджака, висящего на спинке кресла, пошарил в нагрудном кармане и вытащил на свет крохотный кипятильник.

— Видишь, какой я запасливый? — сказал Георгий. — Поскольку мне приходится по жизни много путешествовать, а условия не всегда позволяют устроиться с комфортом, я везде вожу с собой эту штучку. А кофе я купил еще вчера, в том же магазинчике, где сандвичи.

— Ты волшебник, — с чувством сказала Татьяна, наблюдая, как почти мгновенно закипает вода в одном из принадлежащих мотелю стаканов.

— А теперь мне хотелось бы услышать твою историю, — произнесла она через пару минут, удобно устроившись в кресле со стаканом горячего кофе. — Ты все обещаешь мне рассказать, почему за нами идет охота, и все время что-то мешает.

— Хорошо, — согласился Георгий, отхлебывая из своего стакана черную, как деготь, ароматную жидкость. — Предупреждаю заранее, что история достаточно невероятная, Таня. Я не требую, чтобы ты мне верила. Но то, что я тебе расскажу, чистая правда. Я не вычитал все это в авантюрном романе. И не увидел в каком-нибудь дурацком фильме. Мне самому иногда кажется, что это случилось не со мной.

Дождь продолжал шуметь, но его шум стал тише и медленней, как будто небесная вода иссякла, наконец, и небеса умиротворились, опустошившись. В комнате стало прохладно, и Татьяна потянула с ближайшей к ней кровати покрывало, чтобы закутать начинающие зябнуть ноги. Она терпеть не могла жару, но малейшее понижение температуры заставляло ее мерзнуть.

Георгий начал свой рассказ, время от времени стряхивая пепел в стоявшую на тумбочке между ними пепельницу.

— Я говорил тебе, что я по натуре авантюрист. Когда все начали заниматься бизнесом, я тоже попытался прорваться в миллионеры. Скажу сразу — у меня не получилось. Видимо, для этого нужны не только авантюрный характер и смелость, а что-то еще. Вот этого чего-то, а именно — бизнесменской жилки у меня, к сожалению, не оказалось. Хотя на первых порах мы с другом сумели сделать какие-то деньги и страшно возгордились этим, возомнили себя гениями капитала, решили раскручиваться по полной программе и делать сразу кучу денег, чтобы потом почивать на лаврах. Дело в том, что ни мне, ни ему не улыбалось всю жизнь заниматься бизнесом. Нам хотелось заработать много и сразу, чтобы на всю оставшуюся жизнь хватило. Такие деньги, как ты понимаешь, можно сделать на очень немногих вещах. Например, на нефти. В общем, наши перипетии тебе, я думаю, не интересны. Скажу только, что мы с другом оказались в Тюменской области, пытаясь ухватить свой кусок пирога. У нас ничего не вышло, почти все деньги вылетели в трубу, спасибо — головы остались целы. Но дело в том, что в процессе, так сказать, нас занесло в Тобольск. Это удивительный город, Таня. Я о нем могу рассказывать и рассказывать. Он стоит на высоком холме над Иртышом, и холм этот венчается великолепным белокаменным кремлем. Сказочный вид, можешь мне поверить. Там есть Нижний город и Верхний город. Нижний, с его тридцатью девятью церквами, за годы советской власти пришел в упадок, а Верхний представляет собой, за исключением кремля, что-то вроде поселка городского типа, переходящего в новостройки, сплошь заставленные высотками. А ведь это была столица Сибирского княжества! Герб Тобольска входил в герб Российской империи. Да… в общем, обычная история — разорение и запустение. Но невероятная красота отдельных мест в Тобольске покорила меня настолько, что я загорелся устроить там нашу резиденцию — ну, в надежде на нефтяные прибыли, как ты понимаешь. Мы еще тогда ходили гоголем, сорили деньгами, и все двери перед нами услужливо распахивались. А те, что не распахивались, мы открывали пинком… Ну, не смотри на меня так осуждающе, я и сам знаю, что вели мы себя, как зажравшиеся нувориши. Так вот, мне приспичило купить под офис один из старинных особняков в Нижнем городе. Особняк добротнейший, кирпичный, дореволюционной постройки, сто лет простоял и еще столько же простоит. Но нужны были некоторые вложения, конечно. Выкупили-то мы его практически за копейки — если по московским ценам, то просто бесплатно взяли. Однако в этом особняке был затопленный подвал — Нижний город потому и пришел в упадок, что раз в несколько лет его захлестывает половодьем. Не весь, понятно, и не слишком часто, но вот в каком-то там году случилось сильнейшее наводнение, и с тех пор подвал в этом особняке так и стоял — сырой и залитый грязью. Его нужно было осушить, привести в божеский вид, стены кое-где подновить, одну пришлось перекладывать… Вот тогда-то все и началось. Понимаешь, Таня, по Тобольску до сих пор ходят смутные слухи о том, что из кремля в Нижний город и дальше, аж в Абалацкий монастырь, ведут подземные ходы. Часть из них обнаружена местными краеведами, часть раскопали настырные историки и археологи, но часть все еще остается в области догадок и легенд. Многое там просто покрыто мраком. В начале восьмидесятых, кажется, на территории кремля нашли очередной вход в подземелье, давно заброшенный и засыпанный, на месте старых монастырских келий. Приехали археологи, начали копать — и вдруг работы были быстренько свернуты и на этом месте копать запретили. Я так и не смог добиться ответа, кто запретил: городские, светские власти или церковные. Владыка Тобольско-Тюменской Епархии поддерживать «досужие разговоры» не пожелал. А дело в том, Таня, что слухи-то ходили. Ходили слухи о сказочных, несметных богатствах. Неизвестно кому принадлежавших. То ли Ермак, который, по легенде, как раз там сидел «на диком бреге Иртыша», что-то спрятал, то ли церковники от советской власти схоронили, то ли какой-то безумно богатый купец — через Тобольск ведь все торговые пути шли, и из Индии, и из Китая… В общем, говорили разное, кто что, но все сходились на одном: существуют какие-то несметные сокровища.

— И ты их нашел? — спросила Татьяна, изо всех сил стараясь скрыть детский восторг от этой истории, стараясь, чтобы ее улыбка была скептической и глаза не блестели, как у золотоискателя, услышавшего легенду о слитке величиной с человеческую голову.

Георгий медленно потушил сигарету, заглянул в свой стакан, на дне которого еще оставался кофе, допил жидкость одним большим глотком, поставил стакан на тумбочку и, наконец, поднял на Татьяну свои синие глаза, ставшие вдруг очень и очень серьезными.

— Да, Таня, — сказал он тихо. — Я их нашел.

Глава 9

Татьяна отставила стакан с недопитым кофе на тумбочку и потянулась за сигаретами. Ее глаза горели.

— Невероятно! — сказала она, и сама удивилась тому, как изменился ее голос. — Ну, говори скорей, что там было?.. Золото?.. Бриллианты? И ты все это привез сюда? Каким образом?

Георгий внимательно посмотрел на нее и покачал головой.

— Нет, не привез. И не собираюсь, откровенно говоря. Можешь считать меня идиотом, если хочешь. Но Россия и без того достаточно разворована. Я, конечно, не настолько сумасшедший, чтобы все это подарить государству или кому бы то ни было… но сокровища останутся в России. Там иконы, Таня, невероятной красоты и ценности. Золотая и серебряная посуда, церковная утварь, украшения, драгоценные камни. На миллионы. И я не хочу, чтобы они уплыли за границу. Да я и сам, если бы обстоятельства не вынудили меня сбежать, никуда бы не уехал. Но — пришлось. Мы с Костей, моим партнером, спрятали все в надежном месте…

— А ты не думаешь, что, пока ты здесь, твой партнер все это… тю-тю? — перебила Татьяна.

Георгий молча взял сигарету, прикурил и некоторое время смотрел в темное окно, как будто что-то видел там, за стеклом. Потом он поднял глаза на Татьяну.

— Нет, — сказал он тихо. — Не думаю. Они его убили, Таня… вот почему я здесь. Сначала пытались добиться, где клад. Но он не сказал… Я даже не знаю, почему. В конце концов, никакие деньги не стоят жизни. Хотя… я догадываюсь. Он ничего не говорил от злости. Он такой был. Если его разозлить — хоть танком переедь, он все равно будет стоять на своем. Но, видимо, не рассчитал своих возможностей.

Георгий отвернулся.

Татьяна съежилась в кресле, не зная, что сказать. Все это так напоминало какой-то приключенческий роман, что временами ей казалось, что она просто спит и видит странный сон.

— Послушай, — сказала она, наконец, — а зачем они в тебя стреляли — тогда, на Брайтоне? Ведь, если они не знают, где тайник, ты им обязательно нужен живым!

Он пожал плечами.

— Думаю, запугивали. Показывали, что встали на мой след. Или думают, что я все привез сюда и хотят, чтобы я запаниковал и вывел их на тайник.

Татьяна, не глядя, затушила сгоревшую сигарету.

— В общем, так, — сказала она решительно, и перед глазами у нее тут же услужливо всплыла картинка из боевика: отважный герой, такой великолепный Рембо, вынужденный сражаться с силами зла, встает, расправляет плечи и повязывает волосы красной банданой — почему-то обязательно красной… Это так насмешило ее, что она непроизвольно улыбнулась, но тут же стала серьезной. — Прежде всего, нам надо завтра же заехать в какой-нибудь магазин и купить тебе джинсы, майку и обувь. Ты не можешь ходить по улицам в таком виде — на тебя будут оглядываться. Хотя, по-моему, здесь всем давно до фонаря, кто во что одет, — добавила она честно. — Но все равно, лучше не выделяться из толпы. Машины у нас теперь, как я понимаю, нет, поэтому я утром сяду в автобус или электричку… если не найду поблизости какого-нибудь супермаркета, где можно купить одежду. А ты пока побудешь в номере. Это будет справедливо: машину отгонял и прятал ты, теперь моя очередь. И потом… — она осеклась, видя, с каким интересом Георгий смотрит на нее. — Что? — спросила она растерянно, непроизвольно поправляя волосы. — Тебе не нравится мой план? Нет, правда, нам же надо как-то выбираться из неприятностей? А чего мы добьемся, просто сидя тут на кровати?..

— А зачем сидя? — глаза Георгия загадочно блеснули. — Зачем сидя, если можно — лежа?..

Он потянулся к ней, и Татьяна, как зачарованная, потянулась навстречу. Все-таки этот псих ненормальный был самым удивительным мужчиной из всех, каких она встречала в жизни!.. И самым желанным, — признала она, закрывая глаза и откидывая голову на подушку.

— Не забудь напомнить мне, чтобы я купила бритву!.. Ты меня всю исколол…

Когда Татьяне было лет восемь, а ее сестре Леночке шесть, к ним в гости часто приезжала мамина подруга с дочкой Люсей. Люся была Леночкина ровесница и невероятная кокетка. Она жеманничала со всеми вокруг — от кукол до подружек.

— Давайте играть, — говорила она, томно вздыхая. — Меня будут звать Сесиль, у меня будет тонкий, писклявый голос. А вы будете мои женихи. Ты, Таня, будешь умный: ты будешь пускать мне дым в лицо и усмехаться. А ты, Леночка, будешь дурак: ты будешь приносить мне цветы каждый день и стоять под окнами с бедным видом…

Когда в России начали показывать сериалы, Татьяна часто с улыбкой вспоминала «писклявую Сесиль» и поражалась точности наблюдений шестилетней кокетки: она была совершенно права, так называемое отрицательное обаяние действует на женщин зачастую гораздо сильнее, чем все положительные качества претендента, вместе взятые. А может быть, дело в том, что, как выразился один Татьянин давний знакомый, настоящие принцессы всегда влюбляются только в разбойников, трубочистов и свинопасов…

Она поймала себя на том, что думает обо всей этой ерунде, тихо лежа на плече у задремавшего Георгия, и неслышно приподнялась на локте, ища сигареты. Действительно, отрицательное обаяние… Георгий, несомненно, похож на разбойника. Причем, на совершенно очаровательного, хотя и сумасшедшего разбойника. История, рассказанная им, со всеми этими найденными сокровищами, абсолютно невероятна. И самое смешное, что она, Татьяна, которой далеко не пятнадцать лет, и которая, кажется, прошла уже огонь, воду и медные трубы, верит в эту историю безоговорочно.

Надо же… на старости лет, — поддразнила она сама себя. Когда была девчонкой, читала взахлеб «Остров сокровищ», и «Графа Монте-Кристо», представляла себе спрятанные клады, опасные приключения, бешеные погони… Ну, и красавца-пирата, конечно. Который«…бунт на борту обнаружив, из-за пояса рвет пистолет — так, что сыплется золото с кружев розоватых брабантских манжет…» Она была развитая девочка, весьма начитанная, так что раннее знакомство с Гумилевым не было чем-то особенным: Танечка читала наизусть блоковскую «Незнакомку» чуть ли не в детском саду на елке. В итоге в голове у нее была изрядная каша из красавцев-пиратов, бедных Йориков, Одиссеев, золотоволосых Лорелей, Дорианов Греев и тому подобного серебряного мусора, которым, конечно, не могла бы похвастаться любая и каждая из ее подруг, но который, надо сказать, совсем не прибавлял счастья. Ни тогда, в детстве — потому что все мальчишки были так далеки от капитана Грея и капитана Блада! Ни потом, в юности — потому что ни один из них не был ни Ромео, ни Гамлетом… Ни теперь, — призналась она себе со вздохом, — ни теперь, увы, увы. Хотя синие глаза ее спутника очень напоминали глаза капитана Блада из далекого детства.

Георгий пробормотал во сне нечто невнятное и повернулся. Его рука провела по подушке, что-то ища, и в следующую секунду он уже открыл глаза.

— Ты думал, что я сбежала? — спросила Татьяна серьезно. — Сбежала и сдалась полиции или твоим конкурентам?

— Они не конкуренты, — голос Георгия звучал так, будто он и не спал. — Они бандиты. Дай мне, пожалуйста, сигарету.

Татьяна прикурила для него сигарету, ощущая странную смесь удовольствия и тревоги оттого, что вот, она, Таня, прикуривает сигарету для своего мужчины, в жалком номере мотеля, и ей хочется представлять себе, что они дома, у себя в спальне — в их собственном доме, который предназначен для них двоих, в семейном доме… После опыта своего неудачного замужества Татьяна думала, что никогда в жизни больше не захочет связывать себя никакими обязательствами. И вдруг вот так — со случайным незнакомцем, в обстоятельствах опасных и пугающих, со всей этой дурацкой историей… Неужели ей действительно хочется, чтобы Георгий позвал ее замуж?

Да, призналась Татьяна честно самой себе. Действительно хочется.

— Завтра поищу магазин, — подумала она вслух. — У меня на счету что-то около пяти тысяч, я думаю. По крайней мере, сумеем продержаться, если все это затянется.

— Терпеть не могу альфонсов, — сердито откликнулся Георгий. — Жить за счет женщины — это противоестественно. Самое смешное, что у меня в номере в отеле целая куча денег. Боюсь, что они пропадут, когда администрация гостиницы забеспокоится, куда подевался их постоялец… Эх, была бы возможность появиться там…

— Послушай, — Татьяна встрепенулась. — А что, если попробовать? Я могу, например, переодеться проституткой, сунуть швейцару денежку и пройти, как будто по вызову к клиенту…

— Ну-ну, — Георгий саркастически усмехнулся. — Во-первых, ты похожа на проститутку, как я на Билла Клинтона. Тебя тут же заметут в полицию. Или сцапают наши добрые друзья. Или ты думаешь, они не знают, где я остановился? Если уж они проследили меня, пешего, до Брайтона…

— Ах, ты считаешь меня плохой актрисой?! — возмутилась Татьяна и отодвинулась от него. — Ну и ладно. Раз так, я больше не предлагаю тебе помощь от чистого сердца. Выпутывайся сам со своим отелем…

Георгий засмеялся и погладил ее по голове. Эта почти отеческая ласка почему-то смутила Татьяну.

— Спорим, что мы выпутаемся? — спросил он, продолжая улыбаться. — Спорим на «американку»!

— Что еще за американка? — спросила Татьяна с подозрением.

— А ты не знаешь? — он удивленно поднял брови. — Мы все детство так спорили. Я ужасно любил выигрывать. Если выиграешь «американку», проигравший должен будет выполнить любое твое желание. Причем, в любую минуту. Правда, только одно. Но ощущение своей безграничной власти захватывающе. — Он вздохнул. — Наверное, поэтому мне никогда не удалось побыть каким-нибудь начальником: слишком я рвался к власти в детстве… Вот бодливой корове Бог рогов и не дал.

Он откинулся на подушку и сказал, мечтательно глядя в потолок:

— Но слово красивое — «американка». У меня оно почему-то не ассоциируется с американской женщиной. А только с тем детским закладом на пари. Я потому и гостиницу выбрал с таким названием — «Американа». Как бы детская игра для взрослых.

— Постой! — Татьяна вскочила. — Ты что, остановился в «Американе»?..

— Ну да.

Она восхищенно покачала головой.

— Ну, ты везунчик чертов!.. Сначала клад нашел, потом со мной встретился…

— Ах, ты, скромница!..

Георгий со смехом притянул ее к себе, но она нетерпеливо высвободилась из его рук.

— Подожди! Ты не понимаешь! Я серьезно! Просто… просто у меня в «Американе» работает лучшая подруга. Я утром ей позвоню. И все. Понимаешь? Она вынесет твои вещи. Запросто. Понимаешь?..

Георгий сел на постели и недоверчиво уставился на нее.

— Ты серьезно?

Она кивнула и улыбнулась.

Георгий восхищенно покачал головой и сказал:

— Да… я действительно везунчик.

Глава 10

Утро было сереньким, влажным, но не свежим, а душным, тяжелым. Воздух в маленьком номере, спертый и пахнущий плесенью, залеплял горло и нос, и вообще — у Татьяны болела голова. Даже не болела, а была какой-то ватной, тяжелой, как случается, если не высыпаешься несколько ночей подряд. Собственно, так оно и было: в эту ночь они с Георгием почти не спали, то обсуждая предстоящий день и «выемку денег», как выразился Георгий, то занимаясь любовью. А уже на рассвете, совсем сонный, заплетающимся языком, стряхивая пепел мимо пепельницы, он рассказывал ей про старинный гарнитур: серьги, кольцо и колье с изумрудами. Он говорил, что из всего клада это у него — самая любимая вещь. Говорил, что часто любовался им, гладил — похоже было, что камни носил очень хороший, светлый человек, такая у них была приятная аура.

— Если бы была жива моя мать, — сказал Георгий, уже почти засыпая, — я бы подарил этот гарнитур ей. А теперь подарю тебе. Спи.

И он уснул мгновенно, как провалился, а Татьяна еще некоторое время лежала с открытыми глазами, курила и думала о том, что получила, кажется, самое необычное признание в любви из всех, какие ей приходилось выслушивать в жизни.

