Александр Чагай

Врата джихада

Ешь суп с дьяволом — позаботься, чтобы у ложки ручка была подлиннее.

Пуштунская поговорка

Того же, кто вёл Священную войну,позовут через Врата джихада

Абу Хурейра

Вместо предисловия

До знакомства с Ксаном я понятия не имел о стране, которую называют Вратами джихада. Никогда не был в Пакистане и не помышлял, что стану писать о людях, которые решились туда приехать.

Ксан открыл мне другую жизнь, о которой я не подозревал. Его рассказы завораживали, действовали как крепчайший наркотик.

Готовясь к публикации, я не поленился и связался с рядом весьма уважаемых людей, которые работали в Пакистане примерно в то самое время, к которому относятся описываемые события. Все в один голос заявили: ничего, мол,подобного там не происходило, и персонажи, выведенные в книге, ничем не напоминают российских разведчиков и дипломатов. Думаю, что моими собеседниками двигала профессиональная осторожность, которая заставляет отрицать очевидное. А я вот убежден — изложенное Ксаном документально и правдиво. Это так же верно, как то, что меня зовут Александр Чагай.

Наше знакомство длилось недолго. Однажды Ксан исчез и больше не появлялся. Может, получил очередное задание,которое исключало поддержание прежних знакомств и контактов. Или сгинул в какой-нибудь азиатской глуши.

Александр Чагай

I. «Ни тоски, ни любви, ни печали...»

Ксаверий часто жаловался на родителей, которые при рождении дали ему «не то имя». Они мечтали о блестящем будущем для своего отпрыска, рассчитывали помочь ему выбиться в люди, стать кем-то видным и заслуженным. На деле вышло иначе. От претенциозного имени веяло вычурностью,церемонными манерами забытого прошлого, и парень предпочел короткое и звучное «Ксан», от которого за версту несло мальчишеством, тягой к приключениям и риску.

Выбор азиатского направления закрыл перед ним комфортный и стерильно чистый Запад, обрекая на скитания по беспокойным и загадочным странам. Имея в багаже урду,дари, фарси, пушту и разные диалекты, Ксан исколесил весь Средний Восток и Южную Азию, однако наибольшую привязанность испытывал к Пакистану. Увы, его жена не разделяла этого чувства. Терпеть не могла грязных дорог, дешевых дуканов[1], крепкого чая, щедро заправленного адраком[2]и жирным овечьим молоком, а также антисептических салфеток, без которых не обходилось ни одно из их странствий.При этом ничего не делала, чтобы отвратить мужа от ненавистной азиатчины, находя странное удовольствие в брюзжании и рассуждениях о загубленной юности. С еще большим энтузиазмом она стала предаваться этому занятию после того случая, когда ей пришлось вытаскивать мужа из ущелья за Малакандским перевалом — их джип сбросили с горной террасы, и Ксану переломало ноги.

Дождавшись выздоровления супруга, жена решила поставить точку в их браке. Они расстались без особых проблем (детей у них не было), и Ксан больше не пытался наладить, точнее, упорядочить свою личную жизнь. Он был женат на своей работе, этого ему вполне хватало. А у его бывшей половины все как-то не задалось. Еще раз вышла замуж, неудачно,развелась, постоянно испытывала нужду в деньгах и докучала Ксану денежными просьбами. Потом заболела какой-какой-то тяжелойболезнью, Ксан устраивал ее в лучшие московские больницы, но лечение не дало результата.

Ксан похоронил ее на Востряковском кладбище, где мы и познакомились — я приезжал туда проводить в последний путь одного из старых друзей и заметил мужчину, стоявшего над могилой в абсолютном одиночестве. Если не считать землекопов, разумеется. Тогда ему было лет сорок пять. Крупный, немного сутулый, он молча смотрел, как комья земли падают на крышку гроба.

Трудно сказать, что нас сблизило, наверное, общее чувство утраты. Ксану требовалось выговориться, а во мне он нашел благодарного слушателя. Кем я был, в конце концов?Пенсионером, бывшим инженером «Росводканала», словом,маленьким человеком. Со мной можно было безбоязненно делиться самым сокровенным, словно с котом или собакой.

Мы провели вместе несколько вечеров, которые стали для меня ярким событием. Допустим, в историях, рассказанных Ксаном, не было ничего необыкновенного, да только меня это не волновало. Они пробудили меня от спячки, в которой я пребывал вот уже не один год, подействовали как вспышка света в непроглядной ночи.

Больше всего меня завораживали не острые сюжеты, а психологические коллизии. Попадая в острые переделки,люди ведут себя совершенно иначе, чем того требуют их генотип, благоприобретенные навыки, моральные принципы,словом, все то, что вдалбливают в головы семья и школа.

Не скажу, что я во всем восхищался Ксаном. В нем были безжалостность, коварство, даже двоедушие. Но его воспоминания заставляли переживать, по-иному смотреть на мир.

Я взялся за перо, чтобы сохранить услышанное. Понятно, литератор из меня никакой, ведь все свои сознательные годы я посвятил инженерной работе и, помимо технико-экономических обоснований, сочинял разве что заявления об отпуске и служебные записки. Но бог с ними, с красотами стиля и совершенством письма: прежде всего я стремился запечатлеть на бумаге голую суть и смысл того, что случалось с Ксаном.

В тот первый вечер все началось с того, что я выразил сожаление в связи с кончиной его жены, обронив пару банальных фраз о том, как трудно терять любимых. В первый момент мой собеседник не отреагировал. Только желчная гримаса застыла на его широком, грубой лепки лице, с неистребимым южным загаром. Затем внятно и четко (удивительно— к тому времени он опустошил не меньше бутылки) он продекламировал четверостишие из хадиса «аль-кудси»[3]: «Кто влюблен в меня, того я убью, а кого я убью, тому заплачу выкуп за кровь, я сам и есть выкуп за его кровь».

Для меня осталось совершенно неясным, какое отношение это имеет к нашему разговору. Впрочем, Ксан не стал упрекать меня в недогадливости. Поудобнее устроившись на кухонном стуле (забыл упомянуть, что мы сидели на кухне, в моей «двушке» в Печатниках), стал рассказывать о том, как его угораздило оказаться в тюрьме Фейсалабада. Неприятное место. Камеры там зимой не отапливались, летом — не вентилировались. Канализация не была предусмотрена, и нечистоты выплескивались прямо в окно...

Чтобы не захлебнуться мерзкой, вонючей жижей, ему приходилось вставать на носки, тянуться вверх всем телом, отчаянно сожалея о своем — увы! — недостаточно высоком росте. Всему виной были муссоны, которые, начавшись пару недель назад, разошлись не на шутку. Страна, долго изнывавшая от жары и засухи, получила сверхнормативный уровень осадков в виде ливневых многочасовых дождей, сопровождавшихся грозами и ураганами. Смывались целые деревни, стихия свирепствовала и в больших городах. Она захлестнула бедные районы Фейсалабада, одного из крупных городов пакистанского Пенджаба. Десятками гибли люди и животные; на улицах валялись разлагавшиеся трупы буйволов.

Гражданские власти старались как-то помогать людям,наводить порядок, а вот усилий тюремного начальства не было заметно. В подвальных камерах плескалась вода, смешанная с помоями и нечистотами, заключенные отсиживались на нарах.

Когда надзиратель препроводил Ксана в камеру и плотно закрыл за ним железную дверь, новичка тотчас взяли в оборот двое дюжих паков[4]. Раджа и Исхан были дакойтами,то есть профессиональными бандитами и творили по своему разумению суд и расправу. Русский ничем не успел им досадить, но европейцы так редко оказывались в зиндане, что грех было не воспользоваться подобной возможностью и не унизить представителя «расы господ».

Ксан получил свою порцию тумаков, затем его швырнули в яму, находившуюся в углу камеры и использовавшуюся в качестве нужника. Сейчас она была до краев заполнена зловонной жидкостью. В одном месте, рядом с узким зарешеченным окном, где земляной пол шел резко под уклон,глубина достигала почти двух метров, и русского оттеснили именно туда. Любая попытка выбраться из этой клоаки решительно пресекалась: Раджа и Исхан били Ксана по голове ногами как по футбольному мячу. Из носа и рассеченной брови шла кровь.

Дакойты не торопились, растягивая понравившуюся им забаву. Временами они отвлекались и начинали вспоминать,как разбойничали, ради выкупа похищая скот, а также мирных обывателей. Особенно красочно живописал свои деяния Раджа, который около года назад с десятком подельников захватил пассажирский автобус. В ожидании денег, которые должны были доставить друзья и родственники заложников, дакойты подвергли несчастных пыткам, оказавшихся в автобусе трех женщин изнасиловали. Исхан держался не так кичливо и признавал, что при всей своей удали и бесстрашии, он всё же боится в жизни двух вещей: всемогущего Аллаха и армии.

Так прошло около трех часов. Помимо дакойтов, в камере находился еще один заключенный — пуштун по имени Гульман. Постарше (не меньше сорока, лысоватый, слегка обрюзгший) и поспокойнее. Хотя Раджа и Исхан предлагали ему поучаствовать в зверском развлечении, Гульман лишь изредка тыкал в русского грязной пяткой и делал это с явной неохотой. Порой в его угрюмом взгляде Ксан улавливал нечто вроде сочувствия.

Надзиратель время от времени заглядывал в камеру через глазок, но не препятствовал экзекуции. Мучители Ксана вслух рассуждали о том, как следует поступить с их беспомощной жертвой. Собственно, вариантов было два — ждать,пока «русская собака» не сдохнет, захлебнувшись дерьмом,или ускорить процесс, свернув ему шею.

В том, что Ксан угодил в зиндан, не было ничего удивительного. В то время он трудился в качестве регионального представителя неправительственной организации «Хелп мессенджер», занимаясь поиском пропавших без вести и помощью в чрезвычайных обстоятельствах. Эту НПО финансировали щедрые скандинавы, а использовали в своих — не всегда гуманитарных — целях несколько разведок, в том числе, российская. Впрочем, случай, о котором пойдет речь, никак не был связан со спецслужбами. Али Азгхар Шах говорил, что Ксан сам во всем виноват, что нечего идти на поводу у женщин. Возможно, он был прав.

Ксан занялся Мариной Стожковой по просьбе российского посольства, которое, в свою очередь, получило инструкции «с самого верху». Ситуация на первый взгляд казалась заурядной. Пожилая мама в Тамбове имела восемнадцатилетнюю дочь, которая влюбилась в пакистанского студента Манзура, учившегося в Тимирязевке. Невзирая на сопротивление родительницы, дочка вышла замуж по большой любви и укатила в Музафаргхар (городишко вблизи Фейсалабада),где реальность обманула ее ожидания. Юный муж честно пытался применять на практике знания агронома, но зарабатывал не более тридцати-сорока долларов в месяц. В семейной жизни он переменился радикальным образом, перестав позволять молодой жене то, что в Москве считалось абсолютно приемлемым: общение с подругами и друзьями, самостоятельное посещение кафе и ресторанов. По сути, супруга содержалась взаперти, если не считать вылазок в магазины. Ее интересы были ограничены кухней и уходом за двумя детьми. Третий уже «нарисовался» в проекте, что сулило Марине полное отсутствие личной жизни еще годиков этак на пять.

В общем, она обратилась к мамаше за помощью — сама, то денег даже на автобус наскрести не могла. Та разменяла квартиру, купила дочери отдельные апартаменты в Тамбове и отложила необходимую сумму на авиабилет. Оставалось решить самую ответственную задачу — вырвать Марину из лап «психованного мусульманина», которого родительница стойко ненавидела с первых минут их знакомства. В ненависти она не знала границ и, желая досадить пакистанцу, кормила дочь в его присутствии исключительно свининой. Возможно, если бы госпожа Стожкова отличалась большей терпимостью, молодые супруги остались бы в России, и Ксану не пришлось бы вызволять Марину из тенет исламского мира.

Родительница проявила необычайную настойчивость и энергичность, рассылая письма во все инстанции, и волею прихотливого случая одно из них оказалось на столе у главы президентской администрации. Чего на свете не бывает — к безвестной обывательнице, не имевшей ни денег, ни связей,проявили внимание в высшем эшелоне власти. В посольство ушла телеграмма, и там решили прибегнуть к услугам «Хелпмессенджер».

Ксан связался с окружными и уездными властями, нанял адвоката. Формальные препятствия для отъезда Марины отсутствовали, однако проблем оставалось предостаточно. Помимо дремучего пакистанского бюрократизма, на стороне мужа выступил могущественный феодальный клан Заведовав,к которому он имел честь принадлежать. Вдобавок сама Марина проявляла чисто женскую непоследовательность. Стремясь в Москву, одновременно томилась любовью к Манзуру и периодически обнаруживала в себе силы терпеть ради этого нищету и мужской шовинизм.

Встречи Ксана с супругами происходили в присутствии полицейских чинов, а также разнообразных родственников Манзура, среди которых имелись лица влиятельные. Разбирательства сопровождались истериками и угрозами, которые адресовались Ксану, ведь в глазах Джаведов он выступал главным обидчиком.

В очередной раз возненавидев мужа, его сородичей, а также их исламскую родину, Марина сумела выскользнуть из домашнего плена и добралась до полицейского управления.Оттуда позвонила Ксану, нервно потребовав «забрать ее отсюда навсегда».

Спустя два с половиной часа (столько времени занял путь от Исламабада), Ксан обнаружил Марину в кабинете окружного комиссара, но не одну, а вместе с Манзуром и парочкой Джаведов: хозяином бензоколонки Навазом и менеджером «Аскари-банка» Таусифом. Хозяин кабинета благоразумно удалился, дабы не мешать мужскому разговору. Марина,заварившая всю эту кашу, сидела на стуле, хлопала глазами,определенно позабыв о своей недавней просьбе, и влюбленно смотрела на Манзура. Когда возмущенный Ксан спросил, что она, в конце концов, выбирает — маму в Тамбове или нищего мужа в Музафаргхаре, Марина потупила взор и промолчала.

Здесь, нужно сказать, Ксан дал маху. Вместо того, чтобы подняться и уйти, он решил переломить ситуацию. Уж больно велик был соблазн поставить точку в этой нелепой, затянувшейся истории, избежав дальнейшей переписки с официальными лицами и неугомонной мамашей, изматывающих встреч и бесед. Оттеснив плечом малохольного мужа, Ксан приобнял Марину, как бы подталкивая на путь истинный.Разъяренный Таусиф не вынес подобного издевательства и сильно пихнул Ксана в грудь. Тот нанес ответный удар, и в ту же секунду в помещение ворвались полицейские. Не слушая объяснений регионального представителя, его скрутили, вытащили наружу и бросили в джип, покативший в городскую тюрьму.

Дно было неровным, Ксан наступал на какие-то склизкие камни, с трудом сохраняя равновесие, чтобы не оступиться и не погрузиться с головой в омерзительную жижу. Один или два раза он вскрикнул от боли, напоровшись на что-что-то остроеНельзя было сказать, насколько глубок порез. В голове мелькнула мысль: вдруг он истечет кровью здесь же, в яме, заполненной грязной водой и дерьмом? Такой же страх не раз посещал Ксана в детстве, когда ему приходилось пробираться по илистому дну речки или пруда, чтобы освободить крючок или столкнуть лодку с мели. Он старался ступать как можно осторожнее — вдруг под густым илом притаился кусок стекла или ржавая железяка? Однажды Ксан отдыхал с родителями в Прохоровке, барахтался в Днепре на мелководье и чем-то вспорол себе колено. С тех пор отчетливо помнил, как ужасно выглядела рваная рана. Ему бинтовали ногу, а потом везли на телеге, запряженной ленивым мерином, в сельскую больницу.

... — Когда же ты умрешь? — равнодушно поинтересовался Раджа. — Все барахтаешься. А это так просто: перестаешь сучить лапками, выдыхаешь воздух. Что скажешь, Гульман?

—    Ты знаешь, Раджа, я убиваю быстро. Ты любишь пытки и страдания, я — нет. Убей русского, и шабаш[5].

—    Не любишь ты меня, Гульман.

Сказано было равнодушно, но в глазах Раджи застыла ненависть.

—    Ладно. — Он повернулся к Ксану, который чувствовал,что силы его на исходе. — Хотелось, чтобы парень еще немного пожил, но раз Гульман сказал..

Исхан что-то промычал в знак согласия, и дакойты обменялись гнусными усмешками. Раджа потянулся к Ксану, чтобы схватить его за волосы. Однако тот, не дожидаясь прикосновения грязной ручищи, отпрянул и ушел с головой под воду.

В тюрьмах, даже в пакистанских, надзиратели и охранники тщательно следят за тем, чтобы в камерах не было колющих и режущих предметов. Однако наводнение несло с собой груды мусора и обломков, которые проникали внутрь сквозь решетки помещений, расположенных на нижних этажах. Вот таким образом на дне ямы оказалось отбитое горлышко стеклянной бутылки, о которое Ксан порезал ногу и сейчас пытался найти, лихорадочно шаря вокруг.

Когда он вынырнул, Раджа и Исхан синхронно издали глухой гортанный звук. Исхан размахнулся ногой, желто-коричневая пятка устремилась к виску обреченной жертвы. Однако, неожиданно для дакойтов, русский, который к этому времени должен был полностью обессилеть и молить Аллаха о скорой кончине, перехватил ногу Исхана и резко рванул ее на себя. В следующее мгновение ударил дакойта в лицо горлышком бутылки.

Раджа, попытавшийся броситься на выручку к приятелю, отреагировал с секундным опозданием. Этого оказалось достаточным, чтобы Гульман успел ударить его локтем в живот. Дакойт явно не ожидал нападения с этой стороны. Изумленно прохрипел: «Ты что...», после чего сноровисто ткнул Гульмана растопыренными пальцами в глаза. Воспользовавшись замешательством сокамерника, выхватил из-под рубахи лезвие бритвы. Ошибка Раджи была в том, что он на мгновение упустил из виду Ксана. Тот, опершись руками о край каменного пола, выскочил из ямы, стремительным движением обхватил дакойта за шею, рванул вниз, ломая позвонки.

Гульман перевел дыхание: — Ташакор[6]. Где научился драться? Бьешь не хуже дакойтов.

— Русский спецназ. — Ксан удостоился уважительного взгляда.

Он перевернул на спину плававшего в воде Исхана.Острый край горлышка застрял в глазной впадине.

В камеру ворвались надзиратель и двое дюжих охранников с бамбуковыми дубинками. Оценив ситуацию, вопросительно уставились на начальника, демонстрируя готовность расправиться с оставшимися в живых заключенными.

Гульман успел заговорить первым:

—    Они что-то не поделили, сааб. Подрались и убили друг друга.

Надзиратель нахмурился, явно что-то просчитывая в уме,

затем кивнул Ксану:

—Пойдешь со мной. Ты, — кивок в сторону Гульмана, —уберешь эту падаль. — Имелись в виду трупы дакойтов.

Тюремщики перешагнули порог камеры, но Ксан задержался, чтобы спросить Гульмана:

—    Почему ты помог мне?

Пакистанец пожал плечами; мышцы его лица оставались неподвижными.

—    Сааб хорошо держался.

Улыбнувшись, приоткрыл испорченные зубы.

—    Сааб — русы,я люблю твою страну. Учился у вас на врача.

Изумленная физиономия Ксана заставила Гульмана пояснить:

—    Был доктором в Балакоте. Давно это было. Прощай. —Ксан с энтузиазмом пожал жесткую, как наждачная бумага, руку.

—    Ну, хватит болтать! — грубо вмешался надзиратель.

Он грубо схватил Ксана за шиворот и вытащил в коридор.

—    Воняет от тебя, как из задницы у буйвола...

В конце коридора они свернули налево и вышли в тюремной двор. На противоположной стороне находился офис администрации. За письменным столом, широким как палуба авианосца, восседал начальник тюрьмы. Энергичный, затянутый в полковничий мундир, он мог бы выглядеть грозными уверенным в себе, если бы не легкая растерянность во взгляде. Возможно, она объяснялась присутствием в комнате другого человека: в кресле для посетителей развалился Али Азг-хар Шах. По обыкновению, адвокат был элегантен и надушен. Белоснежный шальвар-камыз (традиционный пакистанский костюм — просторная рубаха и шаровары) отутюжен и накрахмален, из нагрудного кармашка торчит мобильный телефон. Азгхар Шах курил египетскую сигарету и стряхивал пепел на пол. При виде Ксана вскочил, принюхался и скорчил гримасу. Ткнул сигаретой в сторону начальника тюрьмы:

—    Помыть, переодеть, вернуть личные вещи и деньги.

Заметив, что полковник колеблется, добавил:

—    Я могу предъявить вам обвинение в незаконном задержании, пытках и в действиях, наносящих ущерб отношениям Пакистана с зарубежными государствами. Вами может заинтересоваться Комиссия по проверке госслужащих.

...Когда они подходили к машине, Азгхар Шах спросил,скорее для проформы: «В Исламабад?». И услышал искренне его удививший ответ: «В Музафарагхар!». Ксан едва держался на ногах (он уже тогда заболевал, подцепив в тюрьме какой-то вирус), однако не собирался считать себя побежденным. К требованию ехать в Музафарагхар адвокат отнесся скептически, однако вынужден был повиноваться: в конце концов, его услуги хорошо оплачивались, а клиент всегда прав. Азгхар Шах позволил себе лишь немного поворчать:«С Джаведами лучше не связываться. В этой стране полно мест, где труп может лежать годами».

.В Музафарагхаре явно не ожидали появления таких важных персон. Огромный «ниссан патрол» распугал куриц, буйволов, ослов и коз, которые бродили по главной улице городка. Собственно, это была и не улица вовсе — так, скверно расчищенное пространство между двумя рядами домов и лавок.

Пара зевак с готовностью вызвалась показать жилище Манзура, неказистое, обшарпанное. Отсутствие даже скромного сада, грубые бетонные стены, дверной проем без двери, — все это внушало уныние. Зажав нос (естественная реакция на вонь от коровьих лепешек) Азгхар Шах и Ксан переступили порог. Некрашеные стены, протертый синтетический ковер у шаткой кровати, в другой стороне — стол хозяина. На нем — какие-то бумаги, пачка дешевых сигарет, разная мелочь. Сам Манзур сидел рядом — напрягшись и раскрасневшись. Парня, верно, ошарашил приезд его недруга,которому полагалось гнить в тюремной камере. Слова вырывались из растерявшегося пакистанца как воздух из проколотого шарика, который сдувают ритмичными нажатиями:«Не имеете права. Это мой дом. Частная собственность.Негодяй. Ты пожалеешь.».

Ксан не выдержал и с угрожающим видом шагнул к мальчишке, но тот ловко выудил из ящика стола черный предмет,оказавшийся пистолетом «ТТ». Местного производства, других здесь не водилось. Грубая работа, даже издали это бросалось в глаза. В оружейных лавках такие пушки, изготовленные кустарями, стоили гроши. Иногда некачественная сталь не выдерживала, и оружие разрывалось прямо в руках.

Ксан позабыл об осторожности. Повернувшись боками, сокращая таким образом площадь своего тела, куда могла впиться пуля, бросился на пакистанца. Манзур все же успел выстрелить — за мгновение до того, как Ксан выбил у него пистолет, отлетевший в угол.

Пуля разорвала кожу на левом боку Ксана, задев одно из ребер. Это могло дорого обойтись Манзуру: он с искренним ужасом всматривался в бешеные глаза русского, который,забыв об одолевавшей его слабости, заключил юного пакистанца совсем не в дружеские объятия. У незадачливого мужа русской прелестницы затрещали ребра, он делал судорожные движения ртом, тщетно пытаясь наполнить воздухом легкие.

В общем, Марина появилась весьма кстати. Видно, она ходила за покупками. С ходу оценив ситуацию, молодая супруга обрушила на череп Ксана связку полиэтиленовых пакетов с картошкой, морковкой и бараньей ногой. Страдая одышкой (объяснимой в ее положении) и напирая на обидчика восьмимесячным животом, молодая супруга обрушила на Ксана поток непарламентских слов и выражений, означавших примерно следующее: «Вот гад, откуда ты на нашу голову свалился, что за напасть такая!».

Ксан смешался и ослабил хватку, дав Манзуру шанс на дальнейшее прозябание в городе Музафаргхаре. Дело было не только в том, что столкновение с бараньей ногой оказалось слишком болезненным, но, главное, в самой личности фигурантки, атаковавшей человека, по сути, ею же нанятого. Марина прокричала, что любит Манзура и ничто их не разлучит.

Я разлил остатки водки. Ксан выпил, вытер рот тыльной стороной ладони (руки у него были широкие, мускулистые, такие могли раздавить насмерть) и бесстрастно глянул в потолок. На мою просьбу закончить повествование лениво потянулся, сузив глаза под припухшими веками.

—    Итак, мы вернулись в Исламабад, не солоно хлебавши.Но, знаешь, я был по-своему доволен, что ни черта у меня не вышло. Вот ведь... Дней десять провалялся в постели — температура, жар, словом, полный набор. Потом выздоровел,составил рапорт, дело как-никак было сделано, не моя вина,что девушка заартачилась.

—    Посольство заплатило?

Ксан передернул плечами, будто отгонял муху.

— Спустя неделю после того, как эта парочка шуганула меня из Музафаргхара, Марина явилась в Исламабад с чемоданом и обоими детьми. Третий все еще сидел в утробе, но,судя по всему, планировал вскоре оттуда выскочить. Марина попросила немедленно отправить ее на родину, заодно выразив сожаление, что я работал грубо и неуклюже.

—    А ты?

Ксан хмыкнул:

—    Я, действительно, сделал не все, что мог. Сломал бы парнишке пару ребер, руку или ключицу..Тогда бы эта девчонка не стала так торопиться, пришлось бы ей позаботиться о своем Ромео. Может, в конце концов, и сладилось бы у них.

II. Эмоциональный контроль

—    У вас благородная профессия.

По ироничному выражению лица Ксана я понял, что сказал глупость. Он отхлебнул ореховой настойки (в ее приготовлении мне нет равных) и водрузил свои ноги на кухонную табуретку. Я ничего не имел против — в конце концов, мы отдыхали, и соблюдение условностей было ни к чему.

Ксан явился час назад, захватив с собой объемистую сумку с деликатесами: красной икрой, лососиной, грибами, заморскими салатами и прочими диковинами, которые пенсионеру не по карману. Подкрепившись и выпив, мы развалились в продавленных креслах и принялись глазеть на падающие снежинки. Был конец октября: снег скоро стает, но пока что он падал, настраивая поговорить на всякие важные темы.Вот тогда я и прокололся. С другой стороны, чего стесняться? Ксан прекрасно понимал, что я простой обыватель. Может, именно поэтому он общался со мной, ценя возможность побыть самим собой и хорошенько расслабиться.

Ксан заложил руки за голову, изучая мутно-серое небо.

—    Благородная. Да только.

—    Да только?.. — с надеждой повторил я.

—    Разведка занимается получением информации, как журналистика или дипломатия. Но, в отличие от последних, она априори предполагает нарушение законов страны пребывания, пренебрежение интересами личности. Обман, хитрость,насилие — нормальные рабочие инструменты. При вербовке нельзя думать о том, что ты ставишь под угрозу жизнь своего подопечного, благополучие его семьи. Выжать из него все,что требуется, а дальше — трава не расти. Необходим эмоциональный контроль. Стоит разок отпустить вожжи.

Ксан нацепил на вилку сочащийся жиром кусок семги,проглотил, после секундного раздумья отхлебнул водки.

—    Трудно вам, — заметил я с почтением.

Ксан покрутил головой, помассировал себе шею.

—Остеохондроз. Возраст — ничего не поделаешь. — Помолчал с минуту, и согласился: — Трудно, конечно.

Глаза его подернулись дымкой воспоминаний, и я замер в предвкушении очередного рассказа. Может и негоже признаваться в этом старому хрычу, да врать не стану, считайте, я снова стал мальчишкой, мечтающим о дальних странах. Существование в привычном для меня городе, вдоль и поперек исхоженных Печатниках, казалось чем-то нереальным — более ярким и правдивым был мир Ксана.

Политика в Центральной и Южной Азии всегда определялась нефтяными и газовыми интересами. Европа, Америка, Россия, Япония, а с недавних пор Аргентина и Австралия схлестнулись в борьбе за право эксплуатировать месторождения углеводородов, тянуть трубы к терминалам портов на Аравийском море. Российской компании «Нефтегаз»удалось выиграть тендер на поставки газа из Южного Ирана: предполагалось, что газопровод пройдет через провинцию Белуджистан.

Все бы ничего, если бы не безобразие, которое учинил Га-фур Осман Хайдери, вождь племени, обитавшего в межгорной котловине Ванну (округ Лоралай). С одной стороны ее обрамляли горы Макран, с другой — Драганское плато, здесь пролегал идеальный маршрут для трубопровода.

Нужно сказать, что в Белуджистане племена до сих пор пользуются практически полной автономией, и властям сними непросто сладить. Так вот, с Османом был подписан договор, разрешавший строительство на его территории за крупную сумму, которая переводилась на его счет в венском банке, а также за весьма соблазнительные роялти. Однако вождь посчитал, что следовать понятиям чести попросту глупо. И когда австралийская «Брокенхилл-пропрайетори»,вознамерившаяся монополизировать всю нефтегазовую разведку и добычу на территории Пакистана, предложила ему в полтора раза больше, он долго не раздумывал.

В руководстве «Нефтегаза» решили, что соревноваться с богатыми австралийцами бессмысленно. Вместо этого бизнесмены обратились к спецслужбам, что представлялось патриотичным и менее расточительным. Газовики не прогадали— буквально за месяц была собрана информация, проливавшая свет на некоторые стороны деятельности вождя племени.

В ходе последней избирательной кампании, невзирая на публичные заверения в верности военному режиму, Осман тайком ездил в Саудовскую Аравию, где вел переговоры о политическом союзе с опальным премьер-министром Пакистана. Осман также контролировал контрабандную торговлю на одном из участков иранской границы и не раз предоставлял убежище отрядам одной из радикальных группировок, которая враждовала с федеральным центром и боролась за независимость своей провинции всеми средствами — включая обстрелы городов из тяжелых гранатометов и ракетных установок.

В Пакистане всем памятен скандал с Зафаруллой Бугти, главой другого племени, которого застукали в уютном гест-хаусе с двумя девицами сразу. Благодаря этому menage a trois он удостоился ласкового прозвища «Зафи-сандвич» и потерял место в парламенте. Предание огласке информации (задокументированной, подкрепленной свидетельскими показаниями, фото — и видеосъемкой) о политических и коммерческих контактах Османа могло иметь еще более суровые последствия, и правоверный мусульманин попал бы в зиндан быстрее, чем длится утренний намаз. Сам вождь разделял подобную точку зрения. После просмотра малой части «кинохроники», он охотно согласился со сделанным ему предложением: ему передается весь компромат, а взамен подтверждается договор с «Нефтегазом».

Непосредственно по Осману работал Володя Зайченко—молодой сотрудник Ксана, с приятной наружностью и большими амбициями. Он был самоуверен и нагловат. В Исламабаде ему по статусу полагались отдельная вилла, дорогая машина, и он с ужасом думал, что рано или поздно придется лишиться этой роскоши. Возможно, именно это побудило Зайченко отправиться в Объединенные арабские эмираты, где он обосновался в Шардже, в гостинице «Карлтон». Связавшись с Ксаном, сообщил,что материалы на Османа у него, и вернет он их только после перевода на номерной счет в «Эмирейтс бэнк» внушительной суммы в долларах. В Москве разразился скандал, и начальство пришло к выводу, что главный виновник — Ксан.

