Белый Дмитрий

Басаврюк ХХ

Предисловие

Произведение, предлагается сейчас вашему вниманию, возник вследствие стечения самых неожиданных обстоятельств, первой из которых стала находка рукописи неизвестного автора из среды украинских политических эмигрантов поколения УНР. Рукопись хранилась в архиве журнала «Вольное казачество — Свободное казачество», и принадлежал к периоду 20-30-х гг Автор, работая над научным исследованием о национальной революции 1917–1921 гг, обратил сначала внимание на этот беллетристический произведение, но несколько новых документов (обстоятельств, при которых автор смог с ними познакомиться, пока не могут быть разглашены) доказали, что он столкнулся с удивительной историей, которая вряд ли может быть охарактеризована как беллетристика. Единственной заслугой автора можно считать обработку документов в направлении осовременивания их языка и объединения в определенной логической последовательности.

ЧАСТЬ I

1 (Кофейня в Подебрадах)

Случай свел меня с этим человеком теплым весенним вечером 1926 года в кафе «У старого вепря», которую выбрали своим клубом казаки и старшины нашей конной бригады. Все Подебрады были усеяны такими уютными убежищами для многочисленных украинских эмигрантов, которые за несколько лет уже достаточно хорошо освоились в неповрежденной последними мировыми метелями гостеприимной Чехословакии.

Бывшие казаки и старшины Армии УНР, несмотря на тщательное соблюдение последних достижений европейской моды, все же достаточно четко отличались от приветливых и доброжелательных чехов. Только иногда, где-то утром, идя по городу на лекции, или на работу, они мгновенно узнавали друг друга — воин непобежденного Чехословацкого корпуса и казак непобежденной армии, которая так и не смогла сохранить свое Государство. Они мгновенно встречались взглядами и расходились, но за это мгновение в их глазах проходили годы и события, непостижимых для остальных жителей этого идеального европейского академического городка…

Вечерами все они — студенты Украинского Сельскохозяйственной Академии, наемные батраки из пригородных ферм, таксисты и другие добропорядочные граждане Чехословацкой Республики — снова превращались в сотников и хорунжих, чотарей и полковников, стрельцов и казаков. Как правило, кружки классифицировались по принадлежности к конкретным военных соединений.

В третьей конной бригаде я оказался случайно. Тогда, в таком далеком 1920 году, меня отправили от нашего повстанческого отряда установить связь с какой-то частью украинской регулярной армии, вновь приближалось в Киев. Только сейчас я понимаю, как мне повезло, что первые всадники вошли в хутор, где я ночевал, имели папахах трезубцы, а не звезды. Вернуться к повстанцам я так и не смог. Тем не менее, полгода моего пребывания в этой бригаде оказали мне уверенного статуса ветерана и, соответственно, право слушать (чем я пользовался как мог) и быть услышанным (никогда не пытался воспользоваться).

Какой бы выглядела история событий, происходивших в Украине несколько лет перед тем, если бы ее написали за бесконечными рассказами в чешских кафе!

Но то, что я услышал весной 1926 года, навсегда изменило все мои представления о прошлом моей далекой Родины.

2 (Таинственный полковник)

Я давно заметил довольно крепкого, но, в то же время, и изысканного мужчины, который несколько месяцев каждый вечер заходил в кафе. Он садился за столик недалеко от нашего общества, но ближе познакомиться с нами не пытался. То, что он наш, было видно сразу. И все же он отличался от нас, и скорее всего взглядом, который был направлен сквозь стены с гравюрами и терялся где-то в дебрях волынских лесов. Иногда он появлялся в других кафе, где собирались наши воины. Его замкнутость молчаливое поведение могли казаться подозрительными, но я даже не допускал мысли, что это агент ГПУ — слишком сильно прошлое обладало этой явно незаурядным человеком.

Как я уже сказал, случай помог нам познакомиться. В тот вечер все были чрезвычайно подавлены — известие о гибели атамана как сразу доказала, что каждый понимал, но надеялся, что ошибается, — возвращение тех времен невозможно. Мы все словно стали мудрыми и печальными старцами. Мы поняли, кто мы есть — почему-то спасены, постепенно рассеяны по миру, мы уже никогда не будем идти в конной атаке на бронепоезда, никогда не будем, отправив последний пушечный снаряд в наступающую кавалерию, хвататься за тесаки и погибать под копытами, не станем выходить с холоднояровских лесов отслеживать продотряды, мы не будем! И мы очень хорошо поняли, кем мы будем без Атамана!

В это время в кафе зашел какой-то подвыпивший господин, не замеченный нашими ветеранами, сдержанно обсуждали произошедшее в Париже. Вдруг мы услышали, как от стойки прозвучало:

— Ваше здоровье, господа! Кажется, вы остались главаря своей банды?

Если бы в кафе ворвалась вся Красная Армия во главе с Троцким, мы бы восприняли это гораздо спокойнее. Между тем господин, вызывающе выпучив глаза, смотрел на нас, подняв наполовину опустошённую рюмку с водкой. Кто это был — налакавшийся в конец белоэмигрант, некий бывший «титулярный советник», а в эмиграции коммивояжер, провокатор, агент ГПУ, а скорее и то и другое, уже не имело значения. Украинские ветераны начали медленно подниматься.

Первым у панка оказался сотник Кожух, всегда спокойный и насмешливый кубанец, студент Украинской Сельскохозяйственной Академии:

— За здоровье говоришь, собачий сын?

— А что, ребята, помянем отца? — Раздалось многозначительное вопрос чотаря Макаренко.

Из-за чьей-то спины я увидел, как лицо панка постепенно меняет цвет с свекловичного на пепельный. Учитывая многоязычную молчание, я понял: еще минута и господин разлетелся бы на такие мелкие части, не нашло бы все ГПУ и ВЧК вместе взятые.

— Давайте, господа, с этим проще будет, чем с Буденного!

Словно холодный дождь упал с потолка на наши головы. Спокойный, немного ироничный, но в то же время и бесконечно грустный голос нас отрезвил. Все оглянулись — незнакомец все так же сидел за столиком перед кружкой пива и смотрел на нас. Взгляд его был холоден и пронзительный, он проходил сквозь нас и, в то же время, притягивал, как только он мог дать ответ на все наши вопросы. Стало очень противно и за нашу бессильную ярость, и за нашу растерянность, больно за наше бессилие и наше одиночество. Мы вдруг увидели себя со стороны, — два десятка ветеранов Армии, бросила вызов всему враждебному миру, собираются мстить полумертвом от страха пьяницы.

Только Кожух, который все дела в своей жизни доводил до конца, осторожно развернул уже совершенно трезвого панка и мощным пинком придал такого ускорения, то уже через час мог отчитываться в Кремле о состоянии дел в Чехословацкой Республике.

Через час кафе уже была пуста. Хозяин, господин Длугош, вытирал кружки, с благодарностью поглядывая на незнакомца, который спас его заведение от опасного скандала. Я тоже начал собираться домой последним посетителями. Как всегда, мы были вдвоем — среди нашего объединения я довольно искренне подружился с сотником Кожухом.

Кожух происходил из кубанских казаков. Начал воевать с 1914 года, в царской армии дослужился до чина подъесаула и в 1917 году, возвращаясь с фронта, пристав в Киеве в отряд вольного казачества, с которым и прошел всеми путями Борьбы. (Нам всем казалось, что мы уже прошли до конца эти пути. Если бы мы знали, что главным путем нам еще предстоит!) Тогда сотник Кожух чуть ли не на всю Армию прославился своим упорством и удивительным умением находить выход из любых сногсшибательных обстоятельств. Как это водится, в рассказах о нем, уже трудно было отличить подлинные события от вымысла. Но то, что Кожух выворачивался из самых невероятных приключений, было неоспоримым. Он принадлежал к числу тех немногих, вернувшихся из Второго Зимнего похода.

В 1923 году Кожух, махнув рукой на бездействие Штаба, мелькнул с пятью такими же сорвиголовами на Большую Украину, и к нам только доходили отголоски его кровавого и запутанного пути. Его загоняли как волка лучшие чоновские отряды, а кубанский сотник все изворачивался, оставляя за собой сожженные сельсовета, убитых коммунистов и коммунаров. Через год, летом 1924 года, он вырвался к Збруча на загнанной лошади, в окровавленной рубашке. За ним неслись всадники в черных кожаных куртках. Под ливнем пуль Кожух, соскочив с коня, бросился в реку, переплыл на польский берег и, не оглядываясь на чекистов, пошел навстречу польскому разъезда, сжимая в руке маузер без патронов.

После этих приключений Кожух перебрался в Подебрад и превратился в прилежного студента Сельскохозяйственной Академии под руководством своего земляка профессора Щербины. Здесь мы с ним и познакомились у профессора, который также руководил моими студиями по украинской истории. Сотник чрезвычайно сильно интересовался историей, и я с удовольствием преподавал свои взгляды на прошлое.

С полтавчанином Донцом я познакомился во Замостьем. Нашу сотню бросили навстречу коннице Котовского, мы влетели на заболоченное после дождя поле и красные батареи начали бить погрязших казаков. Лошадь спас меня, встав на дыбы и приняв в себя полпуда картечи. Я не успел понять, что произошло, как чья-то могучая рука выдернула меня из-под убитого коня, и через мгновение я уже бежал за лошадью какого-то казака, держась за стремя. Так судьба свела меня с Донцом.

Мы с Кожухом расплатились с Длугошем и вышли на темную улицу — дальше путь кубанца направлялся на окраину города, где городские дома сливались с упорядоченными фермами. На одной из таких ферм и расположился хозяйственный студент-агроном, формально находясь рабочим у волшебной вдовы, чей муж погиб где-то в 1919 году, спасая Сибирь для Колчака. Поговаривали, что строгому сотнику было легче отбиться от всей конницы Котовского, чем от попыток своего законопослушного хозяйки закончить такой наемный труд законным браком. Я снимал небольшую комнату недалеко от Академии.

Не успели мы попрощаться, как незнакомец вышел на улицу за нами.

— Простите, господа, вы не могли бы уделить мне немного вашего времени?

Сотник, немного недовольно сверкнул глазами, и мне пришлось продолжать разговор, невольно подхватив изысканный стиль незнакомца.

— Чем обязаны вниманием с вашей стороны, господин?..

— Полковник Дмитрий Гай, господа. Ваши имена я знаю, поэтому не будем задерживаться на деталях. Мне нужна ваша помощь, очень прошу прибыть в следующую субботу по этому адресу в восемнадцать часов.

Полковник протянул мне карточку, которую я удивленно сунул себе в карман.

Тогда уже в бой вступил сотник:

— А почему вы считаете, что нам нужно вам помогать, полковник, или кто вы там есть?

— Господа, мне показалось, что вы не из тех людей, которые отказались от борьбы. Мне также показалось, что вы можете выдержать даже это испытание, о котором я расскажу вам в предложенную встречу. Имею честь, — и полковник, кивнув головой, неспешно ушел от нас. Несколько секунд мы ошеломленно смотрели друг на друга.

— Ну и что это за герой-полковник? — Нарушил я первым молчание.

— Что-то все это напоминает американское синема.

— … Или романы о Карамболь или Пинкертона.

— Ну хорошо, друг, за неделю встретимся, — и Кожух, пожав мне руку, пошел по улице.

— Привет Марти! — И я тоже направился к своей студенческой хранилища. Через минуту услышал:

— Огей, Даниил, постой! — Сотник подошел ко мне. — Спичек у тебя нету?

— А откуда они у меня? А! Кстати, мы так и не посмотрели, что это за адрес. Знаешь, где это?

— Почему же нет, там Донец квартиру снимал в двадцать пятом.

— Ну да, пока не женился.

Но сотник не сделал замечания на мой намек, что уже свидетельствовало, что предложение загадочного полковника задела его настолько, что он даже не отреагировал на стандартный насмешек.

3 (Рукопись профессора Курца)

Прошла неделя. Если бы я сказал, что за это время забыл о загадочном полковника и его предложение, это было бы не так. Я учился, аккуратно работал вечерами в кочегарке и пытался выбросить из головы странный разговор со странным полковником. Но предчувствие, что я приближаюсь к неожиданным и, возможно, зловещих событий, не покидало меня. Иногда появлялось впечатление, что судьба снова хватает меня за шиворот и упорно толкает навстречу чему-то неизвестному и ужасном.

Я перебирал все варианты того, что может произойти дальше, и, наконец, решил, все-таки, появиться на предложенную встречу.

Прослушав утром лекцию приглашенного в нашу сравнительно обеспеченную Академию немецкого профессора Шварцкопфа об исторических и философские системы, забытые неблагодарным человечеством в потасовке Мировой войны, я решил зайти в кафе. Заказав кружку темного пива, начал перебирать тетради автоматически записанного конспекта. Вдруг в глаза бросилось цитата из лекции, которую я довольно коряво перевел с немецкого — «… Академик Курц конце своей жизни пытался понять природу ужаса истории. Ужаса, который воплощался в толпе во время так называемых великих исторических событий и с сатанинской прекрасного направлял свою разрушительную силу на все, что могло быть казаться умным и гармоничным. Что за несколько месяцев освобождало чернь, грамотную аристократию, служителей высших культов от чувств малейшей человечности и обязанностей перед семьей, государством, добром и любовью? Смерть, пожары, развалины, ужасные казни и пытки нес с собой этот ужас истории…

… Следствием исследования природы ужаса стал большой рукопись, академик Курц уничтожил за два часа до самоубийства. Произошло это 30 июля 1914…»

Мне сразу вспомнился расстрельный подвал ВЧК одного из черкасских городов. Когда наши повстанцы ворвались туда, перебив остальных чекистов, два последних из них, в облаке револьверного дыма, неистово всаживали пулю за пулей в гору трупов, не обращая внимание на ошарашенных повстанцев…

* * *

— Что, спудом, весь в науке?

Я с благодарностью за прерванные воспоминания посмотрел на широкое, Черноусый и, как всегда, улыбающееся лицо Кожуха.

— Ну не всем же гонять на оперативном пространстве твоей фермы.

— Как бы не так моей! — В глазах Кожуха вспыхнула горячая мечта по каким-то безграничным хозяйством. — Да так и слово — хверма! Плюнуть негде. У нас на Кубани на этой земле и два кабанчика не разминулись бы.

Некоторое время мы обсуждали жалкие перспективы развития местного земледелия. Наконец то однократно решили вспомнить о приглашении полковника.

— А что думать, пойдем, да и все разговоры! — Прекратил мои умствования Кожух. — Если он агент, то это…

— … Будет его последняя встреча в этом мире, — немного патетически завершил я.

Через несколько минут мы уже стояли перед дверью указанного адреса. Двери открыл полковник. Сдержанно пожав руки, он провел нас в гостиную. Там уже находились коренастый бородач, одетый в черный костюм и худощавый, подтянутый мужчина, в котором сразу можно было узнать галичанина, получивший незабываемый обучение в незабываемом императорскому войску. Первым с приятной улыбкой поднялся нам навстречу бородач и с силой пожал мне руку.

— Рад с вами познакомиться, уважаемый адьюнкте! Мне много рассказывал о вас господин профессор.

Я немного смутился, потому что не мог себе представить, что профессор мог с кем-то разговаривать на темы, которые не касались его научных интересов.

— К сожалению, не имею чести быть с вами знакомым.

— Позвольте представиться — отец Василий.

«Ну вот, не хватало субботний вечер провести в кружке любителей теологических бесед», — с грустью подумал я и с ужасом представил воинственную реакцию сотника на такую перспективу.

Между тем со мной уже здоровался галичанин.

— Поручик Петр Бойчук, имею честь!

Подпоручик неожиданно для меня улыбнулся, мгновенно предоставило его строгом лицу приятного дружеского выражения.

— Прошу садиться, господа! — Пригласил нас полковник, указывая на достаточно удобные кресла. Мы с удовольствием разместились, а Кожух потянулся за своим известным на все Подебрады самосадом. Это был настоящий кубанский самосад, который Кожух смог таинственными путями получить из своей станицы. Отец Василий покосился на то, как сотник неспешно скручивает папиросу, и в глазах его мелькнуло горячее желание присоединиться к этому грешному занятия.

Через минуту по комнате поплыл аромат легендарного табака, мы с ожиданием смотрели на полковника. Тот внимательно рассматривал каждого из нас, словно последний раз проверяя — стоят эти люди быть посвященными в его тайну. Затем, немного прикрыв глаза, полковник тихим голосом начал свой рассказ.

4 (Новые знакомые)

— Уважаемые господа! К сожалению, некоторое время мне пришлось собирать о вас информацию без вашего ведома. Поэтому я знаю вас гораздо лучше, чем вы меня. Попробую исправить это несоответствие. Но сейчас позвольте еще раз представить присутствующих.

Отец Василий. Происходит из старинного украинского рода, из которого вышло много священников, хотя изначально нарушил эту традицию. Три года войны за государство привлекли вас к семейным традициям. Вы были рукоположены в 1919 году в Никопольский церкви под обстрелом белой артиллерии. Год были военным священником в Железной дивизии, отказались отступать за Збруч и остались с ранеными, которых не успели вывезти. Попав в красных, сбежавших из-под расстрела и еще два года были в Холодном Яру. Повстанцы, чувствуя гибель Холоднояривщины, заставили вас перейти за границу. Несколько лет обучения в православной духовной академии и труд настоятелем в украинской церкви в Варшаве. В Подебрадах уже неделю находитесь для работы в архиве по приглашению профессора Щербины.

Полковник посмотрел на галичанина.

— Петр Бойчук. Родился в Станиславе. Кадровый старшина Австрийской армии. Четыре года мировой войны. С первого ноября 1918 года — в Украинской Галицкой Армии. Выполнял секретные поручения в польском тылу. Летом 1919 года осужден польским полевым судом к расстрелу. Поднял восстание в лагере и скрывался в Карпатах. Сейчас является одним из членов организации, которая продолжает Борьбу в Галичине.

Я понял, что теперь моя очередь.

— Уважаемый Андрей Балочный. К началу Борьбы студент историко-филологического факультета университета святого Владимира, просветитель, активист украинского движения. При Борьбы повстанец, подстаршина украинского кавалерии. Здесь выкладываете историю в Академии. Исследуете законы истории и пытаетесь на научном уровне понять причины нашего поражения на первом этапе Борьбы.

Сотник Степан Кожух, храбрая человек в Армии. Я много рассказывал о вас отцу Василию и поручик. Красные считают вас одним из своих злейших врагов. Думаю, что только чудо позволило вам до сих времен остаться живым.

Считаю для себя большой честью быть знакомым со всеми вами. Но сейчас позвольте рассказать вам, господа, о себе и об обстоятельствах, заставили вас здесь собрать.

5 (Задача)

Полковник замолчал, глядя в окно, где постепенно темнело. На уютные подебрадские улице сходил замечательный майский вечер, казалось, что наше прошлое было нереальным, вымышленным, чтобы подчеркнуть и сегодняшнее спокойствие и безмятежность этого города. В комнате медленно расходились волны табачного дыма, я взглянул на Кожуха, — то прищурившись смотрел на полковника, словно размышляя: «Давай, человек, какую историю ты нам сейчас толкнешь?»

Полковник включил электрическую лампу — и комнату залило мягким светом.

— С вашего разрешения я продолжаю. Коротко о себе. Родился на Слобожанщине. Образование получил в Харьковском университете. В 1911 году за попытку создать нелегальную украинскую организацию в Харькове попал под надзор полиции и был вынужден уехать за границу. Работал инженером на строительстве железной дороги в Сербии. С началом войны был в сербской армии, вместе с остатками своего полка попал к русским. В 1917 году вступил в армию Центральной Рады. При Гетмане находился в корпусе Петра Болбочана. После Восстания перешел на сторону Директории. При Главном атамане был командиром отдела особого назначения. По глубокий рейд в подполье белых получил чин полковника. А осенью 1920 и случилась со мной приключение, которое полностью изменило и мою жизнь, и представление о мире вокруг нас.

Вы хорошо помните ту трагическую осень. Армия отступала из Подолья. Мы как раз вернулись к ставке Главного, прорвавшись вместе с отделом польских гусар сквозь какой-то красный полк. У меня оставалось не более двух десятков казаков. Все были смертельно уставшие, но не успел я разместить своих людей в каком-то полуразрушенном костеле, как меня вызвали в Главное.

Атаман кратко дал необходимые инструкции. Произошла путаница, привычная и не в таких хаотических обстоятельств. Вагон с важными государственными документами повесили не до того поезда, и вернуться он уже не мог, потому что конница Буденного перерезала железнодорожную колею. Я получил поручение со своей сотней перейти через линию фронта и разыскать на одной Богом забытой волынской железнодорожной станции, этот поезд. «Надежды на успех очень мало, — сказал Атаман, — но невозможно допустить, чтобы эти документы попали в руки красных».

Оставалось надеяться, что красные не успели отправить найденные документы к своему тыла. Времени почти не было, но прикинув на карте, через которые чаще нам придется карабкаться, я решил дать своим казакам несколько часов на отдых. Длительные месяца непрерывных боев настолько меня заморили, что 6:00 я проспал как мертвый. На рассвете мы отправились в направлении фронта, который был обозначен непрерывной артиллерийской канонадой.

Нам удалось почти беспрепятственно пройти через передовые части красных и мы отправились на южную Волынь. Казаки понатягали фуражки со звездами. Я имел при себе документы, какого-то комиссара. Средство примитивный, но и действенный. Нас особо никто и не проверял. Красные победно перлы Галичину, и пара десятков всадников никого не интересовала. Единственной опасностью в этом была возможность нарваться на своих повстанцев, поэтому, когда мы углубились в лес, я приказал поснимать звезды с фуражек. Одно удовольствие было шаркать сквозь лесные чащи по мокрой земле. Начались дожди, в деревни мы заезжать не рисковали, и поэтому ехали мокрые как крысы. Правда, мои казаки прошли хороший подготовку в повстанческих отрядах, и поэтому сносили это путешествие довольно неплохо. Особенно хорошо держался местный волыняк, есаул Петр Люлька. Он хорошо знал эту местность. Характер у него был веселый, и рассказы о непревзойденных волынских девушек не давали отряда окончательно раскиснуть под дождем.

Через несколько дней мы, судя по карте, приблизились к нужной железнодорожной станции. Дожди прекратились, появилось солнце. Задача уже не казалось мне таким безнадежным. Теплилась, что красные в своем стремлении зажечь мировой пожар, не обратили внимания на один из сотен поездов, которыми были забиты все дороги Подолья и Волыни, и он стоит себе спокойно на станции, и единственная опасность, которая грозит документам, так это пойти на сигареты крестьянам.

Мы разбили лагерь в удобном яркой, и я отправил Люльку с одним казаком добыть сведения о том, что происходит на станции. Я хорошо знал способности своего есаула, но здесь он себя превзошел, притянув через несколько часов «языка». Это был один из красноармейцев, приставленный охранять вагоны. После убедительных аргументов Трубки быть более красноречивым тот сообщил, что вскоре должен подойти усиленный отряд, чтобы забрать документы.

Действовать надо было немедленно. Мы снова повесили звезды на фуражки, сделали хороший крюк и выехали на дорогу главным путем. Я ткнул в лицо командиру охраны комиссарский мандат, владелец которого давно уже не нуждался ни документов, и сообщил, что мы прибыли забрать секретный груз. Тот провел нас к поезду и пригнал своих солдат, приказав тем составлять пакеты с документами на телеги, которые красные уже успели реквизировать у крестьян. Через несколько часов шесть телег отправились вместе с нами от железной дороги. Отъехав на пару километров, мы свернули к лесу.

Пробиваться с таким обозом назад было бессмысленно, и, доехав до ближайшего оврага, мы свалили все пакеты вместе и подожгли. Вдруг ко мне подскочил казак, которого я оставил следить за дорогой, и сообщил, что примерно сотня красных конников пронеслась к станции. Было понятно, что максимум через час они по следам догонят нас. Проклятые документы разгорались плохо и могли сгореть всего за несколько часов. Я приказал Петру Люльке с двумя казаками тщательно их дожечь, а сам с остальными казаков перегнал пустые подводы на другую сторону пути. Мы нашли открытую поляну, перевернули телеги и подожгли с расчетом, чтобы дым было видно с дороги, а сами устроились сзади в лесу.

План мой был довольно прост — заманить красных на «живца», завязать бой и уходить в лес, отвлекая их от оврага, где ребята смогли бы окончательно уничтожить груз.

Как я и ожидал, красные быстро возвращались, идя по нашим следам. Они увидели дым над лесом, и, зная о нашей количество, ломанули напрямик. Мои казаки имели четыре ручных «Льюис», на которые я больше и рассчитывал. Через несколько минут среди голых деревьев замелькали первые конники в остроконечных шапках.

Быстро темнело, пламя огня были уже высоки, и мы хорошо видели, как на поляну выскочили несколько десятков красных. Неблагодарное дело устраивать засады в осенних лесах, а еще более неблагодарное переться на лошадях по мокрой земле между деревьями навстречу четырем пулемета! Мы вместе открыли огонь… Несмотря на большую численность, начало боя для красных был проигран. Мы их видели, а они нас нет. Оставив с десяток своих забитых и раненых, красные отступили. Не дожидаясь, когда они придут в себя и, остановившийся, повторят наступление, мы, сев на лошадей, начали быстро погружаться в лес.

В полной темноте, рассеявшись, путая следы, мы уходили от преследования, — ситуация, думаю, знакома для каждого из присутствующих. Позади, растянувшись широким полукругом, стреляя и крича, продирались красные. Лес был неизвестен, троп мы не знали и поэтому карабкались через чащу куда Бог выведет. Вдруг мой конь захрапел и начал заваливаться на бок, я едва успел соскочить с него, — только пальцами почувствовал, как с простреленной лошадиной шеи струей бьет горячая кровь. Сколько я бежал через лес — не помню. Наконец скатился в неглубокий овраг и заполз в густые заросли терна. Идти сил у меня уже не было.

Погоня постепенно удалялась — выстрелы раздавались все тише и тише. Через некоторое время стало светать. Начиналась обычная осенняя морось, но я, утомленный беготней по мокрому лесу, не обращая на дождь внимания, заснул.

6 (Затерянные в лесу)

Проснулся от голосов, которые раздавались сверху:

— Может, кто то из них в овраге?

— Ну слезами, проверь!

Я осторожно потянул револьвер из кобуры. Два выстрела громко треснули над головой. Одна пуля ударилась у меня в сырую землю. Сделав еще пару выстрелов для ясного совести, чекисты поехали дальше.

К вечеру я валялся в овраге и только вылез из него. Вокруг чернела стена леса. Небо затянуло темно-серой пеленой. Мой наручные английский часы оказался разбитым, а главное — потерялась старшин сумка с картой. Вид у меня был, скажу вам, совершенно непрезентабельный — от сапог до фуражки облепленный грязью, в крови собственного коня. Так я и торчал у своего спасительного оврага, не зная, куда идти дальше. Затем отправился в направлении, показался мне наиболее подходящее, чтобы встретить хоть кого-то из своих людей. Перед тем, как устроить засаду, мы договорились, что встретимся на месте лагеря у железной дороги. Но как туда добраться, я после потери компаса не знал, и поэтому пошел, надеясь, что Бог не без милости, а казак не без счастья.

Долго я шел ночным лесом, иногда натыкаясь в темноте на деревья. Потом решил хоть немного согреться. Наломав ветви, которое казалось мне таким сырым, я попытался разжечь костер. После нескольких попыток мне это удалось, с помощью пепла розколупаного патрона.

Я сидел у костра и размышлял над ситуацией, в которой оказался. В том, что есаул топливам документы, не было сомнения. Задача Атамана выполнено, но что случилось с моими казаками? И куда идти мне дальше? Вдруг я услышал осторожные шаги, которые приближались к моему очага. Схватив револьвер, мгновенно отполз в темноту. Воцарилась тишина, потом я услышал глухое уханье сыча, что было условным знаком в нашем отряде и через минуту:

— Ну вот, — где овраг, там и казак!

К костру вышел Иван Бучма — на вид неуклюжий, но очень ловкий в бою полищук. Он рассказал, что собралось пятеро наших казаков, которые смогли уйти от преследования.

Так нас осталось шестеро — кроме Бучмы, казаки Петренко и Винт, подхорунжий Зозуля и сотник Сухомлин. Погибли другие от пуль красных растерялись в лесах, или решили самостоятельно перебираться в Армии, мы не знали. После совещания договорились пробираться через фронт к нашим. В каком направлении идти, никто не знал. К тому же я был без лошади, что значительно могло задержать наше продвижение.

Мы бродили по лесам, не встречая никакого жилья. Кормились подстреленной птицей. По ночам жгли костры, тщетно надеясь, что к нам выйдет кто-то из наших или местные повстанцы. Лес вокруг стоял черный и холодный, мертвые листья под ногами казалось обгоревшим каким-то дьявольским пламенем.

На второй день нашего блужданий казак Винт поехал на охоту и не вернулся. Мы прождали несколько часов, но его так и не было. Надеясь встретить Винта по дороге, мы отправились дальше. Прошел день.

Утром нам пришлось продираться сквозь извилистые сухие деревья, покрытые зеленой корой. В сером воздухе над головами непрерывно каркали вороны. Ехали молча, не разбирая пути. Исходя из отсутствия одной лошади, поочередно менялись — и один шел пешком, держась за стремя. На этот раз у меня шел Бучма. Он мрачно смотрел перед собой из-под неизменной лохматой бараньей шапки. Вдруг он сказал, так и не поднимая глаз:

— Кажется, господин полковник, что мы с этого Чертовский леса так и не выйдем.

— Чего ты так решил?

— Я, господин полковник, всю жизнь в лесу провел. Это чужой лес. Живых деревьев почти нету. Ни зайца, ни лисы. Винт исчез. Лошади как обезумели, каждого куста шарахаются. Третий день уже по нему блуждаем, и что с того? Здесь и комиссарам будешь рад.

Я не стал продолжать разговор, и сам Бучма не стремился этого. Ощущение чего-то странного и зловещего все сильнее охватывало меня. Впечатление, что мы ходим по какому-то хищному кругу, постепенно затягивает нас в ловушку, тяжело угнетало психику. Суеверный Зозуля иногда крестился, оглядывая нависающие над головой черное ветви. Казаки как-то нервно поправляли оружие. Только бывший махновец Сухомлин пытался держать марку и безразлично мурлыкал себе под нос неизменное «Яблочко».

Так мы въехали в низину и попали в густые клубы тумана. Я соскочил с коня, и на него молча забрался Бучма. Позади темнели очертания всадников. Было очень тихо. Только листья шуршали под копытами лошадей и где-то вдалеке с жуткой однообразием крякал ворон.

Лошади начали храпеть, их приходилось силой тянуть вперед за поводья. Мы пробирались почти на ощупь. Вдруг передо мной из тумана возник силуэт какой-то темной, раскаряченой фигуры, в которую я чуть не врезался, и мои инстинктивно выставлены вперед руки уперлись в холодный и скользкий камень. Это был могильный крест. Мы были на кладбище.

7 (В разрушенном кладбище)

Вокруг нас, среди тумана, пестрели очертания наклонных крестов. Я провел рукой по мокрому камню креста, затянувшемся зеленым скользким мхом. Выбитые на нем буквы почти не ощущались. Получив свой нож, я попытался их расчистить на кресте. Через некоторое время на нем можно было прочитать выбитую латиницей надпись:

Светлейший господин

Тадеуш Закревский

(1814–1870)

Вокруг стояла тишина. Только лошади, храпя, крутились на месте, пытаясь поскорее уйти от этого города мертвецов.

— Барское кладбище, — нарушил наше молчание Петренко.

— Так что не для нас, — заметил я. — Значит, где-то поблизости люди должны быть.

Мы шли, ведя за собой лошадей, среди позеленевших памятников, полуразбитых мраморных рыдающих дев и скорбящих ангелов, взбитых гранитных плит со стертым золотом букв. Свежих могил не было. Чувствовалось, что человеческая рука давно не касалась к этим остаткам последнего хранилища ясной шляхты.

Впереди появилась невысокая часовня. Когда мы приблизились к ней ближе, стало видно перевёрнутое распятие, висящее над темным провалом ворот. Голова Христа была отбита. На облупленной стене нарисована большая звезда. За последние три года я видел множество разрушенных церквей, но на этот раз вид оскверненной часовни оставлял ощущение вмешательства непонятной и сверхчеловеческой злой силы.

— Без Краснюка здесь не обошлось, — сказал Бучма.

— Или чего-то еще худшего, — добавил Зозуля.

Наконец мы нашли путь, который едва заметно наблюдался между деревьями и уходил в туман дальше от жуткого места. Мы удалялись от кладбища. Где-то впереди послышалось тягучее завывание. Вдруг первый всадник остановился. Вдоль пути, прислонившись к дереву, спиной к нам сидел человек, одетая в серую шинель.

— Вот и Винт нашелся

Но человек продолжал сидеть, не реагируя на крики.

Петренко спешился, закинув винтовку за спину, подошел к Винта и тронул за плечо:

— Отдыхаешь, человек?

Человек завалилась на бок, фуражка взлетел, и на нас уставились пустые провалы вместо глаз. На черепе оставались куски гнилого мяса, ветер тихо колыхал совершенно белые волосы. Черные жили еще держали распятой то в бешеном хохоте, или в бешеном крике нижнюю челюсть. У мертвеца лежала винтовка и желтели рассыпаны патроны. Полуистлевшая десница сжимала саблю. На лезвии темнели пятна какой-то присохшей жидкости. Вокруг никаких следов. Шинель на груди стояла коробом, пропитав рудой, но дырок от пуль не было видно.

Что случилось с Винтом, понять было невозможно.

Казаки выкопали саблями могилу в земле. Петренко сбил с двух отесанных веток крест. Мы уныло стояли перед невысоким насыпью. В каком последнем бою погиб наш казак?

Зозуля, бывший полтавский семинарист, прочитал заупокойную. Я пытался ловить его слова, повторяя их про себя. Мне казалось, молитва читается над нами, что столкнулись с темным, запрещенным для земных людей с миром и обречены остаться в нем.

Быстро темнело. Мы ехали, держа оружие наготове. Чотар Сухомлин тщательно протер единственный «льюис», который оставался у нас, и положил его поперек седла. Чтобы здесь не происходило, казаться никто не собирался.

8 (Барский дворец)

Заросший путь становился все более узким. Я ехал первым, за мной — Сухомлин, у которого шел Петренко, а сзади трясли на лошадях Зозуля и Бучма. Смеркалось, и время было остановиться на ночлег. Неожиданно мой конь встал на дыбы и в страхе рванул вперед. Я встал стремена, всем телом натягивая поводья. Позади стучали копыта других оголтелых лошадей.

Пару верст мы неслись между деревьями, пока не справились с лошадьми.

Спешенный Петренко потерялся. Уже в кромешной темноте нам пришлось возвращаться на его поиски. Далеко в темноте треснул выстрел. Мы закричали и, время от времени стреляя в гору, отправились на эхо. Почти до утра мы проплутали лесом, но Петренко бесследно исчез.

Утром, крайне устали и подавленные, снова выбрались на тропу. Не было сомнения, что Петренко погиб. Кто охотился за нами.

Лес поредел, старые деревья постепенно менялись куцым молодняком и мы, проехав сквозь него, оказались перед широкой запущенной аллеей. Она вела к высокого здания — классического барского дворца. Видно было, что долгие годы никто не приходил сюда.

Почти все окна были избиты, сломанные двери валялись на ступеньках перед парадным входом между двумя облупленными каменными львами.

Мы поспешили и, оставив Бучме с лошадьми, осторожно, держа наготове оружие, зашли во дворец. Там царила тишина и замогильный холод. Мебель были разбиты, на полу валялись книги и обломки посуды. С простреленных и поцарапанных портретов на стенах на нас надменно взирали пышные дамы и кавалеры. В углах висели длинные пеньки сети. Обои давно уже потеряли первоначальный цвет и узоры и стали серо-зелеными, покрылись широкими пятнами плесени.

Мы проходили из комнаты в комнату, и мимо нас проплывали картины некоего сумасшедшего погрома. В большом зале лежал разнесен на мелкие обломки рояль. В библиотеке весь пол был засыпан книгами с перевёрнутых шкафов.

Скорее всего, дворец громили несколько раз. Сначала, видимо, это были местные крестьяне, как в те годы по всей Украине. Потом пришельцы красные, потом белые, затем некоторое атаман без определенного цвета, — мало кто мог разнести этот обречен обломок прошлого мира!

Посоветовавшись, мы решили немного отдохнуть во дворце. На случай, если придется защищаться от внезапного нападения, окна в зале позакладывали кирпичом, который позаимствовали с бывшей конюшни. Сухомлин установил своего «льюиса» напротив двери. Заморенных лошадей завели в соседнюю большую комнату. Спали по очереди. Первыми завалились Сухомлин и Зозуля. Бучма принялся жарить над раскаленным в камине огнем подстреленных диких голубей. Несмотря на нечеловеческую усталость, спать мне не хотелось. Я пытался сосредоточиться и понять, что происходило с нами последние дни? Нечто подсказывало мне — ключ к тайне находится в этом дворце. При свете угасающего дня я решил еще раз пройтись его пустыми комнатами.

За несколько десятков верст шла большая война. Сотни тысяч воинов сходились в последних атаках, пушки рвали картечью наступающие ряды конницы, погибали армии и государства, а мы вдруг выпали из этой всемирной бойни, чтобы в одиночку погибнуть от таинственной силы, которая притаилась в этих лесах.

Мои шаги глухо раздавались в пустых комнатах. Я смотрел на изуродованные портреты бывших обладателей этого некогда роскошного дворца. Вспомнилась Сербия, мрачные легенды, которые окружали чуть ли не каждый замок страны, где кровь всегда ценилась меньше, чем святая вода.

Я всегда верил в судьбу, в назначение, которое тяготеет над человеком. Почему я до сих пор остался в живых, будучи уже шесть лет в ожесточенной мировой резне? Я попытался вспомнить других, гораздо более сильных по мне, более умных и смелых, счастливых и славных. Сколько из них могли еще жить, творить, любить…Почему не я, а они сейчас гниют в могилах под Белградом, Каменцем, Замостье?

Неужели мне надо было пройти в жизни такой путь, чтобы оказаться в таинственном дворце в середине волынских лесов в самый разгар войны за мою государство? Для чего? Чтобы понять старательно скрытую столько лет тайну?

Я отогнал эти мысли. Времени на них не было. Я внимательно смотрел вокруг. Все, что можно было ограбить, было ограблено. Все, что могло быть порушенным, — разрушены. Большая библиотека в отношении попала. На книгах под слоем пыли еще можно было увидеть отпечатки грязных подошв. Некоторое время я перебирал пожелтевшие тома. Обладатель библиотеки был образованным человеком — мне попадали книги по истории, философии, исследования оккультных наук немецком, французском, английском и латинском языках.

Черная, белая магия, обряды розенкрейцеров и тамплиеров, мистические откровения пророков XIX столетия. Видно было, что эти книги читали очень внимательно, много строк хозяин подчеркивал, на полях пестрели многочисленные пометки.

«Ну вот, теперь осталось найти химическую лабораторию доктора Франкенштейна», — подумал я. Куда подевались хозяева? Сколько их было? Сбежали за границу? Были убиты? Остались ли какие документы?