Утром она проснулась под плеск воды в ванной и лежала, безуспешно борясь с усталостью и раздражением, вызванными духотой и головной болью, пока Георгий не появился из ванной, свежий и прохладный, хотя и по-прежнему небритый. За эти дни его щетина превратилась в мягкую темную поросль в итальянском стиле, и уже чуть курчавилась. Борода и усы росли у него очень красиво, ровно, намекая на благородство происхождения. Да и осанка, выправка… он был бы неотразим в военном мундире прошлого века, — подумала Татьяна, но тут ей стало стыдно, что она валяется, хмурая и нечесаная, в постели, тогда как Георгий выглядит как огурчик, и она быстро вскочила и, как девочка, порхнула в ванную. Впрочем, по тому, с каким удовольствием Георгий проводил ее взглядом, она поняла, что, даже такой замарашкой нравится ему, и ее настроение почти исправилось.

Приняв попеременно горячий и холодный душ, она немного пришла в себя, растерлась полотенцем, тщательно почистила зубы и поняла, что ей нечего надеть. Чистые носки кончились, не говоря уже о трусиках, с вечера она поленилась постирать, и теперь перед нею стоял невеселый выбор: то ли надевать вчерашнее, о чем она думала с содроганием, поскольку невозможно надеть на чистое тело несвежее белье, то ли постирать трусики прямо сейчас и надеть мокрыми, то ли не надевать ничего вообще. У нее была приятельница Ната, которая вообще не носила белья. Татьяна всегда считала это негигиеничным, но Ната только хохотала. «Гигиенично или нет, но зато как сексуально!» — говорила она, беззастенчиво закидывая ногу за ногу. И, надо отдать ей должное, вздохнув, признала Татьяна, отбою от мужчин у нее не было. То ли они каким-то шестым чувством улавливали отсутствие белья, то ли Ната сама давала им это понять, но они липли к ней, как мухи на мед.

Татьяна снова вздохнула и принялась стирать трусики под краном при помощи крохотного кусочка мотельного мыла. От этого мыла уже остался жалкий обмылок, а нового в этом затрапезном мотельчике, наверное, не полагалось.

Хорошо бы заехать хоть на несколько минут домой, — подумала Татьяна, — взять нормальный запас белья, еще несколько маек, мыло, шампунь… Впрочем, все это можно купить, — одернула она себя, — что это тебя домой потянуло? Устала бегать с Георгием по дорогам?

Легкий на помине Георгий деликатно стукнул в дверь.

— Таня, ты в порядке?

— Иду, — откликнулась она, выжимая трусики в полотенце и натягивая их влажными на подсохшее после ванны тело. К счастью, они были шелковыми, прозрачными, и обещали высохнуть минут через пять.

Выстиранные носки Татьяна повесила на спинку кровати и сказала с невеселой усмешкой:

— Видишь? Хозяйством занимаюсь. Белье постирала. Сделаешь ты из меня домработницу, чует мое сердце!

— Не домработницу, а кочевницу, — поправил Георгий со смешком. — Иди кофе пить, труженица банно-прачечного фронта. И звони своей подруге. Может, действительно, удастся вынуть деньги из номера, тогда я тебе сразу куплю большой мешок белья, чтобы можно было не стирать, а выбрасывать.

Татьяна забралась в кресло и с удовольствием взяла стакан с кофе. Она облюбовала это кресло, как кошка облюбовывает себе место в квартире, и Георгий даже не пытался в него сесть, молчаливо признавая ее приоритет. Татьяна улыбнулась сама себе.

— Что? — немедленно спросил Георгий. — Настроение хорошее?

— Настроение как раз не очень, — призналась Татьяна. — Ты хороший.

Он чуть приподнял недоуменно брови, его глаза смеялись. Татьяна дотянулась до своей сумки и, отставив на минутку кофе, набрала номер Ирины.

— Хелло? — та откликнулась после первого же звонка, в ее голосе, обычно тягучем и ленивом, Татьяне почудилась тревога, и она неосознанно стиснула трубку.

— Ирка, это я…

— Таня!.. Ты где? Танька!.. — Ирина так кричала, что ей пришлось чуть отвести трубку от уха.

— Ты что кричишь? Случилось что-то?

— Ну, ты даешь, мать твою!.. — Ирина аж задохнулась на том конце провода. — Тебя же вся полиция ищет! Наверное, вся полиция в Америке! Где ты? Что с тобой случилось? Ты цела? Ты знаешь, кто это сделал? Или… или это ты сама?..

— Что — сделал? — тихо спросила Татьяна. У нее неожиданно похолодели руки. Георгий смотрел на нее, не отрываясь, стакан с кофе замер в его руке, другая рука повисла в воздухе не полпути к пачке сигарет.

— Танька… ты что — ничего не знаешь? — голос Ирины изменился, она на несколько секунд умолкла в замешательстве, потом всхлипнула. — Полиция… обнаружила у тебя дома этого твоего мальчика… Ники. Буквально… буквально на куски разрезанным, Танька!..

Татьяна крепко зажмурилась.

Нет, подумала она, нет. Только не это. Не бедный, глупый, сладкий Ники, солнышко, мальчик мой, дурачок, за что… Он, должно быть, искал ее. И совсем не понимал, что им от него надо…

— Я тебе перезвоню, — сказала она чужим, скрипучим голосом и нажала на кнопку выключения телефона. Трубка выскользнула из ее руки и упала на пол, но Татьяна этого не заметила.

Ники, — думала она, стискивая руки и ломая пальцы, — бедный мой, бедный… Прости меня… солнышко… прости меня!..

— Что случилось? — голос Георгия звучал напряженно. — Таня?

— Они убили Ники, — Татьяна почти шептала, но он услышал.

— Кто это — Ники?

Он спросил это без тени ревности или подозрения, просто спросил, но у Татьяны заныло внутри.

Все из-за него, — думала она. — Появился на моем пути, все перевернул, испортил мне жизнь, заставил бежать из собственного дома, бросить работу, жить в каком-то нелепом вестерне… и Ники!.. Сначала Алик. Теперь…

Слезы катились у нее по щекам, она их не замечала, глядя в серую стену маленького душного номера, видя трещинки в побелке, отмечая какие-то мелочи: одна из трещинок похожа на дельту Волги с контурной карты для четвертого класса…

— Таня, — рука Георгия легла на ее стиснутые пальцы.

— Ники — это мой любовник, — сказала она тупо и зло, ведомая желанием сделать ему больно. — Они разрезали его на части. У меня дома.

Его ладонь на ее руке не дрогнула, но чуть сжалась.

— Тебя ищут? — спросил он ровным голосом.

— Да.

Татьяна только сейчас поняла, что ведь действительно, Ирина сказала, что ее разыскивает полиция. И, конечно, найдет.

Он всунул ей в губы зажженную сигарету, она затянулась, не чувствуя дыма. У нее перед глазами стояло лицо Ники, глядящее на нее снизу: он так любил валяться на полу у ее ног, когда она курила в кресле! Светлые выгоревшие пряди, крупный рот, яркие глаза. «Таня… Ты выйдешь за меня замуж?»

О, Господи!..

Татьяна застонала от невыносимого чувства жалости и вины. Бедный дурачок!.. Как она могла так быстро забыть о нем? Ведь она почти совсем не вспоминала Ники все эти несколько дней, поглощенная стремительно развивавшимися событиями, и… нет, не ври себе, — жестко одернула она саму себя, — поглощенная Георгием, захваченная приключением, чувством опасности, страстью, новой любовью… Любовью? Любовью? Но она считала, что любит Ники! Или нет? Она его любила. Да или нет?

Татьяна опустила голову на руки. Сигарета, зажатая в пальцах, потухла. Георгий молчал, отодвинувшись в дальний угол, не мешал ей. Потом он заговорил, и его голос звучал жестко, так жестко, что Татьяна с недоумением подняла голову.

— Так. Краска для волос. Ножницы. Белье, носки, джинсы, обувь. Что еще? Бритва. Еще?

Татьяна сглотнула комок в горле, молча глядя на него.

— Ну, что ты молчишь? — спросил он нетерпеливо. — Надо думать, как выбираться. Мотели проверят в первую очередь. Встряхнись, Таня. Теперь за нами следом идут не только бандиты, но и полиция.

— Но я ничего не сделала! — воскликнула Татьяна высоким, звенящим, испуганным голосом. — Я могу сказать им, что ничего не сделала! Меня даже не было дома. Соседи…

Георгий молча покачал головой.

— Ну, что, что?.. — Татьяна почувствовала, что еще немного — и она сорвется в истерику. — Что ты качаешь головой? Они же не могут посадить меня в тюрьму ни за что! Это же Америка. Они не могут…

— Неизвестно, что они могут, а что нет, — сухо сказал Георгий. — Может быть, действительно, тебе лучше сдаться властям, пока не поздно. Может быть, ты будешь в безопасности у них… Но, боюсь, что они тебя скоро отпустят, — он пожал плечами и усмехнулся краешком рта. Его глаза участия в этой усмешке не принимали. — Или наоборот. В общем, так. Давай мы покурим сейчас и, насколько можно, спокойно обсудим, что делать дальше.

Татьяна взяла себя в руки. Действительно, истерикой делу не поможешь. Она зажмурилась, потрясла головой, прогоняя мысли о Ники — хотя бы на время, она еще поплачет о нем, она не скоро его забудет, о, Господи, она никогда его не забудет, но все — потом, потом…

Когда она открыла глаза и выпрямилась, ее глаза были сухими.

— Я в порядке, — сказала она тихо. — Давай думать, что дальше.

Георгий смотрел ей в глаза пристально, не отрываясь. Потом разжал губы и сказал медленно, отделяя слова одно от другого:

— Я не ошибся. Ты действительно в моем вкусе.

Татьяна не ответила. Она нагнулась, пошарила под креслом, достала закатившуюся туда телефонную трубку и привычно набрала номер.

— Алло, Ира. Это опять я. В общем, так. Мне нужна помощь. Срочно. Я могу на тебя рассчитывать?

Глава 11

Часов в пять вечера Татьяна в последний раз поглядела на себя в зеркало в ванной, хмыкнула, покачала головой и вышла навстречу изумленному взгляду Георгия, который терпеливо ждал, пока она закончит преображение.

Днем Татьяна оставила его одного в номере и на автобусе съездила в ближайший супермаркет, где кое-что купила. Вернувшись, она наспех выпила кофе, велела Георгию примерять обновки — она привезла две пары джинсов, кроссовки, носки, белье, майки и пару свитеров, — а сама заперлась в ванной и начала колдовать над своей внешностью.

Свои короткие русые волосы она выкрасила в черный цвет и с помощью геля гладко зачесала в стиле ретро. Вынула из коробочки контактные линзы ярко-синего цвета, надела прозрачную белую блузку и короткую узкую кожаную юбку. Подкрасила лицо, выделив губы и оттенив скулы, обула черные босоножки на высокой платформе, на плечо повесила маленькую черную сумку. И в таком виде вышла из ванной.

Георгий даже ничего не смог сказать в первые несколько секунд. Он молча смотрел на нее, пока она, покачивая бедрами, расхаживала по тесной комнатке мотеля походкой манекенщицы. Весь этот маскарад преобразил ее до неузнаваемости: Татьяна могла с уверенностью сказать, глядя на себя в зеркало, что она выглядит на пятнадцать лет моложе, на десять порядков сексуальнее и достаточно вульгарно, чтобы не быть узнанной даже близкими друзьями.

— Ну, что? — спросила она Георгия, и в ее тоне явственно чувствовался триумф.

Он тяжело сглотнул и покачал головой.

— У меня нет слов, леди. Я даже начал сомневаться, что с этой женщиной я спал всего несколько часов назад. Но продолжаю утверждать, — тут он схватил ее за руку и притянул к себе, — что ты определенно в моем вкусе, Танька!

Она усмехнулась, и сама почувствовала, что ее усмешка не принадлежит прежней Татьяне — это была какая-то новая, незнакомая ей самой усмешка сытой молоденькой хищницы.

Георгий поцеловал ее и отстранил от себя, чтобы разглядеть получше. Потом покачал головой.

— Да-а… Если ты намерена так преображаться каждую неделю, мне с тобой скучно уж точно не будет. А давай в следующий раз попробуем ярко-рыжий цвет и кудряшки, а? И наряд колледж-герл? И очки в тонкой металлической оправе! И рюкзачок! И…

— Да-да, — кивнула Татьяна. — И черные чулочки под скромным платьицем. И костюмчик горничной, состоящий из одной белоснежной наколки и трех красных бантиков — двух на груди и одного на причинном месте… и высокие сапоги, кожаные шорты и плеть.

Он расхохотался.

— Тань, я начинаю верить, что наша затея небезнадежна, и тебе действительно удастся пройти неузнанной в «Американу». Эх, гитары нет! Я бы на радостях песню спел. В честь тебя.

Он отбил такт на коленке и пропел:

— Мы шатались на Пасху

По Москве по церковной,

Ты глядела в то утро

На меня одного…

Помнишь, в лавке Гольдштейна

Я истратил целковый,

Я купил тебе пряник

В форме сердца мово!

— Что это за прелесть? — улыбнулась Татьяна. — Знаешь, ты можешь упрекать меня в полном отсутствии вкуса, но я с детства обожаю бульварные романсы…

— Это не бульварный романс, — возразил Георгий. — Это хорошая стилизация. Автор — Леонид Филатов, московский актер, слыхала о таком?

— Ну, ты меня уж совсем за идиотку-то не принимай, — сказала Татьяна. — Неужели по мне заметно, что я не знаю, кто такой Филатов? Впрочем, в таком виде… А Филатов — мой любимый актер, между прочим. Огромное отрицательное обаяние. Как у Бармалея. Или как у тебя. А что там дальше, в этой песне?

Георгий обнял ее, посадил к себе на колени и тихонько запел ей в самое ухо:

— Музыканты играли

Невозможное танго,

И седой молдаванин

Нам вина подливал…

Помнишь, я наклонился

И шепнул тебе: «Танька!..» —

Вот и все, что в то утро

Я тебе прошептал.

Та-рарам, тара-рам!

И Георгий снова отбил такт, на этот раз по ее бедрам.

— Здорово, — Татьяна улыбнулась и положила голову на его плечо. — Когда все это кончится, ты мне споешь эту песню всю целиком, ладно?

— Ладно! — передразнил Георгий. — Где ты подцепила это словечко? Это чисто сибирское слово, я его в Тобольске постоянно слышал… Знаешь, там такой забавный говорок…

На тумбочке пиликнула трубка.

— Это Ирка, — Татьяна вскочила. — Я возьму!

Она схватила трубку.

— Алло?

И услышала незнакомый мужской голос — ленивый, с хрипотцой и плохо скрываемой угрозой одновременно.

— Значит так, сучка. Давай договоримся по-хорошему. Мы тебя не тронем…

Татьяна в панике стиснула трубку так, что побелели костяшки пальцев. Метнув в Георгия беспомощный взгляд, она продолжала слушать этот ужасный голос, чувствуя себя бабочкой на булавке.

— Мы знаем, что ты тут ни при чем. Нам нужен только наш приятель. Ты должна выйти с трубкой куда-нибудь, где он тебя не услышит, ровно через полчаса. Мы перезвоним. Сейчас ему скажешь, что звонила подруга. Или, если он догадался, скажешь, что мы звонили, обещали тебя трахнуть и на части разрезать, — звонивший хохотнул. — Поняла? Отвечай только «да» или «нет»!

— Да, — прошелестела Татьяна еле слышно.

Как они узнали номер? Вернулись к Алику? Замучали его окончательно?..

— И подумай головой, — продолжал голос, — зачем тебе чужие проблемы? Твой хахаль у нас украл деньги, крупную сумму. Тебе он может наплести семь верст до небес, конечно. Верить не советую. Значит, через полчаса жди звонка. И не вздумай валять дурака — не просто трахнем, голубка, а с особым цинизмом и зверскими извращениями.

Он опять хохотнул своим неприятным смехом и отключился.

Татьяна стояла столбом, продолжая сжимать в кулаке бесполезную трубку. У нее неожиданно ослабели ноги, колени подогнулись, и подскочивший Георгий еле успел поймать ее в охапку.

— Ну, ну, ну! — он усадил ее в потертое кресло и присел перед нею на пол. — Наши друзья звонили? Судя по твоему виду, они были не слишком любезны?

— Они сказали, что ты у них украл деньги, — прошептала Татьна непослушными губами.

— Ну, да, — Георгий устало провел по лицу рукой. — А всю историю с кладом я специально для тебя придумал. Чтобы покрасивше. И чтобы самому выглядеть невинным мучеником идеи. В принципе, тебе ничто не мешает именно так и подумать. Ты права.

Он тяжело поднялся и подошел к окну. Выглянул, зачем-то потрогал дверь, снова повернулся лицом к Татьяне, избегая, впрочем, смотреть на нее. В такой маленкой комнате это было сложно, и он резко вскинул голову и уставился на Татьяну своими синими, потемневшими от злости глазами.

— Таня, — произнес он с силой, и она невольно подобралась и прислушалась. — Я понимаю, что для тебя все это слишком… слишком невероятно. Шок. Но, Таня! Эти люди всего за два дня расправились с двумя твоими друзьями. Однако, стоило им сказать тебе пару слов — и ты уже готова поверить в то, что я жулик, вор, бандит, кто угодно…

— Это неправда! — Татьяна вскочила. — Я просто испугалась! Я женщина, в конце концов, я имею право испугаться?!

— Имеешь… — Георгий отвел глаза. — Прости. Я тоже нервничаю… Но сейчас нам нужно собраться и понять, что делать.

— Они сказали, что позвонят через полчаса, — сказала Татьяна упавшим голосом, снова опускаясь в кресло. — Чтобы я вышла куда-нибудь с трубкой… скорее всего, они хотят, чтобы я назвала им адрес мотеля. Пообещали, что меня не тронут. Тронут, конечно, они же не дураки — оставлять свидетеля. А может, устроили у меня дома такую подставу, что меня мгновенно загребут в полицию за убийство с отягчающими обстоятельствами… скажем, на почве ревности к молодому любовнику… И никто меня не оправдает, и буду я всю оставшуюся жизнь видеть небо в клеточку.

— Таня, соберись. — Георгий взял сигарету. — Перед нами сейчас стоят несколько насущных вопросов. Вопрос первый и главный: как скрыться от них так, чтобы они в жизни нас не нашли?

Татьяна, не глядя, стряхнула пепел мимо пепельницы и пожала плечами.

— Можно уехать в Мексику. Там — ищи-свищи… Проезд через границу свободный. Лишь бы добраться до этой границы.

— Ну, хорошо. Значит, нам все равно нужно забрать деньги у меня из номера. Потому что, я так понимаю, в Мексике ничего бесплатного нет. И сделать это нужно как можно скорее. Соберись, Таня. Нам сейчас очень нужна ты в неразобранном состоянии. Они сейчас позвонят, и ты назовешь им адрес. После этого мы сразу же садимся на автобус и едем в Манхэттен. Выиграем немного времени: пока они будут искать нас тут, мы, с Божьей и Ирининой помощью, заберем деньги и попытаемся быстро достать машину… — Георгий вздохнул, потушил сигарету и закончил: — Но, боюсь, Таня, что на этом наша одиссея не кончится. Я совсем не хочу тебя пугать… но это не те люди, чтобы отступать. И если ты думаешь, что, потеряв наш след, они смирятся и отстанут, ты глубоко ошибаешься.

Он немного помолчал, глядя в пол. Потом поднял голову и посмотрел на Татьяну.

— Я боюсь, Таня, что…

В это время запиликала трубка.