Прежде уже случалось, что его карьера висела на волоске.Однажды один из его подчиненных исчез в Дубае. Не явился на рейс, покинул здание аэропорта. Ксана, отдыхавшего тогда в Сочи, выдернули с солнечного пляжа, срочно вызвали в Москву и недвусмысленно уведомили о стоявшем перед ним выборе: отыскать пропавшего сотрудника либо покинуть службу.В течение пяти дней он обходил дубайские отели — от высшего класса до тех, что не подходят ни под одну «звездную» категорию — и, наконец, обнаружил строго засекреченного работника. Тот не перебежал к врагу и не раскрыл тайны кодов.Лежал, абсолютно пьяный, на толстом ковре в номере-люкс,распространяя острый запах рвоты и экскрементов.

В нынешней ситуации на кон были поставлены государственные интересы, и Ксану дали две недели для «решения вопроса».

Зайченко был холостяком, любовницы не имел, детьми не обзавелся. Из близких родственников у него оставалась мать, Зоя Никитична, проживавшая в Москве и пламенно любившая единственного отпрыска. Что удивительно, сын отвечал не менее сильным чувством. Проблема отцов и детей представлялась ему явно не актуальной: он следовал советам мудреца Конфуция, призывавшего чтить родителей, и всегда консультировался с мамой. Это служило поводом для шуток среди коллег, которые не могли понять, почему, решая вопросы о смене жилья, покупке костюма или отпуске, Зайченко обязательно звонил в Москву.

Нетрудно было предположить, что, пускаясь в авантюру,обещавшую изменить всю его жизнь, послушный сын просто обязан был известить маму. Та могла знать, где спрятаны видео и аудиокассеты или, по крайней мере, подсказать,в каком направлении вести поиски. Зайченко звонил матери по несколько раз в неделю, однако разговоры (которые тщательно прослушивались) шли об обыденных вещах: погода,здоровье, приветы знакомым.

Взвесив все «за» и «против», Ксан понял, что нужно лететь в Москву.

Приехав, не мешкая, отправился на встречу с Зоей Никитичной. Предварительно позвонив, представился сослуживцем ее сына, приехавшим в командировку. Чтобы мама не смогла поделиться приятной новостью с Володей, все звонки в ее квартиру из Шарджи блокировались. Сама она сыну почти никогда не звонила (по соображениям экономии), но приди ей в голову такая мысль, ничего бы не вышло. Конечно, она могла пойти на Центральный телеграф, Главпочтамт,даже в районное отделение связи, не говоря уже о том, чтобы воспользоваться телефонными аппаратами знакомых. Однако Ксан рассчитывал, что молчание Зайченко в течение трех-четырех дней не должно ее встревожить. О том, что в такой срок можно не уложиться, ему не хотелось даже думать.

Ксан оставил машину рядом со станцией метро «Красные ворота», ему захотелось пройти пешком. Медленно шагая по старым московским переулкам, он приблизился к пятиэтажному серому дому постройки конца девятнадцатого века. Завидное здание, странно, что у риэлторов до него не дошли руки. По виду, ремонт не делался давно, стекла в подъезде разбиты. Квартиры наверняка — огромные коммуналки.Рано или поздно их расселят, перепланируют, обновят на европейский манер и продадут местным богачам. Ксан вошел в подъезд, шмыгнул носом — отчаянно воняло мочой и куревом; придирчиво оглядел двери старенького лифта (еще только застрять не хватало) и стал подниматься по ступенькам.

Зоя Никитична оказалась далеко не старой, на удивление стройной, одетой аккуратно, почти элегантно. Фигура не раздавшаяся, грудь бесформенной назвать нельзя. Да и ноги хороши, таким даже мини-юбка впору (она носила разумное «миди»).

Радушно приняв скромного, немного застенчивого коллегу Володи, который привез ей в подарок от сына шелковый коврик ручной работы, Зоя Никитична пригласила Ксана выпить чаю. Тут же засуетилась, достала новую скатерть, выставила коробку конфет, пирожные. За хлопотами не забывала украдкой бросить взгляд-другой на гостя, который чинно сидел на диване, разглядывая семейные фотографии. Что ни говори — приятный мужчина. Чувствовалась в нем мужицкая закваска, лицо грубовато, но что-то в нем так располагает.

Потчуя Ксана, женщина без устали рассказывала о Володе: как он поступил в институт (без всякого блата), лучше всех успевал, добился хорошего распределения.

— Тоскуете, конечно? — невинно поинтересовался Ксан.— Скоро вернется к вам Володя.

Зоя Никитична неожиданно смешалась.

—    Ой, да, он говорил, что на следующий год продлеваться не будет.

—    Ага, — кивнул Ксан, а про себя отметил: маме Зайченко что-то известно. Затем ловко перевел разговор на другие темы:театр, кино, культурная жизнь, прочно завладев вниманием Зои Никитичны. Ему быстро стало ясно, что эта моложавая женщина откровенно скучает. Работа в Тургеневской библиотеке,посиделки с немногими подругами, да редкие звонки сына,как еще разнообразить свое существование? Хотелось светских мероприятий, презентаций, концертов, кино, наконец.

Ксан не тратил времени попусту.

—    Я в Москве ненадолго, а столько всего посмотреть хочется. Вот, два билета дали на концерт. Составите компанию?Мне больше не с кем — семьи нет, родственники в Старом Осколе. Не продавать же.

Щеки Зои Никитичны порозовели. Для приличия помявшись («не знаю, это так неожиданно»), она согласилась с энтузиазмом, который произвел на Ксана приятное впечатление. Он неожиданно поймал себя на мысли, что ему нравится эта женщина.

Посещение концерта прошло «на ура»: Зоя Никитична в вечернем платье, Ксан в темно-синем костюме, который верно служил ему с десяток лет, разговоры о литературе и искусстве. В завершение вечера он пригласил ее в дорогой ресторан. На следующий день Зоя Никитична ответила домашним ужином — при свечах, с салатом «оливье» и молдавским вином. Ксан расслабился, даже позволил себе фривольные мысли. Тело у нее, видать, все еще довольно крепкое.

—    О чем вы думаете? — раскрасневшись, Зоя Никитична пригубила из бокала.

—    О любви. — Ксан поигрывал вилочкой. — Никакие иные чувства не сравнятся с этим. Перед ним все отступает. — В его улыбке засквозило коварство. — Судя по всему, вы много любили, и вас любили тоже.

Зое Никитичне сказанное понравилось. Она еще больше покраснела и опустила глаза.

—    Ну, признайтесь, — настаивал неугомонный гость.

—Наверное, — прошелестела смущенная хозяйка. — Но,бывает, любовь помрачает сознание, и человек действует себе во вред. — На ее лбу собрались морщины.

Не теряя доброго расположения духа, Ксан осушил стопку (водка на столе тоже имелась), закусил маслинкой: — Вас что-то тревожит?

—    Не стоит об этом. — Зоя Никитична потерла глаза и все-таки не сдержалась: — Я вспомнила о Володе. Мы заговорили о любви, и я вспомнила.

—    Вы просто боитесь за него. Первая командировка. Но уверяю, все будет хорошо. Ждать осталось недолго.

—    Вы так думаете?

Внезапно Зоя Никитична залилась слезами. Ксан подсел к ней, обнял за плечи, принялся утешать: все образуется, волноваться ни к чему. Он и сам не заметил, как крепче привлек к себе женщину, она спрятала голову у него на груди. Ксан почувствовал нарастающее желание.

.Преодолеть сопротивление Зои Никитичны оказалось не трудно. Когда он обнаружил на ней шелковое кружевное белье, то догадался: женщина не исключала, что вечер получит сексуальное завершение. Страсть, с которой она прильнула к нему, с которой отдавала свое тело, почти растрогала Ксана. В конце концов, он заслужил свои маленькие награды в этой несуразной истории. У него мелькнула мысль, что не вполне благовидно заниматься любовью с женщиной, которая важна для него только как источник информации, однако тут же успокоил себя — было бы еще хуже ничего не дать ей взамен. Хоть несколько недель будет думать, что жизнь переменится к лучшему.

...Зоя спала, положив голову на его руку, и он старался не шевелиться, чтобы не разбудить ее. Удивительно, насколько молодо она выглядела. Никаких подтяжек, а вид— очень даже..

Он осторожно взял сигарету с журнального столика, с наслаждением затянулся. Было около девяти вечера, но спать не хотелось. Зоя — другое дело, притомилась от любовных утех. А он — каков молодец! Его тело ведет так, словно вспомнило молодость. А вдруг, ему просто нравится эта женщина? Может быть.

Зоя Никитична приоткрыла глаза, сладко потянулась.

—    Я и не заметила, как заснула. Так хорошо.

Ксан промычал что-то невнятное.

—    Ты не скоро уедешь?

—    Я вернусь, и мы снова будем вместе.

Глаза женщины подернулись влагой, она благодарно посмотрела на любовника. Какое-то время они лежали молча,тесно прижавшись друг к другу.

— Милый, — доверительно прошептала Зоя Никитична, — я чувствовала, что так будет. С того момента как увидела тебя. — Затем, поколебавшись, все-таки решила открыться. — Только не сердись. Но я с самого начала знала, зачем ты пришел.

Ксан хотел возразить, но она закрыла ему губы жаркой ладонью.

—Сын прислал письмо, с Зиной Черевичко. Там он написал, что, скорее всего, ко мне придет человек, и, наверное, им будешь ты.

—    Он объяснил, почему? — спокойно осведомился Ксан.

—    Нет. Упомянул, что у него проблемы, но они, мол, разрешимы, и все наладится. Он что-то натворил? Ты. вы не сделаете ему ничего плохого? Ну ответь же! — она принялась тормошить Ксана. — Я места себе не нахожу, как ты не понимаешь!!

—Да погоди ты. — Он попытался ее успокоить, но Зоя Никитична вырвалась, уселась на постели, уткнув подбородок в колени, сдвинув брови и страдальчески скривив рот.

—    Ладно. — Ксан махнул рукой. — Я не имею права ничего говорить, но между нами. Да, мне нужна была информация о Володе. Мне и в голову не могло прийти, что.

Зоя Никитична резко приподнялась на постели. Кожа на ее лице покрылась пятнами, пальцы комкали простыню. —А-а. — только и смогла произнести она. Женщина мгновенно постарела, рельефно прорисовались морщины, ее сотрясла мелкая, противная дрожь.

Ксан старался смотреть Зое Никитичне в глаза и как можно искреннее.

—Сейчас самое важное — судьба Володи. Ты — его мать,для нас — он верный товарищ, который совершил ошибку, и ее необходимо исправить. Ему были переданы важные материалы, Володя вообразил, что сумеет самостоятельно провести операцию, которую руководство пока даже не одобрило.Парень молодой, увлекающийся.

—    Да, да! — возбужденно подтвердила Зоя Никитична. —Он именно такой. — Внезапно она сообразила, что сидит на постели голая: простыня сползла с плеч. Судорожно прикрывшись, всхлипнула и вытерла глаза, размазав косметику.

—Ну вот, — Ксан был доволен тем, что его рассказ находит должный отклик, — возникло определенное противоречие. Володя не понимает, что в одиночку ему не выпутаться.Ну, а мне, его другу, очень не хочется доводить дело до конфликта. Вот я и попросил разрешения съездить в Москву,поговорить с единственным человеком, который мог бы на него повлиять. Ему кажется, что победителей не судят, и если дело выгорит, то его примут назад с распростертыми объятиями. Увы. У нас часто важен не результат, а дисциплинированность, послушание.

На лице Зои Никитичны отразилось облегчение. По крайней мере, ситуация выглядела более определенной и не такой безнадежной. Главное, имелся союзник, которого она видела в Ксане. Соскочив с постели, прошлепала босыми ногами к бельевому шкафу, порылась на одной из полок и извлекла из-под стопки ночных сорочек несколько видео — и аудиокассет.

—    Это он прислал через Черевичко, вместе с письмом.

Ксан покачал головой. В действительности все оказывалось проще, чем это предполагали изощренные профессионалы. Куда Зайченко мог спрятать похищенные им материалы, какой хитроумный способ придумал? Камеры хранения в аэропортах и на вокзалах, банковские сейфы, чемодан с двойным дном. А всего-то речь шла о несанкционированном вложении в диппочту. Володя дружил с шифровальщиком Толей Черевичко, который систематически нарушал инструкцию и пересылал с дипкурьерами буквально все: от денег до сувениров.

Ксан поцеловал любовницу, и она благодарно затихла у него на груди. Разумеется, спустя какое-то время они поговорили, и Зоя Никитична окончательно успокоилась. Ксан вернет материалы, с Володей поговорят по душам. Взыскания ему, конечно, не избежать, отзыва из командировки тоже,но карьера не будет загублена и потом представится не один шанс восстановить свою репутацию.

Минут пять мой гость молчал, сосредоточенно дымя сигаретой, глядя, как темнеет за окном. В отблесках городских огней снежинки приобрели лиловый оттенок. Они планировали в сгущавшихся сумерках, чтобы растаять на слякотных тротуарах и мостовых. Не сумев сдержать распиравшего меня любопытства, я задал вопрос:

—    Чем же все кончилось?

—    Да ничем, — пожал плечами Ксан. — Материалы отдал,сам уехал.

—    А как. Зоя Никитична? — Спрашивать, конечно, было ни к чему, но уж очень хотелось вызвать Ксана на откровенность. Он нехотя оторвался от созерцания городского пейзажа, глаза его отразили какое-то переживание.

— Такие, как я, не должны забивать голову сложными рефлексиями, важно уметь свести любую проблему на элементарный уровень. Отчетливо видеть, к чему ведет тот или иной вариант, каковы затраты, практическая отдача. Эмоциональный контроль вносит ясность, избавляет от внутренних терзаний. Зоя мне нравилась. очень нравилась, — добавил он, — но развивать наши отношения было бы глупо и нечестно. Правда, признаюсь, тогда я все-таки выпустил вожжи из рук, чувства разгулялись. Стал подумывать, что можно оставить службу, устроиться в одну контору на хорошие деньги... В общем, решил заехать к Зое накануне отъезда. Имелась мыслишка — не сдать ли билет. Рейс, правда, был отличный — через Франкфурт, стыковки удобные.

В тот раз Ксан не стал останавливаться у метро, а доехал прямо до серого дома на улице Чаплыгина. Быстрый взгляд на ее окно: сквозь занавеску просматривался силуэт стройной фигуры.

Встретила его как обычно: поцеловала, помогла снять пиджак, провела в комнату. Они пили чай с лимоном и сахаром, лакомились шоколадным тортом, время шло, а Ксан все не решался сказать о главном. На него навалились сомнения.Ну, согласится она. Это значит жить не только с ней, но и с ее мыслями, воспоминаниями, которые так или иначе будут связаны с сыном. На что ему подобное самоистязание, которое растянется до самой смерти? Ради домика в Подмосковье,прогулок по утрам, вечеров у камина, когда за окнами расползается сырость? Но этим дело не ограничится. Какое-Какое-то времяон будет получать удовольствие от женщины, которая ему пришлась по вкусу, с которой ему хорошо в постели. Но это пройдет, и скоро. Допустим, она замечательно сохранилась, но годы сделают свое, недалек тот день, когда ее кожа станет дряблой, грудь обвиснет, рот западет, и никакие ухищрения не смогут приостановить этот процесс старения плоти. В любом случае рано или поздно ему придется с отвращением взирать на собственное тело — обрюзгшее, немощное,разлагающееся. Стоит ли добавлять к нему еще одно, обольщаясь призрачными надеждами?

Ксан допил чай, аккуратно промокнул салфеткой рот и попрощался. Зоя Никитична откровенно расстроилась, ноне подала виду, предложив Ксану заходить, когда тот будет в Москве. Он твердо пообещал, хотя знал, что больше они не встретятся.

Я не стал задерживать Ксана, когда он засобирался домой.Было абсолютно очевидно, что правды от него не добиться.Судя по всему, мой гость и так решил, что чересчур разоткровенничался перед, в общем-то, случайным собеседником.

После его ухода я сел за компьютер (единственная ценная вещь в моей квартире) и принялся отыскивать во всемирной паутине следы этой истории.

Вот, что мне удалось узнать.

Российский гражданин Владимир Зайченко возвращался на родину из Пакистана и решил на несколько дней задержаться в Шардже. Кто же упустит возможность отдохнуть —поплавать в море, понежиться на солнце. Спустя неделю постоялец отеля «Карлтон» вызвал к себе в номер парикмахера. Подровняв виски, затылок, тщательно выбрив подбородок, цирюльник аккуратно перерезал своему клиенту горло.Как выяснилось, настоящий парикмахер в то утро опоздал на работу — его автомобиль попал в аварию, и разбирательство с дорожной полицией затянулось на целый час.

III. ХАТФ-1

— Никогда не понимал талибов. — Ксан задумчиво разглядывал фотоснимок. На нем был запечатлен какой-то семинар или конференция. В основном, мужская аудитория(преимущественно в шальвар-камизах), во втором ряду виднелась голова самого Ксана. За столом президиума парочка ученых-пакистанцев и дородный афганец: в чалме, скромной рубахе и шароварах, заканчивавшихся у щиколоток. Волосатые ноги красовались в кожаных сандалиях.

—Фанатики, — уточнил я, обрадовавшись, что могу поддержать беседу. О талибах я читал.

—    Что такое «фанатик»?

—    Ну, — замялся я, — тот, кто стремится к достижению своей цели, не думая о других.

Ксан потер подбородок.

— Талибы хотели построить государство на основе «чистого ислама». Ради этого убивали. Закрыли бани — сначала женские, потом мужские, запретили светскую музыку, кто ходил без бороды — сажали в тюрьму. Отменили школы для девочек, разрушили буддийские статуи.

—    Фанатики, — удовлетворенно повторил я.

—    Вот этот, — Ксан щелкнул ногтем по афганцу в чалме, —талибский посол в Пакистане, мулла Заиф. Входил в число тех,кто считался опорой режима. За три дня до падения Кабула в ноябре 2001-го встречался с западным журналистом, тот был представителем одной спецслужбы, но это не важно. В общем,журналист предложил ему миллион долларов и убежище в нейтральной стране за информацию о мулле Омаре, укреплениях вокруг Кандагара, считавшемся фактической столицей талибов.

—    И?

—Глупец отказался и угодил на Гуантанамо. Американцы держали его на спецпрепаратах, говорят, с тех пор Заиф сильно изменился.

Мы встречались в третий раз, на этот раз у него. Он жил в центре Москвы, в просторной и запущенной квартире —большую часть времени они с женой проводили за границей, а сюда наведывались от силы раз в год. Теперь, когда она умерла, шансы на превращение этих помещений в уютное жилье свелись к нулю. Пройдет неделя, и Ксан снова отправится в свои странствия, которые позволят забыть о потухшем домашнем очаге.

Обед он сервировал роскошный — все из ближайшего гастронома. Не поскупился, выставил дорогие напитки, всячески за мной ухаживал. Несмотря на это, мы оба ощущали скованность: может, сказывались отсутствие штор на окнах,голые стены с потемневшими обоями, замершие напольные часы. Напрашивалось сравнение с залом ожидания на вокзале, где попутчики, разложив на газете прихваченные из дома припасы, коротают время в ожидании поезда.

Чтобы как-то разрядить атмосферу, Ксан достал фотоальбомы и стал показывать снимки той, настоящей своей жизни. Голос его потеплел, от прежнего равнодушия во взоре не осталось и следа.

Я не знал, что сказать и решил сменить тему.

—    А это кто?

На нескольких фотографиях красовался молодой здоровяк с роскошной шевелюрой. С какой-то девицей в обнимку, за рулем спортивного «лотоса», с веселой компанией на фоне горного пейзажа.

Ксан вздохнул и пригладил редеющие волосы.

—    Здорово я изменился. И не узнать.

Смутившись, я ненатурально закашлялся. Каков болван!

—    Да ты не расстраивайся, — засмеялся Ксан. — Я был моложе и выглядел по-другому.

На одной из фотографий он был запечатлен со сломанной ногой, тщательно упакованной в гипс. Опираясь на костыли, красовался на фоне гор в заломленной набок войлочной шапке «пакколи», которую носят все пуштуны.

—    Бандитская пуля? — Затертая шутка прозвучала неудачно. Ксан поморщился, затем, поудобнее устроившись в кресле, приступил к рассказу.

Это было еще до уничтожения Всемирного торгового центра и создания антитеррористической коалиции. На талибов никто не думал нападать, а американцы и европейцы демонстрировали явное снисхождение к кандагарским властям и поддерживали с ними тесные связи. Считалось, что с муллой Омаром можно найти общий язык, и проблемы создает один Усама бен Ладен, пользовавшийся гостеприимством одноглазого лидера Движения Талибан.

—Тогда мы, — говорил Ксан,—пытались выяснить каналы поставок оборудования и технологий в ядерный центр талибов в афганской провинции Пактия, и Москва дала добро на взаимодействие с ооновцами. Не стану забивать тебе голову разными деталями. Короче, поступила информация, что пакистанцы собираются передавать талибам оперативно-тактическую ракету «Хатф-1».Это лучшее из того, что они разработали. Дальность полета—около ста километров, предельный вес боеголовки — полтонны.

Ксан заулыбался так, словно «Хатф-1» была его любимым ребенком.

— Мы предполагали, что передача будет осуществлена на авиабазе в Харане, во время праздника ракетных войск...

Приглашенные летели пассажирским «фоккером». Самолет зафрахтовало министерство обороны, и в салоне рябило от фуражек с разноцветными околышами, кокард и мужественных усов, не оставлявших сомнений в непобедимости пакистанской армии. Гражданских тоже было немало — в основном, из министерств, научных институтов и дипкорпуса. Иностранцам впервые открывали доступ в те места, где взрывали пакистанские ядерные устройства. Это делалось для того,чтобы продемонстрировать транспарентность национальной ядерной программы, надежность системы контроля, а заодно поиграть мускулами, показать, кто хозяин в регионе.

Удручающе серьезный голландский советник Алан Босворт считал, что из этого ничего не выйдет. «Помяните мои слова, — говорил серолицый дипломат из страны промозглой сырости и тюльпанов, — американцы возьмутся за Афганистан и паков не пожалеют». Кое-кто с этим охотно соглашался, другие спорили, однако серьезности Алана не разделял никто. Полет проходил беззаботно. Дипломаты и ооновцы лихо осушали бутылки со спиртным, пакистанцы взирали на них со смешанным чувством зависти и осуждения. В мусульманской республике потребление алкоголя каралось тюремным заключением, и люди, отдававшие должное этому пороку, на публике старались сдерживаться.

—Эй! Ксюша! — заорал жирный австралиец Терри Мак-мэн. В посольстве он числился консулом, а кроме того был штатным сотрудником австралийской секретной службы.Слыл забиякой, выпивохой и обожал сальности. Недолюбливал Ксана и нарочно коверкал его имя на женский манер.

—Не ожидал тебя здесь увидеть, — пролаял Макмэн, перекрывая своим басом гул моторов. — Думал, ты только террористами занимаешься. Теперь тебе бомбу подавай?

—Это ты у нас многостаночник, — отшутился Ксан. — А я просто турист, — тут он примирительно улыбнулся. — Нам прислали приглашение, как и всем.

— Ну-ну, — буркнул Макмэн. — Не знал, что ты такой любознательный.

«Фоккер» летел три часа. Миновав густонаселенные равнины Пенджаба, перевалил через Соляные горы. Затем углубился на территорию Северо-западной пограничной провинции: внизу проплывало плоскогорье Таба Кахар. Наконец самолет вошел в воздушное пространство беднейшей пакистанской провинции — Белуджистана. После Кветты, Ранжпаи и Нушки[7] достиг запретной зоны — бессточной и засушливой области Харан,расположенной на северо-западе. С одной стороны, ее ограждали от внешнего мира горы Чагай, с другой — хребет Рас Кох.

В 1998 году ядерные взрывы прогремели сразу на двух полигонах: чагайском и харанском. Где-то между ними затерялась авиабаза, куда доставили экскурсантов. Поманив их запретным плодом, пакистанцы по обыкновению сплутовали.Гостей не повезли ни в Чагай, ни в Харан (там-де небезопасная радиационная обстановка), ограничив их передвижение пределами базы. Выбор оказался невелик: бродить под сенью гигантских шатров, разглядывая многочисленные стенды и экспонаты (схемы центрифужного обогащения урана, обломки скалы, в которой долбили шурф для закладки ядерного заряда) или выходить наружу и любоваться ржаво-коричневыми тонами пустынного ландшафта. Солнце палило нещадно, «зеленка» практически отсутствовала, и контраст с Исламабадом,утопавшим в буйной растительности, был разительным.

Среди публики выделялся грузный афганец — Абдул Раззак, талибский генконсул в Пешаваре. Он не слезал со стула, демонстративно подремывая. Его выдавали только руки— тонкие, цепкие пальцы терзали изумрудные четки, царапали полированные бусины.

Абдул Раззак выполнял не только консульские обязанности, представляя также секретную службу истыкх барат. В частности, он занимался поиском и ликвидацией афганских диссидентов, нашедших убежище в Северо-западной пограничной провинции. По сведениям Ксана, именно он должен был принять ракету от пакистанских военных.

На три были назначены выступления Афзала Илахи Махмуда и Рустам Хана, директоров корпораций, занимавшихся разработкой ракетно-ядерного оружия. Они попотчевали гостей безобидными байками из истории «исламской бомбы» — аудитория позевывала и перешептывалась. Оживление возникло, лишь когда настал черед вопросов.

Зал оживился, когда слово взяла Тасмина Азиз. Прежде она работала в одном из экспертных подразделений Объединенного разведывательного управления (сокращенно — ОРУ),но, после того как армия сместила демократическое правительство, была уволена. Новый шеф не простил ей свободомыслия и независимости.

Тасмина происходила из богатой аристократической семьи. Была умна, начитана, располагала ценными источниками информации, отличалась красотой и женственностью.Ей было тридцать с небольшим, а смотрелась она в худшем случае на двадцать пять. Шальвар-камиз — чуть более прозрачный и обтягивающий, чем это дозволялось местными приличиями; яркая, сочная помада придавала блеск и выразительность нежным губам, густые волосы обрамляли лицо,сводившее с ума многих мужчин. Убежденная феминистка,Тасмина никогда не была замужем. Поклонников, тем не менее, не отвергала и даже начинала тосковать в их отсутствие.К числу ее недостатков относились тщеславие и почти полное отсутствие таких качеств, как сдержанность, осторожность.

— Вопрос к любому из уважаемых докладчиков, — звонкий голос женщины заставил встрепенуться замшелых профессоров и закрутить усы бравых вояк. — Наши ядерные устройства создаются на основе урана-235, но урановый путь давно завел нас в тупик. Он не позволяет конструировать компактные, легкие боеголовки, которые можно установить на ракетах типа «Хатф». Так вот — не считаете ли вы целесообразным заняться плутониевыми боезарядами?

Отвечать взялся Илахи Махмуд. Он славился как ретроград и ненавистник молодежи.

— Многоуважаемая Тасмина продемонстрировала свою осведомленность, честь ей и хвала. Создание ядерных устройств — процесс сложный, отрадно, что это понимают даже красивые дамы. Схемы на основе обогащенного урана наиболее дешевы и просты, наша родина не намерена обзаводиться дорогостоящими плутониевыми боеголовками и тратить миллиарды на бессмысленную гонку вооружений. Главное уже сделано: Пакистан получил оружие победы и величия.

Аудитория неистовствовала, хлопала в ладоши, по ручкам кресел и собственным коленям. Раздавались выкрики: «Пакистан зиндабад! Пайндабад!»[8]. Тасмина сидела с непроницаемым лицом, мяла и скручивала шелковый шарф-дупатту.Видно, нервничала, корила себя за неосторожный вопрос. Ксае про себя выругался. Привлекать к себе внимание таким образом — что может быть глупее? Он завербовал Тасмину около года назад, она и сообщила о предстоящей передаче «Хатф-1».

.Ксан встал со стула, грузно прошелся по комнате, наклонившись к батарее центрального отопления, пощупал ее ребристые бока. Они были едва теплыми, и хозяин недовольно прищелкнул языком:

—    Ничего не меняется: совок, бардак.

—    А там, у вас. лучше? — осмелился предположить я.

—Центрального отопления нет. — Заложив руки за спину, Ксан пристроил свои ягодицы на батарее и сочувственно посмотрел на меня. — Жаль, что тебе не довелось побывать в Азии.

Выражение лица у него было самое что ни на есть блаженное и удовлетворенное. Думаю, это объяснялось не только обильной выпивкой и закуской: на него действовали собственные рассказы, ему нравилось вспоминать.

Выяснение деталей сверхсекретной военно-ядерной программы неизбежно сопряжено с огромными трудностями.Любая неосторожная попытка войти в контакт с теми, кто имел доступ к нужной информации, могла с легкостью «засветить» разведчика. Поэтому Ксан решил, что ему крупно повезло, когда однажды, на международном семинаре в Германии он познакомился с Тасминой. Та была сексуально привлекательна, а, завоевав сердце женщины, ее несложно превратить в своего информатора. «Постельный вариант» был Ксан многократно опробован, однако на этот раз дал сбой.

Просидев с Тасминой четверть часа в полутемном баре отеля «Доринт», он сжал ее тонкую руку. Девушка не стала строить из себя оскорбленной невинности, но отреагировала резко.

— Уважаемый господин, перед тем как вы попытаетесь засунуть мне руку под юбку, чтобы «поиграть с моей задницей» — так, кажется, у вас, мужчин, принято выражаться? — я обязана сообщить вам о трех обстоятельствах. Во-первых, я не затеваю тайные интрижки, а открытая связь с иноверцем,сделает меня парией в моей стране.

На этот счет Ксан был осведомлен. Согрешив с неверным,пакистанка могла подвергнуться уголовному преследованию,лишиться карьеры и каких-либо перспектив замужества.

—    Во-вторых, вы мне не нравитесь физически. Ваше прикосновение неприятно, и я не хочу, чтобы вы играли с моей задницей. Чтобы пережить кошмар, мне достаточно увидеть вас во сне голым. В-третьих, я отлично понимаю, что моя задница не так уж сильно вас занимает. Какой из вас ученый,вы же разведчик — это понятно.

—    Вы правы, — беззастенчиво соврал Ксан. — Ваша задница меня не интересует.

Ему удалось добиться желаемого: Тасмина покраснела от гнева. Бросив на стойку несколько марок, Ксан слез с высокого табурета и неспешно удалился. Он не сомневался, что разговор не закончен. Спустя два дня молодая женщина позвонила ему и предложила прогуляться. Она держалась как ни в чем небывало. Упомянув давешнюю пикировку и важно сообщив, что личные отношения не должны мешать деловым, Тасмина согласилась работать на Ксана. Сказала, что ей не по вкусу военный режим, и ядерное оружие нельзя отдавать одним генералам.

Мощные вентиляторы, установленные по углам гигантского шатра, плохо справлялись со своей задачей: дипломаты и военные парились в официальных костюмах и мундирах. Чешский посол, отличавшийся необъятным брюхом и простотой нравов, сорвал с себя ненавистный пиджак и галстук, оставшись в пропитанной потом рубахе. Прочие терпели, жадно поглощая ледяные напитки, которые только усиливали потоотделение. В какой-то момент Терри Макмэн выругался, отшвырнул тарелку с едой, отдернул полог и выбрался наружу. Его безумному примеру последовали Алан и Ксан.