От библиотеки вел короткий проход в небольшую комнату с камином, которая явно служила хозяину за кабинет. Массивный стол из красного дерева был разбит на осколки, — на полу валялись какие бумаги. Я посмотрел на них — счета за проданный лес, списки наемных рабочих и другие хозяйственные записи. Секретер был также поломанный, стена над камином была сильно избита, словно по ней били ломом. Я достаточно внимательно обыскал этот кабинет — никаких свидетельств. Все, что могло хоть в какой мере рассказать о хозяев дворца, было отсутствующим. Никаких личных писем, дневников, семейных альбомов, фотографий. Ничего.

Ответ приходила сама собой — хозяева рванули подальше от революции и все вещи вывезли с собой, а окружающий кавардак навели грабители, ища обязательные спрятаны барские сокровища. Я уже собрался уходить, когда обратил внимание на слишком толстый слой пепла в камине — машинально я ткнул туда обломком ножки от стула. Он уперся в нечто твердое, и я выкатил из отверстия обгоревший человеческий череп.

9 (Таинственная находка)

Я осторожно взял череп. Кость затылке была разнесена вдребезги, как от удара тяжелой палкой или выстрела через рот. Несколько минут я смотрел в пустые впадины, словно ожидая, что сейчас услышу о трагедии, которая произошла некогда в этом кабинете. Кто это был? Если хозяин, — то кому понадобились его личные документы? Один из грабителей, который не смог поделить добычу? Какую добычу, если хозяева все успели вывезти?

Я в который раз огляделся вокруг. Кто до меня здесь уже изрядно попорався. Наверное, все тайники были найдены. Рабочий стол хозяина в поисках секретных убежищ был сокрушен едва не на сколки. На стенах темнели многочисленные царапины от простукивания в поисках пустот.

Все же надежда на некую находку, что поможет нам, не оставляла меня. Я положил ладонь на стену, оглянулся на череп и вдруг поняв, подошел к отверстию дымохода. Он был довольно большой, и я смог даже заглянуть в середину. На меня сразу повеяло сильным сквозняком. Ладонью осторожно провел по мягкому слоя сажи, которая покрывала внутреннюю выкладку дымохода.

Тщательно, камень за камнем, начал перебирать руками внутреннюю часть дымохода. Сажа, которая сыпалась на меня, забивала горло. Я сильно замерз и несколько раз выругал себя за упрямство, но поиски не прекратил. Все было напрасно. Мне пришлось полностью стать в дымоход. Я уже окончательно решил бросить это копошение в саже, как один камень, к которому я едва дотянулся, подался. Пальцами я почувствовал, что он не был зацементированный, как другие. С помощью ножа мне наконец удалось выковырять его из дымохода. Я сунул руку в нишу, которую прикрывал камень. Там лежал плотный сверток.

Через минуту я уже стоял посреди кабинета. Насколько смог, отряхнулся от сажи, с наслаждением дыша относительно свежим воздухом. В руках у меня был аккуратно завернутый в ткань и перевязанный шелковой тесьмой пакет. Раскрывать его я сразу не стал и отправился в зал. На дворе уже царила темнота. Поиски в камине окончательно меня добили. Бучма уставился на меня, притрушенного сажей, но я ничего объяснять не стал, едва проглотил кусок жареного голубя и мгновенно провалился в забытье.

Показалось, что я спал не больше минуты. Кто потряс меня за плечо. С трудом продрав глаза, я увидел над собой бледное лицо Кукушки.

— Господин полковник, господин полковник!

Входные двери в гостиную, старательно заложены широкой доской, вздрагивали от однообразных ударов.

10 (Упырь)

В соседней комнате бесились лошади. Слышно было, как трещит паркет под их копытами. За окном чернела ночь. Капли дождя падали через разбитое окно на пол. Сухомлин присел возле скорострела и передернул затвор. Зозуля и Бучма уже стояли, наставив винтовки. Кто медленно, через равные интервалы стучал в дверь. Я вытащил револьвер и кивнул Бучме. Тот осторожно подошел к двери и спросил:

— Кого там черт несет?

Удары прекратились. За дверью кто глухо сказал:

— Открывайте, это я.

Бучма оглянулся на меня:

— Словно Петренко.

Мгновение я колебался, но приказал отворить. Зозуля распахнул дверь. На пороге комнаты стоял Петренко. Его бекеша с поднятым воротником была густо замазана землей. Шапка надвинута на брови. Лицо было чрезвычайно изможденное, упавшие глаза сосредоточенно и мрачно смотрели на нас.

Казаки, с явным облегчением, в один голос расспрашивали Петренко о его исчезновении. Тот коротко отвечал: «Заблудился, еле вас нашел».

Я накинул на плечи шинель и пригнулся к огню в камине. Зозуля и Бучма снова легли спать, Сухомлин отправился успокаивать лошадей. Петренко сидел у окна и молча смотрел в темноту. Внезапное чувство острой опасности охватило меня.

— Ложись спать, Петренко! — обратился я к нему. Тот повернул голову в мою сторону. Взгляд был пустой и равнодушный:

— Благодарю, господин полковник, я уже выспался.

Я смотрел в огонь. Тепло от него успокаивало, наводило приятное расслабление. Мне снился сон. Впервые за эти сумасшедшие дни. Во сне были цветущие сады и музыка.

Я проснулся от ужаса, который ворвался до моего сновидения.

Огонь погас, в темноте за окном завывал ветер. В комнате ничего не было видно. Из угла, где спал Зозуля, доносились жуткие звуки — казалось, что там собака грызет кость. Я наклонился над камином и сунул туда сухую ветку. Мерцающее пламя осветило комнату, и я увидел Петренко, который, сидя над телом Кукушки, грыз его горло. Упырь остановился и медленно повернул голову ко мне. Все подбородок, шея и грудь его были залиты кровью. Меня насквозь прошил сумасшедший сосредоточенный взгляд. Я схватился за револьвер, который лежал рядом. Нечто вроде жуткой улыбки скривило рта бывшего казака, и тот мгновенно бросился на меня. Я откинулся навзничь и едва успел нажать на курок. Шесть выстрелов в упор из тяжелого «браунинга» отвергли упыря к стене.

Из соседней комнаты прибежал Сухомлин, держа наготове скорострел. Постепенно становилось видно. Петренко лежал навзничь возле стены. Вдруг он поднял голову и начал медленно вставать, глаза его уперлись в нас. Я почувствовал, как мои волосы на голове становятся дыбом. Из его глотки вырвалось звериное рычание, и он снова бросился на меня. Сухомлин закричал, и его крик утонул в тарахтении «льюиса». В полумраке я видел, как из широкого жерла скорострелу вырывается красное пламя, как из груди Петренко летит пакли бекеши, как он в корягах бьется под ливнем свинца на полу. Выстрелив все патроны в своего бывшего товарища, Сухомлин с ужасом бросил раскаленный скорострел.

Несколько минут мы стояли над упырем. Когда тот снова поднял на нас свои мертвые глаза, я окаменелое. Упырь смотрел на меня. Он встал, и я четко увидел длинные окровавленные клыки, которые торчали у него из углов рта. Сухомлин закричал и бросился бежать, но упырь одним прыжком догнал его и зацепился на спину. Они упали. Я подскочил к ним и схватил упыря за волосы, пытаясь оттащить от Сухомлина.

Железные пальцы вцепились мне в плечо, оттолкнули в сторону: молния со свистом мелькнула в воздухе, и упырь начал разваливаться пополам. Над упырем с саблей стоял Бучма. Вторым молниеносным ударом он отсек упырю голову. Я никогда не видел, чтобы из человеческого тела могло пройти столько крови. Сухомлин мгновенно пробрался из-под развалившегося трупа. Он дрожал, залитый с ног до головы кровью.

— Здесь стрельба не поможет, господин полковник, — спокойно сказал Бучма. — Я там на улице осину видел.

Бучма вышел. Я взглянул на Кукушку. Вокруг него с перегрызенного горла растекалась лужа крови. Сухомлин расширенными глазами смотрел на отрубленную голову:

— Что это?

Я молчал.

Появился Бучма. В руках он держал свежие деревянные колья.

— Ну вот, — сказал он, — всегда думал, что люди про упырей врут.

Возле дворца мы вырыли широкую могилу. До нее положили тела Кукушки и Петренко. Бучма отрубил, несмотря на наши возражения, голову Кукушки и вбил прикладом винтовки обоим осиновые колья в грудь.

11 (Смерть пулеметчика)

Я попытался найти следы Петренко возле дворца. Они отчетливо отражались на мокрой земле. Было видно, что он вышел из леса и несколько раз обошел здание, прежде чем зайти туда. Вдруг я заметил, что возле четких отпечатков подошв петренковых сапог слабо проступают очертания еще каких следов. Все они выходили из леса.

Я вернулся во дворец. Навстречу мне вышел Бучма:

— В Сухомлина лихорадка!

Посередине комнаты на разосланных шинелях лежал сотник, — он дрожал словно от сильного холода. Лицо его было красное и потное. Я присел рядом и положил руку на лоб. Мою ладонь обжег жар. Он все еще был в окровавленной рубашке.

— Сними рубашку, — приказал я. Сухомлин едва смог ее удержать. На левом плече чернели две опухшие раны. В том самом месте была продрана рубашка.

Я переглянулся с Бучмой. Мы тщательно вытерли теплой водой кровь из тела Сухомлина, который уже потерял сознание. Бучма вытащил из своей сумки железную флягу со спиртом и залил его раны, затем натянул на утомленного товарища свою чистую рубашку.

Я посмотрел на Полищука:

— Я жил в Сербии. Там говорят, кого укусит упырь, то тоже становится упырем.

— Кто его знает. У нас тоже много чего говорят. Вот что с ним делать?

Вдруг я понял, что Сухомлин, воин, который прошел «Крым и Рим», легендарный махновский пулеметчик, гуляка и певец, — совсем молодой парень. Не приди эта адская метель на его Гуляйпольщину, — бегал бы и до сих пор за девушками, и дрался бы на гульках с соседскими парнями. И вот настало его время…

К вечеру Сухомлин хрипел и бился, не приходя в памяти. Где-то там, в воспаленном сознании, он снова вел свою тачку к бою, поил лошадей и ехал среди цветущих садов, ловя на себе восхищенные взгляды девушек в бусах.

И только когда темнота снова окружила нашу комнату, и мы сидели у огня, он успокоился, — глаза его потеряли гарячечный блеск, и он слабым голосом спросил:

— Господин полковник, я тоже стану таким… как Петренко?

Я посмотрел ему в глаза:

— Не станешь.

Он попытался поднять руку, и я подхватил ее. Сухомлин сжал тонкими пальцами мою правую руку. Глаза его закрылись, и он умер. Почти час мы сидели с Бучмой над телом казака. Наконец Бучма поднялся и, согнувшись, пошел в угол комнаты. Вернулся, держа в руках кругов:

— Позвольте, господин полковник.

Я молча забрал у него осиновый кол и взял винтовку. Впервые за шесть лет слезы душили меня. Чувствуя, что сейчас не выдержу и сойду с ума, я приставил кругов к груди Сухомлина, к белой накрахмаленной рубашки с красно — черным кружевом, которую Бучма столько лет таскал за собой, надеясь быть в ней похороненным, поднял винтовку и с хрустом, одним ударом всадил его…

Ночью мы сидели возле огня. На улице было тихо. Ни ветра, ни дождя. Бучма молча упаковал в сумку вещи, потом сел чистить оружие. У нас оставалось несколько обойм к винтовкам, с десяток патронов к револьвера и две английские бомбы — «лимонки». Диск от «льюису» был пустым. На утро мы решили бежать из этого проклятого дворца.

Я взял свою находку. Казалось, что со времени, когда я ее нашел, прошла целая вечность. Ножом разрезал шелковую тесьму, развернул ткань. У меня в руках был довольно объемный тетрадь в твердом переплете, обтянутой зеленой замшей. Я раскрыл его. На страницах тонкой бумаги пестрели уровне строки, записанные хорошим почерком по-польски. Это был дневник — между страницами были тщательно проставлены даты. Польского языка, за исключением военных команд и нескольких фраз, подхваченных от наших недавних союзников, я не знал.

Листая страницы, я чувствовал, что именно в этих строках находятся ответы к вопросам, которые преследовали меня все это время.

Я снова старательно завернул тетрадь, показал сверток Бучме и приказал в любом случае, если я не смогу доставить его к начальнику контрразведки при Главном. Некоторое время я размышлял, куда спрятать свою находку, и не придумал ничего лучшего, чем сунуть пакет себе за ремень, под шинель

12 (Барские лови)

Светало. Я последний раз оглядел зал, в которой погибли мои люди. На полу чернели пятна крови. В углу на шинели лежал мертвый Сухомлин. Зло непреодолимо царило в этом дворце. Предчувствие отчаяния снова начало охватывать меня.

Возле могилы Петренко и Кукушки мы выкопали яму. Осторожно опустили туда тело махновца. Я сходил в библиотеку и принес оттуда череп. Бучма вопросительно посмотрел на меня:

— Тоже, наверное, бедняга некогда заблудился?

Я пожал плечами и возложил к могиле завернутый в найден кусок ткани череп. Мы постояли возле двух могил. Я прочитал «Отче наш». Ветер нес в лицо холодную морось, рядом в лесу кричала галка.

Мы вернулись за лошадьми. Они снова начали нервничать. Я забросил седло на спину своего вороного. Рядом возился, ругаясь сквозь зубы, Бучма. Вдруг серый жеребец Кукушки стал дыбом — копыта едва не снесли мне полголовы. Вороной рванулся на меня. От удара конскому крупу я отлетел к стене, и это меня спасло. Сумасшедшие от адского ужаса лошади понеслись по залу. Передо мной крутилась карусель лошадиных спин, расширенных красных глаз, белой пены, спутанных грив и хвостов. Все кончилось мгновенно. Лошади выскочило в распахнутые двери и исчезли, — где в расстоянии еще можно было услышать чавканье копыт по влажной земле. Как и я, Бучма только чудом не был раздавлен. Он растерянно стоял с ненужным теперь седлом.

— Ну что, казак, пошли искать лошадей, — сказал я. Потеря лошадей ставила нас в очень трудное положение. Перспектива пробираться на своих двоих по этих лесах была не очень приятной.

— Где же их теперь найдешь! — в голосе Бучмы я впервые услышал растерянность.

Нам ничего не осталось, как идти пешком. Нагрузив на себя часть оружия и необходимые в дороге вещи, мы наконец выбрались из дворца. Увязая в мокром грунте, начали выходить на путь. Время от времени я оглядывался — дворец постепенно таял в тумане. Черные провалы окон пристально следили за нами. Бучма шел молча, не оглядываясь. Перед собой я видел темную стену деревьев, которая неотступно надвигалась. Путь приблизился к лесу, и мы снова оказались в чащобы. Некогда путь был изрядно протоптанный, но за несколько лет успел порасти молодыми кустами. Без сомнения, вскоре мы должны были выйти к человеческому жилью.

Вдруг издалека послышался собачий лай, который постепенно приближался. Мы переглянулись. Я снял с плеча ружье и передернул затвор. Лай быстро приближался. Лес ожил — со всех сторон на нас надвигался свист и нечеловеческие вой, ветки хрустіло под ногами невидимых загонщиков. Нервы наши не выдержали, и мы побежали. Бежать было тяжело, хотелось бросить оружие. Тяжело дыша, мы остановились на поляне. Бучма пришелся спиной к стволу. Лес вокруг верещал и свистел, казалось, что невидимая толпа загонщиков окружал нас со всех сторон. Большой черный пес с гладкой, блестящей кожей выскочил на поляну. С оскаленой пасти густая слюна. Он подлетел в прыжке к горлу Бучмы и упал, сраженный ударом приклада винтовки. Вторым ударом Бучма расколол псу голову. Я успел выстрелить в черную тень, которая стремительно неслась на нас. Тень заскулила и закружилась на месте. Бучма закричал. Я оглянулся — третий пес грыз ему колено, а казак молотил его винтовкой по позвоночнику. Я подскочил к псу и выстрелил ему в ухо. Мозг с развалившейся председателя брызнул мне в лицо.

Бучма лежал на земле — из раздираемой ноги струилась кровь. Я схватил его под мышки и подтянул к дереву. Он поднял на меня лицо со стиснутыми зубами. Нечеловеческий боль разрывал его. Бучма глухо застонал, давя крик и захрипел:

— Давай, Митро, беги. Что нам вдвоем… здесь делает? — он подтянул винтовку и щелкнул затвором. — Давай.

Шумиха, хруст ветки и лай приближались. Я снял с пояса гранату и положил возле Бучмы:

— Прощай, брат.

Я побежал, сбрасывая шинель. За спиной треснул выстрел, еще один. Я остановился — глухой взрыв потряс дерева. Без шинели, сжимая в одной руке револьвер, а в другой саблю, я бежал по лесу. Меня загоняли дальше от пути. Пот заливал лицо, и я почти ничего не видел. Дыхание окончательно сбилось, и я упал, хватая ртом холодный воздух. У меня захрустели ветки. Шатаясь, я поднялся и застыл от ужаса — на меня бежала человекоподобное существо, длинные сухие руки держали ржавые вилы. Я несколько раз выстрелил в упор. Выстрелы пробили насквозь сухое и белое тело. Вилы ударили меня в живот. Существо хрипе ла, налегая на древко. Я вплотную видел красные глаза на меловом мертвом лице.

Моя жизнь спас плотный тетрадь, в котором погрязли вилы. Прижатый к стволу, я чувствовал, как зубцы постепенно пробивают сверток и впиваются в тело. Я выхватил из ножен саблю и рубанул существо по голове. Несколько ударов развалили ее на части. Из последних сил я выдернул вилы. Живот быстро истекал кровью. Я отбросил револьвер без патронов и, держа гранату, прижимая к животу тетрадь, выбежал на путь. Навстречу мне неслись черные всадники. Я попытался выдернуть кольцо с гранаты, но не смог и упал лицом в землю, потеряв сознание…

Пришел я в себя на кровати в крестьянской избе. Возле меня сидел Люлька. Он рассказал, что ему удалось разыскать остальных отряда и они неделю искали нас. Когда уже надежда была потеряна, казаки услышали выстрелы и взрыв. Они видели, как я выбежал из леса на дорогу, и были уверены, что я убегаю от красных. Мне перевязали раны и отвезли на лесной хутор к старой знахарки. Почти два месяца я был на грани между жизнью и смертью. Что с нами случилось на самом деле, я не стал рассказывать. Когда воспаление усилилось, я, чувствуя, что могу умереть, приказал Люльке доставить окровавленный сверток через линию фронта к начальнику контрразведки при Главном.

Через несколько недель я начал выздоравливать. Знахаркеі удалось меня спасти. Местные повстанцы передавали новости о войне. Тысячи красных погибли над Вислой. Армия некоторое время держалась над Збручем, а затем была интернирована в польские лагеря. Украина, снова в который раз, была поделена между Польшей и Россией. Люлька так и не вернулся, с ним исчезла и моя находка. Со временем я пытался уверить себя, что этот лес, и дворец, и ужасная гибель моих казаков были бредом. В конце декабря я перешел через Збруч и оказался в одном из лагерей для интернированных. Моя служба уже была не нужна.

Следующие пять лет прошли для меня достаточно спокойно. Я снова работал инженером в Югославии. Мирные годы, спокойное и достаточно обеспеченную жизнь постепенно вступали в моей памяти жуткую войну в Украине. А ужас, который я пережил во дворце, все больше казался для меня далеким, полузабытым бредом.

Я жил в небольшом сербском городке Смедерево и работал на строительстве железной дороги. В декабре 1925 года ко мне приехал господин Петр Бойчук и передал пакет, в котором был дневник, найденный мной во дворце.

13 (Предел)

Полковник замолчал. Я оглянулся на Кожуха. Тот внимательно смотрел на полковника. Отец Василий мрачно перебирал четки. Петр Бойчук сидел с суровым и непроницаемым лицом. Мне было немного неловко. Я не знал, как мне относиться к рассказу полковника. Первым нарушил молчание галичанин:

— Полагаю, господа, что пришла моя очередь рассказать о том, какими путями попал ко мне этот дневник. Зная вас как испытуемых борцов, буду откровенным. Я принадлежу к организации, созданной сразу после освободительных соревнований. Она состоит из старшин нашей Армии. Без сомнения, вы знаете о ней и ее руководителя. Некоторое время я занимался разбором документации отдела контрразведки Главного Атамана. Среди других документов мне в руки попал дневник, о котором только что рассказал полковник. Его текст очень заинтересовал меня, и после консультации с нашим руководителем я получил разрешение более подробно узнать об истории этого документа. Докладная записка, добавлена к дневнику, сообщала, что его доставил в контрразведки казак по приказу полковника Дмитрия Гая. Дальше мне уже было нетрудно отыскать полковника в Югославии. После того, как полковник прочитал дневник и рассказал о событиях 1920 года, мы решили, что необходимо привлечь к этой тайне еще двух-трех решительных и надежных людей. Однако окончательно вы поймете, о чем идет речь, когда ознакомитесь с текстом этой тетради.

С этими словами Бойчук взял небольшой черный саквояж, открыл его и достал тетрадь, который так подробно описал полковник.

— Насколько я знаю, господа, вы все хорошо владеете польском языке. Поэтому очень прошу ознакомиться с ним. Впрочем, господин Балочный историк и, возможно, он даст оценку этому документу.

Я взял протянутый мне дневник. Почти посредине он был простреленный насквозь. На обратной стороне чернели пятна. Я машинально посмотрел на полковника. Никто не обращал на время. За окном верело утро, но спать не хотелось. Ощущение того, что мы все уже перешли грань, которая отделяет нас от прошлого и присоединились к трагическому назначения, что настигло полковника той осени, пугало и возбуждало одновременно. Я не хотел верить этой безумной рассказы, я хотел вернуться к уютных подебрадских кофеен, к лекций и библиотек. Но дневник был у меня в руках и я знал, что призрачный покой, за который я так цеплялся это время, исчез для меня навсегда. Я еще раз посмотрел на отца Василия и Кожуха — они сидели напряжены и сосредоточены, боюсь, что они чувствовали то, что и я.

Я раскрыл дневник и начал читать вслух, сразу переводя с польской.

14 (Дневник)

11 апреля 1913 г. Я снова в отцовском имении. Берлинское жизни, обучения, Гретхен теперь кажутся далекими, полузабытыми и нереальными. Словно я никуда и не выходил из этого дворца. За последние четыре года отец смог его перестроить, сделать более современным, но в этих стенах, как и ранее, ощущается древность. Она проступает сквозь новые обои, отражается в стеклянных дверцах заказанных в Варшаве мебели. Впрочем, вполне возможно, что я это намеренно выдумываю, потому что после университетской жизни здесь запросто можно погибнуть от скуки. Вокруг сумасшедшие леса, безземельные крестьяне, батраки, бесконечные торги за аренду, вырубку леса, вечное уборки процентов к земельного банка… Что мне остается в этом чужом и равнодушному ко мне крае? Разве что только воспоминания и этот дневник.

***

13 апреля. Сегодня имел разговор с отцом. Отношения, как всегда, подчеркнуто вежливы, — мы и сейчас пытаемся понять, кто мы есть друг для друга. Смотрел в окно. Зеленые деревья и бесконечный дождь.

***

15 апреля. Сегодня перебирал книги в отцовской библиотеке. Философы, мистики, теологи и сумасшедшие. Сколько томов и бесконечных поисков, прозрений и разочарований. Помню слова профессора перед моим отъездом из Берлина: «Ты никогда не станешь немцем, ты никогда не станешь философом, и это тебя спасет». Помню, что я спросил его: «А что спасет Вас?» Профессор засмеялся и ответил: «То, что я стал немцем и философом».

Только сейчас чувствую, как мне не хватает профессора и его сентенций.

* * *

16 апреля. Наконец прекратились дожди. Утром, оседлав коня, примерно час объезжал местность вокруг имения. Постепенно это жизнь мне начинает нравиться. Теперь остается найти себе любовницу из местных шляхетских красавиц, затем войти в всех хозяйственных дел, и так до конца жизни.

А природа на моей малопольской родине действительно замечательная!

* * *

20 апреля. Lounging с охотничьим ружьем вокруг родительского имения, пытаюсь найти нечто полезное в моем вынужденном возвращении домой. Возможно, настало время осмыслить все, что открылось для меня во время пребывания в Берлине. Дуэль и высылки из Германии, — события, сначала так угнетали меня — кажутся теперь знаком судьбы. Мне нужен покой и такое беззаботную жизнь. В целом вокруг идиллия. Зеленый лес, синее небо, приветливые крестьяне. Сегодня подстрелил лису.

* * *

30 апреля. Десять лет, как умерла мать. Были с отцом на родовом кладбище. Воспоминания и общее горе словно проложили мостик между нами, на обратном пути впервые наш разговор вышел за рамки простого обмена формальными приветствиями. Вспоминали времена, когда была жива мать. Постепенно сквозь яркие впечатления последних лет проступают воспоминания детства.

* * *

1 мая. Кажется, что дела нашего имения достаточно далеки от идиллических. Отец до сих пор не может выплатить проценты за банковскую ссуду. Ситуация вполне характерна для окружающих мелких поместий. Все остается здесь неизменным, таким, как было двести и триста лет, но и этот патриархальный край испытывает незаметных и необратимых изменений. И эти изменения не к лучшему.

* * *

2 мая. Имел честь познакомиться с местными дворянами. В соседского шляхтича Борецкого был день Ангела. Обычный бал и банкет вполне в духе классического ставропольского имения. Общество довольно стандартное — несколько будущих ксендзов, как правило, младших благородных сыновей, сивоусые помещики, погрязли в местных проблемах, пьяные с самого своего рождения офицеры местного гарнизона. Обязательно декольтированные и тщеславны дворянки в ловах по выгодным партиями, а другие в ловах по выгодным любовниками, словом, весь мир нашей старой доброй шляхты. Понятно, что мне пришлось выдержать определенную осаду со стороны женской половины балла, не считая довольно откровенных взглядов местных бретеров, для которых я сразу стал опасным конкурентом. Правда, через некоторое время удачная партия в вист и бутылка неплохого вина в определенной степени примирили меня с окружающим миром.

* * *

10 мая. Присутствовал при разговоре отца с двумя евреями-банкирами, те предлагали ему продать за довольно неплохие деньги участок, которую в народе называют «Чернецьким лесом». Отец решительно отказался. Я его понимаю, потому что именно там находится наше родовое кладбище. Покупатели сразу начали извиняться и быстро отъехали.

Читал «Утреннюю зарю» Якова Бйоме. Снова вспомнил профессора. Чем он сейчас занимается? Перед самым моим отъездом он говорил мне, что приблизился к окончательному пониманию того, что он называет мировым «ужасом истории». Не знаю, может, старый действительно прав. В его исследовании я играл более чем маленькую роль одного из многочисленных ассистентов. Тогда мне казалось, что я работаю над открытием, которое перевернет представления человечества о своей истории, но здесь, где все неизменное на протяжении веков, — эти леса, имения, крестьяне, балы и небо, — идеи профессора кажутся мне безумием.

Вспомнил! Профессор просил меня собрать для него какие старинные легенды, связанные с прошлым нашей Волыни. В целом большинство немцев слишком увлечена этим романтическим исканиям народных легенд, хотя профессор загадочно уверял, что это для его исследований. Надо спросить у отца, кто еще здесь интересуется этим хламом.

* * *

12 мая. Кажется, я смогу выполнить задание профессора. Отец, хоть и удивился моей просьбе, но посоветовал обратиться к помещику Петра Порецького. Оказывается, тот принадлежит к полузабытого поколения так называемых «хлопоманов», которые вдруг вспомнили о том, что их предки разговаривали этой крестьянской языке назывались «казаками» и воевали с Речью Посполитой. Местное польское общество, а оно здесь все польское, Порецького не воспринимает, но отец с ним дружит. Кажется, некогда мой прадед вместе с его дедом воевал в кавалерии Понятовского.

Отец даже согласился отправиться вместе со мной до странного соседа и представить меня.

* * *

14 мая. Вчера целый день провели в Порецького. Много впечатлений. Думаю, что для профессора здесь найдется нечто интересное. Утром Которым подготовил коляску, и мы осуществили приятное путешествие по майском лесу. Имение Порецького достаточно упорядоченный и производит хорошее впечатление состоятельного хозяйства. Сам хозяин — колоритная фигура. Здоровый старик с негасимой трубкой, седыми усами, в широком кафтане.

Видно было, что он не привык к гостей-шляхтичей, но принял нас весьма достойно. Порецький живет в доме, который напоминает большую крестьянскую избу. Внутри это настоящий музей. На стенах православные иконы, крестьянские полотенца, старинное оружие. Вскоре мы сидели за накрытым столом. Блюда нам подавала чрезвычайно красивая девушка, примерно шестнадцати лет, одетая в народный костюм. У нее черные волосы, заплетенные по-крестьянски в длинные косы, и большие живые карие глаза. Старый Порецький с удовольствием сообщил, что это его внучка Наташа. Кажется, что я слишком много на нее смотрел.

Великолепная домашняя водка способствовала беседе. Порецький давно собирает материалы к истории своего рода и окрестных земель. Он рассказал много интересного и, думаю, мне стоит еще несколько раз наведаться к нему.

Но больше всего поразила меня рассказ о «Чернецкий лес», которую Порецький некогда записал в одного старого крестьянина. Ее я попытаюсь воспроизвести дословно (насколько я знаю местную крестьянский говор), и отправить профессору.

15 «Чернецкий лес»

(рассказ записан 14 мая 1914 г.)

«Так вот, ваш предок, как я говорил, был человеком достойным и искренней. За времен Хмельнитчины Вкраина хорошенько веселилася, и он в стороне не остался, а вместе с большим Богданом много вражой крови пролил. В черную час под Охматовом подстрелил его ляхский жовнир. Гетман сыну его в помин по отцу доблести пожаловал в этих краях имение. Вот таким макаром ваш род здесь и укоренился. Ну а дальше в Гетманщине чрез старшинские дрязги и спесь, коварство ляхску и московскую, такая заварушка началась, что уж кто и знал — или он под крулем, или за царем мир, а сколько народу в этой усобицы погибло, так и не сосчитать.

Впрочем предки ваши в этих лесах засели. А еще ко всему прапрадед ваш, Иван Закревский хорошенько за Палиивщину отличился, особенно когда в лето Боже 1704 ляхам под Хвастовом казаки отбой славный сделали, хотя и имел путь тогда от мортирной бомбы, что под ним коня в клочья разорвала.

Но лукавый пристально за нами грешными следит, и уже сын истинного Ивана, отправлен учиться наукам к коллегиума, перевернулся в Рим. Возвратился в родное имение и закрутил носом: и родителей дом словно на хлопську дом похож, и отец родной не тем языком болтает, и церковь не то что униатска, но, даже, и схизматска. Старый Иван от такого сына окатоличивания очень расстроился и вскоре умер. А сын его, тот адский Мартын, принялся уже по-своему имением управлять. Отцовских казаков выдающихся, что с семьями при старом полковнику находились, на барщину потянул, понавёз иезуитов и ксендзов, жидов-арендаторов, церковь казацкую православную закрыл и приказал строить костел. Много неправды общине, одно слово, поднял. С этого бедствия кто из казаков в Гетманщину сбежал, кто к гайдамаков подался, а остальные из простонародья поскобли чубы, мол: скочи, вражье, как господин говорит, и закрепосничились. Словно и Хмельнитчины не было. Только вот и выпросили у господина Мартина, чтобы в церкви хоть по воскресеньям батюшка службу правил.

Но господину и это было мало, потому что очень он уже стал ревностным католиком. Очень его иезуиты обсели, и он отдал им в аренду ту дубраву, которая называется «Чернецьким лесом», — крестьян погнал им строить монастырь, и к нему и приписал. Одно только и того, что не смогли иезуиты заставить им дубраву в пожизненное владение отписать, потому что очень скаредный был пан Мартын. О нем много чего люди зла рассказывали, и не об этом речь. Со временем дети его уже верными католиками стали и себя иначе, чем поляками, не признавали. Вряд ли кого Мартын и любил, кроме иезуитов и своего католического Бога, и еще своей дочери Елене. Чрез нее и произошла такая трагедия, что до сих пор страшно вспоминать.

Был среди приписных к монастыря крестьян исправный из себя парень Карп по прозвищу Скиба. Как — не известно, но полюбили они друг друга между собой — Карп и Гелена. Конечно, пан Мартын о такой любви быстро узнал, — выслужиться перед господином желающие всегда найдутся. От такой новости приказал наглого мужика к себе привести, но опоздал. Молодожены уже в церкви у батюшки, который некогда сам казаковал, и не то что господина, но и черта не боялся, обвенчались и Гетманщины направились, и далеко не убежали.

Вскоре барские гайдуки их догнали, расхватали по рукам и на барские глаза доставили. Пан Мартын от такой непочтительности разозлился и приказал Карпа и святого отца собаками, как диких зверей, по лесу травить, а крестьян гайдуки погнали загонщиками. Кто там что говорил, но каучуков побоялись и своего же батюшки и парня на барские лови загонять стали. Сколько их по лесу гоняли, кто ведает, и барские собаки бедняг догнали и на клочья разорвали. Что же до Гелены, то ее монахи посадили в карету и куда повезли. Челядь монастырская говорила, что до женского монастыря в Великопольшу, холопску любвь постом и покаянием выбивать.

Но надо сказать, что у бедного Карпа родной брат был — Петр. То, о такой почуяв беду, на гайдуков с молотом бросился, но с поломанными ребрами в погребе и оказался. И недаром в его жилах казацкая кровь бурлила. Сломал ночью горло гайдуку и убежал.

Прошел год, второй, пан Мартын детей своих к иезуитского коллегиума отправил. Простонародье, как завелось, на монастырь и имение спины сгибались.

А времена вновь были беспокойные. На Левобережье Гетманщина томилась, Речь Посполитую понятное шляхта мучила, на Правобережье и Волыни гайдамацкие ватаги часто-густо слонялись и имения и жидовские городка шарпали. И вот пошел по нашим краям огласку о неистового гайдамацкого атамана Резуна. Гайдамаки, понятное дело, не очень душещипательные были, но тот Резун и их превзошел.

Как Колиивщина занялась, то ляхам и арендаторам не сладко пришлось. Пан Мартын от мести казацкой спасаясь, со своим добром за каменные стены монастырские спрятался, а пахолкам и гайдукам приказал до оружия взяться. Что тогда было! Со всего края вельможное панство и местечковые евреи за монастырские стены вместе с семьями потянулись, тем более, что именно февраль Резун надвигался. Вскоре появился и он сам со своим обществом на пути возле села. Общество с хлебом-солью вышла им навстречу, а некоторые уже топоры и косы навострил имение и монастырь разрушать и добром барским питаться. Сидит атаман Резун на лихом коне, трубку тянет, за поясом пистоль, при боку сабля в бриллиантах, — видно, что состоятельный хозяин ее некогда таскал, за ним верхом две сотни его сорвиголов глазами мигают. Здесь некая женщина как заверещит — Божечку родной, — это же Петр Скиба! Только тогда атаман вытащил трубку и как гаркнет: — А что, гаспидовы души, забыли, как брата моего родного под барские псы загоняли! Свистнул он адски — и его ребята с нагайками, икая на крестьян насели. Пока те, словно зайцы, между ними крутились, атаман Резун, то ли Петр Скиба, свою трубку о крышу выбил. Село, как копна, вспыхнуло, а Резун с ватагой к монастыря языков ветер пригнул. Позвали, позвали там мушкеты, и вдруг такой шум поднялся, как гайдамаки до монастыря вторглись, что крестьяне бросили свои дома и оцепенели. Сколько времени там в монастыре под гайдамацкими ножами конаючи нечеловечески кричали, столько и простояли посполитые, с ужасом те стоны и вопли слушая.

Село, конечно, сгорело дотла. А ночью над монастырем зарево на полнеба снялась. Солнце уже высоко стояло, как на пути из монастыря гайдамаки появились. Крестьяне край дороги, сняв шапки, стояли, а гайдамаки мимо них не спеша проехали — только пыль завилась.

Долго еще никто из общины до монастыря отправиться не решался, а как войт с писарем там побывали первые, то три дня водку молча пили, а на четвертый день вещали о ставок, покойниками до отказа запруженный, и пепелище с попаленими мертвецами.

Так жахно Петр Скиба за своего брата душу отвел. Ну а как Москва пути погромила, пришла к селу слух, что атамана Резуна вместе с Иваном Гонтой этот проклятый генерал Кречетников ляхам выдал, и принял Павел Скиба в святой Кодне смерть лютую, никоим стоном поляков и жидов не веселивши.

Еще через год вернулась Гелена — как ходила, то глаза выплаканы не уничтожала, одежда черный жалобный носила, все Богу молилась. Крестьяне тогда уже кости человеческие возле руин монастырских похоронили. Гелена приказала часовню возле кладбища свести и там до смерти своей молилась и плакала — и за отца, и за Карпа, и по батюшке, и Павла, и за всех, жахну принявших смерть. Дальше уже сыновья господина Мартина из Варшавы вернулись и взялись за хозяйство. А на руины монастырские, и к той страшной дубравы, прозванной «Чернецьким лесом», ходить люди боялись через переводы жуткие, но о них другой язык будет».

16 Дневник (продолжение)

20 мая. Переписал легенду о «Чернецкий лес» и отправил в Берлин профессору. Чувствую, как прошлое моего рода постепенно привлекает меня, история этого края иногда кажется бесконечной пропастью, которая втягивает в себя и заставляет подчиняться своим законам будь-кого, кто имеет к ней кого-какое отношение.

Здравый смысл подсказывает одно: беги отсюда, беги туда, где цивилизация и культура смогли превратить прошлое на музейный экспонат, оторванный от университетов и теорий, повседневной жизни и ландшафта, туда, где за грехи предков не расплачиваются бесконечные поколения потомков. И в то же время мысль о том, что на самом деле ни одна цивилизация не освободила человека от власти прошлого, делает жизнь невыносимой.

Утром я снова путешествовал верхом в окрестностях имения. Неожиданно понял, что направляюсь конем к дому старого Порецького. Встретил он меня очень гостеприимно. Удалось ближе познакомиться с его внучкой. Наталена оказалась не такой уж и хуторскою дикаркой. Она учится в киевской гимназии (даже не польской), и имеет достаточно острый ум. Если добавить, что ее внешность сочетает в себе первоначальную свежесть и очарование местной природы, то можно понять мое увлечение. У нас уже есть своя тайна — собираемся вместе побывать на месте бывшего монастыря.

* * *

21 мая. Финансовое положение хозяйства значительно ухудшилось. К тому же добавилось исчезновения нашего эконома, который с деньгами для выплаты долгов земельном банке отправился в город и не вернулся. Обеспокоенный отец вызвал полицию, но те сразу заявили, что случился обычный случай побега с доверенными деньгами. Эконом служил у отца в течение тридцати лет и пользовался абсолютным доверием. Трудно поверить, что он совершил такой поступок, хотя ограбление в этих краях не случаются.