— Они, — сказал Георгий, сразу подобравшись. — Постарайся, пожалуйста, звучать поестественней. Только не пережимай. Ты имеешь полное право быть напуганной.

Татьяна взяла трубку и сказала, насколько могла, спокойно:

— Алло? Я слушаю.

— Тань, — запыхавшийся глос Ирины прозвучал для нее полной неожиданностью, и она снова повторила свое «алло», чем вызвала взрыв Ирининого возмущения: — Таня, ты что там — не слышишь? Я звоню, чтобы сказать: все пока в ажуре, деньги еще в номере, твоего друга пока никто не хватился, только одна горничная, украинка, сказала мне, что в его номере вещи как лежали раскиданные в первый день, так и лежат. Ничего, дескать, не изменилось, и ночует ли вообще постоялец в номере. Хорошо, что она ко мне подошла, а не ко второму менеджеру или сразу к старшей. Ну, я ей сказала, что постоялец мне знаком, он, мол, загостился у подруги, сегодня вечером вообще к ней переезжает и скоро придет за вещами… Правильно сказала?

— Правильно, Ирка, ты молодец, — торопливо сказала Татьяна. — И что мне теперь нужно делать?

— Ничего особенного, — Ирина как-то поскучнела голосом, слышно было, что ей неприятно или неловко говорить Татьяне об этом. — Ты должна прийти сюда и сама вынести все, что хочешь, хоть черта лысого… а лучше бы — все вещи. Дубликат ключа я дам. Но это все, что я могу для тебя сделать, Тань. Ты же понимаешь. Начни я выносить все это сама… Ты же не хочешь, чтобы меня выгнали с работы, правда?

— Конечно, нет. — Татьяна плотнее прижала трубку к уху. — А как я пройду мимо швейцара? У меня карточки постояльца нет.

— Скажешь, что идешь ко мне на собеседование, ищешь работу. У меня постоянно толкутся девушки в поисках работы, горничные нам нужны, швейцар это знает, и охранники тоже… но я на всякий случай их еще предупрежу. Во сколько ты будешь?

Татьяна машинально взглянула на часы.

— Через час — нормально?

— Нормально, — Ирина вздохнула в трубку. — И поосторожней, Тань. Тебя ведь полиция разыскивает, не забывай.

— Не забуду, — пообещала Татьяна. — Спасибо тебе, Ир. Я через час буду. Жди.

Она нажала кнопку отбоя, и трубка тут же запиликала снова.

— Это я, — сказал давешний голос, даже не потрудившись звучать повежливей. — Ты одна?

— Одна, — Таня подала Георгию знак соблюдать тишину.

— Молодец, — похвалил звонивший. — Значит, так: ты даешь нам адрес — ну, того места, где вы сейчас. И все. Остальное не твоя забота. Тебя мы не тронем, как я и обещал.

— Хорошо, — сказала Татьяна деревянным голосом, — записывайте адрес.

Глава 12

Татьяна шла по вечернему Бродвею, слегка покачивая бедрами, обтянутыми узкой кожаной юбкой — ее новый имидж требовал особой походки, и она, как ни странно, испытывала некоторое, чисто женское, тщеславное удовольствие, ловя на себе заинтересованные взгляды встречных мужчин.

Она любила Манхэттен, любила бывать здесь одна или с Ники.

Ники, Ники… Татьяна запретила себе думать о нем. Окидывая взглядом знакомые здания, очень старые, стоящие так близко друг к другу, что между окнами верхних этажей были перекинуты металлические мостики, она машинально продолжала движение, отмечая, как заправская шпионка, встречных людей: вот явный наркоман со слезящимися глазами, в неопрятной куртке; вот тихий шизик на должности: хороший костюм, кожаный кейс, дорогая обувь, а сам идет, ничего не видя вокруг, размахивает руками, горячо говорит сам с собой. Вот две девушки в черных свитерках и джинсах, все в пирсинге, все в тяжелых перстнях — это готы, ничего особенного, пропускаем их… так, парень в коричневой шелковой рубахе, провожает взглядом… а, ерунда, бродвейский ловелас… До гостиницы осталось всего ничего.

Татьяна внезапно почувствовала пьянящую легкость. Ярко освещенный Бродвей всегда будил в ней особое, почти праздничное, настроение, и, несмотря на необычность и даже опасность ее сегодняшней миссии, легкое возбуждение чуть кружило Татьянину голову и делало походку летящей, а глаза — сияющими.

Возле «Американы» она замедлила шаг, взяла из сумочки сигареты и остановилась прикурить у входа, исподтишка оглядываясь вокруг.

«Как в шпионском фильме, — подумала она, не переставая ощущать происходящее каким-то не взаправдашним, точно игрой в сыщики — разбойники. — Мата Хари ты задрипанная… Вон тот, лысый, у витрины — он кто? Один из этих или случайный прохожий?.. И где Георгий?»

Георгий должен был следовать за ней от метро, он сам настоял на этом, Татьяна не хотела, ей это казалось безрассудным. Гораздо разумней было бы ему подождать ее в скверике возле Публичной библиотеки или в каком-нибудь кафе. Ну, что особенного в том, чтобы войти в отель, где работает подруга, и выйти обратно с небольшим кожаным дипломатом?.. Она даже не привлечет ничьего внимания. А если и привлечет, то кто ее узнает в таком виде?

Татьяна машинально поправила гладко причесанные черные волосы, бросила недокуренную сигарету в урну с песком у входа. Лысый на тротуаре пристально посмотрел в ее сторону. Татьяна насторожилась, глянула через плечо. Он окидывал ее откровенно оценивающим взглядом, совершенно не скрываясь, и она слегка напряглась. Что это может значить? Просто мужской интерес? Возможно, он принял ее за проститутку и теперь прикидывает, сколько она стоит. А может быть…

Лысый скользнул взглядом куда-то в сторону, и, как ни мимолетен был этот взгляд, Татьяна успела поймать направление и, посмотрев туда, увидела высокого костлявого парня в черной майке, убирающего в карман джинсов что-то, что только что разглядывал. Фотографию?.. Значит, это они… Только без паники! — приказала она себе. Понятно, что они пасутся возле гостиницы, но вот вопрос — удалось ли им ее узнать?

Вряд ли, — подумала Татьяна. Они ждут сорокалетнюю шатенку, а здесь, перед входом в гостиницу, стоит молоденькая брюнетка от силы двадцати пяти лет. И все-таки надо торопиться.

Татьяна улыбнулась швейцару и сказала ему несколько слов. Самые обычные фразы — привет, мне нужно на интервью, куда пройти… Швейцар кивнул, не меняя выражения лица, мазнул взглядом по ее ногам, указал кивком головы направление, и Татьяна прошла в вестибюль, где ее уже ждала Ирина.

— Добрый вечер, — сказала Татьяна по-английски, предупреждая тем самым подругу, чтобы она, не дай Бог, не назвала ее по имени.

Ирина в первую минуту не узнала ее, смотрела, не понимая, потом у нее в глазах появилось выражение восторга и запрыгали веселые чертики.

— Добрый вечер, — сказал она чопорно. — Вы на интервью? Проходите сюда, пожалуйста.

Татьяна прошла вслед за ней в небольшую комнатку, и тщательно прикрыла за собой дверь.

— Ну, Танька, ты даешь!.. — выдохнула Ирина, всплеснув руками и с нескрываемым восхищением оглядывая подругу. — Я бы тебя ни за что не узнала, если бы просто встретила на улице. Ты похожа на блядь, но не слишком дешевую.

— И на том спасибо, — усмехнулась Татьяна. — Давай, Ириш, скорее, я боюсь, что меня все-таки засекли у гостиницы…

Ирина достала из кармана ключ.

— Вот. Это на третьем этаже, по коридору направо. Номер написан на ключе. Постарайся ни с кем не столкнуться. Но если тебя увидит горничная, или коридорный, или… ну, кто угодно — веди себя естественно, скажи «хай», как ни в чем не бывало, поняла? Но на меня не ссылайся ни в коем случае, если спросят!.. А то я с работы вылечу! Скажешь, что ты — подруга жильца, он захворал и попросил тебя привезти его вещи. Ключ дал и все такое… Это, конечно, тоже против правил, но все-таки не грабеж… Хорошо? Тань? Я на тебя надеюсь?

— Конечно… — Татьяна сунула ключ в сумочку. — Слушай, а как-нибудь с черного хода здесь выйти нельзя? Что-то меня беспокоят эти, у дверей.

Ирина нерешительно покусала нижнюю губу.

— Ты можешь, конечно, воспользоваться другим выходом… Только что это даст? Думаешь, они дураки? Один на одном выходе, второй — на другом… Есть еще выход через кухню, на задворки. Но что им мешает и там кого-нибудь поставить? А на главном входе все-таки народ кругом. Да и вообще, я думаю, они тебя не узнали. Ты себя в зеркало видела? Даже я тебя не узнала… Слушай, Тань! — Ирина вдруг нахмурилась. — Ты этих, на входе, хорошо разглядела? Может, это полиция? Тебя же полиция ищет, забыла?

Татьяна зябко поежилась, опять вспомнив Ники.

— Не знаю я, Ир, — ответила она тихо, — полиция — не полиция… Одеты были в штатское, а там… кто их разберет? В общем, мне лучше поторопиться.

— Ну, давай! — Ирина кивнула ободряюще. — Ни пуха, ни пера, Тань.

— К черту!

Татьяна вышла из комнаты и пошла к лифтам. Возле лифта стояли несколько человек, и она решила, что лучше будет подняться по лестнице. Независимой походкой пересекла холл, открыла дверь и пошла по ступенькам вверх.

Лестничные пролеты здесь были узкие, шаги в них звучали гулко, как в тоннеле, и Татьяне отчего-то стало не по себе. Странно, — подумала он, бодрясь изо всех сил. — Вроде, клаустрофобией никогда не страдала…

Но пустые стены все равно наводили на нее уныние, и она ускорила шаги. Дверь, выходящая в коридор третьего этажа, была уже у нее перед глазами, когда внезапно на ее плечо сзади легла большая рука, и вкрадчивый голос произнес по-русски:

— Куда так спешим, красавица?

За долю секунды, пока Татьяна оборачивалась к нему лицом, в ее мозгу пронеслось сразу несколько мыслей: они узнали ее… нет, они не узнали ее, это просто способ проверки всех женщин, идущих на третий этаж… они не узнали, и это не проверка, просто страж заскучал и пытается развлекаться доступным ему способом…

Все три варианта были возможны, но в последних двух она могла попытаться…

Татьяна вывернулась из-под горячей ладони и быстро-быстро заговорила по-английски, размахивая руками, как итальянка, всей мимикой выражая возмущение и протест.

Это сработало. Скорее всего, сторож не настолько хорошо владел английским, чтобы уловить нюансы, тем более, что Татьяна, у себя в фирме общаясь с итальянцами, научилась имитировать их акцент. Парень выпустил ее плечо, сказал «сорри», улыбаясь извиняющейся улыбкой, и отступил в сторону.

В коридоре никого не было. Татьяна вздохнула с облегчением. Теперь оставалось только быстро дойти до двери и успеть открыть ее, пока никто не появился. Очень неприятно будет, если придется объясняться, когда ее застигнут ковыряющей ключом в замочной скважине… Да еще этот, с лестницы, может заглянуть — просто на всякий случай проверить, куда она пошла. И увидит ее перед интересующим их номером.

«Раз, два, три!» — скомандовала себе Татьяна, глубоко вздохнула и устремилась по коридору направо, как ей объяснила Ирина.

Ковровая дорожка скрадывала шаги, Татьяне казалось, что она неслышно летит или бредет во сне, не оставляя следов. При этом каждый мускул ее тела дрожал от напряжения, и она почувствовала, как по спине между лопатками скатилась холодная капля пота.

«Соберись, истеричка!.. — подумала она, чувствуя, как дрожат колени. — Осталось совсем чуть-чуть!.. Тебя Георгий ждет, дура трусливая!» Видимо, упоминание имени Георгия подстегнуло ее натянутые нервы, и Татьяна решительно сделала два оставшихся шага до двери, выпрямилась, непринужденно оглянулась, делая вид, что поправляет волосы, и, никого не увидев, вставила ключ в замочную скважину. Дверь отворилась, она вошла, напрягая зрение после яркого света в коридоре, и сразу поняла, что предчувствия ее не обманули.

В номере кто-то был.

Глава 13

Свет в номере не горел, но тишина была угрожающей.

Татьяна замерла в темноте, не зная, что делать. Прикинуться «рум-сервис»?.. Да, наверное, это единственное правильное решение. Кто бы ни находился сейчас в номере, полиция или бандиты, они не смогут сразу узнать ее в этом вульгарном наряде, с этими волосами и макияжем. Значит, ей следует держаться уверенно, естественно и, по возможности, нахально, — может, кривая вывезет.

Она чуть кашлянула и уже открыла рот, чтобы игриво позвать хозяина, когда в темноте рядом с нею возникло некое почти неощутимое движение, и сильная ладонь закрыла ее лицо.

От неожиданности Татьяна резко дернулась, не устояла на высокой неудобной платформе босоножек и подвернула щиколотку. Боль была такой острой, что она застонала. Ладонь, зажимающая ее рот, приглушила стон, и знакомый голос прошептал прямо в ухо:

— Тихо, это я!

Рука еще секунду задержалась на ее лице, а потом медленно соскользнула.

— Георгий!.. — прошептала Татьяна задыхающимся голосом. — Черти бы тебя взяли!.. Что ты здесь делаешь? С ума сошел? А если тебя увидели?

Георгий молча увлек ее в глубину комнаты, где из окна пробивался свет вечернего Манхэттена. Он стоял перед ней и усмехался, и эта усмешка ее разозлила окончательно.

— Балбес, — сказала она. — Безответственный тип. Со мной чуть инфаркт не случился… Ты вообще соображаешь, что ты делаешь?

— Очень хорошо соображаю, — кивнул он. — Если тебя раскусили, одной тебе ни за что не выбраться. А ты мне нужна. Поэтому я здесь.

— Да, но как…

— В окно, — перебил Георгий. — Это просто, если умеючи.

— На третий этаж? — недоверчиво спросила Татьяна и поморщилась от боли в лодыжке.

Это не укрылось от Георгия. Его лицо стало встревоженным.

— Ты что? Сердце?

— Да ну тебя, — она сердито нагнулась и начала растирать щиколотку. — Ногу подвернула на этих копытах. Из-за тебя. Как, интересно, ты собираешься отсюда выходить?

— Босиком, — ответил он серьезно, и присел, озабоченно разглядывая ее ногу. — Болит? Дай-ка, я посмотрю.

Он быстро ощупал ее лодыжку и с облегчением поднялся.

— Ничего страшного. Ни вывиха, ни растяжения. Пройдет. Прости, что я тебя напугал. Я не хотел, чтобы ты зажигала свет в этом номере.

— А почему ты решил, что меня раскусили? По-моему, я прошла совершенно спокойно, никто не догадался…

— Я не решил. Я предположил, что это может случиться. К тому же, тебя могли ждать в номере. И вообще. Есть одна вещь…

Он сунул руку под свитер и вытащил из-за пояса джинсов маленький, тускло блеснувший пистолет.

— Видишь? Он мне был нужен, а ты бы его не нашла.

— Если бы ты объяснил, где — нашла бы, — огрызнулась Татьяна, со страхом глядя на пистолет. — Ты что, собираешься из него стрелять?

Георгий молча посмотрел на нее и убрал пистолет назад за пояс. Татьяне стало стыдно. Что она, в самом деле, ребенок?.. Давно уже понятно, что история, в которую она угодила, вовсе не игрушки, и появление пистолета вполне закономерно.

Георгий подхватил с пола изящный кожаный кейс и снял с вешалки плащ.

— Я взял все, что мне было нужно, — тихо сказал он, нагнувшись к ее уху. — Теперь постараемся выйти отсюда без потерь.

Они подошли к окну. Татьяна почему-то оглянулась. В щель между неплотно задернутыми шторами просачивались цветные блики. По противоположной стене скользили тени, и комната вдруг показалась Татьяне похожей на внутренность волшебного фонаря.

— Ты видел этих, у входа? — спросила она тихо. — Двое. Не знаю, кто — полиция или твои знакомые… скорее, второе. Потому что еще один стоит на черной лестнице и разговаривает по-русски. Я не думаю, что полиция в Нью-Йорке внезапно перешла на русский язык.

— Как ты прошла мимо этого третьего? — голос Георгия звучал напряженно. — И тогда должен быть еще четвертый, здесь, на этаже, у лифта.

— Не знаю, я четвертого не видела… может, он отходил куда-нибудь. А как прошла… ну, очень просто. Он ко мне — по-русски, а я к нему — по-английски, как из пулемета, да с итальянской жестикуляцией. Он-то караулил не слишком молоденькую русскую дамочку, — Татьяна усмехнулась в темноте. — А тут итальянская шлюха…

— Молодец, — Георгий сжал ее руку. — Теперь так. Здесь в номерах нет ванной, но зато на каждом этаже общая душевая и общая кухня. Окно в номере выходит на балкон, который тянется вдоль всего этажа. Это для нас удобно, но, с другой стороны, нас могут засечь с улицы и из других номеров. Поэтому нам придется быть предельно осторожными. В общем, я открываю окно, вылезаем на балкон и тихо-тихо идем до конца коридора — в кухню. Я очень надеюсь, что в кухне они никого не поставили. У них просто народу не хватит на это — не забывай, что основные силы поехали брать нас в мотель. Их от силы четверо, а это лучше, чем десять… Таня, — он взял ее лицо в ладони и заглянул ей в глаза. В его глазах отражались огоньки с улицы. — Я хочу, чтобы ты разулась, двигалась тихо, как кошка, и ни при каких обстоятельствах не теряла головы. Еще вот что. Давай твою сумку…

Он раскрыл свой кейс. Таня приглушенно ахнула: в кейсе были плотно уложенные пачки денег. Георгий очень быстро переложил часть пачек в ее сумочку, застегнул замок, ремешок сумочки перебросил через ее плечо и голову наподобие того, как носили когда-то почтальоны. Теперь сумка никак не могла свалиться с плеча и потеряться. Покончив с этой операцией, он ободряюще улыбнулся Татьяне и сказал:

— Ну, вот, порядок. И еще. Даже если со мной что-нибудь случится… В общем, Таня, я по пути сюда оставил в скверике возле Публички под первой скамейкой справа, если смотреть от входа, смятую банку из-под кока-колы. В этой банке листок бумаги, на котором написано, как ты сможешь отыскать клад, если меня не будет. Замолчи! И слушай. Единственное, что ты должна мне пообещать, это ни при каких обстоятельствах не вывозить сокровища из России. Поняла?

И, поскольку Татьяна молчала, он настойчиво повторил:

— Поняла?

Она кивнула. Ей неожиданно стало так холодно, что предплечья покрылись гусиной кожей. Георгий заметил ее состояние и легонько привлек ее к себе.

— Танька, — шепнул он ей в самое ухо. — Прорвемся. Не бойся. Это я так… на всякий случай. Ну, пошли. Хватит лирики, иначе нам обоим не поздоровится.