Сперва они почувствовали облегчение. Вместо спертого воздуха — бескрайние просторы под налившимся синевой небом. Но спустя мгновение облегчение проходит, жара обрушивается на несчастного, который чувствует себя куском мяса на раскаленном противне. Тем, кто не вырос в этих Аллахом проклятых местах, остается лишь разевать рты, подобно задыхающимся рыбам, омывая легкие обжигающей смесью кислорода и углекислоты. В поле зрения — ни лесов, ни кустарников. Иссушенная земля, покрытая паутиной черных трещин, тянулась на сотни миль. Тусклое солнце приближалось к ломаной линии горизонта, однако пройдет еще несколько часов до наступления спасительных сумерек.

Алан обречено произнес:

— Здесь еще хуже. Вся ночь будет такая?

—     Говорят, нам приготовили приличные комнаты в казармах, — сказал Терри. — С кондиционером и душем.

—     Я заходил туда, — разочаровал коллег Ксан. — Душ местного образца: бадья с водой и ковшик.

—     Ладно, — Алан махнул рукой. — Вернемся?

—     Куда спешить? — Терри был настроен философски. — Я предпочитаю быструю смерть мучительной пытке. Опять париться, смотреть на диаграммы?

—     Они действительно стали ядерной державой. — Алан снял рубашку, выжал и надел снова. — Без штанов, но с бомбой.

—     Может, оставить их в покое? — коварно предложил Ксан.

—     А вы им симпатизируете?

—Не надо передергивать. Просто нужно быть реалистами: у пакистанцев есть большая красная кнопка, так что не стоит с ними конфликтовать.

—     Лишь бы этой кнопки не было у талибов и Усамы.

—Они бы с одним хранением замучились, — засмеялся Терри. — Нужны контейнеры из спецматериалов.

—     Хранить обогащенный уран сложно, — согласился Ксан.

—                Он легко вступает в реакцию с различными материалами.С плутонием — проще.

—     Хотите сказать, у этих мракобесов может быть бомба?

—                встревожился Алан.

Ксан пожал плечами.

—     В 1998 году они создали нечто вроде ядерного центра.Там работают иракцы, кое-кто из китайцев, корейцы. Достаточных ресурсов для ядерного производства, конечно,нет, а вот сборка небольших боезарядов из готовых полуфабрикатов...

—     Вы просто ужас какой-то рассказываете! — закудахтал голландец. — Не дай бог, они и ракеты достанут!

Разговор шел минут двадцать, за это время в местном климате можно не только поджариться, но и протухнуть. Алан и Терри вернулись на прием, где гости продолжали предаваться обжорству и банальному трепу. Улучить момент и поговорить с Тасминой было немыслимо — повсюду шныряли соглядатаи. Ксан покинул надоевшее ему общество и направился к офицерским казармам — одноэтажному зданию в двухстах метрах от шатров. Войдя в свою комнату, с наслаждением вдохнул прохладный воздух и мысленно поблагодарил тех, кто позаботился заблаговременно включить кандей. Сделав шаг, увидел лежавший на полу красочный проспект туристического агентства. Судя по всему, просунули под дверь.На последней странице — календарь на текущий месяц. Пятое число обведено лиловым фломастером. Рядом аккуратно пририсована единица.

Тасмина была одержима конспирацией, хотя мало что знала о практической стороне агентурных мероприятий. Работа на Ксана представлялась ей занимательной игрой, о последствиях которой молодая женщина не задумывалась. Разгадать придуманный ею ребус было не сложно. Скорее всего, речь шла о времени встречи. Первая цифра — «пять», но сейчас уже за полночь, а вот единица. Час ночи, похоже на правду.

Он вышел на улицу, огляделся. Вокруг никого, если не считать охранника, который со скучающим видом подпирал стену казармы. Форма оливкового цвета, берет с кокардой,широкий брезентовый пояс, на пузе — «калашников» с укороченным стволом. Странно, у парня лейтенантские погоны;обычно на часах стоят рядовые или сержанты. Услышав привычное «ассалям алейкум», Ксан брякнул наобум: «Где тут у вас номер «пятый»»? К его изумлению лейтенант невозмутимо выпятил подбородок в сторону нескольких крупных сооружений, силуэты которых почти сливались с черным небом. Секунду подумав, Ксан зашагал в указанном направлении. Под ногами скрипел песок, тонким слоем покрывавший асфальтовые дорожки. При ближайшем рассмотрении сооружения оказались самолетными ангарами.

Услышав позади шорох, Ксан обернулся. Его догонял лейтенант — бежал, забросив автомат за спину, громко фыркал,сплевывая песок, попадавший в носоглотку.

—    Одному нельзя, сэр! — лейтенант отдышался и миролюбиво улыбнулся. — Я провожу, сэр.

—Провожай, — буркнул Ксан, и они вдвоем подошли к ангару, на котором красовалась цифра «пять». Завернули за угол, здесь было совсем темно.

—Сюда, сэр. — Лейтенант открыл узкую дверь и почтительно застыл, покрепче сжимая «калашников».

Ксан внезапно почувствовал опасность и невольно сделал шаг в сторону. В этот момент в темном проеме появилась ладная фигурка, и мелодичный голос произнес:

—Смелее, вы же не робкого десятка. Не разочаровывайте доверчивую женщину.

Ксан не стал делать вид, будто давно обо всем догадался.Хлопнул себя по бедрам и тихо рассмеялся.

Они вошли внутрь. Тасмина щелкнула выключателем, сороковаттная лампочка осветила угол просторного помещения. Стол, несколько стульев, стальной сейф, часы, показывавшие пять минут второго. Центральная часть ангара тонула в полумраке, в котором вырисовывались контуры самолета.

—Учебный «Мушак», — пояснила Тасмина. «Мушаком» назывался тренировочный самолет пакистанского производства. — Кстати, — она положила руку на плечо лейтенанту, — это мой жених Рашид Усмани. Летчик-истребитель, на«ты» с «Ф-16» и «Миражами».

Ксан был ошарашен. Поборница женской свободы, которая презирает священные узы брака и непринужденно тасует колоду своих ухажеров, выходит замуж! Он прислонился к стене из гофрированного металла, вытер пот со лба, достал сигарету.

Рашид смущенно улыбался.

«Еще скалится», — раздраженно подумал Ксанец.

—    Не беспокойся. Он в курсе и готов помочь.

«Безумное увлечение конспирацией сочетается в ней с безалаберностью и наивностью. Каждый новый человек должен тщательно проверяться, каждый новый человек — это. »

—Не хмурься, — попросила Тасмина. — Без Рашида я не смогла бы организовать нашу встречу.

Лейтенант выудил из кармана пачку крепчайших «Голденлив», чиркнул спичкой.

—    «Хатф» будет передаваться этой ночью.

Деревня Билья Мина находилась в небольшом оазисе, в пятидесяти километрах от базы ВВС. У Рашида Усмани имелись наготове пропуска, впрочем, их никто не останавливал.Ксан держал наготове видеокамеру с «телевиком». Помешать отправке ракеты вряд ли удалось бы, такая задача не ставилась. Главным было сделать адекватную запись, чтобы после использовать полученные материалы.

В Билья Мине проживали несколько сот человек, в третьем часу утра все они крепко спали, одурев от дневной жары. Лишь один пастух поднялся спозаранку и гнал стадо овец к находившейся неподалеку горной гряде. Там, наверху, было прохладнее, и он торопился добраться до пастбищ. Скользнув равнодушным взглядом по армейскому джипу с тремя седоками, пастух не проявил ни малейшего желания остановиться и затеять разговор (от чего не удержались бы его словоохотливые соотечественники из равнинных провинций — Пенджаба и Синда).Здесь считалось дурным тоном интересоваться чужим делами.

Усмани оставил машину на окраине деревни, во дворике одного из пустовавших домов. Понемногу светало, они спешили добраться до нужного места. В сероватой дымке наступавшего утра все явственнее проступали очертания убогих домишек с плоскими крышами, дуканов с опущенными металлическими шторами. Улицы грязные, замусоренные. В изобилии валялись полиэтиленовые пакеты, кучи отбросов. О канализации здесь и понятия не имели, ее заменяли открытые канавы и ямы, заполненные экскрементами людей и животных. Дожди смывали их на окрестные поля, однако дождей не было полгода — обитатели Билья Мины задыхались от жары и зловонных испарений.

За пятнадцать минут Ксан и его спутники пересекли деревню и оказались на краю поля, засеянного опийным маком. Местные крестьяне предпочитали эту сельскохозяйственную культуру: неприхотливую, не требующую особых забот и приносящую хороший доход. На противоположной стороне поля — небольшой домик. У двери — велосипед, тут же дремлет парочка коз.

Укрывшись за пригорком, Ксан, Тасмина и Рашид всматривались в предрассветный туман. Усмани вооружился полевым биноклем. Время шло, но ничего не происходило.

Неожиданно дверь домика распахнулась, в дверном проеме показалась объемистая фигура хохотуна и бабника Терри Макмэна.

—    Вот так новость, — прошептал Ксан.

Тасмина отобрала у лейтенанта бинокль и подкрутила колесико резкости. — Ох! — вырвалось у нее. — Зачем он здесь?

Макмэн подтянул брюки, вздрогнув полными бедрами.Оглянулся на звук вновь хлопнувшей двери. Из нее выбежал пожилой пуштун, который возбужденно жестикулировал, нервно и быстро шевелил губами. Он явно что-то требовал. Терри терпеливо выслушал, расплылся в уклончивой улыбке и по-дружески раскрыл объятия. Пуштун увернулся,выпрямил спину и повернул назад.

— Одно из двух, — предположила Тасмина. — Или Терри тоже следит за Раззаком, допустим, у него такое же поручение, как у нас. Или.

—    Или? — на этот раз подал голос Усмани.

—    Случайность. Бывают же совпадения.

Плюнув вслед старику, Терри скорчил презрительную гримасу. Подойдя к краю поля, расстегнул штаны и принялся не спеша мочиться. Тасмина отвела глаза. Застегнувшись, австралиец вернулся в дом.

Наконец донесся шум мотора. Ксан достал видеокамеру и приступил к съемке. Внутри подъехавшего трейлера должна была находиться ракета. Мощная оптика позволяла различить стальные буквы на решетке радиатора — «Бедфорд», военного, выскочившего из машины. Судя по знакам отличия, это был капитан.

—    Сейчас и Раззак явится, — пробормотала Тасмина.

Талибский консул приехал и впрямь скоро — в малоприметном «судзуки-потохар». «Телевик» давал нужное увеличение, изображение было крупным и четким. Перебросившись парой слов, дипломат и военный похлопали друг друга по плечам. Затем произошел обмен транспортными средствами. Капитан сел в «судзуки», запустил мотор, и маленький внедорожник зашуршал шинами по разбитой дороге и спустя несколько минут скрылся из виду.

—    Пора уходить, — прошептала Тасмина.

Ксан не торопился, хотя с учетом фактора времени оставаться здесь становилось опасно. Однако было важнее все в точности запечатлеть на камеру. Он должен был окончательно убедиться,что передача состоялась, и трейлер ушел к границе. Жизнь научила его тому, что неожиданности нередко случаются в последний момент, вот и в этой ситуации произошло нечто подобное.

Генконсул забрался в кабину, захлопнул дверцу. Вот сейчас он повернет ключ в замке зажигания. Но тяжелая машина стояла на месте. В видоискателе камеры было видно напряженное лицо Раззака. Можно было различить даже пот,выступивший на лбу. Судя по движению рук, афганец снова пытался запустить мотор. Тщетно.

—Что бы там ни было, — взволнованно сказала Тасмина, — нам лучше уйти.

Ее поддержал Усмани. Поправил фуражку, приложив колбу два сомкнутых пальца — расстояние между козырьком и линией бровей должно быть четко выверенным — озабоченно поджал губы. Миссия удалась, остальное их не касается.

Скоро станет совсем светло, улицы Билья Мины заполнят люди, и уехать незамеченными не удастся.

—    Интересно, что все это значит. — Ксан не рассчитывал на ответ, просто размышлял вслух. — Допустим, у «бедфорда»отказало зажигание, но при чем тут Макмэн?

Козы успели пробудиться и пощипывали чахлую травку.Голос муллы нараспев призывал к намазу. Начинало припекать. Все громче верещали птицы, жужжали вездесущие насекомые.

Внезапно рассветную тишину разорвал пронзительный вопль. Не могло быть сомнений — кричал ребенок. Отчаянный, призывавший на помощь крик.

Ксан бросился через поле.

—    Что ты делаешь! Нельзя!.. — попыталась остановить его Тасмина.

Но Ксан пробивался вперед сквозь маковые стебли. Козы с изумлением уставились на него. Они не отличались упитанностью, и их морды могли выражать любые оттенки чувств, кроме сытости и удовлетворения собственной судьбой. Надежда промелькнула в глазах животных при появлении человека, но быстро угасла: в руках у того не было ни капусты,ни морковки.

Вопль раздался снова.

—    Что там?!

Ксан ворвался в дом и увидел жирную спину Терри, который склонился над девочкой-подростком, распростертой на грубом деревянном столе. Раскинутые ноги, тощий живот, который лапала грубая пятерня.

Схватив австралийца за плечи, Ксан оторвал его от ребенка, но Терри отшвырнул нападавшего к стене, ударил в живот. Хватая ртом воздух, Ксан упал на колени. Только сейчас он заметил пожилого пуштуна, безучастно сидевшего в углу.«Неужели, это отец девочки?».

Из груди вырвался хрип:

—    Что смотришь, разве это не твоя дочь?»

Пуштун поднял руки ладонями вверх и обратил свой взор вверх, будто сквозь прохудившуюся крышу можно было увидеть Аллаха и услышать приговор своей никчемной жизни.

—Ты. шпион! Шею сверну! — прорычал Терри. Он выхватил из кармана пистолет, палец лег на спусковой крючок.Однако выстрел прозвучать не успел. Ксана спасло чудо, если чудом можно назвать неожиданное появление генконсула Абдул Раззака. Вот уж воистину deus ex machina!

В один миг преодолев расстояние от порога до австралийца, Абдул Раззак сбил его с ног, рубанул по горлу. Вырвав оружие, схватил толстяка за волосы, надавил на глаза, исторгнув из глотки Макмэна крик боли и отчаяния.

—Бадзада сарай! Намард![9] — выругался афганец. — Любишь насиловать детей. Смерть тебе!

Австралиец умоляюще замычал. Но прежде чем раздался выстрел, широкий крестьянский нож чара рассек камиз Раззака, нырнул под ребра и достал сердце. Афганец с бескрайним изумлением смотрел в глаза пуштуна, который надавливал на рукоятку.

—    Зачем. — Раззак хотел сказать что-то еще, но на губах у него появились розовые пузыри, потом хлынула кровь. Девочка забилась в истерике, прикрывая наготу изорванным платьем. Отец вытащил нож из тела афганца, отбросил на пол.Исподлобья глянув на Ксана, кивнул в сторону Макмэна:

—    Не трогай его. Я сам отдал ему дочь.

В этом месте Ксан закашлялся и сделал паузу. Он устал говорить и почувствовал необходимость «смазать» голосовые связки. Для этого отлично пригодились паштет из гусиной печенки и две рюмки водки. Разумеется, я сидел как на иголках, ожидая завершения истории. Однако Ксан не спешил. Подкрепившись, закурил, а после признался, что устали с удовольствием отправился бы на боковую.

—    Но чем все закончилось?

—    Мы покинули Билья Мину, вот и все.

—    А австралиец?

—    Это действительно оказалось совпадением. Тот самый случай. Терри и не подозревал о ракете, просто пакостил по своему обыкновению.

—    Его судили?

—    Слишком о многом пришлось бы рассказать пакистанскому суду. К тому же Макмэн пользовался дипломатическим иммунитетом. Единственный прок от всей этой истории был в том, что талибы так и не получили «Хатф-1», и отряд Исламской милиции зря прождал на границе.

— Раззак проявил благородство, — фраза прозвучала несколько патетично, но, на мой взгляд, уместно. Подумав, я добавил, чтобы не обидеть Ксана: — Так же, как и ты. Услышал призыв о помощи.

Я все забывал упомянуть, что Ксан не страдал от избытка хороших манер. Может, на дипломатических раутах он и держался в установленных рамках, но в моем обществе расслаблялся. Вот и на этот раз — запустил пальцы в рот и после некоторых усилий вытащил пару волокон говядины, застрявших между зубов. Прополоскал рот водкой, снисходительно посмотрел на меня:

—    При талибах Раззак был начальником службы безопасности провинции Кундуз и лично отдавал приказы о казнях.А казнили так: привязывали осужденного к стволам танков, потом разводили орудия. До тех пор, пока несчастного не разрывало пополам.

—    Привязывали за руки?

—    Или за ноги. Это дело вкуса. Я к тому, — он ощупал языком рот, проверяя, не осталось ли где кусочков непрожеванной органики, — что благородство подразумевает милосердие, доброту. А Раззак...

—    Он спас девочку. Ей повезло, что афганец не сумел сразу завести двигатель.

—     Наверное, разволновался. С зажиганием было все в порядке. Так бывает, — Ксан привычно переключился на собственный опыт. — Однажды я так разнервничался, что минуту ключом в замок не мог попасть.

—     Все равно. Это настоящее благородство.

—     Даже самые отъявленные негодяи способны на благоглупости. Раззак предал товарищей по оружию ради какой-то оборвашки. Оспорил право родителя поступать с чадом по своему усмотрению. А пуштуны — гордый народ. Понятно,отчего тот схватился за нож.

—     Отдать Макмэну собственную дочь.

—     Они бежали из Нангархара[10], мать у них умерла во время засухи. Выращивание опийного мака было для этой семьи единственным источником пропитания. Сластолюбивый Терри знал об этом. Он был охоч до малолеток, и не в первый раз наведывался в Билья Мину. Припугнул бедолагу международной инспекцией и тюрьмой. Посулил денег. Пуштун обрадовался возможности откупиться. Такие вещи в тех краях в ходу. Правда, этому папаше хотелось больше разноцветных бумажек, а Макмэн был скуп.

—Что стало со стариком? — торопливо спросил я, чувствуя, что Ксану уже надоело рассказывать, и он не прочь поскорее выпроводить меня.

—     Попал в тюрьму, там и сгинул. Пакские тюрьмы — геенна, люди в ней исчезают без следа.

—     А ребенок?

—     У этой истории счастливый конец, — улыбнулся Ксан.— Рою, так звали девочку, отправили в лагерь беженцев в Назирбагхе, отдали в школу. За примерную учебу она была удостоена награды — распределения в неправительственную организацию, занимавшуюся производством протезов. В Афганистане столько покалечилось на минах.

—     Ты ее потом видел? — этим вопросом я попал в точку.

—    Два года назад, у меня была командировка в Кветту, столицу Белуджистана. Роя жила в женском общежитии: скромная комната, но со всем необходимым. Даже компьютер.Меня она не помнила. Я представился сотрудником ЮНИСЕФ, занимаюсь, мол, помощью детям беженцев. Увы, разговора не получилось. Она держалась отчужденно, сказала,что ненавидит европейцев. За то, что они никак не оставят в покое ее родину, за высокомерие и спесь, за то, что убили отца. Я спросил, как это произошло. Роя засмущалась, а потом призналась: ее хотели изнасиловать, отец вступился, и его ударили ножом. Я смотрел девчонке прямо в глаза и видел — она верит, что говорит правду.

Пришло время прощаться, однако меня свербила мысль,будто я упустил что-то важное. Вспомнил, когда надевал ботинки.

—    А как все-таки случилось, что ты сломал ногу? — Натолкнувшись на непонимающий взгляд Ксана, пояснил:

—    Ну, там, на фотографии у тебя нога в гипсе.

—    А-а! — засмеялся мой приятель. — То было в другой раз.Поехал кататься на горных лыжах в Малам-Джаббу[11] и в первый же день здорово навернулся.

Неожиданно я почувствовал обиду. Может, потому что никогда не катался на горных лыжах и не знал, где находится Малам-Джабба.

IV. У лысого ногти не вырастут

—    Что ты уставился на эти хвосты? — вопрос прозвучал немного грубо, но поверьте, у меня были к тому основания. Мы уже битый час толклись в этой мясной лавке, выбирая куски посочней, да пожирней. На следующий день Ксан уезжал, и никто из нас не ведал, доведется ли двум случайным знакомым встретиться вновь. Пожалуй, он чувствовал в этой связи нечто вроде сожаления — как иначе объяснить его решение устроить напоследок лукуллово пиршество.

Свиные хвосты лежали в стороне от аппетитных стейков и вырезки. Даже с языками, ушами, печенкой, желудками и прочей требухой им не нашлось места. Скрюченные, заветренные, они сиротливо ютились на краю разделочного стола. Мой приятель глядел на них с необъяснимым интересом,словно перед ними были не обтянутые потрескавшейся кожей отростки позвоночника, а. Что «а» я не мог сообразить,фантазии не хватало. Хватило ее только на глупую ремарку:

—    Смотришь на них так, словно хочешь съесть.

—    Мне известно единственное блюдо из свиных хвостов.Грузинский суп «мужужжи». Варится из свиных ножек, ушей и хвостов.

—    Интересно было бы попробовать. — я рассчитывал потрафить Ксану, однако тот сказал, как отрезал:

—     А мне — нет.

За полчаса мы добрались до моего скромного жилища. Обвинив меня в полном незнании кулинарии, Ксан надел фартук и взялся за приготовление мяса с баклажанами. Сковородка, кастрюля, ножи, ложки, банки с перцем и карри таки мелькали в его руках, с плиты потянуло волшебным запахом. За поварским занятием мой гость расслабился и принялся посматривать на меня благодушно, даже приветливо.Ободрав кожуру с печеных баклажанов, окончательно подобрел и принялся говорить: неторопливо, со значением, в общем, в своей привычной манере.

—     Я никогда не ел свиных хвостов и не стану этого делать.Просто я кое-что вспомнил.

Поудобнее расположившись, я с воодушевлением внимал Ксану. Видно, и этот вечер не пропадет зря, и мне удастся услышать очередную историю.

— Это случилось несколько лет назад. Правительство Пенджаба проводило кампанию по уничтожению кабанов,которые расплодились в этой провинции в великом множестве. Об отношении мусульман к этим животным ты знаешь:они считаются нечистыми, противными духу ислама. — Ксан кашлянул, размешивая кусочки обжаренного сладкого перца с помидорами и луком. — Впрочем, отстрел был задуман не по религиозным соображениям. Дикие свиньи доставляли массу неприятностей крестьянам, уничтожая посевы, сады и огороды. В поисках пищи проникали даже в города, рылись в отбросах, разнося болезни, порой и на людей нападали.

—     Нехорошо, — сокрушенно заметил я, принимая из рук Ксана венчик и миску с болтушкой из муки и яиц.

—     Займись делом. — Он покрутил в воздухе пальцем, и я принялся взбивать эту смесь, стараясь в то же время не упустить ни слова из начатого рассказа.

— За каждого отстреленного кабана обещали тридцать рупий. Невелики деньги, но тогда на них можно было прожить пару дней. Однако в какой-то момент власти обнаружили, что свинское поголовье не сокращается, а призовой фонд тает буквально на глазах. Пенджабцы — хитрые бестии, они многократно предъявляли на приемных пунктах один и тот же хвост, так что цена кабана существенно возрастала.

Ксан сунул мне поднос с тарелками: мол, тащи в столовую. Опрокинув по стаканчику и утолив первый голод, мы на время прервали трапезу, чтобы покурить и поболтать.

— Вся эта затея завершилась ничем, однако чиновники не сразу сообразили, что к чему. А до тех пор антикабанья кампания доставляла немало неудобств тем, кто проживал в том районе, где свиней развелось особенно много. Ну, а я, надо сказать, жил именно там. Если прежде я рисковал повстречаться с этими клыкастыми тварями (одна из них стукнула мой автомобиль и помяла дверцу), то теперь мне портили настроение их преследователи. Вооружившись дубинками, ножами и винтовками, местное население неутомимо выслеживало кабанов в кустарниках и рощах, которых немало на окраинах Исламабада. Именно туда горожане сбрасывали мусори нечистоты, привлекая охочих до этой мерзости животных.Это были еще те охотники, и если им удавалось прикончить кабана, счастью не было границ. Тушу несли на продажу в российское или китайское посольство, где свинина пользовалась успехом, а хвост. Про хвост я уже говорил. Сегодня с ним шел Икрам, завтра — Имран, послезавтра — Ахтар и так далее, пока сей предмет не истирался в пыль.

Охота на кабанов не добавляла хорошего настроения Ксану, а дурного ему и так хватало. Ситуация в стране оставалась скверной. После того как Исламабад начал помогать США громить талибов, в Пакистане принялись без разбору хватать тех, кто каким-то боком имел отношение к Исламской милиции или просто бывал в Афганистане. В первую очередь пострадали военные, затем наступил черед бизнесменов и врачей, имевших неосторожность лечить раненых талибов. Людей держали в заключении по три-четыре месяца, не предъявляя официальных обвинений, подвергали пыткам. Ксан тогда трудился в ооновской комиссии по контролю над наркотиками и как-то осмелился покритиковать этот «новый маккартизм»: добился он только того, что к нему стали относиться с недоверием.

Начальница Фрида Маквин была пятидесятилетней новозеландкой с мучнистым лицом и желчным характером, который выдавал несварение желудка и — как полагал наглый российский сотрудник — хронический недотрах. Здесь Ксан ей ничем не мог помочь, демонстрируя равнодушие к ее женским прелестям: широченным бедрам, просевшей заднице и встопорщенным соскам. Последнюю особенность трудно было не заметить с учетом пристрастия Маквин к легким хлопчатобумажным платьицам. «Куда вы смотрите?» — грозно вопросила новозеландка в первое же знакомство. Надо сказать,взгляд подчиненного был действительно устремлен «туда», нов нем не было ничего эротичного. Новозеландка превосходила Ксана ростом дюймов на пять (сказывались природа и молочные продукты ее благословенной родины), а задирать голову и изучать физиономию начальницы ему вовсе не хотелось, так что поневоле он смотрел на уровне кончиков грудей Фриды. Позже доброжелатели донесли, что новозеландка назвала его «маньяком», но Ксан предпочел не реагировать — в конце концов, он сочувствовал старым девам. Как бы то ни было, работать ему стало труднее.

Скоро он почувствовал, что его выживают из комиссии.Для начала обвинили в уничтожении животных, занесенных в красную книгу и в нанесении ущерба экологии планеты.Месяца за два до приезда Фриды он задешево купил на базаре шкуру неизвестного животного — белую, в черных пятнах — и использовал в качестве половика. Результатом явился меморандум, в котором констатировался факт отстрела снежного барса, произведенный либо безжалостным Ксаном самолично, либо с его ведома. В очередной раз он подставился, отказавшись пожать руку пакистанцу-уборщику,который был грязен как черт и любил со всеми здороваться. В тот же день Фрида отбила шифровку своему руководству в Вене, информировав о «не демократизме» и «расовой спеси»русского. Коллеги сторонились его и ждали, когда он напишет заявление об уходе.

Ксан увлекся рассказом. Даже забывал подливать себе водки и пополнять съестное на тарелке. Я делал за него и то, и другое в надежде, что он не остановится на самом интересном месте.

В один из дней, точнее, вечеров Ксан возвращался домой.Дорогу, что вела к его вилле, муниципальные власти уже больше месяца приводили в порядок. Она была вся в рытвинах,на скорую руку засыпанных гравием. Мелкие камешки так и летели из под колес. Поэтому, когда что-то пробило ветровое стекло и, просвистев мимо виска Ксана, стукнулось о стенку салона, он поначалу не сомневался, что это камень. Однако,приехав домой и обследовав машину, обнаружил, что искомый предмет — пуля.

— Я прикинул, что и как, — сказал Ксан, очищая тарелку от мясного рагу, — надо же было понять, кому могло понадобиться стрелять в меня. Первая моя догадка, что дело тут не обошлось без «Аль-Халидии». Это была такая компания, занимавшаяся разными махинациями. Я подозревал ее в контрабанде редкоземельных металлов, в частности, бериллия,из которого изготавливают нейтронные отражатели. Это важный элемент в ядерном взрывном устройстве, позволяющий существенно уменьшить его вес, сделать бомбу в чемоданчике. Именно это требовалось талибам и аль-кайдовцам.

— Сам понимаешь, — Ксан доверительно усмехнулся, —отслеживая связи «Аль-Халидии» можно было запросто сломать себе шею. Допустим, где-то я засветился. Ну и ребята решили меня убрать.

—    А вторая?

—    Что «вторая»? — пробубнил Ксан с набитым ртом.

—    Ну, вторая догадка.

—А, она тоже имела право на существование. Просто я подставился под пулю одного из охотников на кабанов. Я же говорил, их в округе была тьма-тьмущая. Эти крестьяне и люмпены стреляли как сапожники.

—    То есть ничего страшного, — пробормотал я.

—    Как сказать. Даже если это было не покушение, и целили не в меня, это был своего рода знак. Предупреждение. Разведчик обязан чутко улавливать любые мелочи, нюансы, через которые судьба доносит до нас свои планы. Нельзя пренебрегать ее знаками, даже когда они материализуются в виде бредовых меморандумов и телеграмм сумасшедшей новозеландки.

—    Добрых и дурных знаков не бывает, — со значением процитировал я. — Судьба не предупреждает о том, что должно случиться. Для этого она слишком умна или слишком жестока.

Ксан вздернул брови и посмотрел на меня если не с уважением, то с изумлением, это уж наверняка.

—    Оскар Уайльд, — скромно пояснил я.

—    Теперь я вижу, старина, что ты настоящий пенсионер! —хохотнул Ксан. — О хлебе насущном думать не надо, сидишь целыми днями дома и классиков зубришь.

Я обиделся и покраснел.

—    По-моему, хорошее высказывание.

—    Что с того, что хорошее. Пусть хорошее, но неверное.Знаки есть и судьба предупреждает. Это я знаю точно, потому что тогда сам не внял ее голосу. Надо было уехать, хоть на время, переждать.

—     Почему же ты не уехал?

—     Любовь. Чувство, способное смешать все карты. «Пламя, которое сжигает все вокруг». Это сказал шейх Руми, один из известнейших суфиев. Раз уж ты заговорил цитатами.

—     Банально.

—     В нашей жизни все банально, и этот пример подтверждает общее правило. Нельзя давать волю эмоциям. Когда выбираешь такую профессию. Худа гандже ко нахун нахи дета. На урду это означает: Господь лысому не дает ногти, или — у лысого ногти не вырастут. Смысл такой если Всевышний обделил тебя чем-то, не рассчитывай, что сможешь обрести это сам.

Ксан считал, что в личной жизни ему не повезло. После неудачного брака он так и не обзавелся семьей, детьми, любимой женщиной. Однажды закрутил роман. Случилось это во время его командировки в одной из восточноевропейских стран. Оба, как говорится, потеряли голову, однако у Ирины имелись муж и дочка, и ей не хватало смелости разрушить семью. Так прошел год, потом второй. Ксану надоело в ответ на свои просьбы слышать избитую фразу: The answer is no, but keep trying[12]. Жить в ожидании телефонных звонков. Конечно, она его любила. Что с того?