* * *

23 мая. Сегодня мы с панной Наталеною отправились к месту, где согласно легенде находились остатки монастыря. Для крестьян этот лес и сейчас полон ужасных тайн и населенный душами замученных там людей. Мы встретились с очаровательной барышней в условленном месте. Она, как всегда, была одета в народный костюм, который ей очень подходит. Ехать надо около десяти верст — я сам управлял коляской, день был замечательный, присутствие красивой девушки и приближения к древней тайне образовывали довольно романтическую атмосферу. Вскоре мы свернули на путь, который направлялся к нашей цели. Путь был густо заросший деревьями и едва проявлялся. Через несколько верст я решил привязать лошадь к дереву и мы отправились пешком. Чем дальше деревья становились гуще, а тропа уже. Наталена шла за мной, но чувствовалось, что она немного боится. Наконец мы вышли к полуразрушенных стен. Иногда мне приходилось, ассистирующих профессору, участвовать в археологических раскопках старинных немецких замков и крепостей, и поэтому я довольно быстро смог определить, что стена, протянутая между деревьев на несколько сот метров, была разрушена временем и корнями. Мы прошли сквозь провал в стене, и перед нами открылась картина, которая и через сто пятьдесят лет вызывала ужас. Посредине двора торчали остатки обгоревших черных стен хозяйственных зданий, далее мрачно возвышался остов сожженного храма.

Я не сразу почувствовал, как Наталена вцепилась обеими руками за мой локоть. Ее расширенные карие глаза с ужасом смотрели на эти величественные и в то же время зловещие руины. Вдруг сырой холод повеял от разрушенного храма. Чувство опасности пронзило меня насквозь, я понял, что мне хочется войти в этих стен. Я посмотрел на Наталену. Она дрожала. Несколько минут мы стояли молча, не в силах подвинуться с места. Небо быстро серело, хотя была довольно утренняя час. Пронзительное ржание лошади заставил нас вздрогнуть, и мы бросились бежать, спотыкаясь через разбросанные камни. Неожиданно уперлись в стену, где должен был быть выход. Черные стены окружали нас со всех сторон. Наконец мы нашли пролом и углубились в лес. Все перевернулось передо мной. Только неистовое ржание коня указывало путь, куда надо было бежать. Запыхавшиеся и крайне уставшие, мы выскочили на поляну, где был привязан конь с коляской. Он неистово рвался, поднимаясь на дыбы. Я вцепился в поводья и немного охладил его. Через мгновение мы уже неслись дальше от «Чернецкого леса».

Остановились мы на берегу реки, гуртом выскочив из леса. Конь был белый от пены. Я распряг его и едва смог оттянуть от воды. Постепенно мы успокоились, и я попытался объяснить Наталене, что, возможно, коня перепугал волк. Но она довольно уверенно заявила о том, что дед и крестьяне правы, и что к «Чернецкого леса» ерзать порядочным христианам не стоит.

В отличие от только что пережитого, тихий плеск реки, теплое солнце и мягкий зеленый луг, за которым темнел лес, успокаивали. Мне стало спокойно и хорошо. Как никогда в жизни. Возможно, от того, что у меня была Наталена.

* * *

29 мая. Потеря денег окончательно подорвала наши финансы. Отец снова получил предложение продать «Чернецкий лес». Мы посоветовались и решили согласиться — эти деньги помогут нам решить много проблем и, возможно, поправить положение имения.

* * *

5 июня. Кажется, я влюбился. Мысли о красавицу Наталью постоянно преследуют меня и… примеряют с действительностью. Мы встречаемся довольно часто, и каждая встреча становится для меня нечто вроде кристально чистой воды для умирающего от жажды. Сегодня я впервые взял ее руки в свои и понял, что могу отдать жизнь за это мгновение. Надеюсь, что она отвечает мне тем же чувством.

* * *

6 июня. Получил ответ от профессора Курца. Письма я храню отдельно, но этот добавлю к своему дневнику.

* * *

«Уважаемый господин Анджею!

Получил твое письмо, за который очень благодарен, но сейчас не могу более подробно передать свои впечатления от него. Добавлю только, что эта легенда, к сожалению, подтверждает выводы о предмет моего исследования. Боюсь, что я пришел к ним слишком поздно. В любом случае, мир не прислушивается к ним. Наш безумный мир летит в пропасть, и кто услышит предостережение старого профессора истории?.. Мне кажется, что я понял природу ужаса истории, но мне трудно различить в нем промысел Бога от происков сатаны.

Мой дорогой друг (позволь называть тебя так), если мои выводы верны, то ты оказался на грани замкнутого круга, в центре которого мировой ужас проявит себя с наибольшей силой. Сейчас я завершаю свое исследование. Недавно у меня появилось подозрение, что за мной следят — я начинаю беспокоиться за судьбу своей рукописи. Если у тебя будет в ближайшее время такая возможность — прошу тебя, приезжай ко мне.

Скоро мировой ужас вырвется и воцарится в мире. Я не знаю такого места, где можно было бы скрыться от него, но я верю, что моя работа, которая не успела его остановить, поможет хотя бы бороться с ним. Извини за такое короткое письмо, но я чувствую, что времени остается очень мало, — мне надо завершить свою работу. Надеюсь на скорую встречу с тобой.

Г.-Г. Курц

Берлин, 28 мая 1914 г.»

* * *

P. S. Подозреваю, что вскоре появятся желающие завладеть вашим «Чернецьким лесом». Вряд ли вы сможете помешать им, но держитесь как можно дольше!

* * *

6 июня. Сегодня отец окончательно заверил у нотариуса договор о продаже «Чернецкого леса». Теперь он стал собственностью банка «Гринберг и Ко». Отец в отчаянии. Стараюсь отбросить плохие ощущения подальше. Вечером оседлал коня и под мелким дождем помчался к дому Порецького. Час стоял под деревьями, но зайти так и не решился. Надо ехать в Германию — мне крайне необходимо посоветоваться с профессором.

* * *

10 июня. Прошло несколько дней, как мы продали «Чернецкий лес», и там началось некое непонятное строительство. Утром и вечером туда едут крытые повозки. Крестьяне говорят, что путь перегорожен и между деревьями протянутой колючая проволока. Только кладбище и часовня, согласно договоренности, остались открытыми для нас. Среди крестьян ходят мрачные предания о господина Мартина, который встал из гроба и снова начал править «Чернецьким лесом». Заправляет строительством некий инженер Гопнер. При разговоре с отцом он заявил, что на месте монастыря будет построен дворец для нового обладателя этого края. Даже ночью оттуда доносятся возгласы рабочих. Такое впечатление, что некая неудержимая сила ворвалась в этот такой спокойный, сонный край и давит призрачный идиллический мир, готовя для его жителей будущее, полное ужаса.

* * *

11 июня. Осмелился признаться в любви девицы Наталені. Нечто мешает мне выдерживать принят срок от начала знакомства до признания. Моя жизнь несется вперед. Вскоре отправляюсь к Берлину. Что будет дальше? Мне крайне необходимо поговорить с профессором.

* * *

15 июня. Берлин. Вечером прибыл в город. Его не узнать. Почти на каждой площади толпы приветствуют ораторов с патриотическими речами. Повсюду развеваются императорские знамена. Довольно часто встречаются военные в парадных мундирах. Вся столица охвачена нервным и злым возбуждением. Остановился в гостинице. Завтра отправлюсь к профессору.

17 Рассказ профессора

16 июня. Профессор очень обеспокоен. Ему кажется, что за ним следят, и это связано с его исследованием. Я рассказал ему о последних событиях в нашем имении и «Чернецком лесу». Курц заявил, что это вполне укладывается в его выводы. Наконец он познакомил меня с главными исследованиями своей пятидесятилетней труда. Передаю его удивительную рассказ почти дословно:

«Когда мне было двадцать лет, я был уверен, что знаю все. Фундаментальный уровень преподавания истории, филологии и философии франкфуртской в классической гимназии, а затем в берлинском университете, где мне посчастливилось слушать лекции самого Риккерта, создали иллюзию того, что в нашей науке для меня непонятного не осталось. Хроники династий и государств, действия героев и политиков были величественные, мужественные и логические. После Венского конгресса Европа забыла, что такое настоящие потрясения, тем более, что и Наполеон придерживался определенных правил, которые наша цивилизация приняла для придания оттенка в силу войнам и завоеванием. Мое столетия заканчивается — оно было приличным, стабильным, романтическим и самоуверенным. Оно создало иллюзию всемогущества человеческого разума и благородства человеческой природы. Боюсь, что следующий век развеет это притворство.

Чем больше я уходил в постижения и ощущения истории, тем более с отчаянием понимал, что я был таким же, как мое столетия, — захваченным оптимистичным идеалистом, который, впрочем, не видел ничего, кроме собственного самозахват. Постепенно, с вступлением в определенной мудрости и знаний, прошедшие столетия и эпохи вспыхнули передо мной таким всемирным ужасом, что я оказался на грани безумия. Почему провидение дало мне возможность почувствовать историю, оказаться в ней, ужаснуться нее и не сойти с ума? Я начал труд. Я интуитивно шел по этих темных веках — передо мной проходили религиозные резни во имя высшего блага, уничтожение народов ради их блага, пытки, казни и страдания. Варварские орды разрушали цветущие цивилизации, пылали библиотеки, и носители знаний погибали от рук палачей, народы, которые считали себя культурными и просвіченими, распадались на непримиримые партии и с наслаждением уничтожали сами себя в братоубийственных войнах. Я обходил исследования завоевательных войн — в целом их можно было объяснить, — я остановился на найжахливішому — революциях и внутренних гражданских войнах — на природе явления, которое я назвал мировым ужасом.

Я погрузился в невыносимую боль распада народа, семьи, человека, привычных правил, законов и табу.

Я понимал, чтобы открыть эту тайну сатаны, необходимо знать все, — я и мои многочисленные ассистенты собирали и анализировали данные о все, что сопровождало эти периоды всеобщего распада, или мирового ужаса. Данные об обороте звезд и планет, о зловещие легенды и пророчества, обычаи и традиции самознищених народов, ереси и учение, статистические данные о центры распространения революционного или фанатичного безумие, хроники и народные песни, геологические и археологические находки, рукописи, рунические надписи, древние пророчества и откровения — все они заставляли меня долгими десятилетиями искать в них истины, прозрение или безумие. Боюсь, что я нашел там все — истину, прозрения и безумие. Мои ассистенты не выдерживали. Они сходили с ума во время экспедиций, пьянствовали, заканчивали жизнь самоубийством, становились религиозными фанатиками или просто убегали от работы, о которой ходили дикие слухи. Я был фанатиком своей идеи, я основал новую религию научного исследования, я стал состязаться с дьяволом… а может, с Богом.

Мой метод был прост — я искал общие закономерности в міжусібних трагедиях, которые разыгрывались в мировой истории на протяжении тысячелетий, начиная от мятежей черни в древнем Єгипті, через гражданские и религиозные войны в Риме, «темные века», костры инквизиции, Большую европейскую резню от Реформации до Тридцатилетней войны (эти сто лет стали первой общеевропейской попыткой Апокалипсиса), революцию в Англии, которая так и не смогла избавиться британской респектабельности, и революцию во Франции, в которой уже ясно проступили очертания Зверя. Я искал закономерностей, жуткой общей логики, — в именах, событиях, ландшафтах и идеологиях.

И вот следствие этого труда. Следствие анализа десятков тысяч данных и почти мистического прозрения,» — профессор Курц протянул мне огромный по объему рукопись. Его глаза горели, как у пророка, и были сумасшедшими одновременно. — «Сейчас я не могу тебе его дать. Это обречет тебя на гибель, хотя ты и так обречен… Как все в этом столетии. Но я понял, — нет, не природу ужаса, но механизм его действия. Слушай внимательно и поверь мне… Зло, которое творят люди, не исчезает — оно становится энергией, такой, как все другие виды энергии, оно сохраняется там, где было создано, и может регенерироваться. Кто осуществляет эту регенерацию: возможно, тайные организации, которые поклоняются злу, и о которых, несмотря на всю огромное количество литературы, мы ничего не знаем, религиозные апокалиптические секты, и не только секты, обладатели враждующих стран, народы, которые считают себя богообраними… Это не так важно — они могут выступать под разными именами, — важно и ужасно то, что они могут не просто регенерировать и усиливать зло, они научились модифицировать его в разных видах, достигая своей цели. Вероятно, что это умение совершенствовалось одновременно с развитием человечества и распространением цивилизации.

Я изобрел примерный механизм этой регенерации: на местах, где творилось зло, строились сооружения, и не обязательно подземные (я условно назвал их Храмами Ужаса) в которых усиливалось и излучалось зло. И тогда начинали происходили ужас нашей истории. Они совпадали с определенными закономерностями расположение небесных светил и особенностями разломов земной коры в тех местах. Мне пришлось побывать на руинах многих Храмов Ужаса. Я заносил на карту ареал их местообитаний и видел, как от столетия к столетию они расширялись, приближаясь к Всемирного Апокалипсиса. XX столетия становится временем, когда этот круг замыкается и человечество окажется в эпицентре вспышки мирового ужаса. И отсчет уже начался».

Я не выдержал и закричал:

— Но для чего вы исследовали это!? Чтобы на научном уровне доказать непобедимости зла!? Посеять в человеческих сердцах уныние и безысходность!?

Профессор устало поднял на меня глаза. Только сейчас я заметил, насколько он усталый и старый.

— Хотел найти путь борьбы с Ужасом истории.

Я с надеждой смотрел на него. После долгой паузы профессор Курц тихо сказал:

— Да, я нашел этот путь, но я не могу тебе сказать. Ты не готов воспользоваться им…

* * *

17 июня. Я возвращаюсь домой. Колоссальное разочарование и опустошение подавляют меня. На вокзал, за десять минут до отъезда поезда, пришел профессор. Мне до слез больно за него. Он остается один на один с мировым злом. Мы сдержанно попрощались. Нам обоим неудобно. Я покидаю Берлин. Боюсь, что навсегда.

18 Дневник (Окончание)

20 июня. Я снова в имении. Отец тяжело болен. Сердце. Мне пришлось взять на себя хозяйственные дела. Крестьяне, несмотря на всю свою традиционную привязанность к месту, целыми семьями бросают село. О «Чернецкий лес» ходят зловещие слухи. Они боятся того, что там происходит. Я думаю о рассказ профессора. Что это — безумие ли пророчество?

Хочу быстрее уладить домашние дела и отправиться к Наталене.

* * *

21 июня. Я пишу дневник и в это время начинаю, словно со стороны, смотреть на то, что происходит со мной. Я постепенно оказываюсь в кошмарном сне, из которого не могу никак выбраться. Вокруг сужается круг ужаса, которое вскоре поглотит меня. Утром я оседлал лошадь и собрался к дому Порецького, но к нам пожаловали неожиданные гости — инженер Гопнер и седой банкир, один из управляющих банка. У нас состоялся странный разговор, содержание которой попытаюсь передать.

После ничего не значащих фраз о погоде и здоровье отца они перешли к делу:

Гопнер: «Уважаемый господин Анджей, мы слышали, что вы недавно побывали в выдающегося профессора Керца. Уверяю, что нас очень интересуют его исследования. Мы знаем, что вы принадлежите к его лучших учеников, и с благодарностью бы послушали о его последние открытия».

Банкир: «Понятно, что мы можем достойно оплатить вашу лекцию».

Я: «Мне приятно слышать, что у нас интересуются подобными исследованиями, но мой разговор с профессором носила частный характер, и он не уполномочивал меня передавать ее другим».

Банкир: «Вы, как видим, прямой человек, — будем откровенны. Нас интересует рукопись профессора и содержание вашей беседы. Вы передадите ее нам и получите сумму денег, которую пожелаете. Ее вам хватит, чтобы покинуть эти места и довольно зажиточно жить в любой стране мира».

Я: «Полагаю, господа, что нам надо прекратить эту бесцельную разговор».

Гопнер: «Вы не понимаете наши возможности. Кажется, сейчас вы собирались к прекрасной панны Наталени Порецької? Не будем вас задерживать. Вы сможете найти нас в городе в управлении банка».

Наглость этого инженера вывело меня из равновесия, и я довольно резким тоном приказал им убираться прочь.

Вскоре я подъехал к дому Порецьких. Первым я увидел старика. Он был заметно озабоченным. Судя по его рассказу, уже несколько дней вокруг усадьбы кто бродит. Когда на ночь спустили собак, утром две из них были разорваны пополам, а другие, как только наступала темнота, боялись высунуться за ворота. Порецький подвел меня к воротам. На них четко проступают глубокие царапины — словно то дьявольская рука проставила свой знак. Из дома выскочила Наталена и бросилась, не пряча свои чувства ко мне. Порецький рявкнул для порядка на нее. Наша любовь для него — тайна Полишинеля. Старик — человек искренний и воспринимает меня как свою родню, так и советуется со мной довольно откровенно. Мы решили, что Наталену надо отправить в Киев. Она решительно возразила. Я вдруг вспомнил слова Гопнера и угрозу, которая была в них. Я взял маленькие ладони Наталены в свои руки, и острый страх за нее резанул меня — в этом мире только я смогу защитить ее. Смогу ли? Два казаки Маткевича с ружьями охраняют усадьбу. Наталене запрещено выходить со двора. За несколько дней мы отвезем ее на станцию и отправим в Киев.

* * *

22 июня. Умер отец. Я остался один. Я и Наталена.

* * *

23 июня. Сегодня хоронили отца. Печальная процессия под мелким дождем отправилась на кладбище. Приехали соседние помещики. Порецький взял на себя все заботы по устройству похорон и пригласил католического священника. Мы похоронили отца у могилы матери. Наталена плакала. Дождь стучал по черных машинах. Ксендз читал отходную молитву, и четкие латинские слова падали, как комки земли в могилу… Мне очень тяжело. Только сейчас я понял, насколько любил своего отца.

* * *

26 июня. Пишу ночью. Утром прискакал верхом Порецький и крикнул, что Наталена исчезла. Мы мчались к его дому, не разбирая дороги, напрямик. Только у ворот, соскочив с коня, старик сказал, что ночью было тихо, но утром Наталена не вышла из своей комнаты. Двери оказались запертыми изнутри. Маткевич кричал, но Наталена не отзывалась, и обеспокоенный отец приказал выбить дверь. Комната была пуста.

Я вскочил в комнату Наталени. Кровать было смято, подушка лежала на полу. Окно широко раскрытое. Никто в доме не слышал ночью ни одного крика или шума борьбы. Казак внимательно разглядел траву под окном и сказал, что следы оставили по крайней мере двое, которые выносили девушку. Далее следы терялись. Белый как смерть Порецький беспомощно оглядывался посредине комнаты. Вдруг он бросился в угол и поднял с пола смят полотенце. Полотенце они считали своим семейным оберегом, и он всегда висел над кроватью Наталени. День мы провели в поисках девушки, но никаких следов не нашли.

И только я знаю, где мне искать мою госпожу.

* * *

27 июня. Был в управлении банка и разговаривал с управляющим. Чрезвычайно вежливо тот предложил мне встретиться с инженером. Через час я разговаривал с Гопнером. Он заявил, что поможет разыскать Наталену, если я доставлю им рукопись профессора. Похищение Наталени — дело их рук. У меня выбор — предать свою невесту или своего учителя… Дописываю вечером. Днем мне в глаза упал том Гейне, который профессор дал на вокзале при прощании. Я раскрыл том и начал машинально листать страницы. Вдруг между строками увидел записи, сделанные мелким почерком профессора. Переписывать их нет времени… Я понял! Они все равно не отдадут мне Наталену. Она нужна им… Я был в Порецького. Сейчас мы отправляемся к развалинам монастыря. Старик ждет меня со своими казаками. Мы вооруженные охотничьими ружьями и ножами. И поможет нам Бог!

* * *

…Я еще жив. Мы спасли ее. Порецький и его казаки погибли. Ужас идет за мной. Мы все обречены. Только одно прошу, Боже, — дневник должен попасть в праведные руки.

* * *

…Замок Темпельгоф. Успейте до 1 сентября 1926 года. Найдите Наталену — она вам поможет, но бойтесь ее. Остановите «Великое жертвоприношение»! Успейте!

* * *

…Времени остается очень мало. Они скоро придут. Я найду возможность спрятать дневник и дать знак тому, кто будет его искать. Останови их, Господи. Аминь.

ЧАСТЬ II

Киев, 1918-1919

Больше всего Наталку поражала способность немецких стражей упорно ходить под дождем, не пытаясь спрятаться под ближайшим деревом или крышей. Наташа могла часами смотреть, как капли дождя разбиваются о черные шлемы, струятся с отечным и блестящих каучуковых плащей. Словно заведенные, солдаты ходили возле ворот дома, и их неизменно равномерная шествие успокаивала, добавляла веры в то, что в этом мире остались хоть какие надежные вещи. Наташа хорошо знала, что это самообман, тем более, что и само появление стражей возле их дома была вызвана очередь покушений на офицеров немецких войск, которые помогали Гетману удерживать власть над Украиной, а заодно и присматривали за этой властью.

Государство напоминала заколоченную бочку, которую распирала изнутри неудержимая сила. Наташа чувствовала, что вскоре эта кадка разлетится на мелкие куски и уже никто не сможет остановить то, что вырвется наружу… Но часовые ходили, отсчитывая остаток времени до этого взрыва, и Наталья загипнотизировано смотрела на них из окна уютной квартиры, хозяева которой так и не вернулись в Киев после января 1918 года.

Город жил слухами и страхом. Запуганные мещане рассказывали о бесконечных восстания крестьян, о красных агентов, таинственные организации террористов, близкий голод и огромные стаи волков, которые скоро выйдут из темных пригородных лесов и уничтожат все живое.

Наталья редко выходила в город и почти не разговаривала с ординарцем Вальтера, толстым и доброжелательным Гансом. Наталья знала: то, что вскоре произойдет, намного превзойдет все зловещие слухи. Днем она всегда была спокойна, и только ночью ее сон пронизывали кошмары. Впрочем, днем Наталья была уверена, что живет в безмятежном сне, и только ночной бред неумолимо заводило ее до ужаса, который был слишком реальным. Как всегда, ее спасал Вальтер. Когда она во сне начинала кричать, он мягко и сильно занимал ее плечи и тихо говорил о том, что в этом мире все хорошо и спокойно. Наташа верила и снова засыпала. Ужас боялся покоя Вальтера и оставлял Наташу на некоторое время. Она не задумывалась — любит Вальтера или нет. Ей было достаточно того, что он спасает.

Вальтер был фронтовой офицер. После Вердена пребывания в Украине казалось ему верхом счастливой жизни. Ему повезло, и он не принимал участие в подавлении крестьянских восстаний. Полк находился в Киеве и находился в охране Гетмана. Рота, которой руководил Вальтер, состояла из опытных ветеранов. Солдаты уважали своего командира, и разложение армии почти не коснулось их роты.

Солнечные дни становились все короче. Ветер и дожди быстро обнесли дерева. Наташа боялась, что некогда день закончится, и ужас станет для нее бесконечным. Вальтер тоже становился все более мрачным. Германия готовилась капитулировать. Власть Гетмана постепенно теряла и Украину, и немецкие штыки. Было понятно, что вскоре немецкая и австрийская армии начнут возвращаться домой. Вальтер боялся возвращения. Он не знал, что будет делать на Родине, которая за четыре года стала совсем другой. Вальтер тоже стал другим. Он понимал, что нужен в этом мире только этой странной украинской девушке.

Она мало рассказывала ему о своем прошлом. Нашел Вальтер ее в конце марта. Тогда его полк только что вошел в Киев, и Вальтер со своим отделом обходил окрестности города. В одном из полуразрушенных домов они нашли молодую девушку. И была на грани полного истощения. Вальтер приказал солдатам отправить ее в госпиталь. Неожиданно через день он вспомнил о ней и решил навестить. Около часа Вальтер сидел край кровати и смотрел на бездыханную девушку, потом ушел, оставив цветы и шоколад. Посещение госпиталя стали для него нечто вроде обязательного ритуала. Девушка умела зачарованно слушать рассказы Вальтера о далеком, вежливое и старинный город, о ушедшую в небытие мирную жизнь. Он не расспрашивал ее о прошлом. Только один раз она, держа его за руку, начала рассказывать. Ее рассказ напоминала бред. В этом рассказе был затерянный в лесах имение, радостные люди, солнце и внезапный вопль, который перечеркивал все. Она помнила только черное пропасти, за которым начинался парализующий ужас. Пыталась забыть его, но ужас не забывал ее. Она не знала, как оказалась снова в Киеве после черного пропасть беспамятства. Началась Война, и четыре года девушка работала в военном госпитале. Сначала там лежали солдаты и офицеры российской армии, а затем гайдамаки Центральной Рады. В январе 1918 года, когда раненых гайдамаков в госпитале перекололи штыками красные солдаты Муравьева, она смогла спастись и скрывалась в разрушенном доме, где ее и нашел Вальтер.

Девушка постепенно выздоравливала. Вальтер все больше чувствовал, что не сможет без нее. Через несколько дней колебаний предложил ей переехать к нему. Ганс старательно переоборудовал одну из комнат, предоставив ей, как он считал, женский облик. В первую же ночь Вальтера разбудил крик отчаяния и страха. Он вскочил и бросился в комнату — девушка сидела у стены и дрожала. В темноте блестели ее глаза, полные судорожного отчаяния. Вальтер взял ее на руки, осторожно положил на кровать и лег рядом. Постепенно она успокоилась и, намертво вцепившись в его руку, заснула. Так они стали спать вместе.

В октябре через Киев потянулись, возвращаясь домой, бесконечные колонны немецких и австрийских войск. Наталья знала, что проклятие снова догоняет ее. Теперь стражи не ходили под дождем и, стоя под развесистым каштаном на дворе, тихо переговаривались. Иногда они смотрели в ее сторону окна, их взгляды становились холодными и мрачными. Вскоре стражи вообще перестали приходить. В городе образовалась германская «Большая солдатская Рада», которая постепенно перебирала власть над войсками к себе.

В ноябре Украина взорвалась. Наталья знала, что хороший сон закончился. По ночам в городе часто вспыхивала стрельба. Вальтер по несколько суток не возвращался домой. Город жил в страхе и отчаянии. Рассказывали о стотысячную армию Директории, которая быстро продвигается к Киева. В конце ноября на город обрушились снежные метели. Сквозь метели приближался глухой раскат пушечных залпов.

* * *

В ту декабрьскую ночь по всем городе слышалась стрельба. Вальтера снова не было. Наташа поставила на пол свечу и забилась в кресло, чувствуя, как из глубины тела поднимается неудержимый дрожь. Она наконец поняла чего боялась на самом деле — того, что через эти двери до нее лопнет самое страшное, и тогда спасения уже не будет.

За окном затріскотіли выстрелы. Некие люди с яростными криками бежали, стреляя, один за одним. Наташа зажала уши ладонями и закрыла глаза. Дверь распахнулась — на пороге стоял Вальтер, за ним ординарец с винтовкой. Вальтер приказал быстро собираться. Вещей у Наташи было очень мало, и вскоре они двинулись к центру города. Наталья почти бежала, держа небольшой пакет. Она чувствовала только сильную руку Вальтера и видела впереди широкие солдатские спины. Холодный воздух захватывало дыхание. Выстрелы время от времени вспыхивали с разных сторон, и тогда Вальтер сильнее сжимал ее плечо.

Вдруг отряд остановился. Теперь ее за руку вежливо подхватил Ганс, а Вальтер куда исчез. Наташа поняла, что они находятся возле гетманского дворца. В голове пронеслись обрывки ярких воспоминаний о май, парад на площади перед дворцом гетманских и немецких войск, торжественный толпа мещан и громкую музыку. Теперь дворец при свете нескольких фонарей и взблесков штыков одиноко и обреченно височив на фоне черного неба. Солдаты быстро начали строиться в две вон. Наташа вцепилась руками в плечо Ганса, пытаясь увидеть Вальтера. Между стальными шлемами солдат и рядами широких штыков сквозь снежную метель она увидела, как из дворца начали быстро выходить сердюки в овчинных бекешах и папахах. Совсем вблизи грянул взрыв. Солдатская сонм качнулась, и Наташа перестала видеть дворец. Она попыталась подняться еще выше и увидела, как из дворца вышел высокий мужчина в долгополое кавалерійській шинели. Сердюки и немцы виструнчилися. Человек, не оглядываясь, шел четким шагом кадрового офицера. Перед глазами Наташи на мгновение мелькнуло лицо с жесткими и острыми чертами. Воцарилась тишина. Сердюки и солдаты молча смотрели, как человек садится в черный военный автомобиль. Наташа услышала рычание мотора. Вдруг все распалось. Солдатские ряды рассыпались. Послышались украинские и немецкие команды. Почти в нескольких десятках метров густо затрещали выстрелы. Толпа окружила Наташу и закружил в вихре, из которого ее рука выдернула Вальтера.

Рта Вальтера получила приказ идти маршем на железную дорогу охранять отправку поезда с последним персонажем украинской легенды, а потом ждать на удаленной станции отправку на Родину.

Все, что происходило дальше, напоминало Наташе бесконечную и однообразную ленту. Эта лента состояла из мрачной колонны стальных шлемов, белого пару выдохов из сотен ртов усталых людей и равного колебания широких, покрытых белым хрусталем штыков. Наташа шла вместе со всеми, пакет с ее и вальтеровскими вещами тянул верный Ганс. Колонна промаршевала остаток ночи и день, останавливаясь на короткие отдых. Сзади солдаты слышали звуки боя — армия Директории постепенно овладевала столицей. Через несколько верст Наташа окончательно поняла, что не может сделать ни шагу. Тем не менее, не сбиваясь с темпа, она преодолела весь тяжелый переход к пригородной станции. Солдаты шли размеренной поступью, их лица были суровые и молчаливые. Издалека длинная серая лента ротной колонны, на все стороны от которого отлетали белые клубы пара, напоминала сказочного дракона. Время от времени колонна встречалась с разными военными отрядами. Утром мимо нее пробежали, отстреливаясь, люди в фуражках с трехцветными кокардами. За ними пронесся конный отряд с двухцветным флагом. На лохматых папахах конников трепетали черные шлыки. И беглецы, и конница проскочили, минуя колонну, а рот, не останавливаясь, маршировала далее. Иногда Наташе казалось, что рот так и будет переть по бесконечных киевских переулках, превратившись в призрак, и еще лет через пятьдесят киевляне будут встречать ее темными ночами в окрестностях своего города.

Под вечер рта добрался до станции и начал устраиваться на ночлег. Вальтеру приготовили комнату в доме станционного смотрителя, который исчез, как только увидел белые штыки на горизонте. Солдаты расположились в большом зале ожидания. Поезд должен был прибыть утром. Вальтер поручил Ганса устроить Наташу и приказал выставить караулы. За час он, его заместитель лейтенант Гофман и Наташа сидели в натопленной Гансом комнате. Гофман откупорил последнюю бутылку с киевской водкой. Водка обжигала горло, согревала тело, становилось легко и просто, казалось, что вскоре эта странная и страшная страна исчезнет, останется сама со своими бедами, бессмысленными братоубийственными войнами, а они ведут к родному Фатерлянд, чтобы забыть ужасы окопов, войны и холода.

Когда бутылка опустела и Гофман, по своей привычке, спел песню о печальном замок над берегом баварского озера, Вальтер отправился проверить часовых. Он знал своих солдат, — четыре года он ходил в атаки впереди своей роты и сидел с ними в окопах под обстрелом тяжелой артиллерии. Он знал все об их родителей, жен и невест. Вальтер боялся, что вскоре они рассеются по своей стране и он будет чувствовать себя человеком, оставленным без большей части собственной души.

Снег хрустел под сапогами, над головой чернело небо. Вальтер подошел к станционного зала. Солдаты сидели и стояли, образуя полукруг. В центре сидел молодой черноволосый мужчина в штатском и что-то горячо говорил, энергично жестикулируя руками. Вальтер, не замечен солдатами, тихо приблизился к толпе. Теперь он слышал слова неизвестного мужчины. Эти слова были просты и убедительны. И кругом от них все становилось простым и понятным. Солдаты снова чувствовали, что они простые рабочие и крестьяне, обманутые капиталистично-монархическим ложью, они уже не были немцами, баварцами, саксонцами, гессенцами, они вспомнили о своей принадлежности к всемирной нации пролетариев и о своем долге перед ней, о предстоящей светлую власть рабочих, которая сейчас закладывается здесь, но скоро распространится и на родину Великого Пролетарского Мудреца. Солдаты мрачно кивали, слушая убеждение, что именно им предстоит расправиться с буржуазно-дворянскими офицерами в своих рядах и нести пламя Революции домой.

Мужчина в штатском не успел докончить речь, — короткий приказ Вальтера заставил нескольких солдат и фельдфебеля неохотно подняться и потянуть его к одному из пустых помещений вокзала. Там агитатора закрыли, а фельдфебель остался на страже. Убедившись, что его приказ выполнен, Вальтер вышел из зала. За спиной царило напряженное молчание…

* * *

Наташа разделась и легла в кровать. Усталое тело медленно расслаблялось. Ноги после долгого перехода невыносимо болели. Комната постепенно расплывалось, и Наталья погрузилась в сон. Ей снился весенний лес, Анджей и родной дедушка. И хотя она знала, что ужас прячется где рядом и готов выпрыгнуть, но в этом сне было очень много спокойствия, гораздо больше, чем за последние годы.

Вальтер зашел в комнату — мягкий лунный свет из окна заливало ее серебром. Девушка спала. Вальтер тихо снял шинель и китель, положил ремень с «парабеллумом» на стол, стащил сапоги. Его пребывание в Украине заканчивалось. Он хотел понять, что происходило здесь за последний год. Старый добропорядочный мир разлетался на глазах. Вместо него выдиралось нечто страшное и непостижимое в своей дьявольской логике. Он вспомнил агитатора. Как случилось, что его солдаты почти сразу попали под влияние примитивных и бессмысленных слов этого плюгавого человечка с горячечными и суетными движениями?

Вальтер отбросил эти мысли. Наконец он почувствовал, что может немного отдохнуть. Офицер сел на край кровати. Девушка рядом ровно и спокойно дышала. Густые пряди черных волос темнели на подушке. Вальтер осторожно провел ладонью по розовой щеке. Пальцами почувствовал теплое дыхание. Его захлестнула горячая волна нежности. Он наклонился и поцеловал ее в роскошные волосы. Девушка потянулась и, не раскрывая глаз, легла навзничь. Вальтер наклонился над ней и, отклонив одеяло, мягко коснулся хрупкой шее, почувствовав пульсирующую жилку, провел рукой по обнаженной ключицах.

Вальтер закрыл глаза и неожиданно для самого себя провалился в глубокий сон. Со сна его выдернул шум и сухой треск выстрелов. Острое ощущение нарастающей опасности заставило Вальтера словно в лихорадке натянуть сапоги и схватить ремень с пистолетом. Дверь резко отворилась — и Ганс влетел в комнату, задыхаясь от крика, что солдаты подняли мятеж, фельдфебель забитый и толпа идет сюда.

Накинув на плечи китель, Вальтер бросился к двери. Дверь почти соскочили с петель от удара — в проеме лицом вперед появился Гофман. Голова его свесилась на бок, и с обоих углов рта свисали тонкие струйки еще теплой крови, — два остряки штыков торчали из груди, пропитанных кровью. Подброшенный штыками, тело Гофмана упало у ног Вальтера. Тот отскочил назад и оглянулся, — девушка сидела, втиснувшись в стену, в ее глазах застыл испуг. В комнату ворвались солдаты. От них веяло холодом и смертью. Вальтер дернул за кобуру «парабеллума», но удар прикладом в грудь бросил его на пол. Захлебываясь и храпя, Вальтер поднял глаза — над ним стоял агитатор. Носок тяжелого сапога ударил офицера прямо в лицо. Сквозь резкая боль Вальтер услышал отчаянный вопль и понял, что кричала девушка.

Наталья осознала, что ужасе удалось снова ворваться в ее жизнь. Она видела, как Вальтер упал возле мертвого Гофмана и как солдаты начали бить его и Ганса с неожиданной яростью. Наташа инстинктивно бросилась к Вальтера, пытаясь спасти, закрыть своим телом. Ее схватили за плечи и снова бросили на кровать. Перед ней возникло лицо. Ужас получил свое конкретное воплощение. Пронзительный взгляд больших черных глаз, тяжелое зловонное дыхание, капли пота вдруг напомнили забытую жуткую событие, которое некогда сломала жизнь ей и ее близким. Наталья неистово закричала — и жесткий пощечину обжег ее лицо. Агитатор взглянул на солдат и закричал о шлюх, которые развлекают офицеров, пока солдаты гниют в окопах. Агитатор еще раз ударил девушку и разодрал рубашку на его груди. Теперь пришло время рассчитаться за все. Солдаты одобрительно заревели. Пусть и этот офицер, которому они так верили, а он только делал их послушными пешками в империалистических играх, посмотрит, как восстанавливается справедливость.

Наташа, словно безумная, забилась, чувствуя, как звуки и краски вокруг закручиваются в диком вихре. Наконец все взорвалось в ее мозгу. Мир вместе с ней провалился в бездну.

Полумертвого Вальтера солдаты подвели с пола. Он хрипел разбитым ртом, задыхаясь от острой боли в груди. Кто держал его за плечи и горло. Агитатор нечто орал Вальтеру прямо в лицо. Кровь заливала глаза, и сквозь красный туман он увидел самое ужасное. Его девушка в порванной рубашке билась в руках трех солдат, которые едва могли удержать ее. К ней приближался высокий капрал с обожженным лицом. Лицо капралу обожгло во время газовой атаки в 1916 году в Бельгии. Он сбросил шинель и, победно оглянувшись на Вальтера, пошел к девушке. Вальтер рванулся из последних сил, острое лезвие штыка уперлось ему в горло. Он заскрипел зубами, стирая их в прах, и закрыл глаза.

Девушка захрипела, из ее рта вырвался крик, голова откинулась, а тело расслабленно застыло. Кто радостно воскликнул, что капралу наконец удалось хоть кого напугать своим лицом. Капрал наклонился над девушкой. Дикое желание этого беспомощного тела охватило его. Капралу захотелось вцепиться в него, грызть кожу, высокие грудь и утонченное лицо. Он схватил девушку за плечи и изо всех сил дернул к себе. Неожиданно голова ее поднялась. Пустые нечеловеческие глаза с ярко-красными зрачками скользнули по комнате, нашли капрала и уставились в его лицо. Взгляд, бесконечный и пустой, парализовал, и в этой пустоте капрал увидел собственную смерть.

Солдаты застыли. Капрал отпустил девушку и схватился за голову. Он тихо завыл. Вой становился все более громким, пока не превратилось в бешеное рычание. Капрал порывисто поднялся и, согнувшись, упал на пол. Движения его были ломаными и неестественными. Между пальцами, которые капрал не отрывал от висков, текли струйки крови. Тело забилось в конвульсиях, ноги в тяжелых сапогах заухали по полу. В черепе капрала что-то треснуло, и он застыл, его мертвые зрачки уперлись в неподвижных солдат.

Девушка медленно поднялась. Длинные пряди черных волос змеями вились вокруг белого лицо, уголки неестественно красного рта кривились в жуткой улыбке. Взгляд широко раскрытых глаз пронизал солдат. Сквозь растерзанную до пояса белую рубашку проглядывало неестественно прекрасное тело. От нее веяло холодом и потусторонним миром.

Все оцепенели. Некто, не выдержав, схватил винтовку и передернул затвор. Девушка резко бросила на него свой взгляд. Солдат пронзительно закричал и выстрелил в голову соседу. Вокруг разлетелись красные и черные брызги. Послышался пронзительный и жуткий смех. Несколько солдат заткнули уши, другие, сходя с ума, схватились за оружие.