Он надел плащ, застегнул его на верхние пуговицы, а полы завязал на животе, так что получилась куртка. Татьяна сняла свои босоножки, он сцепил их ремешками и прицепил к поясу. Вид получился смешной и немного пугающий — как у сумасшедшего спецназовца с гранатами на животе. Потом он отодвинул штору, открыл окно и осторожно выглянул, стремительно и бесшумно перебросил ноги через подоконник и сразу исчез. Татьяна набрала в грудь побольше воздуха, резко выдохнула и выбралась за ним.

Балкон был таким, как и большинство здешних балконов — железное переплетение, вариант пожарной лестницы. Красться по нему, пригибаясь, было неудобно. Татьяна согнулась, насколько могла низко, и тщилась скользить так же бесшумно, как Георгий, двигавшийся впереди, будто тень. Ей очень мешала узкая кожаная юбка, и она, недолго думая, подтянула ее повыше, обнажив бедра так, что стали видны трусики. «Снизу, должно быть, неплохой видик», — подумала она, и от этой мысли ей стало так смешно, что она чуть не расхохоталась вслух. Она понимала, что это — нервное, и, пытаясь удержаться от смеха, чуть не пропустила момент, когда Георгий остановился и замер, прижавшись к стене. Татьяна моментально перестала давиться хохотом и с колотящимся сердцем прильнула к каменной кладке вплотную к нему. Она чувствовала своим плечом, прикрытым только прозрачным капроном блузки, его предплечье, горячее даже сквозь рукав плаща.

Ей очень хотелось спросить, что там, впереди, почему он остановился, но она знала, что разговаривать нельзя, и молчала, затаив дыхание. Георгий протянул руку вдоль стены, что-то нащупывая. Она поняла, что это окно кухни, и он пытается его открыть. Наконец, видимо, его старания увенчались успехом. На их счастье, окно не было закрыто на защелку… Видимо, оно часто открывалось, чтобы проветрить кухню. Но сейчас там было темно, и это опять была неслыханная удача. Обычно в это время жильцы уже принимаются за приготовление ужина, но почему-то сегодня вечером никто не стоял у плиты, помешивая в кастрюльке.

Георгий быстро и без малейшего шума просочился в слишком узкую для его комплекции щель — Татьяна только диву давалась, как ловко у него это получается. Она последовала за ним — и вовремя: когда она уже исчезала в кухне, открылось окно соседнего номера, и она услышала мужской голос:

— Ну, говорю же — никого тут нет. Белки, наверное. В Нью-Йорке полно белок. Однажды я мылся в ванной…

Дальше Татьяна уже не слышала. Она, тяжело дыша, стояла рядом с Георгием в темной кухне, и он крепко держал ее за руку. В открытый проем двери падал свет из коридора.

Глава 14

— Ну, что? — шепотом спросила Татьяна, не выдержав напряжения, с которым они оба вглядывались в светлый прямоугольник. Георгий только молча приложил палец к губам, показал ладонью оставаться на месте и совершенно бесшумно, как будто перетекая из положения в положение, подкрался к двери.

— Чисто. Пошли.

Татьяна следом за ним выскользнула в коридор. Он был пуст в оба конца.

— Здесь есть еще одна лестница, — нагнувшись к ее уху, шепнул Георгий. — Попробуем незаметно просочиться наружу…

Ступая босиком по ковровому покрытию, Татьяна кралась за ним к двери в ближнем конце коридора. Ощущение было неприятным: ковер не пылесосили, казалось, целую вечность, и скопившийся в нем мусор колол босые ступни. То, что она может замечать в эту минуту такие мелочи, удивляло Татьяну. «Тоже мне, принцесса на горошине», — подумала она про себя, вспоминая, как бегала босиком летом на даче в розовом детстве. Почему-то тогда сучки и камешки, попадавшие под нежные детские пятки, не вызывали у нее раздражения — она на них попросту не обращала внимания.

Эти размышления отвлекали Татьяну от страха, и она, кажется, совсем перестала бояться. Но ненадолго.

Машинально следуя за Георгием, она внезапно почувствовала спиной приближение опасности. Доли секунды ей хватило на то, чтобы коснуться рукой его плеча. Георгий мгновенно обернулся и тут же выстрелил. Выстрел прозвучал не громче хлопка пробки, вылетающей из бутылки шампанского, Татьяна в первый момент даже не поняла, что это был именно выстрел, потому что в это время они миновали душевую, в которой лилась вода и кто-то пел на неизвестном языке. Но, обернувшись на короткую секунду, она увидела, как, точно в замедленной съемке, падает на пол давешний сторож, остановивший ее на лестнице, далеко вытянув перед собой руку с пистолетом, чье черное длинное дуло направлено прямо на них. Скрючившийся в судороге палец нажал на курок, и что-то свистнуло мимо плеча Татьяны, заставив ее отшатнуться. Она услышала очень тихий, сдавленный стон Георгия. Испуганно обернулась к нему и увидела, как он согнулся и, сильно припадая вправо, отступает к двери душевой.

— Беги, Танька, — хрипло сказал он. — Меня зацепило. Давай по лестнице и во всю прыть… Если выберусь — найду тебя. Телефон… Пошла!

И она пошла. Точнее, полетела, обжигая босые ноги о выщербленный цемент ступеней черной лестницы. В вестибюле кто-то кинулся ей навстречу, она на бегу немыслимо увернулась, пронеслась мимо, к двери. Секунды точно остановились, она могла разглядеть чьи-то искаженные лица, чьи-то руки, тянущиеся к ней, охранника в дверях, застывшего с выражением крайнего изумления на лице, человека на противоположной стороне улицы, вынимающего пистолет…

Она ускользнула.

Каким-то чудом, летя прямо по мостовой, лавируя между желтыми фургончиками таксомоторов, ощущая свист рассекаемого воздуха, как пуля, она промчалась в потоке людей и машин из одной улицы в другую, третью, петляла, как заяц, пока не поняла, что оторвалась.

Тут силы оставили ее, и ей пришлось собрать все присутствие духа, чтобы не опуститься прямо на мостовую.

Через несколько минут она обнаружила себя сидящей на скамейке возле Публичной библиотеки. Оглядевшись вокруг, Татьяна не заметила ничего подозрительного и осторожно встала. Голова легонько кружилась, во всем теле ощущалась обморочная легкость, каждый шаг казался попыткой идти в раскачивающемся гамаке. Но она была не ранена, только слегка кровоточили сбитые об асфальт ступни. Поправив висящую на плече сумку, Татьяна медленно пошла вперед, ища глазами смятую банку, о которой говорил Георгий. Она обошла все скамейки несколько раз — банки не было. Собственно, ее поиски Татьяна проводила совершенно автоматически: Георгий сказал найти банку — значит, надо найти. Но банки не было. Видно, какой-то бомж, собирающий пустую тару, успел подхватить импровизированный контейнер, хранящий тайну клада.

Татьяна ничего не почувствовала, даже досады. Все было неважно теперь, когда она сбежала из гостиницы, оставив там Георгия — раненого, истекающего кровью, на верную смерть…

Она снова присела на скамейку и потянулась к сумочке за сигаретами. Рука, привычно запущенная в сумку, наткнулась, вместо пачки сигарет, на что-то шуршащее, какой-то ком бумаги… Татьяна непонимающе заглянула — в сумке были деньги. Очень много. Пачки денег. Она совсем забыла о них.

Первой трезвой мыслью была мысль о том, чтобы немедленно убраться отсюда, пока ее не обнаружили. Ехать босиком, со сбитыми ногами в метро значило привлечь к себе внимание полиции, а это было ей сейчас очень некстати. Татьяна вдруг вспомнила, что ее ищут. Ужас собственного положения стал понемногу доходить до нее, и она непроизвольно застонала. Проходящая мимо толстуха обернулась и уже открыла рот, чтобы спросить вечное американское: «Вы в порядке, мисс?», но, разглядев Татьянину внешность, отвернулась и ускорила шаги. Это напомнило Татьяне о том, что на ней коротенькая кожаная юбчонка и прозрачная блузка, глаза и губы сильно накрашены, и косметика, очень может статься, потекла. Вид достаточно типичный для опустившейся проститутки. Следовало привести себя хоть в какой-то порядок. Она все еще нетвердо поднялась на ноги и пошла в сторону Сорок второй улицы: в том месте, где она пересекалась с Шестнадцатой, было много дешевых магазинов, где ее вид никого не смутит.

В лавке, торгующей всякой всячиной, Татьяна прошлась между рядами, заглянула в одно из выставленных на продажу зеркал — нет, косметика, слава Богу, не расплылась, вот что значит хорошее качество, — но все равно ее облик оставлял желать лучшего. Бледная, как смерть, с трагическим алым ртом, с растрепавшимися волосами, блузка на плече порвана… Она быстрым движением стерла помаду с губ, взяла с прилавка какую-то трикотажную кофточку, набросила на плечи, прошла к теснящимся в углу полкам с обувью, примерила первые попавшиеся парусиновые тапочки, показавшиеся ей неброскими, по пути к кассе схватила какие-то сомнительные джинсы, вытянула из пачки в сумке купюру. В лавке было довольно много народу, так что хозяин, бойко отсчитав сдачу, кажется, не обратил на нее особого внимания. Она двинулась дальше по улице, выискивая какую-нибудь забегаловку, где можно было переодеться в туалете. Никаких забегаловок не попадалось, но она увидела подворотню и проскользнула в спасительную темноту, всунула руки в рукава купленной кофточки, с рекордной скоростью влезла в джинсы и, не оглядываясь, выскочила на улицу.

Она помнила, что когда-то в этих местах видела магазинчик, торгующий париками. Да, вот он, никуда не делся за эти годы: в его витринах выставлены головы из папье-маше, увенчанные прическами самых разнообразных форм и расцветок.

Магазин, по счастью, был еще открыт. В зале, где, кроме нее, была только пара молодых американок в бесформенных джинсах и майках, Татьяна примерила белокурый паричок в стиле Мерилин Монро, сочла его слишком привлекающим внимание, и выбрала, в конце концов, не слишком длинный парик каштанового цвета. Расплатилась и вышла, не снимая его с головы, на улице скрутила в пучок и тут же, купив у уличного торговца какую-то заколку, заколола свои новые волосы так, чтобы они казались максимально естественными. Вид у нее был достаточно дикий для европейца, но не настолько, чтобы бросаться в глаза в нью-йоркском метро, куда Татьяна и спустилась, по пути выбросив в мусорницу пакет со своей юбкой, купила жетон и прошла на платформу, с которой поезда уходили в Бруклин.

Ездить в метро с такими деньгами, какие шуршали у нее под локтем в дурацкой лаковой сумке, было более чем рискованно. Но Татьяна надеялась, что в своей новой одежде она сойдет за нищую нелегальную иммигрантку, возвращающуюся со швейной фабрики или с уборок в богатых домах, так что на ее сумку никто не позарится. В вагоне она забилась в дальний угол у окна: ей опять повезло, там, где она вошла, народу было еще не слишком много, и ей удалось занять свободное сиденье, а на следующих остановках вагон заполнился под завязку и разглядеть ее в толпе можно было только чудом.

Когда за темными стеклами вагона замелькали белые кафельные плитки станции «Church Avenue», Татьяна с трудом поднялась и начала потихоньку проталкиваться к выходу.

Глава 15

Дом на Тернер-Плэйс ничем не выделялся в ряду таких же закопченных билдингов, разве что тем, что он стоял последним — за ним начинались старые громоздкие особняки, окруженные такими же старыми деревьями. Когда-то только что приехавшей в Америку Татьяне эти особняки показались воплощением богатства, но очень скоро она разглядела давно не ремонтированные крыши с отвалившейся черепицей, облупившуюся краску на стенах, нестриженые газоны. Да и машины, припаркованные у этих домов, были сплошь старых моделей, в основном древние спортивные драндулеты, что говорило о преобладающем в этом районе цветном населении.

По вечерам здесь было очень небезопасно, но Татьяна так устала, что ей сделалось все равно. До Тернер-Плэйс она доковыляла без приключений — сгорбленная, еле плетущаяся фигура ни у кого не вызывала интереса.

Черные пластиковые мешки вдоль улицы, обшарпанная, плохо освещенная вывеска пыльной антикварной лавчонки, а попросту магазинчика, торгующего собранным на улицах выброшенным барахлом, равнодушный хозяин в ковбойской шляпе, из-под которой выглядывали седые космы, — здесь ничего не изменилось за эти годы. Хозяин все так же курил бесконечные косячки, его продубленное городским ветром лицо было иссечено морщинами. Он неспешно кивнул Татьяне в ответ на ее приветствие и проводил ее взглядом до дверей грязного подъезда, выложенного плиткой и прохладного даже в самую жару. Однако прохлада была единственным достоинством этого дома. Да и то сохранялась она только в подъезде, видимо, из-за особенностей постройки. В квартирах было вечно нечем дышать от жары, а в кухонных шкафчиках стенки шевелились от тараканов. Кроме того, здесь всегда отвратительно пахло смесью тяжелого пота, горелой селедки и арахисового масла, а также марихуаны, дешевого алкоголя и просто табака.

В первую же неделю ее приезда в Америку, когда она поселилась в доме на Тернер-Плэйс, в квартире, превращенной в общежитие для нелегалов, — на лестничной площадке пахло еще и трупом, и Татьяну поражало то, что никто не обращает на это внимания. Может быть, мне мерещится, — думала она, — может быть, это какое-нибудь средство от тараканов так жутко воняет… Но, в конце концов, запах сделался непереносимым, и в конце недели молчаливые полицейские вынесли из соседней квартиры черный пластиковый мешок с останками какого-то несчастного.

Перепуганная Татьяна тогда лихорадочно начала искать возможность съехать, вцепилась в Марка, владельца целой сети квартир-общежитий в разных концах Бруклина, и он выдал ей адрес дома на Кингс-Хайвей, где она и прожила первые свои полгода в Америке.

Войдя в подъезд, Татьяна вошла в тесную обшарпанную кабину лифта и нажала кнопку четвертого этажа.

Из квартиры 4С на лестницу выплывал запах жарящихся куриных ног. На Татьянин стук открыла белокурая молодая особа, раскрасневшаяся от плиты, и выжидательно уставилась на незваную гостью.

— Здравствуйте, — сказала Татьяна по-русски, безошибочно определив соотечественницу. — Вы не знаете, свободные места есть?

— Та ну, мамочка, какие там свободные места! — эмоционально воскликнула девушка. Ее акцент выдавал уроженку Украины. — Нас тут напихано… как только Марк не лопнет от жадности! Еще две перехородки поставил, змей!

Видимо, у Татьяны был ужасный вид, потому что украиночка вдруг замолчала и внимательно посмотрела на нее. В ее глазах мелькнул огонек сочувствия.

— А что, тебе ночевать нехде?.. Ну, проходи, у меня в комнате одно место есть, Марийка до выходных не приедет, она в Нью-Джози с проживанием. А завтра Марку позвонишь, у него всегда есть какой-никакой закуток. Может, даже и район получше будет, а то тут столько этих… африкан-американ, спасу нет!

Она провела Татьяну на кухню и усадила на колченогий стул…

— Я бы и сама тут жить не стала, если бы не чипово, — она выставила на застеленный дешевой клеенкой стол сахарницу, чашку, зажгла газ под чайником. — У нас тут постоянных-то нет, только временные… Мы с подружкой из Украины приезжаем уже третий раз, денег замолотим — и назад. Мацу катаем, у одного пейсатого. Видала? — она протянула к Татьяниному лицу маленькие крепкие руки. Ладони и пальцы были покрыты сплошной ороговевшей мозолью, более темной в середине и желтовато-прозрачной по краям. — Он ничего мужик, платит всегда вовремя, и нас с Валюшкой уже запомнил, сразу принимает на работу. Некоторые справку требуют, что джуиш… Знаешь, мацу не еврейкам нельзя катать! А этот ничего, спросил только, ну, мы сказали, что джуиш, он нас и взял. Может, и не поверил, конечно, но мы хорошо работаем, он нас теперь знает…

Она налила Татьяне кипятку из засвистевшего дурным голосом чайника, положила пакетик заварки, всыпала в чай три ложки сахарного песку.

— Ну, пей, пей, вон бледная какая!.. А потом пойдешь, приляжешь. На Марийкино место. Только белье я сниму, а то она приедет, ругаться будет. Ты уж сегодня так поспи. Сама-то нелегалка? На время или совсем?

— Не знаю еще, — выдавила Татьяна. От чаю ее развезло, как от хорошей порции спиртного. Она чувствовала, что, если сейчас не ляжет, уснет прямо за столом.

Девушка это поняла.

— Ну, допивай, пойдем. Меня Надя зовут. А тебя?

Татьяна шевельнула губами, собираясь назвать собственное имя, но передумала и сказала:

— Вера…

— Вот как хорошо, — развеселилась Надя, — Надежда и Вера, все, как положено! Ну, пойдем… Народ-то сейчас, в основном, отдыхает, потому что вставать рано на биржу, а кто-то еще с работы не пришел. Ты где работать собираешься? Хочешь, я тебя устрою мацу катать? Или можно Фаню попросить, она на швейке работает. Хочешь?..

Она открыла перед Татьяной шаткую дверь, отделяющую закуток-времянку от коридора, и впустила ее в крохотную, шириной в несколько шагов, каморку. В ней лежали два матраца: один широкий, другой узкий, и между ними оставался тесный — только ногу поставить — проход. Больше в комнатке ничего не было, кроме прибитой под подоконником полки. На ней стояло зеркальце на пластмассовой подставке и валялась какая-то нехитрая косметика. На широком матраце спала маленькая, как ребенок, девушка, второй был пуст.

— Это Валюшка, — понизив голос, сказала Надя. — Устала. У нее ручонки вообще как у куклы, вначале она даже плакала, так болели… Мацу катать трудно. А потом, когда мозоль нарос, привыкла. Я думала, она второй раз не поедет, тяжело. А она и второй раз, и третий поехала. У нее двое ребятишек, а мужа нет, в шахте завалило. Кто кормить будет? Государство? Сама знаешь, как оно у нас пенсии платит. Курам на смех.

Она проворно собрала белье с узкого матраца, подумав, накрыла голую подушку ветхим, но чистым полотенцем.

— Ничего, так поспишь одну ночь… Ложись, ложись. На тебе лица нет. Если в туалет ночью пойдешь, на меня не наступи, я с краю, с Валюшкой сплю, у меня вечно то нога, то рука с койки спадывает. И не заблудись тут у нас, ванная направо и еще раз направо. Нагородил Марк, как он не лопнет… Но ничего, ничего, он все равно хорошее дело делает: у нас денег-то нет за квартиру платить, а тут дешево. И документов не спрашивают. У тебя документы-то есть?.. Ты сумку под подушку положи. Мало ли что — ночью кто встанет, наступит, рассыплет, не дай Бог, затеряется или порвется какая-нибудь бумажка. Я-то за батарею прячу кошелек. Тут у нас, знаешь, проходной двор…

У Татьяны уже не было сил благодарить свою простодушную спасительницу, глаза слипались, а Надя все продолжала что-то говорить, говорить… Под монотонное журчание ее голоса Татьяна провалилась в сон.

