Джон Катценбах

Что будет дальше?

Глава 1

Едва переступив порог кабинета, он понял, что ему конец.

Он понял это по бегающим глазам врача, по тому, как едва заметно дрогнули его плечи, по той суетливости, с которой доктор отошел в дальний угол помещения к своему столу. В общем, теперь оставалось получить ответ лишь на более частные, но оттого не менее существенные вопросы: «Сколько времени у меня осталось? Насколько больно и тяжело мне будет?»

Долго ждать ответа не пришлось.

Адриан Томас внимательно наблюдал, как невролог теребит и тасует, словно колоду карт, пачку бланков с результатами анализов. Наконец врач, будто спрятавшись за тяжелой дубовой столешницей, откинулся в своем кресле, затем, словно передумав, резко качнулся вперед, посмотрел куда-то вверх и сказал:

— Результаты анализов подтверждают наиболее вероятный и ожидаемый диагноз…

Адриан этого ждал. Магнитно-резонансное обследование, электрокардиограмма, электроэнцефалограмма, кровь и моча, сканирование мозга, целый цикл когнитивно-функциональных тестов и обследований. Прошло уже больше девяти месяцев с тех пор, как он впервые заметил, что стал забывать то, что раньше, казалось, просто невозможно было выбить из его памяти. В один прекрасный день он, словно очнувшись, осознал, что стоит в хозяйственном магазине, перед прилавком с лампочками, и, хоть убей, не помнит, как сюда пришел и что собирался купить. В другой раз, прогуливаясь по главной улице города, он повстречал коллегу по работе и вдруг понял, что совершенно не помнит имени старого знакомого, с которым проработал буквально бок о бок, в соседних кабинетах, более двадцати лет. Ну а неделю назад он провел целый час за милейшей беседой со своей покойной женой в гостиной того самого дома, где они поселились после переезда в Западный Массачусетс. Покойная супруга даже присела в свое любимое кресло в стиле эпохи королевы Анны, с обивкой из шотландки, и просидела там, у камина, наверное, с час. Когда Адриану Томасу наконец стало понятно, что произошло, он тотчас же осознал и еще кое-что: никакие исследования, никакие компьютерные распечатки и цветные фотографии его мозга ничего не покажут и ничем не помогут ни ему самому, ни врачам. Тем не менее он заставил себя тотчас же позвонить своему терапевту и записался на прием. Выслушав пациента, врач немедля перенаправил его к специалисту. Адриан Томас терпеливо ответил на множество вопросов и позволил прощупать, продырявить себя и просветить рентгеновскими лучами.

В те первые страшные минуты — когда скрылся из виду призрак покойной жены, — пытаясь осознать случившееся, Адриан вполне резонно предположил, что просто-напросто сходит с ума. Но, даже не будучи специалистом в медицине, он прекрасно понимал, что на самом деле пытается описать в бытовых, ненаучных терминах некое заболевание — какой-то психоз или шизофрению. Главная проблема заключалась в том, что он ну никак не чувствовал себя сумасшедшим. Более того, он вообще чувствовал себя на редкость хорошо, а разговор с женой, скончавшейся три года назад, и вовсе оказал на него сугубо благоприятное эмоциональное воздействие. Поговорили они точь-в-точь как в старые добрые времена — доверительно и по-доброму, как и подобает хорошо знающим и любящим друг друга людям. Сначала он пожаловался жене на одиночество, которое все больше угнетает его, и она напомнила, что он давно собирался вернуться в университет, хотя и ушел на пенсию сразу после ее смерти. Она даже вспомнила, что для этого не обязательно заново оформляться на работу, а можно просто почитать лекции на общественных началах. Покончив с делами, они обсудили последние фильмы и интересные книги, затем поговорили о том, что лучше подарить на дни рождения племянникам Адриана, живущим в Калифорнии. Успели даже поразмыслить вместе о том, стоит ли в этом году, как раньше, взять половину отпуска в июне и, бросив все дела, смотаться куда-нибудь на побережье залива Кейп-Код, чтобы успеть в свое удовольствие половить луфарей и лавраков, пока все окрестные пляжи не заполонили толпы отдыхающих с зонтиками и сумками-холодильниками, жаждущих солнечного загара.

На приеме у врача-невролога он вдруг подумал, что серьезно ошибся, когда на мгновение воспринял эту галлюцинацию как проявление болезни. Почему-то перепугавшись общения с собственной женой, он поспешил обратиться к врачу, заранее догадываясь, что помочь ему медицина будет не в силах. На самом же деле появление призрака покойной супруги, в его положении, следовало принять как нечаянную радость, подарок судьбы. В последние годы Адриан Томас был совершенно одинок и, в общем-то, не возражал, чтобы в его жизни вновь появились люди, которых он когда-то любил, — не важно, живы они или уже перешли в мир иной. Ведь общаясь с близким человеком, можно заметно скрасить то время, что отпущено еще вам на земле.

— Основываясь на ваших симптомах, можно предположить…

Адриану Томасу не хотелось слушать врача, которому явно было не по себе — к такому выводу он пришел, глядя на болезненное, даже жалкое выражение на лице доктора, объявлявшего ему приговор. Больше всего в этой ситуации Адриана раздражало то, что о скорой смерти ему сообщил человек значительно моложе его. Как-то это нечестно. Если уж столь убийственный диагноз подтвердился, было бы легче узнать об этом от какого-нибудь седовласого старца — этакого Бога Отца в обличье пожилого врача, даже сам голос которого свидетельствовал бы о многолетнем опыте работы с такими вот обреченными пациентами. Выслушать же приговор от молодого выскочки-сноба, буквально вчера закончившего не то что институт, а, похоже, начальную школу и суетливо качающегося сейчас взад-вперед в кресле, было, с точки зрения Адриана, как-то унизительно.

Ему было противно даже находиться в этом стерильном, ярко освещенном кабинете с развешенными по стенам дипломами в аккуратных рамочках и с деревянными книжными шкафами, уставленными медицинскими трактатами и учебниками. Адриан был уверен, что этот врач даже не открывал ни одного из сих многочисленных фолиантов: он явно принадлежал к числу людей, которые для получения нужной информации предпочитают пару раз тюкнуть на компьютерной клавиатуре или же обращаются к крохотному экранчику «Блэкберри». Присмотревшись к кабинету повнимательнее, Адриан Томас вдруг понял, чем именно это помещение его так раздражало: царившие здесь чистота и порядок подавляли сознание и ясно давали понять, что хаос постигшей его, Адриана, душевной болезни будет допущен сюда лишь в качестве объекта анализа и только для постановки диагноза. Он посмотрел за спину доктора, в окно: в густой кроне ближайшей ивы, на толстой ветке, сидел ворон. Монотонный голос врача постепенно отступил на второй план, и Адриану Томасу стало понятно, что сам он постепенно выпадает из привычного мира, окружавшего его со времен младенчества. Было понятно, что мир не заметит этой незначительной потери. «Может быть, лучше послушать ворона, а не врача?» — мелькнуло вдруг в голове. Впрочем, с символической точки зрения дело именно так и обстояло: устами врача с ним говорил не кто иной, как ворон, кладбищенская птица. В общем, Адриану стоило немалых усилий вернуться к реальности и вновь прислушаться к формулировкам приговора, который выносил ему врач.

— Искренне сожалею, профессор Томас, — медленно, тщательно подбирая слова, произнес психиатр, — но, как специалист, я практически уверен, что у вас наблюдается прогрессирующее развитие достаточно редкого заболевания — деменции с тельцами Леви. Вы знаете, что это за болезнь?

Само собой, что-то и когда-то он об этом слышал. Что, где и когда именно — стерлось из памяти задолго до того, как болезнь начала поражать его мозг. Кажется, один из коллег приводил в пример это заболевание, выступая на совещании совета психологического факультета и пытаясь обосновать получение гранта на проведение каких-то исследований. Впрочем, вполне возможно, что название этой болезни отложилось у него в голове еще в юности, когда он проходил клиническую практику в одной из больниц Министерства по делам ветеранов. Но сейчас это было уже не важно, и после секундного раздумья профессор Томас отрицательно покачал головой. О таких вещах лучше услышать от специалиста, резонно рассудил он, пусть даже слишком молодого и малоопытного. По крайней мере, этот выскочка и циник расскажет все как есть, ничего не скрывая и не пытаясь «отлакировать» действительность.

Поток терминов обрушился на Адриана, словно град осколков и комья земли после взрыва снаряда: устойчивое состояние, прогрессирующее развитие, стремительная деградация, галлюцинации, угасание двигательных функций тела, потеря критического мышления, потеря кратковременной памяти, потеря долговременной памяти…

И вот наконец итоговое заключение — тот самый смертный приговор:

— Мне очень неприятно сообщать вам такую новость, но обычно речь идет о пяти-семи годах… при благоприятном стечении обстоятельств. В вашем же случае… я полагаю, болезнь начала развиваться уже некоторое время назад… так что названный мною срок — скорее, я бы сказал, максимум, возможный лишь теоретически. В большинстве случаев развитие заболевания идет значительно быстрее…

Короткая пауза, а затем — неожиданно виноватые интонации в голосе и предложение:

— Если вы хотите выслушать заключение другого специалиста…

«Зачем? — подумал Адриан. — С какой стати я вдруг захотел бы выслушать плохие новости дважды?»

Буквально через секунду — последний и, в общем-то, ожидаемый удар:

— …сообщить вам, что лекарства от этой болезни не существует. Разумеется, есть препараты, которые в какой-то мере тормозят развитие отдельных симптомов. Это некоторые из лекарственных средств, применяемых при болезни Альцгеймера, — атипичные антипсихотические препараты, используемые для подавления бреда и галлюцинаций. К сожалению, ни одно из этих средств ничего не гарантирует. Даже напротив, во многих случаях их применение не дает сколько-нибудь ощутимого эффекта. Впрочем, попробовать медикаментозное лечение все равно стоит: возможно, это поможет продлить нормальное функционирование…

Адриан выждал, пока доктор не договорит, а затем после небольшой паузы произнес:

— Но ведь я чувствую себя нормально.

Врач кивнул:

— Это тоже, к сожалению, очень типично для вашей болезни. Должен, кстати, отметить, что для ваших шестидесяти с лишним лет вы находитесь в прекрасной физической форме. Ваша кардиограмма могла бы принадлежать гораздо более молодому человеку…

— Бегал много, спортом занимался…

— Вот и хорошо.

— Что ж хорошего-то? Получается, я вполне здоров, чтобы понаблюдать за тем, как буду превращаться в «овощ». И вправду неплохо. Можно подумать, я приобрел отличный билет на цирковое представление. Ни дать ни взять — первый ряд в партере.

Врач немного замешкался, а затем произнес:

— В какой-то мере вы правы… И все же не могу не отметить, что отдельные исследования свидетельствуют о том, что напряженная работа головного мозга в сочетании с поддерживающими физическими нагрузками, соответствующими вашему возрасту, может в значительной мере отсрочить деградацию передних долей головного мозга, в которых как раз и фокусируются патологические изменения, связанные с развитием болезни.

Адриан кивнул. Это он и без врача прекрасно знал. А еще ему было известно, что лобные доли мозга отвечают за процессы выработки и принятия решений, а также за способность воспринимать и понимать окружающий мир и все, что в нем происходит. В общем, лобные доли в значительной степени делали Адриана тем, кем он являлся, а развивающиеся в них патологические изменения стремительно превращали его в кого-то другого, в совершенно незнакомого ему человека. Похоже, быть старым добрым Адрианом Томасом ему оставалось совсем недолго.

Эта мысль настолько потрясла его, что он опять перестал слушать врача и очнулся, лишь когда услышал, как тот спрашивает:

— У вас есть близкие люди? Я имею в виду тех, кто мог бы в скором времени обеспечить вас необходимой заботой. Жена? Дети? Другие родственники? Повторюсь: постоянная помощь вам потребуется достаточно скоро. А еще через некоторое время вы станете абсолютно недееспособны, и будет необходим круглосуточный уход. Полагаю, мне следует встретиться с вашей семьей в самое ближайшее время. Я считаю своим долгом помочь им осознать, через что им предстоит пройти…

Договорив, врач взял пачку рецептурных бланков и стал заполнять их, сверяясь с заранее заготовленным списком лекарств.

Адриан улыбнулся и сказал:

— У меня дома есть прекрасный помощник, да и вообще все, что может понадобиться в такой ситуации.

«Девятимиллиметровый автоматический, „ругер“», — добавил он уже про себя. Пистолет лежал в верхнем ящике туалетного столика, что возле кровати. Магазин был снаряжен полностью — тринадцать патронов; впрочем, Адриан Томас прекрасно понимал: потребуется ровно один точный выстрел — в буквальном смысле слова в упор.

Доктор продолжал вещать о своем: он рассказал пациенту о некоторых нюансах договора на услуги сиделки и о необходимых платежах по страховке. Затем речь пошла о доверенности на управление имуществом и денежными средствами и, разумеется, о завещании. Упомянул доктор и о возможности продолжительной госпитализации, а затем напомнил, насколько важно выполнять все врачебные предписания и вовремя принимать лекарства, пусть даже они не способны совершить чудо и отсрочить развязку на сколько-нибудь продолжительное время. По мнению доктора, лечение следовало проводить в полном объеме — даже ради минимального эффекта. Но Адриан Томас слушал уже вполуха: в какой-то момент он четко решил для себя, что обращать внимание на слова врача теперь совершенно ни к чему.

Окрестности небольшого университетского городка, где жил Адриан Томас, — бывшие фермерские наделы, постепенно выкупавшиеся под жилье, — были застроены удобными и, в общем-то, недешевыми коттеджами, которые по размерам и уровню комфорта походили скорее на небольшие особняки. Каким-то образом среди этих коттеджных поселков остался нетронутым уголок дикой природы — невысокий холм, который местные жители упорно именовали «горой», хотя, если смотреть по карте, это был не более чем бугорок, слегка возвышающийся над окрестной территорией. На вершину горы Поллукс вела извилистая тропинка, с которой в нескольких местах открывался живописный вид на долину. Прожив в этих краях много лет, Адриан внутренне так и не смирился с тем, что рядом с горой Поллукс нет горы Кастор.[1] Еще его всегда интересовало, кто же назвал эту горушку столь претенциозно. Он полагал, что, скорее всего, это был какой-нибудь ветхозаветный профессор, который лет двести назад, облаченный в черный шерстяной костюм с накрахмаленным белым воротничком, вбивал основы классического образования в головы студентов, подвизавшихся в этом колледже. Впрочем, сколь ни безвкусно было название сей детали ландшафта и сколь ни нелепым казалось именовать ее звучным словом «гора», профессор Адриан Томас много лет назад полюбил гулять по ее склонам. Это было тихое, весьма уединенное место, к которому испытывали теплое чувство и городские собаки — те, которых хозяева, полагаясь на добродушие их нрава, спокойно отпускали гулять без поводка. Собаки никогда не мешали профессору Томасу наслаждаться одиночеством и размышлять о своем. Именно туда, на вершину горы Поллукс, он и направился, покинув кабинет врача.

Свой старый «вольво» он припарковал на небольшой площадке у подножия холма — там, где начиналась тропинка, взбегающая на вершину. Вообще говоря, соваться в весеннюю грязь в туфлях, а не в сапогах или туристских ботинках было глупо. Деликатная обувь могла и не выдержать столь сурового испытания.

Пробираясь по раскисшей тропинке, Адриан несколько раз мысленно напомнил себе, что теперь уже все равно: судьба обуви его больше не должна волновать.

Наступал вечер. Адриан чувствовал, что становится холоднее. Одет он был вовсе не для прогулки на свежем воздухе, в особенности под вечер, когда от каждого дерева, от каждой ползущей по земле тени веет еще по-настоящему зимним холодом. Впрочем, теперь ему это должно быть совершенно безразлично, как и мгновенно промокшим насквозь туфлям.

На тропинке не было ни души. Даже вездесущих золотистых ретриверов, вечно ищущих что-то в ближайших к тропинке кустах, и тех не было видно. Адриан мрачно совершал привычное восхождение в полном одиночестве. Впрочем, последнему обстоятельству он, пожалуй, был даже рад. Ему казалось, что попадись сейчас навстречу живая душа — и он не выдержит и начнет изливать свои чувства первому встречному человеку: «Я страшно болен. У меня такая болезнь, про которую вы даже не слышали. И эта болезнь убьет меня. Но сначала — еще до того, как умереть, — я перестану быть самим собой. Вообще перестану быть человеком».

«Даже если у тебя рак, — размышлял Адриан, — или, например, тяжелое заболевание сердечно-сосудистой системы, ты в любом случае остаешься собой до тех пор, пока хоть как-то сопротивляешься болезни, как-то держишься, — в общем, до тех пор, пока недуг тебя не доконает». Злость закипала в душе, Адриану хотелось обрушить ее хоть на что-нибудь — что-то ударить, сломать… Взяв себя в руки, он по-прежнему мрачно продолжил свой путь к вершине холма.

Он прислушался к собственному дыханию. Надо же: ровное, абсолютно нормальное. Он даже ни капельки не запыхался. Это уже просто-напросто несправедливо. В такой день, после всего, что пришлось выслушать, он предпочел бы, чтобы из его груди вырывалось сдавленное прерывистое сипение: оно бы, по крайней мере, помогло объявить окружающим и всему миру, что дела совсем плохи и скоро ему конец.

Примерно через полчаса Адриан Томас был уже на вершине. Все как всегда. Последние лучи солнца уже не без труда перебирались через гребни холмов на западной стороне горизонта. Адриан присел на выступ известняковой скалы, обнажившейся, видимо, в эпоху последнего оледенения. Внимательно осмотрев долину, которая раскинулась перед ним, Адриан пришел к выводу, что скромная и неяркая весна Новой Англии за последние дни значительно укрепила свои позиции в поединке с отступающей зимой. Тут и там виднелись первые весенние цветы, в основном желтые и лиловые крокусы. На деревьях набухали почки: они придавали ветвям легкий зеленый оттенок. Чем-то этот зеленоватый налет напоминал первые признаки щетины на щеках мужчины, не брившегося день-другой. С юга на север над головой Адриана пронесся клин канадских гусей. Их хриплые голоса еще долго отзывались эхом в бледно-голубом небе. Все было настолько привычно и обыкновенно, что профессор почти по-детски обиделся, словно его обманули, одурачили: все, что происходило с ним, категорически не совпадало по тональности и ритму с тем, что творилось в окружающем мире.

Вдалеке виднелся шпиль церкви, построенной в самом центре университетского кампуса. Ребята из бейсбольной команды наверняка сейчас тренируются на улице, причем не на основной площадке, все еще закрытой от снега и непогоды брезентом, а в небольших секторах для отработки ударов. Долгие годы окна профессорского кабинета выходили на эту вспомогательную бейсбольную площадку, и, открывая окна погожим весенним днем, он неизменно слышал барабанную дробь ударов битами по мячам. Этот звук, наряду с суетливой походкой дрозда, методично осматривающего клумбы между университетскими зданиями в поисках червей, всегда был для Адриана знаком приближающейся весны.

Он тяжело вздохнул.

— Ладно, иди домой, — сказал он себе вслух. — Застрелись прямо сейчас, пока все это не потеряло своего очарования, пока ты по-прежнему способен радоваться наступающей весне. Очень скоро болезнь отберет у тебя все.

Он привык считать себя человеком решительным: умирать так умирать. Для очистки совести он попытался найти хоть какие-то аргументы в пользу отсрочки, но в голову ничего не приходило.

«А может быть, — подумал он, — стоит просто остаться здесь? По-моему, место — лучше не придумаешь. Одно из моих любимых. Где еще умирать, как не здесь?» Он мысленно прикинул, будет ли ночью достаточно холодно, чтобы замерзнуть до смерти. По всему получалось, что это крайне маловероятно. Адриан вдруг представил себе, как, вместо того чтобы умереть, он проведет на редкость неприятную ночь, дрожа от холода и кашляя, а наутро, простуженный, но жив-живехонек, встретит рассвет, который станет для него (кто бы мог подумать, что такое вообще возможно) символом поражения и собственной несостоятельности.

Адриан энергично покачал головой.

«Оглянись вокруг, — приказал он себе, — постарайся запомнить все то, что действительно достойно остаться в памяти, а на остальное наплюй».

Он опустил взгляд себе под ноги. Туфли действительно промокли насквозь, и оставалось лишь удивляться, как он до сих пор не почувствовал, что носки отсырели.

«Все, никаких больше отсрочек», — твердо решил Адриан. С этой мыслью он встал и отряхнул брюки от налипшей на них влажной каменной крошки. Начинало темнеть. Тени кустов и деревьев сливались с вечерними сумерками.

Он снова оглядел долину. «Вот здесь я учил студентов, а вон там мы жили». В этот момент ему захотелось увидеть не только ближайшие окрестности, но и все места, где ему довелось побывать в этой жизни. Например, вновь оказаться в том лофте в Нью-Йорке, где он впервые встретил свою будущую жену и впервые в жизни по-настоящему влюбился. «Как жаль, что отсюда не видно Нью-Йорка!» Он пожалел, что с холма не виден и город, где он родился и вырос, не видна улица Мадлен в Париже и то самое бистро на углу, где они с женой каждое утро пили кофе, когда, взяв творческий отпуск, приезжали во Францию. Не виден был с этой вершины, почти погрузившейся в темноту, и отель «Савой» в Берлине, где его вместе с женой поселили в люкс Марлен Дитрих — как почетного гостя и лектора Берлинского института психологии. Именно там, в том шикарном номере, был зачат их единственный ребенок. Адриан даже вытянулся и едва не приподнялся на цыпочки, словно надеясь увидеть на востоке тот самый дачный домик на берегу залива, где с юности проводил летние каникулы, где научился ловить окуней и форель, где целыми днями пропадал среди прибрежных скал, у подножия которых плескалась яркая, лучистая, словно живая, вода.

— Да, мне многого будет не хватать, — сказал он себе. И добавил: — Ничего не поделаешь.

Адриан Томас повернулся спиной ко всему, что смог и не смог увидеть, и пошел вниз по тропинке. В темноте приходилось идти осторожно, и обратный путь занял больше времени, чем подъем на вершину.

До дому оставалось каких-нибудь полквартала. Он шел знакомыми улицами по кратчайшей траектории, пересекая одну за другой шеренги самых обыкновенных, довольно скромных, обитых вагонкой коттеджей среднего класса. Население окрестных кварталов было достаточно пестрым: помимо преподавателей и других сотрудников университета, здесь жили страховые агенты, зубные врачи, деловые обозреватели, инструкторы по йоге и консультанты по профессиональному росту. Все вокруг выглядело как обычно. Вдруг Адриан заметил девочку-подростка: она шла по противоположному тротуару.

При других обстоятельствах он не обратил бы на нее особого внимания, но было в этой девочке что-то такое, что заставило его присмотреться попристальнее: уж слишком решительно она шла куда-то, по каким-то своим, неведомым ему, делам. Светлые и, похоже, несколько запылившиеся волосы девочки были подобраны под светло-розовую бейсболку с эмблемой бостонской команды «Ред Сокс». Адриан непроизвольно обратил внимание на то, что темная куртка девочки порвана в нескольких местах, как, впрочем, и джинсы. Еще больше заинтересовал его до отказа набитый рюкзак. В первый момент Адриан подумал, что девочка возвращается домой с автобусной остановки, где ее высадил последний школьный автобус, который развозит обычно по домам детей, задержанных в наказание после уроков. Впрочем, одна деталь в ее облике сразу же привлекла внимание профессора и заставила его насторожиться: к рюкзаку девочки был пристегнут маленьким карабинчиком довольно большой плюшевый мишка. Вот это было уже непонятно. В таком возрасте подросток ни за что не возьмет с собой в школу детскую игрушку. Поступить так означало бы неминуемо стать объектом бесконечных насмешек со стороны одноклассников.

Проезжая мимо девочки, он посмотрел ей в лицо. Она была совсем юной, как говорят, «почти ребенок». При этом, несмотря на столь нежный возраст, ее уже смело можно было назвать красивой. Подобная красота встречается у некоторых детей именно на пороге переходного возраста. Адриан даже удивился себе, когда понял, что обратил внимание на внешние данные этой малютки. Господи, сколько же лет минуло с тех пор, как ему в последний раз захотелось поближе познакомиться с молоденькой девочкой! Общение в университетской аудитории, разумеется, не в счет.

Она смотрела вперед, прямо перед собой.

Похоже, она даже не заметила проехавшую мимо машину.

Адриан свернул на подъездную дорожку к своему дому, но почему-то не стал выходить из машины. Он вдруг понял, что эта девочка — сколько, кстати, ей лет? пятнадцать? шестнадцать? (уже давно он испытывал трудности с определением возраста у детей и подростков), — так вот, эта девочка выглядела настолько целеустремленной и сосредоточенной, что за этим явно крылась какая-то тайна. Столь несвойственная подросткам серьезность показалась Адриану странной и расшевелила его любопытство.

Сидя в машине, он через зеркало заднего вида наблюдал, как девочка решительно подошла к угловому дому на перекрестке с соседней улицей.

Затем он увидел нечто такое, что никак не вписывалось в привычную картину тихого и спокойного пригородного квартала.

На улицу въехал белый фургон, из тех, что обычно используются для развозки или доставки, вот только на бортах его почему-то не было никакой рекламы — скажем, службы ремонта квартир или вызова электрика на дом. Бросив взгляд в кабину фургона, Адриан увидел за рулем женщину, а на пассажирском сиденье — мужчину. Это его тоже удивило. Он подумал, что должно быть наоборот, но тотчас же обозвал себя старым брюзгой, обывателем и узколобым сексистом. «В конце концов, почему женщина не может водить грузовую машину?» — сказал он себе. И вообще, хоть уже и стемнело, не было никаких реальных причин полагать, будто с фургоном что-то не так.

Тем не менее Адриан продолжал внимательно наблюдать за машиной и увидел, как фургон притормаживает и его тень словно накрывает сосредоточенно идущую куда-то девочку. Затем уже не тень, а сам корпус машины скрыл ее от глаз наблюдателя.

Прошла буквально секунда, фургон рявкнул мотором и, стремительно набирая скорость, свернул за угол.

Адриан вновь перевел взгляд на место, где… Девочка пропала.

Лишь розовая бейсболка осталась лежать на дороге.

Глава 2

Едва дверь открылась, она поняла: ей конец. Оставалось лишь получить ответ на несколько пустяковых вопросов: «Сколько времени у нее осталось? Будет ли очень больно? И очень страшно?»

Наверное, через некоторое время она получит ответ и на эти вопросы. Сейчас же, в первые минуты после похищения, ужас заслонил собой все происходящее и не давал ни малейшей возможности собраться с мыслями.

Заметив, что белый фургон притормозил рядом с нею, Дженнифер Риггинс решила сделать вид, будто ничего не происходит, и заставила себя не смотреть в сторону машины. Ей больше всего на свете захотелось поскорее оказаться на автобусной остановке, до которой оставалось еще с полмили ходьбы. План побега из дому был продуман до мельчайших деталей. Шаг первый: добраться до остановки, оттуда на пригородном автобусе доехать до центра. Шаг второй: пересесть на автобус, идущий до станции междугородного сообщения, что в двадцати милях отсюда, в Спрингфилде. Ну а там уже, рассуждала Дженнифер, можно ехать куда угодно. Последний этап не нуждался в дальнейшей детализации. Уверенности девушке добавляли триста с лишним долларов, которые лежали в кармане ее джинсов. Деньги она заимствовала из разных источников на протяжении долгого времени — медленно, но упорно: пятерка здесь, десятка там, что-то из маминого кошелька, что-то из бумажника бойфренда. Сбор средств затянулся более чем на месяц. Дженнифер складывала купюры в шкатулку, которая лежала в ящике комода, под стопкой ее белья. За все время она ни разу не поддалась соблазну и не взяла больше, чем нужно, — значительную сумму, отсутствие которой мама или друг могли бы сразу заметить. На нехватку же нескольких долларов взрослые обычно не обращали внимания. К тому моменту, как в распоряжении Дженнифер оказалась назначенная ею самой сумма, она уже знала, что этих денег хватит, чтобы добраться до Нью-Йорка, Нэшвилла, а может быть, даже до Майами или Лос-Анджелеса. Таким образом, даже в последний раз перед побегом шаря в мамином кошельке, она повела себя столь же разумно, как раньше, и забрала лишь одну двадцатидолларовую купюру да три бумажки по доллару. Впрочем, к этой скромной добыче она решила добавить мамину кредитную карту. Куда, собственно говоря, ехать — Дженнифер пока не решила. Главное — туда, где теплее, и в любом случае как можно дальше от родных мест. Чем дальше, тем лучше. Вот о чем она размышляла, шагая по улице, в тот момент, когда рядом притормозил грузовой фургон. «Я могу ехать куда угодно…»

Мужчина, сидевший на пассажирском сиденье, обратился к ней с вопросом:

— Эй, мисс… Вы нам не поможете? А то мы немного заблудились.

Притворяться, будто она не услышала обращенного к ней вопроса, было бессмысленно. Дженнифер остановилась и посмотрела на человека в кабине грузовика. Почему-то ей сразу бросилось в глаза, что он, судя по всему, утром не побрился, а еще — что его неожиданно высокий голос звучал слишком взволнованно для такого обыкновенного вопроса. По правде говоря, Дженнифер вовсе не была настроена на беседу: она спешила. Ей хотелось как можно скорее оказаться подальше от дому, от этих аккуратных, словно причесанных, коттеджей, от этого невыносимо скучного университетского городка, от собственной матери с ее бойфрендом (а Дженнифер уже давно не нравилось, как он порой посматривает на нее и как ведет себя с нею наедине) и от опостылевшей школы вместе со всеми осточертевшими одноклассниками, которые день за днем изводили ее, не давали спокойно жить и учиться. Она тщательно продумала, когда лучше выйти из дому: ей хотелось пройти бо́льшую часть пути до остановки, пока окончательно не стемнеет, и в то же время — когда уже начнет смеркаться, чтобы по возможности остаться не замеченной для тех, кто случайно выглянет в окно. Кроме того, сесть в автобус, который увезет ее куда угодно, нужно было как можно скорее. Дженнифер прекрасно понимала, что часов в девять-десять вечера, позвонив по всем возможным номерам и убедившись, что дочери нигде нет, мать наверняка обратится в полицию. В прошлый раз она, кстати, так и поступила. И Дженнифер прекрасно понимала, что на автобусную станцию в Спрингфилде полиция явится непременно, а значит, нужно поторапливаться, чтобы успеть, пока ее не хватятся и не начнут искать. Все эти путаные мысли стремительно пронеслись у нее в голове за пару секунд, в течение которых она обдумывала вопрос незнакомца.

— А что вы ищете? Что именно вам нужно? — решила уточнить Дженнифер.

Мужчина в ответ улыбнулся.

«Что-то здесь не так, — мелькнуло у девушки в голове. — Что это он вдруг разулыбался?»

Первым делом она предположила, что мужчина начнет говорить всякие пошлости, делать намеки сексуального характера, а то и вовсе сделает какое-нибудь похабное предложение. «Эй, девочка, поразвлечься не хочешь?» — и далее в том же духе. В общем-то, к такому повороту она была даже готова: у нее на языке уже вертелся подходящий ответ (что-то вроде: «Пошел на хрен, старый козел!»). Обломав любителя приставать к девочкам, она намеревалась развернуться и пойти своей дорогой. Но буквально в следующую секунду новое обстоятельство привело ее в замешательство: за спиной у мужчины, на водительском месте, она увидела женщину. Легче от этого Дженнифер не стало: волосы женщины словно специально были убраны под вязаную шерстяную шапочку, а в глазах и на лице у нее застыло какое-то жесткое, бездушное выражение. Людей с таким взглядом Дженнифер видеть еще не доводилось. Испугалась она не на шутку.

В следующий момент ей стало еще страшнее: в руках у женщины Дженнифер заметила видеокамеру — маленькую, из тех, что записывают не на кассету, а на жесткий диск. Объектив камеры был направлен прямо на нее. Не понимая, в чем причина такого внимания к ее персоне, девушка совсем растерялась.

Ответ, который мужчина дал на ее вопрос, окончательно запутал Дженнифер. Она, естественно, ожидала, что проезжие ищут какой-нибудь дом в их квартале или, например, короткую дорогу до шоссе № 9. То, что она услышала, было и неожиданно, и нелепо.

— Не что, а кто, — ответил мужчина и добавил: — Нам нужна ты.

Это ни в какие ворота не лезло. «На кой черт я им сдалась? — подумала Дженнифер. — Про мой план не знает никто, мама еще не должна была меня хватиться. Да что там — она наверняка еще не прочла даже записку с ложной наводкой, которую я оставила под магнитиком на холодильнике…»

В общем, сомнения и размышления сыграли с ней злую шутку: в тот самый момент, когда нужно было бежать или во весь голос звать на помощь, девушка стояла как вкопанная, пытаясь осмыслить происходящее.

Пассажирская дверца фургона резко распахнулась, и мужчина выпрыгнул из кабины на тротуар. Двигался он настолько стремительно, что его скорость показалась Дженнифер попросту невозможной, превышающей человеческие способности.

Девушка только и успела крикнуть: «Эй!» По крайней мере, потом ей казалось, что она успела выдавить из себя это «Эй!» или издать хоть какой-то звук. Но утверждать это с уверенностью она бы не стала. Вполне возможно, что она просто стояла столбом, не понимая, что происходит. «Нет, этого просто не может быть!» — единственная мысль, которая крутилась у Дженнифер в голове. Ощущение угрозы накатило волной и выбило почву из-под ног. Девушка вдруг со всей отчетливостью осознала, что метнувшаяся к ней в полумраке тень таит в себе страшную опасность. Мужчина с размаху ударил ее кулаком в лицо. От такого удара Дженнифер хоть и устояла на ногах, но окончательно потеряла способность хоть как-то сопротивляться. Боль словно вонзилась в глаза, взорвала изнутри мозг, и Дженнифер почувствовала, как земля у нее под ногами не то переворачивается, не то действительно исчезает. При этом ей почему-то удавалось смотреть на происходящее будто со стороны: она чувствовала, как теряет сознание, как заваливается на спину, как подкашиваются у нее ноги. Незнакомец схватил ее за плечи, чтобы она не рухнула со всего маху головой об асфальт. В ту же секунду сильные руки потащили ее к фургону.

Девушка смутно запомнила, как открылась боковая дверь кузова и мужчина грубо втолкнул ее внутрь. Потом дверь проскрипела по направляющим и захлопнулась. Машина резко рванула с места и заложила крутой поворот. Дженнифер, разумеется, не смогла устоять на ногах и упала на скользкий металлический пол. Она почувствовала, как мужчина навалился на нее всем весом, удерживая на месте, не позволяя сопротивляться. На самом деле она и не думала противостоять этой чудовищной силе. Дженнифер было не до того: она еле дышала — и от навалившейся на нее тяжести, и от страха, который намертво сжал ее горло и легкие. Она не запомнила, пыталась ли в тот момент оттолкнуть своего мучителя, брыкалась, царапалась ли, издавала ли хоть какие-то звуки, кричала ли, плакала, — все это стерлось из памяти девушки. В какой-то момент мир полностью погрузился во тьму. Дженнифер вздрогнула всем телом и решила сперва, что мертва, потом — что потеряла сознание. Но в следующую секунду ей стало понятно, что похититель накинул ей на голову то ли черный мешок, то ли плотную наволочку. Видимо, мучители посчитали, что даже тесный мирок фургона — роскошь непозволительная, и лишили свою пленницу всякой связи с внешним миром. Дженнифер почувствовала вкус крови на губах, острее ощутила чудовищное головокружение, но главное — наконец отчетливо поняла, что попала в крайне неприятную и смертельно опасную ситуацию. Раньше ей ничего похожего переживать не приходилось.

Сквозь черную ткань наволочки стали проникать запахи — густой маслянистый, исходивший от пола фургона, и тошнотворная сладковатая вонь, которую испускало вспотевшее тело человека, впечатавшего девушку всей своей массой в стальной пол.

Где-то в глубине сознания Дженнифер понимала, что ей очень больно. Но сообразить, что именно и где болит, она была не в состоянии.

Девушка попыталась пошевелить руками и ногами, чтобы немного сориентироваться в пространстве и попытаться понять, не сломано ли у нее что-нибудь и какие части тела болят больше всего. В этот момент она, наверное, чем-то напоминала дремлющую собаку, которая гоняет во сне кроликов и подсознательно дергает при этом всеми четырьмя лапами. Буквально в ту же секунду раздался хриплый недовольный мужской голос:

— Ну уж нет, давай-ка без этого…

И тут в голове у Дженнифер снова раздался взрыв — опять в самом центре мозга, на линии глаз. Последнее, что она услышала, теряя сознание, были произнесенные женским голосом слова:

— Ради бога, только не убей ее!

После этого Дженнифер отключилась — провалилась в глубокое беспамятство, похожее на смерть.

Глава 3

Он вертел в руках бейсболку медленно и осторожно, будто живую. На внутренней стороне головного убора, вдоль кромки, были выведены чернилами два слова и рисунок. Надпись гласила: «Дженнифер — крутая». Между словами нашлось место для схематичного, как в мультике, изображения какой-то птицы, отдаленно напоминающей утку. «Единственный ключ к разгадке, — подумал Адриан. — Негусто». Ни фамилии, ни телефона, ни адреса.

Он сидел на краю кровати. Рядом, на лоскутном покрывале ручной работы, которое жена купила на ярмарке текстиля незадолго до смерти, лежал девятимиллиметровый «ругер». Адриан успел достать из ящиков письменного стола все фотографии жены и других родственников и разложить их по всей спальне. Теперь он мог совмещать приятное с полезным — готовиться к осуществлению намеченного и одновременно поглядывать на старые, дорогие ему снимки. Чтобы не оставить никаких сомнений в своем намерении, Адриан зашел в маленький домашний кабинет, где когда-то готовился к лекциям и семинарам, и, набрав в поисковом окне «Википедии» слова «деменция с тельцами Леви», распечатал соответствующую статью, к которой степлером прикрепил копию квитанции по счету, уплаченному в неврологической клинике.

— Что ж, — сказал он себе, — осталось только написать предсмертную записку… что-нибудь трогательное и поэтичное, берущее за душу.

Поэзия… ее профессор Томас любил всегда и даже сам время от времени баловался написанием стихов. На его книжных полках была собрана отличная коллекция мировой поэзии, от современной до античной, от Пола Малдуна и Джеймса Тейта — в глубь веков до Овидия и Катулла. Несколько лет назад он даже опубликовал за свой счет небольшой сборник стихов собственного сочинения, озаглавленный по иронии судьбы «Любовные песни и безумие». Впрочем, Адриан вполне сознавал, что большой литературной ценности его опусы не представляют. И все же писать стихи он любил — как верлибры, так и рифмованные строфы, и сейчас ему казалось, что привычка создавать словесные образы поможет ему точно выразить то ощущение безнадежности и бессилия, которое навалилось на него, когда он узнал о своей болезни.

«Поэзия вместо бесстрашия», — подумал он. Затем пришлось ненадолго отвлечься: тот самый томик нужно было обязательно положить на кровать рядом с фотографиями и пистолетом. Пусть тому, кто первым окажется на месте происшествия, все сразу станет ясно; пусть никаких тайн в связи с его самоубийством не останется.

Адриан еще раз напомнил себе, что перед тем, как нажать на курок, нужно будет позвонить в полицию и сообщить о стрельбе. Полицейские, конечно, примчатся на место происшествия в считаные минуты. Входную дверь нужно будет оставить гостеприимно распахнутой настежь. Приняв эти меры, Адриан мог быть уверен, что его тело найдут сразу, а не через несколько недель после смерти. «Вот и замечательно, — думал он, — никакого разложения, никакой вони, главное — сделать все по возможности чисто и аккуратно. Кровью, разумеется, зальет и забрызгает все вокруг — тут уж ничего не поделаешь. Впрочем, полицейские, наверное, и не такое видали, — продолжал размышлять Адриан, — по долгу службы им приходилось сталкиваться с куда более неприятными и шокирующими ситуациями. В конце концов, наверняка я не первый в этом городе стареющий профессор, который решил, что потеря памяти и способности мыслить — вполне веская причина свести счеты с жизнью». Сейчас в голову почему-то не приходили имена коллег-самоубийц, и это несколько беспокоило. Впрочем, чепуха: наверняка такие были.

В какой-то момент Адриан вдруг задумался, не написать ли о своих намерениях стихотворение. И тут же пришло в голову заглавие: «Последние дела перед последним делом».

«А что, звучит неплохо», — подумал он.

Адриан ритмично покачивался вперед-назад, словно это движение могло помочь ему вспомнить, что еще нужно сделать перед смертью и о чем он, в силу одолевающей его болезни, мог позабыть. Список оставшихся дел не поражал масштабами: оплатить несколько мелких счетов, выключить отопление и водонагреватель, запереть гараж, вынести мусор… Словом, обычные действия, которые любой житель окрестных кварталов выполняет с утра пораньше каждую субботу. Адриан непроизвольно усмехнулся, заметив про себя, что не страшится самого акта самоубийства: куда больше его пугает мысль о том, что своей смертью он может доставить лишние хлопоты и беспокойство окружающим.

«Опять прибираться за смертью», — подумал он. Что ж, не впервой. Разница в том, что прежде ему доводилось устраивать такую уборку уже после того, как смерть забирала кого-то из близких. Теперь же порядок иной, но суть дела от этого не меняется. Адриан заставил себя отвлечься от печальных мыслей о былых утратах и постарался сосредоточиться на том, что требовалось в настоящий момент.

Он обвел взглядом разложенные на кровати и столе фотографии. Родители, брат, жена, сын. «Скоро увидимся». Сестра, живущая на другом конце страны, племянники, друзья, коллеги… «С вами — позднее… Все там будем». С людьми, смотревшими на него с фотографий, он говорил словно напрямую, а они — снятые в счастливые мгновения семейных торжеств, барбекю, посиделок — с готовностью отвечали ему.

Адриан Томас вновь оглядел комнату. Все эти воспоминания тоже скоро сотрутся из памяти. Все — и приятные, и тяжелые, которых тоже скопилось немало. «Нажми на курок, — повторил кто-то внутри его. — Одно движение — и всему конец». Устало опустив взгляд, Адриан с удивлением обнаружил, что по-прежнему держит в руках розовую кепку-бейсболку.

Отложив ее, он потянулся за пистолетом, но вдруг понял, что так дело не пойдет. «Еще не хватало! — подумал он. — Так я совсем всех запутаю». Он представил себе, что какой-нибудь полицейский будет крутить в руках детскую бейсболку с эмблемой команды «Ред Сокс» и ломать себе голову над тем, какого черта эта вещь делает в доме одинокого старого самоубийцы. Тайны профессору Томасу были категорически не нужны. Подозрения — тем более.

Он вновь взял бейсболку и стал рассматривать ее на вытянутых руках против света, словно проверяя драгоценный камень на наличие каких-либо внутренних дефектов.

Суровая крепкая ткань казалась теплой на ощупь. Кромка головного убора была основательно потерта, но оставалась практически чистой. Судя по всему, носили эту бейсболку часто, и даже зимой — вместо лыжной шапочки, но носили аккуратно. Поношенность розовой кепки казалась какой-то особой, любовной что ли, и наводила на мысль, что эта вещь была одной из любимых в гардеробе хозяйки. Почему Адриан так решил? Он и сам бы не смог объяснить.

Куда важнее было другое: дети и подростки просто так не бросают любимые вещи посреди дороги.

Что же он видел, чему стал невольным свидетелем?

Адриан глубоко вздохнул и попробовал воспроизвести в памяти как можно подробнее все, что было связано с розовой детской бейсболкой, которую он теперь держал в руках: решительная, целеустремленно идущая куда-то девочка. Женщина за рулем фургона. Мужчина рядом с нею. Вот, поравнявшись с девочкой, фургон притормаживает. Вот — резко рвет с места и с визгом шин скрывается за поворотом. А там, на месте короткой встречи, остается лежать на асфальте бейсболка.

Что же случилось?

Побег от родителей? Или, напротив, совместное бегство? Адриан знал, что, бывает, подростков специально вырывают из привычного окружения и, заперев где-нибудь в дешевом мотеле, капают на мозги до тех пор, пока бедолаги не дают слово «завязать» с наркотиками или алкоголем или же порвать с сектой, в которую их занесло.

Что-то подсказывало Адриану: тут другой случай.

Он вновь и вновь повторял про себя: «Ну, давай вспоминай, вспоминай же! Все, каждую мелочь, пока эти детали не стерлись из памяти безвозвратно».

Именно этого он и боялся: надвигающееся беспамятство представлялось ему чем-то вроде густого тумана, в котором растворяются контуры сначала далеких, а затем все более близких предметов. Он встал с кровати, подошел к письменному столу, взял ручку и блокнот в кожаном переплете. Обычно на этих плотных страницах, самая форма и фактура которых дышали элегантностью, он записывал наброски к стихам: яркий образ, интересную рифму, ритмически организованное сочетание слов — все то, из чего со временем могло вдруг родиться новое стихотворение. Этот блокнот подарила ему жена, и всякий раз, взяв его в руки, Адриан вспоминал о ней.

Он еще раз прокрутил в памяти последовательность событий, то и дело отмечая что-то в блокноте на новом, чистом развороте:

«Девочка…» Она шла по улице, глядя прямо перед собой, и, скорее всего, не заметила, как его машина проехала мимо. Мысли девочки были явно чем-то заняты. У нее определенно был какой-то план, выполнение которого требовало сосредоточенности и внимания. До остального ей не было дела.

«Мужчина и женщина…» Видели они Адриана? Навряд ли. Он отчетливо помнил, что свернул к своему дому прежде, чем белый фургон показался на улице.

«Короткое замешательство…» Они на какое-то время — буквально на несколько секунд — заслонили от него девочку. Та оказалась за фургоном… А потом как сквозь землю провалилась. Что же могло произойти? Они с нею заговорили? Предложили сесть в машину? Может быть, ничего особенного не случилось: просто подъехали к девчонке старые знакомые и предложили подвезти ее или просто прокатить? И только-то…

Нет. Слишком уж резво они с места рванули.

А что видел Адриан в тот момент, когда машина поворачивала за угол? Вроде бы массачусетский номер… Кажется, QE2D…

Профессор попробовал вспомнить остальные цифры — и не смог. Тогда он тщательно записал все в блокнот. Визг подламывающихся в повороте покрышек до сих пор стоял у него в ушах.

А бейсболка осталась лежать на дороге…

Адриану стоило некоторых внутренних усилий в первый раз мысленно произнести это странное слово — из детективов и триллеров, — не имеющее отношения к реальной жизни: «Похищение». А произнеся его, Адриан отчетливо осознал всю нелепость идеи. Чепуха. Похищениям просто нет места в том мире, где живет Адриан Томас, профессор на пенсии. Его пространство всегда было подчинено законам логики и целесообразности, основные ориентиры в нем — красота и искусство. Это мир учебы и знаний. «Похищение человека» — это словосочетание, уродливое, грубо режущее слух, принадлежало какому-то другому миру, а то, что стояло за ним, было возможно только в ином, параллельном пространстве и уж никак не здесь, в тихом, мирном университетском городке. Адриан попытался вспомнить, какие преступления совершались в округе, среди уютных коттеджей, выстроившихся в бесконечные шеренги. Ведь что-то наверняка бывало! Даже в этих благостных кварталах существовали домашнее насилие и подростковое хулиганство — язвы общества, о которых с готовностью рассуждают участники многочисленных дневных телешоу. Само собой, не обходилось в окрестных районах и без супружеских измен и связанных с ними скандалов — это у взрослых. Что до молодежи, то бывали случаи продажи наркотиков в школах, ребята напивались, обкуривались, устраивали в отсутствие родителей форменные секс-вечеринки. Наверняка кто-нибудь из соседей пытался «оптимизировать» свои налоговые платежи, кто-нибудь не вносил в декларацию часть доходов или вел маленький бизнес без регистрации. Такое бывало, вспоминал Адриан. За все прожитые здесь годы он ни разу не слышал звука выстрела. Да куда уж там — он даже не помнил, когда в последний раз по его улице проезжала патрульная машина с включенной мигалкой.

Всякие кошмары происходили где-то далеко, в другом мире. Они давали сюжеты для вечерних выпусков новостей и заголовки для первой полосы утренних газет.

Адриан вновь взглянул на пистолет. Наследство, оставшееся от брата. Зарегистрировать оружие Адриан Томас так и не удосужился. Более того, он никому о нем не рассказывал: коллеги по факультету были бы просто потрясены, доведись им узнать, что милейший, добрейший профессор держит дома оружие. А пистолет был самый настоящий. Одного взгляда на этот кусок металла было достаточно, чтобы понять: он не игрушка, он предназначен для того, чтобы надежно и уверенно выполнять нелегкую, не самую эстетичную и гуманную работу. Адриан не был ни охотником, ни членом Национальной стрелковой ассоциации. К людям, которые исповедовали популярный в правых кругах принцип: «Дать каждому возможность с оружием в руках защищаться от преступников и террористов», он относился с презрением. Жена Адриана если когда-то и знала, что дома у них хранится «ругер», то наверняка давно позабыла о нем, а напоминать ей профессор не считал нужным.

Однажды — один-единственный раз в жизни — Адриан Томас пожалел, что не нашел в себе решимости и душевных сил рассказать жене о пистолете, может быть, даже дать ей его. Теперь столь же невеселый выбор стоял перед ним лично, и он вдруг вспомнил, что этот пистолет уже был однажды использован его братом в тех же целях. «Не самая героическая судьба выпала этому стволу, — подумал он, — лежать годами в темном ящике и просыпаться только в руках у самоубийц. Сейчас я приставлю его себе к виску или суну в рот, нажму на курок — и за все эти годы из бедного пистолета будет сделан всего лишь второй выстрел».

Адриан медленно отложил тяжелый, блестящий, холодящий руку пистолет и посмотрел на розовую бейсболку. Эти два предмета представляли собой полную противоположность друг другу и словно бы спорили, кто из них сейчас важнее, кто будет определять линию поведения человека, его ближайшие поступки.

Адриан выждал паузу, успокаивая сбившееся почему-то дыхание. В комнате стало вдруг осязаемо тихо, будто витавшие здесь только что мысли о самоубийстве наполнили ее треском и гулом.

«Что ж, уделим этой шапочке немного внимания, — подумал профессор. — Она, кажется, заслужила».

Он взял телефон и набрал 911. Вот она, ирония судьбы: сейчас он звонит, чтобы сообщить неизвестно что неизвестно о ком, а затем, уже скоро, перезвонит и фактически то же самое сообщит о себе самом.

— Полиция, пожарная служба, спасатели? С кем вас соединить? — В голосе диспетчера прозвучали отработанные годами уверенность и спокойствие.

— Да у меня, в общем-то, даже не вызов. — Адриану хотелось, чтобы его голос тоже звучал уверенно и спокойно — не как у старика, которому врач несколько часов назад объявил смертельный диагноз. — Я звоню, чтобы сообщить об одном происшествии, которое, как мне кажется, может представлять некоторый интерес для полиции.

— Что за происшествие? Рассказывайте.

Адриан попытался представить себе человека на другом конце провода. По крайней мере, слова с его губ слетали четко — одно за другим, все по делу, ничего лишнего. Было похоже, что они выстраиваются в шеренги ряд за рядом, облаченные в плотно подогнанную форму с высоким тугим воротничком.

— В общем, тут такое дело… фургон проезжал — белый. А еще была девушка-подросток, Дженнифер. То есть я ее не знаю, так было написано на бейсболке… Но она, наверное, где-нибудь по соседству живет. Так вот, девушка только что была здесь, а потом ее вдруг раз — и не стало…

Адриан был готов отхлестать себя по щекам. Ну надо же так опозориться! Все усилия говорить взвешенно, спокойно и убедительно пошли прахом. С губ слетали какие-то клочки фраз, бестолковые и бесполезные замечания… Неужели это болезнь, неужели грядущее слабоумие уже стало исподволь сказываться на речевых навыках?

— Да, сэр, я понял. Так что же вы, по вашему мнению, видели?

В трубке раздался негромкий короткий сигнал. Разговор записывался.

— Сегодня у вас не было заявлений о пропавших детях? Я имею в виду район Хиллз.

— На данный момент ни заявлений, ни звонков подобного рода к нам не поступало, — ответил диспетчер.

— Совсем ничего?

— Ничего, сэр. Вообще в городе сегодня особенно тихо. Но я передам ваше сообщение в отдел расследований на случай, если появится тревожная информация. Разумеется, в таком случае наши сотрудники свяжутся с вами.

— Нет-нет, похоже, все-таки я ошибся.

Адриан повесил трубку, не дожидаясь, когда диспетчер спросит его имя и поинтересуется, откуда он звонит.

Во всем этом уже не было никакого смысла.

Он прекрасно помнил, что именно видел, и, похоже, истолковал он увиденное неверно.

Адриан посмотрел в окно. На улице окончательно стемнело, в домах зажегся свет. Пришло время ужина, семейных посиделок, разговоров о том, как прошел день на работе, в школе. Все привычно, все предсказуемо. Неожиданно для самого себя он тяжело вздохнул и вдруг в голос произнес чуть устало и будто бы жалуясь: «Ну а дальше? Даже не знаю, что теперь делать».

— Знаешь, дорогой, прекрасно знаешь, — настойчиво сказала жена, как оказалось, сидевшая возле него на кровати.

Глава 4

Звонок раздался почти в одиннадцать вечера. К этому времени инспектор полиции Терри Коллинз уже всерьез подумывала отправиться на боковую. Двое ее детей давно спали в своей комнате — уроки сделаны, книжка на ночь почитана, пожелания спокойной ночи от мамы получены. Она как раз только что заглянула в детскую через приоткрытую дверь. Все было в порядке: малыши спали крепко, дышали ровно, кошмары их не мучили, никаких хрипов, сопения или иных признаков надвигающейся простуды. Терри вспомнила, как на курсах для родителей-одиночек, которые она одно время пробовала посещать, им рассказывали, что некоторые матери до патологии боятся оставлять детей одних именно ночью, когда те мирно спят. Очень уж беззащитными и уязвимыми выглядят они в это время. Именно в ночные часы им грозят, как уверены сумасшедшие родители, все когда-либо выдуманные человечеством опасности. В общем, время, которое вроде бы должно быть посвящено отдыху и покою, приносит с собой неуверенность, тревогу и страх.

«Нет, сегодня все хорошо», — подумала Терри.

Спокойно и тихо.

Да, все как обычно.

Оставив дверь в детскую приоткрытой буквально на пару дюймов, она спустилась на первый этаж и направилась в ванную. В этот момент и раздался звонок.

Прежде чем поднять трубку, Терри бросила взгляд на часы. «В такое время ничего хорошего не жди», — пронеслось у нее в голове.

Звонил дежурный ночной смены из центрального диспетчерского пункта:

— Инспектор, у меня тут на другой линии перепуганная мамаша, вся в слезах. По-моему, вы уже разбирались с ее заявлениями. В общем, у нас, кажется, очередной побег из дому.

Инспектор Терри Коллинз сразу поняла, кто у диспетчера на линии. «Интересно, — подумала она, — что на сей раз придумала Дженнифер? Может быть, ей наконец удалось вырваться из этой семейки…» Терри немедленно оборвала себя: что за мысли?! Как профессионал и должностное лицо, она обязана делать свою работу и не соваться в чужие семейные дрязги. Смешивать профессиональную деятельность и личное отношение к происходящему — самое последнее дело.

— Повисите минуту на линии, — попросила она диспетчера. — Я сейчас.

Терри легко и привычно оставила на время роль любящей матери и переключилась в рабочий режим. Умение распределять многочисленные события, наполнявшие ее жизнь, на несколько разных потоков помогало Терри держаться: она старалась все систематизировать, упорядочить и разложить по полочкам. Так было проще разбираться в происходящем и принимать адекватные решения.

Переведя звонок диспетчера в режим ожидания, она набрала номер из списка, что лежал на кухонном столе рядом с телефонным аппаратом. В ходе суровых жизненных испытаний, через какие довелось пройти Терри, человек обретает определенные преимущества, и одно из них — целая сеть дружеских отношений и знакомств с людьми, искренне готовыми прийти на помощь в трудную минуту. Час был поздний, но Терри это не беспокоило: женщина, номер которой она набирала, была самой отпетой «совой».

— Привет, Лори. Это я, Терри. Извини, что на ночь глядя беспокою, но тут такое дело… понимаешь…

— Ага. Тебе небось с работы позвонили по срочному делу, и ты хочешь, чтобы я с детьми посидела. Верно?

Терри с облегчением услышала в голосе подруги нотки если не восторга, то по крайней мере живого интереса.

— В общем, да.

— Сейчас буду. Не переживай. Ты же знаешь, для меня это только в радость. Как думаешь, ты на всю ночь? Или еще вернешься?

Терри слушала Лори и улыбалась. Как же, оказывается, хорошо, когда есть подруги, страдающие бессонницей! Впрочем, она прекрасно понимала, что подобные просьбы действительно Лори в радость: ведь ее собственные дети уже выросли и жили отдельно. Что она делала бы сейчас, не позвони ей подруга — полицейский инспектор? Смотрела бы телевизор или ходила бы по дому из угла в угол, беседуя сама с собой о том, что в жизни не удалось, что было сделано неправильно. А такие разговоры — Терри это знала не понаслышке — могли затягиваться очень и очень надолго.

— Пока что сама точно не знаю. Часа на два как минимум. Скорее всего, конечно, дольше. Может быть, и до утра.

— Ладно, прихвачу с собой зубную щетку, — решила Лори.

Терри нажала на кнопку HOLD и вновь соединилась с диспетчером:

— Передайте миссис Риггинс, что я буду у нее через полчаса. Опросим ее и начнем расследование. Патрульные там?

— Да, их направили по адресу сразу же, как она позвонила.

— Передайте им, что я скоро буду. Пусть пока предварительные протоколы составят, запишут все анкетные данные. Так мы хоть немного времени сэкономим. Да, и пусть попробуют успокоить миссис Риггинс.

Произнося эти слова, Терри прекрасно понимала, что дает коллегам практически невыполнимое задание.

— Звонок десять-четыре, все ясно, — сказал диспетчер и отключился.

Можно было собираться. Лори наверняка приедет через считаные минуты. Так уж у них повелось. Когда Терри звонила подруге и просила посидеть с детьми, та воспринимала свою помощь как посильное участие в полицейском расследовании и относилась к этому делу со всей серьезностью. Она считала себя кем-то вроде внештатного судмедэксперта или дактилоскописта — трогательная и совершенно безобидная амбиция. По крайней мере, Терри была готова поддерживать подругу в этой игре. Сама она тем временем все же добралась до ванной, ополоснула лицо и постаралась привести в порядок волосы. Ей хотелось, несмотря на поздний час, выглядеть на работе если не свежей, то по крайней мере опрятной. Опыт подсказывал, что так будет легче противостоять всем тревогам и неприятностям, которые поджидают ее впереди.

Ночные улицы были погружены во тьму. Почти ни у кого из соседей миссис Риггинс окна в этот час не горели. Даже не знай Терри точного адреса, она бы приехала в нужное место, ориентируясь по единственным в квартале ярко освещенным крыльцу и веранде. В окнах гостиной маячили силуэты людей. Рядом с домом, у тротуара, была припаркована полицейская машина. Не желая попусту беспокоить соседей, патрульные не стали включать проблесковые сигналы на крыше автомобиля, и теперь большой полицейский седан смотрелся как самая обыкновенная машина, одна из многих, дремлющих у обочины в ожидании очередного ежеутреннего исхода из пригородного района в центр — на работу или учебу.

Свою маленькую, потертую за шесть лет службы машинку Терри припарковала следом за патрульным автомобилем. Прежде чем выйти из машины, она перевела дыхание и еще раз проверила свою экипировку. Во-первых, диктофон в чехле, во-вторых, полностью заряженный ноутбук. Личный жетон Терри привычно закрепила на ремешке диктофонного чехла. Кобура с пистолетом лежала на пассажирском сиденье, и Терри пристегнула ее к ремню своих джинсов, не забыв дважды проверить оружие и убедиться, что пистолет на предохранителе и в стволе нет патрона. Еще один глубокий вдох, затем выдох — и она, выйдя из машины, направилась через лужайку к освещенной входной двери.

За последние полтора года ей уже дважды приходилось бывать здесь.

Изо рта Терри вырывался пар. К ночи похолодало — впрочем, ровно настолько, чтобы любой, кто привычен к климату Новой Англии, поплотнее запахнул пальто или, может быть, приподнял воротник, но не более. Холод холодом, но в ночной свежести чувствовалось какое-то не зимнее тепло: что-то наполняло вроде бы стылый воздух дыханием приближающейся весны.

Терри подумала, что, возможно, стоило сначала заехать в управление, заглянуть в кабинет, где вместе с тремя другими стоял и ее рабочий стол, и прихватить с собой дело семьи Риггинс. Впрочем, вряд ли Терри нашла бы в этих бумагах что-то новое для себя. Историю предыдущих побегов Дженнифер Риггинс она помнила едва ли не наизусть. Ей, как и прежде, не по душе было участвовать в этой нечестной игре: пытаться решить загадку, отгадка которой кроется совсем в иной плоскости. «Ладно уж, нет у тебя ничего, кроме догадок, — одернула себя Терри. — Значит, будешь действовать по правилам: заведешь дело о побеге несовершеннолетней, дальше — все в соответствии с инструкциями и схемами, предусмотренными для подобных случаев. В конце концов, скорее всего, даже понятно, где искать пропавшую; понятно и как, и когда примерно будет закрыто дело. Вот только… что-то здесь не так». Мысли инспектора Коллинз пошли по новому кругу. Неспроста Дженнифер так настойчиво пытается скрыться из этого вроде бы такого уютного и благополучного дома. Терри понимала, что вряд ли когда-либо докопается до истины в этом деле. Тем более что никому, похоже, и в голову не приходило заподозрить здесь что-то неладное. Оставалось вновь загнать свои подозрения в самый дальний угол сознания и сосредоточиться на фактах, а для этого взять показания у рыдающей матери и ее приятеля, четко и грамотно внести в протокол все подробности, которые наверняка окажутся, как под копирку, списаны с предыдущего случая.

У Терри Коллинз было поганое чувство, будто ее заставляют участвовать в каком-то обмане.

На крыльце она на мгновение замешкалась; рука, уже занесенная, чтобы постучать в дверь, застыла в воздухе. Терри вдруг представила себе собственных детей, которые сейчас мирно спали, даже не подозревая, что мать их вовсе не дремлет этажом ниже, готовая в любой миг проснуться, лишь только из детской донесется какой-нибудь непонятный или тревожащий звук. «Какие ж они еще маленькие! — облегченно вздохнув, подумала Терри. — Каких бы тревог и проблем ни готовили они матери — а избежать сложностей и неприятностей, разумеется, не удастся, — все это пока в далеком будущем».

Дженнифер раньше ступила на этот путь и уже далеко обогнала ее малышей.

«И не только на этом пути», — поморщившись, подумала Терри. Разобраться бы в этом, понять бы, отчего вдруг так повзрослела эта любительница побегов, что такое особенное она поняла, — глядишь, все стало бы на свои места и картина бы прояснилась.

Терри в последний раз набрала в легкие свежий ночной воздух, будто сделала глоток ледяной воды в жаркий день, и решительно постучалась. Не дожидаясь ответа, она повернула ручку и, открыв дверь, шагнула в прихожую. На стене у лестницы по-прежнему висел портрет Дженнифер — фотография, сделанная, когда девочке было лет девять. Розовая ленточка в аккуратно убранных волосах, расщелинка между передними зубами — один из тех снимков, что родители обожают, а их дети-подростки тихо ненавидят: напоминание о моменте, который одни и другие увидели под разными углами, сквозь разные линзы, который и те и другие по-разному исказили своим восприятием.

По левую руку от Терри, в гостиной, на краешке дивана пристроилась Мэри Риггинс, рядом — ее бойфренд Скотт Вест. Скотт заботливо приобнял женщину за плечи, а второй рукой крепко сжимал ее ладони. В пепельнице на журнальном столике тлели недокуренные сигареты. Обеденный стол был сплошь уставлен банками из-под лимонадов и содовой вперемешку с недопитыми чашками кофе. В одном из углов помещения как-то неловко мялись двое полицейских в форме — немолодой сержант и его напарник, совсем еще мальчишка, фактически стажер, которого в управление взяли всего месяц назад. Собственно говоря, его стажировка еще не закончилась: недаром парня и прикрепили к одному из самых опытных патрульных. Терри кивнула коллегам, перехватила взгляд сержанта, украдкой закатившего глаза, и тут на нее обрушились причитания Мэри Риггинс:

— Инспектор, инспектор, она опять взялась за свое!

Эти слова практически утонули в рыданиях и всхлипах.

Терри присмотрелась к матери Дженнифер: было заметно, что женщина долго плакала. У нее потекла тушь, под глазами застыли черные разводы, отчего лицо стало похоже на маску для Хеллоуина. Сами глаза опухли от слез. Казалось, Мэри постарела: Терри не раз замечала, сколь пагубно сказываются рыдания на внешности женщин средних лет. Слезы словно смывают весь грим, выдавая тщательно скрываемый возраст.

Не утруждая себя дальнейшими объяснениями, Мэри Риггинс повернулась к своему бойфренду Скотту и уткнулась ему в плечо, чтобы поплакать еще немного. Скотт был слегка постарше своей подруги — седовласый, статный, он эффектно выглядел даже в джинсах и застиранной, полинявшей домашней рубашке. Он был врачом новой формации — психологом со специализацией по интегральному (попросту говоря — целостному, а по-современному — холистическому) лечению любого букета нервных и психиатрических заболеваний и имел вполне успешную практику в академическом сообществе, питавшем некоторую слабость ко всякого рода медицинским и психологическим новшествам: люди попроще порой с таким же восторгом воспринимают появление новой, непременно чудодейственной диеты. У Скотта была спортивная «мазда»-кабриолет, и его не раз видели за рулем открытой машины зимой. Убрав крышу, он ездил по городу и окрестностям, закутавшись в куртку-танкер и натянув поглубже меховую шапку-ушанку. В его поведении чувствовалась не просто экстравагантность, скорее, это был демонстративный вызов общепринятым нормам и привычкам. Полиции Скотт Вест был хорошо знаком — и не только благодаря штрафам за превышение скорости, которые регулярно выписывались на его имя. Местной полиции уже не раз приходилось разбираться в последствиях профессиональной деятельности этого горе-психолога. Так, несколько самоубийц — людей с нездоровой нервной системой — в последний период жизни проходили курс лечения у доктора Веста. Совсем недавно еще одна история потребовала вмешательства полиции, хотя дело и не дошло до трагической развязки: пациент того же модного психолога, страдающий параноидальной шизофренией, стал угрожать ножом своим домочадцам после того, как по совету сего эксцентричного эскулапа заменил галдол, назначенный ему более традиционно настроенным врачом, на сушеный зверобой, купленный без всякого рецепта в ближайшем магазине здорового питания.

«А ведь сигаретам, банкам из-под лимонада и даже кофе здесь не место», — мысленно усмехнувшись, подумала Терри. Ведь Скотт принадлежал к той йогокалланетической традиции, в которой употребление диетической кока-колы или, например, капучино из «Старбакса» считалось отрывом от благотворно действующих на неиспорченного человека сил природы, что могло привести к самым страшным последствиям. Терри вообще была склонна полагать, что система, которую исповедовал этот «спаситель» душ человеческих, имела гораздо больше общего с астрологией, чем с психологией.

Будь она не при исполнении, можно было бы и приколоться над этим субъектом, поглумиться над привораживающей силой лжи и двойных стандартов, из которых одни применялись в лечении пациентов, а другие — в собственном быту. Впрочем, за годы работы в полиции Терри успела свыкнуться с мыслью, что в жизни людей порой бывает так много противоречий (в основном между декларируемыми ценностями и реальной ежедневной практикой), что возмущаться двойственностью стандартов — себе дороже будет. Особенно непродуктивно было упоминать об этих противоречиях в разговоре с такими людьми: они, как правило, обижались, замыкались в себе — и о нормальном взаимодействии можно было забыть. Терри предпочитала принимать роль прагматичного, даже чуть циничного профессионала. Если бы при таком подходе кто-то назвал ее не слишком любезной, она бы не обиделась. Другое дело — сознательно портить с трудом выстраиваемые отношения ради того, чтобы кого-то унизить или зацепить. Такого Терри позволить себе не могла.

Скотт подался вперед и заговорил, как обычно говорят врачи, в особенности психологи, — глубоким спокойным голосом, уверенно и в то же время доверительно и проникновенно. Всем своим видом он старался показать, что готов оказать любую помощь в этом деле, что выступает целиком и полностью на стороне Терри, хотя на самом деле (она была в этом практически уверена) все было ровно наоборот.

— Инспектор, Мэри очень расстроена, очень! Несмотря на все наши усилия — ежедневные, ежеминутные… — Он замолчал, выразительно не закончив начатую фразу.

Терри кивнула. В этот момент сержант подошел к ней и протянул лист бумаги — самый обыкновенный листок из блокнота. Такой блокнотик, а то и не один, непременно найдется в рюкзаке любого старшеклассника. Писать в нем удобно, а понадобится — и вырвать лист-другой не проблема. Буквы были выведены ровно и аккуратно: с первого взгляда становилось понятно, что автор записки сделал все возможное, чтобы каждое слово было прочитано и понято правильно. Записки, которые подростки пишут наскоро, чтобы предупредить о чем-то родителей, обычно выглядят совершенно иначе. Над этим листочком явно хорошо поработали. «Скорее всего, — подумала Терри, — я держу в руках второй, если не третий или четвертый вариант, тщательно продуманный и проработанный. Можно представить, сколько ему предшествовало черновиков». А еще инспектор подумала, что, покопавшись в мусорном контейнере у черного входа в дом, можно найти обрывки этих предварительных вариантов записки, адресованной матери. Терри трижды перечла краткий текст, прежде чем сделать выводы. Записка гласила:

Мама!

Я иду в кино с подружками. Мы договорились встретиться в торговом центре. Мы там потом перекусим, и я, может быть, еще загляну в гости к Саре или Кейт. Если решу задержаться у них попозже — позвоню, если нет — приду домой без звонка. Очень поздно задерживаться не буду. Все уроки я сделала, и до следующей недели у меня никаких домашних заданий.

Очень разумно. Весьма убедительно. И при этом заведомая ложь.

— Где она это оставила?

— Повесила на холодильнике, на магните, — ответил сержант. — Не заметить записку там было бы попросту невозможно.

Терри еще дважды перечла текст. «А ты, Дженнифер, я смотрю, быстро учишься, — подумала она. — По крайней мере, записку составила — не придерешься. Лучше не придумаешь».

«Кино»: следовательно, есть законный повод отключить телефон. Даже если мама хватится или надумает позвонить просто так, часа два можно не отвечать, не вызывая особых подозрений. Можно, кстати, и потом «забыть» включить звонок, когда кино кончится.

«Подружки»: не слишком детально, но вполне убедительно и, главное, благонадежно (не «мальчики» какие-нибудь). Пара имен, кстати, в записке имеется. Хотя на самом деле эти Кейт и Сара с готовностью прикроют подругу, если, конечно, сами окажутся в досягаемости для матери Дженнифер.

«Я позвоню»: значит, мать и Скотт будут ждать звонка, а когда всерьез забеспокоятся, драгоценное время будет уже упущено.

«Уроки сделаны»: этим аргументом Дженнифер просто обезоружила мать, выведя за скобки самый очевидный внешний повод для звонка из дому.

Терри не могла не признать, что девочка изощреннейшим образом сумела выиграть этой запиской немало времени, смогла направить мать по ложному следу и скрыть свой настоящий план. Посмотрев на Мэри Риггинс, Терри поинтересовалась:

— Вы ее подругам звонили?

— Ну конечно, инспектор, — ответил за нее Скотт. — После того как закончился последний сеанс, мы обзвонили всех возможных Кейт и Сар. Впрочем, должен признаться, что ни я, ни Мэри никогда не слышали от Дженнифер о подружках с такими именами. Тогда мы стали перебирать всех ее друзей и знакомых — всех, о ком она хоть когда-то что-то рассказывала. В общем, вскоре выяснилось, что никто сегодня ни в какое кино не ходил, да и с Дженнифер никто встречаться не собирался. Короче говоря, подружки и одноклассники не видели ее с того часа, как закончились занятия.

Терри кивнула. «Умная девочка», — почти с одобрением подумала она.

— У нее вообще друзей мало, — сказала вдруг миссис Риггинс сиплым, заплаканным голосом. — Ни в начальной, ни в средней школе она не отличалась компанейским характером. И вообще всегда с трудом устанавливала отношения с ровесниками.

Терри подумалось, что эти слова и формулировки принадлежали не Мэри. Откуда ветер дует — понятно. Причем мать повторяет мысли своего бойфренда без запинки, как свои собственные. Похоже, он не раз вдалбливал ей эти оценки во время домашних дискуссий.

— Но может быть, она все-таки договорилась о встрече с кем-то, кого вы не знаете?

И мать, и новоявленный отчим только покачали головами в ответ.

— А парня у нее, случайно, нет? Вдруг она с кем-то встречается и старательно скрывает от вас свою личную жизнь?

— Нет-нет, — заявил Скотт. — Уж поверьте мне как профессиональному психологу. Случись такое в жизни Дженнифер, я бы, несомненно, определил, что с нею происходит, по целому ряду признаков.

«Это уж точно», — неодобрительно подумала Терри. Чтобы не выдать своего отношения к Скотту, она на всякий случай на пару секунд уткнулась в рабочий блокнот, якобы делая в нем какие-то важные пометки.

Мэри собралась с силами и попыталась поучаствовать в разговоре, не срываясь поминутно в рыдания. Тем не менее голос по-прежнему едва слушался ее, а в интонациях, буквально в каждой фразе, звучал явный, ничем не прикрытый материнский страх за пропавшую дочь:

— Когда стало понятно, что дело неладно, я решила сходить к дочке в комнату. Думаю, а вдруг она еще какую-нибудь записку оставила или еще что… Так вот, я как-то сразу заметила, что ее любимого плюшевого мишки тоже нет. Знаете, обыкновенный такой игрушечный медведь. Она его называла Мистер Бурая Шерстка. Так любила его… Даже на ночь в кровать к себе брала… Эту игрушку отец ей подарил незадолго до смерти. В общем, она теперь без этого медведя никуда — так его любит.

«А вот это прокол, — подумала Терри. — Сентиментальность — плохой помощник в запретных делах. Да, Дженнифер, если бы не этот медведь, ты бы сутки форы получила, пока мама начала бы всерьез волноваться. Впрочем, и без того у тебя часов шесть оказалось — тоже немало».

— В последние дни в ее жизни ничего необычного не происходило? Ничего, что могло бы спровоцировать ее на такой поступок? — поинтересовалась инспектор Коллинз. — Я имею в виду какую-нибудь ссору дома или, например, неприятности в школе…

Миссис Риггинс успела только удивленно всхлипнуть, ответил же за нее Скотт:

— Нет, инспектор. Если вы думаете, что мы с Мэри могли подтолкнуть Дженнифер к каким-то необдуманным действиям, то вы ошибаетесь. Никаких жестких требований мы к ней не предъявляли. Никаких упреков, претензий, наказаний. Никаких конфликтов в семье в последнее время не было. Она, кстати, тоже вела себя вполне пристойно — не капризничала, не устраивала сцен, как это принято у подростков… Ни ругать, ни наказывать ее было просто не за что. В общем, мы с Мэри как-то даже успокоились и решили, что все самое тяжелое в отношениях с Дженнифер уже позади. И вдруг — такое…

«Похоже, девочка давно все это задумала, — поняла Терри. — Усыпить бдительность домашних ей вполне удалось».

Инспектор чувствовала, что за благостными речами Скотта скрывается как минимум фальшь, если не откровенная ложь, и была намерена рано или поздно выяснить, насколько справедливы ее подозрения, и вывести бойфренда Мэри Риггинс на чистую воду — вне зависимости от того, поможет это разыскать пропавшую девочку или нет.

— Вообще-то, инспектор, по моему мнению, Дженнифер — весьма проблемный ребенок, — заявил Скотт. — Она, несомненно, очень умна и восприимчива, но внутренне очень напряжена, неустойчива и уязвима. Я несколько раз пытался заняться ею профессионально, но она и слышать не хочет ни о какой психотерапии. Чего-чего, а упрямства ей не занимать. Какими упертыми бывают подростки, вы, инспектор, и сами прекрасно знаете.

Терри действительно это было известно. Другое дело, что в данном конкретном случае, как ей казалось, проблема заключалась вовсе не в упрямстве подростка.

— Есть какое-нибудь место, куда она могла бы поехать? К кому-нибудь из родственников? К подруге, которая переехала в другой город? Вспомните, не мечтала ли она в последнее время о том, чтобы поработать моделью в Майами? Или стать, например, актрисой и жить в Лос-Анджелесе? А может быть, она упоминала что-нибудь вовсе экстравагантное — например, что было бы неплохо поехать в Луизиану и наняться на рыболовецкую шхуну? Какими бы безумными и далекими от реальности ни казались подобные фантазии, в такой ситуации даже их стоит рассмотреть всерьез.

Ответ на этот вопрос был Терри заранее известен: нет, нет и еще раз нет. Инспектор уже задавала его, когда приезжала в этот дом по поводу предыдущих побегов ребенка, и ответ был абсолютно таким же. Другое дело, что в те разы уйти далеко Дженнифер не удавалось: она сумела преодолеть буквально пару миль в первый раз и добраться до соседнего городка — во второй. Сейчас дело обстояло немного иначе.

— Нет-нет! — сказала Мэри Риггинс, всплеснув руками, и потянулась за очередной сигаретой.

Терри заметила, как Скотт попытался перехватить руку подруги, чтобы не дать ей добраться до лежавшей на столе пачки «Мальборо», но женщина нервно сбросила его ладонь со своего предплечья и закурила, несмотря на то что другая сигарета, недокуренная, еще дымилась прямо перед ней в пепельнице.

— Нет, инспектор, мы с Мэри уже перебрали все варианты, — опять ответил за подругу Скотт. — Но не обнаружили ничего — никакой зацепки. Мы не знаем, куда могла отправиться Дженнифер.

Терри кивнула, погруженная в свои мысли.

— Мне, кстати, понадобится фотография девочки, — сказала она. — Чем свежее, тем лучше.

— Вот, пожалуйста, — с готовностью отозвался Скотт и протянул Терри заранее приготовленный снимок.

Инспектор бросила взгляд на фотографию: ничего особенного — обычная улыбающаяся девочка-подросток. «Какая же за всем этим скрыта ложь!» — мелькнула мысль.

— Мне также понадобится ее компьютер, — продолжала Терри.

— Это еще зачем? — встрепенулся Скотт, но Мэри перебила его и, обращаясь к Терри, сказала:

— Да, конечно. Он на столе в ее комнате. Ноутбук.

— Но ведь в нем может быть информация сугубо частного характера, — запротестовал Скотт. — Мэри, я не понимаю тебя. В конце концов, как мы объясним Дженнифер, когда она вернется, что с нашего разрешения полиция рылась в ее личных файлах?

Скотт замолчал, похоже поняв или, быть может, почувствовав, сколь глупо выглядит в этот момент и сколь смешно звучат его доводы. Впрочем, Терри догадалась, что, скорее всего, волновало его не только то, как он выглядит. Поведение Скотта выдавало страх — проколоться. В чем, интересно?

Терри задала вопрос, которого — она прекрасно это понимала — было бы лучше избежать:

— Где похоронен отец Дженнифер?

В гостиной воцарилось неловкое напряженное молчание. Стихло все — даже всхлипывания миссис Риггинс, которые все это время аккомпанировали разговору.

Терри заметила, как Мэри подбирается, расправляет плечи и берет себя в руки.

— На Северном побережье, инспектор. Неподалеку от Глостера, — сказала Мэри напряженным, но ровным голосом, без всхлипываний и иканий. — Я только не понимаю, какое отношение это имеет к делу.

— Вполне возможно, что никакого, — ответила Терри.

На самом деле она прекрасно понимала, зачем ей нужна эта информация: она представила себя обиженным на весь мир, впавшим в депрессию подростком, которому вдруг страшно захотелось бежать из родного дома куда глаза глядят. Как бы поступила она в таком случае? Не решила бы для начала, перед по-настоящему длинной дорогой, взглянуть на могилу того единственного человека, который, как ей казалось, любил и понимал ее такой, какая она есть?

Чтобы вернуться обратно к реальности, Терри даже пришлось слегка потрясти головой. Сделала она это, впрочем, аккуратно и незаметно — никто в комнате не обратил внимания, что некоторое время она мыслями была совсем в другом месте.

«Кладбище или Нью-Йорк, а может быть, по порядку то и другое, — подумала она. — Кладбище — прощание с прошлым, а Нью-Йорк — отличное место, где можно потеряться навсегда».

Знать бы только, думает ли так же беглянка Дженнифер, или, в ее представлении, к вольной и независимой жизни ведет другой путь.

Глава 5

Где-то в амстердамском офисе…

В спальне в Бангкоке…

В каком-то кабинете в Токио…

В интернет-кафе в Сантьяго…

На экране ноутбука в читальном зале университетской библиотеки в Найроби…

На огромной плазменной панели, висящей на стене просторного зала в шикарном московском пентхаусе. В помещении с телевизором было не протолкнуться: гости отдыхали, веселились и, как и следовало ожидать, пили водку из хрустальных стопок и закусывали икрой. Рвущуюся из мощных колонок техно-музыку сделали тише, и бо́льшая часть собравшихся переключила свое внимание на экран, где беззвучно заканчивалась трансляция футбольного матча. Московский «Локомотив» играл против киевского «Динамо». Высокий властный мужчина, с усами в стиле Фу Манчу, поднял руку, призывая всех к тишине. Он имел на это право: это была его вечеринка и его квартира, балконом выходящая на парк Горького. На мужчине были дорогой черный костюм и сиреневая шелковая рубашка без галстука, из-под расстегнутого воротника которой виднелась толстая золотая цепочка. На запястье у хозяина дома поблескивал драгоценными камнями браслет с роскошными часами «Ролекс». В современном мире криминал очень тесно связан с бизнесом. Порой трудно отличить, кто перед тобой: представитель преступной группировки или добропорядочный успешный предприниматель. Хозяин пентхауса запросто мог быть либо тем, либо другим, либо же — и тем и другим одновременно. Стоявшая рядом с ним молодая, лет на двадцать моложе его, женщина, с прической и ногами супермодели, одетая в свободное вечернее платье с блестками, мало скрывавшее от посторонних взглядов ее ладную, легкую — быть может, чуть по-мальчишески — фигуру, обратилась к гостям поочередно по-русски, по-французски и по-немецки. «Нам сообщили, — объявила она, — что сегодня вечером начнется очередной цикл трансляций нашего любимого онлайн-шоу. Мы думаем, что многим из вас оно также придется по вкусу». Женщина воздержалась от дальнейших пояснений, не без оснований полагая, что гости и так поняли ее правильно. Судя по тому, с какой готовностью собравшиеся стали занимать места в уютных креслах, на диванах и на стульях, принесенных в гостиную, они действительно были в курсе анонсированного зрелища. Более того, по блеску, появившемуся у многих в глазах, можно было сделать вывод, что и собрались они здесь в первую очередь ради этой загадочной интернет-трансляции.

На экране появилась заставка с большой стрелкой и надписью PLAY. Хозяин дома навел курсор на стрелку и щелкнул кнопкой мыши. Послышалась музыка — «Ода к радости» Бетховена. Мелодия исполнялась на синтезаторе. На экране тем временем появилось изображение еще совсем юного Малкольма Макдауэлла в роли Алекса из кубриковского «Заводного апельсина». Алекс был как в фильме — в белом трико, черных клоунских ботинках, с театрально подведенными глазами и в шляпе-котелке. Именно в таком образе этот герой стал знаменит на весь мир, именно таким создали его талант актера и гений режиссера картины, прогремевшей в международном прокате в начале семидесятых.

Этот кадр вызвал оживление и даже аплодисменты у аудитории, собравшейся в пентхаусе в центре Москвы, — особенно у представителей старшего поколения: они отлично помнили и книгу, и пьесу, и, разумеется, знаменитый фильм.

Портрет Алекса исчез, и экран погрузился в напряженную пульсирующую темноту. Через несколько секунд на черном фоне появилась надпись, выполненная острым как бритва кроваво-красным шрифтом: «Что будет дальше?»

Название программы побледнело, и на его месте всплыл очередной титр: «Часть 4».

На экране появилось изображение какого-то помещения, судя по всему — подвала. Изображение было неожиданно зернистым и как будто плоским, одномерным, несмотря на то что для трансляции явно использовалась современная недешевая высококачественная камера. Помещение выглядело пустым, унылым и необитаемым. Ни окон, ни дверей в поле зрения камеры. Догадаться, что это за место, — невозможно. Место без названия, без координат. Гостям московской вечеринки, помимо серых бетонных стен и пола, была видна только старая кровать с металлическим каркасом-сеткой. На кровати лежала молодая женщина, раздетая до белья. Голова ее была укутана в какой-то черный колпак или капюшон. Ноги и руки женщины были пристегнуты наручниками и цепями к вкрученным в стену — как в старинной тюрьме — кольцам. Женщина лежала совершенно неподвижно, и о том, что она жива, говорили лишь колебания тяжело вздымавшейся груди. Была ли она без сознания, одурманена наркотиками или просто спала — понять было невозможно. Прошло, наверное, с полминуты — и женщина в черном капюшоне изогнулась всем телом, отчего сковавшие ее цепи зазвенели.

Кто-то из гостей непроизвольно охнул. Кто-то спросил по-французски: «Est-ce-que c’est vrai?» Но ответа не последовало. Все неотрывно смотрели на экран, стараясь не пропустить ни одного кадра.

Другой участник вечеринки стал рассуждать по-английски: «Да нет, это же просто постановка, перформанс. А девушка — актриса, которую специально наняли для участия в театрализованном представлении».

Женщина в платье с блестками посмотрела на говорящего и покачала головой. В ее голосе слегка угадывался мягкий славянский акцент, но в остальном ее английский был безупречен. «Многие так думали, — сказала она, — когда смотрели трансляции предыдущих серий. Но уверяю вас, посмотрев шоу подольше, хотя бы несколько дней, вы поймете, что охотников играть такие роли нет. Так что никакая она не актриса».

Красавица вновь обернулась к экрану. Фигура в капюшоне вздрогнула. Ее голова непроизвольно повернулась в сторону — туда, где, судя по всему невидимый для зрителей, кто-то зашел в подвальное помещение. Было видно, как пленница вся напряглась, как натянулись удерживавшие ее цепи.

Неожиданно изображение на экране замерло, трансляция сменилась стоп-кадром, а еще через несколько секунд его сменил все тот же черный фон с кроваво-красными титрами. «Хочешь увидеть больше?» — гласила надпись, протянувшаяся через экран.

Вслед за вопросом появилась таблица со списком тарифов и полями для введения данных кредитной карты. Можно было оплачивать просмотр поминутно, можно купить сразу час, можно — целый многочасовой блок. Допускалась и оптовая закупка — сразу целого дня и даже нескольких дней кряду. В одной из строк таблицы было указано: «Часть 4. ПОЛНЫЙ ДОСТУП С ИНТЕРАКТИВНЫМ УЧАСТИЕМ» — и сумма. В нижнем углу экрана виднелся электронный таймер, окошечки которого до поры до времени застыли на нулях. Рядом красовалось краткое объявление: «День первый». Часы вдруг моргнули и стали отсчитывать время. Одна секунда, вторая, третья… Это напоминало работу хронометра, отсчитывающего продолжительность теннисного матча где-нибудь на Уимблдоне или на U.S. Open.

Несколько выбивалась из привычной картины новая надпись, появившаяся на экране: «Часть 4. Предположительная продолжительность — от 1 недели до 1 месяца».

Кто-то из гостей весело крикнул по-русски: «Давай, Дмитрий, вперед! Купи все сразу — от начала до конца! Что, у тебя бабла не хватит, что ли?» Послышался смех, ободряющие возгласы, и вскоре хозяин дома встал с довольным видом, оглядел гостей, чуть театрально поклонился им и, эффектно позируя, лениво набрал на компьютерном терминале данные своей банковской карты. На экране тотчас же появился запрос на пароль. Мужчина нашел глазами свою спутницу в блестящем платье и едва заметно кивнул ей. Та тотчас же подошла к клавиатуре и не задумываясь набрала несколько знаков. Судя по ее загадочно-двусмысленной улыбке, в качестве пароля было использовано известное только ей и ее любовнику ласкательное прозвище, которое произносится вслух только в стенах спальни. Хозяин вечеринки довольно улыбнулся и кивком головы приказал официантам вновь наполнить бокалы гостей, с нетерпением ожидавших подтверждения платежа и начала трансляции.

Того же ждали и многие другие люди по всему миру.

Типичного, «среднего» зрителя трансляций сайта Whatcomesnext?.com, наверное, не существовало. Впрочем, можно было с большой долей уверенности предположить, что среди любителей этого зрелища гораздо больше мужчин, чем женщин. Многолюдная московская вечеринка была скорее исключением: большинство посетителей сайта предпочитали утолять свое любопытство в уединенной обстановке. Создатели сайта разработали эффективную систему защиты контента и весьма сложную схему идентификации посетителей — со множеством степеней проверки паролей и платежных реквизитов. Все платежи осуществлялись через несколько последовательно подключенных поисковых и платежных систем, которые находились в юрисдикции разных стран, в основном в Восточной Европе и Индии. Продуманная система защиты уже доказала свою эффективность, отразив несколько попыток взлома со стороны правоохранительных органов. Впрочем, полиция не слишком интересовалась тем, что происходит на этом сайте: трансляции не несли никакой политической нагрузки, террористические организации в них участия не принимали, детской порнографии тоже замечено не было, — в общем, полиция интересовалась им лишь от случая к случаю и не прикладывала слишком больших усилий, чтобы выйти на создателей интернет-шоу «Что будет дальше?». Можно даже сказать, что умеренное внимание полиции к сайту шло ему на пользу, повышая рейтинг и создавая определенную репутацию.

Whatcomesnext?.com сам воспитывал своих клиентов. Костяк зрителей составляли люди, готовые платить немалые деньги за коктейль из острых впечатлений, которые они получали, наблюдая сексуальное подавление и унижение человеческой личности — издевательства, явно граничащие с криминалом. Когда очередная серия трансляций бывала готова к эфиру, для приглашения потенциальных клиентов использовались самые современные системы поиска и оповещения.

Создатели сайта вовсе не считали себя преступниками, хотя в процессе подготовки и реализации своего проекта они совершили немало преступлений. Не считали они себя и убийцами, хотя убивать им тоже приходилось. Они не стали бы называть свое «творчество» извращением, хотя, с позиции большинства нормальных людей, то, чем они занимались, было именно извращением. С их точки зрения, это был новый вид бизнеса, а сами они — современные предприниматели или даже импресарио, предлагающие клиенту особую услугу: редкое, чрезвычайно востребованное зрелище, находящее отклик в самых темных уголках мира и человеческой души.

Майкл и Линда познакомились пять лет назад на подпольной секс-вечеринке в одном из пригородов Чикаго. Майкл был тогда чуть стеснительным, вкрадчивым молодым человеком — аспирантом со специализацией в области компьютерных технологий; Линда же занимала весьма невысокий пост в известном рекламном агентстве и, для того чтобы свести концы с концами, не брезговала время от времени подработать, предоставляя эскорт-услуги. Ее вкусы выходили за границы привычного и дозволенного; он мечтал о том, чего до поры до времени не мог себе позволить. Линду тянуло к «БМВ»; из стимуляторов она предпочитала такие препараты, как декседрин, — и это предпочтение уже граничило с зависимостью. Майкла еще в ранне-подростковом возрасте задерживали по подозрению в краже соседской собачки. Это тявкающее создание действительно осмелилось цапнуть его за лодыжку, и он, судя по всему, обиды не забыл. У полиции были основания полагать, что сметливый юноша продал безобидную бишон-фризе куда-то в иллинойскую глубинку, на ферму, где, по некоторым данным, натаскивали для нелегальных боев питбулей. Бойцовым собакам нужно было на чем-то тренироваться, и хозяин фермы платил за живое мясо наличными. Двадцать пять долларов. Дело против Майкла рассыпалось после того, как выяснилось, что информатор, снабдивший полицию этими сведениями, замешан в гораздо более серьезных преступлениях, чем похищение собак на убой. Глядя на Майкла, покидающего зал судебных заседаний свободным человеком (досье на несовершеннолетнего абсолютно чистое: ни судимостей, ни приводов), многие полицейские предрекали, что видят его здесь не в последний раз и что по этому парню тюрьма плачет. Однако до поры до времени мрачные предположения по поводу будущей судьбы Майкла оставались лишь предположениями: он по-прежнему был на свободе и вел себя предельно аккуратно.

И у него, и у Линды было весьма темное прошлое, и оба они предпочитали многое не афишировать. Оба тщательно маскировали свои тайные наклонности и стремления. Студент-отличник, активный общественник — и молодая перспективная бизнес-леди. Интеллектуальный уровень у обоих был выше среднего, и они настойчиво продолжали повышать его. Оба могли с законной гордостью сказать, что уже добились в жизни большего, чем светило им при рождении. Впрочем, все эти внешние проявления и достижения имели мало общего с подлинными внутренними стремлениями и убеждениями молодых людей. Каждый уже давно обнаружил в себе эти тайные влечения, а вскоре они открыли их и друг в друге. В тот вечер, когда они познакомились, оба предполагали заняться самообразованием в весьма деликатной сфере и в еще более деликатной форме.

Правила участия в мероприятии были предельно просты: привести с собой партнера противоположного пола, представляться и называть других гостей только по имени, по окончании вечера не обмениваться ни с кем телефонами и электронными адресами, а главное, доведись потом встретить кого-то из новых знакомых в обычной жизни, — ни в коем случае не показывать виду, что общался с этим человеком прежде, во время безумной сексуальной оргии.

С правилами все соглашались легко. Другое дело, что, не считая первого пункта, мало кто следил за их строгим соблюдением. Партнера действительно нужно было привести с собой — иначе тебя просто не пустили бы в дом. А вообще, приезжавшие в загородный коттедж посетители не слишком ревностно относились к каким бы то ни было правилам.

Сам дом, казалось, был соткан из противоречий. У крыльца на лужайке валялись два детских велосипеда. Каминная полка была уставлена книгами доктора Сьюза. Коробки с мюсли и сухими завтраками были задвинуты в угол кухонной столешницы, в центре которой лежало большое зеркало с заботливо выложенными кокаиновыми дорожками. Большой телевизор в семейной гостиной надрывался, показывая один за другим фильмы категории XXX, которые транслировались по кабельному каналу. Никто не следил за происходящим на экране, потому что в реальном пространстве гости занимались именно тем, что придумывали для зрителей самые изощренные режиссеры порнофильмов. Одежды здесь сбрасывались мгновенно. Алкоголь лился рекой. Таблетки экстези подавались как закуска между основными блюдами. Самым старшим из более трех десятков гостей было, наверное, слегка за пятьдесят, большинству же — от тридцати до сорока. Когда Линда появилась в гостиной, когда она стала эффектно и соблазнительно раздеваться, многие мужчины обратили на нее внимание и мысленно занесли в свои планы на вечер новый пункт: обязательно познакомиться с этой красоткой поближе.

Как того требовали правила, и Майкл, и Линда появились на вечеринке не одни, а в сопровождении третьих лиц. Зато ушли они вместе. Изначально партнершей Майкла была его однокашница по аспирантуре, социолог, большая любительница полевых исследований. Впрочем, академический пыл ее несколько поугас, когда ее зажали в углу трое раздетых, явно возбужденных мужчин, которым не было никакого дела до ее по-школьному правильно сформулированных вопросов о том, как их сюда занесло и как они дошли до жизни такой. Гораздо больше этих троих интересовало, как бы им «нагнуть» новенькую поинтереснее. Спасло незадачливую социологиню негласное правило вечеринки: никого ни к чему не принуждать. Интерпретировалась эта заповедь весьма вольно, но ее соблюдение хотя бы в общих чертах помогало избежать прямых уголовных обвинений и просто лишних контактов с полицией.

Партнером Линды в тот вечер был ее клиент. Заказав услуги высококлассного эскорта, он сводил Линду в дорогой ресторан, где и поведал своей наемной спутнице, как хотел бы провести остаток вечера. Предложив девушке составить ему компанию на этом мероприятии, он подкрепил предложение обещанием заплатить ей сверх установленной таксы, которая и так составляла немалую сумму — 1500 долларов. Заявив, что, пожалуй, пересилит себя и согласится на это предложение при условии оплаты вперед и наличными, Линда не стала признаваться клиенту, что пошла бы в такое место даже бесплатно — просто из интереса. Любопытство оказывало на нее такое же действие, как предварительные ласки перед сексом. Вскоре после прибытия на вечеринку партнер Линды потерял к ней интерес и с концами пропал в одной из спален. В последний раз она видела его через полуоткрытую дверь — с кожаной плеткой в руках и абсолютно голого, если не считать плотной черной шелковой маски на лице. Лишившись спутника, Линда тем не менее не страдала от недостатка внимания присутствующих.

Их встреча — как и все встречи и знакомства, случившиеся в тот вечер, — была совершенно случайной. Просто взгляды молодых людей встретились, метнувшись друг к другу через душную полутемную комнату. Как-то по-особому вздрогнули и изогнулись их изнуренные тела, как-то иначе зазвучали голоса. Одного слова, едва заметного кивка, пожатия плечами им оказалось достаточно, чтобы вычислить друг друга в этом помещении, наполненном мужчинами и женщинами, совокуплявшимися в самых невероятных позах и комбинациях. В тот миг, когда их глаза встретились, каждый был занят кем-то другим. И ни один из них не был в восторге от того, чем занимался. В помещении, где, с точки зрения большинства присутствовавших, происходило нечто невообразимое и захватывающее, им было откровенно скучно. Но, увидев друг друга, они сразу же заинтересовались происходящим, сразу же оживились и стали проявлять внимание к новому объекту. В общем-то, в тот вечер у них даже не было секса друг с другом. Они просто присматривались один к другому, замечая друг в друге особую, свойственную обоим целеустремленность при совершении того, чем остальные просто занимались в свое удовольствие под аккомпанемент вздохов и стонов. В какой-то момент Майкл и Линда уже неотрывно смотрели друг на друга, и казалось, что именно эта бесплотная связь вот-вот взорвется самым безумным оргазмом посреди пространства, насквозь пропитанного похотью и вседозволенностью. Незнакомые люди пользовались их телами, а они все смотрели и смотрели друг на друга. Когда Майклу удалось наконец пробраться к Линде сквозь стену из потных тел, он с изумлением почувствовал исходящую от нее волну агрессивности. В другой раз он, наверное, и не сунулся бы к этой роскошной девчонке, как обычно похоронив свои тайные желания под неловкими, стеснительными приветствиями и дежурными скучными комплиментами. Но сейчас он не узнавал себя: к незнакомке он подошел в тот момент, когда над нею «трудился» какой-то мужчина, имени которого ни Линда, ни Майкл не знали. Линда сразу почувствовала, что этот парень направляется к ней не для того, чтобы каким-нибудь хитроумным способом воспользоваться еще не задействованными в процессе совокупления отверстиями ее тела. Нет, ему явно было нужно что-то другое. Чтобы понять, что именно, Линда даже стряхнула с себя очередного партнера, который, прерванный на самом интересном месте, остался не удовлетворен, растерян и весьма недоволен. Впрочем, одного взгляда Линды — властного, полного ненависти и презрения — хватило, чтобы сразу пресечь возможные проявления недовольства со стороны отвергнутого самца. Она встала, шагнула навстречу Майклу и, как была обнаженной, протянула ему, такому же голому, руку, как если бы они были знакомы сто лет. Без лишних разговоров они покинули этот чужой для них праздник. В тот миг, когда Майкл и Линда, рука об руку, направились в самый темный угол гостиной искать свою одежду, они были похожи на изгоняемых из рая Адама и Еву с какого-нибудь полотна или фрески эпохи Возрождения.

За годы, проведенные вместе, они не часто вспоминали о том, где и при каких обстоятельствах познакомились. Очень быстро обоим стало понятно, что их общие интересы, сжигающие их обоих страсти не ограничиваются сексом, пусть даже самым разнузданным. Их грело и возбуждало нечто иное — темное, порочное и оттого еще более притягательное.

Запах бензина ударил ему в нос.

Он чуть было не задохнулся, но, кашляя и почти теряя сознание от удушливых испарений, все-таки довершил начатое: весь ржавый пол фургона был сплошь покрыт радужной пленкой разлитого бензина. Распахнув дверь, он практически вывалился наружу, судорожно хватая ртом чистый воздух.

Немного переведя дыхание, он без лишнего промедления продолжил то, с чем нужно было покончить как можно скорее: облив фургон снаружи, подошел к кабине, дабы удостовериться, что сиденья водителя и пассажира успели насквозь пропитаться удушливо пахнущей горючей жидкостью.

Вполне удовлетворенный результатами проделанной работы, он швырнул в кабину почти пустую пластмассовую канистру. Следом полетели и резиновые перчатки. Галлонная банка с растворителем была припасена заранее. Отойдя на несколько шагов от машины, он сунул в банку кусок хлопчатобумажной ткани. Еще раз осмотрев это подобие напалмовой бомбы, он довольно ухмыльнулся и потянулся за зажигалкой.

Майкл осмотрелся: машину он загнал в абсолютно безлюдное место — на старую, давно заброшенную целлюлозно-бумажную фабрику. Когда-то это предприятие обеспечивало работой сотни людей из ближайшего городка, стоящего на берегу реки, которая служила источником дешевой энергии и воды, необходимой в технологическом процессе. Теперь от былого величия осталась лишь бледная тень — бесплотный призрак: полуразвалившиеся складские ангары, стекла выбиты заезжими подростковыми бандами, двери выломаны… Майкл благоразумно припарковал фургон в некотором удалении от зданий: в его планы вовсе не входило устраивать сильный пожар, который заметили бы из города. Чем позже окрестные жители заметят, что здесь происходит неладное, тем лучше. Он хотел только сжечь угнанный белый фургон, причем сжечь дотла, чтобы опознать уничтоженный огнем автомобиль было практически невозможно. За последнее время он успел приобрести определенный опыт в таких делах. Оказалось, что при умном подходе добиться желаемого результата вовсе не трудно.

Последняя проверка показала, что все сделано верно, ничего не забыто. Скрученные с фургона номера лежали поодаль — их Майкл собирался утопить в ближайшем пруду. Оставалось только снять с себя одежду, скомкать ее, хорошенько залить растворителем и бросить в машину. Поежившись от холода, он щелкнул зажигалкой и, отойдя еще на несколько шагов, поджег импровизированную гранату. Размахнувшись, Майкл швырнул ее в распахнутое нутро фургона и, мгновенно развернувшись, со всех ног бросился бежать прочь. Оставалось только работать ногами да локтями и надеяться, что в темноте в босую ступню не воткнется какой-нибудь кусок битого стекла или ржавой проволоки. Сзади раздался даже не взрыв, а что-то вроде тяжелого, глухого удара — это сработала заброшенная в фургон бомба. Майкл лишь на миг обернулся — удостовериться, что машина действительно объята пламенем. Все шло четко по плану. Над крышей цеха появились клубы дыма, снизу подсвеченные бензиновым костром. Майкл прибавил ходу. Мысленно он посмеивался над этой картиной: абсолютно голый человек, бегущий по заброшенной дороге на фоне языков пламени. «Интересно, — подумал он, — с какими рожами будут описывать полицейским увиденное случайные свидетели, если, конечно, я действительно попадусь на глаза какому-нибудь залетному гуляке или заблудившемуся шоферу».

Майкл по-прежнему чувствовал этот запах: смесь гари, бензина и растворителя. Сейчас, на свежем вечернем ветерке, обоняние у него как будто обострилось. Где же он встречал описание этого запаха, где мог наблюдать нечто подобное? Что это был за фильм? Ну конечно же, это ведь Билл Килгор в «Апокалипсисе наших дней»: «Люблю, когда поутру в воздухе пахнет напалмом…» «Что ж, — подумал Майкл, — поздним вечером этот запах пьянит едва ли не сильнее. А самое главное — в любое время суток он означает одно и то же: аромат победы».

Одежда по-прежнему лежала на водительском сиденье его старенького, видавшего виды пикапа. Ключи в целости и сохранности валялись там, куда он их бросил, — в ногах, под сиденьем. Прямо у порога, под коврик, была заткнута заботливо припасенная упаковка дезинфицирующих салфеток. Из всего многообразия подобных изделий, которые продавались и в аптеках, и в хозяйственных магазинах, Майкл предпочитал те, что предназначались для пожилых людей, страдающих геморроем: в таких салфетках было меньше отдушек, а с главной своей задачей — уничтожать запахи — они справлялись ничуть не хуже прочих. Не залезая в кабину, Майкл быстро, но тщательно обтер себя влажными салфетками. Буквально через минуту он уже натянул джинсы, футболку поло и бейсболку. Последний взгляд назад: никого. Впрочем, иного он и не ждал. В сотне ярдов за его спиной из-за стены старого фабричного цеха поднимались клубы дыма, из-под которых к небу постепенно стали тянуться языки пламени. Майкл сел на водительское место и завел мотор. Для проверки — глубокий вдох через нос: как и следовало ожидать, запах бензина исчез, уничтоженный чудодейственной пропиткой гигиенических салфеток. На всякий случай Майкл все же достал из бардачка аэрозольный баллончик с освежителем воздуха и хорошенько опрыскал весь салон автомобиля. «Может, это уже и лишнее», — подумал он, но сразу же вспомнил свое непреложное правило: меры предосторожности лишними не бывают. Останови его вдруг полицейский — за случайное превышение скорости, или за нарушение правил приоритета движения на перекрестке, или же за проезд под знак «стоп» без остановки, — не хотелось бы запомниться блюстителю порядка тем, что от тебя воняет бензином, как от поджигателя.

Майкл просто обожал планировать и воплощать в жизнь всякого рода меры предосторожности. Он раз за разом просчитывал каждый свой шаг и пытался предугадать все возможные последствия своих действий, разрабатывая схемы для каждого теоретически предсказуемого варианта развития событий. Его сердце начинало учащенно биться от восторга, когда он принимался за любимое дело — на много ходов вперед продумывать свою партию в большой игре под названием «жизнь».

Он включил передачу, и пикап тронулся с места. Теперь — надвинуть бейсболку поглубже на глаза, вытащить из «айпода» наушники и подсоединить его к автомобильной магнитоле. Как всегда, когда Майкл отправлялся делать черную работу, связанную с их маленьким семейным бизнесом, Линда собрала для него специальную подборку музыки. На вспыхнувшем экране плеера он прочел первый пункт меню: «Бензиновая музыка». Шутка пришлась как нельзя кстати — Майкл от души рассмеялся. Откинувшись на спинку сиденья, он прислушался. Так и есть: в колонках зазвучали знакомые стальные аккорды гитары Криса Уитли. Вскоре, перекрывая музыку, в кабине раздался голос вокалиста: «…как прогулка по улице лжи…» «Точно подмечено, — подумал Майкл, выруливая с заброшенной парковки на пустынную дорогу. — Молодец, Линда. Всегда угадывает, что именно я хотел бы послушать».

В целлофановом мешке на пассажирском сиденье лежала аккуратно завернутая кредитная карта, принадлежащая некой миссис Риггинс. Этот трофей Майкл получил, обшарив бумажник, отобранный у Номера Четыре. До встречи с Линдой оставалось совсем немного: нужно было сделать кое-что в Бостоне, да еще завернуть в пару мест по дороге. Двигатель пикапа наконец прогрелся как следует, и печка в салоне заработала в полную силу. Только сейчас Майкл понял, насколько сыро и промозгло было снаружи. «Следующую трансляцию нужно будет организовать где-нибудь во Флориде или в Аризоне», — подумал он. Впрочем, буквально в следующую секунду парень одернул сам себя: заглядывать так далеко вперед — задумываться о следующем деле, когда текущее еще не завершено, — было не в его правилах. Действительно, Майкл всегда гордился тем, что умеет сосредоточиться на самом главном. Ввязавшись во что-либо серьезное, он не позволял себе отвлекаться ни по серьезным причинам, ни тем более по пустякам. Он был уверен, что эта черта роднит его с истинными художниками и успешными бизнесменами. Любой из этих людей наверняка подписался бы под правилом, которое Майкл сделал своим кредо: нельзя написать книгу или сочинить песню, нельзя провернуть сделку или создать бизнес, не подчинив всю свою волю, все внимание и все силы одной главной задаче.

Линда всегда следовала этому правилу не менее строго, чем он сам.

Вот почему они так любили друг друга.

Вдруг у Майкла в мозгу пронеслось: «Какой же я счастливчик! До чего же мне повезло!»

До города было два часа езды. А тем временем там, на арендованной ими, давно заброшенной ферме, все шло своим чередом. «Мы ведь уже почти богаты», — подумал Майкл. Впрочем, любимым делом они занимались не только и не столько ради денег. Четвертая серия началась как нельзя лучше. Эта мысль грела Майкла изнутри — совсем иначе, чем теплый воздух, который дул из дефлекторов на приборной панели. Внутреннее тепло пульсировало в его жилах, билось в такт музыке, звучавшей в салоне автомобиля.

Глава 6

Скрытый за черным мешком на голове Дженнифер, весь мир для нее ограничивался теперь лишь звуками и запахами, да еще вкусовыми ощущениями, но и они едва прорывались сквозь гулкие удары сердца, пульсирующую боль в висках и страх темноты, окутавшей девушку со всех сторон. Она старалась держать себя в руках, но это было бесполезно: она продолжала рыдать, слезы ручьями текли по щекам, пересохшее горло сжимала саднящая боль.

Дженнифер невыносимо хотелось кричать, просить о помощи, хотя она прекрасно понимала, что поблизости никого нет. Губы сами собой твердили слово «мама», но сквозь мрак проступал только образ покойного отца: он будто бы стоял в некотором отдалении, где-то на улице, и не мог слышать отчаянных криков дочери, которые словно разбивались о какую-то стеклянную стену. Вдруг у Дженнифер закружилась голова, да так сильно, будто у ног ее внезапно разверзлась глубокая пропасть и налетевший порыв ветра вот-вот опрокинет ее, стоящую на самой грани.

«Дженнифер, держи себя в руках!» — твердила она себе.

Девушка сама не знала, произносит ли эти слова вслух или выкрикивает их мысленно, пытаясь заклясть раздирающих душу демонов боли и страха, мешающих разуму взять верх над смятением. Она и сама не могла бы сказать, что особенно сильно терзает ее: боль? сомнения? Казалось, в равной степени то и другое. Но главное, нужно было хоть как-то понять, что происходит там, за пределами черной шелковой пелены.

Она заставила себя дышать глубоко. «Дженнифер, давай же!»

Странно, но, разговаривая с собой, она словно бы обретала уверенность. Становилось понятно, что она, по крайней мере, жива и по-прежнему остается собой, и за спиной у нее лежит прошлое, и есть настоящее и, возможно, даже будущее.

«Дженнифер, немедленно перестань плакать!»

Большими, жадными глотками она хватала спертый горячий воздух, плотным комком сбившийся под покрывалом.

«Хорошо… Постараюсь».

Это оказалось не так легко, как хотелось бы. Дженнифер удалось успокоиться лишь через несколько минут. И хотя в конце концов рыдания и горловые спазмы утихли, она ничего не могла поделать с дрожью, пронизывавшей все тело и особенно ноги. Мышцы периодически непроизвольно сокращались, и из-за этого девушка не могла отделаться от ощущения, что ее тело представляет собой некую студенистую массу. Ей казалось, будто распалась цепочка, которая прежде связывала воедино ее мысли, чувства и телесные реакции, и в результате каждая из этих сфер ее личности существовала теперь сама по себе, вне всякого соотношения с остальными. Дженнифер не могла ни на чем сосредоточиться и потому не была способна взять ситуацию под контроль. Ее сознание тщетно пыталось выудить из беспорядочного потока мыслей и ощущений хоть какую-нибудь зацепку, которая позволила бы ей понять, что́ все-таки произошло и чего стоит ждать от будущего.

Дженнифер продолжала дрожать, несмотря на то что ни капельки не замерзла. Более того, в помещении, где она находилась, было жарко. Она почувствовала, как ее обдают потоки теплого воздуха, и в первый раз за все время вдруг осознала, что раздета практически донага. При этом она не могла вспомнить ни того, как ее раздевали, ни того, как она вообще оказалась в этой комнате. Единственное, что врезалось в память, был мужской кулак, сразивший ее, словно пуля, и затем — удар от падения: это ее швырнули в кузов грузовика. Все перепуталось в мозгу девушки, и она не была уверена даже в том, что события, всплывшие сейчас в ее памяти, действительно происходили. В какой-то момент ей подумалось, что это лишь сон. Она вообразила, что, если сохранять спокойствие, она вновь проснется в собственной кровати, у себя дома и, как обычно, выйдет на кухню, чтобы приготовить кофе с печеньем «Поп-Тарт» и в очередной раз поразмыслить над планом побега. Усиленно сжимая веки, Дженнифер твердила себе: «Проснись! Проснись!» — прекрасно понимая, что пробуждения от этого кошмарного сна не последует.

«Ладно, Дженнифер, — вновь обратилась она к своему альтер эго, — сконцентрируйся на чем-то одном, всего лишь на какой-то одной реально существующей вещи. И пусть это станет твоей точкой отсчета».

Внезапно девушка ощутила невыносимую жажду. Она провела языком по губам и почувствовала, что они высохли и растрескались. Во рту остался вкус крови. Затем она ощупала языком зубы: все были на месте. Наморщила нос: боли не было — значит, цел.

«Ну вот, уже кое-какая полезная информация: твой нос не сломан, а зубы не выбиты. И это совсем не плохо».

Дженнифер почувствовала непонятный зуд в районе живота. К тому же в руке было какое-то странное ощущение, природу которого она не могла понять. Это смутило ее еще больше.

Нужно было решить задачу с двумя неизвестными: первое — ее собственное состояние, второе — место, где она находилась. Следовало найти хоть что-то определенное в окружающей тьме, получить хоть какую-то информацию о том, где она и что все-таки с ней происходит.

Решение этой простой на первый взгляд задачи никак не давалось Дженнифер. Чем больше силилась она контролировать происходящее, тем меньше ей это удавалось. Девушке казалось, что темнота, скрывшая от нее окружающий мир, стала просачиваться ей внутрь, — словно черная тряпка, застившая реальность, одновременно закрыла ей доступ к собственному внутреннему миру. У Дженнифер было такое чувство, будто все ее существо сконцентрировалось где-то в районе живота и не желало подчиняться сознанию, которое, в свою очередь, переполнял ужас небытия. В отчаянии ее вдруг посетила мысль, показавшаяся еще более страшной, чем все прежние ощущения: «Дженнифер, ты жива! И хотя ты не знаешь, что именно с тобой случилось, ясно одно: это нечто такое, о чем ты никогда не догадывалась и не могла даже предположить, что с тобой это может произойти. Это будет небыстро. И наверняка нелегко. И сейчас это — только начало».

Пленнице стало казаться, что ее засасывает по спирали вниз некий смерч или водоворот. Или некая черная дыра, зияющая во вселенской пустоте. Ноги Дженнифер продолжали дрожать, и она почувствовала, что вопреки всем стараниям к горлу вновь подступают рыдания. Она не могла сопротивляться страху, и оттого все тело ее пронизывали сильнейшие спазмы. Так продолжалось вплоть до момента, когда Дженнифер услышала звук открывающейся двери.

Всем телом она подалась навстречу этому звуку. Стало ясно, что теперь кто-то был с ней в одном помещении.

В долю секунды девушка четко осознала тот факт, что, хотя главный ужас ее положения состоял именно в совершеннейшем одиночестве, оставаться здесь, в этой комнате, абсолютно одной было бы куда лучше, нежели оказаться в компании тех, кто мог проникнуть сюда. Спина ее рефлекторно изогнулась, все мускулы напряглись. Если бы Дженнифер могла видеть себя со стороны, то, вероятно, подумала бы, что ее тело среагировало на услышанный звук словно на сильный разряд электричества.

* * *

«А я, оказывается, уже старик», — сказал себе Адриан, глядя в зеркало на комоде своей покойной жены. Перед этим небольшим зеркалом в деревянной раме ежедневно, на протяжении многих лет, супруга Адриана, прежде чем выехать из дому субботним вечером, задерживалась на несколько секунд, дабы лишний раз убедиться, что с внешностью ее все в порядке. Адриан подумал, что всем женщинам свойственно перед выходом в свет дважды проверять, как они выглядят: эта незамысловатая процедура укрепляла в них уверенность, что одежда сидит как полагается и все детали костюма сочетаются друг с другом по цвету, размеру и фасону. Что же до самого Адриана, то ему, напротив, всегда было по большому счету все равно, в каком виде он предстанет перед окружающими. Ему по душе была некоторая неряшливость, неизменно присутствовавшая в его внешнем облике: неглаженая рубашка, мешковатые брюки, неровно повязанный галстук — все это, как считал Адриан, соответствовало его академической профессии. «Я всегда выглядел словно карикатура на профессора, но это именно потому, что я был именно настоящим профессором. Я был рыцарем науки». Он поднял с комода несколько седых волос, упавших с его головы, а затем провел рукой по белой щетине на подбородке и потрогал морщины на шее. «Возраст оставляет на теле следы, — подумал Адриан. — Возраст — и жизненный опыт».

За спиной вновь раздался знакомый голос:

— Ты знаешь, что видел.

— Здравствуй, Посси, — сказал Адриан, улыбаясь. — Ты уже говорила мне это. Всего пару минут назад.

Он помолчал. Сколько времени он уже находился здесь, в спальне, с пистолетом в руке, окруженный воспоминаниями и призраками прошлого? Возможно, час. Или, может быть, два.

Он называл жену Посси: это прозвище было известно только самым близким членам семьи. Оно появилось, когда ей было девять лет. В то лето выводок опоссумов поселился на чердаке их дачного домика. Вот тогда-то будущая жена Адриана и сообщила родителям, а также братьям и сестрам, что любые попытки прогнать незваных гостей будут пресечены всеми возможными способами, какие только имеются в распоряжении одержимого ребенка, — от слез до истерики. В результате, по крайней мере в течение одного лета, семейству пришлось мириться со звуками скребущихся по карнизам когтистых лапок, с угрозой заразиться неведомыми страшными недугами и с вполне естественным чувством отвращения к животным, имеющим привычку наблюдать в сумерках за людьми своими маленькими внимательными глазками. При этом опоссумам не потребовалось много времени, чтобы открыть для себя массу чудесных возможностей, предоставляемых кухней дачного дома, — особенно после того, как они инстинктивно почувствовали, что благодаря девятилетней покровительнице они обладают в этом доме неким уникальным статусом. «Да, такой уж был у Кассандры характер, — с улыбкой вспомнил Адриан. — Она всегда стояла на своем до победного конца».

— Адриан, ты ведь знаешь, чему стал свидетелем! — вновь повторила она, на сей раз более требовательным тоном.

В подобных случаях ее речь приобретала даже определенный ритм. За долгие годы их совместной жизни Адриан пришел к следующему наблюдению: когда Касси пыталась добиться, чтобы что-то было сделано именно так, как ей хочется, она говорила об этом с интонацией, свойственной песням в жанре фолк, популярным в шестидесятых.

Он повернулся к кровати. Касси томно возлежала на ней, приняв соблазнительную позу, подобно натурщице, позирующей художнику. Она была самой прекрасной галлюцинацией, какую он только мог себе представить. Одета Касси была в ночную рубашку василькового цвета, под которой не было нижнего белья, и Адриану казалось, что благодаря легкому бризу, овевавшему эту обворожительную женщину, ее легкая одежда еще выгоднее облегала тело. Он не понимал, откуда могло взяться это дуновение: окно было закрыто, и в спальне не было никакого ветра. Адриан почувствовал, как участился его пульс. Касси, какой она предстала сейчас его взору, было не больше двадцати восьми лет — именно столько, сколько в момент их знакомства. Ее молодая, словно светящаяся кожа, каждый изгиб ее тела, небольшая грудь, узкие бедра и длинные ноги — все это ожило в памяти Адриана. Касси нахмурилась и, прошелестев густой копной темных волос, взглянула на мужа, слегка скривив губы. Это выражение ее лица было хорошо знакомо Адриану — оно означало, что Кассандра настроена в высшей степени серьезно и желает, чтобы к каждому слову, ею сказанному, муж отнесся с максимальной серьезностью. Взгляд жены, предвещающий важный разговор, Адриан выучил еще в самом начале их совместной жизни.

— Хорошо выглядишь! — сказал он. — А помнишь, как однажды ночью в августе мы пошли на мыс купаться в океане совершенно голыми? Течение отнесло нас далеко вдоль берега, и мы не смогли найти место на пляже, где осталась наша одежда.

Кассандра качнула головой:

— Ну конечно помню. Это было наше первое лето. Я помню все. Но я здесь не для того, чтобы предаваться воспоминаниям. Ты знаешь, что ты видел.

Адриан хотел провести кончиками пальцев по ее коже, чтобы вновь испытать все эти волнующие прикосновения прошлого. Но он боялся, что стоит ему протянуть руку — и Касси исчезнет. Он не совсем понимал природу своих отношений с этой галлюцинацией и не знал правил, по которым они могли взаимодействовать. Но одно Адриан знал наверняка: сейчас меньше всего на свете он хотел бы, чтобы этот чудесный призрак его покинул.

— На самом деле все не совсем так, как ты думаешь, — помедлив, возразил Адриан. — Я вообще ни в чем не уверен.

— Понимаю, что это не совсем из твоей области. В смысле, совсем не из сферы твоих научных интересов. Да, ты никогда не принадлежал к числу тех ребят — судебных психологов, которые любили заниматься террористами и серийными убийцами, а потом развлекали студентов жуткими историями из своей практики. Тебе нравились всякие крысы в клетках и лабиринтах, которые подтверждали твои гипотезы, предсказуемо реагируя на стимулы. Но все равно ты прекрасно разбираешься в патопсихологии и поэтому можешь заняться этим случаем.

— Но пойми, тут могло быть все, что угодно. И когда я позвонил в полицию, мне сказали…

Касси перебила его. Но сначала она запрокинула голову и устремила взгляд в потолок, словно надеясь найти там ответ на беспокоящий ее вопрос. Это была еще одна хорошо знакомая Адриану поза, которую Кассандра часто принимала, когда муж проявлял упрямство. Она была художницей, и именно артистическая натура определяла ее подход к действительности — даже в мелочах: «Просто проведи линию, нанеси на холст пару мазков — и все станет ясно». Этот ее взор, устремленный в небеса, обычно предвещал череду настойчивых указаний и требований. Как ни странно, Адриану это нравилось: ему было приятно знать, что Касси чувствует себя абсолютно уверенной всегда и во всем.

— Плевать, что они там тебе наплели. Девочка шла по дороге, а затем внезапно пропала. Совершено преступление, это очевидно. И ты оказался свидетелем. Случайно. Один лишь ты. И сейчас у тебя в руках несколько фрагментов головоломки, которую тебе предстоит собрать. Все в твоих руках. Так собирай же!

Адриан некоторое время поколебался, прежде чем продолжить разговор.

— А ты? Ты мне поможешь? Понимаешь, Посси, я болен. То есть я больной — в буквальном смысле этого слова. И я не знаю, сколько еще времени мне отпущено. Реальность уже начала ускользать от меня. Мое сознание уже не всегда способно поддерживать логические связи между происходящими событиями. И если я решусь заняться этим случаем — что бы за ним ни стояло, — я просто не уверен, что мне хватит сил…

— Всего несколько минут назад ты собирался покончить с собой, — напомнила Касси, как будто это все объясняло.

Она протянула руку и показала на девятимиллиметровый «ругер».

— Я хотел быть с тобой, с Томми и другими. И я подумал, что больше нет смысла ждать.

— Конечно. Если забыть о том, что ты видел девочку на улице, она исчезла и это очень важно.

— Но я ведь даже не знаю, кто она!

— Кем бы она ни была, она заслуживает жизни. И ты — единственный человек, который может спасти ее.

— Не знаю даже, с чего начать…

— С фрагментов головоломки. Адриан, ты должен ее спасти!

— Но ведь я не детектив!

— Ты можешь рассуждать, как детектив, и даже лучше.

— Я стар и болен и не могу мыслить здраво.

— Еще как можешь. Ты еще на многое способен. Сделай усилие над собой — в последний раз. А потом конец все равно наступит.

— Один я не справлюсь.

— А ты будешь не один.

— Но я никогда не мог никого спасти. Я не был способен спасти ни тебя, ни Томми, ни многих других, кого любил. Как я могу спасти кого-то, кого даже не знаю?

— О, ответ на этот вопрос мы все хотели бы знать.

Касси улыбнулась. Она знала, что одержала победу в этой словесной битве. Она выходила победительницей из любого спора, потому что Адриан с первых минут их супружества понял: ему гораздо приятнее согласиться с женой, нежели настоять на своем.

— Какой красавицей ты была в дни нашей молодости! Я никогда не мог взять в толк, как такая красивая женщина могла согласиться связать свою жизнь со мной? — сказал Адриан.

Касси рассмеялась:

— Это может понять только женщина. То, что кажется необъяснимой загадкой с точки зрения мужчины, для женщины — самоочевидный факт. Есть вещи, которые нам не нужно понимать: мы их просто знаем.

Адриан задумался. Ему показалось, что слезы готовы вот-вот навернуться ему на глаза. Он не смог бы объяснить, о чем собирается плакать. Быть может, обо всем сразу?

— Касси, прости меня, я не хотел становиться старым.

Он подумал, что такая фраза, вероятно, могла родиться лишь на устах безумца. Тем не менее ему показалось, прозвучала она весьма оригинально.

Касси вновь рассмеялась. На мгновение Адриан закрыл глаза, чтобы насладиться звуком ее смеха. Ему показалось, будто оркестр исполняет музыку неземной красоты.

— Я ненавижу свое одиночество, — произнес он. — И ненавижу, что ты мертва.

— Зато это сделает нас ближе друг к другу.

Адриан кивнул:

— Да. Думаю, ты права.

Он посмотрел на комод. Рецепты, выписанные неврологом, были небрежно свалены в кучу. Еще совсем недавно Адриан собирался избавиться от них. Однако теперь он решил этого не делать.

— Возможно, кое-что из этого позволит мне рассчитывать на дополнительное…

Адриан обернулся, но Касси уже не было на кровати. Он глубоко вздохнул.

— Что ж, пора браться за дело! — приказал он себе. — У меня очень мало времени.

Глава 7

Она вошла в комнату, закрыла за собой дверь и замерла, чувствуя, как на нее накатывает волна восторженного возбуждения. Ей хотелось если не остановить, то хотя бы немного продлить это прекрасное мгновение.

В повседневной жизни Линда умела наводить порядок не только в окружающем пространстве, но и в своих поступках, и даже в мыслях и чувствах. Для женщины, склонной к столь экстравагантным желаниям, жаждущей весьма экзотических развлечений, она была на редкость пунктуальна и даже получала удовольствие от строгой регламентации всех своих действий. Она любила заранее планировать буквально все — даже самые безумные поступки, самые заветные и запретные наслаждения. То, что приятные переживания оказывались полностью ожидаемы и предсказуемы, ни в коей мере не разочаровывало Линду, — наоборот, получая удовольствие в момент, выбранный ею самою, и в строго определенном объеме, она испытывала еще больший восторг. Ее сознание словно бы разрывалось между двумя половинками личности, тянувшими Линду в противоположные стороны. Ей нравилось это постоянное внутреннее напряжение. Именно благодаря этому чувству она ощущала себя по-настоящему особенным человеком и поистине уникальным, единственным в своем роде преступником, если, конечно, не считать обожаемого ею Майкла.

Линда мысленно сравнивала себя с Бонни, неизменной спутницей Клайда, этого отчаянного сорвиголовы. Она считала себя чувственной и романтической натурой и весьма высоко оценивала свою внешнюю привлекательность и соблазнительность. Столь высокая самооценка была вовсе не беспочвенна: Линда без труда находила ей подтверждение в жизненном опыте. Достаточно вспомнить хотя бы, какой эффект она обычно производила на мужчин при первом знакомстве.

Впрочем, ей не было никакого дела до этих самцов, бросавших на нее порой восхищенные, а порой жадные, сальные взгляды: во всем мире Линду волновал только один мужчина — Майкл.

Она неспешно обвела взглядом подвальное помещение. Белоснежные стены, старая кровать с металлической рамой, выцветший, полинялый матрас, прикрытый белой простыней. В углу — переносной биотуалет, похожий на пластмассовое ведро. Множество ярких светильников под потолком безжалостно высвечивали каждый угол, каждый квадратный сантиметр пола и стен, не оставляя тени ни малейшего шанса на выживание. В густом, перегретом воздухе неприятно пахло каким-то дезинфицирующим средством и свежей краской. Да, Майкл хорошо поработал, готовя помещение к началу съемок четвертой серии. Линда в очередной раз удивилась тому, как быстро он освоился с этой новой для него работой: вплоть до их встречи он имел дело лишь с компьютерами, программами да информационными сетями. Этому его учили и в школе, и в университете. Тем не менее он на редкость легко и быстро освоился с электродрелью, молотком и гвоздями. Линда не ожидала, что Майкл так скоро станет самым настоящим мастером на все руки. «Как знать, — подумала вдруг она, — не за это ли я так его полюбила».

Линда уже давно решила для себя, что их с Майклом связывает не обычная любовь, а какое-то особое чувство — несомненно, более высокого порядка.

Она задержалась у двери еще на несколько секунд, пытаясь представить себя на месте полицейского инспектора или следователя. Нужно было постараться найти в этом подвальном помещении что-нибудь, хоть какую-нибудь зацепку, которая могла бы дать внимательному наблюдателю ключ к его местонахождению. Сможет ли заинтересованный зритель, глядя в экран своего монитора или телевизора, догадаться о том, где именно происходит это странное действо и кто исполняет в нем главные роли?

Линда прекрасно понимала, что даже такая, на первый взгляд малозначительная, деталь, как фитинг на водопроводной трубе, какой-нибудь элемент водонагревателя или даже простой выключатель, может навести толкового полицейского на верный след — разумеется, в том маловероятном случае, если делом заинтересуется полиция. Водопроводные фитинги могли, например, оказаться не метрическими, а дюймовыми, что навело бы наблюдательного и вдумчивого следователя — Линде всегда нравилось представлять себе именно такого, редкого в реальной жизни, противника — на мысль о том, что дело происходит в Соединенных Штатах. Водонагреватель мог запросто быть особенной, не самой популярной модели, которую уже сняли с производства, а до того в течение весьма короткого промежутка времени продавали только в определенном районе — скажем, исключительно на востоке США. Ну а выключатель и вовсе мог навести внимательного человека на какую-нибудь вполне конкретную региональную сеть строительных магазинов.

Мало-помалу Линда все отчетливее представляла себе этого мифического полицейского, способного обращать внимание на подобные мелочи и делать на их основе верные выводы. В образе этого идеального оппонента угадывались черты самых известных сыщиков: было в нем что-то и от мисс Марпл, и от Шерлока Холмса, а что-то, несомненно, роднило его с более поздними персонажами, рожденными в современной телевизионной лжереальности. Этот гений уголовного розыска внешне мог походить на потертого и помятого жизнью Коломбо и в то же время мог действовать в высокотехнологичном стиле Джека Бауэра.

«К счастью, — подумала вдруг Линда, — этот гениальный сыщик существует только в моем воображении».

На самом же деле все, что творилось в этой комнате, интересовало вовсе не полицейских, а совершенно других людей. Линда почти физически ощущала, как клиенты, жаждущие узнать, «что будет дальше», выстраиваются в очередь и суетливо вводят в компьютеры данные своих кредитных карт, готовые заплатить немалые деньги, чтобы стать свидетелями событий четвертой серии.

Линда покачала головой и сделала глубокий вдох: видеть мир через кривое зеркало паранойи было ей по душе. Она кожей чувствовала магнитное поле, притягивающее зрителей к жестокому шоу, которое они с Майклом затеяли, и понимала, что в немалой степени эта мощная тяга обусловлена полной непредсказуемостью происходящего и анонимностью участников действа, которое будет разыгрываться в этой комнате. Никто — ни зрители сериала, уже завоевавшего популярность, ни даже его режиссеры, Линда с Майклом, — не мог с уверенностью сказать, что именно будет происходить в следующем эпизоде нового сезона. От девяноста девяти процентов порнографии, размещенной в Интернете, «Что будет дальше?» отличали именно эти два качества — непредсказуемость и анонимность. Ни один из зрителей не мог предугадать, что будет дальше. Линде представлялось, что она участвует в творческом мероприятии высочайшей пробы.

Темами этого шоу были секс и порнография.

Подчинение и унижение — почему нет?

Лишение свободы — несомненно!

Насилие — само собой.

В этом зрелище моделировалась сама жизнь.

Впрочем, оно могло обернуться не модельной, а самой настоящей смертью.

Вот почему это шоу пользовалось таким успехом у публики.

Линда плотно закрыла за собой дверь. Затем она машинально поправила маску, прикрывавшую ее лицо. Для первого появления на публике в новом сезоне сериала она выбрала простой черный вязаный шлем-балаклаву, наподобие тех, что используют бойцы спецподразделений. Эта шапочка, совмещенная с маской, полностью закрывала голову — и лицо, и волосы. Для контакта с миром была оставлена лишь узкая прорезь для глаз. Пребывать в этом головном уборе долгое время было неуютно: в нем тяжело дышалось, да и голову он стягивал слишком плотно. Тем не менее эффектное появление на премьере того стоило. Помимо черной шапочки-шлема, на Линде был надет мешковатый костюм из какого-то специально обработанного материала — вроде армейской химзащиты. Жесткая ткань топорщилась, сминалась острыми складками и неприятно шуршала при каждом движении. Главным преимуществом этого наряда, помимо внешней эффектности, было то, что он полностью, до неузнаваемости, скрывал очертания фигуры. Глядя на силуэт Линды в защитном костюме и балаклаве, никто не смог бы сказать, стройна эта женщина или толста, молода или стара. Линда прекрасно знала все достоинства своей фигуры, знала, что под одеждой у нее есть за что подержаться, и бесформенный балахон давал ей возможность подразнить не только зрителей, но и себя саму. Грубый шершавый материал защитного комбинезона слегка царапал и натирал ей кожу. Контакт с этой тканью напоминал прикосновения опытного любовника, которому нравится доставлять возлюбленной не только море удовольствия, но также немного боли и других неприятных ощущений.

Линда подтянула повыше хирургические перчатки, доходившие ей почти до локтя. На ногах у нее были бесформенные небесно-голубые бахилы — обувь, обязательная для ношения в операционной. Улыбнувшись под черной маской, Линда подумала: «А ведь это и есть самая настоящая операционная».

Она сделала несколько шагов. «До чего ж я хороша — чертовски хороша!» — решила она.

Еще пара шагов по направлению к кровати, и Линда вновь остановилась. «Дженнифер, — мысленно напомнила она себе. — Ну уж нет. Не существует больше никакой Дженнифер. У нас она Номер Четыре — и все».

Номеру Четыре было шестнадцать лет. Девочка из небольшого университетского городка, живущего уединенной жизнью, далекой от жизни большого мира. Из привычного круга ее вырвала и принесла сюда роковая случайность. Линде были известны адрес Номера Четыре, домашний телефон, имена немногих друзей и подружек, а также некоторые семейные и прочие обстоятельства — все, что можно было выяснить, внимательно просмотрев содержимое рюкзака, бумажника и мобильного телефона девочки.

Линда остановилась в центре комнаты. От железной кровати ее отделяли три-четыре метра. Над спинкой кровати в стену были крепко вкручены металлические кольца для крепления наручников. Да уж, Майкл на этот раз постарался. Закончив с подбором реквизита, он взял на себя роль режиссера: энергичными росчерками мела на полу были намечены несколько прямых и изогнутых линий. Эта «координатная сетка» должна была помочь им обоим ориентироваться в пространстве, учитывая, с какой точки и под каким углом ведет съемку та или иная камера. Остановившись вот на этом перекрестии двух линий, можно было получить отличный план в профиль. Другая камера в этот момент снимала Линду анфас. Не следовало забывать и о том, что съемка велась непрерывно при помощи еще одной камеры, закрепленной на потолке помещения. О комфорте зрителей нужно было помнить ежесекундно. Выложив за зрелище деньги, они ожидали от исполнителей эффектной съемки в различных ракурсах и профессиональной операторской работы.

Что ж, заплатив сполна за впечатления, щекочущие нервы, клиенты имели полное право на лучшие кадры — на картинку, которая давала бы им постоянное ощущение присутствия и даже, быть может, соучастия в происходящем.

Всего в комнате было пять камер, хотя в глаза бросалась только одна — достаточно крупная профессиональная «Sony», снимающая в формате HD. Она была закреплена на штативе и нацелена на железную кровать. Для съемки с других точек — из двух углов, образованных фальшивыми стенами из гипсокартона, и с такого же подвесного потолка — использовались высококачественные, но куда меньшие по размерам веб-камеры. В поле зрения одной из них попадал вход в помещение. Материал, заснятый с этой точки, выкладывался в Интернет только в самые драматические моменты развития действия: в мгновения, когда либо Майкл, либо Линда заходили в комнату. Появление видов с этого ракурса, по замыслу режиссеров, само по себе должно было вызывать у зрителей интерес: попадавшая в кадр дверь знаменовала собой новый, непредсказуемый поворот сюжета. Линда знала, что в данный момент эта камера выключена. Первое посещение пленницы можно было считать первым шагом к завязке нового захватывающего спектакля.

В кармане защитного комбинезона у Линды лежал пульт дистанционного управления камерами и освещением. Одно нажатие на кнопку — и прямая трансляция из потайного подвала сменилась на экранах долгим стоп-кадром. Линде, к ее удивлению, пришлось подождать несколько секунд, прежде чем девочка, голову которой по-прежнему закрывал плотный мешок, медленно повернулась в ее сторону. В тот же миг Линда вновь надавила на кнопку пульта.

«Так станет понятно, что она что-то услышала… но что именно — останется за кадром».

Они с Майклом уже давно поняли, сколь важно в искусстве продажи любого, даже столь экзотического, товара умение подразнить потенциального клиента. Линда медленно подошла к кровати.

По едва заметному движению головы пленницы было видно, что она внимательно прислушивается к приближающимся шагам. Вплоть до этого мгновения она не произнесла ни единого слова. Линда прекрасно знала, что страх действует на людей по-разному: одни начинают неистово кричать и плакать, другие — безутешно молить о пощаде, третьи впадают в истерику, почти по-детски. Впрочем, существовал и еще один тип людей: объятые ужасом, они впадали в отчаяние, замыкались в себе и отказывались от любого контакта со своими мучителями и похитителями. Линда пока не понимала, как поведет себя Номер Четыре, какой именно будет ее реакция на происходящее. Таких молодых «актрис» в их шоу еще не бывало. Это добавляло остроты впечатлений и Линде, и Майклу: ведь непредсказуемость щекотала нервы не только зрителям, но и режиссерам.

Линда встала на отмеченную мелом точку возле изножья кровати. Она заговорила нарочито бесстрастным, монотонным голосом, стараясь скрыть собственные возбуждение и интерес. Ни одной эмоциональной фразы, ни одного слова, подчеркнутого интонацией. Необходимо было остаться внешне холодной и невозмутимой. Впрочем, запугать пленницу это отнюдь не мешало — у Линды был уже накоплен немалый опыт: она умела спокойно, но весьма убедительно высказать самые жуткие угрозы, а затем воплотить их в реальные действия.

— Молчи. Не вздумай сказать хоть слово, пока я тебе не разрешу. Не двигайся. Не смей кричать или дергаться. Просто сиди и внимательно слушай. Будешь вести себя хорошо, и я не сделаю тебе больно. Если хочешь выйти живой из ада, в который ты угодила, придется делать то, что я велю. Ты должна повиноваться мне беспрекословно. Делай что сказано — и не важно, что ты по этому поводу думаешь и нравится тебе это или нет.

Девушка, сидевшая на кровати, напряглась всем телом и задрожала, — впрочем, при этом она не произнесла ни слова.

— Это правило — самое важное. Позже я расскажу тебе остальные.

Линда сделала паузу. В глубине души она была почти уверена, что девушка сейчас либо расплачется, либо наконец начнет молить о пощаде. Но Дженнифер по-прежнему хранила молчание.

— С этого дня тебя зовут не так, как раньше. Твое имя — Номер Четыре.

Линде показалось, что из-под мешка донесся едва слышный сдавленный стон. Что ж, это было вполне допустимо и ожидаемо.

— Если тебя о чем-нибудь спрашивают, ты должна отвечать. Все ясно?

Дженнифер кивнула.

— Отвечай!

— Да, ясно, — поспешно поправилась Дженнифер, голос которой из-под плотной ткани прозвучал неестественно глухо.

На мгновение Линда задумалась: пленница вела себя иначе, чем она ожидала. Попытавшись представить себе, что сейчас ощущает девушка с мешком на голове, она злорадно усмехнулась и подумала: «Что, детка? Это тебе не учительнице у доски отвечать».

Впрочем, вслух она этого не произнесла. В ее планы не входило менять бесстрастную тональность беседы, взятую с первых секунд трансляции.

— Давай-ка я тебе кое-что объясню, — все так же монотонно произнесла Линда. — Итак, Номер Четыре, все, что ты знала о мире, что составляло до сих пор твою жизнь, более не существует. Кем ты была, кем хотела быть, все твои родственники, друзья, все, что было тебе знакомо, — этого больше нет. На всем свете есть только эта комната и то, что в ней будет происходить.

И вновь в наступившей тишине Линде пришлось догадываться о том, что творится с пленницей, по едва уловимым сигналам, посылаемым ее телом. Судя по дрожи, бившей Дженнифер, та вполне поняла услышанное.

— С этого дня ты принадлежишь нам.

Девушка словно застыла: казалось, даже дрожь отступила от этого словно окоченевшего тела. И все же при этом Дженнифер не только не закричала, но и вообще не издала ни звука. Другие к этому моменту уже сдавались. Особенно много возни и суеты было с Номером Три: она все время орала и кусалась, с кулаками кидалась на окружающее пространство. Нельзя сказать, что такое ее поведение сделало шоу менее привлекательным для зрителей. Хотя крики и непослушание были нарушением правил, которые установили для своих жертв Майкл и Линда, но столь яростный протест привнес разнообразие в заранее выстроенную драматургию этой мрачной пьесы. Каждая из пленниц вела себя по-своему, и Линда понимала, что привлекательность шоу от подобной непредсказуемости только выигрывает. Нужно было навязать каждой участнице особенный, именно для нее разработанный свод правил — каждый раз новый: ведь все пленницы были по-своему уникальны. Предвкушение новых сюрпризов и нетерпеливое ожидание того, как поведет себя новая жертва, — эти чувства приводили Линду в экстаз. Ей стоило немалых усилий держать себя в руках и по-прежнему изображать полное бесстрастие. Пристально посмотрев на полулежащую девушку с мешком на голове, она подумала: «А ведь слушает-то она внимательно!»

«Вот молодец. Умница, девочка!»

«Неплохо. Очень неплохо, — мысленно вынесла Линда свой вердикт. — С ней будет интересно. Она не такая, как другие».

Дженнифер молчала вовсе не потому, что хотела кому-то что-то доказать. Наоборот, больше всего на свете ей сейчас хотелось закричать во весь голос. Девушке даже казалось, что если она сумеет заставить себя издать хотя бы звук, который прорвется сквозь мешок, сквозь сковывающие ее цепи, сквозь стены и потолок этого непонятного помещения, тогда она, по крайней мере, поймет, где находится и как она здесь оказалась. Увы, все было напрасно: ни единый звук не сорвался с ее губ, и мир вокруг Дженнифер по-прежнему представлял собой сплошную мрачную тайну без единого намека на разгадку.

Незнакомый голос звучал все ближе. Женщина? Похоже, что так. Та самая, которая была за рулем фургона? Скорее всего, она. Кто же еще?

Дженнифер попыталась вспомнить как можно подробнее все, что ей удалось тогда разглядеть. Портрет женщины из фургона получался несколько смазанным. Вроде она была молодой, конечно постарше, чем сама Дженнифер, но, несомненно, намного моложе ее матери. Черная вязаная шапочка, надвинутая на самый лоб, и выбивающиеся из-под нее светлые волосы. Да, точно: блондинка. Постепенно из омута памяти всплыла еще одна деталь — воротник черной кожаной куртки, но на этом воспоминания обрывались. Удар, обрушившийся на девушку, словно бы стер все, что она могла видеть в следующие секунды.

— Сейчас-сейчас.

Эти слова были произнесены незнакомкой таким тоном, словно та собиралась что-то предложить Дженнифер. Что именно — оставалось только гадать. Услышав металлический лязг, девушка непроизвольно вздрогнула.

— Нет! Сиди смирно. Не дергайся.

Дженнифер послушно замерла.

Через мгновение невидимая рука оттянула складки мешка, закрывавшего ей лицо, а затем послышался звук соприкасающихся друг с другом металлических лезвий. «Ножницы!» — поняла она.

В мешковине — в том месте, где ткань закрывала ей рот, — появилась небольшая дыра.

— Вода.

Через прорезанное отверстие невидимая рука ткнула в губы Дженнифер пластмассовую соломинку. Это прикосновение словно сорвало с предохранителя всепоглощающее чувство жажды: девушка вдруг поняла, что больше всего на свете хочет пить. Прихватив соломинку языком поудобнее, она крепко сжала ее губами и втянула в себя сперва воздух, а затем и какую-то странную, тошнотворно-солоноватую воду. Этот омерзительный привкус был Дженнифер незнаком.

— Ну что, так лучше?

Дженнифер кивнула.

— Сейчас ты уснешь, а когда проснешься, я расскажу тебе, что нужно делать.

Пленница почувствовала, что после странного питья у нее на языке остался какой-то суховатый, словно меловой, налет. Голова у нее закружилась, глаза сами собой закрылись, и она вновь провалилась в полную темноту. «Может быть, меня отравили?» — мелькнула мысль. Но ей на смену тут же пришла другая: что в таком исходе событий нет никакого смысла, учитывая все то, что Дженнифер уже пережила и на что пошли неизвестные мужчина и женщина, похитив ее и доставив сюда. Впрочем, в действиях этой парочки девушка вообще не видела никакого смысла. Уже теряя сознание, она попыталась что-то сказать — как-то опротестовать происходящее, — но подмешанное в воду лекарство сделало свое дело, и буквально через несколько секунд Дженнифер полностью отключилась.

Глава 8

Действовать нужно было быстро и при этом… при этом набраться терпения.

Терри Коллинз прекрасно понимала, что надежда быстро найти Дженнифер тает с каждой секундой. Следовало начать работу сразу в нескольких направлениях, выбрав из всех возможных вариантов именно те, которые могли выстрелить с наибольшей вероятностью. Впрочем, в глубине души инспектор Коллинз испытывала самые серьезные сомнения относительно успеха разыскной операции: в скорый счастливый исход — «Ах! Вот и она!» — почему-то не верилось. Не было уверенности и в том, что ей действительно известны истинные причины, побудившие настырную Дженнифер в третий раз сбежать из дому. «Кругом одни вопросы, — подумала Терри. — А ответы? Пока никаких».

До своего кабинета инспектор Коллинз добралась уже глубоко за полночь. На первом этаже, в дежурной части, не было никого, за исключением диспетчера и двух резервных патрульных. Остальные полицейские, дежурившие в ночную смену, либо патрулировали кампус и окрестные жилые кварталы, либо сидели в ближайшей круглосуточной кондитерской «Данкин Донатс», заправляясь крепким кофе и пирожными.

Терри села за письменный стол и тотчас же взялась за телефон. Первым делом она оповестила о случившемся дежурных в полицейских участках, расположенных на обоих автовокзалах Спрингфилда, а также на железнодорожной станции. Затем она связалась с постом массачусетской полиции, в зоне ответственности которого находились ближайшие пункты оплаты проезда по федеральным скоростным шоссе, и с дежурным отделением бостонской транспортной полиции. Все эти звонки были предельно короткими и деловыми. Терри в нескольких словах описывала коллегам внешность пропавшей девушки, просила передать патрульным, чтобы те внимательнее присматривались к путешествующим в одиночку подросткам, и сопровождала свою просьбу твердым обещанием немедленно выслать по факсу фотографию беглянки, а также наскоро сверстанную стандартную листовку с ее основными данными. Разумеется, если бы ей пришлось действовать по инструкции, то начало поисков отложилось бы как минимум на несколько часов: согласно правилам, для того чтобы выполнить просьбу инспектора Коллинз, ее коллегам требовались официальные запросы с соответствующей визой начальства: «Приступить к осуществлению комплекса розыскных мероприятий». Справедливости ради надо сказать, что не все в этом мире определяется инструкциями и уставами. Терри прекрасно понимала, что ее тревожный выход в эфир на полицейской волне не останется незамеченным. Нет, разумеется, все положенные запросы будут высланы, но получат их коллеги чуть позже. А сейчас — Терри знала — мощная полицейская машина уже начала действовать, не дожидаясь официальных распоряжений. «Если повезет, — прикинула Терри, — то патрульные обнаружат Дженнифер, когда она будет голосовать у въезда на платное шоссе. Или же при обходе вокзала сержант обратит внимание на девочку-подростка, которая будет одна, без взрослых, стоять в очереди за билетом». Если так, то дело можно будет считать закрытым. По крайней мере, до поры до времени. Суровая разъяснительная беседа в полицейском участке, поездка домой под замком, на заднем сиденье патрульной машины, заплаканные глаза (это, разумеется, у матери), мрачная, недовольная физиономия (это, разумеется, у Дженнифер) — и семью можно будет считать воссоединенной, по крайней мере до того дня, пока, усыпив бдительность старших, Дженнифер вновь не решит почему-то сбежать из дому.

Терри продолжала работать, стараясь перебрать все пути, которые могли бы возможно скорее привести это дело к столь желанному счастливому финалу. Свалив кобуру с пистолетом, футляр с полицейским значком и папку с документами на стол, она продолжала обзванивать диспетчеров и дежурных офицеров, которые уже по тону ее голоса понимали, что реагировать на неофициальную просьбу инспектора Коллинз следует незамедлительно.

Очередной звонок — в службу безопасности сотового оператора «Веризон». Представившись дежурному из колл-центра, расположенного в Омахе, она пообещала наутро прислать официальный запрос, попросила немедленно связаться с нею и сообщить о любых звонках, совершенных с телефона Дженнифер, а также о его включениях и выключениях, разумеется с привязкой к ближайшим антеннам сотовой связи. «Дженнифер, конечно, девочка умная, — подбадривала себя Терри Коллинз, — но, дай бог, не настолько, чтобы сообразить, что включенный мобильный телефон — это своего рода маячок, по которому нетрудно определить ее местонахождение».

Связалась инспектор и с отделом безопасности «Бэнк оф Америка» и попросила известить ее в случае, если Дженнифер попытается воспользоваться маминой кредитной картой. Мэри Риггинс и Скотт Вест уверяли Терри, что воспитывают девочку в строгости и что собственной банковской карты, в отличие от того, как принято в других, богатых семьях, ей не полагалось.

Инспектор Коллинз напряженно думала, каким еще способом можно попытаться сорвать с беглянки шапку-невидимку. Формально она уже превысила свои полномочия: по инструкции запрос о признании человека пропавшим принимался только спустя сутки после его исчезновения. Сам факт побега шестнадцатилетней девушки из дому не мог расцениваться как преступление. Предпринимать что-либо можно и нужно было лишь в рамках мер, предусмотренных для предотвращения вполне вероятного преступления, которое могло совершиться против самой сбежавшей девушки. Отдел по работе с несовершеннолетними всегда действовал на упреждение: найти исчезнувшего ребенка следовало до того, как совершится какое-либо преступление. Опытные инспекторы прекрасно понимали, что, скорее всего, совершено оно будет не юным беглецом, а, напротив, в отношении его. Чаще всего подобные преступления оказывались весьма и весьма тяжкими.

Терри сделала все, что могла, и, на мгновение отложив дело, прислушалась к тому, что ей подсказывали интуиция и опыт, накопленный за годы работы. По всему выходило, что на сей раз рассчитывать на везение не стоит.

Завершив обзвон всех возможных инстанций, Терри подошла к высокому металлическому стеллажу, который стоял в углу кабинета, и сняла с полки папку с делом семьи Риггинс. После повторной попытки Дженнифер сбежать из дому эта папка вот уже больше года хранилась на самом видном месте — в отсеке, выделенном под незавершенные дела и возможные рецидивы. Еще тогда, год назад, Терри решила переложить дело Риггинсов на эту полку, подсознательно чувствуя, что к нему еще придется вернуться.

Терри вновь села за стол, положила папку перед собой и открыла ее. Бо́льшую часть информации она, конечно, и так помнила: забыть Дженнифер было непросто. Теперь же инспектора больше всего интересовали детали, вполне возможно стершиеся из памяти за прошедший год. Может быть, именно в этих деталях — в мелочах, которые когда-то побудили совсем юную девушку, почти еще ребенка, сбежать из дому, — найдется ключ и к причинам ее нового решительного поступка. За годы работы в полиции Терри усвоила, что любая, самая малозначительная на первый взгляд подробность может оказаться решающим звеном в долгой запутанной цепочке сведений и умозаключений, которые при удачном раскладе могут помочь следователю докопаться до истины. Кроме того, инспектор хотела сделать все так, чтобы в каждом из ее запросов, направленных коллегам, находилась вся информация, имеющая отношение к делу.