Командировка заканчивалась, становилось ясно: скоро начнется другая жизнь. Ксан стал ухаживать за другой, наклюнулся матримониальный вариант. Накануне свадьбы назначил Ирине встречу в одном из баров. Та пришла радостная, возбужденная. Не дав ей рта раскрыть, грубо брякнул: дескать, женюсь. У Ирины кровь отхлынула от лица. Она схватилась за голову, несколько минут сидела молча. Потом, пошатываясь, встала. Ксан чувствовал себя препаскудно, но что он мог? Любые слова только продлили бы мучение.

С тех пор они виделись всего лишь раз. Произошло это спустя восемь дней, в городском парке. Она исхудала, говорила монотонно, бесцветно. Когда Ксан сообщал ей о своей свадьбе, она тоже хотела ему кое-что сказать. Давно собиралась, боялась, что не получится, она хотела преподнести сюрприз, предвкушала, как он обрадуется, когда она объявит, что все же готова уйти к нему... Что может быть лучше неожиданного исполнения желаний! Была еще новость: она ждала ребенка, была уверена, что это мальчик и даже придумала ему имя — такое же, как у отца.

Ничего этого Ирина сказать тогда не успела, Ксан ее опередил. Когда пересекала площадь перед баром, еще надеялась — догонит, окликнет. Старалась сохранять спокойствие— ей так не хотелось потерять ребенка, это была часть Ксана,любви, которая должна была остаться с ней. Но, несмотря на все старания, боль, зародившаяся глубоко внутри, усиливалась, разрасталась, как опухоль, сжиравшая все вокруг. Ирину чудом удалось спасти. Хирург матерился как грузчик, вытаскивая из нее куски неродившегося мальчика. Ее выпотрошили как курицу. Сказали, что у нее больше не будет детей.

Молодая жена терпела Ксана два года, но вскоре бросила,заявив, что не вынесет его злобы и желчи. Прошло несколько лет, и он женился на Наташе, в общем, тоже неудачно. Ксан старался как можно чаще ездить в командировки — постоянная смена впечатлений отвлекала от неприятных мыслей.

Рассказчик сделал перерыв, чтобы отдохнуло горло. Я соорудил ему гоголь-моголь, щедро добавив туда рома.

— Ну вот, — Ксан вытер верхнюю губу, — в подобном состоянии запросто можно было сорваться, в конечном счете, так и произошло. И все из-за Тасмины. Не знаю, был я в нее по-настоящему влюблен, или уверил себя в этом, какая,в сущности, разница.

За долгое время это была первая женщина, с которой Ксану хотелось быть вместе. Не обязательно в постели. Просто держать за руку, ходить в кино, смотреть телевизор. Все это глупо и недопустимо, убеждал он себя, нельзя крутить шашни с собственным агентом. С другой стороны, Тасмина, скорее, партнер. Не он ее завербовал, она сама предложила свои услуги, работала не за деньги. «Только не ври, себе не ври!»— вмешивался сидевший у него внутри строгий судья, и Ксан с неудовольствием соглашался: его отношения с Тасминой до сих пор носили сугубо профессиональный характер. Если разбавить их романтической любовью, получится адский коктейль, от которого никому не поздоровится.

Так или иначе, Ксан не внял голосу рассудка, решив на время задержаться в Пакистане. Он клялся, что уберется оттуда, как только «станет ясно с Тасминой», но смысл этого обещания ускользал даже от него самого. Он всячески старался сблизиться с предметом своего обожания, и на одном из официальных приемов познакомился с ее отцом.

Завидев Ксана, Тасмина обрадовалась:

—    Просто замечательно, что я могу вас представить одному из моих лучших друзей. — Она подвела Ксана к статному господину лет шестидесяти, в спортивных брюках и намокшей от пота рубахе (был разгар лета). Звали его — Навид Юсуф-зай. Крупная голова ловко посажена на широкие плечи, истончившиеся седые волосы зачесаны назад и вбок. Набрякшие мешки под глазами, тонкие черты лица. Во взгляде сочетались независимость, уверенность в себе с примесью равнодушия ко всему земному. Немало пижонов и франтов отдали бы состояние за такой взгляд.

—    Вы хорошо знаете Тасмину?

—    Отцу положено знать свою дочь, — ответ прозвучал резковато, и Ксан отпустил про себя пару крепких словечек в адрес той, что преподнесла ему такой сюрприз. Юсуфзай же неодобрительно взирал на Ксана, щеголявшего в джинсах ильняном пиджаке. Сдержав нахлынувшее на него раздражение, тот взял отца Тасмины под руку и увлек внутрь дома. Там почти никого не было, только сновали расторопные слуги.Миновав анфиладу комнат, они прошли в курительную — с глубокими кожаными креслами и латунными пепельницами на длинных ножках.

Юсуфзай был известным хирургом (ему принадлежали клиники в Исламабаде, Карачи и Бхавалпуре) и слыл кудесником, сумев сохранить руки-ноги десяткам людей, казалось, обреченным на участь инвалидов. Среди исцеленных было немало кашмирских моджахедов и афганских талибов.Врач не скрывал симпатий к «борцам за свободу», подчеркивал свою набожность и щедро жертвовал на нужды мечетей.

Юсуфзай признался, что ему внушает опасения чересчур вольное поведение дочери. Он не обскурант, хиджаб ему не по вкусу, мир не повернуть вспять. Но нельзя забывать, где они живут.

Ксан согласно кивал, разделяя отцовскую озабоченность.Посетовав на тревожную обстановку в Пакистане, сказал, что это не то место, где молодая женщина может чувствовать себя в безопасности. Почему бы не подумать о переезде в Европу.Неужели Юсуфзай так любит свою страну, чтобы оставаться здесь в такое время?

—    Любить? — в голосе врача прозвучала горечь. — Я ненавижу ее.

Ксанец решил было, что его разыгрывают, однако с изумлением увидел, что с Юсуфзаем происходит разительная перемена. Черты его лица заострились, губы сомкнулись, взгляд отразил фанатичную уверенность в своей правоте. Даже голос изменился: стал чеканным, механическим.

—    Ненавижу несвободу и невежество, лицемерие, ханжество. Юнас Шейх, из медицинского колледжа в Ништаре, посмел заявить, что до сорока лет пророк Мухаммед не брил подмышек и не делал обрезания. Спорный тезис, но можно ли за это обрекать человека на смерть? Юнаса казнили. Как после этого любить Пакистан?

Ксан пробормотал, что в прошлом на Западе религиозная ортодоксия тоже была всесильной, однако Юсуфзай продолжал все более возбужденно и запальчиво.

—    Арестован издатель, поместивший в своей газете фотографию женщины (не голой и вполне мусульманки) на той же полосе, где были напечатаны несколько строчек из Корана. Женщина — существо нечистое, подобное соседство неуместно! А сами вершители исламского правосудия безнаказанно грешат и прелюбодействуют. Мулла, член Национальной ассамблеи, изнасиловал несовершеннолетнюю в мавзолее святого Баба Фарида.

—    Прискорбно, — Ксана утомляла экспрессивность собеседника.

— Кто-нибудь считал, сколько женщин гибнет в результате убийств «ради чести»? Любой мужлан может прирезать свою жену, сестру, мать на том основании, что она его, якобы,обесчестила. Прошла по улице с другим — изменила, вовремя не улыбнулась — оскорбила, вышла замуж вторично — предала сына от первого брака.

Внезапно Юсуфзай сник. Седые волосы растрепались,глаза налились болью. Он провел рукой по лицу, тряхнул головой, будто освобождаясь от наваждения:

—    Пойдемте, мы слишком долго отсутствуем.

—    Уже тогда, в самую первую встречу, я должен был обратить внимание на эту странность в поведении Юсуфзая, на внезапные перемены в его настроении и поведенческих реакциях. — Ксан закурил, сделал несколько затяжек и поморщился. — Слабый табак, не забирает. — Оторвав фильтр, набрал полные легкие дыма и на этот раз остался доволен результатом. — Будь я повнимательнее, может, все сложилось бы иначе.

Они вернулся к гостям, которые без устали бродили по лужайке, болтали о политике и сплетничали. Поучаствовав в этом броуновском движении, Ксан, улучив момент, шепнул Тасмине, что хотел бы уйти с ней вместе. Она настояла на том, чтобы он удалился первым.

Сев в машину, он принялся ждать. Через четверть часа появилась Тасмина, осмотрелась и забралась на соседнее сиденье. Такой конспирацией можно было провести разве что тетку из подмосковной деревни, где Ксан проживал в отрочестве(родители работали в столице и навещали его раз в месяц).Он регулярно водил к себе девчонок, а попасть в его комнату можно было только через спальню тети, которая из-за бессонницы ложилась поздно. Приходилось отвлекать ее внимание (разговоры о садоводстве и т.п.), пока нелегалка бочком пробиралась по стенке. Гораздо позже старушка призналась, что все она прекрасно слышала и видела, но не хотела показывать своей осведомленности.

—    Думаешь, так можно провести «наружку»?

—Меня больше беспокоит отец. — Тасмина открыла сумочку и достала сигарету. — Как он тебе?

—    Интересный. — Это прозвучало сдержанно.

—Тебе что-то не понравилось? У вас будет еще возможность пообщаться, он прекрасный, добрый.

—    О да, — буркнул Ксан.

Некоторое время они молчали. Тускло светил огонек сигареты.

—    Ты не туда едешь, — забеспокоилась Тасмина.

Ксан остановил машину. Это была улочка в одном из спальных районов.

—    Я устала, — раздраженно отозвалась Тасмина. — Мы напарники, но это не значит, что я должна возвращаться домой после одиннадцати.

—    Послушай, Тэсс.

Женщина отвернулась, вглядываясь в темноту.

—    Почему ты так редко называешь меня Тэсс?

—    Не знаю.

—     Знаешь. «Тэсс» предполагает другое общение, откровенное, личностное. Ты этого хочешь, но одновременно боишься.

—     Как раз ради этого.

— Ради этого не требуется завозить меня среди ночи в какую-то дыру. Приходи к нам домой.

—     Я скажу сейчас. — Он потер виски, уже жалея, что затеял этот разговор. — Помнишь, я пытался ухаживать за тобой,когда мы впервые встретились? Тогда, в Германии?

—     Да.

—Я не предполагал, что ты мне по-настоящему понравишься. Не получается выкинуть тебя из головы. По-моему,я люблю тебя.

—     «По-моему»?

—     По-моему, — упрямо повторил он. — Об этом узнаешь наверняка, только когда.

—     Когда переспишь?

—     Да, это естественно.

—     Так ты хочешь со мной переспать.

—     Я и не скрываю. Конечно, мне нужно не только это.

Однако Тасмина уже не слушала. Распахнув дверь, вышла из машины.

—Подведем итоги, — женщина говорила предельно четко и внятно, на ее лице нарисовался румянец. — Ты не спаситель человечества. Таким, как ты, важнее трахнуть любую мало-мальски смазливую бабенку. Залезть под юбку.

«Таким, как ты» — это мужикам, половым шовинистам и похотливым самцам.

Ксан хотел возразить, но вовремя одернул себя. Какой смысл: тон Тасмины был весьма красноречив.

—Подобные тебе готовы забыть обо всех благородных целях и задачах, лишь бы удовлетворить свои низменные желания. Ты мне надоел. В Исламабаде полно шлюх, и все они к твоим услугам. Катись к черту. И не вздумай меня провожать. Я вызову такси.

На мгновение Тасмина заколебалась, потом нагнулась и поставила круглую коленку на кожаное сиденье джипа. Ксан на секунду вообразил, что женщина передумала, однако следующее мгновение развеяло эту иллюзию. Она отвесила ему увесистую оплеуху: хорошо еще, что в салоне нельзя было по-настоящему размахнуться.

«Да, — подумал Ксан, потирая щеку. — Ты хотел этого? Вот и получил. Теперь все ясно, и ничто не помешает тебе работать. Она тебе сказала: ходи по шлюхам. Хватит с тебя и шлюх».

Он запустил двигатель, проехал несколько кварталов и оказался рядом со своим домом. Чокидар[13] куда-то подевался. «Опять дрыхнет на заднем дворе». Нервы у Ксана еще не успокоились, и он никак не мог запарковать джип. Наконец, это ему удалось. Он с облегчением вздохнул и вошел в дом.Там его ждали.

Гость не включал свет, и Ксану не удалось его толком рассмотреть. Он лишь запомнил, что это рослый и сильный мужчина. Его лицо скрывала черная трикотажная маска, наподобие тех, которыми пользуются спецназовцы. Короткий взмах — и резиновая дубинка обрушилась на висок Ксана.

Когда он очнулся, то обнаружил, что лежит на полу со связанными руками. Заметив, что жертва пришла в себя, неизвестный издал нечто вроде смешка, наклонился, потрепал Ксана по щеке:

— Я убью тебя. Но не сразу. Ты заслужил, чтобы тебя убили не сразу.

Маска заглушала голос, но разобрать слова было нетрудно. А если бы Ксан не разобрал, он бы и так догадался, что его ждет. Удары ногами: по ребрам, животу, голове. Натешившись, неизвестный накинул несчастному на шею капроновый шнур, с силой потянул за концы. Тело Ксана выгнулось дугой,шнур резал горло, кровь стекала под рубаху. Он уже не мог нормально дышать и чувствовал, что сознание его покидает.

Неожиданно тишину ночи вспорол вопль пожарной сирены. Ему вторили натужный рев тягачей, встревоженные крики. За окном полыхнуло. Взрывной волной вышибло стекла,запах гари наполнил комнату.

Неизвестный с ожесточением выругался и бросился вон.

Огонь подступал. Занялись деревянные ставни, пузырилась краска. Желтое пламя выплеснулось на ковер. Морщась от боли, Ксан подставил под него руки, туго стянутые веревкой. Что значат ожоги по сравнению со свободой!

Теперь нужно было позаботиться о том, чтобы не сгореть заживо. Слава богу — подоспели по пожарные, принявшиеся усердно поливать дом из брандспойтов. Потоки воды хлынули в гостиную, безнадежно испортив паркет и мебель.

—    Ужасная история! — всплеснул я руками. — Кто тебя хотел убить? Террорист? Экстремист-ваххабит?

Ксан снисходительно улыбнулся. Видно, его забавляли мои наивные предположения.

—    Первое, что мне пришло в голову — это связано с «Аль-Халидией». Иные варианты в голову не приходили.

Исходив все комнаты, чтобы удостовериться в отсутствии очагов возгорания, лихие брандмейстеры не постеснялись взять с хозяина мзду. Собственно, деньги предложил сам Ксан, который знал — в этой стране служивый люд получает копейки и не стесняется принимать подношения. Пришлось выдержать и общение с полицейскими. Еще бы! Не каждый день поджигают виллу сотрудника ООН. А в том, что речь идет о поджоге, сомнений не оставалось. В палисаднике нашли полуобгоревшую канистру из-под бензина и жженую тряпку, которую использовали в качестве фитиля.

Ксан умолчал о покушении на его жизнь и согласился с констеблем, предположившим, что канистру взорвали местные исламисты, наслушавшиеся воинственных призывов муллы.

Когда полицейские и пожарники наконец удалились, он,почувствовав смертельную усталость, опустился на тот самый диванчик, на котором его пытали. Диванчик пропитался грязной водой, она хлюпала под подушками и просачивалась сквозь обивку. Стало себя жалко. И потому что дом приобрел абсолютно непотребный вид, а до утра убираться некому, и потому что его хотят убить.

За горестными раздумьями Ксан не заметил, как погрузился в состояние дремотного оцепенения. Едва ли он мог сказать, сколько проспал — пять минут или два часа. Его разбудил шум, доносившийся с кухни. Скрипнула дверца, из крана полилась вода. Конечно, это он, этот мерзавец! Вернулся,чтобы закончить начатое.

Краем сознания Ксан понимал, что этого не может быть.С какой стати убийце идти на кухню, что-то готовить или мыть руки? Но голос разума был слабым и перебивался уверенностью, что кроме убийцы там быть некому.

К Ксану вернулось присутствие духа. Он бесшумно поднялся, прокрался к платяному шкафу и нащупал плоский«вальтер» на одной из полок. Снять с предохранителя, отправить в ствол патрон. Легко пройти по коридору, главное не медлить, все на одном дыхании, левая ладонь аккуратно обхватывает ручку двери, рвануть на себя, стрелять без промедления, он уложит негодяя наповал. Однако за долю секунды, отделявшую «фазу номер один» (открытая дверь) от«фазы номер два» (огонь на поражение), Ксан сообразил, что в кухне хозяйничает женщина.

За варившимся на плите кофе наблюдала Тасмина. Услышав, как распахнулась дверь, испуганно обернулась. Слава богу, не увидела пистолет, который удалось незаметно спрятать за спину. Улыбнулась, отбросила со лба прядь волос.

— Ты спал. Я подумала — захочешь кофе.

Ксан попытался сказать, что да, очень захочет, но горло полоснула боль.

—    Молчи! — встревожилась Тасмина..

Кофе они пили в спальне (в разгромленной гостиной находиться было немыслимо), и в неярком свете торшера жизнь представилась вполне терпимой.

Когда они расстались, Тасмина взяла такси. На душе было скверно от ссоры, которая грозила перерасти в разрыв. Добравшись до дома, она отпустила водителя, взяла свою машину и поехала к Ксану. Сразу войти не решилась. Вдруг хозяин в ванной или ложится спать. Пробралась к окну, заглянула внутрь.

Ксан не мог не отметить ее спокойствие и выдержку: Тасмина не запаниковала, не стала кричать, стучаться в соседние дома. Вместо этого позвонила в штаб протиповожарной охраны, затем вынула из машины запасную канистру с бензином, подтащила к забору. Самым сложным оказалось найти фитиль. Она взяла свою дупатту, скомкала, воткнула в горло канистры, чтобы ткань пропиталась бензином. Когда слух резанула сирена, оставалось только щелкнуть зажигалкой.

После слов благодарности воцарилось молчание. Прошло полминуты, пауза затягивалась. Ксан сосредоточенно думало женщине сидевшей рядом с ним.

Тасмина встала, оправила платье, посмотрела с неожиданным вызовом.

— Я могу уйти. Но, если хочешь. Помнится, ты хотел меня трахнуть.

Грубая фраза ошеломила Ксана, и женщина позволила себе усмехнуться. Этакая ироничная усмешка отлично соответствовала образу циничной и уверенной в себе дамы, который она ловко на себя примеряла.

— Передумал? Или после всех твоих шлюх на обычную женщину у тебя уже не стоит?

Ксан зло глянул на нее.

—    Разденься.

Она колебалась недолго. Подошла почти вплотную, одним движением стянула через голову шелковую куртку. За ней последовали шаровары, она осталась в трусиках и лифчике.Круглые груди, плоский живот. Бедра, пожалуй, широковаты, но это скрадывалось прямой осанкой, стройными ногами. Ксан подвел ее к кровати, крепко обнял за плечи, но целовать не стал: резко толкнул, она упала навзничь. Ксан тяжело опустился на нее, рывком развел ноги.

—    Хочешь быть одной из моих шлюх? Только не рассчитывай, что я буду тебя целовать. Просто трахну, как ты просила.

Любовный акт получился скомканным. Впрочем, Тасмина не подала виду, что она чем-то недовольна или рассчитывала на большее. Какое-то время они лежали, не двигаясь ине разговаривая. Затем Тасмина поцеловала его, погладила по плечу и тихо прошептала:

—    Ты должен отдохнуть.

Нежные пальцы скользили по коже, массировали самые чувствительные места. По телу растекалось блаженное оцепенение, сознание затуманилось. Когда он проснулся, Тасмины уже не было.

Итак, они стали любовниками, роман стремительно развивался. То, что они скрывали свои отношения, придавало им пикантности и романтики. Но это была игра с огнем: связь с немусульманином могла обернуться для Тасмины серьезными неприятностями. Нравы в Пакистане были сродни тем, которые процветали в нацистской Германии, с той лишь разницей, что там карали за секс с евреями. Имелось еще обстоятельство, о котором не следовало забывать. Отец Тасмины тотчас бы проклял дочь, узнав о ее прегрешении. В один из вечеров Ксана пригласили к Юсуфзаю на обед, и тот говорил о падении нравов, распущенности, повсеместном нарушении шариата.

Тогда отмечали праздник весны басант, во время которого правоверные давали волю страстями — пели, танцевали, запускали с крыш домов тысячи воздушных змеев и даже употребляли алкоголь. Юсуфзаю довелось посетить концерт популярной рок-группы — его давали в знаменитом лахорском форте. Солистка — деваха в прозрачном шальвар-камизе— кривлялась на сцене, провоцируя зрителей. Некоторые мужчины, не стесняясь, мастурбировали. Юсуфзай рассказывал об этом, багровея от возмущения.

Как-то ночью Ксана разбудил телефонный звонок, и он услышал срывающийся голос Тасмины. Без объяснений она сообщила, что едет к нему. Ксан почувствовал, что речь не идет о любовных утехах, и оказался прав: Тасмина приехала с отцом.

Задумавшись, Ксан смотрел сквозь квадрат не очень чистого окна на многоэтажки Печатников. Почти все огни погасли, и только уличные фонари излучали мутно-зеленыйсвет. Я испугался: вдруг он вспомнит о том, что время перевалило за полночь и оборвет рассказ.

Юсуфзая должны были арестовать. Слава Аллаху у него оставались друзья «наверху», которые успели предупредить доктора: к нему собираются нагрянуть сотрудники Федерального агентства расследований. Как утверждала Тасмина, никаких реальных оснований для ареста не было, просто ее отец попал «под кампанию». Ксан мог бы помочь им, вывезти на машине с ооновским номером за пределы Исламабада, скажем, до Мардана. Оттуда они сами доберутся до Читрала, где федералов и американцев не жалуют. Там у Юсуфзая поместье, они с дочерью будут в безопасности.

Ксан согласился не сразу. Убеждал Юсуфзая добровольно сдаться властям, обещал использовать свои связи, знакомства. Тот качал головой: после пары месяцев в Гуантанамо ему никакие связи не помогут.

Встав со стула и засунув руки в карманы брюк, Ксан тяжелой походкой прошелся по комнате.

—    Я не мог, не должен был, не имел права.

—    Все из-за любви, — предположил я.

—    Все из-за того, что я глупый осел. Такое не сходит с рук,не прощается. Сказалось напряжение многих дней. Тут и ооновские дрязги, и попытка меня прикончить, да еще всякие дурацкие мысли о загубленной жизни, в которой нет ни жены,ни детей. Ерунда, конечно, но тогда мне так не казалось. Придумал себе развлечение в виде большой любви, прикипел к этой Тасмине! Какая там любовь! У лысого ногти не вырастут. Мне требовалась отдушина, положительные эмоции,чтобы быть в ладу с собой, но это я только потом понял.

По мере того, как они подъезжали к Мардану, Ксан все больше мрачнел. Тасмина не скрывала своей признательности, но чувствовался при этом некий холодок, свидетельствовавший, нет, не о фальши, а о неизбежности расставания.Женщина невольно относилась к своему любовнику уже как к бывшему, которого нужно быстрее забыть ради собственного спокойствия. Ксан, воспринимавший такую метаморфозу достаточно болезненно, все больше подпадал под влияние своих чувств. В конце концов, он объявил своим спутникам, что готов сопровождать их и дальше. По физиономии Юсуфзая пробежала тень сомнения, означавшая примерно следующее: твои услуги пригодятся, парень, однако они граничат с навязчивостью.

Дороги были ужасны, зато пейзажи впечатляли. Джип мчался вдоль хребта Хиндураджи, на горизонте вонзалась в раскаленное небо гора Тиримчир. В этих местах свирепствовала засуха, дождя не было уже полгода, и в ландшафте преобладали ржаво-охряные тона. За пару часов бешеной тряски Ксан вполне вкусил прелесть езды по узким серпантинным дорогам, рискуя оказаться жертвой камнепадов, сметавших в пропасть незадачливых путешественников. Однако они благополучно миновали Дарган, затем Дир и добрались до деревни Мангучар, где их ждали проводник и низкорослые лошади, приученные к горным переходам.

С наступлением темноты передвигаться стало опасно,решено было остановиться на ночлег в одной из пещер, где обычно отдыхали пастухи. Угольно-черная ночь, мерцающие звезды да потрескивающие дрова настраивали на откровенность.

—Мне на роду было написано оставаться изгоем, — рассказывал Юсуфзай. — Учился и работал в Англии, потом — в Германии, Бельгии. Меня ценили, уважали, но не считали за своего. Я же был пакистанцем! Никого не интересовало, что я ненавижу эту страну, моя национальность заставляла относиться ко мне с подозрением. Вдруг этот доктор — террорист? Я был одинок.

—    Семья?..

—Тасмина, только она. Ее мать была шотландкой, дочерью физиотерапевта из Лидса. Прожила со мной шесть лет, а потом сказала: извини, больше не могу. Брачный союз с пакистанцем лишал ее светского общения, к которому она привыкла, мешал поддерживать полезные контакты с полезными людьми. Да и родители ее меня не привечали. От Тасмины она отказалась — кому нужна полукровка. Вот тогда я и решил вернуться.

—    Жест отчаяния?

— Только отчасти. В те годы меня еще посещали некоторые иллюзия. Что я могу чем-то помочь своим соотечественникам. Вы не представляете, сколько тысяч людей подорвались на минах в Афганистане! Посетите любой из лагерей беженцев.

—    Так вы — идеалист.

—    Я следую суфизму, одному из древнейших учений ислама. Это путь к истине, и дорогу к ней открывает любовь. Человеку помогают преданность, благородство, доброта. А мешает все злое, бесчеловечное, унижающее людей.

На следующий день их ждал опасный и изнурительный переход. Они шли по узким тропам на высоте трех тысяч метров. Лошади, помимо седоков, тащили спальники, фляги с водой, продовольствие. Седлами служили дерюжные мешки,роль стремян выполняли веревочные петли. Первым двигался проводник, вторым — Юсуфзай, замыкали цепочку Ксан и Тасмина. Девушка легко и свободно держалась в седле и,казалось, была не подвержена усталости. Черные волосы стянуты на затылке, взгляд устремлен в горячее пространство гор и неба.

Солнце поднималось все выше. Кое-где поверхность гор была голой, и путешественники любовались складчатыми сланцевыми стенами, матово-серыми горными грядами с вкраплениями ледников.

В какой-то момент тропа совсем сузилась. Лошади ржали, задрав кверху глупые морды, копыта скользили по гладким камням. Всадники спешились, Риафат, опустившись на колени, крепко схватил свою кобылу за передние ноги. Переставляя их, заставил животное двигаться вперед. Остальные последовали его примеру. Временами лошади предпринимали попытки вырваться, рискуя рухнуть в многометровую пропасть, увлекая за собой людей.

Солнце уже успело скрыться за острыми скалами, когда они постучались в ворота поместья Юсуфзая. Оно напоминало крепость — высокие стены, стальные ворота, вооруженные охранники-пуштуны. После многочасового пути, у Ксана не было ни сил, ни желания осматривать дом и окрестности. Отказавшись от ужина, он направился в выделенную ему комнату. Спустя два часа к нему пришла Тасмина, и любовники не смыкали глаз до рассвета. В перерывах между ласками Ксан говорил о своих планах совместной жизни. В эти минуты девушка молча утыкалась ему в плечо. Под утро она шепнула, чтобы Ксан был осторожен. Ей кажется, что отец кое о чем догадывается, и будет ужасно, если он узнает.

Твердила о том, что мир сошел с ума, и борьба с терроризмом как каток — давит правых и виноватых. Тасмине приходится выбирать, и она выбирает отца. Конечно, хотелось бы уехать вместе с Ксаном, но у нее дурные предчувствия, она боится, что все рухнет.

После ухода Тасмины Ксан заснул и встал поздно. Время шло к полудню, солнце пробивалось сквозь плотные шторы.Он вышел прогуляться по ухоженной территории поместья.Можно было подумать, это — оазис красоты и счастья. Мудрено найти такой среди диких просторов Читрала. По лужайкам бродили толстые овцы, в прудах плескались сытые лебеди и гуси, а на клумбах росли цветы.

Вскоре к нему присоединился Юсуфзай, обронивший, что утренний моцион — отличная штука. Ксан поинтересовался, где Тасмина и получил сухой, краткий ответ: «Любит поваляться в постели». От дальнейших расспросов Ксан воздержался. После завтрака он предложил выйти за пределы поместья, и Юсуфзай не возражал. Дом находился на возвышенности, внизу виднелась долина — крошечные домики, поля, дороги, по которым передвигались телеги, запряженные буйволами. Среди каменистых пустошей попадались клочки плодородной земли. Там росли араукарии, лиственницы, тюльпановые деревья. Распростер ломаные ветви бересклет, поблескивая алыми ягодами.

В сотне шагов от ворот им повстречался оборванец, собиравший сухие ветки. На правой руке у него не хватало трех пальцев, левая, ниже локтя, заканчивалась культей. Был он скособоченный и жался к земле.

—    Скрипишь, Фарук? — спросил Юсуфзай.

Калека не ответил, сосредоточенно занимаясь своим делом. Культей подцеплял ветку или кусок дерева, а указательным и большим пальцем другой руки ловко увязывал собранное в охапку.

—    Ах, умелец! — Юсуфзай пнул несчастного ногой в бок.Тот упал ничком.

—    Вставай, не притворяйся.

Фарук, шатаясь, поднялся на ноги.

—    Думаешь, я тебя ненавижу? — На лице Юсуфзая мелькнула странная гримаса. — Я люблю тебя. Ты часть моей жизни, моего прошлого, как же я могу тебя ненавидеть?

Калека, до того времени прятавший лицо, посмотрел на Юсуфзая. Шелушащаяся кожа, воспаленные веки. Однако глаза на удивление ясные, взгляд уверенный. Словно оборванец знал что-то важное, и это знание давало ему известное превосходство.

—Ты прав. У нас тобой одна судьба, сааб, хоть я жалкий урод, а ты всемогущ.

Они вернулись в поместье. Ксан попытался выяснить,кто такой Фарук, но Юсуфзай отмолчался. В остальном на его любезность трудно было пожаловаться: Ксана принимали как дорогого гостя. После обильного завтрака они устроились в плетеных креслах, потягивали пиво, болтали.

—Уединение, нетронутая природа, — говорил хозяин, —ради этого сюда стоит приезжать.

—    Люди порой утомляют. С ними у вас непростые отношения.

—    Вам захотелось узнать, кто этот калека. — Запрокинув голову, отец Тасмины допил пиво. Кадык заходил ходуном под дряблой кожей. — Шестьдесят один год назад здесь всем заправлял глава местного племени, Шер Мохаммад Юсуф-зай. Моя мать была лаунди, наложницей, ее продали Шер Мохаммаду за долги. Что ее ждало: жизнь в четырех стенах (за пределы поместья выходить запрещалось), выполнение домашней работы, а также обслуживание мужчин. Рождались дети, одним из них был я.

Юсуфзай словно позабыл о присутствии Ксана: его взор был устремлен в прошлое.

—    .Хотя я не принадлежал к числу законных детей Шер Мохаммада, мне не на что было пожаловаться. Я был мальчиком,значит, будущим мужчиной, хозяином жизни. Кормили вдоволь, к делу приучали с шести лет. Я пас овец, охотился, учился стрелять, у меня было свое ружье. Но я не мог смотреть, как унижали и эксплуатировали мать. Шер потерял к ней интерес(такое случалось со всеми его наложницами), и ее заставляли заниматься самой грязной работой, а также подкладывали под тех гостей хозяина, которым она приглянулась. В конце концов, ей не было и тридцати, она сохраняла привлекательность.