Ей снился Георгий, лежащий в большом аквариуме, и Татьяна во сне понимала, что это морг, и она пришла на опознание. Какие-то люди в белых халатах окружали ее, а Георгий, абсолютно голый и бледный, как рыба, смотрел на нее оттуда, шевеля губами. Толстое стекло не давало звукам проникать во внешний мир, и Татьяна не могла расслышать ни слова. Георгий ворочал глазами, вяло шевелился, она хотела крикнуть: «Он жив, он жив, выпустите его!» — но горло сжималось, и она понимала, что стала немой. Ее охватило отчаяние. Чувствуя, что Георгия сейчас увезут и похоронят, Татьяна колотила кулаками по стеклу, ее мягко отводили в сторону, кто-то монотонно говорил: «Потому что вера… это вера… вера… вера…»

Она вскрикнула и проснулась, вся в холодном поту. Над ней склонилось чье-то лицо, и ей понадобилось несколько секунд, чтобы узнать Надю.

— Вера, Вера, проснись, — повторяла та, тряся ее за плечо. — Мы на работу уходим, а Марк сегодня приедет чего-то разгораживать, так ты его подожди. Все лучше, чем по улицам ходить. Он тебе сразу, может, и комнатку найдет… У тебя парик сполз. Ты что, пейсатая?.. Они все в париках ходят… Ну, ладно, мы побежали, а то, боюсь, опоздаем. Будешь уходить — дверь закрой на ключ, а ключ на кухне в шкафчик положи, под сахарницу.

Татьяна, моргая припухшими глазами и чувствуя себя оглушенной, двумя руками натянула сползший парик поглубже на голову. В неустойчивом мареве перед ее лицом мелькнул молчаливый силуэт худенькой Валюшки у дверей, потом дверь хлопнула и зазвонил телефон.

Сначала она не поняла, что и где звонит. Потом села, сунула руку под подушку и достала свою сумку, откуда раздавалась приглушенная трель. Покопавшись среди смятых денег, она выудила трубку и поднесла ее к уху так осторожно, как будто трубка могла выстрелить в нее.

— Танька… — поначалу она не узнала голос — он был хриплый, прерывистый, как будто язык у говорившего заплетался. — Это я. Я в Бруклине… Ты где?..

Глава 16

Марк был крупным мужчиной, лысеющим и неопрятным. Определить его возраст было трудно — что-то ближе к шестидесяти, но желтые, как у старого филина, глаза порой сверкали вполне молодо, когда его взгляд падал, например, на аппетитную попку молоденькой армянки, вышедшей на кухню в коротком халатике и молча заваривавшей чай. Или когда речь шла о деньгах.

Молясь, чтобы он не узнал ее, — память у Марка была еще о-го-го, — Татьяна повторяла, нервно тиская сумку:

— Мне нужна комната… желательно не здесь. Да, с мужем. Да. Сегодня. Ну, что тут удивительного — нам ночевать негде. Да, вот так вот и негде. Муж болеет, потерял работу. Да, денег на комнату хватит, а на квартиру — нет. Я работаю. Хаускипером. Какое это имеет значение? В Нью-Джерси. Пять дней в неделю. Марк, это что — допрос? Вы сдаете комнаты или нет?..

— Сдаю, сдаю, успокойся, — пророкотал Марк. — Но мне же надо знать, кому сдаю, правильно? Может, вы сбежите через неделю и денег не заплатите… всякие тут бывали. Говоришь, муж болеет? Чем?

— Ногу повредил на стройке, — сказала Татьяна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Ну, ладно, — Марк достал из кармана засаленную записную книжку. — Есть у меня одна комната. Хорошая комната, просторная. С мебелью. Да-а… Очень хорошая комната. Триста пятьдесят в месяц — это очень дешево. Продиктуй-ка мне ваши имена-фамилии. На всякий случай.

— Вера, — сказала Татьяна. Этим именем она воспользовалась вчера и решила его не менять. — Вера Вольф. Мужа зовут Георгий.

— Нелегалы? — спросил Марк, не поднимая глаз от книжки, в которой он царапал их имена.

Татьяна не знала, что ответить. Ответишь: нет, легальные, — еще, чего доброго, попросит показать документы… Она выбрала самый безопасный вариант.

— Приехали по гостевой, подали на политику, ждем.

— Ага, — понимающе протянул Марк, захлопывая книжку. Потом пристально посмотрел на Татьяну. — Из Ленинграда, небось?.. Ну, ладно. Вот тебе адрес, вот ключи. Этот — от квартиры, этот — от комнаты. Дверь из кухни, там увидишь. С тебя депозит и рент за месяц. Итого — семь сотен.

Татьяна была к этому готова. Она достала из кармана джинсов свернутые в тугую трубочку деньги — в основном, двадцатками, две пачки которых, к счастью, были среди тех, что Георгий успел сунуть ей в сумку в отеле. Остальные пачки содержали сотенные и пятидесятидолларовые купюры. Татьяна могла бы снять квартиру и даже, при желании, дом, но тогда неминуемо пришлось бы заполнять бумаги, а в их положении это было совершенно невозможно.

Марк с деланной небрежностью пересчитал деньги — его желтые глаза блеснули — и сунул их в бездонный карман своих штанов.

Татьяна взяла у него ключи и листок с неразборчиво нацарапанным адресом, прочитала адрес и чуть не рассмеялась. Судьба явно шутила с нею: это был адрес той самой квартиры на Кингс-Хайвей, где Татьяна провела первые полгода своей жизни в Америке.

— Спасибо, — сказала она, поднимая глаза на Марка. — Ну, я пойду.

— Увидимся через месяц, — добродушно ответил он, поворачиваясь к ней спиной. Но, когда Татьяна уже шла к двери, неожиданно спросил вслед:

— А мы с тобой раньше не встречались?..

Узнал все-таки, — подумала Татьяна с досадой, но, сделав над собой усилие, обернулась с удивленным видом:

— Со мной?.. Где? В Ленинграде?..

— Ну, ладно, ладно, — Марк махнул рукой. — Иди. Может, и обознался.

Шагая к метро, Татьяна заметила в пыльном окошке лавки грязный рюкзак неопределенного цвета. Она скосила глаза на свою нелепую лаковую сумку и решила, что, пожалуй, рюкзак в ее теперешнем обличье подойдет ей больше.

Хозяин все так же курил у дверей свою бесконечную сигаретку с марихуаной и чуть отодвинулся, убирая из дверного проема побитый носок старого ковбойского сапога, которым он упирался в давно не крашеный косяк.

Татьяна поздоровалась, он равнодушно кивнул. Она боком протиснулась в лавчонку и растерянно огляделась среди открывшегося ей грязного развала вещей, выброшенных хозяевами на помойку и собранных старательными бродягами для хозяина лавки за гроши. Здесь были разрозненные тарелки из некогда прекрасных французских сервизов, основательно покрытые грязью, но все еще блестевшие кое-где позолотой. Сломанные стулья. Пластмассовые мыльницы. Серебряные подсвечники начала века. Прохудившиеся кастрюли и сковородки. Стеклянные лампы, рваные абажуры, обтрепанное страусиное боа, флакончики из-под духов и выцветшие коробочки, обтянутые когда-то ярким розовым шелком. Тазы. Грязные коляски. Эмалевый кувшинчик для омовений. И маленькая копия ван-гоговских «Подсолнухов» — как лучик света из-под толстого слоя пыли и грязи.

Татьяна купила ужасный рюкзак, оказавшийся при ближайшем рассмотрении еще более грязным, а потом, не удержавшись, купила и «Подсолнухи». Равнодушный хозяин заломил за них целый доллар. Татьяна выложила деньги, там же, в лавке, запихнула картину и сумочку в рюкзак и вышла на улицу.

Ей следовало поторопиться.

До Кингс-Хайвей она добралась на метро без приключений: вагоны были почти пусты в это время дня, да никто и не позарился бы на нее в ее нелепой одежде и со страшным рюкзаком. Больше всего сейчас она напоминала одну из тех бездомных, что слоняются по улицам недавно и еще не совсем опустились.

Дом был старый, с вычурным подъездом, в узкие оконца которого были вставлены цветные стеклышки, и при взгляде на него у Татьяны чуть заныло сердце: как давно она, перепуганная обрушившейся на нее громадой Америки, впервые стояла перед этим парадным, глядя на ржавые пожарные лестницы и жесткие стебли плюща, увившие дом до самой крыши!..

Она вздохнула и вошла в подъезд.

Поднявшись на третий этаж, нашарила в кармане ключи, безошибочно выбрала один — кажется, это был тот же самый ключ, что и много лет назад! — и вошла в тесный маленький холл. Жалкая мебель здесь изменилась: тогда у стены стоял резной диванчик, обитый грязным золотистым бархатом (в нем водились блохи, и сидеть на нем было небезопасно), а напротив — тяжелый телевизор в виде тумбочки. Теперь диванчик, слава Богу, исчез вместе с блохами, и телевизор был другой, поменьше. Напротив него громоздился важный пухлый диван, ситцевая обивка местами прорвалась, огромные аляповатые цветы на ней утратили первоначальный цвет.

Помедлив в холле секунду, Татьяна прошла дальше, на кухню. В дальнем ее конце была голубенькая фанерная дверь. За эти годы она стала, впрочем, грязно-серой. Татьяна вставила в замочную скважину ключ, открыла дверь и вошла. Убожество «хорошей меблированной комнаты» вовсе не поразило ее. Она была к нему готова, не то что тогда, в прошлой жизни. Меблировка состояла из двух матрацев и крохотного шаткого столика. Зато здесь было светло: два окна, одно в торцевой стене, другое — в боковой придавали комнатушке веселый вид. Татьяна села на матрац и устало скинула рюкзак. Ей хотелось прилечь, все тело болело, но разлеживаться было некогда.

В ожидании Георгия она вышла на Кингс-Хайвей, зашла в аптеку и купила дорожную аптечку, потом набор простыней, два полотенца, зубные щетки и пасту, чайник, две чашки, две миски, ложки, вилки, кастрюлю и курицу в супермаркете. Больных и раненых полагается кормить куриным бульоном — она была в этом уверена с детства.

Вернувшись к себе, Татьяна застелила матрацы простынями, вспомнила, что не купила подушки, но деваться было некуда, и она положила в изголовье в качестве временной меры свернутые полотенца. Достала из рюкзака «Подсолнухи», тщательно обтерла на кухне от пыли и грязи, углядела на стене гвоздик и повесила картину. В комнатке стало еще светлее.

Потом опять вышла в кухню, ополоснула новый чайник, налила в него воды и поставила на плиту.

Она пыталась себя занять каким-то полезным делом, но руки не слушались и дрожали. Мысли все время возвращались к Георгию. По телефону он не пожелал ей объяснять, где находится, и голос у него был такой, будто он сильно пьян.

Татьяна пошла в ванную, умылась ледяной водой, стараясь не обращать внимания на грязь и плесень, ползущую по стенам, сняла парик и причесалась, глядя в зеркало с отбитым краем (плохая примета), потом вернулась в комнату, сунула парик в рюкзак. У нее под пальцами приглушенно запиликала трубка. Татьяна достала телефон.

— Это ты?.. Да, с полчаса, как приехала… 1773 Ист 12 Стрит. Квартира 3С. Я жду.

Георгий появился минут через пятнадцать. Татьяна услышала легкий стук во входную дверь с кухни, где она перемывала купленную посуду, и метнулась через холл. Открыла — Георгий стоял на лестнице и улыбался. Татьяну поразила его бледность, от которой лицо казалось сильно напудренным, как у Пьеро. Она протянула к нему мокрые руки, Георгий, сильно хромая и продолжая улыбаться застывшей улыбкой, прошел в холл мимо нее, чуть обернулся, молча спрашивая, куда идти, миновал кухню, вошел в приотворенную дверь их теперешнего жилья, — Татьяна растерянно следовала за ним по пятам, — и упал без сознания, не дойдя до матраца двух шагов.

Глава 17

Рана выглядела ужасно. Татьяне всегда казалось, что она не боится крови, но теперь выяснилось, что между порезанным пальцем и огнестрельным ранением существует немалая разница. Когда она, кое-как перетащив враз отяжелевшего Георгия на матрац, расстегнула рубашку и вытащила окровавленный ком, бывший когда-то гостиничными полотенцами, в глазах у нее потемнело.

Развороченная, посиневшая по краям плоть выглядела настолько скверно, что Татьяна решила — все бесполезно, ранение смертельно, она останется одна с трупом на руках.

Но, взглянув на бледное лицо Георгия, она крепко прикусила нижнюю губу и приказала себе немедленно собраться и подумать. Лихорадочно роясь в аптечке, она вспоминала какие-то обрывочные сведения, полученные из книг и давних занятий на кафедре медицины — спасибо военизированному советскому строю, заставлявшему студенток гуманитарных вузов получать дипломы медсестер.

Гораздо страшнее было бы увидеть в боку Георгия, вот здесь, чуть левее и выше, аккуратную дырку: она ни за что не смогла бы определить, задеты ли внутренние органы, и Георгий уж точно умер бы от внутреннего кровотечения. А, судя по тому, что она видела сейчас, пуля прошла фактически по касательной, разворотив ткани и задев ребро. Насквозь промокший кровавый ком, валяющийся на полу, говорил о том, что крови Георгий потерял предостаточно — трудно представить, как он добрался в таком состоянии из Манхэттена в Бруклин.

— На метро, — сказал Георгий, Татьяна вздрогнула, взглянула ему в лицо и увидела, что он открыл глаза и смотрит на нее с вымученной улыбкой. — Прости, что свалился… Устал.

— Молчи, молчи, не разговаривай!.. — Татьяна тихо засмеялась, глотая слезы. — Бандит… Делает из меня сестру милосердия на старости лет… Как я это буду перевязывать, скажи? Тут же швы накладывать надо! И укол… не помню, от заражения крови? В общем, какой-то пенициллин…

Она сдвинула брови, соображая. Потом прикрыла рану несколькими стерильными салфетками из аптечки и схватила телефонную трубку.

— Алло? Сол? Соломончик, выручай, у меня опять корень воспалился! Ну, да, Таня, Таня… У меня просто ни минуты свободного времени! Я забегу, и ты мне дашь пенициллинчику, лады?

Она вдруг вспомнила, в каком она виде, и представила чистенький офис зубного врача Соломона Беренштейна, в который она входит в своих более чем странных джинсах и парусиновых тапочках на босу ногу. В ту же минуту Сол сказал:

— Танька, не пудри мозги. Я тебя по телеку видел. Давай адрес, я сейчас приеду.

Татьяна растерянно посмотрела на Георгия. Его синие глаза блестели лихорадочным блеском, но взгляд был прежний: внимательный и острый.

— Ты ему доверяешь? — спросил он так, будто слышал весь разговор.

Татьяна растерянно кивнула.

— Он из Питера… мы в одном классе учились…

— Хорошо, — Георгий кивнул и откинулся на подушку. Его лицо было уже не белым, а синеватым, вокруг носа и губ залегла тень.

Ее сердце сжималось от страха, когда она быстро продиктовала адрес — офис Соломона находился буквально в двух шагах, и нагнулась к Георгию.

— Что?.. Что?.. Тебе плохо, да?

Георгий слабо шевельнул рукой — это, видимо, означало беспечный взмах:

— Ничего… не бойся… просто усталость… я же… лезный…

Глаза у него закрылись, голова упала к плечу.

Сол вошел в комнату с выражением озабоченности на круглом лице. Его вьющиеся, когда-то черные, а теперь наполовину седые волосы, как обычно, стояли дыбом. Эта львиная грива на маленьком туловище делала голову Сола непропорционально большой, в школе его дразнили Головастиком.

Сол поставил на пол кейс, посмотрел, нахмурившись, на Георгия, на окровавленные полотенца на полу и повернулся к Татьяне.

— Где руки помыть?

Она бегом проводила его в ванную, молясь, чтобы никто из жильцов не вернулся внезапно с работы.

— Что это у тебя на голове? — спросил Сол, моя руки. На убогость помещения он, вроде бы, не обратил ни малейшего внимания, но Татьяна заметила, что он по-кошачьи отстраняется от грязных стен и старается не задеть краев раковины рукавами белоснежной рубашки.

Татьяна машинально поправила короткие черные пряди.

— Да вот, — сказала она, силясь улыбнуться. Глаза Сола в расколотом зеркале внимательно наблюдали за ней. — Меняю имидж…

— Ясно.

Неся перед собой вымытые руки, Сол впереди нее вернулся в комнату.

Колдуя над раной, доставая из кейса одноразовый шприц, он говорил будничным тоном:

— Когда я увидел в новостях этот сюжет, я подумал, что копы совсем свихнулись. Про тебя, конечно, можно что угодно подумать, ты же чокнутая… но в то, что ты зарезала молодого любовника в собственной квартире… да еще с особым садизмом… В общем, я сразу понял, что это не про тебя. Ладно, ничего не говори, захочешь — потом расскажешь. Могла бы сразу ко мне прийти. Я еще помню, как ты у меня математику списывала.

Он ловко перевязывал развороченный бок Георгия, как будто всю жизнь провел в полевых госпиталях, а не за мирным трудом зубного врача.

— Повезло твоему приятелю… Это не вы вчера перестрелку в «Американе» устроили?.. Ребро треснуло, но это для здорового мужика ерунда… Бегать не сможет некоторое время… Придется отлежаться. Крови, правда, много потерял, судя по его виду. Дашь ему красного вина. Яблоки. Печенку… Сладкий чай. Рецепт на железо я выпишу, купишь в аптеке, пусть жрет железо, как беременная женщина. А это пенициллин. Как я понимаю, он всю ночь с этими полотенцами шастал?.. Ну, я сделал все, что мог. Надеюсь, обойдется без сепсиса. Мужик здоровый. А температура должна пройти, только пенициллин не забывай давать.

Сол начал укладывать кейс. Татьяна сделала шаг и крепко обняла бывшего одноклассника. Его растрепанная седеющая голова оказалась на уровне ее шеи — он всегда был самым маленьким в классе.

— Ладно, ладно! — Сол выставил перед собой квадратные ладони с волосатыми пальцами. — Может, тебе денег надо? Счета-то твои, наверное, арестовали?.. И потом… ты что, собираешься в этом тараканнике жить?

— Собираюсь, ага… некоторое время, — Татьяна кивнула, смаргивая слезинку. — Ты не беспокойся, тут лучше. А деньги у меня есть, спасибо.

— Спасибо, доктор… — Георгий пришел в себя и смотрел на них с низкого матраца.

— Ладно, — буркнул Сол. — Выздоравливайте. У меня полный офис больных, Танька. Все как сбесились — у одного зубы, у другого огнестрельное ранение, — он хмыкнул и подхватил с пола свой кейс.

— Соломончик, — сказала Татьяна ему в спину, проводив его до дверей квартиры, — Я этого никогда… никогда не забуду.

— Ага, — ответил маленький доктор, не оборачиваясь. — Будем считать, что мы квиты: ты со мной на выпускном танцевала. Единственная из всех девчонок.

Он, так и не обернувшись, заспешил вниз по лестнице.

Татьяна, не зная, что сказать, подождала, пока его лохматая голова скроется внизу, и вернулась в квартиру.

Георгий уже не лежал, а сидел на матраце, поскрипывая зубами и силясь разглядеть аккуратную повязку.