Впрочем, чутье подсказывало Терри Коллинз, что шансы на быстрый успех на этот раз исчезающе малы. Она тяжело вздохнула. Судя по тому, как Дженнифер подготовилась к побегу, искать ее будет нелегко. Оставалась, конечно, слабая надежда на то, что у девочки кончатся деньги и она, сломив в себе детскую гордость, просто позвонит родителям с просьбой о помощи. «И хорошо еще, — промелькнуло в голове у Терри, — если это случится раньше, чем этого ребенка втянут в занятие проституцией, подсадят на наркоту или просто изнасилуют и убьют». А ведь этого никто не мог гарантировать. Судя по характеру Дженнифер, она будет упрямиться и держаться до последнего. Настойчивость и сообразительность могут сыграть с ней недобрую шутку: при первых признаках опасности настырная девчонка не сдастся и не позовет мамочку на помощь. Проблема заключается в том, что Дженнифер, в силу еще детской наивности, не догадывается, что первый сигнал о надвигающихся неприятностях может оказаться последним.

Немного поразмыслив, Терри чуть отодвинула папку с делом Риггинсов, положила перед собой обнаруженный в комнате девочки ноутбук. На крышку компьютера были симметрично приклеены две наклейки с яркими алыми цветами, а на одном из торцов красовался рекламный стикер кампании по спасению китов. «Разумеется, если действовать строго по инструкции, — подумала Терри, — то нужно дождаться утра, связаться с прокуратурой и передать ноутбук специалисту по компьютерной безопасности, авторизованному судом. Но уж нет, — решила она, — хватит с меня этой бюрократии. Ведь не зря же я слушала в университете курс по компьютерной безопасности и борьбе с преступностью в Интернете!» Знаний, полученных ею на лекциях и практических занятиях, вполне хватило на то, чтобы скопировать все содержимое винчестера на внешний жесткий диск и подключить последний к другому компьютеру. Можно было приниматься за дело.

На мгновение Терри отвлеклась от компьютера и посмотрела в окно. Взгляд ее задержался на кроне дуба, заботливо сохраненного строителями при сооружении парковки для полицейских автомобилей. Она далеко не сразу поняла, что именно привлекло ее внимание, и лишь спустя пару секунд сообразила, что крепкие узловатые ветви дерева, покрытые плотной завесой еще не пожелтевшей листвы, уже довольно четко вырисовываются на фоне предрассветного неба. Терри понимала, что усталость после бессонной ночи вот-вот даст о себе знать, но до поры до времени адреналин, хлынувший в ее мозг при вести о побеге Дженнифер, помогал ей сохранять бодрость. «Надо будет кофе выпить», — подумала она и напомнила себе о том, что через час-полтора нужно обязательно позвонить домой, дабы убедиться, что Лори вовремя разбудила детей, накормила их завтраком и посадила в школьный автобус. Конечно, Терри с радостью разбудила бы детей и проводила их в школу сама. Впрочем, понимала она и то, что, увидев вместо мамы тетю Лори, малыши нисколько не расстроятся, а даже обрадуются и немного возгордятся: ведь они были твердо уверены, что всякий раз, когда на горизонте появляется тетя Лори, это значит, что мама отправилась на очень важное, полное опасностей полицейское задание. Терри на мгновение закрыла глаза, и в ее мозгу тут же стремительно пронеслась тревожная мысль: «Проследит ли Лори, чтобы они действительно сели в автобус? Не оставит же она их одних ждать на остановке?»

Терри открыла глаза и потрясла головой. Она знала: во всем, что касалось заботы и внимания по отношению к детям, на Лори можно было твердо положиться.

«Страх живет в каждом из нас, — подумала инспектор Коллинз. — Мы подавляем его, загоняем глубоко в подсознание, но он только и ждет повода вырваться наружу».

Одно прикосновение к кнопке питания компьютера — и содержимое ноутбука Дженнифер начало загружаться. «Ну, девочка… что ты мне на этот раз скажешь?» — спросила мысленно Терри Коллинз.

Она еще раз прикинула, не стоит ли дождаться утра и получить от начальства хотя бы устно добро на вскрытие чужого компьютера, но все же решила, что ждать еще несколько часов будет гораздо более серьезным преступлением, чем формальное несоблюдение одного из разделов инструкции. «Ждать больше нельзя. Сейчас каждая минута на счету», — заключила она.

Майкл был невероятно доволен собой.

Разобравшись с угнанным фургоном, он заехал в придорожное кафе, расположенное рядом с пунктом оплаты на федеральной автостраде. Здесь его ждало несколько небольших, но весьма важных дел, для начала он успешно справился с очень деликатным заданием: подбросил библиотечный читательский билет на имя Дженнифер Риггинс в женский туалет. Для этого он заказал себе большой стакан кофе и занял удобную наблюдательную позицию между окошком «Макдоналдса» и видавшим виды автоматом по продаже йогуртов и молочных коктейлей. Внимательно проследив за перемещениями посетителей фастфуда и ближайшего магазинчика, он очень скоро смог просчитать момент, когда в зоне туалетов точно не окажется ни души. За это время Майкл успел убедиться и в том, что ни одна из камер наблюдения, расположенных в зале, не нацелена в тот сектор помещения, где за неширокой перегородкой скрывались две двери, обозначенные буквами «М» и «Ж». Впрочем, не забывая золотое правило, гласящее, что осторожность никогда не бывает излишней, он надвинул бейсболку пониже на глаза — так, чтобы козырек полностью скрывал лицо, — на тот случай, если ему доведется попасть в поле зрения какой-нибудь хитро спрятанной камеры наблюдения. Выбрав удачный момент, Майкл скомкал картонный стакан из-под кофе, бросил его в мусорную корзину и решительно направился к туалетам. Буквально в последнюю секунду он свернул с траектории, направлявшей его к двери с буквой «М», и оказался в дамской комнате. Задерживаться здесь надолго причин у него не было. Еще секунда-другая — и читательский билет лег на пол рядом с унитазом, вверх лицевой стороной. Уж где-где, а здесь его непременно заметит уборщица, когда придет в очередной раз протирать полы и наводить порядок в туалетах.

Майкл прекрасно отдавал себе отчет в том, что уборщица, вполне вероятно, не захочет брать на себя лишние хлопоты и просто выбросит обнаруженный читательский билет в мусорное ведро. Впрочем, существовала и другая вероятность: персонал кафе может попытаться если не отыскать рассеянную посетительницу, то хотя бы на время сохранить найденный документ. В первом случае Майкл ничего не терял; если же события стали бы развиваться по второму сценарию, это было бы ему только на пользу.

Вернувшись к оставленному на стоянке пикапу, Майкл забрался на водительское место и включил лежавший на соседнем сиденье ноутбук. К его немалому удовольствию, на всей территории парковки действовал беспроводной Интернет.

Как и сожженный белый фургон, этот ноутбук был Майклом украден. Три дня назад он просто взял его со стола в одной из университетских столовых. Сделать это оказалось на редкость легко. Он просто выждал момент, когда хозяин компьютера отошел к стойке, чтобы заказать чизбургер. «Наверное, с картошкой фри», — ухмыльнувшись, подумал в тот момент Майкл. Самым важным в этом деле было заставить себя не уйти и уж тем более не убежать из столовой, сжимая в руках украденный ноутбук. Такое поведение непременно привлекло бы внимание окружающих, и тогда пропажа была бы обнаружена. Другим посетителям не составило бы труда связать пропажу с человеком, столь поспешно покинувшим помещение. Тренируя выдержку, Майкл просто отошел к самому дальнему угловому столику, спокойно упаковал украденный ноутбук в черный неопреновый чехол и убрал в рюкзак. Затем он дождался момента, когда вернувшийся с чизбургером студент обнаружил пропажу. Вместе с несколькими посетителями, которые заинтересовались случившимся, Майкл подошел к ошарашенному хозяину исчезнувшего компьютера и самым обыденным тоном вчерашнего аспиранта и нынешнего молодого преподавателя сказал: «Старик, ты бы вызвал службу безопасности. Пусть объявят тревогу по кампусу. Чем быстрее они начнут искать, тем больше шансов, что поймают вора». Эти слова были встречены всеобщим одобрением. Несколько человек одновременно достали телефоны и стали набирать номер службы безопасности. Разумеется, при этом кто-то предлагал другие способы поиска, кто-то просто обсуждал случившееся, и в этой сумятице Майклу оставалось только спокойно выйти из столовой, закинув за спину рюкзак с украденным компьютером. Миновав охранника, который дежурил у входа в университетский квартал, он вышел на парковку, где в машине ждала его Линда.

«Кое-какие делишки проворачиваются очень легко», — подумалось тогда Майклу.

Теперь, сидя в своем пикапе, он несколько секунд поколдовал над клавиатурой и вышел на сайт автобусной компании «Трейлуэйз», терминал которой располагался в Бостоне. Чтобы заказать билет, он, естественно, воспользовался картой на имя Мэри Риггинс, которую обнаружил в бумажнике Дженнифер. Судя по всему, эта Мэри приходилась ей матерью.

Майкл купил билет на автобус до Нью-Йорка, отправляющийся в два часа ночи. Целью его было навести тех, кто займется поисками девушки, на ложный след. «На след, ведущий в никуда», — с усмешкой подумал Майкл.

Он завел машину и выехал со стоянки. Дальнейший путь в Бостон лежал не напрямую по шоссе, а с заездом в один пригородный квартал, в котором Майкл давно приметил симпатичное офисное здание с еще более симпатичным мусорным баком у заднего подъезда. Мусоровоз ежедневно с утра пораньше, до начала рабочего дня, заменял полный контейнер на пустой. Именно туда Майкл и собирался выбросить ворованный ноутбук. Он даже усмехнулся, представив себе, как удивится человек, у которого хватит ума проследить, откуда и с какого компьютера был зарезервирован билет на автобус. Вычислив IP-адрес ноутбука, пропавшего в университетской столовой, специалист по киберпреступности будет долго чесать репу, не зная, как связать эти два события в одну цепь.

Следующей остановкой на заранее спланированном маршруте был бостонский автовокзал. Это основательное, квадратное в плане здание и площадка перед ним, пропахшая выхлопными газами, были ярко освещены безжалостными неоновыми фонарями, подвешенными так, чтобы практически не оставалось теней, — почти как светильники в операционной. В любое время дня и ночи вокруг вокзала постоянно маневрировали подъезжающие и отъезжающие автобусы, а внутри его вроде бы беспорядочно, но на самом деле по четким маршрутам, предписанным указателями, двигались потоки людей. Это зрелище чем-то напомнило Майклу упавший на пол и разбившийся градусник: точно так же беспорядочно разбегались по полу от места падения крохотные капельки ртути.

Электронный заказ билета вовсе не отменял необходимости получить посадочный талон в одном из автоматических терминалов, расставленных повсюду в помещении автовокзала. Майкл дождался, пока у ближайшего терминала не соберется несколько человек, присоединился к этой небольшой очереди, в нужный момент вставил ворованную кредитку в слот и получил посадочный талон на имя миссис М. Риггинс. Проделывая эту операцию, он старался глядеть себе под ноги и ни в коем случае не поднимать высоко голову. Он прекрасно знал, что бо́льшая часть территории автовокзала хорошо просматривается камерами наблюдения. Толковому полицейскому ничего не стоило сравнить время выдачи посадочного талона с соответствующими фрагментами видеозаписи и убедиться, что никакой Дженнифер в тот момент у терминала не было. «Осторожнее, ой осторожнее!» — напомнил сам себе Майкл.

Получив на руки посадочный талон, он тотчас же направился в мужскую уборную. Убедившись, что, кроме него, в туалете никого нет, он заперся в кабинке и, открыв рюкзак, извлек оттуда другую куртку, круглую парусиновую панамку и накладную бороду с усами. На то, чтобы основательно изменить свою внешность, у него ушло несколько секунд. Выйдя из туалета, Майкл занял удобную для наблюдения позицию в сравнительно немноголюдном углу главного зала и стал ждать.

Полиции здесь, на автовокзале, хватало. Впрочем, было видно, что патрульные держатся немного расслабленно и даже вяло, — спокойная, размеренная, лишенная ярких событий служба непроизвольно притупляла внимание и настраивала стражей порядка на философский лад. Похоже, их работа сводилась в основном к тому, чтобы выдворять из зала ожидания бездомных, которые предпочитали ночлежкам теплые, тихие и абсолютно безопасные помещения автовокзала. Единственным настоящим делом, доставшимся на долю этих патрульных в форме, а также их собратьев в гражданской одежде, наверняка присутствовавших в зале, было предотвращение и пресечение попыток карманных краж. Желающих поживиться за счет рассеянного и уставшего пассажира в таких местах хватало всегда. Несмотря на внешнее спокойствие, автовокзал казался Майклу какой-то пограничной территорией: при всем спокойствии, всей размеренности этого огромного механизма, обеспечивающего бесперебойное автобусное сообщение, в атмосфере чувствовалось что-то нездоровое, даже криминальное. Эти два мира — вполне респектабельных и законопослушных пассажиров, с одной стороны, и преступников всех мастей, с другой, — соприкасались здесь, как и на многих других вокзалах, вплотную, и далеко не всегда соприкосновение оказывалось мирным и комфортным для обеих сторон.

Майкл не без оснований полагал, что внешне он выглядит как вполне типичный представитель мира законопослушных граждан, которому по тем или иным причинам потребовалось поздним вечером воспользоваться услугами автобусной компании. Что ж, личина типичного представителя другого мира — отличный камуфляж для человека, который, как был уверен Майкл, является весьма незаурядным элементом совершенно иной социальной среды.

Некоторое время он просидел в неудобном ярко-красном пластмассовом кресле, стараясь не привлекать к себе внимания. Наконец терпение его было вознаграждено: он увидел то, что ему было нужно. Через зал ожидания по направлению к кассам шли три девушки — судя по виду, студентки — и явно скучающий, похоже провожающий одну из них, парень. Рюкзачки за плечами, непринужденная беседа. Очевидна привычка бодрствовать и даже, наверное, веселиться в столь поздний час, и самое главное — за версту угадывается добропорядочность и несклонность к какой бы то ни было криминальной деятельности. Вполне приличные девочки и мальчик из нормальных респектабельных семей. Такие ребята ни за что не станут присваивать себе что-то чужое, неожиданно попавшее в их распоряжение: не зная, что с этим делать, они непременно обратятся к кому-нибудь за помощью и советом. Именно такие лохи и были нужны Майклу. Запутывая следы пропавшей Дженнифер, он выстраивал одну тайну за другой. Подняв воротник и поглубже натянув панамку, он встал в очередь прямо за понравившимися ему подростками. Действовать нужно было предельно быстро и в то же время незаметно. Пространство перед кассами непременно отслеживалось камерами видеонаблюдения, причем, скорее всего, с нескольких сторон. «Вот они, последствия одиннадцатого сентября, — усмехнулся про себя Майкл. — Прям какое-то полицейское государство». Несмотря на то что в Интернете нетрудно было найти схему точного расположения камер в любом общественном здании, он не слишком доверял такой информации. При желании спецслужбы, действуя в своих высоких интересах, могли поставить дополнительные системы слежения, не оповестив об этом гражданские власти. Майкл дождался момента, когда девушки, намереваясь рассчитаться за билеты наличными, практически одновременно сунули в окошечко кассы три распечатанные заявки, чем немало позабавили дежурившего в ночную смену кассира. Пока они разбирались, чей билет будет оформлен первым, Майкл как бы невзначай чуть наклонился вперед и едва заметным движением опустил кредитку миссис Риггинс в открытый карман одного из девчоночьих рюкзаков.

«Ловкость рук, и только, — похвалил он себя, — зато как сработано: сам Гудини был бы доволен».

Отходя от касс, Майкл непроизвольно улыбался: фокус, который они проделали вместе с Линдой, был бы не под силу даже Гудини: Дженнифер исчезла совершенно бесследно.

Вместо Дженнифер в подвальном помещении на заброшенной ферме, прикованная к кровати и с мешком на голове, спала, опоенная снотворным, безымянная Номер Четыре.

Глава 9

Стоя перед аптечным прилавком, Адриан наблюдал, как фармацевт проворно раскладывает таблетки по баночкам, изредка с робкой улыбкой поглядывая на него. Казалось, какая-то фраза была готова вот-вот сорваться с губ молодой женщины, но ей всякий раз удавалось сдержаться. Адриан хорошо знал это выражение — очень часто он видел его на лицах своих студентов, когда те, начиная высказываться по делу, теряли логическую нить и не могли завершить свою мысль. На мгновение он вновь почувствовал себя профессором перед студенческой аудиторией. Ему захотелось наклониться к прилавку и прошептать: «И ты, девочка, и я — оба мы знаем, кому прописывают такие лекарства. Лично я не боюсь умирать. Нисколечко. Гораздо хуже другое: впасть в растительное существование. Именно этот процесс и должны замедлить прописанные мне таблетки. Впрочем, вряд ли они помогут». Адриан вообразил, как сказал бы все это, но в реальности, кажется, не проронил ни слова. Или все-таки он произнес это вслух, а продавец не услышала? Теперь уже он ни в чем не был уверен.

Видимо по-своему интерпретируя выражение физиономии Адриана, фармацевт наконец решилась с ним заговорить:

— Таблетки эти, конечно, очень дорогие. Даже с учетом того, что ваша университетская страховка покрывает значительную часть цены. Мне искренне жаль.

Фармацевт произнесла эти слова с таким видом, словно действительно сожалела о высокой цене лекарств, но на самом деле она высказывала соболезнования по поводу плачевного состояния Адриана.

— Не беспокойтесь, все нормально, — ответил он и хотел еще добавить: «К тому же мне не придется пользоваться ими долго», однако вновь предпочел промолчать.

Порывшись в кошельке, Адриан достал кредитную карту и, передав ее девушке, стал наблюдать, как ему выписывают счет на несколько сотен долларов. В голову пришла хулиганская мысль: «Вот возьму и не стану проводить платеж. И посмотрим, как эти кровопийцы смогут добиться денег от старого, пускающего слюни придурка, не способного даже вспомнить, какое сегодня число, — что уж говорить об оплате счетов».

С бумажным пакетом, полным лекарств, Адриан вышел из аптеки на улицу, освещенную утренним солнцем. Открыв одну из коробочек, он высыпал на ладонь дозу экселона, приправил ее прозаком и намендой. Последние два препарата призваны были помочь ему сохранять ясность мышления, и Адриан подумал, что пока мог бы без них обойтись. Впрочем, он был готов предположить, что, возможно, подобные мысли как раз и являются признаком тех проблем, с которыми должны бороться эти лекарственные средства. Он лишь мельком взглянул на длинный перечень побочных реакций, приведенный в инструкции. Сколь бы тяжелыми они ни были, вряд ли их можно сравнить с тем, что ждет Адриана в ближайшем будущем. Среди приобретенных им медикаментов был также один нейролептик, но эту баночку Адриан даже не стал открывать, с трудом преодолев искушение выбросить ее в ближайшую урну. Закинув в рот сразу несколько таблеток, он с трудом смог их проглотить.

«Что ж, начало положено», — мысленно сказал он себе.

— Итак, раз уж ты решился на это, пора заняться делом и разузнать, кто такая эта Дженнифер, — бодро предложил ему брат.

Адриан медленно повернулся в ту сторону, откуда раздался голос.

— Привет, Брайан! — расплывшись в улыбке, поздоровался он. — Я надеялся, что рано или поздно ты появишься. Так и случилось.

Брайан сидел на капоте старенького «вольво» Адриана, затягиваясь сигаретой. Кольца густого дыма вились вверх, затуманивая синеву ясного неба. Брат был одет в грязный, рваный камуфляжный костюм оливкового цвета, на котором явно выделялись пятна запекшейся крови. Его бронежилет был местами пробит. Тут же, на капоте, покоилась каска, украшенная крупным изображением «пацифика», нанесенным черной краской, и наклейкой в виде американского флага с нацарапанными под ним словами: «Вестник смерти и похититель сердец». Винтовку М-16 Брайан зажал между колен, удерживая приклад подошвами армейских ботинок. На лице его выступили крупные капли пота; он был худой и мертвенно-бледный, и на вид парню было не больше двадцати трех. Его поза напомнила Адриану старый фотоснимок, сделанный Ларри Барроузом для журнала «Life» незадолго до гибели. Копия этой фотографии стояла на письменном столе в офисе брата. «Как напоминание», — сказал однажды Брайан Адриану, не уточнив при этом, о чем именно она должна была напоминать.

Сейчас эта фотокарточка пылилась в подвале у Адриана: она лежала в большой коробке вместе со множеством других вещей брата, среди них был и орден Серебряной звезды, о котором Брайан никогда никому не рассказывал.

Пока Адриан молча изучал внешность Брайана, тот спустился с капота — двигался он медленно, с выражением мучительной боли на лице. Тем не менее движения его были исполнены самодовольства и лени — качеств, которые Адриан знал в брате с детства. Брайан никогда никуда не торопился. Он не спешил, даже если мир вокруг рушился. Это была замечательная черта: способность мыслить трезво, когда все остальные начинали паниковать. Адриан обожал брата за это спокойствие, неизменное в любой обстановке. Если бы, к примеру, Брайан внезапно оказался подхвачен бурным потоком воды, он смог бы выплыть, когда другие бы только беспомощно барахтались и тонули. За все время, пока братья росли вместе (а у них было всего два года разницы), что бы ни происходило, Адриан всегда оглядывался на младшего брата, чтобы понять, как правильно поступить в той или иной сложной ситуации.

Вот почему смерть брата так и осталась для него загадкой.

Брайан недовольно встряхнулся, подобно внезапно разбуженной собаке, и указал на свой правый рукав: тот был закатан до уровня форменной нашивки. Эмблема Первой кавалерийской дивизии — широкая черная полоса наискось и лошадиная голова на желтом фоне. Брайан потянулся, показав худые жилистые руки, и закинул винтовку на плечо. Он посмотрел в небо, щурясь от ослепительно-яркого солнца.

— Университетский городок, да, братишка? — фыркнув, полушутя-полусерьезно проговорил призрак. — Чистенько так, прилизано. На Вьетнам совсем не похоже, а?

Адриан покачал головой:

— Не похоже. Но и на Гарвард, и на Колумбийский юридический тоже не похоже. Как, впрочем, и на ту шикарную фирму на Уолл-стрит, где ты имел счастье работать. И на квартиру в Верхнем Ист-Сайде, где ты… — Он внезапно осекся. — Прости, — быстро произнес Адриан.

Брайан рассмеялся в ответ:

— И еще много на что не похоже. Ладно, не бери в голову. Ты хотел знать, почему я убил себя? Ну, об этом мы еще успеем поговорить. А сейчас, кажется, есть работенка поважнее. Такое расследование — дело нелегкое. Но железо надо ковать, пока горячо. Пока еще есть возможность идти по теплому следу. Ты и так уже долго тянул резину. Или не слышал, что говорила Касси? Она же сказала: пора шевелиться. Пора начинать, Адриан, времени ждать больше нет.

— Да я не понимаю толком, с чего начать. Все это так… — Он медлил, не находя нужного слова.

— Пугающе? Непонятно? — продолжил брат, все так же смеясь. Брайан часто сопровождал смехом разговоры на самые серьезные темы, словно пытаясь таким образом скрыть беспокойство. — Думаю, таблетки тебе помогут. По крайней мере, какое-то время они не позволят болезни сломить тебя. Итак, давай: что нам известно?

— Так в том-то и дело, что я, по сути, абсолютно ничего не знаю.

Улыбка вновь засияла на лице Брайана.

— Брось, все ты знаешь. Надо только правильно понимать, что значит «знание». Задай своим мыслям определенное направление и не суетись: представь, будто каждый новый вопрос — неизвестное в уравнении, которое необходимо решить.

— Да уж, тебе-то всегда удавалось организовать свою жизнь.

— О, в этом мне помогла армия. Вдобавок еще и юридическое образование. Да, разложить все по полочкам — был мой конек.

— Значит, ты мне поможешь?

— Для того мы и встретились. Я пришел к тебе затем же, зачем и Кассандра.

Адриан помолчал. Покойная жена. Покойный брат. Оба они смотрели на мир по-своему. В этот момент не имело значения, что со стороны люди могли наблюдать, как пожилой профессор ведет оживленную беседу с пустотой. Главное, сам он прекрасно видел и слышал своих собеседников.

Тем временем Брайан вытащил из винтовки обойму и стал набивать ее патронами, опершись о капот «вольво». Адриану вдруг нестерпимо захотелось протянуть руку и пощупать потертую одежду брата, от которой ощутимо пахло застарелым потом, болотной гнилью и чуть-чуть — порохом. Все было как в реальности, и хотя какой-то частью сознания Адриан понимал, что имеет дело лишь с игрой своего расстроенного воображения, это не слишком его смущало.

— Я всегда считал, что мне тоже нужно было поехать туда, — вновь заговорил Адриан после паузы.

Брайан презрительно хмыкнул:

— Во Вьетнам? Я тебя умоляю. Ты не настолько стар, чтобы говорить такие глупости. Эта война — ошибка. И время для нее было выбрано не лучшее. И мотивы, по которым я там оказался, тоже были ошибкой. Нет, конечно: романтика, адреналин, поиск острых ощущений — это все понятно. Но рассуждения о чести, патриотизме, долге и всякие красивые слова, которые обычно возникают при упоминании мужчин, ушедших на войну, — все это полная ерунда. И вот на такую ерунду я истратил уйму времени. Ты это прекрасно знаешь.

Адриан почувствовал себя как после порки. Пытаясь завести с младшим братом задушевный разговор, затрагивающий глубокие личные чувства, он всегда становился немного косноязычным, начинал путаться в словах. Все, что касалось Брайана, всегда вызывало у окружающих восхищение. Он был верх совершенства. Воин. Филантроп. Человек, в жизни которого разум и закон стояли во главе угла. Когда же знания по психологии и психиатрии позволили Адриану найти клиническое объяснение тем жутким депрессиям, которые периодически мучили Брайана, и он смог поставить диагноз — посттравматическое стрессовое расстройство, — направить приобретенные им в университете теоретические знания на то, чтобы как-то облегчить жизнь близкого человека, оказалось непросто. Адриан хотел о многом рассказать брату, но всякий раз слова почему-то застревали у него в горле и, так и не сказанные, отправлялись в пучину забвения.

Брайан нахлобучил на голову каску и сдвинул ее на затылок так, чтобы взгляд его ясных голубых глаз мог свободно обозревать автостоянку возле аптеки.

— Неплохое место для засады, — произнес он с ленцой. — Ладно, вернемся к нашим баранам. Итак, вопрос номер один: кто такая Дженнифер? Давай для начала с ним и разберемся. А потом можно будет перейти к вопросу номер два: почему это произошло?

Адриан кивнул. Непроизвольно он бросил взгляд на розовую бейсболку с эмблемой «Ред Сокс», лежавшую на заднем сиденье машины. Брайан проследил движение его глаз.

— Верно мыслишь, — протяжно проговорил младший брат. — Кто-то должен опознать эту вещь. Ты говоришь, девочка шла куда-то?

— Да-да, шла очень быстро, буквально бежала в сторону автобусной остановки.

— Итак, можно предположить, что живет она в твоем районе.

— Пожалуй, в этом есть смысл.

— Что ж, — решил подытожить свои размышления Брайан, — тебе нужно мысленно нарисовать карту местности и начертить на ней квадрат, ограничивающий пять-шесть кварталов, максимум пару километров. И будь последователен, записывай каждый свой шаг: где ты был, по какому адресу, что сказали там люди. Кто-нибудь, увидев эту бейсболку и услышав имя девочки, непременно укажет тебе, в каком направлении стоит искать ее след.

— Да, но ведь там будет… не знаю, может быть, пятьдесят, может, семьдесят пять домов. И во многих по нескольку квартир…

— И ты будешь звонить в каждую.

Адриан вновь кивнул.

— Послушай, Адри, — продолжал Брайан, называя брата уменьшительным именем, как в детстве, — ты вообще знаешь, чем занимается полиция? По большей части это черная работа, неблагодарный труд. Это тебе не Голливуд и все такое. Придется попотеть, придется вкалывать будь здоров. Ты должен будешь сопоставить множество возможных сценариев с конкретными фактами. Большинство полицейских расследований — головоломки, и зачастую скучные. Авторы триллеров и всякие там телепродюсеры полагают, будто это увлекательные пазлы, где надо собрать Мону Лизу или карту мира из тысячи резных кусочков картона. А на самом деле чаще всего подобные дела как игрушки для дошкольников: нужно вставить коровку или уточку в специальную прорезь, имеющую форму коровки или уточки. Но в итоге такая работа приносит серьезные результаты.

Брайан какое-то время молчал, а затем продолжил:

— Помнишь, я говорил тебе об одном деле, которое мне пришлось расследовать там? Это было в первое лето после моего возвращения, и мы с тобой пошли на мыс, жгли костер и, кажется, немного лишнего выпили. Я рассказал тебе одну историю… ну, о том случае, когда мне пришлось допрашивать целых два подразделения, каждого солдата по отдельности и как минимум по четыре раза. После чего картина начала наконец проясняться.

Конечно, Адриан помнил. Брайан вообще редко говорил о своем пребывании там и, в частности, почти никогда не рассказывал о баталиях, которые разыгрывались в военном суде. В данном случае речь шла о расследовании изнасилования. 1969 год. В деле было много неясностей. Жертва — участница Вьетконга: в этом не было сомнений ни у Брайана, ни у обвиняемых. Таким образом, она была из стана врага, все это знали, хотя доказательств не было ни у кого. И что бы с ней ни случилось, она это заслужила: так рассуждали пятеро упившихся самогоном солдат, продолжавших насиловать ее до тех пор, пока она не оказалась почти что при смерти. В итоге молодчикам не оставалось ничего иного, как прикончить ее. Среди судебных дел встречаются такие, в которых с точки зрения морали ни одна из сторон не может быть признана невиновной, — в них все плохие, хороших нет. И незачем выяснять подробности этой интермедии, разыгравшейся на задворках войны: не будет от этого добра. Да, произошло изнасилование. И командир приказал Брайану расследовать его обстоятельства. И Брайан расследовал с присущим ему профессионализмом, изложив в рапорте все результаты. Виновные были найдены и наказаны. Но что от этого, в сущности, изменилось? Ничего. Война шла своим чередом. Люди продолжали умирать.

Брайан вскинул винтовку и указал стволом в сторону дороги.

— Нам туда, — сказал он. — Путь может оказаться нелегким, но ничего не поделаешь. Как тебе кажется, ты не забудешь, о чем должен спрашивать?

— А ты мне напоминай, — попросил Адриан. — Видишь ли, стоит мне немного отвлечься — и из головы вылетает самое важное.

— Когда тебе потребуется моя помощь, я буду рядом.

Адриану хотелось сказать, что он мечтает о возможности обратиться к брату с такими же словами. Ведь когда Брайан больше всего нуждался в его поддержке, Адриана рядом не оказалось.

Он готов был разрыдаться от душевной боли, которую причиняла ему эта мысль. Впрочем, он пока еще сознавал, что внезапное желание поплакать свидетельствует о неспособности контролировать перепады настроения. Он понимал, что ни в коем случае нельзя разрыдаться прямо здесь и сейчас — этим прекрасным солнечным утром, посреди автостоянки торгового центра, расположенного на краю маленького университетского городка. Давая волю своим расшатавшимся нервам, Адриан рисковал привлечь к себе ненужное внимание посторонних. Что было совершенно ни к чему.

По крайней мере, детективу, которым он собирался стать.

Адриан сел за руль и поехал обратно в свой район, который, несмотря на ослепительное весеннее солнце, внезапно показался ему гораздо более мрачным и таинственным, нежели когда-либо.

Из первых двадцати квартир, в которые он позвонил, примерно в половине никто вообще не откликнулся; от тех же, кто решился отворить дверь, не было никакой пользы. Адриана встречали, как полагается, вежливо, думая, что он торговый агент или собирает деньги на некое общественно значимое дело, вроде очистки водоемов или спасения китов. Но когда он показывал им бейсболку и озвучивал имя ее хозяйки, люди отворачивались и закрывали двери.

На улицах не было никого, только Адриан — да еще Брайан, который шел впереди. Старший брат нацепил темные очки-«авиаторы», чтобы защитить глаза от слепящего солнечного света. Он двигался молодо, энергично и, как всегда, обгонял Адриана на несколько шагов.

Адриан же чувствовал себя совсем стариком, — впрочем, усталости от этого марафона он пока не испытывал и втайне был даже рад, что упругие мышцы его ног безропотно сносят попытки идти в ногу с призраком брата.

Адриан остановился, наслаждаясь теплом весеннего солнца и наблюдая причудливую игру солнечных лучей с тенью. «Вечное противоборство света и тьмы», — подумал он. Эти размышления настроили его на поэтический лад. Все его любимые писатели уделяли большое внимание образам, подчеркивающим зыбкость границы, отделяющей добро от зла.

— Йейтс, — громко произнес Адриан. — Брайан, ты читал когда-нибудь «Битву Кухулина с морем»?

Брайан остановился в нескольких метрах от Адриана, положил винтовку на землю и присел на корточки, припав на одно колено и что-то внимательно разглядывая перед собой. У него был такой вид, словно он не бродит по городскому предместью, а вновь выслеживает кого-то в джунглях.

— Конечно читал. На втором курсе. В семинаре по поэтическим традициям в современной лирике. По-моему, ты тоже его посещал. И кстати, получил в итоге более высокую оценку.

Адриан кивнул:

— Знаешь, какой фрагмент мне особенно нравился? Тот, где главный герой понимает, что убил собственного сына… единственным выходом для него явилось безумие. Словно завороженный, он с мечом и щитом вступил в бой с океанскими волнами.

— «Неуязвимая стихия…» — процитировал Брайан. Он поднял руку, сжатую в кулак, словно приказывая остановиться целому армейскому взводу, а не своему младшему брату. Вдруг глаза его сконцентрировались на мощеной дорожке, ведущей к близлежащему дому. — Ну-ка, Адри, внимание… — прошептал он. — Позвони в этот дом! — Слова прозвучали тихо, однако в них слышался строгий тон приказа.

Адриан оторвался от своих мыслей и посмотрел в сторону, указанную Брайаном. Еще один аккуратненький деревянный домик. Таких в этом районе большинство. Точно в таком же живет сам Адриан.

Вздохнув, он направился к двери, а Брайан остался ждать его на улице. Адриан позвонил раз, позвонил другой, и, когда он уже собирался уходить, за дверью раздались торопливые шаги. Щелкнул замок, и перед Адрианом предстала женщина средних лет, с кухонным полотенцем в руках. На лице ее читалось выражение тревоги, глаза были красными, а светлые волосы — растрепанными. От нее исходил сильный запах табака. Словом, по виду этой женщины можно было предположить, что она не спала уже целый месяц.

— Простите за беспокойство… — начал Адриан.

Взгляд женщины был направлен куда-то мимо него. Голос ее дрожал, но она старалась говорить вежливо.

— Послушайте, дело в том, что я не интересуюсь ни свидетелями Иеговы, ни мормонской церковью, ни сайентологией. Спасибо большое, не нужно…

Столь же порывисто, как открывала дверь, женщина повернулась, чтобы закрыть ее.

— Нет-нет, это не… — торопливо начал Адриан.

Позади раздался приказ брата:

— Покажи ей кепку!

Адриан немедленно выставил вперед руку, в которой держал розовую бейсболку.

Женщина обмерла.

— Я нашел ее на улице. Я разыскиваю…

— Дженнифер… — простонала она.

И разразилась рыданиями.

Глава 10

К тому времени как Терри Коллинз аккуратно перенесла на внешний диск содержимое компьютера Дженнифер, умудрившись при этом ничего не потерять и не стереть, наступило утро. Несмотря на то что Терри удалось ненадолго прикорнуть на кушетке, стоявшей в коридоре, за дверью, ведущей в комнату для допросов, она чувствовала себя совершенно разбитой. Трое ее коллег уже пришли на работу и теперь занимались каждый своим делом: перебирали бумаги, куда-то звонили, договаривались с кем-то о встречах. По электронной рассылке инспектору Коллинз поступил вызов от начальника отдела: примерно к полудню ей следовало представить руководству краткий отчет о ночном происшествии и сформулировать свое мнение о том, насколько вероятно, что Дженнифер угрожает опасность. Терри прекрасно понимала, что должна использовать все свое хитроумие и красноречие: необходимо было создать устойчивое впечатление, что речь идет не об обычном побеге из дому, а о каком-то преступлении в отношении девочки. В противном случае начальник отдела прикажет ей сделать лишь то, что она и без него уже сделала, а именно разослать список примет и фотографию Дженнифер по соответствующим инстанциям, включая Общефедеральный реестр без вести пропавших и разыскиваемых граждан. Затем инспектор обязана будет вернуться к более важным делам: для статистики полицейскому отделению нужны конкретные подозреваемые, задержанные, а еще лучше — обвиняемые, а значит, раскрытые уголовные дела.

Терри бросила виноватый взгляд на пачку папок с документами, которые дожидались ее драгоценного внимания. Среди прочего там было три случая сексуального домогательства и принуждения, один случай агрессивного поведения и хулиганства с применением холодного оружия (речь шла о субботней драке в баре между болельщиками «Янки» и «Ред Сокс»: и какого, спрашивается, черта у второкурсника из более чем приличного бостонского пригорода Конкорд оказался в кармане выкидной нож?). Отдельной стопкой лежало шесть папок с делами по распространению наркотиков — от копеечного косяка с марихуаной до почти килограмма кокаина, который один из университетских студентов пытался втюхать работающему под прикрытием оперативнику из службы охраны кампуса. Каждый из этих случаев требовал и заслуживал внимания, в особенности сексуальные домогательства и насилие. Все они были похожи друг на друга как две капли воды: девушки позволили себе выпить немного лишнего на вечеринке в студенческом клубе или общежитии, чем и воспользовались злоумышленники. Практически все жертвы чувствовали себя неуверенно и словно сомневались, что имеют право на защиту со стороны правоохранительных органов; более того, практически все эти девушки, не говоря уже об их родителях и знакомых, считали, что они сами виноваты в случившемся. Возможно, и так, подумала Терри. По крайней мере, с моральной точки зрения девушки вполне заслуживали порицания за то, что, быть может, выпили слишком много пива, быть может, танцевали излишне откровенно, быть может, даже в пылу веселья шли на поводу у компании и в какой-то момент задирали футболки в ответ на залихватские крики и требования типа: «Давай, детка, покажи-ка нам сиськи!» Такого рода шутки и развлечения на студенческих вечеринках — дело обычное. Может быть, некоторые из этих девчонок вполне сознательно и добровольно шли после танцев на более тесные контакты с однокурсниками, но принуждать к сексуальной близости тех, кто этого не хочет, никто не имеет права. В каждой из папок на столе Терри лежали листки с результатами токсикологической экспертизы и с медицинскими заключениями. Инспектор Коллинз была практически уверена, что в каждом случае в организме пострадавшей были обнаружены следы экстези. В ходе расследования выяснилось, что каждому из инцидентов предшествовала одна и та же, в общем-то вполне невинная, фраза: «Эй, детка, пойдем выпьем, я угощаю!» Естественно, что в душном, битком набитом помещении, где к тому же звучит оглушительная музыка, девушка, не ожидающая подвоха, могла не заметить чуть странного вкуса у напитка, который ей подали в традиционном для молодежных вечеринок пластиковом стаканчике. Все как обычно: одна часть водки, две части тоника… Ну и разумеется, самая малость веселящего, парализующего волю наркотика.

К сожалению, большой опыт, приобретенный инспектором Коллинз при расследовании подобных дел, зачастую оказывался невостребованным: все ее доводы и веские аргументы рушились как карточный домик в тот момент, когда едва пришедшие в себя девушки, не желая огласки случившегося, да еще и под давлением родителей, не намеренных выносить сор из избы, забирали поданные сгоряча заявления. Очередной специалист-«бабоукладчик» со старших курсов оставался безнаказанным. Терри прекрасно понимала, что, получив диплом, какой-нибудь новоиспеченный врач, финансист или менеджер еще долго будет хвастаться среди новых знакомых своими студенческими победами над «безотказными дурами», которых ничего не стоит «уломать на секс» после любой вечеринки. Терри всегда считала своим долгом — не только служебным, но и моральным — по возможности усложнить жизнь этим мерзавцам, сделать так, чтобы их путь к диплому и к вершинам профессиональной карьеры не был усыпан розами и остался в их памяти не только победами, но и серьезными неприятностями и изрядной нервотрепкой.

Терри встала из-за стола, подошла к кофеварке и налила себе очередной стакан кофе — уже четвертый за эту долгую ночь, которая перерастала в не менее долгий и напряженный день.

Еще раз посмотрев на папки, лежащие на столе, Терри подумала, что с формальной точки зрения любое из этих правонарушений и преступлений следовало бы считать приоритетным по отношению к вроде бы незначительному происшествию — побегу девочки-подростка из родительского дома.

Если же в жизни Дженнифер Риггинс действительно сложилась непростая, эмоционально тяжелая ситуация, понудившая ее бежать из дому, и Терри это не померещилось, то решение подобных проблем все равно выходило за рамки компетенции и полномочий инспектора полиции.

Но Терри понимала, что не сможет просто так забыть об этом деле, не сможет позволить девочке пропасть без следа. Помимо ее собственной интуиции, в пользу недобрых подозрений говорила и невеселая статистика, связанная с исчезновениями подростков.

К тому же у инспектора Коллинз был личный опыт побега от привычной жизни, которая стала вдруг невыносимой, и этот факт биографии заставил ее внимательно отнестись к вполне безобидному на первый взгляд проявлению подросткового протеста, который, вот уже третий раз за два года, побуждал Дженнифер бежать из дому.

«Ты же сама однажды убежала. Почему ты думаешь, что у девочки на это меньше причин, почему ты не хочешь оставить ее в покое?»

Ответ на эти вопросы пришел на ум сразу: «Мне было уже не шестнадцать. Я была взрослой женщиной с двумя детьми.

Ну, может быть, почти взрослой».

«Но ты ведь все равно убежала. Твоя взрослость тебя не остановила».

Эти мысли не давали Терри покоя. Она в задумчивости вернулась к своему столу и сделала большой глоток кофе из кружки, подаренной ей детьми. Подарок украшало изображение ярко-красного сердечка и надпись: «Самой лучшей маме на свете». Малооригинальный, но все равно трогательный подарок ко Дню матери. У Терри, конечно, были некоторые сомнения в искренности подобной характеристики со стороны ее малышей. В то же время она прекрасно понимала, что делает и будет делать все для того, чтобы соответствовать столь высокой оценке.

Еще один глоток кофе, тяжелый вдох, и Терри Коллинз взялась за дело: закачав в свой компьютер содержимое ноутбука Дженнифер, она приступила к изучению оказавшегося у нее в руках материала, который, как она надеялась, сможет если и не дать ответ на все вопросы, то по крайней мере наведет на какой-нибудь след или даст хотя бы какую-нибудь зацепку…

Аккаунт Дженнифер в Фейсбуке немало удивил инспектора Коллинз. Список друзей оказался на редкость коротким и, помимо считаных подружек и одноклассников, в него затесались несколько рок- и поп-звезд — от совершенно неожиданного для девочки такого возраста Лу Рида (Господи, да он же старше ее матери!) до Лесли Файст и Шанайи Твейн. По правде говоря, Терри скорее ожидала увидеть в этом списке каких-нибудь «Джонас Бразерс» или Майли Сайрус, но, судя по всему, музыкальные вкусы Дженнифер не слишком типичны для подростков ее поколения. В разделе «Нравится» она написала одно слово — «Свобода», а в рубрике «Не нравится» значились два пункта — «Ложь» и «Лицемерие». «Наверное, — подумала Терри Коллинз, — в окружении Дженнифер присутствуют люди, сполна наделенные этими нелицеприятными качествами».

В разделе «Профиль» Дженнифер демонстративно процитировала пользователя с ником Hotchick99. Эта «Горячая Цыпочка» девяносто девятого года рождения написала на собственной странице в Фейсбуке: «Все, абсолютно все в нашей школе терпеть не могут эту девчонку…»

На что Дженнифер ответила: «Ненависть таких людей, как она, — почетнее ордена. Ни за что не хотела бы стать похожей на тех, кто ей нравится».

Терри улыбнулась. Да, Дженнифер действительно бунтарь и знает толк в этом деле. Инспектор ощутила симпатию к пропавшей девочке, далеко выходящую за рамки сугубо официального отношения. Впрочем, как профессионал, она прекрасно понимала, что подросток с таким характером, оставшись без защиты взрослых, подвергается куда большим опасностям, чем ребенок смирный и покладистый. «Остается только надеяться, — подумала Терри Коллинз, — что у нее хватит здравого смысла смирить гордыню и в критический момент позвонить домой».

Инспектор продолжала копаться в жестком диске компьютера Дженнифер. В последнее время девочка играла в несколько компьютерных игр, при этом она проходила бесплатные демонстрационные уровни, но полную версию не покупала. С ноутбука было сделано немало запросов в «Википедию», выполнялись поиски через Google, при этом практически вся разыскиваемая информация, похоже, была связана с темами школьных уроков. Один раз Дженнифер даже попробовала прогнать какой-то текст (видимо, домашнее задание по испанскому языку) через электронный переводчик. От дальнейшего использования этого несовершенного инструмента девочка отказалась. В общем, инспектор Коллинз довольно быстро поняла, что в отличие от большинства сверстников Дженнифер не жила в виртуальном мире. Игры, социальные сети и Интернет как таковой не слишком занимали ее внимание. Аккаунт в Skype у нее тоже был, но в списке контактов не значилось ни одного человека.

В папке «Документы» Терри открыла и проглядела по диагонали сочинение Дженнифер по американской истории на тему «Развитие метрополитена в США» и реферат по английской литературе, посвященный роману Диккенса «Большие надежды». Она была почти уверена, что эти работы целиком, от первого до последнего слова, скачаны из Интернета либо это отписки, состоящие сплошь из готовых, известных всем штампов, — но нет. Терри втайне порадовалась за Дженнифер, отметив про себя, что девочка, похоже, действительно училась, а не просто отбывала время в школе, а в наше время это скорее исключение, нежели правило.

Похоже, нравились девочке и стихи, причем она любила не только читать, но и сочинять их. В архивах Дженнифер Терри обнаружила отрывки из Шела Силверстайна и Огдена Нэша — тоже весьма неожиданный выбор для современного подростка. Кроме того, Терри наткнулась на файл под названием «Шесть стихотворений к Мистеру Бурой Шерстке». Внутри — рифмованные четверостишия и хайку, посвященные любимому плюшевому мишке. Некоторые из них (стихотворений оказалось гораздо больше объявленной полудюжины) были по-настоящему смешными. Читая их, Терри Коллинз не могла сдержать улыбку. «Молодец, девочка, просто умница!» — вновь подумала она.

Поиски тем временем продолжались. Судя по всему, Дженнифер частенько заходила на сайты и форумы вегетарианцев, а также последователей течения «Нью-эйдж», предвещавших скорое наступление новой исторической эпохи — Эры Водолея. Терри предположила, что таким образом девочка пыталась хоть немного понять, на чем помешана ее мать со своим бойфрендом.

Терри продолжала настойчиво копаться в файлах Дженнифер. Она надеялась рано или поздно найти дневник одинокой девочки-подростка, спрятанный в какой-нибудь ничем не примечательной папке и приоткрывающий дверь в ее внутренний мир. Все было безрезультатно. Никаких намеков на побег, никаких планов, никаких прощальных писем. Листая архив фотографий, Терри до поры до времени тоже не замечала ничего необычного: самые обыкновенные снимки самой обыкновенной девчонки. Вот Дженнифер с немногими подружками весело смеется на каком-то празднике, вот она с ними же в обнимку, вот та же компания у кого-то в гостях — явно после долгих и веселых посиделок. Единственное, что отметила для себя детектив Коллинз, — это то, что Дженнифер практически никогда не оказывалась в центре кадра, во главе компании подруг. Она всегда была где-то сбоку, практически у кромки кадра. Перебирая папки с фотографиями одну за другой, Терри наконец наткнулась на то, что привлекло ее внимание и не на шутку обеспокоило: на глаза ей попалось с полдюжины фотографий обнаженной Дженнифер. Едва присмотревшись к снимкам, Терри немного успокоилась: было видно, что Дженнифер снимала себя сама, то повернув к себе фотоаппарат на вытянутой руке, то поставив его на стопку книг и позируя перед камерой на диване. Судя по всему, снимки были сделаны недавно, не более года назад. Ничего особенно сексуального в них не было. Похоже, Дженнифер просто решила запечатлеть для себя самой изменения своего тела в процессе взросления. Она была еще почти по-детски худой и угловатой, с небольшой, едва оформившейся грудью. Длинные, чуть нескладные ноги она стыдливо закидывала одну на другую — так, чтобы на фотографии лишь едва угадывались появившиеся на лобке волосы. В общем, было видно, что, снимаясь обнаженной, Дженнифер изрядно стеснялась, несмотря на то что в комнате, помимо нее, похоже, никого не было. На двух снимках девочка попыталась изобразить на лице томное и хищно-развратное выражение («Ну что, хочешь познакомиться со мной поближе?»), но почему-то именно на этих кадрах она казалась младше — просто ребенком, играющим в какую-то непонятную ей самой игру.

Терри внимательно пересмотрела все фотографии из этой папки, втайне ожидая обнаружить где-нибудь, хотя бы на самой кромке кадра, фрагмент другого обнаженного тела — мальчишеского. Поиски оказались безрезультатными: судя по всему, Дженнифер действительно фотографировалась одна. Терри Коллинз вздохнула с облегчением. С одной стороны, как мать, она хотела бы верить, что сексуальная активность подростков в этом возрасте не выходит за какие-то здравые рамки; с другой стороны, как инспектор полиции, она прекрасно понимала, что нынешние дети куда более информированы и опытны во всем, что касается интимной сферы, чем могут предположить их родители. Оральный секс, анальный секс, групповой секс, секс «по старинке»… Современные дети прекрасно знают, что значат эти выражения, и познают их значение на собственном опыте в гораздо более юные годы, чем их родители, а уж тем более бабушки и дедушки. В общем, отсутствие на фотографиях рядом с обнаженной Дженнифер какого-нибудь парня, а то и целой компании друзей и подружек в чем мать родила изрядно порадовало Терри.

И все равно почему-то эти фотографии оставили весьма грустное впечатление. Терри задумалась. Наверное, дело было в том, что Дженнифер, обнажаясь перед камерой, чтобы продемонстрировать самой себе, кем она становится, в то же время обнажалась и душевно, демонстрируя свое внутреннее одиночество, обнаженность и ранимость.

Уже заканчивая просмотр файлов Дженнифер, Терри вдруг обратила внимание на пару запросов, сделанных в Google. Один касался «Лолиты» Набокова — книги, которая никак не могла входить в список рекомендованной литературы для несовершеннолетних школьников; другой же был сформулирован так: «Кто такие эксгибиционисты?»

На этот запрос поисковая система выдала больше восьми миллионов ссылок. Дженнифер открыла лишь две из них: «Ответы на Yahoo» и какой-то психологический форум, через который она перешла на сайт с подборкой статей, опубликованных факультетом психиатрии медицинского университета в Эмори, посвященных уточнению классификации всякого рода любителей обнажаться в общественных местах, а то и справлять прилюдно нужду. Статьи были написаны совершенно зубодробительным медицинским языком, а посты в форуме, казалось, сплошь состояли из профессионального жаргона психиатров, едва понятного непосвященному. Шестнадцатилетней девочке эти тексты должны были показаться абсолютно невнятными и неудобоваримыми, тем не менее Дженнифер это, судя по всему, не смутило.

Терри откинулась на спинку кресла. «Ну что ж, теперь все понятно, — подумала она. — Вот он, классический пример преступления, доказать которое нет никакой возможности. Даже если удастся уговорить Дженнифер дать в суде показания против Скотта, он будет все отрицать, а поскольку свидетелей нет, то и дело будет закрыто. Даже мать девочки, скорее всего, в этой ситуации поверит своему бойфренду, а не дочери. Вот так и бывает: с одной стороны, вроде бы ничего и не случилось, а с другой — ребенок почему-то хватает рюкзак и бежит из родного дома куда глаза глядят».

Терри решила вернуться к стихам, посвященным Мистеру Бурой Шерстке. Одно из стихотворений начиналось со строчки: «Ты видишь то, что вижу я…»

«Может быть, он это и видел, — подумала Терри. — Вот только плюшевый мишка не может стать свидетелем обвинения».

На столе у инспектора Коллинз зазвонил телефон. Начальник отдела вызывал ее к себе с докладом по ходу расследования нового дела. Терри прекрасно понимала, что ей придется быть предельно аккуратной в оценках и формулировках. Скотта в городе знали, и он мог смело назвать своими друзьями едва ли не половину мэрии и многих влиятельных горожан. Большинство членов городского совета были его постоянными пациентами, и еще больше людей обращались к нему за помощью время от времени. Впрочем, даже само слово «помощь» в связи с деятельностью Скотта Терри предпочла бы употреблять осторожно и с оговорками. Все это пронеслось у нее в голове за какую-то долю секунды. В трубку же она лишь коротко сказала: «Сейчас буду».

Взяв со стола кое-какие бумаги, она направилась к двери. В этот момент вновь зазвонил телефон. Тихонько выругавшись, Терри развернулась и, выждав пару секунд, после четвертого звонка, взяла трубку — буквально за мгновение до того, как должен был включиться автоответчик.

— Инспектор Коллинз, — представилась она.

— Это Мэри Риггинс, — раздалось в трубке.

Затем послышались всхлипывания и сдавленное дыхание. Судя по всему, говорить миссис Риггинс могла лишь с большим трудом.

— Я вас слушаю, миссис Риггинс. Я как раз собиралась к начальнику отдела с докладом о том, что случилось с вашей дочерью…

— Она… она не убежала. Инспектор, вы слышите меня? Моя девочка не сбежала. Ее похитили, — захлебываясь слезами, с трудом проговорила мать Дженнифер.

Терри не сразу приступила к расспросам: что именно произошло? как? и откуда такие выводы? Некоторое время она молча слушала рыдания и прерывистые вздохи. Слушала и думала о том, что самые страшные ее предположения сбываются, что реальность оборачивается чудовищным кошмаром. Откуда взялось это чувство, она и сама не знала.

Глава 11

Проснувшись, Дженнифер не столько поняла, сколько почувствовала: что-то изменилось. Лишь через несколько секунд она сообразила, что ее руки свободны и ноги больше не привязаны намертво к кровати. Дурман постепенно выветривался из головы, и ощущение у девушки было такое, будто она карабкается на вершину горы по почти отвесному склону, цепляясь руками и упираясь ногами в невидимые выступы, преодолевая силу гравитации, упорно тянущую ее вниз.

Дженнифер поднесла руки к лицу. Оказалось, мешок по-прежнему у нее на голове. Первым желанием было сорвать эту мерзкую тряпку и осмотреться, попытаться понять, где она находится. Тем не менее Дженнифер сумела подавить в себе этот порыв и, проведя ладонями по шелковистой материи, опустила руки. Постепенно она стала осознавать, почему ей так трудно дышится: прикоснувшись пальцами к горлу, девушка обнаружила, что ее шею сдавливает кожаный ремешок с грубыми металлическими шипами — ни дать ни взять дешевый ошейник для крупной злобной собаки. Он не то чтобы полностью перекрывал кислород, но и вдохнуть полной грудью не давал. Проведя рукой вокруг шеи, Дженнифер нащупала кольцо, к которому была пристегнута стальная цепочка. Куда уходила цепь и к чему была пристегнута другим концом, она не знала. Что ж, зато появилась некоторая свобода передвижения — на длину этого поводка. Девушка осторожно нагнулась вперед и ощупала ноги в районе лодыжек. Действительно, веревки исчезли.

Дженнифер стала внимательно ощупывать себя, пытаясь определить, есть ли на ее теле раны, синяки или ссадины. Обнаружить какие-либо следы насилия ей не удалось, но и уверенности в том, что она цела и невредима, у Дженнифер не было. Мало-помалу она осознала, что из всей одежды похитители оставили на ней только тонкое нижнее белье. С трудом свыкаясь с постепенно проясняющейся реальностью, она аккуратно легла на спину, лицом вверх — туда, где теоретически должен быть потолок, над ним крыша, а над нею — чистое небо.

Девушка попыталась оценить свое положение. Несомненно, дела обстояли лучше, чем в последний раз, когда она себя помнила. По крайней мере, она больше не привязана к кровати. Тем не менее предоставленная ей свобода передвижения оказалась весьма и весьма ограниченной. В какой-то момент Дженнифер совершенно неожиданно поняла, что очень хочет в туалет. Кроме того, ее по-прежнему мучила жажда. Она догадывалась, что с момента похищения прошло много времени, и в другой ситуации она наверняка успела бы здорово проголодаться. Впрочем, на сей раз страх и боль вполне эффективно заглушили чувство голода. Щека, скула и подбородок сильно болели: на это место пришелся сокрушительный удар кулаком. Зато наличие всех этих неприятных ощущений давало Дженнифер твердую уверенность, что она, по крайней мере, жива. Она по-прежнему понятия не имела, где находится и что вообще происходит. В памяти у нее сохранились лишь смутные воспоминания о разговоре с женщиной, которая зашла вчера в комнату. Почему-то лучше всего запомнилось, как незнакомка говорила о каких-то правилах. Да, точно, правила! Казалось, этот разговор состоялся когда-то давно — неделю назад или, может быть, год… Может быть, его и вовсе не было: сон, галлюцинация. Чем дальше девушка размышляла о смысле происходящего, тем страшнее становились догадки. Усилием воли Дженнифер заставила себя остановиться в этих чудовищных предположениях и умозаключениях. Мысленно она призналась себе, что дела плохи и, сидя на привязи, к тому же с черным плотным мешком на голове, она вряд ли сумеет разобраться в ситуации. В то же время было чем себя утешить: «Ты жива, ты дышишь, а значит, еще не все потеряно». Она провела рукой по цепочке, намертво пристегнутой к ошейнику, и не смогла нащупать второй конец привязи. Только сейчас она осознала, что до сих пор не проверила длину цепочки — не выяснила, сколько свободы ей выделили похитители.

Вдруг больше всего на свете Дженнифер захотелось вскочить с кровати, дернуть эту цепь посильнее, натянуть ее до предела и проверить, удастся ли разорвать ее или хотя бы выяснить, куда и как прикреплен второй конец. Пленнице стоило огромных усилий сдержать себя, заставить не сделать этого. Что-то подсказывало ей, что такая выходка будет сочтена нарушением «правил».

— Она очнулась.

Человек, прильнувший к экрану монитора в Лондоне, напрягся. Он сидел один в своем рабочем кабинете, расположенном в глубине достаточно просторной квартиры. Письменный стол, на котором стоял монитор, был завален множеством бумаг: распечатанными коммерческими предложениями, какими-то наскоро произведенными расчетами и схематичными чертежами и набросками. Этот человек был художником-оформителем. За его спиной стоял большой, в полкомнаты, стол, за которым он время от времени рисовал заказанные ему иллюстрации. Работал он по старинке — чернилами и тушью. Впрочем, бо́льшую часть заказов он выполнял с помощью множества графических программ, всякого рода компьютерных гаджетов и дивайсов. Он был мастер, творец-одиночка, фрилансер. В последнее время его творческие способности и профессиональные навыки пользовались спросом. Заказы сыпались один за другим, и одинокий волк вполне мог позволить себе поставить в гараж новенький «ягуар», если бы захотел. Сейчас, впрочем, ему было не до работы и не до размышлений о покупке новой машины. С одной стороны, он очень переживал из-за того, что не с кем поделиться восторгами, с другой — прекрасно понимал, что посвящать кого бы то ни было в эту тайну нельзя ни в коем случае. Такой деликатес, как четвертый сезон столь захватывающего сериала, следовало вкушать, смаковать и переваривать в полном одиночестве и с гарантией, что в эти минуты тебя никто не побеспокоит.

Он внимательно разглядывал фигуру в кадре. Номер Четыре показалась ему восхитительно юной. «Она ведь еще почти ребенок!» — восторженно произнес он про себя. У него самого были дети, которые после развода остались жить с его бывшей женой. Впрочем, в последнее время он редко виделся с ними, а сейчас, в эти захватывающие мгновения, ему и вовсе было не до них. Он ласкал восхищенным взглядом стройный силуэт Номера Четыре и чувствовал, как по его телу пробегает волна радостного возбуждения. Он почти физически ощущал перламутровую гладкость юной кожи. Его рука непроизвольно потянулась к экрану монитора, словно стремясь погладить и приласкать такую восхитительно-беспомощную и хрупкую пленницу под номером четыре. Невидимый оператор словно угадал его мысли и переключил трансляцию на другую камеру, которая давала более близкий, почти крупный план. Номер Четыре вытягивала руки, водила ими из стороны в сторону, словно слепец, пытающийся нащупать в окружающем мраке хоть что-то твердое и осязаемое, что-то такое, на что можно опереться и почувствовать себя в безопасности. Каждое неуверенное движение, каждая неудача в попытке найти какую-нибудь опору, равно как и каждое столкновение тонких длинных пальцев со стеной, каждый вдох пленницы приводили лондонского художника в состояние экстаза. Точно так же, как и запертую в незнакомой комнате девушку, его била мелкая дрожь — с той лишь разницей, что она дрожала от страха, а он от восторга и сладостного предвкушения еще больших удовольствий. «Она пытается понять, где находится… — сказал он вслух, прекрасно зная, что его голос никто не услышит. — Но это нелегко. Даже обойдя все помещение, она вряд ли поймет, куда ее забросила судьба…»

Номер Четыре по-прежнему стояла возле кровати, пытаясь на ощупь познать окружающее пространство. С каждым ее движением восторженный лондонский зритель склонялся все ближе к монитору. «А ведь в каком-то смысле, — подумал он, — я не менее одинок, чем она сейчас. С единственной разницей: ей неведомо то, что известно мне… В эту самую минуту за каждым ее шагом с замиранием сердца следят сотни людей по всему миру».

Номер Четыре была пленницей всех этих зрителей, их самых сокровенных фантазий.

Дженнифер инстинктивно чувствовала, что страх вряд ли будет хорошим помощником в ее положении. Тем не менее ей приходилось напрягать всю силу воли, чтобы подавлять накатывавшую волнами панику. Она тяжело дышала, то и дело подскакивал пульс, все тело было покрыто капельками пота, на глаза наворачивались слезы — страх не отпускал ее ни на минуту. Время от времени девушка намертво сцепляла руки, чтобы унять бившую их дрожь, но если это ей удавалось, то в ответ страх начинал издеваться над всем ее телом. Руки и шею сводили судороги, живот схватывали дикие спазмы, ноги начинали дрожать и подкашиваться. Бороться с этим было практически бесполезно. Время от времени у Дженнифер начиналось что-то вроде раздвоения личности: одна ее половина пыталась действовать разумно, чтобы по крайней мере выяснить, что с нею происходит, другая же была готова в любую секунду сдаться и впасть в истерику и безумие.

«Если хочешь остаться в живых, — повторяла она про себя, — не дай истеричке взять верх над собой. Надо приспособиться», — мысленно твердила она. Главное — понять, в каких обстоятельствах придется действовать дальше. Собрать воедино все факты, ощущения, впечатления и постараться прочувствовать, что происходит вокруг. Тогда станет ясно, как себя вести.

Дженнифер никогда не видела Патрика Макгуэна в фильме «Узник» — даже по телевизору. И роман Джона Фаулза «Коллекционер» не читала. Она понятия не имела о том, кто такая Барбара Джейн Мэкл, почему о ней столько написано, почему ее собственная книга пользовалась таким успехом и почему вся страна с замиранием сердца смотрела снятый по этой книге телевизионный фильм. Она не видела ни одной из серий «Пилы» — фильма, который пользовался неизменной популярностью у мальчишек-подростков: они приходили в восторг от этого месива из крови, чудовищных пыток и обнаженных женских бюстов. Более того, Дженнифер не видела и куда более пристойной и глубокой интерпретации тех же проблем — насилия и вуайеризма — в фильме «Шоу Трумена». Не было ей известно и имя сэра Алека Гиннесса, который в роли полковника Николсона изнемогал от жары, запертый в ржавом железном ящике за то, что не приказал своим офицерам работать наравне с рядовыми при строительстве моста через реку Квай. Она ничего не знала о тех произведениях искусства и литературы, в которых описываются психология преступника и душевное состояние попавшей в плен жертвы. Более того, у нее никогда не было домашних животных, свободу которых ей приходилось бы сдерживать. У нее в доме не было даже аквариума с золотой рыбкой, которая то и дело тыкалась бы в прозрачные стеклянные стены, ограничивающие ее мир.

В общем, все, что касалось темы заточения и ограничения свободы, было Дженнифер абсолютно чуждо.

Зато у нее были отлично развиты некоторые инстинкты; и пусть она не смогла бы отчетливо сформулировать, какую модель поведения они ей подсказывают, силы она черпала именно в том, что давала ей интуиция. Девушка заставила себя несколько раз мысленно повторить одну и ту же фразу: «У тебя хватит силы духа сбежать отсюда. Нужно только дождаться подходящего момента». Она была абсолютно уверена в том, что рано или поздно такой момент обязательно настанет, главное — не упустить его, поддавшись очередному приступу ужаса. Чтобы хоть немного успокоиться, Дженнифер заставила себя сделать несколько глубоких вдохов и выдохов.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, она опустила руки и стала ощупывать кровать. Пальцы ее пробежались по матрасу, опустились ниже и наткнулись на холодный металл стальной рамы. Сверху матрас был прикрыт грубой хлопчатобумажной простыней; почему-то Дженнифер сразу представила себе это постельное белье ослепительно-белым.

«Вот и правильно, вот и молодец, — мысленно похвалила она себя, — попробуем теперь выяснить, до чего отсюда можно дотянуться и из чего все это сделано».

Она осторожно опустила ноги с кровати и провела стопой по полу. Он оказался бетонным — холодным и немного шершавым.

«Такой пол обычно бывает в подвалах», — сообразила Дженнифер, пытаясь вспомнить, где и когда ей доводилось чувствовать под босыми ногами похожую поверхность. В какой-то момент она вдруг с испугом подумала, что, вполне вероятно, говорит сама с собой вслух. Делать этого, она понимала, не следовало. Ни к чему тем, кто за ней сейчас, вполне возможно, наблюдает, знать, о чем она думает и что творится у нее в душе. «Молчи, — мысленно одернула она себя, — не произноси ни слова».

По-прежнему сидя на кровати, она описала ногами полукруг и не встретила никаких препятствий. «Следовательно, — решила Дженнифер, — по крайней мере один шаг я могу сделать».

Впрочем, для того, чтобы шагнуть, нужно было сначала встать с кровати. Девушке пришлось несколько раз давать себе эту команду. Для большей убедительности она даже сделала это вслух. К тому же ей хотелось убедиться, что она по-прежнему может говорить и что голос ее не изменился до неузнаваемости.

— Ну, давай, девочка, вставай, хватит рассиживаться. Вставай, у тебя получится.

Эти слова она произнесла негромко, вряд ли их смог бы разобрать кто-нибудь, даже находясь в нескольких шагах от нее. Тем не менее звук собственного голоса придал Дженнифер уверенности. Она напряглась всем телом и встала с кровати.

У нее закружилась голова. Земля, казалось, ушла из-под ног: девушка чуть было не упала.

Мир ли закружился вокруг нее, или ее голова пошла кругом — Дженнифер не знала. Она с огромным трудом удерживала свое тело в вертикальном положении, не позволяя себе рухнуть навзничь на кровать или лицом вниз на бетонный пол. Только теперь она поняла, как ослабели ее мышцы под воздействием страха и сильного снотворного. Оставалось только пожалеть о том, что тело ее не было настолько сильным, как у некоторых парней из ее школы — спортсменов, помешанных на силовой гимнастике и бодибилдинге.

Едва поборов первый приступ головокружения, Дженнифер сделала отчаянный шаг вперед. Ее вытянутые руки по-прежнему шарили в пустоте, не встречая ни опоры, ни препятствия.

Девушка повернулась влево, затем вправо, и в какой-то момент рука ее уперлась в стену, ощупав которую Дженнифер поняла, что стоит, скорее всего, перед межкомнатной перегородкой из гипсокартона. Воспользовавшись этой преградой как опорой и указателем направления, она стала медленно делать шаг за шагом, постепенно сдвигаясь боком вдоль стены. Время от времени где-то рядом раздавалось металлическое позвякивание: Дженнифер догадалась, что этот звук исходит от цепи, которая разматывалась звено за звеном где-то у изголовья кровати.

Сделав еще несколько шагов, девушка наткнулась коленями на какое-то препятствие. Одновременно в нос ей сильнее ударил специфический запах какого-то дезинфицирующего средства, которым здесь все пропахло. Действуя осторожно, как слепец в незнакомой обстановке, Дженнифер медленно нагнулась и стала ощупывать руками обнаруженное препятствие.

Ей не пришлось долго гадать, что это такое: перед ней у стены стоял переносной биотуалет. Пальцы девушки безошибочно опознали контуры стульчака и знакомую конструкцию опоры треножника. Она вдруг вспомнила, что когда-то давно ей приходилось пользоваться подобным примитивным устройством: отец брал с собой почти такой же переносной туалет, когда они всей семьей выбирались на несколько дней на природу. Маленькая Дженнифер наотрез отказывалась даже на свежем воздухе обходиться без этого подобия одного из важнейших благ цивилизации, привычных с детства.

На этот раз, обнаружив знакомый предмет, она несказанно обрадовалась. Впрочем, ее организм по-своему, рефлекторно, отреагировал на родившийся в мозгу знакомый зрительный и осязательный образ: у Дженнифер еще сильнее заболел живот и желание сходить в туалет стало просто нестерпимым.

От понимания того, что с нею происходит и что ей придется сейчас сделать, Дженнифер стало нехорошо. Она понятия не имела, находится ли в этом помещении одна, или же за ней наблюдают множество людей. К тому же о том, позволяют ли ей установленные здесь правила пользоваться туалетом, можно было лишь гадать. Впрочем, этот вопрос с большой степенью уверенности можно было решить в положительную сторону. Но вот сохранили ли за ней право на личное пространство и неприкосновенность частного существования хотя бы в минуты отправления естественных надобностей? Боль в животе и паху становилась все сильнее. Организм требовал своего. В то же время сознание Дженнифер продолжало сопротивляться: ей становилось плохо от одной мысли о том, что кто-то может увидеть ее в эту минуту.

Едва не согнувшись пополам от резкого приступа боли, она поняла, что выбора нет.

Резким движением спустив трусы до колен, она развернулась и на ощупь присела на стульчак.

Еще никогда в ее жизни столь желанное облегчение не было столь мучительным и омерзительным.

Майкл и Линда удобно устроились в креслах в комнате, расположенной прямо над подвалом, в котором томилась Дженнифер. Камеры бесперебойно передавали изображение на несколько мониторов, и похитителям было отлично видно каждое движение девушки. Ее неловкие, осторожные шаги, ее упорные попытки сориентироваться на ощупь в окружающем пространстве были просто восхитительны. Линда с Майклом физически ощущали, как приходят в восторг зрители их шоу по всему миру. У них на глазах завязывалась интрига четвертого сезона, и они, как режиссеры, прекрасно понимали, что за очередную дозу этого наркотика, за возможность подглядывать за Дженнифер, многие и многие люди будут готовы отдать большие деньги.

Как и подобает толковым наркодилерам, они нутром чувствовали, где проходит граница между удовлетворением спроса и затовариванием рынка, которое чревато снижением привлекательности и цены товара.

Глава 12

Терри Коллинз внимательно посмотрела на пожилого мужчину, сидевшего в дальнем углу гостиной, и подумала: «Не может быть. Не может быть, чтобы я оказалась здесь из-за него».

Под взглядом инспектора профессору Томасу было не по себе. В этом взгляде он чувствовал и скепсис по поводу своей возможной полезности в этом деле, и недоверие, и даже презрительно-покровительственное отношение к своему возрасту. Больше всего он теперь боялся растеряться и сбиться с мысли, как тогда, когда он впервые позвонил в полицию, чтобы рассказать об увиденном. Дожидаясь инспектора, он раз за разом прокручивал в голове немногие сохранившиеся в памяти подробности сцены, невольным свидетелем которой он стал. В этот момент он сам себе чем-то напоминал актера, который готовится к выходу на сцену и мысленно твердит реплики своей роли. При этом он пытался выстроить рассказ по возможности логично и коротко — так, чтобы инспектор не подумала, что перед ней всего лишь путающийся в воспоминаниях старикашка, близкий к состоянию маразма (пусть даже это было действительно так).

Когда инспектор перевела взгляд на Мэри Риггинс и Скотта Веста, Адриан украдкой оглядел комнату, втайне надеясь, что где-нибудь в углу появится Брайан. Уж он-то, военный юрист, подсказал бы, как следует говорить с женщиной-полицейским, и под его руководством беседа бы прошла как по маслу. Увы, в этот момент Адриан был один, в том смысле, что никто из присутствующих в комнате не мог помочь ему в этом нелегком деле.

— Поймите, миссис Риггинс, — медленно и с расстановкой произнесла Терри, — похищение ребенка — одно из наиболее сложных для расследования преступлений. Большая часть похищений совершается либо ради выкупа, либо в конфликтной ситуации это делает один из членов семьи.

Мэри Риггинс энергично затрясла головой, словно намереваясь заранее дать отрицательный ответ на не прозвучавший еще вопрос.

— Между прочим, есть случаи похищений, которые не вписываются в вашу классификацию, — вступил в разговор Скотт, бросив презрительный взгляд в сторону инспектора Коллинз. — Я имею в виду преступления, совершаемые на сексуальной почве, — похищения подростков для удовлетворения половых потребностей. Что вы на это скажете?

Терри кивнула и ответила:

— Да, но это случается крайне редко. Вероятность стать жертвой подобного преступления примерно такая же, как погибнуть в грозу от удара молнии.

— Лично мне кажется, что вам следовало бы сосредоточить внимание именно на этой версии, — наставительным тоном произнес Скотт.

— Хорошо, я учту ваши пожелания, но сперва нужно рассмотреть другие, более вероятные…

— Вы зря потеряете время, — сухо перебил Скотт.

Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы понять, что Скотт Вест настойчиво подталкивает инспектора к разработке именно этой, предложенной им, версии. Все бы ничего, но Терри вовсе не улыбалось плясать под дудку человека, которого она сама, за неимением доказательств, была готова на основании лишь собственной интуиции и косвенных улик обвинить в сексуальных домогательствах и растлении несовершеннолетних. Не желая поддаваться грубому давлению Скотта, Терри решила перейти в контратаку.

— Может быть, вы желаете сообщить мне какие-то данные? Быть может, существуют какие-то обстоятельства, может быть связанные не с самой Дженнифер, а, например… — Терри сделала паузу и, глядя прямо в глаза Скотту, произнесла: — Например, с вашей врачебной практикой. — Увидев, как изменилось выражение лица собеседника, Терри стала наращивать темп наступления. — Может быть, вы подумаете и назовете мне имя человека, которого, как вам кажется, можно было бы заподозрить в совершении подобного поступка? Возможно, какой-нибудь пациент затаил на вас обиду? Скажем, какой-нибудь психически неуравновешенный тип, который задался целью отомстить вам и использует Дженнифер как средство для достижения этой цели…

Скотт решительно поднял руку, словно отгораживаясь от этих предположений, и, перебив Терри, сказал:

— Инспектор, это крайне маловероятно. Я в достаточной мере изучил психику, да и моральную подноготную, всех своих пациентов и могу утверждать, что никто из них не способен на подобного рода преступление.

— Ну а если мы обратимся, — продолжила Терри свое наступление, — к тем пациентам, работа с которыми… скажем так, была не совсем успешна. Наверное, бывали такие случаи. Не отказывался ли кто-нибудь от продолжения терапии, решив, что она неэффективна? Не бывало ли скандалов? Надеюсь, я вас ничем не оскорбила. В конце концов, у каждого специалиста бывают неудачи.

— Ну разумеется, — согласился Скотт, не слишком, впрочем, довольный таким поворотом разговора. — Каждый вменяемый психотерапевт прекрасно понимает, что бывают люди, на которых его методы не действуют. Какой-то процент неудач, как вы совершенно справедливо изволили заметить, неизбежен в практике любого специалиста…

— Так неужели вы не считаете вероятным, что один из ваших пациентов, лечение которого оказалось, как мы уже сформулировали, «не совсем успешным», мог затаить на вас обиду, которая, в силу особенностей его не вполне здоровой психики, переросла в готовность совершить преступление, чтобы поквитаться с вами?

Терри Коллинз постаралась сформулировать свою мысль так, чтобы получилось похоже на вопрос, а не на утверждение. Договорив, она замолчала и пристально посмотрела на Скотта.

— Инспектор, это предположение совершенно неразумно, я бы даже сказал, нелепо, — сухо и профессионально бесстрастно произнес Скотт. — Предположить, что кто-то из недовольных мною пациентов продумал план преступления, я бы даже сказал, разработал целую операцию, для того чтобы отомстить мне… Нет, это попросту невозможно. Будь среди пациентов, с которыми я расставался, не доведя до конца курс терапии, кто-то способный на такое… как профессиональный психолог, я бы об этом догадался.

«Это уж наверняка», — недовольно подумала Терри. Ей приходилось все время одергивать себя, чтобы личная неприязнь к Скотту Весту не заставила ее судить о высказываниях и поступках этого человека предвзято. Даже туманные намеки, обнаруженные в компьютере Дженнифер, не должны были лишить хорошего полицейского объективности. Впрочем, Терри Коллинз все же лелеяла надежду на то, что в один прекрасный день у нее появится возможность задать Скотту некоторые нелицеприятные вопросы.

— Тем не менее я все же хотела бы получить список ваших знакомых и пациентов, которые, пусть даже чисто теоретически, могли бы представлять опасность для Дженнифер.

Скотт сделал неопределенный жест рукой. Его с равным успехом можно было интерпретировать и как согласие, и как отказ. В общем, Терри окончательно убедилась в том, что рассчитывать на Скотта Веста как на союзника в расследовании этого дела не приходится.

Она вновь обратилась к Мэри Риггинс:

— Теперь вернемся к версии с участием члена семьи… Нет ли у вас подозрений относительно родственников вашего покойного мужа?

Этот вопрос явно сбил Мэри с толку.

— Ну, если честно… то отношения у меня с ними складывались не слишком хорошо. Но в любом случае…

— Не была ли ваша дочь источником или причиной какого-либо семейного конфликта?

— Отчасти да, была. Бабушка с дедушкой, родители моего покойного мужа, частенько жалуются, что я редко привожу к ним Дженнифер. Они все время повторяют, что она — единственное, что осталось у них от их сына. Против родителей мужа я, в общем-то, ничего не имею, вот только отношения с его сестрами, тетями Дженнифер, у меня совсем не сложились. А в последнее время я и вовсе не могу с ними общаться. У меня такое ощущение, что они считают меня виноватой в его смерти, хотя вслух, конечно, мне никто этого не говорит. Впрочем, как бы то ни было, наши конфликты и разногласия никогда не заходили так далеко, чтобы…

Терри обратила внимание на то, что во всем этом монологе Мэри Риггинс ни разу не назвала бывшего супруга по имени. Никакого Дэвида, только «покойный муж». Эта вроде бы малозначительная деталь почему-то врезалась в память инспектора. Вдохнув поглубже, она продолжила разговор:

— Тем не менее я хотела бы получить от вас список ближайших родственников Дженнифер по линии отца и, если возможно, их адреса.

За сугубо деловыми формулировками Терри скрывала свои сомнения и неуверенность. Расследуя дело, которое из банального подросткового побега прямо на глазах превращалось в настоящее преступление, инспектор Коллинз обнаружила несколько зацепок, свидетельствующих о том, что внутри этой, внешне вполне благополучной, семьи не так все гладко и спокойно. Вполне вероятно, что причину исчезновения Дженнифер следует искать именно здесь — или в домах других членов семьи. Вот только… Догадок и подозрений было явно недостаточно для того, чтобы выстроить сколько-нибудь связную и осмысленную версию случившегося.

— Ну а что, если похищение совершено ради выкупа? — поинтересовалась она. — Не было ли у вас в последнее время контактов с людьми, которым срочно были нужны крупные суммы денег?

Мэри Риггинс покачала головой.

— Нам самим бы деньги не помешали, — с грустной усмешкой сказала она, — и об этом все наши знакомые знают. Что с нас взять… Я как-то всегда думала, что из-за денег похищают детей либо очень богатых, либо известных людей — политиков, бизнесменов… В общем, тех, у кого есть доступ к большим суммам, причем по возможности — наличными. Это ведь действительно так?

— Как правило, да.

Терри почувствовала, что голос ее звучит устало. Допускать такое — попросту непрофессионально со стороны инспектора полиции.

— Лица, склонные к насилию и преступлению на сексуальной почве, — настойчиво и даже озлобленно повторил свое предположение Скотт. — Сколько таких людей находится у вас на учете? И сколько из них проживают в ближайших окрестностях?

— Я согласна: такие есть, — произнесла в ответ Терри. — Я запрошу полный список. Но вы же сами понимаете: вероятность того, что Дженнифер стала жертвой маньяка, серийного убийцы или насильника, невероятно мала. Подобного рода преступлений совершается очень немного. Мы знаем о них лишь потому, что на подобные случаи всегда обращают внимание журналисты, о судебных процессах рассказывают но телевизору, по материалам и мотивам расследований пишутся сценарии и снимаются фильмы…

— Но тем не менее подобное все же случается, — сказал Скотт, дождавшись, пока Терри закончит свою тираду.

— Ну, случается.

— И даже в наших краях, — продолжил он.

— Да, даже в нашем городе и ближайших окрестностях. — Терри была вынуждена согласиться с неприятным ей собеседником.

«Господи, — подумала она, — и как только к нему пациенты приходят! Это же не психотерапевт, а изверг какой-то».

— Время от времени в нашем университете и в колледжах бесследно пропадают студентки… — продолжал он гнуть свою линию.

— Да, но по большей части это подростки и молодые девушки, злоупотреблявшие алкоголем или наркотиками или же пребывавшие в эмоционально неуравновешенном состоянии в связи с проблемами в личной жизни. Таким образом, я еще раз хочу указать на чрезвычайно малую вероятность…

— А как насчет той девушки из соседнего города, останки которой были найдены в лесу спустя шесть лет после ее исчезновения?

— Я знаю об этом случае. Насколько я помню, в конце концов даже не в нашем и не в соседних штатах, а где-то еще дальше был арестован серийный насильник и убийца, который признался в совершении этого преступления. Но если мне не изменяет память, на территории, где безопасность и порядок обеспечиваются нашим отделением, ничего подобного никогда не происходило…

— Или происходило, но оставалось для полиции неизвестным. — Скотт вновь перебил Терри на середине фразы.

— Само собой, я могу говорить лишь о том, что мне известно из полицейской статистики.

— Но, инспектор…

— Выслушайте, наконец, профессора Томаса… Может быть, его слова заставят вас изменить свою точку зрения, — неожиданно подала голос долго молчавшая Мэри Риггинс.

Терри обернулась к пожилому мужчине. Тот смотрел не на нее и не на других людей, находившихся в гостиной, а куда-то в пространство. Инспектору даже показалось, что его глаза прикрыты какой-то белесой пеленой, какой-то дымкой, природа которой оставалась для нее загадкой. Это наблюдение не на шутку обеспокоило Терри.

— Давайте расскажите мне все по порядку еще раз, — сказала она. — И пожалуйста, постарайтесь не упустить ни одной детали.

Адриан рассказал Терри Коллинз все, что помнил. Он упомянул даже о том, что Дженнифер шла по улице с неожиданно сосредоточенным и целеустремленным выражением лица. Он рассказал про то, как на улице стремительно, словно ниоткуда, появился белый фургон, который столь же неожиданно и резко затормозил, поравнявшись с девочкой. Профессор по возможности точно и подробно описал сидевшую за рулем фургона женщину и мгновенно исчезнувшего из его поля зрения мужчину. Он напомнил о том, что фургон простоял на месте буквально несколько секунд, а затем рванул прочь с визгом проворачивавшихся по асфальту шин. Ну и наконец, Адриан поведал о розовой бейсболке, оставшейся лежать на тротуаре, — о единственной зацепке, которая, после методичного обхода нескольких ближайших кварталов, и привела его сюда, в дом, откуда исчезла шестнадцатилетняя девушка. Профессор Томас изо всех сил старался рассказывать все последовательно и максимально подробно. Он как мог пытался приблизить свой рассказ к стилю, используемому в полицейских протоколах. Умолчал он лишь о той роли, которую играли в его жизни призраки покойных жены и брата, оставив за рамками рассказа все предположения и выводы, которые он сделал под их влиянием. В конце концов, решил он про себя, мое дело — рассказать о том, что я видел, а предположения и выводы пускай делает инспектор.

Чем больше он говорил, тем более заметно становилось, как впадает в отчаяние мать пропавшей девочки и как все сильнее злится ее гражданский муж.

В отличие от родственников Дженнифер, инспектор Коллинз с каждым словом профессора становилась на вид все спокойнее. Она даже напомнила Адриану одного из профессиональных игроков в покер, передачу о которых он как-то раз видел по телевизору: что бы ни происходило у них в душе, о чем бы они ни думали, лица у этих ребят оставались абсолютно непроницаемы.

Адриан Томас ненадолго замолчал, собираясь с мыслями. Терри Коллинз тотчас же опустила голову и, воспользовавшись паузой, стала просматривать свои записи, которые наскоро делала прямо по ходу рассказа пожилого профессора. В этот момент Адриан и услышал знакомый голос.

— По-моему, ты ее не убедил, — негромко, почти шепотом, но абсолютно отчетливо произнес Брайан.

Усилием воли Адриан заставил себя не оборачиваться на голос. Слушая брата, он продолжал внимательно смотреть на инспектора.

— Она задумалась над тем, что услышала, и это уже хорошо. Но она еще не верит в реальность случившегося. Пока не верит, — настойчиво повторил Брайан.

Его голос звучал, как всегда, уверенно и твердо.

Адриан украдкой посмотрел в сторону.

Брат сидел на другом конце того же дивана, на котором расположился сам Адриан. Вместо молодого Брайана, в форме времен вьетнамской войны, соседом профессора Томаса оказался зрелый мужчина — нью-йоркский юрист, каким Брайан стал спустя много лет после демобилизации. Волосы у него на голове немного поредели, тут и там на фоне чуть выцветшей, цвета спелой пшеницы, шевелюры виднелись седые пряди. Вернувшись из Вьетнама, Брайан отрастил себе волосы, не изменив старинной привычке: он всегда носил длинную шевелюру — не до плеч, как у бывших хиппи, но все же вполне достаточную, чтобы можно было создать на голове живописный беспорядок и выразить тем самым протест корпоративному этикету. На Брайане был дорогой темно-синий костюм в едва заметную полоску и рубашка, сшитая, похоже, на заказ. Узел шикарного галстука был слегка ослаблен, воротник рубашки расстегнут. Брайан откинулся на спинку дивана и закинул ногу на ногу.

— Нет, братишка, можешь мне поверить, — заявил покойник своему брату, — видел я, и не раз, вот такой взгляд, такое вот выражение на лице, какое сейчас у этой инспектрисы. Обычно клиенты выглядят так в тот момент, когда собираются соврать тебе. Если такое происходит с человеком впервые, обычно он чувствует себя немного неловко. Присмотрись, представь себе, о чем она сейчас думает. Соображаешь? Она ведь и сама догадывалась, что за очередным исчезновением девочки из дому скрывается что-то большее, чем банальный побег. Другое дело, что она и сама еще не уверена в этом и больше всего на свете хочет сейчас не ошибиться: вот начнет она расследование по статье «похищение», заведет уголовное дело, а потом выяснится, что все это плод ее догадок и силы полиции были потрачены впустую. Что тогда? Правильно, прощай очередная премия.

Почему-то простые и вполне земные фразы об инспекторе Коллинз в устах Брайана звучали как стихи.

— Да, Адри, — продолжал разглагольствовать Брайан, — нелегко нам будет ее убедить…

— Что мне делать дальше? — шепотом произнес Адриан.

При этом он мысленно приказал себе ни в коем случае не поворачиваться в сторону брата, но в какой-то момент не удержался и слегка наклонил голову так, чтобы увидеть его лицо.

— Прошу прощения, вы что-то сказали? — поинтересовалась Терри Коллинз, перехватывая взгляд пожилого профессора.

— Нет-нет, ничего, — поспешил уверить ее Адриан Томас. — Так, мысли вслух.

Инспектор продолжала пристально рассматривать его. Адриану даже стало не по себе от этого изучающего взгляда. Ни мать пропавшей девочки, ни ее неприятный и весьма скользкий бойфренд не обратили внимания на странно прозвучавший, ни к кому из присутствующих не обращенный вопрос старого профессора. Оба были слишком заняты собой, слишком погружены в собственные переживания, чтобы придать значение тому факту, что старик-то, оказывается, говорит сам с собой.

— А она наблюдательная и явно неплохо соображает. — В голосе Брайана послышались нотки уважения к инспектору. — Похоже, свое дело она знает. Вот только на этот раз она никак не может понять, с чем именно столкнулась. Так что, Адри, теперь только ты сможешь убедить ее, только ты сумеешь навести ее на правильный след. Ни мамаша, ни этот самовлюбленный психотерапевт тебе не помощники. Толку от них никакого. Вот инспектор — другое дело. Если сумеешь убедить ее, что подозрения твои не беспочвенны, то она начнет раскручивать эту историю упорно и, самое главное, профессионально. Присмотрись: с этой женщиной явно можно иметь дело.

Адриан молча кивнул, но ему никак не приходило в голову, что еще он может сказать инспектору полиции. Все факты он уже изложил, а дальнейшие его размышления были всего лишь догадками и подозрениями.

— Сейчас она, скорее всего, задаст тебе пару уточняющих вопросов, — прошептал Брайан на ухо брату. — Ей нужно больше информации — просто для того, чтобы было с чем идти на доклад к начальству. А тебя она пока по-настоящему всерьез не воспринимает. Она хочет сама убедиться, что ты не старый маразматик, а действительно ценный, наблюдательный и толковый свидетель.

— Профессор Томас, — неожиданно обратилась Терри к Адриану, — или, быть может, вы предпочитаете, чтобы я обращалась к вам «доктор»?

— Как вам угодно.

— Если не ошибаюсь, вы ведь доктор психологии?

— Да. Но в отличие от доктора Веста я не психотерапевт-практик, а, скорее, исследователь-теоретик — типичный представитель так называемых кабинетных ученых, своего рода лабораторная и библиотечная крыса.

Терри улыбнулась, услышав столь ироничную самооценку, и ей даже показалось, что на какое-то время висевшее в комнате напряжение чуть спало.

— Ну что ж, учтем это, — сказала она, продолжая улыбаться. — Теперь я хотела бы уяснить для себя кое-какие моменты. Давайте выясним вот что: как я понимаю, вы не видели, чтобы кто-то заталкивал Дженнифер в фургон насильно, против ее воли.

— Нет, не видел.

— Вы не видели, чтобы кто-то хватал ее, бил, тащил или совершал какие-то другие действия, которые можно было бы охарактеризовать как насильственные.

— Нет. Просто в какую-то секунду она была там, на тротуаре по другую сторону улицы, а затем исчезла. С того места, где стояла моя машина, я не мог рассмотреть, что с нею произошло.

— Вы слышали какие-нибудь крики, стоны? Может быть, звуки борьбы?

— Боюсь вас огорчить, инспектор, но ничего подобного я не слышал.

— Следовательно, мы можем предположить, что если она и оказалась в фургоне, то это могло произойти добровольно, с ее сознательного согласия.

— Видите ли, инспектор, мне так не показалось.

— И в то же время вы не уверены в том, что могли бы опознать водителя или пассажира этого фургона.

— По правде говоря — не знаю. Я ведь видел их с достаточно большого расстояния, только в профиль и буквально в течение нескольких секунд. Не забывайте и о том, что дело происходило поздним вечером, в сумерках. Да нет, точнее будет сказать, что к этому времени уже практически стемнело.

— Адри, что ты мелешь? Почему ты все время стараешься подать информацию так, словно ты толком ничего не помнишь и ничего не видел? На самом деле ты видел очень многое, и, более того, я почти уверен, что ты узнаешь и женщину-водителя, и ее пассажира, если снова увидишь их.

Адриан повернулся было в ту сторону, где сидел его брат, чтобы что-то возразить ему, но заставил себя сдержаться и сделал вид, что просто пересел поудобнее. Оставалось только надеяться, что инспектор не обратила внимания на эти странные движения.

Тем временем Терри Коллинз записала что-то в своем блокноте и, кивнув, сказала:

— Большое спасибо. Ваша информация, несомненно, представляет интерес и, надеюсь, поможет в расследовании этого дела. Сейчас я буду вынуждена прервать нашу беседу, но, как только вы мне понадобитесь, я с вами свяжусь.

— Молодец! Вот ведь молодец инспектор! — сказал Брайан, наклонившись к Адриану практически вплотную. — Все схватывает прямо на лету, ничего не оставляет без внимания. Но, черт возьми, Адри, она по-прежнему не воспринимает тебя всерьез!

Адриан был избавлен от необходимости незаметно для окружающих прокомментировать слова брата, потому что в этот момент в разговор вновь вступил Скотт Вест.

— Инспектор, каковы будут ваши дальнейшие шаги по расследованию этого дела? — требовательно и даже с вызовом в голосе обратился он к Терри Коллинз.

«Вот за то, чтобы он именно таким тоном обсуждал их внутренние проблемы, люди и платят ему деньги», — удивленно подумал Адриан Томас.

— Пожалуй, я начну с того, что попытаюсь выяснить, нет ли какой-нибудь информации о подозрительном фургоне, который описал нам профессор Томас. Этот шаг, я думаю, даст нам возможность четче определить направление дальнейших поисков. Кроме того, я сделаю запрос в федеральную криминалистическую базу по поводу похищений подобного типа, если, конечно, мы действительно будем рассматривать случившееся с Дженнифер как похищение. Вас же я попрошу как можно более внимательно и ответственно отнестись к любым попыткам незнакомых людей войти с вами в контакт.

— А вы не собираетесь сообщить о случившемся в ФБР, чтобы их специалисты подключились к расследованию? Может быть, вы запросите в прокуратуре разрешение на прослушивание и запись всех разговоров, ведущихся по нашей телефонной линии?

— Боюсь, это было бы несколько преждевременно, — сухо ответила Терри Коллинз. — Впрочем, по возвращении в отделение я немедленно доложу руководству о всех ваших просьбах, и, уверяю вас, они будут рассмотрены предельно внимательно.

— А вам не кажется, что нам с Мэри стоило бы присутствовать на вашей встрече с руководством? По-моему, нам есть о чем поговорить с вашим непосредственным начальством, — уже почти враждебно произнес Скотт Вест.

— Если вы считаете, что ваше присутствие будет полезным, — ничего не имею против.

— Инспектор, вы мне лучше скажите сразу начистоту: вам когда-нибудь приходилось расследовать похищения?

Терри на мгновение смутилась. Честный ответ был бы отрицательным. И несомненно, осложнил бы ее отношения с родителями пропавшей девочки, что, согласно методическим указаниям для полицейских, было бы большой профессиональной ошибкой. О том же говорил и ее личный опыт.

Не дав Терри возможности ответить, Скотт обернулся к Мэри Риггинс и громко сказал:

— Дорогая, я думаю, что мне следует поехать с инспектором и встретиться с ее начальством. А ты, пожалуй, останься дома: кто-то должен все время быть на телефоне. Внимательно говори со всеми, кто будет звонить, и обращай внимание на все, что покажется тебе необычным или странным.

Мэри в ответ только всхлипнула, что, впрочем, было истолковано всеми присутствующими как знак согласия.

Адриан вдруг понял, что и Скотт, и инспектор Коллинз в равной мере считают, что он свое дело сделал, что его роль сыграна и что ему больше нет места на этой сцене. Тем временем Брайан подсел к нему совсем близко и негромко сказал:

— Я же тебе говорил: этот козел, приятель мамаши, думает, что ты просто старый дурак, которому повезло увидеть что-то важное и который не воспользовался этой возможностью, не смог сообщить полиции ничего толкового и полезного. Инспектор же считает, что ты ей уже все рассказал и больше тебе добавить нечего. Утешаться можно только тем, что ситуация вполне типичная: люди часто не придают значения показаниям случайных свидетелей.

— Что же мне делать? — спросил Адриан, не отдавая себе отчета в том, говорит ли он вслух или же произносит эти слова про себя.

— Да ничего. Или, если хочешь, — все, — сказал Брайан. — Понимаешь, Адри, дело ведь не только в тебе. Впрочем, и ты еще сделал не все, что мог. Ладно, не волнуйся, что-нибудь придумаем. Есть у меня по этому поводу пара мыслей…

В ответ Адриан молча кивнул. Затем он оглядел комнату в поисках куртки. Он был уверен, что положил ее на диван или, быть может, повесил на спинку кресла. Удивившись тому, что куртки нигде не было видно, он вдруг не без удивления обнаружил, что она по-прежнему на нем: войдя в помещение, он как-то забыл ее снять. Адриан молча улыбнулся, не акцентируя внимания присутствующих на своем проколе, но среди находившихся в комнате был один человек, который, в силу своей наблюдательности, понял, что произошло, и оценил, в сколь неловкое положение поставил себя пожилой профессор.

Глава 13

Научная деятельность Адриана была в значительной мере связана с исследованием страха. Тема эта оказалась гораздо сложнее, чем он предполагал, берясь за нее во время учебы в аспирантуре. Впервые интерес к этому психологическому феномену возник у него лет пятьдесят назад. Тогда, отучившись свой первый семестр в университете, он отправился домой на каникулы. Тот авиаперелет остался в его памяти настоящим кошмаром. Преодолевая черные грозовые облака, самолет содрогался и заваливался то на одно, то на другое крыло. Однако, вместо того чтобы дрожать от страха, Адриан как завороженный наблюдал за реакцией других пассажиров. Увиденное поразило его. Молитвы. Рыдания. Вопли. Побелевшие пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресел. В один из моментов, когда содержимое желудка подступало к горлу, а самолет, казалось, падал, чтобы уже навсегда заглушить все крики, Адриан вдруг огляделся вокруг и с ужасом подумал, что, возможно, в этой страшной мышеловке он сейчас — единственная трезвомыслящая мышь.

Позже, уже будучи профессором, он провел несметное множество лабораторных экспериментов, пытаясь выяснить, с помощью каких внешних воздействий можно вызывать строго определенные реакции в человеческом мозгу. Он ставил опыты со зрительными раздражителями, со слуховыми, с тактильными. Некоторые исследования осуществлялись при поддержке правительственных грантов, и, хотя это не заявлялось напрямую, Адриан понимал, что финансирование поступает от Министерства обороны. Вооруженные силы всегда хотели знать, каким образом можно сделать солдат бесстрашными. В течение многих лет своей преподавательской деятельности Адриан вынужден был чередовать чтение лекций и ведение практических занятий со сверхурочной работой в лаборатории, где он, окруженный ассистентами, проводил клинические исследования. Это было крайне увлекательно, полезно и приносило огромное удовлетворение. Однако, достигнув пенсионного возраста, Адриан вдруг понял, что знает о предмете своего научного интереса все — и одновременно почти ничего. Он мог объяснить, к примеру, почему и как изображение змеи вызывает у некоторых людей учащение дыхания и сердцебиения, провоцирует эффект туннельного зрения и даже приступы паники. Адриан поставил целый ряд опытов по десенсибилизации на своих учениках — студентах психологического факультета. Оказалось, что страх уменьшается по мере того, как источник его становится более привычным для восприятия. Сначала Адриан показывал испытуемым пугающие фотографии змей из журнала «National Geographic», затем приносил на занятия мягких игрушечных змей, сшитых из искусственного меха, и наконец демонстрировал в аудитории настоящих живых гадов. Он много раз проводил исследования с использованием методики «наводнения», как именуют ее психологи: испытуемый намеренно помещается в окружение большого количества объектов, вызывающих у него страх. Этот эксперимент очень напоминал эпизод из знаменитого фильма Спилберга, где Индиана Джонс оказался в колодце со змеями. По правде говоря, Адриан не особенно любил подобные опыты: слишком уж много получалось нервотрепки и криков. Ему нравились более щадящие методы.

Его брат — давно, еще до самоубийства, — любил подтрунивать над научными изысканиями Адриана. Однажды он сказал:

— Знаешь, на войне я понял одну вещь: оказывается, страх — наш лучший союзник. Именно он часто приходит нам на помощь в опасной ситуации. И хотя из-за страха мир предстает перед нами в искаженном виде, зато благодаря ему мы ведем себя более осторожно, бережем свою задницу и в конечном итоге доживаем до завтрашнего дня.

Брайан любил шевелить пальцем кубики льда в стакане с виски, так чтобы их легкий звон подчеркивал отдельные его слова.

— И если в какой-то момент тебе кажется, что ты должен чего-то испугаться, — значит, черт возьми, ты действительно должен! Иначе в твоих дальнейших действиях не будет ни малейшего смысла.

Адриан вспомнил об этом разговоре, проходя по хорошо знакомой территории университетского городка. Грустно улыбнувшись, он признался себе, что очень сильно скучает по брату, по этим его остроумным высказываниям, вообще по его манере говорить. Брайан умел рассуждать, как рафинированный философ из Оксфорда; порой же он выражался, как неотесанный уличный гуляка, изрыгающий непристойности. Профессия адвоката подходила ему как нельзя лучше. Брайан мог быть хорошим актером — правда, с той оговоркой, что терпеть не мог ничьих указаний. И если какой-нибудь зарвавшийся режиссеришка пробовал заставить его плясать под свою дудку, Брайан тотчас же уходил со сцены. При этом он мастерски вживался в роль, которая требовалась в ходе того или иного судебного разбирательства. Занимаясь делами состоятельных корпоративных клиентов, он находил время и на безвозмездную работу в Американском союзе защиты гражданских свобод, и в Южном центре правовой защиты бедных. Здесь речь шла обычно о тяжких преступлениях, совершенных в сельской глубинке и тянувших на высшую меру, причем обвинения нередко оказывались ложными. Многие из таких обвиняемых избежали электрического стула исключительно благодаря Брайану.

Адриан подумал, что брат его обладал очень редкой способностью: умел внушить окружающим, что он такой же, как они сами.

Хотя… Адриан покачал головой. Возможно, эта хамелеонья повадка сыграла с Брайаном злую шутку. Не исключено, что именно из-за нее в то ужасное утро брат приставил себе к виску девятимиллиметровый ствол и спустил курок.

Он не счел нужным оставить записку. И в этом, по мнению Адриана, была большая несправедливость. Брайан просто обязан был объяснить свой поступок.

Адриан всегда полагал, что, став психологом, он посвятил свою жизнь изучению глубочайших тайн человеческой природы. Почему мы боимся? Почему в определенной ситуации ведем себя именно так, а не иначе? Чем порождаются наши чувства? В чем корень страха?

И теперь, когда пребывать в здравом уме ему оставалось совсем недолго, профессор понял, что так и не нашел ответов на главные вопросы, которые занимали его в течение всей жизни. И прогрессирующая болезнь с каждым днем делала поиск этих ответов все более трудным.

Адриан продолжил свой путь. За многие годы работы в университете он научился читать по походке студентов, наводнявших пешеходные дорожки кампуса, словно по книге. Тут были и торопливые перебежки: «Я опаздываю на лекцию», и спокойная, размеренная поступь, гласящая: «Я сдал свою письменную работу и теперь свободен, как птица».

Сам Адриан сегодня двигался медленно, не торопясь. Отчасти скорость его ходьбы диктовалась возрастом. К тому же нахлынувшие воспоминания вынуждали его время от времени замедлять шаг.

— Брайан! — неожиданно позвал Адриан во весь голос. — Я думаю, мне нужна твоя помощь.

Две студентки, оторвавшись от мобильников, с ухмылкой посмотрели в сторону пожилого профессора. Девушки шли вроде бы вместе, но каждая вела телефонный разговор с собственным невидимым собеседником.

«Не так уж сильно они отличаются от меня, — подумалось Адриану. — Если не принимать во внимание, что человек на противоположном конце моей телефонной линии давно мертв».

Адриан вспомнил одну из историй, которые Брайан рассказывал порой после нескольких порций виски, — как он был в разведке в долине Ашау.

— До лагеря оставалось всего пара километров. Последний отрезок пути в конце длинного, бесполезного дня. Жара, жажда, невыносимая усталость.

Адриан оглянулся. Он надеялся увидеть Брайана неподалеку. Голос брата, отдаваясь гулким эхом у него в ушах, рассказывал много раз слышанную Адрианом историю. Он звучал совсем рядом, однако Брайан был невидим.

— Иными словами, Адри, это была идеальная ситуация для того, чтобы расслабиться и потерять бдительность.

В их разведотряде было двадцать человек. В предыдущую неделю они уже трижды проходили этим путем, и всякий раз без происшествий. Брайан описал, как выглядела местность вокруг. Справа простиралось широкое рисовое поле, за ним, примерно в семидесяти пяти метрах от дороги, высилась темная стена огромных тропических деревьев. Слева маячили пара хижин и тропинка, ведущая в соседнюю деревушку.

Два крестьянина работали в поле. Картина была хорошо знакомой и настраивала на умиротворенный лад. Все было как обычно. Когда Брайан рассказывал эту историю, последние слова он всегда повторял как минимум трижды. «Как обычно. Как обычно. Как обычно».

Эти слова звучали в его устах словно какое-то заклятие.

Солдаты чертовски устали и мечтали только о том, чтобы поскорее вернуться в лагерь, поесть, отдохнуть, привести себя в порядок. Брайан любил подчеркивать, что у них не было абсолютно никаких причин для того, чтобы делать привал.

Но в тот день — Брайан навсегда запомнил, что это был вторник, — он принял решение остановиться. Люди буквально рухнули на землю. Двадцатикилограммовые рюкзаки на плечах и жара в сорок пять градусов дурно сказались на процессе принятия решений, делился Брайан своими наблюдениями. «Полагаю, ты мог бы изучать этот феномен», — говорил он брату. Солдаты ворчали: делать остановку в подобном состоянии всегда тяжелее, чем продолжать путь. Угрюмые, они жадно глотали последние капли воды из опустевших фляжек, потом курили, в то время как Брайан, глядя в бинокль, прочесывал взглядом лесополосу. Он изо всех сил старался сосредоточиться на темной линии горизонта, тщательно рассматривая каждый силуэт, каждую тень. Ничего подозрительного он не видел. Совершенно ничего. Но от этого ему стало только хуже.

— Адри, тебе должно быть знакомо это чувство, так иногда бывает с каждым. Вроде бы все в порядке, но что-то не то. Именно такое чувство я испытал тогда. Все было слишком хорошо. Чересчур.

И тогда Брайан сделал следующее: он начертил тревоживший его участок леса на своей карте местности и передал координаты на базу огневой поддержки. При этом он солгал артиллерийскому офицеру, сказав, будто заметил какое-то движение в районе деревьев.

Первый залп не заставил себя долго ждать. Он убил двух крестьян и забросал все вокруг кровоточащим мясом буйвола. То, что в результате неточности погибли мирные жители, не смутило Брайана. Он спокойно сообщил по рации уточненные данные для дальнейшей корректировки огня. Через несколько секунд в джунглях загремели мощные взрывы. Земля затряслась. Раздавался омерзительный свист снарядов. Деревья разлетались на мелкие куски, и в небо вздымались смертоносные фонтаны щепок и обломков металла.

Через считаные мгновения все закончилось. Солдаты не хотели обследовать обстрелянную территорию, но Брайан отдал приказ, и они подчинились. Молча прошли они мимо трупов крестьян. Блестящие человеческие внутренности смешались с молодыми побегами риса. Кровь, густая, как нефть, сочилась меж комьев земли. Тем временем на горизонте показались жители деревушки и в знойном вечернем воздухе раздались первые вопли ужаса.

Зрелище, ожидавшее солдат впереди, было поистине кошмарным. В лесополосе, на которую Брайан обрушил артиллерийский огонь, их поджидала целая рота солдат Вьетнамской народной армии. Впрочем, вполне вероятно, что врагов было даже больше. Повсюду, куда бы ни падал взгляд, он натыкался на человеческие тела или отдельные их части. Разбросанные взрывной волной, они свисали тут и там с искореженных стволов. Головы. Руки. Туловища. Едва узнаваемые, они являли собой закономерный результат прямого попадания снарядов семидесятипятимиллиметровой гаубицы. Повсюду были кровь и фрагменты солдатского обмундирования. Весь окружающий пейзаж окрасился в багровый цвет. Слышались стоны раненых. Кто-то из вьетнамцев наверняка отполз в джунгли и затаился там, чтобы дождаться прихода своих или просто умереть. Впрочем, Брайану не было до этого никакого дела.

Ни один из его солдат не проронил ни слова. Кое-кто лишь присвистнул, да слышно было, как у некоторых учащалось дыхание, когда приходилось ступать в лужи крови. Солдаты безропотно выполняли приказ Брайана, методично обследуя расположение врага и отдельными выстрелами добивая раненых. (Сам Брайан говорил, что не помнил, как отдал такой приказ. Но наверное, отдал.) Затем пересчитали убитых. Их оказалось около восьмидесяти. Серьезная победа, особенно если учитывать, что обошлось без сражения. Это был не бой, а скорее бойня. Каждый солдат в отряде Брайана понимал, что если бы они просто прошли через поле, как делали много раз прежде, то нарвались бы на вражескую засаду и были бы убиты все до одного. После этого случая никто и никогда не подвергал сомнению интуицию Брайана. Обо всем этом он рассказал своему старшему брату.

Брайану дали орден.

Адриан чувствовал, что брат, упоминая о своей награде, не испытывал ни малейшей гордости. В его словах звучала только печаль.

Собственное прошлое стало ловушкой для Брайана — так казалось Адриану. «Но не произошло ли и со мной нечто подобное?» — спросил он себя.

— Я думаю, ты прав, Адри.

Адриан посмотрел по сторонам, но вновь не увидел брата. Лишь голос Брайана продолжал звучать где-то рядом.

Студенты небольшими группами переходили от одного учебного корпуса к другому. Где-то вдалеке часы пробили три. Адриан вспомнил, что именно в это время Брайан попросил об огневой поддержке, которая сохранила ему жизнь.

Профессор ускорил шаг. Архитектура университетских зданий представляла собой смешение различных стилей. Модерн соседствовал с классицизмом. Широкие окна больших каменных корпусов с плавными очертаниями смотрели на подстриженную лужайку, по другую сторону которой стояли старые деревянные каркасные дома, отданные под общежития.

Адриану приятно было видеть, что практически ничего здесь не изменилось с тех пор, как он вышел на пенсию.

Кафедра психологии находилась в сравнительно новом здании: кирпичная кладка, широкие двери — словом, ничего особенного, если не считать увившего стены плюща. Адриану нравилось работать в таком непримечательном здании: здесь замысел архитектора не бросался в глаза, не привлекал к себе излишнего внимания, не то что в корпусах бизнес-школы или химического факультета. Несомненное преимущество этой пуританской простоты состояло, по мнению Адриана, в том, что она куда менее занимала и связывала воображение, чем нарочито модерный дизайн, а значит, оставляла больше свободы для научной мысли и всех тех процессов, которые происходили внутри здания. Оно скрывало таящееся в нем сокровище знания, вместо того чтобы громогласно заявлять о нем всем своим видом.

Адриан поднялся на третий этаж. Он постоянно напоминал себе, что направлялся в кабинет номер 302, и губы его шевелились, беззвучно повторяя имя нужного человека. Это был его старый друг и коллега, но в стенах родного факультета Адриану не хотелось дать кому-либо понять, что он серьезно болен. «Будь последователен, ничего не упусти, — твердил он себе, — ни единой подробности».

Он постучался и открыл дверь.

— Роджер? — позвал Адриан, входя в кабинет.

Элегантно одетый человек худощавого телосложения, с проплешиной на затылке, высокий, как баскетболист, сидел за письменным столом, пристально глядя в компьютерный монитор. Рядом сидела привлекательная девушка с выражением беспокойства на лице. Первое, что бросалось в этом помещении в глаза, — множество книг, громоздившихся на черных металлических полках. Одна из стен, прямо как в почтовом отделении, была увешана фотографиями с надписью «Внимание: розыск!», какие рассылает обычно ФБР. На противоположной стене в рамке красовалась афиша «Молчания ягнят», с поставленными на ней черной ручкой автографами режиссера и сценариста нашумевшего фильма.

— Адриан! Знаменитый профессор Томас! Милости просим! — воскликнул профессор Роджер Парсонс, вскочив со стула и приветствуя Адриана пожатием руки.

— Я не хочу прерывать ваше общение со студенткой…

— Нет-нет, что ты, ничего страшного. Мы с мисс Льюис обсуждали ее курсовую работу, которая, кстати, заслуживает самых высоких похвал…

— Роджер, я вот тут подумал: мне нужен совет человека с твоими познаниями.

— Конечно же, о чем речь?! Боже мой, ведь тебя уже сто лет тут никто не видел! И вдруг так неожиданно ты нас осчастливил. Ну, как поживаешь? И чем я могу быть полезен?

— Профессор, быть может, мне лучше уйти? — раздался голос студентки.

Роджер Парсонс посмотрел на гостя в надежде услышать ответ от него. Это обстоятельство обрадовало Адриана: ему, в свою очередь, нисколько не хотелось отвечать на первый вопрос Роджера.

— Известно ли мисс Льюис что-нибудь о нетипичных поведенческих моделях у преступников? — спросил Адриан.

— О да, она в этом неплохо разбирается.

— Ну, в таком случае ей определенно стоит поприсутствовать при нашем разговоре.

Девушка заерзала на стуле в некотором замешательстве, но было ясно, что ей польстило предложение остаться. Не успел Адриан подумать о том, знает ли она, кто он такой, как младший коллега поспешил представить его:

— Это наш самый выдающийся коллега, и мы все тут — его ученики. Его именем хотят даже назвать наш конференц-зал. То, что он заглянул сюда, пусть даже на пару минут, для нас большая честь.

— Жаль только, я плохо разбираюсь в девиантной психологии, — заметил Адриан.

— Ну, я думаю, вы сильно недооцениваете свои познания, профессор. Но если и есть что-то, чего вы не знаете и что при этом известно мне, я буду счастлив с вами поделиться, — ответил Роджер. — Так в чем же состоит вопрос?

— Меня интересуют преступные пары, — тихо произнес Адриан. — Случаи, в которых мужчина и женщина выступают как соучастники.

Роджер понимающе кивнул:

— Что ж… замечательно. Тут возможно несколько вариантов. О какого рода преступлении идет речь в данном случае?

— Речь идет о спонтанном похищении людей. Когда жертвой становится первый встречный, который попадается им на пустынной улице какого-нибудь отдаленного района.

Роджер Парсонс удивленно приподнял брови:

— Такое случается очень редко. Это крайне необычно.

— Так я и думал.

— А в чем мотив? Ради чего они похищают?

— Я пока не уверен.

— Деньги? Секс? Извращения?

— Не знаю. Пока не знаю.

— Могут быть задействованы сразу все три мотива. А вместе с ними и еще какой-нибудь, — сказал Парсонс, размышляя вслух. — Определенно, делают они это не из лучших побуждений. Вероятно, тут кроется какая-то гадость.

Адриан кивнул. Голос его коллеги мгновенно приобрел лекторские интонации и ритм публичной речи:

— Ситуация, конечно, очень непростая. Все, что мы знаем о преступниках такого рода, чаще всего выясняется лишь после раскрытия их преступления. Задним числом мы словно бы складываем по фрагментам психологическую мозаику. И только после этого происшедшее обретает смысл.

— Ну, до этого мне еще далеко. А пока что приходится опираться лишь на имеющиеся обрывочные сведения.

Роджер Парсонс вытянул свои длинные ноги и глубоко задумался:

— Это кто-то из твоих знакомых? Ведь речь не о научном изыскании, не так ли?

— Так и не так одновременно. Речь о подростке, с которым я почти незнаком. Одним словом, я хотел бы помочь соседям. — Адриан помолчал и затем добавил: — Я надеюсь на твой проницательный ум, Роджер. И на ваш тоже, — обратился он к девушке, которая, казалось, была обескуражена тем направлением, которое принял разговор двух ученых мужей. — Мне кажется, это преступление… — Адриан сделал паузу, подбирая наиболее подходящее слово, — оно словно бы разворачивается постепенно. Я не могу это точно сформулировать.

— Жертва… Что тебе о ней известно?

— Она — подросток. С проблемами. Умная. И привлекательная.

— А полиция…

— Пытается связать концы с концами. Они хотят конкретных фактов. И я не уверен, что это правильный подход.

— Да, здесь ты прав. Факты помогают раскрыть преступление, если есть тело. Но это ведь не тот случай?

— Нет. Пока что нет.

— Уже хорошо. И ты совершенно уверен, что мужчина и женщина, похитившие ее, были ей не знакомы?

— Уверен. Насколько это возможно.

Парсонс подумал еще немного:

— Хочешь послушать мои рассуждения? Все, что я могу, — это выдвинуть ряд предположений.

Адриан не ответил. Он знал, что ответа этот вопрос не предполагает.

— Подоплека тут сексуальная, в этом практически не приходится сомневаться. Но дело, видимо, еще и в том, что им нравится власть. Эта парочка получает наибольшее чувственное удовольствие, полностью подчиняя себе другого человека. При наличии общего раба они совместно наслаждаются властью над ним и оттого возбуждаются. Впрочем, здесь возможно множество факторов. Если бы у меня было больше данных, я постарался бы охарактеризовать этот случай точнее.

— Пока это все, что мне известно.

Роджер продолжал напряженно думать.

— И еще одно, Адриан… Ты, конечно, не обязан прислушиваться к моему мнению… Но я бы на твоем месте попытался нащупать во всем этом логику. А для этого нужно в первую очередь сосредоточиться на поисках их настоящей цели.

— Настоящей? Что ты имеешь в виду?

— Каким образом жертва помогает преступникам ощутить свою значимость, силу, могущество? Кроме эротических развлечений, этой парочке нужно что-то еще. Есть какая-то скрытая причина. А может быть, очевидная. Жажда власти. Безграничного обладания. В преступлениях такого рода всегда участвует множество психологических факторов. И, увы, весьма неприятных.

— Но как полиция сможет разобраться… — начал Адриан.

— Вряд ли они разберутся, — перебил его Роджер. — По крайней мере, не раньше, чем найдут тело. Ну, или, как в том деле о мормонских сектантах-многоженцах, когда ребенку удалось сбежать. Но это исключение. Оказавшись в заложниках, самостоятельно покинуть место заточения крайне сложно. Это мы, сидя в своих уютных домах, думаем: «Ну что бы им не убежать оттуда и не позвонить копам?» Но для этого нужно большое психологическое усилие, рывок, и вот совершить его в такой ситуации — самое сложное.

— В таком случае полиция…

Роджер поднял руки, словно загораживаясь от летящих осколков стекла:

— Не раньше, чем у них в распоряжении окажется тело — не важно, мертвое или живое. Лишь тогда они смогут задним числом сделать выводы о мотивах преступления. И то необязательно. В любом случае я не стал бы надеяться на плодотворную работу полиции.

Адриан кивнул. «Но тут есть кое-что еще», — зазвенел в ушах голос Брайана.

— Но тут есть кое-что еще, — тихо произнес Роджер, так, словно бы мертвец и ему нашептывал те же самые слова.

Адриан ждал продолжения.

— В таких преступлениях очень важно время, которого с каждой секундой становится все меньше.

— Время? — переспросил Адриан.

— Время. До тех пор пока жертва эту парочку возбуждает, разжигает в них пыл страсти, она имеет для них огромную ценность. Но как только ее чары прекратят действовать, как только она надоест преступникам или их возбуждение достигнет своего предела, девочка перестанет их интересовать. И тогда они от нее избавятся.

— Освободят ее?

— Нет. Вряд ли.

На какое-то время в кабинете повисло молчание. Два профессора погрузились в размышления. В этот момент внезапный вздох студентки нарушил напряженную тишину, как если бы в комнату залетел прохладный ветерок. Роджер и Адриан одновременно обратили свои взгляды в сторону мисс Льюис.

Она сидела, наклонив голову так, словно собиралась сказать что-то, но с трудом преодолевала стеснение. На ее щеках выступил румянец, и, казалось, ее сильно смущает мысль, неожиданно пришедшая на ум. Тихо и нерешительно она произнесла:

— Иэн Брейди и Майра Хиндли. Тысяча девятьсот шестьдесят шестой год. Англия. «Болотные убийцы».

Роджер Парсонс восторженно хлопнул в ладоши.

— Совершенно верно! — как гром прогремел в маленьком кабинете его голос. — Браво, мисс Льюис! Очень верное наблюдение. Адриан, для начала ты можешь отталкиваться от этого.

Вымученная улыбка показалась на лице мисс Льюис в ответ на хвалебные восклицания научного руководителя. Адриан же подумал, что, должно быть, девушке в столь нежном возрасте нелегко знать о подобных вещах и помнить имена серийных убийц, печально прославившихся своими извращениями.

Глава 14

Во мраке, в который погрузился ее мир, Дженнифер отчаянно пыталась выстроить сколько-нибудь связную последовательность того, что с нею произошло, и понять, где же она находится. Собравшись с мыслями, девушка попробовала собрать воедино все, что ей удалось выяснить с тех пор, как она пришла в себя. Итак, она находится в каком-то, судя по всему, подвальном помещении. Похитители по какой-то причине не убили ее, а оставили в живых. Кроме того, Дженнифер прекрасно отдавала себе отчет в том, что, чему бы ее ни учили в школе, что бы ни подсказывал ей личный жизненный опыт, ни то ни другое не подготовило ее к тому, что случилось.

Она бы и рада была убедить себя, что ошибается, что сможет вспомнить какие-то инструкции относительно поведения в подобных ситуациях. Но это был, конечно же, самообман: никому и никогда не приходило в голову готовить подростка к такому кошмару.

Дженнифер поймала себя на том, что сидит, опустив руки на колени и сложив ладони, словно в молитве. Почему-то эта поза ей не понравилась; она нарочито медленно развела руки и сжала их в кулаки.

Кровать с матрасом, цепь, ошейник, походный туалет на расстоянии нескольких шагов — все это погружало Дженнифер в тоску и уныние. Но еще хуже ей становилось, когда эмоции брали верх над мыслями и боль, усталость, крайнее напряжение мысли в попытках понять, что происходит, сменялись чудовищными картинами будущего, которые рисовало девушке воображение. Волны страха накатывали на нее с новой силой. Дженнифер чувствовала, что в любую секунду может сорваться: разрыдаться, закричать, а то и вовсе потерять разум от ужаса. Ее сознание, как срикошетившая пуля, судорожно металось между поисками рационального объяснения и истерикой.

Едва ли не ежеминутно Дженнифер мысленно повторяла себе: «Ты жива. Несмотря ни на что, ты до сих пор жива».

Как только ей удавалось хотя бы немного подавить в себе страх и отчаяние, она начинала сосредоточенно прислушиваться и принюхиваться. Возможности осязательного восприятия этого нового мира были ограничены длиной цепочки, прикрепленной к ошейнику. Тем не менее девушка не оставляла попыток нащупать, услышать или учуять что-то, что объяснило бы ей, где она находится.

Дженнифер сидела на краю кровати, опустив босые ноги на прохладный бетонный пол. В желудке ныло от голода, хотя она вовсе не была уверена, что в таком состоянии смогла бы что-нибудь съесть, даже окажись в ее распоряжении стол, полный сказочных яств. И хотя ее опять мучила жажда, Дженнифер сильно сомневалась, что у нее хватит духу сделать хотя бы глоток, если даже мучители ей предложат воды.

Если не считать ее собственного дыхания, в комнате не было слышно ни звука.

«Тебе придется привыкать жить в двух мирах», — сказала себе Дженнифер. Меньшим из них было темное пространство, ограниченное объемом наброшенного на ее голову мешка. Большой же мир представлял собой подвальное помещение, в котором ее заперли похитители. Дженнифер дала себе слово, что приложит все силы, чтобы понять, как устроен каждый из этих миров. Ведь если сидеть сложа руки и сдаться на милость похитителей — ничего хорошего не выйдет: непонимание очень быстро уступит место беспросветному отчаянию.

Тогда останется только ждать самого страшного — конца.

Дженнифер приходилось буквально ежесекундно бороться с паникой и отчаянием, готовыми в любой момент полностью овладеть ее сознанием.

Сначала она было решила для себя, что вспоминать о том, что с нею случилось, не нужно: от этого становится только хуже. Затем она все же взяла себя в руки и попыталась вспомнить пережитое — хотя бы для того, чтобы сложить из обрывков воспоминаний образ своих похитителей. Дело это оказалось нелегким: стоило Дженнифер вспомнить свою последнюю прогулку по знакомой с детства улице, по тротуару, на котором она знала каждую трещинку в асфальте, как слезы наворачивались на глаза и вокруг становилось еще темнее. У Дженнифер отобрали все — все, что у нее было, и от осознания этого кошмара сердце девушки готово было остановиться. Тем не менее, преодолев очередной приступ головокружения, она собрала в кулак всю силу воли и твердо сказала себе: «Дженнифер, не отвлекайся на то, что сейчас тебе не нужно. Сосредоточься на главном». Она сама себе удивилась, улыбнувшись при воспоминании о том, что в школе ей больше всего на свете не нравилось, когда учителя обращались к ней примерно с теми же словами: «Дженнифер, сосредоточься на том, что мы сейчас проходим, не отвлекайся. Ты была бы круглой отличницей, если бы перестала отвлекаться на все подряд…»

«Ну хорошо! — с вызовом произнесла она про себя, будто бы в ответ на претензии учителя. — Я вам покажу! Я сосредоточусь!»

Она сидела на кровати и вспоминала: вот глаза того мужчины, вот вязаная шапочка на голове женщины, натянутая почти до самых глаз. «Давай вспоминай! — понукала саму себя Дженнифер. — Большие они были, эти глаза? Что вообще было на ней, кроме шапочки?»

Девушка закрыла глаза и сосредоточилась. Вскоре она вновь, как наяву, почувствовала исходивший от мужчины запах, почти физически ощутила, как ее вдавливает в пол фургона вес его тела, помноженный на недюжинную силу. Она непроизвольно стала вытирать руки, словно пытаясь таким образом снять омерзительное ощущение чужих пальцев, прикоснувшихся к ее коже. Избавиться от этого ощущения ей удалось далеко не сразу. Дженнифер казалось, что теперь не только боль от ссадин и синяков, но и прикосновения похитителя к ее телу останутся с ней навсегда, словно какое-то ядовитое растение впилось ей в кожу корнями и оплело руки и ноги. Почувствовав, что еще немного — и из едва затянувшихся ссадин вновь станет сочиться кровь, Дженнифер поняла, что нужно переключить внимание на что-то другое. Это оказалось непросто.

«Ну хорошо, займемся-ка женщиной…»

Девушка вздрогнула, вспомнив бесстрастный, бесцветный и вместе с тем властный голос. Наверняка это была одна и та же женщина — та, что сидела за рулем фургона, и та, что заходила в подвал и говорила о каких-то правилах. Дженнифер попыталась дословно вспомнить все, что ей говорили, но слова незнакомки будто бы утонули в тумане, в который погрузилось сознание пленницы, когда она выпила воды с подмешанным в нее зельем.

В одном она теперь была уверена наверняка: то, что с нею случилось, произошло наяву. Женщина, заходившая к ней в подвальную комнату, поившая ее дурманящей водой и говорившая ей про правила и про то, что от нее теперь требуется только подчинение, — все это было не плодом воображения, а пусть и чудовищной, но все же реальностью. Это действительно произошло в ее жизни, а не приснилось в кошмарном сне и не привиделось в бреду. Дженнифер знала, что нужно отбросить даже малейшую надежду на то, что она в любой момент может проснуться у себя в комнате посреди ночи и услышать через тонкую стену, как мама со Скоттом торопливо и как-то воровато занимаются любовью. Дженнифер вдруг вспомнила, как ей не нравились эти звуки и как она в то же время, сама того не желая, ждала их перед сном или просыпаясь ночью. Воспоминания о собственной спальне и ночных видениях навели Дженнифер на мысль о том, что, вполне вероятно, все эти события действительно происходят в реальности, с одним лишь уточнением: в реальности, наступившей после ее смерти, а умерла она, скорее всего, во сне, прямо у себя дома.

Дженнифер чуть наклонилась вперед и обхватила голову руками. «Я умерла, — мысленно произнесла она. — Тогда все понятно. Вот как, оказывается, это происходит. А здесь, на том свете, прямо скажем, невесело. Никакого рая, естественно, нет — этого и следовало ожидать. Никаких тебе ангелов, никакого трубного гласа, никаких райских врат над белоснежными облаками. Здесь все как в аду».

От этой мысли у Дженнифер перехватило дыхание, и она стала поспешно ее отгонять: «Нет-нет, это не так. Если у тебя по-прежнему болят синяки и ссадины, это значит, что ты жива».

С одной стороны, вроде логично. С другой стороны, стоило попытаться хотя бы чуть-чуть уточнить эту мысль — например, задавшись вопросом, почему она еще жива и надолго ли похитители сохранили ей жизнь, — как логика становилась бессильна.

Дженнифер села поудобнее и стала вспоминать, что именно ей сказала та женщина. Она постаралась сосредоточиться на этих воспоминаниях так, словно от полноты восстановленной картины зависело что-то важное. Она как будто искала в словах, стертых из ее памяти воздействием снотворного, какую-то разгадку, какой-то ключ к пониманию случившегося. Делом это оказалось нелегким: в противостоянии памяти и неизвестного химического вещества первая, увы, проигрывала последнему. Дженнифер поймала себя на том, что начала водить перед собой руками, словно пытаясь нащупать в воздухе и схватить ускользавшие из памяти слова.

«Подчиняйся, соблюдай правила — и останешься в живых».

Вроде бы так говорила женщина. Или почти так. Получилось, что до тех пор, пока Дженнифер не станет сопротивляться тому, что с ней делают, смерть не грозит ей.

«Чему подчиняться? — ничего не понимая, спрашивала она себя. — Что соблюдать, какие правила?»

Неспособность вспомнить эти самые правила настолько огорчила Дженнифер, что она стала всхлипывать и, казалось, готова была разрыдаться.

Мысль о том, что, возможно, она не справится с этим выплеском эмоций, привела Дженнифер в еще больший ужас.

Ей приходилось бороться с собой: часть ее сознания была готова погрузиться в пучину отчаяния и сдаться на милость судьбы, какой бы страшной та ни была. Другая часть личности Дженнифер отчаянно противостояла пораженческим настроениям. Эта волевая Дженнифер была готова сражаться до конца. За что и против кого сражаться, да и есть ли в этой борьбе смысл, она не знала. Но сам факт противостояния внешним силам уже свидетельствовал о том, что она жива, и это само по себе было неплохо.

И все-таки, против чего и против кого нужно бороться? На этот вопрос у Дженнифер ответа действительно не было.

«Я для них — Номер Четыре, — вспомнила Дженнифер. — Значит, я не первая и они уже занимались чем-то подобным раньше».

Она пожалела, что знает совсем мало про тюрьмы и про то, как люди живут в заключении. Впрочем, ей было известно, что некоторым похищенным удавалось выжить и вернуться обратно в свой мир после заточения, продолжавшегося много месяцев или даже лет. Возможность сбежать из того места, где тебя держат, может представиться далеко не сразу. Кроме того, люди выживали, даже оставшись в полном одиночестве в непроходимых джунглях, в горах, в открытом море после кораблекрушения. «Если очень захотеть, можно выдержать многое, едва ли не все, — повторяла про себя Дженнифер. — Я знаю, это правда. Я смогу, я выдержу». Эти слова, словно магическое заклинание, позволили ей победить в себе казавшееся непреодолимым желание свернуться на кровати калачиком и смириться с чем угодно, с любым кошмаром, который заготовили для нее загадочные похитители.

Вдруг она не без удивления посмотрела на свою жизнь с другой точки зрения: «Ты ведь уже была в тюрьме. Да-да, именно в тюрьме. Именно из тюрьмы ты и решила бежать. Пусть не сразу, пусть не с первой попытки, но у тебя получилось… Ну, скажем так, почти получилось. А значит, ты знаешь о тюрьмах и побегах гораздо больше, чем сама думаешь».

Следующая мысль заставила Дженнифер оживленно заерзать на краешке кровати: «Туалет! Если бы они хотели просто убить меня, то вряд ли бы принесли сюда туалет».

Девушка нашла в себе силы улыбнуться: это наблюдение показалось ей важным и ценным. По крайней мере, оно, несомненно, придало ей сил и подняло настроение.

Дженнифер потребовала от себя не сидеть без дела и попытаться для начала хоть как-то измерить то пространство, которое оказалось в ее распоряжении. Нужно было прочувствовать все, что только можно потрогать, услышать или учуять. А затем, на основе этих впечатлений, нужно придать окружающим предметам максимально отчетливые очертания. Например, тот же самый туалет: он вполне реален, до него шесть приставных шагов от кровати вдоль стены. Когда на него садишься, цепочка, пристегнутая к ошейнику, натягивается. Следовательно, граница доступного пространства в этом направлении определена. В другую сторону от кровати Дженнифер пока ходить не пыталась, но понимала, что сделать это необходимо, причем в самое ближайшее время. Она попробовала представить себе комнату, в которой ее заперли. Кровать она поместила сначала в центр помещения, а затем мысленно передвинула ее к середине одной из стен. Судя по всему, ей, как ножке циркуля, была предоставлена возможность двигаться по полуокружности, центр которой располагался где-то в изголовье кровати.

Дженнифер заставила себя внимательно прислушаться к окружавшей ее тишине. Она долго сидела неподвижно, слегка подняв голову, — точь-в-точь как дикий зверь, прислушивающийся к незнакомому звуку или принюхивающийся к незнакомому запаху где-нибудь в лесу. Несколько раз Дженнифер даже задерживала дыхание, чтобы не упустить даже слабого шороха.

Тишина по-прежнему была абсолютной.

— Эй, — произнесла Дженнифер вслух.

Мешок, конечно, приглушил звук ее голоса, но любой человек, находящийся на расстоянии нескольких шагов, все равно бы услышал ее.

— Есть здесь кто-нибудь?

Тишина.

Дженнифер вздохнула и встала с кровати.

Как и в прошлый раз, она нащупала руками стену и стала пробираться приставными шагами в сторону туалета. Но на сей раз она не только внимательно считала шаги, но и старалась, чтобы каждый следующий был равен по длине предыдущему.

«Двенадцать дюймов», — напомнила она себе, обрадовавшись возможности наконец измерить хоть что-то в знакомых единицах.

Не отрывая рук от стены, она подошла к туалету. Ровно шесть шагов — и ее колено коснулось края стульчака. Девушка наклонилась вперед и потрогала пластмассовую крышку. Действительно, цепочка натянулась и ошейник крепче сжал горло. «Ну хорошо, — подумала Дженнифер. — А теперь медленно пойдем в другую сторону».

Сделав шаг от стены, она в испуге остановилась. Дженнифер даже не предполагала, как много значит для человека, который не видит окружающего пространства, ощущение опоры. Удерживать равновесие оказалось гораздо труднее, чем она думала. Гладкая поверхность пола не могла дать никакой дополнительной информации о ее местонахождении. Ориентироваться в окружающем пространстве можно было только по натяжению цепочки и по тому, насколько сильно ошейник сдавливал горло. Преодолевая страх, девушка все же заставила себя сделать еще один шаг в сторону — прочь от уже знакомой стены и стоявшего рядом туалета.

В этот момент Дженнифер не пыталась оценить, насколько полезны совершаемые ею действия. Пленнице достаточно было самого ощущения, что она занята важным делом. Именно так, ей казалось, и должен вести себя человек, попавший в подобную ситуацию. Подсчет количества шагов давал девушке утешение: она чувствовала, что делает нечто полезное, ищет способ хоть как-то выкарабкаться из своего, казалось бы безнадежного, положения. Дженнифер прекрасно понимала, что беглым обследованием окружающего пространства дело не ограничится, что выкарабкиваться ей придется еще очень долго. «И пусть, — подбадривала она себя. — По крайней мере, с чего-то нужно начать».

Майкл и Линда лежали нагишом на кровати в комнате первого этажа, в том самом доме, в подвале которого была заперта Дженнифер. Они только что занимались любовью, и покрытые потом тела еще не успели остыть и обсохнуть. Рядом на покрывале стоял ноутбук, и они внимательно следили за тем, что происходило на маленьком экране.

Комната, где они находились, была обставлена весьма скудно: помимо широкой двуспальной кровати с мятым, влажным, сплошь покрытым пятнами бельем, в ней стояли лишь пара крепких надежных чемоданов и несколько дорожных сумок с одеждой. Помещение было освещено одной яркой лампой без абажура, висевшей под самым потолком. Некоторое разнообразие в обстановку этого любовного гнездышка вносил лишь стоявший в углу простой деревянный стол, точнее, даже не сам стол как предмет мебели, а то, что на нем лежало. По столешнице в живописном беспорядке было разбросано самое разное стрелковое оружие: два револьвера под патроны «Магнум-357», три девятимиллиметровых полуавтоматических пистолета, помповое ружье двенадцатого калибра и безошибочно узнаваемый в любом уголке мира безотказный АК-47. Картину дополняли вскрытые и нераспечатанные коробки с патронами и запасные магазины к оружию. Этим арсеналом можно было бы вооружить целую банду.

Открытый на кровати компьютер был «Макбук» последней модели — самый мощный из этой линейки. Беспроводная локальная сеть связывала его со студией, расположенной в соседней комнате.

— Быстро отправь всем предупредительный сигнал, — потребовала от Майкла Линда.

Она наклонилась к экрану, внимательно наблюдая за тем, как Дженнифер неверным шагом, покачиваясь, идет от стены к середине комнаты.

— Ты только посмотри! Это же круто, по-настоящему круто! — восторженно произнесла Линда.

Майкл не смотрел на Дженнифер. Его внимание было сосредоточено на спине Линды. Он провел пальцем вдоль ее позвоночника, обнял подругу за плечи, откинул ее волосы в сторону и нежно поцеловал шею. Чуть не мурлыкая от удовольствия, Линда все же нашла в себе силы сказать:

— Ну подожди… Не забывай: клиенты деньги платят.

— Ничего, несколько секунд могли бы и подождать, — возразил Майкл.

После этих слов он аккуратно пощекотал языком ухо Линды.

Линда захихикала, но, взяв себя в руки, резко отодвинулась от Майкла, а затем повернулась к нему лицом, села, скрестив ноги, и поставила ноутбук к себе на колени, экраном в сторону Майкла. Эта поза оказалась по-театральному эффектной: с одной стороны, компьютер перекрывал доступ к самому интимному месту Линды, а с другой — Майклу стало понятно, что, если он хочет добраться до своей цели, ему придется сперва выполнить свои рабочие обязанности. Линда даже склонилась над крышкой компьютера так, чтобы ее обнаженная грудь нависла над экраном монитора.

— Ну вот, — сказала она с улыбкой, — может быть, так тебя все-таки удастся заставить хоть ненадолго сосредоточиться на работе…

Майкл кивнул и рассмеялся:

— Да, разве что так.

Он ввел несколько кодовых команд, и всем подписчикам шоу «Что будет дальше?» был отправлен условный сигнал. Каждый клиент мог выбрать понравившийся ему рингтон из списка, предложенного организаторами трансляции, и в нужный момент условный сигнал, переданный через мобильную сеть, извещал подписчика о том, что Номер Четыре проснулась и начала что-то делать. Бо́льшая часть постоянных зрителей с удовольствием подписалась на эту дополнительную услугу, чтобы ни в коем случае не пропустить ничего интересного.

— Ну вот, дело сделано, — объявил Майкл, весело улыбаясь. — Оповещение разослано, недовольных не будет. Ну что, заработал я положенную награду?

— Заработал, заработал, — усмехнулась в ответ Линда. — Только подожди немного, давай посмотрим, что она будет делать.

Майкл демонстративно скорчил печальную мину, сделав вид, что вот-вот расплачется. Линда вновь рассмеялась и поспешила успокоить его:

— Не волнуйся, мы недолго.

Майкл вновь повернулся к экрану и несколько секунд понаблюдал за Дженнифер.

— Думаешь, найдет? — спросил он.

Майкл не назвал ту вещь, которую могла найти или не найти пленница: он лишь ткнул пальцем в монитор.

— Я положила его там, куда она сможет дотянуться. Если, конечно, обследует весь доступный периметр.

— Это зависит от ее терпения и отваги, — задумчиво проговорил Майкл, и Линда кивнула ему в ответ.

— Терпеть не могу, когда они просто сидят на одном месте, — заявила она. — Как достала меня Номер Три! Я с ума сходила от злости, глядя на эту неподвижную колоду.

Майкл промолчал. Он прекрасно помнил, как злилась Линда, когда Номер Три подолгу не проявляла какой бы то ни было активности. Им даже приходилось прерывать трансляции и менять расписание.

— Нужно дать общий план комнаты, — сказал Майкл, глядя на экран ноутбука. — Пусть зрители увидят эту штуку и заинтересуются.

Кивнув, Линда сказала:

— Только не торопись и не переводи камеру в режим съемки крупным планом. Пусть клиенты тоже гадают, что же это такое. Я все положила так, что сразу не догадаешься. Нужно внимательно присмотреться, причем лучше с близкого расстояния. Зато когда все поймут…

Она закатила глаза, предвкушая реакцию зрителей.

Майкл потянулся и со вздохом сказал:

— Пойду-ка я в студию. Нужно немного поиграть с камерами.

Линда отложила ноутбук в сторону и мстительно улыбнулась: настал ее черед провоцировать Майкла. Она медленно провела ногтями по его груди, затем наклонилась и поцеловала его бедра.

— Сначала — работа, удовольствие — позже, — томным шепотом произнесла она.

— Ты прям ненасытная, — с притворной усталостью произнес Майкл. — За что я тебя и люблю, — добавил он.

Линда медленным движением закинула руки за голову и легла на спину, призывно раздвинув ноги. Майкл наклонился и поцеловал ее.

— Соблазнительно, — заметил он.

— Но сначала — работа, а уж потом — удовольствие, — напомнила Линда, медленно сводя ноги.

Любовники рассмеялись, затем, как шаловливые дети, они спрыгнули с кровати и, все так же раздетые и босые, наперегонки взбежали по лестнице, ведущей из спальни в гостиную, словно ожидая увидеть там под елкой рождественские подарки. Здесь, в самом просторном помещении взятого внаем дома, Майкл оборудовал студию. Мебели в гостиной, как и в других комнатах пустующей фермы, было немного. В центре комнаты стоял длинный стол с тремя большими мониторами. Вокруг стола все было опутано настоящей паутиной кабелей для передачи данных и обычных электрических проводов. Некоторые из них, по-змеиному извиваясь, тянулись по деревянному полу и исчезали в отверстиях, в нем просверленных. По углам помещения были расставлены динамики, а перед мониторами были разложены клавиатуры, джойстики и другие, менее очевидные приспособления для управления периферийными устройствами. Разумеется, в комплект оборудования, заготовленного для съемок, входили цифровой монтажный стол для обработки изображений и профессиональный микшерский пульт для обработки звука. В общем и целом Майклу удалось собрать в этой комнате абсолютно все оборудование, необходимое для полноценной интернет-трансляции их с Линдой шоу. За окном на стене дома была закреплена параболическая антенна. Благодаря всей этой обстановке студия напоминала помещение оперативного штаба, созданного для проведения военной операции. Всем этим дорогим профессиональным оборудованием можно было управлять, сидя в одном из двух эргономически безупречных офисных кресел производства фирмы «Аэрон», которые стояли перед монитором центрального компьютера.

В комнате оказалось достаточно прохладно. Линда ненадолго вышла в прихожую и вернулась с парой зимних курток от L. L. Bean, отороченных искусственным мехом. Одну из них она надела сама, прямо на голое тело, а вторую накинула на плечи склонившемуся над компьютером Майклу. Затем Линда выглянула в окно: ночную тьму за стеклом не нарушал ни единый огонек. Поблизости не было ни одного жилого дома. Во многом именно из-за этой уединенности они с Майклом и выбрали для своего проекта эту давно заброшенную ферму.

— Как думаешь, Номер Четыре догадывается, который час? — спросила Линда.

— Уверен, что нет, — ответил Майкл, а затем, помолчав, добавил: — И если уж мы с самого начала так ее запутали, то нужно и дальше держать ее в неведении. Ты, главное, сама не давай ей подсказок. Корми ее нерегулярно, через разные промежутки времени. Ни в коем случае нельзя допускать того, чтобы она поняла, когда ей приносят завтрак, а когда обед или ужин. Тебе, кстати, самой так будет проще: давай ей подряд несколько раз какие-нибудь мюсли, а потом гамбургеры, тоже один за другим. Она тогда совсем запутается.

— Да знаю, знаю я все это, глупенький ты мой, — ласково сказала Линда.

Майкл лишь улыбнулся в ответ. Ему очень нравились эти минуты, когда они вдвоем с Линдой обсуждали все более изощренные способы манипуляции Номером Четыре. Эта составляющая работы над проектом нравилась ему, пожалуй, больше всего. Кроме того, такие разговоры заводили Линду, отчего их секс становился еще более страстным. Если же эмоции хотя бы чуть-чуть угасали, Майкл всегда знал, что́ нужно сделать, за какие ниточки подергать, чтобы их с Линдой чувства запылали с новой силой.

Он положил руку на джойстик, помеченный кусочком белого скотча с цифрой 3, и слегка повернул его. Изображение на одном из мониторов тотчас же немного сдвинулось, и на экране появился предмет, лежавший на полу в подвале, в нескольких шагах от кровати со стороны, противоположной туалету. Еще одно чуть заметное движение джойстиком — и изображение непонятного предмета чуть приблизилось.

Линда села рядом с Майклом и, придвинув к себе одну из клавиатур, стала быстро набирать какой-то текст.

На главном мониторе — том, на который выводилось изображение, передававшееся в данный момент зрителям, — внизу экрана, прямо поверх Дженнифер, по-прежнему медленно шедшей по комнате, стали появляться набранные Линдой фразы.

«В комнате есть некий предмет, который Номер Четыре должна найти… Что же это такое?»

Майкл дал панорамный вид подвальной комнаты с камеры 3 и при помощи «зума» еще немного приблизил изображение какого-то непонятного бесформенного пятна, находившегося на самой границе той зоны, куда могла дотянуться Дженнифер. Девушка была в этот момент на расстоянии нескольких шагов от этого предмета и обнаружить его смогла бы только при одном условии: если бы продолжила методично осваивать имеющееся в ее распоряжении пространство и попыталась четко определить для себя границы своего нового мира.

Линда вновь склонилась над клавиатурой, и на экране появилась новая надпись:

«Найдет ли Номер Четыре этот предмет?»

Майкл рассмеялся.

— Давай продолжай, — ободряюще прошептал он Линде.

«И если найдет, станет ли Номеру Четыре от этого лучше?»

Линда продолжала лихорадочно набивать фразу за фразой:

«Или, наоборот, только хуже?»

— Молодец. Теперь задай им вопрос, — сказал Майкл.

Линда вывела на экран одну из заранее заготовленных таблиц. Несколько нажатий на клавиши — и в большой ячейке слева появился вопрос:

«Найдет?»

Кликнув мышкой на квадратик справа, зрители могли высказать свое согласие с этой точкой зрения.

«Не найдет?»

Рядом точно такой же квадратик.

Следом в таблице появились еще два вопроса.

«Станет лучше?»

«Станет хуже?»

Линда повернулась и посмотрела на один из вспомогательных экранов. На нем электронный счетчик голосов начал выдавать стремительно меняющиеся цифры полученных ответов.

— Похоже, зрители в нее поверили, — сказала Линда, задумчиво глядя на растущие столбики процентной диаграммы ответов. — Зато тех, кто считает, что эта штука ей поможет, и тех, кто думает, что ничего хорошего находка ей не принесет, — примерно поровну, — с улыбкой прокомментировала Линда результаты голосования. — Не зря мы с тобой придумывали все эти интерактивные штучки. Только посмотри, сколько людей считают себя уже не только зрителями, но и в какой-то мере соучастниками происходящего! Я уверена, что тех, кто проголосовал, теперь за уши не оттащишь от экрана.

Слушая Линду, Майкл тем не менее не отрывал взгляда от монитора и продолжал настраивать камеры так, чтобы они давали максимально четкое изображение с самых удобных для наблюдения ракурсов.

На главном мониторе было видно, как Дженнифер медленно двигается вперед, прямо на камеру. Руки она вытянула перед собой, пальцы были широко растопырены, но ей никак не удавалось нащупать что-либо, кроме пустоты. Фигура девушки становилась крупнее, она уже занимала бо́льшую часть экрана. Когда она все же остановилась, почувствовав у себя на шее удавку натянувшейся цепочки, от ее пальцев до камеры оставалось всего несколько дюймов.

— Это им понравится, ой как понравится… — прошептала Линда.

Камера словно изучала тело Дженнифер: сначала в фокусе оказалась ее грудь, затем объектив скользнул ниже, к бедрам. Тонкое белье не столько скрывало что-то от жадных взглядов, сколько дразнило похотливых зрителей, оставляя неудовлетворенным их желание видеть все и сразу. Линда представила себе, как сейчас во всех уголках света, в разных странах множество людей в едином порыве протянули руки к мониторам и телевизорам, словно стремясь дотронутся до Номера Четыре. Майкл инстинктивно чувствовал, что́ нужно зрителям, и управлял камерами, как хороший дирижер оркестром. Изображение на экране главного монитора ни секунды не оставалось статичным, оно все время двигалось в ритме какого-то неспешного и вместе с тем чувственного танца.

Дженнифер чуть подалась назад и одновременно сдвинулась немного левее.

— Смотри-ка, по-моему, есть шанс… — сказала Линда.

Она бросила взгляд на второй монитор, где прямо на глазах росли столбики диаграмм, отмечающие количество и процентное соотношение зрительских голосов.

— Я думаю, что она все-таки найдет наш «подарочек».

Майкл в ответ покачал головой:

— Вряд ли. Эта штука лежит на полу, и обнаружить ее она может лишь случайно, если заденет ногой… У нее пока не было ни повода, ни времени, чтобы понять, что исследовать помещение нужно не только в горизонтальной плоскости, но и по вертикали — всюду, куда она сможет дотянуться. Ничего, постепенно сообразит и начнет изучать окрестности не только на уровне вытянутых рук, но и от пола до самого верхнего предела, до которого ей удастся дотянуться.

— Ты у меня прям настоящий ученый, — с улыбкой сказала Линда, — все время сомневаешься и никак не хочешь поверить в простую удачу. Найдет она то, что ей подложили, вот увидишь.

— Хочешь, поспорим?

Линда рассмеялась и спросила:

— А на что?

Майкл на мгновение перевел взгляд с монитора на свою подругу и, выразительно облизнувшись, сказал:

— Предлагай ты.

— Я что-нибудь придумаю, когда выиграю, — ответила ему Линда.

Она аккуратно прикоснулась пальцами к его руке, сжимавшей джойстик. От этого прикосновения по всему телу Майкла пробежала легкая приятная дрожь. Обменяться рукопожатием у них сейчас не было возможности, но касание пальцев стало знаком того, что Линда приняла пари.

Они оба уставились в монитор, в нетерпении ожидая, что будет дальше: найдет Номер Четыре этот загадочный предмет или нет?

Дженнифер считала про себя каждый сделанный шаг.

Двигалась она предельно осторожно. Кровать осталась позади, но она продолжала двигаться вперед, чтобы исследовать все пределы имеющегося в ее распоряжении пространства. Каждый новый шаг был пронумерован в ее памяти.

Руки с растопыренными пальцами она держала перед собой и слегка водила ими из стороны в сторону. До сих пор она ощущала впереди лишь пустоту.

Ошейник постоянно давил ей на горло, и Дженнифер подумалось, что она похожа на собаку, сидящую на цепи. Вот только в отличие от животного она четко чувствовала границу и не бросалась изо всех сил вперед, а потому и не рисковала свернуть себе шею.

Отсчитывая шаги, Дженнифер дошла до восемнадцати, и вдруг пальцы ее левой ноги наткнулись на какой-то предмет, лежащий на полу.

Это случилось так неожиданно, что Дженнифер чуть не упала.

Незнакомый предмет показался ей мягким, покрытым шерстью и — живым. Девушка испуганно отступила назад, и воображение тотчас же нарисовало ей весьма неприятную картину: крыса!

Первым порывом было — бежать. Но сделать это у Дженнифер не было никакой возможности. Инстинкт подсказал другой путь к спасению: забраться с ногами на кровать, чтобы противная тварь не смогла до нее добраться. Дженнифер в страхе отпрыгнула в одну сторону, затем в другую, ее руки по-прежнему хватали воздух, не находя опоры… Она вдруг осознала, что в приступе паники с ее губ сорвался испуганный крик и, вполне вероятно, что кричала она не раз и не два.

О том, чтобы считать шаги, уже не могло быть и речи. Более того, все результаты измерений мгновенно стерлись у Дженнифер из памяти. Она сделала еще несколько беспорядочных шагов, уже не понимая, в какой стороне от нее находится стена и где теперь искать кровать. Мир под шелковым мешком стал еще более темным и мрачным. Дженнифер начала задыхаться. Едва не теряя сознание от омерзения и страха, она вдруг во весь голос прокричала: «Пошла прочь отсюда, прочь, кому говорю!»

Звук ее голоса эхом отразился от стен и, как ей показалось, с удвоенной силой ударил девушке в уши. Сердце бешено колотилось у нее в груди, все тело дрожало. Она нащупала цепь, тянувшуюся от ее шеи к стене, и подумала, что, перебирая по этой привязи руками, сможет добраться до кровати и влезть на нее, чтобы крыса или какая-нибудь другая тварь, сидевшая там, на полу, не смогла до нее добраться.

Дженнифер пару раз перехватила руками цепь, но затем замерла и прислушалась.

В комнате по-прежнему стояла полная тишина. Звука топающих крохотных лапок слышно не было.

Дженнифер сделала глубокий вдох. Она вспомнила, что однажды в их доме завелись мыши. Жили они, судя по всему, между листами гипсокартона, из которого были сделаны внутренние перегородки. Чтобы избавиться от непрошеных соседей, мама и Скотт повсюду расставили мышеловки и насыпали отравы. При этом главным и неопровержимым свидетельством присутствия маленьких грызунов в доме был шум, который они издавали, бегая по пустотам внутри стен и в перекрытиях.