Первым из комнаты бросился агитатор. Солдаты толпой двинулись за ним. Звякнула шибко. В дверях возник затор. Кто зацепил керосиновую лампу, которая висела в узком коридоре, и сразу вспыхнул костер, — едкий дым мгновенно превратил дом на ловушку. Застрекотали выстрелы. На тех, кто стоял перед домом, из дверей вылетали взбешенные солдаты, стреляя и лязгая штыками. Мгновенно завязался жестокий рукопашный бой. Люди неистово бились на снегу, умирали на штыках, расстреливали друг друга в упор.

Агитатор несколько минут постоял на пути, глядя издалека на побоище, затем, постепенно ускоряя шаг, пошел в сторону города, черные дома которого время от времени вспыхивали огни выстрелов. Больше он не оглядывался.

* * *

Утром на станцию прибыл поезд. Пуская в разные стороны белые струи пара, он замедлял свой ход. Капитан 3-го егерского полка, белеющий лицом, осматривал панораму, которая открывалась перед ним. Вся станция была усеяна трупами немецких солдат. На белом снегу темнели широкие кровавые пятна. Перекошенные лица мертвых солдат медленно засыпал снег, который неестественно тихо и мирно падал с чистого неба. Тяжело дыша, капитан соскочил с подножки вагона и, сжимая пистолет, пошел между убитыми. Из вагонов ошеломленно смотрели сотни солдат — все свидетельствовало о том, что рота погибла в некоем безжалостном братоубийственном боя. Капитан, осторожно переступая через трупы в серых шинелях, зашел в полутемную станционного зала, заваленной солдатскими ранцами и котелками. Посередине зала сидел высокий человек в офицерском кителе. Его почерневший лицо и одежда были залиты кровью. Рядом, на скамье лежала закутанная в шинель девушка. Ее голову мужчина осторожно держал у себя на коленях, положив сверху обгоревшие руки. Капитан подошел ближе и тронул его за плечо. Тот медленно поднял голову и посмотрел на капитана пустым взглядом синих глаз. Девушка спокойно дышала. Казалось, что ей снится хороший сон.

Замок Темпельгоф. Германия 1926 г

1

Паровой поезд «Прага — Берлин» прибыл к небольшого баварского городка под вечер. Из последнего вагона вышло трое пассажиров. Своей одеждой они напоминали относительно состоятельных представителей среднего класса — государственных чиновников, юристов, возможно, удачных коммерсантов. Но привокзальный полицейский сразу понял по виправці этих людей, прежде чем сделать гражданскую карьеру, им пришлось много потоптаться военными путями. Полицейский, бывший воин армии Вильгельма, проявил ветеранскую солидарность и предложил новоприбывшим свои услуги для ознакомления с родным городом. Пришельцы объяснили, что они представители богемского общества любителей немецкой старины и собираются отправиться к замку Темпельгоф, чтобы ознакомиться с его историей и насладиться настоящими баварскими ландшафтами. Полицейский, как настоящий баварец и член местного отделения «Стального шлема», не смог не умиляться тому, что и в эти тяжелые времена гибели Германии есть настоящие патриоты, которые не купились на различные еврейские выходки, а ценят настоящую историю и настоящие пейзажи. Тем более, что до замка туристы не приезжали с 1914 года. Новоприбывших немедленно провели к отеля (хозяин его был двоюродным братом полицейского) и дали всю необходимую информацию относительно замка и возможности добраться до него. Отказавшись от предложенного новыми знакомыми кружки пива, полицейский с чувством выполненного долга перед Родиной, оставил гостей города.

За час новоприбывшие, поужинав и отдохнув, собрались в пустой гостиной. Убедившись, что никто не может их услышать, начали совещание. Впрочем, даже если бы кто из жителей этого города и услышал разговор, то вряд ли смог ее понять, даже председатель местного «Стального шлема», который выучил в незабываемом 1918 году несколько слов на русском языке, среди которых помнил почему только одно — «свинья».

Первым начал высокий седой мужчина:

— Надеюсь, господа, что мы успеваем. Бойчук и священник вскоре должны уже найти Наталену Порецьку. Правда, если она там.

— Хорошо, что хоть замок на месте, — добавил молодой, а коренастый чорновусий здоровяк заметил: — Если полицейский не солгал.

— Что мы знаем про этот замок? — не обратил внимания на эти слова старший. — Господин Балочный, вы успели?

Молодой сразу превратился в прилежного студента, который отчитывается перед уважаемой профессурой. Он полез в саквояж, который предусмотрительно захватил с собой в гостиную, и вытащил огромный том.

— Господин полковник, этот справочник является вечным укором моей совести. Его я нагло украл в подебрадській общественной библиотеке. И хотя первый и последний раз его заказывали в 1913 году, от этого мне легче не становится.

— Ничего, отец Василий с тебя грехи снимет, — снисходительно пообещал здоровяк.

— Ближе к делу, грешнику, — снова скомандовал полковник, и Андрей начал:

— …Так вот, — это академический справочник древних мест Германии. Замок Темпельгоф занимает здесь надлежащее место. Построен он был примерно в IX веке на месте древней алеманської крепости. Позже его выкупили рыцари тевтонского ордена, и с тех пор он превратился в центр их оккультных исследований. По крайней мере, жители окрестных сел окружили его огромным количеством легенд, не всегда веселых и сентиментальных. После упадка Ордена он хранился во владении одного из потомков орденского магистра. Замок долгое время был объектом настойчивого паломничества всевозможных народнических обществ — как их? — «фелькише». Наверное, их привлекали предположение, что замок был построен на месте языческого святилища древних германцев. Не знаю, что мы можем там найти?

Все помолчали. Первым начал полковник:

— Полицейский сказал, что с начала войны в замке никто не приезжал. Мы будем первыми. Не знаю, чего мы ищем. Но считаю, что…

— …оно само найдет нас, — добавил черноусий.

Полковник не ответил.

Андрей Балочный старательно спрятал книгу, что свидетельствовало о его надежды вернуть ее целой и невредимой к потерпевшей подебрадской библиотеки.

Здоровяк посмотрел на него и заявил:

— Хорошо, но мы так и не решили, что делать с оружием.

Полковник помолчал, размышляя, и заметил:

— Господин Кожух, думаю, что вы все равно прихватили с собой несколько из своих тайных припасов. А что касается нас с Андреем, то завтра по дороге нечто придумаем.

Кожух немного смутился и предложил отоспаться перед утренней дорогой. Полковник и Андрей не стали возражать и пошли в свои комнаты.

2

Утром, заплатив хозяину гостиницы, троица отправилась в дорогу. Местечко было тихое и уютное. Путешественникам оно напоминало Подебрады. Исключение составляли многочисленные плакаты на деревьях и заборах, вроде «Да здравствует мировая революция!», «Рот фронт победит!», или «Долой коминтерновских подонков!», или «Немцы, вступайте в «Стального шлема!»

Несмотря на довольно раннее время, посреди центральной улицы проходила длинная очередь к бирже труда. Когда-не-когда среди безработных, возможно, сторонников противоположных идеологий, вспыхивали горячие споры, так что Кожух заметил:

— Хорошо, что они пока сонные, — как солнышко пригреет, то обязательно передерутся.

По дороге увидели охотничье лавку. Кожух остался курить на улице, а Андрей и полковник зашли внутрь. Балочный осмотрел длинные полки с оружием, его взгляд прикипел к вороненых стволов смазанных маслом ружей. Пять лет он не касался орудий убийства. Андрей машинально подумал: «Сколько же обрезов можно наделать!». Ему стало немного не по себе. Тем временем полковник, со знанием дела поклацавши ружьями, уже расплачивался за два довольно крупных по калибром двуствольный «Манлихера». Из магазина они вышли с двумя ружьями в чехлах. Кожух стоял, куря сигарету, взгляд его блуждал где этаж черепичных крыш.

Вскоре они добрались до окрестностей города. Дальше начинались бескрайние хозяйства состоятельных бауэров. На пути уже стояла изрядная, окованная железом тележка. Возница был старым, но еще крепким старичком. Полковник подошел к нему и, уточнив, что именно он должен отвезти их к замку Темпельгоф, сел на скамью возле возницы. Андрей и Кожух устроились сзади на присыпанные сеном ряды, и тележка тронулся.

Некоторое время тележка тарахтел среди бауерских домов, потом потянулись хорошо упорядоченные поля. Кожух время от времени пытался, используя свой небогатый запас немецких слов, узнать об особенностях ведения немецкого сельского хозяйства. Но потом махнул рукой на это неблагодарное дело, растянулся на скамье и начал моргать глазами.

Андрей молча смотрел на эти поля, среди которых порой копались крестьяне, и размышлял: «Ну чего нам не везет. Смогли же эти немцы отстоять свою землю, вот и живут как люди, а украинцами всегда всякая сволочь командует». Он вспомнил очередь безработных, плакаты и подумал, что и на этих мирных полях вскоре могут запросто появиться комиссары. Солнце постепенно пригревало, и Андрей тоже решил немного подремать. Тем более, что от этого замка можно было ожидать чего угодно.

Полковник тем временем неспешно беседовал с возницею. Он вообще любил разговаривать со старыми людьми. Возница рассказывал о тяжелые времена, которые тянутся уже десять лет, и конца и края им не видно, о молодежи, которая, вместо того, чтобы работать, бьет баклуши на различных политических сборищах, о деньгах, которые обесцениваются за пару часов, о плохой урожай, и о многих других неприятных вещей. Завоевав доверие возницы умением внимательно слушать, полковник стал осторожно расспрашивать про замок. Возница замолчал, подумал и сказал:

— Раньше в замке много народу ездило, можно было хорошо зарабатывать на туристах. А теперь за последние шесть лет вот только вы едете.

— А кто сейчас живет в замке?

— Старый граф Хельмут со своей дочерью. Она последняя из рода. Хотя кроме Отто Шмидта их уже давно никто не видел. В городе они не появляются. И о них мало кто помнит.

— Кто это, Отто Шмидт?

— Хуторянин. Шмидт арендует колозамкову землю и поставляет в замке продукты, покупает в городе для Гельмута и дочери необходимые вещи. Человек он молчаливый, о жизни в замке ничего не рассказывает.

— Местные к замку заезжают?

— А кто сейчас стариной интересуется? Молодежь раньше ходила, а как пошли слухи о вервольфов, особого желания туда соваться уже никто не проявлял.

— Вервольфы?

— Вы что, о них ничего не слышали?

И полилась рассказ, в котором были мрачные легенды и крестьянские предрассудки, странные превращения и зловещие чары. Полковник мрачно слушал, рука его машинально нащупывала зачохлену ружье.

Вокруг уже был глинистый грунт. Потянулись густые кусты, все чаще встречались деревья. Солнце сильно припекало. Полковник посмотрел на часы и задумался. Андрей и Кожух мощно хропіли, не проявляя любой любопытства, обещанной полицейскому, в баварских пейзажей.

Солнце садилось, когда за верхушками деревьев появился бергфрид — центральная высокая башня замка. На фоне красного неба бергфрид казался мрачным предостережением неразумным любителям старины, которые неосмотрительно считали ее безопасным музейным экспонатом.

Коляска остановилась. Казаки слезли на землю и стянули свои вещи. Кожух с хрумтінням потянулся, Андрей зачарованно всматривался в замок. Полковник расплатился с візницею, тележка тронулся. Вдруг немец резко натянул поводья. Он посмотрел на трех человек, которые стояли перед путем к замку, и неожиданно предложил:

— Может, вернетесь? Так будет лучше.

Полковник молча покачал головой.

3

Мы стояли перед стенными воротами замка. Стены нависали над нами, некогда широкий и глубокий ров был наполовину засыпан разрушенным валом. Я в замках никогда особо не разбирался, но было хорошо видно, что строили его по принципу рахенсбурга — посреди башни и цитадели, опоясанные защитными стенами. Строили его со знанием дела, и при умелой обороне взять этот замок было бы трудновато.

Глядя на эти могучие своды, я чувствовал величественный и мрачный дух людей, которые воплотили его в этом сооружении. Что мы могли противопоставить этом замке, кем мы будем для него, — союзниками, врагами или просто очередными путниками, не достойными внимания? Из раздумий меня вывел полковник, который взял медное кольцо, прикована толстой цепью к стене, и застучал ним в углу железом ворота. Кожух скептически смотрел на замок. Вообще, вся эта поездка вызвала у него скепсис. Он чувствовал себя втянутым в обычную туристическую поездку с авантюрным уклоном, которая оторвала его от немедленной работе на ферме. Что касается меня, то я с удовольствием ухватился за возможность побывать в Германии, да еще на таких исторических местах. Так что среди нашей троицы я, не кривя душой, был настоящим поклонником баварской старины.

За несколько минут упорного буханье в ворота, полковник бросил кольцо. Мы подождали немного, и за дело взялся я. Затем, после перерыва, в ворота застучал Кожух. Думаю, что в душе он надеялся, что хозяева замка давно уже перемерли или направились к более цивилизованных мест, и мы вернемся к своей привычной жизни. Но, по своей привычке, Кожух все дела доводил до конца, и поэтому я был уверен, что он будет стучать, пока все поколения тевтонцев не вылезут из своих гробов, чтобы отцепиться от упрямого кубанца. По крайней мере мы не сомневались, что ни одно войско в мире не принимало этот замок приступом более настойчиво, чем это делал Кожух.

Прошло не менее получаса, пока наконец за стеной нечто загремело, прошло, и со страшным скрежетом над воротами открылось небольшое окошко. Там появилось лицо с огромными седыми усами. Не достаточно вежливо старик заорал:

— Кого там черти несут!

Полковник чрезвычайно вежливо рассказал о выдуманной цель нашего приезда. Старик пристально посмотрел на нас из-под лохматых бровей. Мне показалось, что на нас смотрит оживленный портрет Ницше. Пауза затянулась. Мы уже решили, что старик уснул, или, не дай Бог, умер. Но он неожиданно спросил:

— У вас есть порох?

— Есть.

— Насыпьте на каменный выступление перед воротами горсть праха.

Полковник достал из коробки несколько патронов, расколупал их и высыпал порох на выступление.

— Хорошо, теперь достаньте нож с широким лезвием.

Мы с полковником растерянно переглянулись, потом однажды одновременно посмотрели на Кожуха. Тот пожал плечами — и в руках у него неожиданно, как у фокусника, появился длинный кавказский кинжал в серебряных ножнах. Старик удовлетворенно заорал:

— Воткнет его в ворота перед выступлением так, чтобы в лезвии отбивался порох.

Кожух одним движением всадил кинжал в ворота. В блестящем лезвии я увидел сухую горсть праха и наши искаженные лица.

Сверху послышалось удовлетворенно:

— А теперь смотрите на лезвие и зажигайте порох!

Полковник достал спички и зажег. На мгновение лезвие превратилось в яркое солнце. Я невольно зажмурил глаза.

Через минуту я наконец смог увидеть нечто. Я поднял глаза вверх. Возле окошка наверху уже никого не было. Ворота заскрипели и медленно растворились. Перед нами стоял старик с ружьем в руках. Он облегченно вздохнул, опустил ружье стволом вниз и торжественно объявил:

— Граф Хельмут фон Темпельгофбауер. Заходите, господа, теперь я вижу, что вы люди.

4

Полковник быстро договорился с хозяином о плату за обстоятельную экскурсию и знакомство с залами и библиотекой замка. Мы шли за хозяином по подворью. На минуту у меня появилось сомнение относительно реальности событий последних нескольких столетий. По крайней мере, внутри этого замка время остановилось. Даже старый полувоенное сюртук графа, не говоря о наших достаточно современные костюмы, казался неуместным в этом застывшем царстве средневековья. Видно было, что почти никто не занимался благоустройством замкового хозяйства. Густой зеленый плющ обильно заплетал стены и хозяйственные постройки. Мы прошли мимо готическую часовню и подошли к двухэтажного каменного дома. Над входными воротами было вырезано на латыни:

Ordo domus Sanctae Mariae Teutonicorum…

Граф объяснил:

— Прежде в этом доме жил магистр Ордена, происходили банкеты рыцарей. Теперь здесь живу я со своей дочкой. Предлагаю вам поужинать и отдохнуть, а завтра я с удовольствием покажу вам замок более детально.

Мы ужинали в огромном зале. Судя по ее размерам, здесь запросто могла стать на постой вся наша сотня. Свечи бросали длинные тени на стены, с которых на нас смотрели большие портреты давно умерших рыцарей Ордена. Голоса глухо отдавались под темным каменным потолком. Впечатление, что я оказался в центре забытой и мрачной легенды, постепенно охватывало меня. Нам подавал блюда престарелый слуга с длинными седыми бакенбардами. Возле хозяина сидела его дочь Гретхен. В полумраке было трудно рассмотреть ее лицо. Мы пили холодное вино, ели жаркое и слушали старика. Сомнений в том, что он сумасшедший, у меня не возникало. Но слушать его было гораздо интереснее, чем лекции профессиональных историков. До меня долетал его сухой голос:

— В наше время люди больше верят… газетам, чем размышлениям многих поколений посвященных. Наш Орден существует с 1198 года. Можете себе представить, какой огромный опыт был накоплен его членами за это время! Но Знание может быть раскрыто только избранным, которые имеют высшее посвящение. Людей становится все больше, но по количеству теряется качество. И то, что за шесть лет вы — первые посетители, свидетельствует о резком сокращении тех, кто может быть посвященным.

Полковник спросил:

— Уважаемый граф, простите за невежество, но что это за странный ритуал, который вы заставили нас выполнить перед воротами замка?

Граф засмеялся. От его смеха мне стало неловко. Смех резко ворвался.

— Вы, наверное, слышали, что этот замок был не просто орденской крепостью? Именно здесь накапливались Знания, которое собирали наши рыцари со всех концов мира. Нам хватило ума не раздражать власть своими сокровищами и Знанием, как это неосторожно сделали тамплиеры. Вряд ли кто мог представить, что германские невежды, простые рубак (а именно таковыми считали тевтонцев непосвященные), могут иметь совсем иную цель, чем бесконечные войны с язычниками. А на самом деле! Где бы не были наши отряды — в темных и холодных балтийских лесах, горячих песках и оазисах Палестины и Аравии, трансильванских горах и польских болотах, — главной целью было Знание. Вера и магия посвященных других народов, тайные ритуалы прусских и литовских жрецов, исламских сект и мистических орденов, — все это становилось главной целью особых членов Ордена, которые ничем не отличались от других рыцарей. Знания накапливалось и тщательно хранилось. Нам приходилось осуществлять опыты, которые не всегда заканчивались удачно. Я не могу вам раскрыть все обстоятельства, но захват одного из наших ландмейстеров древнегерманской военной магией привело к определенным неприятных последствий. Коротко говоря, был воссоздан один ритуал преобразования воинов на легендарных вервольфов. Но злосчастный ландмейстер забыл о том, что необходимо не только создавать вервольфов, но и уметь превращать их вновь на людей. Нашим рыцарям едва удалось, хотя и с большими потерями, истребить вервольфов в этой местности, ландмейстера отправили в монастырь, и казалось, что с этим покончено. Но кому из посторонних удалось сохранить тайну. Эти существа появлялись вокруг во времена великих войн и беспорядков. Случай, который произошел двенадцать лет назад, заставил меня стать более осторожным. Дело в том, что вервольф не выдерживает вспышке солнца или пороха, особенно если оно отражается в лезвии меча или ножа.

Мы переглянулись.

— Скажите, граф, а чем можно убить вервольфа? — спросил полковник.

— Здесь есть много средств. Согласно протестантскими легендами, наиболее надежным является классический — серебряная пуля. Хотя большинство случаев охоты на вервольфов приходилась на времена, когда не было огнестрельного оружия. А впрочем, господа, боюсь, что я слишком утомил вас. Комнаты для гостей наверху, и Иоганн проведет вас.

Мы вежливо поблагодарили хозяину. Я учтиво поцеловал руку Гретхен. У нее были глаза, которые ослепляли ультрамарином даже при свете свечей. На вид ей было около тридцати лет. Русые волосы, бледное тонкое лицо. «Ну теперь мне осталось спасти ее от пришлые вервольфов — и я проснусь у себя в Подебрадах,» — подумал я и отправился за Иоганном, который для своих лет довольно быстро удрал с канделябром в некий темный проход.

Моя комната была большая, темная и холодная. По постели можно было запросто проехаться на махновский тачанке. Иоганн зажег свечу и, как тень, исчез. За стеной должны были размещаться мои спутники, и я решил пойти на их поиски. Я вышел в темный коридор. Шаги глухо отдавались в ночной тишине. Открыл дверь соседней комнаты. Там горела свеча и было пусто. Вдруг сзади услышал голос:

— Как тебе все это, Андрей?

Я обернулся — позади стоял Кожух и нечто прятал в карман.

— Знаешь, сотнику, никогда не думал, что стану персонажем готического романа.

Кожух тяжело вздохнул и уселся в гигантское кресло.

— Чувствую, что ничего мы здесь не найдем, кроме воспаления легких. На дворе жара, а здесь как в колодце.

Дверь открылась… и к нам присоединился полковник.

— Ну что, господа, подведем итоги. Ваше мнение, господин Балочный.

— На данный момент мы имеем тевтонский замок с сумасшедшим, но весьма гостеприимным хозяином и таинственной Лорелеєю, а также полную неопределенность в предмете наших поисков.

Вмешался Кожух:

— А каково ваше мнение, господин полковник?

— У нас есть время, будем ждать. На всякий случай позаботимся о нашей безопасности.

— Есть основания? — спросил я.

Полковник молча кивнул на узкое окошко. На черном небе, подчеркнутый темным облаком, ярко светился полный месяц.

5

…Священный очаг бросало кровавые отблески на мускулистое тело мужчины с косматой бородой. Глаза были закрыты, голова закинута назад, туловище медленно раскачивался, а изо рта вылетали глухие напевы. Время от времени мужчина медленно бросал в костер серый и черный мох. От этого очаг вспыхивал с новой силой, ноздри мужа расширялись, жадно втягивая густые клубы белого дыма.

Колебания тела становились все более быстрыми. Вдруг человек вскочила на ноги, потом, как стоит подкошенная, упала на колени и оперлась на руки, спина прогнулась, голова поднялась лицом к небу. Глаза открылись. Зрачки желтели. Мужчина медленно пополз по земле, его рука потянулась к волчьей кожи, что валялась неподалеку. Мгновенным рывком мужчина схватил кожу. Одним движением обвил ее вокруг торса. Волчья голова оказалась сверху. При свете костра клыки краснели. Капля крови выкатилась из разинутой пасти и упала на землю. Мужчина подпрыгнул и с рычанием вцепился зубами себе в руку. Его борода стала блестящей от крови. Он закружил вокруг себя. Кружение превратилось в молниеносное круг. Он упал, но это уже был не человек. Могучие плечи увеличились, особенно неестественно вытянувшись руки с гипертрофированными мышцами. Из искривленных пальцев торчали длинные и кривые когти. Все тело покрылось черной спутанностью шерстью. Изогнутые ноги глубоко вцепились когтями в землю. Лицо превратилось в искаженную волчью пасть, отвратительную от сочетания с искаженными человеческими чертами. Желтые зрачки, которые светились жаждой убийства, медленно поднялись вверх. Пасть застыла, глаза уставились в темніючі вблизи стены замка. Из горла получеловека-полузверя вырвалось длинный протяжный вой…

* * *

…Меня почти вытолкнуло из кровати. Я обалдело прыгнул к ружья и только тогда понял, чего я так испугался, — со стороны леса доносилось жуткий вой, в котором было столько необъяснимого боли, ненависти и ярости, звериной и человеческой одновременно. За окном стояла глухая ночь. Я снова сел на кровать. Мне стало страшно. Я понял, что наконец верю полковнику, его безумной рассказы и потому, что сам попал в историю, которая будет для меня гораздо более опасной, чем три года войны.

После завтрака неутомимый хозяин чрезвычайно ответственно подошел к экскурсии. Нам пришлось облазить за ним большинство замковых сооружений, подняться до всех четырех башен и осуществить невероятно долгий подъем по спиральной лестнице бергфріду. Конечно, это сопровождалось красочными рассказами о бесконечную, как лестница бергфріду, историю Ордена.

Только во время обеда я осмелился спросить хозяина:

— Уважаемый граф, вы слышали сегодня ночью странные звуки со стороны леса?

Граф замолчал и грустно посмотрел на меня:

— Да, вы тоже слышали вой вервольфа?

— Я раньше никогда не слышал вой вервольфа.

— Я надеялся, что мне послышалось. Но ваш рассказ подтверждает, что он вернулся.

Гретхен, которая присутствовала на обеде, вдруг побледнела, вскочила с кресла и ушла из зала. Мы переглянулись. Граф сделал вид, что ничего не заметил:

— Нам ничего не грозит, — стены замка непролазные для них. Я не английский сноб, но, надеюсь, его присутствие придаст вашей экспедиции определенной экзотики. Кстати, сегодня мы должны успеть осмотреть замковый арсенал.

Мы отправились к арсеналу, расположенного в одной из башен. Теперь я почувствовал, что все мы относимся к замку совсем иначе, чем в первый день. В арсенале действительно было много интересного. Длинные двуручные мечи, трофейные сарацинские ятаганы и кривые сабли, широкоствольные аркебузы, тяжелые арбалеты, монументальные латы, темные шлемы с остатками оборванного павлиньих перьев стояли перед нами, как солдаты на параде, вновь готовы приобретать славу своему сюзерену. Один меч напомнил мне нашего хорунжего Донца. Когда в него сломалась шашка, он украл в ровенском историческом музее подобный меч и, несмотря на многочисленные слухи, таскал его с собой. Смешки прекратились, когда во время одного боя с котовцами он разрубил пополам этим мечом красного конника вместе с саблей, которой тот пытался укрыться.

Под вечер мы окончательно устали. Я полностью списал свой блокнот удивительными историями графа. После ужина мы снова разошлись по своим комнатам. Когда я уже собирался спать, в комнату кто осторожно постучал. Я открыл — на пороге стояла Гретхен. Она быстро вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Несколько минут Гретхен смотрела на меня, потом лихорадочно зашептала:

— Беги отсюда. Здесь ждет смерть.

Руки ее оказались на моих плечах, и я почувствовал горячее дыхание. Глядя мне в глаза, она повторила:

— Беги быстрее… и забери меня с собой.

Нестерпимое желание захватило меня. Я не выдержал и подхватил Гретхен на руки. Ее губы впились до моего рта. Поцелуй был коротким, но по его повторения можно было отдать жизнь. Я осторожно положил ее на кровать и наклонился над самой прекрасной женщиной в мире.

Пронзительный вой за окном почти парализовало меня. Гретхен с ужасом вцепилась в мою руку.

— Что это? — почти закричал я.

— Иди за мной, — неожиданно властно приказала она. Мы прошли по коридору и вышли на улицу. Вокруг была темнота. Только на фоне темного неба выделялась черная гряда стены. Над ней сиял полный месяц. Вдруг я увидел самую ужасную картину в своей жизни. Возле башни четко выделялся силуэт существа, которая напоминала одну из химер Собора Парижской Богоматери. Существо начало двигаться: его уродливая голова медленно повернулась и уставилась в нас. Даже на расстоянии нескольких сотен метров я отчетливо видел, как светились два желтых огонька на месте глаз. Фигура исчезла, и я едва услышал, как мягко шарахнули ее лапы в сухую почву. Гретхен пронзительно закричала. Существо проникло внутрь замка.

6

За несколько минут на дворе оказались Кожух и полковник. В руках полковник держал ружье. Вскоре прибежал, натягивая неизменный сюртук, хозяин. Его лицо было испуганное. Мы стояли у входа в дом, перед нами темнел двор, а дальше, за часовней, возвышались крепостные стены. Я рассказал увиденное.

Полковник властным голосом приказал:

— Подхорунжий Балочный, беги в комнату за своим оружием! Сотник Кожух, контролируй двор перед нами!

Я стремглав бросился к своей комнаты, заметив краем глаза, как у Кожуха в руках мгновенно появился огромный маузер. Через мгновение я вернулся с ружьем в руках и с карманами, набитыми патронами. Тяжелый холод оружия, четкие команды полковника словно вернули меня в прошлое. Я снова стал воином нашей Армии.

Резко треснули два выстрела. Кожух, присев на колено, ударил из маузера куда в темноту. За часовней послышалось короткое рычание, от которого кровь стыла в жилах. Сверкнула огнем ружье полковника. Граф крикнул:

— В дом, вы не убьете его из этого оружия!

Первыми в дом вбежали Гретхен и Йоган. За ними граф, а потом мы. В последнее заскочил Кожух, который навалился плечом на тяжелые двери. Только тут я заметил, что дверь закрывалась изнутри засовом. Не успел сотник засунуть железную доску, как дверь изогнулись от чрезвычайно мощного удара. Я выстрелил в них. Заряд картечи, казалось, только ободрал обитые железом дубовые двери. Удар снова повторился, потом стало тихо. Я услышал тяжелое дыхание графа. Гретхен с помертвілим лицом держалась за стену. Полковник приказал:

— Теперь в гостиной!

Мы бросились туда. Граф и Кожух тщательно позакрывали все двери. Иоганн принялся разжигать огонь в камине. Я и полковник с ружьями бросились к окнам. Яркая полная луна хорошо освещал двор и другие строения. Вокруг стояла мертвая тишина. С того момента, когда я увидел очертание вервольфа на стене, все происходило настолько быстро, что я даже не успел всполошиться. Теперь эта тишина, ожидание неизвестного, а больше всего почему тиканье часов, вместе свалились на мои нервы.

Тишину прорвал голос графа:

— Как он смог перебраться через стену?

Полковник жестко сказал:

— Сейчас это не имеет никакого значения. Мы все в опасности. Для того, чтобы защититься, нам необходимо несколько узнать от вас.

Граф мрачно посмотрел на полковника:

— В 1914 году мы с Иоганном смогли справиться с вервольфом сами, но сейчас я уже слишком стар для такого дела. Что вас интересует?

Полковник твердо произнес:

— Первое, кем является вервольфи на самом деле, без этих хрестоматийных выдумок для туристов.

Граф немного помолчал, потом ответил:

— Никто не знает, они всегда появлялись во времена больших беспорядков. Вервольф чрезвычайно хитрый, сильный и жестокий. Он имеет все свойства хищного волка, увеличены в десятки раз, и дьявольский ум. Некоторые из орденских посвященных считал, что вервольфи появляются вследствие действий тайных сатанинских сект. Наиболее достоверных упоминаний о них зафиксировано во времена Тридцатилетней войны и междоусобицы между протестантами и католиками в XVI веке. Реально я столкнулся с одним вервольфом двенадцать лет назад. Нам случайно удалось остаться живыми и прогнать его с помощью описанного в средневековом трактате средства. Вы о нем знаете. Все.

Полковник был неумолим:

— Быстрее, времени у нас нет! Вы знали профессора Курца?

Граф испуганно закричал:

— Вы из Храма Ужаса!!!?

— Если бы мы пришли из Черного Храма, вы уже два дня были бы мертвы. Сейчас мы последняя ваша надежда, и не только ваша. Рассказывайте!

— Профессора я знал давно. Последний раз я видел его за неделю до самоубийства. Он предупредил, что могут появиться люди, которые будут спрашивать о Храме Ужаса. Профессор приказал, чтобы я передал им…

Граф не успел закончить.

* * *

Лучшим сообщником для вервольфа была темнота. В ней он видел мельчайшие вещи. Темнота позволяла ему видеть, чувствовать, слышать, знать все, что находилось вокруг. Вервольф отбежал от дома и застыл. Темнота застыла вместе с ним. Он хорошо чувствовал, как за этими каменными стенами, тяжелыми дверями трепещут от страха кровяные клетки слабых созданий с нежной, вкусной плоти. Эти жалкие существа наивно полагали, что смогут спрятаться от него за стенами. Игра началась. Вервольф бросился вокруг дома. Темнота понеслась вместе с ним. Вместе они становились непобедимыми. Одним прыжком вервольф заскочил на узкий подоконник. Стальные решетки на окне нечего было ломать. Следующим прыжком вервольф пролетел несколько метров и оказался на толстой ветке раскидистого дуба. Его глаза мгновенно вычислило расстояние до карниза — и он прыгнул. Черное тело, казалось, застыло в воздухе, но через секунду вервольф уже сидел на крыше. Мягко ступая, он прошел к каминной трубы. Теперь люди были под ним.

* * *

Мы услышали ужасный крик. Я резко оглянулся. Возле камина, среди рассыпанного уголь лежал Йоган. Грудь его были разодрана пополам, среди кровавого месива торчали обломки белых ребер. У Иоганна стоял, выгнувши спину, засыпанный сажей огромный полуволк-получеловек.

Ближе к вервольфа находился Кожух. Его маузер затарахтел со скоростью пулемета. Почти одновременно бухнули наши ружья. Вервольф немного отпрянул назад. Я не поверил своим глазам, — от выстрела почти вплотную медвежьей картечью из тяжелого ружья мохнатую шкуру зверя только обожгло огнем. С места вервольф прыгнул вперед на нас. О способность Кожуха быстро двигаться при потребности в Армии ходили легенды, но тут он превзошел себя. Вместо того, чтобы быть раздавленным тушей животного, сотник упал на пол и покатился под вервольфом. Мы с полковником вместе схватили тяжелый дубовый стол и перевернули его, закрывшись за ним, как за огромным щитом. Вервольф ударился в стол, перед моим глазом по серой тыльной поверхности пролегла широкая трещина. Нас вместе со столом отнесло к стене. За спиной послышался крик графа:

— Сюда!

Я оглянулся, — граф стоял возле неизвестно откуда образованного черного прохода в стене. Над краем перевернутого стола, прямо над нами появилась пасть вервольфа. Меня обдало горячим и гидотним дыханием. Я выстрелил последним патроном в эту пасть и бросился к графу. Уже возле спасительному проходу я вспомнил о Кожуха и вернулся. Но полковник с неожиданной силой толкнул меня обратно. Я спиной влетел к проходу. Тем временем полковник выстрелил в упор в вервольфа и, пока тот отшатнулся от выстрела, заскочил за мной. Неожиданно быстро тяжелая стена, которая открывала тайный ход, закрылась. Я застонал сквозь зубы:

— Мы бросили Кожуха.

Железные пальцы вцепились мне в плечо и полковник, тяжело дыша, произнес:

— Сейчас сотнику может помочь только Бог, — потом через паузу добавил, — его Бог.

Была темнота, сердце безумно колотило в грудь, перед глазами всплывали красные пятна. Словно издалека до меня донеслись слова графа:

— …ход ведет к арсеналу. За полчаса мы будем там.

Вспыхнула спичка, и темноту прорезал свет факела. Мы стояли перед по ступеням, которые вели вниз. В отсветах пламени я увидел бледное, как у мертвеца, лицо графа и безумно застывшие глаза Гретхен. Я припал ухом к стене. За ней была тишина. Нечто сдавило мне горло.

Освещая путь факелом, мы осторожно пошли по лестнице. Я провел рукой по стене, — она была холодная и влажная. Грета едва могла идти, мне пришлось почти нести ее.

Граф, идя впереди, сказал:

— Замок имеет два уровня. Подземный намного длиннее. Этот подземный ход из гостиной к арсеналу был прорыт еще во времена Третьего Крестового Похода.

Мне казалось, что мы шли целую вечность. Наконец граф, который шел впереди, остановился, нащупал нечто на стене и покрутил, — послышался треск, и открылось небольшое отверстие. Едва протиснувшись в него, мы оказались в зале арсенала.

7

Теперь мы вновь оказались посреди огромного хранилища старинного оружия. Граф повернул вазу возле стены — ход за нами закрылся. Я осторожно посадил Грету в кресло. Казалось, что она не дышит, ее глаза были закрыты, тело расслаблено и бессильно. Граф сразу бросился к двери и запер их на тяжелый засов. Я покрутил в руках ружье. Теперь ее холодный взблеск не предоставлял прежней уверенности. Полковник отбросил свой «манлихер» на пол и спросил у графа:

— Нам нужно оружие, настоящее оружие.

— Мы сможем здесь продержаться. Он не проберется сюда. С первыми лучами солнца вервольф превратится в человека.

— А дальше? Первая ночь — и он перегрызет нам глотки. Вервольф начал охоту и он не остановится. Он должен нас убить.

— Почему?

— Профессор Курц смог бы ответить на этот вопрос.

— Кто вы и что вам надо?

— Уже шесть лет мы не знаем, кто мы, возможно, мы и пришли сюда, чтобы узнать об этом. Кстати, вы обещали выполнить просьбу профессора.

— Я смогу это сделать только после того, как мы выйдем отсюда.

— Оружие, граф, нам нужно оружие.

Граф молча подошел к огромному сундуку, на котором лежали части рыцарских лат, и, отбросив их рукой, как ненужный хлам, отворил тяжелую глазок. Мы заинтересованно подошли ближе. Тем временем граф достал оттуда две большие самострелы:

— Эти арбалеты смогли спасти жизнь рыцарю фон Денцелю в 1254 году. Точнее, не они, а стрелы-болты, которыми он смог поразить двух вервольфов.

Я принял в руки самострел. Он был тяжелый и холодный. Почему мне вспомнилось, что на первом гербе Киева был изображен самострел. Граф достал из сундука небольшой кожаный покров и подал полковнику:

— А это два болта. К сожалению, только два.

Полковник решил покров и достал оттуда короткую серебряную стрелу. Еще одну он подал мне. Тяжелый болт был выплавлен из серебра, только на конце были приделаны широкие кожаные конечности вместо привычного для оперения стрел. Я обратил болт к свету. На одной из его четырех стенок темнели выбиты руны. Граф осторожно взял стрелу из моих рук:

— Если перевести на современную немецкую, это означает примерно следующее: «Сын тьмы вернется под власть сына солнца».

Граф дал нам краткую инструкцию по пользованию луками. Я вступил ногой в «стремя» арбалета и специальным прибором, «козьей ногой», натянул тетиву из воловьих жил. Мне показалось, что я держу наигрознейшее оружие. Полковник положил болт на желоб самострела привычно, словно все свои походы провел с арбалетом в руках, прицелился куда под потолок, опустил оружие и сказал графу:

— Сейчас мы откроем дверь и попробуем его расстрелять из ваших арбалетов.

— Подождите, наденьте вот это, — и граф достал из сундука два стальных с серебряными инкрустациями нагрудные латы, на блестящей поверхности которых был ритуваний рыцарский крест, подобный тем, которые я видел на старинных казачьих флагах.

Полковник пожал плечами, но довольно быстро надел на себя панцирь. Меня поразило, насколько хорошо смотрелось на его суровом, словно вырубленному из камня, лицо, строгое изящество рыцарского доспеха. Мы стояли перед дверью с натянутыми луками. Вдруг граф сказал:

— Я не предупредил вас. Вервольф не всегда убивает свою добычу сразу.

* * *

…Вервольф знал, где прячутся люди, он обежал вокруг дома и подскочил к его входу. Он чувствовал их и он стремился поскорее добраться до их крови. Замок был теперь его нераздельным владением. Вервольф повернул голову к луне — и протяжный вой пронеслось над замком.