— Ты что!.. — всполошилась Татьяна, закрывая за собой дверь. — С ума сошел!.. Ляг немедленно! Я тебе сейчас сварю бульон… нет, я поставлю бульон вариться и сбегаю за вином, — она остановилась и улыбнулась. — Как в студенческие годы. «Тонечка сгоняла за „Кубанскою“, то да се, яичко, два творожничка…»

— «Он грамм сто принял, заел колбаскою и сказал, что полежит немножечко», — продолжил Георгий. Голос у него был нетвердым от слабости, он снова лег, откинувшись на спину, и зажмурился от боли при неловком движении.

Татьяна нагнулась и прикоснулась к его лбу губами. Лоб был горячий. Георгий поднял руки и притянул ее к себе с почти прежней силой. Но это движение, видимо, причинило ему боль — Татьяна услышала, как он скрипнул зубами, и осторожно высвободилась.

— Не дергайся, — прошептала она, поглаживая его руки. — Лежи спокойно. И не скрежещи зубами, а то Солу придется тебе новые вставлять. А мы и так перед ним в неоплатном долгу… Поспи, а?

Он качнул головой и постарался улыбнуться.

— Не хочу я спать. На том свете отосплюсь. Сядь, посиди вот тут. Расскажи мне, как ты добралась, где ночевала.

— Типун тебе на язык! «На том свете», — передразнила Татьяна. — Ночевала в общаге для нелегалов, ничего интересного. Когда убежала из отеля… Ох, до сих пор не понимаю, как мне это удалось… В общем, убежала, а потом, как заправская шпионка, переоделась прямо в подворотне… парик купила…

Телефон зазвонил.

— Наверное, это Соломончик, — сказала Татьяна и успокаивающе улыбнулась. — Забыл что-нибудь важное сказать. — Она взяла трубку. — Алло?

— Ну что, сучка, добегалась? — проскрипел знакомый голос. — Теперь все. Скоро увидимся. Бай-бай, бэби!

Говоривший неприятно хохотнул и дал отбой.

— Они? — спросил Георгий. Его глаза блестели, на скулах выступили красные пятна. Татьяна молча кивнула, сжимая трубку.

— Ни хрена, Танька, — хрипло сказал он и накрыл ее руку своей горячей ладонью. — Не бойся. Они нас не найдут. Прорвемся, шпионка моя… — Он прикрыл глаза, потом снова открыл и посмотрел на нее пристально и без улыбки. — Не помню, леди, говорил ли я вам… Вы полностью в моем вкусе.

Глава 18

К полуночи небо нахмурилось, низкие облака придавили к земле верхушки деревьев, и улица за окнами выглядела угрюмой.

В комнатке было два окна, днем это придавало ей светлый и веселый вид, даже несмотря на убожество обстановки. Но сейчас, когда явно собиралась гроза, ничем не занавешенные окна демонстрировали готовность небес ударить громом, ослепить молнией, развеять по ветру.

Татьяна осторожно, чтобы не потревожить Георгия, шевельнулась на узком матраце. Георгий спал тяжелым сном, от его тела шел жар, и Татьяна боялась закрыть глаза, боялась заснуть — и смотрела на низкие черные тучи и временами выбивающееся из-за них светлое мутное пятно луны. Она поежилась и постаралась свернуться в комочек. Одеял не было, а под простыней она озябла.

Отвернувшись от окна, Татьяна придвинулась ближе к Георгию, обняла себя руками за плечи и, глядя в стену, стала думать о том, как быть дальше.

Главной и самой первой задачей было поставить на ноги Георгия.

Вечером ей удалось напоить его бульоном и почти ни с кем не столкнуться на кухне. Жильцы пришли с работы приблизительно в одно и то же время, и, к счастью, она успела до этого времени сварить курицу и вскипятить чай. Она ничего не имела против соседей, но сейчас ей не хотелось ни с кем общаться. Да они и сами не стремились к знакомству — каждый был измучен тяжелой работой и озабочен собственными проблемами. Татьяна слышала, как они бренчат на кухне кастрюлями и сковородками Потом двое или трое посидели с полчаса у телевизора в холле отправились по своим углам. Так что единственный, кого она встретила, когда делала Георгию крепкий сладкий чай, был пожилой, невысокий, спортивного сложения человек с совершенно седыми волосами и прямой осанкой военного. Он сдержанно поздоровался, спросил: «Соседи?» — и, не проявляя дальнейшего интереса, поставил в шкаф аккуратно вымытую тарелку и ушел к себе.

Татьяна была рада, что сосед не пустился в расспросы, хотя у нее готов был ответ, который она дала еще Марку: муж повредил ногу на стройке, теперь болеет. Напоив Георгия чаем, она заставила его выпить пенициллин и вышла в аптеку купить железо. На улице к тому времени уже стемнело, и освещенные окна дежурной аптеки ярко выделялись на фоне опущенных жалюзи соседних магазинчиков. В воздухе чувствовалось тяжелое стеснение, дневная духота, казалось, сгустилась и облепила здания, тротуары и прохожих. Татьяна купила большой флакон темных таблеток железа и поспешила назад, почувствовав внезапный страх, подхвативший ее, как порыв ветра.

Когда она, стараясь не бежать, чтобы не привлекать внимания, входила в подъезд, от дома тихо отъехала машина с потушенными фарами.

Георгий спал, и Татьяна не стала его будить, но долго стояла у окна, напряженно вглядываясь, пытаясь понять, почудилось ей это странное, зловещее движение, или просто один из соседей по дому поехал куда-нибудь на своем автомобиле, не сразу включив огни.

На улице больше не было ничего необычного, вот разве что темнота сгущалась как-то особенно быстро и от этого казалась угрожающей.

Она стала раздумывать о том, как могло случиться, что их выследили.

Марк?.. Но какое Марк может иметь отношение к этим российским головорезам?

Впрочем, ничего сбрасывать со счетов не стоило. Ей еще тогда показалось, что ловкий хозяин ее узнал. Внезапно руки у нее похолодели. Она вспомнила о том, что случилось с Аликом, и подумала про Соломона.

Сол! Если она права, и Марк узнал ее и выдал бандитам, за ними следят с первого мгновения их появления здесь. Соломончика могли видеть, когда он приходил к раненому… Страшно подумать, что они сделают с маленьким доктором. А у него жена, дети, старенькая мама… Если бандиты пожалуют к нему, вся его семья может погибнуть вместе с ним. Предупредить!..

Татьяна тихонько выбралась на кухню, включила свет. В квартире было тихо, пахло плесенью, пылью, жареными куриными ножками, из-за стены слышался чей-то храп, один из жильцов заворочался, потом затих. В ванной капала вода, и этот звук тоже был отчетливо слышен.

Если она будет разговаривать здесь, ее могут услышать. Кто-то из соседей может проснуться. Как же быть? К Соломончику могут прийти как раз сейчас, ночью. Надо выйти на лестницу… Сжимая в руке телефонную трубку, Татьяна на цыпочках подошла к входной двери и прислушалась. Кажется, все было тихо. Она осторожно повернула ключ, приоткрыла дверь — с лестницы в квартиру упал тонкий луч света. Затаив дыхание, Татьяна приоткрыла дверь еще чуть-чуть — и услышала шаги. Они были тихими, как будто человек ступал крадучись, но в ночной тишине лестничной клетки раздавались вполне отчетливо. И они не приближались и не удалялись — три шага вперед, три шага назад. Сторож.

Татьяна в отчаянии прикусила нижнюю губу. Она не знала, что теперь делать. Ладони стали влажными, по спине пробежал холодок. И в это время сзади раздался тихий, но отчетливый голос:

— Закройте дверь, Татьяна Владимировна.

Татьяна вздрогнула и застыла, боясь повернуться. Колени у нее стали слабыми, в голове зашумело. В обморок бы не грохнуться, — пришла вялая мысль.

— Закройте дверь, — повторил голос. — Только тихо.

Татьяна подчинилась, как сомнамбула. Дверь не скрипнула, лучик света с лестницы угас. Она медленно обернулась.

Мужчина стоял в проеме кухонной двери, спиной к свету, но она его узнала. Давешний сосед. Короткий ежик седых волос, прямая осанка. Он сделал шаг вперед, выключил свет на кухне и включил жиденький торшерчик с драным абажуром в холле. Слабый свет осветил его невозмутимое лицо.

— Присядьте, Татьяна Владимировна. И успокойтесь.

Его голос был ровным, без эмоций. Татьяна послушно опустилась на жалкий диван, продолжая стискивать телефонную трубку.

— Не волнуйтесь, — он мягким, неслышным, кошачьим движением приблизился к ней и встал напротив. Где-то она уже видела такую выверенную пластику, такую точность и грациозность каждого жеста…

Лицо соседа казалось вырезанным из камня. Его губы чуть улыбнулись Татьяне, наверное, чтобы успокоить, но она еще больше съежилась от этой улыбки, в которой серо-голубые холодные глаза не принимали участия.

— Я не из той команды, — сказал он, мотнув подбородком по направлению к входной двери. — Из другой. Прямо противоположной. Так что расслабьтесь, я вас не укушу.

— Вы… полицейский? — тихо спросила Татьяна. — Ей приходилось слышать о полицейских, контролирующих так называемую «русскую мафию» в Нью-Йорке — многие прекрасно владели русским языком. Значит, полиция…

— Нет, — ответил сосед спокойно. — Я не полицейский.

Он, похоже, не собирался растолковывать ей, кто он такой. Татьяна и не ждала объяснений, у нее оставалось слишком мало времени: она хотела поскорей предупредить Сола.

— Послушайте, — сказала она, — вы не собираетесь меня арестовывать или что-нибудь в этом роде?

— Нет, — сосед качнул головой.

— Тогда позвольте, я позвоню.

— Беренштейны уехали вечером в горы. Всей семьей, — буднично произнес сосед. — Вам не нужно им звонить и не о чем беспокоиться.

Татьяну охватила смесь страха и облегчения. С Соломончиком все в порядке, слава Богу… Но кто этот человек? Откуда он все про нее знает — даже отчество?

— Вы, Татьяна Владимировна, как зверь, который бежит на ловца, — сказал сосед, покачиваясь с носка на пятку и заложив руки за спину. — Пока вы скрывались по мотелям, отследить ваш маршрут было трудно. Впрочем, вы нам были нужны только в качестве магнита для тех, — он опять мотнул головой в сторону лестницы, — кто за вами охотится. Дерзкая вылазка в «Американу» почти позволила нам выйти на ваших… хм… друзей, но вы исчезли, а их босс не появился. А потом вы каким-то чудом оказываетесь прямо здесь, у меня под носом. Вы что, случайно взяли адрес? В русской газете?

— Нет, — Татьяна качнула головой, медленно приходя в себя. — Я здесь жила когда-то. Давно. Мне показалось, тут будет безопасно.

— Ага… Вот оно что. Ну, что ж, Татьяна Владимировна, вам, видимо, придется еще немного побегать. Это печально. Но сейчас вы будете только путаться у меня под ногами. Я бы мог, конечно, позволить им увезти вас и отправиться за ними, чтобы выйти на босса. Но это, пожалуй, безнадежно для вас, Татьяна… Владимировна. Это только в боевиках герой в одиночку спасает заложников. А в жизни… боюсь, мне было бы не до вас. Поэтому я предлагаю вам сейчас разбудить Георгия и тихо уйти. Я расскажу, как. Пойдемте.

Он впереди нее отправился в кухню, открыл дверь, секунду постоял над спящим Георгием, а потом вздохнул и тронул его за плечо. Георгий вздрогнул, открыл глаза, несколько мгновений вглядывался в лицо соседа, а потом хрипло выдохнул:

— Сашка!.. Ты как здесь?..

Глава 19

Гроза уже подобралась к городу, и где-то в стороне океана небо освещалось беззвучными вспышками. Первые капли дождя упали на остывший асфальт, порывы ветра выдували в узких проходах между зданиями заунывные звуки, как будто несколько музыкантов, готовясь сыграть грандиозный хорал, пробовали трубы в оркестровой яме.

Выскользнув из дома, Татьяна и Георгий оказались на заднем дворе, огороженном металлической сеткой и заставленном бачками с мусором. Тусклая лампочка освещала лишь небольшой участок перед дверью, и неожиданно зазвеневшая крышка мусорного бака, сорванного одним из порывов, заставила Татьяну вздрогнуть. Георгий стиснул ее руку. Его ладонь была горячей, но неожиданная встреча со старым другом пробудила в Татьянином спутнике запасы сил.

Александр взял «сторожа» на себя и проделал это с большой ловкостью: взъерошил седой ежик, потер лицо руками, расстегнул до половины спортивную куртку, превратившись в сонного похмельного мужика, вялого и безобидного на вид, вышел, зевая, на площадку. Там он потоптался, несколько раз чиркнул спичкой, сказал «ч-черт!..» и прошаркал в дальний конец. Сквозь приоткрытую дверь Татьяна и Георгий слышали его голос:

— Слышь, земляк… спички нету? Как узнал, как узнал… нашего мужика за версту видать. Тоже не спится? Я вообще в грозу спать не могу, с детства. Во, бля, слышишь, как воет? Бр-р… Так нету спичек? Ну, давай зажигалку…

Потом Татьяна услышала быструю возню, потом стремительные легкие шаги вниз и вверх по лестнице, и, через пару минут, голос Александра:

— Чисто. Гошка, пошел!

Они пробежали через площадку. Спустившись по лестнице к черному ходу, Георгий распахнул тяжелую дверь.

Теперь они пробирались через двор к дальнему концу, где, по словам Александра, сетка была порвана, и лаз вел во двор соседнего здания.

Дыра за мусорными бачками была не слишком большой, и Татьяна испугалась на мгновение, что раненый Георгий не сумеет пролезть в нее, не потревожив перевязанного бока. Но спутник просочился в лаз виртуозно, как кот.

В смежном дворе было так же темно, лампочка над подъездом раскачивалась от ветра. Пустые мусорные баки уже вовсю катались по асфальту — надвигался нешуточный шторм.

Выбравшись на соседнюю улицу, Георгий с Татьяной быстро пошли вдоль припаркованных у кромки тротуара машин, разыскивая ту, о которой говорил Александр: голубой «камаро» с вмятиной на правой передней дверце. Вереница автомобилей была длинной, и, когда их поиски увенчались, наконец, успехом, с неба хлестнуло отвесным дождем. Пока Георгий, чертыхаясь, отпирал двери, Татьяна успела промокнуть в своих парусиновых тапочках. Грязный рюкзак, в который она запихала аптечку, деньги и лекарства, неприятно коробился от влаги и царапал ей плечо. «Надо было купить спортивную сумку, а это барахло выкинуть к чертям», — с запоздалым сожалением подумала Татьяна, забираясь на переднее сиденье. Она не слышала, о чем разговаривали мужчины в комнате, пока Георгий одевался, но вести машину он решил сам: теперь уже отсутствие прав не играло никакой роли.

Татьяне хотелось спросить, уверен ли Георгий, что рана не помешает ему вести машину, но по выражению его лица видела, что в данной ситуации ее номер — последний, и лучше помалкивать в тряпочку. Понятно, что Александр — не простой товарищ, выучка видна за версту, и то, что они с Георгием старые знакомые, объясняет умение Татьяниного спутника бесшумно и грациозно двигаться, видеть в темноте, не терять присутствия духа ни при каких обстоятельствах и без промаха стрелять. Машину он тоже водил как ас, гораздо лучше Татьяны. Куда они несутся в грозу по грохочущим улицам, она не спрашивала. Мелькали размытые огни витрин, пустые улицы в сплошной пелене дождя, на черном небе вспыхивали молнии, и Татьяна вспомнила «Door's» и их «Мчащихся в грозу». Когда-то она так любила слушать эту вещь под шум дождя, сидя в уютном кресле с чашкой горячего чаю с лимоном… нет, лучше кофе! Татьяна съежилась на сиденье и чуть не застонала от невозможности счастья: чашки кофе в кресле, знакомого тепла своей квартиры, тишины и покоя, необязательных новостей по телевизору…

Георгий мельком взглянул на нее и ободряюще улыбнулся.

— Потерпи. Скоро приедем.

Телепат чертов, — подумала Татьяна сердито… А Георгий еще раз внимательно взглянул на нее и вдруг притормозил у промокшего зеленого козырька над освещенной дверью маленького магазинчика.

— Я сейчас, — сказал он, выскакивая из машины под дождь, и скрылся за стеклянной дверью.

Она вздохнула и сунула руку в рюкзак, нашаривая сигареты. Пачка куда-то завалилась. Татьяна сунула руку поглубже в брезентовые недра и внезапно ощутила под пальцами что-то, на ощупь похожее на тех набитых твердыми полимерными шариками зверушек, которых очень любят дети. У Татьяны в машине тоже валялась такая игрушка — симпатичный медвежонок, которого она иногда, для разрядки, брала в руки: набитое шариками тельце массировало ладонь, успокаивало и умиротворяло.

Татьяна зажала в кулаке странный предмет, которого никак не должно было оказаться в рюкзаке, и поднесла его к свету. Это был лоснящийся от грязи кожаный мешочек, очевидно, оставшийся от прежних владельцев. Кожаная тесемка, стягивающая горловину, была завязана на несколько тугих, слипшихся от времени узлов. Татьяна подцепила узел ногтем, но он не поддавался.

Дверца распахнулась — Георгий с двумя бумажными стаканчиками запрыгнул в машину, отряхиваясь от дождя, как вышедший из воды пес.

— Кофе, — сказал он бодро. — Горячий. Держи. Что это у тебя?

— Посмотри, что я нашла, — она протянула ему мешочек, и лицо Георгия стало серьезным, а взгляд — острым.

Он взял у нее находку, помял, взвесил на ладони.

— Где ты его взяла?

Татьяна пожала плечами, отогнула крышечку на стакане с кофе и сделала глоток. Кофе был скверный, как во всех этих забегаловках, но зато горячий.

— Нашла в рюкзаке.

— А рюкзак у тебя откуда?

— Я же тебе говорила… Купила в одной лавчонке, чтобы не отсвечивать лакированной сумкой при моем затрапезном виде. Хотела выбросить — уж очень грязный, но не успела. А что там, как ты думаешь?

— Не знаю, — Георгий качнул головой, отъезжая от кромки тротуара. В одной руке у него был стаканчик с кофе, находку он сунул в карман. — Сейчас доберемся до места, развяжем и посмотрим… Прикури мне сигаретку, а?

Татьяна вспомнила, что так и не нашла пачку, и снова начала рыться в рюкзаке. Отыскав, в конце концов, сигареты, она прикурила две — для себя и для Георгия, и стала смотреть в окно. Местность, по которой они ехали, заставила ее вздрогнуть. Это был район, пользующийся дурной славой. Большинство домов выглядели так, будто побывали под бомбежкой лет сорок назад. Жителей здесь было немного — в основном опустившийся сброд, наркоманы, бродяги и прочая шушера. По этому району даже днем ходить было небезопасно. Но Георгий, похоже, собирался где-то здесь остановиться: он сбросил скорость и ехал медленно, как будто высматривая номера домов на стершихся табличках, свет фар выхватывал из дождливой темноты груды мусора, выбитые стекла, заколоченные двери.

Внезапно Георгий, совсем сбросив скорость, свернул и остановился возле запертых ворот. Татьяна вглядывалась в темноту, а ее спутник вышел из автомобиля, повозился с вынутыми из кармана ключами и отпер висячий замок. Глухие ворота распахнулись, и Георгий махнул рукой Татьяне. Она пересела за руль и осторожно въехала в темный двор заброшенного с виду дома. Позади Георгий запер ворота на засов, предварительно навесив снаружи замок, и поспешил к ней.