На сей раз никаких таких звуков Дженнифер не услышала.

В следующую секунду девушка подумала: «Да она же дохлая. Это не живая крыса, а холодный неподвижный трупик».

Дженнифер опять замерла, внимательно прислушиваясь к тому, что происходит в комнате.

Сколько она ни напрягала слух, единственным звуком во всем помещении было ее собственное тяжелое дыхание.

«Да что же это такое?»

Усилием воли она заставила себя прогнать прочь мысли о крысе. «Даже то, что меня держат, скорее всего, в подвале, — старательно убеждала себя Дженнифер, — еще не значит, что здесь есть крысы».

Девушка постаралась восстановить в памяти ощущение, которое возникло у нее в то короткое мгновение, когда ее нога соприкоснулась с чем-то мягким и пушистым. Выяснилось, что впечатлений, не подавленных приступом омерзения и страха, осталось немного. По крайней мере, никакой конкретной картинки ее воображение нарисовать не смогло.

Дженнифер сделала еще один глубокий вдох и стала мысленно рассуждать: «Ну хорошо, вот доберешься ты сейчас до кровати, залезешь на нее и будешь сидеть, умирая от страха, потому что так и не поймешь, что это было».

Ничего хуже Дженнифер представить себе не могла. С другой стороны, альтернатива тоже была не самой приятной: выбирать приходилось между неизвестностью и необходимостью вернуться обратно, чтобы потрогать пушистый трупик и определить, что за зверюшка здесь сдохла.

От этой мысли Дженнифер передернуло. По всей поверхности тела выступили капельки пота, хотя жарко ей не было. Наоборот, ее бил озноб.

«Вернись туда, выясни, что это такое».

Губы и язык у девушки пересохли еще сильнее, если такое вообще можно себе представить. От одной мысли о том, что́ ей нужно сейчас сделать, Дженнифер начинало тошнить.

— Я боюсь, — шепотом призналась она себе, — я никогда не была особенно храброй. И потом, я ведь всего лишь ребенок.

Впрочем, в глубине души она прекрасно понимала, что здесь, под черным мешком, который скрыл от нее окружающий мир, никакому ребенку места не осталось.

— Давай, Дженнифер, вперед! — прошептала она себе.

Дженнифер чувствовала, что если не выяснит, чего именно она так неожиданно коснулась ногой, то ее существование, и без того полное страхов, превратится в подлинный кошмар. Причем кошмар этот будет становиться все хуже и хуже. «Так и с ума сойти недолго», — рассудила Дженнифер.

И сделала первый шаг. Затем второй. На сколько шагов и в какую сторону загнал ее приступ страха, она не знала. Сейчас ей было не до измерений. Дженнифер просто вытянула носок левой ноги и стала водить им взад-вперед перед собой, с каждым взмахом чуть-чуть поворачиваясь на месте. В этот момент она чем-то напомнила себе не то балерину, не то купальщицу, осторожно пробующую ногой воду, чтобы удостовериться, что та не слишком холодна для принятия водных процедур.

Девушка боялась наткнуться на то, что попалось ей под ноги несколько минут назад. Но еще больше она боялась не обнаружить этот предмет в зоне досягаемости. Да-да, именно предмет: любая неодушевленная вещь, пусть даже дохлая крыса или какое-нибудь другое животное, меньше пугали ее, чем мысль о том, что где-то в комнате прячется невидимая живая тварь.

Дженнифер, пожалуй, не смогла бы ответить на вопрос, сколько времени заняли у нее поиски неизвестного предмета. Может быть, несколько секунд, но вполне возможно, что и целый час. Она понятия не имела, с какой скоростью передвигается по комнате.

Коснувшись ногой того, что так долго искала, Дженнифер с огромным трудом поборола искушение изо всех сил пнуть этот предмет, отшвырнув его тем самым как можно дальше.

Собрав в кулак всю силу воли, она заставила себя сначала нагнуться, а затем и встать на колени на шершавый бетонный пол.

Двигаясь предельно медленно и аккуратно, девушка протянула руки к найденному предмету.

Он был довольно плотным на ощупь и, судя по всему, не живым. Вся его поверхность оказалась покрыта мехом.

Дженнифер с облегчением ненадолго отняла от него руки. Чем бы на самом деле ни была эта штука, непосредственной опасности она не представляла. Девушке даже захотелось прервать дальнейшее обследование и просто оставить безжизненную мохнатую вещь в покое, по крайней мере на некоторое время. К немалому удивлению Дженнифер, в ней вдруг заговорили и другие чувства, какой-то внутренний голос словно приказал ей вновь вытянуть вперед руки и внимательнее обследовать найденный предмет.

Дженнифер не поверила собственным пальцам: ощущения от прикосновения к этой вещи были ей знакомы! Она ловко обхватила пальцами мягкий пушистый предмет и, подняв его, поднесла поближе к лицу. Он как-то подозрительно естественно лежал в ее руках, и девушка, словно перечитывая давно известную ей книгу, напечатанную шрифтом Брайля, на ощупь узнавала все новые и новые знакомые черты: вот маленький, едва заметный разрыв, вот потрепанный, чуть разошедшийся шов…

Самого мгновения, когда произошло узнавание, Дженнифер даже не запомнила.

Просто она вдруг осознала, что прекрасно понимает, что именно оказалось у нее в руках.

Она крепко прижала мягкую игрушку к груди и едва слышно простонала сквозь сжатые зубы: «Мистер Бурая Шерстка…»

Это был он — ее любимый плюшевый мишка.

Сдерживать эмоции было выше ее сил. Дженнифер разревелась и стала машинально гладить изрядно потертую шерстку того единственного друга детства, которого она решила взять с собой, сбегая из дому.

Глава 15

Терри Коллинз настойчиво требовала от себя профессионального подхода к любому делу. «В рассуждениях нужно опираться на факты, а не на собственные эмоции и домыслы», — твердила она себе в сотый раз.

Вот только фактов у нее было очень мало, зато сомнений — хоть отбавляй.

Вернувшись в свой кабинет, она решила первым делом заняться фургоном, который описал ей профессор Томас. Эта ниточка показалась ей наиболее перспективной. Именно в этом направлении ей подсказывал действовать профессиональный опыт, накопленный за долгие годы работы в полиции тихого, спокойного городка. В отличие от Терри, Скотт был склонен видеть в любом происшествии глобальные заговоры каких-то темных сил и требовал немедленного принятия соответствующих по масштабу мер. По правде говоря, инспектор Коллинз даже удивилась, когда на ее запрос пришел ответ из полиции Массачусетса: в электронном письме сообщалось о краже комплекта номеров, начинающихся буквами «QE», с автомобиля, припаркованного на долговременной стоянке в международном аэропорту Логана. Случилось это три недели назад.

Терри Коллинз подалась вперед, нагнулась поближе к экрану монитора и стала внимательно изучать материалы дела, которые прилагались к письму.

О краже номеров с машины некоего бизнесмена стало известно далеко не сразу: к немалому удивлению Терри Коллинз, да и ее коллег, расследовавших это дело, вор взял на себя труд, а следовательно, и риск прикрепить вместо украденных табличек другой комплект номеров, пропавший с другой машины — на стоянке у торгового центра, в сотне миль к западу, на другом конце штата. Факт пропажи этого комплекта был зарегистрирован в полиции еще за месяц до второй кражи. Хозяин же автомобиля, оставленного на несколько дней в аэропорту, судя по всему, просто не заметил подмены. «Ничего удивительного в этом не было, — мысленно согласилась Терри с мнением коллег. — В конце концов, кто из нас регулярно обращает внимание на номера собственной машины?» Все это обнаружилось, когда бизнесмена задержали на дороге за управление автомобилем в нетрезвом виде. В одном клубке сплелось несколько происшествий, случившихся в разное время и в разных местах: сначала в другом конце штата пропадают номера с одной машины, затем их обнаруживают на другом автомобиле; последним управляет к тому же исполненный пьяной храбрости «герой», который не только словесно оскорбляет остановивших его патрульных, но и бросается на них с кулаками. Терри даже посочувствовала коллегам, которым пришлось заполнить немало формуляров и написать огромное количество рапортов, разбираясь с этим, вроде бы не слишком значительным, но запутанным, делом. И несмотря на все предпринятые усилия, вопрос о том, куда подевались «родные» номера с машины любителя пьяной езды, так и остался без ответа.

Два комплекта пропавших номерных знаков — это было уже что-то интересное. Кое-кто явно перестраховался и был готов на определенный риск для того, чтобы гарантировать удачный исход какого-то важного и явно криминального дела.

— Ну-ну, — сказала себе инспектор Коллинз, — это уже кое-что.

Профессор Томас, судя по всему, перепутал и цифры, и третью букву в номере, закрепленном на фургоне. «Q» и «Е» совпадали с маркировкой украденного комплекта, ну а букву «D» пожилой ученый, скорее всего, приплел по инерции. Аббревиатура «QED» от латинского выражения Quod Erat Demonstratum — «что и требовалось доказать» — слишком часто попадалась ему на глаза во множестве научных статей и книг, которые он читал всю свою сознательную жизнь, и память профессора сыграла с ним злую шутку, заменив забытую третью букву в автомобильном номере той, которая наиболее логично продолжала комбинацию первых двух.

И все же, совпадение двух букв в номере, который видел и частично запомнил профессор, с украденным комплектом знаков заставило инспектора Коллинз внимательнее отнестись к этой зацепке. Она тотчас же разослала запросы в соответствующие подразделения полиции Массачусетса, Нью-Гемпшира, Род-Айленда и Вермонта, попросив предоставить ей информацию по недавним угонам белых фургонов. Если Дженнифер действительно была похищена и похищение совершили не ради выкупа, то было очевидно, что люди, подготовившие это преступление и провернувшие комбинацию с двойной кражей автомобильных номеров, могли пойти на дело лишь на угнанной машине.

На свой запрос Терри Коллинз получила три ответа, в которых фигурировали недавно украденные белые фургоны с глухими стенами, без окон. Одна машина — абсолютно новая, только что с завода, — была украдена с дилерской стоянки в Бостоне. В Нью-Гемпшире с парковки для трейлеров кто-то угнал древнюю двенадцатилетнюю развалюху, а со стоянки прокатной фирмы, расположенной в центре Провиденса, был украден трехлетний фургон, также соответствующий приблизительному описанию, данному профессором Томасом.

Именно эта машина больше всего заинтересовала Терри. Она представила себе стоянку фирмы, сдающей грузовые фургоны в аренду: десятка два-три машин, скорее всего однотипных и одноцветных, припаркованы в несколько рядов где-нибудь на пустыре, на месте снесенного здания. Если угонщик не оставил после себя вполне очевидных свидетельств совершенного преступления — сорванной с ворот пожарного въезда цепи или перекушенной гидравлическими ножницами дужки замка, — то вполне могли пройти сутки, а то и больше, прежде чем сотрудники фирмы, пересчитав машины и сверившись с документами, поняли бы, что одного фургона не хватает. Более того, призналась себе Терри Коллинз, если ребята, работающие на этой стоянке, относятся к своему делу спустя рукава, то пропажу могли заметить и вовсе через несколько дней.

Ни один из трех пропавших фургонов не был найден. Этот факт ничуть не удивил инспектора. Она прекрасно знала, что бывают такие преступления, для совершения которых краденую машину используют только один раз: например, налет на небольшой магазин бытовой техники и электроники, единичная поставка партии марихуаны в Бостон, да мало ли что еще. Терри также отлично знала, что, выполнив задуманное, преступники обычно стараются избавиться от подобных машин как можно скорее. Более того, зачастую ворованные автомобили стараются не продать, а уничтожить, чтобы не оставлять лишних улик.

Компьютерные поиски продолжились: запросы от инспектора Коллинз разлетались по полицейской информационной сети во все концы страны.

Один из полученных ответов сразу же привлек ее внимание. Управление пожарной охраны Девенса, штат Массачусетс, сообщило о вызове в связи с возгоранием автомобиля той самой марки и модели, которые указывались в документах по делу о фургоне, угнанном в Провиденсе. Пожар произошел на территории заброшенной фабрики, и к тому времени, как пожарные подъехали к месту происшествия, фургон успел сгореть дотла. Разумеется, при отсутствии человеческих жертв полицейские не стали откладывать более важные дела ради расследования причин возгорания пустого фургона вдали от жилых кварталов. Оставалось ждать, пока эксперт, работающий на страховую компанию, доберется до стоянки аварийных и сгоревших автомобилей в окрестностях Девенса, раскопает в обгоревшем кузове один из выгравированных на металле серийных номеров и предоставит своему начальству заключение о том, что сгоревший фургон действительно является тем автомобилем, который был у них застрахован. Разумеется, никто, кроме компании-владельца угнанного и сгоревшего фургона, не будет заинтересован в скорейшем завершении этого расследования.

Ускорить ход дела и привлечь к расследованию не только специалистов страховой компании, но и не менее компетентных экспертов из полиции можно было очень легко: Терри было достаточно связаться с центральным полицейским управлением штата и сообщить о том, что фургон мог быть использован для совершения преступления, подпадающего под статью «похищение несовершеннолетнего»… Вот только не факт, что такое преступление действительно было совершено.

В этом Терри по-прежнему не была уверена на все сто, но с каждой минутой она все больше убеждалась, что в истории с исчезновением Дженнифер все непросто.

Она встала из-за стола и подошла к висевшей на стене карте нескольких ближайших полицейских округов. Три точки, которые интересовали ее, находились на расстоянии многих миль друг от друга. Если соединить их, получившийся треугольник включал в себя старые районы Провиденса, тот квартал, где жила и исчезла Дженнифер, и удаленную от города заброшенную промышленную зону в окрестностях Девенса. Несмотря на взаимную удаленность этих трех точек, их связывали не только несколько прямых, как стрела, шоссе, но и множество извилистых дорог, проложенных между полями от одного поселка до другого. В общем, затеряться в этом дорожном лабиринте было нетрудно.

Терри вернулась к своему компьютеру и отправила дополнительный запрос в пожарную службу. Ее интересовала одна деталь: дата и время поступления сигнала о горящей машине.

В ожидании ответа инспектор внимательно глядела на экран компьютера. Она вся напряглась. У нее подвело живот так, словно она ничего не ела, долго не спала и к тому же совершила изнурительный забег на длинную дистанцию.

Ответ пришел быстро: анонимный звонок в службу 911 с сообщением о возгорании автомобиля в районе заброшенной фабрики поступил вскоре после полуночи, то есть формально — на следующие сутки после исчезновения Дженнифер. При этом следовало учесть, что, прибыв на место происшествия, пожарные обнаружили лишь полностью выгоревший кузов. Из этого следовало, что сам поджог произошел значительно раньше: за пять минут автомобиль дотла не сгорает.

Терри попыталась выстроить в уме возможную последовательность событий. Итак, в диспетчерскую службу поступает звонок с сообщением о пожаре. Дежурный диспетчер вызывает из штаба службы волонтеров пожарную команду, заступившую на смену. Волонтеры срываются с места и едут на пожарную станцию, где их ждут штатный командир расчета и водитель пожарной машины. Им нужно какое-то время, чтобы переодеться в огнестойкие комбинезоны, после чего они пересаживаются в пожарный грузовик и едут к месту возгорания. «Интересно, — подумала Терри, — сколько времени на это уходит?»

Один вопрос тянул за собой другой. При этом инспектор пыталась найти ответ на каждый из них, решая задачу, исходя из двух разных точек зрения: своей собственной — как инспектора полиции и чужой — точки зрения неизвестного ей преступника. Она всегда считала, что полицейскому полезно мысленно встать на место «плохого парня» и представить себе, что думает по тому или иному поводу человек, готовый на преступление или уже совершивший его. Вот и на этот раз она задала себе вопрос: «Знал ли кто-нибудь о том, через какое время пожарные приедут на место происшествия? Не потому ли местом сожжения фургона была выбрана безлюдная промышленная зона, расположенная далеко от центра города?

Вполне возможно, что этот выбор был сделан совершенно осознанно. Если бы мне нужно было избавиться от машины, ставшей орудием преступления, я не стала бы поджигать ее там, куда пожарные доберутся раньше, чем огонь сделает свое дело…»

Терри не без интереса прочла прилагавшийся к общему отчету рапорт лейтенанта, командовавшего расчетом, в котором он указал на «вероятное использование неопределимых без специальной экспертизы веществ, усиливающих и ускоряющих процесс горения».

«Ну, если уж фургон не только подожгли, но и помогли ему сгореть, предварительно хорошенько облив бензином или еще какой-нибудь горючей жидкостью, — подумала Терри Коллинз, — то никаких отпечатков пальцев, никаких выпавших волос, волокон одежды, никакого материала для анализа ДНК там, конечно, не осталось».

Терри оторвалась от компьютера и в очередной раз подошла к потрепанной, видавшей виды кофеварке — совершенно необходимому атрибуту любого полицейского отделения или управления. Она налила себе черного кофе без сахара и сделала изрядный глоток. В менее напряженные дни инспектор Коллинз предпочитала капучино со сладкими сливками, но сегодня сладкое почему-то просто не лезло ей в горло.

Постояв немного посреди кабинета с чашкой в руках, Терри вновь вернулась к столу и, прежде чем сесть в кресло, достала из сумки, висевшей на его спинке, небольшую кожаную папку. В ней, в прозрачных пластиковых конвертах, лежало с полдюжины фотографий ее собственных детей. Она медленно перебирала одну знакомую фотографию за другой, подолгу разглядывая каждый снимок. Терри отлично помнила, когда и при каких обстоятельствах был сделан каждый из них. «Вот это мы снимали в день рождения. Эта фотография была сделана прошлым летом, когда мы выбрались на выходные на природу. А это — первый снег позапрошлой зимой».

Почему-то иногда именно эти фотографии помогали ей вновь ответить самой себе на вопрос: «Почему я все-таки работаю именно здесь, в полиции?»

Инспектор Коллинз внимательно посмотрела на распечатку сверстанной ею собственноручно стандартной полицейской листовки с фотографией и приметами Дженнифер. Она прекрасно знала, что нельзя, поддаваясь эмоциям, смешивать работу и свою личную жизнь. Этот урок она усвоила давно, в первые же месяцы службы в полиции. Работа — это работа, а семья — это семья. Как только эти два мира начинают пересекаться или сталкиваться — жди неприятностей. Ничего хорошего точно не выйдет. По крайней мере, думать и принимать те или иные решения на работе следует с холодной головой, не забивая ее мыслями о доме и семье.

Терри вновь посмотрела на фотографию Дженнифер. Она прекрасно помнила, как после второго побега девочки проводила с ней положенную в таких случаях воспитательную беседу. По правде говоря, инспектор уже тогда догадывалась, что этот протокольный разговор результатов не даст. Да, девочка была в тот момент взволнована и даже напугана, но испытываемые эмоции не лишали ее главного: рассудительности, целеустремленности и даже некоторой упертости. Да, быть не такой, как все, в школе, где полно претенциозных, внешне эксцентричных, избалованных и самоуверенных сверстников, — дело нелегкое. Зато закалку Дженнифер получила будь здоров.

При этом в поведении девочки практически не было столь свойственной подросткам бравады и дешевого бахвальства. Она не настаивала на том, чтобы ей разрешили сделать татуировку просто потому, что это «круто», и не заявляла, что сама может считаться «крутой», потому что якобы послала матом учительницу по английскому и втихаря от родителей курит позаимствованные у них же сигареты. Инспектор Коллинз даже поймала себя на мысли о том, что Дженнифер во многом похожа на нее саму в том же возрасте. Более того, на некоторые жизненные проблемы Дженнифер еще подростком реагировала точно так же, как сама Терри реагировала на них, уже будучи взрослой женщиной с двумя детьми: не в силах единолично переломить сложившуюся жизненную ситуацию, обе они выбрали один и тот же способ решения проблемы — побег. В этом отношении Терри видела в Дженнифер себя, только гораздо более юную.

Инспектор Коллинз тяжело вздохнула. «Все, так дальше продолжаться не может, — сказала она себе. — Ты не должна вести это дело. Напиши рапорт, передай его другому инспектору и займись чем-то другим. Иначе эмоции будут захлестывать тебя и мешать работе».

С одной стороны, такое решение было абсолютно правильным, с другой — что-то не отпускало Терри, не давало ей с чистой совестью поручить поиски исчезнувшей девочки кому-то из коллег. Сама не понимая почему, она чувствовала в себе какую-то внутреннюю ответственность за судьбу Дженнифер.

Более того, инспектор Коллинз была абсолютно уверена, что не сможет жить спокойно, самоустранившись от этого дела, и не простит себе, если с пропавшей девочкой что-нибудь случится лишь потому, что она вовремя не взялась за расследование сама.

Так толком и не решив, как быть дальше, Терри наскоро набрала на компьютере короткое письмо начальнику отделения и дежурному по смене: «Полученная дополнительная информация позволяет сделать предположение, что данный случай серьезнее, чем обычный подростковый побег из дому. Для выяснения всех обстоятельств потребуется дополнительное расследование. Возможно, мы имеем дело с насильственным похищением. Я сообщу все детали, как только в моем распоряжении появятся достоверные данные. Все полученные документы и свидетельства будут предоставлены в ваше распоряжение».

Подписав письмо, она уже собралась было его отправить, но в последнюю секунду передумала и решила перечесть его еще раз. Ей вовсе не хотелось поднимать лишний шум и беспокоить начальство, по крайней мере в данный момент. Слишком мало у нее было доказательств, слишком много неподтвержденных догадок и предчувствий. Кроме того, она очень боялась утечки информации в местную прессу. Терри аж вздрогнула, представив себе, как по периметру стоянки у отделения полиции выстраиваются журналисты и телевизионные бригады с камерами, требующие интервью и новых подробностей о ходе расследования. Такая шумиха ни в коей мере не пошла бы на пользу делу, а, скорее наоборот, могла бы помешать полиции найти пропавшую девочку.

Если, конечно, предположить, что шанс найти Дженнифер живой еще есть.

Инспектор Коллинз вновь надолго задумалась. Она вспомнила все кампании по розыску пропавших детей, перебрала в уме все новые технологии и методы, применяющиеся в таких случаях: все эти фотографии с ориентировками на упаковках с молоком, интернет-сайты, телевизионные программы, посвященные пропавшим и похищенным детям, обращения к населению через прессу, — и в очередной раз была вынуждена признаться себе, что от привлечения общественности к поискам не было никакого толку. Ну, или почти никакого.

Терри глубоко вздохнула и произнесла про себя: «Обычно это оказывается бессмысленным, но иногда…» Усилием воли она заставила себя отвлечься от этих мыслей. Что толку размышлять об эффективности тех или иных мер, если она до сих пор не знает, с чем имеет дело: с банальным побегом или же с хорошо спланированным похищением.

Немного подумав, инспектор Коллинз удалила из письма фразу о возможном похищении.

Она прекрасно понимала, что для обоснования столь серьезного заявления у нее не хватает доказательств. Стоит ей только заикнуться о том, что Дженнифер, вполне вероятно, похищена, как начальник сразу же перебьет ее и спросит: «С чего вы это взяли? Какие у вас доказательства?»

В общем, нужно было еще поработать над теми крохами информации, которые оказались в ее распоряжении. Терри вновь села за компьютер. Ей предстояло проделать большую работу: сопоставить имеющиеся в ее распоряжении сведения с отчетами о ходе расследования других преступлений, с тем чтобы выявить возможные общие черты и закономерности. Нужно было получить досье на всех подозреваемых в склонности к сексуальному насилию, проживающих в приблизительно очерченном ею треугольнике, и хотя бы бегло ознакомиться со всеми материалами. Также Терри требовалась информация обо всех попытках неустановленных лиц совершить насильственные или иные действия сексуального характера в отношении несовершеннолетних подростков: не было ли среди этих сообщений ложных, не звонили ли обеспокоенные родители в полицию по поводу того, что в их квартале появился подозрительный незнакомец, поведение которого вызывает у них тревогу за безопасность детей, и прочее. Терри прекрасно отдавала себе отчет в том, что на нее вот-вот обрушится лавина информации, из которой придется выуживать то немногое, что так или иначе может иметь отношение к расследуемому делу. При этом анализ всей полученной информации должен быть проведен в самые сжатые сроки.

Инспектор Коллинз также понимала, что если Дженнифер действительно похищена, то шансы на ее спасение тают с каждой минутой. «Если, конечно, они вообще были, эти шансы, — подумала Терри и тут же ужаснулась этой мысли. — Вполне вероятно, что девочка была обречена с самого начала. Может быть, ее похитили, чтобы изнасиловать и убить. Так чаще всего и происходит: ребенок пропал, над ним надругались, а затем… Затем, спустя много времени, если повезет, полиции удается найти труп».

Терри постаралась отогнать от себя эти страшные мысли.

Вдруг она вспомнила, о чем рассказывал ей пожилой профессор: «Там, в фургоне, было два человека — мужчина и женщина».

Такой поворот дела и вовсе сбил инспектора Коллинз с толку. Какой смысл похищать ребенка вдвоем? Маньяки-насильники обычно действуют в одиночку. При этом они всячески скрывают свои склонности от окружающих, и порой делают это так успешно, что даже ближайшие родственники не догадываются об их чудовищных похождениях.

Терри не знала, что и думать. Может быть, в Восточной Европе или Латинской Америке и существует индустрия международной секс-торговли, основанной на похищении детей. Но о существовании такого «бизнеса» в Соединенных Штатах инспектору ничего не было известно, и, само собой разумеется, она прекрасно знала, что в их маленьком университетском городке о подобном не слыхивали.

В каком же направлении следует развивать поиски? На какой гипотезе сконцентрировать усилия?

Этого Терри Коллинз не знала.

Она еще раз прикинула, не могут ли ей чем-либо помочь Мэри Риггинс и Скотт Вест. По всему выходило, что толку от них будет мало: Скотт явно имеет склонность бессмысленно усложнять ситуацию и требовать немедленной реакции на любые свои домыслы и догадки, а Мэри бы попросту впала в истерику, если бы в ее присутствии кто-нибудь произнес слова «сексуальное насилие» или «маньяк».

Оставалась единственная возможность, единственный потенциальный союзник и помощник.

Терри никак не могла взять в толк, в чем именно состояла странность профессора Томаса. Но он определенно вел себя странно — в этом не было никаких сомнений. Пожилой ученый чем-то напоминал инспектору дрожащее пламя свечи. Она вспомнила, как он то возвращался к их разговору, то словно проваливался в какой-то другой, параллельно существующий мир. «Что-то с ним не то, — подумала Терри Коллинз, — как-то не так он себя ведет. Хотя вполне вероятно, что дело просто в старческой рассеянности и забывчивости и что все мы будем вести себя точно так же, если, конечно, доживем до его лет».

Инспектор Коллинз немало удивилась, поймав себя на столь сентиментальных рассуждениях. Впрочем, на данный момент преклонный возраст Адриана Томаса был единственным логическим объяснением странностей в его поведении.

Глава 16

«Какие же они страшные люди, — подумал он, — просто чудовища».

На самом деле слово «чудовище» казалось более чем мягкой характеристикой. Для того чтобы выразить отношение к их деяниям, в человеческом языке просто не было подходящих слов.

Адриан внимательно разглядывал фотографии Майры Хиндли и Иэна Брейди, напечатанные на обложке «Энциклопедии убийств» — книги, которую дал почитать Адриану Томасу его старый друг, профессор кафедры психологии девиантного поведения. Адриан был потрясен и подавлен прочитанным. В книге содержалось столько информации о совершенных убийствах и столько мелких подробностей, что читатель в какой-то момент переставал реагировать эмоционально на все эти ужасы. «Жертву зарубили топором. Предсмертные крики были записаны на магнитофон. Фотографии того, что они проделывали с ребенком, охарактеризованы экспертами как жесткая порнография с элементами садизма. Тело жертвы было брошено в неглубокую яму, вырытую на краю болота». Чтение журналистских репортажей и полицейских протоколов казалось чем-то сродни прогулке по полю боя: увидев первый труп, человек приходит в ужас и в то же время не может отвести глаз от страшной находки. Когда же счет мертвым телам переваливает за сотню, их зрелище перестает вызывать какие-либо эмоции.

Адриан пролистал книгу до закладки, отмечавшей раздел с описанием «Болотных убийц».

Как и подобает настоящему исследователю, профессор Томас полностью погрузился в изучение предмета. Долгий опыт работы научил его поглощать и перерабатывать огромные объемы информации в самые сжатые сроки. При этом он полагался не только на сугубо исследовательский опыт, но и на навыки, полученные за долгие годы работы со студентами: преподавателю часто приходится формулировать свои мысли таким образом, чтобы изложить самое важное, не утонув при этом в море информации, представляющей определенную ценность, но не важной для понимания сути проблемы. Адриан даже порадовался за себя: несмотря на прогрессирующую болезнь, выработанный им за долгие годы навык впитывать, структурировать и осмысливать информацию практически не пострадал в отличие от многих других форм высшей нервной деятельности.

За прошедшую бессонную ночь и бо́льшую часть утра Адриан сумел создать для себя более-менее упорядоченную картину той области психологических знаний, которая прежде была ему совершенно чужда: теперь он вполне ясно представлял себе основные черты, характерные для устойчивых преступных пар. «На что способна любовь? — спросил сам себя профессор Томас. — На чудо, на великие и прекрасные поступки или же — на самые страшные преступления?»

Наслаждаясь тем, как устойчиво и эффективно работает его мозг, поглощая и перерабатывая информацию, Адриан Томас прекрасно понимал, что далеко не во всех сферах его сознание функционирует столь же безупречно. Ему, например, очень не хотелось, чтобы кто-то вдруг застал его врасплох вопросом из серии «сколько будет шесть плюс девять?» или «какое сегодня число какого месяца?» и (о ужас!) даже «какого года?». Профессор Томас вовсе не был уверен в том, что сумел бы правильно ответить на любой из этих вопросов, даже если бы в тот момент к нему на помощь пришел кто-нибудь из людей, им когда-то любимых и ушедших в лучший мир. «Призраки, — подумал Адриан, — они, конечно, ребята полезные, но только до определенного предела». Более того, он и сам до сих пор не знал, насколько полезной и применимой в реальном мире может быть та информация, которой они с ним порой делились.

Вне всяких сомнений, профессор Томас прекрасно понимал, что содержание всех его галлюцинаций основывается на опыте прошлого, на его личных воспоминаниях о близких людях и на его подсознательном проецировании того, что Кассандра или Брайан когда-то говорили, на то, что они могли бы сказать, будь они сейчас живы. Он сознавал, что дорогие ему образы, которые порой казались такими реальными, на самом деле представляют собой плод сложнейших химических реакций, происходящих в его мозгу, в первую очередь в лобных долях, испытывающих постоянное воздействие болезни, перегруженных и конфликтующих друг с другом. И все же… эти образы были не только невероятно реалистичными, но и порой оказывались весьма полезными в той или иной житейской ситуации. Именно такая помощь Адриану сейчас была необходима.

Знакомый голос оторвал его от размышлений:

— Ну что? Что там в твоих книжках пишут?

Адриан обернулся и увидел стоявшую в дверях кабинета Кассандру. Она была бледной, усталой и — старой. В ее глазах стояла та самая безысходная печаль, которая была в них в последние дни перед аварией. Трагедия, случившаяся с их сыном, сломила ее навсегда. Стройная, сексуальная, соблазнительная Касси, какой Адриан знал ее с первых лет совместной жизни, исчезла навсегда. В последние месяцы она не только постарела, но и выглядела уставшей и тяжелобольной. Она, казалось, сама ждала и даже искала смерти. Увидев ее такой, Адриан встал было с кресла, чтобы подойти к ней, обнять и попытаться хоть как-то утешить. Впрочем, в ту же секунду он заставил себя вернуться на место, потому что не только понимал, что явившийся к нему призрак бесплотен, но и прекрасно помнил, что ни успокоить жену, ни хоть как-то подбодрить ее в те последние месяцы перед ее смертью ему не удавалось.

На глаза ему навернулись слезы, и, забыв, о чем она его спросила, он стал судорожно подыскивать слова, чтобы сказать покойной жене то, что должен был сказать тогда, раньше, но что так и осталось несказанным. Впрочем, вполне возможно, что Адриан говорил ей это уже сотни раз, но почему-то сказанные слова не сохранились в его собственной памяти и не проникли в душу Кассандры.

— Касси, прости меня, — медленно выговаривая каждое слово, произнес Адриан. — Пойми, ни ты, ни я — мы не смогли бы ничего сделать. Не смогли бы предотвратить то, что случилось. Он делал что хотел. Он поступил так, как считал нужным…

Взмахом руки Кассандра отвергла извинения мужа.

— Терпеть не могу все это, — с горечью в голосе сказала она. — Особенно пошлую ложь, будто «мы все равно ничего не смогли бы сделать». Каждый из нас всегда может что-то сказать, что-то сделать, а Томми… он всегда прислушивался к тому, что ты говоришь, всегда уважал твое мнение.

Адриан закрыл глаза. Он прекрасно понимал, что, если он их откроет, его взгляд непроизвольно устремится на дальний угол письменного стола — туда, где стояла фотография еще одного близкого ему и ушедшего из жизни человека: его сына Томми. Фотография была сделана в день вручения дипломов. В магистерской шапочке и мантии, он стоял, весело улыбаясь светящему с неба солнцу, на фоне увитой плющом университетской стены. Прекрасный снимок, аллегория надежд и грядущих успехов.

Сквозь пелену болезненных, режущих сердце воспоминаний до слуха донесся голос жены. Адриан заставил себя открыть глаза и посмотреть на нее. Кассандра говорила настойчиво и уверенно — как всегда, когда бывала убеждена в своей правоте. Противостоять этой уверенности у Адриана почти никогда не хватало ни сил, ни настойчивости. Он был готов смириться со своими поражениями, потому что признавал, что, помимо доступной им обоим логики и рассудительности, у Кассандры всегда был еще один козырь: творческая интуиция художника. Если человеку хватает духа и чутья, чтобы положить первый, безошибочно правильный мазок краски на белый холст (сам Адриан так и не решился даже подойти к мольберту), то у него, наверное, есть право на то, чтобы убежденно доказывать свою правоту.

— Я спрашиваю, что ты там вычитал в своих книгах и в Интернете? — требовательно обратилась к мужу Кассандра.

Адриан привычным движением поправил очки. Этот непроизвольный жест всегда означал, что профессор Томас готов действовать: докладывать, убеждать, спорить.

— Эта парочка негодяев убила в общей сложности пять человек. — Немного помолчав, он добавил: — По крайней мере, английской полиции удалось вменить им в вину пять убийств. Вполне вероятно, что жертв было больше. Некоторые историки-криминалисты настаивают на цифре восемь. В шестьдесят третьем и шестьдесят четвертом годах пресса писала, что с этим судебным процессом для человечества наступил «конец невинности». Господи, стольких людей убить без причины, просто для удовольствия…

— Людей, говоришь?

Адриан склонил голову и сказал:

— Да, ты права. Нужно быть точным. Не просто людей — детей. Жертвам этой парочки было от двенадцати до шестнадцати, может быть, до семнадцати лет.

— Дженнифер сейчас столько же.

— Да, но полагаю, это простое совпадение.

— Насколько я помню по твоим исследованиям и докладам, ты всегда, мягко говоря, недолюбливал совпадения и даже высказывался в том смысле, что вообще в них не веришь. Психологи, как я понимаю, вообще предпочитают давать толкование и объяснение любому набору случайных, не связанных между собой событий.

— Ну, последователи Фрейда, конечно…

— Адриан, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

— Прости, Касси, это я пошутить хотел. Наверное, неудачно.

Он устало улыбнулся жене. Она по-прежнему стояла в дверном проеме, как делала часто при жизни. Она останавливалась в дверях кабинета, когда ей нужно было о чем-то спросить мужа, не отвлекая его от работы. Ей казалось, что если задать вопрос, не заходя в комнату, то сосредоточенным размышлениям Адриана будет нанесен меньший ущерб.

— Может, зайдешь все-таки? — спросил профессор Томас свою покойную жену и указал взглядом на второе кресло.

Кассандра покачала головой и сказала:

— Нет-нет, у меня дел полно.

Судя по всему, выглядел Адриан совсем измученным и растерянным, и, продолжая разговор, Касси обращалась к нему более мягко и не столь категорично, как раньше.

— Адри, ты ведь и сам все понимаешь, — с расстановкой произнесла она. — Времени остается совсем мало, я имею в виду — у вас обоих, и у тебя, и у Дженнифер.

— Согласен, — кивнув, согласился Адриан. — Думаешь, я не понимаю? Просто…

— Просто что?

— Нужно как-то преобразовать твое понимание в реальные действия. Вот эта парочка — «Болотные убийцы», Брейди и Хиндли, — они ведь прокололись, когда решили втянуть в свои чудовищные похождения кого-то третьего. Тот человек, которому они предложили поучаствовать в очередном «развлечении», сообщил в полицию. А до тех пор, пока они действовали только вдвоем, пока им хватало друг друга для получения своего извращенного удовольствия, они могли чувствовать себя в полной безопасности. Только желание произвести впечатление еще на кого-нибудь — на того, кто, при всех своих недостатках и криминальных наклонностях, оказался меньшим садистом, — в конце концов и подвело их.

Адриан на мгновение замолчал, но покойная супруга тотчас же поспешила ободрить его:

— Продолжай, продолжай…

Он вспомнил, что так всегда бывало в их отношениях: его размышления и теоретические выкладки требовали некоторого толчка со стороны жены, чтобы воплотиться в какой-то реальный поступок, в какое-то дело. Порой только с ее творческой помощью ему удавалось создать на основе лабораторных исследований методические разработки, инструкции и учебные пособия, вполне применимые на практике. Сердце Адриана преисполнилось нежности. «Как же мне повезло! — подумал он. — Я встретил и полюбил женщину, у которой был дар превращать все мои замыслы в реальные победы и достижения».

Словно подгоняемый этой волной эмоций, он, как это не раз бывало во время таких вот бесед в кабинете или в гостиной у камина, стал говорить все быстрее и все четче формулировать свои мысли:

— Психодинамика гетеросексуальных пар, склонных к насилию и убийству, — проблема малоизученная и с трудом поддающаяся анализу. Совершенно ясно, что сексуальный компонент их отношений играет огромное значение в их преступной деятельности. В то же время очевидно и другое: подобные связи держатся далеко не только на сексе и чувственности. На чем именно — лучше не спрашивай, я сам как раз пытаюсь понять это. Есть ощущение, что, помимо полового влечения, этих людей привязывает друг к другу и некое интеллектуальное взаимопонимание: они с удовольствием обсуждают свои похождения, планируют новые преступления, просчитывают все до мельчайших подробностей, поддерживая друг друга, корректируя принятые решения и указывая партнеру на допускаемые ошибки. Но самое страшное заключается в другом. Понимаешь, Касси, эти люди словно подпитывают друг друга. Каждый из них по отдельности не способен принести окружающим и десятой доли того зла, которое они творят вдвоем. Стоит мне об этом подумать, и эмоции буквально переполняют меня. Я теряю способность к логическому анализу.

Кассандра как-то криво и даже, как показалось Адриану, несколько презрительно усмехнулась и, махнув рукой в сторону стопки книг, лежащих на столе перед мужем, сказала:

— Хватит, не умничай.

Адриан Томас оказался не в силах сдержать улыбку. Этот голос, эта интонация — он узнал бы их среди миллионов и миллионов других. Прожитые совместно годы эхом отозвались в его сердце. Сама же Кассандра по-прежнему стояла в дверном проеме и продолжала гнуть свою линию:

— Пойми, это же не научная работа, не теоретические изыскания. Тебе не нужно сдавать статью в журнал, не нужно читать доклад или лекцию студентам. Речь идет о реальной, совершенно конкретной девочке-подростке, и от тебя зависит, останется она в живых или погибнет.

— Да, но нужно же разобраться…

— Конечно нужно. Но я думаю, ты разберешься гораздо лучше, если начнешь действовать, — твердо заявила Кассандра.

Профессор Томас кивнул и, вдруг перейдя на шепот, почти заискивая, обратился к покойной жене:

— Ты бы все-таки зашла… Побудь со мной еще немного. Понимаешь, все это… — он показал рукой на «Энциклопедию убийств», — все это пугает меня.

— Могу себе представить, — понимающе кивнула Касси, не переступая тем не менее порога кабинета.

— С другой стороны, — как мог, рассудительно и убедительно произнес Адриан Томас, — то, о чем здесь пишут, случилось давно, в шестидесятые годы…

— Ну и что? Ты думаешь, с тех пор что-то изменилось?

На этот вопрос Адриан не ответил. У него в голове промелькнуло: «Мы тогда, пожалуй, были более наивными».

Касси не то прочла его мысли, не то просто догадалась, о чем он думает, и буквально в следующую же секунду возразила:

— Нет, уверяю тебя. Люди не изменились. Изменились лишь средства, при помощи которых они добиваются своей цели.

Адриан почувствовал себя вконец разбитым и измотанным. Полсуток, проведенные за изучением психологии убийц и насильников, не прошли даром для его организма.

— Ну скажи ты мне, — взмолился он, — как все то, о чем я прочел в этих книгах, может на деле помочь мне разыскать и спасти Дженнифер?

Касси пристально посмотрела на него и улыбнулась. Улыбнулась уже не иронично, а по-доброму, нежно.

— Ты ведь сам знаешь, кого нужно об этом спросить, — сказала она.

Адриан еще немного посидел, покачиваясь взад-вперед и обдумывая последние слова жены. Скорее всего, решил он, Касси имела в виду Брайана. Остается только научиться вызывать привидения умерших родственников в тот момент, когда нужен дельный совет.

Адриан в очередной раз посмотрел на стопку книг, посвященных убийцам и педофилам, и решительно отодвинул ее от себя — недалеко, буквально на несколько дюймов, к краю стола. Он словно установил для себя карантинную зону, решив, что если не подпускать эти страшные книги слишком близко, то он не заразится чудовищными недугами, которые они в себе таят. Затем профессор повернулся к книжному стеллажу и, не глядя на бесконечные ряды научных трудов и учебников, протянул руку к одной из полок, специально выделенных под поэзию. В каждой из комнат его небольшого дома стояло как минимум по одному книжному шкафу или стеллажу, и в каждом из них с давних пор хотя бы одна полка предназначалась для поэтических сборников и собраний сочинений самых разных поэтов. Профессор Томас специально не держал всю поэзию, имевшуюся в домашней библиотеке, на одном стеллаже. Стихи были ему нужны всюду — во всех комнатах, где были хоть какие-то книги, потому что он никогда не знал, в какой именно момент ему вдруг потребуется срочная инъекция хотя бы нескольких поэтических строчек, нескольких образов, нескольких рифм, нескольких фраз, пронизанных единым ритмом.

Он провел указательным пальцем по корешкам книг — по правде говоря, и сам не зная, что именно ищет. Однако Адриан был твердо намерен найти самое правильное, самое нужное в этот момент стихотворение. «Должно же быть что-то, что полностью соответствовало бы моему настроению, что подходило бы к ситуации, в которой я оказался», — думал он.

Рука профессора остановилась на небольшом томике: это был сборник стихотворений поэтов — участников Первой мировой войны. Адриан раскрыл книгу наугад. Итак, Уилфред Оуэн, «Dulce et Decorum Est», отсылающее к фразе Горация («Отрадно и почетно умереть за отечество»). Адриан впился взглядом в первую строчку: «Мы шли, хромая, истекая кровью».

«Да, — подумал он, — это оно: то, что мне нужно, и тот, кто мне нужен».

Он трижды перечел короткое стихотворение, а затем закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

Первыми на него обрушились не зрительные, не слуховые, не осязательные ощущения. Первое, что он почувствовал, был запах.

Пахло густым горячим маслом и раскаленным ржавым металлом. Вскоре к запаху добавился и привкус горячего железа на языке. Дым начал разъедать глаза, стало невыносимо жарко. Так, словно кто-то большой и сильный скомкал весь мир и швырнул его в раскаленную докрасна печь. Адриан Томас задыхался. Воздух был настолько густым и горячим, что с трудом проникал через гортань в легкие. Адриан перестал понимать, что с ним происходит. Он прекрасно знал, что не спит, и в то же время подсознательно требовал от себя проснуться. Неожиданно его швырнуло куда-то вперед, затем подбросило вверх и вновь впечатало в сиденье и спинку кресла, которое показалось почему-то очень жестким. Затем на него обрушился шум. Нет, не шум — страшный грохот и рев задыхающегося, терзаемого на предельно высоких оборотах мотора. Его продолжало швырять в разные стороны, словно по палубе катера, несущегося по штормовому, кипящему морю. Неожиданно, перебивая рев двигателя, до его слуха донесся голос, невероятно знакомый и такой родной:

— Отец! Ты, главное, держись, дальше будет хуже.

Ошарашенный, Адриан Томас открыл глаза.

Куда-то пропало его любимое кресло, исчезли стеллажи с книгами. Не было больше и самого кабинета.

Его швыряло от борта к борту в тесном кузове «хаммера», несущегося по пересеченной местности.

Послышался металлический лязг, переходящий почти в хруст, и мотор завыл свою оглушительную песню на еще более высоких оборотах. Адриан Томас повернулся к человеку, сидевшему рядом, и одними губами прошептал:

— Томми…

Судя по всему, вид у него при этом был достаточно жалкий и комичный. Сын профессора в это время держался одной рукой за поручень над головой, а другой прижимал к себе телекамеру. И смеялся — смеялся в полный голос. Кевларовая каска с надписью «Пресса» сползла ему на глаза. Темно-синюю куртку с такой же надписью Томми обмотал вокруг шеи, чтобы было удобнее держать камеру. «Какой же он молодой, — подумал Адриан, — какой молодой и какой красивый!»

— Отец, ты хотел поговорить? Говори. Давай обсудим то, что тебя волнует. Учти, времени у нас в обрез. Мы вот-вот подъедем к тому месту, где я погиб.

Услышав эти слова, сидевший за рулем молодой морской пехотинец в камуфляжной полевой форме, с лицом, замотанным какой-то черной тряпкой, из-под которой виднелись такие же темные, почти непрозрачные, солнечные очки, повернулся к ним и деловито пояснил:

— Гребаный фугас под песком. Хрен ты его увидишь из машины. С самого начала было понятно, что не хрен было сюда ехать. Отымеют нас здесь, ой как отымеют. Соберутся всей Фалуджей и отымеют, на хрен.

Эти слова были исполнены какого-то непонятного Адриану черного юмора. По крайней мере, выслушав водителя, все сидевшие в кузове морпехи засмеялись. Вот только получилось это у них как-то невесело.

Адриан огляделся. Рядом с ним в пассажирском отсеке сидели несколько бойцов с оружием на изготовку. Отсмеявшись, они в знак согласия с высказанной водителем мыслью покивали, а один еще и добавил: «Какого хрена мы сюда поперлись? Видели же, что лучше места для засады не придумаешь». В полумраке набитого людьми кузова лица этого человека было не разглядеть, но в его голосе Адриан услышал не только озлобленность, но и какую-то обреченность, готовность вновь пережить то, что должно было вот-вот случиться. Затем в разговор вступил пулеметчик, заглянувший внутрь кузова из люка в крыше, где он сидел, высунувшись по пояс. Парню было не больше двадцати-двадцати одного года. Его глаза закрывали большие мотоциклетные очки; остальная часть лица была покрыта толстым слоем пыли и грязи. Он разомкнул губы и, сверкнув зубами, прокричал, стараясь перекрыть рев двигателя: «Не нужно было сюда ехать. Вообще не нужно». Он явно обращался непосредственно к Адриану и старался избегать в присутствии пожилого человека крепких выражений. «И зачем нас погнали на это дурацкое задание? С первой мили все было понятно». В этот момент сидевший на переднем пассажирском сиденье чернокожий лейтенант, с суровым лицом и холодным взглядом профессионального военного, отложил микрофон рации и, обернувшись, посмотрел на своих подчиненных.

— А ну, прекратить нытье! — скомандовал он. — Обрадовались, понимаешь ли. Увидели нового человека — и давай вешать ему лапшу на уши. Не всех нас сегодня накрыло. Ты, Мастерс, и ты, Митчелл, — вы вообще везунчики. Выберетесь из этой передряги с парой царапин да с расквашенными носами. Ты, Симмс, считай, тебе тоже свезло: хреново, конечно, без ног остаться, но ты, по крайней мере, будешь жить. Тебя отправят в госпиталь, а потом… потом ты полетишь домой на большой железной птице. Ну а все остальные — мы дорого продадим свою жизнь. Я успею вызвать по рации огневую поддержку с воздуха, но еще до того, как этих уродов в тюрбанах накроет ракетами и бомбами, мы и сами их хренову тучу в капусту покрошим. Так что не хрен на судьбу жаловаться.

Неожиданно лицо лейтенанта смягчилось, на губах появилось что-то вроде улыбки, и, подмигнув одному из солдат, он, ткнув пальцем в Томми, сказал:

— А благодаря этому парню с телевидения ваши задницы, ребята, прославятся на весь мир. Верно я говорю, Томми?

Томми улыбнулся в ответ и сказал:

— Сделаем в лучшем виде, лейтенант. Картинка будет — закачаешься.

Один из морпехов наклонился к Томми, хлопнул его рукой по колену и прокричал:

— Давай, журналист, твою мать, не подведи! Сделай нас звездами Интернета!

Адриан повернулся чуть боком и попытался рассмотреть в узкое окно бойницы пейзаж, проносящийся за окном «хаммера». Вдоль дороги тянулись глинобитные дома, многие из которых были сожжены или разрушены огнем крупнокалиберного оружия. Поваленные пальмы лежали вдоль обочины. Проезжавшей бронетехникой в придорожную канаву были сброшены черные кузовы сгоревших дотла машин. В какой-то момент «хаммер» вильнул и объехал огромную груду развороченного взрывом и обгоревшего металла: прямое попадание ракеты, детонация боеприпасов и последующий пожар изменили силуэт танка практически до неузнаваемости. Из водительского люка свисало к земле обгоревшее тело механика, который так и не смог выбраться из огня. Кто-то из морпехов, сидевших рядом с Адрианом, процедил сквозь зубы: «С авиацией шутки плохи. Против самолетов на танке не попрешь».

«Хаммер» несся вперед по истерзанной взрывами дороге, а Томми, наклонившись к самому ветровому стеклу, продолжал снимать. Большую профессиональную камеру «Sony» он прижимал к плечу как свое единственное оружие. Что он видел в крохотном зрачке визира — оставалось только догадываться: мир вокруг был затянут пеленой пыли и дыма. У Адриана першило в горле, он закашлялся. Не отрываясь от камеры, Томми сказал:

— Да, отец, тут не курорт, особенно с непривычки. Ничего, скоро освоишься. И потом, это ведь просто пыль, остатки кордита из снарядов, ну, нефть где-то в скважинах горит… Это все ерунда. Вот когда наткнешься на пролежавшие пару дней под палящим солнцем трупы, вот тогда тебя и начинает по-настоящему наизнанку выворачивать.

Томми опустил камеру и, помолчав, вновь обратился к отцу:

— Я за этот репортаж кучу премий посмертно отхватил. Да ты, наверное, сам знаешь. Мне удалось заснять все, от начала до конца: от той самой секунды, когда машина подорвалась на фугасе и нас стали расстреливать из засады, до авианалета на позиции противника, когда наши прикрывали нас с воздуха. Даже когда меня убили, я не выпустил из рук камеру, и она продолжала снимать уже после моей смерти. Запись сначала выложили в Интернет. Ты, кстати, знаешь, что этот ролик был просмотрен и скачан больше трех миллионов раз? Ну а уже потом его показали по телевидению. Один из самых опытных и заслуженных ведущих собрал на показ множество журналистов и произнес перед собравшимися вступительную речь. Ты знаешь, мне она даже понравилась. Он говорил о военных журналистах. Начал с Фрэнка Капры и Эрни Пайла, потом перешел к тем ребятам, которые освещали войну во Вьетнаме. Я, кстати, думаю, что дядя Брайан наверняка встречался с некоторыми из них. Они ведь шли в бой рядом с солдатами, только со своими пленочными «Никонами» на шее да с блокнотами в руках. У них в те годы даже бронежилетов не было. Ведущий проникновенно и, пожалуй, даже искренне говорил о традициях, о верности профессии, без лишнего пафоса завернул что-то о профессиональном долге и даже о священном служении обществу. Но мы-то с тобой, отец, знаем, что я здесь оказался просто потому, что мне нравилось снимать. А в обычной жизни мне не хватало впечатлений. Экстрима хотелось. Сам понимаешь: где, как не здесь, можно получить все это с лихвой. Для журналиста-телевизионщика нет ничего лучше, чем нестись через пустыню с отделением отмороженных морских пехотинцев и снимать, снимать, снимать… Пусть даже в конечном итоге это и будет стоить тебе жизни.

— Это ты точно заметил, что мы отмороженные, — перекрывая завывания ветра в открытом люке, прокричал пулеметчик, — отмороженнее не придумаешь.

— Томми, я вот хотел… — преодолевая удушливый кашель, прохрипел Адриан.

— Нет, папа, послушай ты меня. У нас мало времени. Сейчас все так закрутится — не до разговоров будет. Я потом попытаюсь к тебе заглянуть, когда все немного успокоится, но сейчас нам нужно разобраться в главном…

— Томми, пожалуйста…

— Нет, отец, слушай…

Выбравшись на более-менее ровный участок дороги, «хаммер» стал набирать скорость. Морской пехотинец, который сидел за рулем, присвистнул и сказал:

— Ну что, ребята, скоро самая хрень и начнется. Что я могу вам сказать, мужики? Берегите яйца. Кое-кому из нас они, может быть, еще пригодятся.

Адриан никак не мог понять, как люди, которых, как он прекрасно знал, уже нет в живых, могут говорить о собственной смерти, причем, судя по всему, еще до того, как она наступила. Сам-то он прекрасно знал по сообщениям в прессе, чем все это кончилось тогда, уже шесть лет назад. Ему оставалось только крепче сжимать руками поручень над головой и слушать спокойный и уверенный голос сына.

— Вернись к тому, что ты уже знаешь. Ты ведь немало понял, читая эту «Энциклопедию убийств». Все, что тебе нужно, есть в этой книге. Попробуй представить себе то же самое, но учитывая, что прошло время и мир изменился. Вспомни про новые возможности, новые технологии…

— Но, Томми, как же я смогу… — попытался возразить Адриан, но сын резко обернулся к нему и, посмотрев прямо в глаза, сказал:

— Папа, подумай: почему я здесь оказался?

— Ты хотел снять документальный фильм. Ты мечтал об этом. Ты обошел множество кабинетов, прежде чем тебе дали разрешение не просто поснимать морских пехотинцев, а пожить среди них. Практически стать одним из них. Я прекрасно помню, как ты радовался, отправляясь в эту командировку…

— Ладно, отец, давай только без лишних эмоций. Наш разговор сейчас о другом.

— Если бы ты знал, Томми, как мне тебя не хватает! А мама… она ведь так и не оправилась после твоей гибели. Я никогда больше не видел ее такой, как прежде. Твоя смерть убила и ее.

— Я знаю, отец. Все знаю. Я прекрасно понимаю, что нет ничего страшнее для матери, чем потерять ребенка. Не важно, в какой ситуации, при каких обстоятельствах. Вот почему так важно разыскать эту пропавшую девчонку Дженнифер.

— Но, Томми, ты ведь прекрасно знаешь, что мне осталось недолго. Я, считай, уже умираю…

Один из морпехов, сидевший за пулеметом, выставленным в боковое окно «хаммера», обернулся к Адриану Томасу и сказал:

— Слушай, старикан, мы все умираем. И это дело начинается прямо со дня нашего рождения. Родился — и, считай, начал умирать. Так что лучше заткнись и послушай Томми. Это я тебе говорю. Сколько раз мы с ним спорили — и он всегда прав оказывался. Наш Томми знает, что говорит.

Остальные солдаты, не отрываясь от прицелов, покивали в знак согласия.

— Дженнифер! Отец, слышишь, что я говорю: Дженнифер. Ты пойми, меня уже нет, мамы нет, дяди Брайана нет. Умерли многие, многие люди, друзья, родственники, собаки, наконец. — Он засмеялся, хотя Адриан никак не мог взять в толк, что смешного было в этих словах. — Мы все уже умерли. Но Дженнифер — жива. Пока жива. И ты это прекрасно знаешь. А если не знаешь, то чувствуешь. Весь накопленный тобой опыт, твое образование, бесчисленное количество книг, которые ты прочел, — все это вселяет в тебя уверенность, что девчонка жива.

— Твою мать! Держись крепче! — донеслось вдруг с водительского сиденья, и машина, подпрыгнув на какой-то кочке, чуть не перевернулась.

Томми придержал отца за колено, чтобы тот не взлетел над сиденьем слишком высоко, а Адриан в свою очередь непроизвольно вскинул руки, чтобы обнять сына, защитить его, оградить от того, что вот-вот неминуемо должно было случиться. Он потянулся вперед, но его поднятые руки, не найдя опоры, вновь бессильно повисли в воздухе.

— Отец, ты пойми: главное — уметь видеть. Ты это умеешь. И не менее важно уметь объяснить и показать людям, что ты увидел. Ты же преподаватель, ты ведь этим всю жизнь занимался. Сложи эту мозаику, проанализируй всю имеющуюся информацию — и ты увидишь, как все встанет на свои места. Ты станешь мудрее, сильнее. Давай же, вперед! Вспомни, что ты чувствовал, когда читал про тех англичан, которые убивали детей пятьдесят лет назад. Вспомни все фотографии, вспомни записи допросов. А теперь скажи: зачем, зачем они это делали? Давай, отец, это же по твоей части. Ты в этом разбираешься, как никто другой.

— Но, Томми…

— Нет, отец. Времени нет на лишние разговоры. Сейчас начнется. Ты разве не помнишь, как я однажды сказал тебе, почему хочу снимать документальное кино? Да потому, что изображение — это истина, без всякой примеси. Когда я показываю то, что снял, никто не может упрекнуть меня во лжи. Так работаю не я один, мы все — журналисты, документалисты, операторы, — все хотим донести до людей правду. Камера — вот наше оружие. Она не даст нам соврать. Когда так живешь — понимаешь, что жизнь проходит не зря. Подумай об этом, отец. Ч-черт! Ну вот. Все, конец.

Адриан хотел было что-то сказать, но взрыв, раздавшийся под днищем машины, казалось, расколол мир на части. «Хаммер» взлетел в воздух так, словно на него перестал действовать закон всемирного тяготения. Пламя и дым, мгновенно заполнившие кузов машины, отбросили Адриана к заднему борту. На мгновение стало темно. Адриан Томас даже подумал, что теряет сознание. В то же время все запахи еще сильнее ударили ему в нос, все звуки стократно усилились. У старого профессора кружилась голова. Все его тело болело, словно впечатанное в стальной лист борта взрывной волной. Он попытался оглядеться и разыскать Томми, но ему сразу же бросились в глаза истерзанные, разодранные в клочья тела тех, кто еще недавно ехал с ним рядом в кузове ревущей машины. Живые люди в доли секунды превратились в мешанину из фрагментов человеческих тел.

Вдруг каким-то чудом — как будто кто-то невидимый мгновенно перемотал вперед пленку с этим кошмарным фильмом — Адриан Томас перенесся из исковерканных внутренностей «хаммера» туда, где после неожиданно прогремевшего взрыва завязался бой. Сначала он увидел над собой бледное голубое небо, затем ощутил невыносимую, безжалостную жару. То, что сначала он принял было за жужжание огромного роя каких-то насекомых, оказалось звуковым сопровождением перестрелки, которую вели десятки автоматов и пулеметов. Буквально рядом с собой Адриан увидел морпеха без ноги: молодой парень стонал и, изо всех сил хватаясь руками за землю, пытался отползти к невысокому, полуобвалившемуся глиняному забору, чтобы спрятаться там от свистевших повсюду пуль. Адриан обернулся, высматривая Томми, но первым ему на глаза попался тот самый лейтенант, который ехал на переднем сиденье их машины. Офицер что-то кричал, судя по всему отдавая какие-то распоряжения, но Адриан не мог разобрать ни единого слова из того, что тот говорил. Шум боя нарастал с каждой секундой: к тарахтению легкого стрелкового оружия прибавился грохот от крупнокалиберных пулеметов и гранатометов, которые открыли огонь с других «хаммеров», двигавшихся в той же колонне. Адриан непроизвольно закрыл уши руками и, продолжая озираться по сторонам, стал кричать во весь голос: «Томми! Томми!»

Наконец он заметил сына. У Томми из ушей ручьем лилась кровь, и даже со стороны было видно, что одна нога у него сломана. Преодолевая боль, Томми подтаскивал ее за собой, при этом продолжая снимать, ни на мгновение не выпуская из рук камеру. Он прижал ее к плечу и впился глазом в окошечко визира. Эта камера действительно стала его единственным и последним оружием, его победой должны были стать кадры, снятые в этом бою. Адриан понимал, что раскрывает рот, что из его легких через гортань выливается воздух, но при всем этом ни единого звука не слетало с его губ. Он не мог произнести ни слова — даже имени сына. Он видел, как Томми повернул камеру и нацелил объектив на лейтенанта, лежащего в луже крови, уже покрывшейся слоем пыли. Сквозь шумовую завесу стрельбы Адриан услышал нарастающий звук реактивных двигателей. Вскоре в небе показались две точки, которые быстро приближались, разрастаясь, и вскоре превратились в безошибочно узнаваемые силуэты штурмовиков А-10, прозванных за их странную, нетипичную для современных самолетов форму «бородавочниками». Чтобы получше разглядеть приближающиеся самолеты и понять, успеют ли летчики помочь морским пехотинцам, ведущим бой на земле, Адриан встал во весь рост. Он огляделся. Почему-то все вокруг вдруг стало происходить неспешно и плавно, как в замедленной съемке. Вновь обернувшись к Томми, Адриан попытался крикнуть сыну: «Берегись, спрячься куда-нибудь!» Даже если бы ему удалось произнести эти слова, Томми его все равно не услышал бы. Он лежал на открытом месте, продолжая снимать все, что происходит вокруг. Адриан попытался броситься к сыну, упасть на него, закрыть его своим телом, но не смог сделать ни шага.

— Томми, — еле слышно прохрипел он.

Адриан отчетливо видел, как к его сыну потянулась цепочка мгновенно распускавшихся над землей цветков из пыли и песка. Он понимал, что это пули, выпущенные очередью из пулемета, стоявшего в глинобитной хижине на расстоянии каких-то пятидесяти ярдов, прямо по курсу стремительно приближавшихся «бородавочников». «Ну почему, почему эти самолеты такие медленные, — с ужасом осознавая то, что сейчас должно произойти, думал Адриан. — Почему они не взлетели чуть раньше, почему пилоты не зашли на боевой разворот хотя бы на две, нет, даже на одну секунду раньше?! Если бы…»

А фонтанчики от пуль неумолимой чередой приближались к его сыну. Адриан увидел, как Томми в буквальном смысле слова снял свою смерть. Его убило за долю секунды до того, как в дом, превращенный в огневую точку, попала ракета, до того, как это ветхое строение взлетело на воздух в огненном шаре взрыва.

«Как же жестоко бывает время», — подумал Адриан Томас.

Он закрыл руками лицо, словно пытаясь защититься от того, что обрушилось на него за эти последние минуты. Он словно пытался спасти остатки своего разума, еще не тронутые болезнью. В объявшей его темноте звуки боя вдруг стихли, и, когда пожилой профессор убрал руки с лица и вновь открыл глаза, он оказался дома, в своем тихом кабинете и в полном одиночестве. Перед ним на столе лежали лишь книги, посвященные серийным убийцам.

У Адриана было такое ощущение, что какая-то часть его самого погибла там, в далекой стране, в том бою, где встретил свою смерть его сын.

Он хотел что-то сказать Томми, хотел поговорить с Касси, но никого из них не было рядом. В ушах у него по-прежнему звенело. Адриан решил, что этот странный звук — следствие его пребывания в самой гуще боя, среди взрывов и выстрелов. Оставалось лишь надеяться, что отголоски галлюцинации исчезнут сами собой. Но звук не становился тише, наоборот, он все сильнее вспарывал тишину, давно висевшую в практически пустом доме. Этот вроде бы мелодичный, но в то же время до ужаса неприятный звук терзал барабанные перепонки Адриана Томаса и становился почти невыносимым, и тут пожилой профессор с изумлением осознал, что это вовсе не галлюцинация: кто-то настойчиво трезвонил в звонок у входной двери его дома.

Глава 17

Она не знала, сколько времени проспала. Минуты? Часы? Дни? Разбудил ее плач ребенка.

Она не понимала, что следует делать. Плач был очень тихим, отдаленным, и она не сразу сообразила, что это такое. Сильнее прижав Мистера Бурую Шерстку к груди, она принялась поворачивать голову в разные стороны, пытаясь определить, откуда происходят эти заунывные звуки. Девушке казалось, что плач было слышно достаточно долго, хотя, может быть, на самом деле он затих всего через пару секунд. «Что бы это могло значить?» — подумала она с недоумением. Дженнифер никогда еще не приходилось сидеть с детьми. Она была единственным ребенком в семье, и поэтому все ее представления об уходе за младенцами сводились к набору элементарных инстинктов, присущих каждому человеку. Возьми дитя на руки. Покачай его. Покорми его. Улыбнись ему. Положи его обратно в кроватку, пусть спит.

Дженнифер осторожно повернулась, боясь своей возней заглушить еле слышные звуки. Плач, тревожный, призывный, вызвал у нее смешанные чувства. Он что-то означал, и девушка пыталась определить, что именно, заставляя себя быть рассудительной, мыслить четко, использовать всю свою проницательность.

Дженнифер преодолела в себе желание вновь уснуть.

На какой-то миг ей показалось, что плач почудился ей во сне. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы окончательно определиться: «Нет. Это не сон. Звуки были на самом деле».

Но что-то еще было не так. Дженнифер потрясла головой: мрачное предчувствие росло, словно оживали ее недавние кошмары. «Что это? Что это?» Ей захотелось громко закричать.

Что-то изменилось.

Она это чувствовала. От охватившей ее паники Дженнифер начала задыхаться. Она судорожно хватала воздух ртом и вдруг, словно от удара током, закричала.

По помещению прокатилось эхо от ее голоса. Это привело девочку в еще больший ужас. Судороги пронизывали ее тело. Руки дрожали. Спина напряглась. Она кусала свои сухие, растрескавшиеся губы.

Мешка у нее на голове больше не было.

Но ее все равно со всех сторон окружала темнота.

В первый момент Дженнифер показалось, что она что-то видит, — она подумала, что различает в темной комнате какие-то предметы. Но вскоре ей стало ясно, что она ошиблась. Что-то продолжало закрывать ей глаза.

Дженнифер совсем растерялась. Она недоумевала, почему ей потребовалось так много времени, чтобы сообразить, что тряпку заменило что-то другое. Для такой перемены должна была быть какая-то причина, но какая именно? Девушка знала: причина эта должна быть важной. Но в чем она? Это ускользало от понимания пленницы.

Осторожно перевернувшись на спину, Дженнифер подняла руки к лицу. Ощупав пальцами щеки, она затем прикоснулась к глазам. Вместо прежнего покрывала теперь на лице девушки оказалась шелковая маска, закрепленная на затылке. Она нащупала узелок, в котором уже запутались ее волосы. Потом потрогала цепочку на шее: та осталась на месте. Дженнифер понимала, что сможет снять маску без больших усилий. Вероятно, это будет стоить ей пучка волос, который придется вырвать вместе с завязкой. Но зато она увидит место своего заточения. Она бережно положила Мистера Бурую Шерстку на кровать рядом с собой и начала работать пальцами над мягкой, податливой материей. Вскоре ей пришлось прерваться.

Откуда-то издалека вновь послышались крики младенца.

Во всем этом не было никакого смысла. Как мог здесь оказаться ребенок? Дженнифер попыталась привести свои мысли в порядок. Детский плач имел какое-то отношение к тому месту, в котором она находилась. Что это такое: квартира? Дом, плотно примыкающий к другому дому? Или у мужчины и женщины, похитивших ее, есть маленький ребенок? Ребенок — значит, материнство, ответственность, что-то нормальное, естественное. А в том, что случилось с ней, не могло быть ничего нормального. Вокруг ребенка выстраивается целый мир: мини-вэны, кроватки, коляски, прогулки в парке, — но все это, казалось, осталось в другой жизни. «Колпака на моей голове больше нет. Теперь — маска. И я могу ее снять. Может быть, они этого и хотят от меня. А может, и нет. Я не знаю. Я хочу делать так, как будет лучше для меня, но я не знаю, что в данном случае для меня лучше».

Вдруг Дженнифер стала задыхаться, как от удара в живот.

«Они были здесь. В этой комнате. Пока я спала. Они сняли колпак с моей головы и надели на меня маску, и я при этом даже не проснулась. О господи боже…»

Казалось, уже в сотый раз она не смогла сдержать слез. Удушье. Рыдания. Она чувствовала, как маска намокла от слез. Обняв Мистера Бурую Шерстку, Дженнифер принялась шептать ему: «Слава богу, хотя бы ты все еще со мной! Только благодаря тебе я не в полном одиночестве».

Будто в агонии, Дженнифер каталась по кровати. Наконец ей удалось взять себя в руки, ее дыхание стало выравниваться, она успокоилась, и судороги, бившие ее тело, утихли.

Но как только она перестала рыдать, ребенок издал протяжный душераздирающий вопль. Этот звук эхом прокатился по темному миру, в который была заключена Дженнифер. Далекий. Неуловимый.

Девушка снова наклонила голову, пытаясь сообразить, откуда шел звук. Она в очередной раз встретилась с чем-то недоступным ее пониманию. Словно на секунду-другую детские крики напомнили ей о том, что за черной пеленой, скрывающей ее глаза, существует целый мир. Затем звуки смолкли — так же внезапно, как проникли в ее сознание, — вновь оставив пленницу во тьме неизвестности.

Дженнифер опять принялась бороться с захватившими ее чувствами. «Так, больше никаких слез. Хватит плакать. Ты же не маленький ребенок».

Она не позволяла себе думать, что, вероятно, она все-таки еще ребенок.

На мгновение ее посетила ужасающая мысль, что это был ее собственный плач, ее всхлипывания и вопли, что она слышала саму себя, вернувшуюся в младенческое состояние.

Она сделала глубокий вздох. «Нет! — сказала она себе. — Это была не я. Я — здесь. А звуки — там. Будь бдительна!» — внушала она себе.

Дженнифер и раньше говорила себе это уже много раз, но ей до сих пор не было понятно, на что именно должна быть направлена ее бдительность.

Со свойственной ей проницательностью, девушка заметила одну закономерность: как только она пыталась обуздать свои чувства, происходило нечто, что сводило на нет все ее усилия; и тогда ей не оставалось ничего иного, кроме как вновь предаться безысходному отчаянию, столь же мрачному, как обступившая ее тьма.

«Именно это им от меня нужно», — подумала она.

Дженнифер вновь вся обратилась в слух. Она не понимала, как реагировать на звуки, производимые ребенком: поверить в надежду? наоборот, испугаться?

Было ясно, что они значат что-то важное, но Дженнифер не могла понять что. Сознание собственного бессилия опять довело ее почти до слез. Но мысль о том, что все рыдания до сих пор ничем не помогли ей, удержала Дженнифер от очередного приступа истерики.

Девушка вновь улеглась на кровати. Она испытывала жажду, голод, страх и боль. Впрочем, ей было бы трудно сказать, какая именно часть ее тела болела. Казалось, ее ранили в самое сердце. Но даже это чувство отходило на второй план по сравнению с ощущением сухости в горле. После той газировки у нее во рту не было больше ни капли — сколько времени прошло? год? — а ела она последний раз лишь в первой половине того дня, когда ушла из дому. Сколько часов или дней минуло с тех пор?

Дженнифер понимала, что находится в заключении. Но зачем, почему этот плен — выходило за пределы ее разумения. Она подумала о том, что даже хладнокровные убийцы, осужденные на пожизненный срок, знают, за что их посадили в тюрьму. Перед глазами у нее стоял образ из какого-то кинофильма — она не помнила ни названия его, ни актеров, ни сюжета, лишь только одну картинку: узник отмечал на стене своей камеры каждый прошедший день. Дженнифер не было позволено даже этого. Она теперь понимала, что для узника знание — это большая роскошь.

То же немногое, что было известно Дженнифер, приводило ее лишь в еще бо́льшую растерянность.

Женщина сказала, что она должна подчиняться.

Но до сих пор никто ни о чем ее не просил.

Чем больше Дженнифер размышляла обо всем этом, тем более нервными становились движения ее пальцев, перебиравших шерсть плюшевого медведя. Прикосновения к этой игрушке пробуждали в ней какие-то особые чувства. Мистер Бурая Шерстка был единственным, что связывало ее нынешнее положение с той жизнью, которую она вела до момента, когда неожиданно открылась дверь грузовика и ее ударил незнакомый мужчина. Теперь же, раздетая почти донага, она находилась в помещении, которого не могла видеть. Она знала, что в нем имеется дверь. Знала, что есть туалет. И где-то поблизости — какой-то ребенок. Об этом она тоже знала. Пол был бетонный. Кровать — скрипучая. Цепь, прикрепленная к надетому на нее ошейнику, позволяла сделать шесть шагов в ту или иную сторону. В комнате было жарко.

Она была жива, и с ней был ее любимый медведь.

Окруженная тьмой, Дженнифер сделала глубокий вздох. «Ладно, Мистер Бурая Шерстка, будем отталкиваться от того, что нам известно. Только ты и я. Как, собственно, оно и было после того, как отец умер и мы с мамой остались одни».

Она не имела представления о том, сколько времени ей еще отпущено жить.

Она не знала, что ждет ее впереди.

Она не знала, какую роль она должна играть в происходящем, но в существовании некой роли, задуманной для нее похитителями, сомнений быть не могло.

Тут Дженнифер впервые задумалась о том, ищет ли ее кто-нибудь.

В тот самый момент, когда эта мысль посетила ее, ребенок издал очередной крик. Пронзительный, отчаянный вопль. Затем, как и прежде, звук смолк, и она вдвоем с медвежонком вновь оказалась в полной тишине. И хотя Дженнифер до конца этого не сознавала, звук детского плача выручил ее, отогнав самую мрачную мысль: как вообще кто-то может узнать, где искать ее?

— Включи-ка еще раз, — сказал Майкл. Он возился с главной камерой, пытаясь наладить систему автоматического слежения. — Не хочу переусердствовать, просто еще слегка улучшить…

Линда нажала какое-то сочетание клавиш.

Ребенок закричал вновь.

— Ты уверен, что она его вообще слышит?

— На все сто. Посмотри, как она вертит башкой. Все она прекрасно слышит.

Линда наклонилась к монитору, чтобы посмотреть, что показывает основная камера.

— Ты прав, — согласилась она. — Думаешь, клиенты тоже слышат?

— Уверен. Но им придется напрячь свои мозги, чтобы понять, что происходит.

На физиономии Линды появилась кривая усмешка.

— Я смотрю, тебе нравится загадывать им загадки? Не даешь им расслабиться?

— Да, это не в моем стиле, — усмехнулся в ответ Майкл.

Заложив руки за голову и потянувшись, он затем принял расслабленную позу, словно служащий какой-нибудь крупной компании после долгих часов, проведенных у экрана компьютера.

— Полагаю, им понравятся эти пронзительные вопли Номера Четыре. Такая бурная реакция делает происходящее на экране более реальным.

Парадоксальным образом Майкл презирал тех, кто смотрел шоу «Что будет дальше?». И хотя он с удовольствием получал от этих людей деньги, предоставляя взамен то, что им было нужно, он считал, что их увлечение подобной забавой свидетельствует о слабости и зависимости. Майклу казалось, что развращенная фантазия его заказчиков куда более паталогична, чем их с Линдой бизнес-проект. Среди тысяч пользователей Интернета, плативших за возможность видеть то, что передавали установленные в подвале дома веб-камеры, подавляющее большинство, по мнению Майкла, были одинокими, несчастными людьми, без какой бы то ни было личной жизни. Вот почему им не оставалось ничего другого, кроме как с головой погрузиться в сюжет, разработанный влюбленной парочкой.

Линда, в свою очередь, вообще редко задумывалась о клиентах, а если это и случалось, то ее мысли не имели ничего общего с представлениями Майкла. Она не видела в них людей, которые, движимые своими темными страстями, попадали в порочную зависимость от их с Майклом сайта. Для нее они были лишь множеством пользовательских профилей, зарегистрированных по всему миру, множеством сочетаний из пятнадцати цифр, соответствующих номерам их кредитных карт. У Линды была черта, присущая истинной бизнес-леди, — способность быстро производить сложные математические расчеты, и поэтому все учетные записи зарегистрированных на сайте пользователей связывались в ее сознании с крупными денежными суммами, хранящимися на безымянных банковских счетах, специально созданных ею для проекта «Что будет дальше?». Она не думала о том, кто там, на другой стороне земного шара, следит за развитием сюжета; ее волновали лишь вопросы бухгалтерии и то, что делает Майкл, чтобы события «Части четвертой» обрели особый драматический накал и не повторяли бы предыдущих частей.

Итак, за развитие сюжета отвечал Майкл. Линда же должна была обеспечить спрос на интернет-услугу. От того и другого в равной мере зависел успех всего предприятия. Линда была уверена, что подобные отношения и есть настоящая любовь.

В свободное время и в промежутках между съемками серий Линда любила почитывать желтую прессу, раскрывающую тайны личной жизни поп-музыкантов и кинозвезд. Она еженедельно следила за тем, кто из них с кем начал встречаться и у кого произошел разрыв с прежним партнером. Она давала волю своему воображению, пытаясь представить, что Брэд, Анджелина, Джэн или Пэрис выкинут в ближайшее время и каким образом себя скомпрометируют. Интерес к звездным схождениям и размолвкам она считала своим величайшим недостатком, но готова была простить себе эту слабость.

В течение долгого времени Линда мечтала о том дне, когда проснется знаменитой. Она думала о том, что, если бы только у людей была возможность оценить успех проекта «Что будет дальше?», о них с Майклом уже давно бы писали в журналах «Us» и «People».

Линду раздражал тот факт, что преступный характер их деятельности мешает им обоим прославиться. Она считала, что плод их с Майклом творчества гораздо важнее, нежели объект этого творчества. Они продавали людям воображаемый мир. И это само по себе стоило дороже любых денег. Они с Майклом давно уже были звездами — Линда в этом нисколько не сомневалась. Просто никто об этом не знал.

Со своей стороны, Майкл понимал, что Линда жаждет признания. И хотя он стремился сделать все для того, чтобы доставить ей максимум удовольствия, он все же предпочитал держаться в тени.

— Пора дать ей что-нибудь поесть, — сказал Майкл.

— Ты сам это сделаешь? Или пойти мне? — спросила Линда.

Майкл залез в компьютер, затем порылся в куче листков, вырванных из записной книжки. На этих листках он фиксировал все изменения первоначального сценария. Майкл был из тех, кто предпочитает тщательную подготовку. Задолго до того, как они с Линдой начали снимать «Часть четвертую», он придумал и изложил на бумаге множество возможных сюжетных ходов. Он любил составлять разнообразные планы и перечни, делал пометки на специальных карточках, называвшихся «Зритель / Видеоряд № 4». Ему нравилось сознавать, что грядущие события скрупулезно продуманы, и при этом обладал живостью ума, свойственной творческим личностям. Во время учебы в университете он посещал семинар по теории кино и написал курсовую работу, в которой анализировал фрагмент из фильма «В порту», где Ева Мари Сейнт роняет свою белую перчатку и ее поднимает Марлон Брандо. Режиссер этой картины Элайа Казан, повинуясь творческой интуиции, сделал так, что камера зафиксировала момент, которого не было в сценарии, и в результате эпизод стал классическим. «Я бы тоже так мог», — думал Майкл. Он тоже не любил следовать за сценарием и не относил себя к числу тех режиссеров, которые только и ждут, чтобы прокричать: «Стоп! Снято!» Он был гибок, ему нравилось импровизировать. Когда Майкл видел перед собой на экране, как Номер Четыре, вся в слезах, судорожно стискивает в объятиях плюшевого медвежонка, он не сомневался, что все великие кинематографисты были ничто в сравнении с ним. Ведь он создавал нечто единственное в своем роде, нечто гораздо более жизненное, захватывающее и непредсказуемое, нежели все они когда-либо могли себе вообразить.

— Давай лучше ты, — решил Майкл после некоторых размышлений. — Кажется, она все еще не отошла от испуга. Мой выход на сцену мы отложим до того момента, когда надо будет устроить ей настоящую встряску.

— Как скажешь, босс, — ответила Линда.

— Какой я, на хрен, босс? — возразил, смеясь, Майкл.

Заставив себя оторваться от компьютеров, он подошел к столу, на котором было разложено оружие. Пошарив несколько секунд взглядом, он выбрал кольт под патрон «Магнум-357». Отдав пистолет Линде, он вновь вернулся к своим бесчисленным записям, энергично перетасовал их и наконец нашел нужный листок:

— На вот, прочти.

Линда пробежала глазами написанное.

— Чудненько, — сказала она с ухмылкой и взглянула на часы. Начало первого ночи.

— Думаю, самое время для завтрака.

Линда медленно отворила дверь и вошла в полуподвальное помещение. Как и в прошлый раз, на ней был мятый защитный костюм белого цвета и черная маска-колпак с прорезями для глаз. В руках она держала поднос, наподобие тех, что можно увидеть в кафе. На подносе стояла пластиковая бутылка с водой, с которой были сорваны этикетки, и миска овсяной каши моментального приготовления — американский продукт, продающийся во всем мире. Композицию дополнял апельсин. Столовых приборов на подносе не было.

Едва заслышав звук открывающейся двери, Номер Четыре всем телом подалась вперед.

Линда встала на один из крестов, которые Майкл начертил мелом на полу, и услышала тихое жужжание: Майкл включил систему электронного наведения камеры.

— Сиди. Не двигайся, — приказала Линда.

Затем она повторила приказ по-немецки, по-французски, по-русски и по-турецки. Линда плохо знала иностранные языки, помня лишь несколько общеупотребительных фраз и ругательств, которыми она по необходимости пользовалась время от времени. Она знала, что говорит с ужасным акцентом, что, впрочем, нисколько ее не беспокоило. Ну а в английской речи она часто заменяла американизмы их британскими эквивалентами, говоря, к примеру, слово «лифт» вместо «подъемник» или «колпак» вместо «капюшон». Она, правда, не верила в то, что столь незначительные искажения привычной для нее речи смогли бы запутать опытного следователя, особенно если бы он воспользовался современными средствами распознавания голоса. Но, как уверял ее Майкл, вероятность того, что в полиции найдется сотрудник, настолько дотошный, чтобы ломать себе голову, пытаясь их вычислить, практически сводилась к нулю. Майкл — вечный студент — тщательно изучил все сомнительные с юридической точки зрения моменты, связанные с их бизнесом, и пришел к выводу, что ни у одного сыскного агентства не хватит терпения, чтобы распутать этот клубок.

То, чем они занимались, было с правовой точки зрения слишком неоднозначно. Так думала Линда.

— Поверни голову, будто смотришь прямо перед собой. Руки по швам.

Линда вновь повторила приказ на нескольких языках, порой используя слова разных языков в одной фразе. Она знала, что делает ошибки, но кому какая разница?

— Я поставлю тебе на колени поднос. После того как я дам сигнал, можешь есть.

Линда увидела, что Номер Четыре кивнула.

Она подошла к кровати и опустила поднос Дженнифер на колени. Некоторое время Линда молча стояла рядом, наблюдая за девочкой. Она заметила, что все тело Номера Четыре начинает подрагивать от пронизывающих его мелких спазмов. «Она, должно быть, сильно мучится», — подумала женщина. Впрочем, за исключением этих непроизвольных подергиваний, Номер Четыре ничем не выдавала своего состояния, молча и послушно выполняя все требования похитительницы.

— Ладно. Теперь можешь есть, — разрешила Линда.

Она проверила, не закрывает ли собой какую-нибудь из камер. Линда знала, что клиенты будут поражены зрелищем этого элементарного процесса — кормления Номера Четыре. Именно благодаря подобным моментам их интернет-трансляции были столь привлекательны. Майкл и Линда превращали наиболее примитивные, повседневные действия человека в нечто особенное, исключительное. Когда любой прием пищи мог стать для Номера Четыре последним, эта простая обыденная процедура приобретала особенный смысл. Понимая это, зритель втягивался в происходящее, словно лично присутствуя в комнате. Полная неизвестность, окружавшая судьбу Номера Четыре, придавала самым банальным ее поступкам характер интриги.

Линда считала, что именно в этом состоит гениальность их с Майклом идеи.

Она наблюдала, как Номер Четыре поднесла руки к подносу, как нащупала миску, апельсин и бутылку с водой. Прежде всего девочка принялась за воду, с жадностью делая большие глотки из бутылки. «Как бы она от этого не заболела», — подумала Линда, но вслух ничего не сказала. Тут Номер Четыре внезапно прервалась, словно сообразив, что надо оставить немного воды, чтобы запить пищу. Оторвавшись от бутылки, девушка перешла к миске с овсянкой. Сначала она помедлила в нерешительности, затем пошарила руками по поверхности подноса в поисках ложки или вилки. Ничего не найдя, она сделала движение губами, словно собираясь задать вопрос, но сразу же осеклась.

«Схватывает на лету, — пронеслось в голове у Линды. — Молодец».

Номер Четыре поднесла миску ко рту и начала выковыривать из нее языком овсянку. Сперва она лишь осторожно коснулась еды, но, узнав знакомый вкус, стала с жадностью поглощать кашу, тщательно вылизав миску в конце.

«Как трогательно, — заметила про себя Линда. — Зрителям очень понравится».

Она все еще продолжала стоять рядом с кроватью. Но как только Номер Четыре начала счищать кожуру с апельсина, Линда медленно извлекла из кармана револьвер. Она старалась согласовать свои движения с действиями Номера Четыре, так чтобы пистолет появился на экране в тот самый момент, когда девочка вонзит зубы в мякоть апельсина.

Когда Номер Четыре поднесла апельсин ко рту, Линда подняла руку, в которой держала оружие. Она наблюдала, как сок начинает стекать у девочки по подбородку.

Затем Линда положила палец на курок и сняла пистолет с предохранителя.

Услышав металлический щелчок, девочка, собравшаяся было надкусить апельсин, замерла.

«Она не знает, отчего бывает такой звук, — подумала Линда, — но она должна понимать, что он несет в себе смертельную опасность».

Звук взводимого курка привел Номер Четыре в оцепенение. Апельсин застыл всего в нескольких дюймах от ее губ. Она дрожала всем телом.

Линда сделала шаг вперед и поднесла ствол пистолета к самому лицу девушки, чуть-чуть не касаясь черной маски, скрывавшей ее глаза. Помедлив несколько секунд, она с силой прижала ствол к переносице Номера Четыре.

«Запах оружейной смазки, давление тяжелого металлического ствола — эти ощущения подскажут ей, что это за предмет», — решила Линда.

Стоя рядом с девушкой, она слышала, как рыдания клокочут у жертвы в груди. Тело Номера Четыре, казалось, готово было взорваться от напряжения. Тем не менее бедняжка не двигалась и не издавала ни звука.

— Бах! — шепнула Линда тихо, но так, чтобы микрофон смог зафиксировать ее голос.

Неспешным движением руки она вновь поставила пистолет на предохранитель. Намеренно растягивая каждое действие, Линда отстранила оружие от лица девушки и убрала его обратно в карман.

— Завтрак окончен! — объявила она бодрым голосом.

Затем забрала несъеденный апельсин из рук девочки и подняла поднос у нее с колен. Линда увидела, что Номер Четыре вновь с головы до пят трясется в конвульсиях: хотелось бы, чтобы камеры запечатлели эти телодвижения. «На истерику у нас спрос хороший», — подумала Линда.

Идя по бетонному полу так, чтобы шаги ее производили как можно меньше шума, Линда вышла из помещения, оставив Номер Четыре одну на кровати.

Наверху, в аппаратной, Майкл надрывался от хохота. На экране светилась панель интерактивной системы ответа. «Масса отзывов, масса мнений». Майкл знал, что позже нужно будет подробно их все изучить. Особенно большое внимание он уделял просмотру чатов в разделе, специально созданном для обсуждения «Части четвертой».

Линда глубоко и с наслаждением вздохнула, сорвав с себя маску и прикрыв глаза. «Я настоящая актриса», — с уверенностью думала она.

Ни Линда, только что покинувшая подвальную комнату, ни Майкл, сидевший наверху в окружении мониторов, не обратили внимания на то, что произошло дальше. Это заметили лишь некоторые пользователи их сайта, намертво прилипшие к своим мониторам. Услышав стук закрывающейся двери и поняв, что она вновь одна в помещении, Номер Четыре рухнула на кровать. Она крепко обняла потертую плюшевую игрушку, прижав мордочку медвежонка к ямке между своими маленькими грудями, гладя его по голове, как ребенка, и что-то тихо ему нашептывая. Никто из зрителей не смог бы понять, что именно она говорила своему плюшевому другу, хотя некоторые были настолько прозорливы, что сообразили: девочка повторяет одну и ту же фразу. Но конечно, никому не приходило в голову, какую именно фразу она твердит, словно заклинание: «Меня зовут Дженнифер меня зовут Дженнифер меня зовут Дженнифер меня зовут Дженнифер».

Глава 18

Адриан Томас организовал для инспектора Коллинз что-то вроде следственного эксперимента: он даже перегнал машину на то самое место, где она была припаркована в вечер, когда пропала Дженнифер, и остался сидеть за рулем, чтобы показать, с какой именно точки все видел. Терри с некоторым сомнением наблюдала за пожилым профессором и прохаживалась взад-вперед по тротуару. Она даже позволяла себе иногда отвлечься на то, чтобы сбросить попадавшиеся под ногами камешки с пешеходной дорожки на газон. Увидев, что профессор Томас наконец перестал суетиться, она вежливо уточнила:

— Значит, именно здесь вы припарковались в тот вечер, когда все случилось?

Адриан молча кивнул. Он понимал, что отвлекать сейчас инспектора лишними разговорами не нужно: было видно, как Терри оценивает дистанции и освещенность места происшествия, мысленно перенося время действия на поздний, уже темный вечер.

— Не видит она, понимаешь? Не ви-дит, — заявил Адриану Брайан.

Брат профессора сидел рядом с ним в машине на переднем пассажирском сиденье. Он тоже внимательно смотрел на то место, где несколько дней назад резко затормозил белый фургон и откуда после короткой остановки он, с визгом шин, унесся прочь.

— Что ты имеешь в виду? — шепотом спросил Адриан.

— Что слышал, — буркнул Брайан, явно недовольный недогадливостью старшего брата. — Она словно не позволяет себе поверить в случившееся, не хочет нарисовать в своем воображении картину этого преступления. По крайней мере, пока не хочет. Она слушает тебя, смотрит на это место, но мысленно пытается убедить себя в том, что ничего не было. Так что теперь, братишка, твой выход. Давай, вперед! Убеди ее, заставь ее сделать следующий шаг. Нужно будет рассуждать логично, и ты это умеешь. Нужно быть убедительным — и на твоей стороне огромный опыт преподавания. Давай, Адри, приступай.

— Но ведь…

— Твоя задача сделать так, чтобы она увидела то, что ты видел в тот вечер. Реконструировать картину преступления. Именно с этого начинают работу все следователи. Правда, если прямо спросить их об этом, они ни за что не признаются: очень уж эти ребята боятся, что стороннему наблюдателю их методика покажется как минимум странной, а то и вовсе граничащей с безумием. Хотя фактически они просто пытаются представить себе все так, словно сами были на месте преступления в тот момент, когда оно происходило, и видели все в мельчайших деталях. Чем более полной и точной оказывается эта мысленно восстановленная картина, тем больше вероятность того, что следующий шаг в ходе расследования будет сделан в нужном направлении.

Брайан опять был одет в свою полевую форму. Он задрал ноги и положил грязные, изрядно потертые армейские ботинки на приборную панель автомобиля, так что ребристые подошвы оказались почти перед лицом Адриана. Сам же Брайан при этом откинулся на спинку сиденья и закурил. Молодой Брайан, Брайан в зрелом возрасте, мертвый Брайан… «Да, — подумал вдруг Адриан, — мой покойный брат не просто привидение, а какая-то галлюцинация-хамелеон». Призраку Брайана действительно были подвластны самые разные перевоплощения: казалось, он является то прямиком из Вьетнама, а то и с Уолл-стрит. Впрочем, точно так же могли себя вести и Касси, и Томми, и любой другой человек из прошлого, который надумал бы явиться к Адриану — в его недолгое, с каждым днем убывающее настоящее. Профессор сделал глубокий вдох, и ему в нос ударил обжигающе-горький табачный дым, смешанный с кисловатым душным запахом жарких, вечно влажных тропических джунглей. «И куда только подевалась свежесть ранней весны в Новой Англии?» — подумал Адриан и в следующую же секунду понял, что прохлада сменилась удушающей жарой лишь для него одного.

— Почему больше никто ничего не видел? — спросила Терри Коллинз.

Адриан не был уверен в том, что вопрос был обращен именно к нему и что инспектор ждет ответа от него лично: слишком уж с отсутствующим видом были произнесены эти слова, слишком тихо и слишком спокойно.

— Я, конечно, наверняка не знаю, — осторожно сказал Адриан, — но посудите сами: люди возвращаются домой с работы. Чего они хотят? Спокойно поужинать, пообщаться с родными. Они закрывают за собой входную дверь, оставляя за порогом прошедший день и все проблемы, касающиеся внешнего мира. Ну кто, спрашивается, смотрит в окно в это время? Кому придет в голову, что именно сейчас, прямо у них под окнами может произойти преступление? Уверяю вас, инспектор, таких людей наберется очень и очень немного. Люди склонны действовать по привычным схемам, им комфортнее там, где все знакомо, где ничто не выходит за рамки нормы — как они ее понимают. Именно к этим схемам и нормам люди стремятся, возвращаясь домой с работы. Вот почему никто не станет выглядывать в окно и уж тем более высматривать, не происходит ли на улице чего-то необычного. Уверяю вас, что, появись в окрестных кварталах единорог и проплутай он целый вечер по нашим улицам, он с огромной долей вероятности остался бы незамеченным. Если же кто-нибудь и увидел бы это сказочное чудо природы, то, скорее всего, не обратил бы на него внимания.

Договорив эти слова, Адриан на мгновение зажмурился. В этот момент ему очень не хотелось, чтобы воображение сыграло с ним очередную шутку, пустив легкой рысцой по улице белоснежного сказочного единорога, который — в полном соответствии с предсказаниями его лечащего врача — остался бы невидим для всех, кроме него самого.

— Должен же был кто-нибудь что-то заметить, — продолжала рассуждать Терри, словно не расслышав того, что сказал ей профессор Томас.

Это заставило Адриана насторожиться: вот еще не хватало! «Неужели я не могу контролировать себя настолько, что не знаю наверняка, произнес ли я что-то вслух или только подумал об этом».

— Так уж получилось, инспектор, — сказал он. — Никто ничего не видел, кроме меня.

Инспектор Коллинз обернулась в его сторону. «Отлично, — подумал профессор, — по крайней мере это она услышала».

— Ладно… И что же нам теперь делать? — спросила Терри.

Инспектор Коллинз прекрасно понимала, что отвечать на этот вопрос придется ей, а не пожилому профессору. При этом она внимательно наблюдала, как он повернул голову в сторону пассажирского сиденья и затем, как-то неловко поерзав на своем, стал выбираться из автомобиля, по-прежнему глядя не на собеседницу, а куда-то в сторону. Почему-то ей вспомнилось, как она беседовала с шизофреником в стадии обострения. Тот человек постоянно менял тему разговора, ему мерещились какие-то звуки, но терпение и такт, проявленные инспектором Коллинз, сделали свое дело: в конце концов она получила всю нужную информацию — пусть и не слишком связное, но достаточно полное описание недавнего ограбления, которое произошло у несчастного на глазах. Кроме того, ей не раз и не два приходилось беседовать со студентами, которые вроде бы оказались свидетелями чего-то «нехорошего», но не были уверены, что именно им довелось увидеть или услышать. Слишком много наркотиков. Слишком много выпивки. Ну и прочих факторов, снижающих способность замечать и анализировать происходящее. Терри прекрасно чувствовала, что профессор Томас ведет беседу иначе — не как шизофреник и не как пьяный студент. Тем не менее в поведении этих людей она чувствовала что-то общее, отчего ей становилось как-то не по себе. Она не могла не заметить, что профессор Томас не просто стар, но и, по всей видимости, тяжело болен. Ощущение было такое, словно он становится тоньше и легче, бледнее и словно прозрачнее с каждой секундой. Терри даже поймала себя на мысли, что нужно выяснить у старого профессора все известные ему подробности дела как можно скорее, пока он не исчез, не растаял, не превратился в зыбкую, бесформенную тень.

Чтобы вернуться обратно, в прохладный весенний день, Адриан сделал глубокий вдох, стараясь набрать в легкие не сигаретный дым и удушье джунглей, а свежий воздух, который по-прежнему заполнял все пространство вокруг автомобиля.

Брайан шепотом продолжал инструктировать старшего брата.

— Пойми, это самое важное. Слышишь, Адри: не упусти ее, не дай ей уйти, не дай усомниться в твоих словах. Без нее ты Дженнифер не найдешь. У тебя просто сил не хватит. Так что давай действуй! И постарайся не напугать ее своими странностями. Если она поймет, что у тебя проблемы с головой, — пиши пропало.

— Видите ли, инспектор, я так понимаю, что загадку нам подкинули не из легких. — Адриан произнес эти слова как мог спокойно и вместе с тем уверенно. — Если то, что я видел, действительно похищение, а я в этом практически уверен, то, как я понимаю, мы столкнулись с весьма редким в наших краях преступлением.

— Молодец, — прошептал Брайан из машины.

— Ну, допустим. — В голосе Терри по-прежнему было больше сомнения, чем доверия. — И что вы по этому поводу скажете?

— Такого рода происшествия случаются у нас настолько редко, что их можно назвать случайными. Я же, как и все профессиональные психологи, терпеть не могу слова «случайность». Обычно к этому термину прибегают в тех случаях, когда не могут найти здравого объяснения. Поймите, я всю жизнь — как ученый и как преподаватель — доказывал, что в человеческом поведении практически не бывает случайностей. Если постепенно, кирпичик за кирпичиком, разбирать стену непонимания, стоящую между вами и исследуемым поступком или явлением, то в конце концов вы доберетесь до истины, которая заключается в том, что любое событие предсказуемо, мотивировано и в какой-то мере неизбежно. Если попытаться сформулировать эту идею совсем коротко, можно выразить ее одной фразой: во всем, что происходит, есть какой-то смысл.

Давайте я приведу вам пример. Человек планирует некую поездку и покупает билет на самолет. По какому-то еще неведомому нам стечению обстоятельств именно этот самолет захватывают террористы и врезаются на нем в южную башню Всемирного торгового центра. Разумеется, мы вполне можем списать этот случай на элементарное невезение: ну какого, спрашивается, черта нужно было покупать билет именно на этот день и на этот рейс? Впрочем, тут наше исследование и закончится. Если же подойти к этой трагедии с другой стороны, то придется признать, что в любом совпадении, в любом ходе развития событий есть некий смысл. Если не вдаваться в подробности, то можно, по крайней мере, предположить, что кто-то обязательно должен быть где-то. Нашему воображаемому объекту исследования нужно было быть дома, или на работе, или в командировке, или, может быть, в дороге. При таком подходе его местонахождение в данный момент времени в самолете уже кажется не фантастически невероятным, а более чем допустимым. Шансы на то, что человек, стоявший в очереди на посадку прямо за ним, окажется террористом-смертником, несомненно, выражаются невероятно малыми, но вместе с тем вполне измеримыми величинами. Я настаиваю на том, что практически все, даже самые невероятные, совпадения можно как-то объяснить и, соответственно, предсказать дальнейший ход развития событий.

Терри в удивлении даже отступила на шаг назад, после чего произнесла нечто, отдаленно напоминающее комплимент:

— Профессор, вы говорите так, словно читаете доклад или лекцию.

— Отлично, — раздался за спиной у Адриана ободряющий шепот брата. — Давай хватай ее тепленькой.

— Ну что ж, в некотором роде это действительно можно считать лекцией. Я только хотел обратить ваше внимание на то, что, с моей точки зрения, единственная возможность найти Дженнифер живой заключается в том, чтобы начать расследование, исходя из моей территории, то есть применяя мои знания о человеческой психологии.

— Правильно, — продолжал комментировать Брайан. — Это предложение не может не заинтересовать ее.

Инспектор Коллинз замолчала и явно о чем-то задумалась. Судя по всему, она осмысливала то, что сказал пожилой профессор. В наступившей тишине голос Брайана зазвучал особенно громко и отчетливо. Адриан представил себе, что, должно быть, именно с такими интонациями брат отдавал приказы на войне или, словно клещами, вытягивал в суде информацию из свидетеля, не горевшего желанием сотрудничать ни со следствием, ни с присяжными.

— Давай, братишка, соображай, — торопил Брайан. — Вспомни, что тебе говорил Томми.

Адриан немного растерялся. Он чуть было не повернулся к Брайану и не спросил его вслух: «О чем ты? О том, что сказал Томми перед взрывом?» Впрочем, в ту же секунду он отчетливо вспомнил слова сына: «Отец, главное — уметь видеть, а ты это умеешь».

— Понимаете ли, инспектор, тут дело такое: если мы с вами признаемся себе в том, что Дженнифер, очень вероятно, стала случайной жертвой неизвестного садиста, и не предпримем решительных действий, то нам останется только спокойненько разойтись по домам и посидеть некоторое время сложа руки, дожидаясь, пока труп или, скорее, едва узнаваемые останки девочки не всплывут где-нибудь в реке или не обнаружатся на обочине дороги. Это может случиться через неделю, через месяц, на следующий год или вообще лет через десять. Перспектива вырисовывается безрадостная. Ведь совершенно очевидно, что Дженнифер похитили не ради выкупа: в противном случае преступники уже вышли бы на контакт с ее матерью. Не менее очевидно, что речь идет не о внутрисемейном похищении: во-первых, Дженнифер уже не бессловесное дитя и родственникам вряд ли удалось бы удержать ее взаперти против воли, а во-вторых, судя по всему, отношения ее матери с родственниками Дженнифер по линии отца не были настолько конфликтными. Еще одну возможную версию вы сами озвучили и сами же, кажется, для себя отмели. Я имею в виду похищение с целью доставить неприятности отчиму Дженнифер, Скотту Весту. Мне, по правде говоря, это и в голову не пришло, и я немало удивился высказанному вами предположению и порадовался вашей проницательности. По крайней мере, «прощупать» эту версию нужно было обязательно. Тем не менее мы оба прекрасно понимаем, что никто из потенциальных недоброжелателей Веста не стал бы похищать его падчерицу, не известив его об этом тем или иным способом. Итак, перебрав все очевидные версии, мы можем признаться себе в том, что остается единственный вариант: Дженнифер похитили ради чего-то иного. Надеяться мы можем лишь на то, что похититель не был банальным насильником, который, поиздевавшись над девочкой, убил ее и выбросил труп в каком-нибудь безлюдном месте. Возможно, преступники похитили Дженнифер с какой-то особой, не очевидной для нас целью. С какой именно — это мы с вами и должны попытаться выяснить, ибо только тогда у нас появится шанс найти ее. Я имею в виду — найти живой.

Адриан поймал себя на том, что говорит, с одной стороны, достаточно убедительно, а с другой — несколько сбивчиво.

— Понимаете, инспектор, эта девочка… она кому-то для чего-то очень нужна. Все остальные толкования случившегося будут для нас бесполезными, потому что в любом ином случае мы будем вынуждены сделать болезненный для нас, но неопровержимый вывод: Дженнифер уже мертва. Таким образом, рассматривать какую бы то ни было иную версию не имеет смысла. Это будет просто пустой тратой времени. Нужно понять, зачем этот человек или люди — возможно, их несколько — пошли на это преступление, что они задумали, зачем им понадобилась эта девочка, причем понадобилась именно живой, а не мертвой.

— Ну ты даешь, нельзя же так напрямик, — раздался прямо над ухом профессора недовольный голос брата.

От неожиданности Адриан Томас даже поморщился.

Терри казалось, что она сходит с ума вслед за своим собеседником. В том, что этот старикан слегка помешался или даже окончательно выжил из ума, у нее уже почти не оставалось сомнений. Слишком уж ярко горели у него глаза, слишком очевидно дрожали руки, так, словно через них пропускали электрический ток. В общем, не будучи медиком, инспектор Коллинз, конечно, не могла поставить ему точный диагноз, но болезненность его состояния была совершенно очевидна. Впрочем, сама Терри едва ли чувствовала себя лучше: сказывались и усталость, и отсутствие иных, сколько-нибудь убедительных объяснений исчезновения Дженнифер. Инспектор вдруг поймала себя на том, что втайне надеется: вот сейчас, в этот самый миг, из-за ближайшего угла с визгом шин вырулит белый фургон, из которого кто-то невидимый вытолкнет на тротуар пропавшую Дженнифер. Пусть в синяках и ссадинах, пусть даже пострадавшую от сексуального насилия — не важно. Главное, чтобы она оказалась жива. Ну а с последствиями физических издевательств и психологической травмы, как подсказывал опыт инспектора Коллинз, рано или поздно справляются совместными усилиями материнская любовь, помощь профессионального психолога и болеутоляющие и успокоительные лекарства. Главное — чтобы девочка была жива.

Терри даже не заметила, как стемнело. В свете уличного фонаря профессор Томас показался ей похожим на большую странную птицу, которая почему-то не летала в воздухе, а сидела на одном месте, оседлав, словно жердочку, свою тщательно продуманную версию.

«В конце концов, другого выбора у меня нет», — подумала Терри Коллинз и сказала:

— Ну хорошо. Я готова вас выслушать.

Несколько секунд оба молчали, затем Адриан кивнул и жестом пригласил инспектора зайти в дом. Он и сам с трудом верил в то, что произошло, — в то, что эта женщина действительно согласна выслушать его точку зрения. Кроме того, он немного растерялся, потому что на самом деле его так называемая лекция вовсе не была подготовлена должным образом: он и сам не знал, что именно собирается говорить.

— Чувствуешь, свежим ветерком потянуло? — не без удовольствия прошептал вслед брату Брайан. — По-моему, это хороший знак. Похоже, у Дженнифер появился шанс.

Адриан открыл дверь в дом и пропустил инспектора Коллинз вперед. Сам он немного замешкался на пороге, по-прежнему придерживая дверь, словно дожидаясь, пока за гостьей в дом зайдет и Брайан. К сожалению для профессора, покойный брат остался на ступеньках крыльца в паре шагов от двери. При этом Брайан сказал:

— Ты уж извини. Мне сейчас туда нельзя.

Эти слова он произнес таким тоном, словно озвучил какую-то очевидную, всем известную истину.

Адриан не смог скрыть своего удивления, и брат, заметив это, добавил:

— Адри, галлюцинации тоже живут по определенным правилам. Разумеется, иногда эти правила меняются под воздействием внешних обстоятельств — а для нас внешними являются как раз те изменения, которые, с твоей точки зрения, происходят внутри тебя. Но в общем и целом мы стараемся соблюдать установленные рамки.

Адриан кивнул. Такое объяснение его вполне устроило и, более того, показалось совершенно логичным. Почему — этого он и сам объяснить не смог бы.

— Дальше будешь действовать один, по крайней мере некоторое время. — Брайан по-военному четко отдавал последние распоряжения. — В человеческой психике и поведении ты разбираешься лучше, чем кто бы то ни было. Девиантное поведение и склонность к совершению преступлений — для тебя это не темный лес и не китайская грамота. Кроме того, твой приятель — я имею в виду того парня из университета, который снабдил тебя книгами о серийных убийцах и маньяках, — навел тебя на тот единственный след, который, несмотря на все трудности, может быть, и приведет нас к успеху. Следующий ход — твой. Ты должен приложить все усилия для того, чтобы убедить инспектора в обоснованности своих подозрений. Давай, братишка, вперед!

— Но я не знаю, получится ли у меня…

В это мгновение до его слуха донесся откуда-то из пустоты голос покойной жены: «У тебя все получится, дорогой, обязательно получится…» Голос Касси звучал настолько уверенно, что приободрился даже Брайан, похоже, услышавший эти слова. Провожая Адриана взглядом, он вскинул сжатую в кулак руку в ободряющем жесте.

— Сюда проходить? — спросила Терри Коллинз замешкавшегося в дверях Адриана.

Профессор Томас отвлекся от беседы с собственными галлюцинациями и сказал:

— Да-да, направо, пожалуйста. Проходите в гостиную. Хотите кофе? — Эти слова он произнес машинально, не задумываясь над их смыслом.

В следующую секунду он вдруг осознал, что кофе у него, скорее всего, нет, да и как его готовить, он толком не знает. Сбитый с толку, Адриан даже нерешительно потоптался несколько секунд в прихожей, словно забыв, где у него в доме кухня, а где гостиная. Наконец он взял себя в руки и напомнил себе, что прожил здесь много лет и что прекрасно осведомлен о планировке дома. Итак, кухня — за столовой, не доходя лестницы, под которой находится дверь в гостевой санузел. Лестница ведет на второй этаж — туда, где находятся спальня и кабинет. Все как обычно, все на своих местах — там, где и должно быть.

Терри Коллинз покачала головой и сказала:

— Нет, спасибо. Давайте лучше сразу к делу.

С этими словами инспектор вошла в гостиную. Книги были повсюду. Не только в шкафах и на стеллажах, но и на столе, на креслах и даже на полу. Разбавлено это «книжное царство» было чашками с недоеденными засохшими мюсли и свернувшимся молоком, а также грязными тарелками с остатками еды и валявшимися тут и там столовыми приборами. Многочисленные бумажки-самоклейки с разными напоминаниями «украшали» комнату, как разноцветные праздничные флажки — боевой корабль. В углу мерцал работающий телевизор: какой-то спортивный канал, звук выключен. Ко всему прочему в гостиной было довольно душно. «Полный беспорядок, — без особых эмоций отметила про себя Терри, но тотчас же поправилась: — Ну, или почти полный». Действительно, гостиная не была настолько запущена, чтобы ее нельзя было привести в порядок одной хорошей уборкой. Пара часов, может быть, полдня работы — и здесь воцарятся чистота и уют. С точки зрения матери двоих детей, это помещение (а судя по всему — и весь дом) находилось в том состоянии, в которое приводят любое жилище дети младшего школьного возраста, подростки и старики. Разница заключается только в том, при помощи каких именно предметов порядок в доме быстро сменяется на кавардак. В одном случае это, скорее, игрушки и не убранная в шкаф одежда, а в другом — книги и бумажки со всякого рода записками. «В общем, — подумала Терри, — что старый, что малый: ни детям, ни старикам не свойственно особо задумываться о поддержании порядка».

— Вы уж извините меня за беспорядок, — сказал Адриан, заходя в гостиную. — Я в последние годы один живу… как-то руки не доходят…

— Не волнуйтесь. У меня двое детей, — успокоила Терри, — так что беспорядком меня смутить трудно.

Инспектор решительно сдвинула с одного из кресел какие-то бумаги и села на освободившееся место. При этом она успела наметанным взглядом рассмотреть, что это за бумаги: поверх нескольких номеров «Бостон глоуб» примерно трехнедельной давности лежали какие-то справки, заключения и рецепты, явно полученные в медицинском учреждении. Некоторые из них были заполнены не до конца. Терри попыталась разглядеть, что именно там написано, но за секунды, имевшиеся в ее распоряжении, сделать это ей не удалось.

— Ну хорошо, — сказала она. — Расскажите, что, по вашему мнению, мы можем сделать.

Адриан, в свою очередь, также переложил пачку книг на пол и опустился в освободившееся кресло. Только что он чувствовал себя вполне уверенно, ободренный словами брата и жены, но теперь, оставшись один на один с инспектором, опять начал смущаться и сомневаться в убедительности своих доводов. Он и сам понимал, что его голос звучит очень робко и нерешительно.

— Видите ли, инспектор… Я бы очень хотел, чтобы она осталась жива. Я имею в виду Дженнифер… Понимаете, она… я бы хотел…

Терри энергично подняла в воздух руку и, поймав очередную паузу в словах собеседника, сказала:

— Хотеть — это одно дело, быть способным сделать что-то — другое. К сожалению, наши желания далеко не всегда совпадают с нашими возможностями.

Адриан кивнул в знак согласия и продолжил говорить:

— Просто для меня это очень важно. Я считаю себя обязанным найти ее. Вы поймите, я человек старый, мне жить осталось совсем недолго, а она… У нее вся жизнь впереди. Пусть она и настрадалась больше, чем нужно, пусть ей даже пришлось пережить что-то жуткое… Мы все равно не можем допустить, чтобы эта едва начавшаяся жизнь оборвалась так рано…

— Я вас прекрасно понимаю, — заметила Терри, — но все это общие слова и прописные истины. К работе инспектора полиции эти материи не имеют ни малейшего отношения.

Адриану было не по себе. Он вдруг понял, что никогда раньше ему не доводилось иметь дело с полицией. После самоубийства Брайана соответствующий отдел нью-йоркской полиции сработал быстро и профессионально. Никто не мучил родственников лишними расспросами, все должностные лица были предельно корректны и даже тактичны. Впрочем, в том случае требовалось лишь формальное расследование: все было очевидно. Когда Касси попала в аварию, с Адрианом связался прибывший на место патрульный полицейский, который тоже был не только профессионально вежлив, но и оказался человеком заботливым и способным сопереживать чужому горю. С Томми все получилось еще проще: неожиданно раздался звонок и представитель Управления по связям с общественностью Министерства обороны сообщил Адриану о том, что случилось с его сыном. Родственники были проинформированы в общих чертах о том, как погиб молодой журналист, а затем им сообщили о дате и времени прибытия специального авиарейса, который доставит на родину гроб с телом покойного. Адриан прикрыл глаза и в наступившей темноте услышал множество зазвучавших одновременно голосов. Ощущение было такое, словно несколько человек именно в эту секунду решили во что бы то ни стало докричаться до него, не задумываясь о том, что в этой какофонии он может расслышать лишь отдельные слова и обрывки фраз.

— Профессор, вам нехорошо?

Адриан Томас открыл глаза:

— Нет-нет, инспектор, прошу прощения…

— У меня возникло ощущение, что вы словно выпали из разговора. Вы как будто были мысленно где-то далеко. По правде говоря, я испугалась, что вы можете потерять сознание.

— Неужели я так выглядел?

— Да.

Адриан изучающе посмотрел на инспектора и осторожно задал очень болезненный для себя вопрос:

— Как долго это продолжалось?

— Я думаю, больше минуты. Может быть, две.

Это показалось Адриану невероятным. Он пребывал в полной уверенности, что прикрыл глаза на секунду-другую, не больше.

— И все-таки, профессор, вы действительно хорошо себя чувствуете? — вновь обратилась к нему Терри.

При этом она изо всех сил старалась сменить сухой профессиональный тон на более мягкий, свойственный скорее заботливой матери, склонившейся над кроватью заболевшего ребенка.

— Не волнуйтесь, все нормально.

— Если честно, то, глядя на вас, я бы так не сказала. Это, конечно, не мое дело, но…

— Просто мне недавно прописали новые лекарства и организм еще до конца не привык к ним.

В глубине души профессор Томас прекрасно понимал, что инспектор Коллинз вряд ли поверит этому на ходу придуманному объяснению.

— Может быть, вам следовало бы поговорить с врачом? Позвольте напомнить, что такие симптомы могут представлять опасность не только для вас, но и для окружающих. Вдруг нечто подобное случится с вами, когда вы будете сидеть за рулем? А если…

Адриан позволил себе перебить собеседницу:

— Извините, давайте вернемся к нашему разговору. Дайте мне собраться с мыслями… На чем я остановился?

— Мы говорили о Дженнифер… О Дженнифер и о том, почему…

— Ну да, конечно, о Дженнифер. Так вот, инспектор, я вам скажу начистоту: практически все версии, все сценарии этого исчезновения, которые только придут на ум вам или мне, можно представить в виде довольно сложных уравнений, которые при решении сводятся к простому и одинаковому во всех случаях ответу: икс равно смерть. Таким образом, с чисто научной точки зрения я не вижу особого смысла в том, чтобы пытаться распутать все эти версии или даже, не распыляя силы, ограничиться теми вариантами, которые обещают самый скорый формальный успех. Если добавить к этому еще и эмоциональную составляющую, то мне, по правде говоря, не хотелось бы искать решение задачи, самый страшный вариант ответа на которую известен заранее. Я предлагаю попробовать взглянуть на проблему с другой стороны. Давайте, исходя из заданных условий, попытаемся сформулировать уравнение, в котором искомая переменная икс равнялась бы слову «жизнь».

— В общем-то, этого я от вас и жду.

— Ну конечно. Итак, в этой задаче нам «дано»… То есть что нам известно.

Адриан вновь замолчал, пытаясь сформулировать в нескольких словах то немногое, что ему в самом деле известно. Он заметил, что Терри Коллинз в этот момент уже не смотрит по сторонам, а сидит, чуть подавшись вперед, и, похоже, не без интереса ждет, что он скажет. Он почувствовал, как что-то теплое прижалось к его боку и как ему на плечи легла приятная необременительная тяжесть. Он хотел было оглянуться, но сдержался: не надо лишний раз пугать инспектора своими странностями, а что это за тепло и тяжесть — он и так прекрасно знал. В следующую секунду у Адриана Томаса прямо над ухом раздался шепот покойной жены: «Объясни ей, что дело не в Дженнифер… Не в том, кто именно пропал, а в том — какой человек пропал. Какая она, эта девочка. Постарайся объяснить ей это».

Адриан, собравшись с мыслями, взялся за дело:

— Видите ли, инспектор, у меня сложилось впечатление, что в нашем случае речь идет о том типе преступлений, которые совершаются не в отношении того или иного конкретного человека, а в отношении определенного типа людей.

Терри машинально закрыла и отложила в сторону свой блокнот. От нее не ускользнули странные движения профессора, который как-то неловко поерзал в кресле, будто что-то невидимое не сильно, но вполне ощутимо надавило на него сбоку и сверху. Впрочем, сути дела это не меняло: в том, что говорил этот странный старик, явно был смысл.

— Итак, нам известно следующее: шестнадцатилетняя девочка бесследно исчезла, и у нас есть все основания предполагать, что ее похитили. Произошло это на соседнем перекрестке, буквально в двух шагах от ее дома. Далее: все, что нам известно о самой Дженнифер и ее семье, не имеет никакого отношения к делу. Если я не прав, поправьте меня. Следующее: что нам нужно выяснить? Я бы сформулировал это так: зачем она кому-то понадобилась? Или, еще точнее, — зачем кому-то понадобился человек именно этого типа? Неплохо было бы попытаться понять, почему эти люди приехали за своей жертвой именно сюда, в ближайшие к этому дому кварталы. Ну и последнее — мы должны понять, почему, увидев Дженнифер, они захотели похитить именно ее. Да, кстати, в раздел «дано» нужно внести еще одно уточняющее условие: мы исходим из того, что преступление было совершено парой — мужчиной и женщиной. Таким образом, задача не то чтобы упрощается, но, по крайней мере, сектор поисков резко сужается.

К сожалению, я вынужден сделать вывод, что мы, судя по всему, имеем дело с очень редким и специфическим типом преступлений, которые, повторюсь, к моему еще большему сожалению, чаще всего заканчиваются весьма неблагоприятно для жертвы. Говоря коротко и начистоту, в таких случаях похищенного человека обычно рано или поздно убивают.

Голос Адриана вновь звучал сильно и уверенно. Эту властную, чуть покровительственную манеру говорить он приобрел в результате бессчетного количества часов, проведенных за кафедрой. Подобные выступления перед студентами в учебных аудиториях или коллегами на конференциях были для профессора столь же привычным и любимым делом, как чтение столь горячо любимой поэзии — например, сонетов Шекспира или стихотворений Фроста. Адриан Томас почувствовал себя гораздо лучше: впервые за много дней он ощутил, как какая-то часть его личности, вроде бы безвозвратно утерянная, вновь возвращается к нему, пусть и на время.

— Но если в таких ситуациях жертву все равно убивают…

— Спешу внести одно уточнение: я хотел сказать, что жертву непременно убивают, но происходит это не сразу. Я не случайно сказал: рано или поздно.

— Но ведь…

— Мы просто должны помешать преступникам. Найти их раньше, чем они решат избавиться от уже ненужной им жертвы.

— Но как…

— А здесь, инспектор, у нас особого выбора нет. Шанс на успех существует только в том случае, если девочку похитили не для того, чтобы убить ее сразу же, поиздевавшись над ней день или два. Другими словами, я хочу сказать, что Дженнифер до сих пор жива только в том случае, если ее жизнь, сам факт ее существования имеет какую-то ценность для похитителей. Как только этот ресурс будет исчерпан — от нее избавятся. Ну а для нас с вами единственная надежда на успех заключается в том, чтобы каким-то образом просчитать логику похитителей и понять, зачем им могла понадобиться именно такая девочка, и уже затем попытаться восстановить ход событий… Ну а дальше — все по вашим правилам и инструкциям: вычислить, кто мог это сделать и где они держат заложницу. В общем, если мы с вами не справимся, то останется только смириться с тем, что случилось, и ждать, пока кто-нибудь где-нибудь не обнаружит труп. — Немного помолчав, Адриан Томас все же заставил себя произнести последнее, уточняющее замечание в своей лекции: — Не просто труп, инспектор, — труп Дженнифер.

— Ну хорошо, — сказала инспектор Коллинз, — давайте вместе подумаем. Я полагаю, что у вас уже есть какие-то соображения по поводу причин и мотивов случившегося.

Адриан почувствовал, как Кассандра ободряюще сжала ладонью его плечо и чуть сильнее надавила на него весом своего тела. Он непроизвольно повернулся, и ему на глаза попалась та самая «Энциклопедия убийств», которую дал ему почитать коллега по факультету. Книга словно повисла в воздухе. Какая-то невидимая рука открыла ее, и тяжелый том, словно под порывом ветра, стремительно зашелестел страницами.

«Макбет», — подумал профессор Томас. Точно: та самая сцена, в которой у леди Макбет начинаются галлюцинации и она видит оружие, которым было совершено убийство. «Что это, что я вижу? Неужели кинжал?» Разница заключалась лишь в том, что перед глазами пожилого профессора повис не стальной клинок, а страница из книги, посвященной описанию и классификации убийств, на первый взгляд неисчерпаемых в своем разнообразии.

— Есть у меня одна мысль, — задумчиво произнес Адриан. — Я, конечно, не уверен… но, с другой стороны, может быть, эта догадка и есть наш единственный ключ.

Глава 19

Когда в тот вечер Терри Коллинз наконец добралась домой, она была убеждена в том, что Адриан окончательно сошел с ума и что, вероятно, сумасшествие и есть то единственное состояние, в котором можно разрешить сложившуюся ситуацию.

Двое детей, оторвавшись от экрана телевизора, со всех ног бросились маме навстречу, лишь только заслышали звук открывающейся двери. На Терри тут же обрушился целый водопад требований, детских проблем и забот: малыши хотели, чтобы мама выслушала рассказы о том, как прошел школьный день и что случилось на уроках физкультуры и чтения. Она словно опоздала к началу фильма и, не желая в этом признаться, пыталась теперь из различных отзывов и обсуждений извлечь упущенные моменты сюжета. Лори, подруга Терри и по совместительству нянька ее детей, была занята на кухне: хлопотала над раковиной, полной посуды. Она прокричала оттуда приветственные слова и одновременно поинтересовалась, не голодна ли Терри, на что получила отрицательный ответ. Старший ребенок — мальчик восьми лет, неугомонный, как малое дитя, — встретил мать вопросом:

— Ты сегодня много плохих дядей арестовала?

Девочка, двумя годами младше своего брата и спокойная настолько, насколько он был шумным, буквально вцепилась в ногу матери одной рукой, держа в другой руке какой-то цветной рисунок, которым она размахивала.

— Сегодня ни одного, — ответила Терри. — Но, думаю, завтра или послезавтра обязательно арестую.

— Настоящих преступников?

— Ну конечно. Я всегда арестовываю только настоящих преступников.

— Ну и правильно, — подытожил восьмилетний мальчуган, стремглав бросившись назад к телевизору.

Терри посмотрела сыну вслед. В каждом его движении, в звучании любого слова, в выражении лица — во всем она пыталась найти приметы схожести его с отцом. Терри чувствовала, будто в ее доме находился неразорвавшийся снаряд. Она не знала, в какой мере сын унаследовал черты характера ее бывшего мужа, и боялась увидеть какие-то новые тревожные приметы. Она понимала, насколько опасна наследственность, и уже замечала, что у мальчика такая же беззаботная улыбка и обаятельная манера общения, как у его отца. Малыш пользовался всеобщей любовью и в школе, и среди соседских ребят. Терри опасалась, не окажется ли это обаяние обманчивым, а сам мальчик, подобно отцу, милым и злым одновременно. Бывший муж Терри всегда улыбался окружающим, отпускал остроты и говорил комплименты. Так было до тех пор, пока они с Терри не оставались одни, и тогда он становился мрачным, скрытным и принимался безжалостно избивать ее. Об этих сокрытых от мира чертах его личности знала только жена. Посторонние и вообразить не смогли бы таких превращений. Поэтому, когда Терри сбежала из дому, она не сомневалась, что многие родственники, коллеги и друзья станут удивленно восклицать: «Как она могла? Это просто уму непостижимо!»

Но проблема действительно существовала. Просто никто о ней не догадывался.

Мальчику быстро наскучил телевизор, и он плюхнулся в кресло, взяв с полки книжку с картинками. «Успела ли я уйти от него вовремя?» — подумала Терри. Она просыпалась посреди ночи, разбуженная ужасной мыслью о том, что бывшему мужу каким-то образом удалось заразить ребенка некой страшной болезнью вроде чумы и эта зараза теперь дожидается своего времени, чтобы в один прекрасный день проявиться в полную силу. Каждый день мать ждала, что ей позвонят из школы и в трубке раздастся голос директора: «У нас большие неприятности с вашим сыном». Когда же наступал вечер и становилось ясно, что сегодня никто уже не позвонит и Терри вновь получила отсрочку, ее накрывало новой волной страха: она начинала бояться, что страшное превращение непременно произойдет завтра.

Терри готовилась к побегу незаметно, занимаясь сборами лишь тогда, когда знала наверняка, что муж будет отсутствовать в течение нескольких часов. Она была очень осторожна, не давая ни единого повода для подозрений и занимаясь теми же повседневными делами, что и обычно. Терри сделала так, что ее исчезновение стало для всех полной неожиданностью. Она не взяла с собой практически ничего, кроме небольшой суммы денег и, конечно, детей. Все свои вещи она оставила мужу. Ей было все равно.

Мысленно она все время твердила себе, как заклинание: «Начать все с нуля. Начать все с нуля».

Впоследствии Терри удалось добиться развода, по условиям которого право бывшего мужа видеться с детьми было сильно ограниченно; решением суда ему также запрещалось приближаться к самой Терри. Официальные бумаги, где сообщалось об этом, она отправила в Северную Каролину, на базу дислокации Первой военно-десантной дивизии, командиру той части, где он служил.

Ей пришлось пережить не одну встречу с военными адвокатами, которые — порой осторожно, а порой и настойчиво — пытались убедить ее вернуться к мужу. Она отвечала решительным отказом, сколько бы ей ни твердили, что отец ее детей — Герой Америки.

«У нас слишком много героев», — думала Терри.

Но побег не принес ей ощущения полной безопасности. Она была вынуждена скрываться, пользоваться подставными именами, переезжать с места на место и сохранять анонимность — что очень непросто в сегодняшнем мире, в котором все, что только может быть известно о человеке, делается достоянием публики. Терри чувствовала, что в какой-то мере муж продолжает постоянно присутствовать в ее жизни. Отчасти поэтому она вновь решила пойти учиться и приложила огромные усилия для того, чтобы стать полицейским. Она надеялась, что полуавтоматический пистолет в кобуре и полицейский жетон станут своего рода оберегом, способным отразить любую порчу, которую этот человек может навести на свою бывшую семью.

Обнимая детей, Терри мысленно произнесла короткую молитву: «Слава Богу за еще один спокойный день». Ей хотелось поставить свечку в церкви и попросить, чтобы ее бывший муж стал алкоголиком, наркоманом или чтобы его направили в Ирак или Афганистан — словом, куда-нибудь, где свистят пули, взрываются бомбы, где смерть поджидает на каждом шагу.

Она понимала, что желать этого ближнему — жестоко и бессердечно и о таких вещах нельзя просить в церкви. Но ей было все равно.

Придумав детям занятия — почитать, порисовать, посмотреть мультики, Терри пошла на кухню, где Лори раскладывала еду по тарелкам.

— Мне кажется, ты немного слукавила, сказав, что не голодна, — заметила Лори.

Терри взглянула на горячий мясной рулет и холодный салат. Она взяла тарелку, достала вилку с ножом и, по-прежнему стоя, стала есть, опершись о кухонный шкаф.

— Ты могла бы стать сыщиком, — промямлила Терри с набитым ртом.

Лори кивнула. Для человека, который провел многие часы над книгами Рэймонда Чандлера, сэра Артура Конан Дойля и Джеймса Эллроя, это был лучший комплимент.

В соседней комнате дети тихо занимались своими делами. Для Терри это была маленькая победа. Она начала наливать себе молоко, но, подумав, вспомнила, что у нее оставалось полбутылки белого вина. Она извлекла из шкафа два бокала.

— Побудешь еще немного? — спросила она у Лори.

Лори снова кивнула:

— С удовольствием. Выпить белого вина, уложить детей в постель… Для меня это лучший способ провести вечер. По крайней мере, пока я не вернусь обратно к телику, чтобы посмотреть очередную серию «Места преступления».

— Но ты ведь знаешь: все, что показывают в этих сериалах, не имеет никакого отношения к реальности.

— Знаю, конечно. Но они похожи на моралите. В Средние века крестьяне собирались на площади перед какой-нибудь церковью и смотрели, как актеры разыгрывают сцены из Библии, чтобы преподать зрителям урок христианской морали, проиллюстрировать какую-нибудь заповедь. Например, не убий. Ну а в наши дни мы включаем телевизор и смотрим «Горацио в Майами» или «Гас в Лас-Вегасе». Ведь там речь, в общем-то, о том же самом, только те же идеи подаются в современной форме.

Подруги рассмеялись.

— Десятиминутная готовность! — прокричала Терри в направлении комнаты, где находились дети.

В ответ, как обычно, послышались стоны.

Терри знала, что Лори очень хочется спросить о том деле, ради которого ее соседку вытащили из дому на ночь глядя, но, с присущей ей тактичностью, она не решалась первой коснуться этой темы.

Терри отрезала себе кусок мясного рулета.

— Побег из дому, — сказала она, отвечая на молчаливый вопрос Лори. — Но с точностью сказать нельзя. Может быть, похищение. А быть может, кто-то помог ребенку сбежать. Пока неясно.

— Ну а ты что думаешь? — спросила Лори.

— В большинстве случаев, когда похищают детей, это делается с какой-то конкретной целью. И как правило, рано или поздно пропавшие дают о себе знать. По крайней мере, об этом говорит статистика.

— Но…

Терри заглянула в соседнюю комнату, чтобы убедиться, что дети не подслушивают.

— Я настроена не слишком оптимистично, — тихо сказала она и подцепила вилкой немного салата, а затем сделала большой глоток вина. — Я реалист. Надейся на лучшее, ожидай худшего.

Лори кивнула.

— Хеппи-энды… — начала она.

— Тот, кому нужны хеппи-энды, пусть смотрит телевизор, — выпалила Терри. Вопреки желанию, в ее голосе прозвучала твердая уверенность в печальном исходе. После разговора с профессором ей верилось только в худшее. — Там они встречаются гораздо чаще.

* * *

«Обычно преступления расследуются с другим настроем», — подумала Терри.

Подруги засиделись допоздна, и, уходя, Лори, как обычно, предложила звонить в любое время дня и ночи… Дети спали. Терри, обложившись книгами и журналами, сидела за ноутбуком, допивая третий бокал вина. Она пребывала в странном состоянии: нервное истощение граничило с приятным возбуждением.

«Понимаете, инспектор, преступление, которое было совершено прямо на моих глазах, — это только начало. Действие первое. Явление первое. Выход отрицательных персонажей. И тот минимум информации, который имеется в нашем распоряжении, вероятно, никуда нас не приведет. Особенно если мы имеем дело с опытными преступниками».

Она слышала, как голос старого профессора эхом раздавался в стенах ее маленького, аккуратного, наполненного игрушками дома.

«Опытными…» Терри не рассказала ему об украденном фургоне и о пожаре, наверняка уничтожившем все улики, которые преступники могли случайно оставить. Да, люди, знающие, как делаются подобные дела, должны были позаботиться о том, чтобы замести следы.

«И сейчас, когда мы с вами разговариваем, это преступление продолжает совершаться».

Идеи профессора были совершенно безумными, а его предположения — невероятными. Но в них было что-то, что не давало Терри покоя, некий скрытый смысл. Прислушиваясь к его словам, инспектор пыталась найти путь к решению двух загадок. Первая, разгадка которой была где-то на поверхности, состояла в том, что с ним не так? Вторая была на порядок сложнее: как найти Дженнифер, бесследно исчезнувшую из этого мира? Терри подумала, что на некоторые странности профессора стоит просто закрыть глаза. Его рассеянность, периодическое витание в облаках и то, что он отвечал на вопросы, которые никто не задавал, — все эти слабости не особенно мешали делу. И где-то среди его беспорядочных мыслей мог обнаружиться путь к истине.

На ноутбуке Терри была открыта «Энциклопедия убийств». Инспектор дважды прочла статью «Болотные убийцы», а затем поискала в Интернете, что еще известно об этом преступлении. Она никогда не переставала удивляться тому, что скрывалось в отдаленных уголках виртуального мира. Ей встретились фотографии вскрытых трупов, планы мест преступлений, сканированные копии полицейских отчетов — все это можно было найти на сайтах, посвященных серийным убийствам и сексуальным извращениям. Терри поборола в себе искушение заказать одну из многочисленных книг, посвященных Майре Хиндли и Иэну Брейди: ей не хотелось, чтобы сочинения подобного рода стояли на полке рядом с «Котом в сапогах», «Ветром в ивах» и «Винни-Пухом».

Терри позаботилась о том, чтобы удалить из списка недавних просмотров ссылки на все сайты об убийствах, на которых она побывала. Она боялась, что старший ребенок уже знает, куда нужно кликнуть, чтобы открыть не предназначенные для его глаз интернет-страницы. «Все дети — вуайеристы, — подумала она, — но у любопытства должны быть пределы». Полагая так, Терри не сомневалась, что поступает в высшей степени правильно, как и положено настоящей матери. Но, даже тщательно поработав мышкой и отправив всю запретную информацию в «чистилище» своего компьютера, Терри чувствовала, что все еще находится под воздействием прочитанного и увиденного. По мысли профессора, прославленную парочку убийц подвело желание рассказать миру о своих подвигах.

«Это ключевой момент, — говорил Адриан. — Им хотелось, чтобы кто-то еще, помимо них двоих, проявил интерес к этим увлечениям. Если бы они могли реализовывать свою страсть к насилию только лишь в обществе друг друга — никто не знает, как долго бы это еще продолжалось».

Слушая импровизированную лекцию профессора, Терри делала для себя краткие заметки.

«Всегда имея очень четкий план, избегая встреч со случайными свидетелями, они могли бы заниматься этим еще многие годы».

Несмотря на то что в академии Терри потратила много времени на изучение серийных убийств и громких преступлений, у нее не было достаточного опыта для расследования подобного дела. Несколько лет в должности инспектора полиции маленького университетского городка, где набор возможных криминальных ситуаций был весьма ограничен, стерли из ее памяти многое.

«Если я возьму двух совершенно идентичных белых крыс и помещу их в одну и ту же психологическую ситуацию, вполне вероятно, что, реагируя на один и тот же раздражитель, они будут вести себя немного по-разному. Но при этом все равно в поведении обеих будет заметна некая общая, основная тенденция».

Старик говорил энергично, убежденно. Терри подумала, что, произнося все эти тирады, профессор мысленно представлял себе, как в полутемной лаборатории, окруженный студентами, он наблюдает за поведением животных, тщательно регистрируя их реакции.

«Но если в однотипной ситуации крысы демонстрируют отклонения от известной нормы, вот тогда дело начинает принимать интересный оборот».

Одна беда: исчезновение Дженнифер — не лабораторный эксперимент.

«По крайней мере, — размышляла Терри, откинувшись на спинку кресла, — я думаю, что это не эксперимент».

Она сделала глубокий вздох и задумалась о том, может ли она ошибаться.

Ситуация, в которой оказалась инспектор, была непростой. Ей приходилось напоминать себе, что надо быть бдительной. Терри любила свою работу, при этом понимая, что каждое очередное расследование может оказаться определяющим для ее карьеры. Провали она дело об изнасиловании в университетском общежитии, и ей придется вновь патрулировать городские улицы. Не найди наркоторговца или не раскрой квартирную кражу, и запись об этом в личном деле станет для нее позорным клеймом. Вместо того чтобы потрясать своим инспекторским значком в виде золотого щита перед мелкими воришками и студентами, допившимися до уголовщины, она будет вынуждена отвечать на телефонные звонки.

В какой-то момент Терри даже рассердилась на Дженнифер: «Твою мать! Почему бы тебе просто не курить траву и не шляться допоздна, как делают нормальные трудные подростки? Ведь ты могла бы пить и заниматься незащищенным, пусть даже слишком ранним для твоего возраста сексом и таким образом пережить переходный возраст! Какого хрена тебе надо было убегать из дому?»

Силы оставляли Терри. В полусне ей мерещились образы двух мертвых убийц, потрясших мир полвека назад, на фоне которых маячило видение Дженнифер. Терри хотелось пообещать девочке: «Я обязательно тебя найду!» — но она понимала, что вероятность этого на самом деле очень мала.

Шеф департамента полиции, в котором служила Терри, сидел за своим столом. Сзади на стене красовалась фотография — он же, шеф, в бейсбольной форме, в окружении детей. Соревнования на звание чемпиона Малой лиги. Неподалеку — маленький, незамысловатый, но сияющий на солнце кубок и в рамочке грамота с надписью: «Лучшему тренеру всех времен и народов», со множеством едва различимых подписей под ней. Остаток стены занимали дипломы многочисленных курсов повышения квалификации: программа профессионального развития ФБР, курсы Государственного университета в Фитчбурге, аспирантура колледжа Джона Джея в Нью-Йорке. Терри знала, что последний диплом — особенно престижный.

Шеф любил ходить на работу в форме, однако сегодня ее заменил простой костюм, явно узковатый для его обширного живота и мускулистых, как у штангиста, рук. Терри показалось, что еще секунда, и шеф лопнет, как тот мультяшный персонаж, которого наполнили газом для воздушных шаров. Начальник медленно потягивал кофе и барабанил карандашом по бумагам — скупому отчету, который представила Терри.

— Послушайте, Терри, — медленно начал он, — это какой-то странный отчет. В нем больше вопросов, чем ответов.

— Так точно, сэр.

— Как думаете, стоит ли нам обратиться за помощью к ребятам из управления штата или к федералам?

Терри ждала этого вопроса:

— Я думаю, что нам стоит доложить о ситуации, как мы ее понимаем, и тем и другим. Но без конкретных улик они не продвинутся дальше, чем я.

Шеф носил очки, и у него была привычка постоянно теребить их в руках: разговаривая с кем-нибудь, он обязательно их снимал, читая — надевал другие. Из-за этого руки его пребывали в непрерывном движении.

— Итак, если я правильно понял ваши объяснения…

— Девочка-подросток, уже дважды пытавшаяся сбежать из дому, предприняла третью попытку. Свидетель, в достоверности показаний которого я не уверена, утверждает, что видел, как ее схватили на улице и увезли в неизвестном направлении. Проверка этой информации показала, что угнанная машина, похожая на ту, что видел свидетель, возможно, была сожжена несколькими часами позже.

— Так. И?..

— И на этом все. Никто не просит выкуп. Ни от пропавшей девочки, ни от кого-либо еще не поступало никаких сообщений. Иными словами, если речь идет о похищении, то причины его неясны…

— Боже мой! И что вы думаете?

— Я думаю… — Терри замялась. У нее был заранее заготовлен ответ, но она внезапно поняла, что он небезопасен для ее репутации. Инспектору не нужны были неприятности. — Я думаю, что нам следует действовать с осторожностью.

— Это как же?

— Наш единственный свидетель — Адриан Томас, почетный профессор университета, пенсионер. Я приложила к отчету его характеристику. Так вот, он полагает, что мы имеем дело с похищением с целью сексуального насилия. И не просто насилия, а с элементами извращения. Предлагаю изучить все имеющиеся у нас досье по преступникам с сексуальными отклонениями. Может быть, там мы встретим какой-нибудь намек на то, где стоит искать. И одновременно нам следует разослать как можно больше сообщений об исчезновении девочки. Может быть, есть смысл сообщить в офис ФБР в Спрингфилде, — возможно, они подключились бы к расследованию…

— Очень в этом сомневаюсь, — перебил шеф. — По крайней мере, не ранее, чем у нас появится что-то конкретное.

Терри не пыталась ответить: она знала, что теперь будет говорить он.

— Ладно, продолжайте заниматься этим делом, пусть оно будет у вас на первом месте по важности. Все эти сбежавшие из дому рано или поздно дают о себе знать. Будем надеяться, что люди, которых случайно заметил профессор, были знакомыми девочки, о которых ее мать просто не знала. И пока мы ждем, что девчонка позвонит и скажет: «У меня кончились деньги, я хочу домой», продолжим собирать информацию.

Терри кивнула. Она видела, что шеф боится того же, что и она сама. Он хотел бы, чтобы ему никогда не пришлось, в окружении репортеров, перед множеством камер произнести: «У нас была возможность предотвратить это, но мы ею не воспользовались». Терри не раз приходилось видеть, как коллеги из других ведомств, оказавшись в подобной ситуации, были вынуждены признать свои поражения и распрощаться с карьерой. И она сомневалась, что шеф, несмотря на поддержку со стороны мэра и симпатию, которой он пользовался в городском совете, хотел бы предстать перед суровым судом общественного мнения.

Несложно было догадаться, что также ему не хотелось бы, выступая перед городским советом, пусть даже на закрытом заседании, делать, к примеру, такое заявление: «Возможно, в нашем маленьком, тихом, уютном университетском городке появился серийный насильник и убийца». Эта весть тоже произвела бы эффект разорвавшейся бомбы.

Прекрасно все понимая, Терри читала в словах начальника скрытый смысл, который сводился к следующему: «Сделай все, что в твоих силах. Используй все доступные средства. Но позаботься о том, чтобы у нас был защищен тыл. Не иди напролом. Будь последовательна. На тебя вся надежда… И имей в виду: если что-то пойдет не так, виноватой окажешься ты».

Терри кивком головы дала шефу понять, что сделает все возможное.

— Я сообщу вам, если появится что-то новое, — сказала она.

— Выполняйте, — ответил начальник и потуже затянул галстук на шее.

«Выступление с речью, — догадалась инспектор. — Наверное, в масонском обществе или в местном отделении „Лайонз-клуба“». Именно в таких местах любят слушать о том, как снижается статистика совершаемых преступлений и с каким профессионализмом наш департамент раскрывает каждое из них. В том, чтобы создать у публики подобное впечатление, шеф был большой специалист.

Терри решила, что прежде всего она сделает две вещи. Во-первых, поднимет старые дела. Может быть, окажется, что ее предшественники уже встречались с подобными случаями. Во-вторых, изучит досье на всех лиц с сексуальными отклонениями, зарегистрированных в округе. «Придется здорово помотаться по городу, — подумала инспектор. — Но ничего не поделаешь».

Она поднялась со стула и вышла из кабинета начальника. И ни словом не обмолвилась о теориях профессора Томаса. Большинство преступлений можно подвести под определенную модель, под статистику, вогнать в известные рамки — все это изучается в университете и потом успешно применяется в реальной жизни. Но на сей раз, по мнению профессора, от известных моделей придется уйти.

Терри понимала, что в этом вроде бы нет никакого смысла. Впрочем, не было смысла и в том, чтобы следовать этим моделям.

Глава 20

Майкл был доволен.

Почтовый ящик для входящих сообщений по теме «Части четвертой» просто ломился от предложений, настойчивых просьб и требований. Здесь было все: от робкого «я хочу увидеть ее глаза…» до куда как более предсказуемого «трахни ее, трахни ее, трахни ее». Встречались и сторонники радикального комплексного подхода, заключавшегося в жестком требовании: «Убейте ее, убейте немедленно!»

Майкл прекрасно понимал, какое значение для всех этих людей имеют его ответы, и формулировал каждый свой комментарий, каждое индивидуальное сообщение, тщательно подбирая слова. Особенно заботливо он подходил к ответам на письма тех зрителей, которые впервые обращались к авторам проекта. Он прекрасно понимал, что постоянные зрители и так уже никуда не денутся и что гораздо важнее не спугнуть неофитов, заинтриговать их еще сильнее.

Эту часть работы Майкл выполнял, пожалуй, с каким-то особым удовольствием. Он чувствовал, что обязан подходить с душой ко всем тайным страстям и потребностям любителей шоу «Что будет дальше?». Работая над перепиской, он воображал себя настоящим писателем, подлинным творцом новой эпохи, может быть, даже — поэтом будущего. Традиционных писателей, тратящих месяцы, а порой и годы на придумывание сюжета и на изложение его на бумаге или же в недрах компьютера, он считал своего рода динозаврами, обреченными на вымирание. От этих людей его отличало слишком многое. Например, он создавал свое гениальное творение на универсальном языке, не нуждавшемся в переводе ни на английский, ни на русский, ни на японский. Он был не обычным художником, чей творческий порыв ограничен пространством холста и набором красок, — нет, он мог моделировать и конструировать сами кисти и мазки таким образом, что каждая следующая линия и цветовое пятно оказывались совершенно непредсказуемыми. В отличие от кинорежиссера, он не был ограничен бюджетом и мог творить все новые образы по своему усмотрению, не обращая внимания на требования предварительно написанного сценария и на согласование с реквизиторами и организаторами натурных и павильонных съемок. Он не был привязан ни к языку, ни к средствам выражения. Он чувствовал себя пионером нового искусства, в котором смешивались воедино кино, телевидение, Интернет, литература и театр. И именно он сейчас стоял у истоков этого нового искусства, именно он формировал его будущий язык. Он был режиссером, оператором, продюсером нового жанра и ощущал себя частью будущего. Искусство должно быть спонтанным — под этим лозунгом Майкл и собирался творить свои шедевры.

Тот факт, что его творчество замешано на преступлении, нисколько не смущал Майкла. Создатели всех подлинно новаторских произведений мирового искусства так или иначе выходили за принятые в обществе рамки, нарушали законы и правила, искренне считал он.

Майкл отвлекся от компьютерного монитора и посмотрел на Линду, спавшую на кровати буквально на расстоянии вытянутой руки от него. Она лишь слегка прикрылась мятой простыней, которая не столько прятала от взгляда Майкла ее соблазнительные формы, сколько, наоборот, подчеркивала их. На лице Линды застыло безмятежное выражение, и Майкл искренне порадовался за подругу: судя по всему, ее сны были спокойны и приятны.

Майклу нравилось смотреть на спящую Линду. Впрочем, иногда его посещала странная мысль: он пытался представить себе любимую женщину постаревшей — с дряхлой морщинистой кожей, с обвисшей, потерявшей упругость грудью, с животом, изрезанным глубокими складками. Его воображение отказывалось выстроить такую кошмарную картину. Теоретически он, конечно, понимал, что когда-нибудь они с Линдой состарятся, но пока что его разум не желал воспринимать такую перспективу. «Нет, — в очередной раз с негодованием отмел он от себя эту мысль, — мы не постареем, мы всегда будем молодыми».

Отвечая на письма, размышляя о будущем и своей роли творца нового искусства, Майкл тем не менее не забывал поглядывать на мониторы, на которые выводилось изображение того, что происходит с Номером Четыре. Похоже, в эти минуты девушка тоже спала, — по крайней мере, на протяжении последнего часа она практически не шевелилась. Майкл прекрасно понимал, что вряд ли ее сны столь же безмятежны и приятны, как у Линды. Он помнил, как Номер Один и Номер Два то кричали, то стонали во сне. Номер Три порой начинала рычать, чего-то требовать и при этом пыталась сорвать с себя ограничивавшие ее свободу цепи и веревки. Впрочем, еще более активно она предавалась этому занятию в часы бодрствования. С нею вообще было достаточно скучно, вспомнил Майкл, она только и делала, что пыталась сорвать оковы. Они с Линдой даже были вынуждены прервать трансляцию «Части третьей» раньше, чем им того хотелось бы: слишком уж тяжело было управляться с Номером Три и слишком однообразными получались сюжеты. Впрочем, именно у Номера Три Майкл многому научился и теперь собирался использовать весь полученный опыт в работе с Номером Четыре.

Несколько нажатий на клавиши, движение джойстиком — и одна из камер вывела на экран монитора крупный план пленницы. Ее губы были полуоткрыты, а челюсти тем временем, казалось, свело судорогой. «Неплохо, — подумал Майкл, — скоро она начнет стонать».

Бывает, человек стонет и кричит от того, что видит во сне. Бывает и так, что стон из груди вырывается от того, что видишь вокруг себя, когда просыпаешься. Что может быть страшнее: кошмарный сон или чудовищное пробуждение, — Майкл не знал. «Ничего, — мысленно усмехнулся он, — зато Номеру Четыре это отлично известно».

Он вздохнул, провел руками по длинным волосам и поправил очки. «Не сходить ли в душ, — подумал он, — все равно пока ничего не происходит». Вдруг Номер Четыре изогнулась всем телом и непроизвольно потянулась рукой к ошейнику на своем горле. «Интересно, что именно ей снится? — мелькнуло в голове у Майкла. — Может быть, она тонет во сне или ее кто-то душит? А может, ей кажется, что ее завалило землей и она вот-вот задохнется?»

Он решил не отходить от мониторов, потому что ему показалось, что девушка может с минуты на минуту проснуться. По опыту наблюдения за предыдущими пленницами он уже знал: мрачные кошмары порой настолько пугают людей, что те просыпаются от пережитого ужаса. Именно этого он и ждал сейчас от Номера Четыре, именно на это и рассчитывал.

Одной из его режиссерских задач было обеспечение своего рода «временно́го карантина» для узницы. Нужно было окончательно сбить с толку ее внутренние часы, чтобы она перестала воспринимать жизнь как последовательность каких-то привычных циклов: пробуждение утром, бодрствование днем, сон ночью. Такая дезориентация требовалась не только для того, чтобы окончательно запутать девушку, но и для того, чтобы облегчить задачу Майкла и Линды как продюсеров и промоутеров этого шоу. За «Частью четвертой» сериала «Что будет дальше?» наблюдали люди, живущие во всех часовых поясах мира, и чем менее предсказуемым и упорядоченным был ритм жизни Номера Четыре, тем с большей вероятностью каждый подписчик мог увидеть в удобное для себя время что-то интересное и зрелищное. С другой стороны, непредсказуемость сюжета представляла собой определенные трудности для Линды и Майкла как для непосредственных ведущих шоу: после бурного начала, требовавшего присутствия в студии и на площадке их обоих, они все чаще были вынуждены нести дежурство по очереди — просто для того, чтобы иметь возможность хотя бы немного отдохнуть и поспать. От этого ни Линда, ни Майкл не были в восторге. Им больше всего нравилось наблюдать за событиями вместе — делиться впечатлениями, предлагать новые идеи, возбуждаясь от увиденного. Увы! По мере того как накапливалась усталость, они все чаще были вынуждены лишь пересказывать друг другу то, что произошло на «съемочной площадке» за последние несколько часов. Майкла такая ситуация угнетала, но поделать он ничего не мог.

Во время съемок первых двух серий проблема усталости режиссеров оставалась неразрешенной. В итоге и Майкл, и Линда так измучились, что под конец у них едва хватило сил на то, чтобы «достойно» завершить работу.

После долгих споров и обсуждений они все же пришли к выводу о том, что прямую непрерывную трансляцию нужно заменить частично отредактированным и смонтированным видеорядом. Камеры по-прежнему фиксировали все, что происходит с пленницей: как она спит, что и как делает. Но при этом в четвертой серии в эфир выходили и повторы наиболее интересных моментов, и смонтированные фрагменты тех записей, в которых развитие событий казалось затянутым: все скучное попросту вырезалось. Судя по отзывам зрителей, большинство из них не возражали против такого «ретуширования» действительности и вмешательства режиссера и монтажера. Майкл стал профессиональным пользователем Final Cut и других программ для видеомонтажа. Он сумел добиться того, что смонтированные им эпизоды воспринимались большей частью публики как органичная и непрерывная последовательность действий.

Майкл многому научился у режиссеров, снимающих порнофильмы. Он убедился в том, что типичный потребитель порнопродукции, заинтересованный происходящим на экране, готов смотреть повторяющиеся многократно кадры совокупления актеров, воспринимая при этом каждый их стон и каждое движение так, словно видит их впервые.

Главным же недостатком и, пожалуй, даже врожденным пороком порнографии, как понял Майкл, была ее предсказуемость: как ни старались актеры и режиссеры разнообразить позы совокупляющихся и антураж, в котором происходят их встречи, все равно каждый ролик неизменно заканчивался практически обязательным семяизвержением партнера над жадно раскрытым ртом партнерши.

Майкл твердо решил, что в их шоу никакой предсказуемости, никаких стереотипных сюжетных ходов не будет.

Никто не сможет заранее догадаться, что случится с жертвой в следующую секунду. Непредсказуемым будет и время трансляции, и тема следующего эпизода.

Почти голая девушка, прикованная цепью к стене в абсолютно безликой комнате, была для Майкла лишь холстом, на котором ему предстояло написать еще до конца не продуманную, но, конечно же, шедевральную картину.