* * *

В арсенале стояла напряженная тишина. Посредине зала мы устроили нечто вроде баррикады из перегорнутих ряды столов и, навалив на них щиты и латы. Я занял левый край изгороди, а полковник прав. Самострелы были заряжены и нацелены на дверь. Мы договорились, что первым будет стрелять полковник. На всякий случай я положил возле себя длинную алебарду и короткий меч. Граф, вооруженный мечом и большим факелом, замыкал наш боевой порядок. Грета так и оставалась в кресле, и только слабое дыхание свидетельствовало о том, что она жива.

В глубине души я надеялся, что вервольф не появится. Ожидание было невыносимым. Вдруг мне послышалось, что дверь тихо заскрипела. Краем глаза я заметил, что полковник подобрался и поправил свой самострел. С обеих сторон двери мы поставили два факела, которые давали неплохое освещение. Но я не мог понять, действительно ли дверь открывается, или это кажется от мерцание огня. Прошло еще несколько секунд, бесконечных, как вечность. Я почувствовал, что мои ладони стали мокрыми от пота, а сердце безумно застучало в груди. Теперь было ясно видно, что дверь медленно отворяется. За ними послышался утробный, рожденный из самого ада рык. Капли горячего пота упали на глаза, я вытер его рукавом, и в этот момент дверь распахнулась настежь. Все, что произошло дальше, заняло несколько секунд. На пороге появилась темная согнутая фигура. Звякнула тетива самострела полковника — и черный болт впился в грудь фигуры. Весь арсенал затопил страшный рык, фигура упала. Я с ужасом увидел, что это был согнут человеческий труп, который держал перед собой в зубах вервольф. Тот бросил его и одним прыжком оказался перед нашей баррикадой. Я вскочил, держа самострел прямо перед собой, острый конец болта смотрел прямо в мохнатую грудную клетку вурдалаки. Крик невольно пробрался из моей глотки и я нажал на спуск. Кто прыгнул мне на спину. Я не смог удержаться на ногах и упал на колени. Стрела с треском врезалась в перевернутый стол. Упав на бок, я увидел тело вервольфа, которое в длинном прыжке пролетало надо мной. Кто или нечто железными пальцами сдавливало мою глотку. Стальной нагрудник заскрипел под клыками. Я едва смог встать на колени, пытаясь сбросить невидимого врага со спины. Моя рука натолкнулась на рукоять меча и я, задыхаясь, перехватил его лезвием назад и наугад ткнул себе за спину. Крик отчаяния обжег меня. Кричала женщина. Я оглянулся, — позади меня лежала, проколота мечом насквозь, Грета.

* * *

Полковник бросился к стене и схватил факел. Он видел, как вервольф прыгнул на графа, на мгновение отпрянул от огня, которым граф махал перед собой, и сбил тевтонца на пол. Полковник схватил алебарду и с разгона ударил ее в спину вервольфа. Зверь стремительно повернулся и одним ударом лапы разбил содержало алебарды. Полковник отскочил к брошенного факела, в его руках появилась выхвачена из кармана горсть пороха. Он попытался ухватить широкий двуручный меч, но вервольф догнал его. Удар когтями разорвал пополам старый тевтонский панцирь, а сам полковник от удара налетел на каменную стену и упал с окровавленным лицом на пол.

* * *

Андрей, пошатываясь, поднялся. Сквозь кровавый туман в глазах он видел бессознательных или мертвых графа и полковника. Вервольф медленно приближался к нему, вдруг взгляд желтых глаз остановился на мертвой Грете. Одобрительный рев вырвалось из груди вурдалаки и он наклонился над телом женщины. Андрею показалось, что он услышал в этом реве жестокий и безжалостный отчаяние. Собрав последние силы, подхорунжий перепрыгнул через баррикаду и подскочил к напіврозірваного, залитого кровью мертвеца с серебряным болтом в спине. Он выдернул скользкую стрелу и развернулся. Тяжелый удар вервольфа, который прыгнул на него, опрокинул Андрея на спину. Он упал спиной на труп, сжимая болт как нож. В грудь ему уперлись лапы вервольфа, вишкірена пасть оказалась возле горла. Подхорунжий закрыл глаза. Неожиданно сверху послышалось скуление и вервольф отскочил назад.

* * *

— Ну что, тварь, нажерлася кубанского табака! Ишь, на какую гадость тратить приходится! — Кожух, в ободранной костюме, вымазана сажей и кровью, триумфально направлялся на вервольфа, бросая ему в глаза свой драгоценный табак. Вервольф, извиваясь, пытался броситься на казака, но очередная туча табака, брошенная Кожухом, заставляла его отступать. Андрей, который за последние часы вообще перестал удивляться будь-почему, вскочил и побежал на вервольфа. Не помня себя, он схватил вурдалаку за лапу и вонзил стрелу ему в горло. Неожиданно легко черный болт вошел под пасть вервольфа, оттуда ударил стремительный фонтан черной крови, животное захрипела и упала навзничь. Кожух застыл с поднятой рукой, потом достал из кармана кисет и осторожно высыпал туда остатки табака. Он оглядев разбитый вдребезги зала, увидел полковника, который со стоном поднялся на ноги и сказал:

— А что, ребята, я вижу, вам тут без меня горячее пришлось.

* * *

Утром они сожгли убитого вервольфа вблизи замка. Граф довольно быстро пришел в себя, но гибель дочери подкосила его. Кожух сходил на хутор, где жил Отто Шмидт и, не вдаваясь в подробности, рассказал, что Иоганн и Грета погибли в результате несчастного случая. Хозяин был обеспокоен исчезновением своего старшего сына, но сразу запряг лошадей и отправился в город за католическим священником и врачом. Мы тщательно скрыли все следы ночной резни. Наконец все собрались в замковой библиотеке. За одну ночь граф постарел на десять лет, от прежней живости ничего не осталось. Была тишина, яркий солнечный свет пробивался сквозь широкие окна. Граф тихо сказал:

— Сегодня вы покинете замок, вы должны были прийти сюда и сделать то, что сделали. Вы идете своим путем, и он лежит по ту сторону добра. Грета ждала своей смерти, она слишком хорошо понимала неестественность своего любви к вервольфа. Поэтому ваше раскаяние будет смягчаться верой в последнее благодеяние, которое вы сделали для нее. В своих поисках вы уже зашли слишком далеко. Я могу спасти вас и не выполнить своего обещания перед Курильщиком, но вы все единственно будете искать истоков несчастий своей Родины. Это ваше назначение и предопределение.

С этими словами Гельмут фон Темпельгофбауер достал из стола небольшой пакет и передал полковнику:

— Дай Бог, чтобы это помогло вам. Мне осталось мало времени перед встречей с многими поколениями рыцарей и магистров нашего Ордена. Я расскажу им о вас. Прощайте.

* * *

Трое медленно шли по дороге от замка. Только один из них оглянулся на высокий бергфрид, который словно последний величественный аккорд органной мессы возвышался с немым просьбой к небесам. Путник постоял, глядя на замок. Лицо его было еще довольно молодое, только через лоб пролегала суровая и скорбная складка. Затем он развернулся и быстро пошел, догоняя своих товарищей.

Санаторійна зона. Австрия 1926 г

1

На первый взгляд, найти Наташу Порецьку через двенадцать лет, которые перетасовали миллионы людей, словно карточную колоду, было задачей невозможным. Она (при условии, что вообще осталась жива во всех войнах и революциях) могла находиться в любой части мира. Тем не менее, Петр Бойчук, с непобедимым галицким оптимизмом, взялся за это дело. Его бурный жизненный опыт доказывал, если чего настойчиво добиваться, то рано или поздно фортуна, проверив тебя на выносливость, начнет подыгрывать. Хорошо настроена информативная система Организации сыграла свою роль. И хотя члены ячеек, разбросанных в большинстве стран мира, немного смутились, получив приказ разыскать молодую женщину украинского происхождения, родом с Волыни, с определенными несотворенными способностями, но приказ начали старательно выполнять.

Примерно через месяц на имя Войцеха Лещінського, под которым остановился в подебрадском отеле Бойчук, начали приходить конверты с марками стран едва ли не всех континентов. Полученную информацию он тщательно классифицировал по странам по уровню достоверности. Но, несмотря на стремительный рост количества информации, появлялась опасность просто затеряться в ней. Постепенно в Бойчука складывалось впечатление, что чуть ли не все украинские женщины имеют мистические качества. Наиболее уверенно сообщали его информаторы, что именно их жены, не говоря о тещах, являются неоспоримыми ведьмами или, по крайней мере, без проблем могут свести любого мужчину из белого мира, даже если он является членом Организации. Но Бойчук мужественно затаив в себе отчаяние и продолжал упорно ждать. Днем он просиживал в библиотеке, читая все, что касалось проявлений женских паранормальных способностей, или инспектировал местная ячейка Организации. Вечером, с отцом Василием, они внимательно рассматривали полученные за день письма. Так прошел не один месяц. Наконец он получил из одного австрийского города конверт с газетой, передовая статья которой была старательно подчеркнута. После ее прочтения, Бойчук сразу связался с отцом Василием. Посоветовавшись, они пришли к выводу, что это и есть долгожданная информация. Статья имела следующее содержание: Загадочный случай в лечебном пансионе.

Сегодня утром доктор Клаус Ридер, обходя своих пациентов в четвертом корпусе загородного лечебного пансиона, заметил, что комната, где жила хозяйка Н., закрыта изнутри. Когда на стук врача никто не отозвался, он заподозрил неладное и пригласил двух санитаров выбить дверь. После того, как двери не без труда открыли, присутствующие увидели ужасное зрелище. Прямо на дверях висел мертвый мужчина, вцепившись в дверную ручку со сверхъестественной силой. Глаза его были расширены от нечеловеческого ужаса, седые волосы на голове стояли дыбом. Лицо было повернуто в глубину комнаты. Складывалось впечатление, что этот человек бежал и умер от разрыва сердца, пытаясь вскрыть запертую дверь, чтобы спастись.

Врач и его спутники прошли дальше. В гостиной некоторые вещи были перевернутые, но она была пуста. Врач еще раз позвал хозяйку Н., но никто не отозвался, и тогда они осмелились пройти в спальню. Увиденное там заставило их оцепенеть.

Посредине спальни лежал хорошо одетый господин преклонного возраста. Лицо и грудь его были залиты кровью. У господина лежал молодой человек с перерезанной глоткой, держа в руках окровавленный нож.

Хозяйка Н. в ночной рубашке лежала на кровати. Выяснилось, что она жива, только без сознания. Когда ее вернули в сознание, хозяйка Н. так и не смогла дать никаких объяснений относительно трагических событий в ее комнате, ссылаясь на потерю памяти.

Через полчаса к пансиона прибыли полицейские. Старший офицер Ганс Штігель любезно согласился поделиться с нашими читателями своими соображениями относительно этого события, которая уже успела разволновать наше спокойное местечко. Разжигая свою неизменную трубку, он сообщил мне:

— Наиболее простой версии может быть следующее предположение: эти люди проникли в комнату с целью грабежа и насилия над молодой и красивой женщиной. Между ними возникла ссора, переросшая в драку, во время которой они перебили друг друга. Но я сразу отверг такой упрощенный вариант.

Во-первых, мы смогли распознать убитых. Старый является весьма уважаемым в городе человеком, обладателем книжного магазина. Тот, что погиб от разрыва сердца, работает, то есть работал приказчиком в его магазине, другой является студентом теологического факультета одного из наиболее известных университетов. Так что, эти люди вряд ли напоминают банду преступников.

Во-вторых, вероятный ход событий вызывает много вопросов, — выходит, что молодой теолог набросился с ножом на старика и нанес ему, по неизвестной причине, несколько тяжелых ранений, после чего сам перерезал себе горло. И неужели это могло до смерти перепугать приказчика, кстати, ветерана войны? И от чего он тогда убегал, если резня произошла в спальне, а он пробежал через всю комнату?

Цель нападения тоже остается неясной. Вряд ли в комнате хозяйки Н. могли быть очень ценные вещи, через которые воры убивают друг друга. Насилие? Неужели им надо было ехать ночью через лес, врываться в пансион, чтобы изнасиловать женщину, когда даже в нашем стыдливому городке безработицы привело к расцвету домов с любыми видами разврата.

Особое подозрение вызывают и предметы, найденные в спальне. Так, на коврике перед кроватью были разложены большие костяные буквы непонятной азбуки, изложенные в виде пятиконечной звезды, вокруг которой лежал широкий кожаный ремень с непонятной надписью. По сообщению женщины, которая убирала в комнате раньше, этих вещей в госпожа Н. не было. Все это заставляет задуматься над версии, связанной с неким магическим ритуалом, но следствие только началось.

Поблагодарив любезному господину Штигелю за предоставленную информацию, мы попытались узнать некоторые подробности о госпожа Н. (полное имя которой не подается по понятным причинам). Оказалось, что она имеет восточноевропейское происхождения и прибыла в начале 1919 года в Германию из Киева вместе с офицером германской армии. Два года назад ее муж умер от фронтовых ранений. Госпожа Н. переехала в Австрию и работала в городской больнице медицинской сестрой, а в этом лечебном санатории находится впервые. К сожалению, мы не смогли встретившись с ней непосредственно, сейчас госпожа Н. находится под наблюдением врачей. Обещаем нашим читателям внимательно следить за дальнейшим развитием следствия.

После короткого спора Бойчук смог убедить отца Василия, что ждать возвращения из других Темпельгофу неуместно и будет лишней потерей времени. Он предложил, не теряя времени, отправиться в Австрию и найти загадочную госпожа Н., а для полковника, Кожуха и Балочного оставить сообщение в условленном месте.

2

Поезд до Вены отходил поздно вечером. Собрав вещи, отец Василий грустно посмотрел на потемневшую от времени икону. На ней одинокий всадник вел свою вечную войну с крылатым змеем. Эту икону отец Василий всегда возил с собой…

В тот день деникинцы методично выдавливали артиллерийскими залпами их полк из небольшого надднепрянского села. Две полковые пушки были разнесены вдребезги после первых минут канонады. Из деревни бежали, падая под огнем, крестьяне. Казаки втискивались в землю, прятались за наименьшими деревьями. Для них село означало единственная защита. Вокруг сыновей безграничный степь. Полковник Доценко понимал — вывести полк из села означало обречь его на смерть под картечью и копытами кавалерии на открытой местности. Посреди села возвышалась старинная, построенная еще запорожскими братиками, церковь. Вечером отец служил там, вдыхаючи неповторимые ароматы старого дерева, пропитанного за столетия ладаном и солнцем. Неожиданный ночное нападение белых разрушил его надежды на заутреню. Теперь он лежал за домом и с болью следил за новыми и новыми взрывами, которые росли огромными серыми кустами вокруг церкви. Но командующий вражеской артиллерией тоже боялся попасть в церковь. Наконец обстрел прекратился. До окраин приближались атакующие расстрельные. Казаки быстро окапывались. Старшины сорванными голосами руководили приготовлениями. Отец Василий облегченно взглянул на уцелевшую церковь и пошел к раненых. Вдруг он столкнулся с двумя знакомыми казаками, Гордиенко и Барабашом, которые бежали к церкви, волоча за собой пулемет. Цепенея, он увидел, как они быстро исчезли в ее стенах, а через минуту тупой ствол «Максима» высунулся из колокольни. Отец бросился к полковнику. Тот через бинокль внимательно рассматривал передовую, быстро бросая приказы вестовым. Отец Василий закричал, что нельзя ставить пулемет на колокольню, что тогда она превратится в мишень для артиллерии. Полковник оторвал от бинокля обветренное степным ветром и кавалерийскими атаками лицо. Его слова были короткими и жесткими:

— Не будет нас, не будет и церквей, пан отче, идите к раненых!

К построенного скорую руку в саду лазарета доносились звуки боя. Отец Василий исповедовал умирающих. Он пытался сосредоточиться, но его ухо невольно вылавливало среди шума боя сухой треск пулеметных очередей с колокольни. Белые халаты врачей быстро намокали кровью. Иногда к саду пули залетали, срезая вишневые ветки, густо усыпанные цветами цветом.

Земля содрогнулась от артиллерийского залпа. Отец Василий выскочил из сада и застыл, — сквозь густой дым горящих крыш он увидел очертания церкви и вспышки пулеметного огня. Вдруг вокруг церкви раздался грохот и вырос клубный вихрь. Ему показалось, что церковь медленно поднимается к небу. Нечто оглушило священника, и он упал.

Их спасла кавалерийская бригада Черных Запорожцев, которые возвращались со удачного рейда. В степи еще бушевал бой уже казаки, готовы только умереть, бежали в контратаку за победой, а отец Василий, шатаясь, брел к месту, где стояла церковь. Майдан был глубоко перепахан рытвинами от взрывов. Неожиданно среди обломков он увидел икону. На ней, обожженной взрывом и пробитой стальным сколком, проступал на коне Святой Юрий. Отец Василий долго стоял, рассматривая икону, потом машинально поднял глаза к небу. Оно было затянуто дымом, и только порой синело…

С того времени икона отец Василий всегда носил с собой. Он зевнул, положил завернутую икону в чемоданы и посмотрел в окошко на мирные подебрадской улице — надо было отправляться.

3

Город был как город, обычное австрийское местечко, которое даже не заметило, что перестало принадлежать к империи. Отсутствие крупных заводов обусловило довольно спокойную и самоуверенную буржуазную нрав граждан, которые удивленно смотрели на классовые битвы в крупных метрополисах.

Петр Бойчук и отец Василий без помех добрались до знаменитого санатория. Хозяин его, ошеломленный преступлением, был приятно удивлен новыми постояльцами, хотя честно предупредил о том, что случилось. Бойчук успокоил его, намекнув, что если бы он обходил все места, где происходили убийства, то ему пришлось бы перебраться на месяц.

Было сразу видно, что и так бесчисленные в связи с перманентным кризисом населения санатория резко уменьшилось после зловещих событий в комнате госпожи Н… Много номеров были свободными, и новоприбывшие смогли выбрать себе превосходные комнаты на четвертом этаже, с окнами на упорядоченный сосновый лес.

Уже к вечеру Бойчук хорошо знал, благодаря доброжелательности коридорного и пачке сигарет, местоположение зловещей комнаты, а также то, что госпожа Н. находится до окончания расследования и полного выздоровления в другой комнате под присмотром врачей и охраной полицейского.

Утром отец Василий и Бойчук встретились на прогулке в лесу. Отец Василий удивился большом количестве новых знакомых галичанина — едва ли не каждый встречный здоровался с ним по имени.

Наконец, когда с ними неожиданно любезно раскланялся долговязый мужчина в старой военной форме без знаков отличия, отец Василий осторожно заметил:

— Складывается такое впечатление, что вы отдыхаете здесь уже полгода. Всегда удивлялся вашему умению находить общий язык с окружающим миром.

Бойчук не задумываясь ответил:

— Всегда считал, что находить общий язык с окружающим миром есть прерогатива вашего сана, пан отче. Я только общаюсь с людьми, мне всегда интересно общаться с людьми.

— Но это нужно вам для того, чтобы получить необходимую информацию. Это исключает элемент искренности.

— В этом между нами и разница — вы выполняете свои обязанности перед Богом и считаете, что это является гарантом искренности, а я перед нашим делом.

Отец Василий надолго задумался, сосредоточив взгляд на вымощенной серой плиткой дорожке, а потом осторожно заметил:

— Вы считаете, что Бог не касается нашего дела?

— Боюсь, что он занят более важными заботами или слишком доверяет украинцам, чтобы решать за них украинские проблемы.

— Без веры мы не сможем решить наши проблемы.

— Простите, веры во что? Если следовать христианской ортодоксии, то мы еще в 1918 году должны были не брать оружие, а молиться, чтобы поляки, большевики, россияне, немцы опомнились и пожалели нас, таких богобоязненных и смиренных. Впрочем, боюсь, что большинство украинцев этим и занималась.

— Разве нельзя совместить борьбу за Родину и веру?

— А насколько убийство врага будет отвечать заповедям? Это уже предполагает неискренность. Хотя бы перед собой.

— Я никогда не брал в руки оружия.

— Но обещали поддержку Бога тем, кто ее взял. Возможно, и винтовки, если не ножи, освящали.

— Они переступили через заповеди, но для борьбы за сохранение тех же христианских добродетелей.

— Знаете, пан отче, иногда я думаю, что последние полтора столетия мы были слишком правильными христианами. На радость наших соседей.

Отец Василий снова надолго замолчал, перебирая в мыслях свои возможные ответы и новые возможные замечания Бойчука. Потом неожиданно для самого себя спросил:

— Но вы привлекли меня к этому делу. Почему?

Бойчук резко остановился. Он сухо взглянул в глаза отца Василия.

— Вы знаете, с кем мы боремся? Кому мы проиграли войну? С кем столкнулся полковник в двадцатом году и кем является наш враг на самом деле? Возможно, у нас впервые появился шанс понять это…

— …и для этого вам нужны не только те, кто умеет хорошо стрелять.

Бойчук не ответил, повернулся и пошел по дорожке. Отец Василий не спеша направился за ним.

* * *

Директор санатория, доктор Ридер, имел блестящую лысину и огромные вильгельмовские усы. Он немного напряженно сидел в своем кожаном кресле, и у отца Василия промелькнула мысль: «Наверное, боится, что и я пришел заявить об отъезде». Священник сдержанно кашлянув из вежливости и начал, старательно подбирая немецкие слова:

— Насколько мне стало известно, ваша пациентка, в комнате которой произошел этот ужасный случай, является украинкой.

Директор удивленно пошел в кресле и ответил:

— Ну, насколько мне известно, в последние времена так стали называть наших бывших соотечественников — рутенов или русинов. Несчастная мало рассказывала о своем прошлом, но в регистрационной карточке записано, что она русинка.

Отец Василий удовлетворенно продолжил:

— Так вот, кроме того, что я тоже есть…э-э, русином, я имею священнический сан в религии, которую исповедует большинство моих земляков.

Доктор Ридер неожиданно энергично пожал руку отцу Василию и заявил:

— Чрезвычайно рад поздравить пастора одной из славянских церквей.

Отец Василий немного смутился, но продолжил:

— Надеюсь, что встреча со мной немного облегчит ее страдания.

Директор с энтузиазмом поддержал отца Василия:

— Обещаю вам переговорить с больным и немедленно сообщить об ответе. Кстати, как вам отдыхается у нас? Возможно, вас беспокоит малое количество отдыхающих? Могу сообщить хорошую новость — скоро к нам приезжает группа туристов из Италии.

— Спасибо, у вас замечательный санаторий, и не сомневаюсь, что новоприбывшие добавят нашем отдыха приятное оживление.

* * *

После ужина отец Василий сидел на балконе, пытаясь сосредоточиться на прошлой беседе с Бойчуком. В дверь постучали — это был санитар, который сообщил, что госпожа после разговора с герром врачом ожидает герра пастора. Уловив себя на неподобающем волнении, отец Василий отправился за санитаром. У дверей комнаты привычно дремал здоровенный полицейский. Услышав шаги по коридору, он вскочил, но успокоился от легкого кивка врача.

Комната была хорошо освещенная электрическим светом. После полумрака коридора глаза отца Василия не сразу увидели молодую женщину, которая стояла в глубине комнаты. В ее фигуре он почувствовал напряжение и страх. Отец Василий услышал, как закрылись за санитаром дверь, и сделал шаг вперед. Теперь он смог более детально рассмотреть ее. Черные волосы собраны в простую прическу, красивое лицо, характерное для украинско-польского пограничья, большие глаза, полные безграничного отчаяния.

Отец Василий сделал еще один шаг вперед и вдруг сказал, неожиданно для себя, по-украински:

— Добрый вечер, госпожа Наталью.

4

Петр Бойчук не расспрашивал отца Василия о разговоре с Порецькою. Он знал, что теперь настало время действовать священнику, и сосредоточился на созерцании за отдыхающими. Через два дня после их прибытия из Подебрад в санатории осталось не больше десяти человек. Бойчук, поразмыслив, пришел к выводу, что среди них вряд ли есть агенты ГПУ или Дефензивы, и решил немного отдохнуть. Теперь он целыми днями сидел на балконе, потягивая красное вино, и любовался лесной природой. Тем более, что с балкона было очень хорошо наблюдать за отцом Василием, который ежедневно прохаживаясь с Натальей по санаторійних дорожках.

На третий день Бойчук осмелился спросить у отца Василия о Наталью. Священник долго смотрел куда над головой галичанина, потом сказал:

— Эта девушка пережила очень много, гораздо больше, чем может выдержать женщина. Она очень боится. Я думаю, что больше всего она боится самой себя или скорее зловещей силы, которая живет в ней. Наталья не помнит, что произошло с ней, но уверена, что тех трех убила именно эта сила. Она призналась, что иногда словно проваливается в мир, полный потустороннего ужаса.

— Что дальше, пан отче?

Отец Василий пожал плечами:

— Боюсь, что госпожа Наталья оказалась на грани двух миров. Она не знает, где находится Бог, но боится, что сатана живет именно в ней. Надеюсь, что Наталья находит покой в беседах со мной и верит, что я смогу помочь ей.

— А вы можете?

— Время, требуется время.

— Боюсь, что как раз времени у нас и нет.

— Почему?

Петр Бойчук молча посмотрел сквозь стекло бокала на красное садящееся солнце.

* * *

Утром до санатория прибыли восемь отдыхающих из Италии. Как и положено итальянцам, они были шумные, темноволосые и быстрые. За полчаса они успели превратить санаторий на небольшой итальянский городок. Отец Василий вообще решил, что их не меньше трех десятков, а Бойчук с сожалением вспоминал прошлые тихие дни. Председателем группы был элегантный господин по имени Анжела. Итальянцы пели, пили вино, играли в теннис, устраивали пикники, словом, вели себя как принадлежит итальянцам. Анжело успевал повсюду, и уже через пару часов после прибытия он успел подружиться со всеми.

Бойчук, вопреки своей обычной коммуникабельности, довольно сдержанно отнесся к знакомства с итальянцами. На второй день созерцания за новоприбывшими он ощутил беспокойство, и чем больше смотрел с балкона на их веселую возню, тем недоступное чувство беспокойства перерастало в беспокойство, а затем и в тревогу.

Наконец он понял причину своего беспокойства: ему показалось, что за хаотичным передвижением итальянцев по санатория кроется железная последовательность и логика. Чтобы убедиться в этом, Бойчук решил сосредоточить внимание только на дорожке, которая вела из санатория до города. Сверяясь с часами, он вычислил, что один и тот же итальянец проходит по ней с сачком для ловли бабочек через каждые двадцать минут (вряд ли там было наибольшее скопление бабочек), теннисисты приходят играть тоже через определенные отрезки времени (даже в часы самой сильной жары), а песни звучали с поляны, которая находилась на противоположном конце санаторной зоны, в месте, где было полно насекомых.

Бойчук спустился к регистратуре и попросил журнал заезда отдыхающих, объяснив, что ищет своего знакомого. Выяснилось, что итальянцы равномерно расселились по двое на каждом этаже дома. Он ничего не сказал отцу Василию и утром продолжил наблюдение. Все направления движения итальянцев повторились, только изменились люди. Бойчук достал план санатория и наметил места постоянного пребывания итальянцев и траектории их передвижения. Лицо его побледнело — получалось, что новоприбывшие чрезвычайно профессионально перекрыли все подходы к санатория и взяли под свой контроль весь дом, где жили отдыхающие. Особенно его обеспокоило то, что где бы ни появлялась Наталья с отцом Василием на прогулках, вблизи сразу возникала пара болтливых итальянцев.

После обеда Бойчук вышел на улицу. Почти сразу у него оказался господин Анжело. Осторожно вытирая вспотевший лоб, итальянец приветливо спросил по-немецки с сильным итальянским акцентом:

— Вы поляк?

— Да.

— Очень интересно, я никогда не был в Польше.

— А я никогда не был в Риме, но очень много читал о «Вечный город».

— О да, Рим — лучшее место в мире!

— Интересно, еще до сих пор находится на Виа д'аннуцио памятник Великому походу на Рим.

— Да, конечно!

Бойчук вежливо посмотрел на часы, попрощался и вернулся на балкон. Через час к нему пожаловал отец Василий. Галичанин не стал скрывать своей обеспокоенности:

— Думаю, пан отче, что нам надо готовиться к эвакуации.

— ?

— Новоприбывшие такие же итальянцы, как мы с вами японцы. Хотя боюсь, что скрыться отсюда будет труднее, чем с Березы — Картузької.

— Что им нужно?

— Думаю, что госпожа Порецкая.

Отец Василий растерянно опустился на стул:

— Получается, что сначала о зловещие способности Натали догадался хозяин книжного магазина, любитель оккультизма. Он попробовал на своем дилетантском уровне подчинить ее себе. Теперь об этом узнали другие, возможно, гораздо более могущественные силы. Кто они на самом деле? И что делать нам?

— В первую очередь, постоянно держаться друг друга; во вторую, подумать, — как броситься с этого санатория и вывезти барышню. Только бы они нас не опередили.

5

Солнце медленно падало за острые верхушки сосен. Отец Василий, поглядывая, как краснеет горизонт, размышлял над последним разговором с панной Натальей. Он рассказывал ей о Украину, друзей и свою жизнь. Вдруг она заплакала и священник долго не мог успокоить ее. Наконец Наталья успокоилась, и, умоляюще глядя ему в глаза, прошептала:

— Я хочу домой, заберите меня с собой.

Что он мог пообещать ей? Никто из них не имел дома. Они не сохранили дом, ни для себя, ни для нее. Отец Василий почувствовал острый отчаяние, — что они могли сделать для этой несчастной девушки; неудачники, которые проиграли свою Украину в игре по чужим правилам. Он посмотрел на икону — Святой Юрий неутомимо протыкал змея. Сколько времени прошло с тех пор, как иконописец нарисовал для хохлатых братчиков эту икону! Где те братчики, где их враги, а мрачный всадник бьется дальше, не думая ни о победе, ни о поражении…

В дверь кто осторожно постучал. Отец Василий, предупрежден пристальным Бойчуком спросил:

— Кто там?

Из-за дверей послышался возбужденный голос:

— Простите, герр пастор, вас срочно хочет видеть доктор Ридер — то случилось с его пациенткой!

Отец Василий дрожащими от спешки руками открыл дверь. На пороге стоял господин Анжело, за ним торчали два долговязых «итальянцы».

Господин Анжело быстро впихнул батюшку в комнату, вежливо поклонился и сказал на чистом украинском языке:

— Времени у нас мало, пан отче, поэтому извините за ускоренные методы разговора.

От удара в лицо отец Василий откинулся назад, но кто-то подхватил его сзади и ударил по почкам. Захлебываясь кровью, отец Василий повис на руках нападавших.

Господин Анжело, скрестив руки, смотрел, как его приспешники мучают священника. Затем, увидев, что тот вот-вот потеряет сознание, дал знак прекратить. Он подошел к батюшке и, схватив его за подбородок, повернул лицом к себе:

— А теперь говори, попе, что тебе успела накалякать Порецкая.

Священник молча смотрел ему в глаза.

Господин Анжело тихо заговорил, приблизив лицо к его окровавленной виска:

— Вы неудачники, вы никому не нужны, вы только играетесь в борцов. Ваше время прошло, впрочем, его никогда и не было. Ваши украинцы предназначены быть холуями, другой роли они сами не хотят. И они с удовольствием будут умирать за своих господ, коими бы эти господа не были, но не за свою Украину. Ты не нужен своим рутенам. Сейчас расскажешь все моим ребятам и, может, проживешь сколько тебе осталось.

Отец Василий плохо видел лицо Анжело сквозь красный туман, который застилав глаза. Тело пронзала острая боль. Слова врага добавляли отчаяния и печеным железом ядрили душу. Отец Василий почувствовал, как из глаз потекли слезы боли и отчаяния. Неожиданно сквозь чистую влажную он четко увидел икону. Святой Юрий продолжал свой бой.

Господин Анжело заметил, как губы священника скривила улыбка. Он махнул рукой своим людям и тяжело пошел к двери.

* * *

Петр Бойчук осторожно ступил на карниз — чтобы перейти к балкону в комнате священника, надо было пройти, втискиваясь в стену, по узкому выступу больше двадцати шагов. Босые ноги сразу почувствовали прохладу камня. В дверь продолжали осторожно стучать. Бойчук расставил руки и, чувствуя острую шероховатость, начал медленно переступать.

Один раз ему пришлось пройтись так по карнизу шестого этажа во Львове, убегая с проваленной явочной квартиры от польских тайников. С того времени, при упоминании о такой путешествие, ступни начинало колоть словно прикосновениями чего-то тока. И теперь Бойчуку казалось, что он идет босиком по остриях игл. Примерно на середине пути ему стало страшно, что ступни может свести судорогой. Бойчук остановился, — колотня в ступнях усилилось. Тогда он разозлился. Впереди ждала встреча с восьмеркой хорошо вышколенных боевиков, а он испугался жалкой высоты! От такой мысли галичанин довольно быстро добрался до вожделенного балкона. Уцепившись руками за поручни, он облегченно вздохнул — все же своим рукам он доверялся больше, чем ногам.

Бойчук тихо перелез через перила, вытащил из карманов пиджака ботинки и обулися. За окном слышались глухие голоса. Бойчук достал револьвер из кобуры под мышкой, взвел курок и сунул за пояс. Возбуждение от опасности наполнило тело легкостью и жестокой силой. Сквозь широкие стеклянные двери он увидел, что отец Василий лежит, согнувшись и хватая разбитым ртом воздух. Один из псевдоитальянцев вытащил нож и склонился над ним. Не теряя времени, Бойчук схватил тяжелый стул, который стоял на балконе, и бросился в комнату. Тот, что был с ножом, попытался увернуться, но галичанин успел ловко засадить ему стулом в голову, оттолкнул медленно садящееся тело и вцепился в другого, который стремительно сунул руку в карман. Тяжело дыша и скрежеща зубами, они затанцевали по полу. «Итальянец» был намного прочнее Бойчука, но его погубило слишком большое возложение на спрятанное оружие. Вместо того, чтобы начать драться с нападающим голыми руками, он упрямо пытался выхватить пистолет. Бойчук воспользовался этим и, неожиданно вцепившись в плечи врага, резко боднул лбом ему в лицо. Нечто хрустнуло — и тело «итальянца» мягко осело на пол. Сзади послышался стон. Галичанин быстро оглянулся — первый шатаясь поднимался, в руках сверкал нож. Бойчук достал свой револьвер и нацелил поэтому в голову:

— Бросай нож, вар'яте.

Тот, не обращая внимания на угрозу, задрал окровавленное лицо и медленно пошел на галичанина. Бойчук перехватил хилую руку с ножом и, уперев револьвер в грудь, нажал на крючок. Тихо щелкнул выстрел, и нападавший рухнул.

Бойчук схватил второго за воротник. Председатель побежденного безвольно моталась, из сломанного носа обильно текла руда кровь:

— Кто вы такие? — мрачно спросил Бойчук, ткнув револьвером «итальянцу» под нос.

Тот несколько раз моргнул. Изо рта вырвался хрип. Бойчук ударил стволом ему по голове. Вдруг почувствовал чьи пальцы у себя на плече. Бойчук резко обернулся — позади стоял отец Василий, едва произнеся:

— Так нельзя.

Галичанин хищно блеснул глазами:

— Отойдите, пан отче, сейчас моя очередь, — и сразу вернулся к «итальянца», — говори, сволочь…

Тот полусознательно качал головой. Бойчук изо всех сил ударил его рукоятью револьвера по виску, быстро ощупал карманы, вытащил пистолет и встал:

— Вот что, пан отче, надо теперь мне наведаться к госпожа Натали, а вы попробуйте переждать в лесу, и если через полчаса я не появлюсь, чем скорее убегайте из Австрии.

Отец Василий молча посмотрел, как галичанин ловко вставляет в барабан своего револьвера патрон, проверяет затвор трофейного пистолета, и тихо сказал:

— Я с вами.

* * *

Коридор, как всегда, был в полумраке. Батюшка и Бойчук спустились на третий этаж. Галичанин боялся, что там будет кто-то из «итальянцев», но только на стулья возле комнаты Натали одиноко дремал полицейский. Отец Василий облегченно вздохнул. И пошел было вперед, но Бойчук придержал его за плечо. Отец Василий не мог узнать своего некогда скептического и немного нервного спутника. Теперь от Бойчука излучала некая непонятная сила, надежная и опасная одновременно.

Галичанин тихо пошел вперед, держа за спиной руку с ножом.

Полицейский вскочил, когда Бойчук был от него на расстоянии пяти шагов. Их быстрые движения священник не смог понять, но через долю секунды полицейский уже лежал на полу с револьвером в руках, а галичанин склонился над ним, вытирая нож. Отец Василий почувствовал, как его трясет лихорадка. Он опознал в полицейском одного из «итальянцев».

Бойчук пристально посмотрел на священника и прошептал вопросительно:

— Дать вам оружие, отче?

6

Двери были открыты. Бойчук осторожно вошел в комнату и прислушался. Ему послышалось нечто похожее на глухой пение, от которого ледяные гуси поползли по позвоночнику. Отец Василий вопросительно посмотрел на Бойчука.

— Вперед, — тихо скомандовал тот и проскользнул к пустой гостиной.

Теперь пение, который раздавался из спальни, стал слышнее. Он притягивал, манил к всесильному зла, которое не ставило перед человеком вечных мучений выбора и обещало за мелкие услуги вечную удовольствие и легкость существования. Из спальни выбивался мерцающий свет.

Бойчук, держа пистолеты в обеих руках, осторожно заглянул туда.

По краям спальне стояли трое «итальянцев». В руках у них мигали большие свечи, наклоненные огнем вниз. Посредине спальни, властно и зловеще, распахнула конечности большая пятиконечная звезда, выложенная из красных лент, на которых желтели непонятные надписи, на звезде мерцали склоненные черные свечи. Дальше, у самого кровати, стоял господин Анжело, держа большую книгу, которую он, растягивая нечастые громкие и припеваючи, читал. Слова незнакомого языка напоминали кряка ворона. Сосредоточенное, полусумасшедший лицо его было повернуто к кровати.

Бойчук присмотрелся и побледнел — там, в одной ночной рубашке, лежала Наташа. Запястья и голени были крепко привязаны крепкими веревками к стенкам кровати. Кроме того, три широких черные ремни притягивали ее за плечи, бедра и колени к сетке. Глаза закрывала широкая черная повязка, а рот был забит кляпом. Время от времени тело ее, словно пронизано ударами тока, випиналося, пытаясь освободиться, а сквозь кляп вырывались сдавленные стоны боли и отчаяния.

Бойчук сделал решительный шаг вперед и поднял оружие, Анжело оглянулся на него и спокойно сказал:

— Вот мы вас и дождались!

Яркий взблеск ударил в глаза галичанина, он выронил оружие и упал.

Когда Бойчук пришел в себя, руки его были скованы сзади наручниками, а двое «итальянцев» торчавших тут по сторонам. Отец Василий, который не казался им боеспособной единицей, даже не был скован. Анжело, с заметным сожалением, составлял в большой саквояж какие вещи. Увидев, что галичанин очнулся, он подошел к нему и изо всех сил ударил в лицо:

— Играй в войну с непутевой Дефензивою!

Бойчук выплюнул два зуба и, стараясь сохранять презрительный тон, сказал:

— Твои калеки и до краковских тайников не дотягивают. Слышишь, Анжело, или как тебя там.

Анжело побледнел, потом подобрался и спокойно сел на стул:

— Через десяток минут мы заберем отсюда; госпожа Наталья продолжит свое восхождение к предназначенных ей сфер в более изолированном месте, а два ваших трупы убедят полицию, что с этими убийствами связанные украинские фанатики. Вы проиграли, как всегда.