— Подвиньтесь, леди!

Она послушно подвинулась, и он скользнул на водительское место, медленно провел машину в глубину двора — фары освещали такое же запустение и груды мусора, как на улице, — и въехал в совсем уже непроглядную черноту облупленной арки. Арка заканчивалась тупиком: выход на улицу был замурован, — и была достаточно глубокой, чтобы машину невозможно было обнаружить даже днем, с крыши или из окон соседних домов.

Георгий заглушил мотор, вышел, подождал, пока выберется Татьяна, и запер дверцы. Щелкнула зажигалка, при свете колеблющегося огонька Татьяна разглядела обшарпанную дверь и две выщербленных цементных ступеньки вниз. Георгий сунул ключ в замочную скважину, повернул, дверь отворилась без скрипа.

— Осторожно, ступеньки. Ноги не сломай.

Они спустились, Георгий запер за ними дверь и нашарил на стене выключатель. Татьяна зажмурилась от света, потом открыла глаза и поморгала. Помещение было просторным — что-то вроде студии с маленькой кухней. Окон не было, и вообще квартира выглядела нежилой, хотя и была полностью обставлена.

Татьяна бросила рюкзак на пол и прошла на кухню. Здесь в стенных шкафчиках стояли в стройном порядке коробки с сухими завтраками, консервы, чай, кофе, галеты, непочатая бутылка коньяка.

— Ого! — Она повернула кран, подождала, пока стечет муть и наполнила чайник. Возглас Георгия заставил ее броситься обратно в комнату.

Он сидел в кресле и что-то рассматривал. На журнальном столике валялся кожаный мешочек из рюкзака, тесемки были разрезаны, а на ладони Георгия… Она наклонилась, не веря своим глазам. Темные камешки, посверкивающие волшебными искрами, были пугающе красивы.

— Что это? — прошептала Татьяна.

— Опалы, — ответил Георгий. — Черные опалы. Мы с тобой богачи.

Глава 20

Татьяна бездумно смотрела перед собой. События, произошедшие с нею за последние пару недель, напоминали карусель, хаотические кадры непрерывного боевика, и ей казалось, что прошла целая жизнь с тех пор, как она в последний раз спокойно ехала на работу в своем добропорядочном, размеренном и скучном Нью-Джерси.

Теперь в ее активе были погони, переодевания, убийства, спрятанные клады, сказочные богатства… И рыцари без страха и упрека.

Один из этих рыцарей спал сейчас на диване беспокойным сном — несмотря на пенициллин, температура еще держалась, и раненый выглядел не блестяще.

Второй — маленький смешной зубной врач, — сидел сейчас со своей многочисленной семьей где-то в горах, отправленный туда третьим. И этот третий, обеспечивший Татьяне и Георгию возможность скрыться из-под присмотра бандитов, был явным ФСБшником — это по всему чувствовалось: по выправке, по умелости, с которой он «снял» сторожа на лестничной площадке, по его осведомленности, по манере говорить, даже по глазам, пристально-серым и прохладным.

Да что притворяться перед собой — ее-то любимый Георгий тоже был оттуда! Во всяком случае — раньше был. Удивился он, по крайней мере, совершенно неподдельно, когда увидел над собой лицо соседа. Это должно говорить о том, что Георгий ни сном, ни духом не знал о настоящей акции ФСБ. Или не должно говорить? Или у них там, как всегда, правая рука не знает, что делает левая?.. На прямой вопрос Георгий ответил: да, служили вместе, воевали в Афганистане… А может, не служили, а служат? Возможно, Георгий со своим мифическим кладом играет роль подсадной утки, призванной расправиться с мафией, орудующей и в России, и в Америке, и вообще в любой точке земного шара?.. А ее, Татьяны, роль во всем этом… Какая? Какое место она занимает в планах бывших соотечественников? А бедный Ники?.. А Алик?.. Пешки, бессловесные пешки!..

Она сдержала слезы и тихо, чтобы не разбудить Георгия, прошла за кухонную загородку. Налила себе остывшего чаю, попробовала и выплеснула в раковину. Зажгла газ, поставила чайник. Привычные движения не отвлекали от мрачных мыслей. Татьяна закурила неизвестно какую по счету сигарету и стала ждать, когда закипит вода.

Здесь, в этом бункере, не было даже окон, и невозможность понять, светает снаружи, или все еще ночь, нервировала ее. Спать она не могла. Нервное напряжение последних дней не давало расслабиться. Оставалось смотреть в стену и предаваться невеселым размышлениям. Ники… Алик… Работа… Дом… Нормальная жизнь…

— Не мучайся, — раздался сзади негромкий голос.

Татьяна вздрогнула и обернулась. Даже раненый, Георгий сохранил способность передвигаться неслышно, как кошка.

— Тань… — Георгий сел на круглый кухонный табурет, слегка поморщившись от боли в боку. — Я понимаю, о чем ты сейчас думаешь. И, честно говоря, не знаю, как могу доказать тебе, что все правда: и клад, и бандиты… И то, что встретились мы случайно. И то, что я давно не служу, Тань. Очень давно не служу. Ушел после одной истории… когда-нибудь расскажу. Но, даже когда служил, не имел отношения к карательным службам нашего ведомства. Я был совсем по другой части.

— Шпионаж? — саркастически усмехнулась Татьяна, вспомнив, с какой легкостью он ориентировался в Нью-Йорке, как прекрасно владел английским, не скрывал, что не впервые в Америке.

— Да нет, я для этого рылом не вышел, — усмехнулся Георгий. — Шпионы, Тань, это белая кость, голубая кровь. А мы — так, пушечное мясо. Коммандос.

Он протянул руку и взял Татьяну за локоть.

— Иди сюда, Тань, — его глаза, чуть блестящие от лихорадки, смотрели на нее пристально и печально. Под глазами залегли темные тени, губы потрескались. — Я тебя люблю. Я тебе говорил? Люблю. И не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Сам не знаю, как это вышло, что мне до такой степени повезло — просто небывало повезло: сижу на песке, а мимо проходит женщина, о которой я мечтал всю жизнь! А? Такое бывает?..

Он уже говорил, уткнувшись лицом в ее шею, в теплые волосы за ухом, бормотал бредово, так что Татьяна не разбирала некоторых слов. Потом Георгий поднял голову, отстранил от себя Татьяну на расстояние вытянутых рук и, пристально глядя ей прямо в глубину зрачков, четко отделяя слова одно от другого, сказал:

— Что бы ни случилось, Таня. Что бы ни случилось. Ты должна знать: я тебя люблю. И хочу, чтобы ты была жива и здорова. Чтобы ты жила спокойно. Но не так, как ты жила до меня, а лучше! Веселее, полнее, красивее, интересней! Я мечтаю объездить с тобой весь мир. Европу. Индию. Японию. Ты была когда-нибудь в Японии?.. А в Африке?.. А еще есть Тибет, Танька, с его загадками! Мы могли бы поискать Шамбалу… Представляешь? А Агрентина, Танька? Вилла в Аргентине…

Он вздохнул и чуть улыбнулся.

— Слава Богу, что мне не надо идти на предательство, чтобы достичь всего этого. Я сам по себе, Тань. Сашка помог мне по старой дружбе — век ему этого не забуду. Он подставился ради меня… Это большое счастье, Тань, что есть люди, готовые ради нас пойти на многое. И не из-за выгоды, а по дружбе. Ты прости меня, я немного раскис — ничего, иногда бывает полезно побыть мягким, как подтаявшее масло. Зато потом мы оба будем крепче железа, правда, Тань?

Он снова притянул ее к себе и шепнул на ухо:

— Я все решил. Ну его, этот клад. Пусть лежит себе, где лежал. Может, когда-нибудь… лет через сто… кто-нибудь еще его найдет. Сейчас, наверное, просто не время. Клады — они знают, когда им пора появляться. Изумрудов, правда, жаль. Но ничего, Тань, я в Мексике тебе куплю еще древнее — что-нибудь ацтекское, да?

Татьяна отстранилась:

— В Мексике?..

— Ну да, — он кивнул. — В Мексике. Там очень легко затеряться, я-то знаю, бывал там…

— Подожди, — Татьяна высвободилась. — Ты все решил, да? За себя и за меня, да? Ты, вообще-то, уверен, что я этого хочу? Или надеешься на то, что у меня нет другого выхода? Меня же полиция ищет, и все такое… Мне деваться некуда — или за тобой, или в тюрьму на всю жизнь, да? Ловко.

— Тань! — Георгий поднял руку, точно защищаясь. — Ты все это логично сказала. Только неверно, потому что исходила из неверного посыла. Сашка мне шепнул кое-что напоследок. У полиции, Таня, нет к тебе больше никаких претензий, кроме нескольких вопросов — все-таки убийство произошло в твоей квартире. Ребята подсунули копам и убийцу — маньяка-психопата, и улики. Нет, ты не думай — это был настоящий маньяк-психопат, не какой-нибудь невинный бродяга! Ребята свое дело знают. Так что ты, Тань, совершенно свободна. Как птица. И можешь, если хочешь, вернуться домой. Я просто думал… я понимаю, это было слишком самоуверенно с моей стороны. Но — все. Все, Таня. У меня к тебе никаких претензий.

Георгий выпрямился, синие глаза похолодели.

Татьяна почувствовала, что сердце у нее дрогнуло. Облегчение от услышанного, сомнения, усталость, нервное напряжение, любовь, обида — все сразу навалилось на нее, и она сползла на пол и заплакала, как маленькая, прикрывая лицо руками.

Через мгновение Георгий был рядом, но не прижимал ее, не тискал, не баюкал — давал ей пространство и волю, чтобы выплакаться. Просто сидел рядом, и она чувствовала локтем и плечом его надежное тепло.

Закипел чайник. Георгий выключил его, не вставая, но Татьяна уже взяла себя в руки, поднялась, оторвала кусок бумажного полотенца, тщательно утерлась, держась спиной к Георгию, потом взглянула на него через плечо чуть припухшими глазами и слабо усмехнулась.

— Герой чертов. Супермен. Дай похищенной невинной барышне сигарету, что ли…

Она заварила в двух чашках пакетики «липтона», отнесла их к журнальному столику в комнате. Георгий подал ей прикуренную сигарету, и некоторое время они молча курили, ожидая, пока чуть остынет кипяток.

— А эти опалы, — нарушила, наконец, молчание Татьяна. — Их не твой Сашка подсунул?

— Да нет, что ты, — Георгий покачал головой. — Ты преувеличиваешь возможности отечественной службы безопасности. С этими опалами, я думаю, ясно. Просто ты, Танька, наверное, такая дура, что тебе Бог помогает. — Георгий усмехнулся и погладил ее руку. — Повезло тебе, вот и все. Этот рюкзачок, я думаю, принадлежал какому-нибудь бедолаге-латиносу, старателю — в Мексике, ты знаешь, эти опалы добывают… Он пришел в США через пустыню, путем всех нелегальных иммигрантов, а тут либо умер на улице, либо спился, а его тряпье подобрал какой-нибудь бродяга и сдал в лавку за гроши. Вот и досталось тебе, Тань, старательское богатство.

Татьяна обхватила ладонями горячую чашку.

— Я что-то читала или слышала об этих опаловых копях, — сказала она медленно. — Вроде бы, черные опалы приносят несчастье своим обладателям. Хотя, конечно, когда мы… будем в Мексике, эти опалы очень пригодятся.

Георгий протянул через стол руку и погладил ее по щеке. Татьянино «когда мы будем в Мексике» сказало ему главное — она останется с ним. Он убрал руку и сказал обыденным тоном:

— Тогда надо решать, что с ними делать. Можно попробовать здесь продать — я бы мог найти кое-кого из старых знакомых… Но наши «друзья» могут помешать. Можно уйти в Мексику и так, деньги у нас еще есть. А там положить их в банк под кредит. Как ты думаешь, Тань?

Татьяна пожала плечами.

— Я не знаю. Мне кажется, лучше не рисковать… Зачем нам продавать их здесь, выводить бандитов на след? Кто их знает, может, у них везде свои люди. Видишь, как я с Марком прокололась? Кто бы мог подумать!.. Марк!..

Она покачала головой и заключила:

— В общем, я бы не рисковала. А в Мексике, ты считаешь, нам дадут под них ссуду?

— Любую, — Георгий уверенно кивнул. — В твоем мешочке, Тань, камешков, по крайней мере, на миллион. Это по приблизительным прикидкам. Может, и больше. Но не меньше, это точно. Удачливый был старатель. А может, это был курьер. В общем, неважно, кто он был, важно, что оставил нам хорошее наследство. Надо выпить за упокой его души.

— Ты что? — вскинулась Татьяна. — А если он жив?

— Не думаю, — Георгий с сомнением пожал плечами. — Был бы жив — не потерял бы их. Такие вещи только вместе с головой теряют. Но ты права, конечно. Тогда давай просто так выпьем. И пойдем спать. Завтра нас ждут большие дела, Танька!

Глава 21

О покупке подержанного автомобиля Татьяна договорилась по телефону, им пришлось только подъехать и забрать старый кадиллак с откидным верхом — громоздкое сооружение пожарного цвета, излюбленную машину жителей среднего Запада. Автомобиль, на котором они добрались до конспиративной квартиры, Александр велел им оставить там, в глухой арке двора, поэтому до обшарпанного дилершипа им пришлось сначала идти пешком, а потом ехать на автобусе. К счастью, это происходило днем, но даже днем Татьяна еле сдерживалась, чтобы не оглядываться затравленно по сторонам, и изо всех сил старалась идти спокойно, завидев какого-нибудь громадного негра в живописных лохмотьях или группу подростков дикого вида. Все-таки этот район был, наверное, хуже Гарлема. Жили здесь не только цветные, но ни один нормальный человек никогда бы не поселился в этих местах. Татьяна боялась, что, в случае чего, раненый Георгий не сможет справиться с возникшими трудностями, и, вместо того, чтобы уехать в Мексику, они, в лучшем случае, окажутся в полицейском участке. А в худшем — в морге.

Но, к счастью, все обошлось. Доехав до дилершипа, они забрали свою громоздкую покупку.

Пока Георгий расплачивался с пожилым флегматичным латиноамериканцем, у Татьяны в спортивной сумке, купленной взамен рюкзака, запиликал телефон. Это была Ирина.

— Тань, ты жива? — спросила она заплаканным голосом. — Я уж боялась звонить… Думала — убили… Ты где?

— Да нигде, — улыбаясь про себя, ответила Татьяна. — Просто на улице стою. Кадиллак покупаю. — Она рассмеялась и спросила: — Ирка, ты можешь себе представить меня на красном кадиллаке?..

— Ну, ты даешь! — Ирина, похоже, не знала, как реагировать. — Ты чего веселая такая?.. Я бы на твоем месте уже инфаркт заработала… с чего это у тебя такое настроение? Замуж, что ли, выходишь за своего бандита? Так вас обоих, как я поняла, его дружки ищут, а тебя еще и полиция… Найдут, испортят вам весь медовый месяц…

Татьяна и в самом деле ощущала странную легкость в мыслях. Может, дело было в солнечном дне, может, в реакции на передышку после постоянных встрясок… Она пожала плечами, как будто подруга могла ее видеть, и сказала:

— Не найдут. Мы уезжаем.

— Как уезжаете? — ахнула Ирина. — Куда?!..

— В Мексику, — Татьяна еще раз обернулась: Георгий закончил разговор с хозяином и шел к ней. — Ладно, Ир, я тебя целую, потом еще позвоню, все расскажу подробно. Сейчас мне надо бежать. Пока.

Она отключила телефон, засунула его в сумку и повернулась к Георгию.

Настроение у обоих, когда они уселись на потрескавшиеся кожаные сиденья, необъяснимым образом скакнуло вверх. Они выехали из города, позавтракали в придорожном ресторанчике миль через сорок, и Татьяна, расхрабрившись, остановилась у магазина и купила синее облегающее платье, белые лодочки, синий шарф в белый горошек и солнечные очки в белой пластиковой оправе. Переодевшись тут же в примерочной, она выбросила в мусорный бачок ужасные джинсы, кофту и парусиновые тапочки, а потом пошла в мужской отдел и купила Георгию замшевую куртку — тонкую и мягкую, красивого бежевого цвета.

Когда она в таком виде уселась за руль, повязав волосы новым шарфом и надев очки, а Георгий, смеясь, набросил куртку, они оба стали совершенно похожи на персонажей старого наивного боевика.

Поначалу они еще оглядывались по сторонам, но, когда красный кадиллак, послушно ревя мотором, вынес их на хайвей, Татьяна откинула верх, а Георгий развалился на сиденье. Из окон обогнавшего их автобуса на них с интересом смотрели пассажиры.

— Это ничего, что мы так светимся? — прокричала Татьяна, перекрикивая свист обтекающего ветровое стекло ветра.

— В каком смысле — светимся? — с улыбкой ответил Георгий. — В прямом или переносном?

«И правда — медовый месяц, — подумала Татьяна, глядя на его профиль с твердым подбородком и прямым носом. — Ирка точно выразилась». Она откинулась на сиденье, позволив ветерку слегка трепать ее волосы, дергать небрежно повязанный шарф, и, глядя на расстилающуюся впереди ровную ленту дороги, сказала:

— А может, надо было на поезде поехать?.. Валялись бы сейчас в купе, за рулем сидеть не надо…

— Ага, — откликнулся Георгий, — и через границу на поезде… Нет, я теперь эту замечательную машину ни на что не променяю! Ты посмотри, какой красавец! Весь в хозяина, ты не находишь?

— Да? — Татьяна сделала вид, что обиделась. — Интересно, почему это — в хозяина? И почему — весь?.. Что за сексистские штучки, сударь? А может, это вовсе даже кобыла? И, может, она, как раз, вся в хозяйку?

— Нет, — уверенно качнул головой Георгий. — Это никакая не кобыла. Не оскорбляй боевого скакуна. Во-первых, он красный.

— Ну и что? — не поняла Татьяна.

— Как это что?.. Что за необразованность? Ты что, не помнишь знаменитую картину великого художника Петрова-Водкина «Купание красного коня»?.. Это безобразие.

— Что безобразие? Картина?

— Нет, твоя необразованность. Первым делом, когда мы доберемся до Европы, поведу тебя в музеи. А то так и останешься неграмотной домохозяйкой.

— Домохозяйкой?.. — Татьяна приподнялась на сиденье и с интересом посмотрела на него. — Это так ты себе представляешь мое будущее?.

— Конечно, — Георгий энергично кивнул. — Во-первых, мы с тобой богачи и работать нам необязательно. Нам следует отдыхать, валяться на золотом песке, созерцать красоты природы, путешествовать и любить друг друга.

— А во-вторых?

— Во-вторых, женщина с маленьким ребенком не должна работать.

— Постой!.. — Татьяна возмущенно уставилась на него и даже сняла солнечные очки. — С каким это маленьким ребенком? Ты что, рассчитываешь, что я в сорок лет, как последняя идиотка, рожу тебе ребенка?!