Майкл был бесконечно горд собой. В неменьшей степени он был горд за Линду. Кстати, признался он себе, именно она настояла на том, чтобы для «Части четвертой» «найти кого-нибудь помоложе и посвежее». В долгих спорах она сумела убедить Майкла в том, что увеличение риска, связанное с появлением в шоу слишком молодой героини, совершенно непропорционально всплеску популярности, а следовательно, и сумме платежей, которые они получат, как только по Интернету пройдет слух о пикантной режиссерской находке. Судя по всему, Линда не зря когда-то училась в бизнес-школе и на «отлично» сдала экзамен по курсу «Ведение коммерческих переговоров». Ее аргументы звучали логично и веско, а уверенность в собственной правоте эмоционально дополняла математические выкладки.

Майкл признался себе, что в этом вопросе — как, впрочем, и во многих других — Линда оказалась права.

Шоу с участием Номера Четыре обещало стать самой интересной пьесой, какую они когда-либо ставили.

Линда во сне перевернулась, потянулась, и на ее лице заиграла улыбка. Майкл улыбнулся ей в ответ и хотел было погладить ее обнаженную ногу, показавшуюся из-под простыни, но в последний момент передумал. Линде нужно было отдохнуть. Это он понимал прекрасно. Не стоило беспокоить ее лишний раз, даже самым нежным прикосновением.

Он вновь вернулся к компьютеру. На экране высветилось очередное короткое сообщение, отправителем которого значился некий Magicman88, который не то просил, не то требовал: «Пусть Номер Четыре делает зарядку, тогда можно будет лучше рассмотреть ее фигуру».

В ответ Майкл написал: «Отличная мысль. Будет подходящая минута — обязательно попробуем».

Он твердо усвоил главное правило общения с подписчиками: нужно обязательно давать им возможность почувствовать себя соучастниками происходящего, самыми настоящими соавторами. Чтобы не забыть об этом занятном предложении, он сделал заметку в предварительном плане трансляций: «Не забыть: пусть поотжимается, поприседает, может быть, побегает на месте».

Он откинулся на спинку кресла и задумался над новым поворотом сюжета. «Если я заставлю девчонку заниматься физкультурой, на какие мысли это ее наведет?»

Затем он сформулировал свой вопрос в более общем виде: «Интересно, когда ягненка начинают кормить до отвала, он догадывается, что его готовят на убой?»

Ответ пришел сам собой, и Майкл от возбуждения даже прошептал: «Ну уж нет, на это у нее мозгов не хватит. Она, конечно, задумается, зачем это нужно, но представит себе что-нибудь другое. Весь масштаб задуманной постановки ее умишком не охватить».

Линда перевернулась с боку на бок. Майкл, с одной стороны, испугался, что разбудил ее своим шепотом, а с другой — ему было приятно, что подруга настолько настроена на одну волну с ним, что готова реагировать практически на каждое его слово, даже произнесенное самым тихим шепотом.

В ту же секунду Номер Четыре поднесла руки к лицу и, в который уже раз, прикоснулась пальцами к маске, закрывавшей ей глаза. Майкл присмотрелся: судя по неуверенности движений, девушка по-прежнему спала.

Тут он вновь ощутил прилив гордости. Ведь это именно он создал систему обеспечения контроля, которая позволяла наблюдать за каждым движением жертвы. Более того, именно он продумывал, какую реакцию у зрителей должно вызвать то или иное действие жертвы. Все, что происходило в подвальной комнате, он просчитывал с двух точек зрения: какое действие это возымеет на Номер Четыре и как это будет воспринято зрителями. Ему было очень важно добиться того, чтобы бо́льшая часть наблюдателей, с одной стороны, идентифицировала себя с узницей, а с другой — всей душой жаждала управлять, манипулировать ею.

Главное в такой ситуации — держать все под контролем, не упускать ни единой мелочи.

Майкл вновь посмотрел на монитор, а затем перевел взгляд на Линду. Когда они стали готовиться к съемкам первой серии шоу «Что будет дальше?», он всерьез занялся теоретической подготовкой и стал подбирать учебники и документальные материалы по теме лишения свободы, содержания в неволе, захвата заложников и психологического взаимодействия в системе «узник — тюремщик». Не было, наверное, ни единой статьи, посвященной «стокгольмскому синдрому», которую бы он не проштудировал от начала и до конца. Он пожирал том за томом воспоминания американских военнопленных времен Второй мировой войны. Ему удалось собрать разрозненные публикации бывших летчиков, переживших ужас плена во вьетнамской тюрьме, которую они с мрачной иронией называли Ханойским Хилтоном. Ему удалось раздобыть даже некоторые инструкции, выпущенные ЦРУ под грифом «для служебного пользования». В этих «методических указаниях» речь шла о том, как вести допрос пленного, представляющего особую ценность, владеющего важной информацией и вместе с тем проявляющего упорство в нежелании ею делиться. Условно эти методы можно было разделить на две категории: «выбивание» нужной информации посредством причинения страшной боли, без риска причинения смерти или непоправимых увечий, и «вытягивание клещами» тех же сведений с использованием мер психологического воздействия. Кроме того, Майкл перечел практически все биографии известных тюремщиков и записанные с их слов рассказы о том, как они обращались с людьми, которых содержали в неволе. О «Птицелове из Алькатраса» он знал абсолютно все и не хуже любого специалиста по истории кино мог прочесть целую лекцию о том, насколько образ, созданный Бертом Ланкастером в фильме о Роберте Страуде, далек от оригинала.

Вобрав в себя всю эту информацию, Майкл преисполнился уверенности в том, что прекрасно разбирается в психологических аспектах содержания человека в неволе. Вот и сейчас, вспомнив об этом, он гордо вскинул голову и улыбнулся. При этом он прекрасно понимал, что между ним и другими профессионалами в этой области существует огромная разница. Все эти люди либо пытались чего-то добиться, лишив свободы других, — выпытывали у пленных информацию или же просто из садистских побуждений причиняли им боль, — либо просто выступали как некая функция, обеспечивавшая исполнение наказания, назначенного узнику обществом.

Они же с Линдой, по глубокому убеждению Майкла, творили искусство. В этом и состояла уникальность их тандема.

Ласково посмотрев на Линду, которая вновь перевернулась на другой бок, Майкл тихо встал с кресла и прошел в ванную. Он хотел принять душ, чтобы немного освежиться: ближайший намеченный контакт с Номером Четыре наверняка потребует от него сосредоточенности и ясности мысли.

На стене, над раковиной, висело небольшое зеркало. Майкл ненадолго задержался перед ним, вглядываясь в собственное отражение. Он расслабил застывшие от напряжения мышцы, и ему показалось, что в его аскетически-тонких чертах есть что-то монашеское или, по крайней мере, напоминающее одержимого бегуна-марафонца на последних километрах дистанции. Он отбросил со лба прядь волос и провел рукой по щетине на подбородке. При этом он залюбовался своими тонкими пальцами, которые, как ему прежде казалось, просто созданы для того, чтобы скользить по клавишам фортепиано. С тех пор прошло много времени, многое изменилось, и теперь его главным инструментом стала клавиатура компьютера. Пару раз плеснув себе в лицо водой, он вновь посмотрел в зеркало и отметил про себя, что выглядит несколько бледным и усталым. «Да, нам с Линдой, — подумал он, — обязательно нужно больше бывать на свежем воздухе. Нельзя все время сидеть взаперти. Нужно хотя бы время от времени выбираться на прогулку. А еще… — заиграла фантазия Майкла, — после того как четвертая серия будет закончена, нужно будет обязательно съездить куда-нибудь на юг, чтобы по-настоящему отдохнуть». После такой работы они заслужили право на отпуск, более того — на санаторий. Наверное, стоит махнуть в тропики, куда-нибудь в Коста-Рику или еще дальше — например, на Гаити. Денег хватит на любой люкс, любой первый класс, на любые капризы. Четвертая серия действительно была гораздо более успешна, чем предыдущие. Все новые и новые подписчики с готовностью расставались со своими деньгами, переводя их на специально открытые Майклом счета. Он вдруг вспомнил, что еще не закончил монтировать сокращенную версию предыдущих трансляций. Она была нужна для того, чтобы зрители, которые подключились к просмотру не сразу, не чувствовали себя ущемленными и были в курсе предшествующих событий. Не без труда Майкл заставил себя отвлечься от мыслей о работе и несколько минут провести в праздном безделье, просто сбривая многодневную щетину. Он включил горячую воду, отчего зеркало почти мгновенно запотело, выдавил на руку крем для бритья, взял с полочки бритву и, подражая герою известного фильма, подмигнул с трудом различимому отражению в зеркале и многозначительно прошептал: «Шоу начинается».

Дженнифер вновь впала в странное состояние, пограничное между сном и бодрствованием. В темноте за плотно закрывающей глаза маской она потеряла счет времени, и ей стало казаться, что в мире нарушились все привычные связи, что сила тяжести ослабела, что предметы перестали плотно прикасаться друг к другу, что все вокруг стало зыбким и хрупким. Она не знала, день сейчас или ночь, утро или вечер. Она даже примерно не могла бы сказать, сколько суток провела в этой странной комнате. «Время», «пространство» — эти знакомые слова вдруг потеряли привычный смысл. Все изменилось, все перевернулось с ног на голову. После сна она не чувствовала себя отдохнувшей. Еда не насыщала ее. Питье не утоляло жажду. А главное — она по-прежнему сидела на цепи, не имея права даже на то, чтобы увидеть окружающий мир.

В тысячный или, быть может, даже миллионный раз она прижала к себе Мистера Бурую Шерстку. Кроме этого плюшевого мишки, ничто не связывало ее с прошлой жизнью.

Она вновь провела подушечками пальцев по мордочке потертой игрушки. Оставалось лишь догадываться, зачем мучители оставили ей медвежонка. Дженнифер прекрасно понимала, что это было сделано не из сострадания и не для того, чтобы как-то помочь ей. Наверное, это было нужно «им». Зачем — этого она, естественно, не знала. В какой-то момент она решила, что нельзя поддаваться на «их» провокации и что нужно показать «им», что она не нуждается в «их» поблажках. Как это сделать? Элементарно: размахнуться и изо всех сил швырнуть медвежонка куда-нибудь подальше, туда, где она, сидя на цепи, его никогда больше не найдет. Что ж, в какой-то мере это действительно будет актом неповиновения. Она покажет этому мужчине и этой женщине, что не позволит делать с собою все, что им заблагорассудится, и что она вовсе не собирается играть по их правилам и подчиняться во всем.

Девушка крепко сжала в руках знакомое мягкое тельце, мускулы ее напряглись, как у бейсболиста, собирающегося с силами для решающего броска. Вдох, и…

— Нет! — прокричала она, обращаясь к самой себе.

Прокричала? Или, быть может, только подумала — на этот вопрос у Дженнифер ответа не было. Она прислушалась, не отразится ли ее крик эхом от стен. Но в помещении по-прежнему стояла полная тишина.

Она вновь прижала медвежонка к груди и, погладив его по спине, прошептала:

— Прости меня. Я ведь не хотела… Пусть я не знаю, зачем они оставили мне тебя, но раз уж так получилось, то мы будем вместе — как всегда, как раньше.

Дженнифер замолчала и прислушалась, чуть наклонив голову. Она почему-то подсознательно ждала, что именно сейчас скрипнет открывающаяся дверь или вновь послышится плач младенца. Она даже удивилась, когда поняла, что ни один звук, если не считать ее собственного дыхания и сердцебиения, не нарушает тишину в помещении. Она впервые за все это время почувствовала себя лучше, услышав свой собственный голос. Этот звук словно напомнил ей, что она, по крайней мере, по-прежнему может говорить, а следовательно, по-прежнему остается собой, пусть не на все сто процентов, но хотя бы чуть-чуть, хотя бы самую малость.

Неожиданно Дженнифер действительно стало легче, и она, к своему изумлению, чуть было не рассмеялась. Господи, сколько же раз вечерами и ночами она вот так же лежала у себя в комнате, погасив свет и беседуя с Мистером Бурой Шерсткой. Ему, и только ему, она доверяла свои сокровенные мысли, свои переживания, свои печали и радости. Только эта потертая мягкая игрушка могла понять, что происходит в сердце подростка. Сколько же было их — этих тихих полуночных бесед с медвежонком, сколь о многом они успели поговорить, как много тем обсудили, сколькими секретами делились друг с другом. Он был с Дженнифер уже много лет, с того самого дня, когда она вскрыла блестящий подарочный пакет с надписью «С днем рождения», в котором оказался этот замечательный плюшевый медвежонок — подарок отца. Сам отец к тому времени был уже совсем плох, и эта игрушка оказалась его последним подарком. Буквально на следующий день отца увезли в больницу, откуда он уже не вернулся. Так вот все и получилось: умирая, он подарил ей игрушку — игрушку, ставшую ее единственным другом. Сам он оказался бессилен справиться со свалившейся на него напастью. Рак был безжалостен. Дженнифер вспомнила, что тогда, несколько лет назад, горечь утраты почему-то обернулась в ней чувством недоверия и даже неприязни по отношению к матери. Ей, тогда еще ребенку, казалось, что мама виновата в том, что не смогла спасти отца, не смогла отбить его у этой страшной болезни.

Дженнифер вздохнула и снова погладила медвежонка по голове. «Может быть, они и убийцы, — подумала она, обращаясь к игрушке так, словно была уверена, что медвежонок умеет читать ее мысли, — ну и что? Мы их не боимся. Они ведь все равно не сильнее и не страшнее рака».

Она стала убеждать себя в том, что, кроме рака, не боится ничего в этом мире, ничего — и никого. «Главное, что это не рак, а с остальным — справимся».

Вновь тяжело вздохнув, Дженнифер перевернулась с боку на бок и стала шептать в потертое плюшевое ухо:

— Нам как-то нужно осмотреться здесь. Слышишь меня? Мы должны понять, где находимся. Когда не видишь ничего вокруг, с тобой очень легко справиться. Не успеешь оглянуться — и ты уже покойник.

Дженнифер даже вздрогнула, когда произнесла это слово, — слишком уж правдоподобно и убедительно оно прозвучало.

— Ты оглядись вокруг, — вновь зашептала она, обращаясь к медвежонку, — оглядись и запомни, а потом расскажешь мне, что здесь к чему.

Прекрасно понимая, что все это полная глупость, она тем не менее приподняла мишку чуть повыше и поводила его мордочкой из стороны в сторону, так чтобы маленькие стеклянные бусинки, обозначавшие глазки, могли не торопясь оглядеть всю комнату. «Ну и что с того, что это глупо, — мысленно возразила сама себе Дженнифер. — Пусть глупо, пусть по-детски, зато я чувствую себя сильнее и увереннее».

В чем-то Дженнифер оказалась права: когда в очередной раз она услышала, как открывается входная дверь, она не впала в ступор, а ее тело не свело судорогой. Она просто повернулась на звук и стала ждать, надеясь на то, что ничего страшного не произойдет, что ее просто в очередной раз покормят или дадут попить. При этом в глубине души она каждую секунду ждала чего-то другого, нового и, несомненно, более страшного.

Она уже поняла, что, какие бы унижения и издевательства ни заготовили для нее похитители, не стоит рассчитывать на то, что это обрушится на нее внезапно и без предупреждения. Впрочем, не стоило ждать и того, что боль и позор будут недолгими. Мучить ее будут, судя по всему, от души. Дженнифер вдруг заметила, что ее руки привычно затряслись от страха. Тем не менее она заставила себя отвлечься, предоставив телу бояться самостоятельно, а разуму — также самостоятельно ждать и осмысливать происходящее. Каждая прожитая здесь секунда, каждый новый элемент окружающего мира, погруженного в темноту, — все это могло оказать ей помощь, быть может, даже спасти, а могло причинить страшную боль или, вполне возможно, убить.

Глава 21

Адриан лежал на кровати, свернувшись калачиком и положив голову на колени беременной — на шестом месяце — жены. Он медленно-медленно вдыхал исходивший от нее аромат и погружался во времена их далекой молодости. Она стала тихо напевать — что-то из песен Джони Митчелл, которые остались там, в забытых, безвозвратно ушедших шестидесятых. Кассандра гладила мужа по голове, перебирая пряди волос, а когда ее пальцы пробегали у него за ушами и спускались к затылку, Адриан начинал не на шутку волноваться: то, что он испытывал, уже выходило за рамки простой нежности и вплотную приближалось к чему-то более земному и давно забытому.

Он старался лежать неподвижно. Это напоминало ему о тех давних мгновениях, о тех минутах, которые он также проводил в неподвижности после того, как они с Кассандрой занимались любовью. Восторг и изнеможение, счастье и бесконечная слабость… Адриану вдруг захотелось закрыть глаза, провалиться в глубины собственного подсознания и — умереть. Умереть прямо в это мгновение. Если бы человеку было дано выбирать миг своей смерти, то Адриан, не задумываясь, попросил бы свое сердце остановиться прямо сейчас. Лучшей смерти представить себе было невозможно.

Касси наклонилась над ним и прошептала:

— Ты помнишь, сколько часов ты провел, лежа вот так, прижавшись к моему животу, в ожидании, когда Томми наконец начнет шевелиться?

Ну конечно он помнил. Ни одно из этих драгоценных мгновений не погрузилось в пучину забвения. Пожалуй, это было счастливейшее время в его жизни. Казалось — все впереди, казалось — кругом столько возможностей. Он только-только защитил диссертацию, и его пригласили преподавать в университет, на его любимую кафедру. У Касси совсем недавно состоялась первая выставка — в одной из престижных нью-йоркских галерей, неподалеку от Пятой авеню. Рецензии, опубликованные в «Арт уолд» и «Нью-Йорк таймс», были как минимум уважительными, а если внимательно вчитаться, то и хвалебными. Страсть Адриана к поэзии, которую он готов был сравнить с нездоровой привязанностью или даже зависимостью, начинала оформляться во что-то здравое и поддающееся систематизации. Он продолжал открывать для себя поэтов одного за другим. За Йейтсом следовал Лонгфелло, которого сменяли Мартин Эспада и Мери Джо Солтер. У Адриана и Касси вот-вот должен был родиться сын. Сам Адриан встречал каждый новый день с радостным чувством ожидания чего-то прекрасного. Энергия переполняла его. Чтобы избавиться от ее излишка, он взял себе за правило совершать каждое утро пробежку. На рассвете он выходил из дому и, не останавливаясь, преодолевал бегом как минимум шесть миль. Лишь после этого он мог здраво соизмерять свой энтузиазм с реальными возможностями, предоставляемыми ему жизнью. Даже сборная университета по кроссу и спортивному ориентированию — ребята, для которых бег был главной страстью в жизни, если не сказать, религией, — относилась к новому преподу психфака с уважением и некоторой опаской. Как-никак этому чудаку удавалось немыслимое: «перебегать» их.

— Сколько же у нас в жизни было хорошего! — задумчиво и чуть сентиментально сказала Касси.

— Да, было, но от этого «было» ничего не осталось.

От звука собственного голоса Адриан очнулся и, открыв глаза, осознал, что рядом никого нет, а сам он лежит на диване, уткнувшись головой не в живот беременной жены, а в подушку. Он инстинктивно вытянул руку, словно пытаясь удержать Кассандру, продлить наяву то чувство близости, которое так ярко сохранилось в его памяти.

Он даже не удивился, ощутив ее ладонь в своей руке. При этом, чувствуя прикосновение жены, он по-прежнему не видел ее.

— Тебе пора приниматься за дело, — неожиданно сухо сказала Касси.

Этот голос звучал словно со всех сторон сразу — сверху, снизу, из-за спины… А главное — он звучал у Адриана внутри.

— Давай, Адри, принимайся за работу. У тебя каждая секунда на счету.

Касси была рядом, и в то же время ее не было нигде.

Адриан сел, протер глаза и сказал:

— Дженнифер.

— Да, правильно: Дженнифер.

— Вот видишь, я с трудом вспомнил, как ее зовут, — не без упрека в голосе произнес Адриан.

— Перестань, Адри, ты прекрасно все помнишь. Ты видишь ее, ты видишь ту девочку, какой она была до того, как пропала. Ты же заходил в ее комнату, ты помнишь, как она была одета. Надеюсь, розовую бейсболку ты не забыл? Так что с памятью у тебя все в порядке. Но если даже она тебя подведет, я всегда буду рядом. Не пытайся сделать вид, будто все это тебя не касается. Найди ее, обязательно найди.

Эти слова многократно отразились эхом в голове Адриана, словно Касси произнесла их, стоя на краю глубокого каньона. Он попытался было по привычке что-то возразить: сказать, что он уже слишком стар, слишком болен и просто не в своем уме, но вдруг понял, что Кассандра не будет слушать его оправдания. В таких ситуациях она никогда его не слушала.

Он выглянул в окно: утро еще не наступило. «Прохладно там, наверное, — подумал Адриан, — но, скорее всего, не так промозгло, как зимой. Если пойти прогуляться, то наверняка весну почувствуешь. Не увидишь, конечно, в темноте, но почувствуешь по легкому ветерку, по запахам».

С мыслью о том, что нужно бы прогуляться, Адриан Томас встал с кресла и сделал шаг по направлению к входной двери. Впрочем, в ту же секунду он замер на месте, потому что его внимание отвлекло его собственное отражение в зеркале над туалетным столиком Кассандры, стоявшим в спальне. Адриан вдруг заметил, что за последнее время сильно похудел. Болезнь словно пожирала его фунт за фунтом. Он покопался в памяти и сообразил, что не знает, ел ли что-нибудь толком за последние несколько суток или нет и даже ел ли вообще. Он не знал, сколько времени уходит у него на сон: считаные минуты или долгие часы. «Нужно принимать лекарства, — приказал себе профессор Томас, — нужно попытаться избавиться от галлюцинаций». При этом он прекрасно понимал, что шансы на это невелики, вне зависимости от того, сколько таблеток он примет. А кроме того… ему нравились эти галлюцинации, они стали частью его жизни — частью более живой и насыщенной, чем то существование, которое влачили его ослабевшее от старости тело и на глазах отмирающий, пусть формально и сохраняющий остатки рассудка мозг. Адриан не без удовлетворения почувствовал в себе упрямство. Да-да, он действительно вел себя как несговорчивый, упертый мальчишка. «Что ж, — подумал он, — если ты готов сопротивляться — это уже неплохо». Тем не менее он заставил себя подойти к комоду и вынуть из ящика коробку с таблетками, которые вроде бы должны были помочь ему бороться с подступающим слабоумием. Не помня, когда и в каком количестве он в последний раз принимал таблетки, Адриан — частично по инструкции, а частично наугад — отсыпал себе пригоршню пилюль и одним махом заставил себя проглотить их, даже не запив водой. После этого он вышел из спальни и вернулся в кабинет. Несколькими решительными движениями он расчистил письменный стол от книг и бумаг, оставив рядом с компьютером лишь карту шести близлежащих штатов. Массачусетс, Коннектикут, Вермонт, Род-Айленд, Нью-Гемпшир, Мэн. Повернувшись к компьютеру, профессор Томас ввел в поисковой строке название нужного ему справочника: «Регистр преступлений, совершенных на сексуальной почве». В графе территориальной локализации он отметил все эти шесть штатов. По правде говоря, он даже не догадывался, что инспектор Коллинз в это самое время занимается примерно тем же делом.

Пробежавшись пальцами по клавиатуре, он выделил интересующий его список и навел курсор на первое попавшееся имя.

На экране появилась протокольная полицейская фотография в фас и в профиль: мужчина с маленькими, глубоко посаженными глазами, редеющими волосами и в целом — это было видно даже по неподвижной фотографии — какой-то скользкий и изворотливый. Чего-то подобного Адриан и ожидал. К фотографии прилагался список задержаний, обвинений и судебных решений. Кроме того, на сайте был опубликован адрес «любителя поразвлечься» и краткое описание его «предпочтений». На экране высветилась также условная шкала опасности этого человека и его склонности к рецидиву. Открыв дополнительную сноску, можно было ознакомиться с кратким описанием того, как именно действовал мужчина, совершая свои преступления. В общем, все было ясно, понятно и четко структурировано. Тексты написаны сухим полицейским языком, без излишних эмоций. Прокололся он в окрестностях Молла, где его и арестовали. О таких подробностях, как мера раскаяния, выраженного преступником, и глубина психологических травм, полученных жертвами, на полицейском сайте, естественно, не сообщалось.

Адриан откинулся на спинку кресла и тяжело вздохнул. Скорее всего, информация, которую предоставило ему полицейское управление, имела какую-то ценность для профессионала — оперативника или следователя, но для него — ученого-психолога… Всю свою жизнь Адриан Томас исследовал поведенческие модели. Вне зависимости от того, ставил ли он опыты на лабораторных крысах или же изучал поступки, совершенные людьми, его задачей была формулировка смысла и цели тех или иных действий. Идентифицировать или описать ту или иную модель поведения, в общем-то, нетрудно: на это способен любой образованный человек, владеющий навыками вербализации наблюдений над предметами и явлениями окружающего мира. Работа же профессора психологии заключалась в том, чтобы выяснить подлинные мотивы, двигавшие объектом исследования, внутренний смысл и значение его поступков. От исследователя требовалось дать заключение по поводу того, как этот и другие возможные поступки того или иного человека могут воздействовать на окружающих. Кроме того, предполагалось, что психолог-профессионал может дать достаточно точный прогноз поведения исследуемого объекта на будущее.

Адриан наугад ткнул курсором в другую строку списка. Теперь на него с экрана смотрел другой человек — крепко сложенный бородатый мужчина с длинными, до плеч, вьющимися волосами и с огромным количеством татуировок, покрывавших, судя по всему, все его тело. Специальная сноска содержала несколько крупных планов: огнедышащие драконы, размахивающие мечами валькирии и щит — эмблемы какого-то байкерского клуба. Вернувшись на основную страницу, можно было получить все ту же официальную, скупую на мотивировки и детали информацию о совершенных этим человеком преступлениях.

Посмотрев некоторое время в глаза сфотографированному преступнику, Адриан понял, что по этому бесстрастному снимку, сделанному только в целях безошибочной идентификации арестованного, и по скупым строчкам описания его преступлений вряд ли можно сказать что-то существенное по поводу психологических особенностей этого человека.

В итоге профессор пришел к неутешительному для себя выводу: по всей видимости, та информация, которую он мог получить в открытом доступе в Интернете, вряд ли окажется для него полезной. Ничего нового о людях, которые похитили Дженнифер, на основании этих скупых данных он не сможет сказать.

— Ну что ж, раз такое дело… — задумчиво протянула Касси, опершись на плечо Адриана и бегло просмотрев страницу, открытую на экране его монитора, — похоже, выбора у тебя не остается. Ты должен сделать… то, что должен.

Адриан чувствовал ее теплое дыхание на своей щеке. Едва заметно кивнув, он сказал:

— Да, конечно. Но…

— Ты же сам всегда говорил, что испытываешь смешанные и противоречивые чувства, когда читаешь о результатах экспериментов, проведенных без твоего участия. В глубине души ты стопроцентно доверял только тем исследованиям, которые проводил лично. Изучая страх и его эмоциональное воздействие на человека, ты ведь всегда говорил, что должен сам увидеть происходящее. Разве я не права?

Ну конечно же она была права. Касси всегда задавала мужу только те вопросы, на которые заранее знала единственно правильный ответ. Адриан давно свыкся с этой манерой жены и признавал, что такой подход в большинстве случаев срабатывал безошибочно, по крайней мере на протяжении долгих лет их совместной жизни.

Адриан не знал, что делать… С одной стороны, этот сверлящий вопрос он давно хотел задать Кассандре, с другой — не был уверен, что имеет на это право. Сам не сознавая, что делает, он поделился с покойной женой мыслью, которая сидела у него в мозгу уже долгие годы:

— То, что произошло с тобой тогда… это же не несчастный случай. — Впервые за долгое время он осмелился задать жене встречный вопрос. — Я имею в виду ту аварию, в которую ты попала через месяц после смерти Томми. Никакая это не случайность, никакое не стечение обстоятельств. Я ведь прав, скажи! Ты просто хотела, чтобы все приняли это за несчастный случай, за самую обыкновенную аварию. Ну, не справилась с управлением на мокрой дороге, ну, выбросило машину с проезжей части, ну, влетела она в это злосчастное дерево. Дождь, поздний вечер, темно… В таких условиях на дороге всякое может случиться. Вот только… ты, как я понимаю, «справилась с управлением» как раз очень хорошо. Все было рассчитано абсолютно верно, и не ты виновата в том, что все закончилось не сразу, не в один миг. Ты все тщательно продумала. В такой аварии ни один полицейский, ни один страховой агент не заподозрили бы самоубийство. Вот только не все вышло так, как ты планировала. Ты ведь не ожидала, что очнешься в больничной палате, вся переломанная и сплошь в гипсе. Ну что, я все правильно понял?

Адриан затаил дыхание, словно школьник, наговоривший учительнице лишнего в эмоциональном порыве и теперь чувствующий себя неловко и опасающийся возможных неприятных последствий своей дерзости. Тем не менее ему очень хотелось услышать от Касси ответ.

— Само собой, доживать жизнь инвалидом не входило в мои планы, — довольно сухо ответила Кассандра. — И к тому же, если ты с самого начала, со дня аварии, знал правду, то зачем, скажи на милость, формулировать это вслух спустя столько лет и требовать от меня подтверждения?

Адриан не знал, что ответить на этот упрек.

— Мы с тобой никогда об этом не говорили, — сказал он. — Я всегда хотел обсудить это… но не знал, как спросить тебя… пока ты была жива.

— Скажем так: едва жива.

— Да, ты была вся переломана…

— Знаешь, смерть Томми переломала и перемолола меня куда сильнее, чем тот дуб на обочине дороги, в который я влетела на шестидесяти милях в час. Ты сам прекрасно знаешь, что душевная боль была гораздо страшнее физической.

— Ты решила уйти… и я остался совсем один.

— Нет, ты не прав. Я тебя не бросала. Я просто умерла. Умерла потому, что… не могла, не имела права жить. Пришло мое время. Пережить смерть Томми было свыше моих сил. Ты просто не ожидал, что у меня хватит воли на то, чтобы уйти. Уйти не от тебя, а из этой жизни. Но ты ошибаешься…

— Ошибаюсь? В чем?

— Ты никогда не оставался один.

— Знаешь, у меня сейчас такое ощущение, что я и сам вот-вот умру.

— Неужели?

Руки Кассандры опустились на его плечи. Она выглядела старше, чем в тот кошмарный день, когда им сообщили о смерти их единственного сына. Несколько дней Кассандра провела будто в оцепенении: она сидела в кресле практически неподвижно, часами разглядывая одну и ту же фотографию Томми. Затем она словно очнулась и несколько дней не отходила от компьютера, выискивая новости о других журналистах, операторах и документалистах, работающих в Ираке. В тот момент в душу Адриана закралось подозрение: а не мечтает ли она о том, чтобы и они все погибли, чтобы смерть ее сына перестала быть чем-то особенным, чтобы это событие затерялось в череде ему подобных, и тогда, быть может, эта трагедия перестала бы быть настолько страшной, а вызванная ею боль — невыносимой. Адриан вдруг осознал, что ведет себя примерно так же, как его жена в те дни, с той лишь разницей, что он столь же отчаянно и безнадежно пытается найти в потоке информации и новостей хоть что-нибудь, что подсказало бы ему, где нужно искать Дженнифер.

Он наклонился над клавиатурой и ввел в строку зоны поиска название города, где сам жил и работал.

— Ну вот, ты только взгляни, — негромко, с нескрываемым удивлением сказал он.

В ответ на его запрос компьютер выдал список из семнадцати осужденных насильников и извращенцев, проживающих в радиусе нескольких миль от университета и окрестных школ.

— Знаешь, когда я сажал крысу в лабиринт, когда вводил ей какие-то препараты… — Почему-то Адриан Томас сделал паузу, не договорив начатое предложение до конца.

Кассандра была совсем рядом. Он чувствовал, как она крепко обнимает его, видел ее отражение в экране монитора, но не решался оглянуться: он боялся, что любое резкое движение может спугнуть призрак и он вновь останется на какое-то время один. А ему так нравилось чувствовать присутствие жены, ощущать ее ласковое прикосновение! Помолчав, он вдруг улыбнулся и продолжил начатую фразу.

— …мне всегда хотелось спросить подопытного зверька…

— «Что ты чувствуешь? Что ты сейчас думаешь? Почему ты поступаешь именно так, а не иначе?»

Договорив за мужа, Кассандра рассмеялась тем легким мелодичным смехом, который Адриан так хорошо помнил с далеких дней, когда они оба еще были живы и к тому же — счастливы.

Неожиданно Касси звонко хлопнула его по спине, словно давая понять, что сеанс нежного массажа окончен.

— Ну что ж, — строгим, даже командным тоном произнесла она, — вперед! Сделай то, о чем всегда мечтал: расспроси крысу, что она чувствует, что думает и почему поступает именно так, а не иначе.

Глава 22

Адриану пришлось подождать всего полчаса до того момента, когда мужчина, выбранный им из списка семнадцати лиц, осужденных за преступления на сексуальной почве, появился на пороге дома и торопливо направился к своей машине. Рабочий день только начинался. На мужчине были дешевенький красный галстук и синий кардиган. Он нес потертый кожаный портфель. В целом, как показалось Адриану, внешне этот человек ничем не отличался от всех, кто, живя в пригороде, вынужден каждое будничное утро ехать на свою скучную работу с маленькой, но стабильной зарплатой.

В облике мужчины не было ничего особенного, как не выделялась на фоне других и та улица, на которой он жил. Средних лет, невысокого роста, худощавого телосложения, на вид кажется слегка застенчивым, волосы пепельного цвета, очки в черной оправе. Простецкая серая куртка была перекинута у него через руку, — похоже, он не совсем верил прогнозу, обещавшему теплый день. Внешность выдавала в нем заштатного клерка — более всего ему подошло бы продавать подержанные машины или сортировать письма на почте.

Припарковавшись на противоположной стороне улицы, Адриан наблюдал за тем, как мужчина сел в маленький японский автомобиль бежевого цвета. Одноэтажный дом в стиле ранчо — где, согласно сведениям, которые Адриан распечатал из Интернета, этот человек жил вместе с матерью, — находился на приличном расстоянии от дороги, имел крайне ухоженный вид и был недавно покрашен. По обеим сторонам от крыльца стояли ровные ряды глиняных горшков, в которых уже расцвели те синенькие и желтенькие цветочки, которые обычно появляются первыми в начале весны.

Все вместе создавало впечатление, что перед Адрианом — ничем не выдающийся, среднестатистический человек, живущий в самом обычном пригородном районе, в типичном доме. Здешняя атмосфера в гораздо большей степени походила на сельский мир с его фермами и вспаханными, готовыми к посеву кукурузными полями, нежели на город с его пульсирующей энергетикой — город, в котором Адриан и Касси прожили долгие годы вместе, воспитывая Томми и передавая знания многим поколениям студентов. Человек, которого отыскал Адриан, жил в удалении от бурной городской жизни с ее оживленными кофейнями, пиццериями, где можно перекусить стоя, недорогими книжными магазинами, сувенирными лавками. Конечно, жизнь университетского города нельзя было сравнить с нью-йоркской, бостонской или даже хартфордской. Тут не было ни каждодневных выматывающих пробок, ни этой жуткой одержимости карьерой и успехом, которая столь свойственна столичным жителям. И хотя царившая здесь академическая атмосфера также могла быть претенциозной, претензии местных жителей ограничивались желанием быть избранными по конкурсу на должность профессора.

Мужчина, за которым наблюдал Адриан, не принадлежал ни одному из этих миров.

Он был сам по себе.

«То, что этот тип выглядит со стороны самым что ни на есть обычным, непримечательным, еще не значит, что он таков на самом деле», — напомнил себе Адриан. Он медлил, не зная, что делать дальше.

— Поезжай, ну, скорее! Проследи за сукиным сыном, — поторопил его Брайан. — Узнай, где он работает. Тебе нужно понять, кто он такой на самом деле.

Адриан бросил взгляд в зеркало заднего вида и заметил в нем отражение покойного брата. Брайан, на сей раз в обличье адвоката средних лет, наклонившись вперед, размахивал руками так, словно хотел в буквальном смысле подтолкнуть Адриана к действию, сдвинуть его с места. Длинные волосы Брайана были растрепаны, будто он провел бессонную ночь за рабочим столом. Его шелковый представительный галстук от Brooks Brothers свободно болтался на шее, голос был полон решимости и нетерпения.

Адриан сразу завел машину и на безопасном расстоянии поехал за извращенцем.

В зеркале было видно, как Брайан с усталым видом расслабленно откинулся на сиденье.

— Ну наконец-то. Черт возьми, Адри, тебе нужно перестать быть таким… медлительным. Чтобы разобраться в этой истории с Дженнифер, нужно действовать быстро. Ты же сам знаешь. Так вот, начиная с этого момента всякий раз, когда ты в поисках информации и улик или в выслеживании нужных людей станешь подходить к делу по-профессорски — неспешно и рассудительно, — говори себе: «Шевелись, черт тебя побери!»

Голос Брайана звучал слабо, почти шелестел — казалось, ему нужно собрать все свои силы, чтобы произнести хоть одну фразу. Поначалу Адриан подумал было, что брат болен, но затем вспомнил вдруг, что на самом деле он мертв.

Старенький «вольво» Адриана выехал на шоссе.

— Мне никогда раньше не приходилось ни за кем следить.

Адриан надавил на газ, и в ответ двигатель автомобиля взвыл, не желая подчиняться требованию хозяина.

— В этом нет ничего сложного, — ответил Брайан со вздохом. Судя по голосу, он немного успокоился. Казалось, сам факт того, что они наконец поехали, избавил его от некоего внутреннего напряжения. — Если бы мы делали все по правилам, как настоящие сыщики, тогда у нас было бы три машины, которые, сменяя друг друга, остались бы незамеченными. Тот же принцип работает, если преследуешь кого-то на улице. Но мы не можем позволить себе такие ухищрения. Просто езжай за ним следом.

— И что потом?

— Что потом — будет видно потом.

— Думаешь, он догадывается, что я его преследую?

— Со временем узнаем. Сейчас это не важно. В конце дня нам предстоит побеседовать с этим молодым человеком.

В зеркале было видно, что Брайан внимательно просматривает листы с информацией о преступниках, распечатанной Адрианом.

— Я понял, почему ты остановил свой выбор на этом подонке. — Брайан негромко рассмеялся, хотя Адриану казалось, что ни в одной из рубрик веб-сайта, содержащего данные о маньяках, насильниках и прочих преступниках, не было ничего смешного. — Совпадение по возрасту. Все три раза, когда ему выносили обвинение или он сам сознавался в содеянном, речь шла о совсем молоденьких девушках, от тринадцати до пятнадцати лет… — В словах Брайана звучала непререкаемость адвоката, на стороне которого были факты. — Нимфоман, ясное дело.

Последнее замечание было сказано с нескрываемым сарказмом. Та же мысль действительно пришла Адриану в голову, когда он просматривал список из семнадцати человек. Фокус состоял в том, чтобы подойти к каждому случаю с научной точки зрения, не увлекаться подробностями преступления, но попытаться увидеть некую патологию, лежащую в основе их всех. Из перечисленных людей большинство обвинялись в насилии, в том числе на бытовой почве. Но человек, которого выбрал Адриан, заметно выделялся на общем фоне. Его арестовывали за хранение детской порнографии. Вместе с ним обвинение пало и на его бывшую жену: оно касалось ее обращения с падчерицей. Найдено было несколько фотографий девочек с обнаженной грудью.

Все крысы были одинаковые. Все, кроме одной.

— Он демонстрировал им свое добро.

— Ага! Любитель поразмахивать сосиской? Копы их так называют, — сообщил Брайан тоном знатока. — По крайней мере, в Нью-Йорке. Хотя, мне кажется, выражение это должно быть известно и в вашей глуши — какая, в сущности, разница…

— Конечно, ты прав, разницы нет. Но, Брайан, взгляни на последнее, за что его судили, и ты поймешь…

Адриан замолчал. Его глаза находились в постоянном движении: он то посматривал в зеркало на Брайана, читавшего на заднем сиденье, то следил за бежевым автомобилем, ехавшим впереди.

— О, так он сидел за… Ну, Адри, я впечатлен. Вижу, ты этим серьезно увлекся.

— Незаконное лишение свободы.

— Да… — Брайан присвистнул. — Но ты понимаешь, ведь это преступление менее тяжкое, чем похищение… И тем не менее из той же серии, верно?

— Полагаю, что так.

Брайан хмыкнул:

— Девочки-подростки. Так-так. И он хотел прибрать к рукам одну из них, так получается? Интересно, что он собирался делать потом? Ну, он-то сам говорит, что много чего… — Брайан снова захохотал. — Но тут есть одно…

— Я знаю. У него не было сообщников. В связи с этим у меня и возникли вопросы.

— Не потеряй его, Адри. Смотри, он направляется в город.

Поток машин на дороге стал увеличиваться. Несколько седанов и пикап отделяли Адриана от человека в бежевой легковушке. За Адрианом, чуть ли не касаясь бампера его «вольво», ехал школьный автобус. Адриан, совершая всевозможные маневры, старался не отстать от интересующего его человека.

— Помнится, Брайан, у тебя была шикарная спортивная машина…

— О да. «Ягуар». Он был классный.

— Будь мы сейчас на нем, гораздо проще было бы гоняться за этим типом.

— Я его продал.

— Да, помню. Я никогда не мог понять, зачем ты это сделал. Ведь, кажется, машина тебе очень нравилась?

— Я ездил на ней слишком быстро. Так было каждый раз. Терял всякую меру. Садясь за руль, я не только превышал допустимую скорость, Адри, нет — я выходил за грани рассудка. Гнал под сто — и приходил в исступление. Сто двадцать сводили меня с ума. Но если стрелка спидометра доходила до ста тридцати, тогда я становился откровенным психом. И самое главное — мне это нравилось. Но было очевидно, что это — верная смерть. Несколько раз, разогнавшись, я практически отключался. И я понял, что на кону стоит нечто большее, нежели удовольствие. И я ее продал. Самая большая ошибка в моей жизни. Эта машина была прекрасна, и мне следовало бы лучше…

Брайан замолчал. Адриан увидел, как брат закрыл лицо руками.

— Прости, Адри. Я совсем забыл. То, что произошло с Касси. — Голос Брайана был совсем слаб, слова доносились будто издалека. — Она и я, мы были очень разными людьми. Я знаю, ты думаешь, что мы с ней не ладили, но это не так. Просто в каждом из нас было нечто пугавшее нас обоих. И кто бы мог подумать, что мы оба отправимся на тот свет одним и тем же путем.

Адриан хотел что-то сказать, но не смог произнести ни слова. На глаза ему навернулись слезы. Боль, с какой Брайан произнес последнюю фразу, была Адриану знакома: когда-то она прозвучала в голосе Кассандры.

— Я должен был догадаться. Я ведь психолог. Мозгоправ… У меня был колоссальный опыт…

Брайан рассмеялся:

— Разве Касси не сняла с тебя эту вину? Она должна была это сделать. Эй, не зевай! Наш чувак поворачивает. Черт возьми, это ли не то самое место, где, как ты полагал, и должен работать такой ненормальный, как он?

Адриан не ответил. Он увидел, как бежевый автомобиль подкатил к гигантскому супермаркету бытовой техники и товаров для дома, занимавшему чуть ли не целый квартал сразу за городской чертой. Машина обогнула здание и подъехала к нему сзади, миновав табличку «Стоянка для сотрудников». Адриан припарковался недалеко от входа для покупателей. Пятнадцать минут прошли в тишине. Казалось, Брайан задремал на заднем сиденье. По крайней мере, он молчал. Адриан попытался придумать что-нибудь, что он мог бы купить здесь, чтобы стороннему наблюдателю его приезд в магазин не казался бессмысленным. Однако сосредоточиться не получалось, так как единственное, чего профессор на самом деле желал, — это убедиться, что мужчина действительно приехал сюда на работу.

— Пошли, — обратился он к Брайану. — Мы должны удостовериться в том, что он пробудет здесь до конца дня.

Адриан вышел из машины и пересек огромную стоянку, ступая по дорожкам, посыпанным щебенкой. На парковку то и дело въезжали пикапы и мини-вэны. К дверям супермаркета тянулся нескончаемый поток строителей, сантехников, плотников и унылых отцов семейств из пригорода. Адриан направился вслед за этими людьми, не оборачиваясь и не проверяя, следует ли за ним Брайан, несмотря на то что ему очень хотелось быть уверенным в помощи брата: даже находясь в толпе, он чувствовал себя до крайности одиноко. Оказавшись в громадном сводчатом зале, Адриан поначалу испытал приступ отчаяния. Здесь было несметное число отделов: товары для сада, материалы для кровельных работ, кухонные принадлежности, электроинструменты… Богатейший ассортимент всевозможных устройств, приборов и предметов домашнего обихода располагался на стеллажах, ряды которых уходили в бесконечность. Всюду сновали продавцы обоих полов, в красных жилетах с беджами, отвечая на вопросы покупателей и предлагая им свою помощь. Со стороны кассовой линии уже вовсю слышались пищание устройств для считывания штрихкода и потрескивание кассовых аппаратов, выбивающих чеки. Адриан принялся бродить меж стеллажей с кафельной плиткой и деревянными панелями, меж смесителей и раковин из нержавейки, шпателей, молотков и электродрелей. Он был готов уже развернуться и уйти прочь, как вдруг заметил продавца из отдела электротоваров, активно консультирующего парочку из разряда «любим все делать своими руками». Мужчина и женщина, оба на вид чуть старше тридцати. Мужчина в неуверенности покачивал головой, но, судя по заинтересованному выражению лица женщины, она, в свою очередь, была убеждена, что с помощью нужных инструментов и доброго совета они вдвоем могли бы заменить в своем доме всю электрическую проводку. Вид у мужчины был такой, как у всех молодых мужей, которые, поняв, что взвалили на себя непосильную задачу, сознают в то же время, что поделать с этим уже ничего нельзя. В другой ситуации, увидев подобную картину, Адриан непременно бы улыбнулся или даже рассмеялся, вспоминая, сколько раз он сам, живя с Касси, оказывался в подобном положении. Но сейчас он подумал о том, что, если бы молодые люди догадывались, с кем разговаривают, они в ужасе убежали бы прочь от этого человека.

Адриан еще несколько секунд наблюдал за этой группой, а затем, поняв, что может вернуться сюда через восемь часов, когда закончится рабочая смена, развернулся и направился к выходу. У него было такое ощущение, словно ему удалось к чему-то приблизиться, но он не смог бы сказать наверняка, к чему именно. Возможно, он почувствовал, что рядом с ним оказался человек, способный указать ему направление дальнейших поисков.

Однако добиться от него этих указаний представлялось задачей не из простых, и Адриан отнюдь не был уверен, что ее решение ему по силам.

Остаток дня он провел, думая о грядущей встрече, хотя не имел ни малейшего представления о том, чего именно следует от нее ждать. Как бы глубоко ни копался он в научных описаниях извращений, сколь бы подробно ни изучал мотивы поведения девиантной личности, ничто не могло вывести его на след Дженнифер. Адриану не нужны были понукания со стороны Касси и Брайана, призывавших его делать все быстро и не тратить впустую время, с каждой секундой приближавшее девочку к смерти, если, конечно, она вообще еще жива. В своих предостережениях милые призраки были абсолютно правы. Хотя, быть может, в чем-то они и ошибались. У профессора не было оснований принять какую-то определенную точку зрения, и он решил пока сосредоточиться на главной идее: что возможность спасти Дженнифер все еще существует.

«Спаси ее! — внушал себе Адриан. — Тебе еще ни разу не удалось спасти никого, кроме самого себя. Сделай же это теперь».

В какой-то момент он вдруг испугался, что, брось он это дело, Брайан, Касси и даже Томми навсегда исчезнут, оставив его наедине с обрывочными, спутанными воспоминаниями и болезнью, тянущей куски прошлого из его души, как резиновый жгут, готовый лопнуть от натяжения.

Оказавшись теперь в полном одиночестве и недоумевая, куда делся Брайан, отчего Касси не может выйти из дому, почему Томми навестил его всего лишь раз, и надеясь, что сын однажды вернется вновь в его призрачный мир, Адриан очутился перед входом в уже знакомый ему супермаркет. На улице смеркалось, и он подумал, что, возможно, когда нужный ему человек будет уезжать с работы, то попросту не узнает его старенький «вольво» при таком освещении.

Бежевый автомобиль выехал со стороны служебного входа почти в то самое время, когда, по расчетам профессора, должен был закончиться рабочий день продавца. Адриан поехал за ним вслед, стараясь максимально сократить дистанцию между двумя машинами, так чтобы через лобовое стекло можно было разглядеть фигуру водителя, хотя это и было крайне трудно сделать из-за сгустившихся сумерек.

Он предполагал, что автомобиль продавца вновь приведет его к симпатичному домику, быть может, с промежуточной остановкой у продуктового магазина.

Он ошибся.

Автомобиль съехал с шоссе и покатил в город по одной из улиц. Это явилось для Адриана неожиданностью, и он, рискуя столкнуться с другими машинами, был вынужден спешно перестроиться в другой ряд, услышав в свой адрес чьи-то недовольные гудки — вероятно, какого-нибудь студента.

Старенький «вольво» изо всех сил старался не отставать.

От бежевой машины, выезжавшей на улицу, параллельную главному проспекту города, Адриана отделяли почти тридцать ярдов. В этом районе находились офисные здания, многоквартирные дома и одна или две художественные мастерские, располагавшиеся по соседству с приходской церковью и мастерской по ремонту компьютеров. Адриан увидел, как автомобиль сделал резкий поворот и прошмыгнул на маленькую стоянку, протиснувшись между пятью-шестью другими машинами и заняв единственное свободное место.

— Что он делает? — в полный голос спросил Адриан. Он ожидал, что Брайан ответит ему, но брат так и не появился. — Черт возьми, Брайан! — закричал он. — Мне срочно нужна твоя помощь! Что мне делать?

В ответ не раздалось ни звука.

Бормоча проклятия, Адриан промчался дальше по улице. Ему потребовалось несколько минут, чтобы найти место у парковочного автомата в квартале от стоянки. В университетском городе действовало множество запретов, созданных для того, чтобы студенты не могли оставлять свои машины на тротуарах, которые были полны народу в течение учебного года и абсолютно пусты летом.

Адриан выскочил из машины и захлопнул за собой дверцу. Стараясь идти как можно быстрее, он направился туда, где видел нужного ему человека в последний раз.

Вскоре он мог уже разглядеть бежевый автомобиль. Но приехавшего на нем маньяка нигде не было видно. Рядом со стоянкой высился дом старой постройки. Это было величественное двухэтажное строение, обшитое досками, в котором размещались различные офисы. Адриан заметил дорожку, ведущую к главному входу в здание, и направился туда. Мужчина должен был находиться где-то внутри, полагал он, — оставалось только понять, где именно.

Адриан вошел в здание. На стене около входа висела табличка, на которой были обозначены шесть офисов. Над их номерами, одна на всех, красовалась надпись: «Центр психологического здоровья Вэлли».

Прием вели три медика и три психолога — все кандидаты наук.

В вестибюле стояла тишина. Поглощая все посторонние звуки, в углу гудел генератор белого шума. Помещение напоминало зал ожидания: диван, напротив него — несколько стульев, выстроенных в ряд у стены. Три офиса находились на первом этаже и еще три — этажом выше. Администратора на рабочем месте не было: обычное явление в частных клиниках, где запись на прием осуществляется заранее и пациенты редко приезжают раньше чем за несколько минут до назначенного времени. В отличие от прочих медицинских учреждений, здесь им не приходится долго ждать приглашения в кабинет.

«Стало быть, в одном из шести», — подумал Адриан. Он не знал, каким путем выяснить, в какой именно офис зашел водитель бежевой машины. Тем не менее он снова обратил свой взгляд на табличку с именами врачей. Город был маленький, и Адриан справедливо предположил, что, возможно, знаком с большинством из этих специалистов.

Почти со всеми из них Адриан сталкивался неоднократно и лишь с одним — единственный раз в жизни. Его имя было Скотт Вест.

— Ну вот! — раздался полный самодовольства шепот Брайана. Казалось, он с самого начала знал, что происходит внутри этого здания. — Бойфренд матери Дженнифер консультирует известного маньяка. Любопытное совпадение. Интересно, удосужился ли он упомянуть об этом инспектору Коллинз, когда на днях отвечал на ее вопросы?

Адриан не обернулся в ту сторону, откуда раздавался голос брата. И он не стал спрашивать его: «Где ты был, когда я тебя звал?» Вместо этого он только кивнул и, чуть помедлив, промолвил:

— Но ведь он может быть и в другом кабинете.

— Конечно, — подтвердил Брайан. — Может. Но я думаю, что он все-таки в том самом кабинете. И ты сам думаешь точно так же.

Глава 23

Инспектор Коллинз оторвала взгляд от монитора и с изумлением обнаружила, что в дверях ее кабинета стоит профессор Томас. Из-за его спины выглянул дежурный по отделению, всем своим видом пытавшийся показать, что он ничего не мог противопоставить натиску пожилого джентльмена.

Терри только-только поговорила по телефону с Мэри Риггинс, которая в своей неизменно плаксивой манере рассказала о том, что ей позвонили из службы безопасности платежной системы VISA. Звонок касался пропавшей кредитной карточки. Оказалось, что карточку нашли и вернули в отделение банка в штате Мэн. При этом в последний раз карточкой воспользовались для того, чтобы купить автобусный билет до Нью-Йорка.

Само собой, Терри внимательно выслушала рассказ и всхлипывания миссис Риггинс и записала контактный телефон представителя службы безопасности, которому поручили связаться с владелицей найденной карточки. Больше всего в этой ситуации инспектора Коллинз настораживал тот факт, что кредитка каким-то образом уехала в направлении, противоположном купленному билету. Это было по меньшей мере нелогично. Тем не менее новость давала еще одну зацепку, и Терри как раз собиралась связаться с полицейским участком, расположенным на бостонском автовокзале, когда на пороге ее кабинета нарисовался профессор Томас.

Стол инспектора был завален документами и справочными материалами, касающимися исчезновения и поисков Дженнифер. Естественно, Терри тотчас же собрала все бумаги в одну стопку и перевернула пачку лицевой стороной вниз. Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что профессор все это видит, и рассчитывала, что он правильно поймет недвусмысленный намек на то, что ему не стоит соваться не в свое дело. Совсем отказываться от общения с Адрианом Томасом она, конечно, не собиралась, но и посвящать его в такие странные подробности дела, как необъяснимое путешествие кредитки VISA, не входило в ее планы. Впрочем, вопрос, с которым обратился к ней пожилой профессор, поставил инспектора в тупик.

— Вы уже получили от Скотта Веста список его пациентов? — спросил Адриан. — Если память мне не изменяет, вы просили его об этом.

Терри Коллинз и не ожидала, что этот весьма пожилой джентльмен так внимательно отнесется к не самой важной, с ее точки зрения, детали неприятного разговора, состоявшегося между нею и отчимом Дженнифер.

Адриан поспешил заполнить неловкую паузу новым комментарием:

— Он обещал, что составит такой список, и, насколько я помню, чуть ли не клялся в том, что никто — понимаете, никто — из его пациентов ну просто никак не может иметь отношения к исчезновению Дженнифер. Или я не прав? Если что не так, то поправьте меня.

Терри кивнула. Она ожидала, что Адриан начнет задавать ей вопрос за вопросом — из тех, что, по ее мнению, не представляют особой важности для расследования, — но он замолчал и продолжал лишь нетерпеливо смотреть ей в глаза. Этот взгляд, это выражение лица, эти интонации — все это было профессором отработано за десятки лет, когда ему приходилось принимать экзамены и вести семинарские занятия со студентами. «Попробуй-ка еще раз, дочка, — говорили его глаза, — на пятерку твой ответ не тянет».

Терри пожала плечами и не самым теплым и любезным тоном ответила:

— Этот список он обещал мне предоставить завтра. Но предупреждаю, профессор: информация, содержащаяся в нем, имеет конфиденциальный характер, и я не считаю себя вправе делиться ею с вами.

— А как насчет списка окрестных маньяков, насильников и прочих извращенцев? По-моему, мы с вами четко договорились, что это будет следующим этапом нашей работы.

Такого напора Терри от Адриана не ожидала. Кроме того, она предполагала что он — просто в силу возраста и отсутствия опыта — будет продолжать витать в облаках всякого рода теоретических построений и предположений. Лекция о психологии преступников ушедших десятилетий — тот жанр, в котором, по мнению инспектора, Адриан Томас смотрелся наиболее органично. Терри, по правде говоря, и предположить не могла, что старик когда-нибудь явится к ней в кабинет. Сегодня он выглядел совсем другим человеком. Целеустремленность и жажда реальных, активных действий изменили его почти до неузнаваемости.

— Профессор, я просмотрела эти списки и внимательно ознакомилась с материалами по тому делу шестидесятых годов, на которое вы обратили мое внимание. Но, простите, связывать напрямую ту английскую историю с исчезновением Дженнифер — это, скорее, подход университетского ученого-теоретика, но для инспектора полиции…

Адриан Томас не дал собеседнице углубиться в рассуждения о методах ведения расследования и, перебив ее, задал следующий вопрос:

— Марк Вольф — это имя вам что-нибудь говорит?

Терри задумалась. Действительно, оно было ей смутно знакомо. Когда-то она его слышала, что-то, по всей видимости, читала об этом человеке…

Профессор вновь решил не дожидаться ответа.

— Преступления на сексуальной почве. Рецидивист, — отчеканил он. — Склонен к эксгибиционизму, жертвы в основном — девочки-подростки. Живет совсем недалеко от известного нам обоим места. Ну что, вспомнили что-нибудь?

Терри продолжала копаться в памяти. Она уже наверняка знала, что названное профессором имя значится в одном из тех списков, которые она так поспешно перевернула, стремясь скрыть от взгляда незваного гостя. Вскоре у нее перед глазами нарисовался смутный образ, составленный по скупым протокольным фотографиям. Очки? Да, очки в толстой оправе, затем — еще кое-какие детали…

Она откинулась на спинку стула и жестом предложила профессору сесть. Тот остался стоять посреди кабинета. Вид у него при этом по-прежнему был решительный и сосредоточенный. «Интересно, — подумала Терри, — куда подевался тот старичок, то и дело выпадающий не только из разговора, но и вообще из реальности? И насколько продолжительным окажется период ремиссии?»

— Я его видел сегодня, когда…

— Ах, вы, значит, его видели?

— Да. И хочу сказать…

— А откуда вы, собственно говоря, знаете, кто он такой и как выглядит?

Адриан молча вынул из кармана пачку помятых листков и протянул ее Терри. Это были те самые списки насильников-рецидивистов, которые любой желающий, при наличии определенных навыков поиска в Интернете, мог получить в свое пользование, не выходя из дому.

— Ну хорошо… А почему именно Вольф?

— Эта кандидатура показалась мне наиболее подходящей. С психологической точки зрения.

— Интересно было бы услышать обоснование этой самой точки зрения.

— Эксгибиционисты живут в мире фантазий. Они представляют себе, что, обнажаясь перед женщиной — а в данном конкретном случае перед очень молодой женщиной, — они вызывают у нее интерес и сексуальное желание, а не отвращение и страх, как это обычно бывает в реальной жизни. Сам факт обнажения перед жертвой словно спускает с цепи их больное воображение.

Терри отметила про себя, что голос профессора звучит уверенно и размеренно, как и подобает голосу преподавателя, читающего студентам лекцию.

— И все же… — возразила она, — какое отношение это имеет к…

— Я видел, как он после работы заходил в кабинет, в котором ведет прием Скотт Вест.

Терри старательно сохраняла невозмутимое выражение на лице, хотя давалось ей это нелегко. Внутри у нее все кипело. Некоторые детали профессорского «доклада» особенно удивили ее. Откуда, спрашивается, он знает, что это произошло после работы? Он что, следил за ним? С трудом сдерживая эмоции, инспектор с нарочитой небрежностью поинтересовалась:

— Ну и что с того?

— Как это — что? Инспектор, разве это не кажется вам странным или, по крайней мере, заслуживающим внимания?

— Пожалуй, да… — Терри нехотя призналась в очевидном.

— Насколько я помню, наш знакомый психотерапевт клялся и божился, что среди его пациентов нет ни одного человека, так или иначе имеющего отношение к…

— Да, профессор. Все это я тоже слышала. Но выводы, которые вы делаете из того, что нам известно… Я бы на вашем месте не торопилась…

Терри замолчала. Замолчала просто для того, чтобы не сказать очевидную глупость.

Адриан Томас пристально посмотрел ей в глаза.

— А вам не кажется, что случайность этого «совпадения» стоило бы проверить? — спросил он.

— Да, кажется, — согласилась инспектор.

На пару секунд разговор прервался, а затем профессор огорошил ее неожиданным заявлением:

— Учтите, если вы не собираетесь искать девочку, я займусь этим сам.

— Профессор, я как раз занимаюсь именно тем, что разыскиваю ее. Просто это не такое простое дело, как может показаться на первый взгляд. Дженнифер ведь не за дверью моего кабинета прячется и не дома в шкафу. Она действительно пропала, а учитывая противоречивую и скудную информацию, которой мы располагаем…

И вновь она замолчала, не желая показаться глупой.

Из-под пачки перевернутых документов Терри вытащила листовку, которую сверстала собственноручно. Все как всегда: фотография Дженнифер под надписью крупным шрифтом «Пропал человек», приметы девушки, кое-какая дополнительная информация и список контактных телефонов и электронных адресов. Такими объявлениями обычно увешаны стены в полицейских участках и специальные стенды во многих государственных учреждениях. Выглядела листовка лишь чуть более официальной и профессионально сделанной, чем объявления о пропавших собаках и кошках, которыми расстроенные хозяева обклеивают столбы и деревья на окрестных улицах.

— Я ищу ее, — повторила Терри Коллинз. — Вот, например, эта информация была направлена во все полицейские участки и подразделения по всем штатам Новой Англии.

— И что, ваши коллеги так прямо бросят все дела и возьмутся за поиски Дженнифер по вашему запросу?

— Надеюсь, это вопрос риторический?

— Видите ли, инспектор, есть некоторая разница между тем, чтобы действительно искать человека, и тем, чтобы сидеть на месте и ждать, пока кто-нибудь что-нибудь не заметит и не позвонит по указанному номеру.

Терри нахмурилась. Она вовсе не была в восторге оттого, что этот полоумный старик вменил себе в обязанность читать ей лекции о ее же собственной работе.

— Видите ли, профессор, я прекрасно знаю и понимаю эту разницу, — холодно произнесла она.

Адриан посмотрел на листовку. С фотографии на него смотрела беззаботно улыбающаяся Дженнифер — девушка, у которой нет и, казалось, не может быть никаких неприятностей, которой не грозят никакие опасности.

И профессор, и инспектор полиции прекрасно понимали, что фотография лжет им обоим.

Адриан, словно завороженный, смотрел на листовку. Вдруг он увидел, как его рука стала комкать ее, зажимая в кулак, словно стремясь спрятать счастливый образ, не позволить ему ускользнуть.

Непроизвольно он отступил на шаг. В его голове послышались странные звуки: не знакомые и привычные голоса близких людей, а какой-то неприятный шум, словно где-то там, в глубине его мозга, кто-то рвал плотную бумагу и гнул металлические пластины. У него подвело живот — словно от голода, хотя есть ему в эти минуты совершенно не хотелось. Мышцы его затекли, спина заболела, словно он провел много часов неподвижно, не меняя позы. Он отчаянно боролся с накатившей усталостью, с появившимся вдруг желанием отложить все дела и спокойно уснуть. Что-то подсказывало ему, что если он сейчас прекратит поиски, если хотя бы на минуту расслабится и закроет глаза, то Дженнифер будет потеряна для него навсегда.

Дженнифер стала для Адриана Томаса еще одним призраком, еще одним наваждением. Как и другие галлюцинации, она когда-то была, а затем исчезла из его жизни, и теперь ему приходилось прикладывать все силы к тому, чтобы она не пропала раз и навсегда. Добиться этого можно было только одним способом: продолжать искать ее во что бы то ни стало.

Розовая бейсболка. Адриан уже пожалел, что отдал ее матери Дженнифер. Останься эта безделица у него, она напоминала бы ему о Дженнифер, была бы вещественным доказательством того, что девушка ему не привиделась. Адриану казалось, что он, как охотничья собака, смог бы взять след и найти ее.

Он дышал часто и неровно.

Кто бы мог подумать: закоренелый насильник-рецидивист — и так близко связан с семьей Дженнифер!

Адриан чувствовал, что это не простое совпадение. Но каков истинный смысл такого стечения обстоятельств, он объяснить не мог.

— Профессор?

«Ничего, я сам все сделаю. Сам поговорю с ним».

— Профессор?

«Я прижму его к стенке. Он мне все выдаст. Он сам меня приведет к Дженнифер!»

— Профессор!

Он очнулся и, посмотрев вниз, увидел, что вцепился в край рабочего стола инспектора с такой силой, что у него побелели пальцы.

— Да. Что-то случилось?

— Вы хорошо себя чувствуете?

Мертвенно-бледное лицо Адриана мало-помалу вновь обретало нормальный оттенок. Глубоко вздохнув, он виновато сказал:

— Простите… Кажется, я…

— Кажется, вы опять «выпали» из разговора, да и вообще из реальности на какое-то время. К тому же вы явно вознамерились отломать край столешницы. Вы действительно хорошо себя чувствуете?

— Да-да, безусловно, — поспешил заверить инспектора Адриан. — Вы уж простите меня. Возраст, понимаете ли… Да и лекарства, о которых я вам говорил. Эти препараты, прямо скажем, не способствуют концентрации внимания.

Терри смотрела на профессора и думала: «Не такой уж он старый. И сейчас он явно обманывает меня, явно что-то недоговаривает».

Адриан медленно приходил в себя.

— Еще раз прошу прощения. Понимаете ли, инспектор, я слишком близко к сердцу принял судьбу пропавшей девушки. А кроме того, должен признаться, сам процесс расследования всерьез увлек меня. Я никак не могу смириться с тем, что на каком-то этапе мои познания в психологии могут оказаться бесполезными. Я очень рассчитывал на свой опыт, но столкнулся с тем, что вы тоже действуете не свободно, а в соответствии с инструкциями, правилами и, разумеется, опираетесь на свой собственный опыт. Я, между прочим, тоже прекрасно понимаю непреложность некоторых правил. В моей работе это тоже очень важно. Знание, полученное вне строго прописанной последовательности проведения эксперимента, зачастую оказывается бесполезным — вне зависимости от его кажущейся ценности.

На этот раз слова, вновь прозвучавшие как фрагмент университетской лекции, не обидели Терри Коллинз. «Он ведь ничего плохого не хотел сказать, — подумала она. — Пусть старик действительно время от времени выпадает из разговора. Пусть он что-то и привирает относительно лекарств и их воздействия. Делает он это явно без злого умысла». Терри вновь внимательно посмотрела на профессора — так, словно могла взглядом поставить диагноз, выяснить причину такой странной, накатывающей волнами рассеянности. Сам же Адриан Томас вновь набрался сил и с вызовом в голосе заявил:

— Если хотите, я могу сам вести часть расследования, не утруждая вас незначительными подробностями…

Именно этого Терри Коллинз никак не хотела.

— Я бы предложила вам предоставить полиции заниматься тем, что ей положено по закону. Не нужно лезть в то, в чем вы совершенно не разбираетесь.

— Ну разумеется, — с улыбкой сказал Адриан. — Особенно если речь идет о каком-то стандартном происшествии. Но, как мне кажется, эта задачка не слишком легко поддается решению с помощью рутинных полицейских методов и приемов.

— Профессор, я вас что-то не понимаю.

— Инспектор, я ведь действительно нахожусь в положении более выигрышном по сравнению с вами. Вы по-прежнему прилагаете огромные усилия для того, чтобы свести это преступление к какой-нибудь категории, прописанной в ваших стандартах, чтобы потом уже действовать по соответствующим инструкциям и протоколам. Я же свободен от подобных ограничений. Мне гораздо проще. Я знаю и помню, что видел. Кроме того, я профессионально разбираюсь в поведении людей: всю свою сознательную жизнь я посвятил изучению и классификации тех или иных моделей поведения человека и животных в условиях различных изменений окружающей среды. Так что, скажу откровенно, лично ваше поведение в данной конкретной ситуации меня ничуть не удивляет и более того — представляется весьма предсказуемым.

От таких слов Терри опешила. Адриан тем временем продолжал свою обвинительную речь.

— Я, конечно, проявил непростительную наивность, предположив, что полиция примет какие-то реальные меры для раскрытия этого преступления, — заявил он онемевшей от изумления Терри.

Сама она уже ни на что не обижалась и дивилась лишь тому, каким разным может быть этот человек. Вот он — рассеянный, отрешившийся от мира старичок, а в следующую секунду — вновь волевой, упрямый, даже настырный профессор, вознамерившийся добиться своего любой ценой.

— Что ж, я, наверное, пойду…

— Эй, подождите, — окликнула его Терри. — Куда это вы собрались?

— Как вам сказать… Я, конечно, не специалист по беседам с сексуальными маньяками — по крайней мере, никто из моих знакомых в подобных «слабостях» открыто не признавался, — но что-то всегда приходится делать впервые. Я думаю, этот парень — неплохой кандидат для того, чтобы именно на нем отточить мастерство общения с извращенцами.

— Нет, — твердо заявила Терри. — Подобная самодеятельность, несомненно, помешает расследованию, которое я веду.

Адриан недобро улыбнулся и, покачав головой, сказал:

— Неужели? Я лично так не думаю. Да и особой активности в вашем расследовании я что-то не наблюдаю. Но, в конце концов, воля ваша: не хотите принимать мою помощь — не надо. Я просто буду считать себя вправе действовать самостоятельно, не оглядываясь на вас.

Терри решительно схватила Адриана за локоть. Не крепко и грубо, как делают копы при задержании, а как-то даже неловко, словно в эмоциональном порыве стараясь остановить собеседника.

— Постойте-постойте, — сказала она. — По-моему, мы не совсем правильно поняли друг друга. Вы же понимаете, что у меня есть работа, есть дела, которые я веду…

— А у меня в этом деле есть личный интерес. Я буду им заниматься вне зависимости от того, нравится вам это или нет. Уверяю вас: вряд ли ваши служебные соображения пересилят мои эмоции и личные устремления.

Терри оставалось лишь тяжело вздохнуть. У хорошего полицейского — а она относила себя именно к этой категории служителей закона — с годами вырабатывается чутье на людей. Она почти всегда могла при первой же встрече сказать, будет ли тот или иной человек ей помощником и союзником в расследовании очередного дела, или же от него жди неприятностей. Профессор Адриан Томас, совершенно очевидно, попадал сразу в оба разряда.

Такое положение дел было, в общем, типично для городка, где жила и работала Терри. Почему-то именно здесь, в университетской среде, было принято считать, что каждый знает чужую работу лучше специалиста, что совет дилетанта может оказать неоценимую помощь профессионалу.

— Постойте, профессор, — сказала инспектор. — Давайте поступим так, как подобает здравомыслящим людям, делающим общее дело…

Терри понимала, что рискует и, поступая так, приоткрывает дверь, которую лучше всего было бы держать закрытой на все замки, но в данный момент выбора у нее не было. Больше всего на свете ей сейчас не хотелось, чтобы этот полубезумный пенсионер наломал дров, затеяв собственное расследование, не согласованное с действиями полиции. «Пусть хлебнет дозу-другую настоящей полицейской работы, — подумала она. — Глядишь, наиграется, устанет и уймется».

Терри по собственному опыту знала, что людям, в особенности находящимся под воздействием стереотипов, навязанных массовой культурой, свойственно романтизировать работу полицейских. Когда же им приходится столкнуться с рутиной — со скучной и однообразной бумажной работой, со скрупулезным подбором и сопоставлением мельчайших деталей, улик и фактов, — они не на шутку пугаются такого «веселья» и без лишних уговоров возвращаются к более привычным для них делам и заботам.

Инспектор Коллинз окинула взглядом письменный стол, заваленный бумагами. Итак, что она собиралась делать? Позвонить в участок на бостонском автовокзале и договориться с ребятами, несущими там службу, о том, чтобы они предоставили ей записи с камер видеонаблюдения за тот день (а точнее, вечер), когда пропала Дженнифер. Больше всего инспектора интересовали те минуты, когда был куплен билет на имя сбежавшей из дому девушки. Впрочем, положа руку на сердце, Терри должна была признаться себе, что это дело может и подождать пару часов.

— Ну хорошо, профессор, — сказала она. — Мы с вами съездим к этому человеку, я поговорю с ним, расспрошу его кое о чем. Но после этого сделайте и вы мне одолжение: воздержитесь на некоторое время от самостоятельной разыскной деятельности. Кроме того, я попрошу вас еще об одной любезности: если вас посетит какая-нибудь гениальная мысль, позвоните мне прежде, чем врываться сюда, пробиваясь через пост дежурного офицера и прочие заслоны. Давайте начистоту: я не хочу, чтобы вы вели слежку за кем бы то ни было. Я не хочу, чтобы вы допрашивали кого бы то ни было. Мне совсем не по душе то, что вы вмешиваетесь в ход расследования. Пообещайте мне, что вы оставите попытки самостоятельно разобраться в этом деле.

Адриан улыбнулся в ответ.

Жаль, ни Касси, ни Брайана нет сейчас рядом. Было бы приятно увидеть, как они слушают эти слова, свидетельствующие о признании инспектором маленькой, но такой важной победы Адриана. Оставалось надеяться, что там, откуда являлись ему покойные брат и жена, не нужно видеть что-то собственными глазами, чтобы знать, как оно произошло.

— Я полагаю, — спокойно, с расстановкой, произнес он, — что в вашей просьбе есть здравый смысл.

Разумеется, эту фразу нельзя было расценивать как полноценное обещание, но инспектор, похоже, осталась удовлетворена словами профессора. Кроме того, Адриан был в восторге оттого, что ему удалось задействовать словосочетание «здравый смысл», причем задействовать к месту и с полным на то правом. Почти с полным. Он действительно не знал, как долго этот самый здравый смысл будет ему верен, как долго он сможет здраво судить о происходящем, но в любом случае он был твердо намерен использовать свой разум до последней секунды и на полную катушку.

— Давайте договоримся вот о чем, — начала инструктаж Терри. — Вы будете молчать и не станете вступать в разговор до тех пор, пока я сама прямо не попрошу вас об этом. Вас сюда пригласили только в качестве наблюдателя. Причем наблюдателя безмолвного. Все ясно? Разговор веду я!

Инспектор Коллинз вновь посмотрела на человека, сидевшего рядом с ней в машине. Профессор согласно кивал, но Терри вовсе не была уверена, что он станет следовать предложенным ему правилам. Затем она перевела взгляд на дом, у которого они остановились, и на маленькую бежевую машину, припаркованную у входной двери. Пока они с профессором ехали сюда, успело стемнеть. Наружного освещения у дома, который интересовал их, не было, и с темнотой пытались бороться лишь несколько освещенных окон: из одного шел голубовато-стальной свет от экрана включенного телевизора, а в другом — скорее всего, в гостиной — за тонкой занавеской даже мелькнул едва различимый силуэт, перекрывший на миг свет от включенной люстры.

— Итак, уважаемый профессор, — произнесла Терри, слегка передразнивая преподавательские интонации, свойственные речи Адриана, — сейчас мы практически в лабораторных условиях поставим эксперимент, имитирующий работу полиции. Опыт будет несложным. Учтите: на кинодетектив или тем более боевик это будет совсем не похоже. Я задаю вопросы, он отвечает. В чем-то он будет со мной откровенен, о чем-то умолчит, где-то даже приврет, но только ради того, чтобы избежать моего дальнейшего внимания к его персоне. Неприятности и общение с полицией ему совершенно не нужны. А вы — очень прошу вас об этом — просто сидите и слушайте наш разговор.

— Мы что, просто так позвоним к нему в дверь? Без видимого повода, без ордера или предписания?

— Да.

— Разве это законно?

— В данном случае — да. У него непогашенные судимости, он насильник-рецидивист, находящийся под надзором полиции. Я отправила извещение инспектору, которому поручено наблюдать за его поведением, и этого будет достаточно. Нравится Вольфу или нет, ему придется впустить нас. Любой отказ от контактов с полицией повлечет за собой большие неприятности для него. И уверяю вас, профессор, меньше всего на свете ему хочется получить на свою голову именно те неприятности, которые могу доставить ему я, просто в силу моей должности и круга расследуемых мною дел.

Адриан кивнул. Затем он непроизвольно огляделся, рассчитывая увидеть где-нибудь поблизости Брайана. Обычно, стоило делу хоть в какой-то мере коснуться юридических проблем, Брайан был тут как тут. Адриан уже привык рассчитывать на его адвокатский совет. На сей раз он, впрочем, не был уверен, встанет ли брат на сторону инспектора полиции, или же в нем возобладают либертарианские взгляды неформала-правозащитника и он начнет отстаивать право насильника-рецидивиста на неприкосновенность частной жизни.

— Идемте, — сказала Терри. — Фактор внезапности будет на нашей стороне. Надеюсь, он еще не обратил внимания на машину, припаркованную подозрительно близко ко входу в его дом. Да, и еще я попрошу вас держаться позади меня.

С этими словами инспектор Коллинз вышла из машины. Она быстро шла по направлению к входной двери, в то же время прислушиваясь к шагам профессора Томаса: ей не хотелось, чтобы он именно сейчас отстал и сбился с заданного ею энергичного ритма. Пока что, судя по всему, пожилой джентльмен держался молодцом и не подавал признаков того, что вот-вот впадет в прострацию. Подойдя к входной двери вплотную, Терри, ни на миг не задерживаясь, громко постучала в нее кулаком и требовательным тоном объявила:

— Откройте! Полиция!

До слуха Адриана донесся звук шаркающих шагов, затем щелкнул замок, и на пороге появилась очень пожилая женщина — лет на десять-двенадцать старше профессора. Страдающая ожирением старуха с явным неудовольствием посмотрела на незваных гостей сквозь очки с очень толстыми линзами, точно такими же, как у ее сына.

— Ну и что вам от нас нужно? — спросила хозяйка и, не дожидаясь ответа, начала отчитывать собеседников: — Мне сегодня дадут посмотреть любимый сериал или нет? Когда же вы все, наконец, оставите нас в покое?

Не придавая особого значения причитаниям старухи, Терри прошла мимо нее в прихожую и спросила:

— Где Марк?

— Как где? Дома, конечно.

— Мне нужно с ним поговорить.

Терри жестом предложила Адриану следовать за ней и смело шагнула вперед, в небольшую гостиную.

Воздух в этой комнате был несколько спертым, словно окна в ней давно не открывались, но в остальном помещение можно было назвать образцово убранным и чистым. Вышитые вручную салфеточки и покрывала, украшавшие практически каждый предмет довольно старомодной и потертой мебели, разительно контрастировали с огромным, на полстены, экраном самого современного плазменного телевизора. Перед этим чудом техники, водруженным на стойку-подставку строгого скандинавского дизайна, подлокотник к подлокотнику стояли два кресла — старые, явно с распродажи, но оттого не менее удобные и уютные. Рядом с одним из кресел Адриан заметил большой пакет с вязаньем: несколько клубков шерсти ощетинились ворохом длинных спиц. Одну из стен гостиной украшали фотографии в строгих аккуратных рамках. Присмотревшись, профессор понял, что эти снимки отражают этапы жизненного пути одного человека — сына хозяйки дома. Вот — семейная пара с младенцем на руках, вот — те же люди, но уже с ребенком постарше. Дальше все шло достаточно однообразно: мама — папа — сыночек, мама — папа — сыночек, мама — папа — сыночек. Когда ребенку исполнилось лет девять, отец с фотографий исчез и больше не появлялся. Умер он или родители Марка развелись — этого Адриан не понял. В остальном на фотографиях все было мило и чинно — как в любой нормальной семье. Оставалось лишь догадываться, почему именно в этом чистеньком и благопристойном доме из очаровательного мальчика вырос серийный насильник.

«Да, вопросов и тайн в этом доме, пожалуй, больше, чем ответов, — подумал профессор Томас. — Интересно, понимает ли это инспектор Коллинз?» Судя по ее уверенному, даже излишне напористому поведению, первостепенной задачей инспектора было произвести определенное впечатление, но никак не составить собственное.

Пожилая женщина, не переставая ворчать себе под нос, вышла из комнаты, чтобы позвать сына. На экране телевизора, под закадровый смех зрителей, искрометно шутили герои какого-то комического сериала. Несколько спиц с недовязанной салфеточкой так и остались лежать на подлокотнике кресла — там, где оставила их хозяйка. С кухни доносились запахи готовящегося ужина.

— Будьте начеку! — шепнула профессору Терри.

Обернувшись, она увидела Марка Вольфа. Тот зашел в гостиную со стороны кухни и первым же делом заявил:

— Я ничего незаконного не делал. — Затем он вгляделся в гостей и, выразительно ткнув пальцем в сторону Адриана, спросил: — А это еще кто?

Глава 24

Ей пришлось проделать несколько упражнений, прежде чем она получила обед. Женщина вошла в комнату и, как обычно, грубо приказала подняться с кровати и лечь на пол. Сначала ее заставили прыгать, затем она была вынуждена приседать и качать пресс, последним упражнением был бег на месте. Все это слегка напоминало урок физкультуры в начальной школе, только вслух никто не считал.

Дженнифер чувствовала, как по лбу струится пот, под конец она почти задыхалась от напряжения, не зная, зачем похитителям надо, чтобы она делала все это, но догадываясь, что такая гимнастика могла быть ей даже полезна. Девушка не понимала, по какой причине эти люди велят ей делать то, что может улучшить ее состояние, однако была рада, что в череде своих страданий может найти и что-то хорошее. На самом деле, когда женщина сказала: «На сегодня достаточно», Дженнифер, не повинуясь приказу, пять раз наклонилась вперед, коснувшись руками пальцев ног. Она считала, что растяжка пойдет ей на пользу. Женщина рявкнула: «Я сказала — достаточно!» Пленница, не проронив ни слова и лишь звякнув цепью на шее, забралась обратно на кровать и в итоге была вознаграждена обедом.

На сей раз в миске были холодные спагетти с консервами — жирными тефтелями. Все это она с жадностью запила неизменной бутылкой воды, ни на секунду не забывая о том, что женщина оставалась в комнате, молча наблюдая за ней и ожидая, пока она закончит есть. Женщина больше ни о чем с ней не говорила, ничего не делала и не приказывала, ничего как будто бы не происходило — по крайней мере, насколько Дженнифер могла судить. Она по-прежнему оставалась в одном лишь белье, глаза ее были закрыты тряпичной повязкой, а движения скованы ошейником и цепью. Она привыкла пользоваться биотуалетом, который стоял в нескольких шагах от ее кровати; кто-то очищал его, пока девушка спала, и она была благодарна за это. Однако неистребимая вонь дезинфицирующего средства заглушала все ароматы, которые могли бы исходить от еды.

При других обстоятельствах Дженнифер стала бы воротить нос, возмущаться и отшвырнула бы прочь эту отвратительную пищу. Однако Дженнифер, которая поступила бы так, осталась там, в прежней жизни, которой, кажется, больше не существовало. Это была вымышленная Дженнифер, жившая только в воспоминаниях: ее отец умер от рака, а мать-истеричка собиралась замуж за извращенца. Та Дженнифер жила в мрачном доме в пригороде, где у нее была маленькая комнатка, в которой она скрывалась от всего мира среди своих книг, компьютера и мягких игрушек и мечтала о другой, более интересной жизни. Та Дженнифер ходила в скучную школу, где у нее совсем не было друзей. Та Дженнифер ненавидела практически каждый миг своего повседневного существования. Но та Дженнифер исчезла. Может быть, она когда-нибудь и жила на белом свете, но ее больше не было. Новая Дженнифер, которую заточили в темницу, поняла, что должна цепляться за жизнь, и, если ей приказывали заниматься физическими упражнениями, она это делала. Какую бы еду ей ни предлагали, она ее ела, вне зависимости от того, чем пахла эта еда.

Она тщательно вылизала миску, стараясь поглотить все до последней крошки: ведь любой дополнительный грамм пищи делал ее сильнее.

Когда девушка закончила есть, раздался звук открывающейся двери. В то время как женщина, забрав поднос, на котором была принесена еда, направилась в сторону выхода, ухо девочки уловило какой-то легкий шелест. Голова Дженнифер машинально повернулась туда, откуда послышался шум: она ожидала, что дальше последуют какие-то реплики.

Говорили шепотом, и она не смогла расслышать ни единого слова.

Раздался какой-то плеск. В своем воображении Дженнифер попыталась представить то, что могло бы издавать подобный звук. Казалось, к ней приближается какая-то неведомая волна.

Она поняла, что кто-то прошел по комнате. Дженнифер не шевелилась, она отчетливо ощущала чье-то присутствие рядом с собой. Принюхавшись, она уловила запах мыла.

— Итак, Номер Четыре, тебе надо помыться.

У Дженнифер перехватило дыхание.

На этот раз голос был мужской.

Приказы мужчины звучали холодно, без всяких эмоций:

— В двух шагах от кровати стоит таз с водой. Вот полотенце и мочалка. Вот кусок мыла. Встанешь рядом с тазом и вымоешься. И даже не пытайся снять повязку с глаз — я все время буду следить за тобой.

Дженнифер кивнула. Если бы она была постарше и была бы участницей Корпуса мира или же имела бы опыт военной подготовки, была бы в прошлом скаутом или посещала бы курсы выживания, она наверняка знала бы способ тщательно вымыться, имея в своем распоряжении лишь кусок мыла и немного воды. Но все вылазки на природу, которые она успела совершить вместе с отцом, происходили в местах, где можно было найти душ, ванну или в крайнем случае реку или пруд. А сейчас ситуация складывалась иначе. Дженнифер понимала, что действовать нужно четко и продуманно.

Она медленно повернулась на кровати и, вытянув ногу, нащупала носком таз. Наклонившись, она потрогала воду — та была чуть теплая. Дженнифер поежилась.

— Снимай одежду.

Девушка остолбенела.

Ее бросило в жар. То, что она испытывала, не было смущением в обычном смысле. Вернее было назвать это чувство унижением.

— Да нет, я… — начала было Дженнифер.

— Я не давал тебе разрешения говорить, Номер Четыре, — перебил мужчина.

Дженнифер почувствовала, что он подошел ближе. Ей представилось, как вздымается его кулак; еще мгновение — и ее станут бить. Или того хуже.

Клубок обрывочных мыслей, подобно электрическому разряду, в течение доли секунды пронесся в ее голове: внутренние запреты, теперь утратившие всякий смысл; желание сохранить свою личность; полнейшая неизвестность: где она? чего от нее хотят? И самый главный вопрос: что делать, чтобы остаться в живых?

— Вода остывает, — раздался стальной голос.

Она никогда прежде не раздевалась ни перед одним мужчиной.

Дженнифер почувствовала, что от стыда вся залилась краской.

Несмотря на то что все это время она была практически обнаженной и не исключала, что кто-то мог видеть, как она ходит в туалет, ей тем не менее нисколько не хотелось раздеваться догола. Вдобавок, помимо смущения, девушку беспокоило и нечто другое. Она боялась, что, сняв с себя нижнее белье, едва прикрывающее тело, она уже не сможет надеть его вновь: либо оно потеряется, либо его заберет мужчина — и в итоге останется абсолютно нагой.

«Как новорожденный младенец», — подумала Дженнифер.

В то же время она прекрасно понимала, что выбора у нее нет. Требования мужчины были вполне определенными.

Словно бы в подтверждение этому, он прорычал:

— Мы все ждем тебя, Номер Четыре.

Дженнифер медленно расстегнула лифчик и положила его на край кровати. Затем сняла трусики. Проделывая все это, она ощущала почти физическую боль. Одной рукой она инстинктивно прикрыла низ живота, в то время как другая рука пыталась спрятать от чужих взоров ее маленькие груди. Не видя ничего из-за повязки на глазах, она кожей чувствовала, как мужчина прожигает ее глазами, осматривая каждый сантиметр ее тела, изучая ее, словно какой-нибудь кусок мяса.

— Принимайся за дело! — скомандовал он.

Дженнифер наклонилась к тазу, пытаясь, насколько это возможно, прикрывать интимные места своего тела, намочила и намылила мочалку. Затем она выпрямилась и стала тщательно, не торопясь, мыться. Ступни. Ноги. Живот. Грудь. Подмышки. Лицо. Ее движения были осторожными: она боялась случайно сдвинуть повязку с глаз и старалась всячески демонстрировать свою покорность.

К удивлению девушки, прикосновение мыльной воды к ее коже доставляло ей наслаждение едва ли не эротического свойства. Начав мыться, буквально через несколько секунд она поняла, что никогда прежде не испытывала столь большого удовольствия от ощущения чистоты собственного тела. Комната, в которой она была заточена, цепь на ее шее, кровать — все это как будто исчезло. Вода словно бы растворила ее страхи и внезапно позволила ей почувствовать себя гораздо более раскованной, нежели прежде. Она прошлась мокрым полотенцем по грудям, промежности и бедрам. Ей казалось, будто кто-то ласкает ее. Что-то подобное в прошлом она испытывала всего лишь дважды: во время купания нагишом на мысу в начале лета, когда соленая волна накрывала ее всю полностью, с головой, и другой раз — в жаркий августовский полдень, когда она резвилась в прохладной речке с быстрым течением. Сейчас же она усиленно терла тело мочалкой, словно желая, подобно змее, избавиться от старой кожи и взамен обрести новую, сверкающую чистотой. Дженнифер понимала, что мужчина наблюдает за ней, но всякий раз, когда сознание этого факта грозило испортить ей удовольствие от мытья, она мысленно произносила одну и ту же фразу, словно мантру: «Пошел на хрен пошел на хрен пошел на хрен мудак вонючий». От этого ей становилось еще лучше.

Добравшись до плеч, она внезапно услышала:

— Нет, здесь не надо.

Дженнифер остановилась.

Мужчина продолжил спокойным, но требовательным тоном:

— У тебя в нижней части живота, почти в промежности, приклеено кое-что, напоминающее бактерицидный пластырь. Не трогай его.

Дженнифер нащупала на себе то, о чем говорил мужчина. Она кивнула.

— А волосы? — спросила она. Девушке очень хотелось вымыть голову.

— Как-нибудь в другой раз, — ответил мужчина.

Дженнифер продолжила гигиенические процедуры, периодически ополаскивая мочалку в тазу и вновь намыливая ее. Она умыла лицо и, несмотря на отвратительный вкус мыла, кончиком мочалки почистила зубы и десны. Везде, где только могла, она старалась помыть дважды.

— Заканчивай! — потребовал мужской голос. — Мочалку положи в таз. Возьми полотенце, вытрись насухо. Смени нижнее белье. Возвращайся в кровать.

Дженнифер послушно выполнила все, что ей приказали. Она обтерлась полотенцем из грубой хлопчатобумажной ткани, затем, подобно слепцу, ощупав руками кровать, нашла на ней трусы и лифчик и с усилием натянула их на себя, слегка прикрыв наготу.

Она услышала, как кто-то поднял таз и чьи-то глухие шаги протопали в сторону двери.

В ту самую секунду на нее что-то нашло — она сама не поняла что. Может быть, проделанные упражнения сообщили свежий заряд энергии ее сердцу и мышцам, или это был прилив сил после еды, или же она просто почувствовала себя обновленной, приняв ванну, но внезапно она резким движением руки на миг приподняла с глаз повязку.

К тому моменту, когда Майкл забрал из комнаты таз с водой и, сняв с себя облегающее черное трико и шерстяную маску, скрывавшую его лицо от камер, вновь влез в свои потертые джинсы и вернулся к компьютерам в аппаратной, Линда уже яростно стучала пальцами по клавиатуре. На ней по-прежнему был помятый защитный комбинезон. Не отрывая взгляда от экрана и продолжая набирать что-то на клавиатуре, она воскликнула:

— Ты только взгляни! Интерактивная панель прямо дымится!

В окне, предназначенном для зрительских комментариев, каждую секунду появлялись новые сообщения, поступавшие со всех концов света. Выражения страсти, возбуждения, восторга сменяли друг друга. Зрителям понравилась голая Номер Четыре, они с удовольствием наблюдали за тем, как она выполняла физические упражнения, как с жадностью, подобно голодному зверю, поглощала пищу. Признания в любви сыпались одно за другим.

Многие желали бы знать о героине побольше. Зрители просили информации. Кто такая Номер Четыре? Откуда она? Каково ее прошлое?

Читая подобные сообщения, Майкл и Линда испытывали беспокойство. Они понимали, что между анонимностью и открытостью проходит тонкая грань и что им следует быть осторожными по отношению к просьбам неизвестных людей.

«Я чувствую, что она принадлежит мне…» — писал мужчина из Франции. Линда читала его сообщение через переводчик Google: «…как моя машина, мой дом или моя работа. Нам с Номером Четыре нужно лучше узнать друг друга. Она — моя».

«Больше крупных планов. Мы все хотим быть еще ближе к ней», — требовал клиент из Шри-Ланки.

Последняя просьба, как понял Майкл, относилась к технической стороне дела. Исполнить ее можно было довольно легко: сделать это позволяла любая камера в комнате Дженнифер. Но ему хватало прозорливости для того, чтобы понять, что словосочетание «крупный план» означало нечто большее, чем просто угол наведения камеры.

Майкл повернулся к Линде.

— По-моему, нам стоит подумать о том, как события будут развиваться дальше, — сказал он. — И видимо, черт возьми, мне придется внести в сценарий ряд корректив. — Майкл вновь взглянул на комментарии, поступающие на сервер бесконечным потоком. — Необходимо постоянно держать ситуацию под контролем, — продолжал он. — Все согласно сценарию. Строго по плану. Но чтобы они там думали, — Майкл указал на экран, — что все происходит само собой. Только мы всегда должны точно знать, что будет дальше.

Линда испытывала одновременно некоторую неуверенность и восторг. Она говорила неровным, порой сбивавшимся на визг голосом:

— Кажется, Номер Четыре — самый популярный объект из всех, что были у нас до сих пор. На ней мы можем сделать реальные деньги. Много денег. Но это опасно.

Майкл кивнул. Он коснулся руки Линды:

— Нужно соблюдать осторожность. Они хотят видеть и знать как можно больше. Но мы должны быть внимательны. — Он засмеялся, хотя в его словах не было ничего смешного. — Кто бы мог подумать, что похищение юной девушки способно… — Майкл задумался. — Не знаю, как выразиться точнее. Завораживать стольких людей? Это подходящее слово? Неужели же весь мир мечтает совратить шестнадцатилетнего подростка?

В ответ Линда громко расхохоталась.

— Думаю, ты прав. Вот только «совратить» — неудачное слово, — сказала она, глядя на осклабившегося Майкла.

Он имел своеобразную манеру слегка подворачивать верхнюю губу, реагируя на что-то, что находил забавным. Эта его кривая ухмылочка приводила Линду в умиление. Она не сомневалась, что они с Майклом оставались единственными непорочными созданиями на земле. Все остальные были давно и безнадежно испорчены. Они же вдвоем были предназначены друг для друга. Линда передернула плечами, дрожь пробежала по ее спине. Она полагала, что с каждой минутой, потраченной на съемки «Части четвертой», они с Майклом становились все ближе. Ей казалось, что оба они существуют в каком-то особом измерении, недоступном простым смертным. Это был мир эротических фантазий. Чувство опасности привело ее в возбуждение.

Линда вновь повернулась к экрану, чтобы дописать свой лаконичный ответ на все полученные комментарии: «Номер Четыре живет в сегодняшнем дне — и кто знает, что будет завтра?»

Она кликнула значок «отправить», и сообщение помчалось по необозримым просторам Интернета к тысячам посетителей сайта.

Вставая из-за стола с компьютерами, Линда напоследок бросила взгляд на монитор, через который можно было наблюдать за Номером Четыре. Девочка вновь лежала на кровати, сжимая в объятиях плюшевого медведя. Линда заметила, что губы у пленницы слегка шевелятся: казалось, она что-то говорит игрушечному зверю. Линда включила микрофоны, находившиеся в комнате Дженнифер, но они не улавливали никаких звуков. Она поняла, что на самом деле девочка ничего не произносит вслух.

— Ты видишь это? — обратилась Линда к Майклу, показывая рукой на экран.

В ответ Майкл кивнул.

— Она совсем не такая, как другие, — сказал он.

— Да уж, — продолжила Линда. — Она не орет, не распускает нюни и… — На мгновение она замолчала. — По крайней мере, теперь она этого больше не делает.

Казалось, Майкл целиком погрузился в свои мысли.

— Нужно продолжать со сценарием… потому что она настолько… — Он сделал паузу, не находя нужного слова.

Они с Линдой оба знали, что в Номере Четыре была какая-то изюминка, но что за изюминка, они толком не могли бы сказать.

Линда повернулась и неожиданно начала ходить взад-вперед по комнате.

— Нужно быть осторожными, — повторила она, сжимая руку в кулак. — Конечно, в качестве поощрения для постоянных клиентов нам надо что-то добавить. Но нельзя переборщить, а то иначе, когда мы подойдем к концу, нам будет слишком тяжело…

Ей не нужно было заканчивать фразу, так как Майкл прекрасно представлял себе ту дилемму, о которой она говорила. «Нельзя позволить людям влюбиться в того, чью смерть им предстоит наблюдать», — подумал он.

— А все потому, что она такая молоденькая, — сказал он, — и такая… — он вновь стал подыскивать наиболее точное определение, — такая чистая.

Линда понимала Майкла с полуслова. Первые три их пленницы были совсем другими. Что же касается Номера Четыре, та пленяла зрителей чем-то особым, что Линда только-только начинала осознавать. Линде хотелось, чтобы следующим персонажем был человек без острых углов. Найти его оказалось делом нелегким, но риск был вознагражден с лихвой.

Линда подошла к Майклу и заключила его в объятия. Она чувствовала, что сердце ее начинает биться быстрее и быстрее. То, что она ощущала сейчас, нельзя было сравнить даже с удовольствием, испытываемым ею, когда поздно ночью Майкл проскальзывал в кровать, полный страстного желания, несмотря на усталость. Не было похоже это и на удовлетворение, которое приносил ей подсчет увеличивающихся доходов. Нет, это было что-то совершенно новое и необычное. У нее были все основания предполагать, что Номер Четыре окажется точно такой же, как ее предшественницы. Однако сейчас стало вдруг очевидно, что Номер Четыре куда более совершенна, притягательна, неотразима. Линда подумала, что здесь скрывается противоречие. Номер Четыре гораздо моложе, чем три предыдущие. Они с Майклом похитили ее в совершенно иных обстоятельствах и с иными намерениями.

Линда подумала, что в случае с Номером Четыре они оказались на грани чего-то такого, чего совершенно не ожидали, о чем не имели ни малейшего представления.

Линду трясло от возбуждения.

«Чувство риска, — сказала она себе, — сродни чувству любви».

По всей видимости, Майкл в этот момент ощущал нечто подобное. Порывистым движением он склонил голову к лицу Линды и осторожно, как бы приглашая, коснулся губами ее рта. Подруга сразу же повлекла его к кровати. Они хихикали, словно подростки, и их возбуждение дополнительно подогревалось мыслью о том, что они истинные творцы, создающие произведение куда более прекрасное, нежели окружающая действительность.

В пылу страсти им было уже не до компьютеров. Но если бы они в этот момент обратили внимание на комментарии, то увидели бы сообщение от пользователя из Швеции. Клиент, зарегистрировавшийся под ником Blond9Inch, написал одну строчку на своем родном языке, которого не знали ни Линда, ни Майкл. Сообщение гласило: «Она приподняла повязку на глазах. Я думаю, она кое-что видела…»

За этим тревожным комментарием последовали десятки других, гораздо более предсказуемых, на самых разных языках. Все они касались достоинств тела Номера Четыре, а также содержали предложения по поводу того, что Линда и Майкл должны сделать в ближайшем будущем, дабы улучшить физическую форму девушки. В связи с этим важное предупреждение Blond9Inch затерялось в потоке бесполезной интернет-болтовни.

Глава 25

Тот факт, что Марк Вольф, трижды судимый насильник и склонный к эксгибиционизму извращенец, выглядел и говорил как абсолютно нормальный человек, немало удивил Адриана. Впрочем, было заметно, что на инспектора Коллинз это противоречие не произвело никакого впечатления.

— Я ничего не сделал, — повторил Вольф. — И я хотел бы знать, кто этот человек.

Его слова были обращены к Терри Коллинз, и лишь указующий взмах руки в направлении профессора Томаса свидетельствовал о том, что заданный вопрос касается именно его. Из дальнего угла гостиной донесся голос миссис Вольф:

— Марик, ну что там у тебя? Заканчивай разговоры. Скоро начинается наше любимое шоу. Скажи этим людям — пусть уходят. А ужинать мы будем?

Марк Вольф резко обернулся в сторону матери, посмотрел на нее, затем взял со стола пульт дистанционного управления и выключил телевизор. Комический сериал был прерван прямо посреди очередной «блестящей» шутки.

— Мы уже поужинали, — сказал он. — Шоу скоро начнется. Нужно только немного подождать. А «эти люди» уйдут через минуту-другую.

Выразительно посмотрев на инспектора Коллинз, Марк Вольф вновь обратился к ней:

— Итак, я слушаю. В чем дело?

— Наверное, пора за вязание браться, — вновь подала голос хозяйка.

С этими словами она обошла кресло, сплошь утыканное спицами, и села в него. Ее руки машинально потянулись к стоявшему по соседству мешку с клубками шерсти и лоскутами материи.

— Нет, мама, — строго сказал Марк Вольф, — вязать ты будешь потом — позже.

Адриан внимательно рассматривал пожилую женщину. На ее лице застыла кривая улыбка, полугримаса. Голос ее звучал недовольно и даже сердито, но при этом она пыталась улыбаться. «Болезнь Альцгеймера, ранняя стадия», — пронеслось в голове Адриана. Этот диагноз можно было считать близким к его собственному. Альцгеймер поражал те же области мозга, которые стремительно пожирала и болезнь, выявленная у профессора Томаса. Разница заключалась в том, что этот, более распространенный, недуг развивался на протяжении длительного времени, действуя словно исподтишка. Вот почему обнаружить его на ранних стадиях бывает довольно трудно. Болезнь же, навалившаяся на Адриана, развивалась стремительно и безжалостно, не давая жертве не только ни малейшей надежды на спасение, но даже и сколько-нибудь милостивой отсрочки приговора. Он смотрел в лицо старухи как в кривое зеркало. Он видел в нем свое отражение. Впрочем, неотчетливо, с большими искажениями. Это зрелище повергло профессора Томаса в такой ужас, что он на некоторое время так и застыл, неподвижно глядя на несчастную женщину, до тех пор пока до его слуха не донесся голос инспектора Коллинз:

— Это профессор Томас. Он помогает мне в одном из расследований. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

И вновь Марк Вольф, как автомат, произнес казавшуюся ему спасительной фразу:

— Я ничего не сделал… — Он на секунду запнулся и, подумав, добавил: — Ничего плохого или же незаконного.

Уверенный голос инспектора заставил профессора вновь сосредоточиться на происходящем вокруг. Все его внимание теперь было нацелено на стоявшего перед ним мужчину. При этом в памяти Адриана мгновенно пронеслись долгие годы лабораторных наблюдений за поведением подопытных животных, а также людей, давших согласие на участие в экспериментах. Вот и сейчас он внимательно наблюдал за «подопытным», выискивая в его поведении признаки страха за какие-то совершенные им поступки, — свидетельство того, что этот человек говорит неправду или, по крайней мере, что-то недоговаривает. Эти признаки могли выражаться в чем угодно: в подергивании глазного века, в неестественном наклоне или повороте головы, в изменении интонации речи. У Марка Вольфа могли задрожать руки, мог выступить пот на лбу…

— Согласно условиям вашего условно-досрочного освобождения, вы должны были устроиться на работу…

— Да работаю я, работаю. И вы прекрасно об этом знаете. Я устроился в магазин электротоваров и бытовой техники.

— И вам не разрешается находиться в непосредственной близости от детских площадок и учебных заведений…

— А что, неужели кто-то видел, как я нарушаю это правило? — возмущенно произнес Вольф.

Адриан тотчас отметил, что собеседник не сказал инспектору, что не бывал ни на детских площадках, ни по соседству с какой-нибудь школой. Оставалось надеяться, что Терри Коллинз тоже заметила, как уклончиво было сформулировано заявление Вольфа.

— Кроме того, вы ежемесячно должны связываться с вашим инспектором…

— Это правило я также выполняю.

«Еще бы ты его не выполнял! — подумал Адриан. — Пропустишь такой звонок раз-другой — и снова угодишь за решетку».

— Кроме того, вам вменено в обязанность прохождение курса психотерапии…

— Ну да, само собой.

Немного поколебавшись, Терри спросила:

— Ну и как проходит терапия? Есть успехи?

— А вот это уже не ваше дело, — отрезал Вольф.

Адриан предположил, что такой тон спровоцирует инспектора Коллинз на ведение диалога в более эмоциональном ключе. Он ожидал ответной вспышки если не злости, то по крайней мере раздражения и был сильно удивлен, когда понял, что Терри намерена продолжать разговор все тем же сухим, спокойным «протокольным» тоном.

— Вы обязаны отвечать на мои вопросы вне зависимости от того, нравятся они вам или нет. В противном случае ваше поведение будет расценено как нарушение правил условного освобождения. В данный момент я склоняюсь к тому, чтобы связаться с вашим инспектором и проинформировать его, что вы отказываетесь отвечать на вопросы.

Адриан вовсе не был уверен, что у Терри в записной книжке или в телефоне действительно есть номер инспектора. Впрочем, блефом были ее слова или нет — значения уже не имело: судя но выражению лиц как инспектора Коллинз, так и допрашиваемого ею преступника, оба прекрасно понимали, что доводить дело до реального звонка в соответствующее подразделение было не в интересах Марка Вольфа.

Немного поколебавшись, он пояснил:

— Врач говорит, терапия — мое личное дело. Все, о чем говорит терапевт с пациентом, должно оставаться между ними.

— В большинстве случаев это действительно так, — едва заметно кивнув, сказала Терри, — но позволю себе напомнить: ваш случай особый.

Вольф опять замолчал и задумался. Пожилая женщина за его спиной устроилась в кресле поудобнее, а зачем вдруг стала беспокойно оглядываться. Она явно искала пульт дистанционного управления от телевизора. О том, что в гостиной находятся двое посторонних людей, она, похоже, просто забыла.

— Мама, — окликнул старуху Марк Вольф, — сейчас мы телевизор смотреть не будем. Чуть позже. А ты пока иди на кухню.

— Но ведь сейчас начнется, — жалобно возразила мать.

— Не сейчас. Чуть позже. Но совсем скоро.

Старуха с явной неохотой встала с кресла и, шаркая, направилась к дверям кухни. Вскоре оттуда донесся звон бьющегося стекла. Судя по всему, в металлическую раковину упал или был намеренно сброшен какой-то бокал. Следом из кухни послышался недовольный возглас, а за ним — целая череда грубых ругательств. Марк с недовольной гримасой повернулся к кухонной двери, но оттуда, словно предвосхищая его реакцию, вновь послышался голос старухи:

— Это случайно. Я не специально. Сейчас я все уберу.

— Бог ты мой, — выдохнул Вольф, — и вот так — все время. Сплошные случайности и неожиданности. — Вновь обернувшись к гостям, он неприветливо посмотрел на них и сказал: — Видите, как мне «весело»? Мать совсем из ума выжила, и мне приходится…

Вольф замолчал, догадавшись по выражению лица Терри Коллинз, что ей нет никакого дела до того, насколько тяжело ему живется и как много неприятных случайностей подстерегают его дома каждый день.

— Мы говорили о вашем курсе психотерапии, — сухо напомнила она.

— Я хожу туда каждую неделю, — мрачно сообщил Вольф. — Мое состояние улучшается. Прогресс налицо. По крайней мере, так говорит врач.

— Расскажите, в чем выражается улучшение вашего состояния, — настойчиво попросила Терри.

Вольф явно растерялся и несколько сбивчиво произнес:

— Ну, улучшение — оно и есть улучшение. Что тут еще скажешь?

— Марк, я бы хотела, чтобы вы выражались по возможности точнее, — сказала Терри.

Адриан обратил внимание на то, что она впервые обратилась к собеседнику по имени. «Действовать должно обезоруживающе», — подумал он.

— Нет, но я действительно не уверен, что…

Марк Вольф замешкался и замолчал, не договорив начатую фразу. Терри строго посмотрела на него. Этим взглядом она словно говорила: «Ну, что же ты так. Я думала, ты способен на большее». Адриан вдруг понял, что и сам порой почти так же смотрел на хороших, подающих надежды студентов, которые вдруг оказывались плохо подготовленными к очередному семинару или зачету.

— Я бы сформулировал это так: он помогает мне совладать с моими позывами и стремлениями, — сказал наконец Вольф.

«Стремления», — мысленно повторил Адриан, твердо уверенный в том, что этим словом извращенец просто-напросто заменил другой термин: «извращенные желания».

— Каким образом?

— Ну, мы с ним разговариваем.

— Как, вы сказали, зовут вашего психотерапевта?

— Я не называл его имени.

— Это почему же?

Вольф пожал плечами и выпалил:

— Доктор Вест. Я посещаю его кабинет в центре города. Если хотите, могу дать его телефон и адрес.

— Спасибо, не нужно, — ответила Терри. — Его координаты у меня уже есть.

Адриан внимательно слушал этот разговор и мысленно перебирал знакомые ему терапевтические методики, применяющиеся для подавления склонности к эксгибиционизму и других нездоровых наклонностей. Терапия отрицания, терапия когнитивного поведения, терапия по методу погружения в реальность, методика преодоления через приятие, программа двенадцати и еще бог знает какого количества шагов и этапов… Сейчас ему было бы очень интересно узнать, каким именно способом Скотт Вест — терапевт, применяющий наиболее современные методики, — пытается вывести этого человека из доисторического состояния.

— Где вы встречаетесь с доктором Вестом?

— В его кабинете.

— Вы встречались с ним где-либо еще?

Условно освобожденный насильник сделал большую ошибку, на мгновение замешкавшись с отрицательным ответом.

— Нет, — заявил он.

Терри выждала паузу, вновь сурово взглянула на собеседника и сказана:

— Хорошо, попробуем еще раз: вы когда-либо встречались…

— Однажды он пригласил меня проехаться с ним на его машине.

— И куда же вы ездили?

— Он сказал, что эта поездка является составной частью его терапевтической системы. Он утверждает, что для меня чрезвычайно важно будет продемонстрировать самому себе возможность контролировать собственные желания…

— Куда он вас возил?

Марк Вольф посмотрел куда-то в сторону и сказал:

— Он прокатил меня мимо одной школы… Нет, мимо двух.

— Какие это были школы?

— Сначала — средняя школа, потом — начальная. В двух кварталах отсюда. Я не помню, как она называется.

— Неужели действительно не помните?

И вновь насильник-рецидивист помолчал и после секундного колебания ответил:

— Начальная школа имени Кеннеди.

— Вы уверены, что это не были школы Вайлдвуд или Форт-Ривер?

— Уверен, — заверил собеседницу Вольф. — Мимо этих школ мы не проезжали.

Терри Коллинз снова выждала грозную паузу и заметила:

— Тем не менее эти названия вам, похоже, знакомы. И чует мое сердце, что адреса этих школ вам тоже хорошо известны.

Марк Вольф не стал комментировать эти слова. Впрочем, и по выражению его лица было понятно, что инспектор Коллинз попала в точку. Адриан также прекрасно понимал, что сексуально озабоченному маньяку столь же хорошо известно и расписание уроков в окрестных школах, и время, когда ученики выходят поиграть на спортивные площадки на переменах и по окончании занятий. Прежде чем продолжить разговор, инспектор не торопясь сделала пару пометок в своем блокноте.

— Итак, вы прокатились вокруг этих школ. Остановки по дороге были?

— Нет.

Адриан прекрасно понимал, что на сей раз Вольф откровенно лжет.

— Вы были осуждены за незаконное лишение человека свободы…

Не дожидаясь, пока Терри огласит суть всех предъявленных ему в суде обвинений, Марк перебил ее и сказал:

— Слушайте, я просто покатал девчонку на машине. Подвез ее — вот и все. Я к ней даже не прикоснулся.

— Ничего себе прогулка на машине, в штанах с расстегнутой ширинкой.

Вольф мрачно усмехнулся, но не стал комментировать слова инспектора.

— Вы когда-нибудь бывали у доктора дома?

Судя по всему, разговор пошел в совершенно неожиданном для эксгибициониста направлении. Он удивленно посмотрел на Терри и выпалил в ответ:

— Нет, конечно.

— Вы знаете, где он живет?

— Нет.

— Вы когда-нибудь встречались с кем-либо из его родственников?

— Нет, говорю же вам, нет! Это не входит в программу терапевтического курса.

— Расскажите мне, о чем вы с ним говорите.

— Он спрашивает меня о том, что я думаю и чувствую, когда вижу… — На этом Марк Вольф опять запнулся и не стал договаривать начатое предложение. Судорожно сглотнув, он продолжил: — Он требует, чтобы я рассказывал ему обо всем, что творится у меня в голове. Я говорю ему все как есть — всю правду. Это, конечно, тяжело, но я учусь держать себя в руках, учусь управлять собственными эмоциями и желаниями. Мне уже не нужно… — Он вновь замолчал.

Адриан как завороженный следил за тем, насколько профессионально Терри ведет допрос, инспектор явно не стремилась раньше времени дать собеседнику понять, что именно хочет у него выяснить. Впрочем, услышав последние слова Марка Вольфа, Адриан понял, что и сам, похоже, нащупал что-то важное. Он попытался вспомнить те эксперименты, которые проводил в лабораториях. Ну конечно, осенило его, дополнительные стимулы. Исследуемый объект ведет себя абсолютно нормально до тех пор, пока в описывающее ситуацию уравнение не вводится дополнительный стимул. При определенных обстоятельствах объект теряет контроль над собой и над своими эмоциями. Так, например, когда в кино уже известный нам отрицательный герой прыгает в нашу сторону с экрана, с оскалом на лице и с ножом в руках, мы непроизвольно вскрикиваем. Когда на скользкой дороге наша машина срывается в занос, мы, несмотря на весь водительский опыт и на осознанное стремление вновь взять ситуацию под контроль, ощущаем вспышку панического страха. В какой-то момент Адриан вдруг задумался о том, было ли страшно Кассандре, когда ее машина на полной скорости неслась прямо в столетний дуб. «Нет, — подумал он. — Ей не было страшно. Наоборот, ей было легко, потому что она понимала, что у нее хватило духу сделать то, что она хотела». Адриан наклонил голову, ожидая, что в эту секунду где-то неподалеку должен послышаться голос покойной жены. Ничего подобного: ни одного постороннего звука он не услышал. Впрочем, он все же ощутил чье-то незримое присутствие: невидимая рука легла ему на плечо и крепко сжала его. Кто-то явно хотел, чтобы он хотя бы на время отвлекся от наблюдения за Вольфом и посмотрел в другую сторону. Против обыкновения, Адриан Томас решил не уступать зову призраков и продолжал внимательно следить за реакциями маньяка на вопросы инспектора полиции. Тем самым дополнительным стимулом для этого человека были дети и подростки. Увидев веселую компанию где-нибудь на спортивной площадке, нормальный человек отметит про себя: «Дети играют после уроков». Для Марка Вольфа те же самые дети были сильнейшим раздражителем — спусковым крючком, срывавшим с предохранителя его сексуальные фантазии. Дети были для него объектом желания. Адриан вдруг понял, что уже не столько стремится понять и познать механизм мыслей и эмоций, заставляющий этого человека действовать тем или иным образом, сколько старательно формирует у себя в душе ненависть к извращенцу. «Да, — подумал он, — ненавидеть действительно всегда легче, чем понимать».

— Послушайте, инспектор, у меня в самом деле наблюдается значительное улучшение. Доктор Вест мне очень помог. Вы, может быть, и не поверите, но это правда. Спросите его сами.

Кивнув, Терри сказала:

— Спрошу, непременно спрошу. Я только хотела бы уточнить: вы понимали, что, даже катаясь на машине вокруг школ, нарушаете условия вашего досрочного освобождения?

— Доктор сказал, что поездка в компании с ним не будет нарушением. Он сказал, что проинформировал об этом моего надзирающего инспектора и тот не возражает против подобных форм терапевтического воздействия. И кроме того, мы с ним даже ни на секунду не останавливались там, где мне находиться не положено.

Терри вновь кивнула. «А она ведь не верит ему, — заметил про себя Адриан. — Не верит, и правильно делает».

— Ладно, я это проверю. Можете считать, что наш разговор закончен.

Она неспешно закрыла блокнот, махнула рукой Адриану, словно подзывая его к выходу, но затем неожиданно обернулась и, глядя Марку Вольфу прямо в глаза, спросила:

— Кто такая Дженнифер Риггинс?

Этот вопрос явно застал Марка врасплох.

— Кто-кто?

— Дженнифер Риггинс. Где она сейчас?

— Я не знаю никакой…

— Один нечестный ответ — и вы вновь отправитесь за решетку.

— Но мне действительно незнакомо это имя. Я никогда его не слышал.

Терри вновь достала блокнот и что-то записала в нем.

— Вам, наверное, известно, что предоставление офицеру полиции заведомо ложных сведений является уголовно наказуемым преступлением.

— Инспектор, я вас не обманываю. Я действительно не знаю, о ком вы сейчас говорите.

Адриан видел, как на лице маньяка-рецидивиста играют самые противоречивые чувства. Профессор даже удивился тому, насколько легко этот человек может смешивать правду и ложь.

— Я полагаю, что нам с вами нужно будет еще побеседовать, — заявила собеседнику Терри. — Вы ведь не собирались никуда уезжать?

Последняя фраза явно была не вопросом, а иносказательно сформулированным распоряжением. Даже, скорее, приказом.

Обернувшись к Адриану, она сказала:

— Ну хорошо, профессор. На сегодня, я думаю, достаточно.

Разумеется, Адриан Томас так не считал. У него в голове вертелись сотни и сотни вопросов, которые он хотел бы задать подозреваемому. Вот только… почему-то ни один из них он не мог сформулировать сейчас четко и ясно. Он уже шагнул было к входной двери, но в этот момент не столько услышал, сколько почувствовал знакомый шепот у себя над ухом. Брайан? Ну конечно, это он, кто же еще. Вновь обернувшись, профессор Томас обратился к хозяину дома с неожиданным для того вопросом:

— У вас есть компьютер?

Уже стоявшая в дверях Терри обернулась и поспешила поддержать профессора. К ее немалому удивлению, его вопрос оказался не только нужным и полезным, но и был задан в подходящий момент.

— Марк, я попрошу вас ответить на вопрос моего консультанта. Итак, у вас есть компьютер?

Хозяин дома молча кивнул в ответ.

— Для чего вы его используете?

— Да так… Ни для чего особенного. Ну, почту электронную смотрю, спортивные новости читаю…

— С кем вы ведете переписку?

— Ну, есть у меня знакомые, даже несколько друзей.

— В этом я нисколько не сомневаюсь, — сказала Терри и вдруг объявила: — Компьютер я у вас изымаю.

— Без ордера вы не имеете права.

— Да неужели!

Вольф явно не знал, что делать дальше.

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Сейчас я его принесу. Он у меня в комнате.

— Мы пойдем с вами.

Терри и Адриан проследовали за Марком Вольфом на кухню. Увидев сына в сопровождении двух гостей, старуха поинтересовалась у него:

— Кто эти люди? Твои друзья? Я что-то их не помню. Ладно, можно, я все-таки сяду за вязание?

Марк зло посмотрел на мать, но не стал отвечать ей и молча подошел к двери своей спальни. В комнате Адриан увидел пару комплектов не то разбросанной, не то развешенной по стульям рабочей одежды продавца электротоваров, несколько изрядно потертых эротических журналов на полу около кровати и небольшой столик с ноутбуком. Вольф подошел к столу и выдернул из розетки шнур питания компьютера. Затем он захлопнул крышку и протянул ноутбук Терри:

— Когда я смогу получить…

— Через день-два. Какой у вас пароль?

Вольф не торопился с ответом.

— Повторяю вопрос: какой пароль на этом компьютере? — продолжала настаивать Терри.

— «Кэндимэн», — медленно произнес Вольф.

Инспектор взяла ноутбук и, покачав головой, сказала:

— Ну-ну. Значит, говорите, прогресс налицо. Состояние улучшается прямо на глазах.

Наблюдая за тем, как Терри перекладывает компьютер в руках поудобнее, Адриан вдруг подумал: «Что-то уж слишком легко сдался он в этом вопросе».

Такое поведение показалось Адриану нелогичным. Сам он тем временем судорожно пытался высмотреть в комнате Марка Вольфа какие-то детали, которые дали бы ему новую информацию об этом человеке. К сожалению, ничего интересного в поле его зрения не попадало. Корешки нескольких книг, стоявших на полке над кроватью, оказались слишком далеко, чтобы пожилой профессор мог прочитать их названия. Даже стол, на котором стоял компьютер, был самый обычный — столешница на четырех ножках, без единого ящика или полки внизу. Если у Марка где-то и была припрятана коллекция DVD-дисков сомнительного содержания, то хранил он ее явно подальше от посторонних глаз. Эта комната вообще поразила Адриана простотой обстановки, какой-то звенящей пустотой и стерильной чистотой. Никаких деталей, никаких украшений — ничего, что могло бы что-либо сообщить гостю о хозяине.

Впрочем, что-то неуловимое здесь, несомненно, присутствовало, но что именно — этого профессор Томас сказать не мог.

Развернувшись и направившись к двери вслед за хозяином и инспектором Коллинз, Адриан вдруг услышал знакомый голос. «Суррогат», — прозвучало где-то над ухом.

Это единственное слово пронеслось в воздухе так быстро, что Адриан едва успел поймать его и сохранить в памяти, — как последние песчинки вытекающей между пальцами горсти песка. Он оглянулся: никого из знакомых призраков в комнате не было. Что именно хотели сказать ему этим словом, что значило оно в данной ситуации — оставалось для Адриана Томаса загадкой.

Пожилой профессор и инспектор полиции некоторое время ехали молча.

Терри положила изъятый у подозреваемого компьютер на заднее сиденье, прекрасно понимая, что никаких улик, скорее всего, она в нем не найдет и что наверняка просто зря потратит время, копаясь в файлах на жестком диске. Отношения Скотта Веста и этого пациента, естественно, беспокоили ее. Но не было явных причин утверждать, что здесь кроется нечто большее, нежели простое совпадение. Терри прекрасно понимала, что в ответ на некоторые из ее вопросов Марк откровенно врал, но ни опыт, ни внутреннее чутье не могли подсказать инспектору, насколько серьезной была эта ложь и какие следует предпринять шаги, чтобы тайное в жизни Вольфа стало явным. Она вела машину по направлению к дому профессора Томаса, время от времени нервно постукивая пальцами по ободу рулевого колеса.

Адриан Томас, к немалому удивлению Терри, все это время молчал.

— Вас явно что-то беспокоит, — сказала инспектор Коллинз. — Судя по всему, вы хотите меня о чем-то спросить.

Прежде чем ответить на слова спутницы, Адриан помолчал еще некоторое время, пытаясь выстроить свои впечатления и воспоминания в сравнительно четкую последовательность.

— Дженнифер… — наконец негромко произнес он. — Скажите, инспектор, каковы наши шансы найти ее?

— Вероятность, прямо скажем, невелика, — честно призналась Терри. — В нашем современном обществе затеряться гораздо легче, чем многие полагают. Столь же легко, как вы понимаете, сделать так, чтобы человек, сам того не желая, бесследно исчез.

Адриан вновь надолго задумался, а затем сказал:

— Как вы полагаете, на этом компьютере есть что-нибудь, что…

Терри не дала ему договорить.

— Нет, — сухо сказала она.

Профессор Томас сел вполоборота к Терри, всем своим видом давая понять, что ее краткий ответ нуждается в пояснениях. Внутренне инспектор и сама была с этим согласна.

— То есть, конечно, что-то неприятное и подозрительное мы в нем найдем, — сказала она. — Может быть, это будет груда самой обыкновенной порнографии. Кроме того, я не удивлюсь, если в каких-нибудь, на первый взгляд безобидных, файлах обнаружатся порнографические ролики с участием детей. Может быть, что-нибудь еще, подтверждающее, что терапия уважаемого доктора Веста вовсе не так эффективна, как он, скорее всего, склонен полагать… Но что-нибудь, что касалось бы Дженнифер… Вряд ли. Какая здесь может быть связь? Нет, профессор, не думаю. Я, конечно, внимательно просмотрю все, что находится в этом компьютере, но особого оптимизма в связи с этим исследованием не испытываю.

Адриан медленно кивнул.

— Вся эта встреча, весь разговор… Это было что-то совершенно для меня неожиданное. В некотором роде — провокация, — сказал он тихо, едва ли не шепотом. — Я никогда раньше не встречался и не говорил с людьми такого типа. Должен признаться, для меня это было весьма и весьма поучительно.

— Вы услышали в его словах что-то такое, что было бы нам полезно? — спросила Терри скорее из вежливости, чем рассчитывая на сколько-нибудь серьезную помощь со стороны рассеянного профессора.

— Вы думаете, я уже готов дать ответ? — переспросил ее Адриан. — Ничего себе скорость! Не знал, что мозговой процессор полицейского инспектора обрабатывает информацию с такой скоростью. Лично я должен все обдумать. Неужели вам действительно приходится принимать решения настолько быстро?

В ответ Терри рассмеялась и сказала:

— Что поделать, профессор, мы тут с вами не в учебной аудитории. Время — это, пожалуй, то, чего полицейскому больше всего не хватает при ведении расследования, а решения действительно приходится принимать чертовски быстро, причем, сами понимаете, решения ответственные. Существует определенная статистика: так, например, если речь идет об убийстве, то считается, что всю основную информацию нужно собрать за первые двое суток и к концу этого срока разработать основные версии расследования. Когда про эту цифру — сорок восемь часов — прознали телевизионщики, они тотчас же наняли сценаристов и стали клепать под этим заголовком одну за другой программы, посвященные расследованию убийств. На самом же деле все, естественно, гораздо сложнее. Иногда нам едва удается приоткрыть завесу, иногда она спадает сама. Но в любом случае, когда ведешь расследование, приходится находить ответы очень быстро. Ну хорошо, пусть даже не ответы, а те направления, в которых их можно искать. — Улыбка сошла с лица Терри, и она со вздохом сказала: — В том, что касается Дженнифер, завеса плотно сомкнулась — и приподнять ее вряд ли удастся.

Немного подумав над словами собеседницы, Адриан сказал:

— В случае с исчезновением Дженнифер времени на понимание и анализ случившегося потребуется много. Остается только надеяться, что девочке это время отпущено.

Терри вдруг поняла, что не испытывает к старику неприязни. Судя по всему, он действительно искренне хочет помочь ей. Для инспектора это оказалось подлинным откровением: люди, не имеющие отношения к правоохранительным органам, частенько оказывают полиции медвежьи услуги, вмешиваясь в ход расследования и принося при этом больше вреда, нежели пользы. Чудаки, насмотревшиеся телесериалов и начитавшиеся детективов, на полном серьезе считают себя знатоками криминалистики и лезут не в свое дело самым бесцеремонным образом, не задумываясь о последствиях. В отличие от всех этих горе-помощников, человек, сидевший сейчас рядом с Терри в машине, не жаждал геройства, не стремился утереть нос профессионалу какой-нибудь гениальной догадкой, а всей душой переживал за судьбу незнакомой ему девушки и был готов действовать, согласуя свои поступки с планами полиции.

Машина инспектора Коллинз подъехала к тротуару перед самым входом в дом профессора Томаса.

— Доставка прямо к подъезду, — сообщила Терри своему пассажиру.

— Спасибо, — сказал Адриан, а секунду спустя, уже открыв дверцу машины, обернулся и, словно стесняясь своей просьбы, добавил: — Может быть, вы позвоните мне, если появится какая-то новая информация?

— Профессор, давайте договоримся: пусть полиция делает свое дело. Я буду вести расследование так, как считаю нужным. Если же я вдруг пойму, что вы можете быть мне полезным, я непременно свяжусь с вами.

Пожилой профессор, казалось, окончательно пал духом.

«Дженнифер исчезла бесследно, — подумала Терри, — и он всерьез проклинает себя за то, что не может помочь ей».

В этом и состоит принципиальная разница между полицейским и обычным человеком. Для служителя закона любая трагедия — всего лишь часть ежедневной рутины, объект приложения профессиональных способностей. Для обычного же человека, не имеющего профессиональной закалки, соприкосновение с чужой трагедией или с преступлением оборачивается психологической травмой. Порой подобные события становятся для случайных свидетелей подлинным наваждением. Для инспектора полиции, например для Терри Коллинз, преступления и трагедии — дело привычное, обыденное, даже нормальное. Так уж устроена жизнь.

Адриан вышел из машины и проводил взглядом удаляющийся автомобиль.

— Она хороший полицейский, — сказал Брайан. — Но она не может прыгнуть выше головы. Ограниченный человек, что поделаешь. Гениальный аналитик, ходячий компьютер, подлинный интеллектуал, обладающий к тому же врожденной интуицией, — такой следователь существует лишь в воображении писателей и сценаристов. На самом же деле полицейские обычно решают все вопросы самым простым, прямым и незамысловатым способом. Ждать от них искрометной игры ума не приходится.

Адриан направился к входной двери своего дома, по пути поинтересовавшись у брата:

— Это твой голос я слышал там, у Вольфа?

— Ну конечно, а чей же еще? — ответил Брайан.

Судя по его заговорщицкому тону, Брайан ждал от старшего брата дальнейших вопросов. Адриан обернулся, чтобы взглянуть на него: Брайан явился ему в образе преуспевающего адвоката, в роскошном костюме тысячи за две долларов и шелковом галстуке. Подмигнув Адриану, он сказал:

— Похоже, кое-чему ты уже научился.

— Увы, ты сам слышал: инспектор сказала, что…

— Брось, Адри, дело не в том, что она сказала. Признайся сам себе начистоту: ты и сам не рассчитывал, что найдешь похитителя Дженнифер в доме Марка Вольфа. По крайней мере, пока что нам ничего там не светит. Речь о другом: нужно постараться понять, где именно искать девчонку. А для этого тебе, сам понимаешь, нужно составить психологический портрет похитителя. Ты должен вычислить, кто мог это сделать и зачем.

Адриан кивнул:

— Да, ты прав.

— И согласись, было бы неразумно ожидать от милой полицейской инспекторши из маленького университетского городка титанической работы мысли и воображения. При всем ее профессионализме, при всех отточенных навыках полицейского ремесла на такой интеллектуальный подвиг она попросту не способна.

К величайшему сожалению Адриана, слова брата звучали более чем убедительно. Он поежился. На улице, впрочем, действительно похолодало. «И когда только настоящая весна придет?» — мелькнула нетерпеливая мысль. Вечерний ветерок то казался по-весеннему теплым, то вдруг вновь нагонял волну зимнего холода. «Вот уж действительно, обманчивое время года», — подумал профессор.

— Адри!

Адриан обернулся.

— Знаешь, дела-то мои совсем плохи, — сказал он Брайану. — Ощущение такое, будто с каждым часом, с каждой минутой какая-то часть меня исчезает безвозвратно.

— Вот почему мы все здесь, с тобой.

— Пойми, болезнь прогрессирует прямо на глазах. Полоумный инвалид вряд ли может сделать что-либо серьезное и полезное.

— Адри, да чтобы тебя!.. — со смехом воскликнул Брайан. — Ты на меня посмотри: я ведь уже много лет как и вовсе покойник, однако это меня не останавливает.

Адриан непроизвольно улыбнулся.

— Давай выкладывай, что ты видел в доме этого козла, — поинтересовался Брайан.

— Больше всего меня поразила та женщина — старуха с болезнью… — В этот момент он запнулся и замолчал. «В самом деле, — подумал Адриан, — а что я там видел?» — Я видел человека, который вел себя нарочито смиренно и покорно. Он всячески старался продемонстрировать нам, что ему нечего скрывать. У меня же сложилось впечатление, что он как раз очень многого недоговаривает.

Брайан усмехнулся и хлопнул брата по плечу:

— И что из этого следует?

— Говоришь, что следует… Похоже, я кое-что упустил.

Брайан приставил ко лбу указательный палец — как дуло того самого пистолета, который теперь лежал в верхнем ящике письменного стола его старшего брата. Затем он сделал выразительное движение — будто нажимая на курок. В этом жесте, как отметил про себя Адриан, не было ни бравады, ни мрачного юмора. Младший брат был абсолютно серьезен.

— По-моему, мы оба знаем, что нужно делать, — резюмировал Брайан.

Адриан постарался сесть пониже, так чтобы его голова была практически не видна на фоне спинки сиденья, если бы кому-то пришло в голову присмотреться к его машине, припаркованной неподалеку от дома Марка Вольфа. Внутренне он надеялся, что предшествующий визит не насторожил извращенца настолько, чтобы тот постоянно разглядывал из-за занавесок окрестности. Светало. Ночь сменялась утром. Мир вокруг казался Адриану не то чтобы голым, но как-то не совсем одетым. Одно время года закончилось, а другое все не вступало в свои права на освободившейся территории. Впрочем, было понятно, что до наступления настоящей весны остается совсем немного — быть может, несколько дней.

Профессор не знал, сколько раз еще на его веку одно время года придет на смену другому, и это его не слишком интересовало. Гораздо больше он хотел бы знать, сколько этих чудесных превращений он еще сможет наблюдать, воспринимать и чувствовать.

Он повернул голову в сторону пассажирского сиденья, чтобы спросить об этом Брайана, но увидел, что того в машине уже нет. «Ну почему я не могу вызывать галлюцинации тогда, когда мне это нужно? — мысленно посетовал Адриан. — Неплохо было бы сейчас поговорить с кем-то из близких, а Брайан наверняка сумел бы поддержать меня дельным советом и заразить своей уверенностью в успехе затеянного дела».

Адриан понимал: то, что они с братом придумали, является если не преступлением, то уж наверняка административным правонарушением. Что касается морально-этической стороны дела, тут и сомневаться не приходилось: их затея выглядела, мягко говоря, весьма неприглядно. Интересно было бы знать, что думает по этому поводу Брайан как профессиональный адвокат. Эти ребята всегда славились умением расположить между черным и белым огромное количество разнообразных оттенков серого цвета.

— Брайан!

Тишина. Что ж, этого и следовало ожидать.

Адриан вновь чуть приподнял голову и посмотрел в окно, прямо поверх нижней кромки стекла. Марк Вольф должен был вот-вот выйти из дому и отправиться на работу.

В то утро Адриан все время вспоминал младшего брата. Еще в детстве его всегда поражало, насколько Брайан был храбрым и отчаянным мальчишкой. Если они — вдвоем или с друзьями — шли купаться, играть в мяч или собирались сделать что-то такое, чего делать не следовало, Брайан всегда вызывался быть первым в самом рискованном и опасном деле. Адриан вдруг вспомнил, как однажды родители позвали их обоих для очередного серьезного разговора: поводом послужила какая-то рискованная мальчишеская шалость. Получив свою долю родительских увещаний и упреков, Брайан отправился в детскую, а Адриан был задержан еще на некоторое время и в качестве старшего брата выслушал дополнительные нотации: «Адриан, ну как ты мог разрешить ему… Ты же должен присматривать за младшим братом и заботиться о нем». Естественно, в те годы Адриан не мог объяснить взрослым, что, несмотря на разницу в возрасте, именно Брайан был настоящим лидером и заводилой во всех их проказах. «У нас все было наоборот, — подумал Адриан. — В наших отношениях все было поставлено с ног на голову». Еще немного подумав, он вдруг произнес вслух:

— И все же — это никак не объясняет, почему ты решил застрелиться.

Адриан вдруг подумал, что в его жизни все — пожалуй, кроме любимой работы — представляло сплошную загадку. Почему, спрашивается, Касси полюбила его и вышла за него замуж? Почему погиб Томми? Что случилось с Брайаном и почему он, психолог, не почувствовал нависшей над братом беды, не сделал все возможное для того, чтобы уберечь его от рокового шага?

Пожалуй, у так внезапно навалившейся на него болезни была одна приятная сторона: все печали, все сожаления о том, что было сделано или, наоборот, вовремя не сделано, — все это должно было вот-вот раствориться в туманной пелене забвения. Тяжело вздохнув, Адриан произнес про себя: «Пожалуй, я уже мертв».

До его слуха донесся негромкий щелчок: поблизости хлопнула дверца машины.

Профессор чуть приподнял голову и увидел, как Марк Вольф выруливает с парковочной площадки перед своим домом. Все повторилось точь-в-точь как накануне: маньяк поехал на работу.

Адриан посмотрел на часы. Это, кстати, был подарок жены на серебряную свадьбу. Водонепроницаемые — хотя плавал он очень редко и всегда снимал часы, прежде чем войти в воду: противоударные — а он так ни разу за все эти годы и не уронил их; батарейка с многолетней, едва ли не пожизненной гарантией. «Что ж, пожалуй, есть шанс, что эти часы будут продолжать отсчитывать время и после того, как меня не станет», — подумал Адриан.

Он решил выждать пятнадцать минут. Никогда раньше время не тянулось так долго. Секундная стрелка, казалось, прилипала к циферблату, и каждое движение давалось ей с огромным трудом.

Наконец назначенное время истекло. Можно было с большой долей уверенности предположить, что Марк Вольф ничего не забыл и не вернется внезапно домой, рискуя опоздать к началу смены. Адриан вышел из машины и направился к аккуратно покрашенному домику.

Сначала он энергично постучал в дверь, а затем на всякий случай нажал на кнопку звонка.

Через некоторое время дверь приоткрылась и на пороге появилась пожилая женщина — мать Марка Вольфа. Внимательно посмотрев на отступившего на шаг Адриана, она первым делом заявила:

— Марка нет дома.

— Да-да, я знаю, — закивал Адриан. Уперевшись в дверь плечом так, чтобы старуха не смогла захлопнуть ее, он добавил: — Марк сам предложил мне подождать его дома, а заодно и пообщаться с вами.

— Правда? — Женщина явно была сбита с толку.

Адриан понял, что попал в точку. Судя по всему, он лучше разбирался в болезни этой старухи, чем в своем собственном недуге.

— Ну конечно, мы же с ним старые друзья. Вы что, не помните меня?

Не дожидаясь ответа, Адриан переступил порог и без приглашения зашел в гостиную, став на то самое место, с которого наблюдал за вчерашним разговором хозяина и инспектора Коллинз.

— Что-то не припоминаю, — сказала ему в спину миссис Вольф. — А у Марка друзей не так много.

— Да мы с вами уже встречались.

— Когда?

— Я заходил к вам вчера вечером. Вспоминайте-вспоминайте.

— Нет, не помню…

— И вы сказали, чтобы я к вам еще заглянул, потому что нам обязательно нужно о многом поговорить.

— Я такое сказала?

— Конечно. Мы с вами так хорошо побеседовали! Мне очень понравилось ваше вязанье, и вы хотели показать мне крючки, спицы и, конечно, ваши замечательные салфеточки.

— Вязать я действительно люблю. Больше всего мне нравится вязать рукавички. Я их потом соседским детям дарю.

— Наверное, Марк приводит их к вам за подарками?

— Да, так и есть. Он у меня хороший мальчик.

— Ну конечно. Самый лучший мальчик на свете. Просто замечательный сын. А еще он очень любит делать так, чтобы детям было хорошо и весело.

— Да, варежки зимой — хороший подарок. Но сейчас…

— Сейчас весна. Никаких больше рукавичек и варежек. По крайней мере, до следующей осени.

— Я что-то не припоминаю — а как вы с Марком познакомились?

— Жаль, что мне ваших рукавичек не досталось.

— Ну, знаете… Я их, между прочим, только для детей и делаю.

— А Марк их к вам приводит. Какой он у вас замечательный мальчик!

— Да, сын у меня хороший. И… забыла я что-то, как вас зовут.

— А еще он смотрит вместе с вами телевизор.

— Ой, мы с ним так любим смотреть телевизор вместе! Марку нравятся некоторые передачи, причем выбирает он только самые лучшие. Мы садимся с ним в кресла и смотрим все эти комедии и юмористические программы. Смеемся от души. Во всех этих сериалах герои такие глупые и ведут себя ну просто очень смешно. А потом… потом он укладывает меня спать, потому что поздно вечером начинаются другие передачи — те, которые он смотрит один.

— Значит, вы сначала смотрите что-то вместе, а потом он остается у этого замечательного телевизора один, я правильно понимаю?

— Он специально купил такой большой телевизор. Когда смотришь на этот экран, ощущение такое, что перед тобой живые люди, как будто гости пришли. Сейчас ведь какие времена настали: люди друг к другу в гости почти не ходят.

— Ну вот видите, я ваш друг — вот и пришел к вам в гости.

— Да, и похоже, что вы такой же старый, как и я.

— Так и есть, но это же хорошо: теперь мы сможем подружиться по-настоящему.

— Ну да, наверное…

— А какие передачи смотрит Марк?

— Не знаю. Мне он их смотреть не разрешает.

— Но иногда-то… Наверняка вас время от времени мучит бессонница, и вы спускаетесь сюда, в гостиную, а тут…

Старуха в ответ улыбнулась и сказала:

— Те передачи, которые он смотрит… ну, скажем так, словами это не опишешь.

В это мгновение на лице ее появилось какое-то детское — чуть виноватое, чуть заговорщицкое — выражение. Адриан внимательно наблюдал за ней. Он понимал, что пройдет еще совсем немного времени — и он будет мало чем отличаться от этой почти уже выжившей из ума старухи. При этом он изо всех сил пытался придумать, каким способом можно будет вытянуть из собеседницы столь нужную ему информацию. Он почти физически ощущал поддержку всех своих близких, безвременно ушедших из этого мира. Вновь посмотрев в глаза миссис Вольф, он подумал: «Два безумца, и при этом я в состоянии понять ее, но она меня уже не понимает».

Он вновь обвел комнату взглядом. Должно же быть здесь что-то, что так старательно прячет Марк и что хотя бы в какой-то мере может пролить свет на его тайну. «Вязанье, — вдруг осенило его. — Точно, она же все время вяжет».

— А где ваш компьютер, — спросил он. — Где вы его держите? Вместе с вязаньем?

Старуха улыбнулась и ответила:

— А где же еще!

Она нагнулась и подняла с пола возле кресла большой мешок с тканью и шерстью. Адриан взял в руки протянутый ему мягкий пакет и тотчас же нащупал в нем замотанный в розовато-красную пряжу маленький ноутбук фирмы «Эппл». В гнездо видеовыхода был вставлен кабель с телевизионным разъемом на другом конце.

Адриан посмотрел на большой плазменный телевизор. «Ну конечно, он смотрит какие-то трансляции по компьютеру, проецируя их на этот огромный экран, предварительно уложив мать в постель».

— Я, пожалуй, заберу этот компьютер и отдам его Марку, — заявил он миссис Вольф. — Он говорил, что ноутбук будет нужен ему там, на работе.

— Обычно он оставляет его здесь, — недоверчиво произнесла пожилая женщина. — Я что-то не припомню, чтобы он выносил его из дому.

— Ну конечно, на работе он ему не нужен. Но ему позвонили из полиции и сказали, чтобы он принес ноутбук. Вот поэтому-то он и попросил меня принести его к нему на работу.

Адриан прекрасно понимал, что сейчас любая ложь — какой бы неправдоподобной она ни была — сойдет ему с рук. Даже природная недоверчивость миссис Вольф не могла одолеть симптомы болезни Альцгеймера. «Нехорошо это, — подумал он, — очень нехорошо». Почему-то в его памяти со всей отчетливостью всплыла подзабытая и, казалось бы, потерявшая свой изначальный смысл поговорка: «Отобрать у ребенка конфету».

Он взял компьютер и шагнул было к входной двери.

А что, если на ноутбуке стоит пароль?

Пароль… Марк Вольф вовсе не показался Адриану глупцом. Профессор хорошо запомнил, как маньяк без особых волнений отдал инспектору Коллинз компьютер и назвал пароль: «Кэндимэн» — человек-конфетка. «Слишком уж очевидно», — подумал про себя Адриан. Похоже, это был хорошо продуманный шаг: поставить на лежащий у всех на виду компьютер такой пароль, который вызовет у любого постороннего наблюдателя вполне очевидные ассоциации; пароль, который на первых порах даже приобщат к делу как косвенную улику; пароль, за которым, как вскоре выяснится, не скрывается ничего предосудительного, подозрительного или вообще интересного.

Другое дело — компьютер, который Адриан держал теперь в руках. Компьютер матери насильника-рецидивиста. Несомненно, если в этом доме и есть какая-то тайна, то скрыта она именно в этом «Макбуке». Адриан внимательно посмотрел на седую полубезумную женщину и спросил:

— У Марка когда-нибудь были домашние животные? Кошки, собаки…

— У нас когда-то был пес по кличке Мясничок…

Адриан улыбнулся. «Значит, „Мясничок“. Что ж, один вариант уже есть».

— Марку пришлось его усыпить. Очень уж наш Мясничок был веселый. За всеми гонялся, кусал людей…

«Да уж, весь в хозяина».

Казалось, старуха вот-вот прослезится от нахлынувших на нее воспоминаний. Адриан выждал несколько секунд, а затем осторожно задал еще один вопрос:

— А как звали ту девочку — дочку соседей, которая жила рядом с вами, ну, может быть, в нескольких домах от вас, в те годы, когда Марк был еще подростком?

Старуха поджала губы и недовольно поинтересовалась:

— Это что за игра такая? В мои-то годы многого можно не помнить.

— Ну, та девушка — вы ж ее помните?

— Никогда она мне не нравилась.

— И звали ее…

— Сэнди.

— Это ведь из-за нее у Марка впервые были неприятности?

Старуха молча кивнула.

«Значит, второй вариант — „Сэнди“». Адриану стало всерьез любопытно, свойственна ли Марку Вольфу самоирония.

Не выпуская компьютера из рук, Адриан вышел в прихожую, взялся за ручку входной двери, но затем вдруг на миг остановился и как бы невзначай спросил:

— А вас, кстати, как зовут?

Женщина улыбнулась и ответила:

— Меня зовут Роза.

— Как прекрасный цветок?

— Ну да… А еще у меня были хорошенькие румяные щечки. Это было давно, когда я была молода и замужем за… — Она смолкла и прикрыла рот ладонью.

— И что с ним случилось?

— Он ушел от нас, а подробностей я не помню. Помню, что все было плохо. Я осталась одна с Марком на руках, и мне пришлось нелегко. Ну ничего, зато сейчас Марк обо мне заботится. Он у меня хороший мальчик.

— Да-да, конечно, очень хороший. А как звали того мужчину, который ушел от вас?

— Ральф, — ответила старуха. — Он меня бросил. Пока мы были вместе, меня все называли Розой Ральфа. Он обещал, что я буду цвести всю жизнь. Но получилось по-другому: он ушел, и больше я уже никогда не цвела.

«„Розаральфа“, — подумал Адриан. — Возможно, возможно».

— Спасибо, Роза, мы с вами замечательно поговорили. Я как-нибудь еще зайду, и мы снова поболтаем о вязаньи. Может быть, вы даже свяжете мне ваши замечательные варежки.

— Ах, я была бы так рада! — сказала миссис Вольф.

Глава 26

Когда дверь открылась, Дженнифер чуть слышно напевала что-то Мистеру Бурой Шерстке на ушко. Это была даже не песня, а попурри из разных детских припевок и колыбельных, какие только приходили девушке на память: «Плывет, плывет кораблик», «Песенка о несчастном паучке», «Медвежонок на горе», «Я маленький кофейник» и прочих. Иногда к ним добавлялись фрагменты популярных рождественских гимнов. Любая припомнившаяся стихотворная строчка, любой знакомый музыкальный мотив — все это оказывалось органично вплетено в тихое, умиротворенное мурлыканье. Дженнифер избегала лишь рэпа и рок-н-ролла, так как они нисколько не соответствовали тому спокойному и светлому настроению, которое наполняло ее бесконечную песню. Она переводила дыхание перед очередным куплетом, когда щелкнул дверной замок. Дженнифер и не подумала замолчать, напротив, она даже запела громче:

— «…Да пребудет с вами Божья благодать, да будет путь ваш светел, ведь Христос Спаситель явился в мир сегодня, в светлый день Рождества».

— Номер Четыре, слушай меня внимательно.

— «Медвежонок взобрался на гору, медвежонок взобрался на гору, медвежонок взобрался на гору…» — продолжала Дженнифер.

— Номер Четыре, сейчас же перестань петь, иначе я сделаю тебе больно, — произнесла женщина бесстрастным голосом.

У Дженнифер не было сомнений в том, что, не повинуйся она приказу, угроза была бы приведена в исполнение.

Она замолчала.

— Прекрасно, — похвалила ее незнакомка.

Дженнифер еле сдержала улыбку. «Маленький бунт, — отметила она про себя. — Буду делать то, что они говорят, но иногда…»

— Итак, внимание, — продолжила женщина.

«А я знаю, где ты сейчас стоишь», — подумала Дженнифер. Она не могла бы сказать точно почему, но это знание было для нее очень важно.

Те несколько секунд, в течение которых, приподняв повязку на глазах, Дженнифер видела внешний мир, позволили ей почувствовать себя намного увереннее. Теперь она ориентировалась в окружающем пространстве. Она знала, что на нее направлена видеокамера. Ее взгляд запечатлел голые стены белого цвета и серый пол. Она смогла оценить размеры помещения, в котором находилась, и — что было еще важнее — она заметила свою верхнюю одежду, лежавшую около двери. Вещи были сложены аккуратной стопкой возле ее рюкзака, — казалось, их только что принесли из прачечной и, чистые, они дожидались хозяйку. Конечно, это не давало Дженнифер возможности вновь одеться, но само наличие в комнате ее джинсов и футболки вселяло в нее некоторую надежду.

Присутствие видеокамеры дало девушке обильную пищу для размышлений.

Дженнифер чувствовала, что находится под постоянным наблюдением всевидящего ока.

Она понимала, что ни на секунду не остается наедине с собой, без посторонних.

Увидев камеру, она густо покраснела, почувствовав себя оскорбленной до глубины души. Но буквально в следующее мгновение Дженнифер осознала, что, сколько бы глаз на нее ни смотрело, никто из наблюдателей не имеет возможности разглядеть ее столь же подробно, как если бы она была пленницей в обычном смысле этого слова. Ведь ее личность в любом случае скрыта от чужих взглядов. Пусть кто-то видел ее обнаженное тело — он все равно не мог видеть саму Дженнифер. Ей казалось, что ее действия и сознание принадлежат к разным мирам, в них проявляются две не соприкасающиеся между собой ипостаси. Кто-то по имени Номер Четыре, выглядящий точно так же, как Дженнифер, выполнял требования тюремщиков; при этом настоящая Дженнифер нянчилась с плюшевым мишкой, пела ему песенки и между делом пыталась выяснить, с какой целью ее держат в заточении. Она четко сознавала всю сложность своей задачи: защитить настоящую Дженнифер, выдавая фальшивую Дженнифер за нее, причем так, чтобы ее тюремщики не заметили подмены.

То, что в комнате установлена камера, вселило в нее надежду: девушка окончательно убедилась, что нужна этим людям. И какая бы драма ни разыгрывалась на этой таинственной сцене, именно Дженнифер была ее главным действующим лицом.

Она не знала, надолго ли это обстоятельство сможет уберечь ее от гибели. Но одно было очевидно: в ее распоряжении еще оставалось какое-то время, и, стало быть, она могла обернуть его в свою пользу.

— Номер Четыре, я поставлю возле края кровати стул. Ты должна найти его и сесть.

Дженнифер спустила ноги с кровати и встала. Она решила поделать упражнения на растяжку. Сначала она размяла ноги, поочередно поднимая то одну, то другую. Затем несколько раз встала на цыпочки. После этого она принялась растягивать мышцы спины и живота, попеременно закидывая за спину то одну, то другую руку. Девушка почувствовала, как приятно заныли мышцы, отвыкшие от работы, и как суставы начали обретать бо́льшую подвижность.

— Сейчас не время для гимнастики, Номер Четыре, — прервала ее женщина. — Выполняй, что тебе сказано, да побыстрее.

Дженнифер размяла шею, повращав головой, и только после этого сделала несколько шагов. Оказавшись у изножья кровати, она схватилась одной рукой за ее спинку, чтобы не потерять равновесия, а другой — нащупала деревянный стул и ловко уселась на него. Приняв благообразную позу, плотно сомкнув колени и аккуратно положив на них руки, девушка стала похожа на озорную школьницу, которая на уроке Закона Божьего боится получить выговор от учительницы-монахини.

Дженнифер почувствовала, что женщина подошла ближе. Тогда она повернулась к незнакомке вполоборота, ожидая дальнейших приказаний.

Удар был внезапным и сильным.

Удар ладонью, с размаху впечатавшейся ей в щеку, едва не свалил девушку на пол. Из ее глаз, закрытых повязкой, посыпались искры; гримаса страдания исказила лицо: ей почудилось, что по всем ее нервам пробежал электрический разряд. Дикая боль смешалась с головокружением; Дженнифер стало дурно. Она едва не свалилась со стула, задыхаясь, судорожно хватая ртом воздух. Ей послышались жалобные звуки, похожие на стоны раненого животного, но она не была уверена, действительно ли она стонет, или же это только ей чудится. Дженнифер изо всех сил вцепилась в сиденье стула, стараясь удержаться на нем, уверенная, сама не зная почему, что, упади она на пол, на нее тут же обрушится град пинков и ударов.

Она хотела что-то сказать, но, захлебываясь рыданиями, не смогла произнести ни слова.

— Теперь я понятнее выразилась, а, Номер Четыре? — спросила женщина.

Дженнифер кивнула.

— Когда я приказываю, ты выполняешь. Я полагала, ты давно усвоила это правило.

— Да… Я просто пыталась… Я не совсем поняла…

— Хватит ныть.

Дженнифер замолчала.

— Отлично. Я задам тебе несколько вопросов. Твоя задача — четко ответить на них. Не вздумай болтать лишнего: от тебя требуется только конкретный ответ на конкретный вопрос. Мне нужно, чтобы ты все время держала голову ровно и смотрела прямо перед собой.