Бойчук почти примирительно спросил:

— Вы с ГПУ?

Анжело рассмеялся:

— Пока я здесь изображал итальянца, то стал, соответственно, и слишком болтливым. Его голос дошел до слуха моего железом. — Я скажу вам, кто мы, хотя вы никогда не постигнете могущества нашей организации. Сейчас я официально вхожу в спецгруппы Коминтерна с исследования оккультных явлений. Но это только с того времени, когда первый глобальный эксперимент в России удался. На очереди ряд других. Но это уже не в моей компетенции.

Отец Василий не выдержал:

— А что в вашей компетенции?

Анжело холодно взглянул на отца Василия:

— А, пан отче… Мы с вами выполняем, вообще, одно дело — собираем души. Только вы точно не знаете для чего, в отличие от меня.

Анжело подошел к связанной Натали.

— Тяжелейшая ее мука — двойственность между двумя мирами, и если бы не ваше вмешательство, то этот дуализм для нее через минуту перестал бы существовать. А теперь мне придется повторять эту мучительную процедуру. Мы, врачи, мы лечим всех, потому что вся боль мира является порождением индивидуализма. Сколько людей, больше того, сколько народов за последние тысячелетия мы лишили этой болезни. А уже с помощью чего — святой инквизиции, мистических культов, самых прогрессивных учений, торговых империй, праведных войн или «Всемирного государства трудящихся» — не имеет значения.

Вдруг Анжело вернулся к Бойчука:

— Знаешь, чего вы проиграли, и всегда будете проигрывать? Вы всегда придерживаетесь правил и одного Закона, а у нас множество правил и законов, и мы можем их менять в зависимости от нашей цели. Мы располагаем такими силами, которые и не снились вам.

Отец Василий тихо сказал:

— Убейте нас, но отпустите Наталью.

Анжело засмеялся:

— Чтобы покорить любой народ, необходимо покорить женщин этого народа.

На улице зарычал мотор автомобиля. Анжело подошел к окну и удовлетворенно сказал:

— Ну вот и наш резерв… Я много мог бы еще сказать, особенно вам, пан отче. Кстати, вы никогда не задумывались, как ваши предки обходились без сатаны и Христа еще тысячу лет назад?

Анжело коротко приказал своим людям:

— Приготовьте панну до поездки.

Трое из них принялись вокруг Натали. Бойчук решил, что это удачный момент для героической смерти и попытался рвануться, но получил резкий удар в висок от «итальянца». Анжело вытащил большой нож и подошел к галичанина:

— Даже героическую смерть ты себе не добыл, — он схватил Бойчука за горло и поднял нож, воскликнув короткую фразу на неизвестном языке. Галичанин попытался не закрывать глаза. Ему показалось, что зрачки Анжело, меняются, желтея и превращаясь в сильно суженный овал.

Вдруг в комнате грохнул выстрел. Анжело выпустил нож и схватился за бок. Удивленное лицо его мгновенно вспотев. Бойчук увидел револьвер в руках священника и, мгновенно вскочив, ударил плечом в живот Анжело, — тот с криком боли рухнул на пол. Бойчук наклонился и лягнул ногой «итальянца», который бросился за ним. Тот согнулся пополам, но на галичанина навалились трое других. Батюшка сунул револьвер в карман и, схватив тяжелый подсвечник, грохнул им по затылку одного из «итальянцев». На полу тяжело возилось несколько тел. Еще один удар подсвечником отключил «итальянца», который душил Бойчука. Наконец галичанину удалось вовсю копнуть последнего коленом в пах и, отдуваясь, отскочить к батюшке:

— Держите их на мушке, — в кармане у Анжело должны быть ключи от наручников!

Наставив на «итальянцев» оружие, батюшка сунул руку в карман Анжело. Элегантный костюм был пропитан кровью. Лицо священника сморщилось от отвращения, но он быстро нащупал маленькие ключи. Бойчук нетерпеливо дергал плечами, пока священник неумело отпирал наручники, — вот-вот должны были появиться новые враги.

Анжело неподвижно лежал на полу, вокруг него по одеяле расходилась темное пятно. Отец Василий кинулся к Натали, пытаясь отвязать ее от кровати. Вдруг они застыли — дверь тихо заскрипела, отворяясь. Бойчук быстро затаился за стеной, выхватив пистолет, отец Василий с сожалением посмотрел на брошенный подсвечник и, поколебавшись, тоже достал револьвер. Ему казалось, что его сердце стучит на весь санаторий. Отец Василий попытался молиться, но представил себя со стороны — священник с револьвером в руках, который затаился в засаде, и ему вдруг стало смешно.

Кто осторожно вошел в комнату. Отец Василий поднял револьвер. В напряженной тишине прозвучало насмешливо:

— Эх, пан отче, что же здесь произошло, если вы за оружие взялись!

Отец Василий выдохнул и опустил оружие — перед ним стоял полковник Гай.

За полковником в комнату зашли Андрей Балочный и Кожух. Им хватило одного взгляда, чтобы понять ночные приключения в комнате госпожи Натальи. Бойчук недовольно сказал:

— Еще немного, господа, и мы бы друг друга перестреляли.

На это Кожух заметил, что священник, судя по количеству побежденных, достойный четырех. Тем временем священник быстро перерезал веревки на руках и ногах Натали, вытащил кляп и начал снимать повязку с глаз. Балочный вдруг воскликнул:

— Не надо! — но было поздно — священника пронзил адский взгляд.

— Смотри на меня! — закричал Балочный и бросился к девушке. В руках он держал большое белое полотенце, кружевное красным и черным. С губ Натали сорвался подавлен стон. Балочный медленно вытащил полотенце перед собой. Несколько минут они стояли напротив друг друга.

Глаза Натали закрылись, и она прикоснулась пальцами к полотенцу.

Где играла музыка.

ЧАСТЬ III Храм Ужаса

1

Я, не спеша, шел вдоль длинных книжных стеллажей. В одной руке держал фолиант о немецкие замки, ища место, откуда взял его. Другой рукой осторожно проводил по твердых книжных обложках. Прикосновение к каждой книги давал неповторимое ощущение приближения к безграничных знаний, собранных за пожелтевшими кожаными и картонными воротами.

В библиотеке было тихо и прохладно. Примерно за лабиринтами стеллажей слышались тихие шаги других счастливцев, допущенных в святая святых отдела редких книг университетской библиотеки.

Так я мог ходить часами, — названия книг и имена авторов порождали множество ассоциаций и мыслей, достаточных для долгих размышлений. Лишь иногда я не выдерживал и извлек некий старый том, и тогда надолго застывал, листая слипшиеся страницы. Люди, изображенные на гравюрах, идеи и открытия захватывали ум и тогда начинал чувствовать, как растворяешься в событиях и ураганах давно минувших веков и далеких стран. Но знания всегда вызывало отчаяние — никогда нельзя знать все, что происходило прежде, никогда нельзя знать, что будет происходить дальше и, даже то, что происходит сейчас, и тогда мне казалось, что книги и знание это самообман — погоня за стаями, напрасные надежды сохранить вечность, спрятавшись за черными рядами букв и рисунков. Пройдет немного времени, навечно уснут герои трагедий, мировых войн и политических катастроф — и что останется для нас? В зависимости от многоязычия хронистов, украшена и интересная история. Чем она есть — вряд ли учительницей жизни, скорее увлекательным чтивом к чашки кофе.

Я с грустью подумал, что и мы, поколение, которое умирало четыре года за удивительную страну, которой так и не стало, ничего не оставим после себя, кроме сотен томов, которые вряд ли почему научат следующих в бесконечной очереди строителей мифического государства. Как бы не было, казалось, что мы уже прошли свой отрезок. И это было хуже всего.

Вообще и я, и молчаливый полковник, ироничный Кожух, самоуверенный Бойчук и мудрый отец Василий, все мы гонимся за нашим временем, который прошел осенью 1920 году.

Но почему именно мы столкнулись с загадкой, которая находилась так далеко за чертой всех человеческих представлений о здравый смысл и реальность?

Наконец я разыскал место для книги и аккуратно вставил на место путеводитель. Это вернуло мои мысли до последних событий.

Мы вернулись из Германии без особых препятствий и сразу нашли сообщение об отъезде Бойчука и батюшки к Австрии. Пришлось и нам отправиться туда. Наша машина пришла первой, мы забрали Наталью, Бойчука, батюшки и быстро покинули санаторий. Когда мы ехали по ночной дороге, мимо нас пронесся по большая машина с крытым верхом. Бойчук долгим взглядом провел исчезающий блеск фар, но ничего не сказал.

Мы решили не рисковать и не задерживаться долго в Подебрадах. Наталью временно устроили на квартире Ивана Донца, который вместе с женой в это время работал далеко за городом на съемной земли. Кожух отправился на ферму к Марфе уладить известные только ему проблемы, мы с полковником разбирали записи профессора Курца, полученные в Темпельгофе, Бойчук безуспешно пытался сладить политические споры, которые вспыхнули в среде местного отделения Организации, а отец Василий попросил дать ему время на пост, молитвы и размышления после «отдыха» в санатории. Так или иначе, но мы готовились к следующему шагу нашей миссии.

Я повернулся и пошел к выходу. Спускаясь по лестнице библиотеки, я вдруг почувствовал чей-то острый взгляд. Немного замедлил шаги, потом, словно случайно, обернулся. В мягких лучах августовского солнца старинное здание библиотеки мирно высилось, несколько озабоченных студентов не спеша спускались за мной.

Я вышел на улицу, завернул за угол, и снова пронзительное ощущение недоброго взгляда охватило меня. Около часа я путал по городу, пытаясь отцепиться от возможных тайных наблюдателей. Иногда мне казалось, что все спокойно и преследования просто мерещится, но впоследствии снова накатывало острое чувство непонятной тревоги. Несколько раз я пробовал неожиданно оглянуться, останавливался у зеркальных витрин магазинов — никого подозрительного позади не было.

Город я знал неплохо — некоторое время подрабатывал водителем такси. Наконец я выбрался на Жижкову аллею. Наслаждаясь последними неделями лета, мещане чинно прохаживались между старыми деревьями под музыку военного духового оркестра и мир, казалось, навсегда забыл свои беды и войны.

Один я был далек от этого невозмутимого спокойствия. Казалось, что вокруг меня постоянно сужается круг невидимых преследователей.

Вдруг в глубине аллеи послышались веселые возгласы — навстречу мне шел толпа возбужденных, раскрасневшиеся мужчин. Я узнал их — это были студенты и преподаватели нашей Академии. Впереди, широко, как на полковом плацу, шагал бывший атаман полтавских повстанцев, а ныне доцент математики Гоголь. Под мышкой он держал футбольный мяч.

— Эй, Андрей, пойдем с нами — наконец мы агрономический факультет разгромили!

Я пожал ее узкую, но сильную ладонь.

— Поздравляю, вас, доценте, видимо вам помогла отсутствие голкипера Кожуха.

Гоголь небрежно махнул рукой.

— Ну и что… Только и того, что быстро движется. Впрочем сегодня они нас потчуют, так что давай, ад'юнкте, с нами!

Я, не без некоторого облегчения, втиснулся среди давних знакомых и двинулся по аллее, слушая шуточную спор футболистов. Мы выбрались из аллеи и пошли по узкой каменной улочке, которая вела к кофейни Длугоша.

Дождавшись подходящего момента, я заскочил в открытые двери высокого жилого дома и застыл, притаившись в коридоре. Минут через десять решил выйти на улицу. Опасности я уже не чувствовал, и мне стало смешно — бежать через полгорода, испугавшись неизвестно чего.

Солнце уже зашло и я, в полумгле, отправился к дому. Шагая по тихим улицам, я думал о темный водоворот, который постепенно втягивал меня. Раз столкнувшись с Ужасом, невозможно было отступать, — нейтралитета все едино не получилось бы.

Наталья… Я резко остановился. Толстый полицейский с подозрением воззрился на меня. Я повернулся и, стараясь сохранить спокойствие, отправился к Натали. Чем дальше я шел, тем больше чувствовал страх за нее. Когда в ее доме осталось два квартала я не выдержал и побежал.

Запыхавшийся, я остановился возле забора. В окошке комнаты, где жила Наташа, на втором этаже, слабо flickering свет. Я постоял еще немного, колеблясь, потом вспомнил санаторий в Австрии и решительно зашел в дом. В холле было светло, но горничной, которая всегда там сидела, почему не было. Я на мгновение застыл, прислушиваясь к привычных звуков жилого дома. С одной комнаты раздавались звуки громкого разговора, где пели. Я медленно начал подниматься по лестнице, внимательно разглядывая вокруг.

На втором этаже света не было. Я оглянулся вокруг и медленно пошел дальше. Вдруг мне показалось, что дом, несмотря на разнообразные звуки, пустой. Меня передернуло. В темноте я пошел дальше, держась у стены. Деревянные ступени тихо скрипела. Вот и комната Натали. Я нажал на ручку. Двери были закрыты. Я прислушался. Осторожно постучал.

— Госпожа Наташа!

Секунды, казалось, тянулись вечность. Мне стало неловко. Потревожить девушку через свои глупые страхи! За дверью послышались мягкие женские шаги. Я еще раз позвал.

— Госпожа Наташа, это я, Андрей Балочный!

Дверь открылась. На пороге стояла Наташа. Ее испуганные глаза с заметным облегчением смотрели на меня. Я забубнил какие несвязные извинения и уже собрался возвращаться, как она осторожно взяла меня за руку. У нее на глазах я увидел слезы.

— Зайдите, пожалуйста, мне очень страшно.

2

Казалось, Наталья боялась прикоснуться к вещам, которые были в комнате. Только над ее кроватью я увидел икону с Юрием — змееборцем, украшенную полотенцем. В остальном в комнате хранился привычный для хозяина лад.

Наталья сдержанно села напротив. Она казалась смущенной. Я снова попытался оправдать свое вторжение:

— Извините, пожалуйста, мне вдруг стало страшно за вас.

Голос ее прозвучал неестественно спокойно:

— Мы не сможем убежать от них. Я очень боюсь.

Жгучее сожаление за исковерканную судьбу этой девушки постепенно нарастал в моей груди. Я встал и прошелся по комнате. Тоска трудом подавляла сердце. Я не мог видеть молящий взгляд несчастной девушки.

Кто, кто уничтожил наш мир? Чей дьявольский замысел смог создать силу, которая победила нас? Какой душераздирающий молох покалечил наши жизни и души, выбросил из нашей земли, переработав ее на полигон для своих очередных экспериментов, а наш народ на вспомогательный материал, обречен на постепенную гибель? Кто!!?

В ответ, как последний спасение, из глубины души начала подниматься свинцовый ливень ненависти. Гнев взорвался во мне. И от этого мой страх и бессильная тоска исчезли. Неслыханная сила жесткой волной пришла им на смену.

Я порывисто обернулся. Наташа стояла напротив. Она смотрела прямо мне в глаза, и в ее взгляде была надежда. Она медленно приблизилась и положила руки мне на плечи. Впервые я увидел ее ясную улыбку. Она закинула голову назад и прошептала:

— Андрей, Анджею, Андрею. Ты спасешь меня? — ее голос спрашивал и утверждал одновременно.

Я привлек ее к себе и поцеловал…

…Недостроенные своды поднимались над моей головой и терялись где в черной тьме. Я никогда не мог представить себе, чтобы бездна могла быть сверху, но теперь она нависала над нами, со своей безграничной ненавистью и своим безграничным Ужасом.

У меня шел Порецкий, — его решительное лицо было бледное и напряженное. Два казаки позади сжимали меловыми пальцами двуствольные ружья. С каждым шагом пространство вокруг расширялся — и эхо глухо отражала наши шаги. Мы едва видели друг друга — густой влажный туман окутывал все вокруг. Где слышалось хлюпанья тяжелых капель, — неясные зловещие звуки давили на сердце недобрыми предчувствиями. Я шел очень медленно, шаг за шагом, держа охотничье ружье перед собой. Нечто теплое и влажное капнуло мне на шею, я машинально провел рукой и поднес ладонь к глазам — на ней темнело темно-красное пятно немного загустелой крови. Я поднял глаза — сверху зловеще клубился туман.

Прояснилось, и я увидел смутные очертания человека, которая сидела в удобном кресле перед нами. Мы остановились.

Казалось, что человек слушает неслышимую для нас музыку. Затем он не спеша вернулся. Это был инженер Гопнер. Он хитровато улыбался, мягко потирая руки.

— Где Наташа? — яростно прохрипел Порецький.

— Ей хорошо. Возможно, мы вернем ее вам после согласия с паном Анджеем.

Я почувствовал, как горячая волна ненависти накатывается на меня. Не помня себя от гнева, подскочил к нему.

— Что за подлость! Собака!

Инженер громко засмеялся.

— Вот же эта шляхта! Наверное, грустно станет на свете без ваших блазенських выходок с так называемой честью и достоинством. Но мир требует кардинального оздоровления.

Лицо Гопнера сразу стало задумчивым. Он продолжил, говоря скорее к самому себе.

— И вы будете лишними с этими устаревшими представлениями, — он щелкнул пальцами, словно подыскивая меткое высказывание, — О! Паразитирующий класс! И эти казаки — реакционная архаика. Но все скоро здесь станет другим. Идеальным обществом. Вообще, нам и рукопись не нужен. Ну кто поверит в мистику с тайными силами и Храмами Ужаса, когда все передовые люди воспринимают мир через прогрессивные теории одного из наших строителей, в которой все так просто и понятно объясняется экономическим развитием и классовой борьбой.

Опасность в другом. В вашем впертому народе. Наверное, будет тяжело приобщить его к мирового прогресса, но без выносливых и послушных рабов, без неограниченных ресурсов мы не сможем реализовать наши долгосрочные вклады. Помню, как чуть не пропала наша работа при этом сумасбродном Хмельницком. Пришлось делиться с поляками и Москвой. Но все будет по-другому, все будет наше. Все готово.

Я прервал его речь.

— Кем ты есть на самом деле?

Гопнер словно вспомнил о нас.

— Ты хочешь знать, кто мы такие! И ты не знаешь, кем ты есть сам!

Порецький с готовностью щелкнул курком.

— Или ты отдаешь нам девушку, или… — и он нацелил ружье прямо в грудь инженера. Вдруг мы услышали вопль, исполненный отчаяния. Кричала Наташа. Лицо старика стало пепельным, я понял, что он сейчас выстрелит, и крикнул.

— Не надо!

Мой крик заглушил грохот выстрела. Из двух стволов вырвался белый дым и яркое пламя — везде них я смутно увидел, как Гопнера подбросило, и он плюхнулся обратно в кресло. Я бросился к нему — и отшатнулся. Теперь на Гопнере вместо франтоватого полосатого костюма с бабочкой была кожанка, перетянутая блестящей портупеей со странным красным знаком на груди. На ногах были галифе цвета хаки и сапоги, а на голове причудливый островерхий колпак с красной пентаграмме. Несмотря на широкие рваные раны от картечи, из которых густо сочилась кровь, он вскочил и заорал странные слова, глядя куда поверх наших голов.

— Товарищи, врагам не одолеть наши железные ряды! Могучей рукой мы задавим хищную гидру контрреволюции! Укрепим пролетарские ряды!

Грянул второй выстрел — на этот раз не выдержали нервы у одного из казаков — перевоплощенный Гопнер снова отлетел назад, когда пороховой дым рассеялся, он вновь стоял перед нами — грудь его, казалось, были пробиты картечью насквозь, и поэтому звуки его голоса смешивались с хрипом, свистом и бульканьем. На этот раз на нем был зеленый френч. Инженер надрывно кричал.

— Теперь мы хорошо видим, как украинский буржуазный национализм окончательно показал свое зверское лицо, но партия сможет дать достойный отпор этим жалким подонкам, которые не имеют ничего общего с украинским народом, преданным делу служения делу интернационализма…

Противно было смотреть на эту призрачную фигуру, которая перевоплощалась на глазах, заступая нам путь. Я ударил его колбою и он покатился куда в туман, но и оттуда доносилось глухое неразборчивое бубнение. Я смог разобрать: — «Дорогие друзья, празднуя годовщину долгожданной независимости Украины…» Но времени прислушаться к этому бред не было — мы побежали туда, откуда долетел крик Наташи.

Туман разъедал глаза и забивал легкие. Я видел лишь смутные силуэты своих спутников. Наташа выбежала навстречу нам — ее белая рубашка словно сталкивалась в воздухе прямо перед нами. Увидев нас, она резко остановилась… и побежала назад. Я быстро догнал ее и обхватил руками, но она, глядя безумными глазами, окоченевшими от ужаса, неистово забилась в моих объятиях. Старик и я пытались ее успокоить, но она не слышала и не видела нас. Неожиданно Наташа перестала сопротивляться и обвисла у меня на руках. Я завернул ее в свою легкую куртку и, подхватив на руки, пошел назад.

Я брел наугад. Казалось, что мы заблудились — ни одна примета не подсказывала нам путь к выходу. Впереди нечто задвигалось.

Я присмотрелся к темноте и мои волосы встали дыбом. С обеих сторон мимо нас уныло и молча брели человеческие фигуры. Их было очень много, и с каждым шагом становилось все больше. Мне показалось, что я оказался в самом пекле, но эти люди никак не напоминали дантовских грешников. Большинство из них была одета в простые крестьянские свитки и зипуны, но среди них немало имели на себе хорошие городские костюмы или военные костюмы, много образцов одежды были мне не знакомы. Люди брели целыми семьями — женщины держали за руки детей, другие несли на руках младенцев. Дети смотрели впереди себя большими взрослыми глазами, и это было самым ужасным. Казалось, целый народ, покорный и обречен, бровей на заклание.

Тяжело дыша, я оглянулся на Порецького. Из его глаз катились слезы — мне показалось, что он понимает и чувствует жуткий смысл того, что видит.

Человеческий поток потерялся в тумане. Показалось, что впереди воссиял свет и мы ускорили шаг. Но это не был выход. Перед нами снова стоял инженер. Его окружало свет, зловещее мертвенне свет, которое делало всех одинаковыми.

Гопнер смеялся. Он задирал голову и смеялся, и смех его был веселым, жизнерадостным и освещающим.

— Вы хотели меня убить! Но меня еще нет!

Инженер смеялся и постепенно увеличивался у нас на глазах. Через мгновение примерно сверху до нас долетал его хохот и громовой голос.

— И дам вам урожай, который вы не сеяли, и здания, которые не строили, и народы, которые будут служить вам…

Вскоре только далекая луна доносилась к нам.

Один из казаков крикнул. Я увидел, как высохшая рука с крючковатыми пальцами, вылезла из тумана и вцепилась ему в плечо. Казак выстрелил из ружья в туман, и оттуда долетело хрипение раненого зверя. Какие-то тени с харканьем вынырнули из темноты.

— Спасай Наташу! — страшно крикнул Порецький и выпалил в них. Казак подхватил мою винтовку.

— Убегайте, господин, а мы с ними поговорим.

Прижимая к себе Наташу, я побежал. Позади бухали выстрелы, крики и рев ужасных, созданных адской силой существ.

Наконец я увидел перед собой прямоугольное отверстие, через который мы вечером пробрались в это проклятое место. Шаг, еще один шаг. Острое чувство опасности заставило меня оглянуться. Нас быстро догоняло странное существо с ослепительными от животной ярости глазами. Я сразу вспомнил сказки о песоголовцев. Оно неслось на полусогнутых ногах и в этих движениях было жуткое сочетание обезьяньих и человеческих черт. Из пасти на все стороны брызгала слюна и кровь.

Я осторожно положил Наталену и пошел навстречу чудовищу. Выхватил из чехла охотничий нож и принял стойку, которую видел на рисунках об охоте на медведей. Теперь я ничего не боялся.

С ревом песиголовец прыгнул на меня. Я отскочил, пропуская его мимо себя, но немного не рассчитал — острые, словно лезвия, когти огнем прошлись по ребрам. Пока он возвращался, я успел подскочить и со всей силы всадил длинный нож прямо в грудь. Существо сразу скрутились на полу. Только после этого я почувствовал парализующий страх. Если бы не мысль о Наталену, я так бы и застыл на ватных ногах в ожидании смерти. Сцепив зубы, я подбежал к девушке, поднял ее и бросился к выходу.

…И холодное ветки ударило мне в лицо, когда мы выскочило из черного отверстия. Далеким эхом гупав в висках последний возглас старика Порецького — «Спасай Наташу!». Распаханные мышцы на ребрах невыносимо болели. Я бежал изо всех сил прижимая легкое тело девушки к себе. Примерно впереди была поляна у дороги, где стоял с лошадьми еще один казак Порецького — Остап. Ноги скользили по скользкой земле. Сзади, с тяжелым хрипом и треском, приближалась погоня. Я оступился и упал на колени, едва удержав без сознания девушку. Этот лес помогал им. Ногу проткнул внезапная и острая боль. Возглас боли пробрался из моей глотки. Уж не знаю, с помощью каких сил я поднялся и побежал дальше, чувствуя, что сейчас мои легкие разорвутся от нечеловеческого напряжения. Длинные вой стальной нитью врезалось в мозг, парализуя волю. Из последних сил я выбрался на поляну. В лунном сиянии блеснули выпученные от безумного страха глаза Остапа, который почти висел, вцепившись в поводья двух взбесившихся лошадей.

— Господин, другие лошади убежали! — закричал он.

Едва переступая ногами, я удобрений к нему.

— Гони сейчас на станцию, — мои слова вылетали изо рта вместе с кровью, — все деньги у тебя, довезешь девицей… в Киев, ты знаешь, к гимназии… сюда больше не возвращайся.

Остап вскочил на коня. Я обнял Наталену. Глаза ее были закрыты. Я знал, что вижу мою возлюбленную в последний раз.

Остап подхватил ее и его конь опрометью вылетел на путь.

Стеная от жгучей боли, я едва собрался на коня. Почувствовав мою слабость, он сразу поднялся на дыбы. Я едва удержался, вцепившись в гриву. Низкий черный клубок с рыком вылетел на поляну. Мой конь рванул вперед. Холодный ветер кнутом хлестнул в лицо. Теперь я был уверен, что погоня последует за мной.

Мне показалось, что длинный путь до дворца мой конь преодолел одним прыжком. Я соскочил с него, и он, теряя белые клочья пены, полетел дальше.

Дворец умирал.

Я закрыл входную дверь, добрался до зала, зажег лампу. Несколько слов в дневник. Найдена еще в детстве тайник в камине. Положив туда дневник, я разжег в нем дрова.

Входные двери треснули, выпуклыми от тяжелого удара.

Я не достанусь им. Дверь вот — вот упадут под давлением. Привычный мир резко сузился, очерченный светом от каминного огня Дальше — темнота, которая сейчас ворвется и сюда.

Старинный родителей пистоль, тепло от камина приятно согревает истерзанную спину. Я поднимаю ствол в лицо, палец медленно ложится на крючок. Все…

Я вскочил. За окном ударил гром. На улице сплошной стеной стояла ливень. Ошеломленно хлопая глазами, я несколько минут вертел головой. Постепенно до меня стало доходить, что я нахожусь в маленькой комнате — бедном жилище украинских переселенцев. Наташа спала возле меня, и ее руки крепко держали меня за локоть. Сердце надрывно колотилось у меня в груди, тело было покрыто холодным потом. Я облегченно зевнул, поняв, что это сон. Я лег на спину и долго смотрел в потолок, вспоминая все детали своего бреда. Смутное ощущение заставило меня встать и подойти к зеркалу. Я содрал с себя рубашку и при свете серого утра, неожиданно, увидел у себя на ребрах несколько загноившихся багровых рубцов.

3

За окном маленькой полесской дома бушевал давно невиданный для конца лета в этих местах ураган. Иногда казалось, что ветер вот-вот сорвет крышу, и на головы сидящих вокруг стола людей упадут тяжелые струи дождя. В доме было темно и только слабый огонек коптилки едва освещал полковника, Кожуха, Бойчука и отца Василия. Перед ними лежала изучена мной уже наизусть драная местная карта. Говорил полковник, водя по ней пальцем:

— Пользуясь данным дневника и рассказом Андрея, мы пришли к выводу, что Храм Ужаса находится именно здесь, на границе между восточной и южной Волынью. Эта зона при делимитации границы на переговорах между советами и поляками в Рези почему была определена как нейтральная и простирается на несколько квадратных километров. Ночью мы попробуем перейти польскую границу и пробраться до этого дьявольского Храма.

На некоторое время воцарилось молчание. Кожух задумчиво посмотрел куда в окошко и спросил, будто сам себя.

— И что мы там будем делать?

— Молиться, — мрачно ответил Бойчук.

Чтобы прекратить спор, я решил вмешаться в ход нашего совещания.

— Господа, позвольте мне высказать свои соображения в отношении некоторых обстоятельств нашей поездки. После того, как мы ознакомились с дневником и решили распутать это дело до конца, — осталось два непонятных намеки — о «великое жертвоприношение» и некую роковую дату 1 сентября 1926 года…

— …которая начинается через четыре дня, — уточнил священник.

— Да. Что касается этой даты, то здесь я вижу определенную закономерность. Почему у всех народов мира определенное сочетание шестерок считалось за роковую цифру, наиболее распространенным является апокалиптическое предупреждение о «число зверя», три шестерки. Возможно, это связано с определенными закономерностями в периодизации несчастий и катастроф, которые обрушивались на народы и страны. Далеко не будем ходить. От поражения под Берестечком до смерти гетмана Хмельницкого прошло шесть лет, от первого разрушения Запорожской Сечи в 1709 году до второго разрушения в 1775 году прошло шестьдесят шесть лет. Вспомним недалекое прошлое — шесть лет от начала Первой Мировой войны до окончательной оккупации Украины в 1920 году.

— Следуя вашей логике, пан подхорунжий, следующих неприятностей следует ожидать либо в этом году, или на грани 1932 и 1933 годов, 1938 и 39 лет? — спросил полковник.

— Ну, попытка объяснить историю с помощью цифровых сочетаний не первая, но здесь уже некоторое катастрофический совпадение.

— Что такое «Великое жертвоприношение», можно себе представить, — сказал Бойчук.

— Действительно, мы узнали из рукописи профессора Курца, который получили в Темпельгофе, что для регенерации и многократного усиления зла необходимо увеличение человеческого страдания чуть ли не в геометрической прогрессии, как правило, через уничтожение большого количества людей. Вспомним эти ритуальные расстрелы в ЧК, не оправданы ни военной ни политической необходимостью, «гекатомбы трупов», которые откровенно обещали вожди с пентаграммами.

— Свое обещание они перевыполнили, — заметил Кожух.

— Кажется, мы стали первыми, кому в руки попал ключ к пониманию того хлама, которым захлебывается наше столетие, но и, возможно, получили шанс нанести удар по одному из источников непосредственного зла, — я торжествующе взглянул на своих спутников.

— Надо поспать хоть пару часов, — мрачно заявил Кожух. Он на всякий случай потрусил свой легендарный кисет, но последние крохи неповторимого самосада были выбраны, с аптекарской аккуратностью, еще неделю назад. Это окончательно смутило сотника, и он принялся вокруг своих вещей. А уже через десять минут он уже крепко спал, растянувшись на плотной коврике. Вскоре уснул и Бойчук. Отец Василий сосредоточился на молитве, а мы с полковником вышли на двор.

Ветер немного утихомирился. Я чувствовал сильное волнение. Полковник попросил, что бы я, в который уже раз, рассказал о своем бред. Он очень внимательно выслушал меня, долго думал, потом сказал.

— Выходит, что мы кучка людей, которые двигались спасти историю от Ужаса?

— Может, свой народ, полковнику.

Полковник засмеялся.

— Я четыре года защищал свой народ. И сколько нас было на тридцать миллионов? Народ нельзя спасти, пока он сам не начнет спасать себя.

— Тогда зачем вы идете в храм?

Полковник долго смотрел на затянутое облаками небо.

— Чтобы спасти себя.

* * *

Границу мы перешли без особых препятствий. Было неловко попасть в те места, о которых читал в дневнике. Попав на нейтральную зону, мы на всякий случай значительно увеличили осторожность. Молодые деревья еще изобиловали зеленым, но пожелтевшие листья уже обильно украшало их желтыми красками.

Иногда нам попадались остатки заброшенного и разбитого военного орудия — перевернутые разбиты фуры, искромсанное шинели, окровавленные бинты, обломки винтовок и пустые патроны — напівзотліли упоминания о «социалистическую интервенцию».

Полковник, которому немало пришлось воевать в этих местах, лишь мрачно поглядывал на памятники минувшей войны. Однажды мы наткнулись на несколько лошадиных и человеческих скелетов. Складывалось впечатление, что сразу после окончания боев ни одна человеческая рука не пыталась хоть однажды навести здесь порядок.

Крестьянин — проводник довел нас до границы, но узнав о сем, что нам нужно к нейтральной зоны, испуганно отказался идти дальше. Нам удалось только узнать, что оттуда никто не возвращается. После получения такой оптимистичной информации, мы продолжили свой путь самостоятельно.

Терен был не очень большой, но лесная чаща осложняло поиски. Только в полдень мы неожиданно наткнулись на обломки каких каменных сооружений. Мне вдруг вспомнился описание в одном из романов Киплинга руин древнего города, поглощенного джунглями. Здесь тоже молодые деревья и кусты обильно затопили остатки высоких каменных стен, руины часовни и жилых сооружений. Было видно, что это остов монастыря. Но новая отрасль не смогла скрыть следы некоего поспешного строительства, смысл его я так и не смог понять. Казалось, что строители достраивали причудливые постройки, которые не меняли старые, а наоборот утюжили «эстетику руин», предоставляя ей искаженного и зловещего вида.

Среди бывшего монастырского двора темнели груды строительных материалов, ржавые железные рельсы и мотки проволоки.

Сначала я решил, что некая непонятная причина заставила строителей бросить все на произвол судьбы и убежать, но потом до меня дошло, что в этом и был замысел того, кто планировал это безумное леса, — подчеркнуть обреченность руин, изменить их вид так, что человек, которая наблюдала это наслоение, уже не могла воспринимать руины лишь как определенный урок, почву для размышлений и эстетического наслаждения, но как искажение прошлого, бессмысленность и обреченность современного.

Мы сошлись посередине двора. Если Храм Ужаса и находился здесь, то вход в него мог быть только в одном месте. Ворота разрушенной часовни были полностью завалены камнями. Но прямо перед ними зиял черный проем — широкие ступени уходили вниз и терялись в темноте.

— Все строительство шло под землей, то, что сверху, — для украшения, — ни к кому не обращаясь сказал полковник. Все промолчали, — наши взгляды были устремлены туда — в темноту.

Я почувствовал себя над пропастью — безумный страх перед высотой и желание прыгнуть туда. Скорее всего, страх не вызвали сколько мысли о падении, сколько желание добровольно прыгнуть вниз.

Мы разожгли костер и разогрели консервы.

— Я понял причину появления нечисти, с которой вы встретились тогда, полковник, — сказал отец Василий, — Храм Ужаса поднимает все темное и дьявольское в душе человека. И среди этой тьмы есть место и материализованном злу. Если темная сила способна поднимать миллионы людей и заставлять их до чудовищных преступлений, то она же способна и создавать чудовища, которые олицетворяют зло.

— Может, так оно и есть, — задумчиво сказал Бойчук, — но почему не все люди подвержены злу.

— Я верю в Бога, — ответил священник.

Мы закончили еду и аккуратно убрали остатки. Отец Василий отошел и начал молиться. Все остальные молчали и я не знал, о чем думают и на что надеются в своих мыслях мои товарищи.

— Ну что, ребята, пошли, — нарушил молчание Кожух.

Полковник долго стоял, глядя на верхушки деревьев, потом, словно придя в себя после забвения, быстро приказал:

— Мы берем факелы. Первым иду я. За мной отец Василий и Бойчук. Прикрывать нас со спины пойдет Кожух.

Я окаменелое и растерянно воскликнул.

— А я?

Полковник подошел ко мне и неожиданно мягким голосом сказал.

— Ты не пойдешь.

Я ошеломленно смотрел на него.

— Пойми правильно, Андрей, ты уже был в Храме Ужаса и второй раз останешься в нем навсегда.

— Я должен идти с вами, — упрямо заявил я.

Полковник медленно, чеканя каждое слово, проговорил.

— Пан подхорунжий, второй раз ни один человек не сможет войти туда и при том остаться человеком — мы охотимся на зло, а оно охотится на нас. Поэтому слушайте мой приказ: сейчас мы спускаемся туда, а вы немедленно возвращаетесь к Подебрад. В любом случае, вы останетесь единственным, кто знает все детали этой истории, и именно вы будете сохранять знания о Храме Ужаса. Все. Прощайте.

Полковник на мгновение сжал мне плечо, закинул рюкзак за спину и взял в руки факел. Ко мне подошли Бойчук, священник и Кожух. Я молча пожал им руки. Ладони были крепкие и горячие. Кожух несколько секунд смотрел мне в лицо, потом последовал за остальными.

— Ну, с Богом, казаки! — сухо сказал полковник, зажег факел и исчез в отверстии. За ним ступили Бойчук и священник. Кожух на мгновение задержался и оглянулся на меня — показалось, что он сказал, но что именно, я так и не услышал. Еще минуту в проеме flickering свет, постепенно лозунг и наконец окончательно исчезло.

С час я просидел возле отверстия, в котором исчезли мои друзья. Никогда в жизни мне не было так плохо. Несколько раз я срывался и решительно подошел к отверстию, но потом упоминание об приказ полковника заставляла меня возвращаться.

Так прошло несколько часов — ни звука не доносилось из темноты. Наконец я в отчаянии махнул рукой и побрел назад, к польской границе.

Акция «Бужа». Волынь, 1943

Осенний дождь казался безграничным. Вода была повсюду — лилась из черных деревьев, хлюпала под ногами, пропитывала каждую нить одежды. Казалось, еще немного, и на землю зринеться последняя волна, чтобы поглотить глупый человеческий род. Полковник остановился и, храпя распухшим горлом, напряженно прислушивался к вязкой тьмы. Ему показалось, что он оторвался от погони. Лес молчал. Позади остался задушен страж и три прошитых автоматными очередями беглецы. Полковнику повезло больше. Который раз в жизни…

К концлагеря он попал почти случайно. Начальник городского гестапо, просматривая реестры подозрительных мещан, не смог поверить, что человек с такой биографией не входит в Организации или Повстанческой Армии, и на всякий случай распорядился посадить полковника в концлагерь.

Концлагерь был наскоро построенный в 1939 году для нужд Построенного Социализма, но продолжил свое бесперебойное функционирование и на пользу Тысячелетнего Рейха.

За колючей проволокой в дощатых бараках уныло ждали своей очереди евреи, цыгане, военнопленные, представители и другие многочисленные враги «программы — минимум» национал-социализма. Иногда, не чаще раза в неделю, несколько десятков узников загоняли на грузовики и увезли в лес, освобождая место для новых обреченных.

Непрерывный лай собак, колючая проволока и пулеметы на вышках, пронзительный голод, сырость и холод быстро превращали заключенных на серую, отупілу массу. Полковник сразу понял: если он не сбежит в ближайшее время, то вскоре голод подточит тело, а тупой отчаяние, которым дышали даже дощатые стены барака, душу.