— Однажды, мне вот-вот должно было стукнуть восемь, мать не выдержала и воспротивилась. В тот же вечер ее привязали к столбу посредине двора и выпороли. Содрали кожу со спины, даже земля пропиталась кровью. Она так и умерла у позорного столба. Под утро, у меня на глазах. — Юсуфзай рассказывал монотонно, спокойно. — Спустя пару часов,когда Шер Мохаммад вышел из дома, чтобы умыться и справить нужду, я уже ждал его с ружьем, спрятавшись за столбом,на котором висел труп моей несчастной матери. Когда он мочился, я вогнал ему заряд картечи прямо в живот.

—    Я бежал. Две недели шел пешком, в кровь содрал подошвы, питался лепешками, которыми со мной делились пастухи. Шер Мохаммад не мог предположить, что я направился в горы, меня искали на дороге в Кветту, Ну, а я добрался туда много позже. Какое-то время мое везение продолжалось. Я украл ханди и чапатти[14]у человека, оказавшегося школьным учителем. Он отвел к себе домой. Стал для меня настоящим отцом. Благодаря ему я поступил в школу.

—    Вытянули счастливый билет?

— Везение чередовалось с неудачами. Моин Афрасьяб,так его звали, умер через два года. Простудился, подхватил грипп, который перешел в пневмонию. Я снова остался один.Из школы меня вышвырнули. Там требовалась плата, правда, весьма умеренная, но денег у меня не было. Короче, я попал в учебное заведение для бедняков. В аду легче, чем там.

—    Не преувеличиваете?

— Преувеличиваю? — холодно переспросил Юсуфзай. —Представьте себе ребенка, который ежедневно помышляет о самоубийстве. Рукоприкладство распространено в школах разных стран, но здесь оно возведено в абсолют. Меня непросто били палкой по ладоням, как в Англии. Били так, что ладони становились сизыми. Били по почкам, по голове. Я был в синяках, ссадинах, некоторые раны подолгу не заживали. Вся моя вина заключалась в тугодумстве. Да, я медленно соображал, в отличие от других детей. У меня не было родителей, возможности нормально питаться. Я жил в приюте и хронически недоедал. Какие там домашние задания! Вот меня и били. А кроме этого, любили унижать. Выводили на середину класса и остальных учеников заставляли кричать хором, что я налаик бакче, то есть дурак. А что такое мургха знаете? Это — петух. Так называли ученика, которого наказывали самым мерзким образом. Заставляли взойти на специальный помост перед доской, сесть на карачки, пропустив руки под коленями и схватив себя за уши. В такой позе он должен был оставаться несколько часов. Но этого мало — несчастного одновременно били все той же проклятой палкой, а иногда могли спустить штаны и вставить палку в задний проход.В классе смеялись. Им было смешно.

— С тех пор во мне живет ненависть к этой земле. За то спокойствие и равнодушие, с которым она носит на себе тех,кто насилует и творит зло. Я сумел выбиться в люди, заработать деньги. Спустя много лет, вернувшись сюда, я купил это поместье. Чтобы не забыть о страданиях, которые мне доставила эта земля и ее люди. К тому времени Шер Мохаммад разорился и умер. Имение пришло в упадок, единственный, кто здесь оставался — его сын. Не мне чета, от одной из законных жен. И тогда. — Юсуфзай глубоко вздохнул, — я распорядился его наказать. Ему жгли на лице паклю, били. Парню не повезло, и он выжил. Вы его видели. Это Фарук. Мой брат.

Ксан молчал, пораженный услышанным. Потом задал вопрос:

— Как все это соотносится с вашей философией? Любовь — путь познания.

Юсуфзай поморщился.

—Любовь и доброта — путь к Всевышнему, но только Аллах знает, как его нужно пройти. На этом пути приходится терять близких, друзей, вызывать злобу..Бывает, любовь учит ненависти, а доброта — жестокосердию. Достиг благодаря Любви я места, где не осталось от Любви следа.

Хозяин пригласил Ксана в столовую, однако его тревожило отсутствие Тасмины, и, не считаясь с условностями, он снова спросил об этом

Юсуфзай любовался начинавшимся закатом и с неудовольствием оторвался от этого зрелища.

—    Неуместно требовать у отца общения с его дочерью.

Ксан решил проявить твердость:

—Вы мне обязаны. Я выручил вас, вывез из Исламабада,многим рискуя, между прочим. Сделал это ради Тасмины, потом что люблю ее. Да, я люблю вашу дочь, если вы до сих пор этого не поняли. Поэтому хочу ее видеть. Хочу уехать отсюда. Можете ехать с нами, а можете продолжать врачевать своих моджахедов. Мне все равно. По-моему, я ясно выразился.

Юсуфзай не произносил ни слова, уставившись в землю,затем поднял глаза, не выражавшие ничего, помимо презрения к собеседнику.

—    Я выполню вашу просьбу.

Он указал на небольшую дверь, едва заметную на фоне деревянных панелей. Один из охранников, постоянно сопровождавших Юсуфзая, услужливо распахнул ее, открыв вход на винтовую лестницу. Они спускались вниз, задевая плечами кирпичные стены в лишаях плесени. Путь освещали запыленные лампы в проволочных сетках. Наконец лестница закончилась, и они очутились в подвальном помещении.

Здесь было сыро, промозгло. Кроме стола, нескольких стульев, в дальнем углу — два десятка ребристых металлических ящиков. Часть из них закрывала деревянная ширма. Тут же находились два рослых пуштуна-охранника.

Ксан поднялся из-за стола, стал рассовывать по карманам спички и сигареты. Было ясно, что лимит времени исчерпан,и ему пора. Однако, собираясь, он не прерывал рассказа.

—Я вам и впрямь обязан, — промолвил Юсуфзай. — Без вас нам было бы трудно выбраться из Исламабада. Одно меня смущает: вами двигали эгоистический расчет и себялюбие.Вы пренебрегли профессиональным долгом. Ради какой-то девицы уберегли от правосудия пособника террористов.

Ксан не верил собственным ушам. Неужели так отец может говорить о дочери? От этого Юсуфзая веяло холодом и отстраненным любопытством энтомолога, который, вооружившись формалином и булавкой, приступает к обработке очередного насекомого.

—    Сейчас хватают правых и виноватых, — сказал Ксан.

Юсуфзай махнул охранникам.

—Присмотрите за нашим гостем. — Двое пуштунов приблизились к Ксану и встали у него по бокам. — На случай,если вы отреагируете. гм, неадекватно. Видите ли, я должен кое в чем признаться. Жаль разочаровывать вас, но предъявленные мне обвинения обоснованны. Я не стыжусь того, что возвращал к жизни тех, кто сражался против безбожников. Мохаммад Омар и Усама бен Ладен — мои друзья, и я им помогаю и не только как врач. Видите те ящики? Это бериллий,он проделал немалый путь. Из Петербурга — в Эстонию, потом — Швеция, Австралия.. У нас есть физики и техники,которые сумеют сконструировать минибомбы, их хоть в сумку клади. Если мы получим ядерные боезаряды, американцы заговорят с нами по-другому. Идет война, в ней все средства хороши. Вас не удалось убрать в Исламабаде, и, увы, часть вины за это несет Тасмина, которая имела неосторожность увлечься вами. Я ломал голову как бы с вами разделаться, а тут вы сами сунули голову в петлю.

Ксан был ошеломлен. Он не ожидал подобного поворота.

—Так это вы пытались убить меня, тогда, у меня дома?Вы. вы. «Аль-Халидия» — это вы?

Юсуфзай кивнул.

—    Поздно догадались. Любовь застит глаза и лишает рассудка.

Губы Ксана шевельнулись почти беззвучно, но Юсуфзай уловил произнесенное слово.

— Мерзавец? Я не предавал, не обманывал. Даже ни о чем не просил. Вы сами вызвались оказать мне услугу, неужели мне следовало отказаться? — Не дождавшись ответа,врач продолжил: — Думаю, вам будет любопытно. Бериллий — химический элемент второй группы периодической системы. Светло-серый, легкий и твердый металл. Был открыт в 1798 году в виде оксида, выделенного из минерала берилла. В чистом виде в природе не встречается, его получили спустя тридцать лет. Он крайне опасен — это один из самых токсичных элементов. Действует на органы дыхания, на многие системы живого организма, разрушает скелет. Видите эти ящики? Они из низколегированной кованной стали, форма — стакан с охлаждающими ребрами, каждый вмещает по тридцать кассет. Крышка уплотняется при помощи болтов. Стенки массивные, толщина в цилиндрической части — тридцать шесть сантиметров. Это позволяет человеку находиться около контейнера, ничем не рискуя. Если он закрыт, разумеется.

— Одного я не предвидел, — Юсуфзай хрустнул пальцами. — То, что вы воспользуетесь привязанностью Тасмины и совратите моего ребенка. Сначала позарились на ее душу, затем взялись за тело.

— Вы фанатик. — Ксан подумал: незачем щадить старика. — Помогаете бандитам и прикрываете это словесной шелухой. Вам не везло в жизни, и вы возненавидели весь мир.Беситесь из-за своей дочери? Так вам не разделаться с каждым, кто с ней переспит!

Размахнувшись, Юсуфзай ударил кулаком в стену, разбив в кровь костяшки пальцев. Крик ярости слился с криком боли.

—    Наручники!

Пуштуны схватили Ксана, защелкнули «браслеты».

Юсуфзай сел за стол, подпер подбородок рукой. Затем кивнул одному из охранников. Тот подошел к ширме, загораживавшей угол подвала, отодвинул ее.

Это походило на скульптурный экспонат с авангардистской выставки, на материализовавшийся ночной кошмар, на что угодно, только не на реальность. Когда Ксан понял, что это он видит на самом деле, то почувствовал, как иглы боли впиваются в сердце. Его захлестнули гнев, сознание собственной беспомощности.

—Недурно придумано? — осведомился Юсуфзай. — Я не сторонник театральных эффектов, но как тут было удержаться. Вы же сами театральщину устраивали: с притворством,ночными вылазками, любовной интригой. Я просто вынужден был соответствовать.

За ширмой скрывались те же серые стены, те же ящики.Крышка одного из них была откинута, держалась на толстых петлях. К ящику была привязана обнаженная женщина. Распластанная на стальной поверхности, она напоминала большую белую бабочку. Руки и ноги растянуты в стороны. Голова запрокинута, волосы спутались, свисали космами.

—    Моя вера не приемлет бессмысленной жестокости. Это вы обрекли мою дочь на смерть, вы осквернили ее, отняли у меня.

Понимая, что перед ним сумасшедший, и любые пререкания бессмысленны, Ксан спросил: — Она умерла?

Юсуфзай дернул щекой.

— Отравление бериллием развивается медленно. Через какое-то время начнется воспаление дыхательных путей, в носоглотке, в легких появится множество незаживающих,кровоточащих ран. Но я надеюсь, моя дочь умрет раньше —от унижения и позора.

Ксан, призвав на выручку все свое самообладание, проговорил спокойно, даже непринужденно:

—    Я был бы признателен, если бы вы позволили мне отнести Тасмину наверх. Если есть малейший шанс облегчить страдания человека, отчего им не воспользоваться.

Юсуфзай хотел что-то сказать, вероятно, очередную язвительную тираду, даже открыл рот, но вдруг захлопнул его,словно что-то помешало произнести заготовленные слова.Досада, беспомощность, злоба и сострадание — все эти чувства хаотично отражались на физиономии врача, который,как показалось Ксану, впал в состояние близкое к ступору.

—    .Этот Юсуфзай был просто сумасшедшим, — бормотал Ксан в поисках ботинок. Они стояли под вешалкой, но не попадали в поле зрения моего приятеля, а я ему нарочно не помогал, в надежде выиграть лишние минуты. — Как выяснилось, он страдал довольно распространенным сегодня заболеванием — синдромом множественных персональностей. Ну и пылища у тебя! — Ксан закашлялся, продолжая шарить вокруг. — Причиной становятся сильные физические или эмоциональные издевательства, через которые люди прошли в детском возрасте. В результате поток сознания дробится, создавая что-то вроде субличностей. Ну, и в одной из них, поскольку мультиплет в свое время натерпелся, заключена избыточная агрессивность, которая при определенных обстоятельствах вырывается наружу. В Юсуфзае уживались любящий отец и фанатик, готовый собственную дочь принести в жертву идиотским принципам. Расправившись с Тасминой,одна из субличностей удовлетворила свои желания, уступив место нормальному человеку, который, естественно, ужаснулся содеянному.

Ксан подошел к Тасмине. Охранники вопросительно глянули на своего босса, но тот хранил молчание. Распутать ремни, которыми женщина была привязана к контейнеру, оказалось непросто. Ксан ломал ногти, помогал себе зубами. Тело Тасмины было холодным, застывшим, она была в обмороке.

Наконец ему удалось освободить женщину. Опустившись на колени, провел рукой по ее лицу. Кожа была холодной, мертвой. Ксан поцеловал Тасмину в губы, надеясь таким образом заставить ее очнуться. Ему показалось, что он целует лягушку.

Сжимая руку возлюбленной, Ксан ощутил наполнявший ее холод. Вот замерзают вены, артерии, капилляры, один за другим отключаются органы чувств. Сердце из последних сил качает кровь, его удары гулко бьют в уши, от них трещат барабанные перепонки, нервно мигают лампы на стенах и потолке, качаются стены подвала. Вот так, под оглушительный аккомпанемент, жизнь вытекает из тела. Ксан, крепче сжимал руку Тасмины, ожидая, что следующий удар разнесет в клочья их земную оболочку, и они обретут бессмертие и счастье.

В этот момент раздался глухой голос: — Нечего сидеть как на молитве, вынесем ее наружу, вдруг моя девочка еще жива.

—                Это Юсуфзай, огромный, сутулый, с всклокоченной шевелюрой. Лоб в испарине, мешки под глазами. — Помогай, не сиди как пень. — Они потащили Тасмину по винтовой лестнице, на них глазели охранники, ошеломленные переменой в поведении хозяина.

Тасмина была еще жива и даже отвечала на простые вопросы. «Как ты?» — «Хорошо». — «Нужно тебе что-нибудь?»

—                «Нет». Но она так и не смогла согреться. Перед тем как умереть, улыбнулась и сказала, что все будет хорошо.

Ее хоронили на следующий день. Народу пришло немного — Юсуфзай, Ксан, слуги, да местные крестьяне. Среди них затесался сборщик мусора Фарук: опираясь на корявую палку, застыл на краю могилы. После недолгой церемонии безутешный отец отказался уходить, сказав, что хочет остаться с дочерью. Челядь, демонстрируя преданность хозяину, изъявила желание последовать его примеру, но Юсуфзай прогнал всех прочь. Как ни странно, не тронул Фарука, который уселся на грязную землю и исподлобья следил за своим братом.

Погост был виден из ворот поместья, и слуги выходили посмотреть, что там происходит. Неподвижный силуэт Юсуфзая становился все менее заметным в сгущавшихся сумерках.Рядом чернел горб сборщика мусора. Наверное, для отца Тасмины было естественным оставить с собой Фарука — как напоминание о прошлом, которое уничтожило его и принесло гибель дочери. Наутро.

Ксан, наконец, отыскал ботинки, принялся впихивать вних свои громадные ступни.

—    Что — «наутро»?

—Ничего, — Ксан хмуро притопнул ногой. — Когда рассвело, на кладбище никого не было. Ни Юсуфзая, ни Фарука. В этом было что-то мистическое, местные не сомневались, что тут не обошлось без дьявола. Хотя, если по совести,то дьяволом был сам Юсуфзай. Который неожиданно обрел способность ужасаться собственным поступкам. Вот и ушел куда глаза глядят, а Фарук увязался за ним. Наверное, этот урод не захотел лишить себя последнего удовольствия — лицезреть поверженного врага. Наверное, оба этих сумасшедших умерли от жажды и голода, а может, их растерзали звери.Больше о них никто не слышал. Вот такая история.

—    А что потом? Как тебе удалось из этого выпутаться?

Застыв в дверном проеме, Ксан медленно развернулся.

На его лице было написано раздражение — надо же понимать: у человека скоро самолет, а ему еще до дому добраться, вещи собрать.

— После исчезновения хозяина никому до меня дела не было. Я вызвал полицию, экспертов. Это заняло два-два-три дняа затем я вернулся в Исламабад. Вот и все.

Затворяя за собой дверь, Ксан негромко произнес кое-что еще. У лысого ногти не вырастут. Вот, что он сказал.Если, конечно, я правильно расслышал.

V. Важнее фактов

— Не нравятся мне твои слова. — Ксан подошел к лотку с шарами для боулинга и принялся выбирать подходящий.Облюбовав темно-фиолетовый, шестнадцати фунтовый, сунул в него свои корявые пальцы и шагнул к линии броска.

Дело происходило в одном из подмосковных спортклубов, запредельно дорогом, между прочим. В старых шароварах, кроссовках еще советского производства я выглядел белой вороной. Там все щеголяли в обновках от «найка» и«рибока». Вокруг зеркала, полированное дерево, скрипящие кожей спортивные снаряды, умопомрачительная стойка бара, бассейн с бирюзовой водой и многое другое. Кто мог знать, что Ксан затащит меня сюда?

Мой друг появился как всегда неожиданно. Я уже отчаялся его увидеть. Свалился как снег на голову: сообщил, что бросил прежнюю работу и теперь вкалывает не «на дядю»(имелось в виду государство, на которое он горбатился тридцать лет), а занимается предпринимательством. Денег Ксан зарабатывал изрядно: это наглядно подтверждали огромный джип, мобильник последней марки, да золотой «лонжин».

В боулинге я был впервые, и мне быстро наскучило.Наверное, потому что плохо получалось. Почти не попадал, поскальзывался, и мои шары (десятифунтовые, что были под силу) в лучшем случае сбивали крайние кегли.В общем, меня охватило раздражение, и я искал, к чему бы придраться. Ксан не обращал на мое настроение ровно никакого внимания и методично набирал очки выверенными бросками.

Увы, я больше не чувствовал в нем родственной души.Он почти год отсутствовал, и теперь лишь внешне походил на себя прежнего. Возможно, дело заключалось в его новом ремесле: доходное и престижное, оно затягивало моего друга в ряды новых русских, с которыми у меня не могло быть ничего общего. Исчезла доверительность, которую я так ценил, душевный контакт.

В Ксане проглядывали кичливость и снобизм. С небрежным высокомерием он демонстрировал свою близость к «высшим сферам» и просвещал меня, указывая на посетителей клуба: это президент банка, вот та — знаменитая писательница, в дверях — канадский посол, а миловидная дама,катавшая шары на соседней дорожке — вице-консул американского посольства и сотрудник ЦРУ. Тут я не выдержал и сказал, словно сплюнул: «Шпионка, фу-ты ну-ты!». С учетом моей обычной уравновешенности это прозвучало как вызов.

Тогда Ксан и позволил себе выразить неудовольствие.

—    У нее работа не хуже твоей.

Ну, я пуще того расстроился. Меня угнетало сознание того, что все свои годы я отдал отупляющей деятельности в«Росводканале», и жизнь потратил зря. А потому отреагировал резко:

—    Терпеть не могу шпионов и шпионок. Они обманывают и предают.

В ответ на эту полудетскую запальчивость Ксан вскинул брови и переключился на кегли. Вначале сбил восемь,и сейчас их оставалось две. Перед ним стояла сложная задача — единым броском повалить эту парочку, которая располагалась весьма неудачно. Одна в левом углу площадки,другая — в правом. Казалось немыслимым, чтобы шар, даже пущенный тренированной рукой, ударил сначала в первую кеглю, а после, резко изменив траекторию движения, покатился на свидание со второй.

Разбежавшись, Ксан завел руку за спину, ловко подкрутил шестнадцати фунтовый. Тот гулко ударился о полированную поверхность дорожки, помчался по широкой дуге,набирая скорость. Преодолев половину пути, опасно приблизился к правому желобу, вновь отклонился к центру, заскользив наискосок, боком задел кеглю, которая завертелась волчком и отлетела в сторону. В результате шар еще больше забрал влево и поразил последнюю цель.

Ксан был в испарине. Подошел ко мне, хлопнул по плечу:

—    Если тебе здесь не по нутру, можем рвануть в Печатники.

Несмотря на свое раздражение, я согласился. Меня не

покидала надежда еще раз увидеть того, настоящего Ксана. Мы быстро оделись (был ноябрь, погода прескверная) и двинули вперед. По дороге, как водится, накупили всего, и я совсем приободрился.

Однако, когда стол уже был накрыт и трапеза началась,какая-то натянутость вернулась. Несколько рюмок водки и пара натужных тостов проблемы не решили. Тогда Ксан отодвинул тарелку с закусками:

—    Я с ней познакомился в боулинге.

—  С кем? — дрогнувшим голосом поинтересовался я,предчувствуя, что наши отношения возвращаются в привычную колею.

У нее были светлые волосы, зеленые глаза и безукоризненная фигура. Мелинда Новак. Американка из Миннесоты, задрипаного штата, зажопинских выселок. Но с шармом. Никакой там англосаксонской угловатости и сухости. Женственность и очарование в квадрате. Бросала шары поразительно ловко, с естественной грацией. Мужики пожирали ее глазами. Тридцать один год, вице-консул. Ксан предложил выпить кофе: к его удивлению, она согласилась.

Все это происходило во время его первой командировки в Пакистан, когда Советский Союз еще не развалился, но неотвратимо шел к своей гибели. Прежнюю веру во всякие там идеалы многие уже растеряли, другие были дезориентированы и, в конце концов, начинали руководствоваться исключительно собственными интересами. Ну, с какой стати из кожи вон лезть, защищать это треклятое государство, когда его предавали самые высокие руководители? Кланялись в ножки американцам, сдавали одну позицию за другой.

В ту эпоху на всех дохнуло свободой, открывались новые возможности, и Ксану ужасно хотелось ими воспользоваться. Он был молод, строил разные романтические планы. В них находилось место и подвигам, и любовным увлечениям.Мнил себя великим разведчиком и сердцеедом. Был наивен,честолюбив и верил, что горы свернет.

Начальников над ним была тьма. Прежде всего, офицер безопасности, отвечавший также за внешнюю контрразведку. Армен Ашотович Овсепян — сорокалетний армянин,большой дока, но придира и зануда.

Все сотрудники обязаны были предоставлять ему информацию о своих контактах. Многие ребята постарше этим пренебрегали. Дескать, сами с усами. Армен Ашотович часто предпочитал «не нарываться» и терпел, когда его просьбы не выполнялись. А вот сотрудникам помоложе было трудно вывернуться из крепких объятий Овсепяна. Впрочем, Ксан не упускал случая продемонстрировать свою строптивость,и случались у них размолвки. Офицер безопасности злился,но из себя не выходил. Может, потому что не забыл вконец времена собственной молодости. Иногда в его отношении к Ксану даже проскальзывало что-то отеческое.

Мой друг прервал рассказ, поднялся из-за стола и прошел к дивану: улегся, подложив под голову подушку. Я сидел, затаив дыхание, чтобы не дай Бог не прервать повествование. Я чувствовал себя частью Ксана, его прошлого, будто все, о чем он говорил, происходило со мной — здесь и сейчас.

На каждый контакт заполнялась специальная бумага, где фиксировались имя знакомого, гражданство, должность,семейное положение, адрес. Когда Ксан запаздывал и не подавал документ в срок, его ждала головомойка. Не слишком суровая, поскольку у парня неизменно находилась «отмазка». Дело в том, что «заявке» подлежали только устоявшиеся контакты, заслуживавшие интереса. И в случае придирок можно было запросто утверждать, что контакт, слабенький, не хотелось-де засорять мозги руководству. Между прочим, если сотрудник проявлял излишнюю прыть и заваливал Овсепяна всеми своими связями, ему тоже доставалось: нечего, мол, гнать муру. В общем, Ксан как-то приспособился к офицеру безопасности и особо не тяготился сложившимися отношениями.

.После первой встречи с Мелиндой он не сразу понял,что влюбился. Только когда прошел день, второй, третий и выяснилось, что американка не идет у него из головы, стал догадываться — дело дрянь. Перестройка перестройкой, а американская разведка продолжала работать против нашей, и наоборот. Горбачев и Шеварднадзе могли как угодно корешиться с Бушем и Шульцем. Им можно — другим нельзя. Так что за несанкционированные дружеские отношения с американкой по головке не погладили бы. Ну, а уж за интимные. О ее профессиональной принадлежности нетрудно было догадаться: она — вице-консул, эту должность обычно занимали сотрудники спецслужб.

Не стоит вдаваться в причины происшедшего. Будем считать, что сработала химия тела, на которую так охотно ссылаются американцы. Ну, не мог Ксан наступить себе на горло, запретив влюбляться. Жаль, начальникам этого было не объяснить. В городе имелось немало доступных женщин, причем не только в борделях. В иностранных посольствах и всяких разных миссиях можно было отыскать секретарш, машинисток, ассистенток, да хоть дипломаток, готовых подписаться на легкую интрижку. Не говоря уже о том,что в советской колонии многие дамы с энтузиазмом погуливали, скрашивая свое в целом маловыразительное существование. Ты что, возмутились бы шефы, сбрендил? Своих не хватает? И были бы правы, ох, правы!

Однако Ксан все же ступил на наклонную плоскость и с упоением заскользил вниз. Какое-то время можно было потянуть с докладом Овсепяну, указав, в случае чего, на необходимость «прощупать» контакт. Ему и вправду не терпелось прощупать его, только в буквальном смысле; эта перспектива не лезла из дурной головы. Пригласил Мелинду на ланч, та согласилась. Предложил пообедать и тоже не встретил отказа. Они отлично проводили время: беседовали, шутили и все больше узнавали друг друга.

Мелинда была эмигранткой в третьем поколении, ее дед покинул Сербию еще до начала второй мировой. Его сын мог разговаривать по-сербски, а вот внучка уже нет. Зато изучила арабский и хинди, не считая французского и немецкого. Славянские гены придавали ее внешности дополнительный шарм. Высокие скулы, полные, четко очерченные губы.

Для разговоров у Мелинды и Ксана нашлась куча тем— кино, книги, история и культура Востока. Словом, все,что не имело отношения к его непосредственным обязанностям, да и к ее тоже. Находясь вдвоем, эта парочка полностью теряла интерес к задачам разведывательных сообществ. Делиться консульским опытом тоже не хотелось.Визы, «пролетки»[15], скука одна. Хотелось абсолютно иного.

.Через неделю после знакомства в боулинге, Ксан предстал перед Овсепяном и вручил ему заполненный листок о контакте. Тот был чем-то занят: поблагодарил, сразу читать не стал. Ксан, между тем, с нетерпением ждал его реакции. Самым подходящим было бы отсутствие реакции вообще. Это бы означало, что Мелинда не заслуживает профессионального внимания, и об их встречах можно не докладывать. Но Овсепян вызвал Ксана очень скоро и сказал без обиняков: общение с Новак прекратить. Это кадровый сотрудник ЦРУ, в других странах уже попадала в поле зрения наших спецслужб. Пыталась вербовать советских граждан, дипломатов. Вид у Ксана был такой расстроенный, что Овсепян расхохотался: «А ты часом, того,не втюрился?».

— И тут я оказался на высоте. — Ксан самодовольно посмотрел на меня. — Бросил Овсепяну, этак небрежно: «Не знаю, о чем вы, Армен Ашотович. Это она в меня втрескалась. Телефон обрывает. Ума не приложу, как от нее избавиться. Может, сказать, что вы запретили встречаться?».

—Овсепян, конечно, возмутился моим нахальством, отругал и выгнал. Правда, скажу тебе, отругал беззлобно. Видать, ему понравилось, что я щегольнул удалью.

Прошло немного времени, и Овсепян вновь вызвал Ксана. Угостил кофе, сигаретами, порассуждал на отвлеченные темы. Ну, подумал Ксан, держись. И впрямь: Армен Ашотович ласково так и вкрадчиво заявляет: вам поручается важное задание. Разработка Мелинды Новак.

Позже Ксан узнал причины столь внезапной смены установок. В то время во все представительства разослали циркуляр о необходимости более полного изучения методов вербовки, применявшихся западными разведками. Преследовалась и дополнительная цель — отвлечь внимание американки от других совграждан. Лучше если цэрэушница будет работать под негласным контролем, вербуя человека, который осведомлен относительно ее замыслов.Praemonitus praemunitus[16].

И вот Ксан стал регулярно встречаться с американкой.Все развивалось неплохо, если не считать того, что их отношениям катастрофически не хватало секса. Можно было подумать, что Мелинда родилась задолго до сексуальной революции и воспитывалась в викторианскую эпоху. Хотя викторианцы, надо сказать, тоже были ой-ей-ей. Но это к слову. Было совершенно очевидно, что Ксан Мелинде нравился, и не просто нравился. Только последний шаг она не делала. Как он ни старался.

Однажды они поздно засиделись, какой-то видеофильм смотрели, а затем Ксан вновь занялся тем, что американская политкорректность подводит под категорию «сексуальное домогательство» и осуждает как преступное деяние. Получив традиционный отпор, рассердился и сказал, что Мелинда рискует остаться синим чулком. Ее глаза потемнели от гнева, она резко его оттолкнула. Он уж думал уйти, но девушка не позволила, заявив, что нужно поговорить. Ну,Ксан не стал противиться, хотя предпочитал сначала переспать с девушкой, а разговаривать после.

Она принялась рассказывать о своем бывшем парне, Джейком его звали, был он военным летчиком. Сильный,мужественный, красивый, с примесью мексиканской крови, просто Зорро. Можно ли перед таким устоять? Мелинда родилась в городишке Кунстаун, училась в местном университете и ничегошеньки в свои девятнадцать лет не видела. Джейк туда заехал с приятелем и произвел на студентку неизгладимое впечатление.

В последующие три года она не допускала и мысли о других мужчинах, мечтала любить только Джейка и умереть с ним в один день. Обычная канитель. Ксану рассказывала об этом с печальной улыбкой, прижимая руку к сердцу. Весной 1980 года Джейк сказал, что отправляется на курсы повышения квалификации. На самом деле его выбрали для участия в операции по освобождению заложников. Он пилотировал тот самый вертолет, который задел лопастью винта военно-транспортный «Си-130», вызвав взрыв и гибель экипажей в иранской пустыне. Что осталось от Джейка, доставили на родину. Родителям и Мелинде советовали не открывать крышку гроба, смотреть там было не на что: комок обгоревшей плоти и несколько костей. Родители вняли уговорам, а Мелинда — нет, она не простила бы себе малодушия.

Увидела то, что должна была увидеть. Как ни странно,почувствовала при этом облегчение. Эти почерневшие куски не могли быть ее Джейком, любимым, добрым, заботливым. Она убедила себя, что произошла ужасная ошибка,отважный пилот лишь пропал без вести, и его обязательно найдут. Писала в разные инстанции, ей вежливо объясняли:никаких надежд.

Мелинда пошла работать. Госдепартамент (это она так говорила — «госдепартамент», а Ксан делал вид, что принимает это за чистую монету) давал возможность увидеть мир,получить новые впечатления, которые притупляют боль от прошлых потерь. Так и случилось: время лечило душевную рану, и Мелинда пришла в себя. Потрудилась в нескольких посольствах, выросла до вице-консула.