Дженнифер кивнула.

Она почувствовала, как женщина наклонилась к ней, и затем возле самого ее уха раздался шепот, больше похожий на шипение.

— Ответ на первый вопрос — восемнадцать, — прошептала женщина.

Дженнифер удивленно моргнула под маской. «Эта фраза предназначалась только для меня», — сообразила она.

Женщина отошла на несколько шагов: Дженнифер услышала, как прошуршала на ней одежда.

Тем временем девушка вновь приняла позу школьницы, стараясь держать голову так, будто смотрит вперед, хотя взгляд ее под черной маской упирался лишь в непроглядную тьму.

— Итак, Номер Четыре, скажи нам, сколько тебе лет?

Секунду помолчав, Дженнифер выпалила:

— Мне восемнадцать лет.

«Ложь во имя спасения», — подумала она. Тем временем женщина продолжала:

— Ты знаешь, где ты находишься?

— Нет.

— Ты знаешь, почему ты здесь оказалась?

— Нет.

— Ты знаешь, что с тобой будет дальше?

— Нет.

— Ты знаешь, какой сегодня день недели? Или, может быть, число, или хотя бы месяц? И что сейчас — день или ночь?

Дженнифер в нерешительности покачала головой, но затем вспомнила о приказе.

— Нет, — сказала она дрогнувшим, казалось, вот-вот готовым сломаться голосом, будто само слово «нет» сделано из дорогого фарфора, способного рассыпаться от легчайшего прикосновения.

— Как давно ты здесь, Номер Четыре?

— Не знаю.

— Тебе страшно, Номер Четыре?

— Да.

— Ты боишься смерти, Номер Четыре?

— Да.

— А жить хочешь?

— Да.

— Что бы ты сделала, чтобы остаться в живых?

Дженнифер замялась. В голову ей приходил только один возможный ответ на этот вопрос:

— Все, что угодно.

— Отлично.

По тому, как звучал голос женщины, Дженнифер поняла, что та отошла еще на несколько шагов. «Наверное, встала позади камеры, чтобы я смотрела прямо в объектив», — предположила девушка. Понимание того, что происходит, придавало ей уверенности. «Меня снимают на видео», — сообразила Дженнифер. Она почувствовала, как напряглись все ее мышцы. «Они даже не представляют себе, какая я сильная», — подумала она. Однако уже в следующее мгновение девушка усомнилась в этом. «Но я и сама не знаю, достаточно ли у меня сил», — была ее следующая мысль. Внезапно ей нестерпимо захотелось дать волю рыданиям, позволить беспросветному отчаянию одержать над собою победу. Или же, напротив, вступить в борьбу со своими мучителями… вот только как? Пока Дженнифер пыталась разрешить раздиравшие ее противоречия, женщина продолжала говорить:

— Встань, Номер Четыре!

Дженнифер подчинилась.

— Сними трусы.

Услышав это, пленница ничего не могла с собой поделать: руки отказывались повиноваться ей. Но она тут же мысленно представила себе кулак, вновь готовый обрушиться на нее, и поняла: выбора нет, придется выполнить приказ. Она попыталась убедить себя, что находится на приеме у врача или в раздевалке после урока физкультуры и что у нее нет никаких причин стыдиться своей наготы. Но, даже не имея возможности видеть окружающую обстановку, девушка не смогла обмануть себя. Она чувствовала, как видеокамера буквально просвечивает ее всю насквозь; это было страшно и унизительно. Слезы уже готовы были политься из ее глаз, когда женский голос произнес:

— Можешь снова сесть.

Натянув свои тонкие, почти прозрачные трусики, Дженнифер вернулась на стул. Ей казалось, будто от нее отрезали какую-то часть тела. Это было гораздо хуже, чем в тот раз, когда мужчина заставил ее мыться у него на глазах. Ведь теперь ее тело рассматривали бесцеремонно, без всякого благовидного предлога. Как кусок мяса.

— До того как ты попала сюда, чего ты боялась больше всего? — последовал очередной вопрос.

Дженнифер потребовалось какое-то время, чтобы сосредоточиться. От стыда и смятения мысли путались у нее в голове.

— Расскажи о своих самых жутких страхах, Номер Четыре, — с настойчивостью в голосе повторила женщина.

Дженнифер изо всех сил пыталась придумать ответ.

— Пауки, — наконец выдавила она из себя. — Ненавижу пауков. Когда я была маленькой, меня укусил паук, лицо у меня распухло, и с тех пор…

— Пауки — всего лишь конкретные существа, с которыми связан твой страх. Но в чем именно этот страх состоит?

Дженнифер колебалась с ответом.

— Я очень боюсь оказаться запертой в комнате, полной пауков, — сказала она.

— О, я вполне могу тебе это устроить, Номер Четыре.

Дженнифер содрогнулась. Она нисколько не сомневалась, что женщина действительно может исполнить свою угрозу. Она подумала, что все ею пережитое до сих пор — цветочки в сравнении с тем, на что еще способна эта злыдня. А от мужчины можно ожидать и худшего.

— Чего ты прежде боялась больше всего на свете, Номер Четыре?

Тот же самый вопрос окончательно сбил Дженнифер с толку.

«Что я сказала не так?» — удивилась она.

Девушка хотела ответить, но слова будто застряли у нее в горле. Она закашлялась. В этот момент ей в голову пришла новая мысль:

— Больше всего я боялась, что никогда не смогу уехать из городишки, где я жила, и застряну в нем до конца жизни.

Женщина помолчала. Дженнифер показалось, что ее удивил такой ответ.

— Значит, ты, Номер Четыре, ненавидела свой дом?

Голова девочки слегка дрогнула, когда она отвечала на этот вопрос.

— Да.

— Что именно ты там ненавидела?

— Все.

Женщина продолжала допрос. Звук ее голоса отдавался у Дженнифер в голове, словно удары молота по наковальне. Вопрос за вопросом, — казалось, каждый из них наносит ее сердцу новую рану.

— И поэтому ты хотела сбежать, верно я понимаю?

— Да.

— Ты по-прежнему мечтаешь о побеге?

Дженнифер чувствовала, как ее грудь буквально разрывается от сдерживаемых рыданий. Она не совсем понимала, что именно подразумевает женщина под словом «побег»: побег из дому или же побег из тюрьмы, где ее теперь держат. Сама эта неясность казалась мучительной.

— Я просто хочу жить, — произнесла Дженнифер дрожащим голосом.

Женщина помолчала. Затем снова принялась терзать пленницу вопросами:

— Что ты любила в своей жизни, Номер Четыре?

На Дженнифер нахлынул поток воспоминаний из детства. Из окружавшей ее темноты выступил образ покойного отца. Знакомая усмешка сияла на его лице: он словно манил Дженнифер за собой. Она вспоминала детские праздники и игры. Она вспоминала самые обычные семейные развлечения — пикники или поездки на стадион «Фенвей-парк», где в воскресный полдень можно было погонять мяч и поесть хот-доги. Ей на память пришло и то, как однажды во время школьной экскурсии на близлежащую ферму она забралась в сарай с новорожденными щенятами, заботливо опекаемыми мамашей: Дженнифер тогда поразило, сколько жизненной энергии таилось в этих крошечных созданиях. Затем иная картина предстала ее мысленному взору: она с матерью (которую, казалось, не за что было любить) купается в речке в Национальном парке — маленький водопад низвергает струи ледяной воды прямо им на голову, мурашки бегут по коже, но страх отступает перед восторгом. Часто сменяющие друг друга образы, как кадры в кино, мелькали во тьме, скрывавшей от Дженнифер внешний мир. Она сделала глубокий вздох. Все, что нарисовало ей сейчас воображение, принадлежит лишь ей одной — и, значит, она должна всеми силами защищать это от посторонних.

— Ничего, — ответила Дженнифер.

Женщина рассмеялась:

— Каждый из нас что-то или кого-то любит, Номер Четыре. Повторяю вопрос: что ты любила в своей жизни?

Разнообразные мысли вертелись у Дженнифер в голове. Картинки из прошлого наслаивались одна на другую. Лавина воспоминаний буквально накрыла ее. Она чувствовала, что должна сражаться за эти частицы своего «я», чтобы не позволить своим мучителям выставить их на всеобщее обозрение. Немного помолчав, она принялась оживленно рассказывать:

— У меня был кот… Я подобрала его на улице еще котенком. Тогда он был худой, промокший, никому не нужный. И мне позволили оставить его у себя. Я назвала его Чулком, потому что у него были белые «чулочки» на лапках. Я поила его молоком, и он всегда спал вместе со мной. Несколько лет он был моим лучшим другом.

— И что же случилось с Чулком, Номер Четыре?

— Он заболел. Ему было семь лет, и ветеринары уже не смогли ничего сделать. Он умер. Я похоронила его. Мы вырыли ямку у себя в садике и закопали Чулка там. Потом я плакала дни напролет, и родители предложили мне завести другого котенка, но я не хотела, мне нужен был мой, тот самый, которого больше не существовало. — Немного подумав, Дженнифер добавила скороговоркой: — Ну вот. Его я любила.

— Трогательная история, Номер Четыре, — подытожила женщина.

Дженнифер чуть было не сказала: «Рада стараться», но чувство самосохранения подсказывало, что подобных замечаний лучше избегать. Ей хватило силы воли, чтобы сдержать ироническую улыбку, готовую вот-вот искривить ее губы. Однако внутренне девушка буквально тряслась от саркастического смеха. История про кота по кличке Чулок была откровенным враньем.

«Не было никаких котов, слышишь, ты, сучка вонючая! Никаких дохлых котов! Да пошла ты…»

— Последний вопрос, Номер Четыре.

Дженнифер ждала, не шевелясь.

— Ты девственница, Номер Четыре?

Она почувствовала, как язык у нее во рту налился свинцом, а на сухих губах появился кисловатый привкус. Дженнифер несколько раз облизнула губы. Она не могла понять, как следует отвечать на такой вопрос. Ответив «да», она сказала бы правду. Но какой ответ принесет ей меньше вреда — было неясно. Страх заполз ей в душу. Как вообще реагировать на эту бесцеремонную попытку разузнать подробности ее сексуальной жизни? «Они хотят изнасиловать меня», — подумала Дженнифер.

— Ты девственница, Номер Четыре?

А если ответить «нет», может быть, они расценят это как приглашение? Ведь сказав, будто у нее уже был секс, она тем самым может их спровоцировать. С другой стороны, стоит ли демонстрировать свою наивность в таких вопросах?

Дженнифер не хотелось ничего говорить. Ни один из вариантов ответа не казался ей верным.

— Да, — произнесла она дрогнувшим голосом.

Женщина усмехнулась.

— Можешь вернуться на кровать, — сказала она с издевкой.

Глава 27

Так уж совпало, что примерно в одно и то же время, находясь в разных местах, Адриан и Терри внимательно изучали содержимое двух компьютеров, принадлежащих одному и тому же человеку. Результаты этих исследований оказались прямо противоположными.

Терри сделала вывод, что дальнейшая работа в данном направлении бессмысленна, а потраченное на нее время убито впустую.

Адриан же воспринял увиденное как перспективный материал, дающий повод для раздумий и дальнейшей работы.

На жестком диске ноутбука, выданного Терри Марком Вольфом, она не обнаружила ничего такого, что удивило или насторожило бы ее. В отдельной папке были собраны файлы с порнографическими роликами, скачанными из Сети за копейки: никакой экзотики, никаких извращений, ничего мрачного или зловещего. Результаты поисков по другим папкам оказались столь же предсказуемыми: бесконечные ссылки на скучнейшие, с точки зрения Терри, спортивные сайты с турнирными таблицами; медицинские сайты и форумы, посвященные болезни Альцгеймера и уходу за людьми, страдающими этим недугом; аккаунт на одном из офшорных тотализаторов и, разумеется, некоторое, вполне здравое, количество регистраций на порталах известных онлайновых игр, таких как покер «Full Tilt» и стрелялка «World of War». В общем, по заключению инспектора Коллинз, в компьютере Вольфа не было ничего подозрительного. Ни о каких угрожающих симптомах вроде чрезмерного увлечения темой секса и насилия эта подборка ссылок и скачанных материалов не свидетельствовала. Разумеется, не нашлось и ни единого файла, так или иначе связанного с исчезновением Дженнифер. Что же касается порнографии — Терри была уверена, что, покопавшись в домашних компьютерах каждого второго из своих сослуживцев, она нашла бы примерно те же самые «шедевры», примерно в том же количестве и столь же немудрено спрятанными в неприметную папочку с нейтральным названием.

Инспектор Коллинз была готова списать в архив и самого Марка Вольфа, и его знакомство с гражданским мужем матери пропавшей девушки. При этом в ее личном, неформальном, архиве эти материалы были бы помещены в раздел «пустая трата времени». Терри также не разделяла и энтузиазма пожилого профессора по поводу изучения списков всех жителей города и окрестностей, которые когда-либо привлекались к ответственности за преступления на сексуальной почве. Похоже, пора было возвращаться к разматыванию ниточки, которую дала инспектору в руки находка кредитной карты, возвращенной в отделение банка в штате Мэн. Впрочем, перспективность этой версии тоже вызывала у Терри большие сомнения.

Она захлопнула крышку ноутбука и тяжело вздохнула. Между прочим, вспомнила инспектор Коллинз, еще придется возвращать этому мерзавцу компьютер. «Ну уж нет, — подумала она. — Сама я к нему не поеду». Она сверилась с телефонным справочником и набрала номер магазина, в котором работал Марк Вольф.

— Будьте добры, позовите к телефону Марка Вольфа, — приказным тоном обратилась она к девушке-оператору. — Говорит инспектор Коллинз. Я веду расследование дела, связанного с действиями сексуального характера, совершенными в отношении несовершеннолетних.

Терри понимала, что поступает, может быть, не совсем корректно, но при этом была уверена, что абсолютно правильно. «Ничего, пускай понервничает, — подумала она, — пусть попляшет, как карась на сковороде. Ему только полезно будет». Скорее всего, на работе никто не знал о некоторых эпизодах биографии нового сотрудника. Теперь же в курилках, в комнате отдыха, у кофейных автоматов люди начнут шушукаться и перешептываться, всякий раз замолкая при появлении Марка Вольфа. Еще бы — не каждый день в супермаркет звонят из полиции, да еще в связи с такими делами. Само собой, факты очень быстро обрастут дополнительными подробностями, среди сотрудников начнут распространяться слухи один неприятней другого. Рано или поздно все это дойдет и до самого Марка Вольфа. Ему придется либо оправдываться, либо отшучиваться, либо делать вид, что ничего особенного не происходит. В любом случае понервничать ему придется изрядно. Впрочем, состояние нервной системы и душевный покой серийного насильника не слишком волновали инспектора Коллинз.

Когда Вольф взял трубку, она коротко и сухо сообщила ему:

— Можете заехать в отделение и забрать ваш компьютер. Я буду на рабочем месте до шести вечера.

В ответ Марк лишь пробурчал что-то нечленораздельное.

Отодвинув ноутбук в сторону, Терри взяла в руки документ, в котором значились обстоятельства возврата найденной карты. Просмотрев еще раз короткий рапорт, инспектор немного подумала и набрала указанный в протоколе телефонный номер отделения банка в городе Вотервиль, штат Мэн.

«Компьютер, — подумал Адриан, — это своего рода кривое зеркало в комнате смеха. Впрочем, несмотря на все искажения, возникающие в таком зеркале, при некоторой сноровке можно многое узнать о том, кто в него смотрится. В данном случае — о хозяине компьютера и его пристрастиях».

Для того чтобы получить доступ к этому источнику информации, Адриану пришлось повозиться с подбором «ключей».

Мать Марка Вольфа назвала ему несколько ключевых слов, комбинируя которые Адриан довольно быстро смог подобрать пароль к большей части закрытых файлов. Так, в папке, которая открывалась паролем «Розавязание», профессор Томас обнаружил внушительную подборку фотографий молодых женщин — в откровенных позах, полностью или частично обнаженных. В первый момент Адриан решил, что это запрещенная во всем мире детская порнография. Впрочем, при ближайшем рассмотрении оказалось, что лишь стараниями гримеров, фотографов и постановщиков света эти модели казались совсем юными, едва ли не детьми. Судя по всему, еще на кастинге их отбирали по особым признакам: миловидному, но почти детскому лицу и несформировавшейся, подростковой фигуре. Скорее всего, большинству из них восемнадцать лет — возраст, после которого организация подобных съемок перестает считаться уголовным преступлением, — исполнилось буквально за пару месяцев, а то и дней до съемок. При определенном профессиональном навыке фотографу было нетрудно создать у зрителя впечатление, будто эти девушки гораздо моложе своего настоящего возраста. Переходя от одного раздела коллекции к другому, Адриан понял, что фотографии подобраны так, чтобы воздействовать на зрителя со все возрастающей интенсивностью. На каком-то этапе на снимках стали появляться юноши, совокупляющиеся с моделями, затем их сменили значительно более зрелые мужчины. А партнерши их по-прежнему выглядели столь же юными, как и на первых снимках. «Вот уж действительно, торжество похоти и разврата», — подумал Адриан.

В общем, фотографии в папке «Розавязание» показались ему неприятными и подозрительными, но, разумеется, не настолько, чтобы ими заинтересовалась полиция. Отдельным списком в той же папке хранились ссылки на сайты с заголовками: «Только-только 18», «По праву совершеннолетия» и другими подобными. Знакомиться с содержанием этих интернет-ресурсов у профессора не было ни времени, ни желания.

С некоторыми другими папками и файлами ему пришлось повозиться. Адриан даже пожалел, что у него нет той ловкости в обращении с компьютером, которая свойственна представителям нынешнего молодого поколения. Он перебрал несколько десятков комбинаций с именем Сэнди, понимая, что имя девушки сохранилось в затуманенной памяти Розы Вольф лишь потому, что, по всей видимости, до сих пор часто упоминалось в их доме. Адриан предлагал компьютеру вариант за вариантом, но тот все так же бесстрастно отвергал их.

Адриан сосредоточился. Сначала он вспомнил все, что мать Марка Вольфа успела сказать о девушке по имени Сэнди, а затем постарался вжиться в психологический образ маньяка, сделав акцент не только на его сексуальных желаниях и отклонениях, но и на свойственной Марку Вольфу склонности к насилию. Потратив еще некоторое время, Адриан наконец добился успеха: пароль «УбитьСэнди» открыл ему доступ к очередной папке.

На первом же снимке Адриан Томас увидел совсем юную девушку, занимающуюся оральным сексом с весьма немолодым мужчиной. Профессора передернуло от отвращения: ему захотелось вымыть руки и выпить холодной воды.

Он чуть отодвинулся от письменного стола и вдруг понял, что сейчас, после погружения в чуждый ему мир грязи и похоти, больше всего на свете он хотел бы взять в руки томик стихов. Великое искусство поэзии должно было помочь ему очиститься от скверны виртуального мира, в котором, похоже, весьма комфортно обитал Марк Вольф. Адриан задумался, кого из великих поэтов выбрать в качестве спасителя от той грязи, в которую ему пришлось погрузиться. Наверное, лучше всего с этим справился бы Шекспир или, например, Байрон. Адриану Томасу хотелось вкусить этой чистоты — ритма, рифм и образов, воспевающих истинную любовь и пробуждающих настоящую, подлинную страсть, тревожащих воображение читателя, — в отличие от вызывающих отвращение фотографий волосатых потных мужчин, удовлетворяющих свое сексуальное желание с женщинами, загримированными под несовершеннолетних девушек.

Адриан отодвинулся подальше от стола и собрался было встать с кресла, но вдруг услышал голос сына.

— Подожди, папа. Ты не досмотрел до конца, — негромко, почти шепотом, произнес Томми.

Адриан резко обернулся, рассчитывая увидеть его где-нибудь рядом, в той же комнате. Ему хотелось обнять сына, прижать его к себе, но он по-прежнему был в кабинете один. При этом голос Томми звучал прямо у него над ухом.

— Что ты смотришь? — спросил его сын.

Голос лился легко и мелодично. Он звенел, как колокольчик, и Адриан вдруг понял, что принадлежал он не молодому, уже взрослому документалисту, и даже не студенту, а ребенку — девятилетнему мальчишке. Профессор вспомнил, что, когда Томми был маленьким, для него, отца, не было большего удовольствия, чем говорить с сыном по телефону: почему-то именно голос, именно эти неповторимые легкие интонации вызывали у него самые теплые отцовские чувства.

— Томми, ты где?

— Здесь, конечно, рядом с тобой.

Ощущение было такое, словно кабинет погрузился в плотный густой туман: чуть приглушенный голос звучал вполне отчетливо, но самого́ говорящего не было видно. Адриан едва не расплакался оттого, что не может ни разорвать эту непроглядную мглу, ни сделать один-единственный шаг сквозь туман, чтобы прикоснуться к любимому сыну. «Хотя бы раз, — подумал он, — еще один раз. Один раз обнять сына — и все».

— Отец, соберись с мыслями, — строго сказал ему мальчик. — Что это ты там смотришь?

— Да так, порнография. Мерзкое, надо сказать, зрелище, — ответил Адриан, чувствуя некоторую неловкость из-за того, что Томми видит сейчас те же сайты и те же картинки, открытые на экране компьютера.

— Нет, папа, это не просто порнография. За нею скрывается нечто большее — гораздо более серьезное и важное.

Томми вздохнул. Адриан не только услышал этот едва уловимый звук, но и, как ему показалось, почувствовал легкое дуновение воздуха на своей щеке. Ощущение было такое, словно по душному, давно непроветриваемому помещению пробежался свежий сквозняк.

— Давай, отец, соображай: попробуй связать все, что знаешь, свой опыт, себя самого с тем, что видишь сейчас на экране.

Адриан никак не мог понять слов сына. Что связать, с чем? Себя самого он всегда воспринимал только как ученого. Он привык ставить опыты, фиксировать результаты, анализировать их и делать выводы. Этому он учился и учил других на протяжении нескольких десятков лет. Теперь же на экране перед ним были лишь обнаженные человеческие тела, лица, искаженные фальшивыми гримасами удовольствия… Эти фотографии и видеоролики могли лишь сорвать все таинственные покровы, веками скрывавшие чистоту любви. Чистоту отношений между мужчиной и женщиной.

— Томми, прости, я что-то не понимаю. Эта загадка, похоже, мне не по зубам. У меня ничего не складывается. Наверное, я действительно уже слишком старый и больной…

— Отец, соберись с силами. Ты должен доделать то, что начал. Если понадобится — принимай таблетки, увеличь дозу, может быть, на время они тебе помогут. Главное сейчас — сохранить ясность памяти. И ни в коем случае не забывай того, что уже удалось выяснить.

Голос Томми теперь сильно ломался, причем гораздо заметнее, чем это было в его подростковые годы. Пару мгновений назад у Адриана в ушах звенел легкий веселый колокольчик голоса Томми-мальчишки, а в следующую секунду он уже слышал приятный баритон взрослого, уверенного в себе молодого мужчины.

— Я пытаюсь, сынок. Пытаюсь.

На некоторое время Томми замолчал, судя по всему задумавшись о чем-то. В глазах Адриана стояли слезы. «Это нечестно, — подумал он, — почему других я вижу, а Томми приходит ко мне лишь в виде слуховых галлюцинаций. Наверное, будь они все сейчас живы, сын оказался бы дальше от меня, чем жена и чем брат. Что поделать, дети взрослеют и отправляются в самостоятельное плавание по жизни. Мы бы и виделись с ним, наверное, реже, чем с другими родственниками».

— Папа, а вот когда ты читаешь стихи…

Адриан резко обернулся на голос Томми, и вновь его взгляд обежал пустую комнату, так ни на чем и не остановившись.

— …что ты пытаешься увидеть в этих словах, в этих строчках и четверостишиях?

Голос сына почему-то зазвучал слабее. Ощущение было такое, словно он вот-вот совсем стихнет и неизвестно когда появится вновь. Адриан похолодел от ужаса.

— Я хотел быть там, рядом с тобой. Я уже не в силах нести этот груз: я не знаю, как так получилось, что ты погиб где-то на другом конце света, а меня в тот момент рядом не было. Я должен был защитить, спасти тебя, но сейчас уже поздно, и я ничего не могу с этим поделать. Мне страшно: я боюсь потерять тебя навсегда.

— Поэзия, отец. Подумай о поэзии. Вспомни любимые стихи.

Адриан тяжело вздохнул и посмотрел на фотографию сына, стоящую на письменном столе. Снимок был действительно удачным: Томми не знал, что его снимают, и остался навеки запечатлен беззаботно и искренне улыбающимся, уверенным в том, что теперь перед ним в этой жизни открыты все пути, что он сможет сделать в этом мире что-то важное и полезное. Адриан попытался представить себе, что говорит с фотографией, а точнее, именно с тем счастливым, улыбающимся юношей, который застыл навеки на этом снимке. Но теперь голос зазвучал с другой стороны — прямо у Адриана за спиной:

— Попытайся объяснить мне, что ты видишь в стихах.

— Слова, рифмы, образы, метафоры… Какие-то не высказанные вслух, не до конца сформулированные мысли. Стихи действуют на меня как приманка, как неотразимый соблазн. Но… скажи, Томми, как все это связано…

— Нет, отец, это ты подумай и скажи: как стихи могут помочь тебе найти Дженнифер.

— Я не знаю. А что, действительно могут?

— А почему бы и нет?

Адриан мысленно удивился тому, насколько сильно все изменилось в его жизни. Многое просто встало с ног на голову. Томми был единственным ребенком в семье. Адриан заботился о нем, растил его, воспитывал, защищал и помогал сыну во всем. Теперь же Томми, казалось, знал нечто такое, чего не знал его отец, и сам уже на правах если не старшего, то более мудрого помогал Адриану в сложные жизненные минуты. «Неужели это закон, — подумал Адриан, — неужели мертвые действительно всегда приходят к нам, живым, чтобы помочь нам и поддержать нас?»

— Давай, отец, говори, что ты здесь видишь.

Адриан Томас послушно повернулся к компьютеру:

— Просто фотографии. Ничего больше.

— Нет, отец. Ты не прав, и сам это понимаешь. Дело не в изображениях. Дело даже не в зрительных образах, а — как в поэзии — в том, как воспринимаются эти образы.

У Адриана перехватило дыхание. Эту фразу он помнил очень хорошо. Много лет он читал в университете специальный курс, пользовавшийся особой популярностью у студентов-старшекурсников и аспирантов. Назывался этот курс так: «Страх и манипуляция им в современном социуме». В этом курсе профессор Томас не только анализировал психологическую основу страха, но и обращался к примерам эксплуатации этого чувства современным обществом, в первую очередь индустрией развлечений. Само собой, студенты от таких лекций были в восторге: привыкшие часами просиживать над банками с лабораторными мышами и крысами, проводить дни и вечера в библиотеке, читая нелегкую для понимания профессиональную литературу, они с огромным удовольствием слушали, как преподаватель анализирует психологию восприятия публикой таких фильмов, как «Челюсти», «Пятница, тринадцатое», и книг вроде «Истории с привидениями» Питера Штрауба. Так вот, именно этой фразой он обычно и завершал последнюю лекцию этого курса.

— Да, Томми, я все это прекрасно знаю, но…

— Отец, вспомни о Дженнифер.

— Ну да, Дженнифер… Какое отношение все это…

— Отец, сосредоточься. Подумай хорошенько.

Адриан взял со стола блокнот с отрывными страницами и стал писать:

Дженнифер сбегает из дому.

На улице Дженнифер похищают неизвестные.

Дженнифер пропадает.

За Дженнифер не просят выкупа.

Дженнифер больше нет.

Получилось что-то вроде стихотворения, написанного верлибром и аккуратно записанного преподавательским почерком на желтом листе из блокнота. «Пропавшая Дженнифер» — так могло бы называться это стихотворение.

Адриан вновь внимательно посмотрел на обнаженные фигуры, застывшие перед ним на экране. Один снимок, другой… Порноактеры совокуплялись не потому, что любили друг друга, не потому, что желали партнера, и даже не потому, что хотели удовлетворить сексуальный инстинкт и получить удовольствие.

Они это делали из-за денег или из-за склонности к эксгибиционизму. Впрочем, возможно, что эти два фактора определяли их поведение в равной мере. Или все-таки деньги?..

— Отец, но ведь денег, насколько я понимаю, за Дженнифер не попросили?

Голос Томми звучал едва слышно, как эхо, ослабленное многократным отражением от невидимых сцен.

— Но как, какие деньги можно заработать на…

Адриан даже не стал договаривать фразу. Он прекрасно знал, что во всем мире на сексе и сексуальных услугах делаются огромные деньги.

— Думай, отец. Думай. Попытайся связать воедино все, что ты знаешь, все, что ты понял. — Голос Томми звучал почти умоляюще.

Адриан чувствовал себя полнейшим глупцом. Главное звено этой цепи никак не давалось ему. Мозаика рассыпалась, не успевая сложиться в сколько-нибудь цельный образ.

— Но я в этом ничего не понимаю. Как мне придумать…

Томми вновь перебил отца:

— Ты сам знаешь, кто может тебе помочь. Знаешь, кто разбирается в этом лучше тебя. Само собой, этот человек не горит желанием поделиться с тобой своими знаниями. Но ты должен постараться его разговорить. Он поможет тебе. Главное — убедить его.

Адриан молча кивнул. Затем он выключил ноутбук и положил его в портфель. Набросив на плечи куртку, он направился к входной двери. Часы на его руке показывали половину седьмого. Утро это было или вечер — Адриан не знал. Оставалось надеяться, что, оказавшись на улице, он сумеет понять, какое сейчас время суток и сколько часов он просидел в своем кабинете. Почему-то он сразу понял, что Томми с ним не пойдет. «Может быть, Брайан?» — мелькнуло у него в голове. Впрочем, он бы не удивился, появись сейчас рядом с ним и Касси. «И жена, и брат — они оба всегда были храбрее и решительнее, чем я. Сын, впрочем, тоже», — подумал он. Голос Томми действительно затих, но в следующую секунду Адриан почувствовал, как его словно тянет за собой вперед какая-то невидимая рука. «Иду-иду», — произнес он, почувствовав так хорошо знакомое присутствие Кассандры. Он вспомнил, как когда-то, когда оба они были еще молодыми, он порой подолгу засиживался в кабинете, погруженный в свои научные штудии, в подготовку к лекции или же в сочинение стихов, в очередной раз пытаясь написать что-нибудь стоящее. Отчаявшись дождаться внимания мужа, Кассандра безмолвно входила к нему в кабинет, все так же, не произнося ни слова, брала Адриана за руку и властно — лишь загадочно улыбаясь, а то и тайком посмеиваясь — вела его за собой в спальню, чтобы заняться любовью, о чем сам он вспомнил бы далеко не так скоро. Как же давно это было… Впрочем, на сей раз невидимая рука тянула его за собой с еще большей настойчивостью, с еще большей силой, чем когда бы то ни было в молодости. Адриан даже растерялся от такого напора, не зная, чего ожидать дальше.

На улице было темно. Адриан Томас стоял у входной двери дома Вольфов и слушал. Из помещения до него доносились приглушенные дверью звуки какого-то бурного разговора, может быть, даже ссоры. Говорил — на повышенных тонах — в основном Марк; его мать, судя по всему, лишь жалобно оправдывалась. Адриан Томас простоял так несколько минут. О чем именно спорили хозяева, он так и не расслышал: стены и дверь глушили их речь в гораздо большей степени, чем смягчали интонации. Впрочем, что-то подсказывало профессору, что столь напряженная беседа наверняка имеет некоторое отношение к лежавшему сейчас в его портфеле компьютеру.

Немного подумав, Адриан решил не дожидаться затишья в семейной ссоре и просто постучал в дверь.

Крики немедленно стихли.

Адриан постучал еще раз и на всякий случай отступил на пару шагов. Он не без основания полагал, что на него из открытой двери может обрушиться настоящая лавина злобы. Он услышал, как щелкнул отпираемый замок, и в следующую секунду дверь широко открылась. От яркого света, рванувшегося из дверного проема на темную улицу, Адриан даже прищурился.

Несколько секунд они с Марком молча смотрели друг на друга.

— Сукин сын! — произнес наконец хозяин дома.

Адриан кивнул и сказал:

— У меня тут кое-что из ваших вещичек имеется.

— Не дурак, понял. Выкладывай сюда компьютер — и пошел вон.

С этими словами Марк Вольф сделал шаг вперед и попытался схватить Адриана за воротник куртки, словно рассчитывая в буквальном смысле слова вытряхнуть из него компьютер.

Адриан не знал, кто именно нашептывает ему в этот момент спасительные советы и указания о том, как себя вести. Брайан это был или, может быть, Томми… Сам не ожидая от себя такой прыти, он шагнул назад и в сторону, не позволив нападающему схватить себя, и вдруг неожиданно осознал, что держит в руке наведенный на противника пистолет своего брата (вот, оказывается, зачем настойчиво вела его в спальню невидимая рука Кассандры).

— У меня к вам есть несколько вопросов, — спокойно, с расстановкой сказал Адриан.

Вольф замер на месте и ошарашенно поглядел на пистолет. Появление ствола в качестве аргумента в разговоре произвело на него сильное впечатление. По крайней мере, он сразу же взял себя в руки и перестал делать вид, что не контролирует собственные эмоции. Немного помолчав, он со злой иронией в голосе заявил:

— Сдается мне, что ты, старый хрыч, даже не знаешь, как этой штукой пользоваться.

— По-моему, с вашей стороны было бы неразумно проверять справедливость этой гипотезы, — все так же бесстрастно возразил Адриан.

Мысленно он не переставал удивляться самому себе: ни страха, ни сомнений, наоборот — сосредоточенность и уверенность в себе и в собственной правоте. Это состояние было ему очень и очень по душе.

Пистолет всецело завладел вниманием Вольфа. Маньяк замер на месте, казалось решая про себя, стоит ли отскочить назад и в сторону, за дверной косяк, чтобы уйти с линии огня, или же лучше наброситься на старика и силой вырвать у него оружие. В эти секунды Марк был совершенно неподвижен — ни дать ни взять стоп-кадр из какого-нибудь фильма.

Адриан слегка поднял пистолет, направив ствол прямо в лицо Вольфу. Тот словно очнулся и процедил сквозь зубы:

— Вы не полицейский, вы, мать вашу, профессор из университета. Вы не имеете никакого права угрожать мне оружием.

Адриан согласно кивнул. При этом он по-прежнему был абсолютно спокоен.

— Если я даже пристрелю вас — как вы думаете, будет до этого хоть кому-то какое-то дело? — произнес он. — Я человек старый, может быть, даже немного выживший из ума. Что потом будет со мной, не так важно. Другое дело — ваша мать… Как я понимаю, без вашей помощи и поддержки ей не обойтись. А кроме того, вы, мистер Вольф, еще достаточно молоды. Неужели вы думаете, что вам пора умирать? Стоит ли так бездумно рисковать своей жизнью? Вы ведь даже не знаете, что мне от вас нужно.

Марк Вольф явно растерялся, не понимая, что делать дальше.

Адриан предположил, что, скорее всего, этому насильнику-рецидивисту раньше никогда не доводилось видеть наведенного на него пистолета. Сам же профессор Томас, несмотря на отсутствие опыта обращения с оружием, чувствовал себя вполне комфортно. Против его собственных ожиданий, ему нравилось то, что с ним сейчас происходило: он с удовольствием анализировал все детали разговора, пытаясь по поведению собеседника предсказать его следующий шаг. Судя по всему, без ободряющей поддержки Брайана дело не обошлось.

— Вы обманом проникли ко мне в дом и украли компьютер, принадлежащий моей матери…

Адриан ничего не ответил на это обвинение.

— Какая же вы все-таки мерзкая тварь! Это же старая, больная женщина, и вы это прекрасно понимаете. Она не отвечает за свои слова, не всегда понимает, что делает… — Не договорив, Марк Вольф зарычал, как раненый пес. — Верните мне ноутбук! Вы не имеете никакого права копаться в компьютере моей матери.

— В чьем, говорите, компьютере? — уточнил Адриан. Затем, показав стволом пистолета на свой портфель, он все так же спокойно сказал: — Может быть, следовало бы отнести этот «Макбук» инспектору Коллинз? Почему бы нет? В конце концов, в современных технологиях она разбирается гораздо лучше, чем я. Думаю, ей не составит большого труда выяснить, для чего используется эта «игрушка» и что вы храните в ней. Папки, скрытые под паролями «Розавязание» и «УбитьСэнди» будут ей небезынтересны. Наверняка она найдет и другие занятные файлы. В общем, вам решать, отдавать мне этот компьютер в полицию или нет. Жизненный опыт и логика подсказывают мне, что инспектор Коллинз вряд ли поверит, будто ваша пожилая мама увлечена собиранием весьма специфической коллекции фотографий и видеороликов.

Марк Вольф по-прежнему стоял в дверном проеме, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не броситься на незваного гостя с кулаками.

Адриан прекрасно понимал, что его собеседник относится к тому типу людей, которые живут в своем маленьком мире, наглухо закрытом от всех посторонних. Больше всего на свете таких людей бесит, когда им приходится хотя бы немного приоткрывать дверь в этот мир и впускать кого бы то ни было в свое потайное пространство. Они не хотят делиться своими тайнами ни с друзьями, ни с родственниками, ни тем более с представителями правоохранительных органов или с посторонними людьми. Впрочем, судя по всему, здравый смысл взял в Марке Вольфе верх над эмоциями.

— Ну хорошо, этот компьютер действительно мой. Но это моя частная собственность.

— Я отдам вам его, — сказал Адриан, — но сначала мне хотелось бы получить от вас кое-что взамен.

— И что же вам от меня нужно? — недовольно переспросил извращенец.

— Небольшой вводный курс по вашей специальности, — с усмешкой отвечал Адриан.

Глава 28

Вновь плакал ребенок. Жалобно. И намного громче, чем прежде.

Звук, проникший сквозь стены, вывел Дженнифер из полусна.

Она не знала, сколько времени продремала, — может быть, десять минут, а может быть, целые сутки. Она уже давно не могла провести границу между ночью и днем. Темнота, в которой Дженнифер пребывала постоянно, лишила ее чувства времени. Она с трудом отличала реальность от сна. Это было похоже на то, как если бы она уже проснулась, но некое особенно яркое и тревожное сновидение все еще занимало ее воображение. Дженнифер насторожилась, прислушиваясь к разбудившим ее звукам.

Затем она сделала то, на что не решалась прежде. Крепко стиснув Мистера Бурую Шерстку в объятиях, она, как все нормальные люди, проснувшиеся утром в своей постели, свесила ноги с кровати и встала. Полагая, что, сделав шаг-другой в разных направлениях, сможет определить, с какой стороны доносился плач, Дженнифер, по-прежнему прикованная цепью к стене, принялась на ощупь перемещаться вокруг кровати.

Она подумала, что если кто-то наблюдает за ней сейчас через видеокамеру, то, с точки зрения этого человека, она, вероятно, похожа на дикого зверя, пытающегося по запаху определить, откуда следует ждать опасности. Прекрасно понимая, что возможности ее органов чувств ограниченны, девушка старалась почерпнуть как можно больше сведений из тех впечатлений, которые были доступны ее восприятию. Она уже сообразила, что такие попытки сориентироваться в происходящем придают ей и сил, и уверенности.

Плач зазвучал громче. А затем вдруг внезапно стих — так же неожиданно, как и начался. Казалось, боль или печаль, вынуждавшая ребенка плакать, исчезла в одну секунду.

Дженнифер замерла в нерешительности. Наклонив голову в ту сторону, откуда, как она думала, происходили беспокоившие ее крики, она остановилась в промежутке между туалетом и стеной, к которой была прикреплена сковавшая ее цепь. И тут внезапно она услышала нечто совершенно другое.

Это был смех.

Более того, это был детский смех.

Девушка затаила дыхание.

Звуки детского веселья периодически затихали и раздавались вновь. Казалось, радостные малыши то приближались к Дженнифер, то отбегали куда-то в сторону. Ей вспомнилось, как в начальной школе, будучи наказанной за какие-то проступки, она оставалась в классе, в то время как все остальные дети отправлялись играть в школьном дворе. Окна класса находились слишком высоко над землей, и в них не было видно, чем занимаются на улице ее одноклассники, но по доносившимся оттуда громким крикам можно было легко догадаться, во что именно ребята играют. Пятнашки. «Море волнуется». Прыжки через скакалку. Салочки. И прочие нехитрые развлечения, которыми можно заняться на перемене.

На мгновение Дженнифер усомнилась: точно ли эти звуки раздавались в действительности, или же их источником была ее память. В восприятии пленницы все смешалось: она знала, что находится в каком-то подвале, но одновременно ей казалось, что ее заточили в школе и все это происходит в далеком прошлом.

Она твердила себе: «Этого быть не может». Но детские голоса продолжали звучать, и настолько реально, что Дженнифер уже не знала, что думать.

Крики раздавались совсем близко, и девушке показалось, что, протянув руку, она сможет коснуться кого-нибудь из малышей. Голоса манили ее, словно приглашая присоединиться к веселью.

Дженнифер осторожно выставила вперед свободную руку.

Она подумала, что если бы она могла поймать один из этих голосов прямо на лету, то положила бы его на свою ладонь, потрогала бы его, приласкала, попыталась бы понять его природу и, вероятно, узнала бы, как самой стать таким же веселым голосом.

Конечно, наивно было полагать, что эти звуки могут унести Дженнифер отсюда прочь, подальше от этой тюрьмы. Но мысль об этом была крайне соблазнительной, — казалось, возможно все. В надежде девушка широко раскрыла ладонь.

Она знала, что вокруг нее не было ничего, кроме застойного подвального воздуха, но тем не менее была не в силах сопротивляться заманчивой иллюзии. Ведь детские голоса звучали так близко!

Вопреки своим ожиданиям, в пустоте она ощутила нечто.

Кончиками пальцев она прикоснулась к чему-то гладкому, похожему на бумагу.

Ахнув от удивления, Дженнифер отдернула руку. Ей показалось, что она дотронулась до оголенного провода под напряжением. «Здесь кто-то есть», — пронеслось у нее в голове.

И тут она услышала глухое, злобное шипение. Оно раздалось в темноте, словно гром, сотрясающий ночной воздух после жаркого дня. Этот омерзительный звук сразу словно бы оттеснил и плач ребенка, и веселый шум с детской площадки куда-то очень далеко.

— Ты никогда не бываешь одна! — услышала Дженнифер.

Вдруг в темноте, неподалеку от нее, прогремел взрыв. Ощутив острую боль, пленница поняла, что женщина изо всех сил врезала ей по челюсти. Дженнифер покачнулась и упала на кровать, едва не выронив плюшевого мишку, — у нее дико закружилась голова. Внезапность нападения ошеломила ее; это было гораздо хуже, чем тогда, когда мужчина разбил ей лицо. Теперь же сама неожиданность, с которой ее атаковали, ощущалась совершенно иначе. Это был удар, полный презрения и яда. Словно укус змеи.

Дженнифер не знала, зареветь или нет. Она лежала на кровати в позе зародыша, ощущая соленый вкус слез и крови, которая сочилась из ранки на губе.

Воздух в комнате казался ей раскаленным.

— Во второй раз ты вынуждаешь меня применять силу, Номер Четыре. Не заставляй меня делать это вновь, иначе тебе плохо придется, — сообщила женщина ровным, без всяких эмоций голосом.

Дженнифер уже была хорошо знакома эта ее манера, хотя и непонятно было, почему этот голос звучит всегда одинаково. Ведь если женщина злится, значит, она должна говорить на повышенных тонах. И если ей что-то не нравится, это должно отразиться в ее интонации. Дженнифер удивлялась, как мог голос незнакомки звучать спокойно в данной ситуации.

У Дженнифер перехватило дыхание. «Вот именно так и должен звучать голос убийцы», — подумала она. Ее всю трясло от страха.

Она ждала, что будет дальше, не исключая, что вскоре последует второй удар, однако этого не случилось. Вместо того она услышала, как с глухим стуком закрылась дверь.

Дженнифер не шевелилась, внимательно прислушиваясь к окружающему и стараясь разобраться в доносившихся до нее шумах, хотя это и было сложно, так как стук ее сердца и сильнейшее головокружение практически заглушали собой все внешние звуки. В первую очередь она слышала собственные всхлипы. Ей стоило огромных усилий подавить приступ отчаяния: она почувствовала, как напряглись мышцы ног и живота. Она подумала, что, скорее всего, женщина закрыла дверь за собой, выйдя из комнаты, но возможно, что она просто хлопнула дверью, а сама осталась в помещении и теперь стояла возле кровати, готовясь нанести пленнице очередной удар.

Дженнифер с трудом вдыхала спертый воздух.

В голове у нее звучали различные голоса — это разные части самой Дженнифер наперебой взывали к ее вниманию и сочувствию. Часть, испытывающая боль. Часть, испытывающая страх. Часть, испытывающая отчаяние. И наконец, часть, призывающая вступить в борьбу. И девушке удалось заглушить все прочие внутренние голоса. Она почувствовала, как постепенно выравнивается пульс. Подбородок у нее опух, но боль между тем утихла.

«Ее одежда как будто поскрипывает во время ходьбы, — вспомнила Дженнифер. — Она шаркает ногами по бетонному полу. Перед тем как начать говорить, а особенно шептать, она обязательно делает глубокий вдох».

Девушка постепенно переключала внимание со звуков, производимых ею самой, на внешние шумы, стараясь расслышать что-нибудь, что выдавало бы присутствие женщины.

Она не слышала ничего, кроме тишины, от которой звенело в ушах. Вопреки словам, сказанным женщиной, сейчас Дженнифер была в полном одиночестве. Если, конечно, не считать камеры, которая всегда пристально следила за ней.

Бизнесмен из Токио пил теплый шотландский виски, изрядно разбавленный еще до того, как в стакане растаяли кубики льда. Бутылка была далеко не дешевой, однако бизнесмен нисколько не сомневался, что в нее налили не что иное, как «паленое» пойло местного производства. В отвращении он скривил губы. С «айфоном» в одной руке и стаканом в другой, он сидел на открытой веранде в плетеном кресле, которое неприятно впивалось в его голое тело. Тайская девушка по вызову, расположившаяся между его ног, трудилась усердно, с демонстративным энтузиазмом: по ее виду можно было подумать, будто во всем мире нет ничего более приятного, нежели доставлять сексуальное удовлетворение этому мужчине. Он же закипал ненавистью при каждом ее фальшивом стоне. Его раздражал пот, выступивший на его груди. Он не знал и не хотел знать, как зовут эту девушку. Ему давно бы уже наскучили все ее ласки, если бы не картинки, параллельно возникавшие на экране его телефона.

Бизнесмен был средних лет; дома его дожидались некрасивая жена и дочь примерно одного возраста как с тайской проституткой, ублажавшей его языком, так и с Номером Четыре, однако собственный его ребенок ассоциировался у мужчины лишь с постоянными просьбами привезти какой-нибудь подарок из очередной деловой поездки. «Что-нибудь яркое, из шелка», — напомнил он самому себе. Выкинув поскорее все это из головы, он стал пристально всматриваться в экран «айфона». Источником его возбуждения была не тайская девица, а эротический сюжет «Части четвертой». Он ощутил прилив приятного волнения, когда Номер Четыре ударили по лицу. Это было неожиданно, впечатляюще и буквально застало его врасплох. Пошевелившись в своем кресле, он бросил взгляд поверх «айфона» на шевелюру девушки: волосы были цвета воронова крыла. Девушки объединились в его сознании — тайская проститутка и Номер Четыре. Он чувствовал, как рука его все сильнее сжимается в кулак по мере того, как растет желание ударить девушку — просто для того, чтобы понять, каково это. В его мозгу представления о боли и наслаждении спились в одно. Он протянул руку и схватил девушку за волосы. Ему захотелось скрутить их так, чтобы она закричала от боли. Но он вовремя остановил себя. «Номер Четыре, когда ее ударили, — сказал он себе, — не издала ни звука». В другие моменты она, бывало, плакала, изредка кричала и только лишь один раз издала пронзительный вопль. Но в этот раз, получив сильный удар, она хоть и упала на спину, но при этом продолжала стоически хранить молчание.

Ее выдержка заслуживала восхищения.

Мужчина откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. На мгновение ему удалось представить, что тайская девушка исчезла и вместо нее свои ласки ему дарила Номер Четыре.

Он выдохнул. Возбуждение пронизывало все его тело, и он со вновь обретенным восторгом предался своим фантазиям.

Линда была вне себя. У нее болела рука, но Майкл, вопреки ее ожиданиям, не выказал особого сочувствия.

— Челюсть у Номер Четыре как у боксера, — сказала она. — Вот черт!

Ударив Дженнифер, Линда поранила мизинец о зубы девочки. Порез возле ногтя кровоточил, и, жалуясь, Линда отсасывала кровь из пальца.

В ответ Майкл только ухмыльнулся, что раздражило ее еще больше. Он рылся в аптечке в поисках какого-нибудь антисептика и пластыря.

— Если ты и дальше планируешь бить ее кулаком, то, наверное, тебе стоило бы надевать резиновые перчатки. Они лежат на столе возле главного компьютера. — Наконец он нашел то, чего искал. — Будет жечь, — предупредил Майкл, высыпая щепотку пероксида натрия на ранку Линды. — А ты знала, что рот человека — это орган, буквально кишащий бактериями, крайне опасная часть тела?

— Ты насмотрелся передач на канале «Дискавери»? — огрызнулась Линда.

— И что укусы комодского варана, живущего на одном из островов Тихого океана, являются смертельными не из-за яда, а потому что люди еще не изобрели антибиотик, способный убить распространяемую этим животным инфекцию.

— А это с какого канала — «Энимал Плэнет»? — спросила Линда, морщась от соприкосновения обеззараживающего средства с ранкой на ее пальце. — Тогда, может быть, для «Части пятой» нам стоит похитить варана?

— Прости, — сказал Майкл посерьезневшим голосом. Он внимательно рассматривал мизинец Линды. — Рана довольно глубокая. Может быть, стоит сходить в травмпункт, чтобы ее зашили? До ближайшей больницы ехать минут сорок пять. Но возможно, действительно стоит обратиться к врачу.

Линда покачала головой.

— А ты как считаешь? — спросила она.

— Можно съездить, а можно и так оставить. Если наложить давящую повязку, рана заживет сама. Но болеть будет еще дня два.

Линда подошла к окну их с Майклом спальни, обернув пораненный палец маленьким полотенцем.

— А есть что-то, за чем нам было бы надо выезжать из дому? — спросила она, жестикулируя поврежденной рукой.

Майкл в раздумье водил взглядом по комнате.

— Ничего срочного. У нас достаточно еды, хотя и не особенно изысканной. Оружие есть. Есть и вся необходимая техника. Думаю, можно просидеть тут безвылазно еще несколько дней.

— Ну, тогда никаких поездок, — решительно заявила Линда. — По крайней мере, до тех пор, пока не потребуется что-то совершенно необходимое. Не стоит лишний раз попадаться людям на глаза.

Она замолчала, разглядывая вид из окна.

Был ранний вечер, и легкий ветерок играл в листьях расцветающих деревьев вдоль посыпанной гравием дорожки, ведущей от дачного домика к шоссе, по которому Майкл и Линда поехали бы в город, будь у них на то экстренная необходимость.

Справа Линда видела полуразрушенный сарай, в котором стоял их «мерседес», укрытый брезентом. Снаружи был припаркован покореженный грузовик Майкла. Подобный транспорт нередко встречался в здешних местах. Переживший на своем веку не одну суровую зиму, изрядно поколесивший по проселочным дорогам, грузовик запечатлел на себе разнообразные следы своей нелегкой судьбы.

Линда подумала, что этот грузовик, подобно дешевым джинсам и простецкому балахону, помогал им с Майклом маскироваться под среднестатистических местных жителей, в то время как на самом деле им больше подобало бы одеваться в соответствии с последними модными тенденциями.

Ей нравился тот иллюзорный мир, в который они вступили, начав работать над «Частью четвертой». Они были симпатичной молодой парой, арендовавшей уединенный дачный домик в самом немноголюдном уголке Новой Англии. Агенту по недвижимости, подобравшему для них этот дом, они сообщили, что Майкл заканчивает диссертацию и одновременно занимается скульптурой. Эта смесь академичности и экзотики сразу положила конец дальнейшим расспросам о том, почему им непременно нужно такое уединенное местечко. Подставные имена. Выдуманные биографические сведения. Сделка практически целиком осуществлялась через Интернет. Единственный личный контакт с риелтором произошел лишь тогда, когда Линда забежала в его офис, чтобы заплатить наличными за шесть месяцев вперед. Конечно, можно было заподозрить что-то неладное, увидев в руках у Линды пачку стодолларовых купюр. Однако в мире, где экономическое мошенничество принимало гигантские масштабы, один вид наличных денег, как правило, исключал лишние вопросы.

Никто не видел, как они выгружали свою дорогостоящую аудио- и видеотехнику. Никто не находился вблизи от их домика и не слышал шума строительства, когда Майкл оборудовал студию, где предполагалось снимать «Часть четвертую».

И хотя Линда не отдавала себе в этом отчета, в определенном смысле они с Майклом были так же отрезаны от всего мира, как и Номер Четыре. Для Линды ощущение того, что сотворенный ими мирок находится в ее полной собственности и в абсолютном у нее подчинении, являлось важнейшим источником удовольствия. Все происходило в маленьком дачном домике вдали от городской цивилизации. Соседей рядом не было: никакого тебе шума и никаких визитов с тортами и предложениями дружить домами. Их домик ничто не связывало с внешним миром. У них не было ни друзей, ни знакомых. Никакая иная реальность, кроме «Части четвертой», их не интересовала. И Линда нисколько не страдала оттого, что внешний мир никак не соприкасается с этой творимой ими реальностью.

Стоя у окна, она подняла повыше руку с пораненным пальцем, чтобы рассмотреть его на свету. Ей хотелось надеяться, что рана заживет, не оставив после себя следа. Она побагровела от злости при одной мысли о том, что Номер Четыре ненароком могла оставить свою метку на ее коже. Линду пугал любой незначительный изъян на ее теле. Ей было необходимо всегда чувствовать себя совершенной.

— Все у меня в порядке, — сказала она себе.

Но в действительности она не была в этом уверена. В тот момент ей захотелось причинить Номеру Четыре такое страдание, какое та запомнила бы надолго.

— Позволь, я перевяжу твою рану, — произнес Майкл.

Она подала ему руку, и он взял ее так, словно они жених и невеста, стоящие перед алтарем. Сейчас Майкл вел себя совсем иначе, чем обычно. Нежность наполняла его движения. Никакого смеха. Поднеся руку Линды к свету, он осторожно протер ранку на ее мизинце с помощью ваты. Затем, как какой-нибудь средневековый рыцарь, он склонил голову и коснулся руки возлюбленной губами.

— Я думаю, — медленно начала Линда, улыбнувшись впервые за все это время, — что Номеру Четыре пора узнать кое-что новое.

Майкл кивнул:

— Новую угрозу?

— Старую угрозу. Только в новом обличье.

Глава 29

Адриан мотнул головой в сторону дверного проема, намекая собеседнику на то, что им обоим было бы неплохо зайти в дом. Выразительно поводив пистолетом перед Марком Вольфом, он дал понять, что хочет, чтобы его желание было исполнено побыстрее. На протяжении всего разговора Адриан Томас с удивлением отмечал, как меняется вес пистолета, сжатого в его руке. Иногда ему казалось, что он держит что-то невесомое, почти пушинку, но в следующее мгновение пистолет вдруг наливался тяжестью и становился почти неподъемным, как кузнечная наковальня. Мысленно профессор Томас повторял про себя пункты инструкции по снаряжению пистолета и подготовке к стрельбе. «Вставить полную обойму в рукоятку. Готово. Передернув затвор, заслать патрон в патронник. Сделано. Снять с предохранителя. Есть. Положить указательный палец на спусковой крючок. Готово».

«Это что, неужели же я готов выстрелить в человека?»

Разумеется, Адриан Томас далеко не был уверен в том, что сможет нажать на спусковой крючок и выстрелить в собеседника, несмотря на всю свою внешнюю решимость и уверенность в том, что этот собеседник за свою жизнь еще причинит немало зла детям. Неожиданно до слуха профессора донесся шепот Брайана:

— Если ты в него выстрелишь, тебя арестуют и тогда Дженнифер конец — никто уже не сможет найти ее.

«Хитер адвокат, ничего не скажешь, — подумал Адриан. — Умеет правильно и вовремя сформулировать нужную мысль». При этом он прекрасно понимал, что Брайана сейчас рядом нет. «Я один», — подумал Адриан. В следующую секунду ему в голову пришла другая мысль: «Нет, не один». Фактически ему приходилось бороться с раздвоением личности, с двумя абсолютно противоположными оценками одной и той же ситуации.

Вслед за хозяином дома профессор Томас вошел в гостиную. Он внимательно наблюдал за Вольфом, не переставая удивляться тому, насколько этот человек не заботится о последствиях исполнения своих желаний. Раньше ему не доводилось встречаться с людьми, неспособными совладать со своими фантазиями и тайными склонностями. Обычно люди, даже испытывающие нездоровые желания, способны просчитать неблагоприятные последствия их реализации и отказаться от мысли о том, чтобы воплотить эти желания в жизнь. Марк Вольф был не таким, как все. Свои желания он ставил превыше всего. Даже понимание неотвратимости наказания не могло остановить его.

Девятимиллиметровый автоматический пистолет то тяжелел, то легчал в руке профессора. При этом он то жег ему руку, словно раскаленная кочерга, то вдруг внезапно леденел и прилипал к ладони, как железная дверная ручка на морозе. Адриан покрепче сжал рукоятку. «Может быть, я в чем-то похож на него, — подумал он, продолжая наблюдать за маньяком. — Я ведь сейчас тоже действую, потакая своим желаниям, и исполняю принятые мною одним решения. Вероятность того, что все это может плохо для меня кончиться, меня не останавливает. Что ж, оказывается, учиться действительно никогда не поздно, — решил для себя профессор Томас. — Причем открытия могут ждать тебя не только в окружающем мире, но и в тебе самом. Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь решусь на такое».

Он внимательно посмотрел в глаза повернувшегося к нему Марка и подумал, что в чем-то они действительно похожи: по крайней мере, оба страдают психическим расстройством, и если врачи, по крайней мере, описали Адриану ближайшие перспективы и примерно определили, сколько времени осталось в его распоряжении, то недуг, поразивший разум Марка Вольфа, медиками не познан, следовательно, любое обострение этой болезни по-прежнему непредсказуемо. «Мы оба обречены, — подумал профессор Томас, — но каждый по-своему».

— Ладно, старикан, — сказал Вольф с напускной фамильярностью, — хватит махать пушкой у меня перед носом. Давай выкладывай, что тебе нужно.

Судя по тону Марка, первый страх перед оружием у него прошел и, по всей видимости, он уже не слишком опасался этого человека, настоявшего на том, чтобы войти к нему в жилище.

— Только учтите: я ни слова не скажу до тех пор, пока вы не вернете мне компьютер.

Адриан задумался и спросил:

— А что, это так важно?

Вольф улыбнулся и сказал:

— Вы не стояли бы сейчас передо мной с пистолетом в руке, если бы ответ на этот вопрос не был вам заранее известен.

Из-за спины Марка показалась вошедшая в гостиную Роза. В руках пожилая женщина держала кухонное полотенце. Увидев Адриана, она радостно улыбнулась.

— Ой, Марик! Твой друг снова зашел к нам, — явно обрадовавшись неожиданному посещению, сказала она.

Не сводя глаз с Адриана, Вольф ответил:

— Да, мама. Мой старый друг, профессор университета, решил заглянуть к нам в гости. Он, кстати, и твой компьютер принес.

Роза, похоже, не увидела пистолет в руке Адриана, а если и увидела, то либо не поняла, зачем ему эта штука, либо, вполне вероятно, вообще не сообразила, что это такое. Явно не придав никакого значения тому, что на ее сына наведено оружие, она, как ни в чем не бывало, поинтересовалась:

— Мы сегодня сериалы вместе смотреть будем?

— Да, мама, наш дорогой профессор именно ради этого и заглянул. Сегодня посмотрим телевизор все вместе. Ты, кстати, можешь браться за вязанье.

Роза довольно улыбнулась и поскорее заняла место в своем любимом кресле. Не прошло и нескольких секунд, как у нее на коленях появилась пара клубков пряжи, а в комнате послышалось уютное, едва различимое позвякивание металлических спиц.

— Свои «шоу» я ей не показываю, — негромко пояснил Вольф Адриану. — Я сначала дожидаюсь, пока она устанет сидеть у телевизора, потом укладываю ее спать и только после этого включаю свои записи и трансляции.

«Как трогательно! — подумал Адриан. — Этот мерзавец, видите ли, скрывает от мамочки тот факт, что смотрит грязную порнографию. Вот уж действительно заботливый сын».

— И все-таки я бы хотел… — сказал Адриан и многозначительно поглядел на своего собеседника.

— Придется подождать, ничего не поделаешь, — уверенно ответил ему Вольф. — Вы у меня дома, и вам придется следовать заведенному здесь распорядку.

Адриан кивнул и присел на стоявший у стены гостиной потертый диванчик.

— Ну что ж, ждать так ждать, — сказал он.

Пистолет профессора по-прежнему был нацелен на Вольфа.

— Вы же прекрасно знаете, — с кривой ухмылкой произнес Марк, — что такие люди, как я, не представляют опасности для окружающих. На самом деле мы никому ничего плохого не делали. Мы просто… излишне любопытны. Разве доктор Вест не объяснил вам этого?

«Значит, говоришь, ты не опасен. Надо же — так нагло врать и не краснеть при этом!» — подумал Адриан, ощущая, что закипает от злости. Впрочем, внешне он старался по-прежнему держаться совершенно спокойно, как заправский игрок в покер.

— Я с доктором Вестом о вас пока не говорил, — сказал Адриан Томас.

Удивленно посмотрев на него, Марк Вольф заметил:

— Не говорили? Вот уж действительно странно.

Он дотянулся до столика, стоявшего неподалеку от кресел, взял в руки пульт дистанционного управления и включил телевизор. Затем он вновь обернулся к Адриану и пояснил свою мысль:

— Просто мне показалось, что вы с моим любезнейшим доктором в чем-то очень похожи.

— Что вы имеете в виду? — спросил Адриан, непроизвольно поглядывая на список программ, записанных в память телевизионной приставки.

— Доктор тоже очень любит учиться, прямо как вы, — сказал Марк Вольф и непроизвольно усмехнулся. — Впрочем, доктор Вест не считает необходимым угрожать мне оружием, чтобы разузнать у меня о том, что его интересует.

У Адриана голова пошла кругом. Он чувствовал, что инициатива в разговоре постепенно переходит от него к собеседнику. Он чувствовал, что не справляется с заданием и ему нужна дружеская поддержка. Увы, ни один из столь дорогих его сердцу призраков не торопился прийти к нему на помощь. Тем не менее Адриан не отчаивался. «Ничего, кто-нибудь из них обязательно поможет мне, — произнес он про себя. — Они не оставят меня одного. По крайней мере, не оставят надолго».

— Ну что, профессор, — обратился Марк к Адриану. — Что будем смотреть? Могу предложить «МЭШ», — надеюсь, вы не против одного из первых сезонов старого доброго «Полевого госпиталя»? Впрочем, я думаю, вам придется по вкусу и какая-нибудь из серий «Шоу Мери Тайлер Мур». Должен заранее огорчить вас: матушка не в восторге от шуточек, которые звучат в «Симпсонах». Ну, другое у нее чувство юмора, ничего с этим не поделаешь.

Впрочем, дожидаться ответа хозяин дома не стал. Нажав на одну из кнопок на пульте, он включил заранее выбранную запись: на экране показались окрашенные в защитный цвет вертолеты, кружащие на фоне южнокалифорнийских холмов, выдаваемых авторами сериала за корейские сопки в пятидесятых годах. Из колонок зазвучала хорошо знакомая мелодия заставки к «МЭШу».

— Ой, как хорошо! — с искренней радостью воскликнула Роза. — Посмотрим сегодня на Хоки и майора Бернса.

Казалось, спицы в руках пожилой женщины начали двигаться с удвоенной скоростью и к тому же зазвенели в такт музыке.

— Вот их она всех помнит, — сокрушенно произнес Марк Вольф. — Радар, Горячие Губки, Ловец Джон, Клингер… Зато как зовут ее сестру, ей вспомнить уже не под силу. Я уж не говорю о моих двоюродных братьях и сестрах — ее племянниках. Теперь они все для мамы — незнакомые посторонние люди. Я, конечно, не могу сказать, что они бывают в нашем доме чаще, чем Алан Альда или Майк Фаррелл, исполняющие главные роли в этом сериале. Впрочем, к нам вообще мало кто заглядывает. Мы остались вдвоем, я и мама. Только мы — и люди на экране. Именно они оказались нашими единственными и самыми верными друзьями.

Адриан вдруг подумал, что мог бы сказать то же самое о себе, с той лишь разницей, что его единственные друзья являлись к нему в виде галлюцинаций, а не с телевизионного экрана.

Марк тем временем как ни в чем не бывало устроился в кресле поудобнее и стал смотреть сериал. Он словно забыл о том, что рядом в комнате сидит человек, нацеливший на него заряженный пистолет. Впрочем, он заметно напрягся, когда Адриан пошевелился, чтобы поставить на пол перед собой портфель с компьютером. Сколько ему еще удастся удерживать все тяжелеющий пистолет в руке, профессор не знал. На всякий случай он решил высвободить и вторую руку, чтобы в нужный момент перехватить оружие.

Вечер был потрачен на старые сериалы, в основном комедии. Герои «Полевого госпиталя» уступили место Арчи и Митхэду из «Большой семьи», за ними настала очередь Дианы и Сэма. В целом просмотр занял больше двух часов. Роза смеялась от души — иногда даже в тех местах, где герои шутили. Впрочем, было похоже, что радуют ее не столько шутки, сколько сам процесс просмотра фильма. Марк Вольф вальяжно развалился в кресле, будто в комнате и не было ополоумевшего старика с пушкой. Адриан тоже устроился на диване поудобнее и коротал время, одним глазом поглядывая на экран, но не упуская при этом Марка из виду. Никогда еще ему не доводилось держать человека на мушке. Вряд ли он мог бы сказать, что делает хорошее дело, но почему-то моральная оценка собственного поведения волновала его сейчас меньше всего на свете.

Сложившаяся ситуация сама по себе казалась профессору торжеством сюрреализма.

Иногда у Адриана Томаса возникало такое ощущение, будто он неожиданно для самого себя вышел на сцену, чтобы подменить заболевшего актера, участвующего в какой-то невероятной авангардной постановке. Вот только у него не было суфлера, который мог бы подсказать ему нужные реплики.

Наконец зазвучала финальная заставка к титрам очередного выпуска сериала «Ваше здоровье», и Марк Вольф выключил телевизор.

— Все, мама, на сегодня хватит, — ласково, но твердо заявил он. — Нам с профессором еще нужно поговорить. У нас есть одно очень важное дело. А тебе, мамочка, пора спать.

Эти слова сына явно расстроили Розу Вольф.

— Неужели действительно на сегодня все? — с надеждой в голосе переспросила она.

— Да, мама, все.

Старушка вздохнула и убрала вязанье в пакет. Подняв голову и осмотрев комнату, она увидела Адриана и просияла.

— Здравствуйте, — обратилась она к нему. — А вы кто? Друг Марка?

Адриан не стал отвечать на ее вопрос, а вместо этого строго сказал:

— Пора спать. Вы устали, и вам нужно отдохнуть. Давайте принимайте свои таблетки и ложитесь.

— А что, уже так поздно?

— Да, очень поздно.

— И ужина сегодня не будет?

— Как не будет? Он уже был. Вы ведь уже поужинали.

— Тогда сейчас время смотреть телевизор.

— Нет, мама, — вновь вступил в разговор Марк Вольф. — На сегодня все. Больше никакого телевизора.

С этими словами он встал с кресла и помог подняться матери. Затем он оглянулся и посмотрел на Адриана, по-прежнему державшего его на мушке. После нескольких часов, проведенных в одном помещении за просмотром комедийных сериалов, взаимная неприязнь, возникшая между двумя мужчинами, казалось, немного поугасла.

— Что, так и будете следить за мной? — осведомился Вольф. — Или, быть может, соизволите подождать меня здесь?

Адриан покачал головой и встал с дивана. Он прекрасно понимал, что ему не следует выпускать Вольфа из поля зрения. «Если уж устроил театр абсурда, — подумал он, — так играй свою роль до конца».

Марк Вольф правильно понял молчание собеседника и, взяв мать под руку, сказал:

— Ну что ж, пойдем. — Обращался он при этом в равной мере как к Розе Вольф, так и к профессору Томасу.

Адриан чувствовал себя словно при исполнении некоего таинственного ритуала. Наверное, точно так же воспринимал бы происходящее ученый-антрополог, которого какое-нибудь племя, затерянное в амазонской сельве, пригласило на один из самых важных праздников или обрядов. С расстояния в несколько шагов Адриан наблюдал за тем, как Марк Вольф помогает своей матери подготовиться ко сну. Он помог ей переодеться в ночную рубашку, он сам выдавил ей пасту на зубную щетку, он отсчитал и выложил на специальную тарелочку горсть таблеток и поднес к губам матери стакан с водой. Он проследил за тем, чтобы старуха сходила в туалет, и терпеливо подождал ее за дверью ванной комнаты, время от времени задавая ей наводящие вопросы: «Мама, ты нашла туалетную бумагу?» или «Ты не забыла смыть за собой?». После всего этого он заботливо уложил мать в постель. Адриан тем временем стоял у него за спиной с пистолетом в руках — буквально на расстоянии нескольких футов. У профессора Томаса в какой-то момент даже возникло ощущение, будто он стал человеком-невидимкой, — настолько непринужденно Марк Вольф вел себя в его присутствии.

Пожалуй, немногое из того, что Адриану Томасу удалось повидать за свою долгую жизнь, произвело на него столь гнетущее и тягостное впечатление, как зрелище укладывающейся спать Розы Вольф. Дело было даже не в том, что вела она себя как маленький неразумный ребенок. Гораздо больше профессора Томаса напугала та пропасть, которая разверзлась между простыми, ежедневно совершаемыми действиями и остатками разума, сохранившимися у старухи. В каждом ее действии, в каждом движении Адриан угадывал проекцию своего собственного — уже недалекого — будущего. «Со мной будет точно так же, — подумал он. — Так же, но еще страшнее».

От этой мысли у него закружилась голова, и он был вынужден даже опереться плечом о стену. Давно ему не было так страшно.

Тем временем сексуальный извращенец Марк Вольф нежно поцеловал мать в лоб и пожелал ей спокойной ночи. Погасив верхний свет в ее комнате и включив ночник, он обернулся к Адриану и со вздохом сказал:

— Ну что, видели? И вот так каждый вечер. — Марк Вольф прошел мимо державшего его на мушке Адриана и, обернувшись, сказал: — Дверь в мамину спальню прикройте, пожалуйста.

Адриан нащупал дверную ручку, но не удержался от того, чтобы на мгновение заглянуть в последний раз в комнату уже заснувшей женщины.

— Может быть, она умрет во сне прямо сегодня ночью, — в задумчивости произнес Марк Вольф, — но, скорее всего, нет.

Адриан захлопнул дверь в спальню Розы и вслед за Марком вернулся в гостиную.

— Та инспекторша, — с неодобрением произнес Вольф, — ну, которая с вами приходила… Она ничем не отличается от всех остальных ментов, с которыми я имел дело. Ну, нравится им изводить меня — ничего не попишешь. То компьютер мой заберут, то начнут выяснять, какие журналы я покупаю и выписываю… С психотерапевтом моим любят побеседовать. На работе от них одни неприятности: так и норовят всякие сплетни обо мне распустить. Им, видите ли, очень важно знать, что я не делаю ничего такого, что им, понимаешь ли, не понравилось бы. К школам, значит, не подходи, на детских площадках не появляйся… В общем, они делают все для того, чтобы я перестал быть самим собой. Душу из меня вытряхивают. — Неожиданно злобно рассмеявшись, он с угрозой в голосе произнес: — Но мы еще посмотрим, кто кого, кто из нас упорнее. — Внимательно посмотрев на Адриана, Марк Вольф сменил тон и несколько пренебрежительно поинтересовался: — А вам, значит, приспичило совершить небольшую обзорную экскурсию по моей жизни?

Не дожидаясь ответа, условно освобожденный насильник прошел в свою комнату и закрыл жалюзи на окнах.

— Наверное, вам уже известно, что я каждое утро встаю и, как и полагается всякому добропорядочному условно освобожденному, прямиком еду на работу.

Адриан кивнул. Пистолет он по-прежнему держал наведенным на собеседника.

— Ну вот, а теперь вы и с мамой моей познакомились. Так что чем я занимаюсь по вечерам, вам тоже известно: смотрю старые сериалы да меняю старушке памперсы. Очаровательная жизнь, ничего не скажешь.

Адриан вдруг почувствовал, что пистолет дрожит в его руке. Он собрался с силами и постарался унять дрожь.

— Слушайте, профессор, я ведь прекрасно понимаю, что вы не станете в меня стрелять, — заявил ему Вольф, — так что давайте договоримся о взаимных условиях: вы выполняете одну мою просьбу, а взамен получаете мою помощь. Вы ведь за помощью ко мне пришли, если я не ошибаюсь.

Эти слова были произнесены издевательским и даже несколько агрессивным тоном.

Адриан изо всех сил старался сохранить спокойствие. Ему хотелось выставить пистолет подальше перед собой, словно таким образом можно защититься от собеседника. Он никак не мог взять в толк, почему Вольф не боится наведенного на него оружия. Это уравнение никак не решалось в голове старого профессора. Теория, равно как и известные ему практические эксперименты, — все свидетельствовало о том, что пистолет является более чем адекватным стимулом для чувства страха. «Еще бы, — подумал он, — любой нормальный человек должен бояться неожиданной насильственной и к тому же болезненной смерти. Реакция на такую угрозу должна быть однозначно предсказуемой и четко идентифицируемой: всеохватывающий безотчетный страх». Реакция Марка Вольфа явно не вписывалась в эту схему. Такой ход дела, в свою очередь, начинал пугать уже самого Адриана Томаса.

— Итак, профессор, я считаю, что настало нам время заключить сделку.

— С такими людьми, как вы, я не торгуюсь, — довольно слабым голосом возразил Адриан.

Он и сам понимал, что его пафосное заявление прозвучало весьма жалко.

— Торгуетесь, еще как торгуетесь. Постучав ко мне в дверь, вы явно собирались мне что-то продать. При этом, как я полагаю, вы хотели и что-то купить. Что ж, я готов: осталось лишь оговорить условия сделки. И уверяю вас, наши отношения станут гораздо менее натянутыми.

Для человека, которого держат на мушке, Вольф выглядел странно спокойным и даже расслабленным.

— Мне нужен компьютер моей мамы. Причины им дорожить у меня более чем веские. Этот жесткий диск принадлежит мне, и только мне. Это моя личная собственность. Давайте выкладывайте, что вам от меня нужно, и я уверен, что мы сумеем договориться о цене.

— Мне нужно кое-кого найти.

— А при чем тут я? Наймите частного детектива.

— Я сам себе частный детектив! — раздраженно ответил Адриан.

Услышав эти слова, Вольф лишь издевательски усмехнулся.

— Вы решительно ничем не похожи на частного сыщика, — с уверенностью заявил он, — если, конечно, не считать той тяжелой артиллерии, которую вы держите в руке явно из последних сил. Для начала позволю себе заметить, что оружие следует держать обеими руками. Таким образом вы минимизируете неизбежно возникающую дрожь и лучше контролируете положение ствола. — Вольф широко улыбнулся и добавил: — Так что вот вам первый урок, для начала. И я не возьму с вас за него ни гроша.

Адриан судорожно пытался найти выход из сложившейся ситуации. Само собой, он мог опустить оружие, отложить его в сторону и начать переговоры. С другой стороны, можно было попытаться пригрозить Вольфу так, как это непременно сделала бы Терри Коллинз. Впрочем, Адриан не без оснований сомневался в том, что эти угрозы, вложенные в его уста, прозвучат столь же убедительно, как у профессионального полицейского. Он уже решил было, что его загнали в угол и что поражение неизбежно, как вдруг где-то совсем рядом раздался шепот Брайана:

— Расскажи ему о том, кто ты, каким ты был и каким скоро станешь… Это может сработать.

Адриан Томас кивнул и почувствовал, что силы возвращаются к нему. Поддержка брата значила для него очень многое. Он вновь поднял пистолет на уровень груди и направил его прямо на Марка Вольфа. Его указательный палец плотно охватил спусковой крючок. Несмотря на вернувшуюся к нему уверенность в собственных силах, Адриан специально подпустил немного дрожи в свой голос.

— Я — больной человек, — сказал он, — очень больной. Я скоро умру.

У Вольфа в глазах вспыхнули искорки любопытства.

— Возьмем для примера вашу мать. Вы можете полностью доверять ей? Вы уверены, что она всегда отдает себе отчет в том, что делает? Будь этот пистолет сейчас в ее руках, вы могли бы с уверенностью сказать, что она не нажмет случайно на курок и не проделает дырку в вашем черепе, а потом: «Сама не понимаю, как все это получилось и откуда у меня в руках взялась эта штука». И даже если бы у нее не хватило сил поднять пистолет так высоко и пуля бы угодила не в голову, а в живот, легче от этого вам бы не стало. И уверены ли вы в том, что у нее хватило бы здравого смысла вызвать «скорую помощь»? Боюсь, перепуганная выстрелом, она найдет себе другое занятие: либо забьется в истерике, либо, наоборот, впадет в состояние запредельного торможения и просто-напросто сядет смотреть телевизор или займется любимым вязанием.

Вольф нахмурился, насмешливая улыбка слетела с его губ.

— Так вот, — продолжил Адриан, — болезнь, которая поразила мой мозг, очень похожа на заболевание, диагностированное у вашей матери. Только мой случай еще хуже: я то и дело забываю, кто я такой и где нахожусь. О том, чтобы контролировать в эти минуты свои действия, не может быть и речи. Так что существует абсолютно реальная возможность того, что я в какую-то секунду забуду, как я здесь оказался, и непроизвольно нажму на спусковой крючок. Эта, как вы, мистер Вольф, изволили выразиться, «пушка» сделает свое дело, и я останусь доволен, потому что даже в приступе безумия в моей памяти сохранится самая важная информация о человеке, которого я вижу перед собой: как вы понимаете, в мой мозг глубоко засела мысль о том, что вы — извращенец, издевающийся над малолетними детьми и подростками, следовательно, по моему глубокому убеждению, вам суждено гореть в аду, и чем скорее вы там окажетесь, тем лучше для меня и для всех окружающих. Такой уж я человек — непредсказуемый и не всегда адекватный. Общаться со мной — это как стоять в шторм на скользкой палубе кренящегося корабля. И кстати, позволю себе напомнить, у меня не так много времени, чтобы вести долгие переговоры и торговаться с вами.

Марк Вольф явно потерял и развязность, и наглость. Слова Адриана, судя по всему, подействовали на него. Наверняка какую-то роль сыграл не только смысл сказанного, но и те интонации, с которыми Адриан Томас поведал ему о своей болезни. Речь профессора звучала ритмично, как стихотворение в прозе.

«Сейчас он все это переварит и, уверяю тебя, охренеет от перспективы соседства с таким психом, — весело произнес Брайан. — Отлично сработано, Адри. Считай, что ты вывел его из равновесия и теперь можешь уложить его одним техничным, хорошо проведенным ударом».

— Ну ладно, профессор, давайте все же определимся. — Вольф явно старался просчитать ситуацию, не отставая при этом от Адриана. — Говорите, что вам нужно.

— Я уже сказал, что мне нужна экскурсия по вашему миру в сопровождении компетентного экскурсовода. Причем я имел в виду ваш тайный, ночной мир.

Вольф кивнул:

— Хорошо, профессор, согласен. Но позволю себе напомнить вам, что этот мир достаточно велик. Хотелось бы знать, куда именно вы хотели бы попасть. Назовите мне хотя бы какую-то отправную точку.

— Розовая бейсболка, — заявил Адриан, вовсе не рассчитывая на то, что эти слова окажутся ключом к разгадке тайны, и намереваясь просто выбить собеседника из колеи. После этого он шагнул вперед и поднял пистолет перед собой на вытянутых руках, сжимая рукоятку обеими ладонями. — Вы, кажется, говорили, что держать его нужно так? — уточнил он у Марка. — Похоже, вы были правы. Действительно, так гораздо удобнее.

Вольф непроизвольно отшатнулся. Страх промелькнул в его бегающих глазах.

— Вы не станете убивать меня.

— Сознательно, скорее всего, нет. Но, учитывая вероятность внезапного помутнения моего рассудка, я бы на вашем месте рисковать не стал.

На несколько секунд в комнате воцарилась тишина. Адриан уже знал, какой будет следующая реплика собеседника. Из этой ситуации был только один логический выход. Кроме того, учитывая, что в руках у него был заряженный пистолет, просил он у хозяина дома совсем немногого.

— Ну хорошо, профессор, пусть будет по-вашему.

«Отлично. Главное сейчас, — подумал Адриан, — восстановить баланс приоритетов в этой комнате». Оба они сейчас находятся на территории Марка Вольфа — как в прямом смысле (у него дома), так и в переносном, — анализировать они собираются именно его внутренний мир. Похоже, что тайна, которую принес с собой Адриан, — тайна его болезни и непредсказуемого поведения — сбила спесь с холодного и рационально мыслящего извращенца. Адриан никогда не считал себя большим специалистом по психологическим играм, но на этот раз ему удалось уложить соперника на обе лопатки. По большому счету его болезнь немногим отличалась по своей природе от психопатических навязчивых желаний самого Вольфа. Адриан улыбнулся, подумав, что теперь ему осталось лишь свести в очной ставке эти два недуга.

Адриан подтолкнул портфель с компьютером в сторону собеседника и сказал:

— Показывайте.

— Что я должен вам показать?

— Все.

Вольф с нарочитой невозмутимостью пожал плечами, но, судя по тому, как суетливо и с каким нетерпением он схватился за компьютер, это внешнее спокойствие давалось ему крайне тяжело.

Время словно растворилось в зрительных образах, непрерывным каскадом хлынувших с экрана телевизора. Изображения были разными и в то же время абсолютно одинаковыми. Представители разных рас и народов, люди самого разного возраста, заснятые в самых разных позициях, практикующие всевозможные извращения, — все это затопило огромный экран после того, как Марк Вольф подключил его к компьютеру Розы. Словно дирижер, управляющий оркестром, Марк обстоятельно и увлеченно посвящал Адриана в тайны дна интернет-океана. Это придонное пространство оказалось царством бесстыдного и, главное, безэмоционального секса. Страсти здесь даже не игрались, а только обозначались. Ничего искреннего в этом мире не оставалось. Все было ложью, выставленной на всеобщее обозрение.

Вольф действительно оказался опытным и компетентным экскурсоводом и вполне справился с ролью Вергилия в этом аду.

Сколько времени они провели, погрузившись в эту грязь, Адриан сказать бы не смог. У него голова шла кругом от увиденного. Впрочем, вскоре он оправился и сумел взять себя в руки: бесконечно тиражируемая открытость того, что, по его убеждениям, должно было оставаться тайным, сделала свое дело: он перестал воспринимать каждый новый кадр как очередное потрясение. Шокирующие фотографии и видеоролики, повторенные многократно, довольно быстро закалили восприятие профессора, и он научился наблюдать происходящее на экране отстраненно, как любой другой объект изучения.

Тем временем Марк Вольф набрал на клавиатуре пару паролей, и калейдоскоп порнографических фотографий уступил место довольно строго оформленной главной странице какого-то сайта. С экрана телевизора на них глядела женщина, облаченная в облегающее черное кожаное платье и держащая в руках плетку. Эта «милая дама» приглашала их в «комнату исполнения дисциплинарных наказаний». За право присутствовать на одном из сеансов нужно было заплатить единовременный членский взнос в размере тридцати девяти долларов девяноста девяти центов.

— А теперь, профессор, смотрите внимательно, — тоном циркового фокусника объявил Вольф.

Он опять пощелкал клавишами и набрал очередной пароль. Затянутую в кожу женщину под номером один сменила одетая точно так же женщина под номером два. Она предлагала поучаствовать в том же самом «воспитательном мероприятии», с той лишь разницей, что членский взнос на этом сайте составлял уже шестьдесят евро. Еще одним отличием второй женщины было то, что она, в отличие от первой, изъяснялась по-французски. Новая очередь ударов по кнопкам клавиатуры — и на экране появилась женщина в коже, под номером три. Говорила она по-японски, и цена, объявленная ею, уже была номинирована в иенах.

Само собой, Марк Вольф устроил Адриану Томасу этот просмотр не просто так.

— Как видите, профессор, в Интернете можно найти все — на самый изощренный или, как бы вы сказали, извращенный вкус. Само собой, за все приходится платить. При наличии некоторых навыков или, как в вашем случае, опытного проводника плату можно будет снизить до приемлемого минимума. А теперь — прошу вас: сообщите мне, что именно вас интересует. Постарайтесь при этом сформулировать свои пристрастия как можно более точно.

Маньяк просто сиял от восторга и чувства собственной значимости.

Он легко переходил с одного сайта на другой. Дети, старики, люди, страдающие ожирением, секс во время пыток и пытки во время секса…

— Профессор, так что же вас интересует? Что вас притягивает, что заводит? Вы мне только намекните, а дальше уж мое дело. Вот, например, не желаете ли полюбопытствовать: совокупление с одновременным кровопусканием. Уверяю вас, если что-то можно придумать, то, хорошенько поискав, вы найдете это в Сети — не только придуманное, но и реализованное кем-то для вас.

Адриан согласно кивнул. При этом в глубине души он прекрасно понимал, что не сможет выбрать из всей этой мерзости ничего такого, что было бы ему интересно или хотя бы не слишком противно.

— Знаете, мистер Вольф, а покажите-ка вы мне то, что интересно именно вам. Покажите то, что вы сами любите смотреть.

Вольф беспокойно поежился и, словно извиняясь, заметил:

— Видите ли, профессор, я не думаю, что наши вкусы в этом отношении совпадают. Мне почему-то кажется, что вам мои любимые сайты не понравятся.

Адриан задумался. При помощи пистолета он, конечно, сумел заставить собеседника приоткрыть завесу тайны над его жизнью. Тем не менее что-то подсказывало профессору, что действовать угрозами дальше бессмысленно. К темной стороне души Марка Вольфа и ее тайнам следовало искать другой подход.

В комнате, к радости Адриана, вновь появился Брайан. Адвокат с деловым и явно озабоченным видом ходил по маленькой гостиной из угла в угол, причем шаги его гулко разносились по всему помещению, как будто он ступал не по толстому и мягкому ковролину, которым был устлан пол, а по голым доскам. В какой-то момент Брайан остановился, еще раз обдумал пришедшую ему в голову мысль и, шагнув к старшему брату, зашептал ему на ухо, как советник монарху:

— Адри, постарайся переманить его на свою сторону. Как бы это сформулировать… Заинтересуй его. Нет, скорее даже соблазни.

Легко сказать… «Но как?»

Судя по всему, эту реплику Адриан произнес вслух: он заметил, как Марк Вольф непроизвольно вздрогнул и удивленно посмотрел на него.

«Подумай, нет ли у вас общих знакомых. На это он может клюнуть».

Адриан кивнул и сказал:

— А что, в этом, наверное, есть смысл. По крайней мере, стоит попробовать. Он ведь даже не знает на самом деле, зачем я к нему пришел.

— Эй, с кем это вы разговариваете? — явно обеспокоенный, спросил Вольф.

— Мне нужно найти Дженнифер. Дженнифер — она еще очень молодая, почти ребенок. Ей шестнадцать лет, и она очень красивая.

— Что-то я не въезжаю… — с еще большим удивлением в голосе произнес Вольф. — Вы сейчас со мной говорите или с кем-то еще?

— Дженнифер пропала, — глядя куда-то в пространство, продолжал рассуждать Адриан, — но она ведь не испарилась. Где-то она есть. Мне нужно разыскать ее.

— Эта Дженнифер — кем она вам приходится? Она ваша внучка?

— Мне нужно найти ее. Я за нее отвечаю. Наверное, я мог бы помешать им похитить ее, но не сразу сообразил… не среагировал вовремя.

— Я так понимаю, эту девушку, вашу Дженнифер, похитили.

— Так и есть.

— И произошло это где-то здесь — в нашем городе, правильно?

— Да, это случилось прямо перед моим домом.

— И вы почему-то решили, что я ее знаю. Но ведь это полная чушь, профессор. Спрашивается, как я могу познакомиться с несовершеннолетней девушкой в этом городе? Меня ведь за версту не подпускают к окрестным школам. Знакомиться и общаться с подростками и детьми мне также категорически запрещено.

— Вы, может быть, и сами не знаете, что знакомы с нею, но я почему-то уверен в том, что это именно так. Вы как-то связаны с нею, я это чувствую.

— Профессор, ваши слова звучат, скажем так, не слишком разумно. В них нет логики.

— О, логика есть, уверяю вас. Вы просто ее не чувствуете. Пока что не чувствуете.

Вольф согласно кивнул. Почему-то последние слова пожилого профессора прозвучали для него вполне убедительно.

— Ну а полиция…

— Ищут, вот только не знают они, где искать, и зря тратят время.

Вольф явно забеспокоился:

— И вы, значит, решили, что ее можно найти где-то здесь. — С этими словами он выразительным жестом ткнул пальцем в монитор ноутбука.

Адриан кивнул и сказал:

— Если она еще жива, то искать ее нужно именно здесь, в так называемом виртуальном пространстве. Это моя последняя надежда. Хотя, конечно, если кто-то похитил ее, чтобы надругаться над нею и убить, то предпринимать что-либо уже поздно и все наши поиски будут напрасны. Если же ее похитили для того, чтобы каким-то образом использовать, например чтобы заработать денег, прежде чем избавиться от нее окончательно, то…

— Профессор, если эта девушка снимается в порнофильмах, позирует для эротических фотографов или каким-то другим способом встроилась в гигантскую машину порноиндустрии, то искать ее, сидя у домашнего компьютера, бесполезно. Она — иголка в стоге сена. В Интернете миллионы сайтов подобной направленности. В съемках материала для них участвуют сотни тысяч, если не миллионы девушек по всему миру. Причем делают они это, как правило, абсолютно добровольно. За деньги они готовы участвовать в любых, самых немыслимых, извращениях. Я уже говорил вам, что в Интернете заинтересованному зрителю могут предложить все, что он только способен придумать. В общем… искать вашу Дженнифер, перебирая наугад порносайты, бесполезно.

— Мистер Вольф, я уверен, что она не станет добровольно участвовать в порносъемках. Если где-то и появятся ролики или фотографии с ее участием, то сняты они будут против ее желания.

Вольф ненадолго задумался, а затем посерьезнел и согласно кивнул.

— Что ж, это действительно сужает сектор поиска, — признал он.

— А раз так, — заявил Адриан, ободренный поддержкой брата, — то вам придется поискать нужный мне материал на известных вам сайтах. Как я понимаю, мистер Вольф, вы по этой части большой специалист. Порносайты заменяют вам настоящую жизнь. Картинки — это, конечно, не совсем то, что вам нужно, но на какое-то время они вполне могут заменить вам реальные впечатления. Разумеется, нельзя сбрасывать со счетов и роль вашего богатого воображения. Порнография и сексуальные фантазии помогают вам держать себя в определенных законом рамках. Вы просто тянете время. Вы не можете позволить себе вновь оказаться в тюрьме, потому что не считаете себя вправе бросить больную мать на произвол судьбы. Но ведь ваши тайные желания никуда не делись. Я прав? Вам приходится искать в Интернете те сайты, на которых есть материалы, отвечающие вашим скрытым желаниям. От себя, мистер Вольф, никуда не денешься. Вы взяли себя в руки и стараетесь держаться, но рано или поздно вы сорветесь и вновь возьметесь за старое. Причем на сей раз вы постараетесь все продумать так, чтобы не попасться в руки полиции. Вы уже усыпили бдительность своих инспекторов: устроились на работу, ходите к психотерапевту… Его, судя по всему, вам тоже удалось заинтересовать, заинтриговать теми мрачными тайнами своего сознания, которые вы то приоткрываете ему, то вновь от него прячете. В общем, мистер Вольф, у вас все под контролем. Вы живете вроде бы нормальной жизнью, а на самом деле просто выжидаете подходящего момента, чтобы вновь сделать то, что нравится вам больше всего на свете.

Адриан замолчал и тотчас же услышал прямо у себя над ухом голос Брайана:

— Давай, заставь его показать тебе свои любимые файлы.

— Откройте мне свои личные папки, — потребовал Адриан.

Для большей убедительности он вновь поднял пистолет повыше и навел его на Марка. В эти мгновения Адриан Томас был почти уверен, что сможет нажать на спусковой крючок и выстрелить в собеседника, если тот откажется ему подчиняться. Похоже было, что его решимость почувствовал и хозяин дома.

Марк Вольф для порядка возразил что-то нечленораздельное, но послушно склонился над компьютером и набрал какой-то пароль. На огромном плазменном экране появилось изображение обнаженной девочки лет десяти-одиннадцати. Она смотрела на зрителей притворно-невинно и вместе с тем призывно и интригующе. Такой профессиональный взгляд вполне подошел бы весьма раскрепощенной девушке раза в два постарше.

Вольф тяжело задышал и, сглотнув слюну, произнес:

— Ну что, профессор, вы думаете, что видите меня насквозь? Что вам известны все мои мысли и желания?

— То, что мне нужно, я про вас знаю, и вам, кстати, это хорошо известно.

— Видите ли, я порой посещаю такие сайты, — медленно, словно продумывая каждое слово, произнес Вольф, — которые созданы для удовлетворения, скажем так, не самых типичных запросов и желаний. Найти эти сайты нелегко, еще труднее получить доступ к их содержимому. Впрочем, как я полагаю, вам эти «веселые картинки» не понравятся. Может быть, не нужно вам туда соваться?

— Я сам решу, что мне нужно, а что нет, — заявил Адриан. — Мне нужно найти Дженнифер, и я уверен, что она где-то там.

Пожав плечами, Вольф сказал:

— Сдается мне, вы сумасшедший.

— Так оно и есть, — без тени обиды в голосе отвечал Адриан, — и в этом, наверное, мое главное преимущество.

— Поймите, профессор, если эту девчонку действительно похитили и она оказалась втянута во что-то такое… — он махнул рукой в сторону компьютера, — то лучше сразу смириться с мыслью о том, что ей конец. Рано или поздно, уверяю вас, от нее избавятся. А если называть вещи своими именами, то попросту убьют. Так что считайте, она уже мертва.

— Все мы умрем рано или поздно, — с отсутствующим видом произнес Адриан, — вы, я, ваша мама — каждому отмерен свой срок. Но что-то мне подсказывает, что Дженнифер умирать еще рано. Ее время еще не пришло.

Этот вердикт, прозвучавший довольно пафосно, Адриан вынес без достаточных доказательств — на основании одних лишь собственных рассуждений, домыслов и надежд.

Марк Вольф казался растерянным: в нем явно боролись противоречивые чувства — интерес к описанному незваным гостем случаю и неприязнь к человеку, вломившемуся к нему в дом с оружием в руках. Немного помолчав, он тем не менее обратился к Адриану с вопросом:

— И что, по-вашему, я могу для вас сделать?

Адриан почувствовал, как на его плечи легли руки брата и как эти руки не сильно, но уверенно подтолкнули его вперед.

— Я бы хотел попросить вас о следующей услуге: постарайтесь включить свое воображение — так, как вы это делаете, когда прогуливаетесь мимо школьного двора во время перемены…

Вольф явно напрягся.

— Я хочу, чтобы вы поставили себя… в общем-то, на свое же место. Представьте себе, что бы вы стали делать, окажись Дженнифер у вас в руках. Расскажите, как бы вы с нею обращались, что делали бы с нею, чего требовали бы от нее и как бы этого добивались. В качестве дополнительного условия я предлагаю вам представить себе, что рядом с вами, на вашей стороне действует некая женщина. Женщина молодая, красивая и к тому же искренне любящая вас таким, какой вы есть на самом деле. Эта женщина готова ради вас на все и искренне хочет вам во всем помогать.

Вольф слушал профессора Томаса и не верил своим ушам.

— И еще, постарайтесь придумать, как бы можно было заработать денег, окажись Дженнифер в вашей власти.

— Значит, вы хотите, чтобы я…

— Я хочу, чтобы вы были таким, какой вы есть на самом деле. Не скрывайте от меня ничего, мистер Вольф. Ни стыд, ни условности не должны вам сейчас мешать. Будьте самим собой и даже больше чем просто самим собой.

— Ну хорошо. Предположим, я выполню вашу просьбу, — осторожно произнес Вольф. — Что я получу взамен? Как вы собираетесь со мной рассчитываться?

Адриан задумался, и в ту же секунду услышал слова Брайана:

— Дай ему то, что ему больше всего сейчас нужно.

— Но… что это? — спросил вслух Адриан, чем опять вызвал удивление собеседника.

— Об этом мечтают все подобные ему люди, особенно оказавшиеся в его положении. Это то, чего ему так не хватает.

Брайан уверенно подталкивал Адриана к правильному ответу.

«Покой, — осенило Адриана. — Неприкосновенность частной жизни».

— Я не собираюсь ничего для вас делать. Я могу лишь «не сделать» кое-что: я не стану информировать инспектора о том, чем вы дома занимаетесь. Я не буду рассказывать ей о том, что хранится в компьютере вашей матери. Я никому ничего об этом не расскажу. Ну а потом, после того как вы найдете мне Дженнифер, вы сможете вернуться к спокойной уединенной жизни, сможете снова стать самим собой и тихо-мирно дожидаться того дня, когда все про вас забудут и перестанут обращать на вас внимание.

Вольф довольно улыбнулся и сказал:

— Похоже, профессор, мы все-таки сумели договориться об условиях сделки и о цене, устраивающей нас обоих.

Глава 30

Все утро Терри Коллинз занималась двумя делами одновременно: она то просматривала фрагменты не слишком качественной видеозаписи с камер, установленных на автобусном вокзале, то выслушивала сбивчивые и противоречивые показания двух студентов-второкурсников, пытавшихся на ходу придумать сколько-нибудь внятное объяснение присутствию в багажнике и на заднем сиденье их машины дюжины компьютеров, телевизоров и игровых приставок. Задержал ребят глазастый патрульный полицейский, остановивший их на окружной дороге за превышение скорости и обнаруживший в машине подозрительный груз. «Господи, — подумала Терри, — ну каким же надо быть идиотом, чтобы превышать скорость и вообще нарушать правила дорожного движения, когда твоя машина битком набита ворованным барахлом». Ей не потребовалось долго ломать голову над тем, как расколоть незадачливых воришек. Достаточно было рассадить их по разным помещениям и допросить по отдельности. Поняв, что произошло, Терри привычно сообщила о случившемся руководству службы безопасности университета и проинформировала операторов службы 911 о том, что скоро к ним начнут поступать сообщения от студентов, вернувшихся после выходных на свои съемные квартиры и обнаруживших пропажу оргтехники и всякого рода дивайсов. «Вот и живи после этого не в общежитии на кампусе, а в нормальной квартире в городе!» — подумала Терри.

Подобные случаи ей приходилось расследовать по нескольку раз в год: ее уже перестала удивлять тупая самоуверенность некоторых студентов, едва поступивших в университет. Чуть-чуть освоившись в новой для себя жизни, некоторые представители студенческого сообщества приходили к «свежей и оригинальной» мысли о том, что собственное благосостояние можно быстро и, главное, безнаказанно повысить, обокрав своих же однокурсников. У кого-то были взяты ключи, чьи-то замки просто взламывались… Причем происходило это неизменно на выходных или в праздники, когда многие студенты разъезжаются по родительским домам. Все теоретически возможные пункты реализации похищенной электроники в университетском городе давно находились под присмотром полиции. Владельцы магазинов всякого рода подержанной бытовой техники немедленно сообщали правоохранительным органам о любых подозрительных предложениях. Незадачливых воришек задерживали, а дальше все шло по накатанной дорожке: посидев несколько часов, в крайнем случае ночь, в камере предварительного заключения, «криминальные гении» непременно раскаивались и шли на сделку со следствием, во всех подробностях расписывая свой «блестящий» и такой предсказуемый план. Терри на всякий случай распечатала два экземпляра запроса на арест для обоих задержанных, но что-то ей подсказывало, что и на этот раз больше чем на сутки-двое административное задержание не затянется. Городские адвокаты также прекрасно знали все особенности законодательства и без труда освобождали горе-воришек из-под стражи. Уголовного наказания они обычно также не несли. Их ответственность ограничивалась возвратом краденого, возмещением причиненного ущерба (обычно при материальной помощи родителей, что, в свою очередь, служило дополнительным моральным наказанием) и занесением самого факта задержания и административного ареста в официальную характеристику, которую рано или поздно эти разгильдяи будут вынуждены представлять своим потенциальным работодателям. Избежав тюремного срока, эти ребята обычно радовались, как дети, совершенно не задумываясь о том, что один малозаметный пункт в характеристике может изрядно подпортить им дальнейшую профессиональную карьеру.

Предварительно разобравшись с кражей компьютеров и игровых приставок, Терри вернулась к другому, гораздо более сложному делу. С одной стороны, полученная ею новая информация постепенно выстраивалась в более-менее стройную картину. С другой — никаких сведений непосредственно о судьбе Дженнифер по-прежнему не поступало.

Как и где искать пропавшую девушку — для Терри все еще оставалось загадкой.

Для того чтобы разобраться, кто вернул в банк кредитную карточку матери Дженнифер, инспектору пришлось сделать несколько телефонных звонков. Оказалось, что сделала это студентка из Льюистона в штате Мэн. История на первый взгляд была абсолютно абсурдной, но в то же время Терри Коллинз не видела никаких оснований не доверять словам девушки. Та приехала в Бостон с двумя подружками по студенческому общежитию и с молодым человеком одной из них. Целью поездки была встреча со старыми школьными приятелями. По окончании далеко не самых бурных по студенческим меркам посиделок компания вернулась в Льюистон. В этом не было ничего необычного. Все странное и необъяснимое случилось после: разбирая дома дорожный рюкзак, студентка обнаружила в одном из его карманов чужую кредитную карточку, выпущенную банком, в котором у девушки никогда не было счета. Имя, написанное на карточке, также не было ей знакомо. Каким образом кредитка оказалась в ее рюкзаке — для студентки осталось загадкой.

Вполне вероятно, в другой ситуации она просто выкинула бы неизвестно откуда взявшуюся карточку в мусорное ведро, но так уж получилось, что в тот же день ей нужно было заглянуть в свой банк. Она отдала найденную кредитку операционистке, и та не поленилась связаться с отделом безопасности банка-эмитента. Оттуда — уже в полном соответствии с инструкциями — немедленно связались с Мэри Риггинс.

Распутывать всю странную цепочку теперь предстояло инспектору Коллинз.

По кредитке миссис Риггинс в день пропажи Дженнифер был куплен автобусный билет до Нью-Йорка. Что ж, вполне предсказуемое направление: Нью-Йорк — своего рода Мекка для всех сбежавших из дому подростков на Восточном побережье США.

Что-то здесь было не так. Если ты получил в руки чужую карточку, воспользовался ею и понял, что больше она тебе не нужна, то почему просто не уничтожить ее, не выбросить на помойку?

Терри подумала и мысленно сказала себе: «Нет, все не так просто».

Скорее, преступники таким образом пытаются навести на ложный след тех, кто станет разыскивать Дженнифер.

Во время телефонного разговора с девушкой, нашедшей кредитную карточку, инспектор неоднократно спрашивала ее, не видела ли та на автобусном вокзале девочку-подростка, приметы которой совпадали бы с описанием Дженнифер. Ответ неизменно был отрицательным. «Не видели ли вы там, на вокзале, кого-нибудь еще — человека, который показался бы вам странным или подозрительным? Не подходил ли к вам кто-либо слишком близко, не отвлекал ли ваше внимание странными вопросами и разговорами…»

Вновь и вновь ответ был один: «Нет». Терри растерялась. «Ну надо же было оказаться между двумя крайностями, между двумя полюсами! — сетовала она про себя. — С одной стороны, я расследую преступление, которое можно было бы назвать шедевром криминальной тупости, — ох уж мне эти „студенты-домушники“. С другой — я, похоже, столкнулась с результатом хорошо продуманного преступления, совершенного если и не гением конспирации, то уж по крайней мере человеком вдумчивым, осторожным и внимательным».

Терри Коллинз оказалась зажатой между двумя жерновами — скучной рутинной работой и хорошо продуманным, жестоким преступлением. Где-то между ними «зависла» и судьба Дженнифер.

Записи камер видеонаблюдения с бостонского автовокзала оказались ожидаемо низкого качества. К тому же, размещенные под потолком, они изначально не были рассчитаны на то, чтобы по их кадрам человека можно было безошибочно идентифицировать.

Разумеется, Терри внимательно рассмотрела мужчину, который воспользовался автоматической кассой в ту минуту, когда с карточки Мэри Риггинс была проведена оплата билета. Опознать его по этим кадрам инспектор Коллинз не смогла бы. Впрочем, она знала, что в распоряжении специализированных отделов полиции есть техника, с помощью которой можно было бы получить более четкое изображение интересующего ее человека.

На записи с другой камеры Терри разглядела того же мужчину, вроде бы дожидающегося автобуса в зале ожидания. Он сидел в кресле, опустив голову и натянув пониже кепку с большим козырьком.

Судя по всему, этот человек знал, что на вокзале повсюду установлены камеры, и сделал все необходимое для того, чтобы его лицо не попало в кадр. При этом он явно старался вести себя так, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания и своим поведением не выделяться среди других пассажиров.

Нашла она и другую видеозапись, запечатлевшую студенческую компанию из Мэна. Три девчонки и парень стояли в очереди к кассе, а место вслед за ними занял какой-то мужчина — вроде бы не тот, что купил билет до Нью-Йорка. Одет он был иначе, а кроме того, на некоторых кадрах — там, где он поворачивал или наклонял голову, — была заметна бородка. Впрочем, надолго этот человек в очереди не задержался. Терри просмотрела все записи и убедилась, что бородач так и не добрался до билетной кассы: он не подходил к другому окошку, где, вполне возможно, было бы меньше народу, не воспользовался он и кассой-автоматом. Более того, Терри сумела разглядеть, как он выходит из здания автовокзала через центральный вход, а не через выход на посадочную платформу.

Инспектор вновь пересмотрела все заинтересовавшие ее записи.

У этого человека не было с собой багажа, только маленькая спортивная сумка через плечо. Терри раз за разом прокручивала имевшиеся в ее распоряжении ролики с обоими мужчинами. Она внимательно присматривалась к их комплекции, пропорциям фигуры, к походке и манере втягивать голову в плечи, сутулиться и прятать лицо под козырьком и капюшоном.

Затем она попыталась нарисовать портрет предполагаемого похитителя Дженнифер на основании весьма неполного описания, предоставленного ей Адрианом Томасом. К сожалению, имевшейся в ее распоряжении информации было явно недостаточно для того, чтобы с уверенностью назвать одним и тем же человеком загадочного персонажа с нечетких крупнозернистых записей, сделанных камерами на автовокзале, и пассажира белого фургона, которого чудаковатый профессор мельком видел на полутемной улице.

Тем не менее чутье и опыт подсказывали инспектору, что это именно один и тот же человек и что любые другие выводы, сделанные на основании имеющейся информации, будут заведомо ошибочны.

Терри решила отложить дело попавшихся на воровстве студентов и еще раз попыталась разобраться в том, какими материалами, свидетельствами и уликами она располагает в расследовании дела об исчезновении и, возможно, похищении Дженнифер. По всему выходило, что ей приходится выступать в роли эксперта, оказавшегося на месте крушения самолета: изучать то, что уцелело, анализировать искореженные и обгоревшие фрагменты, а главное — искать и искать то, что, быть может, было совсем уничтожено взрывом или, по крайней мере, разбросано по огромной площади. При этом на основании разрозненных фрагментов ей предстояло сделать вывод о том, что случилось там, в воздухе во время полета. Терри вздохнула и мысленно перечислила основные имеющиеся в ее распоряжении факты, которые ей предстояло связать друг с другом, чтобы получить некое подобие цельной картины.

Сбежавшая из дому на редкость упрямая девушка-подросток.

Старик-профессор.

Сожженный фургон.

Отсутствие требований выкупа.

Мобильный телефон — отключен.

Автобусный билет в никуда.

Маскирующийся и даже меняющий внешность мужчина на том месте, где, по идее, должна была быть Дженнифер.

Терри покачалась в кресле, продолжая размышлять над запутанным делом об исчезновении девушки. Такой загадки ей за всю карьеру решать еще не приходилось. Обычно преступления раскрываются благодаря тому, что кто-то что-то видел, кто-то что-то знает, кто-то что-то оставляет на месте преступления. Рано или поздно эти факты и улики связываются между собой в единую, вполне стройную картину. Хорошенько поискав, можно всегда выйти на какое-то свидетельство, которое даст некую нить, двигаясь по которой можно размотать весь клубок преступления.

В случае с исчезновением Дженнифер было не за что зацепиться.

Единственное, что инспектор знала наверняка, — это то, что ей совершенно неясно, как действовать дальше.

Впрочем, столь же очевидным для нее было то, что как-то действовать все же придется, причем это «как-то» будет коренным образом отличаться от всего, что она делала раньше. Терри обвела взглядом свой рабочий стол, словно надеясь найти листок с указаниями к дальнейшим действиям прямо здесь, под рукой. Затем она подняла голову и осмотрела свою часть общего кабинета, отгороженную полупрозрачной перегородкой. Вот семейные фотографии, вот детские акварели и карандашные рисунки, а рядом с ними — черно-белые, сухие полицейские инструкции, копии протоколов и предупреждающих сообщений от ФБР.

Терри уверяла себя в том, что вплоть до сего дня все делала правильно. Она делала все, что было положено по инструкциям, все — и даже чуть больше того, — что сделал бы любой добросовестный полицейский инспектор на ее месте.

Но ни одно из совершенных действий ни на шаг не приблизило ее к разгадке исчезновения Дженнифер.

Терри всем телом подалась вперед, так, словно у нее неожиданно и резко заболел живот.

Девушка пропала бесследно. Терри вспомнила, как Дженнифер — тогда еще почти ребенок — сидела здесь же, в этом кабинете, когда ее вернули обратно в город после одной из попыток сбежать из дому. Само собой, задушевной беседы с мрачным и молчаливым ребенком у инспектора не получилось. Дженнифер явно не была расположена слушать нравоучения от постороннего человека, но, как тогда показалось инспектору Коллинз, еще больше ей не хотелось видеть мать с отчимом и возвращаться в тот дом, из которого она так давно мечтала сбежать хоть на край света. Тем не менее в тот раз у Терри была возможность просто перегнуться через стол и, посмотрев в глаза подростку, попросить: «Девочка, давай просто поговорим». В этот раз все сложилось иначе. Терри вдруг задалась вопросом: а что, собственно говоря, она вообще делает для раскрытия этого преступления? Ну хорошо, всякие доклады и отчеты написаны, родственники опрошены, а кроме этого — что? Вот и получается, что она в основном занята заведомо бесполезными делами: пишет какие-то второстепенные бумаги, принимает совершенно дурацкие заявления от прибабахнутого старичка-профессора, допрашивает по его наводке выпущенного из-под стражи под надзор полиции маньяка-эксгибициониста, который явно не имеет никакого отношения к побегу Дженнифер… В общем, все это слишком напоминало поиски иголки в стоге сена и стрельбу даже не на слух, а просто в темноту — наугад. По крайней мере, такими холостыми выстрелами были, по глубокому убеждению Терри Коллинз, ее запросы, направленные в разного рода полицейские подразделения в ближайших штатах. «На самом же деле, — с ужасом призналась себе Терри Коллинз, — я просто сижу и жду, когда какой-нибудь охотник или турист, гуляя по лесу, наткнется на скелетированные останки молодой девушки, которую эксперты-криминалисты опознают как Дженнифер. Впрочем, есть и другой вариант: ее полуразложившийся труп выловит рыбак, вознамерившийся половить окуньков в каком-нибудь уединенном озере».

Можно даже сказать, что инспектору Коллинз повезет, если это дело будет со временем закрыто — пусть и таким кошмарным способом.

Терри нажала на несколько клавиш клавиатуры и максимально увеличила изображение человека, покупавшего билет на автобус по карточке Мэри Риггинс. Расплывчатые контуры лица заполнили весь экран монитора.

«Ну ладно, — сказала себе Терри, — уж тебя-то я точно найду».

Произнести эти слова было гораздо легче, чем сделать задуманное. Немного поразмыслив, Терри набрала номер криминалистического отдела полиции штата и сделала запрос на компьютерную обработку имеющейся у нее записи. «Что ж, если повезет — мы его опознаем», — подумала она. Впрочем, в своей везучести инспектор в последнее время сильно сомневалась. Кроме того, она понимала, что обращение к полиции штата будет без восторга принято ее местным начальством. С одной стороны, Терри нет до этого никакого дела, а с другой — демонстративный конфликт с руководством был бы не в ее интересах.

* * *

Марк Вольф быстрым шагом пересек парковку у супермаркета и подошел к машине, у которой его ждал пожилой профессор. Адриан чувствовал ободряющее присутствие брата. В какой-то момент он услышал прерывистое дыхание и удивился: с чего бы это вдруг Брайан так занервничал? Обычно его младший брат был воплощенное спокойствие: никогда никуда не торопился, никогда не волновался, всегда казался невозмутимым и уверенным в себе. Прислушавшись повнимательнее, Адриан понял, что слышит вовсе не дыхание брата, а хрипы и сипение, вырывающиеся из его собственной груди.

В отличие от предыдущей встречи, прошедшей в доме Марка Вольфа, где тот держался достаточно уверенно, здесь, в общественном месте, маньяку было явно не по себе: он все время оглядывался и непроизвольно втягивал голову в плечи. Необходимость «светиться», мелькать на глазах у посторонних людей явно была ему не по душе. Криво усмехнувшись профессору Томасу, он сказал:

— Перерыв у меня, должен заметить, небольшой. Мне, между прочим, еще и пообедать нужно успеть. А вам, профессор, раз уж вы сюда заехали, я бы рекомендовал посетить нашу распродажу. Не желаете купить с хорошей скидкой большой широкоэкранный телевизор и высококлассный домашний кинотеатр? Между прочим, я, как продавец-консультант, имею право давать некоторым клиентам дополнительную скидку. Разумеется, для вас я готов организовать самую привлекательную цену.

Этот дежурный набор шуток прозвучал как-то уныло и, главное, очень фальшиво.

— Много времени наша беседа не займет, — заверил собеседника Адриан Томас.

Он достал из портфеля копию объявления, которое выдала ему инспектор Коллинз. Протянув листок Марку Вольфу, он сказал:

— Вот девушка, которую я разыскиваю.

Марк посмотрел на фотографию Дженнифер и задумчиво произнес:

— Симпатичная…

«Симпатичная» в его устах прозвучало как «уже вполне взрослая для того, чтобы…» или «я бы с ней…». В общем, даже самый невинный комментарий, высказанный насильником-эксгибиционистом, звучал похабно, едва ли не как нецензурное оскорбление. Адриана передернуло.

— Значит, говорите, она из дому сбежала, — уточнил Вольф.

— Нет, я этого не говорил. Она действительно раньше сбегала из дому, но на этот раз ее похитили.

Вольф наскоро пробежал глазами несколько строк, в которых описывались внешность и приметы Дженнифер. При этом он шевелил губами и едва слышно повторял вслух: «Рост пять футов шесть дюймов… сто семнадцать фунтов… волосы светлые (песочного цвета)… особых примет нет… в последний раз видели…»

— Между прочим, учитывая, скажем так, некоторые страницы моей биографии, если кто-то из полицейских обнаружит у меня эту листовочку, неприятности мне гарантированы. Даже не знаю, смогу ли я в конце концов отмазаться.

Марк замолчал и выразительно посмотрел на Адриана. Тот собрался с мыслями и твердо сказал:

— Мы ведь с вами договорились. Надеюсь, вы не изменили своего мнения и по-прежнему не хотите, чтобы я обратился в полицию и рассказал вашему инспектору о втором компьютере и о том, что я в нем обнаружил.

Вольф согласно кивнул, но сумел вложить в свой ответ всю неприязнь, которую испытывал к настырному профессору:

— Ладно, я понял. Итак, это та самая девочка, которую, как вы полагаете, похитили и — опять же по вашим предположениям — принуждают к чему-то постыдному и опасному. Я же, со своей стороны, обязался покопаться в Интернете и поискать ее на самых отмороженных хард-коровских порносайтах. Вы надеетесь, что хотя над нею, может быть, и надругались, но, по крайней мере, оставили в живых.

— К сожалению, именно на это я и надеюсь. В противном случае, как вы сами понимаете…

— Ну да, есть вариант, что ее просто изнасиловали и убили. Или еще что похуже.

Губы Марка Вольфа при этом дрогнули. Что отражало это непроизвольное движение: страх, неприязнь или, наоборот, удовольствие? Адриану оставалось только надеяться, что в душе этого человека найдется место не только для извращенного наслаждения при виде чужих мучений, но и для самого обыкновенного сострадания.

— Вы же знаете, какая шумиха в свое время поднялась вокруг так называемого снафф-видео. Естественно, довольно быстро выяснилось, что это всего лишь миф. Миф, полная чушь, небылицы — в общем, такого не бывает, да и быть не может.

Многократное отрицание дало противоположный эффект. Адриан насторожился. «Слушай не только что́ он говорит, но и как, с какой интонацией он произносит эти слова. Попытайся понять, что́ он хочет до тебя донести». Адриан предположил, что именно это сказала бы ему Касси в подобной ситуации. Даже ритм фраз, которые он произнес про себя, соответствовал ее манере.

Адриан вновь заглянул в глаза собеседнику, а потом запрокинул голову и посмотрел в небо. Огромная, без единого облачка голубая чаша небосвода обещала хорошую весеннюю погоду. Единственным дефектом этой чаши — своего рода трещиной, пробежавшей поперек небесного купола, — был двойной след, оставленный двигателями реактивного самолета. Адриан вдруг подумал о том, что, в отличие от людей, сидящих сейчас в салоне этого лайнера, он уже никогда никуда не полетит и вообще не побывает где бы то ни было, за исключением ближайших окрестностей своего дома. Никаких больше дальних стран, никаких интересных мест, никаких экзотических путешествий… Ему вдруг захотелось подсчитать, сколько дней из тех, что остались в его распоряжении, он может потратить на поездки и путешествия, сколько миль еще есть у него в запасе.

— Адри, соберись, будь внимательнее.

Услышав встревоженный голос брата, Адриан опустил голову и стал мысленно спускаться с небес на землю.

— Адри, прошу тебя, сосредоточься. — Брайан словно подталкивал его в спину, заставляя стряхнуть оцепенение.

— Профессор, вы в порядке?

— Да-да, все хорошо.

— Так вот, я говорю, что на самом деле главная проблема в современном мире — это отличить правду от неправды, документальный фильм от постановочных кадров. Труднее всего это сделать в виртуальном пространстве. Интернет — такое место, где ложь, фантазии и всякого рода обман не просто сосуществуют, но и теснейшим образом переплетены с самой правдивой и точной информацией. Как их разделить — огромный вопрос. Причем все это в полной мере касается мира секса и порнографии. Что из материалов того или иного сайта является подлинными съемками, что представляет собой лишь театрализованное представление — разобрать не так легко.

— Снафф-видео…

— Да-да, как я уже сказал, принято считать, что подобные съемки — с настоящими убийствами и изнасилованиями — это всего лишь очередная необоснованная сенсация. Но, как бы это сказать… дыма без огня не бывает…

Вольф явно колебался, стоит ли продолжать этот разговор. Обращаясь к профессору, он тщательно подбирал каждое слово — не то чтобы не шокировать пожилого человека, не то чтобы просто не сболтнуть лишнего.

— Так вот, все эти мифы и, главное, вся поднятая вокруг них шумиха… они лишь создают некую возможность… может быть, даже необходимые условия… Надеюсь, профессор, вы понимаете, что я имею в виду.

— Кажется, догадываюсь. Но потрудитесь объясниться.

— Ну что ж, давайте начистоту. Итак, принято считать, что снафф-видео не существует, что все эти ужасы лишь выдумка желтой прессы. Но стоит только ФБР или Интерполу заявить, что, мол, снафф-видео всего лишь очередной современный миф, как находятся желающие оспорить этот вердикт и, более того, доказать обратное. Интернет для таких «несогласных» — самая благоприятная среда. Он как нельзя лучше подходит для того, чтобы сделать что-нибудь из чего-нибудь другого. Стоит вам заявить, что чего-то не бывает, как кто-нибудь другой — может быть, на другом конце света — немедленно загорается желанием доказать вам и всему миру, что это не так. Может быть, реальной порнографии с убийством одного из партнеров действительно не существует, но в то же время… в один прекрасный день вы открываете утреннюю газету, и что вы видите: где-то в Восточной Европе подростки засняли на телефон, как они всей компанией забивают бомжа до смерти. Делают они это просто так, для того чтобы развлечься, а заодно и прославиться, выложив видео в Интернет. Затем вы включаете телевизор, и в очередном выпуске новостей вам сообщают, что где-то в Калифорнии несколько парней затащили голосовавшую на обочине девушку в свою машину, надругались над ней всеми мыслимыми и немыслимыми способами, а затем убили и выкинули труп где-нибудь в укромном месте. Ну а потом… я думаю, вы уже уловили, к чему я клоню. Какой-нибудь террорист берет ни в чем не повинного человека в заложники и отрезает ему голову прямо перед камерой. Все это тотчас же выкладывается в Интернете. Разумеется, ЦРУ и спецслужбы других стран вместе с армейскими подразделениями находят этого мерзавца и расправляются с ним, вот только… почему-то все это лишь подталкивает очередного садиста или безумца к новым «подвигам».

— К чему вы клоните?

— Я хочу сказать, что если вашу очаровательную Дженнифер действительно похитили ради каких-то необычных развлечений и к тому же решили выложить съемки с ее участием в Интернете, то можно попробовать поискать ее. Только учтите, что все описанное мною с равным успехом может происходить как в соседнем доме, так и на другом конце света. Для интернет-трансляции расстояние не помеха.

— Как вы собираетесь ее искать? — спросил Адриан.

— Очень просто, — со смехом ответил ему Марк Вольф. — Буду сидеть дома в кресле и нажимать кнопочки на клавиатуре. Другое дело, что вы никогда в жизни не найдете те сайты, которые мне хорошо знакомы. Только учтите: скорее всего, на это дело понадобятся деньги.

— Деньги? На что?

— Просмотр материалов с этих сайтов практически всегда нужно оплачивать. Неужели вы думаете, что люди издеваются друг над другом просто так, только ради собственного удовольствия? Нет, конечно, кое-кто из них действительно получает от этого определенное удовлетворение, но бо́льшую часть интересуют в первую очередь деньги. Организовано это так: чтобы войти на сайт, нужно перечислить определенную сумму на указанный банковский счет…

— Я все оплачу.

Вольф опять криво усмехнулся и уточнил:

— Такие развлечения обычно стоят недешево…

Адриан задумался, но, услышав ободряющие слова Брайана, решительным движением вынул из кармана бумажник. Вытащив из него кредитную карточку, он протянул ее Вольфу.

— Неужели и пароль скажете? — поинтересовался маньяк.

Адриан пожал плечами и, понимая, что останавливаться на полдороги нет смысла, сказал:

— Набираете в одно слово: «профпсих». Все просто — это сокращение от «профессор психологии». Да, и не забывайте вести отчет о своих тратах. Зашли на сайт, заплатили — сделали нужную запись. Я же, со своей стороны, буду проверять состояние счета через сайт банка. Предупреждаю: один нецелевой платеж — и я иду в полицию.

Вольф кивнул, но даже это движение получилось у него каким-то фальшивым. Адриану, впрочем, не было до этого никакого дела. «Чует мое сердце, мне осталось так немного, что я могу себе позволить роскошь не заботиться о состоянии своего банковского счета», — подумал он. Почему-то, прочитав эту мысль старшего брата, Брайан украдкой фыркнул, словно это было смешно.

— Вам следует поторопиться. Я не знаю, сколько у нас времени. Точнее, не у нас, а у нее.

Пожав плечами, Вольф заметил:

— Ну, если она оказалась в роли чьей-то игрушки и этот человек захочет ею с кем-нибудь поделиться…

— Не «этот человек», а «эти люди», — напомнил собеседнику Адриан. — Он и она.

— Да-да, конечно. Двое. Значит, искать их, наверное, будет даже легче. В любом случае, если они захотят похвастаться своим приобретением, нам это только на руку. Я имею в виду, что для наших поисков будет лучше, если ее захотят показать кому-то, причем не «живьем», а в Интернете.

С этими словами Вольф вновь рассмеялся. Его смех, казалось, мог пробивать стены, как мощное оружие с близкого расстояния. Порой он срывался в какое-то циничное хихиканье, отчего возникало ощущение, что этот человек знает разгадку какой-то тайны, непостижимой для других, нормальных людей.

— Я бы сказал, что эта затея совершенно безнадежна, — все так же ухмыляясь, заметил Вольф. — Но все же, профессор, на вашей стороне есть одно занятное обстоятельство, которое вселяет в меня некоторую надежду на успех.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что такой уж он — современный мир. В нем ничего не утаить. Никаких тайн и секретов в нашей жизни уже не осталось. Более того, никто по этому поводу уже давно не переживает. Наоборот, каждый только и мечтает о том, чтобы его жизнь вывернули наизнанку и показали по телевизору. «Минута славы», «Стань звездой», всякие реалити-шоу… Ощущение такое, что главной целью людей стало выставить свою жизнь на всеобщее обозрение. Помните: «Каждый имеет право на пятнадцать минут славы».

«Уорхол, — подумал Адриан. — Дожили: сексуальный маньяк цитирует мне Энди Уорхола».

— Вот только… есть в этом деле одна загвоздка.

«Или это не Уорхол, а Маршалл Мак-Люэн? — Адриан вдруг осознал, что не может вспомнить автора хорошо известной ему цитаты. — Неужели Вуди Аллен?» В общем, ему пришлось взять себя в руки, чтобы вновь сосредоточиться на разговоре с Вольфом.

— Какая еще загвоздка?

— Даже если мы сумеем разыскать ее в Интернете, даже если поймем, откуда ведется трансляция, — это еще не значит, что вам удастся ее спасти. Поймите, если все произошло так, как вы описываете, то, смею вас заверить, похитившие девчонку люди тоже не дураки. Они догадываются, что ребенка из благополучной семьи будут искать, и, как только они поймут, что кольцо поисков сужается вокруг них, статус Дженнифер в их сознании резко изменится. Скажем так, из первосортного товара она превратится в отработавшую свое сломанную вещь, которая только мешается в доме. А что делают со сломанными вещами?

Адриан судорожно вдохнул и переспросил:

— В каком смысле — что делают?

Марк Вольф продолжал говорить, но Адриан Томас заметил, что его голос слегка дрогнул. По всей видимости, даже маньяку-рецидивисту становилось не по себе по мере того, как он осознавал, что́ может произойти с Дженнифер, надоевшей похитителям или ставшей для них опасной. Сам пожилой профессор изо всех сил старался держать себя в руках и не выдавать волнения. Он делал вид, будто просто внимательно слушает собеседника.

— Ну, профессор, не знаю, как вы, — медленно произнес Марк Вольф, — но, когда у меня в холодильнике что-то ломается, я просто выбрасываю его на помойку.

Глава 31

Дженнифер сидела на кровати, зажмурив глаза, скрытые под маской, и пытаясь восстановить в памяти, как выглядела комната, в которой она жила у себя дома. Она старалась воспроизвести облик всех находившихся там вещей — всего, что только могла вспомнить, с точностью художника воссоздавая мысленно каждую деталь обстановки, все цвета и формы. Игрушки. Картины. Книги. Подушки. Постеры. Стол стоял именно так, вспоминала Дженнифер. Покрывало на ее кровати было сшито из лоскутов красного, синего, зеленого и фиолетового цвета. На комоде стояла фотография десять на пятнадцать, запечатлевшая, как Дженнифер отбивает мяч головой во время молодежного футбольного матча. Ей потребовалось немало времени, чтобы собрать целостную картину из разрозненных частей: она боялась упустить из виду любую мелочь. Девушка получала наслаждение от каждого нового воспоминания — будь то сюжет и герои книжки, прочитанной ею в детстве, или то Рождество, когда она получила в подарок свои первые серьги. Ее прошлое постепенно вырисовывалось, словно картина на холсте, в очередной раз напоминая о том, что Номером Четыре она стала лишь несколько дней назад, но до этого в течение многих лет ее звали Дженнифер.

Она находилась в состоянии напряженной внутренней борьбы.

Несмотря на то что Дженнифер удалось-таки на какое-то мгновение украдкой подсмотреть, как выглядит место ее заточения, повязка на глазах существенно ограничивала ее внутренний мир. Иногда, когда она пробуждалась от своей полудремы, ей требовалось большое усилие, чтобы припомнить хотя бы что-то из своего прошлого. Все, что она ощущала, все звуки и запахи — все то, что происходило здесь, в темнице, и, как она знала, снималось на видеокамеру, — все это вносило сумятицу в ее самосознание. Порой ей казалось, что еще вчера не было никакой Дженнифер и никакой Дженнифер не будет завтра. Дженнифер существовала лишь в данную конкретную секунду. Она понимала, что должна изо всех сил бороться за жизнь, вот только с кем или с чем велась эта борьба — этого она понять не могла. Пленнице казалось, что лучше уж быть матросом, брошенным на произвол судьбы посреди бушующего зимнего моря. По крайней мере, тогда она знала бы, что ей нужно сопротивляться волнам и ветру и что, если она не удержится на плаву, непременно погибнет.

Внутренне девушка тряслась в истерике. Внешне она старалась сохранять спокойствие.

Дженнифер твердила себе: «Мне только шестнадцать. Я школьница». Она понимала, что еще слишком мало знает о мире. Она никогда не была в экзотических странах, не видела никаких удивительных мест. Она не была ни солдатом, ни разведчиком, ни преступником — никем из тех людей, чей опыт позволял бы понять природу тюрьмы, в которой она оказалась. Однако, как ни странно, сознание этого не угнетало ее. «Я кое-что знаю о жизни, — думала она. — И я не сдамся без боя». И хотя она прекрасно понимала, что лжет себе, ей было все равно. Дженнифер знала, что главное сейчас — максимально использовать то немногое, что ей известно.

А для этого, в свою очередь, требовалось мысленно восстановить во всех подробностях жизнь, которую она вела до того дня, когда рядом с нею притормозил фургон и из него выскочил неизвестный мужчина. Девушка вспоминала как хорошие моменты, так и плохие. Все было одинаково ценно, полагала она. Злость по отношению к матери, презрение к мужчине, который претендовал на роль отчима, — даже эти воспоминания укрепляли ее решительность.

«Рядом с комодом стоит черный металлический торшер с красным абажуром. Ковер — цветное покрывало, лежащее поверх старого, выцветшего, покрытого пятнами коврового покрытия. Самое заметное пятно — это когда я пролила томатный суп, который, на самом деле, нельзя было приносить из кухни, но я принесла. Как она орала! Тогда она назвала меня безответственной. И справедливо. Но я все равно стала спорить с ней. Как часто мы спорили? Раз в день? Нет, чаще. Когда я вернусь домой, она крепко меня обнимет и расскажет о том, как горько плакала, когда я исчезла, и от этого мне будет приятно. Мне не хватает ее. Я не думала, что когда-нибудь смогу произнести эти слова. У нее уже есть седые волосы — несколько прядок, которые она забывает подкрашивать, и я не знаю, стоит ли говорить ей об этом. Она может быть красивой. И она должна быть красивой. А я когда-нибудь стану привлекательной? Может быть, сейчас она плачет. Возможно, рядом с нею Скотт. Я все равно ненавижу его. Папа уже давно бы отыскал меня, жаль, что это невозможно. А Скотт — ищет ли он? И вообще, ищет ли меня кто-нибудь? Папа ищет меня, но он мертв. Это ужасно. Я лишилась самого дорогого, что было в моей жизни. Рак. Жаль, что я не могу наслать рак на мужчину и женщину, которые меня украли. Мистер Бурая Шерстка знает. Он всегда спал со мной рядом в постели. Он помнит, как выглядит моя комната. Но как же нам выбраться отсюда?»

Дженнифер знала, что камера фиксирует все, что она делает. Она понимала, что мужчина и женщина (Дженнифер не была уверена, кого из них двоих она боится больше) могут наблюдать за ней. Тем не менее она потихоньку — так, словно бы, стараясь не шуметь, она сумеет избежать внимания, — начала проводить кончиками пальцев по цепи, начиная от шеи и дальше двигаясь по направлению к петле в стене, куда эта цепь крепилась.

Первое звено. Второе. Звенья были гладкими на ощупь. Дженнифер представила, как должна выглядеть цепь. Серебристая, блестящая; купили ее, похоже, в зоомагазине. Звенья были не такими толстыми, как для питбуля или добермана. Но для нее — в самый раз. Девушка потрогала петлю, вкрученную в стену. Гипсокартон — догадалась она. Однажды, когда она ссорилась с матерью — Дженнифер вернулась домой позже своего «комендантского часа», — она со злости запустила пресс-папье в стену. Раздался гулкий удар, и пресс-папье упало на пол, оставив широкую дыру в стене. Матери пришлось потом вызвать мастера, чтобы тот заделал пролом. Гипсокартон не отличается особой прочностью. Может быть, она могла бы вырвать этот крюк? Дженнифер почувствовала, как ее губы беззвучно пошевелились, когда она мысленно задала себе этот вопрос. «Мужчине следовало бы учесть это обстоятельство, — подумала она. — Сила, с которой я бросила тогда пресс-папье, была совсем даже не девчачья, — напомнила себе Дженнифер. — В детстве папа учил меня метать мяч. Он любил бейсбол. Он подарил мне бейсболку с эмблемой „Ред Сокс“. И он научил меня правильным броскам. Отклонись назад как можно сильнее. Рука согнута в локте. Плечо не шевелится. Удар по мячу. Фастбол. Номер 95 на черном фоне».

Дженнифер едва заметно улыбнулась, но вовремя одернула себя, чтобы улыбку не зафиксировала камера.

«Возможно, я могу стать маленьким питбулем», — подумала она.

Дженнифер ощупала кожаный ошейник вокруг шеи. «И его, скорее всего, купили в том же зоомагазине».

Она представила себе разговор, происходивший при покупке:

— Для собаки какой породы вам нужна цепь, мэм?

Мысленному взору Дженнифер предстал продавец у прилавка. «А вы и не знаете, — думала она, — вы даже не представляете, какой собакой я могу быть. И как я могу укусить».

Она принялась скрести ногтем ошейник. По всем ощущениям, сделан он был из дешевого материала. Девушка обнаружила на ошейнике маленький замок — наподобие того, каким закрываются чемоданы. Здесь же он был нужен, чтобы ремешок плотно облегал шею и не болтался. Дженнифер надавила ногтем чуть сильнее, так чтобы потом можно было вновь найти то место, которое она уже прощупала. А вдруг, подумала пленница, она сможет протереть его насквозь так, чтобы он распался на кусочки?

Она убеждала себя в том, что непременно должны существовать способы вырваться на свободу. Она пыталась разработать порядок действий. Во-первых, нужно как-то обрести свободу движений. Во-вторых, выйти из комнаты через дверь. «Кстати, закрыта ли та на замок?» Затем — выбраться из подвала, где ее держат в заточении, подняться по лестнице. «С какой стороны может находиться лестница? Она должна быть где-то рядом с выходом». Потом нужно найти дверь, ведущую из дому на улицу. И тогда — бежать. Не важно, в каком направлении. «Главное — прочь. Это уже будет несложно, — подумала Дженнифер. — Если только я смогу выбраться наружу, туда, где дальше уже можно бежать, — меня никто не догонит. Бегаю я быстро. В любых спортивных соревнованиях я всегда бегала быстрее всех. Школьный тренер хотел, чтобы я участвовала в забеге, но я отказалась. Хотя я, конечно, могла бы сделать всех этих девчонок, да и большинство мальчишек. Все, что мне нужно, — это чтобы обстоятельства сложились в мою пользу».

Дженнифер убрала руки с ошейника и принялась поглаживать своего медвежонка. «Потихоньку, шаг за шагом. Мы это сделаем. Я обещаю», — шептала она Мистеру Бурой Шерстке. Услышав, что ее голос отдается эхом в помещении, она удивилась тому, как громко, оказывается, произнесла эти слова. На мгновение ей даже почудилось, что она буквально выкрикнула их. Затем Дженнифер сообразила, что говорила шепотом. Гулкое эхо еще звенело у нее в ушах, когда вдруг сознание девушки уловило совсем иной звук. Кто-то подошел к двери. Дженнифер вздрогнула и наклонила голову в ту сторону, откуда послышался шум.

Она закусила губу. Не слышно было, чтобы кто-нибудь вставил ключ в замок. Не слышно было, чтобы кто-нибудь отодвинул щеколду. Она попыталась припомнить все прошлые разы, когда открывалась дверь. Был ли тогда какой-то особенный звук? Нет, девушка была абсолютно уверена, что каждый раз слышала, лишь как поворачивается дверная ручка. О чем это могло говорить?

Дженнифер не успела ответить себе на этот вопрос, ибо не прошло и доли секунды, как в помещении прозвучал мужской голос:

— Встань. Сними нижнее белье.

* * *

Майкл и Линда понимали, что «Часть четвертая» посвящена не только сексу, но также обладанию и власти. Сексуальный компонент тем не менее был решающим: он являлся тем стержнем, на котором держался успех всего шоу, — так полагали они. Майкл провел часы, изучая буквально каждый кадр «Хостела» — этот сериал, считал он, деградировал до уровня подросткового ужастика, где кровь текла рекой. Но там, где слишком много крови, уже пропадает всякое напряжение. В свою очередь, у Линды подобные фильмы вызывали омерзение, зато она читала и перечитывала каждую попадавшуюся ей на глаза книжку о Патти Херст и Симбионистской армии освобождения. Линду восхищало то, как богатую наследницу Херст, используя методы психологического воздействия, превратили в революционерку по имени Таня. Конечно, им с Майклом не было никакой нужды в том, чтобы Номер Четыре тупо взяла в руки автомат с пустой обоймой и участвовала бы в плохо спланированном ограблении банка или в акциях из разряда «накорми бедноту». Но что более всего поражало Линду — это то, что Херст была вынуждена отказаться от своей идентичности. Изоляция. Чувство постоянной угрозы. Физическое насилие. Сексуальное давление. Каждый из этих компонентов словно бы по кусочку отламывал от Патти Херст частицы ее прежней личности, до тех пор пока она не стала «чистым листом», на котором можно было «написать» все, что угодно, чем и воспользовались ее похитители. Линда пришла к выводу, что те же самые элементы можно было использовать и в их с Майклом шоу. Она предполагала, что идея, приводившая в восхищение ее, Линду, должна точно таким же образом воздействовать и на всех остальных людей в мире. В отличие от Майкла, который несколько отчужденно относился и к самому́ шоу, и к тем, кто готов был платить за круглосуточный доступ к прямой трансляции с участием Номера Четыре, Линда ощущала, что ей в какой-то мере были присущи те же страстные увлечения, что и их клиентам.

Естественно, что чем больше Линда подчинялась своим чувственным порывам, тем более жестокой она становилась. Ей одновременно хотелось и обладать Номером Четыре, и причинять ей боль. Временами, когда Майкл крепко спал, она потихоньку вылезала из постели и, накинув одеяло на голое тело, садилась перед мониторами и наблюдала. Ее сердцебиение учащалось точно так же, как и у многочисленных анонимных подписчиков, которые вместе с нею смотрели на Номер Четыре. Это была интимная близость совершенно особого плана. Линда испытывала сильнейшее возбуждение, подобного которому не могли доставить ей занятия любовью с Майклом. В этот момент ее дыхание становилось прерывистым. Она едва сдерживала желание удовлетворить себя с помощью рук и, сопротивляясь ему, приходила в еще большее возбуждение.

Отказываясь от самоудовлетворения, Линда отдавалась Майклу с еще большей страстностью, нежели прежде. Она знала, что крайнее самозабвение, с которым она предается любовным утехам, должно удивлять Майкла, но он не считал нужным отпускать какие-либо комментарии по этому поводу и молча доставлял ей удовольствие.

Именно Линда придумала «Часы Девственности».

Это было небольшое усовершенствование их сайта. На транслируемом изображении появлялся счетчик. Пользователей просили делать ставки относительно того, когда же именно замаскированные тюремщики Номера Четыре лишат ее девственности. Это было немного похоже на развлечение, практикуемое среди сотрудников многих организаций и фирм, — заключать пари относительно исхода спортивных игр, и разница состояла лишь в том, что делать ставки предлагалось не на победу в футбольном матче или баскетбольной игре. Ставить предлагалось на изнасилование.

Реальной возможности предугадать, когда это произойдет, у пользователей не было. Но такое нововведение привлекало зрителей, дав им повод к общению друг с другом.

Когда создатели сайта впервые объявили об этих «часах» и сообщили, каким образом можно делать ставки онлайн, количество входящих сообщений в ящике электронной почты резко возросло.

«Много же людей любят лотерею, — подумала Линда. — Главное — это постоянно подогревать интерес клиентов, слегка поддразнивая их».

Как уже повелось, на протяжении всей «Части четвертой» первостепенное значение имела некоторая недосказанность, которая периодически перемежалась конкретными действиями. Линда четко придерживалась той идеи, что, с одной стороны, зрителям нельзя позволить заскучать, а с другой — не стоит перебарщивать с острыми ощущениями. Все было нацелено на то, чтобы сделать пользователей сайта своего рода участниками происходящего, так чтобы они не только распаляли в себе вожделение, но еще и напряженно следили бы за всеми крутыми поворотами сюжета, словно история о пленении Номера Четыре — это мыльная опера, события которой одновременно и реальны, и вымышлены.

Запуск «Часов Девственности» привел к некоторым изменениям во внешнем облике веб-страницы: они появились в углу напротив основного таймера, фиксирующего общую продолжительность трансляции «Части четвертой»; выделенные красным цветом, они методично отсчитывали время нахождения Номера Четыре во власти Линды и Майкла.

— Отлично! — произнес Майкл низким хриплым голосом.

Номер Четыре стояла у края кровати, выпрямившись, словно солдат по стойке «смирно», и лишь руки ее инстинктивно старались прикрыть наготу тела, как в тот раз, когда она мылась.

Майкл понимал, что движения рук девушки непроизвольны. Он сознавал также и то, что эта ее застенчивость подействует возбуждающе на большинство зрителей. Ведь они привыкли к тому, что в порноиндустрии все только и делают, что раздеваются догола при первой возможности, так что нежелание со стороны Номера Четыре показать то, что они так жаждали видеть, придавало происходящему особую пикантность.

— Руки по швам, Номер Четыре! — холодно скомандовал Майкл.

Он видел, что ее била дрожь. Майкл сделал шаг влево, чтобы быть уверенным, что он не загораживал собой камеру, и подошел ближе к Номеру Четыре. Ему хотелось, чтобы пленница ощутила его присутствие рядом, чтобы почувствовала его дыхание на своей щеке. Он доверил Линде управлять наведением камеры. Она, конечно, разбиралась в технике съемки гораздо хуже, чем он, однако сменить ракурс ей было вполне по силам.

«Поласкай ее камерой», — подумал Майкл. Он хотел, чтобы Линда получила это его мысленное сообщение, и представил, что его телепатическое послание возымело эффект. Когда речь шла о подобных вещах, они с Линдой умели понять друг друга на интуитивном уровне, так, словно сознание каждого было настроено на одну и ту же волну.

— Смотри прямо перед собой!

Номер Четыре выполняла все беспрекословно, кусая при этом губы. Майкл очень надеялся, что Линда снимет это крупным планом.

— У нас появились к тебе новые вопросы, Номер Четыре, — начал он. Он не увидел, чтобы Номер Четыре кивнула в знак согласия, однако голова ее немного склонилась в его сторону. — Расскажи нам, Номер Четыре, как, но твоим представлениям, это должно было произойти в первый раз?

Как Майкл и предполагал, вопрос застал пленницу врасплох.

Она слегка приоткрыла рот, так, будто хотела что-то сказать, но слова никак не могли слететь с ее губ.

Майкл предложил ей подсказку:

— Думала ли ты, что будешь влюблена? Что это случится в романтической обстановке? При свете луны, на пляже, теплой ночью? Или же возле потрескивающего поленьями камина, в уютном загородном домике и за окном будет бушевать зимнее ненастье?

Он улыбнулся. Все эти образы были придуманы Линдой.

— Или же это должно было быть банальное совокупление на заднем сиденье машины? Или на вечеринке, где вокруг полно таких же подростков и где ты отдалась бы, просто повинуясь чьей-то настойчивости, к тому же выпив лишнего или даже приняв какой-нибудь наркотик?

Номер Четыре молчала.

— Поведай нам, Номер Четыре! Мы очень хотим знать, что ты об этом думала.

— Вообще-то я никогда, я не то что… — неуверенно начала она.

— Ну конечно же, ты думала об этом, и не вздумай отпираться! — прорычал Майкл. Он постарался, чтобы голос его прозвучал как можно более угрожающе. — Все думают об этом, ты не исключение. Вот только реальность никогда не совпадает с мечтой. Но мы тем не менее хотим знать, как это выглядело в твоих мечтах.

Он смотрел на нее, застывшую, словно изваяние из камня.

— Я думала, что полюблю кого-нибудь, — медленно ответила девушка.

— Вот и расскажи нам, Номер Четыре. Расскажи, что ты думаешь о любви.

Дженнифер некоторое время молчала.

Она внушала себе: «Та, что стоит раздетая на глазах у всего мира, — это вовсе не Дженнифер. Ее зовут Номер Четыре. Я даже не знаю, кто она такая. Это совершенно другой человек. А я по-прежнему остаюсь собой. А говорит за меня кто-то другой».

Затем она решила мысленно: «Дай ему то, что он хочет».

И принялась лгать:

— В школе со мной вместе учился один мальчик, его звали…

Майкл тут же подскочил к Дженнифер в упор и схватил ее за подбородок. Хватка его была мощной и безжалостной. Девушка сделала резкий вдох и замерла. Она почувствовала, как что-то с огромной силой сдавило ей челюсть. Ее напугала не столько боль, сколько внезапность, с которой мужчина набросился на нее. Но по мере того как он все сильнее сдавливал ее кожу, ощутимее становилась и боль. Разноцветные фигуры поплыли у нее перед глазами, словно в калейдоскопе, — красные, белые и под конец черные, когда боль становилась уже нестерпимой.

— Нет! Никаких имен, Номер Четыре. Никаких упоминаний местности. Никаких подробностей, услышав которые, как ты предполагаешь, кто-то мог бы начать искать тебя. Я не буду больше повторять это. В следующий раз я сделаю тебе по-настоящему больно.

Дженнифер ощущала его силу. Казалось, будто над ней нависла черная грозовая туча.

Она кивнула в знак согласия. Она чувствовала, как рука, схватившая ее за подбородок, стала постепенно ослаблять хватку, и одновременно к девушке возвращались все нормальные ощущения. Боль утихла, и Дженнифер вновь осознала, что стоит перед камерой совершенно голая.

— Продолжай, Номер Четыре. Но будь внимательна!

Дженнифер чувствовала, что мужчина отошел от нее не далее чем на фут с небольшим. Он продолжал нависать над ней. Ей не хотелось, чтобы ее опять стали бить. Поэтому она продолжила рассказывать свою выдуманную историю:

— Он был высокого роста, худой. У него была чуть глуповатая улыбка, и мне это нравилось. Он любил боевики и был одним из лучших учеников по литературе. Я подозреваю, что он писал стихи. Зимой он носил смешную шапку с ушами — она делала его похожим на слоненка, только без хобота…

Мужчина издал короткий смешок.

— Отлично, — сказал он. — И о чем же ты мечтала?

— Я думала, что если бы он предложил мне встречаться, то я позволила бы ему поцеловать себя уже во время первого свидания.

— Так. И что было бы дальше?

— И если бы он пригласил меня опять, то мы опять стали бы целоваться и, возможно, я разрешила бы ему потрогать мою грудь.

Она услышала, как мужчина подкрадывается все ближе. Он говорил тихим, переходящим в шепот голосом, казалось, его гнев улетучился и вместо него возникло нечто, касающееся лишь их двоих.

— Да, да, Номер Четыре, продолжай, расскажи мне, что произошло бы на третьем свидании?

Дженнифер пристально вглядывалась куда-то в темную даль. Она знала, что смотрит прямо в объектив камеры. Она подозревала, что, когда произнесла слово «грудь», камера сфокусировалась именно на этой части ее тела. «Только не на моей, — напомнила она себе, — а на груди Номера Четыре».

Дженнифер зажмурила глаза, скрытые под тряпичной повязкой, стараясь нарисовать воображаемый портрет никогда не существовавшего в реальности мальчика.

Никто никогда не предлагал ей встречаться. И за исключением того раза, когда, будучи двенадцати лет от роду, она играла в «бутылочку» на каком-то празднике, никто никогда не хотел поцеловать ее. По крайней мере, она не знала, чтобы кто-нибудь этого хотел. Порой Дженнифер даже была склонна думать, что недостаточно привлекательна. И уж точно ей никогда не приходило в голову, что причина могла заключаться в обратном: она была слишком привлекательной, слишком непохожей на всех остальных и настолько независимой, что это отпугивало потенциальных поклонников, и одноклассники предпочитали решать более легкие задачи.

Дженнифер продолжила сочинять. Она пыталась придумать, откуда бы ей позаимствовать какой-нибудь легко запоминающийся романтический сюжет. Собственные фантазии, посещавшие ее перед сном. Книги. Фильмы.

— Если бы он опять пригласил меня встретиться и мне удалось бы провернуть все должным образом… найти тихое уединенное местечко… думаю, мы могли бы… — она сделала паузу, — пойти до конца.

— Продолжай, Номер Четыре.

— Мне хотелось, чтобы это была комната. Спальня с нормальной кроватью. Не кушетка, не сиденье машины и не какой-нибудь подвал. Чтобы все происходило медленно. Это должно было быть так, словно я преподнесла ему подарок. Я хотела, чтобы это было что-то особенное. И чтобы он не сбежал сразу же после этого. И чтобы мы ничего не боялись.

Мужчина придвинулся к ней еще ближе. Она ощущала его присутствие всего в паре дюймов от себя. И когда его пальцы коснулись ее руки, она чуть не вскрикнула. Она вся напряглась от охватившего ее страха.

— Но все будет совсем не так, как ты себе представляла. По крайней мере, в этот раз все произойдет иначе. Не правда ли, Номер Четыре? Ведь здесь нет того мальчика из твоей школы, не так ли? И как ты думаешь, он вообще когда-нибудь узнает, какого удовольствия лишается?

Дженнифер ничего не говорила в ответ. Она чувствовала, как пальцы мужчины скользят по ее коже. Они плавно очерчивали силуэт ее тела, словно стремясь привлечь чье-то внимание к каждому изгибу, к каждой его части. Плечи. Дальше вниз по спине. Вдоль ягодиц. Затем вокруг талии, задержавшись на мгновение на животе. Теперь ниже. Она вздрогнула. Она понимала, что, если бы это делал тот, в кого она была бы влюблена, это возбуждало бы. Но прикосновения чужого, жестокого человека рождали в ней такое чувство, будто она погружалась в непроглядную тьму. Девушка содрогнулась, с трудом сдержав в себе желание отпрянуть назад.

— Так, может быть, нам стоит покончить с этим прямо сейчас, Номер Четыре?

— Я не знаю…

— Может быть, нам стоит покончить с этим прямо сейчас, Номер Четыре?

Мужчина повторил свой вопрос слово в слово.

Дженнифер не понимала, как лучше ответить. Будет ли «да» расценено как предложение овладеть ею прямо сейчас? Наброситься и изнасиловать? А если сказать «нет» — может ли это быть воспринято как сопротивление? В любом случае тот и другой ответ вполне могли привести к одному результату.

Она сделала глубокий вдох и задержала дыхание, так, словно это могло помочь ей выбрать правильный ответ, если, конечно, он вообще существовал.

Дженнифер передернула плечами. «И что будет потом? Буду ли я тогда им нужна?»

— Отвечай на вопрос, Номер Четыре!

Она вздохнула.

— Нет, — сказала она.

В ответ вновь послышался шепот:

— Но ведь ты только что говорила, что хотела чего-то особенного?

Она кивнула. Мужчина продолжил говорить тихим, исполненным отнюдь не любви, а, напротив, сдержанной злости голосом:

— Это и будет нечто особенное. Только особенное в несколько ином смысле, чем ты полагала.

Он засмеялся. Затем Дженнифер почувствовала, как он отошел назад.

— Скоро, — сказал мужчина. — Задумайся об этом. Очень скоро. Это может случиться в любую минуту. И это будет жестоко, Номер Четыре. Это не будет похоже ни на что, о чем ты когда-либо могла помыслить.

Дженнифер услышала, как мужчина прошел по комнате.

Через секунду раздался другой звук — хлопнула дверь.

Дженнифер оставалась на месте, не решаясь одеться. Ей показалось, что она простояла так, не двигаясь, несколько минут. Затем, когда тишина уже стала давить ей на уши, она выдохнула и пошарила вокруг в поисках своего нижнего белья. Найдя трусы и лифчик, она натянула их на себя и вернулась на кровать.

Пот ручьями лился с нее — не от жары, а от ощущения страшной опасности. Она нашла своего медвежонка и принялась шептать ему на ухо:

— Это все происходит не с нами, Мистер Бурая Шерстка. Это происходит с кем-то другим. Дженнифер — твой друг, как и прежде. С Дженнифер ничего не случилось.