С первой минуты полковник начал внимательно присматриваться к другим узников. Через несколько дней он уже точно знал — трое из них еще способны продираться сквозь пулеметы на вышках. Лейтенант Красной армии, который только два месяца назад закончил офицерские курсы и в первом же бою попал в плен; молодой сельской парень, связной Организации, и рабочий, заподозренный немцами во вредительстве. Ночью они убили часового и убежали.

Парень погиб первым, потом собаки догнали рабочего, лейтенант подвернул ногу и с захваченным в стража автоматом наконец закончил свой бой. Так или иначе, все они сбежали и продолжили свою судьбу по собственному разумению…

Село мало находиться на расстоянии тридцати — сорока километров. Полковник примерно определил, в каком направлении идти, и зачавкал далее по болоту.

Примерно на Днепре бушевала громадное зарево, лесная Волынь еще содрогалась от битвы Повстанческой Армии с частями Вермахта, а он брел себе в темноте, и казалось, что все ураганы пронесутся над ним.

Полковник не знал, что акция «Бужа» уже началась.

* * *

Следующей ночью небо немного прояснилось, и полковник смог сориентироваться по звездам. Он понял, что сделал изрядный крюк, но идет в правильном направлении. Еще через сутки он добрался до деревни.

Лесная Волынь — край хуторов. Село сравнительно большое. Полковник долго наблюдал за крайними домами. Родители погибшего парня жили недалеко от окраины. Немцев не было видно. Ночью он решил рискнуть. Тем более, что другого выхода не оставалось. Полковник крадучись подобрался к дому, о которой говорил парень, и постучал в окошко. Хозяевам не надо было долго объяснять, кто он и откуда. Его быстро впустили.

Полковник сидел за столом и с трудом глотал наскоро приготовленную еду. В глазах хозяев, которые напряженно сидели напротив, стоял немой вопрос. Полковник почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Тело медленно охватывал жар. Он поднял глаза и увидел слезы медленно катились по лицу женщины. Стена с узким окошком и иконами под полотенцами качнулась, и полковник почувствовал, что проваливается в темную спасительную пустоту.

* * *

Неделю полковник пролежал в лихорадке. Хозяева скрывали его на чердаке. Он с трудом глотал травяные отвары и грезил забытыми именами и событиями. Иногда приходил сын хозяев. Грудь его были прошиты автоматной очередью, и пятна крови там расплывались по мокрой рубашке. Они разговаривали, и полковник радовался, что теперь ему не придется огорчать хозяев.

Еще через неделю он выздоровел. Начал вставать с соломенной лежанки и ходить по чердаку, наслаждаясь давно забытым запахом сена, теплой пищи и дыма от печки.

Хозяин, еще не старый мужчина, неторопкий и умный, с по — детскому чистым выражением глаз, рассказывал, что немцы в селе давно не появлялись, а староста — человек порядочный. В лесах где стреляют партизаны, но советские ли украинские — непонятно. О сыне он не спрашивал.

Полковник подробно расспрашивал хозяина о окрестные хутора и села. Он не знал, что делать дальше. Искать Армию? Перебираться в города на нелегальное положение?

Все решилось в один день. Точнее, в серый утро. Глухой грохот выстрелов выдернул полковника со сна, и он несколько мгновений сидел, моргая глазами, надеясь, что сон продолжается.

Внизу, в горнице, то бухнуло, натужно завопила женщина. Полковник почувствовал, как на лбу обильно выступили капли пота. Лестница заскрипела та же под тяжелыми сапогами. Он напряженно ждал. В проеме сначала появился ствол винтовки, а потом настороженно прищуренные глаза под конфедераткою. Поляк, убедившись, что человек без оружия, быстро забрался на чердак. Ствол впечатался полковнику в грудь. Поляк воскликнул с ненавистью:

— УПА!?

Полковник мрачно смотрел на молодого воина. Через мгновение его обыскали и, подталкивая прикладами, выгнали на улицу. Он успел увидеть перевернутый стол в горнице и избит посуда. Его втолкнули в толпу крестьян и куда-то погнали. Под ногами жвакал мокрый грунт.

По всему селу раздавался отчаянный шум, который смешивался с резкими польскими командами и частыми выстрелами. Поляки выталкивали крестьян из домов и гнали до майдана. Полковник привычно определил, что нападающих больше роты, что все они хорошо вооружены и имеют неплохие костюмы. Поляки действовали четко — все село было плотно окружено, каждое подразделение прочесывало свой определенный сектор.

Примерно впереди вспыхнул быстрая стрельба. С возгласов полковник понял, что поляки натолкнулись на неожиданное и отчаянное сопротивление. Толпа качнуло куда в сторону, но поляки, с руганью, размахивая оружием и стреляя вверх, погнали крестьян далее. Полковник вытянулся, пытаясь увидеть, что происходит.

Из дома короткими очередями бил автомат. Поляки отвечали выстрелами из винтовок и пулемета. Перестрелка длилась не более пяти минут, затем в доме взорвалась граната. Крестьянин, который шел возле полковника, мрачно сказал:

— Хата Клименко… — видимо, сын…

Из горящего дома поляки осторожно вынесли двух своих убитых, потом за ноги вытащили мертвого парня в белой рубашке. Запятнана кровью рубашка задралась, закрывая, словно саваном, голову. В руке мертвец сжимал черный немецкий автомат. Широкое прядь крови, которое тянулось за ним, быстро расплывалось по черной земле. Женщины надрывно заголосили, мужчины крестились, и в их глазах полковник видел отчаяние и страх.

Один из поляков порывисто поднял ручной пулемет и очередь наметил струйку перед ногами толпы.

«Ой шли ляхи на три пути…», — вспомнилось полковнику.

* * *

Посреди площади, перед церковью, стояло несколько польских старшин в конфедератках и высоких сверкающих сапогах. Они неспешно беседовали, бросая короткие взгляды в сторону крестьян. Неожиданно взгляд полковника столкнулся с глазами одного старшины с нашивками поручителя. Нечто давно забытое мелькнуло и исчезло. Офицер махнул рукой — и солдаты начали выгонять из толпы взрослых мужчин. С поднятыми руками они пошли за село. Дождь усилился. Дорога круто пошла вниз. Кто поскользнулся на мокрой земле и упал. Солдаты ударами сапог заставили его подняться. Крестьянин снова упал. Разъяренный солдат выстрелил ему в голову.

За селом их заставили стать в несколько рядов на колени. Некоторые, особенно молодые ребята, не хотели вставать на колени, и их заставляли ударами примеров. Один из поляков подошел к ним и, стараясь выдержать торжественный тон, сказал:

— За сопротивление законной власти, убийства польского населения, за националистический бандитизм, за помощь коммунистам и немцам руководство Армии Крайовой, от имени правительства Третьей Речи Посполитой, выносит вам смертный приговор.

У полковника на коленях стоял хозяин, глаза его были широко открыты. Он тихо молился, иногда лицо его дергалось. Хозяин работал всю жизнь, он делал в жизни только добро, он никого не оскорблял, он повиновался всем властям. Он хотел сохранить свой мир и он ругал своего сына за участие в Организации.

Полковник повернул голову. Поляки шли вдоль вон и стреляли в затылки крестьянам. Все было очень просто. Он попытался вспомнить то хорошее из своей жизни, но мысли путались. Сухие хлопки выстрелов приближались. Вода затекала за воротник. Ноги быстро промокли. Слева осталось двое, другие лежали с простреленными затылками, лицами в болото. Возле уха хлопнул выстрел, и сосед полковника упал головой в лужу. Красный струя начал быстро расплываться в зеленой воде. Полковник услышал, как щелкнул затвор позади, и перед его глазами на мокрую пожухлую траву упала горячая гильза. Из желтого отверстия гильзы вылетел тоненький белый ручей дыма и полетел, словно душа волынского крестьянина, к небу.

Ствол уперся полковнику в затылок, и ее обожгло неудержимым холодом.

— Не забивай! — к ним бежал, отрицательно размахивая конфедераткою, аковец в темно — зеленом кителе. Цепкая рука подхватила Андрея за плечо — он поднялся. Поляки о нечто быстро разговаривали. Потом его снова повели к села. Отойдя на несколько десятков метров, он оглянулся и увидел длинный ряд мертвых — посередине темнело его пустое место.

* * *

— В двадцатом году, во время «Чуда на Висле» я командовал отделом конницы. Однажды мы отправились на рекогносцировку и попали в засаду. В буденновцев было две тачанки с пулеметами, и половину моих людей они перебили сразу. Нас спас отряд украинской кавалерии, который неожиданно налетел на красных, — поляк замолчал, вопросительно глядя на полковника.

Тот устало посмотрел на офицера и, медленно вспоминая, сказал:

— Под вами застрелен гнедого коня и вас придавило крупом. Когда мы начали атаку, вы уже держали револьвер у виска.

Было тихо, за окном слышались крики и привычный шум военного лагеря.

Поляк встал и подошел к окну.

— Надеюсь, что вы не входите в украинских банд?

Полковник кивнул головой назад.

— Они тоже не входили в украинских банд…

— Это война.

— Это не война… Что случилось, поручик? Сначала лозунг «За нашу и вашу свободу», а затем, в придачу к немцам, поляки проводят карательные акции в украинских селах. Кажется, это было вечно. Неужели мы ничему не научились за последние пятьсот лет?

Поручик, удивляясь, что его собеседник не понимает вполне ясных вещей, ответил:

— Во первых, мы должны заботиться о ту Польшу, которая появится после войны. И в ней не будет места для украинского сепаратизма. Во вторых, это ответная акция после зверств УПА по отношению к полякам.

Поручик щелкнул золотым портсигаром и протянул его полковнику. Тот почувствовал, как от желания закурить горло сводит судорога, но отрицательно качнул головой.

— Хорошо, — поляк затянулся и подошел к окну, — некогда вы спасли мне жизнь и воевали за Польшу…Страж!

В дверях вытянулся молодой аковец с автоматом. Поручик приказал ему:

— Отвести пленника в лес и отпусти.

Полковник медленно пошел к двери. Уже в дверях, он повернул голову и тихо сказал, глядя на поручика:

— Тогда я воевал за вашу и нашу свободу.

* * *

Лес был холодный и безжалостный. Полковник шел по узкой тропинке. Сзади тяжело дышал охранник. В спину ударило:

— Стой!

Полковник медленно повернулся. Глаза аковца пылали непримиримой ненавистью, приближаясь к полковнику, он бросал ему в лицо:

— Слушай, гайдамацкая сволочь, если идиот поручик играется в рыцаря, то я не собираюсь этого делать. Вы всегда были и будете тупым жестоким быдлом. И тебя я не отпущу снова резать поляков во имя своей хлопськой нации. На колени, молись, курво!

Аковец передернул затвор автомата. Полковник, который все это время хранил в глубине себя последнюю каплю силы, бросился на него и, ухватившись за ствол, дернул оружие в сторону. Поляк от неожиданности потерял равновесие и упал. Полковник навалился сверху и вцепился ему в горло. Тот захрипел и изо всех сил ударил полковника под ребра. Пронзительную боль проткнул тело, дыхание перехватило. Теряя сознание, полковник сжал кулаки и, тяжело хукнувши, несколько раз тяжело ударил аковца в лицо.

Потом он, шатаясь, поднялся. Тошнота подступала к горлу. Полковник поднял автомат и забросил его за спину, наклонился и снял с врага ремень с итогом для патронов. Сунул руку за пазуху и вытащил пакет с бумагами.

Две фотографии: молодой улыбчивый парень в гимназическом наряде, настолько не похож на непреклонного истребителя гайдамаков, и прекрасная панна со старопольской косой. Белокурый локон, перевязанный розовой ленточкой. Недописанный лист:

«Люба Агнешко!

Мы продвигаемся вперед по восточных кресах. Вокруг враги: швабы и русинские банды, так что мы не выпускаем оружие из рук. Сегодня, после тяжелого боя, наш отряд захватил русинский село, которое было военной базой бандитов. К сожалению, погибли двое наших храбрых воинов, но русинских головорезов было убито пятьдесят. Надеюсь, что вскоре мы полностью выручим нашу Волынь от них. Завтра выступаем дальше на восток…»

* * *

Утреннее солнце, с трудом пробивая лучи сквозь осенние облака, дарило людям последнее осеннее тепло. Полковник медленно шел по улице села, хлюпаючи разбитыми сапогами по лужам. Видно было, что село сильно претерпело за последние времена. Едва ли не каждое четвертое двор чернело остовами сгоревших домов. Иногда он спотыкался на выбоины от взрывов. Скорее всего, в селе недавно шел бой.

Крестьяне, выглядывая из-за заборов, удивленно смотрели на истощенную человека в рваной шинели и с автоматом на плече. Иногда человек задирала бородатый лицо, подставляя его солнцу.

Полковник шел по лесу третий день. Больше всего он боялся сбиться и обойти это село. Но он не ошибся. Напрягая последние силы, смог опередить польский отряд, который оставил «пацифицированное» село и быстро продвигался дальше.

Полковник видел, как крестьяне испуганно смотрят на него. Он дошел до середины села и свернул к одной из уцелевших домов. Хозяин быстро понял слова полковника. Жители смогли выжить только потому, что научились за последние годы быстро собирать вещи и бежать к лесу.

Полковник глотал холодную картошку и слушал шум, который поднимался по селу. Поляки должны были появиться через несколько часов. Он допил молоко и, вытирая бороду, вышел на двор.

Крестьяне из конюшен выгоняли скот, бросали сумки и мешки на подводы.

Полковник схватил за рукав хозяина дома, который пробегал мимо него. Мужчина застыл, глаза его были полны страха и нетерпения. Он сразу быстро заговорил.

— Господин, то бишь товарищу начальнику! Как кто сглазил! Село уже три раза жгли, молодежь на работу в Германию взяли. Идите с нами — там за лесом кладбище, потом господский дворец, а дальше можно хорошо спрятаться.

— Мне нужно лезвие, — сказал полковник.

* * *

За час колонна беженцев начала вытягиваться из села.

Полковник оглянулся кругом и пошел за крестьянами. Он добрался до крайнего дома, которая стояла в стороне от других и поднялся по склону к ней, зашел в распахнутые двери, взял перевёрнутую скамейку и вынес ее на двор. Набрал из колодца ведро воды и достал нож. Теперь он чувствовал себя достаточно хорошо. Полковник отставил автомат и сел у колодца. Не спеша, он направил о камень лезвие, смочил жесткую бороду водой и начал бриться. Иногда он кривился, чувствуя порезы. Мимо него тянулась череда беженцев. Главным образом это были старики и дети. Мужчины удивленно смотрели, как он старательно бреется.

Полковник заглянул в ведро. В серебристой воде отражалось лицо совершенно незнакомого седой человека. Полковник напился, с наслаждением чувствуя, как обжигает губы холод железа, и осторожно поставил ведро на край сруба.

Несколько минут он смотрел, как беженцы растворяются в прозрачном лесу, потом внимательно разглядел ожидаемый направление наступления поляков. Пожалел, что у него нет пулемета. Тогда можно было бы держать их на расстоянии довольно прилично. Но в целом диспозиция устраивала его. По расчетам, аківці должны были появиться через час.

Полковник удобнее устроился на скамейке, приложившись спиной к забору. Вдруг он подумал, что всю жизнь мечтал о такой покой — сидеть вечерами у плетня, смотреть на небо и вспоминать прошлое. Следовательно, думал он, мечты рано или поздно сбываются, возможно, не во всех деталях, но это не имело значения. Далее полковник вспомнил, что видел уже такое небо. Это было очень давно, в другой жизни. Тогда их сотня получила приказ взять небольшой городок примерно на Подолье. Городок, во время большого наступления красных на временную столицу УНР десять раз переходило из рук в руки. Он приказал спешиться своим казакам и повел их в атаку. Над разнесенными вдребезги домами поднимались густые клубы черного дыма. Казаки шли прямо на пулеметы. У него были Бучма и Сухомлин. Сухомлин тянул наперерез свой неизменный «Льюис», а Бучма на ходу, держа винтовку под мышкой, связывал три гранаты веревкой. Атакующие вышли на мостовую — и тогда полковник увидел, как пулеметные очереди за два шага до него выбивают длинную струйку каменной пыли. Через нее надо было переступить. Он поднял голову — небо над головой было такое же холодное и прозрачное, от него веяло спокойствием и равнодушием…

Затем полковник начал вспоминать людей, которых было приятно вспомнить. Все эти люди имели в своей жизни необходимую совершенство, и тогда полковник решил, что главное в жизни это совершенство.

Полковник встал и с хрустом потянулся. Времени на размышления уже не оставалось.

* * *

Когда аковцы вошли в село, полковник через заложено кирпичом окошко избы внимательно следил за каждым движением на улице. Там шли люди с оружием. На конфедератках блестели кокарды с белыми орлами. В лесу надрывно crowed воронья. Полковнику показалось, что среди них идет знакомый старшина. Полковник оттянул затвор и прицелился. Черный ствол автомата послушно повел себя в сторону, ловя живую мишень. Полковник прищурил глаз и нажал на крючок.

Иди и смотри. Галичина, 1949 г

1

Следователь устало смотрел на седого мужчину с длинной белой бородой, который сидел напротив. Понятно, что это был типичный контрреволюционер, — о таких много рассказывали старшие коллеги следователя, которые перебачили на своем возрасте множество таких белогвардейских и петлюровских недобитков. Правда, сразу после войны молодая генерация «пламенных защитников революции» пропустила на тот свет или в лагеря немало подобных патриархов. Но на этот раз следственного удивила приписка в конце дела бородача:

«После допроса особое внимание уделить периода жизни в 1926 году. По истечении следствия арестованного под особым надзором передать в спецотдел № 18 МГБ»

Об этом спецотдел ходили разные слухи, но кто мог с пьяную бовтнути нечто про этот отдел, как правило, вскоре исчезал. Поэтому от арестованных с таким примечанием пытались избавиться как можно быстрее.

Наконец следователь перевел дыхание и продолжил:

— Так вот, гражданин Шевчук, он же отец Василий, или вы признаетесь, что готовили вооруженное восстание в Польской Народной Республике и покушение на руководителей Всесоюзной Коммунистической Партии, или мне придется продолжить допрос другими средствами.

Священник внимательно посмотрел в узкое окошко над головой следователя и ответил:

— Чего же признаваться, разве вы не нашли в моей варшавской комнате танк для восстания и отравленные апельсины для партийного руководства?

Следователь махнул рукой и протянул ему протокол:

— Вот здесь распишитесь, а завтра мы продолжим.

Старик поставил каллиграфический подпись и, уже привычно сложив руки за спиной, отправился впереди сержанта до камеры.

Следователь провел его долгим взглядом и про себя проклял ребят из внешнего отдела, что для выполнения плана таскают из-за границы всякий хлам, с которым приходится столько добиваться. Тем более сунул сюда нос и этот таинственный отдел № 18.

Следователь зевнул и посмотрел за окно — сентябрьская жара стояла для Галичины неслыханная.

* * *

Камера была напичкана узниками чуть ли не под потолок. Священник немного растерялся, глядя на такое откровенное нарушение законов природы, тем более, что не мог представить, как сам сможет втиснуться туда. Еще через мгновение его дыхание перехватило от острого запаха мочи, пота, крови и отчаяния. Население камеры в свою очередь внимательно рассматривал новичка. После определенной паузы, от стены поднялся длиннющий человек и неспешно направился к батюшке, грубо переступая через лежащих узников. Отец Василий, чувствуя опасность, машинально прижал к себе мешочек с вещами. Интуиция его не обманула. Человек, добравшись до него, сразу начал привычный камерный торг без вариантов:

— Слушай сюда, папаша. Здесь тібє места нет, а за прапіску нужно платить. Я вижу на тібє шкари фарцовиє, - его рука вцепилась в лацкан чешского пиджака, — и лапсєрдачок заграничный. Давай переливаются — я тібє место под солнцем, а ты мінє, как вторую народа, свой прикід.

Старик вежливо кахикнув и вежливо заметил:

— Простите, но я не совсем понял ваши слова. Вы не смогли бы мне перевести их хотя бы на одну из известных европейских языков.

Хищный рот мужчины скривился, а узкие глаза сузились еще больше:

— Ты што, контрік, фраера с себя строіш…

Вдруг из дальнего угла камеры донеслось спокойное:

— Заткнись, придурок, и топай на место, пока жив.

Мужчина оглянулся — к нему решительно подошел худощавый узник лет пятидесяти. Лицо узника было сильно обожжено, — но свежие шрамы только подчеркивали холодный и жесткий взгляд серых глаз. Неожиданно посреди камеры возник пространство. Блатняк, улыбаясь, повернулся навстречу смельчаку.

— Ну что ты, бандьора, против порядка гребешь? — старик увидел, как у мужчины в руке за спиной мигнул узкое лезвие ножа. Он захотел предупредить незнакомца, но не успел. Блатняк шагнул навстречу узнику и стремительно выбросил руку с ножом. То ожидая нападение, ловко отразил удар и, изо всех сил, ударил носком ботинка блатняка в колено. Тот вскрикнул и рухнул как подкошенный, а узник осторожно взял старика за локоть и повел за собой.

Остальные заключенные, не без удовольствия наблюдала за этой молниеносной схваткой. Батюшка, глаза которого уже привыкли к полумрака, пристально всматривался в своего спасителя. Тот быстро расчистил место на нарах и благородно пригласил устраиваться. Отец Василий долго сидел, бездумно перебирая свой пакет, — с каждой минутой изуродованное лицо его спасителя становилось все более знакомым. Наконец он решился спросить:

— Извините, пожалуйста, не встречались мы с вами примерно в середине двадцатых годов?

Его сосед тяжело зевнул и пожал плечами.

Тогда священник продолжил:

— Позвольте представить себя — священник, отец Василий.

Узник еще раз зевнул:

— Вижу, пан отче, что вы слишком много времени прожили в Европе, — здесь не принято раскрываться друг другу: вполне возможно, я лишь подсадка, чтобы войти к вам в доверие и узнать о ваших хищные планы в отношении советской власти.

Теперь уже священник пожал плечами и заметил:

— Многие все 'дно не узнаете, а за спасение я вам благодарен, последний раз мне приходилось драться больше двадцати лет назад.

Узник почему многозначительно улыбнулся, но протянул священнику руку:

— Называйте меня «Серый».

* * *

«Серый» поднялся с пола, вытирая скованными впереди руками кровь из разбитого рта. Следователь, тяжело дыша, снова занес руку:

— Еще раз повторяю — имя, место рождения, боївка, псевдо командира!

«Серый» наконец забрался на стул, сплевывая кровавую слюну. Удар по почкам вновь заставил его закахикати.

— Ну что, падла, будешь говорить.

Узник едва перевел дух и кивнул головой.

— Так бы с самого начала, — следователь сел и взялся за перо, — начинай.

— Господин начальник, я ничего не знаю. Как німаки наш хутор сожгли в сорок четвертом, меня в УПА силой смобилизовали. Я в лесу стряпал, а шалаш был «Вістуна». Так я там и просидел, в акциях участия не принимал, показаться не мог, потому что считался ненадежным, а как ваши на лагерь напали, то я сам сдался.

Следователь усмехнулся:

— Гони эту пургу кому другому. Вас послушать, то вся УПА только то и делает, что стряпает и собирается сдаваться, — вдруг он схватил запястье «Серого», — руки у тебя не поваренные, жарой не сожжены. Куховари одним ударом блатняків не вырубят, как ты в камере позавчера. А в шалаше «Вістуна» наш человечек был, так вот, он тебя не вспоминает, а вспоминает, что должен был к шалашу сам окружной военный референт появиться. Ты думаешь, чего мы целую роту ради твоего вошивого куреня положили? Чтобы такого кухаря, как ты, захватить. Кстати, чего это ты с попом дружбу водишь? Исповедуешься по вечерам? Короче, даю тебе день на размышления, или мы начинаем сотрудничество, или наши мастера с тебя все по — другому выжмут.

* * *

Тяжелое воздуха душило не меньше, чем тяжелые мысли, которые осаждают голову священника. Он боялся отчаяния постепенно подкрадывался. Отец Василий вынужден был признаться себе, что все же надо было послушать других и выбираться из Польши как можно быстрее, но всю свою жизнь он не мог бежать, и вот теперь он здесь, и даже икона Святого Юрия конфискована как неопровержимое доказательство его контрреволюционности.

Отец Василий, находясь долгие годы в эмиграции, успокаивал себя мыслью, что Украина всегда будет в его душе, где бы он не находился. Со временем, он открыл свое представление о ней, подсознательно отбрасывая то, что не укладывалось в красивую и яркую украинскую легенду. Теперь он снова, после двадцати двух лет оказался на Родине, и его душа болела, потому что это возвращение осуществили люди с диаметрально противоположными наставлениями относительно его Украины.

«Серый» спокойно спал на соседних нарах. Отец Василий до боли пытался вспомнить, где он мог видеть эти стальные глаза и незатертое годами идеальную выправку, и боялся своих догадок. Не раскрывая глаз, «Серый» очень тихо, так что мог услышать только отец Василий, проговорил:

— Что, пан отче, многие в Украине за двадцать лет изменилось?

Священник вздрогнул. Неповторимая интонация в голосе подтвердила, что он не ошибался. «Серый» продолжил почти неслышно:

— Теперь вот что: вы подтвердите следователю, что материалы по 1926 года мы спрятали в бункере десять лет назад. Но открыть сейф не подорвав сможем только мы вдвоем. Все, спокойной ночи.

Отец Василий удивленно смотрел на «Серого», то спокойно дышал и священнику показалось, что эти слова просто пригрезились ему.

* * *

«Серый» немного помолчал, внимательно посмотрел на усатый портрет, чернильницу, фуражку с синим верхом и начал:

— Ну, господин капитан, разве я такой дурак, что не сразу понял, что вы батюшки в мою камеру недаром упекли. Думаю, вы из него всю правду все единственно выбьете. Поэтому и мне скрывать нечего.

Следователь, слабо скрывая удовольствия, сел за стол и взял перо.

— Вижу, граната не все мозги тебе выбила. Продолжай.

— Зовут меня Петр Бойчук, псевдо «Волох», «Серый», возглавлял окружную военную референтуру, прибыл для инспекции Отделов особого назначения УПА — «Запад». Готов сотрудничать с вами, но, господин начальник, — Бойчук пододвинулся ближе к следователю, — я так думаю, что мной сейчас восемнадцатый отдел больше интересуется?

Капитан кивнул, а «Серый» удовлетворенно продолжил:

— Я знаю, что их интересует, — двадцать шестой год и что мы раздобыли тогда со священником. Так вот, господин капитан, завтра двадцатое число, так?

Следователь молча кивнул головой.

— Материалы спрятаны в тайнике. Сейф заминированный, код разминирования знаем я, — первую часть, и священник, — вторую часть. Если до двадцать третьего числа этого месяца мы не откроем сейф, чета «Головореза» его просто подорвет, и тогда восемнадцатый отдел будет очень недоволен…

Умелый удар снес «Серого» со стула. Капитан выдохнув:

— Ты что, сука, грозишь?

«Серый» засмеялся разбитым и окровавленным лицом.

2

Машина тарахтела по раздолбанной дороге. В 44 — году сильно порезали ее тяжелые гусеницы отступающих немецких панцеров, и с того времени только матерные слова из солдатских грузовиков покрывали глубокую колею. На этот раз грузовик шла впереди легкого трофейного бронетранспортера, позади трясся легковой черный автомобиль. Солдаты в синих фуражках мрачно ругались, цепляясь за борт каждый раз, когда машину подбрасывало вверх. Вокруг были чужие горы и чужие деревья. Солдаты крепко сжимать автоматы, мрачно озираясь вокруг. Однако ради чего решило руководство охранять двух узников таким усиленным конвоем, солдаты не знали.

Бойчук и батюшка со скованными впереди руками сидели внутри бронетранспортера. Мало того, что их немилосердно трясло в стальном коробе, — уже через час после начала путешествия, от духоты и страшной жары, они были сильно промокшие от пота. Напротив сидел сержант, держа направленный на них автомат. Из — под шапки по напряженному лицу сержанта стекали струйки пота. Видно было, что он очень хорошо понял многозначительный капитанский приказ: «За этих двух головой отвечаешь».

Отец Василий время от времени чувствовал, что теряет сознание; тогда враз дергал головой и снова внимательно смотрел на черный отверстие ствола ППШ.

Бойчук, по своей привычке, чуть быстро глаза, пристально улавливая все мельчайшие детали, хотя и ему было трудно сохранять степенный вид, стукаясь головой о борт.

В автомобиле ехал следователь с тремя автоматчиками. Мысленно он уже не один раз клял себя за решение соваться в горы, поверив этом бандеровцу. Он пытался успокоить себя, что сейчас не сорок шестой год, когда носа даже на окраину города нельзя было выдвинуть, и что вокруг остатков раздробленных чет УПА в этом районе все плотнее сжимался петлю МГБ. Но горы мрачно темнели и казалось, что исчезнет без ведома среди этих враждебных лесов и капитан, и бронетранспортер, и все солдаты в синих фуражках.

Уже темнело, когда колонне осталось преодолеть последнюю пару десятков километров до места назначения.

Батюшка уронил голову на грудь, — вокруг все начало расплываться, доказывая, что даже бронетранспортер и сержант с ППШ является лишь следствием некоего недоразумения в мировой гармонии.

Из небытия батюшки вывел мощное сотрясение, мир перевернулся, и священник, казалось, отправился в далекие сферы, но не долетел и упал на кучу розборсанных тел.

Внутри бронетранспортеру все было затянуто густым черным дымом, Бойчук смог наконец выхватить автомат у сержанта и ударил прикладом ему в грудь. Ругаясь сквозь зубы (батюшка уловил несколько неизвестных ему до сих пор идиом польского и немецкого), задыхаясь от дыма, Бойчук нечто нащупал сверху, трахнул, и отец Василий ослепленными глазами увидел, как среди дыма открылся круглое отверстие.

Высунувшись из люка, Бойчук не сразу понял, оглохший от каждодневного рев моторов, что идет плотная стрельба. Вокруг поднимались деревья, между которыми застрял перекошен бронетранспортер. Бойчук снова нырнул в бронированное брюхо и вытащил отца Василия, который пытался поймать ртом хоть немного воздуха. Несколько пуль с шипением впились в шины. Часть пути была затянута густыми клубами дыма. Бойчук и священник сползли с раскаленного бронетранспортера и, отбежав на несколько метров, упали. Бронетранспортер натужно взорвался. Батюшка втиснул лицо в прохладную траву и листья. Над головой нечто зловеще свиснуло. Бойчук поднял голову и попытался оценить ситуацию.

Место для засады было выбрано со знанием дела. С одной стороны к дороге приближался склон горы, покрытой густым лесом, с другой начинался крутой откос. Бронетранспортер, как и грузовик подорвался на дистанционной мини, водитель был убит или от неожиданности свалил тяжелую машину с дороги. Растерянные солдаты палили наугад по лесу, беспорядочно скупчившись вокруг перевернутая грузовика. Легковой автомобиль горел, пуская густые клубы дыма.

Дальше ждать смысла не было, и Бойчук потянул отца Василия вглубь леса. Он сразу догадался по густоте стрельбе из леса, что повстанцев немного, около двух роев, и вскоре солдаты придут в себя.

Хотя солнце только садилось, между деревьями уже царила темнота. Тяжелый автомат больно гупав по спине, скованными руками Бойчук пытался поддерживать батюшки. Наталкиваясь на деревья, чудом оставаясь на ногах, они бежали под откос. Стрельба постепенно віддалялась. Наконец они обессилено остановились, захлебываясь взбитыми легкими. Бойчук попытался прислушаться — сухой треск ППШ усилился — гэбисты перешли в контратаку на повстанцев.

— Дальше, дальше! — захрипел Бойчук, и они вновь продолжили эту сумасшедшую гонку.

Батюшке казалось, что его душа давно отделилась и с грустью смотрит, как несчастное тело бежит по горе, выставив вперед скованные руки, время от времени ударяясь о безразличны смереки.

3

Наконец Бойчук решил, что теперь им грозит более реальная опасность повбиватися на бегу, в темноте, чем от пуль гебистов. Он остановился и упал на колени, прижавшись горячим лицом к прохладному стволу. Отец Василий лежал на земле, — казалось, что легкие вот — вот взорвутся. Эхо выстрелов уже не доносилось до них.

Бойчук попытался поднять руки — туго затянуты браслетами наручников кисти свело пронзительной болью. Бойчук понял — он сейчас лишится или наручников, или собственных рук. Он стащил автомат и, сняв с предохранителя, протянул священнику.

— Придется вам, пан отче, немного пострелять.

Отец Василий удивленно посмотрел на него. Бойчук стал возле дерева и положил запястья на шкарубкий ствол. Батюшка, натужно удерживая ППШ, приставил ствол к блестящего цепи. Глухо ударил выстрел. Бойчук сплюнул и оглянулся, — словно сразу на поляне должны были появиться солдаты. Затем стащил пиджак и на нем, распухшими руками, привычно разобрал автомат, долго ковырялся извлеченной из затвора пружиной в замках браслетов и, наконец, сбросил их. Вскоре и священник растирал свои освобождены кисти.

Осторожный Бойчук присыпал землей кандалы и присыпали листьями. На всякий случай, они, едва волоча ноги, отошли еще на километр вглубь леса и только там окончательно остановились, забывшись тревожным сном.

* * *

— Мы находимся за несколько километров от Синей горы, с юга там село, далее хутор с нашим связным, — Бойчук уверенно чертил веточкой вокруг камня, призванного изображать Синюю гору, — надеюсь, на хуторе отдохнем, а там… — он неопределенно махнул в синюю даль.

Почти незаметной тропинке они отправились через чащу. Отец Василий, идя сзади, спросил:

— Засада на дороге — это случай?

Бойчук улыбнулся:

— Случайно, пан отче, здесь ничего не бывает. С этой тюрьме я смог передать записку в подполье даже из камеры смертников при гестапо.

— Скажите, — все эти годы вы продолжали бороться?

Не оглядываясь, Бойчук ответил:

— Боюсь, пан отче, что мои грехи не сможет простить наиблагостнейший священник.

— Я не собираюсь вас исповедовать.

— Каждому свое. Видимо, кто сверху присудил мне заниматься не совсем благотворительной делом. Кому надо грешить, а кому замаливать их грехи.

— А вы уверены, что грешите?

— С точки зрения теологии, за мной давно зарезервировано место в аду. Я не могу прощать врагов, не могу смиренно подставлять свою голову под п'ястуки других. И к тому же, моя вера в Бога подчиняется вере в другую духовную субстанцию.

Отец Василий удивленно воскликнул:

— В какую?

Бойчук немного замедлил ход и тихо, так что священник едва услышал, сказал:

— В Украину.

* * *

Вечером они добрались до хутора. Бойчук долго наблюдал за зданиями, которые белели под горой, потом вернулся к батюшке и задумчиво сказал:

— Нечто странно, — хутор словно вымер. Во дворе собаки лают, но ни одного человека не видно. Для засады слишком спокойно, месяц назад был здесь, как сотня проходила, все было хорошо, а сейчас непонятно. Лучше обойдем.

Он немного поразмыслив и решил.

— Пожалуй, попробую все же сходить туда. Потому что без пищи мы очень не наманеврируем.

Через час, когда окончательно стемнело, он взял автомат и исчез. Отец Василий попытался разглядеть его лицо в темноте, но не смог и стал смотреть в небо. Усталость и голод отступали, когда он сосредоточивался на словах молитвы. Он молился за Бойчука. Тишина вокруг, мирный пение сверчка успокаивали, и отец Василий не заметил, как задремал.

Проснулся от луча солнца. Удивленно поднял голову и сразу увидел Бойчука. Военный референт сидел спиной к нему, опустив голову и спрятав лицо в ладонях. Батюшке показалось, что широкие плечи Бойчука вздрагивают, словно сведены очень болезненной судорогой.

Почувствовав взгляд священника, Бойчук резко оглянулся. Лицо галичанина изменилось до неузнаваемости — оно было бледное, как у мертвеца, глаза глубоко запали, сжатый рот превратился в черную морщину. От его фигуры веяло таким глубоким чувством душевной боли и отчаяния, что отец Василий смутился. Бойчук встал и шатаясь пошел за деревья.

Через полчаса он появился снова и молча, не таясь, пошел к хутору. Батюшка побрел за ним. Бойчук, не оглядываясь, говорил перехваченным горлом:

— Старый Полищук еще за императора собственными ладонями наносил с равнины чернозема на свой клочок земли, сын его Николай, за деньги, которые отец собирал двадцать лет, окончил гимназию и учительскую семинарию во Львове, был сечевиком, председательствовал «Просвещением», внук старого — Иван, три года просидел в краковской тюрьмы за крест на сечевой могиле, ранен вернулся из УПА, был нашим лучшим связным. Женщина Ивана — Елена, их сын Тарас, родился год назад…

Они поднялись по зеленому склону к деревянных жердей, которые окружали хутор и Бойчук сказал.

— Дальше идите сами, пан отче.

* * *

Посредине двора лежал лицом к земле старик, — спина его была проколота вилами, в трещинах от бесконечной работы руки стесняли черные комья земли. Священник оглянулся вокруг — кровь длинными пятнами тянулась по подворью, в открытой риге белело залито кровью, растерзанное женское тело. У порога дома, с руками, закрученными колючей проволокой, лежал мужчина в белой вышитой рубашке, возле расколотой головы краснела окровавленный топор. Священник почувствовал, что сходит с ума, и беспомощно оглянулся на Бойчука, — тот стоял, опершись на шест, и его мертвые глаза вбирали в себя человеческое страдание, которое извечно застыло на этой земле. На старательно отбеленной стене дома было широко написано кровью «Смерть предателям! УПА» и нарисовано трезубец. Отец Василий набрал полную грудь воздуха и пошел дальше, он ступил на порог через распахнутую дверь и застыл…

Потом батюшка долго лежал на земле, пустой желудок выплескивал сгустки крови и слюны. Священник плакал и неистово выкрикивал богохульные проклятие. Бойчук наклонился над ним и, ласково коснувшись плеча, сказал:

— Прошу вас, пан отче, прочитайте над ними молитву, — они все верили в Бога.

Пятерых замученных похоронили за хутором. Отец Василий, сбиваясь, прочитал молитву. Было тихо, садящееся солнце бросало длинные тени. Тихо и тепло. Лишь иногда от горы чувствовалось приближение передосінньої прохлады.

Они долго молчали, потом отец Василий спросил:

— Кто их?

Бойчук посмотрел куда за горы.

— Нам надо идти, их убили вчера днем, так что скоро должны подъехать гэбисты… фиксировать новое преступление «буржуазных националистов». Затем село в полном составе упекут в Сибири.

— Кто это сделал? — налегая на каждом слове, снова спросил отец Василий.

— Вы слышали нечто о спецотряды МГБ? Это работа «Михася», — командира одного такого отряда, действуют под видом чота УПА. Некогда был нашим. Мы уже два года не можем его уничтожить.

— Кто он?

Бойчук долго молчал, потом проронил:

— Дьявол.

4

И они шли дальше, Бойчук вел священника вглубь леса. Вдруг галичанин остановился и подошел к небольшой елки, которая, казалось, ничем не отличалась от других. Он ухватился за ствол и медленно, с натугой, потянул его на себя. Елка с квадратом дерна неожиданно отвалилась в сторону, открыв черный ход под землю.