— Ну, зачем же — как последняя идиотка? — успокаивающе заметил Георгий. — Ты вполне, я думаю, способна родить ребенка как умная… И вообще, Танька, ну, что ты вскинулась, феминистка ты несчастная? Неужели тебе самой не хочется иметь пацана… или девчонку… Представляешь, мы могли бы вот так ехать по белу свету, а на заднем сиденье сидели бы двое-трое детишек, вопили бы, пели, дрались…

— Ах, уже двое-трое?! — возмутилась Татьяна. — И, кстати, о песнях! Ты мне обещал спеть эту песню Филатова… Помнишь?

Георгий тряхнул головой, взглянул на нее — синие глаза весело блеснули — и запел во весь голос, чтобы перекричать шум ветра, со всех сторон обтекающего красные бока машины:

— Мы шатались на Пасху!..

По Москве по церковной!..

Ты глядела в то у-у-утро!..

На меня одного!..

Помнишь, в лавке Гольдште-э-эйна!..

Я истратил целко-о-овый!..

Я купил тебе пр-р-ряник!..

В форме сердца мово!..

Татьяна рассмеялась. Волосы Георгия растрепались от сквозняка, он тоже смеялся и пел — его голос отлетал назад вместе с ветром, проносящиеся мимо автомобили на секунду-две перекрывали его своим шумом, потом он возникал опять:

— Музыканты играли

Невозможное танго,

И седой молдаванин

Нам вина подливал…

Помнишь, я наклонился

И шепнул тебе: «Танька!..» —

Вот и все, что в то утро

Я тебе…

Выстрела они не услышали.

Глава 22

За окном щебетала птица. Щебетала так беспечно, так знакомо, так живо, что Татьяне на мгновение показалось: ничего не случилось, все хорошо, ей десять лет, и сейчас зазвенит будильник, войдет мама и скажет: «Танюша, вставай, в школу опоздаешь!..»

Она почти улыбнулась сквозь пелену сна, боли, действия лекарств, и уже собиралась открыть глаза, когда мозг предательски вспомнил…

Татьяна стиснула зубы, чтобы не застонать, и разлепила склеившиеся влажные ресницы.

Помещение, в котором она находилась, было до отказа заполнено трубками, экранчиками, блеском стекла, никеля и хрома, перемешанным с бледной зеленоватой эмалью и белизной простыней. Кровать, слегка приподнятая в изголовье, позволяла видеть кусочек окна, небо за ним, тонкую ветку, чуть колеблемую ветром. Поворачивать голову Татьяна не могла — не позволял сковывающий шею и верхнюю часть спины гипсовый корсет, — но она могла повести глазами немного вбок, и тогда в поле ее зрения попадала тумбочка с телефоном и небольшой лампой, а также сидящий под лампой медвежонок, которого Татьяна купила накануне их отъезда… Накануне…

Лучше было не вспоминать. Она и не вспоминала. В лицо следователя, приходившего к ней… когда?.. день назад? два? неделю?.. неважно, — Татьяна смотрела бессмысленным взглядом, не отвечая ни на какие вопросы — даже об имени и фамилии. Ну, ее имя они быстро выяснили. Но Татьяна, когда к ней обращались по имени, ничем не показывала, что это имя ей знакомо.

— Как вас зовут?..

— Не помню.

— Где вы живете?

— Не знаю.

— Куда вы ехали?

— Не помню…

— Как звали вашего спутника?

— Не знаю.

Ей помогало то, что ее общее состояние после аварии было тяжелым: переломы, сотрясение мозга, тяжелые ушибы внутренних органов. Можно было не притворяться, что ей трудно говорить — говорить и в самом деле было трудно.

Воздух в палате был пропитан запахом лекарств. Татьяна подняла глаза на жидкость в капельнице: вначале это было нечто розовое, теперь — нечто прозрачное. Голова болела, взгляд с трудом сосредоточивался на окружающих предметах. Дальние — окно, ветку — рассматривать было легче. Ближние расплывались, в глазах появлялась противная резь, выступали слезы. Татьяна закрыла глаза и сразу увидела Георгия — живого, веселого. Он сидел на песке босиком, в пыльном измятом костюме, и протягивал ей на ладони ее часы…

— Вы уронили, леди…

Слеза тихонько скатилась из уголка ее глаза, соскользнула к виску, щекоча кожу. Когда Таня была маленькой, она часто плакала в постели от обиды или какого-нибудь детского страха, и тогда слезы, катящиеся по ее лицу, затекали в уши. «Ну, рева-корова, опять полные уши слез», — говорила тогда мама, присаживаясь рядом.

Татьяна чуть шевельнула пальцами, точно хотела нащупать мамину руку на краю кровати. Но пальцы ощутили только прохладу чужой, казенной простыни.

— Таня! — раздалось над ухом. — Ты плачешь, Таня?.. Таня, проснись!

Георгий пропал. Но голос, звавший ее, был знакомым. Ирка…

Татьяна не спешила открывать глаза. Перед ее мысленным взором стоял грязный двор дилершипа, ленивый хозяин, красный кадиллак с откидным верхом. И Иркин голос по телефону: «Уезжаете? Куда?» И свой ответ: «В Мексику… ты можешь представить себе меня на красном кадиллаке?..»

— Таня!.. Танька!.. — в голосе подруги зазвучали слезы.

Татьяна медленно открыла глаза. Лицо Ирины колыхалось перед ней светлым размытым пятном. Рука с алым маникюром комкала бумажный носовой платок. Рука выглядела отчетливей, чем лицо, — возможно, из-за яркого лака. Татьяна смотрела на длинные ухоженные ногти и молчала.

— Таня!.. — Иринино лицо склонилось ниже. — Танечка, ты меня слышишь?..

Татьяна с трудом перевела взгляд на это лицо, теперь видимое еще менее отчетливо, рябившее перед глазами, заставляющее зрачки сужаться, как от яркого света.

— Это я, — всхлипнула Ирка, — я это, Тань… Я, Ирина! Ты меня помнишь, правда?

Татьяна молчала. Ее глаза постепенно привыкали к мельтешению, и она уже отчетливо видела наполовину съеденную помаду на пухлой нижней губе, поплывшую от слез тушь. Это была ее Ирка, единственная родная душа. Она плакала, смахивая слезы платком, шмыгала мокрым носом, быстро-быстро гладила плечо подруги.

Острая жалость кольнула Татьяну в сердце. У нее больше никого не осталось — только зареванная Ирка, плачущая у ее кровати, верная подружка, болтливая, смешная, хорошенькая, как кукла, Ирка. Единственный человек на свете, который плачет о ней, которому она нужна… Татьяна прерывисто вздохнула, пересохшие губы слегка шевельнулись… В глазах Ирины появилась искра — радость, даже восторг, безумная надежда…

— Танька! Ты меня вспомнила? Ну, вспоминай, вспоминай, Тань! — она низко нагнулась над Татьяниным лицом, зашептала, почти прикасаясь губами: — Георгий! Помнишь?.. Георгий… Вы еще с ним вместе… Он еще клад нашел… Тань, ты помнишь клад? Клад, сокровища… Где они, ты помнишь? Он тебе сказал, Таня?

Татьяна едва сдержалась, чтобы не отпрянуть. К счастью, гипс, сковывавший все движения, не давал пошевелиться, и ее порыв отразился только в легком дрожании ресниц. Она закрыла глаза, чтобы не смотреть на Иркино лицо. И услышала, как та встала, раздраженно прошлась по тесной комнате, остановилась у окна.

Потом послышалось пиканье набираемого номера.

— Это я, — сказал голос Ирины через несколько секунд. — Да, здесь. Вся в гипсе. Нет, я тебе говорю, она ничего не помнит! Откуда я знаю? Врачи говорят — амнезия. Ну, откуда я знаю? У нее все переломано. Да… Может, и вспомнит, а может, и нет. Я пыталась! Не ори на меня. Я тебе говорю, что пыталась!.. Нет, я хорошо пыталась… Что-что… Лежит, как колода, вот что. Даже рта не раскрывает. Такое впечатление, что она разучилась понимать по-русски. Я ее с трудом узнала. Хорошо, я попробую еще раз. Да, позвоню.

Послышался щелчок отключаемой связи, легкие шаги приблизились к кровати.

— Таня, — послышался голос. — Тань… Открой глаза, Тань! Ты помнишь… Ники? Ники. Таня!

Слезы кипели под веками, жгли глаза. Только бы не выкатилась слезинка!.. Только бы Ирина не заметила… Ее лицо было так близко, что Татьяна ощущала ее дыхание, пахнущее мятной резинкой. Почему-то этот запах вызывал тошноту, и тошнота помогла справиться со слезами. Ирина отодвинулась с легким вздохом, и Татьяна с невыразимым облегчением услышала шаги медсестры и легкое шарканье доктора Джиффоне.

— Я уже ухожу, — поспешно сказала Ирина. — До свидания, доктор. До свидания, сестра. — И ее каблучки начали удаляться, слегка постукивая по линолеуму, как капельки, срывающиеся с сосулек.

Татьяна открыла глаза.

— Как дела? — спросил доктор, улыбаясь. Его черные, как угли, глаза приблизились. — Что-нибудь болит?

Татьяна качнула головой. Доктор быстро осмотрел ее и, кажется, остался доволен. Отдав несколько распоряжений сестре, он снова повернулся к Татьяне.

— Поправляйтесь, — сказал он жизнерадостно. — Я зайду завтра. С вами все будет в порядке, вы увидите.

Он кивнул на прощанье и двинулся к двери.

— Доктор…

Он обернулся на тихий голос своей пациентки.

— Да?

Татьяна сделала над собой усилие и попыталась улыбнуться. Губы совсем не слушались.

— Спасибо, доктор, — сказала она. — Можно вас попросить?

— Да-да?..

— Дайте мне, пожалуйста, моего Тедди… медведя… Я хочу держать его в руках.

— Конечно, конечно! — Доктор в два стремительных шага вернулся к кровати и осторожно вложил игрушку в пальцы Татьяны. — Детская привычка, ха?..

Он улыбнулся и, помахав ей на прощанье, вышел из комнаты.

Татьяна прикрыла глаза и прислушалась. Птица, умолкшая было, снова защебетала где-то совсем близко. Солнечный луч переместился ближе к кровати, упал на безжизненную руку, согрел кончики пальцев, сжимающих мягкое тельце игрушечного медвежонка, набитое полимерными шариками. Татьяна пошевелила пальцами, сжала их плотнее. Шарики массировали ладонь. Некоторые из них имели неправильную форму и на ощупь казались тверже.

Глава 23

Женщина глубоко вдохнула свежий морской воздух. Ветерок, перебиравший ее волосы и подол длинного платья, пах водорослями и солью. Над тихим, ультрамариновым даже в темноте заливом висела, как апельсин, круглая оранжевая луна. Белый песок был еще теплым, и босые ноги приятно увязали в нем. Она подошла ближе к воде. Здесь песок стал твердым и прохладным, на нем почти не оставалось следов. Женщина днем никогда не выходила на пляж, несмотря на то, что этот кусочек белого песка, примыкающий к вилле, принадлежал ей, как и большой сад с кипарисовой аллеей. Если ей хотелось выкупаться днем, она плескалась в бассейне. Но по ночам любила гулять по своему кусочку пляжа. Тут она была совсем одна, и никто не мог помешать ей смотреть на залив, бродить по чистому белому песку, слушать шум прибоя. Разве что луна… но луна не мешала женщине и не пугала ее. Только люди.

Люди здесь были доброжелательны и приветливы, горничная, садовник и кухарка хорошо воспитаны, услужливы и молчаливы. Но она все равно всех сторонилась, не принимала участия в светской жизни, крайне редко выезжала с виллы. Примерно раз в месяц, правда, она позволяла себе поездки в театр, да иногда посещала отдаленный монастырь, выбирая время, когда там не было туристов.

Местные львы обратили на нее внимание, когда она поселилась здесь, и ее загадочность и отстраненность только способствовала их интересу. Но они, надо отдать им должное, не навязывались. Когда она отклонила несколько приглашений на банкеты, в клубы, в увеселительные поездки, от нее отстали и лишь иногда посылали цветы с краткими, изысканно-вежливыми пожеланиями здоровья.

Только вот сегодня днем… Посыльный принес небольшой пакет, красиво упакованный в цветную бумагу. Ей не от кого было получать посылок, и она хотела было отослать пакет обратно, но на нем не было ни имени, ни адреса отправителя. Подумав о бомбе и тут же высмеяв свою пугливость, она повертела пакетик в руках, размышляя, не выкинуть ли его в мусорное ведро. Но любопытство пересилило.

Женщина села в кресло и, взяв с письменного стола костяной нож, вскрыла пакет. Под бумагой оказался изящный бархатный футляр, а в футляре — серьги и кольцо с изумрудами. Она замерла. С первого взгляда было ясно, что этот гарнитур стоит невероятных денег. Не только камни, которые были изумительно хороши, но и работа, явно старинная, внушали благоговейный трепет. Женщина была очень богата, но ничего подобного ей держать в руках не доводилось. Не в силах оторвать глаз от драгоценностей, она придвинула к себе футляр. Кто, интересно, из местных графов Монте-Кристо мог послать ей такую вещь? Неужели чувства, внушенные ею, оказались настолько страстными, что кто-то из здешних богачей решился выложить безумную сумму на подарок? И как его расценивать? Как предложение руки и сердца? И что означает отсутствие имени отправителя? Ведь, по идее, даритель должен был, раздуваясь от самодовольства, написать на пакете свое имя во-о-т такими аршинными буквами, да еще золотом, чтобы у нее не оставалось сомнений в том, кто послал ей этот презент. Так что же происходит?..

Женщина вынула кольцо из его бархатного ложа и поднесла к глазам. От него исходила ощутимая аура нежности и покоя, почти видное глазу свечение — или это камни играли в послеполуденном свете, пробивавшемся сквозь шторы?

Она почти против воли положила кольцо обратно в футляр, отодвинула футляр от себя, потом снова придвинула, взяла кольцо и надела его.

На ее руках драгоценности выглядели хорошо — она всегда этому удивлялась. Ей казалось, что ее пальцы недостаточно изящны, и, когда ей говорили, что руки у нее очень красивой формы, она недоверчиво рассматривала свои небольшие, нервные сухие кисти со слегка выступающими суставами и продолговатыми ногтями.

Кольцо выглядело так, точно оно всегда принадлежало ей. Необычная оправа подчеркивала красоту камня. Женщина осторожно вынула серьги из их бархатных гнезд, поднесла к глазам, рассматривая, потом потянулась к зеркалу и надела украшения. Изумруды искрились, оттеняя зеленые глаза и делая кожу бледной и прозрачной. Она затаила дыхание. Снять это чудо, уложить обратно в футляр было выше ее сил. Она не могла с ним расстаться. Так и ходила до вечера, ловя свое отражение во всех зеркалах в доме.

Вот и сейчас, стоя босиком на песке у ночного залива, глядя на дрожащую и переливающуюся лунную дорожку, она временами машинально касалась пальцами серьги, то и дело бросала взгляд на кольцо, на изумрудные искры, дробящиеся в лунном свете.

Что-то странно ныло в ее душе, не давая успокоиться. Она удивлялась сама себе. Вовсе она не была такой уж страстной поклонницей драгоценностей, у нее никогда не тряслись руки при виде бриллиантов, золотых украшений, дорогих камней. Да, она любила камни, но, скорее, за их живую душу, — любые, даже гальки, обкатанные морем. Так отчего же этот неизвестно откуда взявшийся подарок так ранил и согревал ее сердце?

Женщина вздохнула и ступила в воду. Волны бросились ей в колени, вкрадчивые, как кошки, и подол платья намок, облепил ноги. Она тихо рассмеялась. И вдруг ей послышался ответный смех откуда-то издалека.

Она вздрогнула, потеряла равновесие, чуть не упала. Повернулась, глянула через плечо на берег и поспешно вышла из воды, напряженно всматриваясь в бархатную темноту. Огоньки соседних вилл как-то неожиданно погасли — или облако тумана накрыло побережье? С колотящимся сердцем женщина сделала несколько неуверенных шагов по направлению к калитке, ведущей с пляжа на виллу. Показалось — или действительно в темноте у кромки пляжа кто-то стоял?..

Она остановилась. Все страхи, которые, как ей думалось, были давно уже забыты и похоронены, вернулись во мгновение ока.

Чепуха, — убеждала она себя, безуспешно пытаясь унять зачастивший пульс. Тебя никто не найдет, никто не узнает, у тебя даже имя другое, да и кому ты нужна?.. Ты же потеряла память после аварии, и прошло уже два года, и…

Но тут же на ум приходили совсем другие, тревожные мысли: что с того, что ты сменила имя, гражданство, уехала из Америки?.. Они могли выяснить все — куда ты уехала, кем стала, могли узнать о твоем неожиданном богатстве… Могли выследить… найти.

Темная фигура на границе пляжа чуть шевельнулась.

Закричать… позвать охрану… садовника… нет, садовник спит в своем флигеле… А охранники, наверное, с другой стороны…

Кричать казалось унизительным, неприятным. Она сделала еще один шаг и остановилась.

— Не бойтесь, леди, — раздался из темноты спокойный голос.

Бродяга, — подумала женщина, — они, бывает, забредают на пляж. На тех, — нет, не похож, те заговорили бы по-русски. Да и не заговорили бы вообще, скорее всего… Просто выстрелили бы в лоб.

— Кто вы такой? — спросила она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. — Что вам здесь нужно? Это частный пляж.

— Вы можете называть меня Джордж, — бродяга, казалось, ничуть не смутился, его голос оставался по-прежнему спокойным. — А вас как зовут, леди?

— Вероника, — машинально ответила женщина. Она выбрала это имя еще тогда, почти не думая, скорее всего, от слов «вера» и «Ника» — победа.

Что это я? — подумала она со странным чувством. Еще не хватало знакомиться на пляже с бродягами.

— Я… — начала она и спохватилась: — Как вы сказали? Джордж?.. Вы англичанин? Американец?..

— Нет, — ответил незнакомец. — Но это неважно.

— Вы не можете здесь находиться, — сказала она, начиная раздражаться. Страх куда-то отступил. — Я же вам сказала — это частный пляж!

— Не сердитесь, леди, — сказал бродяга, делая шаг вперед. — Я просто не мог пройти мимо… Вы знаете, так редко случается встретить женщину, которая была бы полностью… полностью в твоем вкусе… в кои-то веки…

Хозяйка виллы застыла на месте.

— Это ты?.. — прошептала она, и ноги у нее подогнулись. Мягкий песок неожиданно оказался под ее коленями, бедром, ладонями… И крепкие руки, подхватившие ее, прижавшие к груди… И голос, голос — как она могла его не узнать?!..

— Танька, — прошептал голос ей в ухо. — Танька…

— Ты, это ты, — плакала Татьяна, не понимая, то ли она сошла с ума и бредит, то ли видит сон и сейчас проснется, то ли наступил конец света, и мертвые встают из своих могил.

— Я, это я, — повторил он, целуя ее. — Я же не мог не прийти… Я же не допел тебе песню…

Луна вздрогнула и спряталась за облаками. Но дорожка лунного света не исчезла совсем, а растеклась по воде расплавленным серебром, кое-где вспыхивающим изумрудными искрами. В кипарисовой аллее на вилле начали просыпаться птицы, пробуя охрипшие со сна утренние голоса.

Content

Ольга Дашкевич
ЛУНА НАД ЗАЛИВОМ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23