Ей хотелось бы по-настоящему верить в то, о чем она только что говорила своему игрушечному другу. Она понимала, что балансирует на грани, поочередно отклоняясь то в одну, то в другую сторону, словно идя по канату и рискуя в любую секунду упасть вниз, в пропасть, то есть утратить целостность собственной личности.

Она не была уверена в том, что ей было под силу сохранить равновесие.

Дженнифер казалось, будто комната, в которой она находится, начала вращаться.

У нее кружилась голова, все тело горело, казалось, везде, где ее трогали руки мужчины, остались шрамы и красные, словно от ожогов, полосы.

Она сильнее прижала Мистера Бурую Шерстку к себе.

«Борись, Дженнифер, отвоевывай то, что сможешь! Остальное не важно».

Она кивнула, словно соглашаясь сама с собой.

Затем девушка настойчиво, словно пытаясь донести эту мысль до глубины собственного сознания, сказала себе: «Что бы ни случилось, это ничего не значит, ничего не значит, ничего не значит. Важно только одно — остаться живой».

Глава 32

Все выходные Адриан Томас провел дома, не выходя на улицу. Его никто не запирал, никакие замки и засовы не преграждали ему путь. В четырех стенах его удерживала лишь болезнь, прогрессирующая день ото дня. Профессор практически ничего не ел и почти не спал, а если и забывался на какое-то время, его начинали терзать странные, тяжкие сновидения, и просыпался он еще более уставшим и больным. Бо́льшую часть времени он беспорядочно ходил из комнаты в комнату, останавливаясь лишь затем, чтобы поговорить с Касси, которая упорно не отвечала на его вопросы и вообще не показывалась ему на глаза, или чтобы в который раз попросить судьбу о свидании с Томми, о возможности хотя бы однажды еще обнять сына. В какой-то момент Адриан поймал себя на том, что уже несколько часов кряду мысленно повторяет одну и ту же фразу: «Еще один раз еще один раз еще один раз еще один раз…» Несмотря на все его мольбы, Томми по-прежнему молчал и явно не торопился показаться отцу на глаза.

Случайно посмотрев на себя в зеркало, Адриан подумал, что видит не свое отражение, а привидение. Чего стоил только наряд: старые линялые джинсы и верх от пижамы. Ощущение было такое, будто его отвлекли в тот момент, когда он не то одевался, не то раздевался, и он теперь сам не знал, чего ему больше хочется: лечь спать или заняться какими-то домашними делами. Его волосы слиплись и блестели от пота, подбородок покрылся седой щетиной. Впрочем, внешние проявления болезненного состояния пугали Адриана меньше всего. Гораздо больше его волновало собственное внутреннее состояние: он чувствовал, как внутри его борются две силы, на стороне каждой из которых выступает какая-то часть его личности, его внутренней сущности. Один из этих «полуадрианов» настаивал на том, что пора все бросить и не терзать себя больше безнадежным сопротивлением. «Хватит мучиться, — взывал он. — Не пытайся сохранить в памяти ни то, что знал раньше, ни то, что происходит с тобою сейчас. Забудься. Погрузись в тихую бездну беспамятства». Другая часть разума профессора Томаса была категорически не согласна с подобным отношением к жизни и к болезни. Эта составляющая его личности отстаивала совершенно иную точку зрения: она была убеждена, что нужно как можно дольше держать разум в тонусе, по возможности контролировать свои мысли и до последнего тренировать память, при необходимости избавляясь от лишнего груза, но старательно сохраняя главное в ее упорядоченных ячейках. Было похоже, что именно эта, здравомыслящая, часть его сознания отвечала и за поддержание жизнедеятельности единого для двух «полуличностей» физического тела. Именно этот упрямый Адриан-логик время от времени напоминал себе и своему оппоненту о том, что нужно что-то поесть, сходить в туалет, почистить зубы, принять душ и побриться. К сожалению, выполнение этих обычных для любого нормального человека действий теперь требовало от Адриана больших усилий — не столько физических, сколько интеллектуальных: было очень трудно вовремя напомнить себе о необходимости сделать очередной шаг.

Он с удовольствием переложил бы ответственность за выполнение этих дежурных и вместе с тем обязательных действий на жену. Касси частенько брала на себя функции его секретаря и не забывала вовремя напоминать мужу о назначенных встречах, о намеченных делах и поездках. Кроме того, у нее была потрясающая память на имена и лица: она помнила, как звали каждого из случайных знакомых, с которыми они встречались на всякого рода университетских банкетах, коктейлях и просто в дружеских компаниях. Кассандра всегда помнила дату каждой такой встречи, место, погоду, стоявшую в тот день, и, главное, темы, затронутые в разговоре при знакомстве. Она словно вела в своей памяти некий дневник, причем делала это с аккуратностью опытной стенографистки. Адриана всегда потрясала ее способность аккумулировать и сортировать всю ту информацию, на которую в его памяти попросту не хватало места. Ему приходилось запоминать и анализировать результаты бесчисленных лабораторных экспериментов и планировать лекции. Оставшуюся часть «жесткого диска» его памяти занимали стихотворные размеры, рифмы и те слова, которые он пытался сложить в поэтические строки. В общем, Адриан Томас всегда мог позволить себе роскошь не держать в памяти имя жены какого-нибудь коллеги по факультету, с которой они познакомились на пикнике по случаю окончания учебного года. Не помнил он и о таких мелочах, как замена масла в двигателе его старого «вольво».

Внимательность Кассандры к деталям всегда удивляла Адриана. Он предполагал, что качество это должно быть свойственно всем художникам. Касси действительно всегда знала, в каком месте на холсте нужно провести ту или иную линию, какую взять краску и в какой пропорции смешать ее с другими пигментами. По всей видимости, такое вдумчивое отношение к мелочам в собственном творчестве переносилось у нее и на окружающую действительность.

Томми не только унаследовал от матери умение запоминать имена и места встреч с разными людьми, но и довел эту способность до совершенства. В операторской работе это ему, безусловно, помогало. Он всегда помнил, с каким светом и каким объективом был сделан тот или иной кадр, не говоря уже о том, где и когда происходила съемка. Он был настоящей ходячей энциклопедией теледокументалистики и операторского мастерства.

«Любой из них, — подумал Адриан, — справился бы с поисками Дженнифер лучше меня». И Томми, и Кассандра смогли бы связать воедино обрывки имеющейся у них информации, они с большим успехом конвертировали бы свои наблюдения и рассуждения в аргументы, доводы и неопровержимые доказательства. И жена, и сын профессора Томаса не хуже, чем его брат, умели сложить мозаику и получить целостную картину интересующего их события.

Адриан почувствовал укол ревности. «Нет, это несправедливо, — подумал он. — Любой из моих покойных родственников справился бы с работой частного детектива лучше, чем я».

Он вновь заглянул в гостиную, чтобы проверить, не появилась ли Касси в своем любимом кресле в стиле эпохи королевы Анны. Нет, ни в кресле, ни в комнате, ни во всем доме никого больше не было. Адриан давно не чувствовал себя так одиноко.

В своем полубредовом состоянии он вдруг осознал, что и дом как таковой, неухоженный и неубранный, выглядит не лучше, чем он сам. Проявления этого беспорядка открывались Адриану одно за другим: вот груда грязной посуды в раковине, вот ворох грязной одежды на полу перед стиральной машиной, вот слой пыли на полу… Пылесос и швабра давно взывали к нему, но, наверное, на каком-то неведомом, непонятном Адриану Томасу языке.

Неожиданно он вдруг решил, что можно бороться с наступающей болезнью, не только пытаясь сохранить в памяти какую-то важную информацию, но и просто выполняя элементарную домашнюю работу, все же требующую некоторой мозговой деятельности. Вслух попеняв Кассандре за то, что она не напомнила ему вовремя о необходимости взяться за уборку, он достал из кладовки швабру и стал подметать пол. Совок ему разыскать не удалось, и часть мусора он замел под ковер в гостиной, воровато озираясь при этом и заговорщицки посмеиваясь. Он рассчитывал на то, что Касси перестанет играть в прятки и явится ему наконец, с деланым осуждением упрекая мужа в такой детской несознательности. Как ему хотелось услышать сейчас ее голос, с укоризной говорящий ему: «Адри, ну как же так можно…» Увы, дом по-прежнему оставался пустым и безмолвным.

Расстроившись, Адриан выпустил швабру из рук, и та со звонким ударом упала на пол гостиной. Сам же профессор Томас с деловым видом проследовал на кухню. Для начала он загрузил часть грязных тарелок и чашек в посудомоечную машину и был очень горд собой в связи с тем, что ему удалось отмерить правильное количество моющей жидкости, залить ее в нужный резервуар и, более того, нажать в правильной последовательности несколько кнопочек на передней панели, задав тем самым программу мойки и сушки кухонной утвари.

Несмотря на все его попытки найти какой-то глубокий смысл в этой рутинной работе, уборка по-прежнему казалась Адриану пустой тратой времени, а главное — никак не помогала ему справиться с чувством полного одиночества.

«Нет, ну ведь это нечестно, — обиженно думал он. — Я так по ним соскучился, мне так их не хватает! А их все нет и нет».

С этими мыслями он перебрался к стиральной машине и, загрузив ее должным количеством грязной одежды, сумел запустить это чудо техники и даже подобрал вроде бы правильную программу стирки.

Вдруг его осенило: «Я вовсе не одинок». Более того, он был вынужден признаться себе в том, что никогда не оставался совсем один.

Все люди, которых ему так не хватало, которых он так любил, всегда были рядом с ним.

В эту секунду он понял, что дело не в них, а в нем самом: если он их не слышит и не видит, то это не потому, что их нет рядом, а потому, что ему не удается разглядеть или расслышать их. Словно потревоженный каким-то резким звуком, Адриан оглянулся, а в следующую секунду повернулся в ту же сторону всем телом. Да, Касси была рядом. Она стояла, прислонившись к стене кухни, и улыбалась ему. Он в ответ тоже широко улыбнулся. Давно он не видел Касси такой молодой. На ней было свободное летнее платье, и в следующую секунду Адриан сообразил, что она беременна. Да-да, именно такой она была за считаные дни, может быть даже часы, до появления Томми на свет. Адриан распростер объятия и шагнул навстречу жене, но она, не переставая улыбаться, выразительно махнула рукой куда-то в сторону.

— Касси, — прошептал Адриан, — ты нужна мне. Не уходи надолго. Ты всегда помогала мне, когда я что-то забывал. Теперь я тем более не смогу обойтись без тебя.

Кассандра вновь улыбнулась, не переставая при этом показывать рукой в сторону. Адриан никак не мог понять, на что она показывает, но сейчас этот вопрос не слишком интересовал его. Он подошел к жене еще ближе, и с его губ вновь полетели взволнованные слова:

— Я все понимаю, я очень виноват перед тобой. Наша жизнь была далеко не идеальной. Ты, наверное, действительно заслуживала иной, лучшей судьбы. Я помню, как мы с тобою спорили и даже ругались, помню, как ты жаловалась, что тебя заперли в этом маленьком университетском городке, в котором никогда ничего не происходит. Где-нибудь в столичном городе ты действительно, скорее всего, стала бы знаменитой художницей. Я же был в твоей жизни как якорь, не позволявший тебе сняться с места. Я все это давно понял и прошу у тебя прощения. Помню я и то, как нам тяжело было, когда Томми начал взрослеть, когда он вступил в переходный возраст. Нам пришлось бороться за него — за то, чтобы не потерять в нем близкого человека. При этом мы с тобой по-разному подходили к его воспитанию и порой не соглашались друг с другом. Наверное, мне нужно было больше прислушиваться к тебе, чаще соглашаться с тем, что предлагала ты. Но, знаешь… обо всем этом я вспоминаю только иногда. Гораздо ярче в моей памяти сохранились лучшие дни и минуты нашей жизни. Я помню, как мы с тобой…

Кассандра вновь выразительно показала рукой на кухонную стену, и, судя по выражению ее лица, покаянная речь мужа была ей сейчас не нужна. Глаза ее требовательно горели. Адриан прекрасно помнил, сколь многого могла добиться Кассандра при помощи одного лишь такого вот взгляда.

— Да что такое? Я не понимаю тебя. Что случилось? — спросил он жену.

Та опять улыбнулась и с теплым упреком, даже несколько покровительственно посмотрела на него, как молодая учительница — на мальчишку-школьника, который никак не может ответить на элементарный вопрос: «Сколько будет дважды два?»

— Ну что… что, скажи мне? — настойчиво повторял Адриан.

Вдруг он понял, что так тревожит Кассандру. Там, куда она указывала рукой, на кухонной стене висел телефонный аппарат.

Адриан прислушался. Откуда-то, словно сквозь густую ватную пелену, до него донесся знакомый мелодичный перезвон. Звук становился все сильнее и сильнее, словно кто-то невидимый аккуратно поворачивал ручку регулятора громкости. Испугавшись, что пропустит звонок, Адриан схватил трубку и поднес ее к уху:

— Алло.

— Ну что, профессор, ждали моего звонка? Повидаться не хотите? В нашем деле наметился некоторый прогресс.

Это был он — маньяк-эксгибиционист. Его голос Адриан узнал бы из тысяч других. Почему-то его звучание ассоциировалось у профессора с вязким бульканьем грязевых гейзеров.

— Мистер Вольф…

— А вы кого ждали?

— Вы нашли ее?

— Ну, не то чтобы нашел, но…

— Давайте же, не тяните, рассказывайте.

Адриан надеялся, что его собственный голос звучит столь же сильно и уверенно, как и во время прошлых разговоров с Марком Вольфом. Размышлять о том, откуда в его состоянии у него могли бы взяться силы и уверенность в себе, сейчас было некогда.

— Профессор, мне кажется, то, что я нашел, должно вас заинтересовать. Это… — Вольф замешкался, явно подбирая слова, чтобы без лишних подробностей описать результаты своих поисков. — В общем, думаю, на это стоит взглянуть.

Адриан посмотрел на жену, которая все с той же безмятежной улыбкой стояла у входа на кухню, поглаживая выпирающий из-под платья живот. Взглянув на Адриана, она лишь едва заметно кивнула. Говорить ему: «Адриан, поезжай!» — не было никакой необходимости.

— Хорошо, — буркнул профессор Томас в трубку, — сейчас приеду.

Повесив аппарат на стену, он вновь шагнул по направлению к Кассандре, чтобы обнять ее. Но та остановила его взмахом руки и, все так же улыбаясь и глядя ему в глаза, сказала:

— Поспеши.

Адриан был счастлив услышать ее мелодичный голос. Тишина в доме пугала его, но стоило Кассандре произнести хотя бы несколько слов, как он успокаивался.

— Тебе, Адри, теперь постоянно придется спешить, — тем же тоном ласковой учительницы произнесла Касси. — Ты ведь сам не знаешь, сколько времени у тебя осталось.

Адриан посмотрел на ее живот. Да, точно так же Касси выглядела в последние дни перед рождением сына. У нее был жар, ее все время мутило, но она делала все возможное, чтобы подавить в себе раздражительность и не позволить дурному самочувствию испортить настроение ей, ребенку и Адриану. Она истекала потом под летним солнцем и ждала. Адриан приносил ей воду со льдом и помогал вставать с кресла и перебираться из комнаты в комнату. Ночами он лежал с нею рядом, делая вид, будто спит, и слушал, как она переворачивается с боку на бок, пытаясь найти если не удобное, то хотя бы терпимое положение. Выражать ей сочувствие было бессмысленно. Эти слова только вызвали бы у нее лишнее раздражение, а Касси и без того было нелегко сдерживать эмоции.

Адриан послушно шагнул к входной двери.

— Нельзя помнить только хорошее, — сказала ему в спину Касси. — Это было бы глупо. В нашей жизни всего хватало. Были и трудности. Вспомни, как тяжело нам было, когда не стало Брайана. Ты тогда пил до беспамятства несколько недель подряд и все время проклинал себя за то, что не усмотрел, не уберег младшего брата. Ну а потом… когда Томми…

Касси замолчала.

— Скажи, почему ты…

Вопрос о последних неделях жизни Кассандры и о принятом ею решении вертелся у Адриана на языке, но произнести его вслух он так и не решился. Он увидел, как Касси опустила взгляд, как она обхватила руками живот… Она явно видела наперед, что с нею произойдет в конце пути, и теперь радость от предстоящего рождения малыша и горе от потери единственного сына смешались в ее душе, точно так же как счастье и горе бывают перемешаны в жизни. Вдруг Адриан почувствовал то, что должен был чувствовать каждый день, каждую секунду после смерти своих близких — как в минуты просветления, так и в темной бездне подступающего все ближе безумия.

Он подумал, что зря цеплялся за жизнь все эти годы, после смерти Томми и Касси. Он должен был уйти вслед за ними, уйти не колеблясь, сделав свой выбор без сожаления. Продолжать жить после таких потерь было попросту малодушно. «Трусость, — подумал он, — вот чувство, которое удерживало меня в этом мире». Он вновь посмотрел на Касси и с удивлением увидел, что та качает головой.

— То, что я сделала… в общем, я была не права, — медленно произнесла она. — Хотя в каком-то смысле я все равно поступила правильно.

С одной стороны, вроде бы нелогично, но Адриан все же почувствовал, что в этих словах есть какая-то особая, высшая логика, что в этой внешне противоречивой фразе скрыт глубокий внутренний смысл. Как психолог, он прекрасно понимал, что горе может вызвать в человеке почти психопатическое состояние с навязчивой идеей суицида. По этой теме он в свое время перечитал огромное количество специальной литературы. Впрочем, глядя сейчас на жену — такую молодую, такую красивую и при этом такую счастливую и несчастную одновременно, — он осознал, что все проведенные в мире клинические исследования, все теоретические разработки не помогут ему до конца разобраться, почему Касси решилась на этот шаг. В конце концов, сам он, потеряв по очереди троих самых близких людей, страдал от страшнейшей депрессии, мучился от чувства вины, но ни разу всерьез не задумался о том, чтобы свести счеты с жизнью. По всей видимости, никакая наука, никакие психологические теории не способны дать универсальный ответ на вопрос о том, как реагирует человек на самое страшное горе.

Адриан закрыл глаза и некоторое время простоял так на одном месте в полной тишине. Он вновь захотел спросить Кассандру, почему она оставила его наедине с этим страшным горем, почему добавила ему боли своим уходом. Но он прекрасно понимал, что прямого исчерпывающего ответа на эти вопросы ему никогда не получить. Таких ответов, по всей видимости, попросту нет и быть не может.

— Когда Томми погиб, от меня осталась лишь тень, — едва слышно произнесла Кассандра. — Я понимала, что у тебя хватит сил найти какой-то смысл в дальнейшей жизни. У меня же этих сил не было. А еще я подумала, что если и дальше останусь жить такой же, какой была все последние месяцы перед смертью, то существование рядом со мною добьет и тебя. Я просто не могла существовать в этом доме, полном воспоминаний и боли. Все, буквально все напоминало мне о Томми. Даже ты, Адри. Особенно ты. Я смотрела на тебя и видела его. При этом мое сердце разрывалось на части. Рано или поздно мое безумие передалось бы и тебе. В общем, в тот вечер я поняла, что время настало. Предпринимать какие-то особые усилия мне не пришлось. Я просто надавила на педаль газа чуть сильнее, чем обычно. В тот день мне казалось, что это единственно правильное решение.

— Никогда, никогда я не соглашусь с тем, что ты поступила правильно, — возразил Адриан. Открыв глаза, он вновь впился взглядом в молодую прекрасную Касси. — Смерть не может быть права. Нельзя идти у нее на поводу. Я бы помог тебе выкарабкаться из этого кошмара. Вместе мы что-нибудь бы придумали.

Касси погладила себя по животу и вновь улыбнулась.

— Сейчас я это понимаю, — сказала она.

— Как же ты ошиблась тогда, — произнес вслед за ней Адриан. — Если и казалось, что я сильный, то лишь потому, что ты была со мной. Зачем, зачем ты ушла, зачем оставила меня одного?

Кассандра кивнула ему и, грустно улыбаясь, сказала:

— Да, в этом ты прав. Наверное, я действительно зря так поступила. Прости меня.

— Я? Конечно я тебя прощаю! — со слезами на глазах воскликнул Адриан. — Да что там, разве я имею право прощать или не прощать тебя?

— Конечно имеешь, — как-то буднично ответила Касси. — Ты только не трать сейчас на меня драгоценные минуты. У тебя есть более важные дела. Подумай о матери Дженнифер. Она ведь сейчас чувствует себя так же, как я тогда.

— Да, конечно, но ведь…

Почему-то Адриан решил не возражать Касси.

— Приведи себя в порядок и нормально оденься. В таком виде нельзя выходить из дому, — распорядилась Кассандра.

Адриан пожал плечами и послушно направился в ванную. Там он умылся, кое-как побрился и почистил зубы. Затем он вернулся в спальню и стал рыться в шкафах в поисках чистой одежды. Его усилия были вознаграждены: ему удалось выудить из какого-то ящика чистые вельветовые брюки. По ходу дела под руку ему попался комплект чистого белья, а один из пуловеров легко прошел обонятельный тест, не вызвав отторжения своим запахом. Адриан быстро переоделся, почему-то смущаясь от осознания того, что Касси наблюдает за ним.

— Я спешу, спешу, — заверил он жену.

В ответ та рассмеялась и сказала:

— Адриан, стремительность и оперативность в принятии решений никогда не были твоими сильными сторонами. Тем не менее я с уважением отношусь к твоим попыткам действовать быстро и не терять времени даром.

— Да пойми ты меня, — сокрушенно вздохнув, признался жене Адриан, — от этого человека меня тошнит. Понимаешь, Касси, я не могу заставить себя торопиться на встречу с ним.

— Я все понимаю, но именно этот человек — твой единственный ключ к разгадке. Именно он, как никто другой, понимает логику людей, совершающих преступления на сексуальной почве. Вот скажи мне, кто лучше знает, как устроить пожар, — маньяк-пироман или профессиональный пожарный? Кто лучше справится с чудовищным заданием хладнокровно убить человека — полицейский или киллер?

— В этом ты, несомненно, права, — согласился Адриан, завязывая шнурки. — Мне бы еще понять, как расколоть его, как заставить его сделать то, что мне нужно.

— Адриан, вся наша жизнь состоит из ребусов, загадок и головоломок. Воспринимай эту ситуацию так же, как ты привык воспринимать все, что происходит в твоей жизни. Рано или поздно обрывки полученной информации сложатся у тебя в нечто цельное. Главное — все время думай об этом. Твоим мозгам, Адри, придется хорошенько напрячься. Пусть на тебя поработает и твой интеллект, и твое творческое воображение.

Адриан прекрасно понимал, что жена совершенно права. Он тяжело вздохнул: с каким удовольствием он сейчас остался бы здесь и поболтал с нею, получая при этом понятные и, в общем-то, заранее известные ответы на интересующие его вопросы. Так нет же, нужно непременно выйти из дому и тащиться посреди ночи на другой конец города, для того чтобы попытаться получить ответ на сложнейший, с трудом формулируемый вопрос. Адриан вышел в прихожую, накинул на плечи твидовый пиджак и открыл входную дверь. В лицо ему ударил яркий солнечный свет. Адриан сначала зажмурился, а затем внимательно посмотрел на часы, — оказывается, на улице его ждала не глухая ночь, а ясное и свежее весеннее утро. «Ничего себе ошибочка вышла! — подумал профессор Томас. — Всего-то на полсуток».

Это было нарушением инструкции. Впрочем, так при необходимости поступали практически все офицеры в отделении, и их никогда за это не наказывали. В общем, Терри Коллинз взяла с работы папку с документами по делу об исчезновении Дженнифер Риггинс и принесла ее на выходные к себе домой. Она рассчитывала, что внимательное перечитывание документов в домашней обстановке даст свои результаты. Накормив детей завтраком, она отправила их погулять на лужайку перед домом, а сама села в кресло, положила на колени папку и стала в очередной раз просматривать уже знакомые бумаги. При этом Терри не забывала прислушиваться к звукам, доносившимся с улицы. Вроде бы пока все шло хорошо: дети кричали, смеялись, задорно визжали, но, судя по интонации их голосов, до слез и драки дело не доходило. Особого оптимизма просмотр документов у инспектора не вызвал. Специалистам из технической службы полиции штата удалось немного улучшить качество изображения, полученного с камер видеонаблюдения, — ровно до такой степени, чтобы отдельные черты лица подозреваемого стали более-менее отчетливыми и узнаваемыми. Нет, если бы она знала, как зовут этого человека, если бы она его уже нашла, эта запись могла бы стать неплохой косвенной уликой в ходе судебного расследования. Если бы этот человек сидел перед нею на скамье подсудимых или пусть даже являлся бы просто подозреваемым, она, опираясь на такую съемку, смогла бы задать ему — наедине или перед коллегией присяжных — весьма и весьма неудобные для него вопросы. Имея же в своем распоряжении лишь эти скупые кадры, идентифицировать этого человека и выяснить, имеет ли он отношение к исчезновению Дженнифер, было практически невозможно. Само собой, будь у инспектора Коллинз доступ к серьезной аппаратуре и к закрытым базам данных, которыми располагают обычно федеральные антитеррористические службы, она, быть может, и смогла бы чего-то добиться. К сожалению, возможности провинциального полицейского инспектора весьма и весьма ограниченны. Терри призналась себе в том, что перед нею стоит извечная полицейская дилемма: если бы ей предоставили подозреваемого — то есть назвали бы имя человека, который мог быть тем или иным способом связан с совершенным преступлением, — то размотать клубок его поступков и найти нужные улики было бы задачей чрезвычайно сложной, хотя вполне выполнимой.

Но у нее-то как раз и не было никакого подозреваемого. Ну разве это улика: смазанное, сфокусированное лишь при помощи специальной компьютерной программы изображение с камеры видеонаблюдения, по которому нужно будет попытаться установить личность человека и его причастность к исчезновению девушки-подростка на другом конце штата. Нужно будет выяснить, действительно ли это тот самый человек, а если и так, то — что он делал там, на автовокзале, как попал туда и как оттуда уехал… Терри в последний раз посмотрела на распечатку нескольких кадров и отложила бумаги в сторону.

«Нет, это невозможно», — подумала она.

С заднего двора до ее слуха донеслись металлический лязг и грохот: какие-то ведра и горшки, по всей видимости, использовались в качестве ударной установки, а метлы и грабли выступали в роли барабанных палочек. Такие звукосочетания безошибочно идентифицируют лишь родители маленьких детей. Именно им прекрасно известно, что, оказывается, кухонную утварь и садовый инвентарь можно отлично использовать в качестве музыкальных инструментов, мощнейшего оружия, оборудования для добычи золота и еще бог знает для каких целей, если за дело берутся дети со свойственной им неуемной фантазией. Терри постаралась не обращать внимания на шум, отметив лишь про себя, что ближе к вечеру ей, по всей видимости, придется потратить на уборку территории вокруг дома чуть больше времени, чем обычно. Стерильной чистоты внутри дома ожидать также не приходилось: мягкая и влажная весенняя земля отлично прилипала как к подошвам детской обуви, так и к одежде. К вечеру в доме наверняка можно будет наблюдать последствия самой настоящей пылевой или грязевой бури.

Терри Коллинз снова уткнулась в папку с документами.

«Сплошные загадки — и никакой ясности, — подумала она. — Какую версию ни затронь, выясняется, что это очередной тупик, а те материалы, которые есть в наличии, вообще не стыкуются друг с другом».

Как продолжать расследование, Терри, по правде говоря, не знала. Ни один из возможных вариантов не казался ей перспективным или хотя бы сколько-нибудь разумным. Она покачала головой и вздохнула. Оставалось лишь пожалеть о том, что ей недостает убежденности и настойчивости, свойственных пожилому профессору.

«Может быть, он и прав, — размышляла Терри, — но его идеи слишком уж неожиданны. Серийные убийцы в Британии шестидесятых годов. Пара в фургоне на улице тихого университетского городка. На основании этой обрывочной информации он делает вывод о том, что речь идет о редком по жестокости преступлении. В таком случае, похоже, нам остается только смириться со случившимся. Можно еще направить запрос на размещение фотографии и примет Дженнифер на коробках с молоком. Вот только толку от этого наверняка не будет».

От размышлений о деле Дженнифер инспектора Коллинз отвлекали и мысли о собственном будущем. Если исчезновение девушки не будет раскрыто, то о дальнейшем карьерном росте можно будет забыть. С одной стороны, Терри было неловко из-за того, что она мысленно взвешивает на одних и тех же весах свое продвижение по службе и жизнь ни в чем не повинной девушки. С другой — она прекрасно понимала, что и ее собственные дети также нуждаются не только в защите, но и в определенном материальном достатке, для того чтобы получить образование и просто жить нормальной жизнью.

«А вдруг этот профессор действительно прав и все произошло именно так, как он предполагает? — рассуждала Терри. — Впрочем, тогда я вряд ли смогу помочь пропавшей девочке».

На какое-то мгновение она почувствовала, как на нее накатывает волна раздражения. «Хорошо было бы вообще ничего не знать ни о какой Дженнифер Риггинс», — подумала Терри. Оставалось только жалеть, что она вовремя не уделила еще больше внимания этой настырной девчонке и не предприняла каких-либо экстраординарных действий после ее второго побега. Ну кто же знал, что мать Дженнифер и ее новый гражданский муж не сделают никаких выводов из того, что произошло, и не изменят царящую в их доме атмосферу, не сделают все возможное, чтобы ребенку не захотелось больше бежать из этого дома куда глаза глядят. «Привычка — страшное дело, — подумала инспектор Коллинз. — Еще страшнее — вызываемое ею притупление реакции на происходящее». Насмотревшись на ужасы этого мира по телевизору, зная, что едва ли не каждый день в нашу страну прилетают самолеты с гробами, закрытыми звездно-полосатым флагом, понимая, что в этих гробах лежат совсем молодые солдаты — еще почти дети, люди перестают воспринимать всерьез те опасности, которые грозят им самим и их собственным детям буквально за порогом дома.

При мысли об опасностях Терри непроизвольно прислушалась к тому, что происходит на лужайке, где играли сейчас ее дети. В какой-то момент ей показалось, что грохот и металлический лязг стихли неспроста. Она напряглась, ожидая, что веселые крики и смех вот-вот сменит чей-то плач. К счастью, судя по вновь зазвучавшим веселым голосам, на сей раз обошлось. Вспомнив о печальных новостях, приходящих из Ирака и Афганистана, Терри, естественно, не могла не вспомнить и о своем бывшем муже. Она знала, что он сейчас в отпуске — отдыхает после участия в боевых действиях и набирается сил перед очередной поездкой в какую-то горячую точку. Скорее всего, до отлета он опять попытается договориться о встрече с детьми — с теми самыми детьми, которых Терри изо всех сил старалась держать от него подальше.

Она до боли сжала руки в кулаки. Вздрогнув, стряхнула с себя оцепенение и обнаружила, что по-прежнему сидит в кресле и, судя по всему, уже давно неотрывно смотрит на фотографию Дженнифер, помещенную на листовке с сообщением о ее исчезновении.

Инспектор Коллинз не то выронила, не то специально бросила папку с делом Дженнифер на пол и едва удержалась от того, чтобы пнуть ее ногой. «Никаких следов, никаких улик, никаких версий, — подумала она, вынося приговор своему расследованию. — Слишком мало данных».

Терри тяжело вздохнула и встала с кресла. Подойдя к окну, она выглянула на улицу, где играли ее дети. Все было так хорошо и спокойно, как и должно быть в этот солнечный весенний выходной день.

Она прекрасно понимала, что ни о каком счастье и спокойствии в доме семьи Риггинс речь сейчас не идет. Терри знала, что близится день, когда на ее долю выпадет, пожалуй, самая неприятная задача: отвести Мэри Риггинс куда-нибудь в сторонку и по возможности деликатно сообщить ей, что до тех пор, пока к делу не будут приобщены хотя бы какие-то новые улики или свидетельства, расследование можно считать приостановленным. Банальная фраза «следствие зашло в тупик» как нельзя лучше отражала суть дела. Само собой, Терри была не в восторге от такой перспективы, хотя за годы работы в полиции успела получить достаточный опыт в сообщении дурных новостей. Рассказать родственникам о трагических последствиях передозировки наркотиками, посвятить в подробности кошмарных последствий дорожной аварии и даже сообщить о происшедшем убийстве — все это инспектор Коллинз, как и ее сослуживцы, могла сделать профессионально — тактично, но все же решительно. Впрочем, с точки зрения эмоциональной составляющей подобных разговоров она с удовольствием передала бы эти обязанности священникам или психотерапевтам. Те, наверное, справились бы с этой трудной и деликатной задачей еще лучше, чем полицейские, не проходившие специального курса психологической подготовки. Однако в этом конкретном случае рассчитывать на чью-либо помощь не приходилось, и сомнительная «честь» сообщить Мэри Риггинс о том, что дело о пропаже ее дочери зашло в тупик, будет предоставлена инспектору Коллинз, и никому другому. Следствие в тупике, а значит, в тупике и судьба Дженнифер, если, конечно, девушка до сих пор жива.

С точки зрения Терри Коллинз, это было несправедливо.

Многих трагедий, случающихся в этой жизни, вполне можно было бы избежать. В этом она была твердо уверена. Проблема в том, что люди ведут себя пассивно: сидят и ждут, когда придет беда, не пытаясь заранее продумать, как ей противостоять. Со временем неблагоприятные факторы накапливаются, и в один прекрасный день происходит катастрофа. Терри вновь выглянула из окна и посмотрела на своих детей. «Нет, я не такая, — твердо решила она про себя. — Я сделаю все, чтобы предотвратить любое неблагоприятное развитие событий в моей жизни и в жизни моих детей».

Ей было приятно так думать. От сознания собственной предусмотрительности ей становилось легче. Впрочем, как профессионал, она прекрасно понимала, что подобные утверждения могут быть справедливыми лишь до какой-то степени.

— Как же мы любим обманывать себя, — прошептала Терри Коллинз.

Подняв с пола папку, она еще раз перелистала документы и решила, что сегодня же заедет к Мэри Риггинс и Скотту Весту, чтобы поговорить с ними. Начать нужно будет издалека, решила она. «Пусть на сегодняшний день я просто сообщу им о том, что никаких новостей у меня нет. В следующий раз придется убедить мать Дженнифер в том, что их не только нет, но и, по всей видимости, не будет. Это станет первым шагом на пути к тому, чтобы подтолкнуть их к чудовищному по жестокости, но практически неопровержимому выводу о том, что Дженнифер, скорее всего, уже не вернуть. Следует признаться себе в том, что дочь Мэри Риггинс пропала…»

«Навсегда?» Терри терпеть не могла этого слова. Не любили всякого рода «всегда» и «никогда» и другие ее сослуживцы. Она заранее знала, что не будет пользоваться подобными словами, когда заведет неприятный разговор с матерью и отчимом Дженнифер.

Глава 33

Дженнифер и сама не могла бы сказать, спит она сейчас или бодрствует. В этой полудреме она вспоминала свой дом — таким, каким он был до того, как умер отец. Потом она вдруг размечталась о нормальной еде и питье вдоволь. Больше всего ей в тот момент хотелось выпить ледяной диетической колы и съесть сэндвич с арахисовым маслом, авокадо и спаржей. У нее текли слюнки, когда она представляла себе, как вопьется в него зубами… Из мира грез ее вернул на землю резкий звук: где-то неподалеку громко, как выстрел, хлопнула дверь, а вслед за этим до слуха пленницы донеслись голоса. Кто-то с кем-то ссорился. Дженнифер села на кровати и стала внимательно вслушиваться. Она чуть наклонила голову и пыталась определить направление, откуда звучали голоса, и самое главное — изо всех сил старалась разобрать, в чем эти люди друг друга обвиняют и из-за чего сердятся. В том, что этот эмоциональный разговор был именно ссорой, сомнений у нее не было: интонации говорящих свидетельствовали об этом неопровержимо. Другое дело — слова: расстояния, стены и двери делали человеческую речь почти неразборчивой.

«Значит, их двое, — отметила про себя Дженнифер. — Судя по голосам, мужчина и женщина. Я думаю, те самые. Кто же еще, как не они».

Девушка напряглась и стала осторожно поворачивать голову вправо-влево, чтобы точнее определить, откуда доносятся голоса. В глубине души она была уверена в том, что парочка ссорится именно из-за нее. Она словно когтями впивалась в каждое доносившееся до нее слово, в каждый обрывок очередной фразы, произнесенной на повышенных тонах. Ей казалось, что сейчас для нее нет ничего более важного, чем расшифровать этот разговор, чем понять, какое отношение он к ней имеет и какими последствиями ей грозит.

Лучше всего сквозь стены пробивались выкрикнутые в сердцах ругательства: «Твою мать! Да пошел ты! Сама пошла! Козел! Сука!» — каждое такое слово, как стальной клинок, вонзалось в сознание Дженнифер. Затем ей вроде бы удалось разобрать несколько не менее эмоциональных, но гораздо более насыщенных информацией фраз: «А я ведь тебе говорил! С какой стати я должна слушать все, что ты несешь? Думаешь, ты самая умная? Так уверяю тебя, это далеко не так!» Впрочем, вскоре Дженнифер была вынуждена признать, что задачу она себе поставила практически невыполнимую: ощущение было такое, словно ее посадили смотреть сто какую-то серию очередного сериала с непредсказуемым финалом, неведомым еще даже сценаристам, с невероятно запутанным сюжетом и с давно забытой за ненадобностью завязкой.

Она по-прежнему сидела неподвижно на кровати, прижимая к груди плюшевого медвежонка. Судя по тональности доносившихся до нее фраз, накал ссоры, происходившей где-то поблизости, то падал, то вновь нарастал до критического уровня. Подтверждением тому, что страсти у этих двоих кипят нешуточные, стал звук разбившегося стекла.

Воображение Дженнифер тотчас же нарисовало картину, в которой чья-то рука хватает стоящий на столе стакан и изо всех сил швыряет его о стену. Стекло разбивается на мелкие осколки, которые разлетаются во все стороны.

В следующую секунду послышался какой-то глухой звук, а затем что-то вроде стона.

«Он ударил ее», — подумала Дженнифер.

Впрочем, девушка тут же усомнилась в собственной трактовке услышанного. «Может быть, это она ударила его».

Больше всего на свете ей сейчас была нужна определенность. «Понять бы, что у них там происходит», — мучась догадками, думала Дженнифер. Одна минута сменяла другую, ссора продолжалась, но никакой ясности в то, о чем там идет речь, звуки не вносили. У Дженнифер было такое ощущение, словно где-то рядом происходит не то извержение вулкана, не то землетрясение, от которого вот-вот может обрушиться крыша помещения, где ее держат, а она вынуждена сидеть на месте и даже не может предпринять никаких действий, для того чтобы разобраться, что творится вокруг и чем ей это грозит. Ассоциации с землетрясением привели к тому, что Дженнифер, не отдавая себе отчета в том, что делает, поднялась с кровати и встала на пол у изголовья, рядом с ближайшей стеной. «Раз уж я здесь оказалась, надо этим воспользоваться», — мелькнуло у нее в голове, и девушка прильнула к стене ухом. Лучше слышать она от этого не стала: гипсокартонные стены отлично глушили звуки, которые словно тонули в их толще. Тогда Дженнифер попробовала походить по комнате, насколько позволяла ей привязь, чтобы определить, с какой стороны доносятся голоса. Новая попытка сориентироваться в окружающем мире также оказалась безрезультатной: чем дальше шло дело, тем больше Дженнифер представлялось, будто голоса ссорящихся доносятся до нее со всех сторон в равной мере.

Дженнифер вновь села на край кровати и задумалась.

«Плач младенца.

Голоса детей, играющих на школьной площадке.

Ссора с криками, оскорблениями и битьем посуды».

Все это должно было что-то значить. Но что — оставалось для пленницы загадкой. В отчаянии она снова встала с кровати и медленно обошла периметр отпущенного ей жизненного пространства. При этом она выставила перед собой руки и осторожно водила ими вверх-вниз в надежде наткнуться на какой-то предмет, на какую-нибудь подсказку, оставленную похитителями, — в общем, на что-нибудь, что тем или иным способом помогло бы ей сориентироваться в происходящем.

Больше всего на свете ей хотелось приподнять край скрывавшей ее лицо маски и осмотреться. Удерживало ее от этого безрассудного шага понимание, что панорама пустой комнаты не даст ей ровным счетом ничего — ни уверенности в себе, ни возможности более точно оценить и проанализировать обстановку. Впрочем, гораздо сильнее сдерживало этот эмоциональный порыв другое чувство: страх. Всякий раз, когда Дженнифер рисковала и украдкой выглядывала из-под маски, ее взгляд натыкался на видеокамеру, бесстрастно и безжалостно фиксировавшую все ее движения. В общем-то, единственное, что ей удалось разглядеть с тех пор, как она впервые увидела свою комнату с белыми стенами, — это был стоявший в углу стол, на котором лежала ее одежда, сложенная аккуратной стопкой. Дженнифер предпочитала лишний раз не рисковать и не навлекать на себя гнев похитителей. Впрочем, на этот раз искушение оглядеться было на редкость сильным: слишком уж шумный и эмоциональный разговор затеяли между собой эти двое. Было в их ссоре что-то непредсказуемое и пугающее. Дженнифер чувствовала, что ничего хорошего от людей, находящихся в таком эмоциональном состоянии, ждать не приходится. Неожиданно до ее слуха донеслись очередной резкий удар и хруст. Что это — сломанный стул или, быть может, перевернутый стол? Неужели кто-то из них действительно решил перебить всю посуду?

У девушки закружилась голова, и она поспешила вернуться на кровать. У нее в памяти всплыли ссоры с матерью и все то, что обычно происходило в их доме по окончании «активной фазы» очередного скандала. Из своего жизненного опыта в этой области Дженнифер извлекла один непреложный урок: после ссоры люди остаются злыми и раздраженными. Им плохо, и в таком состоянии им очень хочется, чтобы плохо стало и всем окружающим. Они хотят сорваться на ком-нибудь, лучше всего — на ком-то беззащитном и слабом. В общем, если ты еще ребенок, то под горячую руку раздраженному взрослому лучше не попадаться.

Ей стало страшно от одной мысли о том, что в ее комнату-камеру в любой момент может зайти человек, которому просто-напросто нужно будет сорвать на ней накопившуюся злобу. Учитывая и без того не раз проявлявшуюся склонность ее похитителей к насилию, Дженнифер оставалось только догадываться, какими они могут стать, если разозлятся по-настоящему.

Как обычно в минуты опасности, она села посредине кровати, прижавшись спиной к спинке в изголовье и обхватив руками поджатые к груди ноги. Само собой, это положение и эта поза едва ли гарантировали ей сколько-нибудь бо́льшую безопасность, чем любое другое место в этой комнате, но Дженнифер чувствовала себя здесь немного увереннее: по крайней мере, так к ней будет чуть сложнее подобраться.

Ее трясло от ощущения собственной беззащитности и от сознания того, что она не в состоянии понять, что вокруг происходит. Она поймала себя на том, что готова расплакаться. Можно было подумать, будто она сама участвует в происходящем скандале и что все эти крики и ругательства адресованы именно ей. Дженнифер едва подавила в себе порыв вскочить и закричать во весь голос: «Я же ничего плохого не сделала, я ни в чем не виновата! Я соблюдаю все правила, я делала все, что от меня требуется!» Удержало ее, пожалуй, лишь то, что эти слова в ее устах прозвучали бы не совсем искренне. «Ну не все, прямо скажем, я делала так, как они хотят», — подумала девушка. Совершенно измучило Дженнифер несправедливое, с ее точки зрения, противоречие: она была практически лишена зрения в этом новом мире и познавала его в основном на ощупь. И при этом все время оставалась на виду, не имея никакой возможности хоть на миг скрыться от посторонних взглядов.

От этих мыслей ее оторвала очередная серия криков, затем — резкий, лишь слегка приглушенный стенами удар: судя по всему, кто-то изо всех сил хлопнул дверью. Ну а потом…

Дженнифер отказывалась верить своим ушам: в доме прозвучал выстрел.

Двое первокурсников университета Джорджии сидели в своей комнате, в общежитии студенческой организации «Тау Эпсилон Фи». Вдруг в расставленных по углам помещения колонках аудиосистемы раздался звук выстрела. Один из студентов, лежавший на кровати, над которой висел большой агитационный плакат, призывавший записываться в американскую армию («Стань тем, кем ты можешь быть»), выронил из рук журнальчик под названием «Молодые и симпатичные», а его приятель, сидевший за «Макбуком» у видавшего виды деревянного письменного стола, отшатнулся от экрана и воскликнул:

— О господи!

— Там что, убили кого-то? — поинтересовался первый, с кровати.

— Насчет убить — не знаю, но выстрелили, это точно.

— Как там Номер Четыре — жива? — встревоженно поинтересовался парень.

— Сейчас посмотрю, — ответил ему сосед. — Похоже, она в порядке, — сообщил он через несколько секунд.

Тот, что до этого лежал на кровати, не выдержал и, вскочив, подошел к столу. На этом парне были надеты помятые джинсы и футболка, логотип на которой извещал окружающих о том, что ее обладатель провел свои весенние каникулы в мексиканском курортном городе Канкун.

— Напугалась она? — поинтересовался он у соседа, желая войти в курс дела.

— Еще бы, конечно же напугалась. Как всегда. Впрочем… на этот раз, похоже, ей действительно есть чего бояться, и она это понимает.

Оба молодых человека непроизвольно наклонились поближе к монитору, словно желая проникнуть сквозь стеклянную поверхность прямо туда — в комнату, где сидела на кровати прикованная к стене цепью девушка под именем Номер Четыре.

— А где эти двое? Ну эти — мужик с бабой? Они пока не показывались?

— Да что-то не видно.

— Слушай, неужели ты думаешь, что это они? Ну, я имею в виду, что кто-то из них застрелил другого? Хотя помнишь ту охрененную пушку, стволом которой они тыкали в физиономию Номеру Четыре?

Ожидать немедленного ответа на все вопросы не следовало. Впрочем, оба студента уже давно усвоили главное правило этого шоу: умей ждать. Один из парней учился на юридическом факультете, другой собрался стать администратором в сфере бизнеса. Оба, конечно, прекрасно понимали, что делают нечто не только неэтичное, но и не совсем законное, когда оформляют доступ к подобным «развлечениям». При этом они отдавали себе отчет в том, что их прегрешения перед обществом минимальны: они ведь сами ничего не сделали. Их причастность к шоу ограничивалась пассивным просмотром, участием в переписке и в обсуждениях на форуме. Все это было оплачено самым обыкновенным банковским переводом, как и пароли с кодами доступа к бесчисленному множеству легально существующих порносайтов. Эта процедура давно стала для них чем-то вроде рутинного религиозного обряда. Как и большинство молодых людей их поколения, они выросли на видеоиграх и привыкли к многочасовому сидению перед компьютером и к ощущению причастности к очередной разворачивающейся прямо у них на глазах виртуальной драме под каким-нибудь всемирно известным названием типа «Дум» или «ГТА».

— Последи за ней. Давай посмотрим, может быть, там слышно что-то еще.

Оба приятеля внимательно — как и сама Номер Четыре — прислушивались к происходившему в ее комнате. Они даже не замечали, что непроизвольно копируют ее движения, наклоняя голову, пытаясь понять, откуда доносятся странные звуки. В этот момент в дальнем конце коридора общежития кто-то включил на полную громкость «Кристиан Рок». Приятели, не сговариваясь, выругались практически в унисон: сейчас для них не было ничего важнее происходящего в маленьком мире, единственной постоянной обитательницей которого была Номер Четыре. Впрочем, ни один из них не решился бы признаться в этом другому.

— Похоже, наша красотка чуть в штаны не наделала от страха, — заявил один из студентов. — Готов держать пари, что она и в самом деле сейчас на горшок попрется.

— Не… спорим, она опять с медведем разговаривать будет? Прикольно они придумали: подсунули ей игрушку в качестве собеседника.

На экране тем временем появился крупный план Номера Четыре. Несмотря на то что бо́льшая часть ее лица была закрыта тканью, даже по изгибу губ становилось понятно, насколько напряжена сейчас девушка и насколько тяжело ей дались последние минуты. Оба приятеля, наблюдавшие за ней в тот момент, почти физически чувствовали, как по ее телу пробегают мурашки. Обоим хотелось дотянуться до нее, прикоснуться к ее рукам, ощутить под подушечками пальцев ее холодную кожу, каждый едва видимый вставший дыбом волосок. У них было такое ощущение, словно еще чуть-чуть — и они окажутся в этой комнате с белыми стенами вместе с пленницей. В их собственной комнате в студенческом общежитии, как им казалось, было сейчас так же холодно и душно, как и в том помещении, которое они видели на экране и которое никогда не проветривалось. Один из студентов не выдержал и прикоснулся к изображению девушки.

— Чует мое сердце, хреновы ее дела, — заметил его товарищ.

— С чего ты взял?

— Если этот мужик со своей бабой действительно переругались, то, скорее всего, из-за нее. Ну или, по крайней мере, из-за того, как дальше вести трансляцию этого шоу. Я так думаю, они просто по деталям сценария во мнениях не сошлись. Наверное, дело было так: мужик решил, что пора трахнуть девчонку, а его подружка приревновала. Типа ни хрена себе сценарий, пахать над трансляцией приходится обоим, вот только он себе, оказывается, бонус такой заготовил — девчонку поиметь собрался.

Парни плотоядно усмехнулись и посмотрели на таймер, отсчитывающий время в одном из углов экрана.

— Ты ставку за нас сделал? — спросил один другого.

— Да, за обоих. В первый раз мы, конечно, поторопились, да и толком не поняли, что там происходит. В общем, плакали наши денежки. И, честно говоря, виноват в этом в первую очередь ты. Мы ведь на твое мнение положились… А уж ты-то точно не стал бы терять ни секунды, окажись Номер Четыре сейчас здесь, в нашей комнате. — Парень снова многозначительно усмехнулся и, убедившись в том, что приятель понял его сальную шутку, продолжил говорить: — Мог бы, между прочим, догадаться, что эти ребята торопиться не будут. Им важнее всего — потянуть время. Может быть, им и самим давно хочется ее трахнуть, но бизнес есть бизнес. Вот они и ждут, когда таких, как мы, наберется побольше, а следовательно, и общий банк сделанных ставок станет внушительнее. Ну а последняя наша ставка — на «завтра» или «послезавтра», а точное время я решил не указывать.

— Ну-ка, дай посмотреть.

Первый студент стукнул по паре клавиш, и изображение Номера Четыре тотчас же увеличилось до четверти площади экрана, а на оставшееся пространство оказалась выведена дополнительная информация. Самым крупным шрифтом на этой странице было выделено сообщение с открытого на сайте тотализатора. Оно гласило: «Приглашаем вас принять участие в очередном туре. Ваша текущая ставка — пятьдесят седьмой час. До вступления вашей ставки в игру остается двадцать пять часов. На тот же час вместе с вами поставили еще 1099 подписчиков. Общий банк превышает 500 000 евро. Принимаются дополнительные ставки. Хотите сделать новую ставку?»

Под последней фразой, как обычно, было выведено маленькое окно с двумя виртуальными клавишами: «Да» и «Нет».

Молодой человек навел курсор на кнопку «Да» и вопросительно посмотрел на приятеля. Тот отрицательно покачал головой:

— Нет, не надо. У меня на карточке лимит уже почти исчерпан. Не хочу я больше лишних разговоров с родителями. В тот раз я наврал им, что это были выплаты по карточному долгу. Я, мол, неудачно поиграл в покер на одном из офшорных сайтов. Знал бы ты, какую длинную и тоскливую лекцию мне пришлось потом выслушать по поводу того, как это нехорошо и глупо — играть в азартные игры.

— Да, суровые они у тебя. Того и гляди, запишут сыночка на какие-нибудь курсы по преодолению игровой зависимости, да еще и начнут выяснять, ходишь ли ты в церковь по воскресеньям.

Сказав это, парень пожал плечами, перевел курсор на слово «Нет» и нажал на кнопку мыши. Изображение Номера Четыре вновь заполнило весь экран.

— Знаешь, а ведь все это гораздо круче смотрелось бы на большом экране. Ну, хрен с ней, с плазменной панелью, пусть хотя бы большой жидкокристаллический телевизор.

— И не говори… Позвонил бы ты своим — отцу там или матери… Как думаешь, не раскошелятся?

— И не мечтай. Какие там телевизоры после оценок, которые я им привез с первой сессии.

— Ну что ж… — вздохнул первый из студентов, вновь наклоняясь к экрану. — Что будет дальше? — Глянув на часы, он озабоченно добавил: — Через полчаса меня начнут иметь вдоль и поперек на семинаре по специализации. Не хотелось бы пропустить что-нибудь интересное.

Разумеется, под словами «пропустить интересное» он имел в виду не то, что ждало его на занятиях.

— Ладно тебе, потом посмотришь, в записи. Самое интересное в архиве как раз и выложат.

Юноша набрал очередную комбинацию команд, и вновь окно с онлайн-трансляцией происходящего с Номером Четыре сдвинулось в угол экрана. На оставшейся его части появилось набранное курсивом слово «Меню» и ряд небольших по формату слайдов с краткими пояснениями: «Туалет», «Номер Четыре принимает пищу» или «Воспитательная беседа № 1». Одно нажатие на клавишу — и окно с прямой трансляцией вновь заняло весь экран.

— Все это, конечно, так… но не люблю я эти архивные «нарезки». Вживую — куда интереснее. Только представишь себе, что все это происходит сейчас, в реальном времени… Меня так заводит!

Потянувшись к пачке учебников и тетрадей, лежавших на столе, студент выбрал то, что ему было нужно, и сказал:

— Твою мать! Все-таки придется идти. Если пропущу еще один семинар — мне по этому курсу зачета как своих ушей не видать.

— Ну, тогда точно надо идти.

Парень запихнул нужные книги в рюкзак, натянул свитер, выуженный из кучи грязного белья на полу, и, прежде чем выйти из комнаты, наклонился к экрану монитора, чтобы поцеловать изображение Номера Четыре.

— Будь умницей, крошка. Увидимся через часок-другой, — сказал он, передразнивая при этом акцент и манеру говорить, свойственные жителям южных штатов. Сам он родился и вырос Огайо — в Кливленде. — Смотри у меня, веди себя хорошо! Не делай ничего такого, за что тебя могут наказать. И не позволяй никому делать что-либо с собой, по крайней мере в ближайшие двадцать пять часов.

— Да уж… постарайся остаться живой, и к тому же живой девственницей, пока это чмо, с которым я вынужден жить в одной комнате, не вернется с занятий, пропускать которые ему уже не с руки: он, того и гляди, вылетит из университета, и ему придется зарабатывать на жизнь, продавая гамбургеры в «Макдоналдсе».

Парни весело рассмеялись, хотя оба понимали, что в этой шутке скрыта немалая доля правды.

— Если что-нибудь интересное произойдет — пришли сообщение. И не тормози, пиши сразу.

— Само собой. Текущий отчет — с меня.

С этими словами счастливчик, свободный сейчас от занятий, придвинул стул поудобнее и уселся перед компьютером.

— Эй, от твоего французского поцелуя на экране засос остался, — крикнул он в спину уходящему приятелю.

Тот в ответ лишь сделал неприличный жест и вышел за дверь. Оставшийся в комнате молодой человек попытался представить себе свои ощущения и переживания, доведись ему вдруг услышать выстрел где-нибудь неподалеку — в коридоре общежития или, например, в соседней комнате. По всему выходило, что в его распоряжении было как минимум несколько моделей поведения, из них самая очевидная — бежать со всех ног и как можно дальше. Этой возможности у Номера Четыре не было, и отчего-то именно сознание ее несвободы приводило парня в состояние неописуемого восторга. Тот факт, что девушке некуда было деться, стал одним из основных факторов, притягивавших его внимание, словно магнитом. Ему нравилось, что пленница до поры до времени очень стойко переносит все то, что на нее обрушилось, и пропускать тот момент, когда организаторы шоу начнут насиловать девушку, он не хотел ни в коем случае. Молодой человек задумался и попытался представить себе, как это произойдет: будет ли это короткий и грубо, насильно совершенный половой акт, или же перед ним развернется целое театральное представление с уговорами и соблазнениями. Ему почему-то казалось, что режиссеры предпочтут второй вариант. Не менее интересно ему было, как поведет себя в такой ситуации загадочная пленница: позволит ли она себя уговорить и отдастся ли добровольно или же будет сопротивляться до последнего — начнет драться, царапаться, кусаться и кричать. Чего ему хотелось бы больше — парень и сам еще не решил. С одной стороны, ему нравилось, как властно подчиняли себе Номер Четыре эти мужчина и женщина. С другой — он любил представить себя на месте не того, кто унижает и подчиняет, а в роли жертвы, над которой совершаются все эти издевательства. В общем, нельзя было не признать, что «Четвертая часть» сериала удалась режиссерам особенно хорошо: в ней можно было найти развлечения и удовольствия на любой вкус. Молодому человеку было интересно узнать, смотрит ли кто-нибудь еще из его однокурсников и обитателей кампуса это запретное шоу. «В некотором смысле мы все влюблены в эту пленницу», — подумал он, имея в виду самого́ себя и других зрителей. Чем-то Номер Четыре напоминала ему одну девушку, с которой он учился когда-то в школе. В ней было что-то от всех его одноклассниц и прочих знакомых ровесниц. Чем она так напоминала ему всех девчонок — он сформулировать для себя не мог. В общем, в этом шоу не было никакой ясности, никаких предсказуемых, заранее известных ситуаций и поворотов сюжета. Ясно было одно: жить Номеру Четыре оставалось совсем недолго.

Этот выстрел, подумал жадно глядящий в экран студент, может быть сигналом к началу конца. Впрочем, с таким же успехом он мог практически ничего не значить. Сказать что-либо заранее, предсказать ход мысли организаторов трансляции было решительно невозможно.

Единственное, в чем парень был заранее уверен, — это в том, что девушку под номером четыре в конце концов убьют.

Он попытался представить себе, как это произойдет. Он давно пристрастился искать и смотреть в Интернете так называемое джихад-видео с убийствами пленных и пытками. В качестве разминки он с удовольствием смотрел на сайте www.youtube.com ролики с душераздирающими последствиями автомобильных аварий. Чем больше крови и изуродованных трупов, тем лучше. Ему нравились и обычные, не подпольные телешоу, документальные передачи и сериалы, такие как «Копы» и «Успеть за 48 часов». Он мечтал пройти однажды кастинг на участие в шоу «Остаться в живых» и, пожалуй, уделял этой перспективе гораздо больше внимания, чем всем остальным рассуждениям и мечтам о собственном будущем. Он был на сто процентов уверен, что если бы его включили в число участников этой программы, то приз в миллион долларов достался бы именно ему, и никому больше.

Номер Четыре опять трясло. Судя по всему, девушка изрядно перенервничала и вновь на какое-то время перестала полностью контролировать реакцию своего тела на внешние раздражители. По всему было видно, что ее страх — непритворный.

Парню это очень нравилось.

Слишком многое из того, что ему доводилось видеть, было подставным и фальшивым. Порноактеры имитировали оргазм, герои видеоигр умирали понарошку, драматические сюжеты всякого рода ток-шоу и телевизионных передач оказывались натянутыми, а то и явно выдуманными.

— Другое дело — «Что будет дальше?». Номер Четыре не соврет.

Иногда парню казалось, что ничего более реального ему не приходилось видеть не только в виртуальной, но и в окружающей его настоящей жизни.

Этим теоретическим рассуждениям вскоре был положен конец. Заметив на экране какое-то движение, обитатель студенческого общежития буквально прилип к монитору. Там, в комнате с белыми стенами, действительно что-то происходило. Номер Четыре едва заметно повернула голову в сторону. Камера дала панорамный вид помещения. Что-то явно должно было случиться.

Зритель, сидевший у компьютера, услышал то, что услышала Номер Четыре: звук открывающейся двери.

Дженнифер вздрогнула и повернула голову в ту сторону, откуда донесся уже знакомый ей звук.

Судя по шуршанию комбинезона, в комнату вошла женщина. На сей раз она, против обыкновения, двигалась не медленно и неторопливо, а наоборот — стремительно и даже, как показалось Дженнифер, чуть суетливо. Прошло, наверное, не более пары секунд между тем, как она переступила порог, и тем, как ее силуэт навис над Дженнифер. Два лица, закрытые масками, отделяли теперь друг от друга лишь несколько дюймов.

— Номер Четыре, слушай внимательно. Ты сейчас будешь делать то, что я тебе скажу. Выполнять будешь все в точности, и не вздумай меня ослушаться.

Дженнифер кивнула. В голосе женщины явно слышалось беспокойство. Она говорила быстрее, чем обычно, от былого размеренного речитатива не осталось и следа. Более того, девушка даже чувствовала на своем лице горячее и неожиданно частое дыхание собеседницы.

— Ты должна молчать. Не вздумай проронить ни слова. Слышишь? Я сказала — ни звука. Тяжело дышать тоже нельзя. Будешь сидеть там, где сидишь сейчас. Не сходи с этого места. Не дергайся и не вертись. В этой комнате должна стоять абсолютная тишина до тех пор, пока я не вернусь. Поняла меня?

Дженнифер вновь кивнула. Ей очень хотелось спросить женщину, что это был за выстрел, но после таких указаний она не рискнула даже открыть рот.

— Номер Четыре, ответь вслух на мой вопрос. Ты поняла, что я тебе сказала?

— Да, я все поняла.

— Что ты поняла?

— Никакого шума. Ничего не говорить, не издавать никаких звуков. Сидеть здесь, на этом месте.

— Правильно.

Женщина на некоторое время замолчала. Хранила молчание и Дженнифер. Она прислушалась к собственному дыханию. В окружающей тишине она не смогла бы с уверенностью определить, доносится до ее слуха собственное сердцебиение или удары сердца склонившейся над ней мучительницы.

Неожиданно женщина схватила Дженнифер за подбородок. Та только резко вздохнула, но не издала больше ни звука. Пальцы женщины впились в щеку пленницы, а ладонь стала скручивать ее челюсть на сторону. Дженнифер изо всех сил боролась с почти непреодолимым желанием схватить мучительницу за руку и сорвать со своего лица эти цепкие пальцы.

— Если издашь хоть один звук — умрешь! — пригрозила женщина.

Дженнифер трясло. Она не смогла даже кивнуть в знак того, что поняла смысл угрозы. Впрочем, судя по всему, бившая ее дрожь послужила достаточным доказательством того, что смысл сказанного крепко засел в ее голове. Хватка на ее челюсти ослабела, но Дженнифер так и осталась сидеть неподвижно, боясь даже пошевелиться.

Следующее испытанное ею ощущение было абсолютно незнакомым. Это был не удар, не резкая боль, но от этого Дженнифер легче не стало. Она вдруг ощутила, как к ее телу прикоснулся острый, судя по всему, металлический предмет. Сначала он ткнулся ей в горло, а затем, продавливая кожу, спустился по ее груди к животу и описал несколько кругов по ее телу — по спине, по шее, по бокам и по лобку. Это движение то и дело акцентировалось пунктиром легких покалываний, словно кто-то неглубоко, но достаточно ощутимо втыкал в кожу Дженнифер острые иголки.

Девушка вдруг осознала: «Это же нож!»

— И учти, я могу сделать твою смерть невероятно страшной и мучительной. Ясно тебе, Номер Четыре?

Дженнифер снова кивнула и почувствовала, как острие ножа еще сильнее впилось в кожу на ее животе.

— Да, я все поняла, — едва слышно прошептала она.

Дженнифер почувствовала, что женщина отодвинулась от нее. Затем она услышала и знакомое удаляющееся шуршание комбинезона.

Пленница ждала, что дверь в комнату вот-вот закроется, но привычного уже звука так и не последовало. Девушка так и осталась сидеть на кровати, сжимая в руках своего медвежонка, пытаясь понять, что происходит, и гадая, что с ней будет дальше.

Едва она пришла к неутешительному для себя выводу, что здесь что-то не так и ничего хорошего ожидать не приходится, как чья-то невидимая рука, возникшая неизвестно откуда, схватила ее за горло. От неожиданности Дженнифер даже инстинктивно не попыталась вырваться из этой удушающей хватки. У нее помутнело в глазах, она едва не потеряла сознание. Она чувствовала себя такой же беспомощной, как если бы ее придавило неподъемной бетонной плитой. Непонимание происходящего и панический страх, казалось, окончательно парализовали ее сознание и способность здраво оценивать ситуацию. Впрочем, чем ближе к полному беспамятству было состояние ее разума, тем скорее начинали пробуждаться защитные инстинкты ее организма. Дженнифер бесцельно и беспорядочно махала во все стороны руками и ногами, пытаясь если не оттолкнуть, то хотя бы нащупать душившего ее человека. Неожиданно у нее над ухом раздался знакомый мужской голос. Дженнифер тотчас же замерла и обмякла, как парализованная.

— Вот видишь, Номер Четыре, я могу сделать так, что тебе будет очень плохо. Если я захочу, тебе станет еще хуже.

Дженнифер содрогнулась всем телом. Ее пугала чернота перед глазами — не та ставшая уже привычной темнота под глухой маской, скрывавшей ее глаза, а чернота, похожая на вечную непроглядную тьму. «Неужели я ослепла, когда он меня душил?» — в ужасе подумала она.

— Не забывай об этом, — прошептал мужчина ей на ухо.

Дженнифер вновь вздрогнула, ощутив на коже его близкое дыхание.

— И запомни: за тобой все время следят. Ты ни на секунду не остаешься одна.

Мужчина неожиданно разжал хватку, и Дженнифер закашлялась, не в силах понять, проходит ли в ее легкие воздух через горящее, словно ободранное изнутри, горло. Естественно, она не услышала, что мужчина — одетый, как прежде, в шапочку с прорезями для глаз и в трико, в балетных туфлях на босу ногу — дал женщине знак вновь войти в комнату. В голове у Дженнифер все смешалось. Она не столько поняла, сколько почувствовала, что услышанная ею ссора, неожиданный выстрел — все это изначально входило в сценарий спектакля с ее участием, разыгрываемого против ее воли. Эти двое, действуя заодно, похоже, просто задались целью окончательно сбить ее с толку и сломить ее внутренне. «Что ж, надо признаться, им это неплохо удалось», — подумала Дженнифер. Страх действительно практически парализовал ее волю, лишил какой бы то ни было способности сопротивляться происходящему.

— Молчать, Номер Четыре. Ты слышала? Молчать. Что бы с тобой ни происходило, что бы ты ни услышала, не вздумай произнести ни слова. Молчание — залог твоей жизни. Стоит тебе раскрыть рот, и больше ты никогда ничего не увидишь и не услышишь. И уверяю тебя, последние мгновения ты проведешь в страшных мучениях.

Дженнифер крепко закрыла глаза и постаралась заставить себя кивнуть. Вскоре она услышала, как закрылась дверь в комнату. Судя по всему, мужчина и женщина смогли покинуть помещение так тихо, что она не заметила их ухода. Впрочем, вполне могло оказаться, что кто-то из них — а быть может, и оба — остался здесь, по эту сторону двери. Неизвестность пугала Дженнифер едва ли не больше, чем открыто высказанные угрозы.

Она продолжала неподвижно сидеть на кровати.

Постепенно ее сознание стало оттаивать, словно глыба льда. Ей вдруг захотелось подвигаться, какая-то часть ее сознания настойчиво требовала выглянуть из-под маски, какой-то внутренний голос советовал встать с кровати… Все это было слишком опасно, и Дженнифер мысленно боролась сама с собой — со своими вполне понятными, но от этого не менее рискованными порывами. «Делай все, как тебе сказали, — приказала она себе, — и ничего страшного не случится». Девушка напряженно вслушивалась в нависшую над ней тишину. Ничто не говорило о том, что ее мучители могли оставаться в помещении.

Впрочем, тишина, нарушаемая лишь хриплым и прерывистым дыханием Дженнифер, надолго не затянулась.

До слуха пленницы донесся звук, показавшийся ей знакомым. Что-то привычное и вместе с тем тревожное, даже пугающее. Прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, что это за звук.

Сирена. Не то полицейская, не то пожарная сирена.

Звук доносился откуда-то издалека. Но с каждой секундой он слышался все сильнее и отчетливее. Его источник, несомненно, приближался.

Глава 34

Адриану пришлось резко вывернуть руль, чтобы избежать столкновения с другой машиной. Второй водитель резко затормозил, взвизгнули стирающиеся об асфальт шины, и вслед старому «вольво» профессора Томаса полетел протяжный сигнал клаксона. Оставалось только порадоваться, что на таком расстоянии не были слышны проклятия и ругательства, которыми наверняка проводил тот водитель выскочившего перед ним на перекресток на красный свет Адриана.

— Ну, извини. Признаю, был не прав, — пробормотал Адриан Томас, будто второй водитель мог услышать его или разглядеть виноватое выражение у него на лице.

— Адри, это плохой признак, — заметил Брайан, появившийся на пассажирском сиденье. — Ты перестаешь замечать, что происходит вокруг. Сделай-ка одолжение: постарайся сосредоточиться.

— Да стараюсь я, стараюсь, — несколько обиженным тоном отвечал Адриан. — Ну, отвлекся немного, с кем не бывает. Даже самые внимательные и собранные люди иногда допускают ошибки. Так что это, дорогой мой, еще ничего не значит.

— А вот здесь ты, старик, ошибаешься, — возразил ему брат. — И прекрасно это понимаешь. Ты понимаешь, я понимаю, мы оба это понимаем. А теперь, кстати, и тот парень, который чуть не въехал в тебя, тоже будет в курсе.

Глупо было бы срывать на брате раздражение, которое вызывали в Адриане все новые и новые проявления его болезни. При этом поделать с собой он ничего не мог.

— И как у тебя только хватает наглости лезть ко мне со своими советами и комментариями! — напустился он на Брайана. — Сам-то не стал дожидаться наших советов, не стал обращаться к близким людям за помощью, а все решил сам. Естественно, не подумав о том, каково придется нам, оставшимся жить после твоей смерти.

Брайан ответил с усмешкой:

— А тебе, братишка, никогда не приходило в голову, что я просто устал от заботы окружающих? Не хотел я, чтобы мне помогали, чтобы меня берегли, чтобы из-за меня переживали. Устал я от вашей заботы, а еще больше — от своих проблем. Я чувствовал, что мне уже ничто не помогает: мозг словно усыхает, и никакими таблетками это не остановить. Бесконечные разговоры с врачами, с такими же, как ты, психологами — и все впустую. Головокружения, страшные боли и ощущение обреченности. Я вдруг осознал, что мне уже никогда не избавиться от этого кошмара.

— Он, видите ли, осознал… Может быть, ты между делом и кандидатскую по психологии успел защитить? Что-то ты сегодня ерунду мелешь. Не верю я ни одному твоему слову.

На самом же деле за этими несколько грубоватыми словами Адриан пытался спрятать собственные переживания и тревоги. Брат был во многом прав — в первую очередь в том, что касалось необходимости быть внимательнее и, по крайней мере, не отвлекаться, когда сидишь за рулем. Был ли он прав и тогда, когда решил застрелиться? В отношении этого вопроса у Адриана уверенности не было.

— Прав ты был или нет, но в любом случае это решение было продиктовано трусостью, — уже подзабытым тоном старшего брата заявил Адриан. — К тому же ты мне столько проблем подсунул… Должен сказать, мне пришлось потратить немало времени и сил на то, чтобы уладить все вопросы, возникшие в связи с твоей внезапной смертью. А потом… потом началось самое трудное.

Адриан хотел дать брату понять, что тот, точно так же, как Кассандра и Томми, ушел из жизни, оставив после своей кончины гораздо больше вопросов, чем ответов. Впрочем, высказать это вслух он так и не решился. Адриану показалось, что он и так слишком многого требует от своего покойного брата.

Брайан же на некоторое время замолк. Профессор продолжал вести машину по улицам города. До квартала, в котором стоял дом Марка Вольфа, оставалось всего несколько минут. Адриан решил, что пора бы подумать над тем, в каком ключе стоит беседовать с маньяком-эксгибиционистом, пригласившим его на встречу. Любой следователь или частный детектив, подумал Адриан, наверняка догадался бы сам, какие именно результаты принесли поиски Вольфа во Всемирной паутине. Вне зависимости от того, что он там нашел, можно было сделать вид, что ничего особенного не произошло и что именно этого Адриан от него, собственно говоря, ожидал.

И вот, в то самое время, когда он всячески пытался сосредоточиться на загадке исчезновения Дженнифер, к нему в мысли совершенно бесцеремонно влез младший брат, которого, как казалось, в эти минуты гораздо больше интересовала его собственная смерть и все, что с ней было связано. Он заговорил с Адрианом таким тоном, словно тот уже измучил его бесконечными расспросами:

— Понимаешь, Адри, в какой-то момент я почувствовал, что оставил в прошлом какую-то часть самого себя. Причем часть немалую и очень важную. Я пытался найти эти частицы своего «я», пытался собрать себя воедино, но безрезультатно. Я оставил самого себя там, куда мне уже было не суждено вернуться. Моя жизнь превратилась в своего рода ширму… или заглушку, закрывающую бездонную дыру, которую мне так и не удалось ничем заполнить. Насколько я понимаю, такое бывает со многими, кто возвращается с войны. К счастью, не со всеми. Я же испил чашу так называемого посттравматического синдрома сполна. — Брайан немного помолчал, затем вздохнул и продолжил: — Понимаешь, братишка, я побывал там, откуда вернулись далеко не все. А ведь я тогда был еще очень молод, считай, совсем мальчишка. Я видел смерть, я сам убивал и в один прекрасный день понял: ни хрена я от этого не избавлюсь. Война всегда будет оставаться во мне, и, что бы я ни делал, как бы я ни пытался забыть ее, она всегда будет сидеть у меня в душе, выгрызая ее изнутри.

Адриану хотелось возразить брату: «Ты не прав, все на самом деле не так. Мы теперь гораздо лучше разбираемся в природе посттравматического синдрома и в методах его преодоления. На эту тему были проведены серьезные исследования, и я тебя уверяю: наука не стоит на месте. Да, в какой-то момент тебе пришлось тяжело. Но это вовсе не значит, что все ужасы войны останутся с тобой навсегда. Люди научились преодолевать этот барьер. Многие вернувшиеся с этой и других войн живут теперь совершенно нормально…»

Впрочем, говорить вслух он этого не стал. «Какой смысл, — подумал Адриан. — Говорить об этом надо было тогда, пока Брайан был жив. А сейчас уже поздно. Поздно и бессмысленно».

Адриану вдруг показалось, что он сумел хотя бы частично разгадать тайну ухода брата. Брайан вернулся из мира войны, из мира смерти и окунулся в мир закона. Он оказался зажат между рациональным и иррациональным. Ему, к сожалению, так и не удалось разобраться, что есть что и как отделить одно от другого. Внутри его словно что-то сломалось и рассыпалось, и он отчаянно пытался выстроить самого себя заново.

И не смог — вот и все.

Адриан повернул голову и посмотрел на сидевшего рядом с ним Брайана. Тот был одет в безукоризненно сшитый костюм — своего рода адвокатскую униформу. Брат был, как всегда, опрятен и собран. В то же время в его голосе слышались несвойственные ему мягкость и растерянность. Адриан едва узнавал брата. Тот всегда был человеком решительным и целеустремленным, способным сделать нелегкий выбор и биться за принятое решение до конца. Умел он и защищать своих клиентов так, словно их интересы были его собственными. Видеть его подавленным, слышать в его голосе признание поражения было не просто непривычно, но казалось совершенно невероятным.

Вдруг Адриан вздрогнул: лицо Брайана было залито кровью. Большое красное пятно расплывалось по его белоснежной рубашке. С той стороны, откуда смотрел на брата Адриан, дырки в голове, в районе правого виска, видно не было, но в том, что она там есть, не могло быть сомнений.

— Знаешь, Адри, что меня больше всего удивило? — как ни в чем не бывало продолжил говорить Брайан. — Ты оказался совсем не таким, каким я привык тебя считать. Сам посуди: мы все видели в тебе эдакого «гнилого интеллигента». Из чего состояла твоя жизнь? Из поэзии и научных исследований. Я и представить себе не мог, что ты окажешься таким упертым парнем. Решил для себя, что нужно держаться, — и держишься до конца. Если честно, я, наверное, не пережил бы смерть собственного сына, и, когда стало известно, что Томми погиб в Ираке, я очень перепугался — за тебя в первую очередь. Признаться, поступок Касси меня ничуть не удивил, зато ты сумел вновь удивить меня. Я был уверен, что смерть Кассандры подкосит и тебя. Но ты опять выкарабкался. Когда все это происходило, я украдкой говорил себе: «Брайан, а ведь ты был прав». Я действительно не женился, не завел детей просто потому, что всегда боялся слишком сильно привязываться к людям. Таким уж я вырос — настоящим эгоистом. Живешь себе один и горя не знаешь. Отвечать нужно только за себя и за свои поступки. Что было в моей жизни? Клиенты да судебные дела. Я, конечно, вкладывал все душевные силы в работу, но все равно это нечто иное. Это не семья. Я не допускал никого в свою жизнь. Мне так было легче. По крайней мере, не нужно было беспокоиться и переживать за близких людей.

Адриан вновь устремил взгляд на дорогу. При этом он сверился со спидометром, дабы удостовериться, что его машина не превышает скоростной лимит, установленный для этих кварталов города.

— Насколько я понимаю, дом Вольфа — вон там, за углом, — сказал Брайан, взмахнув рукой, залитой кровью.

— Пойдешь со мной? — спросил Адриан.

— Считай, я всегда с тобой. Будет нужно — позовешь, и я приду, — ответил брат. В его голосе вновь зазвучали прежние уверенность и решительность. Адриан увидел, что Брайан зачем-то встряхивает рубашку на груди, словно желая стряхнуть с нее пятна крови, как горсть хлебных крошек. — Адри, поверь, ты с этим парнем справишься. Нужно просто быть внимательным. Пусть он даже не хочет рассказывать тебе все, что знает. Это не важно. Присмотрись к тому, что он показывает, вслушайся в то, что он говорит, — и ты сам догадаешься, какая часть этой информации может быть связана с поисками Дженнифер. Вполне возможно, какая-то ниточка попадет к тебе в руки. А дальше — уже твое дело распутывать этот клубок. Главное — быть готовым к решительным действиям. Вспомни, кстати, как все хорошо получилось на том перекрестке. Да, ты зазевался и выехал на красный свет. Это, конечно, плохо. Но, с другой стороны, ты ведь сумел мгновенно среагировать, резко повернуть руль, добавить газу и в итоге уйти от почти неизбежного столкновения. Так и здесь: будь внимателен и действуй решительно.

Адриан кивнул. Он снизил скорость и медленно подкатил к тротуару напротив дома Марка Вольфа.

— Ты далеко-то не уходи, — сказал Адриан, надеясь, что младший брат воспримет эти слова как распоряжение, а не как просьбу.

— Я всегда рядом — ровно настолько, насколько я тебе нужен, — откликнулся Брайан.

Адриан Томас выглянул в окно машины. Марк Вольф уже вышел на крыльцо и приветливо махал ему рукой. «Вот дожили! — подивился профессор Томас. — На старости лет у нас появились новые друзья-приятели. В том числе сексуальный маньяк».

Чистота, царившая в доме Вольфов, и какая-то необыкновенная свежесть в первый момент поразили профессора Томаса. По крайней мере, в прихожей и в гостиной был наведен идеальный порядок. Окна были по-прежнему плотно закрыты, но, минуя распахнутые ставни, в комнату врывалось весеннее солнце. По-весеннему в помещении и пахло, хотя несколько неестественно. «Похоже, — предположил Адриан, — эту искусственно легкую, свежую атмосферу здесь создали специально к моему приходу». Не успел гость войти в дом, как на пороге кухни появилась мать Марка. Она тепло поздоровалась с Адрианом и даже поцеловала его в щеку. Впрочем, судя по всему, она совершенно забыла о том, что он уже бывал у них в доме и даже долго беседовал с нею. Задерживаться в гостиной она не стала и довольно быстро ушла куда-то вглубь дома, негромко, но вполне отчетливо приговаривая: «Еще кое-что прибрать и постирушку устроить…» Адриану почему-то казалось, что эти безукоризненно чистые декорации и поведение хозяйки дома были составной частью разыгрываемого перед ним спектакля. Он представил себе, как Марк Вольф «накачивает» мать, требуя от нее уяснить, как следует себя вести, когда в доме появится гость.

Проводив Розу в дальнюю комнату, Марк плотно закрыл за нею дверь.

— Учтите, времени у меня мало, — заявил он Адриану. — Очень уж мама начинает беспокоиться, когда меня рядом нет. Надолго оставлять ее уже нельзя.

— Как же вы оставляете ее, когда уходите на работу?

— Я стараюсь об этом не думать. Два-три раза в неделю к ней заезжает одна из ее старых подружек. Кроме того, у меня есть целый список знакомых, с которыми она раньше поддерживала отношения. Время от времени я им позваниваю и прошу заехать к нам в гости. Иногда кто-то соглашается проведать ее, а время от времени ее даже выводят на прогулку. Но поскольку у меня в свое время сложились… скажем так, весьма непростые отношения с законом, далеко не все из бывших маминых друзей соглашаются появляться у нас дома. Ну, не хотят люди светиться там, где живет преступник-рецидивист. Кроме того, я договорился с соседями, чтобы мальчонка, их сын, заглядывал сюда на пару минут по дороге из школы домой. Ему я, конечно, плачу, но прекрасно понимаю, что его родители позволяют сынишке зарабатывать таким образом карманные деньги исключительно потому, что не знакомы с определенными фактами моей биографии. Как только они о чем-то пронюхают — парню, естественно, запретят и близко подходить к нашему дому. Мама в девяти случаях из десяти не может вспомнить, как зовут приходящего к ней мальчишку, но ей очень нравится, когда он заглядывает ее проведать. У меня такое ощущение, что она думает, будто это я — только лет на двадцать моложе. Как бы то ни было, эта «соседская услуга» обходится мне в десять долларов ежедневно. На обед я оставляю матери заранее приготовленный большой сэндвич. Съесть его она пока что в состоянии без посторонней помощи, и присматривать в этот момент за нею особо не нужно. Впрочем, надолго ли ее хватит, я не знаю. А о том, что случится, если она вдруг подавится, и думать боюсь.

Марк Вольф замолчал и страдальчески посмотрел на гостя.

Адриан никак не мог понять, какое отношение все это имеет к нему и к его уговору с Марком, но тут у него в голове раздался голос Брайана: «Соображаешь, братишка, к чему он клонит? Проблемы, расходы…»

Через секунду-другую Вольф снова обратился к Адриану:

— Я, конечно, помню, что мы с вами заключили соглашение и вроде бы даже договорились об условиях. Но тут такое дело…

Адриан услышал, как где-то совсем рядом издевательски засмеялся Брайан.

— В общем, я хочу внести в наш контракт кое-какие изменения. Одного обещания не сдавать меня легавым будет недостаточно. Я хочу, чтобы моя работа была оплачена. Уверяю вас, я трачу на нее немало времени и сил. Между прочим, в эти часы я бы мог работать сверхурочно и получать неплохую прибавку к ежемесячному жалованью.

Вольф подошел к креслу, стоявшему перед телевизором, вытащил ноутбук из мешка с вязаньем и стал возиться с соединительным кабелем.

— Но с чего вы взяли, что у меня… — начал было Адриан, но Марк бесцеремонно перебил его:

— А вы, профессор, не скромничайте. Уж я-то про таких, как вы, все знаю. Любите вы, ученые, прибедняться, а у самих — денег куры не клюют. Ох уж мне эти бедненькие университетские преподаватели! Годами гранты от правительства получают, всякие надбавки от губернатора штата им положены… Вы ведь там, в университете, все заодно: наверняка какой-нибудь приятель с экономического факультета в нужный момент шепнул вам, куда нужно вложиться, чтобы и пенсия хорошая была, и дивиденды по акциям шли. Нет, конечно, посмотришь на вас, так даже слеза прошибает: древний «вольво» — того и гляди, развалится, одеваетесь — бомж бомжом, смотреть страшно… В общем, выглядите вы так, словно у вас ни гроша за душой. Но меня не проведешь: уж я знаю, у вас где-нибудь в банке миллион-другой точно лежит.

Адриан в очередной раз убедился, что люди, которые с уверенностью заявляют, будто знают что-либо досконально, на самом деле чаще всего совершенно некомпетентны в этом вопросе, порой даже невежественны. Впрочем, это мнение в данный момент он решил оставить при себе.

— Так чего же вы от меня хотите?

— Я хочу получать деньги за потраченное мною время.

Брайан начал нашептывать Адриану на ухо инструкции и советы. В голосе младшего брата слышался профессиональный азарт. Что ж, дело понятное: адвокат готовит для оппонента ловушку.

— Вообще-то, это уже похоже на вымогательство.

— Ни в коей мере. Я просто хочу получать плату за оказанные услуги.

Адриан кивнул собеседнику. Он сейчас действовал строго по инструкциям брата, который шепнул ему на ухо: «Попроси у него телефон».

Адриан так и сделал.

— Ну хорошо. Не могли бы вы одолжить мне свой сотовый телефон? Вы уж извините, я свой всегда забываю, а мне нужно позвонить.

Вольф улыбнулся, сунул руку в карман и вытащил телефон. Протянув его Адриану, он сказал:

— Пожалуйста, звоните.

«Начинай блефовать», — прошептал Брайан.

Адриан даже не успел сообразить, что именно подразумевает Брайан под «блефом» в данной ситуации, а его пальцы уже непроизвольно потянулись к кнопкам телефона. Ощущение было такое, словно команды руке профессора отдает не его мозг, а воля Брайана. Не вполне понимая, что делает, Адриан Томас набрал три цифры: 911.

«Кого спросить, ты сам знаешь», — напомнил ему Брайан.

— Инспектора Коллинз, будьте добры.

Вольф удивленно поднял брови и сказал:

— Я не сказал, что нашел ее. Я сказал: «может быть, нашел». Но если вы сейчас наговорите по телефону лишнего, то может так оказаться, что я ее не найду.

Адриан забеспокоился, но успел сориентироваться в последний момент: услышав в трубке короткое «алло», он нажал на кнопку «Отбой».

«Это должно сработать, — спокойно и рассудительно произнес Брайан. — Главное — быть внимательным и не проколоться. Я такие спектакли не раз разыгрывал. Теперь следующий шаг: сделай так, чтобы он конкретизировал свои требования».

— И все же, мистер Вольф, я хочу, чтобы вы определились. Вы нашли девушку или нет?

Вольф покачал головой и ответил:

— Видите ли, все не так просто, как кажется.

— Очень просто, уверяю вас, — гнул свое Адриан.

«Хорошо», — подбодрил его Брайан.

— Итак, я повторяю свой вопрос. Вы нашли ее?

— Я бы сказал так: я знаю, где ее искать.

— Это не то же самое.

— Согласен, — кивнул Вольф, — но это очень близко. Это почти то, о чем вы просили.

«Отлично, Адри. Продолжай. Дави на него. Ты же видишь — он почти сдался».

— И что же вы хотите взамен? Огласите ваше предложение, — сухо произнес Адриан.

— Я просто хочу, чтобы все было по-честному.

— Это не предложение, а утверждение. Выкладывайте, что вам нужно.

— Профессор, вы прекрасно понимаете, о чем я говорю.

— Мистер Вольф, если мы с вами оба прекрасно понимаем, о чем идет речь, то потрудитесь, пожалуйста, назвать цену, которая будет адекватной для того, чтобы — как вы изволили выразиться — «все было по-честному».

Вольф явно колебался. По его лицу растеклась несколько растерянная улыбка, отчего он стал похож на диснеевского Чеширского Кота — с безошибочно узнаваемой зубастой улыбкой в пол-экрана. Адриан вспомнил, как они смотрели «Алису в Стране чудес» вместе с Томми. Вспомнилось ему и то, как он долго и обстоятельно объяснял сыну, что вероятность того, что малыш провалится в кроличью нору и окажется в королевстве, где головы людям рубят без суда и следствия, ничтожно мала. Да, когда Томми был совсем маленьким, его гораздо больше пугали фантазии и сказки, чем реальные опасности, существующие в окружающем мире. Он был готов часами смотреть жутковатые научно-популярные передачи об акулах, нападающих на людей у берегов Калифорнии, или о голодных львах, обитающих на просторах Серенгети. Эти документальные фильмы Томми смотрел как завороженный. Но стоило на экране появиться какой-нибудь курящей кальян гусенице, как он бледнел, покрывался потом, кашлял, а вечером, вместо того чтобы спокойно заснуть, долго плакал в кровати.

«Адри, не отвлекайся. Сосредоточься и будь настойчив. Это сейчас самое главное».

Брайан также был готов проявить настойчивость, то и дело одергивая пустившегося в воспоминания старшего брата.

— Ну, я даже не знаю, профессор… Как бы вам сказать поточнее… В общем-то, мы можем прикинуть, сколько стоит мое рабочее время…

— Назовите цену. Например, свою удвоенную ставку, которую вы получаете в магазине, когда работаете в выходной день или сверхурочно.

— Нет, так дело не пойдет. Там я простой продавец, а в этом случае я взялся за весьма квалифицированную работу как редкий специалист в своей области. Я думаю, за уникальность моего опыта мне тоже полагается… ну, скажем так, некоторый бонус.

— Мистер Вольф, если вы так твердо вознамерились выжать из меня какие-то деньги, сделайте одолжение, назовите сумму, которую вы желаете получить.

«Отлично, — одобрительно сказал Брайан, — это должно привести его в замешательство».

Адриан не мог в очередной раз не признаться себе в том, что его младший брат гораздо лучше разбирается в психологии преступника, чем можно было бы предположить.

— Ну хорошо. — Марк Вольф попытался зайти с другой стороны. — А во сколько бы вы сами оценили…

— Мистер Вольф, успех в таком деле был бы бесценен. Я бы и сам затруднился назвать его денежный эквивалент. Но, с другой стороны, вы и сами понимаете, что я не хотел бы оплачивать вам неудачу.

— Назовите свою цену, — вновь попытался выкрутиться Вольф. — Тогда я буду знать, насколько усердно мне следует работать.

— Не держите меня за дурака, да и себя не обманывайте. Согласитесь, какую бы сумму я сейчас ни назвал — тысячу, десять тысяч, миллион, — вы запросите вдвое или даже втрое больше, когда у вас будет что мне сообщить. Или я не прав?

Вольф поджал губы и отвернулся. Адриан понял, что выиграл спор.

Он удивлялся сам себе: ему не верилось, что он оказался способен вести столь жесткие переговоры.

— Я вам вот что скажу, мистер Вольф: будет вам премия за выполненную работу. Можем назвать это иначе: «гарантированным вознаграждением», как на плакатах «Разыскивается живым или мертвым» в старых вестернах. Сумма вознаграждения — ну, скажем, двадцать тысяч долларов. Это большие деньги. Найдете информацию, которая наведет нас на Дженнифер и поможет вернуть ее — обращаю ваше внимание: только в этом случае, — и я плачу вам двадцать тысяч. Но давайте проговорим еще раз: находите Дженнифер — получаете деньги. Начинаете играть в какие-то игры, водить меня за нос или в конце концов ваши поиски оказываются безрезультатными — во всех этих случаях вы не получите ничего. Пусть это будет вашим финансовым стимулом. На всякий случай предостерегаю вас от попытки дважды нажиться на одной и той же информации. На вашем месте я не стал бы даже пытаться вымогать деньги у родственников девушки или у кого-то еще. Чует мое сердце, полицейские отнесутся к вам с меньшим пониманием, чем я, и за попытку шантажировать родителей Дженнифер или за вымогательство у них денег вы запросто можете угодить за решетку. Несомненно, это было бы абсолютно справедливо, но я… я человек другого склада и к тому же несколько странный, я бы даже сказал, сумасшедший отчасти… — Адриан зловеще улыбнулся, как герой-злодей в провинциальной театральной постановке. — Так что могу вам позволить потренироваться в вымогательстве денег на моей персоне.

— А почему я должен верить вам на слово? — спросил Вольф. — Какие у меня будут гарантии?

Адриан сухо рассмеялся, а затем ответил, как отвечает профессор на вопрос студента, заданный после лекции:

— А вот это, мистер Вольф, уже мое дело. Я сам продумаю, какие гарантии своего честного слова я готов вам предоставить.

Вольф, похоже, был сам не рад, что затеял такой разговор.

— Мистер Вольф, признайтесь, вы ведь на самом деле вовсе не самый большой специалист по этой части.

— Это по какой части? Если вы про компьютеры, то я в них неплохо разбираюсь. А в том, что касается поисков информации в Интернете, я вообще могу считаться экспертом-профессионалом…

— Нет, я не об этом. Я имел в виду совершение преступлений.

Вольф покачал головой, а затем, склонившись над «Макбуком», недовольно заметил:

— А я вовсе не преступник и никогда преступником не был.

— Ну, о том, как следует расценивать некоторые ваши действия, мы поговорим как-нибудь в другой раз.

— Профессор, никакое это не преступление. Понимаете, то, что мне нравится, то, что мне нужно, — это просто… — Марк Вольф замолчал, и профессору Томасу оставалось лишь гадать, понимает ли его собеседник, как смешно и нелепо он выглядит, пытаясь опровергнуть очевидные факты. — Ну ладно, профессор. В общем, считайте, что вы меня уговорили. Я принимаю ваши условия. Если мы найдем ее — с вас двадцать штук.

Адриан не удивился бы, услышав после этого что-то вроде: «А если вы меня кинете…» Впрочем, похоже, ни один из них еще толком не придумал, чем припугнуть собеседника на случай невыполнения им своих обязательств. Обоим оставалось действовать, исходя из сложившегося баланса интересов. Вольфу были нужны деньги. Он, конечно, понимал, что Адриан может ему не заплатить. С другой стороны, оба понимали, что информация о Дженнифер Адриану нужна едва ли не больше, чем деньги Вольфу. По всему выходило, что эти два человека нужны друг другу в равной мере.

На таких условиях каждый был готов рискнуть и сделать свою ставку.

Адриан Томас понятия не имел, есть ли у него на счете двадцать тысяч долларов. Впрочем, он не был уверен и в том, что действительно собирается заплатить Вольфу за его «работу» — просматривание порносайтов для извращенцев. Он почувствовал, как рука Брайана легла ему на плечо, и прислушался. Брат сказал: «А ведь он тоже это понимает. Как видишь, Адри, он вовсе не дурак. Так что имей в виду: он готовит ответный ход. Какой именно — мы с тобой пока не знаем. Будь начеку».

Вольф не обратил внимания на то, что пожилой профессор выразительно кивнул, словно соглашаясь с кем-то.

— Я ведь вовсе не такой плохой, как говорят обо мне полицейские, — заявил вдруг Марк Вольф.

Адриан не стал комментировать эти слова.

Он ждал, что Брайан вот-вот даст ему очередной совет, поможет ему выйти из меняющейся на глазах ситуации. Адриан предположил, что сейчас брат удивлен поведением хозяина дома не меньше, чем он сам.

— Никакой я не злодей и не мерзавец.

Марк Вольф попытался развить свою мысль, но получилось так, что он просто на разные лады повторял одно и то же. Эти слова он произнес негромко, практически себе под нос. Было ощущение, что ему нет дела до того, что по этому поводу думает его собеседник.

— А я никогда и не говорил, что вы плохой человек, — заметил Адриан и тут же понял, что фраза эта прозвучала глупо. И к тому же не соответствовала действительности.

Компьютерные клавиши издали под пальцами Вольфа что-то вроде энергичной барабанной дроби, прозвучавшей для Адриана как кода к целой симфонии для ударных.

— Ну что, она это? — неожиданно обернувшись, спросил Марк Вольф.

Под конец рабочего дня Терри Коллинз подъехала к дому семьи Риггинс и еще долго сидела в машине, пытаясь заставить себя выполнить одну из самых неприятных обязанностей полицейского: сообщить заинтересованным лицам о том, что следствие по их делу зашло в тупик. Так получилось, что машину она припарковала рядом с деревом, на котором кто-то — скорее всего, Скотт — приклеил объявление с фотографией Дженнифер и с призывом «ПОМОГИТЕ НАЙТИ!», набранным заглавными буквами крупным шрифтом. Объявление, естественно, содержало основные приметы пропавшей девочки и информацию о том, где и когда ее видели в последний раз. В самом низу были указаны телефоны для тех, кому что-то известно о местонахождении Дженнифер или кто, быть может, видел ее после исчезновения. Больше всего эта самодельная листовка напоминала объявление о пропаже собаки или кошки. Параллель просматривалась не самая приятная: домашние животные не часто исчезают по собственной воле, чтобы затем осчастливить хозяев своим неожиданным возвращением. Покинув по каким-то причинам знакомый им двор и ближайшие окрестности дома, они, как правило, либо погибают под колесами машин, либо становятся жертвами койотов, которые искусно заманивают мелких городских собачек в братоубийственную засаду.

По правде говоря, Терри даже удивилась тому, что Скотт Вест до сих пор не позвонил на телевидение. Как ей казалось, без-пяти-минут-отчим Дженнифер принадлежал к тому типу людей, которые готовы превратить любое событие — даже семейную трагедию — в театрализованное представление. Терри живо представила себе, как, следуя режиссерским указаниям бойфренда, Мэри Риггинс с заплаканным лицом выходит к камерам и, заламывая руки, умоляет «кого бы то ни было» сжалиться и «отпустить малютку Дженнифер домой к маме». Опыт Терри и статистика свидетельствовали о том, что результативность подобных телеобращений равна нулю, а люди, появляющиеся в таких передачах, почему-то выглядят не убитыми горем, а попросту жалкими.

Выходя из офиса, Терри собрала в папку копии всех своих рапортов и докладов, всех запросов, разосланных в различные полицейские инстанции, и всех полученных ответов — в общем, все то, что должно было создать у непосвященного впечатление большой проделанной работы. Профессионал же, посмотрев на эту подборку, сразу понял бы, что на самом деле инспектор, проводивший это расследование, с самого начала не знал, с какого бока подойти к загадочному исчезновению девушки, да так и не смог ни сформулировать, ни тем более проработать ни единой сколько-нибудь правдоподобной версии. Все, что касалось подозрительного мужчины, попавшего в поле зрения камер слежения на бостонском автовокзале, Терри предпочла оставить в ящике своего рабочего стола. Там же лежали и записи, сделанные ею во время разговоров с Адрианом Томасом. Таким образом, на самом деле в расследовании, проведенном инспектором Коллинз, все же были две в какой-то мере отработанные версии: ведь она попыталась собрать и сопоставить факты, связанные с документальным подтверждением побега Дженнифер, с кредитными карточками и автобусными билетами, и одновременно попробовала взаимодействовать с несколько эксцентричным и, похоже, не всегда полностью адекватным профессором психологии, который упорно пытался провести параллель между исчезновением (возможно, похищением) Дженнифер Риггинс и жестокими преступлениями, совершенными в другой стране несколько десятилетий назад. Затратив на отработку каждой из этих версий (побега и похищения) немалое количество времени и сил, Терри Коллинз пришла к выводу, что дальнейшее расследование, как в одном, так и в другом направлении, не имеет перспективы.

Разглядывая дом семьи Риггинс, Терри попыталась представить, как вела бы себя она сама, если бы на месте бесследно пропавшей Дженнифер оказался кто-то из ее детей. Скорее всего, по истечении здравого срока она попыталась бы победить собственное отчаяние и сосредоточиться на заботе об оставшемся ребенке, стерев по возможности в собственном доме все воспоминания о том, кого невозможно вернуть. Впрочем, в глубине души она все равно продолжала бы надеяться на чудо — на то, что в один прекрасный день ее пропавший сын или дочь вновь переступит порог родного дома.

«Нет, это невозможно даже представить, — с ужасом подумала Терри. — Такая боль, такое горе… невыносимо».

Оставалось лишь проклинать себя за то, что ей не хватило ни сил, ни знаний, ни способностей, чтобы найти пропавшую девушку.

Инспектор Коллинз вышла из машины и направилась к дому, принадлежавшему матери Дженнифер. Ощущение было такое, будто именно вокруг этого дома повисла какая-то напряженная, мрачная тишина. Терри прислушалась. Действительно, в большинстве окрестных домов в этот вечерний час что-то происходило: кто-то сгребал на лужайке оставшиеся после зимы прошлогодние листья, кто-то рыхлил землю и высаживал устойчивые к заморозкам кусты, кто-то принимался за строительство беседки или готовился к ремонту дома, возобновляя тем самым реализацию семейных проектов, прерванную холодами и короткими зимними днями. Отовсюду слышались голоса, где-то работала дрель, кто-то стучал молотком, кто-то отлаживал застоявшуюся за зиму газонокосилку. Дом миссис Риггинс можно было принять за пустующее жилище: ни единого звука, никакого движения. Дом словно насквозь промерз за зиму и не собирался подавать признаков жизни с наступлением весны.

Терри постучала в дверь и вскоре услышала за нею шаркающие, словно старушечьи, шаги.

На пороге появилась Мэри Риггинс. Посмотрев в глаза Терри, она, даже не поздоровавшись, сразу спросила:

— Инспектор… есть какие-то новости?

В глазах несчастной матери Терри увидела одновременно страх и надежду.

Она заглянула вглубь дома через плечо хозяйки. Скотт Вест сидел за компьютером в гостиной. Он оторвался от своих дел и внимательно, но не слишком доброжелательно посмотрел на Терри.

— К сожалению, нет, — ответила инспектор на вопрос Мэри Риггинс. — Пока ничего нового. Я просто хотела проинформировать вас о том, что мы предприняли за последние дни. — Инспектор Коллинз сделала небольшую паузу и продолжила разговор, несколько сместив акценты: — У вас, кстати, ничего нового? Может быть, кто-то пытался выйти с вами на связь? Может быть, кто-то намекал на то, что знает…

Увидев в глазах миссис Риггинс пустоту и безразличие, Терри даже не стала договаривать.

Хозяйка предложила ей пройти в дом, и Скотт показал гостье созданную им страницу в Фейсбуке и интернет-сайт, посвященный поискам Дженнифер. Ничего полезного, к сожалению, эти интернет-ресурсы пока не дали. Тем не менее Терри попросила распечатать ей все полученные комментарии и сообщения. Кроме того, Скотт пообещал переслать на ее электронный адрес ссылки на сайт и на страницу в социальной сети. На самом деле эту информацию инспектор Коллинз без проблем могла получить по официальному запросу из полицейского управления: Фейсбук всегда был готов сотрудничать с правоохранительными органами, а любой интересующий Терри сайт она без труда нашла бы через поисковик.

К сожалению, бо́льшая часть собранных в Интернете сообщений представляла собой чередование слезливых комментариев в основном религиозной направленности и едва прикрытой похабщины. Всякого рода «Мы молимся за спасение ее души» и «Видит Иисус: дети не пропадают, это Он призывает их к себе» сменялись фразами типа: «Жаль, что девочка не ко мне сбежала» и «Я бы с удовольствием пригрел эту очаровашку». Помимо подобных бесполезных, но в то же время безвредных посланий, были среди оставленных на сайте комментариев короткие сообщения, авторы которых утверждали, будто «точно знают, где находится Дженнифер». Эти доброжелатели в едином порыве желали получить деньги, прежде чем поделиться хоть крупицей информации. Терри твердо решила не оставлять этих мерзавцев безнаказанными и передать в ФБР электронные адреса авторов тех посланий, в содержании которых можно было усмотреть попытку вымогательства.

— Как вы думаете, что-нибудь из этих материалов может помочь вам в расследовании? — спросил Скотт.

— Пока не знаю, — уклончиво ответила Терри.

Глядя на экран компьютера, Скотт мрачно заметил:

— Зато я знаю.

Дождавшись, когда Мэри уйдет на кухню, чтобы приготовить кофе, Скотт Вест пояснил:

— Я все это только для нее сделал. По крайней мере, ей так легче: она думает, что делает что-то полезное… считает, что мы с ней не сидим сложа руки, а активно участвуем в поисках Дженнифер. Я понимаю, толку от этого мало. Фактически это то же самое, чем мы занимались в первые дни по настоянию Мэри: ездили по окрестным кварталам, высматривая Дженнифер. Смешно, конечно: девочка ведь не перчатка, оброненная на дороге. Так человека не найдешь. Ну а в таких вот интернет-сайтах, по-моему, тоже толку немного.

— Как сказать, — покривив душой, возразила Терри. — Может быть, именно ваш сайт и поможет разыскать Дженнифер. Бывали случаи, когда именно размещенная в Интернете информация помогала раскрыть дело. Но, по правде говоря…

Скотт, по своему обыкновению, поспешил закончить мысль собеседника раньше, чем тот сформулирует ее сам:

— …чаще всего все это оказывается напрасной тратой времени. Инспектор, я прав?

В очередной раз неприятно удивившись этой странной манере вести разговор, Терри лишь молча кивнула в ответ.

Судя по всему, Скотт Вест непроизвольно переносил методику, применяемую в ходе психотерапевтических сеансов, на свое общение в обычной жизни. В результате он, сам того не подозревая, проявлял себя как человек циничный и даже жестокий.

— Я пытаюсь помочь ей перенести удар, стараюсь поддержать ее в этой тяжелой ситуации, — заявил он Терри. — Сколько дней уже прошло? По-моему, пора свыкаться с мыслью об утрате. Поначалу Мэри было даже легче: она часами сидела в гостиной у телефона, словно ждала, что Дженнифер вдруг позвонит и скажет: «Привет, я очень устала, подъедь за мной на машине к автовокзалу…» Есть у меня ощущение, что дальше ждать бесполезно. Дженнифер как сквозь землю провалилась. — Скотт откинулся на спинку кресла и обвел комнату рукой. — Этот дом на глазах превращается в мемориальный музей. Да что там музей — мы с Мэри как в склепе живем, и она, похоже, готова просидеть здесь в ожидании всю оставшуюся жизнь.

С точки зрения Терри, миссис Риггинс должна была вести себя именно так. Легко призывать людей быть реалистами, бросить надежду на чудо… вот только все меняется, когда речь заходит о наших собственных детях. Мать, у которой пропал ребенок, не в состоянии трезво смотреть на мир, она не в силах внять доводам разума. Она делает все, что может, чтобы найти исчезнувшего сына или дочь. Если же она не в силах сделать для этого хоть что-то — она не делает ничего и просто ждет.

«Так будет всегда, и Мэри Риггинс здесь не исключение», — подумала Терри.

С ее точки зрения, все эти разговоры на тему «посмотреть правде в глаза» абсолютно бесполезны. Мэри принесла кофе и села в кресло напротив гостьи. «Она теперь очень быстро постареет, — подумала Терри, — прямо на глазах. Каждое мое слово добавит ей несколько лет. Ей будет сорок, когда я начну говорить, и перевалит за сотню к тому времени, как я закончу».

— К сожалению, хороших новостей у меня нет, — тихо произнесла инспектор Коллинз.

Глава 35

Полицейская сирена звучала все громче. В какой-то момент Дженнифер даже показалось, что патрульная машина подъехала прямо к дверям ее комнаты. Затем все стихло. В наступившей тишине сначала несколько раз хлопнули дверцы машин, а затем послышалась барабанная дробь сильных ударов в дверь. Требовательных окриков «Откройте, полиция!» Дженнифер не услышала, но ее воображение легко дорисовало эту деталь, особенно после того, как несколько человек протопали, судя по звуку, прямо у нее над головой — похоже, по первому этажу дома, в подвале которого держали пленницу похитители.

Она по-прежнему хранила молчание — даже не потому, что ей так приказали, а, скорее, бессознательно, — подавленная собственными мыслями и зрительными образами, возникавшими в ее воображении и выступавшими из привычного уже мрака.

Слово «спасение» чуть слышно и в то же время настойчиво стучалось ей в сердце.

Дженнифер судорожно вдохнула, а затем вдруг захлюпала носом. Надежда, облегчение, возможность избавления от мучителей — все это и многое другое обрушилось на ее истерзанную душу.

Она помнила, что камера все время следит за ней, и совершенно обоснованно полагала, что если она зачем-то включена, значит, изображение с нее обязательно куда-то передается, а следовательно, кто-то его смотрит. И вот, думала Дженнифер, впервые за все время нахождения в плену ее наконец смогут увидеть там, наверху, в доме, другие люди — не те, что мучили ее все это время. Вместо мужчины и женщины, державших ее взаперти, теперь ее могли — нет, должны были — увидеть те, кто, по всей видимости, на ее стороне. «Нет, не по всей видимости, а обязательно, — убеждала она себя. — Они точно будут на моей стороне. Они спасут меня».

Дженнифер повернулась всем телом в сторону двери и чуть подалась вперед. В эти мгновения она вся обратилась в слух.

Она ждала, что за дверью вот-вот раздадутся незнакомые голоса. Но почему-то оттуда не доносилось ни звука. Девушка мысленно убеждала себя, что это хороший знак.

Тем временем она пыталась представить себе, что происходит наверху, в доме.

Входную дверь им, конечно, придется открыть. Попробуй не открой, когда к тебе стучатся полицейские. Потом те объявят, зачем приехали сюда… Или уточнят сперва: «Ваше имя?» А потом скажут: «У нас есть основания полагать, что в вашем доме насильственно удерживается девушка по имени Дженнифер Риггинс. Вы знакомы с ней?» Те двое — мужчина и женщина, — конечно, будут все отрицать, но полицейские им не поверят и не уедут. Настоящих полицейских просто так не обманешь. Они любую ложь издалека чуют. Они эту парочку даже слушать не станут. Наверняка они сейчас уже вошли в дом и осматривают комнаты на первом и втором этаже. Самый главный из них продолжает расспрашивать хозяев. Он задает им вопросы вежливо, но настойчиво. Полиция уже знает, что я где-то здесь, по крайней мере близко. Точное место они сейчас выясняют. Можешь не волноваться, Мистер Бурая Шерстка, — это всего лишь вопрос времени. Ждать осталось недолго — может быть, несколько минут, не больше. Мужчина сейчас начнет оправдываться, женщина будет убеждать полицейских в том, что ничего плохого здесь не происходит, но полиция свое дело знает. Этим двоим уже страшно. Они понимают, что их песенка спета. Полицейские уже достают пистолеты. Мужчина и женщина попытаются сбежать, но деваться им некуда, дом-то окружен. Я все это сто раз видела в кино и по телевизору. Полицейские заставят подозреваемых лечь на пол и наденут на них наручники. Женщина, может быть, станет плакать, а мужчина — ругаться: «Да пошли вы туда, да пошли вы сюда…» А полицейским до этого нет никакого дела, они все это видели и слышали много раз. Один из них зачитает арестованным права: «У вас есть право хранить молчание…» Ну а другие тем временем продолжат обыскивать дом. Им же нужно найти меня — и тебя, Мистер Бурая Шерстка. Слушай внимательно, медвежонок. Они вот-вот найдут нас. Дверь откроется, и кто-нибудь из полицейских воскликнет: «О господи!» — или что-нибудь в этом роде. Ну а потом они освободят нас. Они разорвут цепь и снимут с меня ошейник. «Вы в порядке? Как вы себя чувствуете?» — спросят они меня. Да, и само собой, они снимут с меня эту проклятую маску. Кто-нибудь обязательно крикнет: «Вызывайте „скорую“!» — а один из них наклонится ко мне и скажет: «Ну вот, все уже позади… Вы можете самостоятельно идти? Расскажите, что они с вами делали?» Ну, я им все и расскажу. Все-все, с самого начала. А ты, медвежонок, мне в этом поможешь: мало ли что я забуду. Мы и оглянуться не успеем, как мне дадут одеться, как в нашей комнате появятся врачи и много-много полицейских. Мы с тобой будем в центре внимания. Кто-нибудь наберет наш домашний номер и даст мне телефон, чтобы я поговорила с мамой. Она расплачется и будет говорить, что счастлива меня слышать. Я, наверное, даже не буду на нее слишком сердиться и немного прощу ее. Видишь ли, Мистер Бурая Шерстка, очень уж мне хочется домой вернуться. Просто вернуться домой. Может быть, после всего, что с нами произошло, мы с мамой сможем начать все заново. Никакого Скотта нам не нужно. Может быть, я даже в новую школу пойду. В такую, где одноклассники не будут такими козлами, как те, с которыми я училась раньше. Нет, в этой школе все будет по-другому. Все будет так, как было, пока папа не умер. Жаль, конечно, что его с нами не будет, но я все равно буду чувствовать, что он где-то рядом. Я же знаю, это он помог полицейским найти меня. Да-да, именно он, несмотря на то что он давно умер. Он тихонько подсказал им, где меня искать, и, как видишь, они все услышали. А потом, медвежонок, полицейские выведут нас отсюда на улицу. Скорее всего, там будет темно и вокруг будут сверкать вспышки фотокамер, а операторы будут снимать нас на видео. Журналисты начнут задавать нам вопросы, но мы с тобой не произнесем ни слова. Нам просто нужно вернуться домой. Все интервью — потом. Нас посадят на заднее сиденье патрульной машины, включат сирену и повезут домой. Повезут нас быстро. Перед тем как тронуться с места, водитель-полицейский обернется и скажет: «Вам, юная леди, считайте, очень повезло. Мы нашли вас как раз вовремя. Еще немного — и было бы поздно. Что ж, вы готовы вернуться домой?» А я скажу ему: «Да, и хотелось бы побыстрее». Ну а потом, через неделю или две, может быть, нам позвонят из Си-эн-эн или из «Шестидесяти минут» и скажут, что готовы заплатить миллион долларов за то, чтобы Дженнифер Риггинс и Мистер Бурая Шерстка рассказали им историю своего похищения. Что ж, мы не будем отказываться и расскажем все как было. Мы станем знаменитыми и разбогатеем. Вся наша жизнь изменится до неузнаваемости… Все это случится прямо сейчас, буквально с минуты на минуту.

Она напряженно слушала и надеялась, что вот-вот раздадутся звуки, которые обратят в реальность те образы, которые нарисовало ее воображение.

Тишина вокруг по-прежнему была абсолютной.

Дженнифер слышала только собственное дыхание — учащенное, хриплое.

Она не забыла, что похитители приказали ей сидеть тихо и ни в коем случае не обнаруживать себя. Помнила она и о том, что эти люди способны на все или почти на все. Они устанавливали здесь правила, нарушать которые было нельзя.

И все же то, что происходило сейчас, было для Дженнифер шансом на спасение — возможно, последним, единственным шансом. Девушка терялась в догадках, не зная, как этот шанс использовать.

Каждая секунда тишины болезненно колола ее, словно острым ножом. Пленницу вновь начала бить дрожь, и она чувствовала, что больше не в силах сдерживать себя. Состояние, в которое ее привело напряженное ожидание последних минут, чем-то напомнило ей то чувство, которое она испытывала на американских горках в момент, когда вагончик, зависнув на мгновение на очередной вершине, с грохотом устремлялся вниз, следуя прихотливым изгибам рельсов.

Дженнифер продолжала ждать, и это ожидание было для нее настоящим мучением.

Казалось, до свободы рукой подать. И в то же время… Девушка наклоняла голову то к одному плечу, то к другому, пытаясь услышать хоть что-нибудь и по звуку понять, что происходит за дверью и что ей следует теперь делать. Эта убийственная тишина становилась невыносимой. Тем не менее Дженнифер продолжала ждать и надеяться.

Затем она вдруг с ужасом осознала, что ожидание затягивается. «Ну почему же так долго? Медвежонок, скажи, почему их все нет?» — думала она.

Готовность ждать сменилась в девушке непреодолимым желанием действовать. Она судорожно пыталась придумать, что можно сделать, чтобы приблизить свое освобождение. Может быть, нужно кричать во весь голос: «Сюда, я здесь!» Может быть, нужно греметь цепями, топать ногами? Попытаться перевернуть кровать или пнуть туалет? Пусть там, наверху, услышат, что в подвале кто-то есть, пусть заинтересуются тем, что здесь происходит, и спустятся наконец вниз.

«Сделай что-нибудь, сделай хотя бы что-нибудь. Иначе они уйдут, так и не обнаружив тебя!»

В эмоциональном порыве Дженнифер уже открыла рот, чтобы закричать во весь голос, но почему-то из ее больного горла не вырвалось ни звука. Она вроде бы понимала, что нужно кричать, шуметь, пытаться как-то обратить на себя внимание, но при всем этом оставалась сидеть неподвижно и безмолвно.

Она еще раз попыталась заставить себя крикнуть, но вновь не смогла этого сделать.

«Они убьют меня, — вертелось у нее в голове. — Нет, полицейские услышат меня и спасут. А если я стану кричать, но полицейские все равно меня не услышат? Тогда меня точно убьют».

Дженнифер была близка к истерике. Тяжесть навязанного ей выбора обрушилась на нее всей своей мощью, грозя смять несчастную измученную девочку.

«Они ведь все равно меня убьют».

Нет.

«Меня не убьют. Я нужна им. Я представляю для них какую-то ценность. Я — Номер Четыре, которая им нужна».

Сделать выбор было ей не по силам. Любое возможное решение приводило ее в ужас возможными последствиями.

Дженнифер понимала, что должна предпринять какие-то шаги, чтобы спастись. Другое дело, что путь к спасению в данный момент даже под непрозрачной маской виделся ей как две петляющие тропы, ведущие каждая вдоль высокого обрыва. Какая из двух дорог была правильной, какая вела к цели, а какая — к смерти, какая из них была хотя бы проходимой на всем своем протяжении — оставалось загадкой. При этом Дженнифер понимала, что обратной дороги нет и права на вторую попытку не будет. Она по-прежнему отчаянно вслушивалась в окружающую тишину, все надеясь на то, что какой-нибудь звук, проникший извне, поможет ей сориентироваться, подскажет, какой путь выбрать. Никогда еще тишина не была для нее столь мучительной. Пожалуй, никакие пытки, придуманные для нее похитителями, не могли сравниться с этим ожиданием, терзавшим девушке душу.

«Я все равно умру, — вдруг сокрушенно подумала она, — чуть раньше или чуть позже. Меня убьют — либо одним, либо другим способом… Я все равно погибну».

И вдруг все потеряло смысл. Дженнифер перестала понимать, что происходит, и уж тем более не смогла бы сказать, что она делает правильно, а в чем ошибается. Крепко прижав к себе плюшевого медвежонка, она продолжала ждать, теряясь в мучительных догадках.

И вдруг — словно это была не она, словно кто-то другой заставил двигаться ее руки — она стремительно поднесла руки к лицу и отогнула край маски, закрывавшей ее глаза.

— Нет-нет, не делай этого! — встревоженно воскликнул кинорежиссер.

— Да, давай, молодец! — прокричала в ответ его жена-актриса.

Они оба не отрываясь следили за тем, что происходит на экране большого плоского телевизора, висевшего на неоштукатуренной кирпичной стене их модного лофта в Сохо. Режиссер был худощавым, жилистым мужчиной под сорок. В последние годы он очень неплохо зарабатывал, снимая документальные фильмы на тему борьбы с бедностью в странах третьего мира. Съемки этих фильмов весьма щедро оплачивались несколькими неправительственными организациями. Его изящная, как статуэтка, супруга, с густыми черными, вьющимися, как у Медузы горгоны, волосами, играла в независимых театрах и порой выступала в ночных клубах. Разумеется, это были не те спектакли и концерты, рейтинг которых публикуется в журнале «Нью-Йоркер». С одной стороны, это подпитывало гордость актрисы, всегда считавшей себя вправе заявить, что она не участвует в штамповке произведений массовой культуры, а творит настоящее искусство. С другой стороны, она давно втайне мечтала каким-то образом попасть в культурный мейнстрим, что гарантировало бы ей бо́льшую известность и, несомненно, гораздо более высокие гонорары. Поженились эти двое совсем недавно. Таинство брака было совершено их приятелем-геем, который в процессе самоопределения отказался от церковного сана и на самом деле, скорее всего, уже давно не имел ни морального, ни юридического права совершать какие бы то ни было обряды религиозного и гражданского характера. Тем не менее режиссер и актриса считали себя мужем и женой.

— Вот увидишь, она задаст им жару! Сейчас девчонка начнет с боем прорываться на свободу! — восторженно убеждала мужа женщина.

Тот в ответ лишь покачал головой и рассудительно заметил:

— Нет, ей нужно не в драку лезть, а перехитрить их. Какой смысл бросаться с кулаками на человека, который навел на тебя оружие? Его нужно как-то уговорить, отвлечь — в общем, перехитрить.

Не дослушав до конца тираду мужа, женщина перебила его:

— Да она ведь подросток, считай, еще почти ребенок. Кого она, спрашивается, может перехитрить? Как она обманет двух взрослых людей? Можешь на это даже не рассчитывать.

Семейная пара уже второй раз подписалась на трансляции с сайта «Что будет дальше?». Они вполне искренне считали, что просмотры таких передач служат им курсами повышения профессиональной квалификации, а следовательно, рассчитывали на то, что в конце года с полным правом возместят затраты на это дело, получив налоговый вычет. С их точки зрения, просматривая эти трансляции, они знакомились с актуальным видеоискусством, с актерскими и режиссерскими работами новейшей художественной волны. Зачастую после просмотра очередного эпизода четвертой серии они вели долгие рассудительные беседы о том, что увидели, и о соответствии этого шоу последним тенденциям. Для обоих супругов сериал «Что будет дальше?» был продолжением опытов Энди Уорхола. Они не без оснований полагали, что подобное зрелище может завладеть умами множества зрителей, вне зависимости от страны проживания, от социального происхождения и материального достатка. Номер Четыре приводила обоих в настоящий восторг, причем и мужчина, и женщина были готовы поклясться, что эти просмотры являются для них еще и сугубо интеллектуальной игрой, но никак не проявлением склонности к извращенному вуайеризму и уж ни в коей мере не могут считаться чем-то незаконным. На всякий случай они не стали сообщать друзьям, что подписались на трансляции, но с каждым днем им становилось все труднее удерживать себя от того, чтобы не поделиться с коллегами и единомышленниками своими наблюдениями и мыслей по поводу увиденного. Особенно тяжело было удержаться от разговора на тему запретного шоу во время великосветских банкетов и коктейлей, когда речь заходила о современной технике видеосъемок, о новых форматах массового искусства и о становлении интернет-видео как среды, где высокое, пожалуй впервые, объединялось с массовым. Впрочем, что-то подсказывало режиссеру и актрисе, что многие из их знакомых также втайне от окружающих смотрят трансляции с сайта «Что будет дальше?». В конце концов, они и сами узнали об этом шоу от кого-то из коллег на одном из артистических раутов.

Они были готовы смотреть эпизоды четвертой серии дни и ночи напролет. При этом у каждого сформировалось свое особое понимание образа главной героини. Режиссер воспринимал Номер Четыре скорее по-отечески: он очень переживал за ее судьбу и мысленно желал ей не предпринимать никаких действий, которые могли бы спровоцировать похитителей на лишнее насилие, и вообще постараться никоим образом не раскачивать хрупкую лодку, в которой она оказалась. В свою очередь, актриса была ярой сторонницей того, чтобы Номер Четыре вела себя как можно более вызывающе и боролась бы за свою жизнь и свободу. С ее точки зрения, пленница должна была использовать каждый подвернувшийся шанс. Она должна была вступить в схватку с похитившими ее мужчиной и женщиной. Актриса жаждала борьбы и бунта. Режиссер же выступал скорее за осторожность и послушание.

Каждый из них был уверен, что именно он, увидев, что происходит с Номером Четыре, прокричал ей тот единственный совет, который мог и вправду спасти ее жизнь.

Они уже не раз спорили об этом, все глубже погружаясь в мир телеповествования о судьбе девушки. Каждый из супругов настаивал на правоте своего подхода. В качестве доводов они отсылали друг друга к тем или иным эпизодам из шоу. Так, например, жена доказывала мужу обоснованность своей точки зрения, напоминая ему о том, как успешно Номер Четыре сумела незаметно приподнять край маски и сориентироваться в пространстве, обнаружив при этом и основную камеру, наблюдающую за нею круглосуточно. В ответ режиссер ссылался на тот случай, когда от, казалось, уже неминуемого избиения Номер Четыре спасли лишь ее спокойствие и выдержка, позволившие ей оставаться неподвижной, несмотря на сыпавшийся на нее град угроз.

— Быть тише воды ниже травы — ее единственный шанс. Только притворившись пустым местом, она сможет избежать лишней агрессии по отношению к себе, — говорил режиссер-документалист.

Актриса на это отвечала следующим образом:

— Нет, она должна выстраивать свой сюжет. Ей нужно пытаться воспользоваться любой мелочью, которая может пойти ей на пользу. Только так она сможет остаться собой и даже, кто знает, заставить своих тюремщиков отнестись к ней как к личности, а не как к вещи.

— Да никогда они не будут воспринимать ее как человека! — гневно восклицал в ответ ее муж.

Со стороны могло бы показаться, что подобные споры неминуемо приведут супругов к серьезной ссоре. На самом же деле все неизменно заканчивалось тем, что рот они затыкали друг другу поцелуями и их физическая близость становилась лишь более жаркой и страстной. Споры о судьбе Номера Четыре стали для этой пары своего рода возбуждающей прелюдией к сексу.

Вот и сейчас они, полуодетые, сидели перед телевизором, с открытой бутылкой дорогого белого вина на столике рядом с креслами, и собирались отправиться в постель по окончании очередной трансляции.

— Черт возьми, да это же ее шанс на спасение! — чуть не кричала жена режиссера. — Давай, Номер Четыре, не упусти его, действуй!

— Не права ты, ох как не права! — сурово отвечал муж, не отрывая взгляда от экрана. — Если девочка их не послушается, то, что они с ней сделают, мне даже трудно себе представить. Особенно если ее действия поставят их под удар. Если они испугаются, то в любую секунду могут…

Он замолчал и устремил взгляд туда, куда указывала пальцем его жена: на экране было видно, как Номер Четыре поднимает обе руки к своему ошейнику, и это движение не могло не привлечь внимания большинства зрителей. Невидимый режиссер шоу включил сигнал с другой камеры, и теперь Номер Четыре была видна сверху и чуть-чуть сзади. Режиссер-зритель профессионально понял эту смену ракурса и жадно подался вперед, ожидая зрелищного поворота сюжета. Он сразу даже не понял, что его жена показывала ему на что-то другое.

Дженнифер зажала медвежонка под мышкой и обеими руками вцепилась в ошейник. Она понимала, что ее выбор на данный момент ограничен тремя вариантами действий: начать шуметь, попытаться сбежать и — ничего не делать, лишь молясь о том, чтобы полиция все-таки нашла ее.

Что касается первого варианта, то именно «не шуметь» ее и просили похитители, причем весьма настойчиво. Кроме того, она очень сомневалась, что полицейские наверху услышат ее. Судя по тому, как серьезно подготовились мужчина и женщина к похищению и содержанию пленницы, они наверняка предусмотрели и такую опасность. За все время ее заточения до Дженнифер лишь изредка доносились какие-то посторонние звуки, поэтому она вполне обоснованно предположила, что дверь и стены комнаты почти непроницаемы для звука и ее крики так и останутся неуслышанными. Нет, о том, что заточенная в подвале пленница может начать кричать в самый неподходящий момент, похитители наверняка подумали и, следовательно, постарались подстраховаться таким образом, чтобы эмоциональный выплеск жертвы не подверг их опасности. Дженнифер поняла, что помочь ей спастись может только какая-то неожиданная выходка с ее стороны, какой-то непредсказуемый поступок.

Эта мысль вселяла в нее и страх, и надежду.

Девушка понимала, что стоит на краю пропасти. Понимала она и то, что в такой ситуации нужно все хорошенько обдумать. Но всколыхнувшаяся в этот момент в ней жажда деятельности и нахлынувшая волна энергии отвлекли ее от размышлений и настроили на активные действия.

Дженнифер изо всех сил вцепилась в свой ошейник. Она напряглась, заскрипела зубами и попыталась разорвать так надоевший ей кожаный ремешок.

При всем этом она почему-то не сняла маску с глаз. По всей видимости, она таким образом подсознательно пыталась застраховаться от слишком суровой кары за непослушание: пытаясь сорвать ошейник, она тем не менее не нарушала других правил.

Дженнифер чувствовала, как у нее ломаются ногти. Она тяжело дышала, будто ей не хватало воздуха, как ныряльщику, попавшему в ловушку под водой. Она прикладывала все силы к тому, чтобы разделаться с ненавистным ошейником. Плюшевый медвежонок выскользнул у нее из-под руки и упал на пол. На скрытых черной маской глазах Дженнифер выступили слезы.

От напряжения она была готова и плакать, и кричать одновременно. Еще мгновение — и девушка отказалась бы от попыток избавиться от ошейника. Она вдруг почувствовала, что полоска искусственной кожи стала растягиваться под ее пальцами. Дженнифер изо всех сил напрягла руки и отчаянным усилием разорвала ремешок, сжимавший ей горло.

От неожиданности она не удержала его в руках, и ошейник, увлекаемый цепочкой, упал на пол.

Обливаясь слезами, девушка даже не села, а почти рухнула на кровать. Звон падающей на пол цепочки пронесся по обычно тихой комнате, как раскат грома.

Затем в помещении вновь воцарилась тишина. Обманчивая тишина, как предчувствовала Дженнифер. Вот-вот это безмолвие должно было расколоться, уступив место лавине звуков и голосов. Девушка непроизвольно закрыла уши руками, опасаясь, что ожидаемый ею всплеск слуховых ощущений с непривычки ее оглушит.

Она попыталась встать и вдруг осознала, что без висящей на шее цепи с трудом удерживает равновесие. Ощущение было такое, словно цепочка поддерживала ее, как куклу-марионетку, и без этой опоры у нее подкосились ноги, а руки безвольно повисли вдоль тела.

Дженнифер подумала, что похожа на флаг, безвольно повисший на мачте в безветренный день.

Маска по-прежнему закрывала ее глаза. Множество мыслей в считаные секунды пронеслось в голове у Дженнифер, прежде чем она сумела преодолеть в себе страх и, подняв дрожащие руки к лицу, сорвать с него опостылевший кусок ткани.

Ощущение было такое, будто она, выйдя из темной комнаты на улицу в ясный летний день, неожиданно посмотрела на солнце. Дженнифер слегка прикрыла глаза руками от света и поморгала. На глазах у нее вновь выступили слезы, и она на мгновение подумала, что за время, проведенное в темноте, успела ослепнуть. Впрочем, в считаные секунды зрение вернулось к ней. Сначала она стала различать неясные контуры окружающих предметов, а затем истосковавшиеся без дела зрительные мышцы заработали в полную силу.

Дженнифер осмотрела пространство вокруг себя. Несколько секунд она просидела неподвижно, заново привыкая к способности видеть окружающий мир, а не только слышать его и воспринимать на ощупь. Буквально в нескольких футах от нее под потолком висела основная камера. Дженнифер зло посмотрела в зрачок объектива и почему-то подавила в себе внезапно вспыхнувшее желание сломать камеру, уничтожить этого безмолвного наблюдателя, неотступно следившего за ней все эти дни. Вместо этого девушка спокойно нагнулась и подняла с пола своего медвежонка.

Затем она, так же медленно, обернулась к столу, где в прошлый раз, когда она на мгновение приподняла край маски, ей удалось разглядеть свою одежду, сложенную аккуратной стопкой.

Одежды на столе не оказалось!

Дженнифер пошатнулась, как от удара. Страх вновь хлынул ей в душу. По правде говоря, она очень рассчитывала на свою одежду. Для нее сам факт того, что она может надеть привычные джинсы и поношенный свитерок, давал надежду на возможное возвращение к той жизни, из которой ее так жестоко вырвали похитители. А стоя перед камерами в пустой комнате почти голой, пленница продолжала существовать в тех условиях, которые навязали ей эти мужчина и женщина. Дженнифер осмотрела комнату еще раз, втайне надеясь, что где-то в другом углу ее одежда все-таки отыщется. Увы, этой моральной поддержки похитители ей не оставили. В комнате не было ничего, за исключением все той же кровати, камеры, вделанной в стену цепочки и туалета.

Дженнифер мысленно пыталась ободрить себя, повторяя раз за разом одни и те же слова: «Ничего, все нормально. Убежать можно и так — без одежды…» Особой уверенности в своих силах эти заклинания ей не придали, но тем не менее она заставила себя сделать шаг вперед, по направлению к двери.

Про себя она вновь и вновь повторяла: «Беги отсюда, беги отсюда, беги», не задумываясь при этом, что будет делать, оказавшись за дверью. Ее план побега нельзя было назвать детально проработанным: Дженнифер лишь смутно предполагала, что, выйдя из комнаты, начнет кричать и звать на помощь полицию. «Главное, выбраться за дверь, — думала она, — а там меня точно услышат и найдут».

Сделав глубокий вдох, она, все так же под прицелом объектива камеры, пересекла комнату и потянулась к дверной ручке.

«Только бы она не была закрыта… Только бы меня не заперли снаружи…»

Ее пальцы легли на металлическую рукоятку и едва заметно крутанули ее. Ручка подалась и стала поворачиваться.

«О господи, медвежонок, мы спасены!» — пронеслось у нее в голове.

Осторожно-осторожно, стараясь двигаться предельно бесшумно, Дженнифер потянула дверь на себя. «Приготовься, — инструктировала она мысленно медвежонка. — Сейчас мы побежим. Бежать придется долго и быстро. Так долго и так быстро мы с тобой еще не бегали».

У нее хватило времени на то, чтобы успеть сделать один вдох и увидеть, что ее ждет там, за дверью. Она успела разглядеть полутемный подвал, пол которого был завален старым мусором, небольшое окно в деревянной раме под потолком, клочок черного ночного неба за пыльным стеклом, затянутым по углам паутиной… А затем — огненная вспышка, яркая, как солнце, обрушилась на ее глаза. Дженнифер на мгновение ослепла и инстинктивно закрыла ладонями лицо. Ей показалось, что огненный смерч вот-вот выжжет ей глаза.

Прошла, быть может, еще секунда, и свет сменился кромешной темнотой. Ощущение было такое, словно на голову Дженнифер вновь — как в первое мгновение после похищения — накинули плотный черный мешок. Девушка толком не успела понять, что происходит, и интуитивно почувствовала, что дела ее плохи. В подтверждение этой догадки где-то совсем рядом раздался знакомый, чуть хрипловатый женский голос: «А вот и не угадала, Номер Четыре». Еще пару секунд Дженнифер по инерции пыталась сопротивляться, а затем какая-то сила повалила ее и, крепко, как тиски, сдавив, прижала к полу. Страх, который она испытывала все эти дни и который на несколько минут был приглушен затеплившейся надеждой на успешный побег, обрушился на девушку с новой силой.

Этот страх словно засасывал ее по спирали в бездонную черную воронку.

Актриса покачала головой и воскликнула: «Черт! Ну надо же…» Исход эпизода ее, несомненно, расстроил, но восторг от того, что ей довелось увидеть, по-прежнему приятно щекотал ей нервы. Муж-режиссер, точно так же неотрывно наблюдавший за безнадежной попыткой Номера Четыре вырваться на свободу, прошептал в ответ: «Что я тебе говорил! Не нужно ей было дергаться». Все так же не глядя на мужа и не отрывая глаз от экрана, женщина несколько разочарованно заметила: «Но это же неправильно. Так не должно было получиться». Держа друг друга за руки, они почти одновременно перевели дыхание и, позволив себе откинуться на спинки кресел, продолжили смотреть телевизор.

* * *

В то же самое время в университете штата Джорджия, в одной из комнат общежития, студент-первокурсник судорожно тыкал пальцем в кнопки телефона, набирая сообщение для своего друга: «Охренеть! Мы выиграли! Все началось! Пропускаешь самое интересное». Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что его приятель, задержавшийся на вечернем семинаре, сейчас, фигурально выражаясь, умрет от зависти.

В нижнем углу горевшего перед ним экрана часы, отсчитывающие время до изнасилования пленницы, несколько раз мигнули красными цифрами, а затем остановились, оставив во всех окошечках гореть ярко-красные нули.

Глава 36

— Нет, — сказал Адриан. — Нет, нет и еще раз нет, — повторял он.

Порноролики с участием молодых женщин — на вид почти девочек — сменяли друг друга на экране. Казалось, им не будет конца. Девушек снимали во время полового акта, ставили камеры в ванных комнатах, где они, все в пене, принимали душ или, в обнаженном виде, накладывали макияж перед зеркалом. Чаще всего эти юные создания занимались тем, что ублажали мужчин или других женщин. Тела мужчин обычно покрывали обильные татуировки, а женщины по большей части были, как на подбор, блондинками с пышными волнистыми волосами. Некоторые из девушек явно метили в порноактрисы и даже подавали надежды в этом ремесле. Большинство же, судя по их поведению, действительно были в этой индустрии совсем недавно. Развязные студентки сменялись девушками по вызову, те, в свою очередь, уступали место тихим и скромным домашним девочкам. Все старательно работали на камеру. Адриан не уставал удивляться тому, как много этих, еще совсем юных, девушек готовы демонстрировать свои тела перед камерой и совокупляться с практически незнакомыми мужчинами. При этом он мысленно брюзжал и на самого себя: «Ну, хорош, старый пень! Надо же было столько лет потратить на изучение психологии, чтобы теперь пасовать перед элементарной загадкой: почему так много людей с охотой выставляют свою интимную жизнь на всеобщее обозрение?»

На самом же деле ответ был ему прекрасно известен: все делалось из-за денег.

Другое дело, что на вопрос: как можно пойти на такое ради денег? — ответа у пожилого профессора не было. В какой-то момент он попытался рассмотреть психологию поведения участников порносъемок с иной точки зрения: «Камера — не человек. Почти никто из них не стал бы заниматься этим при собравшихся в комнате зрителях. А работа на камеру в каком-то смысле обеспечивает им иллюзию анонимности. Камера — лишь бесстрастное средство передачи того или иного изображения с места съемок к неведомым зрителям».

Впрочем, эту едва уловимую психологическую разницу в подходе порноактрис к их ремеслу даже сам профессор Томас ощущал не слишком отчетливо.

Он оглянулся и посмотрел на хозяина дома, увлеченно склонившегося над клавиатурой компьютера. Профессор ожидал, что Марк Вольф будет нервничать, разрываясь между желанием насладиться любимым зрелищем в непринужденной обстановке и подсознательным стремлением поделиться своими «сокровищами» с другим человеком. На этот раз Марку Вольфу удалось удивить Адриана: он был увлечен своим делом, но при этом абсолютно спокоен. Ни дрожащих потных рук, ни жадно бегающих глаз — он колдовал над клавиатурой, вводя пароли и адреса, как дирижер, устремивший взгляд в партитуру симфонии за мгновение до начала концерта. Ни сами изображения, мелькавшие на экране, ни бесконечные стоны и вздохи, доносившиеся из колонок, казалось, ничуть не волнуют его. Адриан постепенно тоже включился в эту «производственную» атмосферу и, перестав эмоционально реагировать на каждый омерзительный, с его точки зрения, ролик, сосредоточился на поисках скрытых знаков и тайных намеков, которые тем или иным образом могли бы навести его на предположение, что именно здесь, в материалах именно этого сайта, следует искать следы Дженнифер.

Через некоторое время Адриан чуть привстал в кресле и, обернувшись, поинтересовался у хозяина дома:

— Мистер Вольф, а вы уверены, что мы все делаем правильно?

Вольф оторвал взгляд от компьютера и, нажав на какую-то кнопку, выключил звук, сопровождавший трансляцию очередного ролика, предоставив молоденькой, едва достигшей восемнадцатилетия, девушке старательно и вместе с тем неумело в полной тишине изображать страсть и удовольствие от совокупления. Маньяк-рецидивист приготовил целый список сайтов, адреса которых заранее выписал на нескольких страницах, вырванных из блокнота. Словно желая продемонстрировать широту охвата виртуального пространства, он протянул листочки Адриану Томасу, у которого зарябило в глазах от Screwingteenagers.com, watchme24.com и прочих подобных адресов. Адриану вдруг пришло в голову, что, наверное, не осталось ни единой комбинации из двух-трех слов, так или иначе связанных с сексуальной тематикой, которая не была бы использована в качестве названия какого-нибудь эротического или порнографического сайта.

— Вообще-то, я собирался показать вам… В общем, нам еще есть что посмотреть, — не слишком уверенно ответил Марк Вольф, а затем покачал головой.

Адриан настойчиво гнул свое:

— Мистер Вольф, я спрашиваю: мы ищем там, где нужно?

— Я бы сказал — не совсем там, — осторожно произнес Вольф и поспешил пояснить свою мысль: — Как видите, профессор, подавляющее большинство этих людей занимаются тем, что мы наблюдаем, вовсе не по принуждению…

Адриан внимательно посмотрел на экран, где продолжалось безмолвное совокупление, в ходе которого партнерше надлежало изобразить умопомрачительный оргазм.

— Впрочем, я хотел бы сделать некоторое уточнение, — рассуждал Вольф. — Вполне вероятно, что некоторые из этих девушек в какой-то момент стали сырьем для порноиндустрии либо в принудительном порядке, либо же в результате обмана. У кого-то из них в тот момент были серьезные проблемы в личной жизни, у кого-то произошел психологический слом, кто-то потерял работу, а кто-то просто не умел делать ничего другого. Кстати, вполне вероятно, что некоторые девушки начинают заниматься этим ремеслом действительно под давлением. Вот только давление они испытывают изнутри самих себя. В некоторых людях — и вы, профессор, как психолог, знаете это лучше меня — с рождения заложена склонность к тому или иному пороку. Так что, как видите, в виртуальном мире все возможно. Но, насколько я понимаю, крошка Дженнифер не такая. Я прав?

В ответ на вопрос собеседника Адриан Томас кивнул.

— Ну вот! — радостно продолжал Вольф. — Значит, здесь нам, скорее всего, ловить нечего. Теперь давайте посмотрим на это дело с другой стороны: даже так называемые любительницы, или девушки, фотографии которых взяты с их собственных страниц в Фейсбуке, на самом деле гораздо старше, чем та девочка, которую вы разыскиваете. Более того, все эти сайты действуют абсолютно легально, и найти их в Сети не представляет труда. Ни один из хозяев подобных интернет-ресурсов вовсе не хочет, чтобы его «лавочку» прикрыла полиция. Ни уголовных дел, ни тюремного заключения никто себе не желает. Следовательно, смею вас уверить, администрация этих сайтов многократно проверяет весь контент на предмет совершеннолетия моделей, появляющихся на их страницах. Даже девушки, выглядящие почти детьми и украдкой снимающие себя в ванной на камеру мобильного телефона (прячась при этом от папы с мамой), на самом деле прошли заочную проверку, которая подтвердила, что им уже исполнилось восемнадцать лет. Еще раз повторю: неприятностей на свою голову не желает никто…

Вольф умолк, и Адриан вопросительно посмотрел на него.

Постепенно профессор начал понимать, о чем речь: сайты, по которым Марк Вольф до сих пор проводил свою экскурсию, были слишком легальны и относились к абсолютно законно существующему порнографическому мейнстриму, лишь слегка подернутому дымкой чего-то экстремального и как бы запретного. Судя по всему, маньяк-рецидивист просто тестировал своего заказчика на сообразительность.

— Мистер Вольф, я прекрасно понимаю, что мои познания в этой сфере не идут ни в какое сравнение с вашими. Вы — настоящий эксперт в своей области. Я нанял вас как специалиста и теперь хочу получить квалифицированное экспертное заключение.

Вольф, похоже, о чем-то задумался. Воспользовавшись паузой в разговоре, он взял с пола бутылку минеральной воды и сделал большой глоток. Затем он демонстративно скомкал исписанные интернет-адресами листочки из блокнота, которые использовал в качестве путеводителя по миру легальной виртуальной порнографии.

— Есть у меня одна мысль, — сказал Вольф и покачался в кресле, прежде чем продолжить. — Нам известна дата исчезновения Дженнифер. Произошло это совсем недавно. Следовательно, если она действительно оказалась вовлечена в нечто подобное, то искать материалы с ее участием нужно среди самых последних обновлений на сайтах. Бо́льшая часть роликов, с которыми я вас только что ознакомил, блуждает по Интернету на протяжении довольно продолжительного времени, многие — по нескольку лет. Точно так же подолгу существуют и сайты, размещающие у себя материалы, содержание которых не противоречит закону. Все, что слегка переступает грань законного, — появляется в Интернете неожиданно, остается доступным на протяжении короткого времени, а затем бесследно исчезает.

Адриан кивнул и медленно произнес:

— Вы говорите, «слегка переступает грань законного». Ничего себе — слегка. Если ребенка принуждают к…

Вольф взял лежавшую на журнальном столике листовку с информацией о пропавшей девочке и, ухмыльнувшись, заметил:

— Ребенка, говорите? Ну не такой уж она и ребенок… Очень даже ничего…

Марк Вольф посмотрел в сторону Адриана и явно испугался. Судя по всему, вид у пожилого профессора был в этот момент действительно грозный.

— Нет-нет, я все понимаю… — Явно не желая нарываться на лишние неприятности, Вольф попробовал объясниться. — Все дело в разнице восприятия. Вы видите в ней ребенка, я же воспринимаю ее…

Маньяк опять замолчал. Видимо, он хотел и в то же время не решался огласить свою характеристику Дженнифер, которая, несомненно, включала бы в себя такие слова, как «соблазнительная» и «аппетитная».

— Видите ли, профессор, мы с вами сейчас подходим к очень опасной черте. Вы уверены, что хотите преступить ее?

— Да.

— Учтите, я стану вашим проводником по миру очень темных страстей и желаний. Причем, уверяю, профессор, намеками там никто изъясняться не будет. Все, что может быть придумано, будет показано. Кое-кому это наверняка представится не только оскорбительным, но и омерзительным. Кого-то эти кадры просто шокируют. В общем, реакция людей, впервые познакомившихся с этой «продукцией», бывает непредсказуемой. Но, уверяю вас, в Сети нет ничего, за что кое-кто не был бы готов заплатить адекватную, с его точки зрения, сумму. И поверьте, этих «кое-кого» в мире достаточно, чтобы все, что вы только что видели и что осталось за кадром, не только существовало, но и постоянно обновлялось, пополнялось новыми фото- и видеоматериалами. Так вот, постараемся пристроить крошку Дженнифер в одну из ячеек этой схемы и попробуем придумать, как нам добраться до темных закоулков Интернета.

— Мистер Вольф, прекратите называть Дженнифер «крошкой». Это звучит как-то…

Вольф рассмеялся и закончил фразу за Адриана:

— По́шло, профессор?

— Хорошо выкрутились, ничего не скажешь, — проворчал Адриан Томас.

— Стараемся, профессор… Вы только учтите, что я еще не самый главный пошляк на вашем пути. Предупреждаю: Интернет опошляет все на свете.

Посмотрев на переплетенные, ритмично двигающиеся по плоскости экрана тела, Вольф осторожно спросил собеседника:

— Профессор, что вы сейчас видите?

— Как что? Я вижу, как мужчина и женщина занимаются сексом…

Вольф только покачал головой:

— Ну вот, я сразу подумал, что ответ будет именно таким. То же самое скажет любой. Но, профессор, нужно смотреть внимательнее, в самую-самую суть вещей.

Адриан вздрогнул и как бы невзначай протер глаза. Последние реплики, которые он по инерции готов был приписать Вольфу, на самом деле произносил кто-то другой. Вначале он узнал голос Брайана, но буквально через секунду понял, что младший брат на сей раз пришел не один. Такого с профессором еще не бывало: из-за плеча одного видения, явившегося ему, выглядывало другое. Адриан напрягся, пытаясь разобраться в сплетении знакомых интонаций и вычленить тот, другой голос, эхом повторявший то, что сказал ему Брайан.

— Посмотри повнимательнее, — услышал он, и вдруг его осенило: да это же Томми!

На мгновение Адриан смутился: еще не хватало, чтобы сын не только застукал его за просмотром порнографии, но еще и настойчиво требовал от отца вглядеться в эту гадость повнимательнее. «Впрочем, — подумал он через секунду, — кому, как не Томми, подгонять меня в этом деле, перед кем, как не перед ним, мне будет больнее всего проколоться». Радость переполняла профессора в эти мгновения. Еще бы — он ведь уже почти отчаялся когда-либо вновь услышать голос сына.

— Внимательнее смотри, — повторил Томми. — Сосредоточься, отец. Вспомни, что я тебе говорил. Воспользуйся своим пониманием поэзии, вспомни все, что ты знаешь о человеческой психологии, постарайся поставить себя на место преступника и думать так, как думал бы он. Представь себя в его образе. Вспомни, как ты наблюдал за лабораторными крысами. Вспомни, как пытался понять, почему они выбирают именно этот коридор в лабиринте, а не какой-то другой. Почему? Почему именно так? Почему не иначе? Что они от этого получают и как они это находят? Давай, отец, соберись и хорошенько подумай. У тебя все получится.

Адриан почти беззвучно, одними губами, прошептал имя сына. Само слово «Томми» наполнило его душу бурей противоречивых чувств. Любовь и утрата смешались, создав невероятный коктейль из счастья и горя. Ему захотелось сделать вид, будто он не расслышал или недопонял сказанное сыном, попросить его повторить свои слова еще раз. Томми опередил отца и подкинул ему еще одну идею:

— Папа, вспомни «Болотных убийц». Что подвело этих преступников?

— Они сами себя подставили, когда решили похвастаться своими «подвигами».

— И что это значит применительно к нашему случаю?

— Я так думаю, они были слишком уверены в себе и не смогли трезво просчитать последствия обнародования своих злодеяний даже перед, казалось бы, самыми надежными и близкими им по духу людьми.

— Ну вот, что я тебе говорю! Ты отлично соображаешь. Как ты думаешь, пап, не поискать ли нам в этом направлении?

Томми говорил уверенно и решительно. Он всегда умел сохранять спокойствие, даже в самые напряженные моменты, когда ему грозили самые страшные опасности. По всей видимости, благодаря этой черте своего характера сын и стал замечательным военным корреспондентом.

Адриан вновь посмотрел на экран телевизора.

— Эй, профессор… — В голосе Вольфа звучало беспокойство.

Адриан вздрогнул и почему-то заговорил с собеседником тоном школьника, отвечающего учителю домашнее задание.

— Я вижу людей, которые по каким-то неведомым мне причинам не имеют ничего против того, чтобы их показали вот на этом экране. Более того, похоже, что некоторые из них делают это с явным удовольствием, — принялся рассуждать профессор Томас. — Я вижу актеров, исполняющих свои роли в соответствии с писаными и неписаными правилами, и делают они это явно не из-под палки. В общем, я вижу людей, которых никто не принуждал так калечить свою душу.

Вольф ухмыльнулся и прокомментировал слова профессора:

— Боже, как поэтично! Готов подписаться под каждым вашим словом.

— Кроме того, я вижу эксплуатацию самых низких и грязных инстинктов, заложенных в человеке. Присутствует во всем этом и немалая доля коммерции.

— Скажите, профессор, видите ли вы во всем этом воплощение зла? Можете ли вы однозначно определить то, что видели, как торжество порока над добродетелью? Многие люди назвали бы увиденное развратом, свидетельством морального разложения и омерзительным зрелищем. После этого они непременно выключили бы телевизор или вышли бы из этой комнаты.

Адриан покачал головой и сказал:

— Я всегда занимался наукой. Мы, ученые, не выносим происходящему моральных оценок. Мы просто изучаем модели поведения тех или иных субъектов…

— Ну да, так я вам и поверил…

Вольфа эта беседа явно забавляла, но на сей раз такая реакция, к немалому удивлению Адриана, вовсе не покоробила его. Судя по всему, условно освобожденный маньяк долго размышлял над тем, с какой тайной целью обратился к нему профессор. Скорее всего, он подозревал, что Адриан Томас использовал просьбу о помощи в поисках пропавшей девочки как прикрытие для вылазки в мир разнообразной порнографии в сопровождении опытного экскурсовода. Улыбаясь, Вольф снова уткнулся в компьютер, и в этот момент Брайан прошептал старшему брату на ухо: «Слушай, пусть он и извращенец, но, по крайней мере, не социопат. Согласись, это уже неплохо».

Смех Брайана стал стихать и постепенно растаял вдали, но в этот момент Марк Вольф вновь переключил внимание Адриана на себя и на экран телевизора. Там появилась заставка, выполненная в черно-красной гамме, которая уступила место весьма натуралистично воссозданному интерьеру классической средневековой подземной темницы. В небольшом мрачном помещении валялись кнуты и цепи, а посредине возвышалась черная деревянная рама, в которой за руки и за ноги был зафиксирован мужчина, лицо которого скрывала плотно обтягивающая голову кожаная маска. Этого мужчину методично стегала кнутом крупная женщина, вся затянутая в такую же черную кожу. Мужчина, в свою очередь, если не считать маски на лице, был полностью обнажен, и все его тело вздрагивало при каждом ударе. Что он при этом испытывал, удовольствие или боль, Адриан определить затруднялся. Скорее всего, в переживаемых узником ощущениях присутствовало и то и другое.

— Вот такие веселые картинки нас поджидают, — сказал Вольф.

Адриан посмотрел на него и заметил, что тот нервно подрагивает.

— Ну да, понятно. Но все-таки…

— Профессор, это был всего лишь пример.

Адриан немного подумал и сказал:

— Пожалуй, нам нужно сузить круг поисков.

Вольф опять кивнул и с явным облегчением произнес:

— Именно это я и собирался предложить.

Адриана так и подмывало спросить: «Где мне ее искать?» — одновременно у Томми и у Брайана. Тем не менее он взял себя в руки и, стараясь не переживать из-за нехватки поддержки со стороны близких, предложил новый критерий отбора сайтов, который помог бы отсеять лишнюю информацию:

— Будем искать тех, кого насильно удерживают взаперти, тех, кого лишают свободы.

Слушая профессора, Марк Вольф явно призадумался. Адриан тем временем продолжал развивать свою мысль:

— Их должно быть трое: двое похитителей и Дженнифер. Следующее: каким-то образом они должны посвящать посторонних в то, что творят. Зачем им это нужно? По двум причинам: похвастаться, продемонстрировать свои «достижения» и — что не менее важно — заработать деньги. Искать то, что предлагается бесплатно, наверное, бессмысленно. Таким образом, мистер Вольф, ваша задача становится вполне определенной: найдите мне тех, кто пытается заработать на девушке, похищенной в нашем тихом городке.

Слова Адриана прозвучали не как просьба, а как распоряжение, отданное начальником подчиненному. Где-то вдалеке профессор услышал одобрительные возгласы и аплодисменты брата и сына.