Но, по ее словам, только встретив Ксана, она почувствовала, что, помимо служебных занятий, ее может интересовать что-то еще. Тогда он пошел напролом и спросил без подготовки: «Ты меня любишь?», внутренне похолодев от столь опрометчивого поступка. Ну, скажет она «нет», предложит остаться друзьями, что останется? Посыпать голову пеплом и удалиться восвояси? Или завести дискуссию о диалектике любви и дружбы?

Однако Мелинда тихо произнесла три односложных слова: «Yes, I do». Он, наверное, минуту рта не мог открыть.

Потом выпалил что-то с юношеской непосредственностью,бросился ее целовать и снова не добился искомого. Это было совсем уж странно, и Ксан потребовал объяснений.

Девушка помялась, но потом выложила все начистоту.Американским дипломатам (добавим — и сотрудникам разведки) запрещалось вступать в интимную связь с советскими подданными. Исключение делалось лишь в тех случаях, когда «секс-фактор» использовался для получения важной информации или для вербовки. Так что в определенном смысле неуступчивость Мелинды говорила в ее пользу.

Ксан нащупал на тумбочке пачку сигарет, защелкал зажигалкой.

— Хочешь сказать, она не попыталась обратить тебя в«свою веру»?

Спросив это, я сходил на кухню, поставил чайник, вытряхнул пепельницу. Принес чашки с блюдцами, сахарницу, нарезал лимон. Ксан провожал пристальным взглядом каждое мое движение. Глупость, конечно, но я занервничал и уронил ложку.

Мелинде, конечно, давали определенные инструкции. Было предписано, если не завербовать сотрудника совпосольства, то, по крайней мере, узнать, чем он дышит. Порой она строила разговор так, чтобы он мог «раскрыться» и продемонстрировать свое критическое отношение к советским порядкам, выясняла его отношение к Западу, американской политике, расспрашивала о личной жизни. Между прочим,вопросы на личную тематику — неоспоримый признак того,что тобой занимается разведчик. «Чистых» дипломатов подобная информация мало интересует.

Однажды Мелинда завела речь о том, что молодого дипломата в посольстве недооценивают, и его «потрясающие идеи» нужно доводить непосредственно до сведения тех, кто вершит мировую политику. В Вашингтоне «она знает таких людей» и можно «все устроить». Ксан разулыбался и сказал,что на скучных политиканов ему наплевать, будь они в Вашингтоне или в Москве. Мелинда смешалась и больше «заходов» на вербовку не делала».

Какую-то информацию своим шефам Мелинда, понятно, все же «сливала», иначе чем было оправдать общение с русским? Да и Ксан подбрасывал «дровишек в топку», строчил доклады Овсепяну, скармливал ему похлебку из частиц лжи и правды, стремясь, прежде всего, убедить офицера безопасности в необходимости продолжать контакты с американским вице-консулом.

В некоторых случаях Ксан не скупился на подробности. Это касалось, например, попыток Мелинды разузнать,удовлетворен он своей зарплатой или нет, условиями жизни (весьма скромные, но по тогдашним советским меркам приемлемые — однокомнатная квартира). Здесь он ничего не утаивал, косвенно отпуская шпильки в адрес Москвы,которая всегда действовала по принципу «сбережешь на копейку, потеряешь на рубль». Овсепян, если и замечал это, то виду не подавал. И хвалил Ксана: «Молодец, пусть заглотнет наживку, поводи ее на крючке».

Итак, на служебном фронте все складывалось неплохо, а в остальном. Ксан по-прежнему терзался от того, что никак не удавалось затащить в постель предмет своего обожания. Взрослые, в общем-то, люди останавливались на пороге самой приятной части своих отношений. Он держал Мелинду за руку,прижимал на танцах в ооновском клубе). Девушка проявляла отзывчивость, ее тело трепетало, но стоило двинуться «вширь и вглубь», как Ксан наталкивался на непреодолимый барьер. С каждым днем они становились все ближе, но только духовно.

— Духовно, старина, духовно, — уныло пробормотал Ксан. — Но кое-что поменялось, когда она представила меня Брэдли. Милый был паренек, скромный, закомплексованный, немного нас моложе. Ему суждено было сыграть свою роль во всей этой истории.

Кряхтя, Ксан приподнялся и сел на диване. Вздохнул,почесал в затылке. Весь вид его говорил о том, что он сомневается, нужно ли продолжать. Но понимал: единственный слушатель не простит ему, если не узнает развязки.

— Брэдли жил в родительском доме, в одном из престижных районов города. Отец, Раджа, был пакистанцем,врачом-невропатологом. Мать, Эллен — англичанкой. В свое время работала медсестрой, массажисткой, стажировалась в Пакистане, там и встретила суженого. Они поженились, родили мальчика и жили счастливо, курсируя между Саффолком (там функционировало семейное предприятие— лечебно-оздоровительный пансионат) и Исламабадом. Здесь у них тоже имелся бизнес: клиника на паях с местным коллегой, доктором Джатоем.

Брэдли рос воспитанным, интеллигентным и неудачливым. Школу закончил нормально, а после не задалось. На третьем курсе оставил медицинский колледж: не почувствовал в себе признания. Попытал счастья на прикладном поприще, издавал журнал с оригинальным названием «Ваше здоровье». Папа дал денег и авторов, организовал рекламу. Сын снял офис, нанял секретаршу и в течение полугода охладел к идее, еще недавно казавшейся столь многообещающей. Ксан видел несколько номеров. Ничего особенного,однако дело можно было развернуть. Немного предприимчивости, целеустремленности, тех качеств, которых юному Брэдли явно не хватало.

Всегда аккуратный, в темных брюках и белой рубашке, с прилизанными мышиными волосами, он был робок и стеснителен. Не знал, чего хочет в жизни. Сам страдал от этой неопределенности, но не мог нащупать нужный путь. Складывалось впечатление, что он испытывал судьбу методом тыка. Прослышав на одном из приемов о заочном обучении при Британском совете, вознамерился стать юристом. Вариант неплохой, особенно с учетом имевшегося у него английского паспорта. Выписал книги, пособия, сдал сессию, другую. И тут, по обыкновению, все застопорилось. Брэдли стремительно терял интерес к занятиям, равно как и к многотрудной карьере стряпчего.

Единственное, к чему он не проявлял равнодушия — так это к светской жизни. На приемах его все знали, относились со снисходительной симпатией. У парня-то за душой ничего не было, если не считать известного папы. Свои связи Брэдли никак не использовал, что ставило его особняком. Посетители приемов приходили на них не развлекаться, а обмениваться информацией. Это были мастера своего дела, циничные, лишенные принципов и сантиментов. В Брэдли они видели забавного мальчика, колоритную деталь жизни дипкорпуса.

На одном из приемов он познакомился с Мелиндой, ну и влюбился в нее по уши. Как говорится, «нашего полку прибыло».

Пожалуй, парень ей нравился, но не более того. Американка почти каждую неделю заходила к нему, общалась с родителями. Милые, гостеприимные люди. Эллен дома сидела, работу давно оставила. Отец вкалывал будь здоров,на нем семья и держалась. Вечерами возвращался усталый,брал ситару[17]и потренькивал перед камином. Очень уютную атмосферу создавало. Мелинду там почти своей считали, разговоры вели, в том числе о политике. На каком-каком-то этапеи Ксан влился в эту компанию. Там все откровенничали, не стеснялись ругать свои правительства. Мелинда проезжалась насчет ковбойских замашек президента Рейгана, его концепции «империи зла». Ксан этими высказываниями проиллюстрировал парочку докладов для Овсепяна. Подводил к идее, что американка не столь уж «тверда», и пора бы уже подумать насчет ее вербовки — хороший довод в пользу продолжения контактов.

Брэдли ему нравился, во всяком случае, не вызывал отвращения. Приятный молодой человек, без «двойного дна».С ним можно было спокойно болтать, не раздумывая, что говорить, а что нет. Мало-помалу его дом превратился для влюбленных в основное место встреч. А когда родители отбывали в Англию (бывало, не на один месяц), начиналось безудержное веселье. Вечеринки, дружеские попойки до утра. Играли в разные игры, викторинами увлекались, ну и отплясывали до упаду.

Все бы ничего, да только Брэдли все меньше стеснялся и бросал пылкие взгляды на Мелинду. Та особо не противилась, даже поощряла. Обнаружилось, что Ксан ревнив.В нем закипало негодование, когда этот никчемный юнец брал за руку его девушку (он ее уже считал своей!), нашептывал что-то нежное. Случалось, она под каким-то предлогом уклонялась от встреч и проводила время с Брэдли. Часто позволяла ему танцевать с ней. На самом деле, во всем это мне было ничего такого. Ну, может, ей пришлось по вкусу чуточку поддразнивать воздыхателя. Тот же делал из мухи слона, растравлял раны и готовился «дать обиду».

Это произошло на одной из вечеринок. Стояла осень,но довольно теплая. В Исламабаде по-настоящему холодно может быть только в декабре-январе — до минус трех-пяти ночью, не Москва, естественно. Неудивительно, что многие гости плавали в бассейне. Вообще, дом Брэдли отличался вместительностью: помимо бассейна, там был большой участок, сад. Атмосфера царила непринужденная, почти все в купальных костюмах. Мелинда выпила больше обычного, игриво смеялась и подначивала мужчин. Ну, а Ксан злился, сидел в углу, отчего, собственно,никто не переживал. Кроме него самого, разумеется. Улучив момент, когда Мелинда оказалась одна, подскочил к ней, сказал, что надо поговорить. Она захлопала ресницами. Не тратя время, схватил за руку, потащил в ванную комнату, запер дверь, и тут его прорвало. Чего он ей ни наговорил! Выпивка подействовала, в тот вечер все здорово приняли. Излил всю обиду, раздражение. Так многие теряют лицо и в результате добиваются эффекта обратного желаемому. Женщины любят партнеров, уверенных в себе,невозмутимых.

Однако Мелинда на его счастье отреагировала иначе.Вместо того, чтобы выдать пару колкостей, молча обняла и поцеловала. Ксан остолбенел, но только на мгновение. Затем близость загорелого крепкого тела заставила его действовать так, как и должен действовать нормальный мужчина. Она и ойкнуть не успела.

Ксан слез с дивана, потянулся до хруста в позвонках и легко преодолел расстояние, отделявшее его от стола. Выпив водки, вздохнул.

—    Устал.

—Неужели говорить так трудно? — поддел я своего приятеля.

Ксан нахмурился: — Ты лекции читал?

Пришлось признаться, что нет.

—    А я обучал подрастающее поколение. С докладами выступал. Это дело тяжелое, профессора за мизерную зарплату горбатятся. Ну, ладно. Еще одну. — Закусив огурчиком, Ксан вернулся к своему повествованию.

И началась полоса счастья. Они крутили настоящую любовь, так им представлялось. Порой Мелинда расстраивалась из-за того, что нарушила запрет, однако жребий был брошен. Вообще, все шло путем, тучек на небосклоне не наблюдалось. Руководство Ксана в пример ставило, отношения с Овсепяном развивались нормально. Жаль, что все хорошее заканчивается. Тогда он совершенно забыл эту аксиому, говорят же, что от счастья глупеют.

Как-то Мелинда сообщила, что готовится ее перевод в другую страну, в Италию. Ксан разволновался. Стал донимать ее вопросами — как же наша большая любовь. Ему бы скумекать, что американцы — прагматики и смотрят на человеческие отношения менее эмоционально, чем русские.Даже когда влюблены. «Honey,— сказала Мелинда, — I love you so much, you know that, but what could I do? I have to come to terms». В переводе это означало примерно следующее: «Мой дорогой, я тебя очень люблю, ты знаешь, но что поделаешь?Надо исходить из реальности».

Ксану бы промолчать, гордость проявить. Нет же!Стал предлагать руку и сердце, заговорил о детях и прочих семейных радостях. Она предложила не строить воздушных замков, а приехать к ней в Италию в отпуск.Ксан ответил что-то резкое, слово за слово, и они поссорились. Кульминационным стало его заявление: «Конечно, я и забыл, что ты из ЦРУ». Мелинда побледнела, встала из-за стола (разборка происходила в маленьком кафе) и вышла вон.

Потом предпринимались попытки наладить отношения,да мало что из этого выходило, всякий раз дело заканчивалось взаимными упреками. Мелинда держалась более взвешенно, рассудительно. Это заставляло Ксана чувствовать себя полным дураком: со своими любовными метаниями,несуразными в глазах сдержанной американки.

Общаться они толком перестали, разве что пересекались у Брэдли. Тот снова остался один, родители подумывали окончательно переселиться в Саффолк. Наверное, решили, что там будет легче приобщить своего отрока к какому-нибудь делу. Ну, а тем временем тот продолжал прежний образ жизни и постоянно виделся с Мелиндой.

— Вот так. — Ксан развел руками.

И тут в развитии событий произошел внезапный поворот, не в последнюю очередь, связанный с упоминавшимся доктором Джатоем. Раджа ему доверял, тот в его отсутствие вел все дела. Эх! Кому можно доверять в наше время?Этот Джатой тихой сапой принялся распродавать совместное имущество — здание клиники, медицинские инструменты, аппаратуру, а денежки складывал в собственный карман.Позднее выяснилось, что этот предприимчивый джентльмен присмотрел себе недурной бизнес в Канаде. Брэдли обо всем стало известно, и, ощущая за плечами год заочного обучения юриспруденции, он решил, что горы может своротить. Не посоветовавшись с папой, возбудил судебное дело по обвинению Джатоя в мошенничестве. Ему удалось добиться постановления, запрещавшего ответчику покидать Пакистан. Окрыленный успехом, предпринял следующий шаг: дал объявление в газеты, сообщавшее, что больничное имущество не подлежит купле-продаже, так как является предметом разбирательства. Тем не менее, Джатой пустился во все тяжкие и продал томограф, самый дорогой прибор из имевшихся в клинике.

Беда Брэдли заключалась в том, что он поступал согласно закону, методам, описанным в учебниках и вполне действенным в Великобритании или США. Но то был Пакистан, где законы отличались условностью. Бал правили старые добрые принципы, типа «кто успел, тот и съел». Когда суд назначил комиссию для проверки помещения клиники,там оставались голые стены. Судья вызвал Брэдли и Джатоя,однако последний не явился, и слушания начались ex parte[18].

— Дальше самое интересное. — Ксан выудил из чашки ломтик лимона, пожевал и проглотил целиком. — Люблю лимоны, — пояснил он. — С цедрой и кожурой.

Джатой возбудил ответный иск против сына владельца клиники, на том основании, что наш герой ославил его газетными публикациями. Тому бы поостеречься, но болван посчитал, что, раз правда на его стороне, бояться нечего. Ивот к нему заявляются детективы в штатском, берут под белы руки и доставляют в участок. Там не церемонятся, щедро отвешивают оплеухи, награждают тычками и зуботычинами.Брэдли избит, окровавлен, что-то пытается доказать, да куда там! Не учел парень местной специфики. Проверил бы Джатоя, да и обнаружил, что двоюродный брат этого мерзавца занимал пост суперинтенданта полиции, а другие родственники — старшие должности в МВД и Федеральном агентстве расследований. Позже выяснилось: некогда верный компаньон Раджи обокрал фирму на десять миллионов рупий (порядка ста пятидесяти тысяч долларов), и из них два пожертвовал на подкуп правоохранительных органов.

В участок явился сын Джатоя, принявшийся оскорблять и унижать Брэдли. Этот рьяный молодец орал: «Вы, англичане, думаете, раз правили нами столько лет, теперь можете делать все, что вам вздумается?». На вопрос о сути претензий, продемонстрировал бумагу с текстом на урду, который для Брэдли был что китайский. Признание в неграмотности вызвало очередной всплеск ярости.

Брэдли отказался отвечать на любые вопросы, пока ему не дадут позвонить адвокату. Эту просьбу удовлетворили, и законник стал разбираться в ситуации. Оказалось, что доктор Джатой выдвинул серьезное обвинение. Будто Брэдли ворвался в его дом и угрожал оружием. При всей нелепости оно тянуло на статью о терроризме, которая в пакистанском уголовном кодексе одна из самых строгих. В частности, ею исключается освобождение под залог.

Джатой планировал продержать парня за решеткой не меньше месяца, чтобы сломать его и заставить подписать бумаги о передаче нечестному партнеру родительского дома и клиники. А тюрьма в Равалпинди не сахар. О гигиене там слыхом не слыхивали, канализации не было, кормили рисом пополам с мусором. Брэдли сразу подцепил какой-какой-то зловредныйвирус. У него поднялась температура, начался бред.

Адвокату не удалось добиться формального освобождения клиента, и он попросту подкупил тюремщиков (деньги прислал Раджа). Юриста-недоучку выпустили, но его положение оставалось незавидным. Брэдли мог арестовать любой полицейский. Больной, без документов, без места,где можно отлежаться и прийти в себя: в родительский дом явочным порядком вселился Джатой. Отец не мог примчаться на выручку: бывший компаньон возбудил иск и против него, сфабриковав доказательства о причастности Раджи к финансовым махинациям.

Единственным местом, где Брэдли мог почувствовать себя в безопасности, была вилла Мелинды Новак. Она, не раздумывая, согласилась приютить страдальца, который,надо сказать, недолго горевал. Парню не сиделось взаперти, не терпелось отправиться на любимые тусовки, где, как он считал, его никто не тронет. На свой страх и риск выбрался в один клуб, второй. Но самой большой и непростительной ошибкой было электронное письмо (с описанием всех злоключений), отправленное в адрес Ксана, который до той поры ни о чем не подозревал: виделись они редко из-за размолвки с Мелиндой.

И тогда его осенило — как воспользоваться к своей выгоде несчастьем Брэдли. В основе лежала надежда изменить порядок вещей и сделать возможным брачный союз с Мелиндой. Ксан рассуждал примерно так: вице-консула сковывают условности профессии, стоит ей оставить службу,как она беспрепятственно кинется в его объятия. Такая возможность ими и прежде обсуждалась, но Мелинда дорожила своей работой и не хотела ее потерять. Если же станет известно, что американский дипломат прячет у себя в доме уголовного преступника, подозреваемого в терроризме, то разразится скандал, после которого Мелинде трудно будет остаться «в строю». Ну, а верный любовник подставит плечо. Собственной карьерой он тоже готов был пожертвовать,черт с ней, в конце концов.

—Вижу, ты осуждающе смотришь. В мыслях уже квалифицировал меня как предателя, так?

Я поежился под взглядом моего гостя.

— Я ведь не собирался работать на американцев, выдавать секреты. Просто хотел подать в отставку, ну, не ставя заранее в известность начальство. Иначе меня бы скрутили,засунули в самолет и вернули в Москву по причине невменяемости. Каждый имеет право дышать, любить.

Я по-прежнему держал рот на замке, хотя подумал: силком тебя никто в разведку не тянул. А раз уж пошел.

Потребовав срочной встречи с Овсепяном, Ксан объявил, что нашел способ дискредитировать сотрудника ЦРУ.Нужно лишь по негласным каналам довести до сведения паков, что у вице-консула посольства США скрывается «беглый преступник». Армен Ашотович слушал с возраставшим вниманием, его тусклый взгляд озарился искрами восторга. Он прикидывал, как предложенное мероприятие скажется на его будущем и мысленно вертел дырку в погонах для новой звездочки.

Согласился, однако, не сразу. Для начала поинтересовался мнением Ксана относительно целесообразности прекращения «игры» с Мелиндой — ведь она давала такую полезную информацию! Что ж, на это имелся ответ. Игра, заявил Ксан, по любому подошла к своему завершению. Из американки уже вытянули все, что можно. Уклоняться от попыток завербовать его, Ксана, становится все труднее,вскоре она заподозрит неладное. Рано или поздно придется ставить точку, так лучше, если «поставим ее мы».

Армен Ашотович слушал и мотал на ус. Нетрудно было догадаться, что изложенные соображения будут предъявлены шефу как плод умственных усилий самого Овсепяна. Ну и что? Пусть он пожинает свои лавры, Ксан пожнет свои.

Ксан наполнил очередную рюмку, осушил одним глотком. Неужели он нервничал?

—    Я ожидал, что полиция подкараулит Брэдли, когда тот будет выходить из дома Мелинды. В тот вечер в ооновском клубе проводился музыкальный концерт, с участием представителей посольств, крупных компаний. Брэдли не мог его пропустить. Я решил понаблюдать, как полицейские схватят этого голубчика. Запарковал машину подальше от виллы, достал бинокль и запасся терпением.

—    И что же?

— Это была не полиция. — Ксан потер шею, словно ему жал воротник рубахи.

Это были люди Джатоя. Несколько человек, рослые ребята. В шальвар-камизах, ничем особо не выделялись — сидели в чайной на другой стороне улицы. Ну как их можно было вычислить? Появился Брэдли. Глупец расфуфырился: рубашка шелковая, ботинки немыслимые, с пряжками.Эти ребята тут же накинулись на него. Он пытался сопротивляться. Куда там! Кукольный мальчик. Наверное, Джатой дал точные инструкции, и его подручные не колебались. Один вытащил пистолет и приставил к голове Брэдли.Остальные держали беднягу, он только ногами дергал. Народ из чайной на улицу высыпал, зенки таращил. Хоть бы кто заступился. Кровь брызнула, мозги. Джатоевцы Брэдли из рук выпустили, тот шлепнулся на асфальт. Еще попинали, чтобы удостовериться — мертвый или нет.

Почти сразу выбежала Мелинда. Кинулась к Брэдли, обхватила за шею, вся перепачкалась. Кричала страшно. Плакала и кричала. Так ее полиция и застала. Быстро приехала, минут через пять.

Ксан пошарил вокруг в поисках сигарет, увидел, что коробка пустая. Смял, зашвырнул в угол. Будто не у меня находился, а в какой-то забегаловке, где можно сорить как хочешь. Но я ничего не сказал. Поднял эту коробку и выкинул в мусорное ведро. Ксан неодобрительно проследил за моими манипуляциями, прикрыл ладонью отяжелевшие глаза.

Случай попал в газеты, разразился скандал. Роль Мелинды репортеры обсасывали как могли, не скупились на грязные намеки. Американцы были вынуждены принять решение об ее откомандировании. Овсепян дознался, сообщил Ксану — радостный, довольный. Доверительно шепнул, что всем участникам операции выделены премии.

Ксан неоднократно звонил Мелинде, но телефон не отвечал. Он даже стал волноваться, вдруг что-то дало сбой, и ее уже вывезли из страны. Однако опасения оказались напрасными. Спустя неделю она сама позвонила, попросила приехать. Они просидели целую ночь. По словам Ксана, он до сих пор до мельчайших подробностей помнил эти часы,о чем они говорили и как. Мелинда плакала, винила себя в смерти Брэдли. Догадывалась: с парнем разделались, чтобы ее скомпрометировать. Рвалась в Англию, помогать его родителям. А чего помогать? Денег у Раджи было достаточно.

Одновременно объяснялась Ксану в любви. Он, мол,единственный, кто ее понимает, кто ей нужен. Твердила,что ненавидит свою службу, из-за нее гибнут люди, теперь,наконец, она поняла — нужно искать другую работу. Ксан обнимал ее, утешал, говорил, что теперь они заживут по-другому. Американка успокаивалась, потом снова рыдала.Сквозь слезы признавалась, что ей поручили заняться Ксаном, и теперь она этого стыдится, уверяла, что докладывала только сущую ерунду, по крайней мере, ничего из того, что могло бы причинить вред ее любовнику.

Тот целовал ее, утешал, но в какой-то момент поймал себя на мысли, что все делает и говорит механически, по заданной программе что ли. Ну, сделал скидку на то, что устал, перенервничал. Только позже сообразил, что причина была в Брэдли. Он старался не вспоминать о его смерти, но перед глазами все время всплывала картина: тщедушное тело на грязном асфальте. Тогда Ксан еще не вполне понимал этого, но в подсознании зрела мысль: через мертвого не переступить.

Они решили поставить всех перед фактом и улететь в небольшую европейскую страну, с которой у США и Советского Союза имелись соглашения о безвизовом режиме. За полтора года в Исламабаде Ксан скопил кое-какую сумму,сбережения Мелинды были еще внушительнее. На первое время хватило бы.

Самолет улетал утром, в семь с четвертью. Но всю дорогу до аэропорта Ксана точил червь сомнения, он никак не мог понять, в чем дело. Остановился у въезда на «виповский» паркинг, остался в машине. Дрожь не унималась, руки на руле прыгали.

—    И что же? — взволнованно спросил я. — Ты не улетел?

—Если бы улетел, — усмехнулся Ксан, — то не сидел бы здесь.

—    Так ты.

— Взял себя в руки, привел нервы в порядок. И поехал назад. Какая, в конце концов, у нас могла быть совместная жизнь! Мы разные люди, из разных стран, с разными культурами. Ничем хорошим это бы не кончилось. Факты— упрямая вещь.

—Правда важнее фактов, — возразил я. Где-то вычитал это изречение и обрадовался возможности ввернуть его.

—     Правда в том, что она любила тебя.

—     Любила меня. — эхом повторил Ксан.

—     А ты струсил.

Ксан приблизил ко мне свое совершенно пустое лицо.Взял за плечи, поднял со стула, а потом с маху усадил обратно. Я вскрикнул от боли. Он изучал меня несколько секунд,будто собирался что-то сказать, но промолчал. Плотно запахнул куртку и ушел.

VI. Талиб

— Однажды ложь мне помогла, — сказал Ксан.

—Только однажды? — я позволил себе сострить, намекая на особенности профессиональной деятельности моего приятеля. Он недовольно сдвинул брови.

В тот день мы встретились в центре Москвы, пообедали и прогуливались по набережной. Была поздняя осень, однако солнышко пробивалось сквозь слоистые облака. Разговор поначалу шел пустой: о житейских мелочах, погоде и безвкусной московской архитектуре, потом перескочил на темы «рубля-доллара» и прочих котировок, которые не трогали моего сердца. Помимо пенсии, я ни на что не рассчитывал, о финансовых накоплениях не помышлял. Ксан, конечно, понаторел в бизнесе: однако меня с какой стати мучить скучными материями?

Уж не помню, какие мысленные ассоциации изменили направление нашей беседы, и мы заговорили о той роли, которую в жизни играют правда и ложь. Возможно, я отпустил язвительное замечание о финансистах и политиках, не стесняющихся обманывать наивное и глупое население, вспомнил заявления российского правительства весной и летом 1998 года о том, что дефолта быть не может, потому что не может быть никогда. А Ксан сказал, что нечего валить только на власть имущих: все, мол, врут или привирают. В быту («Ах, как вы хорошо выглядите»), на производстве («Наши автомобили самые надежные и быстрые»), в отношениях между людьми («Ты на мне женишься?» — «Конечно»). Врут за здравие, за упокой, а также руководствуясь вполне низменными мотивами.

Меня приободрило философское течение разговора, я почувствовал себя в своей тарелке и не упустил шанса поддеть Ксана. «Куда мне с тобой тягаться, — заметил я с притворной скромностью, — ты ведь эксперт в этом вопросе».

Ксан сказал, что я по своему обыкновению все упрощаю. В последующие десять минут он прочел мне лекцию о том, что дипломатия и разведка практикуют «специфические методы передачи и получения информации», поскольку со страной, против которой работаешь, нечего церемониться. Все подчинено высшей цели, ради нее приходится не скупиться на полуправду и недомолвки. За годы существования цивилизации сотрудники загранпредставительств так прониклись этой формой общения, что перестали адекватно воспринимать честные и открытые высказывания. Таковые усиливают подозрение к партнерам, воспринимаются как ширма, скрывающая тайные планы.

Я покачал головой:

—    Аморально. Обманывать своих знакомых, коллег..

— Речь не о морали, а об условностях профессии. Они общепризнанны и ни у кого не вызывают осуждения, разве что у таких простаков, как ты. — Тут я покраснел. — Дипломаты и разведчики кривят душей, им так проще понимать друг друга, в этом нет ничего личного.

—    Значит, в личном плане.

—Мы вели себя, как все остальные. Ложь порицалась, считалась безнравственной. Ты это хотел услышать?

Я отреагировал с сарказмом:

—    Переключаться было трудно?

Ксан не удостоил меня ответом.

—     А «персонально», — я подчеркнул это слово, — ты никого не обманывал?

Глядя на темную маслянистую воду, в которой отражался гранит набережной, Ксан обхватил рукой подбородок. Пауза длилась долго, и под конец я забеспокоился: неужели мой приятель предпочтет отмолчаться, и мы снова примемся болтать о пустяках? Я уже готов был не выдержать: похлопать его по плечу, подмигнуть и этак небрежно бросить — ну, что там у тебя, выкладывай — как он оторвался от созерцания водной глади:

—           Однажды я обманул своего знакомого. «Персонально», как ты выразился.

Его звали Аламзеб Нарази, и он был включен в список исламабадского дипкорпуса в качестве первого секретаря: в соответствующий раздел, на соответствующей странице. Тем не менее, его принадлежность к дипломатическому клану представлялась достаточно условной. Собственно, это относилось ко всем талибам, трудившимся в МИДе и за- гранучреждениях Исламского эмирата Афганистан.

После 1996 года профессиональных дипломатов в Афганистане не осталось: одни сбежали, других ликвидировали. А собственную плеяду «бойцов внешнеполитического фронта» мулла Омар и его окружение выращивать не торопились, что диктовалось идеологическими установками. Весь неисламский мир, в особенности, его западная часть, воспринимался как враждебное окружение, нуждавшееся в насильственной переделке. Примерно так же, в отношении капиталистических стран, думали большевики сразу после 1911 года: о мирном сосуществовании всерьез не помышляли, кричали, что буржуев надо бить, а не переговоры вести. В свете мировой пролетарской революции дипломатия представлялась ненужной и вредной. Именно поэтому, став наркомом по иностранным делам, Троцкий откровенно халатно отнесся к своим обязанностям, заявляя, что занял этот пост лишь для того, чтобы «прикрыть лавочку».

Большевики были молодыми максималистами и романтиками, истово верившими в неосуществимые идеалы. Что в том странного? Все революции делались молодежью. Это относилось и к той, которую устроили в Афганистане ученики медресе. Мулле Омару в год падения режима было немногим за сорок, его соратникам — и того меньше.

Талибы установили дипломатические отношения с тремя странами: с Саудовской Аравией, Объединенными Арабскими Эмиратами и Пакистаном, но посольством располагали только в Исламабаде. В основном там трудились сотрудники спецслужб, координировавшие военную помощь, которую щедро оказывали пакистанцы, эмиссары, поддерживавшие связи с местными экстремистами. Аламзеб был единственным, кто мог с грехом пополам выполнять дипломатические функции: вести переговоры, общаться на приемах, не выглядя при этом заурядным бандитом. Помимо арабского, пушту и урду, он говорил по-английски, кое- как разбирался в международной политике и экономике.

И все же на полноценного дипломата не тянул. Протоколу был не обучен, на обедах и ужинах с трудом ориентировался во множестве столовых приборов. Своих симпатий и антипатий скрывать не умел, при встречах с представителями «вражеских» государств (скажем,

Ирана или Узбекистана) отбегал в сторону, а если не получалось — упорно молчал и с ненавистью буравил собеседника черными, похожими на маслины, глазами.