Бойчук закинул автомат за спину и исчез в пропасти, откуда донеслось:

— Спускайтесь, пан отче, это пока что не тоннель в ад!.. Но может им стать, при определенных обстоятельствах.

Отец Василий, неловко цепляясь за скобы в деревянной стене, полез. Сразу повеяло влажным холодом. Бойчук где-то шерудил в глубине. Шорхнули спички, и слабое пламя коптилки осветило тесное помещение, старательно обтянутое срубами. Бойчук возился с деревянными ящиками. Священник заметил небольшой радиоприемник на столе и икону, осторожно подвешенную в углу. Он подошел ближе — на потемневшей от влаги иконе Святой Юрий боролся со змеем.

* * *

Ужинали на свежем воздухе. Бойчук разогрев на спиртовке консервы и раскрыл несколько пачек галет. Первым нарушил молчание галичанин.

— Господин Василий, сейчас у нас открыт путь дальше на запад, есть надежда, что мы сможем добраться до повстанческого отряда, а дальше протранзитируем вас через границу. Вроде бы все, но…

Батюшка выжидательно посмотрел на него:

— И что я буду там делать? Входить в эмигрантских объединений, проливать слезы над Родиной? Ждать, когда она станет такой, как мы себе там ее хотим увидеть? А она такова, какова есть. Боюсь, что только я стал другим.

Бойчук пристально посмотрел на священника.

— Здесь «Михась» со своей бандой. Скорее, что именно сейчас он идет за нами. Я тоже давно ищу его. Возможно, пришло время нашей встречи.

Священник молча кивнул.

* * *

Бойчук снова полез к бункеру и вытащил на поверхность несколько деревянных ящиков, два автомата, большой моток шнура и набитый непонятным причиндалами рюкзак.

Нагрузив себя, они отправились в путь. Отец Василий удивленно заметил, что находит в себе новые и новые силы, поднимаясь за неутомимым Бойчуком по горе. В полночь выбрались на поляну. Там под лунным сиянием темнело небольшая хижина.

— Некогда здесь жил лесничий, — коротко объяснил Бойчук, осторожно опуская ящик. Батюшка тоже, с облегчением, поставил свой груз.

Бойчук быстро раскрыл ящики и начал доставать толовые шашки. Несколько из них зарыл под стенами хижины, а остальные занес в середину. Отец Василий услышал, как галичанин копается в доме. За пару десятков минут он вышел, разматывая за собой длинный шнур. Шнура хватило на несколько сотен метров. Они тщательно замаскировали его листьями, и Бойчук прикрепил два конца провода к клеммам в железной коробке с поперечной ручкой.

— Дальше, пан отче, наши действия будут такими: я попробую выйти на «Михася» и заманить его в дом лесничего, а вы в это время будете за «адской машинкой». Я забегу в дом и дам пару очередей из автомата, потом попробую выбраться через окошко с противоположной стороны. Если они поймают в дом, мы их накроем; в любом случае им придется бежать мимо нее — по крайней мере половину взрыв завалит. Главное — вовремя включить машинку. Если я через двое суток не появлюсь, по компасу отходите на юго-запад, вернетесь в тайник. Еды там хватит надолго. Дождетесь меня или кого из наших. О вас знают и переправят за границу. Все. Да, возьмите, — Бойчук протянул батюшке компас, ППШ и гранату.

Галичанин бережно уложил тайник для священника. Оттуда, даже в ночной темноте, была хорошо видна поляна и хижина. Священник удивленно покрутил в руках гранату. Бойчук коротко объяснил, как им пользоваться, потом растянулся на скиданому гилли, накрывшись пиджаком:

— Теперь надо отдохнуть, завтра для нас будет тяжелый день.

Батюшке показалось: только он закрыл глаза, как Бойчук тронул его за плечо. Было еще темно, но чувствовалось приближение утра. Референт стоял над ним готов отправиться. На плечи, стволом вниз, висел автомат, на поясе кобура и две гранаты.

— Извините, что побеспокоил, пан отче, — в голосе галичанина отец Василий удивленно почувствовал неожиданные теплые нотки. Бойчук помолчал, глядя куда в даль, потом добавил:

— Может, для украинцев есть отдельный рай и мы боремся не за ту Украину, которой, возможно, никогда не будет здесь… а за право иметь ее гдето там… после смерти?

Бойчук махнул на прощание рукой и пошел широким шагом вглубь леса.

5

До утра отец Василий не мог согреться. Он ходил, дыша холодным и влажным воздухом, хлопал себя по бокам, чувствуя, как мышцы напрягаются от холода и нервного возбуждения. Но вскоре утреннее солнце согрело его, и священник смог ненадолго заснуть тревожным и пугливым сном. Весь день он провел в своем тайнике, напряженно вслушиваясь в лесную тишину. Только под вечер почувствовал, что проголодался, и съел несколько галет.

Вокруг все дышало таким умиротворением и теплом, что батюшке до безумия захотелось, чтобы этот день не заканчивался никогда. На короткое мгновение он даже поверил в это. Но день прошел, возможно, отправившись с другим отцом Василием в некую потусторонней тайник для дней, и ночная тьма вновь заставила батюшки вспомнить о своем задании.

Ночь батюшка провел без сна, напряженно слушая тишину. Под утро он услышал, как далеко в горах громыхнуло. Сначала священник решил, что это дальний дождь, но следующий звук заставил его встревожиться. Уже через полчаса понял, что в направлении к нему идет перестрелка. Священник почувствовал, как тело цепенеет от волнения и страха, в висках возбужденно запульсировала кровь. Он уже ясно слышал короткие очереди ППШ, которые пересекались с частыми выстрелами винтовок и сухим тарахтением других автоматов. Перестрелка надвигалась рывками, батюшке показалось, что он даже слышит далекие неразборчивые выкрики. Он облизнул пересохшие губы и машинально начал выбирать из бороды запутанную сосновую колючку.

Треск ППШ прекратилось, на полминуты воцарилась тишина, которая вновь взорвалась выстрелами. На поляну выскочил Бойчук. Одна рука его висела вдоль тела, рукав был черный от крови. Левой рукой референт сжимал пистолет. На бегу он обернулся и выстрелил в самую гущу. Оттуда донеслось:

— Брать живым!

К дому Бойчуку оставалось шагов десять. Вдруг из леса треснул одиночный выстрел. Батюшка ясно увидел, как из под колени референта прыснула длинная струйка крови и тот, словно резко оступившись, упал на бок, но тут подскочил. Лицо Бойчука перекосилось от боли, он, подтягивая прострілену ногу, проковылял еще несколько шагов и снова упал. Из леса на поляну выскочил мужчина с автоматом — и Бойчук выстрелил. Мужчина упал, а референт, отбросив пистолет, пополз к дому, ухватился за открытые скособоченные двери и шатаясь поднялся. Тяжело дыша, он на мгновение повернул лицо в сторону, где прятался священник.

Когда референт исчез за открытыми дверями, на поляну вышло человек десять с оружием, в серых немецких кителях и с мазепинками на головах.

Из чащи вышел еще один «стрелец», другие наперебой начали нечто объяснять ему, показывая на дом. К батюшке донеслось: «товарищ Михась». «Михась» присел и провел рукой по окровавленной траве, потом поднес ладонь ко рту, понюхал и лизнул ее. Священник застыл от ужаса. Неожиданно он ясно осознал, что в ловушку попал сам Бойчук, что ему уже не дано выбраться из хижины лесничего и что именно он, отец Василий, должен решить его судьбу.

«Михась» поднялся и закричал:

— Выходи, референте!

Священник, чтобы не сойти с ума, зашептал молитву. Мокрые руки ухопилися за ручку «адской машинки». Из дома донеслось:

— А может, зайдёшь ты до меня, «Михасю»!

«Михась» кивнул, и несколько боевиков стремительно заскочили в дом. Священник закрыл глаза и изо всех сил крутанул ручку. Земля под ним грозно вздрогнула — и вселенная лопнул…

Священник не знал, сколько времени он пролежал, нажимая всем телом на «адскую машинку» — час, сутки или вечность.

Когда он раскрыл глаза, мир молчал. На месте дома чернела куча бревен, от которых поднимался белый дым. Вся поляна была усеяна обгоревшими вещами, о происхождении которых священник боялся думать. Вокруг темнели несколько скрученных трупов. Один поднял обожженную голову, и по широко распахнутому рту священник понял, что он кричит от боли.

Священник поднялся и медленно побрел наугад, далее от ужасной поляны.

Он шел, натыкаясь на деревья. Из глаз катились слезы, которые батюшка совсем по — детские вытирал рукавом.

Под вечер отец Василий вышел на опушку леса. Дальше открывалась широкая зеленая равнина, которую километра полтора от батюшки прорезал грунтовый. По пути катились четыре открытых грузовика. Священник заметил, что все время машинально влечет за собой автомат. Он поднял ППШ стволом в небо и нажал на крючок. Оружие тяжело задергалась в его руках. Он стрелял, пока не опустел диск. Грузовики остановились. Из них посыпались солдаты в синих фуражках. Они удивленно смотрели, как последний луч садящегося солнца осветил на краю леса фигура человека с длинной седой бородой и автоматом в руках. Офицеры быстро отдали приказ, и солдаты, растягиваясь в цепь, бросились вперед. Несколько солдат отпустили овчарок — и те стремительно понеслись по равнине.

Отец Василий отбросил автомат и не спеша пошел в лес. Быстро темнело. От земли поднималась сырость и прохлада. Священник сел, приложившись спиной к дереву, и достал из кармана гранату. Ладонь ощутила тяжесть и прохладу металла. Батюшка неумело взялся за кольцо и, глубоко набрав в грудь воздуха, поднял голову вверх.

По небу, над верхушками деревьев на белых клубастых облаках, медленно плыла старинная деревянная церковь. Священник ясно видел все детали, тщательно вырезанные древними мастерами, икону над входом и крест на куполе. Он слышал тихий перезвон. В колокольни, возле пулемета, сидели двое казаков в шинелях и пристально смотрели вперед. Взгляд их был суровый, мудрый и предупреждающий.

Семь кусков хлеба. Кубань, 1933 г

1

Узкая лодка, или по-кубански каюк, быстро рассекал зеленую, затянутую ряской воду в узком проходе между двумя стенами высокого тростника. Кожух греб, сидя на корме. Лицо его было покрыто толстым слоем присохлой глины — давний средство, который спасал от лютой комарни. За спиной висела хорошая винтовка, на поясе черкески в деревянном футляре темнел маузер. Быстро смеркалось, проход путался, разделялся на несколько ветвей, но Кожух знал, что он не заблудится. Это было его хранилище, это была последняя крепость его мира, надежная и неприступная. Его и еще десятка таких, как он. Некогда в этих кубанских безграничных плавнях скрывались цели повстанческие армии. Теперь зеленая крепость превращалась в могилу. Шестнадцатилетняя отчаянная борьба заканчивалась. С зелеными воевали лучшие части Красной армии, их бомбили с самолетов, травили газом, выселяли и расстреливали их семьи. Железное кольцо сжималось. Некоторые пробивались с боями далее на левобережную Кубань, где аулы становились цитаделями, а горы — по лестнице в бессмертие.

Но Кожух и его казаки не могли бросить свою станицу. Она была их миром. Повстанцы знали, что без них она погибнет. Как и они без нее. Последние два месяца плавные были надежно заблокированы красными. Теперь те уже не совались в плавни, — память о роты и батальоны, которые без следа исчезали среди этих зеленых лабиринтов, чем научила. Теперь две батареи ежедневно палили наугад по бесконечному лесу тростника. Самым худшим было то, что ворвался связь со станицей, которая столько лет кормила и одевала, поставляла новые лавы непримиримых бойцов. Что сейчас там происходило, никто из повстанцев не знал. Станичники уже с осени прошлого года приносили все меньше хлеба. Последний раз до повстанцев пробрался немолодой уже козак Гончар с известием, что станица вымирает от голода. Он говорил о сплошные обыски и реквизиции всех продуктов у станичников. Зеленые решили, что Он сошел с ума, — красных ненавидели, но представить, что они способны на это, не могли, возможно, боялись поверить, чтобы не сойти с ума самим. Но голод уже сжимал и повстанцев. Этим летом рыба словно исчезла в лиманах, а дикие утки даже не появлялись среди тростника.

Пару недель назад в станице вспыхнула безпорядна стрельба. Зеленые не могли поверить, что станичники прибегнут к очевидному бессмыслица — поднимут восстание в окружении регулярных войск. Но надо было идти на помощь. Повстанцев встретили с берега картечью. Потеряв большую часть людей, зеленые отступили. Только и того, что захватили раненого красноармейца, который и рассказал перед смертью о восстании обреченных и о расстреле умирающей от голода толпы возле плотины, и о приезд большого начальника Фельдмана, который лично руководит хлебозаготовками в этой слишком мятежной станицы.

Последнюю неделю повстанцы почти ничего не ели. Среди семерых еще живых, неизвестно почему, оставались силы в Кожуха. Каждый день он, рискуя попасть под пушечный заряд, подплывал к берегу и пытался разглядеть хоть нечто, что могло бы рассказать о станицу. Но станица замолчала. Из куреней, которые стояли вблизи берега, никто не выходил, только красноармейцы лениво торчали возле пулеметов и пушек, направленных тупыми жерлами на пока что не покоренные плавные.

Сумерки уже были совсем непроглядные, когда каюк Кожуха проскочил сквозь тростник в незаметный для постороннего глаза проход и вскоре ткнулся носом в берег. Превозмогая пульсирующая боль в желудке, Кожух прыгнул на скользкую землю и тихо сказал:

— Иван, это я.

В ответ послышалось:

— Что там?

Чатовий Иван Коляда, бывший сосед по границе земельного надела Кожуховой семьи, отчаянный конник, лежал на куче сухого камыша за станковым «Максимом». На лице, густо замащеному глиной, пылали сухим пламенем глаза. Кожух из последних сил втянул каюк на берег. В голове мутилось. Больше всего он боялся, что некогда сорвется, воздастся на поругание безумному чувству голода, который разъедал его тело, душу и мозг, покажет своим людям, что он тоже слабый и смертный.

— Ничего не видно, — коротко бросил в темноту и зашел в деревянные двери землянки. За ним, тяжело опираясь на свою закадычную шашку, ступил и Коляда. Оглянувшись вокруг, Кожух сбросил с плеча винтовку и повесил ее на крюк в деревянной стене возле другого оружия.

Землянка была большая, в прошлом пересиживали здесь тяжелые времена и по полсотни повстанцев. А таких землянок разбросано было на тайных островках вон сколько! Теперь неустойчивый огонек коптилки бросал призрачный свет на четырех крайне истощенных людей. Остатки станичного воинства. У стола сидели, словно два брата, Лаврентий Гуленко и Тимофей Серебряный. До 1917 года лучших друзей в станице не было, потом Лаврентий с бригадой Кочубея на Кубани начал новую власть устанавливать, а Тимофей пошел Кубанскую Совет защищать. Имел Тимофей на истощенном лице шрам от Лаврінової шашки. Но прошли времена и, как в 1929 году, потянулись бескрайние четки подвод с розкуркуленими, не выдержал Лаврентий женского и детского плача и отправился с повинной головой к зеленых. У саманового стены на скамье черкес Ахмет лежит. В землянке было тихо, только из переплетенных пулеметной очередью легких черкеса вырывался хрип. С каждым выдохом на краю черной бороды выдувался кровавый пузырь, бритая голова лежала на черной косматой папахе, глаза обреченно смотрели в черную потолок. За ними стояли сожжены аулы, расстреляны роды и недостижимые горы. Жизнь в его простреленой груди держала надежда на месть. Ахмет был кунаком Кожуха. Что теперь мог Кожух для него сделать?

Далее, в полумраке станичный учитель, просвитянин Василий Кульбачный. Еще три года назад вывешивал в станичному педтехникум портреты Шевченко, встречал с хлебом-солью новых учителей из Киева. Теперь за портрет Шевченко могут пустить пулю в висок, а учителя… Долбят, пожалуй, руду в белом и холодном крае.

В серой кафтаны греет свои старые кости дед Лемех. Сколько деду лет — никто не знает. Отец Лемиша вместе с молчаливыми запорожскими братчиками проложил привезенным из-над Чертомлыку сохой первую черту, вокруг которой станица и выросла. Высох дед Лемех, как старая жерделя. Белый сельдь над крючковатым носом, седые усы на грудь спадают. Сколько молодых и здоровых вокруг него пули и шашки покосили, а его Бог все для чего хранил. Первую рану свою старый Плуг еще до Шамиля от кинжала получил, а последнюю от картечи красных.

— Здоровы были, казаки! — поздравил повстанцев Кожух, заходя в землянку.

— И ты будь здоров, глава, — один за всех слабым голосом отозвался Кульбачный.

— Что там, в станице? — спросил Лаврентий.

— Фельдмана видел, прикатил автомобилем батарей, в бинокль на плавные вылупился, сожалению, далеко было, побоялся я из винтовки ошибиться, кинжалом бы его… А станица молчит.

Вновь наступила тишина, о Фельдмана все знали. Еще в восемнадцатом году заявил о себе на Кубани, когда за его мандатами на улицах Катеринодару хватали молодых девушек красноармейцы «для национализации». А дальше, управляя после Артабекова краевым ВЧК, не одну тысячу упрямых кубанцев отправил к потустороннего светлой жизни. Теперь Фельдман был вблизи, правда, под охраной целого полка и двух пушечных батарей.

Кожух сел край стола. На столе возле лампы лежала большая, разбухла от времени и влаги книга с читаемыми и перечитываемыми, пожелтевшими и замусоленными грубыми хлеборобскими пальцами письмами.

Надломленный голос деда Лемиша разбил тишину:

— Слышишь, Кожух? Пока ты в камышах был, мы кошем посоветовались… — дед умолк, набираясь сил, потом, тяжело дыша продолжил, — нам все едино здесь с голода погибать, так ты это…пока еще в силе, наш хлеб себе возьми и с теми сатанаилами поквитайся за всех…

Кожух уставился в деда, провел взглядом по другим. Он встретился с их глазами и увидел в них силу, которой не имел в себе. Ахмет с трудом повернул к нему голову — и Кожух не выдержал. Он встал и, шатаясь, подошел к стене, взгляды пронизывали ему спину.

Как выстрел в затылок, он услышал твердый голос Лаврентия:

— Бери!

Опираясь руками на стену, Кожух оглянулся. Лаврентий стоял, дрожащей рукой протягивая ему черный сухарь.

— Я не могу, — запинаясь, произнес Кожух.

Дед Лемех достал завернутый в десяток белых тряпок последний в своей жизни горбушку закаменелого хлеба:

— Только смерть причины нам казацкую… чтобы мы не от голода.

Кожух сцепил зубы и пробрался из землянки. Он стоял на влажном воздухе и смотрел в бескрайнее небо, на котором уже густо высыпали бриллиантовые звезды. Звездное небо было величественное и спокойное, с неба не было видно вымирающие станице…

Когда Кожух вернулся, они все стояли. Живые мертвецы, которые восстали из своих могил, взывая к нему, атамана Кожуха, по последней справедливостью, которую не дождались от Бога.

Кожух вытащил свой «маузер» и положил на стол возле книги, потом снял кубанку и низко, первый раз в своем гордом жизни, поклонился повстанцам:

— Прощайте, братья, и простите.

В ответ разноголосо загудели слова прощения и надежды. Тогда Кожух взял книгу, наугад раскрыл ее и начал читать:

И спочинуть невольничьи

Уставшие руки,

И колени одпочинуть,

Кандалах углу!

Радуйтесь, вбогодухі,

Не бойтесь чуда,

Это Бог судит, избавляет

Долготерпеливих

Вас, убогих. И воздает

Ворам за злая!

Его голос, сначала западая, крепчал, становился громче и жгучим. Слова расходились по землянке, они наполняли сердца сильным и мягким покоем, были проводниками в счастливое прошлое, которое ждало их впереди:

Везде пути праведные

Простеляться; и не найдут

Путей тех владыки,

А рабы теми путями

Без шума и крика

Позіходяться вместе,

Раде и веселые.

И пустыню овладеют

Веселии села.

Кожух осторожно положил книгу и взял «Маузер». Он подошел к Лаврентия и обнял его, затем, ступив на шаг назад, взвел курок и выстрелил в сердце бывшему врагу…

Последним был дед Лемех. Кожух поцеловал его в жесткую и задубілу щеку, покрытую глубокими морщинами. Дед попытался обнять его, но не смог, и только глухо проговорил:

— Ничего, казак, давай…

…Потом Кожух взыскал легкие трупы на скамью к столу, и из лимана, который недаром называли Сладким, набрал в котелок воды. Когда вода закипела, он бросил туда семь твердых кусков хлеба. Последний раз он ужинал со своими собратьями. Кожух доил горячую уху и еще раз осмотрел мертвых повстанцев, которые гордо, с оружием, сидели край стола. Каганец моргал последними отблесками пламя. Лица мертвецов были торжественные и умиротворенные.

— Спасибо вам, товарищи! — прозвучало в тишине. Выходя, он оглянулся назад, фитиль дотлевал. Очертания растворялись в темноте.

Когда Тулуп вышел из землянки, над плавнями стелился утренний туман. Он старательно заложил камышом вход и сверху, в едва заметный холм, вонзил шашку Коляды. Пройдет зима, и уже весной, во осокой, исчезнут следы повстанческого хранилища, и только ржавая казацкая шашка останется единственным памятником в последнее непокоренным.

Весь день Кожух проспал, завернувшись в бурку. Тело было переполнено давно забытым ощущением теплой сытости. Он пытался сохранить это тепло и покой, и поэтому сновидения не трогали его.

Проснулся Кожух, когда уже смеркалось. Быстро перезарядил свой «Маузер», повесил на пояс гранату, привычно проверил, как легко выходит из ножен кинжал, закинул за спину короткий кавалерийский карабин. Последние лучи солнца мягко падали на воду, когда Кожух оттолкнулся от берега и направил каюк в зеленый лабиринт плавней…

Спрятался в камышах, сквозь сумерки Кожух внимательно разглядел берег. Часовые, приободренные, что придирчивый начальник не приехал, лениво скитались по берегу. Дождавшись полной темноты, Кожух разделся, завернул одежду и оружие в черкеску, и, держа сверток над головой, бесшумно поплыл к берегу. Прибрежный камыш красные давно уже вырубили, но он приметил небольшую балку, доплыв до которой смог бы оказаться вне сектором обзора стражей.

Теплая вода приятно освежила тело. Кожух плыл легко, загребая одной рукой по-пластунски. Ему повезло, — дождевые облака закрыли луну, и он смог доплыть незамеченным. Осторожно пробрался по балке дальше от стражей и оделся. Вместо кубанки вокруг головы завязал черный башлык, оставив открытыми только глаза, высоко закатал рукава черкески, а полы по-чеченские заправил за пояс. Вытащил «Маузер» из футляра, дослав пулю в патронника и сунул пистолет за пазуху. Держа в руках карабин, Кожух, согнувшись, бесшумно побежал к крайних домов станицы.

2

Все было, словно как всегда, — густые сады, среди которых виднелись камышовые крыши куреней, ароматные благовония отцветших садов, дружный хор цикад, пряное тепло неповторимой кубанской ночи. Но Кожуха сразу охватило острое ощущение ничего жуткого. Он остановился, прислонясь к высокого плетня, и почувствовал, как холодный пот стекает по его лицу. Он понял причину этого, — станица молчала. Не пели возле дворов старые казаки, вспоминая дедовские песни, не заливалась под скрипучие гармоники со свистом и гиканьем молодежь, похваляясь вояцкими тембрами перед девушками, а те, в свою очередь, не подсмеивались над кавалерами своими язвительными перепевами. Не было слышно ржание лошадей, лай собак, привычного шуршание обязательной живности в хозяйственных дворах.

Кожух быстро пошел дальше, где за несколько дворов стояла хата Баглаев, большой и искренней семьи, хороших хозяев и неутомимых певцов. Последний раз, еще зимой, десятилетний Омелько Баглай привлек к повстанцев мешочек с «бурсаками», табаком и четверть самогона. Теперь Кожух хотел расспросить у старого Петра Баглая о событиях в станице. Ворота в Баглаев были почему открыты, Кожух тихо загнал патрон в патронника и, держа карабин наготове, проскочил до большого двора. На дворе было тихо, большой шалаш Баглаев белел в темноте. Кожух осторожно пошел, прячась за стеной пустой конюшне, к нему. Вдруг он увидел темную фигуру, которая стояла на коленях, приложившись к высокой яблони посредине двора. «Засада», — промелькнуло в голове у Кожуха. Но, присмотревшись внимательно, он усомнился в этом. Человек был одет в белую рубашку, явно непригодная для маскировки и стояла лицом к дому. Кожух осмелился подойти к человеку, на всякий случай выхватив кинжал. Его рука схватила человека за плечо и повернул к себе. Кожух уронив кинжал и отшатнулся. Перед ним лежал скелет, обтянутый кожей. На Кожуха смотрели выпученные глаза, на голове торчали редкие пряди белых волос. Распахнутый рот был забит зелеными листьями с яблони. Он узнал мертвеца по длинных темных усах. Это был его сверстник, некогда крепкий и доброжелательный, веселый батареец Тарас Баглай. Кожух встал на ватных ногах и, сам не зная для чего, зашел в дом. Там сразу вместо свежей прохлады саманного куреня в нос ему ударил неприятный сладковатый запах разложенной человеческой плоти. Когда глаза его привыкли к темноте, он увидел на скамье под иконами мертвого старика Баглая, борода которого торчала на заброшенном назад лице, старая Баглаиха сидела возле него, руки ее по-крестьянски были сложены на коленях, голова, связана старой платком, опущена на грудь. Женщина Тараса, некогда моторная Татьяна, лучшая певица на этом краю станицы, лежала на глиняном полу. Одной рукой она обнимала летнего ребенка, маленького Петра, а второй сжимала высохшую грудь. В доме гула туча мух. Кожух отпрянул назад, наткнулся спиной на печь. С грохотом попадал, давно уже не нужен хозяевам, кухонный инвентарь. Вдруг Кожух застыл с перехваченным дыханием, — на подворье кто заходил. Послышались голоса:

— Ну вот, а ты говорил, что Татьяна к вечеру умрет.

— А что, видишь, — вот Тарас лежит.

— Давай его заберем, а Татьяну уже завтра, с дедом и старой, все единственно, на арбе места нет.

— Что и говорить, всю улицу в Пустую балку поперевозили.

— Слышишь, а Заброда не врет, пайке выдаст за ночную работу?

— Кто знает, как в хорошем настроении будет после банкета с Фельдманом, то, может, и выдаст.

На дворе послышалось шуршание, кто громко пыхтел, таща мертвое тело, потом заскрипела колеса арбы, и все замолкло.

Кожух вышел на улицу, ловя ртом свежий воздух, его колотила лихорадка. Он напряг все мышцы и задавил крик, который рвался из горла. Времени было мало. Ночь надо было беречь.

Кожух пробрался на огороды, поросшие бурьяном, и отправился дальше. Он хорошо знал, куда надо идти. Один раз он едва не натолкнулся на солдатский патруль. Солдаты шли под вишневыми деревьями мимо дома Даниила Бурленка. Кожух упал, втискиваясь в сухую землю. Солдаты прошли в метре от него, разговаривая на незнакомом языке.

Переждав минуту, Кожух пополз в сторону, пока не выбрался через двор учителя В. Кульбачного на центральную улицу. Окна дома напротив ярко светились, оттуда слышались звуки громкого смеха, возгласы и трескуча музыка, которая неслась с патефону. «Празднуют победу», — подумал он.

Где вдали глухо простыл гром, приближался дождь. Далее, по станичным майданом, светились окна бывшего педтехникума, занятого теперь под казармы, за ним, на фоне облачного неба, пусто темнело церковь. Необходимо было проскочить через дорогу к дому, откуда слышались звуки пьяной пирушки. Улица была пуста. Кожух быстро ход ее и застыл, прижавшись спиной к высокому забору. Теперь оставалось проникнуть незамеченным в ворота. Вдруг взгляд его удивленно скользнул по знакомой с детства тополя. К высокого дерева была прибита широкая черная доска. На ней белел надпись мелом, освещенное отблеском света из окон куреня. Кожух прокрался ближе и прочитал:

За неисполнение плана

Хлебозаготовок и саботаж запретить ввоз продовольствия в следующие районы и станицы

Кубанского округа Северо-Кавказского края…

Далее шел длинный перечень, в середине которого была и его станица. Внезапно на Кожуха из дерева, вместо учащейся доски, глянул черный череп с широким белым оскалом.

Кожух вернулся, сбросил с лица башлык и, не таясь, пошел к задворки.

3

Два красноармейцы, лениво переговариваясь, сидели на длинной деревянной колоде возле амбара. Время от времени они поглядывали на дом, из которого долетали крики и музыка. Тогда в голосах солдат появлялись нотки нескрываемой зависти. Неожиданно калитка резко распахнулась и — прямо на них быстрой походкой пошел человек в черкеске с винтовкой в руках. Опешившие красноармейцы на мгновение застыли от такой наглости и сразу расплатились за свою самоуверенность победителей. Первый получил молниеносный удар прикладом в лицо и еще падал, как второй уже лежал, прижатый карабином за горло. Перепуганный солдат увидел блестящие глаза из-под башлыка и услышал:

— Сколько их там?

Давление немного уменьшился и красноармеец сдавленно прохрипел:

— Шестеро…

Кожух жестко ударил винтовкой, раздался хруст. Меньше минуты ему хватило, чтобы спрятать трупы и притаиться за стеной амбара. Вскоре из дома донеслось властное и презрительное:

— Эй, голова, дуй за самогоном!

Хлопнула дверь, и на двор выскочил приземистый мужчина, который стремительно бросился к калитке. Кожух мгновенно преградил ему путь, не поднимая оружия:

— Как дела, Михаил?

Мужчина остановился, словно громом пораженный громом. Кожух отбросил с лица башлык. Маленькие глаза Заброды на толстом лице расширились от испуга, руки бессильно упали. Кожух спокойно сказал:

— В Лаврентия совести хватило до нас перейти. А ты здесь и далее «светлая жизнь» строишь?

— Кожух, мы же как братья были…

— Были и прошли, закончилось наше братство.

Заброда с ненавистью бросил:

— Ах ты, петлюровская контра, — и бросился на Кожуха. Карабин отлетел. Они упали на землю и покатились, хрипучи. Откормленный председатель, который был намного тяжелее Кожуха, оказался сверху, толстые пальцы вцепились в горло сотника. Кожух почувствовал густой запах перегара, в глазах вспыхнули красные пятна. Кожух одной рукой уперся в скользкое от пота подбородок Заброды, и, теряя силы, едва смог выхватить кинжал. Заброда попытался перехватить его руку, но не успел, — блестящее лезвие мягко вошло ему под сердце. Заброда охнул и рухнул на землю. Шатаясь, Кожух поднялся, чувствуя, что силы покидают его, — искра жизни, подаренная ему повстанцами, угасала. Кожух сцепил зубы и поднял карабин. Сухо щелкнул затвор, загоняя патрон в магазин. В доме кто затянул:

— Гори, Гори, моя звезда…

Кожух резко выдохнув и зашел внутрь. После ночной темноты глаза его резанул яркий свет нескольких керосиновых ламп. Посередине просторной горнице стоял длинный стол, уставленный тарелками и бутылками, в углу трещала пластинка патефону. За столом сидело несколько людей в кожанках и военных гимнастерках с «ромбами». Среди них его глаз сразу уловил человека в штатском. Глаза прятались за блестящими пенсне, вспотевшее лицо светилось самоудовлетворением, рот кривился многозначительной улыбкой. Тяжело переводя дыхание, Кожух застыл. Военный, который сидел ближе всех, удивленно поднялся и пошел ему навстречу:

— Ты кто и… — он не успел договорить, Кожух навскидку выстрелил ему в приоткрытый рот. От выстрела в упор голова разлетелась на красные куски, которые дождем хлынули на стол с едой и лица присутствующих. Поднялся шум, военные и гепеушники засуетились, хватаясь за оружие. Трех Кожух застрелил на одном дыхании, четвертый успел схватить револьвер и выстрелить. Выстрелы грянули одновременно. Гепеушник с пробитым черепом отлетел к окну, а Кожух почувствовал удар в правый бок. Он отбросил пустой карабин и, опершись на стол, вытащил из кобуры маузер. В горнице повисла тишина, только в углу продолжал трещать пошкрябаною пластинкой патефон. За окном слышались крики и выстрелы. Кто неистово кричал:

— Банда в станице!

Раздавались команды, несколько конных пронеслись галопом по улице.

Фельдман с белым лицом стоял, втиснувшись спиной в стену. Кожух устало сел на скамью, зажимая занемелую сторону. Черкеска быстро пропитывалась кровью. Ему хотелось закрыть глаза и заснуть. Но он внимательно рассматривал оторопелого с перепугу мужчину, который смог разрушить его мир.

Кожух тихо спросил:

— Так это ты, гнидо, теперь здесь всем заправляешь?

— Слушай, казак, я даю тебе слово большевика, что если ты не убьешь меня, то будешь амнистирован…

— А ты знаешь, что такое Голод? — не слушая, спросил его Кожух.

Фельдман замолчал, его лицо посерело. Кожух поднял «Маузер»:

— Сейчас узнаешь, — и пару раз выстрелил ему в живот. Больше Кожух не обращал внимания на Фельдмана, который упал на глиняный пол и, скуля, засучил ногами по полу.

За окном серело утро, темные облака, которые затянули небо, время от времени прорезала молния. Вот-вот должен был начаться дождь. Солдаты быстро окружали дом. Кожух увидел, как они тянули несколько станковых пулеметов, быстро устраивались за плетнями и стенами домов. Перебирая руками по стене и переступая через трупы, Кожух добрался до угла, где еще висели под полотенцем старые иконы. Осторожно просунул руку за крайнюю икону. Рука сразу нащупала мягкий кожаный мешочек. Держа его и превозмогая боль, Кожух опустился на скамью. За окном кто кричал:

— Товарищ Фельдман!

Он подумал: «На каждого Фельдмана всегда свой Кожух найдется».

Пальцами, которые уже отказывались слушаться, развязал мешочек. В ноздри сразу ударил забытый аромат душистого табака.

…Быстро выселяли, выбрасывали из дома, — ждали уже подводы до станции, а там на холодную смерть, но отец успел спрятать для сына единственное, что мог…

Странный покой и давно забытое чувство счастья возвращения домой наполнили его душу. Пулеметная очередь ударила в окно, оставляя на белой стене струйку широких темных отпечатков. Кожух слабо улыбнулся.

На улицу упала стена дождя. Первые капли затарахтели по окнам дома, оставляя стремительные вьюнки, и через мгновение все стекло закрыл прозрачный и чистый слой воды.

ЭПИЛОГ

Каждый вечер я прихожу в кафе Длугоша. Какие бы срочные дела у меня не были, я всегда нахожу хотя бы пару десятков минут, чтобы посидеть там, выпить кружку пива и перекинуться несколькими фразами со знакомыми. Я смотрю на дверь, и каждый раз, когда звонит звонок на двери кафе, извещая о новых посетителей, невольно напрягаюсь. Мне кажется, что именно сейчас сюда войдут мои товарищи и я снова смогу обменяться кивками с Кожухом, выслушать соображения отца Василия о содержании веры, спланировать с Бойчуком новые пути Борьбы и выразить полковнику свои мнения относительно развития истории. А главное, узнать — что ждет там, за черным отверстием…

И только тогда я смогу поехать в одну далекую и спокойную страну, где под чужим именем живет Наташа.

Но каждый раз заходят другие. Среди них украинских ветеранов становится все меньше. За последнее время много выехало из Подебрад, другие увязли в работе и нищете. Некогда, сжатые в железный кулак, сохранив братство в лагерях для интернированных, мы еще оставались Армией в первые годы мирного эмиграционной жизни. Тогда нас объединяла надежда на возвращение. Теперь наше братство постепенно распадается, рассеиваясь по всему миру.

Вчера мы провожали с десяток казаков к Иностранного легиона. Я понимал их. Нищета и безработица городской жизни, тоска по былым временам, стремительно толкала их туда, где хоть нечто могло напомнить им о временах, когда они находились на вершине своего венного счастья.

Прощание было печальное — все понимали, что расстаемся навсегда. Разговаривали мало — глотали, не пьянея, водку и пели длинные степные песни.

Возле меня сидел куренной Гоголь. Почему мне всегда было немного неловко в его присутствии. Возможно, этому способствовало его фамилия. Он не пел, только внимательно слушал, облокотившись на руку. Над столом звучало «Проституток, вітре, на Украину». Высокий дискант запевалы, возвышался в неведомые миры, и стройное пение других, рассыпанный на подголоски, придавал этой песни торжественного трагизма и невыразимого сумму.

Когда пение завершился и за столом снова поднялся гомон, Гоголь, ни к кому не обращаясь, начал рассказывать. Но я точно знал, что эти слова предназначены мне.

— Помню, как в восемнадцатом с пятью свободными казаками перебирался через Хорол. Красные ударили по броду из пушек. Я ехал в середине колонны. Мартовская вода была холодная, как смерть. От взрывов лошади начали дурачиться. Вдруг нечто лопнуло в моих ушах. Стена воды поднялась передо мной. Несколько секунд вокруг меня падал дождь из талой воды и кусков льда. Когда я очнулся, вокруг никого не было — исчезли даже лошади. Я выбрался на берег и добрался до своего куреня. Вспоминать про этот случай я начал только здесь. И знаешь, что мне показалось? А может, это меня на куски разнес пушечный выстрел? А казаки продолжили войну, которая завершилась по-другому. И все мы уже некогда погибли, только не знаем об этом, потому что смерти нет, а есть только другая история. Поэтому мы никогда не найдем покоя, пока не отыщем свой потерянный путь.

Гоголь поднялся, кивнул мне на прощание и тяжелыми шагами вышел из комнаты. Больше я его не видел…

…Я буду ждать еще долго. Надежда живет во мне. Но она слабеет с каждым незнакомым клиента кофейни. Когда ее останется совсем мало, я пойду в свою комнату и соберу вещи. Возьму в Академии отпуск и отправлюсь на польско — советский границу. Ночью перейду его и проберусь до черного отверстия посреди развалин монастырского подворья.

Я знаю что там встречу.

— КОНЕЦ -

Content

Белый Дмитрий Басаврюк ХХ

Предисловие

ЧАСТЬ I

1 (Кофейня в Подебрадах)

2 (Таинственный полковник)

3 (Рукопись профессора Курца)

4 (Новые знакомые)

5 (Задача)

6 (Затерянные в лесу)

7 (В разрушенном кладбище)

8 (Барский дворец)

9 (Таинственная находка)

10 (Упырь)

11 (Смерть пулеметчика)

12 (Барские лови)

13 (Предел)

14 (Дневник)

15 «Чернецкий лес»

16 Дневник (продолжение)

17 Рассказ профессора

18 Дневник (Окончание)

ЧАСТЬ II

Замок Темпельгоф. Германия 1926 г

1

2

3

4

5

6

7

Санаторійна зона. Австрия 1926 г

1

2

3

4

5

6

ЧАСТЬ III Храм Ужаса

1

2

3

Акция «Бужа». Волынь, 1943

Иди и смотри. Галичина, 1949 г

1

2

3

4

5

Семь кусков хлеба. Кубань, 1933 г

1

3

ЭПИЛОГ