Вольф опять повернулся к компьютеру.

— Вы бы как-то подготовились морально, — негромко сказал он, обращаясь к профессору Томасу. — Не все из того, что вы увидите, придется вам по душе, а в вашем возрасте лишние волнения, как я понимаю, ни к чему. Еще раз предупреждаю: смотреть на то, что я покажу вам, будет нелегко.

— Но для вас, мистер Вольф, как я понимаю, это нетрудно и даже, скорее, приятно.

Покачав головой, сексуальный маньяк не без грусти в голосе сказал:

— Понимаете, профессор, для меня там не будет ничего нового. Все это я уже видел сто раз. — Его пальцы продолжали скользить по клавишам. — Понимаете, даже если вы попытаетесь вести себя точно так же, как я, попробуете встать на мое место, вжиться в мой образ, — это еще не значит, что вам понравится именно то, что, скажем так, привлекает меня. Вы должны сами определиться, сами понять, что вам нужно. В сознании каждого человека блуждают какие-то несформулированные мысли и тайные желания. Для того чтобы вычленить и осознать их, порой приходится немало поработать над собой. Самое трудное — понять, что тебе нужно. Лишь после этого можно попробовать определить, где это искать. Лишь поняв по-настоящему собственные запросы, обретаешь полную внутреннюю свободу и начинаешь действовать осознанно и целенаправленно.

«Пожалуй, никто из моих коллег-преподавателей, — подумал Адриан Томас, — еще не слышал ничего подобного: краткий курс практической психологии с анализом психоэмоционального состояния девиантной личности, изложенный условно освобожденным маньяком-эксгибиционистом».

Вольф неожиданно замер. Его палец завис над какой-то клавишей — по всей видимости, над последним символом в одном из паролей.

— Профессор, я должен быть уверен в том, что вы меня не подставите, — вновь заявил Марк Вольф, обращаясь к гостю. — С учетом моего особого положения, для меня в высшей степени важно, чтобы все, чем мы тут занимаемся, осталось между нами. Скажите, я могу на вас рассчитывать?

Адриан вдруг услышал, как Томми и Брайан в один голос требуют от него немыслимого — откровенной лжи.

— Да, даю слово, — твердым голосом заявил профессор Томас.

— Вы уверены, что выдержите? Это будет жестокое зрелище. Например, у вас на глазах, возможно, будут кого-то насиловать. Вполне вероятно, что вы станете свидетелем самого настоящего убийства.

— Не от вас ли я слышал, что так называемого снафф-видео не существует?

Вольф покачал головой и сказал:

— Да, профессор, в мире разумных людей подобных фильмов не существует. Это действительно современный миф. В безумном же мире, вполне возможно, существует и такое видео, и кое-что похуже, — Вольф глубоко вздохнул и продолжил: — Видите ли, если бы меня хоть раз застукали за просмотром такого видео на компьютере или же кто-нибудь из полицейских вычислил, с каких IP-адресов выходят зрители на подобные сайты, меня бы в тот же день…

Он замолчал, но Адриан не стал проговаривать за собеседника вполне предсказуемое окончание этой фразы.

— Нет, уверяю вас, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что делаю, — заявил профессор. — Я сам попросил вас показать мне видео с запрещенных сайтов. Иначе бы вы ни за что не стали этого делать. Если об этом кто-то узнает — и в первую очередь я имею в виду полицию, — я возьму на себя всю ответственность.

— Всю ответственность, говорите?

— Да, всю. А вам, мистер Вольф, останется только рассказать своему инспектору правду. Расскажете все как было: как я предложил вам деньги за то, чтобы вы подыскали мне в Интернете что-нибудь «эдакое».

— Ну да, вот только… как-то я сомневаюсь, что полиция мне поверит, — заявил в ответ Вольф.

И Адриан отчетливо понял, что собеседник по-прежнему колеблется, не зная, принять ли ему предложение гостя или демонстративно отказаться от него. С одной стороны, он прекрасно знал, что у него могут быть серьезные неприятности, несмотря на прикрытие и свидетельские показания Адриана. С другой стороны, Вольфу очень хотелось осуществить задуманное мероприятие, потому что именно в сопровождении не запятнанного перед законом компаньона он мог сравнительно безопасно совершить путешествие в самые запретные и желанные для него зоны виртуального пространства. Наблюдая за склонившимся над компьютером Вольфом, Адриан видел, как тот разрывается между двумя возможными решениями.

— Ну хорошо, профессор, — наконец произнес Вольф. — Добро пожаловать в мир теней.

С этими словами он улыбнулся, и Адриан понял, что этот «теневой» мир собеседник его знает как нельзя лучше.

Марк Вольф ткнул пальцем в нужную клавишу, и на экране телевизора появились дети, играющие на лужайке в парке в ясный летний день. Где-то вдалеке на заднем плане можно было разглядеть старинное здание и мощенные булыжником улицы. Скорее всего, Амстердам, предположил профессор. Краем глаза он заметил, как напрягся Вольф, и это напряжение непроизвольно передалось и ему. Движимые совершенно разными мотивами, оба зрителя рассчитывали увидеть примерно одно и то же.

— Ну что, профессор, по-моему, на первый взгляд все выглядит вполне невинно и благопристойно.

Адриан молча кивнул.

— Подождите немного. Я уверен, не пройдет и минуты, как этот гармоничный и счастливый мир встанет с ног на голову.

Буквально через несколько секунд после того, как Вольф произнес эту фразу, идиллическая картинка с играющими детьми исчезла, уступив место комнате с белыми стенами и кроватью посредине.

— С этого момента мы с вами, профессор, преступаем черту закона. Смотреть на то, что здесь будет происходить, скачивать это видео, даже думать об этом является нарушением закона.

— Продолжайте, — коротко распорядился Адриан, внутренне оправдывая себя тем, что на этот поступок его толкнул Брайан, хотя на самом деле за последние несколько минут ни один из призраков не проронил ни слова.

Ощущение было такое, словно обычно уверенный в себе, невозмутимый адвокат вдруг устыдился того, что происходит на экране телевизора, и предпочел не показываться в стенах дома, где могут смотреть и обсуждать подобную мерзость.

Несколько часов они вдвоем исследовали этот новый для Адриана Томаса мир. Мир, который, казалось, существовал где-то в иной, параллельной вселенной, жившей по другим правилам, с другими моральными нормами, апеллировавшими в основном к тем сторонам человеческой природы, с которыми Адриан ознакомился когда-то очень давно по учебникам психологии и о которых с тех пор практически забыл. Оказалось, на самом деле этот мир существовал в реальности, причем издавна, на протяжении веков. Менялись люди, живущие в нем, и средства, доставляющие информацию из этого мира любопытным зрителям, большую часть времени проводящим в иных, более привычных измерениях. Адриану стало бы плохо от увиденного, не выручи его многолетняя исследовательская закалка. Все, что появлялось у него перед глазами, он воспринимал лишь как материал для исследования, целью которого было выяснить местоположение Дженнифер в этом виртуальном пространстве. Время от времени натыкаясь на какую-нибудь особенно омерзительную сцену, профессор Томас искренне радовался за себя как за исследователя и — как за старика, чей мозг поражен смертельным недугом. Ему становилось легче оттого, что он вот-вот выживет из ума и начисто забудет все виденное в этот день на экране.

На протяжении дня и вечера мать Вольфа время от времени появлялась на пороге гостиной и нерешительно интересовалась, не наступило ли время ежедневного просмотра ее любимых сериалов. Заботливый сын немедленно выдворял мамочку из комнаты, объясняя, что они с другом очень заняты, и извиняясь за то, что им пришлось оккупировать большой телевизор по очень важному делу. Не без труда отрываясь от просмотра, Марк тем не менее пару раз приготовил матери поесть и даже пообещал, что на следующий день покажет ей в два раза больше сериалов, чем обычно. Он явно искренне переживал, что пришлось нарушить привычный для мамы распорядок и лишить ее немногих, пока еще доступных ей удовольствий. В то же время он явно с восторгом путешествовал вместе с Адрианом по миру извращений и насилия. Время от времени профессору даже приходилось подгонять своего провожатого. «Ну все, хватит, давайте дальше», — говорил он, наблюдая за тем, как Вольф неохотно отрывается от завораживающего его зрелища и начинает регистрироваться на очередном сайте, закопанном глубоко в недрах Всемирной паутины. По всей видимости, присутствие гостя, явившегося совершенно из другого мира, придавало этому просмотру в глазах Вольфа особую прелесть. Скорее всего, он всегда путешествовал по подобным сайтам в одиночестве, и присутствие постороннего одновременно тревожило его и приятно щекотало нервы.

Через какое-то время Адриан понял, что начинает уставать от увиденного.

Ему показали детей, ему показали все возможные извращения, ему показали смерть.

Все это выглядело очень реально, даже если на самом деле было срежиссировано и сыграно. И в то же время, с другой стороны, все казалось совершенно неестественным, даже противоестественным, когда происходящее на экране было снято действительно документально.

Адриан понимал, что грань между реальностью и фантазией в этом страшном мире сильно размыта. Через какое-то время он уже не смог бы сказать, видит ли то, что происходило на самом деле, или же то, что было снято с использованием спецэффектов, не уступающих по качеству и профессионализму исполнения лучшим голливудским образцам. «Вот террорист, казнящий заложника, — это, скорее всего, действительно документальная съемка, — предположил Адриан. — Но такое возможно в каком-то чужом, чудовищном мире, где я никогда не был».

Марк Вольф продолжал набирать пароли и адреса, но даже движения его рук, колдующих над клавиатурой, становились все более медленными и вялыми. Адриан предположил, что маньяк просто устал оттого, что перед его глазами пронеслась столь подробная панорама преисподней, которая могла, хотя бы отчасти, удовлетворить его скрытые желания.

День прошел, вечер клонился к ночи.

— Слушайте, — сказал Вольф, — по-моему, нужно сделать перерыв. Давайте поедим, попьем кофе, а еще лучше — давайте прервемся до завтра. Я серьезно, профессор. Давайте отдохнем, а с утра возьмемся за дело с новыми силами.

— Давайте попробуем еще несколько сайтов.

— Вы хотя бы представляете себе, сколько денег уже списано с вашего счета? — поинтересовался Марк Вольф. — Даже регистрация на всех этих сайтах обходится довольно дорого. А потом — каждый просмотр. Я так понимаю, речь уже о тысячах долларов.

— Продолжайте, — сказал Адриан и ткнул пальцем в сторону списка сайтов, который высветился в качестве заставки на экране телевизора. За I`lldoanything.com следовали YourYoungFriends.com и Whatcomesnext?.com.

Вольф навел курсор на нижнюю строчку списка и кликнул мышкой.

В следующую секунду он даже присвистнул от удивления:

— Ну ничего себе! Вы только посмотрите, какие деньги они заламывают за свои трансляции! Да, сайт действительно недешевый. Если это не «развод» клиентов, то за такие деньги они должны показать нам что-нибудь действительно интересное, что-то особенное.

Последнее слово Марк произнес действительно с особенным наслаждением и с искренним интересом.

На черном экране красным шрифтом было написано название сайта, а чуть ниже — табличка с ценами на просмотр. В самом низу отсчитывал время таймер продолжительности трансляции. Никакого указания на то, что продается на этом сайте, в заставке не было. Из этого Адриан сделал вывод, что посетители интернет-ресурса заранее знали, чего ожидать и на что рассчитывать за уплаченные деньги. Это озадачило профессора и заинтересовало его. В следующую секунду Марк Вольф навел курсор на маленькую надпись по соседству с табло таймера. Надпись гласила: «Часть четвертая».

— Профессор, посчитайте, совпадает ли начало этой серии с исчезновением вашей девочки, — предложил Марк.

Адриан быстро прикинул в уме и понял, что все совпадает с точностью до нескольких часов. Он подался вперед и еще раз внимательно перечел титры в заставке загадочного сайта. Он чувствовал, как внутри у него разгорается нетерпение и предвкушение открытия: такое чувство испытывает ученый в конце серии экспериментов. И совсем другое переживал сейчас сексуальный маньяк, сидевший возле профессора.

— Платите за подписку, — распорядился Адриан.

Вольф набрал номер кредитной карты и стал ждать, когда завершится верификация данных и пройдет платеж. Неожиданно из динамиков донеслась мелодия оды «К радости» Бетховена и на экране появился сигнал, свидетельствующий о том, что платеж принят.

— Круто! — воскликнул Вольф, набирая в специальной графе имя пользователя. Для этой цели он воспользовался паролем с карточки Адриана Томаса — «профпсих». Для регистрации потребовалось создать еще и пароль. Он без долгих размышлений ввел в открывшуюся графу имя Дженнифер. — Ну ладно, профессор, давайте посмотрим, что тут у нас происходит.

Еще один клик мышкой — и на экране появилось изображение, снятое веб-камерой. На кровати сидела молодая девушка, лицо которой было закрыто черным мешком. Она была совершенно одна в безукоризненно чистой комнате с белыми стенами, и стоило присмотреться повнимательнее, как становилось заметно, что она дрожит от страха. Девушка была абсолютно голой. Ее руки были скованы наручниками, которые, в свою очередь, были закреплены на цепочке, вмонтированной в стену.

— Вот это да! — воскликнул Вольф. — Вот оно, значит, что здесь творится.

Под изображением появилась короткая надпись-субтитр: «Добро пожаловать, пользователь профпсих. Познакомьтесь с Номером Четыре».

Адриан внимательно разглядывал изображение девушки. Его глаза раз за разом скользили по ее телу. Пожилой профессор пытался найти хоть какую-то зацепку, какой-нибудь знак, который помог бы ему сориентироваться. Время шло, а никаких особых примет он не находил.

— Даже не знаю… Трудно сказать, — негромко произнес он, словно отвечая на чей-то безмолвный вопрос.

Адриан встал и подошел к телевизору поближе, прекрасно понимая, что более четким изображение от этого не станет. Марк Вольф подрегулировал громкость, и из колонок донеслись тяжелое прерывистое дыхание и сдавленные всхлипы девушки.

— Профессор, посмотрите-ка, вон там, на руке!

Адриан вдруг увидел, что на руке у девушки действительно виднеется татуировка в виде черного цветка. Пока он рассматривал это изображение, Вольф подошел к нему и встал рядом. Маньяк медленно поднял руку и прикоснулся пальцем к экрану телевизора.

Ощущение было такое, словно он хочет нежно погладить кожу девушки.

Адриан скосил взгляд и посмотрел туда, где застыл палец Марка. Только сейчас он заметил маленький шрам на правой стороне ее живота — след от операции по удалению аппендицита.

— Что скажете, профессор? Возраст, по-моему, совпадает.

Адриан бросил взгляд на полицейскую листовку с фотографией Дженнифер. Никаких указаний ни на татуировку, ни на шрам от операции среди примет девушки не было.

Некоторое время профессор простоял в нерешительности, а затем стал оглядываться. Увидев на столе телефон Марка Вольфа, он взял аппарат и стал набирать номер.

— Кому это вы звоните? — забеспокоился Вольф.

— Сами не догадываетесь? — огрызнулся Адриан.

Набрав номер, он стал ждать соединения, не отрывая взгляда от плачущей и дрожащей девушки, изображение которой транслировалось на экране большого телевизора.

Терри Коллинз сняла трубку после третьего звонка. В это время она по-прежнему сидела в гостиной у Мэри Риггинс и Скотта Веста, в сотый раз объясняя им одно и то же. С того момента, как она появилась в их доме, мать Дженнифер плакала не переставая. Это инспектора не удивило. Попытавшись поставить себя на место матери без вести пропавшей девочки, она поняла, что, скорее всего, вела бы себя точно так же.

На экране мобильного телефона появилось имя Марка Вольфа. Терри не поверила своим глазам. Во-первых, было уже чересчур поздно, чтобы звонить почти незнакомому человеку. А во-вторых… Маньяки, условно освобожденные после отбытия наказания в тюрьме, никогда не звонят полицейским. Что-то здесь было не так. Для того чтобы Марк Вольф набрал номер инспектора по делам несовершеннолетних, должно было случиться что-то экстраординарное.

Услышав в трубке голос Адриана, она удивилась еще больше.

— Инспектор, прошу прощения, что беспокою вас в столь позднее время… — Судя по темпу речи профессора, можно было предположить, что все формулы вежливости он хочет проговорить как можно быстрее, чтобы перейти наконец к сути вопроса.

Вспомнив свои встречи с пожилым человеком, Терри Коллинз сообразила, что торопливость ему обычно не свойственна. Скорее, он был рассеян и медлителен — как в разговоре, так и в действиях.

— Что случилось, профессор?

Терри намеревалась завершить эту беседу как можно скорее. Слезы и переживания Мэри Риггинс занимали ее гораздо больше, чем выходки Адриана.

— Скажите, у Дженнифер есть шрам от аппендицита? И еще, нет ли у нее на руке татуировки в виде черного цветка?

Терри уже хотела было дать ответ на этот вопрос, но затем передумала и на всякий случай переспросила:

— Профессор, а зачем вам это нужно? Почему вы об этом спрашиваете?

— Я только хочу кое-что проверить, — уклончиво ответил тот.

«Что он собирается проверять?» — удивилась инспектор Коллинз. Какая-то странная ситуация. Терри вовсе не хотела жестко обрывать пожилого человека, но, с другой стороны, еще меньше ей хотелось вселять в душу безутешной матери и ложную надежду.

Она обернулась к Скотту и Мэри, посмотрела на них и, внимательно обдумав вопрос, произнесла:

— У Дженнифер были какие-либо шрамы или татуировки, о которых вы не упомянули?

Эти слова она произнесла, прикрыв рукой трубку телефона.

Скотт мгновенно среагировал на заданный вопрос:

— Инспектор, конечно, ничего такого не было. Она ведь почти ребенок. Татуировка? Да откуда! Мы бы ни за что не позволили ей украшать себя таким образом, как бы она нас ни просила. Ни в одном официально работающем салоне ей, как несовершеннолетней, не сделали бы татуировку без письменного согласия родителей. А что касается шрамов… У нее ведь никогда не было ни сколько-нибудь серьезных травм, ни тем более операций. Скажи, Мэри, я прав?

Миссис Риггинс кивнула. Терри Коллинз убрала руку от трубки и сказала:

— Нет, профессор, ни шрамов, ни татуировок. Всего доброго.

Звонок она прервала, но при этом в ее голове по-прежнему оставалось множество вопросов по поводу этого разговора. Впрочем, с ответами на них можно было и подождать. Пора было уходить из этого убитого горем дома, но она не могла придумать, как сделать это по возможности вежливо и тактично. Большинство полицейских, размышляла Терри, умеют по-тихому удалиться сразу после того, как сообщат человеку трагическую новость. А вот у нее не выходит.

Адриан нажал на красную кнопку телефона и отложил аппарат в сторону. Продолжая глядеть на экране, он сказал:

— Кто его знает… Сразу не разберешься.

Вольф тем временем вновь завис над клавиатурой и, поколдовав над ней, сказал:

— Вот, смотрите. Тут есть меню. Давайте, по крайней мере, проверим, что… — Не договорив фразу, он ткнул курсором в строчку, гласившую «Номер Четыре принимает пищу».

Картинка на экране изменилась. На этот раз все та же молодая девушка вылизывала кашу из миски. И Марк, и Адриан непроизвольно подались вперед, заметив, что в этом фрагменте архивной записи лицо девушки прикрывал не глухой мешок, а аккуратная черная маска. Это давало возможность рассмотреть некоторые черты лица пленницы.

Вольф поднес полицейскую листовку к экрану телевизора и, поместив ее рядом с изображением девушки, сказал:

— Даже не знаю, профессор. С одной стороны, конечно, татуировок у вашей Дженнифер не было… Но вы только посмотрите: взять хотя бы волосы, они ведь точь-в-точь такие же, как…

Адриан внимательно изучал и сравнивал два изображения. Линия волос, контуры подбородка, форма носа, изгиб губ, шея… Его взгляд словно впивался в два силуэта. Он вздрогнул от неожиданности, когда в кадре появилась фигура человека в бесформенном белом защитном костюме. Забрав у девушки поднос, незнакомец удалился. Впрочем… незнакомец или незнакомка? Судя по росту, пропорциям фигуры и силуэту, Адриан предположил, что этот костюм, до неузнаваемости меняющий внешность человека, надела на себя женщина.

Неожиданно зазвучал голос Томми — казалось, прямо у Адриана в голове.

— Отец, если бы ты захотел показать всему миру того человека, которого ты, по идее, должен от всех прятать… разве тебе не пришло бы в голову принять некоторые меры предосторожности?

«Ну конечно, ты абсолютно прав», — подумал Адриан.

— Скажите, мистер Вольф, — обратился он к хозяину дома, — вы, случайно, не разбираетесь во всяких гримерских фокусах? Я имею в виду голливудские штучки типа фальшивых татуировок и нарисованных на теле шрамов.

Вольф, не оборачиваясь к собеседнику, поднял руку и прикоснулся к тому месту, где на экране был изображен шрам от аппендицита.

— У меня у самого такой же. Выглядит очень похоже. По крайней мере, впечатления подделки не возникает. Но ведь этого-то и стремятся добиться с помощью таких, как вы выразились, «фокусов».

С этими словами он ткнул курсором в строчку меню с роликом, озаглавленным «Номер Четыре. Первый разговор».

Они увидели более крупный план девушки в маске. Женщина в защитном костюме о чем-то спрашивала ее. В следующую секунду до зрителей донесся голос пленницы:

— Мне восемнадцать лет.

Вольф пренебрежительно фыркнул и гордо заявил:

— Хрен там, а не восемнадцать лет! Сказать эту чушь ее просто вынудили. На самом деле ей года на два меньше. Профессор, можете мне поверить.

Адриан мысленно согласился с тем, что среди его знакомых вряд ли нашелся бы эксперт, который столь же точно мог бы определить по фигуре возраст подростка.

Вольф запустил ролик, озаглавленный «Номер Четыре пытается совершить побег».

Им показали, как девушка срывает с себя ошейник, но в ту секунду, когда она протянула руки к маске, невидимый режиссер переключил изображение на сигнал с другой камеры, снимавшей пленницу сзади. Лицо девушки оставалось для зрителей невидимым.

— Ну да, от таких так легко не сбежишь, — с циничной ухмылкой заявил Марк Вольф. — Видите, профессор, как ловко кто-то переключает камеры, явно не желая, чтобы мы видели ее лицо. Эти люди, похоже, знают свое дело, и девчонке их не провести.

Адриан опять промолчал. Ему в тот момент было не до комментариев Вольфа. Он изо всех сил пытался сосредоточиться на своих зыбких воспоминаниях. Ему никак не удавалось вспомнить некоторые обстоятельства похищения Дженнифер. Единственная, быть может, подсказка в этом деле никак не давалась ему в руки.

Вольф досмотрел ролик до конца. Девушка побежала к двери, и объектив камеры продолжал неотступно следовать за нею. Дверь открылась, сверкнула яркая вспышка, и на какую-то долю секунды в кадре мелькнул человек в маске. На этом ролик закончился.

— Профессор, следующий фрагмент называется «Номер Четыре теряет девственность». Чует мое сердце, нас ждет самый натуральный секс — вполне возможно, жесткое изнасилование. Смотреть будете?

Адриан покачал головой.

— Давайте вернемся к текущей трансляции, — попросил он.

Вольф выполнил его распоряжение. Девушка с мешком на голове по-прежнему сидела на кровати практически неподвижно.

В голове профессора Томаса вертелись тысячи вопросов: всякого рода «кто», «где» и «почему». Впрочем, вслух он их задавать не собирался.

Чуть повернувшись, он посмотрел на Марка Вольфа. Сексуальный маньяк как завороженный смотрел на экран. Его горящие глаза, как ничто другое, подтверждали догадки Адриана. Маньяк-рецидивист нутром чуял принуждение и насилие. Судя по охватившему его возбуждению, на этом сайте ему было чем поживиться.

Адриан хотел было отвернуться от телевизора, но почувствовал, что это выше его сил. Неожиданно у него в голове раздался целый хор голосов: сын, брат, жена — все они наперебой требовали от него одного и того же: «Оставайся на месте, сиди и смотри, смотри внимательно». Эта какофония, звучавшая в голове Адриана, доставляла ему сильную боль. Это было похоже на многоголосое предупреждение об опасности — например, о катящейся по наклонной улице неуправляемой машине, — которое множество очевидцев выкрикивают всем остальным прохожим самыми разными словами и на разных языках. Точный смысл каждого из предупреждений в такой ситуации, несомненно, теряется, оставляя после себя лишь общее ощущение тревоги. Адриан непроизвольно закрыл уши руками, но это не помогло: голоса в его голове зазвучали с удвоенной силой. Боль становилась невыносимой. Он понял, что единственный для него спасительный выход — это оставаться на месте и внимательно смотреть на экран, на котором ему демонстрировали страдания и переживания девушки, насильственно удерживаемой в глухом помещении с белоснежными стенами.

Адриан продолжал смотреть. Некоторое время пленница просидела неподвижно, а затем стала ощупывать рукой пространство вокруг себя. Наконец она наткнулась на то, что искала, и поднесла найденный предмет к груди.

Эту вещь Адриан когда-то уже видел.

Когда-то он уже обратил внимание на старого, потертого и изрядно помятого плюшевого медвежонка — детскую игрушку, которую хозяйка в эмоциональном порыве зачем-то прихватила с собой, намереваясь сбежать из дому. Теперь она изо всех сил прижимала медвежонка к груди дрожащими руками.

Глава 37

В одном нижнем белье и тапочках, уютно расположившись перед компьютерами, Линда решала насущные вопросы, касавшиеся «Части четвертой». Свой белый защитный костюм она небрежно бросила на пол у кровати. Ее темные волосы были заколоты. В таком виде она слегка походила на секретаршу, которая, желая преподнести сюрприз своему боссу, заблаговременно раздевшись, дожидается его в офисе с важной встречи. Пальцы Линды бегали по клавишам калькулятора: она занималась перечислением денег на счета тех пользователей, кому посчастливилось угадать срок изнасилования. Линда испытывала чувство долга по отношению к клиентам, желавшим как можно скорее получить выигрыш по своим ставкам. Она, конечно, понимала, что существует множество разных уловок, чтобы оставить победителей с носом, но, с ее точки зрения, это было бы и несправедливо, и непрофессионально. Честность, полагала Линда, является непременным условием их с Майклом успеха. Привлечь постоянных клиентов не менее важно, чем создать хорошую репутацию. Любая опытная бизнес-леди прекрасно это понимает.

Майкл принимал душ: Линда слышала, как он напевает одну за другой ряд любимых мелодий. В его репертуаре отсутствовала всякая логика: так, начав с песен в стиле кантри или вестерн, он мог внезапно перейти к арии из какой-нибудь оперы, дополнив ее куплетом-другим из «Grateful Dead» или «Jefferson Airplane»: «Неужели ты не хочешь никого любить? Неужели тебе не нужен кто-то, кого можно любить?» Кажется, Майкл был поклонником древнего рок-н-ролла шестидесятых. Экспертом по музыкальным вопросам в этой парочке всегда была Линда — именно она занималась скачиванием музыки с ¡Tunes. Она принялась подпевать Майклу, поглядывая одним глазом на монитор с изображением Номера Четыре. Поскольку маски на глазах у пленницы больше не было и вместо этого ее голову вновь закрывал тряпичный мешок, Линда не могла оценить, в каком состоянии находится девушка в данный момент. Номер Четыре продолжала лежать в позе зародыша и, вполне вероятно, смогла наконец-то уснуть. Насколько Линде было видно, кровь у девушки больше не шла, но ей явно нужно было принять ванну. И все же, в гораздо большей степени пленница сейчас нуждалась в отдыхе.

Режиссеры сделали все, что могли. Линда задумалась над тем, способен ли хотя бы один из их клиентов по достоинству оценить все усилия, которые пришлось приложить, чтобы довести эту интернет-пьесу до последнего акта. Ведь им с Майклом приходилось жертвовать собственным отдыхом, дабы продумать все до мельчайшей детали. Им нужно было все время быть начеку — и как преступникам, и как творцам. «Часть четвертая» в этом отношении оказалась особенно сложной. Пользователи сайта столь разительно отличались друг от друга по своему культурному уровню и интересам, что Майклу с Линдой приходилось постоянно ломать голову, как удовлетворить самые разнообразные запросы и пожелания. И хотя порой клиенты выдвигали сходные требования — к примеру, зритель из Швеции мог хотеть того же, чего и пользователь из Сингапура, — тем не менее, планируя «роль» для Номера Четыре, Майкл и Линда всегда старались учитывать культурные различия своей аудитории. К их сайту обращались люди со всего мира, и потому важно было продумать каждую подробность. Они вкалывали не покладая рук. Это приносило огромную прибыль, но для Линды деньги не имели большого значения. Гораздо важнее было то, что сайт Whatcomesnext?.com стал делом их жизни, их творческим призванием.

К примеру, такой крупный бизнес, как компьютерные игры или порносайты, требовал участия десятков разработчиков. И никому из них не хватало ни смелости, ни мозгов, чтобы придумать что-то, хотя бы отдаленно похожее на их с Майклом проект. И Линда имела полное право гордиться.

Она улыбалась, слушая, как Майкл уродует одну мелодию за другой. Да, им самим не хватило бы духа осуществить этот проект, если бы они не любили друг друга по-настоящему, подумала Линда.

Она не смогла сдержать смех, когда Майкл вышел из душа.

За годы, прожитые с Майклом, она выучила наизусть каждое движение, совершаемое им во время мытья. Она знала, что сначала он возьмет старое, протертое до дыр полотенце и с его помощью удалит с себя следы, оставшиеся после работы с Номером Четыре. Потом, голый, выйдет из душевой — посвежевший, сияющий чистотой, порозовевший от пара. Она в малейших подробностях представляла себе, как худой, долговязый Майкл станет сушить волосы и как затем, стоя перед зеркалом, он примется мучительно, с треском, раздирать расческой свои спутанные волосы. Возможно, после этого он побреется. И тогда, причесанный и гладко выбритый, он наконец появится перед ней со своей милой кривоватой ухмылкой на лице.

«Он всегда будет прекрасен, — подумала Линда. — И я всегда буду прекрасна — все только ради него».

Она вновь взглянула на мониторы: с Номером Четыре не происходило никаких изменений, за исключением того, что время от времени она судорожно подергивалась всем телом. Линде хотелось поговорить с изображением на экране — примерно так, как, по ее предположению, это должны были делать клиенты. «Тебе пришлось нелегко, Номер Четыре, но ты справилась. Молодец. Ты выжила. И в целом это было не так уж и плохо. Не так уж это и больно. Мне тоже в свое время пришлось пройти через это. Всем девочкам приходится. В любом случае гораздо хуже было бы, если бы это произошло где-нибудь на заднем сиденье машины, или в задрипанном дешевом отеле, или на узком диване в гостиной, незадолго до того, как родители вернутся с работы. И уж точно это было отнюдь не самым тяжелым испытанием по сравнению с тем, что тебе еще предстоит».

Слыша, как Майкл расхаживает по паркету, Линда бросила беглый взгляд на то, что в это время происходило в чате. Она увидела сотни сообщений, выстроившихся в бесконечную очередь. Линда вздохнула, понимая, что им с Майклом нужно будет как можно быстрее ознакомиться с каждым из этих откликов, поскольку именно реакция пользователей должна определить их дальнейшие действия.

Хотят ли они увидеть что-то еще?

Хотят ли они, чтобы это представление подошло к концу?

Наскучила ли им Номер Четыре?

Или они все еще находятся под действием ее чар?

Линда предполагала, что для Номера Четыре конец уже близок, однако на сто процентов она в этом уверена не была. Если судить по огромному числу людей, следивших за развитием «Части четвертой», и по количеству денег на их с Майклом счете, то Номер Четыре, вне всяких сомнений, оказалась наиболее впечатляющим объектом по сравнению со всеми предыдущими. От этой мысли Линде вдруг стало грустно.

Линда не любила, когда что-то подходило к концу. Она с детства ненавидела дни рождения, рождественские праздники и летние каникулы. Дело было не в том, как она проводила их или что она получала в подарок, просто она всегда знала, что веселью и развлечениям обязательно наступит конец. В детстве ей не раз приходилось, сидя на жесткой деревянной скамье, выслушивать фальшивые рассуждения священника о вечной жизни, которые произносились над гробом кого-то из родных ей людей. Мама. Бабушка с дедушкой. И наконец, отец, оставивший ее совсем одну посреди чуждого, безразличного мира, до тех пор пока в ее жизни не появился Майкл. Вот почему она терпеть не могла, когда что-то кончалось.

Возвращение к обыденной жизни вызывало в ней чувство разочарования. Даже в том случае, если обыденная жизнь обещала шикарный пляж, прохладный бокал в руке и кучу денег в банке, — вовсе не к этому она изо всех сил стремилась. В определенном смысле она уже с нетерпением ждала, когда начнется работа над «Частью пятой».

Линда сидела за компьютерным столом, по-прежнему глядя на мониторы, но думая о том, кто мог бы стать их следующей жертвой. Номер Пять должна быть совсем другой. Номер Четыре, рассуждала Линда, подняла планку очень высоко, однако следующее шоу должно будет превзойти все, чего они достигли за минувшие недели. Линда очень гордилась этими достижениями. Именно она настояла на том, чтобы не использовать больше проституток, как в первых трех частях, и подыскать какое-нибудь невинное юное существо. Нужен был кто-то еще совершенно неопытный. Кто-то неиспорченный.

И кто-то обыкновенный, напомнила себе Линда, самый что ни на есть обычный, среднестатистический. Они с Майклом часами кружили по пригородным районам в краденых автомобилях, поглядывая на школы и торговые центры, притаившись возле кафе и пиццерий, поджидая удачный момент, чтобы похитить подходящего человека. Это было рискованно, но Линда знала, что их усилия будут вознаграждены.

Майкл сказал как-то, что «Часть четвертая» должна стать настоящим кошмаром для среднего класса. Он считал, что сама неожиданность происходящего будет способствовать высокому накалу страстей.

И он оказался прав. Идея принадлежала Линде, однако Майкл сумел мастерски воплотить ее в жизнь.

Сложно было представить себе лучших партнеров.

Линда почувствовала, что страстное желание переполняет ее, она даже принялась поглаживать рукой свою грудь.

Услышав, как из ванной донеслось знакомое шарканье, Линда мгновенно обернулась и распустила волосы, соблазнительно тряхнув головой. Она энергично сбросила с себя то немногое, что прикрывало ее тело, и, когда Майкл вошел в комнату, со смехом запрыгнула на кровать. Повернувшись к нему лицом, она манила его пальцем, приглашая составить ей компанию.

Линда понимала: то, что Майкл проделал с Номером Четыре, было неотъемлемой частью их работы. Но ей хотелось убедиться, что и сам он воспринимает это не иначе как обязанность по отношению к ней, Линде, и что с его стороны в этом деле не было никакой личной заинтересованности. Ни удовольствия, ни возбуждения, ни страсти. Все это принадлежало лишь ей одной. И, даже направляя камеру, чтобы запечатлеть Майкла, усердно трудившегося над Номером Четыре, она старалась относиться к происходящему спокойно, отстраненно, убеждая себя в том, что на его лице нет ни малейшего признака удовольствия.

Это важно, думала Линда, раскрывая объятия навстречу Майклу. Она хотела обхватить его руками и ногами, напрячь каждый свой мускул, овладеть любовником как можно полнее, накрыть его собой, словно гигантской, мощной морской волной.

— Ну ладно, — проговорил Майкл, уступая ее напору. Лицо его расплылось в улыбке. — Ну хорошо, хорошо.

Линда помедлила, погладив Майкла по щеке. Ни к чему было спрашивать его об искренности чувств по отношению к ней — все читалось в его глазах.

То, чем он занимался чуть раньше, была лишь работа — качественно выполненная работа.

Линда потянулась к нему губами. Лишь на секунду в ее сознании пронеслась мысль о следующем трудном деле, которое их ожидало. Но она нисколько не сомневалась, что Майкл позаботится обо всем. Она также знала, что ему потребуется ее помощь. Так бывало всегда. Тем не менее выполнить самую сложную часть предстояло ему.

Любовь и смерть, подумала она, чем-то они друг другу сродни.

Наконец она дала волю бурлящим в ней чувствам, крепко зажмурив глаза от удовольствия.

— Слушай, Лин, — спросил Майкл, стуча по клавиатуре, — ты не против, если я включу полную громкость?

После того как они от души позанимались любовью, Майкл вылез из постели и, словно притянутый магнитом, вновь прилип к компьютерам и мониторам, показывавшим изображение с камер.

В динамиках раздались звуки какой-то песни. Это было самое настоящее кантри — Лоретта Линн отжигала «Высоко в горах», композицию с милой, берущей за душу, запоминающейся мелодией, которая с каждой новой нотой увлекала слушателя за собой все дальше в Озарк или в горы Голубого хребта.

Линда пожала плечами:

— Не хочешь еще раз проиграть ребенка или школу?

— Нет, — мотнул головой Майкл. — Я подумал, не помешает что-нибудь совсем другое. Что-нибудь совершенно неожиданное и немного сумасшедшее. Сомневаюсь, что Номер Четыре когда-либо слушала старое доброе кантри.

Он замолчал, вновь ударив по клавишам. Внезапно раздались стенания Криса Айзека: «Они поступили очень-очень плохо…»

— О, наш приятель Кубрик, — отреагировала Линда, — это песня из саундтрека к его последнему фильму.

— Думаешь, подойдет?

Линда поморщилась:

— Мне кажется, она и так измучена и сбита с толку. Думаю, она утратила всякое понятие о том, где находится и кто она вообще такая. И если музыка будет бить ей по мозгам, не знаю даже…

— У нас практически не осталось никаких других звуковых эффектов, — задумчиво проговорил Майкл. — Есть кое-что, что мы еще не использовали, но…

Линда встала с кровати и, обнаженная, подошла к нему. Она принялась массировать ему плечи.

— Я думаю… — начала она.

Майкл повернулся к ней лицом.

— Я просматривал сообщения в чате, — перебил он.

— И я тоже.

— Кажется, мы подходим к концу.

Он вывел на экран несколько комментариев:

«Продолжайте! Сделайте ее!»

«Давайте еще разок! А потом еще и еще…»

— Многие пишут что-то в подобном ключе, — сказал Майкл. — Но вот другие…

Он замолчал, и оба они принялись читать строчки на мониторе компьютера:

«Я думал, она продержится дольше».

«Номер Четыре больше не целка».

«С Номером Четыре покончено. Баста. Финиш. Капут».

«Песенка Номера Четыре спета. Для нее нет пути ни назад, ни вперед. Остается единственный выход. Я хочу это видеть…»

Пользователи выражали чувство утраты, словно бы впервые увидев изъян в совершенном образе Номера Четыре. Казалось, она была для них как изысканное изделие из тонкого фарфора, на котором вдруг обнаружились трещины и сколы. Глядя на Номер Четыре, прикованную цепью к стене, зная, что может с ней произойти и предвкушая это, зрители тем самым разжигали свои фантазии. Но теперь, когда случилось неизбежное и клеймо бесчестья окончательно и бесповоротно пало на Номер Четыре, клиенты хотели поскорее перейти к тому, что, как они знали, всегда следовало за этим.

И Линда с Майклом их поняли.

Они, возможно, не смогли бы четко выразить словами то, что интуитивно было ясно обоим. Оставалось лишь сделать последний шаг.

Линда перестала разминать Майклу плечи и вместо этого изо всех сил сдавила их.

Майки кивнул. В Линде он любил многое, но главным ее достоинством считал способность говорить без слов. Он думал, что, окажись она на театральной сцене, ей там не было бы равных.

— Займусь сценарием заключительной части, — сказал Майкл. — Надо действовать осторожно.

Оба прекрасно понимали, что, несмотря на тщательную разработку каждого предыдущего эпизода, последнее действие драмы с участием Номера Четыре должно было произвести ударное впечатление на зрителей.

— Необходимо позаботиться, — медленно произнесла Линда, — о том, чтобы зрелище засело у них в голове. Я хочу сказать, нельзя сделать это просто так: пиф-паф — и готово. Надо, чтобы они запомнили это навсегда. В таком случае, когда начнется «Часть пятая»…

Заканчивать фразу было ни к чему.

Майкл рассмеялся. Он подумал, что в творческом плане Линда столь же инициативна, сколь и в сексуальном. Он вспомнил прочитанную однажды статью о художнике Христо и его жене Жанне Клод, которая помогла мужу осуществить ряд масштабных проектов. К примеру, они покрывали огромные каньоны оранжевой тканью и окружали острова в океане пластиковыми кольцами розового цвета, а затем, спустя несколько недель, уничтожали все следы своей творческой деятельности, и в итоге то, что на короткое время преобразилось в произведение искусства, исчезало, рассыпавшись на составляющие элементы, вновь обратившись в сырой материал. В мире искусства Жанна Клод не снискала столь широкого признания, как ее муж, однако Майкл был практически убежден, что эту несправедливость она сполна компенсировала в постели.

Майкл подумал, что, несмотря на все различия в их «творческом методе», Христо и Жанна Клод смогли бы оценить всю значимость их с Линдой достижений.

Он приглушил музыку, гремевшую в динамиках.

— Ну и ладно, — произнес Майкл с оттенком насмешки в голосе, словно готовясь выдать шутку, понятную лишь им двоим. — Номер Четыре осталась без Лоретты Линн.

Дженнифер уже больше не понимала, в сознании она или нет. И в сонных видениях, и наяву ее окружали кошмары. Она чувствовала, что силы оставляют ее, словно некая жуткая пиявка высасывала из нее все жизненные соки. Она никогда раньше не задумывалась о том, что должен испытывать умирающий человек, но сейчас была уверена, что с ней происходит именно это. Если бы она стала есть, это не спасло бы ее от голодной смерти. Если бы она пила, то все равно умерла бы от жажды. Она стискивала в объятиях Мистера Бурую Шерстку, но слова ее на сей раз были обращены к покойному отцу: «Папочка, я иду к тебе. Дождись меня. Я уже скоро».

Всего лишь один раз ей позволили навестить его в больнице. Она была еще маленькой и очень боялась, а он лежал на своей постели в вечернем сумраке, в окружении аппаратов, издававших странные звуки; к его тонким, почти прозрачным рукам были присоединены какие-то трубки. Эти руки, казалось, принадлежали кому-то другому, ведь Дженнифер знала, каким сильным он был, как легко мог поднять ее на своих руках и как без особого усилия, словно пушинку, носил дочь по комнате. Но у рук, которые видела Дженнифер, не хватило бы сил даже на то, чтобы погладить ее по голове. Это был ее отец, и в то же время это был не он. Дженнифер была напугана и сбита с толку. Она хотела бы протянуть руку и коснуться его, но боялась, что даже от легкого прикосновения его тело распадется на части. Она надеялась, что отец улыбнется, успокоит ее, даст понять, что все в порядке. Но у него не хватало сил и на это. Его взгляд беспокойно бегал по сторонам, и казалось, он то и дело засыпал и просыпался вновь. Мать сказала тогда, что в таком странном поведении отца виноваты обезболивающие таблетки, но Дженнифер сразу подумала, что на самом деле это смерть примеряет его на себя, словно костюм. Девочку спешно выпроводили из комнаты еще до того, как аппараты зафиксировали неизбежный исход. Дженнифер вспомнила, как ей тогда подумалось, что человек на кровати — не тот, кого она всегда знала как своего отца. Это должен был быть какой-то самозванец.

Сейчас она поняла, что с ней происходит то же самое: все то, из чего состояла когда-то Дженнифер, уничтожено.

Выхода не было. Мир за пределами ее темницы больше не существовал. И вокруг не было ничего, только черный мешок на ее голове. Ни мамы, ни Скотта, ни школы, ни дома, ни комнаты с ее вещами. Всего этого никогда не существовало. Действительность состояла лишь из мужчины, женщины и видеокамер. И так было всегда. Дженнифер родилась в этой тюремной камере, и умереть ей тоже предстояло здесь.

Она подумала, что становится похожа на своего отца в больнице. Она тоже угасает — медленно, но неотвратимо.

Она живо представила себе, как однажды, задолго до того страшного дня, отец пришел к ней и рассказал о том, что серьезно болен. «Но ты, милая, не волнуйся. Ты ведь знаешь, что я борец. Я буду бороться изо всех сил. И ты можешь мне в этом помочь. И тогда с твоей помощью я смогу справиться. Вдвоем мы победим».

Он не справился.

И она ничем не смогла ему помочь. Совершенно ничем. Она страдала от этого. В своем воображении, перебирая все эти воспоминания, она говорила ему сотни, тысячи раз о том, как ей жаль, что она никак не смогла ему помочь.

Впервые за все время своего заточения Дженнифер не хотелось плакать. На ее щеках не было слез. Рыдания больше не сдавливали ей горло. Мышцы ее рук и ног, позвоночник — все ее тело было расслаблено.

Как бы сильно ее отец ни боролся, все было бесполезно. Болезнь оказалась намного сильнее. Вот и с нею, его дочерью, произошло то же самое: она была не в силах противостоять этому.

И еще одна мысль посетила Дженнифер. Она подумала, что, если бы у нее была возможность погибнуть в борьбе, это в любом случае было бы лучше, чем просто позволить убить себя. И тогда, увидев своего отца вновь, она могла бы сказать ему: «Как и ты, папа, я сделала все, что могла. Просто они оказалась гораздо сильнее».

И тогда он сказал бы в ответ: «Я знаю. Я все видел. Я знаю, милая, как самоотверженно ты сражалась. И я горжусь тобой».

«И тогда я была бы довольна», — настойчиво твердила Дженнифер плюшевому мишке.

Глава 38

По венам Адриана Томаса бежала уже не кровь, а мощный электрический ток. Он смотрел в телевизионный экран и чувствовал, как его возраст отступает, прожитые годы уносятся прочь один за другим. Он понимал, что больше не может позволить себе быть старым, немощным и растерянным. Нужно найти в себе того молодого и сильного Адриана, которым он когда-то был, того уверенного в себе человека, которого украли возраст и болезнь.

— Ну что, будем смотреть другие сайты? — спросил у него Марк Вольф.

По тону собеседника Адриану было трудно определить, действительно ли тот хочет попробовать заглянуть на какие-то другие запретные сайты, или же в его вопросе заключен намек на то, что он устал и хочет побыстрее завершить сегодняшний просмотр. Адриан повернулся к Вольфу и посмотрел ему в лицо: маньяк-рецидивист буквально пожирал глазами девушку с черным мешком на голове. Адриан понял, что Вольф, вне зависимости от того, будут они продолжать поиски или нет, вернется на сайт «Что будет дальше?», как только навязчивый гость оставит его в покое. Марк Вольф походил сейчас на человека, который долго шел по безжизненной пустыне и наконец набрел на оазис. Адриан почти физически ощущал разлившееся по комнате возбуждение, исходившее от маньяка.

Профессор задумался над заданным ему вопросом. Как вести себя и как быть дальше, он точно не знал. При этом Брайан кричал ему в ухо, предупреждая о том, что действовать нужно обдуманно и ни в коем случае не совершать ошибок. Покойный адвокат, судя по всему, не замечал некоторой противоречивости, сквозившей в его рекомендациях: «Действуй быстро, но действуй осторожно».

— Видите ли, — сказал Адриан демонстративно-невозмутимым тоном, рассчитывая на то, что спокойствие и безразличие в голосе помогут ему скрыть от собеседника тот факт, что говорит он далеко не то, что думает на самом деле, — я полагаю, что это не то место, которое мы ищем…

— Ну хорошо, — с готовностью согласился Вольф и вновь занес руки над клавиатурой.

— Но это примерно то, что нам нужно. Где-то на подобных сайтах мы, если повезет, и найдем Дженнифер.

Вольф послушно убрал руки с клавиш. При этом на Адриана он не смотрел. Все его внимание было поглощено происходящим на экране. «Скорее всего, — подумал профессор, — в жизни этого извращенца бывают мгновения, когда он не ощущает ни усталости, ни голода, ни жажды. Все его чувства перебивает неудовлетворенное желание, и оно же придает ему сил для того, чтобы преодолеть утомление, недостаток сна и питания». В другой ситуации Адриан с академическим интересом наблюдал бы за реальным проявлением того типа человеческого поведения, которое он привык видеть лишь в рамках лабораторных экспериментов и клинических тестов. Из этого «лабораторно-аудиторного» настроения его вернули к реальности предупреждающие крики брата.

— Профессор, в таких случаях сомнения вряд ли уместны, — заявил Марк Вольф. — Присмотритесь к девочке повнимательнее и решите для себя: эта малышка — Дженнифер или нет?

Адриан даже не обратил внимания на то, как на этот раз прозвучало слово «малышка» в устах Марка.

— Видите ли, мистер Вольф, я прекрасно понимаю ваше нетерпение, — сказал он, — но мне действительно негде черпать уверенность для окончательных выводов. Позволю себе напомнить, что я сам видел эту девушку буквально мельком, к тому же в сумерках.

На самом деле он был абсолютно уверен, что нашел именно ее. Просто не хотел признаваться в этом хозяину дома.

— Профессор, да поймите вы, все просто: татуировка либо настоящая, либо фальшивая. То же самое и со шрамом. Когда девчонка говорит в камеру, что ей восемнадцать, она тоже либо лжет, либо говорит правду. Лично я практически уверен в том, что эти слова — ложь, к которой ее вынудили. Теперь, профессор, очередь за вами. Думайте, что это, правда или ложь. В конце концов, вы у нас профессиональный психолог. И кстати, чует мое сердце, что подумать вам над этим нужно в тишине и в одиночестве. По-моему, на сегодня просмотров хватит.

«Правда или ложь?» — размышлял Адриан, прекрасно понимая, что помощь Марка ему еще понадобится. Он в очередной раз посмотрел на экран телевизора. Кем бы ни была эта девушка, она явно попала в очень неприятную ситуацию, и только он, профессор Адриан Томас, мог помочь ей вернуться к нормальной жизни.

— Вы уж извините меня, мистер Вольф, но я очень плохо разбираюсь в современных технологиях. Вот вы скажите мне, если бы я решил узнать, где физически находится тот или иной сайт, как бы я мог…

Он изо всех сил пытался говорить как бы невзначай, чтобы Вольф ничего не заподозрил. Впрочем, что-то подсказывало Адриану, что все его ухищрения могут оказаться напрасными. Оставалось только надеяться, что хозяин дома изрядно устал и ему сейчас не до того, чтобы внимательно вслушиваться в интонации и слова собеседника.

— …ну, я имею в виду, что мы вот здесь с вами переходим с одного сайта на другой и, если повезет, найдем где-нибудь кадры с изображением Дженнифер. Как нам тогда искать ее? Как найти то место, откуда идет трансляция?

Вольф, все так же не отрывая взгляда от экрана, снисходительно усмехнулся и сказал:

— Это, в общем-то, нетрудно, за исключением тех случаев… в общем, если кто-то хочет замести следы, ему это сделать легче, чем другим людям найти его.

— Что-то я вас не понимаю, — заявил Адриан.

Вольф вздохнул и с видом учителя, беседующего с не слишком прилежным учеником третьего класса, поинтересовался:

— Вы мне скажите, в какой мере те двое, которых вы подозреваете в похищении, являются преступниками?

Покачавшись в кресле, Адриан рассудительно заявил:

— По-моему, ваш вопрос звучит так же нелепо, как если бы вы спросили, насколько беременная женщина беременна. Мистер Вольф, вы прекрасно понимаете, что «немного беременной» быть нельзя. Человек либо…

Вольф резко повернулся в кресле и впился в Адриана ледяным взглядом:

— А вы, профессор, когда вваливаетесь в чужой дом с пистолетом, можете с уверенностью сказать, преступник вы или борец за благородные идеалы?

Адриан понял, что этот раунд остался за его противником. К счастью, Вольф не стал дальше развивать неудобную для гостя тему и вернулся к обсуждаемому вопросу:

— Как вы думаете, насколько эти двое хотят, чтобы окружающие, а еще лучше — весь мир узнали о том, чем они занимаются?

— Я думаю, это им совершенно не нужно, — инстинктивно ответил Адриан.

— А вот и ошибаетесь, профессор. Ошибаетесь, ошибаетесь и еще раз ошибаетесь. Поймите вы, это темный мир. В нем человек оценивает себя совершенно по другой шкале. Если все окружающие будут знать, что вы ничего незаконного не совершаете… в конце концов, что в вас тогда интересного, чем вы можете привлечь общее внимание, что заставит людей волноваться, испытывать страх и щекочущее нервы чувство неизвестности?

Адриан был вынужден признаться себе в том, что не ожидал от условно освобожденного сексуального маньяка такого глубокого понимания человеческой природы.

— Мистер Вольф, — осторожно заметил профессор, — вы меня удивляете.

— Да, сложись моя жизнь иначе, и быть мне университетским профессором — прямо как вы, — сказал в ответ хозяин дома и улыбнулся.

Адриан заставил себя поверить, что эта улыбка значительно отличается от другой, блуждавшей на лице Марка Вольфа, когда он занимался тем, что составляло главное, и при этом тайное, удовольствие его жизни.

— Профессор, давайте начнем с азов. Надеюсь, вы в курсе, что у каждого сайта есть собственный IP-адрес. Сигнал, дающий изображение и звук на нашем компьютере, приходит с вполне конкретного, физически существующего сервера. В наше время разработаны довольно простые программы, которые определяют GPS-координаты любого сервера. Скачать такую программу не составит труда. Мы можем загрузить ее на мой компьютер и начать отслеживать координаты интересующих нас сайтов. Вот только…

— Только что? — обеспокоенно осведомился Адриан.

— Дело в том, что плохие парни: преступники-уголовники, террористы, кстати, и банкиры — список можете продолжить сами — тоже в курсе существования подобных программ. Им хочется иметь защиту от них. Спрос рождает предложение, и для таких людей пишутся специальные программы, которые позволяют тем или иным способом сохранить анонимность сервера, с которого ведется та или иная трансляция… Вот только…

— Что еще — только?

— Видите ли, ни одна программа, которую человек покупает для того, чтобы скрыть свою личность или свое местоположение, на самом деле не всесильна. Любое программное обеспечение может быть взломано. В общем, если вы вылезли в Интернет, смиритесь с мыслью, что все будет зависеть от настойчивости того, кто задумает вас разыскать. Нет, конечно, существуют мощнейшие шифровальные системы, и, если вы располагаете бюджетом крупной корпорации или государственного учреждения типа ЦРУ, вам удастся спрятать нужную информацию так далеко, что без сравнимых с вашими материальных и программных ресурсов ее никто не найдет и не вскроет. Но мы же с вами не говорим о гигантах шифрования, криптографии и о тех, кто ведет настоящие электронные войны за сохранение информации. Если вы просто создаете и администрируете обыкновенный интернет-сайт типа этого… — Марк Вольф выразительно показал рукой на девушку с мешком на голове, — то это может означать лишь одно: на самом деле вы ни от кого прятаться не собираетесь. Более того, вы больше всего на свете хотите, чтобы заинтересованные люди вышли на вас. Впрочем, не все заинтересованные, а лишь те, кто благосклонно относится к тому, чем вы занимаетесь. Полицейские в качестве посетителей сайта вас не вдохновляют.

— И как провести такое разделение? — спросил Адриан. — Как отделить заинтересованных подписчиков от полиции?

Марк Вольф потер ладонями лицо и вновь склонился над клавиатурой.

— Профессор, поставьте себя на место «плохого парня», — сказал он. — Вот вы затеяли какое-то дело. Вы хотите заработать на нем деньги. Черт возьми, мы-то с вами уже заплатили, и эти ребята уже получили кругленькую сумму с вашего счета. Вот они и будут продолжать делать то, что делают, до тех пор пока людям это интересно. А интерес подтверждается пополнением банковского счета хозяев сайта. Но при первых же признаках опасности они раз — и исчезнут. О том, что опасность надвигается, можно догадаться по множеству косвенных признаков. Ну и чутье, конечно, не помешает. Главное — не заиграться.

Адриан посмотрел на экран — в угол, где отсчитывал время таймер трансляций «Части четвертой».

Профессор тяжело вздохнул. Как ученый-психолог, он прекрасно все понимал. Ему вспомнились «Болотные убийцы» — та пара, которая совершила множество чудовищных преступлений. Сам бы он, конечно, деталей не вспомнил, но Томми настойчиво нашептывал ему на ухо все подробности. «Риск, — подумал Адриан, — вот в чем дело». Едва ли не половина удовольствия от содеянного заключалась для преступников в том, что их деяния были сопряжены с риском. Риск и опасность подпитывали остроту страсти, объединявшей их, и еще больше настраивали на всякого рода извращения. Он вновь посмотрел на экран: почти всю его площадь занимал крупный план девушки с черным мешком на голове. У Адриана кружилась голова. Он был измучен и истерзан тем, что узнал, и тем, что увидел. Из последних сил он старался держать себя в руках и не расслабляться.

Пальцы Вольфа вновь забегали по клавиатуре. Девушка с мешком на голове исчезла, и на экране высветилась главная страница поискового портала. Марк навел курсор на какую-то строчку и стал ждать результатов. Вскоре на экране появилась какая-то дополнительная информация — какие-то пояснения. Вольф прочитал высветившиеся комментарии, записал на бумажке последовательность цифр, а затем перешел к другой поисковой системе. В этом окне он сделал запрос, использовав ту информацию, что была получена им раньше. На экране появилось третье окно, а вслед за ним — баннер, требовавший оплатить полученный запрос.

— Ну что, профессор, вы уверены, что стоит продолжить? — поинтересовался Марк у Адриана.

Тот переводил взгляд с собеседника на экран телевизора, сам себе напоминая при этом туриста, изумленно разглядывающего Розеттский камень: каким-то образом эта штуковина должна была стать ключом к расшифровке мертвого, давно забытого языка, но как к ней подступиться, он понятия не имел.

— Наверное, стоит попробовать.

Как и в предыдущий раз, им пришлось подождать несколько секунд, пока на счет администрации сайта не поступил платеж с кредитной карточки профессора Томаса. Затем им предложили зарегистрироваться и выбрать себе пароль. Вольф уже привычно набрал в качестве имени «профпсих», а в качестве пароля слово «Дженнифер».

— Черт возьми, самое интересное заключается в том… — Вольф замолчал, не договорив фразу.

— В чем? — забеспокоился Адриан.

— Да, судя по всему, у них там кто-то действительно понимает толк в компьютерах и защитных программах. Не удивлюсь, если выяснится, что защиту этого сайта осуществляет кто-то из самых крутых хакеров.

— Мистер Вольф, потрудитесь объяснить мне…

Марк вздохнул и стал терпеливо рассказывать профессору о том, что происходило на экране.

— Вот посмотрите на это, — сказал он. — IP-адрес сайта меняется, но не слишком быстро…

— Что это значит?

— Дело в том, что ссылки на сайт и его IP-адрес можно менять. Для этого нужно обратиться к администрации какой-нибудь серверной сети, расположенной в Юго-Восточной Азии или в Восточной Европе. Отследить, где именно они расположены, тоже нелегко, потому что эти ребята прекрасно отдают себе отчет в том, что занимаются, прямо скажем, не самыми чистыми и законными делами, и прикладывают все усилия, чтобы обезопасить своих клиентов и запутать следы. Главная трудность состоит в том, что, меняя слишком часто IP-адрес своего сайта, вы словно поднимаете в Интернете красный флаг, обращая на себя совершенно нежелательное внимание. Заприметив сайт, IP которого меняется каждые две или три минуты, любой парень из Интерпола, а точнее, специальный интерполовский компьютер сразу же заподозрит, что это неспроста: кто-то явно занимается чем-то незаконным или, по крайней мере, нехорошим. Информация об этом рассылается куда нужно, и вот вам результат: ФБР, ЦРУ, МИ-6, немецкая и французская службы безопасности — все эти монстры набрасываются на ваш маленький и беззащитный порносайт. Вам этого совершенно не нужно. Вы как раз собирались остаться в тени и не светиться перед могучими правоохранительными органами.

— Ну и…

— Дело в том, что человек, который стоит за этим сайтом, прекрасно осведомлен о таких проблемах и сделал все, чтобы избежать лишней опасности. Он использовал для смены IP-адреса очень небольшую систему: всего шесть серверов. Вот видите, адрес кочует с одного из них на другой по разным маршрутам, но не выходя за границы системы.

— И что это значит?

— А то, что этот трюк здорово отвлекает внимание любых электронных систем слежения. Утверждать не стану, но что-то мне подсказывает, что если заняться отслеживанием GPS-координат этих серверов, то выяснится, что вся эта груда компьютерного железа установлена в одном и том же месте, например где-нибудь в пустующей квартире в Праге, а то и вовсе в какой-нибудь лачуге на окраине Бангкока. Основной же принимаемый ими сигнал транслируется из совершенно другого места. Полиции или, например, отряду спецназа «Дельта», выполняющему по заданию ЦРУ особо опасные операции по борьбе с международными террористами, потребуется немало времени, чтобы разобраться в том, откуда на самом деле идет трансляция.

Адриан внимательно выслушал Марка и задумался. Информация, которую он только что получил, натолкнула его на одну мысль… Чтобы удостовериться в своей правоте, он осторожно задал собеседнику вопрос:

— А среди IP-адресов, относящихся к этому сайту, есть хотя бы один, расположенный здесь, в Соединенных Штатах?

Вольф довольно улыбнулся и, подмигнув Адриану Томасу, сказал:

— Ага, это уже кое-что. Профессор начинает постигать новую науку. — Маньяк вновь поколдовал над клавиатурой и сказал: — Так-так… Что мы имеем? Два адреса. Один… — Некоторое время подумав, Вольф продолжил: — Один расположен в Техасе, а именно в Остине. Этот адрес я знаю. Не буду скрывать, что на этом сервере размещены многие порнографические сайты — десятки порталов с веб-камерами и не меньшее количество бесплатных хостингов для желающих разместить в Интернете видео, на котором они занимаются сексом со своими партнерами. Давайте-ка посмотрим, где зарегистрирован второй американский IP-адрес… — Он опять пощелкал клавишами и вдруг неожиданно воскликнул: — Ну ни хрена себе! Кто бы мог подумать!

Адриан внимательно вглядывался в ничего не говорившие ему GPS-координаты, высветившиеся на экране.

— Эта кабельная система, связывающая различные серверы, расположена здесь, в Новой Англии, — сухо сказал Вольф.

Адриан на некоторое время задумался, а затем тихо и осторожно произнес:

— Мистер Вольф, а нельзя ли узнать поточнее? Хотелось бы выяснить, где именно расположены эти серверы.

Клавиши ноутбука пулеметной очередью защелкали под пальцами Марка.

На экране телевизора один набор GPS-координат сменился другим, затем появились еще какие-то цифры и обозначения.

— Итак, вы все же решили выяснить, откуда идет трансляция сайта Whatcomesnext?.com. Что ж, вот вам программа, которая поможет в этом нелегком деле.

Вольф подождал, пока компьютер скачает программу из Интернета, затем запустил ее и вновь застучал по клавишам. На мониторе вновь появились какие-то координаты. Адриан внимательно смотрел на них, стараясь запомнить последовательность цифр. Мысленно он повторял про себя: «Запомни все по порядку. Не вздумай ничего перепутать. Не показывай ему, что тебя это на самом деле интересует».

— Ну что, профессор, заработал я свои двадцать штук? — неожиданно поинтересовался Вольф у Адриана. — По правде говоря, уже поздно, и я хотел бы отдохнуть, причем с чувством выполненного нами обоими долга.

— Даже не знаю, что вам сказать, мистер Вольф, — вновь соврал собеседнику Адриан. — Должен признаться, что процесс поиска меня заинтересовал. Затягивающее это дело, скажу я вам. С другой стороны, вы, конечно, правы. Уже поздно, вы устали, да и я сейчас в нелучшей форме. Будь я чуть помоложе, мы бы с вами еще поспорили, кто кого пересидит у компьютера. Предлагаю поступить вот как: увидимся завтра утром и продолжим поиски.

— Профессор, деньги.

— Мистер Вольф, вы же понимаете, что я должен получить абсолютно точный результат, а не догадки и предположения.

Вольф вновь вывел на экран трансляцию с сайта «Что будет дальше?». За то время, что они были заняты поиском информации, девушка лишь сменила позу: она поджала ноги и еще крепче обхватила себя руками. Ощущение было такое, словно ее знобит.

Вольф явно забеспокоился. Похоже, он не был уверен, что сумеет в равной мере уделять внимание двум важным для него процессам: просмотру столь заинтересовавшего его видео и спору по поводу обещанных ему денег. Адриан понимал, что долго водить собеседника за нос ему не удастся. Марк Вольф, похоже, почувствовал фальшь в его голосе и был начеку.

— Я принесу часть обещанной суммы. Считайте, что это аванс. Впрочем, мистер Вольф, чует мое сердце, всех денег вам не видать: мне не слишком-то верится, что мы найдем ее.

Вольф подался вперед и потянулся, как проснувшаяся кошка. Похоже, ему не было дела до того, правду говорит Адриан или нет. Кредитная карточка, отданная в его распоряжение, открывала ему путь в мир, полный захватывающих путешествий и приключений. Само собой, ему не было никакого дела ни до «малышки Дженнифер», ни до Адриана, ни до каких бы то ни было проблем, не имевших отношения к удовлетворению его интересов и желаний.

— Посмотрим-посмотрим, — не скрывая своего скептического отношения к происходящему, сказал Вольф. — Если эта девчонка и не малышка Дженнифер, сути дела это не меняет. По крайней мере, для вас, профессор. Девчонке, как мы оба понимаем, срочно нужна помощь. Не берусь гадать, что именно с нею сделают дальше, но интуиция подсказывает мне, что ничего хорошего ее не ждет. Достанется ей крепко, уверяю вас, а что будет дальше — не знаю. Въезжаете, профессор? Каламбур рождается не на пустом месте. Не зря этот сайт называется «Что будет дальше?».

Адриан встал с кресла. Он в последний раз посмотрел на девушку с мешком на голове, чувствуя себя перед нею виноватым: оставляя ее образ наедине с маньяком-извращенцем, он словно отдавал ее во власть злых сил. В какой-то момент ему показалось, что девушка словно подалась вперед, к нему, прямо сквозь стекло экрана. Профессор Томас сделал все, чтобы не показать при этом охватившее его волнение. Он не хотел, чтобы Вольф понял, насколько важной стала для него судьба этой несчастной девушки. Чтобы отвлечься, а заодно и потренировать память, он стал повторять про себя GPS-координаты IP-адреса. Делал он это нараспев, словно читая любимые стихи. В то же время откуда-то из подсознания до него по-прежнему доносились распоряжения Брайана, который командовал: сделай то, сделай это, продолжай действовать, не теряй времени… Продолжалось это до тех пор, пока Адриан не услышал голос сына. «Ты все понял. Ты знаешь, что видел», — сказал ему Томми. Эти слова заставили профессора оторвать взгляд от экрана и молча покинуть дом сексуального маньяка.

Глава 39

Майкл сидел на кухне за видавшим виды колченогим столом. Перед ним стоял раскрытый компьютер. Майкл был поглощен составлением весьма пространного и подробного комментария к тому, что он гордо называл «Заметками о последнем этапе игры». Качающийся стол здорово раздражал его. Через какое-то время не выдержав, Майкл отвлекся от работы, чтобы на несколько секунд сосредоточиться на этой маленькой проблеме, не позволявшей ему в полной мере насладиться творческим процессом. Решение пришло быстро: он вытащил из-за пояса пистолет, вынул из магазина один девятимиллиметровый патрон и, примерившись, засунул его под короткую ножку стола, обеспечив столешнице с компьютером необходимую устойчивость.

— Ну просто мастер на все руки. Муж — мечта любой домохозяйки, — прокомментировала Линда, заглянувшая в кухню из соседней комнаты.

Майкл улыбнулся и вновь взялся за работу. Прямо перед ним, буквально в двух шагах, находилась раковина, доверху заполненная грязными тарелками и чашками, а над этим не слишком эстетичным натюрмортом помещалось широкое окно, за которым виднелось безоблачное голубое небо. «Хорошо… — подумал он, — хорошо, что мы затеяли все это в нужное время года. Земля будет еще мягкой после таяния снега и весенних дождей; по-летнему просохнуть она, естественно, не успеет». Дальше на север — там, куда он собирался съездить в ближайшие день-два, — снег таял еще позже, а следовательно, и земля должна была оставаться еще более мягкой. Когда именно состоится поездка, Майкл не знал, но что речь идет не больше чем о ближайших двух сутках, было для него очевидно.

«Стареет наша Номер Четыре, — подумал он, — стареет на глазах».

Он имел в виду, разумеется, не старение в привычном смысле этого слова. Номер Четыре не то чтобы на глазах менялась и превращалась в старуху. Дело было в другом: в интересе, который проявляли к ней зрители. Майкл понимал, что какая-нибудь удачная находка, которая спровоцирует новый поворот сюжета, может подогреть интерес и даже на время заставить бо́льшую часть аудитории забыть о том, что этот роскошный роман уже миновал свою кульминацию и неизбежно подходит к развязке. Тем не менее Майкл знал и другое: нельзя выжимать из публики все соки. Не следует терзать верных зрителей бесконечными сиквелами и продолжениями, откладывая неизбежный финал. Трудность заключалась в том, что публику нужно было удовлетворить в полной мере, но при этом не вытянуть из нее все силы. У зрителя должен был оставаться эмоциональный запал, который подогрел бы его интерес к новой серии трансляций. Финал шоу должен был представлять собой одновременно развязку уже разыгравшейся на глазах у зрителей драмы и в то же время завязку и анонс чего-то нового и еще более интересного.

За бизнес-составляющую проекта неизменно отвечала Линда. Именно она объяснила Майклу важность сохранения постоянной аудитории: «Лояльные клиенты — это кровь, текущая по жилам и обеспечивающая жизнеспособность любого предприятия». Майклу нравилось слушать Линду, когда она разъясняла ему экономическую сторону дела. Он был в восторге от противоречия между ее манерой говорить — чем-то в эти минуты она походила на строгую офисную сотрудницу, например проект-менеджера, — и теми условиями, в которых обычно читались подобные лекции: чаще всего Линда пускалась в объяснения обнаженной и поучала обнаженного же Майкла. Происходило это почему-то чаще всего после секса — безудержного, лишенного каких бы то ни было условностей и запретов. Как ни странно, рассуждения Линды, высказанные ровным, даже бесцветным голосом, только больше заводили Майкла.

Он захотел встать со стула, подойти к Линде и крепко обнять ее. Он прекрасно знал, как она тает от таких спонтанных проявлений нежности в стиле розовеньких открыточек, которыми принято обмениваться на Валентинов день.

Уже отодвинувшись от стола, Майкл все же сдержал эмоциональный порыв и вновь вернулся к работе.

«Больше думай, меньше отвлекайся! — приказал он себе. — „Четвертой серии“ нужен сильный финал».

Майкл от души рассмеялся. «Надо же, — подумал он, — оказывается, сознание того, что занимаешься важным делом, может вызвать сексуальное возбуждение». Он отвернулся от окна и вновь уткнулся в компьютер, в одной из папок которого хранился план завершения четвертой серии, составленный начерно и постепенно обрастающий подробностями. Майкл внимательно изучил маршрут, по которому по окончании шоу ему предстояло проехать больше двухсот миль на север, в расположенный в штате Мэн государственный лесной заказник «Акадия». Они с Линдой уже побывали в этом восхитительном безлюдном уголке дикой природы. В то путешествие они отправились, дурачась и разыгрывая из себя этаких юных натуралистов, обожающих всяческих птичек и зверюшек и питающихся одной лишь пророщенной пшеницей. Впрочем, природа и животный мир заказника действительно произвели на них впечатление. Олени, лоси, орлы, быстрые бурные реки, буквально кишащие лососем и форелью, — казалось, нога человека здесь если и ступает, то весьма и весьма редко.

Старые просеки и лесовозные дороги пересекали территорию заказника в разных направлениях. По ним на пикапе можно было забраться в самую глушь. Впрочем, машина для этого нужна была полноприводная и надежная, — скорее всего, эти дороги, которые не использовались годами, находились в ужасном состоянии, а по весне их пересекало и размывало множество ручьев.

«Ничего не поделаешь, — подумал Майкл, — для моего дела нужно действительно уединенное место, где людей практически не бывает».

Лесная чаща в глуши безлюдного заказника была подходящим местом, где Номер Четыре могла в мире и покое провести грядущие годы. Шансы на то, что ее там когда-нибудь найдут, были минимальны, а если даже со временем какой-нибудь отмороженный турист и наткнется на растасканные дикими животными, паводком вымытые из-под земли и выбеленные дождями кости, к тому времени они с Линдой уже будут вовсю работать над пятой или, быть может, даже над шестой серией своего шоу.

Майкл приложил немало сил, чтобы выяснить местоположение всех полицейских подразделений, сотрудники которых несли службу по маршруту намеченной им поездки. Он раздобыл карту со схемой патрулирования всех шоссе, по которым ему предстояло проехать. Нашел он и планы проверки второстепенных трасс офицерами, состоящими на службе в местных подразделениях муниципальной полиции. Более того, он не поленился свериться с графиками работы и маршрутами рейнджерских служб всех национальных парков, через которые предстояло проехать. Запрос в Американскую автомобильную ассоциацию обеспечил его информацией о всех заторах и о дорожных работах, ведущихся на его маршруте. В общем, Майкл сделал все возможное, чтобы свести практически к нулю шансы на то, что его остановят стражи порядка или задержат ремонтные службы. Ему очень нравился этот этап подготовки к очередному делу. Поиски нужной информации в Интернете, анализ и составление расписания поездок приводили его в восторг. Майкл порой представлял себя руководителем альпинистской экспедиции, отправляющейся на покорение высочайшей вершины, находящейся на краю земли — за тысячу миль от ближайших очагов цивилизации. В подготовке таких мероприятий мелочей быть не может. Забыть о чем-то, упустить что-либо из виду тоже нельзя — слишком велика будет цена каждой ошибки. Кроме того, ощущение готовности к любым неожиданностям придавало ему уверенности в себе, в тех делах, которые так или иначе касались явления, пугающего любого нормального человека, а именно смерти.

Майкл не только распланировал свою поездку практически до минуты, но и не обошел вниманием подготовку необходимого инструмента и снаряжения. С собой он собирался взять лопату, пилу, кувалду, кирку и проволоку — все необходимое для того, чтобы не упасть в грязь лицом, снимая последние кадры с участием Номера Четыре. Потребуется ли ему весь этот арсенал, Майкл заранее сказать не мог, но на всякий случай решил подстраховаться, дабы избежать возможных неприятных неожиданностей. Покончив с инструментами, он дважды проверил, насколько хорошо работает его походная видеокамера. Маленькая «Sony» помещалась в руке и весила совсем немного, практически не занимала места, но тем не менее давала очень неплохое изображение. Именно ее он собирался взять с собой, чтобы запечатлеть подробности последней поездки Номера Четыре. Майкл не забыл положить в кофр запасные батарейки, заведомо излишний запас кассет и, разумеется, прихватил небольшой складной штатив, на который камеру можно было установить в любом месте, практически на любой поверхности. В графе «Примечания» он сделал пометку о том, что перед отъездом нужно будет побрызгать жидкостью WD-40 соединительную защелку на штативе, чтобы обеспечить ее мягкое срабатывание и безотказную фиксацию камеры.

Разобравшись с каждой мелочью и дважды, если не трижды продумав каждый пункт плана, Майкл вышел из-за стола и, распечатав на принтере несколько страниц, направился в комнату, где Линда наблюдала за происходящим на мониторах.

Она позевывала и потягивалась. Было видно, что спящая Номер Четыре не слишком ее интересует. Майкл присмотрелся к подруге внимательнее и понял: дело не в том, что Номер Четыре заснула, а в том, что в Линде, по всей видимости, что-то надорвалось. Жгучий интерес, который она еще недавно испытывала к заточенной в подвале девушке, куда-то пропал и вот-вот должен был смениться куда более спокойным отношением, если не полным безразличием.

Майкл выложил перед подругой два списка. Первый из них был коротко назван «Я», второй же, соответственно, представлял собой таблицу, столь же лаконично озаглавленную «Ты». Линда внимательно просмотрела оба списка, время от времени одобрительно кивая. Не понравилось ей только, что Майкл счел необходимым съездить в ближайший городок, чтобы закупить кое-что недостающее для реализации плана.

— Ты прямо сейчас собираешься ехать? — чуть встревоженно осведомилась она.

Майкл бросил взгляд на монитор, на котором почти застыло изображение свернувшейся калачиком спящей Дженнифер.

— По-моему, сейчас самое время, — сказал он.

— Возвращайся скорее.

— Нужно будет еще продумать кое-какие детали финальной сцены, — чуть невпопад ответил на ее просьбу Майкл.

Линда протянула руку и взяла со стола предварительный сценарий финала, составленный Майклом накануне. К его плану она добавила свои комментарии и замечания как продюсер, прорабатывающий представленный сценаристом первый набросок сценария нового фильма. На полях текста тут и там виднелись сделанные от руки заметки Линды — когда было нужно, она умела писать мелким и в то же время разборчивым и неизменно аккуратным почерком.

— Да я понимаю, — сказала наконец Линда, — мне просто не нравится, что нам приходится расставаться сейчас, когда еще не все закончено.

Она проводила Майкла до входной двери, и, оказавшись на пороге, оба на минуту замешкались. Они действительно расставались в первый раз за все время съемок четвертой серии. Более того, в последние дни они вообще почти не выходили на улицу, и теперь легкий и теплый весенний ветерок даже слегка опьянил их при первых вдохах, сделанных на свежем воздухе.

Майкл окинул взглядом дом. Заброшенная ферма производила удручающее впечатление. Для того чтобы хоть как-то вернуть ее к жизни и рассчитывать на то, что дом могут снять какие-нибудь нормальные арендаторы, нужно было если уж не капитально отремонтировать все строения, то по крайней мере произвести эффектный косметический ремонт.

— Хорошо еще, что нам с тобой не пришлось снимать несколько серий подряд в этой гнилой развалюхе, — сказал Майкл, обращаясь к Линде. — Пожалуй, уеду я из этой дыры без теплых воспоминаний и лишних сожалений.

Линда крепко сжала его руку в своей ладони и сказала:

— Пожалуйста, не задерживайся.

— Не волнуйся, я быстро. Привезти тебе что-нибудь из города?

Этот разговор как две капли воды походил на прощание любой другой среднестатистической молодой пары перед коротким расставанием, вызванным необходимостью выполнить обязательные рутинные дела по хозяйству. Ни Линда, ни Майкл не видели в этом сходстве никакой иронии.

Покачав головой, Линда ответила:

— Нет-нет, у меня все есть.

Она подошла к краю крыльца и осмотрелась. С того места, где она стояла, были видны выстроившиеся по линейке деревья вдоль периметра ближайшего поля, а за ними — уходившие к самому горизонту пологие холмы, поросшие свежей весенней травой. Впрочем, часть панорамы загораживал покосившийся старый амбар, в который они с Майклом загнали свой «мерседес». Пространство вокруг фермерского дома было поделено на зоны и сектора повалившимися деревянными заборами и изгородями из ржавой колючей проволоки. Когда-то эти ограждения очерчивали территорию, выделенную под хранение инвентаря и под содержание крупного рогатого скота и овец. Ведущая к ферме грунтовая, кое-где подсыпанная гравием дорога, петляя между полями, уходила к шоссе, полностью скрытому из виду невысоким лесом, не представлявшим ценности в качестве строительного материала и потому сохранившимся в такой близости от человеческого жилья. Ни лесополосой, ни дорогой никто давно не занимался, и там, где путь лежал через лес, приходилось ехать почти сквозь туннель из сросшихся над дорогой крон. Ближайшее к ферме жилье находилось на расстоянии более мили. Впрочем, тот дом тоже был давно заброшен и теперь едва просматривался на горизонте, скрытый буйно разросшимся кустарником. Это место, как и многие другие районы Новой Англии, на многие годы попало в категорию депрессивных с экономической точки зрения. Люди уезжали с ферм, порой целые поселки оказывались полностью заброшенными. Линда не могла не признать, что в опустевших, полуразвалившихся фермах есть свое очарование. Впрочем, гораздо важнее для них с Майклом было другое качество этих пустынных мест: здесь, под покровом тлена и разрушения, они могли создать свой современный, высокотехнологичный маленький мир, не слишком заботясь о конспирации. Достаточно было просто вести себя осмотрительно, не делать глупостей и не светиться слишком часто в окрестных городках и поселках.

— Слушай, я не хочу, чтобы Номер Четыре услышала, как ты заводишь машину, — сказала Линда Майклу. — У этого пикапа стартер орет так, что уши закладывает. Да и двигатель шумит — мало не покажется. В общем, отсчитай полторы минуты, перед тем как включить зажигание. Я за это время загляну в студию и поставлю ей какую-нибудь музыку или другую запись, которая отвлечет ее и собьет с толку.

Майкл вспомнил, что Линда не раз заранее предугадывала возникновение пусть и маленьких, но тем не менее достаточно серьезных трудностей. Не подумав о них загодя, пришлось бы потом тратить много сил и энергии на устранение последствий.

— Хорошо, — с готовностью согласился он, а затем, подмигнув Линде, добавил: — Ушам своим не верю: ты осмеливаешься высказывать претензии к моей машине. Да на ней еще сто лет ездить и ездить! Я на этот пикап всегда могу положиться.

Майкл улыбнулся, и Линда искренне улыбнулась в ответ. Сейчас они были как обычная пара влюбленных, привычно обменивающихся друг с другом невинными шутками и легкими колкостями.

— Хорошо, начинаю отсчет. Девяносто секунд — и я пускаю двигатель.

Оба начали считать одновременно, с той лишь разницей, что Майкл начал обратный отсчет от девяноста к единице, а Линда стала перечислять числа по возрастающей: раз, два, три и дальше. Услышав друг друга, они рассмеялись, как первоклассники, и сбились со счета.

— Нет-нет, так не пойдет, — заявил Майкл. — Давай еще раз. Но чур по-моему: начинаем с девяноста и идем вниз к единице.

Линда только махнула рукой ему на прощание и скрылась в доме, опасаясь при этом, что не досчитает до конца и собьется. Майкл, в свою очередь, спустился с крыльца и направился в сторону своего старенького пикапа, отсчитывая секунды на ходу.

Впрочем, маленькие шутки и шалости не могли затмить для обоих предвкушения предстоявшего им истинного веселья. Оба мысленно уже продумывали финал четвертой серии, и эти мысли заставляли учащенно биться их сердца и наполняли их души радостью.

Устроившись за рулем и взявшись за ключ зажигания, Майкл представил себе сидящую за компьютером Линду. «Музыка, — попытался представить он, — или опять запись с детской площадки». Каков бы ни был выбор Линды, любая запись заглушила бы звук заводящегося и выезжающего за ворота пикапа.

Линда не пошла легким путем. Подумав над тем, как сделать неслышным отъезд Майкла, она решила устроить Номеру Четыре, а следовательно, и зрителям еще один маленький спектакль. Продолжая отсчитывать секунду за секундой, она села за компьютер и прошлась пальцами по клавиатуре. Для начала она включила в подвале трансляцию записанного заранее громкого стука в дверь. От этого Номер Четыре чуть не подпрыгнула на кровати. В следующую секунду девушку просто скрутило, когда на нее обрушились первые аккорды «Communication Breakdown» группы «Led Zeppelin».

Линда увидела на экране, как Номер Четыре зажимает уши ладонями. Это элементарное движение потребовало от нее теперь огромного труда и некоторой ловкости: с момента неудавшегося побега руки девушки были скованы наручниками, которые, в дополнение к пристегнутой к ним цепи, еще сильнее, чем раньше, ограничивали свободу передвижения.

Майкл быстро пробежался по рядам хозяйственного универсама и заглянул в магазин стройтоваров. В его тележке с покупками оказалось многое из того, чем он прежде уже пользовался, сжигая украденный фургон. Майкл торопился. Отлучаться из дому надолго ему не хотелось. Еще больше ему не нравилось, что пришлось оставить Линду одну с Номером Четыре. Он не то чтобы предчувствовал какие-то неприятности, не то чтобы не верил, что Линда сможет справиться с любым неожиданным развитием событий… просто он вполне обоснованно считал четвертую серию их общим с Линдой детищем. Ему не хотелось пропустить ни единой секунды из этого потрясающего шоу.

Вместе с другими посетителями магазина — домашними умельцами и рабочими из ремонтных бригад — он вышел на парковку и направился к своей машине. Стараясь лишний раз не поднимать голову высоко, он переложил купленные товары в кузов пикапа. Майкл прекрасно понимал, что в торговом центре установлены камеры видеонаблюдения — у дверей, в торговом зале и на парковке. Он привычно натянул кепку пониже на глаза и поднял воротник куртки. К сожалению, существовал риск того, что купленные им вещи можно будет соотнести с местом продажи. К тому же внимательный и въедливый полицейский, просматривая запись с камер, вполне мог опознать его пикап.

Замести следы, уничтожить все свидетельства своего пребывания где бы то ни было. Это стало для Майкла навязчивой идеей. Он постоянно боролся с окружающим миром, так и норовившим запечатлеть на себе следы его деятельности. Уничтожать приходилось очень многое, в том числе и вполне безобидные на первый взгляд вещи. Вот, например, старая расческа. Волосок, застрявший в ней, мог дать материал для анализа ДНК. Отпечатки пальцев на кухонной столешнице. Как знать, не раскопает ли какой-нибудь полицейский в архивной картотеке те отпечатки, которые взяли у Майкла, когда он еще подростком был задержан и доставлен в полицейский участок. Чек на покупку камеры в дорогом нью-йоркском магазине фото- и видеотоваров — немедленно сжечь. Майкл вообще предпочитал рассчитываться в магазинах наличными, вне зависимости от стоимости покупки. Жесткие диски с компьютеров. Правильному уничтожению этих устройств следовало уделить особое внимание. «Нелегкое это дело, — со вздохом подумал он, — добиться того, чтобы после тебя не оставалось никаких следов».

Майкл подъехал к заправке самообслуживания и залил себе полный бак бензина. Кроме того, он заполнил под самую крышку полудюжины канистр, стоявших в кузове пикапа.

«Копать могилы, сжигать за собой мосты, покупать билеты…» — размышлял Майкл. Он прекрасно понимал, что работать ему придется очень и очень много. Самое главное — правильно спланировать все эти действия. Ему предстояло еще не раз вымерить все расстояния, свериться с расписаниями, привязать их к автомобильным маршрутам и авиаперелетам.

Разборка и утилизация четвертой серии были ничуть не легче подготовки и реализации проекта. В первую очередь следовало учитывать, что теперь время работало не на них. Нужно было уничтожить все связанное с ведением трансляций и содержанием пленницы. «Придется хорошенько поработать, — подбадривал себя Майкл. — Причем поработать с умом, координируя все действия и усилия. Жаль, времени мало. В таких ситуациях двадцати четырех часов в сутках обычно не хватает».

Майкл ехал по шоссе, свято, как религиозную догму, соблюдая установленный скоростной режим.

Снятый ими с Линдой дом находился в нескольких милях от небольшого городка и практически не был виден с шоссе, от которого к нему вела извилистая грунтовая дорога. Подъезжая к своему временному жилищу и месту работы, Майкл вдруг понял, что не может представить себе этот комплекс сооружений в качестве обыкновенной действующей фермы. Дом явно дожидался иной судьбы. Более того, он ее заслужил. Это место вполне могло понравиться какому-нибудь состоятельному и слегка эксцентричному человеку, который согласился бы вложить деньги не только в покупку, но и в ремонт здания, оборудовав его при этом самой современной высококлассной европейской кухонной техникой, переложив полы и покрыв их импортным паркетом, вмонтировав в стены кованые канделябры, выполненные по индивидуальному заказу — например, в фирме «Вермонт кастингс». Кстати, подвальное помещение, то самое, где когда-то содержалась Номер Четыре, творчески мыслящий человек вполне мог бы приспособить под домашний театр. Одним словом, этот дом идеально подходил для какой-нибудь богатой пары из большого города, которой захотелось бы получить в свое распоряжение уединенное убежище, где можно в тишине и покое проводить выходные. Что ж, эти стильные, следящие за модой покупатели просто заменят один театр другим. Они слегка ограничат свои привычные запросы и согласятся проводить свободное время в глуши на лоне природы — не дикой, конечно, природы, а этого прирученного и лишь слегка одичавшего сельскохозяйственного ландшафта. Они будут приглашать гостей и смотреть фильмы в формате Blu-ray на экране огромного плазменного телевизора. И при этом никому из них в голову не придет, что на этом самом месте некогда разворачивались весьма драматические события, финалом которых стала самая настоящая трагедия. «В том-то между нами и разница, — подумал Майкл. — У нас с Линдой все по-настоящему, а у тех, кто поселится здесь после нас, все будет понарошку. Никогда эти стильные эстеты не подберут ключ к той правде, которую будут скрывать от них стены этого очаровательного дома».

Неожиданно Майкл задумался о том, не станет ли этот дом после их отъезда местом паломничества всякого рода привидений и духов. От неожиданности такой постановки вопроса он даже рассмеялся. По крайней мере, после того, что происходило в этих стенах в последние дни, окрестные привидения будут весьма и весьма разочарованы «вегетарианским» поведением новых хозяев дома, кем бы те ни были.

Подъехав к воротам, Майкл развернулся и завел машину во двор задним ходом. При этом он тщательно прицелился, так чтобы оставить пикап на дорожке, ведущей к выезду с фермы. Вынимать ключи из замка зажигания он не стал. Он любил эту машину и понимал, что ему будет грустно расстаться с ней. По-своему жаль будет прощаться и с Номером Четыре, подумал он. Как и старый пикап, девушка превратилась для него в вещь, которая верой и правдой отслужила положенный срок и теперь по вполне объективным причинам нуждалась в замене на новую. На мгновение Майкл призадумался: он вдруг понял, что толком не помнит, как на самом деле зовут девушку под номером четыре.

«Дженис, Дженнет, Жанна… нет, Дженнифер!»

Майкл довольно улыбнулся. Точно, Дженнифер. «Ну что ж, прощай, Дженнифер», — подумал он.

Линда неспешно покачивалась взад-вперед в своем роскошном офисном кресле.

На экранах мониторов, стоявших перед ней, практически ничего не менялось: Номер Четыре все так же сидела, прижавшись к спинке кровати, и, обхватив колени руками, продолжала дрожать от страха. В общем-то, примерно такой реакции Линда от нее и ждала. Громкий стук в дверь они с Майклом несколько лет назад смеха ради записали, когда к ним ломился один из соседей, недовольный их шумным поведением. Этот звук не на шутку перепугал задремавшую девушку, а последовавший концерт в стиле хеви-метал и вовсе погрузил в смятение истерзанную душу Номера Четыре. От былой очаровательной пленницы осталась лишь бледная тень. Страдания, боль и унижения сделали свое дело: куда-то подевались жажда деятельности, дерзость и иные проявления явно неординарной личности этой девушки. Потеряв свою индивидуальность, она стала терять и привлекательность в глазах зрителей. Линда чувствовала, что еще немного — и подписчики начнут отказываться от следующих просмотров.

Она даже усомнилась, правильно ли поступила, устроив Номеру Четыре такой «концерт». «Ну вот, — подумала Линда, — совсем запугала девчонку, а клиентам от этого ни тепло ни холодно. Им, скорее, подавай ее прерывистое хриплое дыхание, которое звучит для них слаще любой музыки». Впрочем, опыт подсказывал, что немалая часть зрителей с удовольствием воспринимала любые звуковые эффекты, так или иначе сбивавшие пленницу с толку. Эти звуки словно спускали с короткого поводка кипевшие в зрителях страсти и зревшие в их умах фантазии. Впрочем, то же самое происходило и с самой Номер Четыре. Линда отметила про себя, что в будущих проектах нужно разнообразить звуковой фон трансляций и заранее обзавестись подходящей фонотекой со всякого рода эффектами. Веселые крики и смех детей, играющих на площадке, плач младенца — все это было замечательно. Полицейская сирена — и вовсе шедевр. Но к сожалению, этими несколькими записями репертуар ограничивался. «Номер Пять нужно будет погрузить в мир самых разных звуков, — подумала Линда, — перемещать ее при помощи звукового сопровождения из одного придуманного мира в другой».

Линда была твердо убеждена в том, что с каждой новой серией они с Майклом совершенствуются в своем мастерстве и достигли в работе с Номером Четыре невиданных ранее высот.

Единственное, что ее до сих пор не устраивало, — это предварительный набросок грядущей развязки драмы. Не было в нем ни подлинного мастерства, ни какой-то изюминки, искры. Не хватало их с Майклом плану настоящей, безудержной страсти.

«А все из-за тяжелого наследия, — подумала Линда. — Дурные воспоминания. Нет, Номер Четыре явно заслужила более эффектный исход».

Номер Один умерла совершенно случайно — раньше, чем это было запланировано. Веревка, которой они с Майклом привязывали пленницу, захлестнулась петлей у нее на горле, и, когда та в ночном кошмаре стала биться в конвульсиях и упала с кровати, петля затянулась. Линда с Майклом не ожидали ничего подобного и потому пропустили этот роковой момент. Таким образом, первая серия придуманного ими шоу, помимо их воли, закончилась преждевременно. Гибель главной героини заставила режиссеров изменить свои правила: начиная со следующей серии они, забыв о сне и отдыхе, практически постоянно отслеживали все движения пленниц и их состояние. Увы, несмотря на старания, смерть Номера Два произошла хотя и в прямом эфире, но вне поля зрения основных камер. Согласно плану, эта сцена должна была представлять собой изнасилование, совмещенное с убийством, — все в стиле традиционных снафф-видео. Реакция почуявшей неладное пленницы оказалась более бурной, чем ожидалось. Завязалась настоящая драка, так что Линде пришлось вмешаться и разрядить вышедшую из-под контроля ситуацию единственно возможным способом: вооружившись кухонным ножом, она явилась Майклу на помощь.

Все это получилось как-то глупо и даже несколько пародийно и явно не соответствовало уровню их профессионализма. Кроме того, в помещении, где произошло убийство, пришлось устроить потом самую настоящую генеральную уборку, переросшую в косметический ремонт. В общем, этот случай надолго испортил им с Майклом настроение и на «семейном совете» был признан едва ли не самой серьезной неудачей как в творческом, так и в деловом отношении. С Номером Три они вели себя еще более осторожно. Над планом умерщвления жертвы они просидели не час и не два. Кто бы мог подумать, что судьба так посмеется над ними с их планами: пленница ни с того ни с сего сильно заболела. У Линды было подозрение, что болезнь каким-то образом связана с теми побоями, которые девушке пришлось вытерпеть от своих мучителей. Они с Майклом действительно сделали, пожалуй, излишний упор на сугубо физических аспектах унижения и подавления личности пленницы. Все эти, равно как и множество других ошибок, они учли, когда готовились к съемкам четвертой серии. Пленница должна была испытывать боль — куда же без этого, но следовало ограничить эту боль и до серьезных травм дело не доводить. Постепенно они выработали для себя некоторые правила: бить, но не избивать, пытать, но не до потери сознания, унижать, но не до попытки суицида.

Теперь, когда четвертая серия подходила к концу, Линда могла с гордостью заявить себе, что они с Майклом многого достигли и вышли на совершенно иной уровень мастерства.

Проблема, стоявшая перед ними, заключалась в том, что вплоть до этого дня им ни разу не удалось разыграть «развязку» в соответствии с заранее продуманным планом — по сценариям и под прицелом всех включенных телекамер. Линда прекрасно понимала, что публика жаждет — нет, даже требует именно такого зрелища. Людям нужно было предоставить нечто захватывающее и неординарное. Получив в качестве финальной сцены какой-нибудь несчастный случай, зрители посчитали бы себя обманутыми. Не устроило бы их и тихое умерщвление жертвы путем прекращения кормления или, например, в результате обильного кровопускания. Понаблюдав за тем, как Номер Четыре постепенно просто перестанет двигаться, многие из поклонников шоу вряд ли подпишутся на новые серии.

В то же время Линда вовсе не собиралась ограничиваться банальным убийством девушки перед камерой. Если бы Майкл просто казнил ее на глазах у множества зрителей, жадных до острых ощущений, это уравняло бы их произведение искусства с сугубо утилитарными действиями каких-нибудь террористов, добивающихся от властей уступок, казня одного за другим оказавшихся в их руках заложников. Нет, для зрителей столь утонченного шоу — настоящего шедевра современного искусства — нужно было придумать что-то особенное и изощренное.

Линда обвела взглядом комнату и внимательно присмотрелась к столу, заваленному оружием. Она многозначительно усмехнулась и подумала: «Кажется, есть идея». Линда оторвалась от мониторов и, подойдя к столу, взяла в руки большой револьвер под патрон «Магнум-357». Привычным движением кисти она откинула в сторону барабан и проверила, заряжено ли оружие. Довольно улыбаясь, она вернула револьвер на место и взяла со стола блокнот с отрывными листами. Не сходя с места, Линда стала делать первые наброски рождавшегося у нее в голове сценария. Ее руки чуть подрагивали от приятного возбуждения. «Вызов, вот чего нам не хватало, — подумала она. — Вызов, который будет брошен зрителям и, разумеется, самой Номеру Четыре».

Линда оторвалась от блокнота и прислушалась. Так и есть: к дому подъезжал знакомый грохочущий пикап. Наклонившись над столом, чтобы дописать начатую фразу, она подумала: «А ведь Майклу моя затея точно понравится». Это будет своего рода подарок ему от нее.

Глава 40

Адриан чувствовал, что Касси где-то рядом. Вот ее пальцы прикоснулись к его голове, а вот уже она и заключила его в объятия, как ребенка. Кассандра что-то напевала ему, как когда-то маленькому Томми, когда у того поднималась температура. Адриан никак не мог разобрать, что это за песня, колыбельная или какая-то другая. В любом случае напев успокоил его, и к тому времени, когда рядом раздался шепот Кассандры: «Адри, пора. Пора действовать…» — он был к этому готов.

Марк Вольф больше не интересовал его. Дом условно освобожденного сексуального маньяка, его больная мать, его компьютер, чудовищные сайты, по которым Марк провел для него экскурсию, — все это словно исчезло вдали, скрытое легкой дымкой. Инспектор Коллинз также не могла ему ничем помочь: слишком уж она была ограничена всякого рода правилами и инструкциями, слишком увлеклась проработкой ошибочных версий случившегося. Не было смысла и в том, чтобы обращаться к Мэри Риггинс и Скотту Весту: эти двое были скованы, как наручниками, своей надменностью и в то же время неуверенностью в себе и шквалом нахлынувших на них эмоций. Единственным человеком, который продолжал прилагать все усилия, чтобы разыскать Дженнифер, был Адриан Томас — пожилой профессор-пенсионер, едва балансирующий на грани безумия.

«Как знать, может быть, безумие стало бы для меня помощником, обернулось бы преимуществом в этом деле», — подумал Адриан. Его покойная жена, погибшие брат и сын смотрели на него с застывшего перед его мысленным взором компьютерного монитора вместе с пропавшей девушкой и взывали к нему о помощи вместе с нею. Ощущение было такое, словно где-то рядом два музыкальных инструмента играли одну и ту же мелодию одновременно, но при этом в разных тональностях и в разных октавах.

Собрав в кулак всю силу воли, Адриан заставил себя высвободиться из мягких объятий жены. Он почувствовал, как ее руки скользнули по его коже, оставив за собой огненный след прекрасных воспоминаний о счастливых днях, которые они с Кассандрой прожили вместе.

— Ну что ж, теперь тебе есть чем заняться, — напомнила Касси, не сильно, но настойчиво подталкивая Адриана вперед.

— Да уж, скучать не придется, — ответил он ей.

На смятом, а затем тщательно расправленном клочке бумаги, лежавшем перед ним, были записаны GPS-координаты сервера, с которого шла трансляция шоу «Что будет дальше?». Адриан включил свой компьютер и задумался.

— Ты знаешь, что нужно делать, — все так же тихо, ласково и вместе с тем настойчиво говорила жена. — Может быть, ты не знаешь всего того, что известно Вольфу, не разбираешься ты и в том, что отлично знает инспектор, но и того, что известно тебе, вполне достаточно. Главное, Адри, не бояться и не терять времени. Начинай действовать немедленно.

Сам Адриан в этот момент подумал: «Вот ведь как все в мире устроено: кто-то совершает преступление, а кому-то приходится его расследовать. Кто-то поступает плохо, а значит, кому-то нужно это исправлять. Кто-то преступник, а кто-то полицейский. Вот только почему-то Дженнифер понадобилась тем и другим — пусть и по разным причинам».

— Адриан, любимый, — Касси уже вполне ощутимо подталкивала его к компьютеру, — по-моему, нужно спешить.

Он перевел взгляд на клавиатуру и увидел, что его руки уже зависли над клавишами. Похоже, это Касси управляла сейчас его руками и пальцами. «Нажми эту клавишу. Теперь эту… Набери это слово… Протяни руку к мышке и нажми на левую кнопку». Адриан словно оказался заперт между двумя мирами. Еще недавно он жил почти нормальной жизнью: болезнь отгрызала от нее лишь небольшие кусочки. Теперь все было иначе: недуг накрывал его с головой. Адриан внутренне напрягся и заставил себя мысленно повторить, что все дело в его собственном отношении к болезни, в его готовности сопротивляться ей и в его решимости довершить начатое.

— Нет, старина Адриан, ты не остановишься на полдороге, — бормотал он себе под нос. — Никаких сомнений, только вперед. Ты сделаешь это так, как если бы был абсолютно здоров.

Голос профессора Томаса разносился по кабинету, словно тысячекратно усиленный эхом, отражающимся от стен какого-то бездонного каньона.

Адриан заставил себя отбросить последние сомнения и набрал интересовавшие его координаты в поисковой строке портала «Google Планета Земля».

На экране высветился стандартный почтовый адрес. Эту информацию Адриан перенес в поисковую систему крупного портала, занимающегося подбором недвижимости для аренды. Перед ним на экране появились с десяток фотографий довольно старого, если не сказать — ветхого, двухэтажного сельского дома. За информацией по поводу возможной аренды или приобретения этой фермы следовало обращаться к агенту по недвижимости, координаты которого высветились в одном из углов экрана. Адриан ткнул курсором в улыбающуюся физиономию агента и получил весьма обширный список недвижимости, которую этот милейший господин изо всех сил старался пристроить потенциальным покупателям или хотя бы арендаторам. Каждый дом был описан в восторженных тонах, да и фотографии, судя по всему, были подобраны с умом: на этих снимках любая развалюха представала в виде едва ли не загадочного старинного замка, а в комментариях эти ничем не примечательные дома и фермы описывались как перспективные объекты, обещающие невероятную выгоду тем, кто в них вложится. Если верить агенту, всем этим домам и фермам в ближайшие год-два светило неминуемое двух-, а то и трехкратное подорожание. Адриан не был склонен слепо верить подобным обещаниям. Он прекрасно знал, как работают агенты по недвижимости. Более того, он понимал, что от умения подавать объект и выдавать желаемое за действительное зависит заработок этих людей. Самые талантливые из них могли убедить клиента в том, что любая лачуга в самом депрессивном уголке Новой Англии открывает им редчайшую возможность выгодно вложить средства и, более того, многократно приумножить их в недалеком будущем.

Адриан Томас почувствовал, как Касси, стоявшая у него за спиной, наклонилась к его плечу, чтобы внимательно посмотреть на экран. Судя по всему, она тоже не слишком верила восторженным описаниям, которыми агенты снабжали фотографии выставленных на продажу домов.

— Заброшенные, безлюдные места, — прокомментировала увиденное Касси. — Бедные поселки и пустующие фермы, которым, как воздух, нужны состоятельные люди, которые осели бы там, пустили корни и начали тратить деньги. Вполне возможно, что, получи эта тенденция массовый характер, часть депрессивных районов вполне могла бы вновь выкарабкаться из нищеты.

Адриан согласно кивнул.

— Там, наверное, есть такие места, где никому и дела нет до того, чем ты занимаешься у себя на ферме, — продолжила рассуждать Касси. — Главное — платить вовремя по счетам и не слишком шуметь. Не высовывайся, не мешай соседям, и тогда всем, включая полицию, будет на тебя наплевать. Впрочем, там и помешать кому-то, наверное, трудно: одну ферму отделяют от другой несколько миль, а до ближайшего города бог знает сколько на машине ехать.

Адриан вновь кивнул и нажал на кнопку «Печать». Принтер щелкнул и тихонько зажужжал, готовясь к работе.

— Самое главное — фотографии. Они тебе очень понадобятся, — назидательно произнесла Касси.

Ощущение было такое, словно она напоминала ему о продуктах, которые он должен был не забыть купить в магазине.

— Да помню я, помню, — в шутку изображая недовольство, ответил ей Адриан. — Все распечатал, все взял с собой.

— А теперь собирайся и выезжай, — уже всерьез потребовала Касси.

В ее голосе звучали те самые уверенность и твердость, которые Адриан помнил по тем временем, когда Томми стал время от времени попадать в неприятные ситуации. Такое случалось не часто, но в подобных случаях Касси просто преображалась: от утонченной, хрупкой и ранимой художницы не оставалось и следа. Ее место занимала женщина с железной волей и стальными нервами, ни дать ни взять священник методистской церкви.

Адриан встал из-за стола и взял куртку, висевшую на спинке стула.

— Тебе еще кое-что понадобится, — напомнила Касси.

Адриан кивнул без лишних вопросов, потому что прекрасно понял, что имела в виду жена. Направляясь к дверям комнаты, он порадовался за себя: его походка была уверенной, ноги не подкашивались, его не мотало из стороны в сторону, как немощного старика. Выйдя на крыльцо, он на некоторое время замер, оглядываясь по сторонам. Воспоминания нахлынули на него мощной волной, сметающей все на своем пути. Он вспомнил все — каждый день, прожитый в этих стенах, под этой крышей.

Да, здесь Адриан Томас прожил долгие годы. Сначала с близкими людьми, а затем в полном одиночестве. Теперь он вовсе не был уверен, что ему суждено вернуться сюда. На мгновение он замешкался и вдруг услышал шепот Кассандры: «Вспомни стихи. Вспомни что-нибудь возвышенное, что призвало бы тебя совершить геройский поступок, настоящий подвиг».

Адриан вспомнил несколько строчек из разных стихотворений и непроизвольно улыбнулся. Это действительно были стихи о доблести, о воинской славе. С улыбкой на губах, он шагнул с крыльца и в этот момент понял, что по какой-то неведомой ему причине Кассандра не осталась в доме, как прежде, а присоединилась к нему. Каким образом ей удалось разорвать эту связь, что годами намертво приковывала ее к их жилищу, Адриан не знал. Но такая перемена пришлась ему по душе. Он был почти счастлив: рядом с ним шли Кассандра и Брайан. Что-то подсказывало Адриану, что и Томми тоже где-то неподалеку.

В сопровождении призраков Адриан пересек лужайку перед домом и подошел к машине, припаркованной у тротуара.

Голос профессора Томаса, позвонившего с номера Марка Вольфа, надолго выбил инспектора Коллинз из колеи. Она-то, по правде говоря, была уверена, что пожилой профессор оставил бесплодные попытки разыскать Дженнифер, а что касается Марка Вольфа, то, несмотря на всю неприязнь, которую Терри испытывала к этому человеку, она была убеждена: Марк не имеет ничего общего с исчезновением девочки. То, что его несколько раз судили за развратные действия в отношении несовершеннолетних, в данном случае было лишь совпадением. Что могло свести этих двух людей вместе, оставалось для Терри загадкой. Она никак не могла представить себе Адриана Томаса и Марка Вольфа обсуждающими проблему шрамов, татуировок и прочих особых примет Дженнифер.

Было раннее утро. Терри ехала на работу. Это был час пик, когда центральные улицы даже в тихом маленьком городе плотно забиты машинами. У Терри никак не выходил из головы звонок профессора. Ей было любопытно узнать, насколько далеко зашло его самодеятельное расследование. Само собой, вряд ли он мог чем-то помешать официальному следствию, но такая активность пожилого и не совсем адекватного человека не могла не насторожить инспектора. Проехав очередной перекресток, она была вынуждена притормозить и пропустить отъезжающий от здания начальной школы желтый автобус с детьми. Эта заминка напомнила ей о Марке Вольфе и о том, что она собиралась хорошенько испортить ему жизнь. В данный момент — до тех пор, пока мать условно освобожденного маньяка оставалась на его попечении, — Терри не считала себя вправе давить на него слишком сильно, но, как только старушку по состоянию здоровья переведут в психоневрологический интернат, она сделает все возможное, чтобы Вольфу захотелось поскорее продать дом и свалить подобру-поздорову куда-нибудь в другой город, где никто о нем ничего не знает. «В конце концов, пусть какой-нибудь другой инспектор в другом городе возьмет на себя неблагодарный труд присматривать за этим мерзавцем», — подумала Терри. Вообще-то, поступать так было нехорошо: подобное выдавливание условно освобожденных и прочих неблагонадежных граждан в другой полицейский округ получило у ее сослуживцев довольно грубое название «перекидывание дерьма с одной головы на другую». Тем не менее Терри не могла ничего с собой поделать: она и сама подивилась, насколько сильно ей захотелось избавить от этого человека ту территорию, на которой она отвечала за спокойствие и безопасность в первую очередь несовершеннолетних сограждан.

Проезжая мимо школы, Терри не могла не посмотреть в ту сторону, где большой желтый автобус высадил своих пассажиров. Две учительницы, встречавшие детей на остановке, немедленно направляли их к дверям школы. Начинался очередной рабочий и учебный день, ничем не примечательный и ничем не отличающийся от остальных. Все шло по плану. Терри знала: ее собственные дети приехали на предыдущем автобусе и сейчас находятся уже внутри школы. Однако она поймала себя на том, что непроизвольно пытается высмотреть их в толпе других учеников. Она представила себе, как они заходят в класс и рассаживаются по местам. Что там у них сегодня первым уроком? У одного вроде бы рисование, а у другой математика. Потом наступит долгожданная перемена, дети со смехом и веселыми криками выскочат во двор, и ни один из них ни на секунду не задумается о том, что где-то там, за школьной оградой, за стенами родного дома, их могут подстерегать страшные опасности.

Терри прекрасно понимала, что невозможно защитить каждого ребенка от всех существующих в этом мире угроз и опасностей. Тем не менее это понимание ни в коей мере не ослабляло ее чувство профессиональной и человеческой ответственности, и свое дело она старалась делать так, чтобы максимально приблизиться к выполнению формально невыполнимой задачи — обеспечить полную безопасность для всех детей и подростков города.

Отделение полиции находилось всего в трех кварталах от школы. Проехав это расстояние в плотном потоке машин, Терри свернула на стоянку за зданием и, забрав с пассажирского сиденья папку с бумагами, футляр с жетоном и пистолет в кобуре, вышла из машины. При этом она задумалась над тем, в какой форме следует напомнить профессору Томасу о том, что от него, мягко говоря, не требуется вмешательства в дела полиции, пусть даже из самых добрых побуждений. Что это будет — лекция, профилактическая беседа или откровенная угроза применить санкции, — Терри для себя еще не решила. Впрочем, не дойдя до дверей отделения, она вспомнила, что ее ждут и еще менее приятные дела. Речь шла о сезонном всплеске квартирных краж, который совпал с весенним повышением температуры воздуха в темное время суток. Люди начинали дольше гулять, чаще оставляли открытыми окна и форточки, чем и пользовались повылезавшие из зимних нор воры-дилетанты. Чаще всего материальный ущерб, нанесенный подобными преступлениями, оказывался не слишком большим. Проблема заключалась в другом: страховые компании требовали от полиции груды бумаг, и к понесенному пострадавшими моральному ущербу добавлялись не самые приятные воспоминания, связанные с дачей показаний, заполнением протоколов и долгим ожиданием пересылки всех собранных документов из полицейского участка в страховую фирму. В общем, эти весенние кражи становились изрядной занозой в заднице как для обычных граждан, так и для всего личного состава городской полиции.

Терри Коллинз настроилась на то, что рабочий день ей придется провести за письменным столом, заполняя положенные бумаги и формуляры, а в качестве «развлечения» она, скорее всего, сможет позволить себе прогулку до какого-нибудь жилого дома или офисного помещения, где нужно будет составить акт осмотра разбитого стекла или выломанной рамы от легкой кухонной двери. Она зашла в отделение и для начала заглянула за прозрачную перегородку дежурной части, где за столом, уставленным телефонами, сидел один из самых опытных в отделе сержантов. Он был уже не молод — с седыми волосами и с брюшком, едва ли не вываливающимся из брюк через ремень, — но за годы службы он сумел накопить бесценный опыт общения с исполненными праведного гнева гражданами, являющимися в полицию, чтобы громогласно заявить о засвидетельствованных ими беспорядках. В основном эти скандалисты любили пожаловаться на собак, гуляющих без поводка, на студентов, справляющих малую нужду в кустах общественных скверов, и, разумеется, на владельцев неправильно припаркованных машин. Терри привычно кивнула дежурному, но тот, перехватив ее взгляд, чуть заметно скосил глаза в сторону и для большей убедительности немного наклонил голову. Терри непроизвольно посмотрела туда, куда показывал сержант: там, в одном из углов помещения, носящего гордое имя зоны ожидания, стоял десяток легких пластмассовых стульев, один из которых был сейчас занят каким-то посетителем.

— Этот человек ждет вас с самого утра, — сказал сержант через стеклянную перегородку, отделявшую дежурную часть.

По правде говоря, Терри очень удивилась, когда ей навстречу шагнул Марк Вольф.

Выглядел он не лучшим образом: явно не выспавшийся и, судя по всему, чем-то изрядно обеспокоенный и, быть может, расстроенный. Впрочем, до морального состояния этого человека инспектору Коллинз не было никакого дела. Не поздоровавшись с ним и не позволив ему высказать положенные слова приветствия, она сразу же перешла в наступление и огорошила посетителя неожиданным вопросом:

— Как так получилось, что профессор Томас звонил мне с вашего телефона?

Вольф пожал плечами и спокойно ответил:

— Я помогал ему проводить поиски, и он попросил разрешения позвонить.

— Какие еще поиски?

Вольф выразительно посмотрел на собеседницу и, понизив голос, сказал:

— Я, собственно говоря, по этому поводу и пришел. Нет, я, конечно, понимаю, что мне не стоило в это соваться, но старый хрыч…

— Мистер Вольф, вы не ответили на мой вопрос. Повторяю: какого рода поиски вы имеете в виду?

— Он попросил меня помочь ему найти ту девочку. Ну, я имею в виду Дженнифер. Ту, которая пропала.

— Что вы имеете в виду, когда говорите «помочь», и что вы подразумеваете под словом «поиски»?

— Он думает, что девчонку могли похитить для того, чтобы показывать на каком-нибудь порносайте. Ваш профессор вообще разработал далеко идущую теорию о том, зачем ее украли, и… — Вольф почему-то замялся и замолчал.

Все, что он рассказал, показалось инспектору полной чушью. Абсолютно по-дурацки прозвучало для нее и выражение «далеко идущая теория».

— Собственно говоря, зачем вы ко мне пришли? Могли бы просто позвонить.

Вольф пожал плечами.

— Тут одна проблема возникла. Старый профессор не пришел ко мне в назначенное время, — сообщил инспектору Вольф. — То есть мы договорились, что он снова придет ко мне сегодня с утра и мы продолжим то, что не доделали накануне. Ну, я, значит, сижу и жду, а его все нет и нет. Мне, между прочим, пришлось даже позвонить на работу и сказать, что я заболел. Отгул мне, конечно, дадут, но без справки от врача больничный не оплатят. Чего ради я, спрашивается, должен терять рабочий день? Ладно бы, если для дела, мы ведь с ним обо всем договорились, и я должен был…

Вольф замолчал, потому что рассказывать о том, что профессор Томас обещал заплатить ему за участие в поисках Дженнифер, не входило в его планы.

— Что вы были должны? — строго спросила Терри, чувствуя, что собеседник что-то не договаривает.

— Ну, в общем, я показывал ему кое-что в Интернете. — Вольф говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Он хотел увидеть… как бы это поприличнее выразиться… то, что показалось бы вам весьма странным и, наверное, неприятным. Но вы не подумайте ничего такого. В конце концов, он ведь ученый, психолог, и нет ничего зазорного в том, что ему понадобилось ознакомиться с материалами, которые считаются среди нормальных людей неприличными и запретными. А я… я просто помогал ему. Честное слово. Он ведь человек пожилой и не слишком хорошо разбирается в компьютерах. Как искать нужную информацию в Интернете — понятия не имеет. А уж если речь заходит о том, что лежит не на поверхности, то…

— Уж вы-то по этой части, смею предположить, настоящий эксперт, — многозначительно заметила Терри.

Вольф несколько осмелел и вызывающе посмотрел на инспектора. «Ну и что? Что вы мне за это сделаете?» — читалось в его взгляде.

— Вы только не поймите меня неправильно. — Вольф вновь пустился в рассуждения. — На самом деле мне этот старикан даже понравился. Давайте будем откровенны друг с другом: мы с вами понимаем, что дед давно с головой не дружит. Другое дело, что и крыша у него съехала, надо признать, весьма достойно. Человек он убежденный и упорный. Если за что берется — его с пути ни за что не свернешь. Но я, собственно говоря, хотел поговорить о другом… — Марк Вольф замялся, поглядел в профессионально бесстрастное лицо инспектора Коллинз и, мысленно решившись на что-то, сказал: — В общем, дело такое. Мне нужно с вами поговорить, но только наедине. Свидетели мне не нужны.

— Наедине?

— Да. Я не хочу лишних неприятностей. Поймите, инспектор, я изо всех сил стараюсь, чтобы в этом городе у меня сложилась репутация хорошего парня. Наш с вами чудак-профессор — человек с не самой устойчивой психикой. Кто знает, что придет ему в голову. В конце концов, вы и сами с ним общались и прекрасно все понимаете… — Вольф замолчал и заглянул в глаза Терри, словно желая удостовериться, что она с ним согласна. — В общем, инспектор, волнуюсь я за него. Как бы со стариком не случилось чего и как бы он сам чего-нибудь не натворил. В общем, прошу вас выслушать меня наедине. Если я окажусь прав, вы лучше меня знаете, что нужно делать. Если же я заблуждаюсь, вы развеете мои сомнения.

Терри задумалась. Ей как-то не верилось, что сексуальный маньяк вдруг неожиданно преобразился и стал законопослушным гражданином, к тому же внимательным и заботливым по отношению к окружающим. И все же, подумала она, что-то ведь привело его сюда, в полицейское управление, при том что такие люди, как Марк Вольф, в нормальных обстоятельствах предпочитают не иметь ничего общего с полицией и стараются как можно реже попадаться на глаза служителям закона.

— Ну хорошо, — сказала она. — Давайте поговорим у меня в кабинете. Но сначала вы буквально в двух словах объясните мне, что привело вас сюда.

Вольф загадочно улыбнулся, что лишь укрепило Терри Коллинз в ее подозрениях.

— Я вот что думаю, — сказал Марк Вольф. — Есть у меня подозрение, причем подозрение вполне обоснованное, что наш общий друг собирается кого-то пристрелить.

По правде говоря, Вольф и сам не знал, действительно он опасается этого или нет. Адриан Томас провел немало времени в его доме, угрожая ему пистолетом, и у человека, на общение с которым напросился столь агрессивно настроенный гость, были все формальные основания заподозрить его в склонности к злоупотреблению оружием. С другой стороны, Вольф прекрасно понимал, что на самом деле опасаться в этой ситуации следует вовсе не злых и коварных намерений пожилого профессора. Гораздо более опасной выглядела ситуация, когда старик мог просто не рассчитать своих сил и непреднамеренно выстрелить в собеседника, которого сам собирался бы только немного припугнуть. Впрочем, и в том и в другом случае жизни тех, кто встал бы на его пути, угрожала вполне реальная опасность.

Они подъехали к дому профессора, хотя Марк Вольф всю дорогу пытался убедить инспектора Коллинз в том, что Адриана Томаса они там не найдут. Действительно, старого «вольво» на месте не оказалось, а дверь в дом была не только не заперта, но и распахнута настежь. Терри Коллинз, ни мгновения не сомневаясь в собственной правоте, вошла внутрь здания. Вольф последовал за нею. Терри прекрасно понимала, что нарушает сразу несколько важнейших правил. Марку Вольфу до этого не было никакого дела. Ему просто было любопытно узнать, как живет профессор и, разумеется, куда он подевался.

— Господи, — присвистнув, воскликнул Вольф, — ну здесь и бардак!

Терри тоже не могла не отметить про себя царивший в доме беспорядок. Более того, с тех пор, как она впервые побывала в гостях у профессора, здесь стало еще грязнее. Судя по всему, он даже не пытался навести порядок в своем жилище. Одежда, грязная посуда, мусор, какие-то мятые бумаги — все валялось вперемешку на полу, на столах, стульях и диванах. Ощущение было такое, словно по дому несколько минут назад пронесся смерч.

Осмотревшись, Терри громко, на весь дом, осведомилась:

— Профессор Томас, вы здесь?

Впрочем, сделала она это для проформы, вовсе не рассчитывая получить ответ на свой вопрос. Затем инспектор подошла к лестнице, ведущей на второй этаж, и вновь громко спросила:

— Профессор, вы дома?

Марк Вольф тем временем скрылся в дверном проеме, отделявшем гостиную от кабинета профессора. Терри поспешила окликнуть своего спутника:

— Эй, куда это вы? Я требую, чтобы вы не отходили от меня ни на шаг!

Против ожидания Терри Коллинз, Марк не послушался распоряжения инспектора полиции и позвал ее, не выходя из хозяйского кабинета:

— Инспектор, вот на что вам нужно посмотреть.

Терри Коллинз решила, что сейчас не время выяснять, кто здесь главный, и направилась в кабинет. Вольф уже устроился за компьютером Адриана Томаса и яростно стучал пальцами по клавишам клавиатуры.

— Ну и что вы собираетесь мне показать? — спросила Терри.

— Я так понимаю, вам будет интересно узнать, что за сайт привел нашего профессора в такое возбуждение и спровоцировал в пожилом человеке такую жажду деятельности. Он, конечно, утверждал, что не нашел того, что ему было нужно, но, сами понимаете, все эти вопросы про шрамы и татуировки, звонок вам…

— Да уж, помню, удивил он меня своими вопросами…

Терри подошла к компьютеру и заглянула в экран монитора через плечо Марка Вольфа.

Перед ними на экране появилась главная страница сайта Whatcomesnext?.com. Пароль «Дженнифер» — и под меню на экране появилось приветствие: «Добро пожаловать, профпсих!» Затем экран на миг погас, после чего на нем возникло изображение молодой девушки. Почему-то Терри оно показалось нечетким, словно не в фокусе, зернистым и дрожащим. Впрочем, инспектор была готова признать, что виной тому скорее ее собственное волнение и учащенный пульс, чем недостаточно высокое качество съемки и передачи сигнала с сайта.

Она увидела лежащую в позе эмбриона молодую девушку — обнаженную, в наручниках, прикованную цепью к стене и с черным мешком на голове. Девушка прижимала к груди плюшевого медвежонка. На ее предплечье виднелся край татуировки — несколько лепестков черного цветка. Ни шрама на животе, ни, разумеется, лица девушки, скрытого под черной тканью, разглядеть было невозможно.

— Господи, — воскликнула Терри, — это еще что за ужас?

— Трансляция с веб-камеры, — пояснил Вольф, в голосе которого тотчас же зазвучали преподавательские интонации. — Люди хотят видеть все вживую, в реальном времени. Трансляция с этого сайта идет круглосуточно. Никаких задержек, никакой редактуры, никакого монтажа. Все как есть, все по-настоящему.

Не отрывая взгляда от экрана, Терри попыталась совместить то, что находилось у нее перед глазами, с теми воспоминаниями о внешности Дженнифер, которые сохранились в ее памяти. Собственно говоря, она теперь занималась тем же самым, чем профессор Томас накануне.

— Но ведь это, наверное, актриса, — сама не веря своим словам, предположила Терри.

— Вы так думаете? — презрительно фыркнул Вольф. — Инспектор, вы уж меня извините, но я бы назвал ваше предположение несколько опрометчивым. Не желаете ли взглянуть вот на это?

С этими словами он вышел в меню сайта, выбрал наугад один из собранных в архиве роликов, и на экране появилось изображение моющейся девушки в черной маске, старающейся прикрыть свою наготу от похотливого взгляда мужчины, то и дело попадавшего в поле зрения камеры. На этот раз Терри удалось разглядеть не только татуировку, но и шрам у бедняжки на животе.

— Но эти приметы не совпадают… — Терри изо всех сил пыталась придать своему голосу уверенные интонации, но получалось у нее это как-то неубедительно.

— Ну да, вот так же и профессор вчера говорил, — явно возбужденный, произнес Вольф. — Вот только меня не проведешь. Я-то сразу понял, что он и сам не верит в то, что говорит. И он, кстати, первым задумался о всяких голливудских штучках — профессиональном гриме, при помощи которого можно из человека полного урода сделать, а не то что какую-то татуировку и шрам ему нарисовать.

— Мне нужно увидеть ее лицо. — Почему-то эти слова Терри Коллинз произнесла хриплым шепотом.

— Сейчас сделаем, — с готовностью отозвался Вольф, но тотчас же оговорился: — Сделаем все, что в наших силах. Сразу предупреждаю, инспектор: портрета этой малышки вы не увидите. Те, кто запер ее в этой комнате, свое дело знают, и перед камерами девочка всегда появляется только в маске.

Он покопался в архиве и запустил просмотр ролика с первым разговором, где Номер Четыре отвечала на вопросы похитителей.

Голос девушки в маске звучал очень неестественно, и эксперт по порносайтам Марк Вольф поспешил разъяснить ситуацию инспектору:

— Скорее всего, организаторы трансляции чуть исказили звук. Это сделать легко — нужно нажать буквально пару кнопок на клавиатуре. С одной стороны, вы по-прежнему сможете слышать человека и понимать, что он говорит, а с другой — вы ни за что не идентифицируете его личность по тембру голоса и интонациям.

Терри внимательно смотрела на девушку в маске и вслушивалась в каждое произнесенное ею слово. При этом она вспоминала свои разговоры с Дженнифер, когда девочка — в те времена еще практически ребенок — сидела перед нею в полицейском участке. Терри были нужны доказательства — доказательства того, что девушка, которую она видит сейчас на мониторе, и Дженнифер, с которой ей доводилось общаться по долгу службы, — это один и тот же человек.

«Ну да, это, несомненно, она…» — подумала Терри почему-то после того, как девушка сообщила в камеру, что ей восемнадцать лет.

— А где…

Марк Вольф даже не дал ей произнести вертевшийся у нее на языке вопрос.

— В этом-то все и дело, — заявил инспектору Вольф. — Это не в Лос-Анджелесе и не в Майами. Отсюда до того места, откуда этот чертов сайт ведет трансляцию, не больше двух часов езды на машине.

Перед мысленным взором Терри развернулась географическая карта. Неужели до самого настоящего ада ехать всего два часа? Почему-то ей казалось, что подобные кошмарные места должны находиться где-то далеко, на другом конце света.

— У меня есть GPS-координаты этого места. — Вольф выдавал информацию последовательно, почти по-военному четко. — Есть они и у профессора. Чует мое сердце, что именно туда он и рванул. По правде говоря, я в этом просто уверен. Фора перед нами у него, конечно, есть, но наверняка старик быстро гнать не будет.

«А вот здесь ты ошибаешься, — подумала вдруг Терри. — Этот будет гнать вовсю».

Вслух она этого не сказала и протянула руку к телефону. Заметив ее движение, Вольф покачал головой:

— Не уверен, что он вообще пользуется мобильником, а если телефон у него и есть, то он, скорее всего, либо забыл его где-нибудь здесь, либо специально не взял с собой.

Для большей убедительности Вольф достал из кармана собственный сотовый телефон, с которого Адриан звонил Терри, и показал аппарат инспектору.

— Ладно, я поняла. Поехали, — приказала она.

Вольф кликнул мышкой, и окно с трансляцией шоу «Что будет дальше?» закрылось, сверкнув напоследок прощальным титром «До свидания, профпсих!».

Инспектор полиции и маньяк-рецидивист в едином порыве бросились к машине Терри, буквально шаг в шаг повторяя тот самый путь, который профессор Томас проделал незадолго до них. Если бы они немного промедлили, если бы задержались у экрана компьютера еще на несколько секунд, то увидели бы, как девушка в капюшоне напряглась всем телом, приподняла голову и стала прислушиваться: до ее слуха донесся звук открывающейся двери. Кто-то вошел в ее комнату.

Глава 41

Дженнифер подалась назад и плотно прижалась к спинке кровати. Бежать, отступать ей было некуда. Она услышала знакомые звуки: женщина в шуршащей одежде пересекла комнату и подошла вплотную к кровати. Дженнифер было плохо: она хотела пить и есть, она чувствовала себя истерзанной и униженной. Кровотечение у нее прекратилось, но все тело по-прежнему болело. Она и сама понимала, что за время заточения превратилась в ходячий труп, с трудом притворяющийся живым. Она даже представила себя в виде ожившего скелета и не удивилась бы, услышав при движении, как гремят ее кости. В какой момент в комнате появился мужчина, она не услышала: он всегда передвигался почти бесшумно. Но почему-то Дженнифер показалось, что он сейчас стоит рядом с женщиной. Обычно его беззвучное появление очень пугало ее, но после того, что он с нею сделал, уже ничто не могло быть страшнее. Страх словно перестал существовать для Дженнифер — не потому, что она перестала бояться, а, наоборот, потому, что ее сознание целиком и полностью погрузилось в бездну всепроникающего ужаса. Она была слишком молода, чтобы понять, что ее юное, еще полностью не сформировавшееся сознание уже смирилось с навалившейся на нее бедой.

Дженнифер подумала: «Когда ты твердо знаешь, что скоро умрешь, бояться уже нечего. Вот папа — он же не боялся. И мне сейчас не страшно. Что бы вы со мной ни сделали, я не испугаюсь. Делайте что хотите. Мне плевать. Мне до вас больше нет никакого дела».

Она почувствовала, что женщина подошла ближе и, судя по всему, наклонилась над ней.

— Что, Номер Четыре, пить хочется? — спросила женщина.

При этих словах Дженнифер почувствовала, что в горле у нее все буквально пылает от жажды. Она молча кивнула в ответ.

— Ну так попей. — Женщина сунула в руки Дженнифер бутылку с водой.

В черном мешке на уровне рта девушки по-прежнему оставалось прорезанное отверстие, через которое ее поили в тот день, когда она впервые узнала, что теперь ее зовут Номер Четыре. Дженнифер не без труда обхватила бутылку скованными руками и поднесла ко рту. Часть воды, как она ни старалась, пролилась мимо губ, намочила ей грудь, впиталась в черную ткань мешка. Поначалу Дженнифер показалось, что вода совсем не утоляет жажду и не освежает ее. Затем она поняла, что просто слишком давно не пила. Она буквально залпом осушила бутылку, стараясь не задумываться о том, что в воду опять могли подмешать снотворное или какие-нибудь другие медикаменты. Впрочем, сейчас она уже не имела ничего против того, чтобы отключиться, уснуть, потерять сознание. Перспектива пропустить во сне очередное приготовленное для нее унижение, не испытать боли во время очередной пытки не только не пугала, но, скорее, наоборот, радовала ее.

— Ну что, Номер Четыре, полегчало?

Дженнифер кивнула, хотя на самом деле лучше ей вовсе не стало. В ее положении «лучше» или «хуже» быть не могло. В какое-то мгновение ей вдруг захотелось, без всякой надежды на спасение, но просто назло мучителям закричать во весь голос: «Меня зовут Дженнифер!» Но ее язык отказывался произносить эти слова. Даже выпив бутылку воды и смочив пересохшие горло и губы, она по-прежнему оставалась немой.

В этом странном разговоре на некоторое время возникла пауза. Вскоре Дженнифер услышала, как на бетонный пол поставили что-то скрипучее и не слишком тяжелое. Этот звук ей был также знаком: так скрипел стул, на котором она сидела, когда ей задавали вопросы. В следующую секунду заговорившая с Дженнифер женщина подтвердила правоту ее догадок:

— Я попрошу тебя встать с кровати и пройти вдоль нее от изголовья к дальней спинке. Там стоит стул. Пожалуйста, вставай и иди. Когда дойдешь до стула, можешь сесть на него. Расслабься, держи голову прямо, как будто смотришь перед собой.

При всей лаконичности отданных женщиной распоряжений Дженнифер почувствовала, что голос той изменился. В нем появились какие-то живые и даже вполне человеческие интонации. Монотонный речитатив, пугавший девушку в первые дни заточения, куда-то исчез. Женщина говорила с нею мягко, едва ли не по-доброму. Можно было подумать, что какая-нибудь секретарша или офис-менеджер предлагает посетительнице посидеть в приемной перед началом деловой встречи или собеседования.

Дженнифер ни в малейшей степени не купилась на эту уловку. Она прекрасно понимала, что ничего доброго от этой женщины ждать не приходится, и чувствовала, что та ненавидит ее всем сердцем.

Оставалось только себя пожалеть, потому что в ее собственной душе не осталось сил ни на какие чувства. Ни ненавидеть, ни бояться своих мучителей она больше не могла.

— Номер Четыре, настал час ответить еще на несколько вопросов. Не волнуйся, много времени это не займет. Вопросов будет немного.

Превозмогая боль, Дженнифер встала с кровати и, не без труда заставив себя разогнуться, на ощупь пробралась к стулу. Мистера Бурую Шерстку она взяла с собой — как солдат, пытающийся вытащить из-под огня раненого товарища. Собственная нагота и ощущение того, что за нею подглядывают посторонние люди и жадные объективы камер, ее больше не волновали. Нащупав спинку стула рукой, она осторожно опустилась на сиденье и посмотрела в темноту перед собой — туда, где, по ее представлениям, должна была находиться направленная на нее камера.

После небольшой паузы женщина задала первый вопрос:

— Скажи нам, Номер Четыре, мечтаешь ли ты о свободе?

Этот вопрос прозвучал совершенно неожиданно и поставил Дженнифер в тупик. Как и во время предыдущих допросов, она никак не могла понять, чего хочет от нее эта женщина и какой ответ будет признан правильным.

— Нет, — осторожно ответила Дженнифер. — Я мечтаю о том, чтобы вернуться обратно — в ту привычную жизнь, которой я жила, пока меня не привезли сюда.

— Но ведь ты говорила, что та жизнь тебе не нравилась. Вспомни, Номер Четыре, ты сама утверждала, что в той жизни тебе все надоело и что ты даже решила бежать из дому, чтобы все изменить. Получается, ты соврала нам.

— Нет, я вас не обманывала, — поспешно возразила Дженнифер.

— А я думаю, что обманывала.

— Нет, нет, нет, — жалобным голосом повторяла Дженнифер, сама не понимая, о чем можно умолять этих людей и на что рассчитывать.

Женщина, похоже, на некоторое время задумалась, а затем, сформулировав новый вопрос, задала его Дженнифер:

— Номер Четыре, скажи, как ты думаешь: что с тобой теперь будет?

Дженнифер почувствовала, что ее сознание разделилось на две части, каждая из которых думала и чувствовала независимо от другой. Одну половинку мутило от голода и боли, у нее кружилась голова, ей было страшно за свое будущее, и она отчаянно пыталась догадаться, чем ей грозит едва заметное изменение в интонации говорившей с ней женщины. Вторая часть ее сознания была абсолютно спокойна. Ее эмоции были выжжены испытанной болью. Эта ледяная, почти бесчувственная Дженнифер прекрасно сознавала: вне зависимости от того, что она сейчас скажет или сделает, ее конец приближается с неумолимой быстротой. Впрочем, ни та ни другая часть ее сознания не могли себе представить, каким будет финал.

— Я не знаю, — ответила Дженнифер.

Женщина повторила вопрос:

— Номер Четыре, как ты думаешь, что с тобой теперь будет?

Пленница вдруг подумала, что требовать ответа на такой вопрос — уже слишком жестоко. Особенно после всего, что с нею сделали. Судя по всему, мучители решили доставить дополнительные страдания именно таким изуверским способом. Отвечать на этот вопрос было больнее, чем терпеть удары, сидеть на цепи, испытывать унижения, быть изнасилованной и все время находиться под прицелом видеокамер. Этот вопрос требовал от нее заглянуть в собственное будущее — будущее, в котором перспектива быть изрезанной бритвой на куски представлялась не самой пугающей. Задумываться о пытках, о боли, о самой чудовищной казни было гораздо страшнее, чем испытывать все это.

— Я не знаю, не знаю, не знаю, — повторила Дженнифер несколько раз, едва не плача от ужаса.

Слова вырывались у нее из груди, словно выстрелы. Под судорожным дыханием перепуганной девушки ткань надетого на ее голову мешка пульсировала, словно живая.

— Номер Четыре, я повторяю свой вопрос в последний раз… Итак, как ты думаешь…

Дженнифер не стала дожидаться окончания фразы и, перебив женщину, заговорила скороговоркой, время от времени сбиваясь и делая паузы:

— Я думаю… я думаю, что мне… что я уже никогда не выйду из этой комнаты. Я останусь здесь… до конца своих дней. Это мой дом и мой мир. Ничего больше у меня нет. У меня нет даже будущего… Завтра для меня никогда не наступит. Прошлого у меня тоже не было. Осталась ли в запасе у меня хоть минута, я не знаю… Вот, наверное, и все… Больше я действительно ничего не знаю и не могу придумать.

Несколько секунд женщина молчала, и Дженнифер могла только гадать, понравилось ли ей то, что она сказала, или, наоборот, рассердило. Впрочем, на самом деле девушку это уже не интересовало. Она разве что в глубине души порадовалась, что смогла ответить на заданный вопрос, не сказав прямо: «Я скоро умру», что на самом деле было бы единственным по-настоящему честным ответом.

Неожиданно женщина рассмеялась.

Этот смех раздирал девушке слух и душу. От ледяных и как бы царапающих звуков ей становилось почти физически больно.

— Номер Четыре, ты хочешь спасти свою шкуру?

«Что за дурацкий вопрос! — подумала Дженнифер. — Хотеть-то я, конечно, хочу, но кто же мне в этом поможет? Сбежать отсюда невозможно, а оставаясь здесь, я спастись не смогу».

Впрочем, несмотря на эти невеселые мысли, кружившиеся у нее в голове, она на всякий случай молча кивнула.

— Вот и хорошо, — похвалила женщина. Выдержав очередную паузу, она продолжила говорить: — Номер Четыре, у меня к тебе просьба.

«Что? Просьба? Она просит меня об одолжении? Нет, этого не может быть. Здесь что-то не так», — подумала Дженнифер. Ее нервы были напряжены до предела. Она прекрасно понимала, что ничего хорошего от мучительницы ждать не приходится. Она чувствовала, что ее опять подманивают, чтобы затем обмануть и ударить еще больнее. Вот только что еще с ней можно было сделать — Дженнифер и представить себе не могла.

— Ты сделаешь то, о чем я тебя попрошу? — спросила женщина.

Дженнифер вновь кивнула и сказала:

— Да, я сделаю все, о чем вы меня попросите.

Она прекрасно понимала, что другого выбора у нее нет.

— Все, что угодно?

— Да.

Женщина вновь замолчала. Дженнифер покорно ждала очередного удара или новой вспышки боли, доставленной каким-то иным способом. «Вот сейчас, сейчас, — думала девушка. — Она ударит меня. Или нет, наверное, мужчина опять меня изнасилует».

— Номер Четыре, отдай мне своего медвежонка.

Дженнифер даже не поняла, что ей сказали.

— Что? — переспросила она.

— Я хочу, чтобы ты отдала мне своего медвежонка. Номер Четыре, ты меня слышала? Быстро отдай мне игрушку.

Этого Дженнифер не ожидала. Поняв, чего от нее хотят, она чуть не закричала. Ей хотелось убежать, куда-нибудь спрятаться и затаиться. Для нее этот приказ был сродни требованию отдать свое сердце или право дышать. Мистер Бурая Шерстка оставался единственным напоминанием о том, что ее когда-то звали Дженнифер, о том, что она когда-то жила другой, нормальной жизнью. Дженнифер чувствовала, как синтетический мех игрушки плотнее прижался к ее коже. Ощущение было такое, словно медвежонок понял, что происходит, и изо всех сил вцепился мягкими лапками в свою хозяйку. «Отдать ей Мистера Бурую Шерстку». Дженнифер не могла произнести ни слова. Она лишь хватала ртом воздух и вдруг резко откинулась на спинку стула, как будто какая-то невидимая рука нанесла ей сильный удар в грудь.

— Я не могу, не могу, — наконец прохрипела Дженнифер.

— Номер Четыре, отдай медвежонка. Пусть у меня останется что-нибудь на память о тебе.

Слезы ручьями полились из глаз Дженнифер. У нее закружилась голова, ей даже показалось, что ее вот-вот вырвет. Медвежонок держался за нее как живой — как младенец за мать. Дженнифер была готова умереть прямо сейчас, лишь бы не расставаться с любимой игрушкой.

— Номер Четыре, я жду. Больше я повторять не собираюсь.

Дженнифер понимала, что выбора нет. Она медленно отодвинула плюшевого медвежонка от груди и вытянула перед собой руку, в которой сжимала игрушку. Она дрожала всем телом и даже не пыталась сдержать слезы. Рука женщины скользнула по ее ладони и резким рывком выхватила медвежонка из ее ослабевших пальцев. Дженнифер поняла, что осталась совсем одна. Никогда раньше ее одиночество не было столь полным и безнадежным. Мысленно она повторяла одни и те же слова: «Прости, медвежонок. Прости меня и прощай. Прощай навсегда». В полузабытьи она даже не сразу услышала голос женщины, вновь раздавшийся совсем рядом:

— Спасибо, Номер Четыре. Ну а теперь… мы полагаем, твое время подошло к концу. Пора это заканчивать. Согласна?

От этого вопроса у Дженнифер перехватило дыхание. Она почувствовала себя еще более беззащитной, чем раньше.

— Номер Четыре, я спрашиваю, ты согласна? — повторила женщина.

«Прости меня, медвежонок. Я тебя не спасла. Мистер Бурая Шерстка. Это я во всем виновата. Прости меня. Я так хотела, чтобы ты был со мной. Я думала, что сумею спасти тебя…»

— Что скажешь, Номер Четыре? Пора ли заканчивать?

Судя по интонации женщины, на этот вопрос тоже требовалось дать какой-то ответ. Дженнифер не знала, что сказать ей. «Скажи „да“ и умри, — подумала она. — Скажи „нет“ и умри».

— Номер Четыре, хочешь снова оказаться дома?

Дженнифер сама не понимала, как у нее еще хватает сил на то, чтобы дышать. Воздух, который с трудом попадал ей в легкие, был и горячим, обжигающе-сухим, и одновременно ледяным и влажным, как порыв снежного бурана. Этот воздух и сжигал ее изнутри, и холодил ей сердце.

— Ты хочешь, чтобы все это закончилось?

Каждым следующим вопросом женщина словно добивала поверженную Дженнифер.

— Да, — едва смогла вымолвить девушка.

— Значит, Номер Четыре, ты ждешь конца?

— Да, очень жду, — прохрипела Дженнифер.

— И правильно. Молодец, — произнесла женщина.

Дженнифер была не в состоянии ни объяснить происходящее, ни поверить в него. Какие-то неясные образы, смутные призраки свободы заполонили ее воображение. Она вздрогнула, почувствовав прикосновение рук женщины. Ощущение было такое, словно ее ударило током. Дженнифер содрогнулась всем телом. Женщина тем временем медленно расстегнула наручники, и они упали к ногам пленницы, звонко лязгнув о цементный пол. Следом за наручниками с металлическим звоном на пол полетела и цепь. Дженнифер покачнулась, как будто из-под нее выбили опору, помогавшую ей поддерживать равновесие. С огромным трудом ей удалось заставить себя сесть прямо.

— Номер Четыре, мешок остается на месте. Тебе дадут знак, когда его можно будет снять.

Дженнифер поняла, что инстинктивно подняла освобожденные руки и взялась пальцами за черную ткань мешка. Испугавшись прозвучавшего предупреждения, она поспешно опустила руки на колени, с ужасом ожидая наказания за допущенную вольность. «Как так получилось, — удивилась девушка, — и почему она подумала, что я собираюсь снять этот мешок?»

— Номер Четыре, слушай меня внимательно, — вновь зазвучал голос женщины. — Я кладу на пол перед тобой ключ от этой комнаты. Этот ключ открывает замок единственной двери, которая отделяет тебя от свободы. Пожалуйста, сначала посиди на месте несколько минут. Если ты совсем не уверена в том, что сможешь правильно оценить, сколько прошло времени, считай секунды вслух. Потом, когда ты решишь, что выждала столько, сколько нужно, подними ключ и подумай, настало ли время возвращаться домой. Подумай об этом хорошенько. Времени для принятия этого решения у тебя будет предостаточно. Можешь ждать, думать и решать сколько угодно.

У Дженнифер кружилась голова, и она с трудом понимала, что ей говорят. Более-менее четко в ее мозгу отпечатались конкретные распоряжения: «оставайся сидеть на месте» и «можешь считать вслух». Все остальное показалось ей почти бессмысленным набором слов.

Она сидела неподвижно, как будто приросла к стулу. До ее слуха донесся шелест грубой ткани: женщина пересекла комнату и открыла дверь. Затем дверь закрылась, и послышался лязг задвигаемого засова.

Воображение Дженнифер рисовало перед нею картину за картиной, одну невероятнее другой. Из всего, что сказала женщина, она твердо запомнила, что ключ должен лежать на полу прямо перед ней. «Что происходит? — думала она. — Может быть, они решили сбежать? Точно, они чего-то испугались и решили скрыться. А меня оставили с завязанными глазами, чтобы я не могла проследить, в какую сторону они уедут. Преступники так всегда делают. Им нужно обеспечить себе безопасные пути отхода. Тогда все в порядке. В такую игру я сыграть готова. Сделаем все, о чем они меня просят. Пусть уходят, пусть катятся ко всем чертям. Я подожду. Со мною ничего не случится. До своего дома я как-нибудь доберусь».

— Тысяча сто один, тысяча сто два, тысяча сто три, — шептала она одними губами, воспользовавшись почему-то всплывшей в ее памяти формулой счета из детских игр в прятки: выговаривая все эти тысячи, можно быть уверенной в том, что не считаешь слишком быстро.

Умом Дженнифер понимала, что похитители вряд ли оставили бы ее в покое и уж тем более не дали бы ей возможности вернуться домой. Но, уставшее от страданий, сердце девочки непроизвольно озарилось надеждой. Воображение раздувало этот слабый огонек. В то же время испытываемое Дженнифер чувство вины становилось с каждой секундой сильнее. «Прости меня, медвежонок. Я не сберегла тебя. Ты должен был остаться здесь, со мной. Как бы я хотела, чтобы мы вернулись домой вместе! Прости меня, я испугалась и отдала тебя этой женщине. Прости, если сможешь».

Воображение Дженнифер совсем разыгралось: она вдруг представила себе, как медвежонка вместо нее сажают на стул и начинают допрашивать и пытать. Она подумала, что никогда не простит себя за то, что отдала мучительнице игрушку. Ей казалось, что она не сможет вернуться домой без своего плюшевого друга. Она была уверена, что никогда не сможет посмотреть отцу в глаза, даже притом, что он давно умер… Терзаемая этими мыслями, Дженнифер не замечала, как ее тело то начинает бить дрожь, то сводит судорогой.

— …тысяча сто двадцать один, тысяча сто двадцать два…

Не переставая считать, Дженнифер подумала: «Нужно считать столько, сколько хватит сил. Дай им побольше времени. Пусть они бегут куда хотят. Пусть проваливают на все четыре стороны. Ты больше никогда их не увидишь».

Дженнифер показалось, что она придумала вполне логичное объяснение тому, что было сказано во время последнего допроса, и тому, что с нею сейчас происходило. «Эта тетка ведь по-своему права: со мной они покончили. Настал конец всему этому». Дженнифер захлюпала носом. Она даже мысленно боялась произнести запретную фразу: «Я останусь в живых». Но радостное предчувствие крепло в ее душе с каждой секундой.

Отсчитав тысячами до двухсот сорока, она призналась себе в том, что больше терпеть не в состоянии. Слишком уж тяжело стали даваться ей эти секунды. «Ключ, — напомнила она себе. — Нужно найти ключ. А потом — домой, сразу же домой».

По-прежнему не вставая со стула, она наклонилась вперед и вытянула перед собой руку, как кающийся прихожанин в церкви, на коленях ставящий свечу перед алтарем. Поводив растопыренной пятерней из стороны в сторону, она вздрогнула, когда ее пальцы наткнулись на твердый металлический предмет.

Дженнифер оторопела. С одной стороны, что там могло быть, кроме ключа? С другой — эта штуковина не была похожа ни на один ключ, который ей когда-либо доводилось держать в руках. Она подалась вперед еще немного, и ее пальцы нащупали что-то деревянное, удобно ложившееся в ладонь.

Дженнифер медленно изучала найденный предмет. Ей нужно было почувствовать его контуры, определить форму.

Предмет был отчасти круглым… отчасти вытянутым… и страшным. Дженнифер непроизвольно отдернула руку, как будто схватила что-то обжигающе горячее.

«Они мне все время врали, — пронеслось у нее в голове. — Плач младенца — ложь.

Голоса детей на игровой площадке — ложь.

Полицейские, врывающиеся в дом, — тоже ложь.

Ключ от двери, ведущей на свободу…»

Это была самая страшная ложь.

Перед Дженнифер на полу лежал не ключ от двери ее камеры.

Это был пистолет.

Глава 42

Адриан раза три свернул не там, где было надо, и как минимум столько же раз пропустил нужный ему поворот. Эти неровные, все в выбоинах и ухабах дороги сводили его с ума. Окружавшие его пейзажи были бы столь же очаровательны, как и Американа Нормана Роквелла, если бы не видневшиеся повсюду свидетельства тяжелого многолетнего кризиса, поразившего эти места. Кругом царили бедность и запустение: слишком много старых ржавых машин стояло без колес на кирпичах, возле пустых, в большинстве покосившихся домов. Слишком много брошенной сельскохозяйственной техники гнило по обочинам вдоль рахитичных заборов и запущенных живых изгородей. Крыши некрашенных по десять-пятнадцать лет амбаров и сараев во многих местах проломились под тяжестью снега, который на протяжении многих зим никто ни разу не чистил. Судя по немалому количеству домов-трейлеров, крыши которых были увенчаны тарелками антенн спутникового телевидения, жили в этих краях в основном недавние переселенцы. То и дело Адриан замечал вдоль дороги самодельные таблички и указатели, обещавшие заезжему путнику «настоящий кленовый сироп» или же «настоящие индейские сувениры».

Эти дороги не вели ни в какой крупный город, ни в какое иное чем-либо примечательное место. Пустынные двухполосные шоссе пересекали в разных направлениях те районы Новой Англии, которые просто-напросто выпадали из поля зрения составителей туристических брошюр. Дороги извивались между холмами, нередко с обеих сторон их отделяли от запущенных полей изрядно заросшие лесополосы. Кое-где вдали виднелись небольшие рощицы, а иногда — и довольно крупные участки, сплошь покрытые лесом. Для большей части американцев этих мест как бы не существовало. Порой они проезжали по этим дорогам, направляясь куда-то еще — на модный лыжный курорт или в дорогой загородный дом, расположенный в престижном поселке на берегу какого-нибудь живописного озера. Адриану Томасу пришлось много раз останавливаться и сверяться с потрепанным дорожным атласом, найденным в перчаточном ящичке автомобиля, чтобы окончательно не заблудиться на этих узких пустынных дорогах.

Четкого плана действий у него не было.

Он чувствовал, что с каждым ошибочно сделанным поворотом теряет драгоценное время. Больше всего Адриана раздражало то, что совершенные им ошибки были свойственны, скорее, не человеку его возраста, а совсем уж глубокому старику, лет на двадцать постарше. Понимая, что время уходит, он начал нервничать и стал вести машину не плавно, как обычно, а в совершенно несвойственном ему дерганом ритме. Он то резко нажимал на педаль газа, срывая старенький «вольво» с места с пробуксовкой колес, то, вдруг поняв, что свернул не туда, куда нужно, резко тормозил, чуть не вылетая на обочину. Повороты он порой проходил на такой скорости, что машину сносило на встречную полосу — к счастью, чаще всего совершенно пустую. «Думай, куда едешь, — твердил про себя Адриан. — Любой неверный поворот может стоить тебе жизни. Любой крюк, сделанный по этим дорожкам, будет стоить жизни уже не только тебе, но и Дженнифер…»

Профессору никак не удавалось сосредоточиться на том, что он делает. Даже думая о судьбе Дженнифер, он все время отвлекался, и лишь всплывающие в памяти зрительные образы, связанные с этой девушкой, заставляли его возвращаться к тому, ради чего он и отправился в эту поездку. Вот ему вспомнилась Дженнифер в розовой бейсболке — такой он впервые увидел ее. Вот портрет Дженнифер с вымученной, словно пририсованной, улыбкой на лице — именно эту фотографию с подачи родителей разместили на полицейской листовке с обращением о помощи в поиске пропавшего человека. А вот — Дженнифер (в чем Адриан уже не сомневался) в черной маске, практически голая — отвечает на вопросы человека, стоящего за видеокамерой, которая ее снимает.

Он уже знал, какую Дженнифер он найдет там, на заброшенной ферме, до которой ему никак не удавалось добраться.

Какая-то часть сознания Адриана Томаса — часть, оставшаяся еще от весьма здравомыслящего профессора психологии, много лет занимавшего пост заведующего кафедрой, — склонялась к тому, что в его положении самым здравым решением было бы позвонить инспектору Коллинз: если уж не спрашивать у нее совета по поводу того, как поступить, то по крайней мере стоило бы сообщить ей о том, где он находится и что собирается делать. Более того, вполне логичным в этой ситуации был бы и звонок Марку Вольфу — единственному человеку, которому бы не пришлось долго объяснять, с какой стати старикашку-профессора занесло в эту глушь. Как инспектор Коллинз, так и условно освобожденный маньяк Вольф, безусловно, подсказали бы Адриану, что следует делать, и этот совет был бы в любом случае намного разумнее, чем те противоречивые рекомендации, которые давал он себе сам.