Нарази выглядел внушительно. Лет тридцати пяти, высокого роста, плотный, с крупными чертами лица. Черный тюрбан (неизменный талибский атрибут) нависал над густыми бровями. С этими деталями плохо сочетались очки в простой оправе, которые постоянно сползали на кончик носа и придавали Аламзебу интеллигентно-застенчивый вид. Бороду он аккуратно подстригал, причем короче, чем это допускалось религиозными требованиями.

Некоторые из талибов и пакистанских клерикалов вообще считали подобную заботу об этом важном предмете мужского туалета святотатственной. Фазл-ур-Рахман, лидер пакистанской религиозной партии «Джамиат-улема- и-Ислам», в свое время немало способствовавший воцарению муллы Омара, однажды сказал Ксану: «Разве можно стричь бороду? Ведь на каждом волоске висит по ангелу!». Разумеется, это был перехлест, и сам достопочтенный Фазл дозволял цирюльнику касаться ножницами растительности на своих щеках. Пророк призывал правоверных не носить бороду слишком короткую («будто вы просто небриты») и слишком длинную, «как у евреев». Поэтому в Исламском эмирате ее длина строго регламентировалась и определялась следующим образом: зажатая в кулак, она должна была высовываться из него не более чем на ладонь. Борода Нарази, однако, напоминала скорее элегантную бородку, и ухватить ее не смогла бы даже детская ручка.

Когда в 1999 году Ксан приехал в Исламабад в очередную командировку, он быстро уяснил: Аламзеб — единственный из тамошних талибов, с кем можно как-то общаться. А общаться приходилось, так как русские не хотели отставать от американцев и европейцев, поддерживавших контакты с представителями муллы Омара. Талибы никому не нравились, но они контролировали почти весь Афганистан, сумели навести там порядок, и не считаться с ними было нельзя.

Ситуация изменилась осенью, когда наступление российской армии в Чечне вызвало негативную реакцию со стороны многих мусульманских стран. Талибы особенно усердствовали, и в январе 2000 года признали «независимую Ичкерию».

Российскому посольству было поручено передать талибам резкий протест Москвы через их дипмиссию в Исламабаде. Выполнять эту миссию отправились старший дипломат по фамилии Хорунжий и Ксан.

Афганская миссия размещалась в двухэтажном особняке в центре города. Оставив машину у ворот, Ксан и Хорунжий прошли по узкой садовой дорожке, толкнули входную дверь. Они оказались в небольшом холле, где десять- двенадцать афганцев восседали вдоль стен на деревянных скамейках. Смотрели исподлобья и на традиционное «ассалам-алейкум» не ответили, что было дурным знаком. У Ксана мелькнула мысль, что эти молодцы могли прятать под своими просторными балахонами оружие.

Откуда-то прибежал юркий юноша и предложил визитерам последовать за ним. Провел в просторную комнату для приемов, где на узком диванчике расположился Нарази. Он вполне вежливо, с уважением поздоровался с гостями. Страхи Хорунжего несколько улеглись, и он плюхнулся на стул напротив первого секретаря. Рядом устроился Ксан.

Аламзеб объяснил, что посол «занят», а потому будет лишен удовольствия выслушать демарш. Гости не возражали, понимая, что глава миссии ощущает определенное неудобство от сложившейся ситуации: еще недавно он заверял Россию, что Кандагар не намерен признавать Чечню.

Хорунжий зачитал перевод русского текста (корявый, зато ни на йоту не отступавший от оригинала), который иначе как вызывающим назвать было нельзя. Москва обвиняла талибов в подрыве российского суверенитета, а заодно делилась своими сомнениями в легитимности Исламского эмирата.

В процессе «читки» Нарази старался сохранять непроницаемое выражение лица. Правда, глаза-маслины выдавали определенное беспокойство, обескураженность и суетливо бегали над стеклами очков. Первый секретарь мучился вопросом: нужно ли продемонстрировать свое возмущение и попросить российских дипломатов выйти вон или дотерпеть до конца. Необходимых инструкций у него, как видно, не было, а брать на себя ответственность он не решался.

Хорунжий спешил, стараясь поскорее «добить» длиннющий демарш. Под конец стал глотать слова и даже пропускать абзацы. Документ от этого только выиграл.

Завершив трудную работу, Хорунжий с тревогой уставился на Нарази. Тот, однако, проявил сдержанность. Отметил только, что содержание демарша будет доведено до сведения руководства. Затем встал, давая понять, что беседа закончена. Хорунжий обрадовался, рысцой устремился к выходу. Уже у дверей его остановил низкий бас Ксана: тот решил хоть как-то оправдать свое присутствие и задал вопрос:

—Признав «Независимую Ичкерию», Исламский эмират ничего не приобрел, ну, отвесил России оплеуху, причем не такую увесистую. А вот потеряно многое. Налаживание нормальных отношений могло принципиально улучшить ваши позиции. Зачем было огород городить? Спрашиваю не из любопытства, России важно знать, как дальше себя вести с вами.

Хорунжий побледнел от негодования. С его точки зрения, говорить с талибами было бесполезно, вместо этого следовало поскорее выбираться из их миссии. Что касается Нарази, то он опешил и придвинул очки к переносице. Повращав глазами, сфокусировал их на физиономии Ксана.

— Наш главный принцип — защита мусульман, где бы они ни находились. Напав на Чечню, Россия сама.

Ксан не дал договорить.

—  Для того, чтобы защищать российских мусульман, нужны хорошие отношения с Москвой, а не плохие

Нарази моргнул, спустил дужку очков и, глядя сквозь собеседника, сказал, что у них, как он «надеется», еще будет возможность продолжить «интересную дискуссию». Дипломаты откланялись. На обратном пути Хорунжий брюзжал и ругал Ксана за то, что тот влез в разговор.

Следующая встреча Ксана и первого секретаря афганского посольства произошла неделю спустя, на иранском приеме. Там было столпотворение. В такой обстановке легко затеряться, без помех поработать с нужными людьми, не привлекая внимания. Совершая четвертый или пятый круг по гигантской лужайке, Ксан внезапно узрел забавную парочку: Аламзеба Нарази и российского советника Подпру- гина, отличавшегося необыкновенной словоохотливостью.

Минуты две Ксан наблюдал, как афганец озабоченно пробирался между гостями и гостьями, столиками, колоннами, чанами с пловом и кебабами, в надежде оторваться от Подпругина, но тщетно. Тот вел его с железной настойчивостью, не закрывая при этом рта. Губы и язык советника энергично двигались, выпускали в воздух бесконечную словесную вязь, заставлявшую Аламзеба вздрагивать и втягивать голову в плечи.

Ксан остановил маленького, юркого маврикийца, с которым у него установились доверительные отношения, что-то шепнул. Маврикиец улыбнулся и бодро устремился к Под- пругину. Тронул советника за толстое плечо, начал, не торопясь, здороваться. Подпругин тоскливо глянул вслед исчезавшему Нарази и остановился для ответного приветствия.

Афганец перевел дыхание, добрел до стульев в углу шатра, уселся и закурил. Там его настиг Ксан, и между ними состоялся короткий диалог:

—    Ассалям алейкум.

—    Ваалейкум ассалям, — без энтузиазма откликнулся Нарази.

—    В связи с нашей предыдущей встречей я хотел.

Тут Нарази оборвал Ксана:

—    Вы из разведки. — Это прозвучало резко, грубовато.

—     Даже если так, — пожал плечами Ксан, — что тут такого?

—Ваш напарник уже пытался меня разработать. Теперь вы взялись?

—    Это Подпругин-то? — Ксан расхохотался. — Почему вы так решили?

—    Языки знает. Пушту. Значит, из спецслужбы, — заявил Аламзеб, но уверенности в его голосе убавилось.

—    Замечательное доказательство! — Ксан продолжал смеяться, и Нарази смутился.

— Русские — враги афганцев. — Он поднялся со стула с явным намерением оставить Ксана в одиночестве.

—    Боитесь говорить со мной? Или это вам запрещено?

По лицу первого секретаря пробежала тень, и Ксан понял, что попал в точку.

—Если не общаться, то действительно можно навсегда остаться врагами.

—  Таково распоряжение муллы Омара. Не вступать в контакт с русскими дипломатами.

—    Почему?

—    Потому что вы убиваете мусульман! Мужчин, женщин и детей!

Это был решающий момент, и он требовал четкой, выверенной реакции.

Ксан подался вперед, выпалил нервно и зло:

—    С чего вы взяли, что я одобряю события в Чечне?

Нарази, уже собравшись уходить, застыл как вкопанный. Выдавил из себя:

—    Извините.

—  Принимается, — бросил Ксан, после чего сумрачно распрощался. Он подумал, что не стоит пережимать и продолжение беседы лучше отложить.

— Ты решил его завербовать? — спросил я с подкупающей простотой.

Ксан сбежал по каменной лестнице к самой реке и присел у грязно-бурой воды, которая накатывала на истертые гранитные ступени, оставляя на них клочья пены. Посидев так секунд двадцать (не исключено, что он предавался медитации, а может, искал близости с природой), Ксан выпрямился и повернулся ко мне.

—    Кое-какие планы у меня, конечно, имелись. Хотя это не было единственной целью, тем более что формального задания я не получал. Захотелось найти общий язык с этим парнем. В талибах мы видели людей с другой планеты, они жили в другом измерении, даже мыслили иными категориями. Я знал, что Нарази не простак и не такой «интеллигент», каким мог показаться. Может, его голову не так сильно забивала фундаменталистская дребедень, как у прочих талибов, но все равно — забивала. Он не был тепличным растением. Сражался под Кабулом, участвовал в захвате Мазари-Шарифа. И, тем не менее, — Ксан посмотрел на серую набережную, потом перевел взгляд на возвышавшуюся в отдалении кремлевскую стену, — Аламзеб мог пойти на контакт.

Очередной встречи пришлось ждать долго. Специально искать ее Ксан не хотел, да и других дел было невпроворот. Он рассчитывал на удачный случай, который всегда его выручал.

В начале 2001 года Исламабадский институт политических исследований устроил семинар с участием профессора из США Джорджа Вейбаума. Присутствовали сливки местной академической элиты, дипломаты, в том числе — Нарази. Руководство института костьми легло, чтобы его заполучить. Еще бы! Заезжий американец вещал о перспективах афганского развития, и в отсутствие «живого талиба» настоящего обсуждения получиться не могло.

Вейбаум — лысый человек в мешковатом костюме, сурово критиковал режим муллы Омара, который уводил Афганистан от столбовой дороги прогресса. Однако спорил с теми, кто предлагал ломать талибов «через колено», поскольку насильственные действия, мол, не могут дать долговременного эффекта. Политика международного сообщества нелогична: то Кандагару грозят дубинкой, то гладят по головке и снабжают «гуманитаркой». Нужны новые подходы — оказание Исламскому эмирату масштабной экономической и технической помощи, что-то вроде плана Маршалла. С тем, что это будет прямым поощрением фашистского теократического режима, ученый категорически не соглашался. Талибы-де только воевать могут, к мирному строительству не приспособлены. Поэтому их вовлечение в это самое «строительство» выявит их несостоятельность, и они вынуждены будут либо уступить место более жизнеспособным элементам или сами трансформируются в «достойных представителей современной цивилизации». Словом, полная галиматья.

Ксан не удержался от комментариев. План, сказал, хороший, но не очень. Талибов в чем угодно можно обвинить, только не в глупости. Иначе они бы не добились того, чего добились. И не факт, что они не используют эту «масштабную помощь» к собственной выгоде. При этих словах Алам- зеб улыбнулся уголками рта.

Вейбаум проблеял, что «опасность такая есть», но все равно — нельзя сидеть сложа руки, и риск оправдан. От напряжения он вспотел и, продемонстрировав хорошее воспитание, попросил у аудитории позволения снять пиджак («ваши вопросы меня разогрели»). К этой фразе не преминул прицепиться замдиректора института — отставной бригадир, плейбой и задира, отличавшийся раскованной манерой одеваться. Он всегда расстегивал рубаху до пупа, выставляя на обозрение публики майку и волосатый живот. Так вот, этот самый бригадир громогласно выразил надежду, что на пиджаке Вейбаум остановится и дальше раздеваться не станет. Бригадир заразительно рассмеялся, довольный собственной остротой. Хотя никто его не поддержал, скептическое отношение к выкладкам американца усилилось.

Затем выступил Нарази. Он говорил на пушту, а на английский переводил один из научных сотрудников. Характерный штрих: талибское руководство обязывало своих чиновников изъясняться только на пушту, любые отклонения от этого правила рассматривались как опасная ересь.

Говорил гладко, по-своему убедительно. Похвалил Вей- баума, призвал расширять связи международного сообщества с Исламским эмиратом. Однако ни слова не сказал о превращении талибов в «цивилизованных представителей», на что так рассчитывал американец.

Для Ксана главным было то, что Нарази ни словом дурным не обмолвился о России и русских, хотя в те дни вся талибская верхушка честила Москву и ее политику. Собственно, это было защитной реакцией на воинственную риторику кремлевской администрации, грозившей Кандагару ракетными ударами. Единственное, что позволил себе афганец, так это напомнить о тяжелых последствиях советской агрессии в Афганистане, которая ввергла эту страну в пучину всяческих бед. Когда же переводчик допустил ошибку (возможно, сознательную), сказав, что речь идет о «российской агрессии», Аламзеб его поправил: «Вторжение в Афганистан осуществил Советский Союз».

После семинара Ксан подошел к Нарази, протянул руку:

— Спасибо за выступление.

Афганец смутился. Однако вокруг уже никого не было, последние из приглашенных усаживались в автомобили. Директор института и бригадир увлекли Вейбаума на зеленую лужайку перед зданием ИПРИ, где были расставлены столики и кресла. Угостив профессора чаем, пакистанцы затеяли важный для них разговор о грантах для стажировки в США.

Поколебавшись, Нарази пожал руку.

—    Я не сказал ничего особенного.

—    Вы кое-что не сказали, и для меня это важнее всего.

Нарази переминался с ноги на ногу.

—    За мной должны прислать машину..

Достав мобильник, набрал номер, после короткого разговора удовлетворенно хмыкнул.

—Забыл, бездельник, — имелся в виду шофер. — Скоро подъедет.

Они молча стояли, курили и наслаждались зимним солнцем, готовым закатиться за горизонт. Сразу похолодает, станет зябко и противно.

Возникшая пауза не тяготила, обоюдное молчание подчеркивало взаимную симпатию, которую внезапно почувствовали друг к другу русский и афганец. Трудно было сомневаться в том, что им никогда не быть друзьями, даже приятелями. Тем более ценными воспринимались эти минуты. Оба глубоко втягивали дым, стараясь не думать о той реальности, которая разводила их по разные стороны баррикад. Первый вспомнил о ней Аламзеб.

—    Насчет ракетных ударов — это серьезно?

Имелись в виду обещания помощника российского президента и министра обороны повторить американскую акцию 1998 года. Тогда Билл Клинтон приказал выпустить по территории Афганистана серию «томогавков» в надежде уничтожить убежище Усамы бен Ладена и его самого. «То- могавки» взорвались среди голых скал, не причинив «террористу номер один» никакого вреда.

Трудно сказать, почему Ксан не стал увиливать от ответа. Может, в силу мимолетного ощущения «родства душ», которое подарило им хорошее настроение в этот ноябрьский день.

—    Нет.

Это прозвучало настолько определенно, что афганец вздрогнул. Он еще переваривал услышанное, когда во двор института вкатился «мерседес» талибского посольства. Из- за руля выполз шофер, страдальчески морщивший лоб. Наверное, ждал разноса. Однако Нарази было не до него. Наклонившись к Ксану, он шепнул:

—    Жаль, что наши правительства.

—    Не могут найти общий язык?

—    Возможно, когда-нибудь.

Прошло около года, и в течение этого времени они виделись только мельком, на официальных мероприятиях. Завязавшееся знакомство не получило развития, и не мудрено — отношения между Россией и Исламским эмиратом продолжали ухудшаться. В мае 2001 года Ксану выпал шанс съездить в Афганистан с группой работников ооновских учреждений, однако талибы отказали в визе. Не формально, нет: просто медлили, всякий раз просили перезвонить, и так вплоть до того дня, когда ооновский «гольфстрим» поднялся в воздух без Ксана.

Американцы и европейцы гнули прежнюю линию на умиротворение талибов. От тех требовалась, казалось, мелочь: выдать Усаму и допустить в страну западный капитал. Однако мулла Омар, ссылаясь на законы гостеприимства, отказывался лишить убежища террориста и вообще испытывал терпение Запада. В борьбе за исламскую чистоту приказал уничтожить историко-культурные памятники, гигантские изваяния Будды в Бамиане. Десять дней подряд их расстреливали из пушек и пулеметов, рвали взрывчаткой. Пожалуй, именно тогда стало ясно, что «план Маршалла» и прочие химерические схемы обречены на провал. События 11 сентября и начавшаяся следом боевая операция в Афганистане окончательно расставили все на свои места.

Нарази позвонил Ксану в самом начале ноября. Оставалось две недели до взятия Кабула войсками северян, в судьбе Исламского эмирата никто уже не сомневался. Его отряды не сумели оказать сопротивления американцам, которые не жалели денег на подкуп полевых командиров. Посольство в Исламабаде пока что действовало, однако пакистанские чиновники советовали послу Заифу и его подчиненным: убирайтесь отсюда, неровен час, придется выдать вас на заклание.

Никто из талибов не последовал этому совету: наверное, в силу преданности своим принципам, а может, потому что деваться было некуда.

Нарази звонил на один из открытых номеров посольства России, который прослушивался местными спецслужбами.

Первый секретарь не видел смысла таиться от пакистанцев, наружка и так отслеживала каждый его шаг. Могло быть и другое объяснение: он действовал с санкции Исламабада, который в то время еще окончательно не «лег» под американцев и не сбрасывал со счетов талибов как политическую и военную силу.

Нарази превосходно владел собой, для начала непринужденно побеседовал о самочувствии, погоде и прочих пустяках: за последний год он поднабрался опыта. Затем попросил о встрече «по неотложному делу». Ксан не сразу дал ответ. Россия выступала союзником США по антитеррористической коалиции, сепаратные контакты с талибами можно было интерпретировать как двурушничество.

В посольстве мнения разделились. Хорунжий и советник-посланник Баширов высказались категорически против любого контакта с Нарази, в крайнем случае, предлагая запросить Москву (в надежде на то, что пока придет ответ, все как-нибудь «само собой» рассосется). Ксан спорил, заявляя, что нельзя пренебрегать ценным источником информации. С этих же позиций рассуждал Рашид Аслано- вич Галлиулин, его непосредственный начальник.

Окончательный вердикт полагалось вынести послу. Ни один из предложенных вариантов Харцева не устраивал. Подставляться перед американцами и Центром не хотелось, но кто знал, как все сложится. Вдруг его обвинят в политической близорукости, в отсутствии профессиональной смелости, готовности идти на риск? Вот почему, поразмыслив, он принял соломоново решение: на встречу идти (объяснив Москве, что оперативные обстоятельства заставляли действовать без промедления), а после не только «отписать» о ее результатах, но и поставить в известность американцев.

Через полчаса Ксан перезвонил Нарази. Местом встречи назначили небольшой и уютный китайский ресторанчик, где днем почти не бывало посетителей. Со стороны посольства приняли необходимые «страховочные» меры. За десять- пятнадцать минут до того, как стартовал Ксан, из центральных и «хозяйственных» ворот выехали двое сотрудников, обычно пользовавшихся повышенным вниманием наруж- ки. Расчет оправдался — они увели ее, и до самого ресторана Ксан ехал без сопровождения. Однако Нарази, как и предполагалось, притащил за собой хвост, топтуны отирались у ресторанного крыльца на протяжении всего разговора.

Несмотря на осень, в помещении было жарко. Из-под тюрбана Нарази на лоб скатывались крупные капли пота.

—Тебя плотно опекают, — Ксан кивнул на топтунов. — Нельзя было «сбросить хвост»?

— Нам сейчас этого лучше не делать. — Под словом «нам» подразумевались талибы. — Их лучше не раздражать. — На этот раз речь шла о пакистанцах.

Нарази жалко улыбнулся. Вообще, он выглядел нехорошо. Лицо потускнело, щеки запали, некогда аккуратная бородка нуждалась в уходе. Глаза отражали внутреннее беспокойство и отсутствие особых надежд. Когда он заговорил, Ксан тотчас понял: предмет беседы иначе как бредовым, назвать нельзя. Скорее всего, это понимал и сам афганец, а потому говорил бесцветно, даже уныло.

Ему было поручено довести до сведения держав, которые талибы считали естественными соперниками США — России и Китая, — предложение объединиться «пока не поздно» и остановить американскую империалистическую экспансию. Другими словами, пригрозить Вашингтону и спасти Исламский эмират.

Ксан ответил точно теми словами, которые он услышал от Нарази при первом знакомстве: он обязательно передаст эту информацию руководству. А лично от себя заметил, что подобное предложение поступает слишком поздно, нужно было раньше думать. Ксан мог бы добавить, что ни Москва, ни Пекин не станут ломать копья из-за талибов, ставя под угрозу свои экономические и финансовые интересы, в большой степени «завязанные» на США. Однако промолчал, полагая, что Нарази и так соображает, что к чему. Позже Ксан узнал, что китайцы на предложение Кандагара отреагировали еще суше и недружелюбнее.

Нарази плотно сцепил пальцы, уставившись отсутствующим взглядом в блюдо, к которому ни он, ни его сотрапезник так и не притронулись — цыпленок под миндальным соусом. Подняв голову, тихо спросил:

—     Вы нас так ненавидите?

Ксан покачал головой.

—  Лично мне вы нравитесь. Что касается отношений между государствами, то какие там могут быть эмоции. Голый расчет. Россия не мстит Исламскому эмирату, просто исходит из существующей политической реальности. У нее нет другого выбора.

—     Выбор всегда есть, — произнес Нарази.

—    Разве вы не понимаете, что, разгромив нас, американцы возьмутся за Россию, Китай? Разве американское присутствие в регионе выгодно Москве?

Ксан мог бы сказать, что российское правительство отлично понимает, чего хотят США, но противопоставить этому нечего. Не талибов же, которых взрастили сами американцы в надежде таким образом укрепить свое влияние в Афганистане. Даже в моменты самых острых противоречий с Вашингтоном мулла Омар предпочитал его Москве. Если бы Россия вытащила талибов из дерьма, едва ли можно было ожидать от них благодарности. Они все равно бы потянулись под крыло к дяде Сэму, у которого деньги и сила.

Не дождавшись ответа, Нарази расстроился.

—     У меня есть личная просьба.

—С удовольствием выполню ее. — Ксан действительно был бы рад чем-то помочь афганцу.

Нарази достал из бумажника снимок, запечатлевший темноволосую молодую женщину с ранней сединой и двух детишек лет пяти или шести. У женщины был утомленный вид, чада весело смотрели в объектив.

—Это моя семья. — Он бережно держал в руке фотографическую карточку. — Я их уже полгода не видел.

—     Где они живут?

—     В Самангане.

Ксан нахмурился. Этот город заняли отряды узбекского генерала Рашида Достума.

—Если это возможно, — Аламзеб замялся, — ну... выяснить по вашим каналам. У меня с ними нет никакой связи.

Ксан пообещал сделать все возможное, на этом они и простились.

—Увидимся, иншалла[19], — улыбнулся афганец, но улыбка вышла натянутой.

Ни один их них не допускал возможности новой встречи.

Узнать в то время о чьей-то судьбе в Афганистане, где свирепствовала гражданская война, представлялось немыслимым. Однако чудеса случаются. Ксан связался со своим знакомым, прикомандированным к штабу наступавших на талибов отрядов Северного альянса. Знакомый оказался добросовестным, сумел быстро навести справки и прислать ответ. Оставалось связаться до Нарази и передать ему полученную информацию. Тот растрогался, рассыпался в благодарностях.

Это было 12 ноября 2001 года. На следующий день войска северян взяли Кабул, и созданный талибами Исламский эмират Афганистан перестал существовать.

—     Это все? — я не скрывал разочарования.

Ксан замолчал и углубился в свои мысли. Мы свернули с набережной, перешли реку по Большому каменному мосту, приблизились к кинотеатру «Ударник». Ксан окинул его одобрительным взором, что- то пробормотал насчет «строгой красоты» конструктивизма и принялся названивать в таксомоторную компанию, собираясь вызвать машину.

После моих слов он удивленно склонил голову, будто был искренне озадачен прозвучавшим вопросом. Я давно понял, что Ксан, при всех его достоинствах, не лишен кокетства и питает определенную слабость к дешевым эффектам. Я охотно прощал ему эти качества и исправно подыгрывал, когда того требовал привычный сценарий. Ксан, например, любил интригующе прервать повествование в самый кульминационный момент, делая вид, что говорить, якобы, больше не о чем — и так все ясно. Я настаивал на продолжении, и, в конце концов, рассказчик благосклонно уступал.

—    Конечно! Ты обещал рассказать, как тебе помогло вранье. Но не рассказал.

—     Прости, дружище, о главном запамятовал.

Примерно четыре месяца прошло после утверждения в Кабуле нового «демократического» правительства. Борьба с терроризмом продолжалась, но приобрела рутинный характер. В соседнем Пакистане все свыклись с постоянными операциями спецслужб, которые, впрочем, не мешали боевым группам талибов и аль-каидовцев продолжать сопротивление в районах, примыкающих к афганской границе. Иностранцы, одно время не высовывавшие носа из Исламабада, почувствовали себя вольготнее, вновь принялись путешествовать. Среди излюбленных туристических маршрутов (поездки в Лахор, по Каракорумскому шоссе, на горнолыжный курорт Малам-Джабба) особой популярностью пользовалось «сафари на паровозе». Так называлась железнодорожная экскурсия по знаменитому Хайберскому проходу, соединяющему Пакистан и Афганистан через хребет Сафедкох.

Небольшой состав тянул реликтовый локомотив, построенный в Великобритании в 1913 году на заводах компании «Кингстон». Паровоз, и три старинных вагончика были тщательно отреставрированы, заново выкрашены и вылизаны до блеска. Все латунные и хромированные детали огнем горели, столетний двигатель СГ-060 (его называли «черной красоткой») фырчал ровно и успокаивающе. Игрушка, а не поезд.

Прохаживаясь перед серым фасадом «Ударника», Ксан курил сигарету за сигаретой:

—     После сентября 2001 года вся российская колония с тоски выла. Никаких развлечений, вылазок в горы, меры безопасности просто сумасшедшими были. Поэтому, когда ситуация слегка устаканилась и разрешили выезжать за пределы Исламабада, наша публика ошалела от запаха свободы. Особенно женщины неистовствовали, в общем, ударились в туризм. Их можно понять: старались успеть как можно больше. Кто его знал: любой новый теракт, вспышка напряженности, и всех снова заставят сидеть в столице. На это самое сафари, в основном, дамы отправились.

—     Это действительно стоило того?

—  Еще бы! Романтики и экзотики хоть отбавляй. Начнем с того, что эту «железку» строили с учетом возможного нашествия русских. Англичане всегда подозревали Россию в экспансионистских замыслах и не жалели средств на оборону. 42-километровая железная дорога от Пешавара до Ланди Котала, построенная в двадцатые годы, обошлась в шесть миллионов фунтов. С инженерной точки зрения, она не имеет себе равных. Проложена на высоте 3,494 футов над уровнем моря. Первые двадцать километров поднимается вверх, затем стремительно опускается. Проехаться по ней — настоящий аттракцион. 34 туннеля, 92 моста. Крутые повороты, зигзаги. В одном месте изгибы полотна точь-в- точь повторяют рисунок буквы «дабл'ю».

Ксан задрал голову и устремил свой взор в небо, словно там можно было увидеть отражение «железнодорожного сафари».

—     А вокруг было небезопасно, территория племен, там никакие федеральные законы не действовали, ну, я тебе об этом прежде рассказывал. Самые замечательные места для дакойтов, убийц и террористов.

Ксана разбудили среди ночи. Не звонком, а примитивным и грубым стуком в дверь. В те дни работы была тьма, и усталость брала своё. Ксан пару дней разгребал «завалы» и решил устроить себе праздник. Отключил телефоны и рухнул в постель в надежде поспать часиков десять. Не вышло.

В дверь колотил его приятель, журналист Лева Иконников, который отправил на экскурсию супругу и дочку. С трудом сбросив с себя сонное оцепенение, Ксан посмотрел на часы: три ночи. Сначала подумал, что началась гроза — гулкие удары напоминали гром — однако быстро понял свою ошибку.

Иконников был бледен и всклокочен. С первых слов стало ясно, что произошла трагедия, страшная и обыденная. Страшная для любого человека и обыденная для Пакистана. Подобное случается там так часто, что начинаешь к этому привыкать. Пока это не случится с тобой или с твоими родными.

«Железнодорожное сафари» началось в девять утра, как и полагалось. Экскурсантов было человек тридцать, и они свободно разместились в пассажирских вагонах. В основном, русские женщины и дети, но среди них затесались два немецких туриста и семья итальянского дипломата.

Апрельское солнце припекало, однако одуряющая жара, характерная для пакистанского лета, еще не наступила. Воздух был пропитан весенней свежестью, за окнами сменяли друг друга красочные пейзажи: желто- бурые горы, острые как бритва скальные выступы, головокружительные ущелья, и все это под ярко-синим небом. В форте Джамруд поезд приветствовали музыканты-волынщики в шотландских килтах, в Шагае — фольклорный ансамбль. Два десятка юношей били в барабаны, подвешенные у них на груди, весело бегали по кругу и пели народные песни, выводя залихватские рулады.

К часу поезд добрался к Ланди Котала, где был запланирован сытный обед и пешая прогулка по окрестностям. Ни то, ни другое реализовать не удалось: станцию захватил отряд боевиков, который перебил немногочисленную полицейскую охрану и встретил экскурсионный поезд воинственными криками и пальбой. Помощника машиниста (бедняга пытался протестовать) прикончили на месте, но к пассажирам насилия не применяли. Их объявили заложниками, о чем тут же уведомили штаб армейского корпуса Северо-западной пограничной провинции. Оттуда ушли сообщения в Исламабад: в Объединенное       разведуправление,     в антитеррористическое управление МВД и в посольства.

Требования  бандитов не отличались оригинальностью: освободить нескольких участников «сил сопротивления», недавно захваченных рейнджерами. На размышление давалось сорок восемь часов. В случае отказа террористы обещали умертвить своих пленников и сражаться насмерть с коммандос, оцепившими железнодорожную станцию. Эта перспектива представлялась весьма вероятной: пакистанцы обычно не шли уступки, предпочитая горы трупов обвинениям в мягкотелости. Генеральный директор ОРУ невозмутимо проинформировал об этом российского посла. Тот схватился за голову, отбил телеграмму в Центр и уже думал, что дни его пребывания в Пакистане сочтены. Трагедия с заложниками могла поставить крест на дипломатической карьере.

В надежде как-то повлиять на развитие событий он предложил послам Италии и Германии нажать на Исламабад, потребовав повременить с началом силовой акции, пока с террористами не переговорит дипломатический представитель. Пораскинув мозгами, пакистанцы согласились, решив, что такой вариант им на руку. Он снимал часть ответственности с армии и спецслужб в случае неудачного завершения операции и гибели иностранцев. Мол, никто не сомневался, что риск велик, но все мирные варианты отработали, вот и пришлось идти ва-банк.