Впрочем, еще утром, выходя из дому и садясь в машину, Адриан твердо решил, что больше не будет вести себя ни осторожно, ни благоразумно: соблюдать какие-то нормы и увязывать свои действия с поведением других людей было выше его сил. Что диктовало ему такую модель поведения: характер или же прогрессирующая болезнь, Адриан сказать бы не смог. «Может быть, я сейчас действую, находясь в состоянии обострения болезни, — подумал он. — Вполне возможно. В таком случае, проглотив пригоршню этих чертовых таблеток, которые прописал мне врач, я, наверное, одумался бы и на какое-то время стал бы вести себя иначе.

А может, и не стал бы».

Адриан резко сбросил скорость, и теперь его машина не столько ехала, сколько ползла по извилистой двухполосной дороге. На такой скорости профессор чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы вертеть головой по сторонам и выискивать вокруг соответствующие карте детали пейзажа, подтверждающие, что он движется в нужном направлении. Он каждую секунду ожидал, что вот-вот из-за поворота появится нагоняющий его какой-нибудь старый пикап, водитель которого начнет сигналить ему, разозлившись, что заезжая, явно чужая в этих местах машина катится со слишком маленькой скоростью. Оставалось надеяться, что на сей раз он ничего не напутал и вот-вот доберется до нужного места.

«Вот спрашивается, почему я не позвонил агенту по недвижимости и не расспросил его, как сюда добираться? Сэкономил бы кучу времени», — мысленно упрекал себя Адриан. Впрочем, какой-то внутренний голос, звучавший в его душе, не переставал утверждать, что в том деле, которое он затеял, лишние участники и помощники ни к чему. Такие вещи делаются в одиночку. Что-то подсказывало Адриану, что эти инструкции исходили от его младшего брата. Брайан всегда гораздо более полагался на себя, чем на окружающих, даже тех, кто искренне хотел ему помочь. Вполне возможно, что те же мысли навязывала мужу и Касси. Она, как истинный художник, тоже зачастую действовала сугубо самостоятельно, не позволяя никому вмешиваться в ее дела и оказывать ей помощь. «Я сама знаю, что мне нужно, и сама во всем разберусь». Этим негласным правилом она руководствовалась не только в творчестве, но и в жизни. В том, что и Томми присоединился бы к этим рекомендациям, у Адриана сомнений не возникало: его погибший сын был самым настоящим воплощением самостоятельности, как в принятии решений, так и в их реализации. Мнения этих троих, самых близких Адриану Томасу людей, было достаточно, чтобы он смог подавить в себе вспышки благоразумия и действовать так, как считал нужным.

Он заехал на усыпанную гравием площадку для разворота школьного автобуса и в очередной раз сверился с картой и фотографиями уединенной фермы, распечатанными им с сайта недвижимости, которые он нашел по GPS-координатам. Судя по всему, до поворота на узкую дорогу, ведущую от шоссе к ферме, оставалось не больше четверти мили. Адриан внимательно посмотрел в ту сторону: вдали виднелся покосившийся столб с почтовым ящиком. Чем-то это сооружение напоминало изрядно пьяного матроса, возвращающегося на причал после бурной ночи, проведенной в портовых кабаках. Судя по всему, именно этот столб и обозначал нужный Адриану поворот.

Поняв, что цель близка, он уже собрался нажать на газ. Что делать дальше — Адриан еще не придумал. «Подъеду, постучу в дверь, а там видно будет», — решил он. Едва машина сдвинулась с места, как на плечо пожилому профессору легла чья-то невидимая рука, а в голове у него зазвучал голос Томми: «Папа, по-моему, так у тебя ничего не получится».

Адриан остановил машину и задумался.

— Брайан, а ты что скажешь? — спросил он тем же тоном, каким на заседании ученого совета факультета поинтересовался бы у коллег, каковы их мнения о только что зачитанном докладе, в котором всем знакомая тема рассматривалась в совершенно неожиданном ракурсе.

Понимая, что комментариев будет предостаточно, он почувствовал себя обязанным взять на себя роль модератора дискуссии. Вот, например, Томми считает, что не стоит лезть на рожон и просто ломиться в дверь дома.

— Адри, ты бы послушал парня. Он дело говорит. Да и повидал он за свои годы немало. Я могу только подтвердить: лобовые атаки отражаются легче всего, даже если они начинаются неожиданно. А кроме того, у тебя ведь нет никаких разведданных. Ты и понятия не имеешь о том, что может тебя там ждать…

— Тогда скажи, что я должен…

— Действуй скрытно, отец. Маскируйся и наблюдай, — вновь вступил в разговор Томми, и Адриан отчетливо услышал его, несмотря на то что, в отличие от младшего брата, сын говорил с ним очень тихо, практически шепотом. — Давай, папа. Думай. Нужно перехитрить их.

Вслед за Томми ту же мысль высказал Брайан:

— Адри, здесь действовать нужно осторожно и обдуманно. Никаких «наездов», никаких эффектных выходок в стиле: «А вот и я, ребята! Ну и где наша Дженнифер?» С наскоку здесь ничего не добьешься. Для начала нужно освоиться на местности и попытаться выяснить, что на уме у противника.

— Касси, ты что скажешь? — спросил Адриан вслух.

— Адри, слушай, что тебе говорят эти парни. Ты и сам понимаешь, в подобных операциях у них гораздо больше опыта, чем у тебя.

Как бы убедительно эти советы ни звучали, в глубине души Адриан не считал такую позицию единственно правильной. Да, действительно, Брайану доводилось водить взвод, а то и поредевшую роту в атаку в джунглях, а Томми успел снять немало боевых выходов, операций и засад, прежде чем сам был убит в очередном бою. Но здесь ситуация была иная: Адриану представлялось, что Дженнифер оказалась, скорее, в положении подопытного животного, лабораторной крысы, запертой в лабиринте. Ему же пришлось наблюдать за ходом эксперимента. Такая постановка вопроса была для него привычна и внушала уверенность в собственных силах. Впрочем, в отношении того, как следует себя вести, разногласий с семейным военным советом у него не возникло: Адриан давно привык терпеливо дожидаться результатов любого эксперимента, и на данный момент ему казалось, что важнее всего найти место, откуда он сможет вести наблюдение за ходом эксперимента, не обнаруживая себя и не беспокоя подопытных раньше времени.

В очередной раз посмотрев на фотографии с сайта агентства недвижимости, он сложил листки пополам и убрал их в карман куртки. Уже открыв дверь машины, Адриан вдруг услышал, как Касси негромко, но настойчиво окликнула его и напомнила:

— Не забудь…

Адриан покачал головой и раздраженно скомандовал сам себе: «Сосредоточься, старик. Не расслабляйся». По его прикидкам получалось, что его мозг утратил способность к рациональному мышлению и планированию действий примерно на пятьдесят процентов. Может быть, эта доля была даже выше. Вот и сейчас: не напомни ему Кассандра о том, что он должен был помнить сам, — и ему пришлось бы плохо без одного из самых весомых аргументов в противостоянии с преступниками.

— Прости, Касси, — ответил он жене. — Ты, как всегда, права. Что бы я делал без тебя, а сегодня — и без этой штуки.

С этими словами он обернулся и взял с пассажирского сиденья пистолет покойного брата.

Форма рукоятки пистолета, тяжесть в руке — эти ощущения показались Адриану хорошо знакомыми. По иронии судьбы ему довелось пользоваться этим пистолетом едва ли не чаще, чем Брайану. Тот пустил его в ход лишь однажды, чтобы застрелиться. Адриан же, помимо былого намерения совершить самоубийство, использовал это оружие для того, чтобы хорошенько пригрозить Марку Вольфу, который в итоге помог ему и навел на то место, где Адриану, вполне возможно, вновь предстояло воспользоваться этим самым пистолетом. Неожиданно перед профессором Томасом встал вопрос: куда спрятать ствол? Он попытался засунуть его в карман куртки, но тот не поместился туда. Затем он по примеру голливудских актеров засунул его за брючный ремень. К своему немалому удивлению, профессор Томас обнаружил, что простое действие, которое так легко, органично и эффектно смотрелось на экране, в кино или по телевизору, оказалось не так просто осуществить на практике: пистолет мешал ему и все время норовил либо провалиться в штаны, либо выпасть на дорогу. В общем, в итоге Адриан так и не нашел сколько-нибудь здравого решения этой проблемы и направился к нужному ему дому как был — с пистолетом в руке.

Адриан поднял голову, огляделся и прислушался. В едва зазеленевших кронах деревьев шумел легкий ветерок. Шевелившиеся ветки отбрасывали на дорожку ажурную тень в виде постоянно меняющегося узора, перемежающегося столь же подвижными солнечными лучами. С обочины дороги взлетела небольшая стая черных, как уголь, ворон, потревоженных одиноким путником. Адриан перешел на противоположную сторону шоссе и направился к нужному повороту. Мысленно он порадовался тому, что в этих безлюдных местах можно практически не опасаться встретить кого-либо из местных жителей или заезжих туристов. Он прекрасно понимал, что, с одной стороны, выглядит достаточно смешно и нелепо со здоровенным пистолетом в руке, а с другой — его запросто можно было принять за вырвавшегося из сумасшедшего дома безумца, неизвестно как раздобывшего оружие и представляющего вполне реальную угрозу для жизни окружающих.

Терри Коллинз вела машину с той скоростью, которая не только превышала все существующие в правилах ограничения, но и выходила за рамки того, что диктовал элементарный здравый смысл. Рядом с нею на пассажирском сиденье ехал Марк Вольф. Он изо всех сил вцепился в ручку над дверью и уперся выставленной вперед рукой в переднюю панель. При этом у него на лице расплылась блаженная улыбка. В эти минуты он был похож на мальчишку, испытывающего в равной мере страх и восторг на виражах и поворотах гигантских американских горок. Бо́льшую часть пути в машине царило полное молчание, нарушаемое только бесстрастным женским голосом, диктовавшим подсказки по маршруту с GPS-навигатора, встроенного в телефон Терри.

Она по-прежнему не имела представления о том, насколько профессор опередил их и насколько им удалось нагнать его. Терри понимала, что Адриан при всем желании не смог бы ехать так быстро и какую-то часть времени они с Марком, несомненно, отыграли. Вот только знать бы, достаточно ли этого времени для того, чтобы остановить профессора и предотвратить непоправимое. Внутренне Терри Коллинз прекрасно понимала, что действовать нужно как можно быстрее, что этот случай относится к категории экстренных, но спроси ее сейчас кто-нибудь о том, почему она так решила, — и она, наверное, встала бы в тупик. Вариантов ответа было несколько: «Не допустить, чтобы почти выживший из ума профессор застрелил кого-нибудь, кто ни в чем не виноват и не имеет никакого отношения к пропаже Дженнифер». Вполне возможно. «Найти девчонку, сбежавшую из дому и подвернувшуюся под руку преступникам, снимающим „онлайн-порно“ в реальном времени». «Освободить насильно удерживаемую пленницу». И это тоже возможно. «Не сделать ни того ни другого и выставить себя полной дурой». Этот вариант исхода событий тоже нельзя было сбрасывать со счетов.

В какой-то момент Марк Вольф не выдержал и рассмеялся. На прямом участке какого-то второстепенного шоссе Терри разогнала машину до ста миль в час. Сексуальный маньяк был в восторге от этой поездки.

— Меня бы сейчас менты точно замели, — заявил он. — Догнали бы с мигалкой, прижали бы к обочине, заставили бы остановиться. Ну а потом патрульный не на шутку бы удивился, сопоставив номер моей машины и мои права с базой данных в своем компьютере. Он наверняка решил бы, что я сошел с ума. Люди, про которых в полицейской базе хранится столько занятной информации, никогда не нарываются на лишние неприятности, превышая скорость. Вы, инспектор, другое дело. Вы имеете полное право так развлекаться. Везет вам, полицейским!

Терри в этот момент вовсе не считала себя везучим человеком. Право нарушать скоростной режим также не казалось ей в данный момент большим преимуществом. Скорее, наоборот: она была бы рада обнаружить в зеркале заднего вида нагоняющую ее машину полиции штата, с включенными проблесковыми маячками. Если бы ее сейчас остановили коллеги, у нее, по крайней мере, был бы повод попросить их о содействии.

В том, что ей потребуется реальная помощь, Терри вовсе не была уверена. Впрочем, утверждать, что она запросто справится с этой ситуацией одна, было бы также несколько самонадеянно. Ей казалось, что она попала не то в какую-то компьютерную игру, не то в параллельный мир, где на ее долю выпала весьма странная миссия: в сопровождении самого омерзительного Санчо Пансы догнать, найти и обезвредить карикатурного Дон Кихота, утратившего связь с реальностью в еще большей степени, чем его литературный прототип.

Ориентируясь по подсказкам GPS-навигатора, Терри свернула с прямой как стрела автострады на извилистое второстепенное шоссе. В каждом из поворотов безжалостно терзаемые шины ее автомобиля жалобно взвизгивали, а сидевшего на пассажирском сиденье Марка Вольфа швыряло то вправо, то влево.

За окном проносились милейшие весенние пейзажи. В другой ситуации Терри с удовольствием бы полюбовалась полями и перелесками, но сейчас их для нее словно не существовало. В какой-то момент ей показалось, что она перешла грань, отделяющую мир разума от безумия. Она даже не догадывалась, что в это же самое время точно такая же мысль мелькнула в голове у Адриана Томаса. В городе, где она жила и работала, все казалось ей понятным и по-своему разумным. Может быть, там не все было идеально устроено, не все было ей по душе, но там инспектор Коллинз чувствовала себя способной понимать механизм действия самых темных и враждебных сил и противостоять им. Когда опасность понятна, ее можно уже не бояться. Главное — продумать меры, которые позволят избежать ее.

Эта поездка погрузила ее в совершенно иное, незнакомое состояние. Пожалуй, нечто похожее она испытывала лишь тогда, когда сама была жертвой и готовила свой побег в другую, свободную от страха жизнь. В какой-то момент у нее в голове промелькнула мысль: «А что, если я сейчас опять выступаю в роли жертвы?» Спустя секунду Терри лишь мрачно покачала головой: «Нет, это вряд ли».

Марк Вольф взял на себя роль штурмана.

— Десять миль по этой дороге не сворачивая, — сообщил он, опередив текущие подсказки навигатора. — Точнее, девять целых, восемь десятых. Потом еще один поворот, снова четыре и три десятых мили по проселочной дороге, и мы у цели. Это, конечно, при условии, что карта не врет. К сожалению, с электронными атласами бывают накладки. — Марк помолчал и вдруг, рассмеявшись, заметил: — Вот уж не думал, что когда-нибудь дослужусь до штурмана полицейского патруля.

Терри никак не отреагировала на эту шутку, но не могла не признаться себе, что подсказки Вольфа облегчали ей поиск нужного маршрута едва ли не больше, чем помощь навигатора.

Адриан свернул с обочины на тропинку, которая, как ему показалось, шла параллельно подъездной дороге к ферме прямо по лесополосе, отделяющей ее от полей. Ему пришлось перебираться через поваленные деревья, обходить большие лужи и еще не просохшие после зимы участки раскисшей земли. Колючие кусты цеплялись за его куртку, а через некоторое время тропинка и вовсе почти потерялась в густых зарослях.

Едва угадывавшаяся в густом кустарнике, она петляла все сильнее. Были места, в которых Адриану приходилось буквально прорываться сквозь плотную стену колючих веток. Все это, естественно, замедляло его продвижение и сбивало с курса: он потерял дорогу из виду и чувствовал, что хоть и пробирается примерно в нужном направлении, но сильно петляет и совершает множество ненужных действий. Он устал, шел все медленнее и ждал, что Брайан вот-вот намекнет ему: мол, там, во вьетнамских джунглях, ему и его солдатам приходилось еще труднее. К его немалому удивлению, Брайан хранил молчание. До Адриана доносилось лишь его хриплое, прерывистое дыхание. Судя по всему, младшему брату тоже нелегко было пробираться по этим кустам. Впрочем, остановившись передохнуть на небольшой прогалине, профессор Томас сообразил, что так тяжело дышит не Брайан, а он сам.

Забравшись в непроходимую чашу, Адриан понял, что попал в ловушку, заготовленную для него враждебными силами природы. Он злился как на себя, так и на окружающий мир. В какой-то момент он поймал себя на том, что больше всего на свете ему сейчас хочется разрядить обойму пистолета в окружающие кусты. Впрочем, он прекрасно понимал, что десяток пуль не проложат ему дорогу в густых зарослях. Оставалось принять вызов и сойтись с колючими кустами врукопашную. Сил у Адриана оставалось немного. Он вспотел, как в жаркий летний день, но тем не менее был по-прежнему готов пробиваться к цели, несмотря ни на какие препятствия.

Лишь возобновив движение, он сообразил, что по-настоящему заблудился. Вроде бы он продолжал идти вперед, но что-то подсказывало ему, что, возможно, он движется в сторону от цели или же вообще удаляется от нее. На мгновение Адриану Томасу стало страшно: ему показалось, что лес и природа победили его, что он забрел в какое-то необитаемое пространство, из которого ему не выбраться до конца своих дней. «Хорошо еще, что ждать этого конца осталось совсем недолго». Отпустив про себя эту мрачную шутку, он снова остановился и постарался сориентироваться в обступившем его буреломе. Посмотрев на свои руки, он увидел, что колючие кусты расцарапали ему кожу в кровь. Судя по всему, лицо выглядело не лучше: не раз и не два профессор не успевал придержать колючие гибкие ветки, которые хлестали его по щекам.

Адриан Томас проклинал свой возраст, свою болезнь и то наваждение, которое привело его сюда.

Именно в тот момент, когда он ощутил всю глупость и безысходность своего положения, ему вдруг показалось, что враждебная хватка ослабла и у него есть шанс выбраться из этой чащи.

Адриан стал пробираться туда, куда вел его внутренний компас. Стоило ли верить этому неведомому прибору, он не знал. Но других ориентиров все равно не было. Постепенно он стал замечать, что заросли становятся не такими густыми, хлюпающая грязь под ногами сменяется твердой землей, а шипы уже не цепляются с отчаянной силой за его одежду и руки. Поняв, что находится на верном пути, Адриан стал быстрее пробираться вперед, из последних сил преодолевая препятствия.

Наконец он вздохнул с облегчением: лесополоса кончилась и он оказался на краю поля, едва зазеленевшего и еще не просохшего после весеннего таяния снега.

Преисполненный благодарности судьбе, Адриан рухнул на колени — не то в знак признательности Провидению, не то просто от усталости. Он постарался успокоить дыхание, восстановить силы и, главное, понять, где он оказался.

Раскинувшееся перед ним поле уходило вверх по склону пологого холма, куда Адриан и направился, чтобы осмотреться. В воздухе пахло влажной землей. На вершине холма он остановился и с удивлением увидел впереди дом, амбар и какие-то сараи. Расстегнув куртку, профессор поспешно вытащил из внутреннего кармана распечатки фотографий с сайта агентства недвижимости, чтобы сравнить картинки, выданные ему компьютером, с тем, что было сейчас у него перед глазами.

Сомнений не оставалось: он нашел то, что искал.

Заплутав в лесополосе, Адриан Томас прошел мимо фермы и теперь оказался сбоку от главного дома. Ближе всего к нему был старый амбар, расположенный ярдах в пятидесяти от жилых домов. От амбара профессора отделяло открытое пространство — влажное вязкое поле, на котором когда-то пасли коров или овец.

Адриан не стал спрашивать совета у брата.

Вместо этого он опустился на колени, а затем и вовсе лег на мокрую мягкую землю и пополз по-пластунски в направлении того места, где, как он был уверен, ему предстояло обнаружить пропавшую Дженнифер.

Глава 43

Две юные девушки-школьницы сидели рядом друг с другом на узенькой подростковой кровати в типично девчоночьей комнате, сплошь заставленной мягкими игрушками с розовыми бантиками, куклами в розовых же платьицах и кукольными чайными сервизиками. Обе девочки не отрываясь смотрели на экран компьютера. По возрасту они были, пожалуй, ровесницы Номера Четыре. Может быть, на полгода-год младше.

На столе перед ними лежал, сверкая никелированными поверхностями, маленький курносый револьвер тридцать второго калибра. В его сверкающих зеркальных гранях можно было рассмотреть искаженное отражение того, что происходило на экране. Револьвер был заряжен и снят с предохранителя. В данный момент неиспользуемый по прямому назначению, он выполнял иную, утилитарную функцию — служил в качестве пресс-папье для груды разнообразных бумажек, сваленных на столе. В основном это были распечатки и отсканированные копии всякого рода электронных писем, текстовых сообщений и страниц из социальных сетей. Попадались среди этих бумаг и записки на линованных страницах из школьных тетрадей. Судя по всему, листы эти были сложены в десять-двенадцать раз, а затем тщательно развернуты, чтобы можно было прочесть адресованное кому-то послание.

Одна из девочек была несколько полновата, другая носила очки с очень толстыми линзами. Ни та ни другая черта не делали девочек категорически некрасивыми, но понять это мог кто угодно, за исключением самих подружек. Им казалось, что именно из-за очков и лишнего веса весь мир ополчился против них.

Придавленные пистолетом бумаги представляли собой подробный отчет о том, как обеих девушек не менее полугода терроризировали через Интернет. Тот, кто этим занимался, поразвлекся на славу. «Шлюха» и «шалава» были едва ли не самыми приличными и ласковыми обращениями, содержавшимися в этих письмах. Но самое страшное заключалось в другом: ко многим посланиям прилагались смонтированные в «Фотошопе» картинки весьма непристойного свойства. В большинстве случаев на псевдодокументальных снимках были изображены все те же девушки, вместе или порознь участвующие в оргиях и занимающиеся групповым сексом с самыми разными мужчинами. Тот факт, что на самом деле снимки не имели никакого отношения к реальности, значения не имел. Неведомый монтажер, задавшийся целью хорошенько помучить очкарика и толстушку, явно воспользовался последними, самыми совершенными версиями таких программ, как «Фотошоп» или «Файнал Кат». Любой нормальный человек, не обладающий специальной подготовкой, увидев эти изображения, нисколько не усомнился бы в их подлинности. Случайному зрителю и в голову бы не пришло проверять картинки на предмет следов компьютерной обработки: ведь на первый взгляд ничто не вызывало подозрений в подделке. Не стали утруждать себя анализом правдоподобности фотографий и одноклассники девушек, когда по электронной почте и через mms-сообщения на сотовых телефонах разошлись эти «веселые картинки».

Сегодня подружки вели себя тихо. Они сидели на краешке кровати и напряженно смотрели на экран.

Пистолет был без спросу позаимствован из сумочки толстушкиной мамы. Секретарша директора фирмы, разошедшаяся с мужем, она часто задерживалась на работе допоздна, и потом ей приходилось идти к своей машине через темную стоянку за зданием, где она работала. Это, в общем-то, и стало поводом для подачи заявления на разрешение носить оружие. Более того, мать даже записалась на курсы самообороны и привела с собой дочку. Впрочем, девочке занятия и тренировки наскучили очень быстро, а через некоторое время от них отказалась и сама мать. Более простым и надежным решением стала покупка пистолета у не имеющего постоянной лицензии дилера на одной из крупных оружейных выставок. В данный момент мать была на работе: ей нужно было подготовить деловую поездку своего начальника, и она ни на минуту не могла отвлечься от компьютера и офисного телефона. При этом она пребывала в полной уверенности, что револьвер лежит на дне ее сумочки — поддельной «Фенди». Столь же уверена она была и в том, что в это самое время ее дочь находится в школе на уроке алгебры.

Девочка в очках с неохотой оторвалась от экрана и посмотрела на вырванный из блокнота листок, который держала в руке. На этой страничке, украшенной витиеватой рамкой из цветочков, девочки написали свою предсмертную записку. Перед тем как покончить жизнь самоубийством, они решили отомстить всем своим мучителям, которых, как выяснилось, оказалось не так уж мало. Имена всех, кого подружки подозревали в распространении похабной и, главное, ложной информации о себе, были перечислены в столбик на обороте страницы. Подружки полагали, что люди, на которых они укажут в этой записке, после их смерти будут преданы суду и получат за свои злодеяния как минимум пожизненное заключение. Им и в голову не могло прийти, насколько их представления отличаются от сложившейся судебной практики по подобным делам. Впрочем, эта ложная и самонадеянная уверенность сыграла свою роль в формировании принятого девочками решения свести счеты с жизнью.

О том, что они обе «подсели» на трансляции с сайта Whatcomesnext?.com, девушки в предсмертной записке предпочли не сообщать.

Никто, кроме них самих, не знал, сколько часов они провели, наблюдая за страданиями Номера Четыре. Подружки никому не рассказывали о том, как они плакали вместе с пленницей, как молили о пощаде ее похитителей, как вздрагивали от страха при каждом постороннем звуке, раздававшемся в камере, где содержалась бедняжка.

За эти дни каждая из них породнилась с Номером Четыре. Они стали ею, а она ими. В общем, когда у подружек появился план свести счеты с жизнью, они в ходе долгих слезливых разговоров по телефону пришли к выводу, что им обеим стоит заключить с судьбой опасное пари: если Номер Четыре умрет, то и им придется свести счеты с жизнью.

Они прекрасно понимали, что им повезло гораздо больше, чем Номеру Четыре. По крайней мере, их было две, и они во всем поддерживали друг друга. У несчастной пленницы не было никого, кроме плюшевого медвежонка, да и этого безмолвного друга у нее недавно отобрали. Впрочем, в отличие от Дженнифер, девочки, наблюдавшие за происходящим на экране компьютера, уже знали, что отобравшая игрушку женщина не унесла медвежонка с собой, а оставила его на полу, неподалеку от двери, так чтобы Номер Четыре, сняв с головы мешок, в любом случае увидела бы его.

Девушки напряженно следили за тем, как Номер Четыре ощупывает пистолет, а затем поднимает его с пола. Та, что была полновата, непроизвольно повторяла действия Номера Четыре: она точно так же потянулась к револьверу и взяла его в руки. Ни она, ни ее подруга сами не знали, чего им хочется больше: чтобы Номер Четыре застрелилась или же стала дожидаться, когда ее убьют похитители. Девушки твердо знали лишь одно: они поступят так же, как эта измученная пленница. Та, что в очках, протянула руку и ободряюще обхватила ладонью запястье подруги. Все размышления на тему, правильно ли они поступают, будет ли этот поступок умным или глупым, затмила полная уверенность в том, что им обеим следует поступить точно так же, как сделает Номер Четыре. От ее решения зависело их будущее. На мгновение девушка в очках задумалась над тем, почему их верная дружба не помогла им преодолеть свалившиеся на них неприятности и доучиться в школе, пусть и преодолевая постоянные издевательства и злые шутки в свой адрес. На этот вопрос у нее не было ответа. Единственное, что она знала наверняка, — это то, что через несколько минут ответов у нее станет гораздо больше, чем вопросов.

Дженнифер удивилась тому, насколько тяжелым оказался пистолет. Раньше ей никогда не доводилось держать в руках настоящее оружие, и у нее почему-то сложилось ошибочное представление о том, что предметы, с помощью которых так легко убить человека, должны быть легкими и даже какими-то эфемерными. Она понятия не имела, как следует обращаться с револьвером: как откидывать барабан, как заряжать его, как взводить курок. Поставлено ли оружие на предохранитель, заряжено ли полностью шестью патронами, или же в барабане есть всего один патрон — всего этого Дженнифер не знала и понятия не имела о том, как это проверить. Из того, что она видела в кино и по телевизору, она могла сделать вывод, что требуется от нее совсем немногое: приставить ствол к голове и давить на курок до тех пор, пока… пока давить больше не понадобится.

Сломавшаяся, сдавшаяся на милость судьбы часть сознания Дженнифер настойчиво твердила: «Давай. Давай скорее. Разделайся наконец со всем этим. Одно, последнее, усилие, и всему конец».

От этих мыслей у нее волосы встали дыбом и задрожали руки. Дженнифер понимала, что действовать нужно быстро, если, конечно, она не хотела накликать на себя дополнительных мучений. О том, что сделают с ней похитители, если она в своих сомнениях превысит отведенный ей лимит времени, Дженнифер и думать не хотела. Она даже не удивилась тому, насколько парадоксально выстроено последнее уравнение, которое предстояло ей решить в этой жизни: «Убей себя, чтобы не было хуже».

Тем не менее, в противоположность этим мыслям, она почему-то растягивала каждое движение, как в замедленной съемке. Ощущение было такое, что она не только никуда не торопится, но, наоборот, старается на будущее запомнить всю последовательность совершаемых действий. «Протяни руку, — медленно, с расстановкой, мысленно произносила она. — Возьми револьвер. Аккуратно подними его. Ощупай внимательно. Теперь — замри».

Дженнифер чувствовала себя совершенно одинокой, хотя на самом деле прекрасно понимала, что это не так: те двое явно не собирались оставлять ее одну и, по всей видимости, находясь поблизости, продолжали следить за ней.

У Дженнифер вдруг закружилась голова: она стала вспоминать все, что произошло с ней с тех пор, как ее похитили прямо с улицы в ее родном городе. Она за какие-то секунды будто снова пережила все эти ужасы: ее снова били, насиловали и унижали. В то же самое время в ее памяти закружился калейдоскоп обрывочных воспоминаний о другой, прошлой жизни. Разыгравшееся воображение заставило ее вновь пережить множество приятных и печальных мгновений из того времени, когда ее звали Дженнифер, а не Номер Четыре. Вот только почему-то эти воспоминания, едва промелькнув перед нею, уносились куда-то прочь, словно увлекаемые невидимым вихрем в какой-то черный бездонный туннель.

Ощущение было такое, словно Дженнифер навсегда уходила из этой комнаты пыток, оставляя за собой лишь девушку по имени Номер Четыре. А у той выбора не оставалось.

«Ключ от двери, ведущей к свободе. Ключ от дома». Кажется, так, по воспоминаниям девушки, говорила ее мучительница.

Чем дальше, тем больше самоубийство представлялось ей вполне осмысленным актом, в некотором роде — подлинным спасением. Она не видела и не могла себе представить никаких других вариантов.

И все же почему-то Дженнифер сомневалась в своем выборе и не торопилась привести его в исполнение. Она и сама не понимала, откуда в ее сломленном, покорившемся судьбе сознании вдруг вспыхнуло это пламя непокорности и нежелания идти на поводу у тюремщиков. Она не знала уже, будет ли самоубийство единственным смелым и достойным поступком в ее положении. Как знать, может быть, настоящей смелости требовало решение не сводить счеты с жизнью, когда тебе всячески навязывают этот выбор. Так застрелиться или нет? Дженнифер никак не могла решить.

И вдруг она сделала то, чего сама от себя не ожидала. Этот поступок остался для нее необъяснимым, и решение поступить именно так пришло к ней неожиданно, молнией сверкнув в ее голове. Единственное, что поняла Дженнифер, так это то, что действовать нужно быстро, не откладывая ни на секунду.

Она аккуратно положила пистолет к себе на колени и, подняв руки к шее, стала развязывать шнурок, удерживавший черный мешок на ее голове. Сама того не осознавая, она переплюнула всех романтических героев Голливуда, выжимавших у зрителей слезу требованием предоставить им возможность взглянуть в глаза смерти, а точнее, право стоять перед расстрельной командой с незавязанными глазами. Мешок был завязан крепко, пришлось повозиться. Медленно, но верно Дженнифер развязывала один узел за другим. Дело шло не так быстро, как ей хотелось бы, не только потому, что узлы были крепко затянуты, но и по той простой причине, что пальцы девушки ослабели за время заточения и дрожали от напряжения.

Линда первая обратила внимание на то, что затеяла Дженнифер. Они с Майклом, как и все зрители шоу, приникли к монитору, наслаждаясь неспешно разворачивающейся финальной сценой четвертой серии. Конец Номера Четыре был неизбежен и предопределен. Тем не менее он притягивал к себе внимание как нечто загадочное и непредсказуемое. Форум сайта, окошко с чатом и ячейка для sms-сообщений быстро заполнялись комментариями зрителей по поводу того, что происходило на экране. Такой бурной реакции со стороны публики организаторы шоу еще ни разу не наблюдали. Многие послания почти сплошь состояли из восклицательных знаков, кто-то выделял свои мысли курсивом, кто-то жирным шрифтом. Короткие комментарии и целые послания лились на их сервер одно за другим, как вода, прорвавшая дамбу во время потопа.

— Этого еще не хватало! — воскликнула Линда. — Если она снимет мешок…

Неожиданный поступок Номера Четыре внес нечто реальное в тот мир фантазии, который создали для себя и зрителей ее похитители. Линда этого не предусмотрела и, по правде говоря, даже предположить не могла такого непослушания со стороны девушки. Она не на шутку испугалась: вся старательно продуманная система мер безопасности грозила рухнуть в одно мгновение.

— Нельзя было снимать с нее наручники, — злясь на себя, произнесла Линда. — Да и припугнуть ее нужно было посильнее, чтобы у девчонки и мысли не возникло поступить против правил.

Майкл взялся за джойстик и собрался было отключить сигнал с главной камеры, дававшей крупный план пленницы. В последний момент он почему-то задумался и не стал менять картинку, транслируемую для зрителей.

— Нет, так не пойдет, — решительно сказал он. — Обманывать клиента нельзя. На нас сейчас все равно посыплется шквал писем и предложений с требованием показать ее лицо.

Можно было, конечно, поиграть изображением, переключая сигнал с одной камеры на другую, можно было показывать Номер Четыре под разными углами, так чтобы зрители толком не могли разглядеть ее лицо, но при всем этом Майкл прекрасно понимал, что полумерами в такой ситуации обойтись не удастся.

— Плохо дело, — сказал он, глядя на экран. — Зрители потребуют ясного и четкого изображения. Крупный план им вынь да положь.

— Слушай, а может быть… — Не договорив фразу, Линда замолчала, поняв, что отступать уже поздно. — Помнишь, в той сцене, когда она думала, что вот-вот сбежит от нас, мы включили яркую вспышку, ослепившую не только девчонку, но и зрителей. Там, может быть, была секунда-другая, когда кто-то что-то мог рассмотреть. Потом мы переключились на другую камеру…

— Помню-помню. А ты вспомни, какие потом на нас посыпались вопросы и комментарии! Люди не на шутку разозлились на нас за то, что мы сразу же стали показывать ее со спины, когда она только сорвала с себя маску. Тут уж ничего не попишешь: публика хочет видеть все. — Высказавшись, Майкл замолчал и снова прильнул к экрану.

— Но ведь… — И вновь Линда не договорила начатую фразу. Она мысленно просчитывала все последствия решения, которое был готов принять Майкл. — Это страшный риск, — шепотом произнесла она. — Если полицейские это увидят, а я уверяю тебя, Майкл, рано или поздно это случится, они сделают стоп-кадр и обработают изображение при помощи лучших программ и самых мощных компьютеров. В общем, они очень быстро узнают, кто был запечатлен на этой пленке. Напрямую, конечно, нам это ничем не грозит, но все же есть вероятность, что, обнаружив следы жертвы, они каким-то образом сообразят, кого нужно разыскивать в качестве подозреваемых в этом преступлении.

Майкл прекрасно понимал, насколько опасная складывается ситуация. Конечно, не следовало давать публике возможность понять, кем была Номер Четыре до попадания в звезды запретного шоу. Особенно опасно было это делать сейчас, в тот момент, когда девушка должна была умереть. Впрочем, и альтернатива такому развитию событий выглядела не слишком приятной. Предшественницы Номера Четыре скончались, так сказать, анонимно. Их имена и лица так и не были открыты зрителям вплоть до финала. Но на этот раз все было иначе: и Майкл, и Линда прекрасно понимали, насколько публика успела сродниться с Номером Четыре. Зрители всерьез сопереживали ей и хотели знать об этой девушке все. Дополнительным подтверждением неравнодушия публики стал шквал ставок, которые зрители начали делать в тот момент, когда девушка принялась распутывать веревку на мешке.

— Ты только посмотри на нее, — медленно произнесла Линда. — Она ведь со страху даже не поняла, что от мешка можно избавиться гораздо быстрее. Взяла бы да разорвала этот шнурок. Впрочем, с художественной точки зрения это даже лучше: чем дольше она возится, тем дольше нагнетается напряжение. Публика будет в восторге.

— Не думаю, что это затянется надолго. Следи за нею внимательно. Она в любой момент может догадаться, как поступить со шнурком, или в конце концов развяжет эти узлы. Будь наготове. Может быть, придется отключить главную камеру в самый интересный для зрителя момент. Не хотелось бы этого делать, но, боюсь, другого выхода у нас нет.

Пальцы Майкла легли на нужные клавиши. Линда заняла место рядом с ним. В какой-то момент он подумал о том, что можно было бы сделать запись этой последней сцены с Номером Четыре и показать эту запись зрителям чуть позднее — не в прямом эфире, а после того, как они избавятся от трупа и заметут все следы. В то же время Майкл прекрасно понимал, что публика не станет терпеть такую подставу. Люди, сидевшие в полной безопасности дома у компьютеров, больше всего на свете хотели узнать, чем все кончится. Причем узнать это им было нужно в режиме реального времени. В любом другом случае они почувствовали бы себя обманутыми. Майкл напрягся. Его мозг работал с бешеной быстротой. «Никаких задержек в трансляции, — подумал он. — Придется действовать по обстоятельствам». Впрочем, помимо страха перед возможной опасностью, он сейчас испытывал и знакомое возбуждение — от щекочущей нервы неизвестности. Он бросил взгляд на Линду и понял, что она находится во власти примерно того же чувства. Затем он вновь сосредоточил все внимание на Номере Четыре и на том послании, которое они с Линдой отправляли сейчас своим зрителям, всему виртуальному пространству.

Майкл затаил дыхание.

В первый и единственный раз за все время трансляции четвертой серии они с Линдой не знали, как поступить дальше. Казалось, та неуверенность и необходимость принимать нелегкие решения, которая преследовала Номер Четыре на протяжении всего шоу, перекинулась на тех, кто затеял эту чудовищную игру. Но самоуверенности Майкла и Линды был нанесен серьезный удар. Впервые за долгое время они прильнули к компьютерным мониторам, пребывая в неведении относительно того, что случится в следующий момент. Незнание того, что будет дальше, щекотало им нервы.

Грязь плотной коркой покрыла его одежду. Влажная рукоятка пистолета так и норовила выскользнуть из ладони. В нос бил резкий запах влажной весенней земли. Адриан медленно, но упорно полз к своей цели. Солнце поднялось достаточно высоко и ярко осветило пологий склон холма, у подножия которого стояли дом, амбар и сараи. Адриан вдруг понял, что если кто-то сейчас выглянет в окно и посмотрит в его сторону, то при таком освещении вполне может заметить его распластанную на земле фигуру. Впрочем, терять ему было нечего, и он продолжал двигаться вперед.

Наконец он добрался до угла амбара, где, скрытый от посторонних взглядов дощатой стеной, смог наконец встать и перевести дыхание. Он страшно устал и к тому же чувствовал себя несколько неловко, ввязываясь в опасное дело, из которого не было пути назад. Этот поступок, в дополнение ко всем его неудачам в качестве мужа, брата и отца, заставлял Адриана испытывать сильное чувство неловкости перед покойными близкими. Ему хотелось обернуться и попросить прощения у призраков из прошлого, но делать этого он не стал, прекрасно понимая, что никакие дурацкие извинения сейчас делу не помогут, а души дорогих ему людей будут поддерживать его всегда — даже в этой последней схватке.

Интуиция подсказывала ему, что Дженнифер где-то рядом, буквально в нескольких ярдах от него. Адриан усмехнулся и попытался представить на своем месте какого-нибудь другого, более здравомыслящего человека. «Интересно, — подумал он, — пришел ли бы кто-нибудь на моем месте к такому же выводу?» Заставив себя отогнать посторонние мысли, Адриан Томас, плотно прижимаясь к стене, дошел до угла амбара и заглянул во двор.

К фермерскому дому он зашел с тыла. Сюда выходила единственная дверь, ведущая, скорее всего, на кухню. Парадный вход в здание находился с противоположной стороны. Адриан видел его на фотографиях, размещенных на сайте агентства недвижимости. Там располагалось большое крыльцо с террасой, где когда-то стояли шезлонги или, быть может, висел гамак; теперь это была скрипучая деревянная платформа, прикрытая от непогоды прохудившейся, протекающей крышей.

Из дома не доносилось ни звука. Во дворе не было ни души.

Ничто вообще не указывало на то, что внутри здания кто-то есть.

Если бы не старый пикап, припаркованный у парадного входа, Адриан Томас вполне мог подумать, что в доме пусто.

«Дверь, — подумал он, — наверняка заперта, причем не только на замки, но и на засов». Можно было, конечно, попытаться проломить ее рукояткой пистолета, но лишний шум выдал бы нежданного гостя и положил бы начало лобовой фронтальной атаке, которая, по мнению опытного в военных делах Брайана, скорее всего, была бы обречена на провал. Сама мысль о возможности неудачи в этом предприятии вселила в Адриана ужас. Он боялся опять не справиться с задачей, подкинутой ему жизнью. Он уже потерпел страшные неудачи, когда не сумел предотвратить уход из жизни самых близких ему людей, и не хотел вновь совершить ту же ошибку.

Профессор продолжал рассматривать здание и вдруг увидел то, что ему было нужно: к кухонной двери вела небольшая лесенка с прогнившими ступенями и покосившимися перилами. И за этой шаткой деревянной конструкцией Адриан не сразу разглядел маленькое грязное окошко, находившееся практически на одном уровне с землей.

Такое же окошко, которое при необходимости можно было использовать в качестве потайного входа в здание, было и в его собственном доме. Этот маленький прямоугольник стекла был оставлен в стене для того, чтобы в подвальное помещение попадало некоторое количество дневного света.

Адриан рассуждал так: «Если мужчина и женщина, похитившие Дженнифер, похожи на большинство нормальных людей, то они, конечно, не забудут запереть обе двери в дом и закрыть на щеколды как минимум все окна на первом этаже. Другое дело — подвальное окно: про него все всегда забывают. По крайней мере, я ни разу не закрыл его без постороннего напоминания. Да что я — Касси и та забывала его запирать. Если оно действительно открыто, то я смогу тихо проникнуть в дом».

Чтобы добраться до подвального окна, нужно было пересечь двор. Адриан приготовился совершить этот спринтерский рывок.

«А что, если там сигнализация?» — мелькнуло у него в голове.

«Нет, не может быть. Если сигнализация когда-то и была в этой развалюхе, то подключать ее заново никто бы не стал», — попытался он себя успокоить.

«Бежать придется быстро, изо всех сил, — напомнил себе Адриан. — Затем нужно будет лечь у самой стены на землю и попытаться как можно тише открыть оконную раму».

Этот план не блистал глубиной проработки. Кроме того, если бы он вдруг не сработал, Адриан не знал бы, что делать: ни альтернативу, ни пути отхода он не продумал. Успокаивал он себя тем, что за долгие годы академических исследований отучил себя от попыток предсказать заранее результаты эксперимента. На своих лекциях он бессчетное число раз предупреждал студентов и аспирантов: «Никогда не следует пытаться предугадать результаты проводимого исследования. Как только вы заранее выстроите у себя в голове возможную и устраивающую вас картину, вы лишите себя возможности непредвзято наблюдать за ходом опыта и не сможете объективно отреагировать, если что-то пойдет не так, как вы предполагали».

Да, когда-то, до пенсии, он был профессором психологии. А еще раньше, в молодости, он занимался легкой атлетикой и отлично бегал. Сжав зубы и набрав в грудь побольше воздуху, Адриан Томас бросился бежать через двор. Он стрелой пронесся от амбара к стене дома и к маленькому подвальному окошку.

Глава 44

Машина неслась на полной скорости по узкому двухполосному шоссе, и вдруг Марк Вольф заметил автомобиль Адриана Томаса, припаркованный на площадке для разворота школьного автобуса. «Вон… смотрите!» — воскликнул он, и Терри резко нажала на педаль тормоза. Она все равно проскочила мимо старенького профессорского «вольво», и, чтобы вновь поравняться с машиной, ей пришлось сделать резкий разворот, огласив окрестности скрипом безжалостно терзаемых шин.

Выскакивая из своей машины, инспектор Коллинз почувствовала, что у нее дрожат ноги. Никогда раньше она так долго не вела машину на такой большой скорости. Никогда раньше не нарушала правила так грубо и упорно. Она ощущала себя как человек, который только что чудом избежал серьезной аварии и в жилах которого постепенно растворяется выплеснувшийся в кровь адреналин.

Вольф выбрался через пассажирскую дверцу и встал рядом с Терри.

Адриана нигде не было видно. Терри осторожно подошла к «вольво», машинально оглядывая при этом землю вокруг машины. Точно так же она проводила бы первый осмотр любого места преступления. Подойдя ближе, она заглянула в салон через лобовое стекло. Внутри машины царил типичный для Адриана беспорядок. Вот старый, давно забытый в подстаканнике пластиковый стаканчик из-под кофе. Вот недопитая бутылка минеральной воды. Вот «Нью-Йорк таймс» полугодовой давности и прошлогодний выпуск журнала «Психология сегодня». На приборной доске валялась пара старых парковочных талонов, а на заднем сиденье — штрафная квитанция за неправильную парковку, скорее всего также забытая и неоплаченная. Машина была не заперта, и Терри, потянув за ручку, открыла дверь. Она заглянула в салон, словно рассчитывала найти там, внутри, что-нибудь новое — то, что могло дать ей какую-нибудь подсказку.

— Ну, типа, он здесь был и чиста канкретна свалил отсюда, — медленно произнес Марк Вольф, зачем-то старательно копируя блатной жаргон и манеру говорить.

Скорее всего, таким образом он пытался преодолеть охватившее его волнение.

Терри вышла обратно на дорогу, посмотрела в одну сторону, затем в другую… Глядя на инспектора, можно было сразу понять, что ее сейчас волнует несколько тесно связанных между собой вопросов: где он, куда он подевался и куда теперь идти?

В поисках ответа Марк Вольф бегом вернулся к машине инспектора, покопался в картах, потыкал пальцами в клавиатуру телефона-навигатора и меньше чем через минуту достаточно уверенно показал рукой на обсаженную деревьями дорожку, уходившую в сторону от шоссе.

— Это там, — сказал он. — Старик явно пошел на ту ферму. Вообще, если честно, эта заброшенная уединенная ферма непохожа на место, из которого ведут интернет-трансляцию высокого качества по всему миру.

— А как, по-вашему, должно выглядеть такое место? — не без ехидства поинтересовалась Терри.

— По правде говоря, не знаю, — ответил Вольф. — Я думаю, что качественная серверная и трансляционная аппаратура органично смотрелись бы в какой-нибудь крупной фотостудии, расположенной в многоэтажном здании в большом городе, или в одном из закоулков какого-нибудь калифорнийского торгового центра, в котором сам заблудишься, прежде чем найдешь нужное тебе помещение. — Помолчав, Вольф покачал головой, словно отвечая на не заданный вслух вопрос. После этого он добавил: — Впрочем, учитывая специфику трансляции, которую ведут эти ребята, я ничему не удивлюсь. Свою студию и сервер они могут спрятать где угодно — лишь бы не попадаться на глаза посторонним и не привлекать к себе лишнего внимания.

Проследив направление взгляда Терри Коллинз, Вольф высказал вслух ее мысли.

— Чует мое сердце, наш профессор рванул туда пешком, — сказал он.

Терри Коллинз оставалось только кивнуть в ответ. Всматриваясь в даль, она заметила покосившийся столб с почтовым ящиком, отмечавший вход на территорию фермерской усадьбы. Тот же самый столб некоторое время назад увидел из своей машины и Адриан Томас.

— Вполне возможно, что старик решил обмануть их и подойти к дому с тыльной стороны, — предположил Марк Вольф. — В конце концов, я даже готов поверить, что он вполне отдает себе отчет в том, что делает, и просто не хочет, чтобы я или вы вмешивались в то, что он задумал. Вот только в любом случае он не знает наверняка, что именно ждет его там, внутри дома. Я же почему-то уверен, что вряд ли его встретят радушно и по-дружески.

Терри не стала отвечать ему. Всякий раз, когда Вольф высказывал вслух какую-то мысль, эхом отражавшую то, что вертелось у нее на языке или просто до какой-то степени совпадало с тем, что она думает, ей становилось не по себе. Более того, такое совпадение ее мыслей с догадками сексуального маньяка не могло не раздражать и не злить ее. Терри была вынуждена признаться себе, что они оказались в такой ситуации, в которой условно освобожденный маньяк-рецидивист ориентировался как минимум не хуже, а, может быть, даже и лучше ее. Она отвернулась и стала просчитывать возможные варианты действий. Примерно тем же самым на этом же месте некоторое время назад занимался и Адриан Томас.

Терри Коллинз не знала, что делать. Она уже взяла было из рук Марка Вольфа свой телефон, но в последний момент передумала звонить. Проблема заключалась в том, что для всех подобных действий существовали строгие правила и нормативы. Совсем недавно всем сотрудникам ее отдела вручили под роспись очередной объемный документ, касающийся процедуры фиксации и методов пресечения преступлений, совершающихся на глазах у сотрудника полиции. Чего там только не было! Составители документа учли и изложили в своем опусе буквально все: от полицейского требовалось собрать улики и провести предварительное расследование. Кроме того, он должен был заполнить протокол и рапорт. Разумеется, во всех подобных случаях следовало известить руководство отдела и дежурную часть. Для того чтобы предпринять хоть какие-то активные действия, требовалось получить соответствующий ордер и разрешение от вышестоящего начальства. При подозрении о малейшей опасности следовало вызвать подкрепление и при необходимости полицейский спецназ. Вот только в отделах муниципальной полиции никакого спецназа отродясь не было. Для того чтобы по вызову сотрудника такого отдела полиция штата вызвала усиленный наряд специально подготовленных полицейских, потребовалось бы совершить множество телефонных звонков и в подробностях объяснить, зачем все это понадобилось. Даже при самом благоприятном стечении обстоятельств эти вооруженные до зубов ребята прибыли бы сюда из ближайшей казармы полиции штата не раньше чем через полчаса, а скорее всего, еще позже. Подобные центры, где несли дежурство группы спецназа, имелись далеко не во всех отделениях и даже не в каждом городе. Слишком редко возникала потребность в действиях этих подразделений в тихой сельской Новой Англии. Ну а когда группа захвата приехала бы на место, ребят нужно было бы проинформировать о происходящем и проинструктировать о возможных опасностях. Терри представила себе, как она докладывает старшему группы о том, что где-то здесь в ближайших окрестностях бродит полоумный пенсионер, бывший университетский профессор, намеренный вершить правосудие и прихвативший для этого с собой заряженный пистолет. Что-то ей подсказывало, что, с точки зрения начальства, этот случай вряд ли заслуживал бы отправки на место происшествия практически армейского подразделения — вооруженных автоматическим оружием и закованных в бронежилеты бойцов, профессионально подготовленных для борьбы с вооруженными преступниками.

«Нет, никакого спецназа, — подумала Терри. — В полицию штата тоже лучше без крайней необходимости не обращаться. Что же касается местной муниципальной полиции, то вряд ли у них сейчас на дежурстве есть больше одного патрульного офицера, и, скорее всего, он находится на расстоянии многих миль отсюда». Терри прекрасно понимала, что давно вышла за пределы своей юрисдикции и что, согласно правилам, оказавшись на чужой территории, она была обязана обратиться за помощью к местным коллегам. Это предусмотрено всеми писаными правилами и неписаными законами полицейской службы.

В общем, ничего из того, что она делала сегодня, не соответствовало никаким регламентам муниципальной полиции. Если Дженнифер действительно была где-то здесь, если Адриан действительно собирался штурмовать дом, в котором заперлись преступники, то она должна была строго следовать заранее прописанным и хорошо известным ей правилам поведения в подобных ситуациях. Даже просто подходить к входной двери дома, где, возможно, скрываются подозреваемые в серьезном преступлении, было очень опасно. Как, впрочем, и все то, чем сегодня с утра занимался Адриан Томас.

Инспектор Коллинз никак не могла решить, что делать дальше. Ошибок и нарушений все равно было не избежать. Нагоняя от начальства тоже. И сейчас от нее требовалось лишь одно — сделать хоть что-нибудь. Ей просто нужно было собраться с мыслями и попытаться понять, что происходит и что может ее ждать на той уединенной ферме. Вот только времени на это не было: каждое мгновение, потраченное на раздумья, могло стать последним в чьей-то жизни.

Не выдержав эмоционального напряжения, Терри Коллинз вдруг вслух выругалась.

Погруженная в свои мысли и переживания по поводу происходящего, она толком не услышала донесшегося откуда-то издалека резкого звука, похожего на приглушенный хлопок.

В отличие от инспектора Коллинз, Марк Вольф хорошо расслышал этот странный звук.

— Господи, — воскликнул он, — это еще что такое!

Впрочем, ответ пришел ему в голову в ту же секунду.

Адриан боком, приставными шагами пробирался вдоль стены дома, плотно прижимаясь спиной к доскам наружной обшивки. Пот заливал ему глаза и стекал ручьем по спине. Старик из последних сил сжимал в руке пистолет. Наконец он добрался до окна и замер, прислушиваясь. Ни единого постороннего звука не доносилось до его ушей. Адриан вдруг почувствовал себя более живым и здоровым, чем за все последние недели, а может быть, и годы.

Он опустился перед окном на колени и положил пистолет на землю. Мысленно он молился всем возможным богам, один из которых непременно должен был хранить стариков и подростков: «Ну пожалуйста, пусть оно окажется открытым. Пусть в компенсацию всех моих ошибок я наконец сделаю правильный выбор: найду то окно, которое окажется открытым».

С трудом зацепив пальцами краешек рамы, он потянул ее вверх. Рама подалась — совсем немного, буквально на четверть дюйма.

Адриан чуть подвинулся в сторону, наклонился ближе к окну и взялся за раму поудобнее. Старые деревянные рейки хрустнули и заскрипели в полозьях направляющих. Еще полдюйма.

Адриан обломал ногти и ободрал подушечки пальцев о старую шершавую раму. На боль он старался не обращать внимания. Выступившая кровь смешалась с той, что уже успела засохнуть на его руках после прогулки по колючим зарослям.

Собравшись с последними силами, Адриан, обдирая пальцы и ладони, потянул раму вверх еще раз. Окно вздрогнуло и с неприятным, но негромким скрипом поползло вверх. От неожиданности Адриан чуть было не упал на спину. Восстановив равновесие, он уже спокойно потянул раму вверх и на себя, и наконец проем освободился.

Окно было маленьким и очень узким — не больше фута в высоту и дюймов двадцать в ширину.

Но главное — оно было открыто.

Адриан наклонился к проему. Раньше ему как-то не приходило в голову, что его может поджидать такая трудность: он запросто мог не пролезть в это небольшое отверстие. Примерившись к проему, он постарался убедить себя в том, что его плечи не шире, чем это отверстие в стене, и мысленно пообещал себе, что непременно проберется внутрь дома, чего бы это ему ни стоило. Для начала он заглянул в окно и немного подождал, пока его глаза привыкли к практически полной темноте, царившей в подвале. Постепенно он стал различать стены, заваленный мусором пол и покрытые пылью и грязью несущие балки. «Похоже, здесь как минимум несколько лет не ступала нога человека», — подумал Адриан, но буквально через несколько секунд был вынужден изменить свое мнение: привыкшие к полумраку, его глаза различили под потолком свежие разноцветные провода и толстые блестящие кабели. В отличие от всего остального, на этой с иголочки новой проводке не было видно ни пылинки.

Адриан Томас продолжал всматриваться в полумрак подвала. Один из углов низкого помещения был отгорожен недавно возведенными стенами. В одной из этих стен угадывалась дверь, закрытая на новенький, без налета ржавчины засов. Сами стены казались какими-то ненастоящими и походили на задники недостроенных декораций к какому-нибудь спектаклю.

Это выгороженное в подвале помещение чем-то напомнило профессору большие коробки, в которых сотрудники его лаборатории держали подопытных крыс.

Адриан отодвинулся от окна и прикинул, каким образом ему будет удобнее залезать внутрь. По всему выходило, что лезть нужно ногами вперед. Так он и сделал. Проблема заключалась не только в том, чтобы протиснуться в узкий проем, но и в том, чтобы не сломать фрамугу, не выворотить с треском раму и вообще не нарушить царившую в доме тишину ни единым лишним звуком. Для человека более изящной комплекции, например для какого-нибудь гимнаста, это задание не представляло бы никакого труда. Но Адриану Томасу, человеку пожилому и достаточно грузному, пришлось потрудиться. Затратив некоторые усилия на то, чтобы аккуратно протиснуться через узкий проем, он повис на руках, цепляясь за угрожающе скрипящую и гнущуюся раму. Долго провисеть в таком положении он бы не смог, и, не дожидаясь, пока пальцы от напряжения разогнутся сами, он разжал их и полетел вниз, обдирая ладони и пуговицы на куртке о стену. К счастью, как Адриан и предполагал, падать ему пришлось с очень небольшой высоты. Пролетев буквально несколько футов, он рухнул на бетонный пол. Будь Адриан помоложе, такое падение обошлось бы для него без каких бы то ни было последствий. К сожалению, в его возрасте такие упражнения чреваты неприятностями. Пожилой профессор почувствовал острую боль в ноге и от неожиданности даже вскрикнул.

Проклиная свою несдержанность, он замер на месте, крепко сжимая пистолет в руке. В следующую секунду он вздрогнул от неожиданности: заглушая его крик и шум падения, из-за запертой на засов двери донесся протяжный, полный отчаяния крик.

Последний узел был развязан. Дженнифер почувствовала, что мешок повис свободно, и поняла, что нужно только протянуть руку, чтобы сдернуть его с головы.

И все же она колебалась. Дело было, конечно, не в том, что она опасалась нарушить какое-нибудь правило. На все правила ей давно было наплевать. Она уже не боялась последствий своего непослушания. Эти двое, мужчина и женщина, уже не могли напугать ее сильнее, чем она была напугана за прошедшие дни. Проблема заключалась в другом: Дженнифер вдруг осознала, что вовсе не хочет видеть тот мир, в котором она прожила последние дни своей жизни. Оглядеть эту пустую комнату было равносильно тому, чтобы подойти к краю собственной могилы и посмотреть вниз, на дно вырытой в земле ямы. «Вот здесь Номер Четыре умрет, как и следовало ожидать», — подумала она.

А затем совершенно неожиданно для самой Дженнифер эти печальные мысли уступили место сильнейшему порыву гнева. Нет, не то чтобы она вновь захотела бороться за себя и за свою жизнь. Всякое желание сопротивляться и противиться было в ней сломлено и растоптано за последние дни, часы и минуты. Девушка просто вдруг осознала, что не может смириться с тем, что должна умереть, забыв и свое имя, и свое прошлое.

Понимая всю безысходность положения и всю бессмысленность, она, она…

Она закричала во весь голос.

Это был просто крик — не слова, не какие-то требования или оскорбления… Из груди Дженнифер вырывался лишь почти звериный рев, подпитываемый кипевшими в ее душе злобой и обидой. Плотная ткань мешка лишь слегка приглушила этот вопль, преградить путь которому не смогли даже стены, потолок и перекрытия между подвалом и первым этажом дома.

Дженнифер не сознавала, что этот оглушительный крик вырывается из ее легких и горла. Она понятия не имела, что стало последним толчком к этому эмоциональному срыву. И все же, еще не докричав и не переведя дыхания, она вскинула руки и одним резким движением сорвала мешок с головы.

Яркий свет ослепил ее точь-в-точь как в тот раз, когда она после блаженных мгновений предвкушения скорой свободы выглянула за дверь своей комнаты. В первый момент Дженнифер подумала, что кто-то из ее мучителей, мужчина или женщина, направил ей в глаза мощный театральный софит или прожектор. Впрочем, буквально через несколько секунд она поняла, что на самом деле комната была освещена как обычно: равномерно, интенсивно, но не ослепительно-ярко. Просто ее глаза, за много дней привыкшие к полному мраку, в первый момент отказались воспринимать свет. Девушка поморгала и прикрыла глаза ладонями. Затем, убрав руки от лица, она стала осматриваться, не дожидаясь, пока резкая боль в глазах стихнет окончательно. Комната показалась ей другой — не такой, как раньше. Дженнифер тяжело дышала и внимательно всматривалась в каждую деталь помещения, в котором провела столько времени.

Прошло несколько секунд. Глаза пленницы привыкли к свету. Слух продолжал обостренно воспринимать каждый звук. Девушка вновь ощутила у себя на коленях какую-то тяжесть. Она опустила глаза, и ее взгляд наткнулся на револьвер. Эта железная штуковина на вид оказалась еще более некрасивой и неприятной, чем тот ее образ, который Дженнифер создала себе, ознакомившись с оружием на ощупь. Вороненый ствол и барабан мрачно блестели в свете горевших под потолком ламп. Девушка отвела взгляд от оружия и вдруг увидела своего медвежонка. Мистер Бурая Шерстка, небрежно брошенный безразличной рукой, валялся на полу на полпути от двери. Как женщина бросила игрушку на пол, Дженнифер не слышала, и сейчас появление любимого мишки в обозримом пространстве стало для нее полной неожиданностью. Не задумываясь ни о каких разрешениях и правилах, она вскочила со стула, подбежала к своему любимцу, схватила его и прижала к груди. Она была счастлива так, словно действительно встретила лучшего друга. Ей стало легче жить и дышать. Дженнифер чувствовала, что теперь она не одна. Постояв немного на том месте, где подобрала медвежонка, Дженнифер вновь медленно оглядела комнату и вернулась к стоявшему у кровати стулу. Подобрав упавший на пол револьвер, она вновь села на жесткое сиденье.

Дженнифер и Мистер Бурая Шерстка мрачно смотрели в объектив камеры.

Девушке очень хотелось сломать эту штуковину, выбить этот стеклянный глаз, но почему-то она сдержалась и решила этого не делать.

Она вновь, еще более внимательно, чем прежде, оглядела помещение, в котором ее продержали столько дней. Стены явно были достаточно прочными, дверь, как она понимала, была надежно заперта. Выхода не было — с того самого дня, как ее заперли в этой комнате. Глупо было надеяться, что похитители предоставят ей возможность покинуть это помещение каким-либо иным способом, кроме того, который они сами для нее предусмотрели. «Прости меня, и ты тоже прости», — прошептала она, обращаясь к самой себе и своему плюшевому другу. Внутренне она надеялась, что никто, кроме медвежонка, ее не услышит.

Дрожащей рукой она подняла револьвер и развернула его стволом к себе. Второй рукой она по-прежнему прижимала к груди плюшевого медвежонка, словно рассчитывая на то, что Мистер Бурая Шерстка успокоит и ободрит ее в эту трудную минуту.

Дженнифер приставила пистолет к голове — примерно так, как она это видела в кино. Затем она подняла взгляд и посмотрела прямо в объектив камеры.

— Ну что, всем хорошо видно? — спросила она, прекрасно понимая, что прозвучали ее слова слабо и жалко, без всякого вызова и непокорности в голосе.

Горечь поражения и какое-то неизбывное уныние нахлынули на нее. Этой волной из ее памяти и души смыло последние воспоминания о том, что когда-то она жила другой жизнью в другом мире, где ее звали Дженнифер.

«Все кончено. Ждать больше нечего», — мысленно произнесла она, подталкивая себя к последнему шагу.

— Меня зовут Номер Четыре, — объявила она, глядя в камеру.

Ей было страшно. Страшно нажать на курок и выстрелить, и в то же время страшно не выстрелить. В это мгновение нерешительности до ее слуха донесся какой-то звук, который окончательно сбил ее с толку. Кто-то невидимый и незнакомый, оказавшийся где-то неподалеку, произнес всего одно слово. В этих враждебных стенах, в этом чудовищном мире это слово прозвучало робко и вместе с тем веско. Оно звучало, как послание с другой планеты, из какого-то другого мира, невероятно далекого и почему-то очень близкого ей. Царапая слух, раня и пробуждая почти мертвую память девушки, в комнате с белыми стенами прозвучало одно-единственное слово:

— Дженнифер?

Майкл вдруг еще больше придвинулся к монитору компьютера.

— Это еще что за хрень? — не понимая, что происходит на экране, спросил он.

Линда также не верила своим глазам. Майкл посмотрел на нее, снова обернулся к компьютеру и спросил:

— Это ты запустила какие-то спецэффекты?

— Нет, конечно. Я следила за тем, что там происходит, точно так же, как ты, и видела я все то же самое, что и ты, и… господи, то же, что и все!

— Тогда что же это…

— Ты только посмотри на Номер Четыре! — воскликнула Линда.

Дженнифер дрожала всем телом, от головы до кончиков пальцев на ногах. Ее било и колыхало из стороны в сторону, как ненатянутый парус о рею. Нацеленный ей в лоб ствол револьвера чуть опустился, и голова девушки непроизвольно повернулась в ту сторону, откуда донеслось ее имя.

— Дженнифер!

«Я здесь», — хотела крикнуть она, но в последний момент сжала зубы и не издала ни звука. Слишком часто ее обманывали в этом доме, слишком долго ее здесь мучили, и теперь она четко знала, что от похитивших ее людей можно ждать только очередных страданий и унижений.

«Это они, — холодно и почти спокойно подумала девушка. — Они опять обманывают меня. Это очередная ловушка, которую они подстроили, чтобы снова поиздеваться надо мной».

Готовясь к худшему, Дженнифер напряженно смотрела на дверь. До ее слуха донесся звук отодвигающегося засова, и дверь стала медленно открываться.

Девушка вдруг осознала, что на этот раз оружие есть не только у ее мучителей, но и у нее самой.

«Они пришли, чтобы убить меня», — решила она.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, девушка медленно развернула револьвер и направила ствол в сторону двери.

«Ну ладно, Мистер Бурая Шерстка, мы еще повоюем, — мысленно произнесла она. — Одного из них я точно заберу с собой на тот свет».

Ее рука крепко сжимала рукоять револьвера.

«Убей их, убей хотя бы одного из них», — твердила она про себя.

Дверь наконец открылась пошире, и из-за косяка в комнату заглянул Адриан Томас.

Он понятия не имел, что может ждать его за этой дверью.

Все это время Адриан напоминал себе, что однажды уже видел Дженнифер на улице, затем долго рассматривал ее фотографии у нее дома, а несколько дней спустя видел ее изображение на компьютере Марка Вольфа. Тогда же он видел эту комнату, кровать, цепи и маску. Всего этого должно было хватить, чтобы быстро сориентироваться за той дверью, которую он собирался открыть. Тем не менее, когда он, отодвинув засов, взялся за ручку, все воспоминания словно стерла из его памяти какая-то неведомая сила, и помещение за дверью стало для Адриана Томаса загадочным, непознанным пространством. Единственное, о чем он не забыл в тот момент, — это о необходимости быть готовым ко всему и, главное, держать оружие наготове.

Первым, что он увидел за открывшейся дверью, оказалось дуло пистолета, направленное прямо на него.

Адриан напрягся всем телом, инстинктивно собираясь отпрянуть, нет, даже, скорее, отпрыгнуть назад, как это делает мангуст, не столько просчитав, сколько почувствовав, что извивающаяся перед ним кобра приготовилась к решающему броску. Инстинкт самосохранения взывал к его разуму, требуя немедленно отступить, спрятаться, уйти с линии огня. В то же время Адриан вдруг услышал спокойный и уверенный голос сына, внятно произнесший прямо у него над ухом:

— Это она.

— Томми, — прошептал Адриан, а затем поспешно поправился: — Дженнифер?

Его вопрос повис без ответа в затхлом подвальном воздухе.

Дженнифер все так же сидела на стуле, не пытаясь ни спрятаться, ни броситься на незнакомца. Абсолютно голая, одной рукой она прижимала к груди плюшевого медвежонка, а другой, слегка дрожащей, целилась в Адриана, осторожно переступившего порог и шагнувшего в комнату. Стоило наступить на ушибленную при падении ногу, как колено отзывалось резкой болью. Верный данному себе обещанию, Адриан Томас изо всех сил старался не обращать на боль внимания.

Дженнифер понимала, что от нее ждут, когда она что-нибудь спросит или хотя бы что-то скажет, но подходящие к ситуации слова почему-то никак не приходили ей в голову. Она чувствовала: что-то изменилось, но что именно — этого ее истерзанный пытками и унижениями разум осознать не мог. Она понимала лишь, что мучители придумали что-то новенькое. Вроде бы все это происходило наяву и в то же время казалось каким-то нереальным, чем-то вроде галлюцинации. Появление странного человека Дженнифер восприняла точно так же, как уже переставшие удивлять ее крики и смех играющих детей или плач младенца. В любом случае она не собиралась попадаться на очередную удочку, заброшенную похитителями, и напомнила себе, что ни единому их слову верить нельзя. В этом мире все могло причинять боль и страдание, даже галлюцинации.

Она обратила внимание на седые волосы вошедшего незнакомца. «Что-то здесь не так, — подумала она. Затем она вгляделась в старческое лицо. — Нет, это не тот мужчина, — сказала про себя Дженнифер, — и, конечно же, не та женщина». Тот факт, что человек, вошедший в комнату, не был ни одним из тех, кого Дженнифер здесь уже знала, лишь усилил испытываемый ею страх.

— Дженнифер, — медленно, почти по слогам, произнес незнакомец.

На сей раз имя девушки прозвучало уже не как вопрос, а как утверждение.

У самой Дженнифер в этот момент пересохло в горле. Пистолет в ее руке, казалось, весил целую тонну. Внутренний голос кричал ей: «Он один из них. Убей его! Убей его, пока он не убил тебя». Дженнифер то нацеливала ствол револьвера на незнакомца, то чуть отводила оружие в сторону. В ее душе и в голове шла напряженная внутренняя борьба. Постепенно верх в этом противостоянии стала одерживать мысль о том, что никто и никогда не смог бы проникнуть в этот дом, для того чтобы помочь ей. В ее крохотном мире все были против нее. Поверить кому бы то ни было означало обречь себя на еще большие страдания и унижения. Позволить незнакомцу подойти грозило тем же самым. Слишком опасно было хоть на долю секунды довериться ему. Гораздо спокойнее и безопаснее было бы выстрелить в него — с чистой совестью, не испытывая никаких угрызений.

Адриан увидел направленный на него револьвер, заглянул в смотрящие на него глаза и понял, что девушка находится в шоковом состоянии, свойственном при определенных условиях людям, взятым в заложники или попавшим в плен. Главным чувством, формирующим это состояние в сознании человека, был страх. Адриан вспомнил, сколько лет он провел в медицинских лабораториях, изучая этот феномен человеческой психики. Ни один из бесчисленных проведенных им экспериментов не был так реалистичен, и никогда еще научное исследование не касалось его личной судьбы. Никакие эксперименты не могли подвести его к мысли о том, что когда-нибудь он окажется лицом к лицу с полубезумной девушкой, которую он ожидал увидеть в не пропускающей свет маске и которая теперь впилась в него холодным, недоверчивым и враждебным взглядом. К тому же девушка эта держала в руках нацеленное на Адриана оружие. Все клинические исследования, все собранные по результатам экспериментов свидетельства, все научные труды и доклады — все это показалось профессору Томасу абсолютно ненужным, бесполезным, не имеющим никакого значения. Самым важным в его жизни был вот этот момент, эта девушка, сидящая перед ним и явно не желающая верить в его добрые намерения. Адриан понял вдруг, что, судя по всему, вызывал у несчастной точно такой же страх, как и все, что происходило с ней в этом помещении.

Он понял, что одно его неверное движение, и она нажмет на курок. Точно так же вели себя и лабораторные крысы, загнанные в угол. Они либо, повинуясь инстинкту, набрасывались на явно превосходящего их по силе врага, либо, обученные и выработавшие новые условные рефлексы, бросались звонить в установленный в клетке звонок, звук которого вызывал у животного ощущение безопасности и покоя.

Здравый смысл подсказывал Адриану, что в его положении нужно сделать шаг назад и в сторону — уйти с вероятной линии огня и спрятаться за дверным косяком. Таким образом он обеспечил бы себе безопасность, по крайней мере на ближайшее мгновение. «Нет, отец. Так нельзя. Иди вперед. Поступай так, как поступил тогда я, — прошептал ему на ухо Томми. — Только вперед. Другого пути сейчас нет».

Представив себе, что снимает на пленку собственную смерть, как когда-то снял свою гибель его собственный сын, Адриан сделал еще шаг вглубь комнаты. Мысленно он взывал ко всему своему жизненному опыту, ко всей мудрости, накопленной за долгие годы научной работы, умоляя подсказать ему те единственные верные слова, которые дали бы ему шанс спасти обе жизни — жизнь старика и жизнь девочки-подростка. В эти мгновения он чувствовал себя таким же беззащитным и обнаженным, как сидевшая перед ним Дженнифер.

— Здравствуй, Дженнифер, — медленно, с расстановкой и нарочито тихо произнес он. — А кто это у тебя в руке? Я так понимаю, это не кто иной, как сам Мистер Бурая Шерстка?

Палец Дженнифер, лежавший на спусковом крючке, свело судорогой. Сжав зубы, она изо всех сил удерживалась от того, чтобы не согнуть его или, наоборот, не выпрямить и не выпустить револьвер из уставшей руки. А затем она почему-то отвела взгляд от незнакомца и посмотрела на медвежонка, которого по-прежнему прижимала к груди. По ее щекам побежали слезы.

— Да, это он, — сказала она слабым, срывающимся голосом. — Вы пришли, чтобы забрать его домой?

Глава 45

На огромной кровати, стоявшей в просторной спальне с видом на московский парк Горького, лежала молодая пара: стройная женщина и крупный, крепко сложенный мужчина. За окном было темно. Огни большого города отбрасывали разноцветные отсветы на потолок и стены спальни через огромное, во всю стену, окно. Откуда-то издали едва слышно доносилась веселая музыка, но в самой комнате было очень тихо и почти темно: единственным источником света оставался экран большого плоского телевизора, висевшего на стене. И мужчина, и женщина, лежавшие на кровати перед телевизором, были обнажены. Они напряженно следили за тем, что разворачивается на экране: там, в хорошо знакомых им стенах выстроенной в подвале тюремной камеры, в которой находилась уже привычная и по-своему полюбившаяся им обоим юная героиня «Части четвертой», происходило что-то непонятное и совершенно непредсказуемое — в комнате откуда-то появился незнакомый зрителям старик. По обе стороны от огромного телевизора на стене спальни висели две почти такие же по размеру картины, принадлежащие кисти очень известных и модных современных художников. За каждое из полотен хозяева заплатили семизначную сумму. Но в этот вечер блеклое, крупнозернистое и чуть размытое изображение на экране явно доминировало над искусством и значило для обоих зрителей гораздо больше, чем вся современная живопись.

Постельное белье на кровати было безжалостно измято. Произошло это вовсе не вследствие бурных занятий любовью, а просто потому, что женщина, напряженно наблюдая за происходящим на экране, то и дело хваталась от волнения за простыни и впивалась пальцами в подушки и одеяло. Мужчина, лежавший рядом с ней, был ничуть не меньше увлечен тем же зрелищем. На протяжении последнего часа они обменялись буквально несколькими фразами, но напряжение, охватившее обоих, объединяло их сильнее, чем самые задушевные разговоры. Мужчина, не то преступник, член мафии, не то удачливый бизнесмен, шевелил губами и чуть слышно произносил название модели и номер калибра оружия, попадавшего в кадр. Он узнал и револьвер, который из последних сил сжимала в руках Номер Четыре, — кольт, патрон «Магнум-357», и пистолет — девятимиллиметровый «ругер», мелькнувший в руках у старика. Ни мужчина, ни его очаровательная молодая подруга не знали, откуда взялся этот новый персонаж и какая роль уготована ему в финале шоу. Незнакомец, в котором оба увидели что-то ангельское, приворожил к себе зрителей. Их сердца бешено колотились в груди, и каждого просто сжигало желание узнать наконец, кто он такой и откуда взялся. Мужчина несколько раз порывался дотянуться до клавиатуры и отправить на форум короткое требовательное сообщение, состоявшее всего из двух слов: «Кто это?» Но всякий раз его рука зависала в воздухе, и он понимал, что не может ни на мгновение оторваться от того, что происходит на экране. Когда женщина хватала его за руку и прижимала ее к своей груди, как Номер Четыре прижимала к себе плюшевого медвежонка, он и вовсе забывал обо всех интерактивных возможностях интернет-шоу и лежал неподвижно, слушая, как бьется его сердце и в такт ему — сердце подруги.

Еще несколько минут назад они оба были уверены в том, что вот-вот станут свидетелями смерти Номера Четыре. С самого начала шоу они знали, что рано или поздно девушка умрет. Смерть главной героини была неотъемлемой частью спектакля. И вдруг все пошло не так — не по плану и не по сценарию. Зрители почувствовали это, хотя сами организаторы трансляции пока не подавали виду, что их планы как-то нарушены и что герои вдруг взялись спонтанно переписывать заранее подготовленный сценарий. Мужчину, следившего за развитием событий из шикарной московской квартиры, обуревали сложные противоречивые чувства. Он привык воспринимать Номер Четыре как свою собственность, он заплатил за нее деньги и теперь владел ею, как владел дорогими картинами, золотыми часами «Ролекс», шикарным «мерседесом» и собственным реактивным самолетом «Гольфстрим». И вот теперь Номер Четыре прямо на глазах становилась самостоятельной и выскальзывала из его цепкой хватки. При этом мужчина, к своему собственному удивлению, не злился на нее за это и не чувствовал себя ни обманутым, ни разочарованным. Более того, он почувствовал, что искренне желает этой девушке успехов, но каких именно и в чем — это оставалось загадкой и для него самого. Примерно те же чувства испытывала и его любовница. Впрочем, как натура более тонкая, она, может быть с помощью интуиции, постигла суть происходящего в комнате с белыми стенами и страстным шепотом, каким произносила ласковые слова своему возлюбленному в мгновения близости, начала повторять: «Беги, Номер Четыре. Беги. Беги отсюда. Беги куда глаза глядят…»

Все происходящее не укладывалось в голове у Майкла. Как же так? Он все заранее прописал в сценарии, но этой сцены и этого персонажа там не было. Он все спланировал, но то, что случилось, предусмотрено не было. Он привык, что может с большей или меньшей точностью предсказать, что будет происходить с его пленницей в то или иное время. Он знал, что никто, кроме него и Линды, не сможет привнести ничего нового в сюжет шоу. И вот произошло непредвиденное. Такого поворота они с Линдой не ожидали. Он смотрел на расставленные перед ним мониторы и не верил своим глазам: то, что происходило на экранах, казалось, разворачивалось где-то далеко, на другом конце света, а не в нескольких ярдах от него, не в подвале, прямо под комнатой, где он сейчас находился.

Линда пришла в себя лишь немногим быстрее, чем Майкл.

Первым объяснением происходящего, пришедшим ей в голову, был ее давний кошмар: суперполицейский-инспектор-детектив — этот пугавший ее по ночам Шерлок Холмс, Джек Бауэр и мисс Марпл в одном лице — наконец явился ей наяву. Впрочем, логика и наблюдательность Линды быстро сделали свое дело, и она без колебаний отвергла версию с появлением суперполицейского в окружающей их реальности. Посмотрев на изображение, передававшееся с камеры «Б», она сразу же поняла, что человек, вошедший в помещение, где содержалась Номер Четыре, не имеет никакого отношения к полиции, пусть даже в его руках сжат пистолет.

Кроме того, ни один полицейский не стал бы забираться к ним в дом в одиночку. Если бы полиция и вычислила их с Майклом местоположение, то рисковать сотрудниками, засылая их в логово преступников, никто бы не стал. Полицейские устроили бы настоящую операцию по захвату со всеми полагающимися атрибутами. Воздух уже разрывался бы от рева сирен, от шума вертолетных двигателей, от отдаваемых в мегафон приказов и предложений сдаться.

Чтобы окончательно убедиться в правоте своих рассуждений, Линда выскочила из-за стола, подбежала к окну и выглянула на улицу.

Ни во дворе, ни в окрестных полях не было ни души.

Она вновь вернулась к мониторам.

— Майкл, — сказала она, — кто бы это ни был, он пришел один.

Договорив эту фразу, она все так же бегом пересекла комнату и оказалась рядом со столом, на котором было разложено припасенное ими оружие. Майкл, словно очнувшись, резко развернулся в своем офисном кресле, вскочил с него и подбежал к Линде. Окинув взглядом разложенные на столе пистолеты, ружья и автоматы, он взял в руки мощный и безотказный АК-47, передернул затвор и протянул автомат Линде. Магазин на тридцать патронов был полностью заряжен. Второй магазин Линда сунула себе в карман. Майкл тем временем схватил со стола револьвер и, откинув барабан, проверил, на месте ли все шесть патронов. Это оружие он сунул Линде за ремень джинсов — просто на всякий случай. Для себя он выбрал помповое ружье и, привычным эффектным движением передернув цевье, загнал в ствол мощный патрон с картечью. При этом вместо того, чтобы взять со стола один из приготовленных пистолетов, Майкл прихватил себе в качестве «запасного ствола» любимую камеру «Sony».

— Это обязательно нужно снять на видео, — заявил он.

С этими словами Майкл подключил шнур от камеры к одному из ноутбуков и сунул компьютер себе под мышку. Он прекрасно понимал, что с такой экипировкой — компьютер, камера, дробовик — двигаться ему будет нелегко, к тому же у него постоянно будут заняты руки. Но он был готов пойти на такой риск, потому что понимал: самое важное сейчас — получить документальные кадры всего, что будет происходить там, в подвале.

«Убить» и «снять» — эти два понятия слились в сознании Майкла воедино. Что из них было важнее, он в тот момент сказать бы не смог.

Линда прекрасно понимала Майкла и полностью поддерживала его решение. Если сейчас не заснять и не показать клиентам финал «Части четвертой», то никакой пятой серии уже никогда не будет. Публика требовала определенности и завершенности. При этом качеством изображения в такой ситуации можно было пожертвовать. Это зрители им простят. Другое дело — сам момент развязки, упустить который было просто нельзя. Пусть финал оказался и не совсем таким, каким представляли его себе режиссеры.

Убеждать друг друга в чем-то и вести долгие обсуждения им не пришлось. Обоих охватило приятное возбуждение, и Майкл с Линдой почувствовали, что погружаются в восхитительную атмосферу истинного творчества. Даже эффектное лязганье передергиваемого затвора и звонкий щелчок снятого предохранителя, с точки зрения Линды, были элементами произведения искусства, которое они с Майклом творили прямо в эти мгновения. Они создавали гениальный спектакль, потрясающее зрелище, которое ни один из зрителей не забудет до конца своих дней. Вооруженные до зубов и осененные творческим порывом, Майкл и Линда со всех ног бросились бежать к лестнице, ведущей в подвал. Звук их шагов по гулким доскам пола громом разнесся по всему дому.

Голоса призраков наперебой продолжали выдавать Адриану советы, как быть дальше. «Веди себя так, словно ты абсолютно спокоен. Будь с нею мягок, но не расслабляйся. Не делай резких движений. Медленно протяни руку…» Адриан не знал, кто именно говорит с ним в эту минуту. Может быть, Касси, а может быть, Брайан, а может, и Томми. Впрочем, не исключено, что говорили все трое одновременно, словно хором исполняя рождественские псалмы.

— Да, — немного подумав, ответил Адриан на вопрос, который задала ему девушка. — По-моему, медвежонку давно пора домой. Более того, полагаю, и Дженнифер стоило бы вернуться домой вместе с ним. Я заберу вас обоих и отвезу домой.

Уставшая рука Дженнифер безвольно повисла вдоль тела и едва не выронила револьвер. Не понимая, что происходит, девушка испуганно и вместе с тем с любопытством посмотрела в глаза Адриану и спросила:

— Кто вы? Я вас не знаю.

Адриан улыбнулся и сказал:

— Меня зовут профессор Томас.

Это представление прозвучало излишне церемонно, особенно учитывая обстоятельства, при которых происходило знакомство.

— Но можешь называть меня просто Адрианом. Мы с тобой раньше действительно не были знакомы. Но так уж получилось, что ты меня не знаешь, зато я хорошо знаю тебя. Я живу рядом с тобой, буквально в нескольких кварталах от твоего дома. И я приехал, чтобы отвезти тебя туда, домой.

— Я бы с удовольствием, — сказала в ответ Дженнифер, — но… — Она подняла руку с револьвером и спросила: — Вам эта штука нужна?

— Ты пока просто положи ее куда-нибудь, — предложил Адриан.

Дженнифер послушалась его совета и не то положила, не то уронила револьвер на кровать. Ей вдруг стало тепло, как когда-то давно, в детстве, когда она играла на лужайке перед домом в жаркие летние дни. Спорить с незнакомцем, сопротивляться ему девушке совершенно не хотелось. «В конце концов, все не так уж плохо, — подумала она. — Медвежонок со мной, а этот человек — явно не тот мужчина и не та женщина, которые мучили меня все это время. Будь что будет. Я сделаю все, что он скажет». Затем Дженнифер осенило: «Да я ведь, наверное, уже умерла. Наверняка я нажала на курок и погибла. А этот человек просто добрый помощник из высшего, лучшего мира, который пришел сюда, чтобы отвести меня к папе». Мысль о том, что человек, представившийся профессором Томасом, на самом деле ее проводник из мира живых в царство смерти, пришлась Дженнифер по душе. Словно подтверждая эту догадку, Адриан Томас сказал:

— По-моему, нам пора собираться.

Он ласково взял девушку за руку. Сам Адриан толком не представлял, как ему следует вести себя, если он взялся выполнять роль полицейского. Наверное, нужно было действовать так, как действуют полицейские в кино: громко говорить, отдавать четкие команды, потрясать оружием и спасать всех вокруг направо и налево, невзирая на психологические травмы, которые в этот момент могли получить облагодетельствованные и спасенные люди. К счастью, опытный профессор психологии взял в Адриане верх над комедийным полицейским. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что, несмотря на необходимость спешить и как можно скорее выбраться из этого подвала, действовать нужно предельно осторожно. Слишком уж хрупкой была Дженнифер — хрупкой и физически, и душевно. Выводить ее из подвала и из дому следовало с величайшей осторожностью. Любая ошибка, совершенная при доставке этого драгоценного груза, могла обернуться непоправимой катастрофой.

Адриан деликатно потянул девушку за собой к двери, выходящей в мрачный и грязный подвал. По правде говоря, у него не было никакого плана дальнейших действий. Вплоть до последних минут он был полностью поглощен одной-единственной задачей: найти Дженнифер. Что делать потом, когда он ее найдет, об этом профессор как-то не подумал. Оставалось надеяться только, что призраки близких помогут ему и подскажут, как быть дальше. «Может быть, они уже ведут меня и направляют каждый мой шаг», — подумал Адриан. Дженнифер, сама того не сознавая, плотно прижалась к Адриану и повисла на его руке, как раненая. Профессор сильно хромал и морщился от боли в колене и лодыжке. Судя по всему, без переломов мелких костей ступни дело не обошлось. Стиснув зубы, Адриан медленно, шаг за шагом, продвигался вперед.

Едва переступив порог комнаты, они услышали прямо над собой наводящий ужас топот двух пар ног.

Дженнифер мгновенно застыла на месте и в ту же секунду скорчилась, сложившись почти пополам, словно какая-то невидимая рука сильно ударила ее в живот. Из ее груди вырвался даже не крик, а какой-то гортанный звук, в который она вложила вновь навалившиеся на нее страх и отчаяние.

Адриан посмотрел в сторону, откуда доносились шаги.

В углу подвала, в полумраке виднелась деревянная лестница, ведущая наверх, на первый этаж. Еще пару секунд назад он смутно предполагал, что выведет Дженнифер из подвала по этой лестнице, проведет ее за собой через кухню и они вдвоем, никем не замеченные, пересекут двор, а затем скроются в ближайшей лесополосе. От нижней ступеньки лестницы его отделяло буквально несколько футов. Но там, наверху, как вдруг с ужасом осознал Адриан, его и Дженнифер ждало практически непреодолимое препятствие.

Он продолжал смотреть вперед и вверх, и вдруг под самым потолком сверкнул узкий луч яркого света. До слуха профессора донесся характерный скрип старых дверных петель.

Адриан понял, что наверху кто-то открывает дверь, ведущую к ним в подвал.

Он, как завороженный, продолжал смотреть на постепенно расширяющуюся полосу света и вдруг почувствовал, как кто-то сильно потянул его назад.

Это была Дженнифер. Она вцепилась в руку пожилого профессора и потащила его за собой, обратно в свою комнату. Она, конечно, до сих пор до конца не поняла, что за человек этот незнакомец, и не была уверена в том, что ему можно полностью доверять, но в любом случае он явно был лучше, чем мужчина и женщина, мучившие ее все эти дни. Именно они спускались сейчас оттуда, сверху, явно с недобрыми намерениями и, скорее всего, с оружием в руках. Инстинкт самосохранения, проснувшийся в Дженнифер, заставил ее действовать быстро и решительно. Оценив обстановку, она изменила траекторию движения и резко дернула пожилого профессора в сторону от двери своей камеры, потащив его за собой вглубь подвала.

Адриан не сопротивлялся и послушно последовал за Дженнифер. Ничего другого ему, впрочем, не оставалось. Он еще успел мысленно посетовать на то, что вовремя не продумал план отступления, — и вдруг мир, окружавший его и девушку, словно раскололся на части.

С верхней ступени лестницы вниз обрушился град пуль. Подвал заволокло дымом и пылью. Грохот выстрелов оглушил Адриана и Дженнифер. Мощные пули калибра 7,62 миллиметра рикошетили от бетонного пола и стен. Ощущение было такое, словно автоматная очередь вспорола пространство тесного пыльного подвала.

Адриан и Дженнифер метнулись в сторону и распластались на полу, прижавшись к стене, самой дальней от лестницы. Оба закричали, как раненые, хотя ни одна из пуль их не задела. Такое везение на первый взгляд могло показаться необъяснимым, но Адриан понял, что угол, с которого вел огонь невидимый стрелок, оставлял довольно большую мертвую зону в глубине подвала, куда могли залететь лишь случайные пули, срикошетившие от других стен.

В следующую секунду он сформулировал для себя новый план действий: «Уйти поверху, через кухню, нам не удастся. Остается запасной выход».

Под запасным выходом Адриан разумел то самое окошко, через которое попал в подвал. Небольшой прямоугольник дневного света заманчиво маячил на противоположной стене. Пробираться к нему было рискованно. Стоило стрелку спуститься на пару ступенек, и следующая очередь прошила бы насквозь все помещение подвала. Единственным местом, где можно было спрятаться, оставалась камера Дженнифер. Но Адриан прекрасно понимал, что девочка ни за что не согласится вернуться в это помещение, даже под угрозой смерти. Просить ее об этом не имело смысла. Доказывать ей, что это единственное сравнительно безопасное место, где они могли бы переждать первую атаку нападающих, было бесполезно. Дженнифер скорее согласилась бы умереть, чем вернуться туда, где над нею столько издевались. Сейчас она лежала, скорчившись, рядом с профессором на полу, одной рукой прижимая к себе медвежонка, а другой вцепившись новому знакомому в локоть. Девушка больше не кричала, а лишь тихонько подвывала и всхлипывала.

На мгновение в подвале воцарилась тишина, а затем темноту вновь разорвала автоматная очередь. Пули опять засвистели в воздухе, зацокали по цементному полу и стенам. Дышать спертым, нагретым воздухом стало практически невозможно. И Дженнифер, и Адриана душил хриплый кашель. У них оставался лишь один выход. Один-единственный. Адриан осторожно разжал пальцы Дженнифер, впившиеся ему в руку. Сначала девушка не хотела его отпускать, но ему все же удалось привлечь ее внимание и показать рукой в сторону окна. Судя по реакции, Дженнифер поняла, что имел в виду пожилой профессор.

— Нужно пробираться туда, — прошептал он ей на ухо под аккомпанемент выстрелов.

В первый момент в глазах девушки сверкнул страх. Но, посмотрев вновь на окно, находившееся на высоте девяти-десяти футов от пола, она вдруг посерьезнела и, словно на глазах, повзрослела. Буквально секунду назад на Адриана смотрел перепуганный, заплаканный ребенок, а сейчас рядом с ним вжималась в пол под обстрелом почти взрослая, все понимающая девушка.

Она кивнула Адриану и одними губами произнесла: «Я смогу добраться туда. У меня получится». Впрочем, вполне возможно, она прокричала эти слова в полный голос, но их заглушил грохот выстрелов.

Профессор прополз вдоль стены туда, где были сложены старые вещи и мебель. Всю эту груду нужно было сдвинуть на несколько шагов в сторону, чтобы, опираясь на пыльные, грязные вещи, дотянуться до нижнего края окна. Адриан принялся за работу. Вот к окну передвинулась старая детская ванночка, вот на нее легли два сломанных стула… Этого было мало, и Адриан продолжил подтаскивать к стене под окном какие-то доски и ящики. Сломанная лодыжка страшно болела, и в какой-то момент он подумал, что его ранили. «Впрочем, — подумал Адриан, скрипя зубами от боли, — сейчас это, наверное, уже не важно».

Майкл стоял за спиной Линды, стрелявшей в дверной проем из автомата, и, держа у нее над плечом камеру, снимал все, что происходило в подвале. При этом он не забывал о том, чтобы в объектив ни в коем случае не должно попасть лицо Линды или ее силуэт, по которому ее могли бы опознать. Оглушенные выстрелами, Майкл с Линдой переглянулись и, переступив через порог, стали всматриваться в темноту подвала. Майкл понимал, что нужно соблюдать осторожность: скорее всего, убить старика и девочку им не удалось. Ранить — другое дело. Вполне вероятно, что либо Номер Четыре, либо ее нежданный помощник, либо оба они уже истекали кровью там, внизу. Впрочем, с уверенностью можно было утверждать лишь одно: эти двое сейчас наверняка страшно напуганы. И все же не следовало забывать, что у старика в руке явно был пистолет, да и Номер Четыре вполне могла прихватить с собой оружие, которое ей выдали, чтобы она застрелилась.

Майкл постарался успокоиться и все внимательно продумать. Мешал ему выплеснувшийся в кровь адреналин, от которого даже слегка дрожала рука, по-прежнему державшая камеру и прижимавшая к глазу видеоискатель.

— Слушай, тот револьвер, который ты дала Номеру Четыре… — начал Майкл, обращаясь к Линде. При этом он старался говорить как можно тише, рассчитывая на то, что звук его голоса не попадет в микрофон, встроенный в камеру. Впрочем, в любом случае нельзя было исключать того, что отдельные слова все же будут переданы в Интернет. — Сколько там было патронов?

— Один. Ровно столько, сколько ей было нужно, — успокоила его Линда.

Она уперла приклад автомата в бедро, чтобы передохнуть, но при этом не убрала палец со спускового крючка. Оба понимали, что стоило Линде сделать шаг-другой вперед и вниз — и следующая очередь прошьет весь подвал насквозь, наверняка накрыв обоих беглецов. Другое дело, что с этого угла Майклу было бы очень тяжело вести съемку из-за плеча подруги.

Они сейчас походили на постановщиков кинотрюков, готовящих съемки кульминационной сцены какого-нибудь боевика — с погоней на машинах, взрывами и разлетающимися во все стороны человеческими телами. Каждый пытался придумать, как быть дальше: как наиболее эффектно снять расстрел старика и девчонки, не подвергая себя при этом излишней опасности.

— Надо бы как-то выкурить их оттуда… — начала говорить Линда, но Майкл жестом прервал ее и, выждав еще пару секунд, спросил:

— Слушай, а что это за шум?

Полуоглохшие от близких выстрелов, они не сразу расслышали доносившиеся из темного подвала звуки.

На то, чтобы понять, что происходит внизу, им потребовалось несколько секунд. Майкл первым понял, в чем дело: по бетонному полу кто-то тащил из одного угла подвала в другой не то доски, не то старую сломанную мебель. Первым делом Майкл предположил, что старик и девчонка строят баррикаду и собираются дать им бой, встретив наступающих огнем из-за укрытия.

Он припомнил планировку подвала и попытался представить себе, где могли бы устроить себе логово две загнанные крысы. Вроде бы ничего более подходящего, чем дверной проем камеры Номера Четыре, там не было. И вдруг Майкла словно молнией ударило: мысленно обегая взглядом подвал, он вспомнил про маленькое окошко в дальней стене. Учитывая, что главный выход был блокирован, окно оставалось единственным выходом из подвала наружу и единственной надеждой на спасение для запертых здесь старика и Номера Четыре. Другое дело, если там, у окна, они с Линдой окажутся первыми — вместе со всем своим оружием и с видеокамерой.

Майкл прикоснулся к плечу Линды и, когда та оглянулась, поднес палец к губам. Жестами и выразительными взглядами он дал ей знак выпустить в темноту еще одну очередь, а затем следовать за ним. Линда не стала выяснять, что он задумал, и выполнила просьбу. Очередь из «Калашникова» прошила подвал, подняв очередное облако пыли и швырнув в воздух очередную порцию цементных осколков.

Патроны в автомате закончились. Линда отстегнула пустой магазин, отбросила его в сторону, выхватила из кармана запасной и сноровистым движением пристегнула его к автомату. Передернув затвор так, чтобы иметь возможность открыть огонь в любую секунду, она пошла вслед за Майклом.

На то, чтобы мысленно реконструировать события, происходящие на ферме, Терри Коллинз потребовалось несколько секунд. С места возле машины Адриана Томаса, где они с Марком Вольфом стояли, доносившаяся до них стрельба казалась беспорядочной и к тому же не имеющей прямого отношения к реальности. Ощущение было такое, словно этот звук доносится из телевизора, работающего в соседней комнате за закрытой дверью. Впрочем, некоторое представление о видеоряде, передающемся на экран этого телевизора, у Терри все же было. Стрельбу из автомата, даже приглушенную стенами дома, нельзя было спутать ни с чем. В свое время Терри имела «удовольствие» вволю наслушаться подобных очередей и одиночных выстрелов. Она по нескольку часов просиживала с плачущими грудными детьми в машине на стоянке у стрелкового клуба, где ее бывший муж оттачивал навыки ведения огневого боя, расстреливая сотни патронов по мишеням, представляющим собой манекены предполагаемых террористов, расставленные в условном городке, специально сооруженном для этих целей. Именно так их семья чаще всего проводила выходные дни.

Терри резко обернулась к Вольфу и, собравшись с мыслями, скомандовала:

— Вызывайте подмогу!

Марк стал судорожно тыкать пальцем в клавиатуру сотового телефона, а Терри подбежала к багажнику машины и извлекла из него давно забытый подарок от своей старой подруги Лори — черный полицейский бронежилет. Лори подарила ей эту штуку несколько лет назад на Рождество, когда Терри была еще не инспектором, а просто патрульным полицейским. Распаковав подарок, она единственный раз померила его перед друзьями и коллегами на рождественской вечеринке, а затем убрала в мешок, положила в багажник и больше его не доставала. В тихом университетском городе особой нужды в бронежилете даже у патрульных не было, что уж там говорить об инспекторах.

— Продиктуйте им точный адрес, — крикнула она Марку через плечо. — Пусть присылают всех, кого смогут. Скажите, что стреляют из автоматического оружия. Да, и, конечно, пусть пришлют «скорую». Если почувствуете, что дежурный «тормозит», сообщите, что видели, как был ранен сотрудник полиции. Они тогда сразу засуетятся. Уж я-то знаю.

Бронежилет показался ей подозрительно легким, ненадежным и, главное, тесным. Она перехлестнула застежки-липучки крест-накрест, подровняла чуть перекосившиеся пластины и, вынув из кобуры пистолет, дослала патрон в патронник.

И Терри, и Марк вздрогнули, когда в воздухе послышался звук второй автоматной очереди. Не думая уже ни о чем, кроме того, что нужно как можно скорее оказаться там, где стреляют, Терри побежала по направлению к ферме.

Напоследок она обернулась и строго-настрого приказала Вольфу:

— Оставайтесь здесь и ни в коем случае не суйтесь следом за мной. Главное — дождитесь приезда полиции и сообщите им, где я и что мы с вами слышали.

Надетый и повисший дополнительным грузом на ее плечах, бронежилет показался инспектору Коллинз гораздо более тяжелым, чем в первый момент. Она во весь дух бежала по подъездной дороге к ферме, с каждый шагом все сильнее ощущая эту тяжесть.

Набрав нужный номер, Вольф приложил телефон к уху и проводил взглядом Терри, скрывшуюся за поворотом. Поднявший трубку диспетчер получил четко сформулированный лаконичный и вместе с тем эмоциональный вызов.

— Срочно нужна помощь, — сообщил дежурному Вольф. — Сотрудник полиции ведет перестрелку с преступниками, вооруженными автоматическим оружием. Срочно требуется подмога. Высылайте всех, кто сможет сюда добраться. Диктую адрес…

В трубке раздался щелчок, и Марк услышал голос женщины-диспетчера, у которой от его сообщения перехватило дыхание:

— Полиции штата потребуется некоторое время, чтобы добраться до места. Я думаю, как минимум пятнадцать минут.

— Нет ни у вас, ни у меня этих пятнадцати минут! — воскликнул Марк и повесил трубку.

«Похоже, она никогда в жизни не получала таких вызовов», — подумал он, представив себе женщину, работающую диспетчером в отделении полиции в тихом малонаселенном сельском округе.

Марк посмотрел Терри вслед. Она давно скрылась за поворотом дороги, и сквозь густую лесополосу разглядеть ее было невозможно. Марк не находил себе места. Ощущение было такое, словно едва зазеленевшие весной деревья и кусты проглотили инспектора Коллинз. Он не знал, что делать дальше. С одной стороны, он получил четкие указания не соваться не в свое дело, и природный инстинкт самосохранения настойчиво рекомендовал ему подчиниться приказу. В конце концов, его это действительно не касалось. Все, что он мог сделать как законопослушный гражданин, — это дождаться приезда дополнительных сил полиции и подсказать им, где следует искать инспектора Коллинз, вступившую в бой с преступниками. При всем этом в сознании Марка Вольфа словно сошлись в поединке два абсолютно разных человека. Один из них взывал к благоразумию и инстинкту самосохранения, другому же было интересно узнать, что происходит там, где идет стрельба. Этот второй Марк Вольф был готов идти на самый большой риск, лишь бы оказаться в центре событий и удовлетворить тем самым свое неуемное любопытство и, быть может, свои скрытые желания.

Все самое важное в его жизни происходило сейчас совсем рядом, рукой подать. Проблема заключалась лишь в одном: там стреляли.

В какой-то момент Вольф-любопытный одержал верх над Вольфом-осторожным, и Марк бросился догонять инспектора Коллинз. На каждом шагу он мысленно обращался сам к себе с просьбой остановиться, вернуться, спрятаться на полдороге и, уж по крайней мере, не соваться туда, в самое пекло. Вторая половина его внутреннего «я» отвечала на это уклончивым «там посмотрим» и «там видно будет», и ноги сами несли его дальше по дороге. «Главное, подобраться поближе, — рассуждал Марк, — чтобы все видеть. Но при этом очень важно соблюсти дистанцию. Близко — это не значит совсем близко».

Адриан с трудом сохранял равновесие, забравшись на вершину груды старого барахла, сваленного ими с Дженнифер под окном. Доски и ящики ходили под ним ходуном. В любой момент это шаткое сооружение могло рухнуть. Адриан сунул пистолет в карман в надежде на то, что тот не выпадет при первом же его движении, и, соединив замком руки, сделал таким образом ступеньку, куда Дженнифер могла поставить ногу. Поняв, чего от нее хотят, девушка наступила пяткой на руки Адриана и, опираясь одной рукой на его плечо, выпрямила ногу. При этом она чуть было не потеряла равновесие, потому что не смогла ухватиться второй рукой за стену: Дженнифер по-прежнему держала медвежонка и ни за что не хотела его выпускать. Адриан понимал, что времени на вторую попытку у них, скорее всего, не будет, и, не обращая внимания на шаткость своего положения и на то, что Дженнифер тоже с трудом сохраняет равновесие, резко разогнул согнутые в коленях ноги и одновременно рванул вверх обе руки. Дженнифер, как ракета, взлетела к окну и схватилась одной рукой за раму. В ту же секунду она размахнулась и швырнула медвежонка в оконный проем. Адриан продолжал толкать ее снизу уже вытянутыми вверх руками, и худенькая, гибкая Дженнифер, обдирая бока о старую раму и бетонную стену, довольно ловко и проворно вылезла в окно.

Адриан вздохнул с облегчением. Он и сам с трудом верил, что ему удалось это сделать.

Он понятия не имел, сможет ли забраться на такую высоту. Допрыгнуть до рамы и тем более подтянуться на руках без опоры для ног он, скорее всего, не сумел бы. С высоты возведенной им пирамиды он осмотрел подвал, пытаясь прикинуть, что еще можно положить поверх груды старых досок и ящиков. Судя по всему, они с Дженнифер использовали весь подручный материал и больше в его распоряжении ничего не было.

Воодушевление, окрылявшее его в последние минуты, схлынуло, уступив место сначала отчаянию, а затем вновь надежде.

«Она сможет убежать. Это главное. Мне, конечно, отсюда не выбраться, но это не так важно. Нет, я бы, конечно, еще помог этой девочке, но так высоко мне не забраться… Ничего не поделаешь. Значит, умру здесь…»

В следующую секунду, разорвав цепочку этих мрачных мыслей, до слуха профессора донесся голос Дженнифер:

— Эй, профессор, вы где? Давайте быстрее!

Дженнифер, которая, как казалось Адриану, бесследно исчезла в оконном проеме, вновь замаячила на фоне светлого квадрата, наполовину свесившись в подвал. При этом она тянула к профессору свою тонкую, хрупкую руку.

Адриан Томас был практически уверен, что у этой истощенной и ослабленной девочки, почти ребенка, не хватит сил на то, чтобы помочь ему выбраться через окно.

«Попытайся, Адри, черт тебя побери! Попытайся!» — Брайан кричал во весь голос прямо ему в уши.

Адриан посмотрел вверх. На этот раз ему протянула руку из окна не девочка-подросток, а Касси. «Давай, Адри, давай», — умоляла она его.

Больше Адриан не сомневался. Он схватил протянутую ему руку, впился ногтями другой руки в цементную стену и изо всех сил оттолкнулся от шаткого помоста и здоровой, и сломанной ногами. От этого толчка груда досок под ним зашаталась и рухнула. Адриану показалось, что он на какое-то мгновение повис в воздухе. В следующую секунду он ударился лицом о цементную поверхность и подумал было, что это пол. Лишь мгновение спустя он осознал, что, успев прыгнуть вверх до того, как опора ушла из-под ног, он приложился щекой о стену под окном. Более того, в тот же момент Адриан почувствовал под пальцами левой руки шершавую деревянную раму. Он впился в старые рейки сломанными ногтями и ободранными в кровь пальцами. Обеими ногами он при этом отчаянно пытался зацепиться за стену, найти на ней хоть малейшую неровность, на которую можно было опереться хотя бы на долю секунды. Он был почти уверен, что подтянуться и выбраться в окно ему не удастся: не тот возраст, не те силы, не то физическое и психологическое состояние. Тем не менее он сумел это сделать, частично благодаря помощи Дженнифер, протянувшей ему руку, частично благодаря тому, что ему удалось собрать в кулак все последние силы, и в немалой степени благодаря помощи всех милых его сердцу образов из прошлого.

«Это как обрести крылья», — подумал Адриан. Неожиданно в глаза ему ударил солнечный свет. Он уже почти выбрался через оконный проем, а Дженнифер все не отпускала его руку и продолжала тянуть его вверх и прочь от стены дома.

Изможденный старик и едва живая обнаженная девушка на мгновение прислонились к стене дома и замерли, судорожно вдыхая свежий весенний воздух. Дженнифер этот воздушный нектар пьянил, как шампанское. Прикосновение солнечных лучей к лицу она воспринимала как нежную ласку. «Еще один вдох, и можно умирать, — подумала она. — Но сначала еще раз вдохнуть этот восхитительный воздух».

Адриан с трудом собирался с мыслями. «Что делать дальше?» — подумал он. Осмотревшись, профессор понял, что отступать придется тем же путем, которым он добрался до дома. За амбаром лесополоса ближе всего подходила к ферме, и если им с Дженнифер удастся добраться до зарослей, то они смогут там спрятаться от преследователей. Он схватил девушку за руку и показал ей, в какую сторону нужно бежать. Оставалось только собраться с силами и сделать первый шаг…

В этот момент автоматная очередь, выпущенная из АК-47, вновь взорвала весеннюю тишину. Пули вонзались в землю у их ног, поднимая фонтаны грязи и пыли, и втыкались в стену рядом с их головами, обдавая беглецов градом щепок и лохмотьев старой краски. Ощущение было такое, словно их обоих зажало между молотом и наковальней. Дженнифер закричала и закрыла лицо руками. Охватившее ее отчаяние передалось и Адриану. И все же даже в этой чудовищной мясорубке он не мог не удивиться тому, что невидимый стрелок не показывается им на глаза и не ведет огонь прицельно. Стоило сделать несколько шагов им навстречу, аккуратно прицелиться — и дожидаться смерти им с Дженнифер долго бы не пришлось.

Линда и Майкл разделились. Линда зашла беглецам в тыл и открыла огонь, прячась за углом дома, стараясь сильно не высовываться, во-первых, чтобы не попасть в объектив, а во-вторых, опасаясь получить шальную пулю из пистолета незнакомого ей старика или из револьвера Дженнифер. Не имея возможности хорошо прицелиться, она продолжала стрелять, рассчитывая на то, что плотность огня, по теории вероятности, сделает свое дело.

Майкл обежал дом с другой стороны и спрятался за пикапом. Машина давала ему укрытие, из-за которого он мог вести съемку. Для того чтобы обеспечить нормальное качество изображения, ему пришлось положить дробовик на землю. Пристроив ноутбук на подножке пикапа, он приготовился вступить в бой, не поддерживая напарницу огнем, а снимая на видео ее «подвиги».

Все это время в голове Майкла крутилась одна и та же мысль: «Вот это кино, вот это шоу!»

Дженнифер замолчала и, прижавшись к Адриану, уткнулась лицом в его куртку. Старый профессор одной рукой обнял девушку, а другой прикрыл лицо, словно пытаясь защититься от града ложившихся все ближе пуль. Бежать было некуда, и он приготовился к смерти. Адриан Томас был уверен, что его жизнь кончена и что он умрет буквально через несколько секунд.

«Адри, Адри, ты меня слышишь? Давай действуй! Ничего не кончено. Мы с тобой еще повоюем».

Повернув голову в сторону и убрав руку от лица, Адриан увидел стоявшего рядом с ним брата. Это был Брайан времен вьетнамской войны. Молодой офицер, лишь немногим старше, чем прижимавшаяся к Адриану Дженнифер. Полевая форма Брайана насквозь промокла в какой-то болотной жиже, а свою каску с натянутой на нее маскировочной сеткой он надвинул почти на глаза. Потный и грязный, Брайан опустился на одно колено, чтобы вставить в свою М-16 новый магазин и открыть огонь. Его взгляд выражал решимость. Судя по выражению его лица, сдаваться Брайан не собирался. Более того, Адриан с удивлением отметил, что брату, похоже, вообще не было страшно под этим ураганным огнем.

«Адри, давай делай, как я. Открывай ответный огонь. Слышишь меня, черт возьми? Стреляй же, стреляй!»

Брайан перевел предохранитель винтовки на автоматическую стрельбу и выпустил длинную очередь в направлении угла дома, из-за которого по ним вели автоматный огонь. Адриан увидел, как от крайних досок обшивки полетели отбитые пулями щепки. Одна из пуль угодила в крайнее окно, которое тотчас же разлетелось на множество сверкающих на солнце мелких осколков. Профессор никак не мог понять, что происходит и почему невидимый противник больше не высовывается из-за угла здания. Он перевел взгляд на свои руки и увидел, что сжимает в кулаке рукоять дымящегося пистолета. Более того, подсознательно подражая Брайану, он, оказывается, встал на одно колено и открыл огонь из этого устойчивого, удобного для стрельбы положения. Пули, попавшие в угол дома, оказывается, были выпущены из его пистолета.

Линда отшатнулась, спряталась за угол дома и теперь судорожно хватала ртом воздух. Одна из пуль, выпущенная Адрианом, попала в доску обшивки прямо над ее головой. Отлетевшие щепки расцарапали ей лицо. Прижимаясь спиной к стене, Линда провела рукой по щеке и увидела на ладони кровь. Такого поворота событий она не ожидала и теперь не на шутку разозлилась на этого старика с пистолетом, появившегося в их доме неизвестно откуда.

«Отлично, ты молодец, — закричал Брайан, подбадривая брата. — Теперь, Адри, главное, не дать им зайти с флангов. Веди отвлекающий огонь и не давай им высунуться. И еще, береги патроны».

Адриан раз за разом нажимал на курок. Паузы между его выстрелами становились все длиннее. У него под ногами валялась уже целая пригоршня стреляных гильз. Вдруг где-то совсем рядом послышался голос Томми: «Отец, пора. У девчонки есть шанс». Кивнув в ответ, Адриан сделал еще один выстрел и скомандовал Дженнифер:

— Давай, девочка, беги. Беги что есть силы. Главное — не останавливайся.

Что еще говорил Адриан, Дженнифер толком не расслышала. Но понять самое главное ей все же удалось: нужно бежать как можно быстрее. Добежать до амбара, спрятаться за ним, а потом постараться добраться до леса. Там можно затаиться и спрятаться.

Нужно было бежать так, чтобы обогнать собственную смерть.

Когда начался обстрел, Дженнифер села у основания стены, сжавшись в комочек. Теперь же, выслушав указания Адриана, она встала и во весь дух побежала через двор к амбару. Прятаться, пригибаться к земле или менять траекторию, виляя из стороны в сторону, она не считала нужным. Старый профессор прикрывал ее со спины. Дженнифер бежала быстро — как не бегала еще никогда в жизни. Именно так она это себе представляла, когда мечтала в подвальной камере о том, что рано или поздно спасется от своих мучителей. Рассекаемый воздух ласково обтекал и гладил ее тело, а попутный ветер ураганом наваливался ей на спину, ощутимо помогая бежать, не сбавляя темпа. Вскоре Дженнифер оказалась за спасительной стеной амбара.

Дождавшись этого мгновения, Адриан бросился бежать вслед за девушкой. Впрочем, назвать бегом его способ передвижения можно было лишь с большой натяжкой. Он сильно хромал и стонал при каждом шаге, когда наступал на сломанную ногу. Ощущение было такое, что он вот-вот упадет и сможет передвигаться дальше лишь ползком. При этом он то и дело оборачивался и стрелял в сторону угла дома, втайне надеясь, что одна из этих пущенных практически наугад пуль все же достигнет цели.

Он успел добежать лишь до середины двора. Выстрелив в очередной раз по углу дома, он развернулся, и вдруг мощнейший удар, сравнимый по силе с ударом молнии, свалил его с ног. Страшная боль пронзила все его тело. Адриан упал лицом на землю, не успев ни сгруппироваться, ни подставить руки, чтобы смягчить падение. Он больно ударился носом, скулой и лбом и набрал полный рот песка и грязи. Но это было далеко не самым страшным: чудовищная боль прошлась по всему его телу, от ног через пах и живот в грудную клетку. Сердце старого человека словно оборвалось в груди и было готово остановиться. Произнести про себя страшные слова «меня подстрелили» или «я убит» он не мог или не хотел, хотя и прекрасно понимал, что именно это с ним произошло.

Перед глазами у него поплыли разноцветные круги, зрение затуманилось, а затем стало темно, как ночью. Адриан надеялся лишь на то, что Дженнифер все же преодолела второй опасный участок и таким образом сделала очередной шаг к свободе. Он верил: Касси, Брайан и Томми не оставят ее без поддержки и выведут в безопасное место. Сам он уже ничем не мог ей помочь.

Адриан Томас закрыл глаза и вдруг услышал неприятный, лязгающий звук. Он не знал, что именно с таким звуком перезаряжается помповое ружье, когда пустая гильза выбрасывается на землю, а ее место в стволе занимает новый патрон. Впрочем, эти технические детали ему сейчас были не важны. Он даже не понял, а скорее почувствовал, что с этим ледяным лязгом к нему приближается смерть.

Как только Адриан, хромая и подволакивая ногу, бросился бежать через двор, Майкл поставил свою «Sony» на капот пикапа и взялся за настоящее оружие. При этом камеру он установил так, чтобы в поле зрения объектива попадала бо́льшая часть двора, где разворачивались основные события. Съемка велась в автоматическом режиме, и при этом Майкл настроил камеру таким образом, чтобы она давала максимально широкую панораму окружающего пространства. При всем этом он понимал, что, шагнув вперед и начав активно участвовать в разворачивающихся событиях, он попадет в объектив. Оставалось лишь надеяться, что по этим кадрам, снятым со спины, опознать его будет невозможно. «Пусть зрители любуются на мою спину и затылок, — подумал он. — Главное, не поворачиваться к камере лицом и даже в профиль».

Из своего помпового ружья он сделал лишь один выстрел. Двенадцатый калибр. Картечь.

Заряд стальных шариков нагнал Адриана сзади, ударив ему в спину на уровне поясницы. Этот удар подбросил старика в воздух и швырнул его лицом в землю. Примерно так же падают на поле футболисты, против которых недобросовестные защитники проводят запрещенные правилами силовые приемы. Вот только здесь ставкой была не травма и красная карточка до конца матча, а жизнь Адриана Томаса.

Майкл передернул цевье дробовика и загнал в ствол новый патрон. Затем он взял ружье на изготовку и тщательно прицелился в человека, лежавшего перед ним посреди двора и едва заметно шевелившего руками и ногами.

«Пора кончать эту комедию», — подумал Майкл.

Он не смотрел по сторонам и не заметил, как к нему с фланга вплотную подошел еще один незваный гость, незапланированный участник шоу. Когда до слуха Майкла донесся резкий и властный окрик, он от неожиданности даже вздрогнул.

— Полиция! Ни с места! Брось оружие! — скомандовал женский голос.

Майкл не верил своим ушам. От изумления он замер на месте, пытаясь понять, как следует вести себя дальше.

— Я сказала — бросай оружие!

Это был второй неожиданный поворот сюжета, не предусмотренный сценарием. В голове Майкла кружилось множество мыслей: «Где Линда? Откуда здесь полиция? Действительно ли это полицейские? Разобралась ли Линда с Номером Четыре? И вообще, что, черт возьми, происходит?» Впрочем, весь этот шквал вопросов лишь срикошетил от стены упрямого нежелания Майкла подчиняться кому бы то ни было и прерывать начатое дело. Вместо того чтобы благоразумно выполнить распоряжения невидимого полицейского, он резко развернулся и нацелил оружие в ту сторону, откуда доносился голос незнакомой женщины, осмелившейся — подумать только! — командовать им и требовать, чтобы он сложил оружие в самый разгар боя. У Майкла и в мыслях не было поговорить с незнакомкой, выяснить, кто она такая и что ей от него нужно. Он обернулся на голос с единственной целью застрелить ее, кем бы она ни была, и вернуться к куда более срочному и важному для него делу — участию в съемках финальной сцены четвертой серии.

Его планам не суждено было сбыться.

Терри Коллинз изготовилась к стрельбе, поставив локти на борт пикапа и обхватив рукоять пистолета обеими руками. Времени для того, чтобы хорошо прицелиться, у нее было достаточно. Майкл полагал, что обернулся резко и неожиданно для окликнувшей его женщины. Терри же видела эту картину совсем иначе: с ее точки зрения, человек с помповым ружьем двигался плавно и неторопливо, как в замедленной съемке. Она без труда удерживала мушку пистолета на той точке, где только что виднелась спина незнакомца, а теперь маячила его грудь.

Она не понимала только одного: почему он не бросил ружье, почему не выполнил команду, отданную полицейским. В подобной ситуации это был его единственный шанс остаться в живых. Майкл этим шансом не воспользовался.

Терри выстрелила пять раз подряд. Так ее учили инструкторы по огневой подготовке. «Когда на тебя направлено оружие, бить нужно наверняка. Стреляй, пока не убедишься, что цель действительно поражена».

Полицейский пистолет, словно соскучившись по настоящему делу, выполнил свою работу на «отлично». За все годы службы в муниципальной полиции Терри ни разу не доставала его из кобуры, за исключением тех дней, когда по регламенту их подразделение отправлялось в тир практиковаться в стрельбе. И вот сейчас, когда ей впервые пришлось применить служебное оружие в реальном деле, она была готова сделать все так, как их учили, и сделать это как можно лучше. Одно из основных правил огневого боя крепко засело у нее в голове: действуй наверняка, второго шанса не будет. Все получилось словно само собой, даже пистолет сработал в ее руках как одушевленное, наделенное разумом существо: он словно сам навелся на цель, сам привел в действие спусковой механизм и сам удерживал себя на месте после каждого выстрела, превозмогая отдачу и возвращаясь всякий раз в исходное положение с четко наведенным на цель стволом. Терри едва отдавала себе отчет в том, как она все это проделывает, и лишь машинально раз за разом нажимала на курок.

Свинцовые пули в стальной оболочке одна за другой вонзились в Майкла. Выпущенные с близкого расстояния и не успевшие растерять энергию на долгий полет, они подбросили жертву в воздух и отшвырнули на несколько шагов. Майкл умер еще до того, как его бездыханное тело рухнуло на землю. В бездонное весеннее небо он взглянул уже мертвыми глазами.

Терри Коллинз перевела дыхание и вышла из-за пикапа. Применять оружие на поражение ей пришлось впервые. От осознания сделанного ее мутило, голова шла кругом, но при этом все ее чувства были обострены до предела.

Она медленно подошла к лежавшему на земле телу убитого ею человека. На груди Майкла расплылось большое кровавое пятно.

Терри Коллинз как завороженная смотрела на лежащий на земле труп и, наверное, простояла бы так еще долго, если бы раздавшийся неподалеку отчаянный крик не вывел ее из состояния оцепенения.

Линда видела, как убивают ее любимого мужчину, словно в прямом эфире. На происходящее она смотрела с противоположной стороны двора, с того места, откуда стреляла по беглецам из автомата. Все еще не веря в то, что произошло, она увидела, как женщина в бронежилете вышла из-за машины и подошла к лежащему на земле, залитому кровью Майклу.

У Линды было такое ощущение, словно ей вспороли грудь и без всякого наркоза вырвали половину сердца. Она бросилась бежать к упавшему Майклу, крича на ходу во весь голос и нажимая на курок своего «Калашникова» до тех пор, пока в нем не кончились патроны.

Град тяжелых автоматных пуль обрушился на Терри. Бронежилет смягчил последствия первых попаданий, но эти мощные удары закрутили инспектора Коллинз, как детский волчок. Она еще успела увидеть и почувствовать, как ее пистолет вылетел из ослабевшей ладони, когда одна из пуль перебила ей предплечье, а следующее попадание оказалось смертельным: автоматная пуля ударила ей в шею прямо над верхней кромкой бронежилета. Горло Терри Коллинз оказалось вспорото словно одним резким ударом остро отточенного ножа.

Она упала на спину, и в ее глазах отразилось небо.

Терри чувствовала, как кровь, пульсируя, вырывается из раны на шее. Каждый следующий вдох давался ей все труднее. Она знала, что в эти мгновения человеку свойственно вспоминать детей, дом и вообще все, к чему он был привязан в этой жизни. Но страшная боль и наваливающееся удушье не давали ей сосредоточиться на милых воспоминаниях. Ее сердце остановилось еще до того, как она успела подумать: «Я не хочу умирать».

Линда бежала к Майклу. Отбросив автомат, в котором не осталось патронов, она выхватила пистолет, который Майкл так заботливо засунул ей за ремень джинсов. Ей хотелось стрелять и стрелять. Почему-то ей казалось, что если она снова убьет эту женщину, а потом повторит эту казнь еще много раз, то время пойдет вспять и самую страшную беду в ее жизни еще можно будет предотвратить.

Подбежав к Майклу, она бросилась на землю рядом с ним и обняла его, а затем подняла за плечи и положила его голову себе на колени. Она погладила его по голове, убрала волосы с лица и попыталась стереть кровь с его губ. Все эти действия Линда проделала машинально, словно какой-то тайный ритуал, целью которого было оживить возлюбленного. Поняв, что ничего исправить уже нельзя, она подняла глаза к небу и завыла, как раненый зверь.

Затем боль в ее сердце сменилась вспышкой ярости. Линда прищурилась и взглядом жестокой хищницы осмотрела пространство вокруг себя. Поняв, что еще можно сделать, она вскочила на ноги и схватила пистолет. Старик, подстреленный Майклом, лежал посреди двора, буквально в нескольких шагах от нее. Линда по-прежнему не знала, кто он такой и как ему удалось вычислить их местоположение, но в одном она была уверена на все сто процентов: именно он виноват во всем, что случилось. Жив он был или нет, Линда тоже не знала, но была абсолютно убеждена, что этот человек не заслуживает того, чтобы остаться в живых. Более того, она знала, что и Номер Четыре за это время не могла далеко уйти и наверняка спряталась где-то поблизости. «Убей их. Убей обоих. А потом ты сможешь застрелиться с чувством выполненного долга. Ты отомстишь за Майкла, и ваши души навеки воссоединятся там, на том свете», — пронеслось в ее голове.

Линда подняла пистолет на вытянутой руке и навела его на лежавшего перед ней старика.

Адриан видел все, что делает Линда, видел, но помешать ей не мог. Если бы он был в состоянии сдвинуться с места, отползти куда-нибудь, поднять с земли свой пистолет и выстрелить, он так бы и поступил. Но рана, полученная в результате попадания заряда картечи в спину и позвоночник, парализовала его. Теперь он мог только ждать. Он даже подумал, что, наверное, это неплохо — погибнуть вот так, в бою, зная, что та секунда, которую твой убийца потратит на выстрел в тебя, может стать решающей форой, которая позволит сохранить жизнь той, ради кого ты пришел сюда. В конце концов, так недавно, поняв, что тебя ждет, ты и сам собирался застрелиться. Вот и пришло твое время. Твоя смерть была отсрочена судьбой в тот момент, когда ты увидел, как девочку-подростка, фактически твою соседку, похищают прямо у тебя на глазах. Ты понял, что это неправильно, нечестно, что так быть не должно. И ты сделал все, что мог, и все, о чем просили, нет, что требовали от тебя покойная жена, самоубийца-брат и погибший сын. Все эти события просто растянули твою смерть во времени. Ты действительно сделал даже больше, чем предполагал. Как знать, если Дженнифер повезет, она сможет спрятаться, убежать, добраться до безопасного места, обратиться к людям за помощью и в итоге вернуться домой. Если это так, если она действительно останется в живых, то все, что произошло, было не зря.

Адриан закрыл глаза.

Он отчетливо услышал звук выстрела. Прошли тысячные, затем сотые доли секунды, затем секунда-другая, а смерть все не наступала.

Он по-прежнему ощущал влажную землю под щекой. Он чувствовал, как бьется его сердце, как боль все сильнее терзает его тело. Он даже чувствовал, как проклятая болезнь, словно воспользовавшись тем, что случилось, и тем, что ему было не до того, чтобы сопротивляться ей, перешла в решительное и уже необратимое наступление. Как это происходило, он и сам не понимал, но почему-то угасание собственного разума и стирание былых воспоминаний из памяти Адриан Томас ощущал отчетливо. Ему очень хотелось еще раз услышать голос жены, сына, брата… Он хотел вспомнить какое-нибудь стихотворение, которое облегчило бы ему переход в безумие, беспамятство и в иной мир. Увы, любимые стихи не приходили ему на память, а любимые голоса по-прежнему хранили молчание. Парализованный Адриан лежал на земле и беспомощно наблюдал за тем, как остатки его разума погружаются в темную пучину забвения. Но при всем этом смерть почему-то медлила и отказывалась принимать его в свои объятия.

Веки Адриана Томаса дрогнули, и каким-то неимоверным усилием ему удалось открыть глаза.

То, что он увидел, показалось ему гораздо больше похожим на безумную галлюцинацию, чем регулярно являвшиеся ему призраки мертвых родственников.

Линда лежала на земле, лицом вниз. То есть нет, не лицом, а тем, что осталось от ее головы после прямого попадания пистолетной пули с близкого расстояния. Осколки черепа и остатки мозга кровавым цветком расцвели на стебле ее тонкой шеи.

За обезображенным трупом женщины стоял Марк Вольф.

В руках он сжимал пистолет инспектора Коллинз.

Адриану очень хотелось засмеяться, но парализованное тело и мышцы лица отказывались подчиняться ему. «Жаль, — подумал он, — было бы неплохо умереть с улыбкой. Такая смерть была бы, наверное, более осмысленной, чем переход в иной мир в слезах и с лицом, перекошенным от боли».

Он вновь закрыл глаза и стал ждать.

Сексуальный маньяк стоял посреди двора, ставшего подмостками для самой кровавой сцены в этой драме, и раз за разом негромко повторял: «Господи… господи… да что же это такое, господи!» Само собой, эти слова не имели ничего общего с религиозными воззрениями Марка Вольфа, а были просто подсознательно выбранными формулами, выражавшими пережитое им потрясение. Он растерянно вновь поднял руку, сжимавшую пистолет инспектора Коллинз, поводил оружием из стороны в сторону и, поняв, что больше стрелять ему ни в кого не придется, с облегчением опустил оружие. Его наметанный глаз успел заметить ноутбук на подножке пикапа и камеру на капоте, добросовестно фиксировавшую на видео все происходящее перед нею.

Эхо выстрелов затихло вдали. Воцарилась полная тишина.

— Господи! — в очередной раз повторил Марк Вольф.

Он посмотрел на инспектора Коллинз и сокрушенно покачал головой. Затем он медленно подошел к лежавшему на земле Адриану Томасу. К изумлению Вольфа, профессор подавал признаки жизни. Рана, полученная им, была, несомненно, очень тяжелой, и Марк Вольф удивился тому, что Адриан, получив заряд картечи в спину, еще не умер. Впрочем, судя по состоянию раненого, жить ему оставалось недолго. Марк опустился перед стариком на колени и стал успокаивать и ободрять его:

— Ну, профессор, вы даете! Не ожидал я от вас ни такой прыти, ни такой живучести. Вы просто молодец. Так держать.

Где-то вдали послышались звуки полицейской сирены.

— А вот и подмога, — сообщил Вольф раненому профессору. — Вы, главное, не сдавайтесь. Надо держаться. Полиция и «скорая» вот-вот приедут.

Вольф хотел было добавить что-то вроде: «Вы теперь должны мне гораздо больше, чем жалкие двадцать штук», но почему-то сдержался и промолчал.

Вдруг в его голове родилась совершенно новая мысль: взглянув на случившееся с другой стороны и прикинув, как могут истолковать его поведение посторонние люди, Вольф пришел к весьма приятному для себя выводу: «Да ведь я, мать вашу, настоящий герой. Не каждый на такое способен. Я застрелил человека, который убил полицейского. Теперь эти ребята не будут меня дергать просто так, ради своего удовольствия. Наконец-то менты от меня отстанут. Я буду свободен».

Полицейские сирены звучали уже совсем рядом. Вольф отвел взгляд от раненого профессора, чтобы посмотреть, не видны ли патрульные машины на подъездной дороге, и вдруг обомлел от неожиданности: то, что он увидел, поразило его до глубины души.

Из-за покосившегося амбара вышла и направилась в его сторону совершенно голая девушка. Она даже не пыталась прикрыть свою наготу и лишь прижимала к груди потрепанного плюшевого медвежонка.

Вольф встал с колен и отошел на пару шагов в сторону от лежащего на земле профессора. Девушка наклонилась над стариком, а затем встала перед ним на колени. В этот момент на площадку перед фермерским домом с воем сирены влетела первая полицейская машина.

После секундного замешательства Марк Вольф решительно снял с себя куртку и набросил ее на плечи девушки. Во-первых, ему искренне хотелось прикрыть ее наготу, а во-вторых, он не мог побороть в себе искушения хотя бы на миг и вскользь не коснуться этой тонкой, бледной, словно фарфоровой, кожи. Его палец едва скользнул по плечу Дженнифер, и по всему телу Марка пробежал хорошо знакомый ему электрический разряд, доставлявший ему неимоверное удовольствие.

За его спиной с визгом шин тормозили патрульные автомобили, хлопали дверцы машин, полицейские выкрикивали какие-то команды, передергивали затворы оружия и занимали позиции для стрельбы. У Вольфа хватило здравого смысла на то, чтобы отбросить в сторону пистолет инспектора Коллинз и поднять руки. Любое другое поведение могло бы сейчас обойтись ему очень дорого. А любое лишнее движение могло стать непоправимой ошибкой.

Дженнифер же, казалось, не видела и не слышала ничего вокруг себя. Все ее внимание было сосредоточено на хриплом, прерывистом дыхании старого профессора. Она взяла его за руку, крепко сжала его ладонь. Девушка словно хотела передать раненому часть той жизненной энергии, которая еще сохранилась в ее душе и теле.

В какой-то мере ей это удалось. Физически Адриан почувствовал себя лучше. Боль куда-то ушла. Он посмотрел на Дженнифер как человек, который только что очнулся после долгого крепкого сна. На его губах заиграла улыбка, и он тихо, одними губами, прошептал:

— Привет. А ты кто?

Эпилог

День последнего стихотворения

Профессор Роджер Парсонс внимательно прочитал сданную ему курсовую работу. Затем он перечитал ее еще раз и в конце концов занес красную ручку над последней страницей. Еще мгновение, и курсовик украсился эффектной надписью: «Мисс Риггинс, работа великолепная». Затем профессор откинулся на спинку стула, посмотрел на висевшую напротив него убранную в рамку под стекло афишу фильма «Молчание ягнят» с дарственной надписью. «Что же еще написать этой студентке?» — подумал профессор. Свой курс «Введение в аномальную психологию» он читал первокурсникам психологического факультета уже более двадцати лет, и за все это время ему не доводилось читать более зрелой и добросовестной курсовой. Тема первой самостоятельной научной работы Дженнифер Риггинс звучала так: «Модели саморазрушающего поведения у подростков». Мисс Риггинс успешно проанализировала несколько типов антисоциального поведения, типичного для тинейджеров, и провела классификацию подобных явлений, распределив их по соответствующим психологическим матрицам, проявив при этом не только отличное знание материала, но и способность его анализировать и делать весьма глубокие выводы и далеко идущие обобщения. Получить такую толковую и грамотно оформленную работу от студентки-первокурсницы было вдвойне приятно и удивительно. Профессор Парсонс предположил, что эта девушка, обычно садившаяся на его лекциях на первую парту и неизменно задававшая после пары самые умные и глубокие вопросы, но всей видимости, перечитала все статьи, указанные им в списке обязательной и дополнительной литературы, а кроме того, явно перелопатила большое количество других научных работ, требовать знакомства с которыми от первокурсников считал преждевременным даже он, один из самых строгих и требовательных преподавателей университета.

Вновь склонившись над последней страницей так порадовавшей его курсовой работы, он написал:

«Пожалуйста, свяжитесь со мной при первой возможности, чтобы мы могли встретиться и обсудить особую программу углубленного изучения психологии. Дополнительно сообщаю, возможно, заинтересующую вас информацию: при наличии желания с вашей стороны я могу организовать для вас клиническую практику во время летних каникул. Обычно мы направляем в лечебные учреждения студентов старших курсов и аспирантов, но полагаю, что для вас можно будет сделать исключение».

После этого он уверенной рукой вывел на странице итоговую оценку: 5+.

Профессор Парсонс не зря заслужил репутацию самого требовательного и скупого на высокие оценки преподавателя. За все время работы в университете он всего несколько раз поставил высший балл за студенческую работу и впервые оценил столь высоко курсовую, сданную студенткой первого года обучения. При этом никаких сомнений в справедливости этой оценки у профессора не было: работа мисс Риггинс оказалась выполнена на одном уровне с лучшими дипломами и научными статьями аспирантов, посещавших его специализированные семинары по аномальной психологии.

Профессор Парсонс переложил курсовую, выполненную мисс Риггинс, в папку работ, которые он собирался раздать студентам после следующей лекции — последней в этом семестре. Затем он с неохотой взялся за проверку сочинения очередного восемнадцатилетнего оболтуса, которое ему предстояло прочитать и оценить. Профессор недовольно поморщился, когда буквально во втором предложении открывающего работу абзаца наткнулся на пропущенную опечатку.

— Они что, не умеют пользоваться компьютерной проверкой орфографии? — недовольно пробормотал он. — Неужели нельзя просто прочитать собственную работу, перед тем как сдаешь ее преподавателю?

Сердито скрипнув ручкой, он обвел ошибочно напечатанную букву красной линией и поставил на полях работы жирную красную галочку.

Дженнифер дослушала очередную лекцию из курса по «социальным мотивам в современной поэзии» и, выйдя из университетского корпуса, быстро пошла по дорожке, ведущей через кампус. Этот четверг ничем не отличался от других в ее студенческой жизни: то же расписание занятий, та же библиотека и домашние задания после учебы, — но одно предстоявшее девушке дело выделяло его в череде подобных ему дней.

Первую остановку на намеченном заранее маршруте Дженнифер сделала в небольшом цветочном магазине в центре города. Там она купила недорогой букет, собранный из разных цветов. Она всегда любила яркие краски и покупала только самые эффектные и броские цветы — даже посреди зимы. На улице было тепло или холодно, могло светить солнце или идти дождь, но Дженнифер считала себя обязанной собрать букет, взрывающийся фейерверком ярких красок.

Милая продавщица, работающая в магазине, уже прекрасно знала вкусы Дженнифер, хотя никогда и не спрашивала девушку, почему та с завидной регулярностью покупает букет за букетом. Дженнифер предположила, что, по всей видимости, продавщица однажды случайно увидела, куда она идет с купленными цветами, и решила, что расспрашивать ее об этом было бы бестактно. При этом девушка отдавала себе отчет в том, что ведет себя не так, как большинство посетителей цветочных магазинов: обычно люди с готовностью сообщают, куда и зачем отправятся со своею покупкой. Поводом могла быть годовщина свадьбы, чей-нибудь день рождения, День матери…

Дженнифер покупала цветы по другой причине.

Она молча принимала букет из рук продавщицы и быстро шла на стоянку, где складывала цветы на заднее сиденье своей машины. После этого она ехала к зданию полицейского управления. Припарковаться где-нибудь по соседству обычно не представляло труда, но, если вдруг все вокруг оказывалось занято, дежурные офицеры приветливо кивали ей и приглашали проехать на служебную парковку за зданием управления.

В этот раз Дженнифер повезло: не потратив ни минуты, она припарковалась на освободившемся месте практически прямо перед входом в управление, красиво оформленным кирпичным подъездом со стеклянными дверями. Опустить монету в щель паркометра Дженнифер и не подумала. Взяв цветы, она вышла из машины и направилась прямо к зданию.

Здесь, на стене, рядом с главным входом, была закреплена большая бронзовая плита с позолоченной звездой, сверкавшей на солнце. Такими же золочеными буквами на плите были выгравированы следующие строки:

В память об инспекторе Терри Коллинз.

Погибла при исполнении служебных обязанностей.

Честь. Доблесть. Верность долгу.

Дженнифер положила цветы к мемориальной доске и склонила голову. В эти минуты она обычно вспоминала, как сидела перед инспектором Коллинз в кабинете и слушала, как та убеждала ее, что побег из дому — не лучшее решение жизненных проблем, что нужно просто постараться найти способ изменить что-то в своей жизни, не заставляя полицейских тратить время на долгие поиски. С того дня, когда Терри погибла, спасая Дженнифер, прошло уже три года. А с того времени, как она дважды ловила девочку-подростка, вознамерившуюся сбежать из дому, — еще больше. Теперь Дженнифер была готова подписаться под каждым словом инспектора. Зачастую, стоя перед мемориальной плитой, она едва слышно шептала: «Инспектор, я теперь всегда веду себя так, как вы мне говорили. Как жаль, что я не послушалась вас раньше. Вы были совершенно правы во всем, от первого до последнего слова».

Многие офицеры, работавшие в здании управления, слышали, как Дженнифер негромко что-то бормочет. Кое-кому удавалось расслышать обрывки слов и фраз. Но ни один из них ни разу не перебил девушку: все сотрудники управления, не сговариваясь, решили не мучить ее лишними расспросами. Впрочем, в отличие от продавщицы в цветочном магазине, заранее готовившей по четвергам букет для постоянной покупательницы, они прекрасно знали, почему Дженнифер приходит сюда и за что благодарит погибшего инспектора.

— Итак, у нас сегодня четверг, а значит, настал день поэзии, — приветливо улыбаясь Дженнифер, проворковала дежурная медсестра.

Она сидела за стойкой, заваленной бумагами, и внимательно изучала какую-то таблицу на экране стоявшего перед нею компьютера. Дело происходило в ничем не примечательном многоэтажном блочном здании, стоявшем у одного из шоссе, ведущих в тихий университетский городок. Двери в этом здании были оборудованы пандусами для инвалидных колясок и носилок. На подходе к каждой такой двери была установлена кнопка автоматического открывания, помогавшего преодолеть преграду тем, кто не мог просто подойти и, взявшись за дверную ручку, потянуть дверь на себя или толкнуть ее.

— Так и есть, — улыбнувшись медсестре в ответ, подтвердила Дженнифер.

Женщина кивнула, а затем чуть печально покачала головой. Ощущение было такое, что в этих еженедельных визитах Дженнифер она находила не только что-то светлое, но и повод для грусти.

— Знаешь, девочка, он, наверное, действительно уже ничего не понимает и ничего толком не слышит. Но то, что он ждет, когда ты к нему заглянешь, — это точно. Я видела показания приборов, обеспечивающих его жизнедеятельность, и заглянула в архив его энцефалограмм. Уверяю тебя, по четвергам активность его мозга резко повышается. Он явно ждет, когда ты придешь.

Дженнифер немного замешкалась и, прежде чем пройти глубь здания, остановилась и посмотрела в огромное, во всю стену, окно вестибюля. Там, за стеклом, солнце играло в ветвях деревьев, которые шевелил легкий ветерок. С того места, где стояла Дженнифер, был виден указатель, установленный на подъезде к зданию, надпись на котором гласила: «Психоневрологический интернат. Центр долговременного содержания и реабилитации».

Дженнифер вновь посмотрела на медсестру, которая почему-то смутилась и демонстративно углубилась в изучение каких-то старых справок и формуляров. Девушка прекрасно понимала: все, что ей только что сказали, было неправдой. Профессор Томас давно ни на что не реагировал и не мог ни радоваться ее появлению, ни огорчаться по поводу ее отсутствия. Осознанной мозговой деятельности врачи не отмечали у него уже давно, а в последнее время он и вовсе стал сдавать: организм, не подпитываемый даже элементарными командами от головного мозга, переставал действовать синхронно и слаженно. Таким образом, в этот четверг он вовсе не был ближе к окружающим людям, чем в любой другой день. Наоборот, он уходил еще дальше от них, даже по сравнению с предыдущим днем.

— Да, вы знаете, я тоже заметила, что он реагирует на мое появление и вроде бы радуется, когда я прихожу, — сказала Дженнифер, присоединяясь к этому спектаклю.

— Кого вы собираетесь читать ему сегодня? — поинтересовалась медсестра.

— Одена и Меррилла, — ответила Дженнифер. — А еще Билли Коллинза — очень уж веселые у него стихи. Ну а если время останется, возьму что-нибудь из старых запасов. Пара стихотворений у меня всегда найдется.

Скорее всего, медсестра впервые слышала имена этих поэтов, но она поспешила одобрить выбор Дженнифер, поступая так в равной мере в соответствии с корпоративными инструкциями и в силу своей искренней симпатии к девушке. В очередной раз улыбнувшись Дженнифер, она сказала:

— Ну что ж, молодец, что пришла. Профессор сейчас на прогулке во дворе. Ты ведь знаешь дорогу?

Дженнифер кивнула. Конечно, она прекрасно знала, как пройти в любое помещение этой клиники, в котором мог находиться профессор Томас. Идя по больничным коридорам, она то и дело раскланивалась с врачами и медсестрами, которые давно привыкли, что эта девушка каждый четверг приходит к своему подопечному читать стихи. Одной своей пунктуальностью она уже заслужила право на то, чтобы во время этих визитов ее никто не беспокоил.

Инвалидное кресло, в котором сидел Адриан, стояло в тени в одном из углов внутреннего дворика больницы.

Старый профессор сидел, чуть подавшись корпусом вперед, словно стараясь рассмотреть что-то находящееся прямо у него под ногами. На самом деле Дженнифер прекрасно знала, что он давно не может ничего разглядеть и, более того, вряд ли способен отличить яркий дневной свет от полуночной тьмы. Руки старика рефлекторно дергались, а его губы время от времени изгибались в гримасе, как бывает при болезни Паркинсона. Его волосы за прошедшие годы окончательно поседели и стали совсем редкими. Не осталось в профессоре и следа от той хорошей физической формы, которой он так гордился и которая так помогла ему в последнем важном деле его жизни. Его руки стали тонкими, как щепки, похудевшие почти до дистрофии ноги то ощутимо подергивались, то едва заметно дрожали. Профессор так похудел, что узнать его с непривычки было бы довольно трудно. Его давно не брили, поэтому подбородок и щеки покрывала густая седая щетина. Глаза старика были словно подернуты туманной дымкой.

Если он и узнал Дженнифер, то это осталось его тайной. Ничто в его поведении или внешнем облике не говорило, что он замечает присутствие гостьи.

Дженнифер огляделась и, высмотрев неподалеку свободный стул, подсела к Адриану Томасу. Первым делом она сообщила ему о своих оценках:

— Профессор, у меня по всем профильным предметам за первый курс одни пятерки. И главное — по моей специальности тоже. То есть нет, что я говорю, по нашей специальности. На следующий год, обещаю вам, все будет точно так же. Я буду учиться столько, сколько потребуется. Я перечитаю все книги и в конце концов завершу те исследования и эксперименты, которые вы не успели довести до конца. Я обязательно все сделаю, клянусь вам.

Эти слова она заранее продумала и даже несколько раз прорепетировала свою короткую речь. Раньше ничего подобного она профессору не говорила. В основном она рассказывала ему о чем-то более простом и менее важном. Разумеется, она поведала ему, как закончила школу, как поступила в университет, какие курсы себе выбрала и кто из преподавателей, коллег Адриана Томаса, вел у нее занятия. Иногда она делилась с Адрианом сугубо личными новостями, например рассказывала ему о своем новом приятеле, о семейных радостях и проблемах. Так, она с радостью сообщила профессору, что ее мать устроилась на новую работу и вообще стала выглядеть заметно лучше после того, как рассталась наконец с изрядно надоевшим им обеим Скоттом Вестом.

Впрочем, бо́льшую часть времени, которое Дженнифер проводила в палате парализованного профессора, она читала ему стихи. За это время она стала неплохо разбираться в рифмах и стихотворных размерах, в поэтических жанрах и в классификации направлений и течений классической и современной поэзии. Иногда ее охватывала щемящая тоска, когда она понимала, что, скорее всего, он не слышит и не воспринимает ничего из того, что она ему говорит. Впрочем, Дженнифер брала себя в руки, гнала печаль и отчаяние прочь и продолжала делать свое дело, убеждая себя в том, что главное — это продолжать приходить сюда и читать стихи, а слышит ее старик или нет, уже не так важно.

Девушка протянула руку и положила ладонь на запястье Адриана Томаса. Рука профессора была тонкой и хрупкой, как молодая веточка, а кожа — тонкой, словно бумага.

Дженнифер уже давно навела все необходимые справки: она перелопатила кучу научно-популярной и медицинской литературы и как бы невзначай опросила практически всех врачей, работавших в реабилитационном центре и имевших отношение к лечению и поддержанию жизни профессора Томаса. Результаты исследования оказались предсказуемыми, неопровержимыми и более чем печальными. Пожилой профессор медленно и трудно умирал. Ни остановить этот процесс, ни как-либо повлиять на него было невозможно. Эта пытка его организма могла продолжаться еще довольно долгое время. Как утверждали врачи, можно было лишь надеяться на то, чтобы в результате затухания мозговых функций парализованного и пребывающего в беспамятстве старика хотя бы перестали мучить страшные боли.

Что-то подсказывало Дженнифер, что на самом деле боль никуда не делась и Адриан Томас мучился каждую секунду.

Улыбнувшись человеку, который когда-то спас ей жизнь, она ласково поинтересовалась:

— Профессор, а не почитать ли нам кое-что из Льюиса Кэрролла? По-моему, у него получались отличные стихи. Что скажете?

В уголке губ профессора выступила тонкая струйка слюны. Дженнифер достала носовой платок и аккуратно вытерла Адриану рот. При этом она внимательно вглядывалась в его невидящие глаза. Слишком близок он был к смерти, слишком тяжело давалось ему существование, которое вряд ли можно было назвать даже подобием жизни. Болезнь и тяжелые раны давно должны были убить его, но он почему-то выжил, хотя и остался инвалидом — парализованным, ничего не понимающим, не помнящим и не чувствующим. С точки зрения Дженнифер, все это было неправильно, нечестно.

Она взяла с пола рюкзак и достала из него томик стихов. При этом она внимательно оглядела пространство вокруг себя и профессора. Санитары вывезли на прогулку еще нескольких пациентов и подкатили их инвалидные кресла к клумбам, чтобы те могли полюбоваться распустившимися цветами. На террасе же никого, кроме Дженнифер и профессора, не было. В общем, лучшего времени, чтобы почитать старику стихи, было и не придумать.

Дженнифер открыла книгу на заложенной странице, но первые строчки своего любимого стихотворения она, конечно, давно знала наизусть.

«Варкалось. Хливкие шорьки пырялись по наве…»[2]

Книга, которую принесла Дженнифер, представляла собой внушительный по размерам и толщине том антологии американской и английской поэзии. Спрятать между страницами такой толстой книги маленький шприц было совсем не трудно. Этот шприц Дженнифер раздобыла благодаря ловкости рук и умению отвлечь внимание собеседника, когда явилась в университетский медпункт с жалобой на приступ бронхита, который она симулировала от начала и до конца.

В шприц была закачана смесь фентанила и кокаина. Раздобыть в университете кокаин было нетрудно: продажей наркотиков некоторые из студентов зарабатывали не только на карманные расходы, но и на саму учебу, оправдывая при этом неблаговидность способа заработка благородной целью. Гораздо сложнее было раздобыть фентанил. Этот сильнейший наркотик использовался в ходе лечения раковых заболеваний для снижения интенсивности неблагоприятных последствий и побочных эффектов химиотерапии. Дженнифер понадобилось несколько месяцев, чтобы подружиться с одной из соседок по общежитию, которая жила в комнате напротив той, что занимала Дженнифер. У матери этой девушки был рак груди. Как-то раз, когда соседка пригласила Дженнифер к себе домой в выходной день, гостье удалось украсть с полдюжины нужных таблеток из домашней аптечки хозяев. Это была заведомо летальная доза. Попав в кровь, такое количество фентанила должно было остановить сердце старика в считаные минуты. Конечно, Дженнифер очень переживала по поводу того, что ей пришлось пойти на кражу и предать таким образом доверившуюся ей подругу. С другой стороны, она прекрасно понимала, что никаким другим способом получить нужное лекарство ей не удастся.

Закатывая рукав рубашки, в которую был одет профессор, она продолжала нараспев читать любимые строчки:

— «О, бойся Бармаглота, сын! Он так свиреп и дик…»

Дженнифер в последний раз оглянулась, чтобы убедиться, что рядом никого нет и никто за нею не наблюдает.

— «Раз-два, раз-два, горит трава, взы-взы, стрижает меч…»

Делать уколы ей никогда не приходилось, но в этом случае, как казалось Дженнифер, не было никакой разницы в том, как именно ввести раствор в вену. Старый профессор даже не вздрогнул, когда игла проткнула его кожу и стенку сосуда. Дженнифер решительно ввела раствор ему в вену.

Воображение Адриана Томаса давно было погружено в беспросветную серую мглу. Лишь иногда ему казалось, что он видит какой-то неясный свет, слышит какие-то звуки и даже воспринимает отдельные слова, которые что-то значили для той части его сознания, которая была отделена от всего мира стеной болезни. Но все равно, тот механизм, который когда-то делал из него самостоятельную личность, все шарики и ролики, которые некогда безотказно крутились и превращали его в мыслящего человека, — все это сложное устройство давно обветшало, заржавело и пришло в полную негодность. От Адриана Томаса практически ничего не осталось.

И вдруг он почувствовал, как тяжелая вязкая пелена спадает с его глаз, как уходит куда-то мучительная боль и как его тело наполняется новыми силами. Адриану удалось чуть-чуть приподнять голову, и он увидел вдали склонившиеся к нему знакомые силуэты. Болезнь и возраст отступили. Адриан встал, расправил плечи и побежал. Ему было хорошо и светло. Он весело смеялся.

«О светозарный мальчик мой! Ты победил в бою!

О храброславленный герой, хвалу тебе пою!»

Дженнифер прижала пальцы к запястью профессора и внимательно следила за тем, как затухает его пульс. Лишь твердо удостоверившись в том, что ей удалось освободить его, точно так же как когда-то он освободил ее, она захлопнула книгу, открытую на странице с любимым стихотворением. Дженнифер встала со стула, наклонилась над профессором, поцеловала его в лоб и тихонько повторила:

— «О храброславленный герой, хвалу тебе пою!»

Шприц и антология поэзии были убраны обратно в рюкзак. Затем девушка подкатила кресло, в котором сидел профессор, к солнечному пятну на полу террасы и оставила его там.

Со стороны он выглядел спокойным и полностью довольным своей участью.

Возвращаясь обратно через холл приемного покоя, она подошла к столику дежурной сестры и сказала:

— Профессор Томас уснул — там, во дворике, на террасе. Я не стала его беспокоить.

«Это все, что я могла для него сделать», — подумала Дженнифер.

Примечания

1

Кастор и Поллукс — персонажи античной мифологии: братья-близнецы Диоскуры, сыновья Зевса и Леды, именами которых названы звезды в созвездии Близнецов.

2

Перевод Д. Орловской.

Content

Джон Катценбах
Что будет дальше?

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Эпилог День последнего стихотворения

Примечания