В качестве переговорщика решено было направить Кса- на. Когда он выехал в Пешавар, до окончания ультиматума, предъявленного бандитами, оставалось двенадцать часов. Когда добрался до Ланди Котала, количество этих драгоценных часов сократилось до восьми.

Подъехало такси — малолитражный «москвич» одной из московских фирм, оказывавших транспортные услуги. Туда приглашали водителей-частников, и они подрабатывали на своих колымагах, обычно — не первой молодости. Вот и эта машина уныло вздрагивала побитыми боками.

Ксан подобрал полы плаща, чтобы не испачкать их о грязный порожек, и приготовился нырнуть в сомнительный комфорт дерматинового салона. Я молча смотрел на его могучую спину, обтянутую непромокаемой тканью. При этом твердо решил не просить, не унижаться и не лезть за ним следом в «москвич».

Словно почувствовав мое настроение, Ксан в последний момент остановился, высунул голову из автомобиля и повернул ее в мою сторону. Зафиксировав это движение, водитель раздраженно проворчал: «Ехать будем или как?». Ксан достал из бумажника пару смятых зеленых бумажек, кинул на переднее сиденье.

— Не бухти.

Старое сленговое словечко не вызвало удивления у шофера. Он приглушенно хрюкнул, ловко переместил бумажки в карман куртки, поднял воротник и, нахохлившись, принялся ждать.

—Я почти уже все рассказал. — Ксан одной рукой по- прежнему придерживал полы плаща, другой — опирался на открытую дверцу малолитражки. — Меня провели по вагонам, чтобы показать: заложники живы-здоровы, ничего с ними не случилось. Провели быстро, чтобы я не успел ни с кем вступить в контакт. У меня, конечно, кошки на сердце заскребли при виде наших женщин и детей: измученных, осунувшихся. Понимали, что их могут убить и отсчитывали оставшиеся им часы жизни.

— Потом меня доставили в здание станции, где расположился командир отряда. Ты, наверное, уже догадался — это был Нарази. Конечно, догадался. Я его не сразу узнал, он мало чем напоминал себя прежнего. Бородку сменила густая борода, на обветренном лице — печать жестокости и фанатизма, губы решительно сжаты. А когда узнал, то не стал сдерживать своего изумления. Не помню уж, как его выразил. Может, руками развел или сказал что-то вроде: «Надо же! Это ты!».

Ксан закурил сигарету, пробурчав, что на сегодня это последняя. Он гордился тем, что бросает курить (не первый год, между прочим).

—Нарази лучше владел собой, во всяком случае, никаких жестов или мимических движений с его стороны не последовало. Посмотрел на меня, скорее равнодушно, нежели враждебно, предложил изложить цель визита. Я озвучил заранее заготовленный текст: призвал проявить милосердие и здравый смысл, сославшись на то, что терроризм всегда вредил освободительным движениям. Получилось не столь убедительно, как я рассчитывал. Какого-нибудь неотесанного боевика еще можно было обвести вокруг пальца, заставить поддаться на посулы или уступить угрозам. Нарази был слишком умен и цепок. Он не для того затеял эту дьявольскую операцию, чтобы в последний момент дать задний ход из-за какого- то русского, к которому у него, кстати, имелся свой счет. Если человек ненавидит твою страну, ее идеалы, принципы, политику, с ним еще можно договориться. Если он ненавидит тебя лично, твои шансы как переговорщика падают до нуля.

Выслушав Ксана, афганец спросил:

—    Когда ты ехал сюда. Ты знал, что я здесь?

Ксану незачем было притворяться, он ответил, что не знал.

—    А если бы знал — поехал?

Посмотрев Нарази в глаза, Ксан подтвердил:

—    Да. Даже если бы командовал не ты, а сам черт.

—Почему? В таких делах личные отношения могут

оказаться помехой.

— Могут. Но когда собираются убивать твоих близких, твою семью, ты бросаешься на помощь, наплевав на все.

Маска на лице Нарази дрогнула, и он часто заморгал.

—     Среди заложников женщины и дети. Ты убьешь их через восемь часов. Разве я не должен был попытаться спасти их?

С минуту Аламзеб ходил кругами по неуютному кабинету начальника станции и сверкал глазами- маслинами. Затем вплотную подошел к Ксану:

—    Я не забыл твоего обмана. — В его голосе проскользнуло волнение.

—     Тогда я не мог сказать правду. Тебе и так было несладко, а такое известие. Ты мог просто сломаться. В той ситуации говорить правду — было бы предательством.

—Предательство — давать необоснованную надежду, которую потом приходится отнимать! — вспылил Нарази.

Возникла пауза. Афганец колебался, в нем явно происходила внутренняя борьба. Чтобы как-то повлиять на ее исход, Ксан прибегнул к последнему, козырному доводу.

Неожиданно для всех бандиты отказались от своих требований. Они пообещали освободить всех пассажиров, при единственном условии: власти не станут преследовать террористов и предоставят им вертолет для беспрепятственного вылета. Пакистанцы, недолго думая, согласились, и Нарази получил «МИ-11» с полными баками.

—  В ноябре 2001 года я и впрямь соврал, — признался Ксан. — Тогда все эти талибы из посольства под Богом ходили, их вот-вот должны были сцапать и американцам отдать. Или оставили бы гнить в каком-нибудь зиндане.

Согласись, при таких обстоятельствах трудно сообщать человеку, к которому питаешь некоторую симпатию, что его семью убили, буквально растерзали. В Самангане головорезы Достума устроили настоящую резню. И первым делом пострадали те, кто служил талибам, их родственники.

—    Выходит, вранье тебя выручило. Нарази оценил «ложь во благо» и отплатил добром?

—Напротив, он разозлился на меня и был, в общем- то, прав. Скрывать от человека горькую правду, — это не милосердие, а глупость. Что говорить, тогда я дал слабину, эмоции взяли вверх над разумом.

—Ничего не понимаю! Ты меня просто запутал! Нарази не отомстил тебе, значит, поступил благородно.

—     У пуштунов свой кодекс чести, который запрещает причинять зло друзьям, тем, кто к тебе хорошо относится. Ложью я обидел Нарази, но вместе с тем доказал, что он мне небезразличен. Разве станешь оберегать от неприятных известий человека, если полностью к нему равнодушен? Кроме того, — Ксан посмотрел вокруг, не найдя урны, швырнул окурок на мостовую, — не исключаю, что сработал мой последний довод.

Увидев в моих глазах вопрос, пояснил:

—Я сказал Нарази, что предложение талибов, которое он изложил в ноябре 2001-го, рассмотрено положительно. Прошло несколько месяцев с начала боевой операции в Афганистане и русским стало ясно, что их пути с американцами расходятся, те все гребут под себя. Мы, мол, искали возможности довести это до сведения афганского сопротивления, а тут Нарази устроил теракт, который обязательно все пустит под откос. Вот так я сказал. Опять солгал. Ну, солгал, я от тебя ничего не скрываю.

—    И он попался на эту удочку?

Ксан поджал губы.

— Это я сейчас так упрощенно излагаю, а тогда я был очень убедителен.

—     Так Нарази поверил? — настойчиво повторил я.

—    Поверил, не поверил. — раздраженно протянул Ксан. — Сомневался, конечно.

—    Но в таком случае.

— Допустим, он понял, что я очень о наших женщинах и детях забочусь и не хочу, чтобы они умирали. Не хочу, чтобы их постигла участь его собственной семьи. И ради этого даже готов втереть ему очки насчет политических планов России.

—Доброта и благородство всегда вознаграждаются, — с пафосом заявил я.

—Не всегда, — сухо возразил Ксан. — Нарази улетел на вертолете вместе со своим отрядом. До границы было всего несколько километров, однако пересечь ее им не удалось. «МИ-17» сбили ракетой, он рухнул на землю и сгорел дотла.

Ксан влез в тесный салон «москвича», и водитель сорвал свой тарантас с места.

VII. Псих ненормальный

Мост Джинджа Чича взорвали в шесть часов вечера, через несколько секунд после того, как через него проехал лимузин президента. Ухнули двести пятьдесят килограммов пластиковой взрывчатки, заложенных в горизонтальные балки. В соседних домах полопались стекла, жильцы и прохожие на время оглохли.

У моста и у тех, кто на нем находился, не оставалось ни малейшего шанса. Бетонные плиты и обломки стальных конструкций посыпались в мутные воды речки Нулла Ле, а темное облако из мусора, пыли и каменной крошки взметнулось на десятки метров. Автомобиль с бойцами охраны (группа спецреагирования, созданная гендиректором военной разведки Тариком Маджидом) подбросило вверх, на пару мгновений он застыл в воздухе. Это было диковинное зрелище: черная махина, зависшая над разрушенным мостом, словно сказочный летательный аппарат. Очевидцы утверждали, что у автомобиля бешено вращались колеса, не находя соприкосновения с землей, а командир Шабир Мумтаз палил сквозь расколотое ветровое стекло.

Лимузин президента не успел далеко отъехать, тряхнуло его здорово. Да что ему сделается! Это настоящая крепость на колесах, способная двигаться с пробитыми, даже полностью изорванными шинами. Броня устоит против гранатомета, выдержит химическую или биологическую атаку. Конечно, не успей президент проскочить Джинджу Чичу, не помогли бы никакие ухищрения, сгорел бы как миленький.

Выручил установленный на лимузине джаммер. Этот прибор, относившийся к категории высокоточного контртеррористического оборудования, испускал магнитные импульсы и блокировал радиосигналы, активировавшие взрывное устройство. Именно поэтому, когда лимузин приблизился к Джиндже Чиче, адская машина не сработала. Пятьдесят секунд спасли жизнь главы государства и погубили его охранников.

Случившееся стало сенсацией. В самом центре Равал- пинди, в двух шагах от резиденции председателя Объединенного комитета начальников штабов (президент занимал эту ключевую военную должность) и штаба десятого корпуса, террористы осмелились организовать беспрецедентное покушение. Власти ответили волной арестов, не щадя правых и виноватых. Репрессии проводились  бессистемно: правоохранительные органы в Пакистане не отличались эффективностью и современными методам сыска и дознания овладевали с трудом.

—    И что? — поинтересовался я. — Покушавшихся нашли?

Ксан возмутился.

—    Чем ты меня слушаешь, не могу понять. Объясняю еще раз: в том, что касается розыскных мероприятий, пакистанцы слабы. Облаву провести — это еще туда сюда.

В тот вечер мы случайно встретились в аэропорту. Я провожал свою двоюродную племянницу, отправлявшуюся на отдых в Испанию. Дождавшись, когда она пройдет погранконтроль, повернул к выходу и тут попал в медвежьи объятья Ксана. Я был ошеломлен, от неожиданности чуть не потерял дар речи. Помяв меня маленько, а заодно и облобызав, мой друг восторженно заявил, что мы давно не виделись, и встречу надо отметить. Он ждал делегацию пакистанских бизнесменов: рейс задерживался, и Ксан прохлаждался в баре ВИП-зала.

Разумеется, я не сумел отказаться (хотя планировал холостяцкий ужин у себя в Печатниках). Мы выпили, потом повторили, закусив креветками под чесночным соусом и цыпленком-гриль. Поговорив о всяких личных проблемах, перекинулись на философские темы (будущее человечества и прочая ерунда), а после третьей Ксана потянуло на воспоминания. Ну, все как обычно.

Расслабившись и откинувшись на спинку кресла, он заявил, что любые попытки объяснить мир «смешны и нелепы», и это пустая трата времени.

—Кто, кто объясняет? — вопрошал Ксан, подливая себе водки. — Людишки, которые собственное существование не могут толком понять, в собственных поступках разобраться.

Осторожно попытавшись возразить (все-де зависит от конкретного индивида), я вызвал шквал насмешек. У меня, было сказано, мышление технаря, который все старается разложить по полочкам, во всем найти внутренний смысл.

—Жизнь непостижима, — разглагольствовал он, — и нечего подводить ее под общий знаменатель.

Я не стал напоминать о том, сколь избит и банален его тезис — чтобы не сердить Ксана и не лишить себя возможности услышать очередную занимательную историю. Расчет оказался верным, и Ксан рассказал о покушении на президента. Но это было только начало.

Через неделю после покушения, а произошло оно 14 декабря, Ксан отправился в один из дальних районов столицы. Солнце светило обманчиво ярко и не согревало ни тело, ни душу. Зима выдалась удивительно холодной: по Исламабаду гуляли свирепые ветры, ночью температура опускалась до минус четырех-пяти. Состоятельные горожане включали газовые и масляные обогреватели, а бедняки кутались в дешевые одеяла, вымаливая у Аллаха тепло и достаток.

В то время Ксан занимал должность консула и тратил немало времени на решение проблем росграждан, которых занесла нелегкая в Пакистан. В назначенном месте его ждала машина ОРУ, белая «тойота-королла». Номера замазаны то ли грязью, то ли темной краской. Ему предложили ехать следом, и тут он намучился. «Королла» двигалась по замысловатому маршруту, петляла маленькими улочками: очевидно, чтобы впоследствии Ксан не сумел проделать этот путь самостоятельно.

Почти в каждом квартале ОРУ располагало своим особняком,safe house, о точном местонахождении которого сотруднику российского консульства знать не следовало. Вообще-то, в данном случае это был не особняк, а убогая халупа: пленник, которого здесь содержали, рылом не вышел, чтобы претендовать на более презентабельное здание.

Ему было сорок с небольшим. Одет не по сезону: застиранный шальвар-камиз протерся на локтях и коленях, сквозь прорехи виднелось голое тело — не особо приличный вид для мусульманина. Ни свитера, ни куртки. На босых ногах болтались резиновые шлепанцы, а более никаких предметов туалета на этом человеке не было. Лицо посинело от холода, а руки, скованные наручниками, он плотно прижимал к груди — думал, наверное, что так можно согреться.

Ксану бы пожалеть его, да что-то останавливало: может, глаза, смотревшие изучающе-спокойно, или упрямый рот, выдававший натуру, не привыкшую пасовать под ударами судьбы. Звали человека Аббасом, и о его существовании Ксан узнал совсем недавно.

Аббаса вывели на улицу — он подпирал обшарпанную бетонную стену, ежился от холода и щурился от яркого дневного света. Рядом красовались два угрюмых шпика, казалось, не обращавших внимания на своего пленника.

Один лениво хмыкнул при появлении Ксана и, не тратя времени на приветствие, коротко бросил:

— Можете говорить.

Ксан представился, затем задал банальный и едва ли уместный вопрос: «Как поживаете?». Аббас усмехнулся, выпятив подбородок, указал на свои скованные руки.

За пять дней до этого Ксана, занимавшего в то время должность консула, вызвали в пакистанский МИД. Директор Третьего европейского департамента Сохейль Зак сообщил о задержанном российском гражданине, к которому пакистанцы готовы разрешить консульский доступ. Чиновник самодовольно вещал о том, как оперативно Исламабад откликается на российские просьбы. Врал, конечно.

Россия тогда интересовалась результатами боевой операции в приграничных с Афганистаном районах, где спецназ отловил кучу боевиков. Среди них были чеченцы, татары, башкиры и прочие «дикие гуси» с российских просторов. Пакистанцы обычно всячески тянули с разрешением консульского доступа, это занимало немало времени, до года, а то и больше. Поэтому в данном случае, как решил Ксан, речь шла о человеке, который не представлял для паков никакой ценности. Отработанный материал.

Агент расстегнул наручники, и Аббас принялся растирать руки.

—   Как поживаю. Неплохо.

В эту минуту из дома вышел статный пакистанец в европейском костюме. Шпики замерли, выражение их лиц приобрело угодливый оттенок. Очевидно, это был офицер.

Смерив Ксана пронзительным взглядом, презрительно выпятил нижнюю губу — видно, внешний вид российского представителя показался легкомысленным. Тот явился на встречу в летних брюках, тенниске, да в мокасинах. В Пакистане обычно не соблюдали условностей, но иногда попадались экземпляры, воспитанные в достойных британских традициях. Особенно среди военных. Этот тип входил в их число.

Скорчив гримасу, вручил Ксану папку с документами.

—    Прошу подписать.

Пролистав бумаги, Ксан удивился. Речь шла о том, что с 21 декабря сего года Аббас передавался русским, и Объединенное разведывательное управление более не имело к нему никакого отношения.

—Будьте любезны, — настаивал офицер. — Или вам не нужен ваш подданный? — Тут он высокомерно улыбнулся. — Это было бы, гм, непатриотично.

—    Нас не предупредили, — пробормотал Ксан.

Офицер пожал плечами. Вопрос не к нему, он выполняет предписание. Что ж, паки «отработали» Аббаса и решили от него избавиться.

Тут вступил в беседу сам Аббас, который до сих пор молча переводил взгляд с консула на офицера.

—    Деньги у меня есть.

Ксан посмотрел на офицера, тот утвердительно кивнул.

—    Афгани и доллары, на гостиницу хватит.

Ксан лихорадочно соображал: оставить Аббаса одного. А если этому типу что-то взбредет в голову, и он запилит в Вану или Мирам Шах[20]? Да с консула голову снимут. Оставалось вести к себе.

—Ладно. — Он подписал бумаги и подтолкнул Аббаса к машине.

Немного проплутав, они выскочили к торговому центру — марказу. Здесь сориентироваться было проще.

—    Куда едем? — равнодушно осведомился пассажир. Судя по всему, он был флегматиком или же приучил себя не выдавать своих чувств.

—    Домой.

Расслышав глубокий вздох (у этого человека своего дома давно не было), Ксан уточнил:

—    Ко мне домой.

В то время он жил один: особняк большой, свободных комнат предостаточно. Знакомые и друзья у него останавливались, так что лишние комплекты белья и прочие мелочи имелись. Несколько дней перетерпеть: отправится этот Аб- бас на свою богоданную родину — и дело в шляпе.

Аббас родился в Казани, в обычной татарской семье. Отец — слесарь-ремонтник, мать — медсестра. Жили — как все. Страдали от дефицита, пытались откладывать деньги из нищенской зарплаты, «химичили» по возможности, да все курам на смех. Ну, сколько левых рублей мог насшибать Гайнутдин за починку кранов? Жена подряжалась сиделкой, делал уколы «частным образом», состояние на этом не сколотить. Поэтому ютились в хрущобе, накоплений не имели и помочь сыну выбиться в люди не смогли. После десятилетки тот ушел в армию. Остался на сверхсрочную, дослужился до прапорщика и получил рекомендацию в Калининградское ордена Ленина военно-инженерное училище. В звании лейтенанта отправился в Афганистан, где командовал саперной ротой. Вернувшись, оставил военную службу, как предполагал — навсегда.

Поужинав, Ксан предложил Аббасу пройти в гостиную, посидеть перед камином. Это было монументальное мраморное сооружение, однако вместо живого огня в нем мерцало синее пламя газового обогревателя. От спиртного гость отказался — настоящий мусульманин, поди ж ты! — а себе Ксан плеснул скотч.

— Что вас заставило пойти на эту авантюру? — он начал беседу, катая в ладонях стакан с виски. — С виду вы. — тут он запнулся, сообразив, что мог обидеть Аббаса.

Довольно долго тот не отвечал, уставившись на каминную полку, уставленную безделушками и фотографиями. Кроме того, там лежали две молельные шапочки: одна белая, наподобие ермолки, другая, вышитая разноцветными нитками — похожая на тюбетейку.

«Если он такой молчун и невежа, — подумал Ксан, — черт с ним, пусть держит рот на замке. Разрабатывать его нет нужды, вербовать — тоже».

Аббас выдавил из себя смешок:

—С виду я произвожу впечатление приличного человека?

Ксан смешался.

—    Иначе бы я вас не пригласил к себе.

Аббас попросил чай, и Ксан заварил крепкую, душистую каву[21]. Указав на фото его жены и сына, татарин вежливо осведомился:

—    Семья?

—     Сейчас в России, там школа лучше.

—    В Москве?

—    Да.

—    А это. — Аббас мотнул головой в сторону молельных шапочек. — Вы правоверный?

—    Сувениры.

— Сувениры, — с оттенком осуждения повторил Аббас, но от комментариев воздержался. Сделав несколько глотков, с удовлетворением причмокнул.

—Вещи называют разными именами, — негромко заговорил он. — Для вас — авантюра, для меня — осознанный выбор.

С этими словами придвинулся ближе к обогревателю. Подмерзал бедняга в своих шлепанцах. Полы в пакистанских домах каменные, от них тянет холодом.

— После армии я занялся бизнесом. Торговал машинами, открыл две заправочных станции. Жене место нашел.

Об этом Ксану было известно. Жене Аббас купил медицинский диплом и определил на должность главврача в частную клинику.

— Средства были, уважение, а вот. — он сделал паузу,

—     не было сознания правильности избранного пути, а значит — покоя. Проснувшись однажды утром, я понял

—    нужно менять жизнь, помочь себе, людям очиститься от скверны, грехов, постигнуть суть ислама. Страшное было время, все строилось на обмане, подлости. Коммерция, управление государством — все.

Глаза Аббаса сузились, налились гневом.

— Я много читал. Коран, книги великих толкователей нашей веры. Шел с этим к людям. Говорил с ними в домах, на улице, в мечетях. Но гниль и зараза слишком глубоко проникли в их души.

Об этом тоже было в ориентировке. Развращенные и циничные муллы, сделавшие религию инструментом наживы и власти, испугались новоявленного проповедника. Его предупреждали, он не прислушался, тогда в ход пошли крайние меры. Поздно ночью на Аббаса напали, избили палками, обрезками водопроводных труб. После этого он месяц провалялся в больнице, о наставлении людей на путь истинного ислама пришлось забыть.

—Талибы обещали вернуться к истокам религии, возродить ее. Это была надежда, самая большая в моей жизни.

Аббас добрался до Ашхабада, пешком перешел туркмено- афганскую границу. Она, по сути, не охранялась и служила идеальным местом для контрабанды наркотиков и оружия.

—     Талибы оправдали ваши надежды?

—Не во всем. Меня поместили в лагерь для перемещенных лиц, долго проверяли, они там шпионов боялись. Я хотел приносить пользу, работать, был готов сражаться.

—    Умереть за чужую страну?

Вопрос вышел резковатый, и Аббас неприязненно покосился на Ксана.

—    Раньше я воевал против этой страны, против веры. Хотел искупить.

—     Уж больно по-книжному получается, — не удержался Ксан. — «Искупить кровью», так что ли?

Аббас заносчиво вскинул голову:

—    А если и так?

—    Думаете, стоило того?

Взор Аббаса затуманился. Глядя куда-то сквозь Ксана, отрешенно, нараспев продекларировал:

— Смерть неизбежна. Это единственное, в чем можно быть уверенным в этой жизни. Всякая душа должна вкусить смерть, и в Судный день будет вознаграждена за свои страдания.

Это была цитата из Корана. Испугавшись, что беседа перейдет в русло теологической дискуссии, Ксан поспешил заявить:

—    Так или иначе, вы не погибли, и сейчас смерть вам не грозит.

Аббас прикрыл глаза.

—Они говорили, что им штыков хватает. Но, тем не менее, в иностранные бригады таких, как я, брали, после проверки, конечно. Жаль, не успел: когда осенью 2001-го ударили американцы, сразу все стало ясно. Талибам не удалось организовать настоящего сопротивления, началось дезертирство, даже северяне стали их бить.

Это подтверждалось информацией российских спецслужб: в боях Аббас не участвовал.

— Выходит, все было зря? — жестковато спросил Ксан, решив спровоцировать собеседника на дальнейшую откровенность.

Тот поднял глаза, в которых отразились уязвленное самолюбие и обида. Не придумав, как отреагировать на выпад, спрятался за высказывание пророка: «Мы все пришельцы и чужаки в этом мире».

—     Сколько вы пробыли в Афганистане?

—    Ровно год.

—    И что — тамошние порядки, понравились?

Вопрос был задан с издевкой, Аббас это

почувствовал.

—    С какой стати вы со мной так говорите?

—Мы вытащили вас из дерьма, в которое вы попали по собственной прихоти. Вас в Афган никто силком не тянул. Так что имеем право. Поэтому спрашиваю — как вам там показалось?

На скулах Аббаса заиграли желваки.

—  Не все показалось. Талибы часто обращали внимание на форму, а не на суть. Запрещалось фотографироваться, продавать косметику, видеокамеры. Мужчинам предписывалось непременно носить белые шапочки или тюрбаны, галстуки и костюмы исключались под страхом уголовного наказания. Лавочников, торговавших женским нижним бельем, ждала тюрьма. Много там чего наворотили. Но отклонений не избежать, люди несовершенны.

Аббас перевел дыхание.

— Это не должно заслонять величия самой попытки — создать справедливое исламское государство. Талибам не дали времени. Но это еще ничего не значит. Борьба мусульман с забаньями, ангелами джаханнама[22] длится вечность. Имам ал-Газали сказал: «Пусть дом мой будет разрушен, и я умру, и гроб мой опустят в могилу. Это не смерть, это часть жизни, которую никогда не постичь до конца».

—    Только в этой борьбе вам уже не поучаствовать, — грубовато подчеркнул Ксан. Надо было отрезвить гостя, склонного витать в религиозных эмпиреях. — В Пакистане тоже исламское государство, но здесь вы пришлись не ко двору.

После разгрома отрядов муллы Омара в конце 2001 года Аббас скрывался на юге Афганистана, неподалеку от Кандагара, талибской твердыни. Когда же и туда вторглись американцы, ему дали адрес «надежных людей» в Пешаваре, переправили через границу.

В столице Северо-западной пограничной провинции он прожил меньше четырех месяцев, пока оставались деньги. Потом «надежные люди» сдали его властям, и Аббас попал в лапы ОРУ. Его многократно допрашивали (в том числе американцы, сотрудничавшие с местными спецслужбами), избивали, перевозили из одной тюрьмы в другую. Особое подозрение вызывала его военная квалификация, служба в советской армии. По мнению контрразведчиков, такой человек мог податься к талибам лишь в качестве высокооплачиваемого наемника. Был ли Аббас связан с «Аль-Каидой»? Встречался с Усамой бен Ладеном? Что знает об укрепрай- оне в Тора-Бора? На все вопросы татарин отвечал отрицательно, за что тумаки и оплеухи получал в избытке.

Около двух лет продолжались мытарства Аббаса, пока пакистанцы и их заморские коллеги не пришли к выводу, что он не представляет для них реального интереса. Вот тогда и уведомили российское посольство: забирайте вашего гражданина и разбирайтесь с ним сами.

—    Пакистанское правительство — враг ислама, — холодно сказал Аббас. — Тут все решают американцы.

— А российское правительство? — ехидно поинтересовался Ксан. — Вы ведь возвращаетесь в Россию, а Москва дружит с Соединенными Штатами, даже объявила себя их партнером в борьбе с терроризмом. А вы от нас помощь принимаете.

— Россия до сих пор не определила свою судьбу, — это прозвучало спокойно и бесстрастно, — не знает, к какому берегу пристать. Поэтому ей не доверяют ни американцы, ни правоверные, она всегда может изменить свой курс. А вы, — татарин вперил в Ксана свой взор, — хороший человек, я это чувствую. Помощь от такого принять не зазорно.

—    Ну, — смутился Ксан, — вы мне тоже нравитесь.

Татарин склонил голову в знак благодарности.

— Вы должны принять ислам, — неожиданно горячо и проникновенно призвал он. — Любой хороший человек должен быть мусульманином.

Опешив от сделанного предложения, Ксан промямлил: «Ну, это как бы.»

—    Или на дипломатическую службу правоверных не берут?

—    Отчего же, у нас есть мусульмане.

—     Тогда в чем же дело?

Спасовав перед этой наивной логикой, Ксан ответил уклончиво:

— Нужно подумать, Аббас. А пока. — он посмотрел на настенные часы и на треть пустую бутылку виски. Шел первый час ночи.

Гость был не лишен наблюдательности и такта. Встал, вежливо откланялся, пожелав спокойной ночи. Ксан спал тогда крепко, без сновидений.

В посольстве всех устроило, что Аббас поселился у Кса- на. Никакой головной боли с выделением денег на гостиницу и пропитание. А Ксана присутствие бывшего талиба почти не стесняло. Он вел себя скромно, был аккуратен и старался не надоедать. Даже вызвался ходить в лавки и на базар: за овощами, фруктами и прочей снедью. В остальное время сидел в своей комнате и читал Коран в дешевом издании, который в первый же день приобрел на книжном развале.

Аббас сфотографировался — для нового паспорта. Прежний чудом уцелел, но едва ли годился для пересечения границы — здорово истрепался во время злоключений своего владельца и вдобавок размок в реке Кабул, когда лодка с беженцами перевернулась у города Чарсадда. Текст еще можно было разобрать, а изображение с карточки почти исчезло.

Однако оформление паспорта — дело техники, отправка Аббаса на родину задерживалась по другим причинам.

Во-первых, не на что было купить билет. Двести долларов, имевшиеся у него во время ареста, пакистанцы не тронули, однако этих долларов требовалось не менее пятисот.

Во-вторых, в консульство позвонил раздраженный чиновник из одного российского ведомства, возмутившийся самим фактом возвращения на родину «перебежчика и бандита». На это Ксан сухо заметил, что Аббаса гражданства не лишали и помешать ему проживать на родине нельзя. Это чиновника не убедило. Он отругал Ксана за «негосударственный подход» и повесил трубку. Ксан был вынужден доложить послу, который всерьез озаботился возможными осложнениями. А ну как натворит этот безумец что-нибудь в своем Татарстане или, пуще того, в первопрестольной, кто отвечать будет?

В-третьих, ожидались результаты проверки Аббаса, проводившейся ФСБ и Управлением «Т» ГУБОП, Главного управления по борьбе с организованной преступностью.

А пока суть да дело, Ксан с Аббасом мирно сосуществовали. Вместе ужинали, смотрели телевизор и беседовали на разные темы. Как-то в местной информационной программе разбиралось недавнее покушение на президента. Военные и политические эксперты единодушно считали, что главу государства спас джаммер, и техническая оснащенность службы охраны — решающий фактор.

Наблюдая за Аббасом, Ксан увидел, как тот оттопырил верхнюю губу: выражая скепсис и иронию в отношении сказанного.

—    У вас другое мнение?

Аббас медленно повернул голову.

—    Я насчет джаммера, что выручил президента.

—Президента выручила плохая подготовка организаторов покушения, — уверенно произнес Аббас. — Наверное, Ксан не сумел сдержать смешок, и татарин обидчиво добавил: — Я плохо знаком с местной ситуацией, в тюрьме даже газет не давали, но есть вещи очевидные. Я военный инженер, знаю саперное дело.

—    Ну-ну? — навострил уши Ксан.

—  При четкой и грамотной организации никакой бы джаммер не помог. О том, что им оборудован автомобиль президента, догадаться нетрудно. Поэтому не следовало полагаться на дистанционное управление. Боезаряд нужно было активировать вручную.

—   Воспользоваться услугами камикадзе, — догадался Ксан. — Протянуть провода и замкнуть их на расстоянии. Так поступали партизаны в Великую Отечественную, когда немецкие поезда рвали. Однако риск велик. Провода непросто замаскировать и легко обнаружить.

—    Нужно только постараться.

—    Жаль, что у террористов не было такого советчика как вы, — усмехнулся Ксан.

—    Жаль, что не было, — не принял шутки Аббас. — Мне не за что любить эту страну.

Ксан нахмурился и сменил тон.

—    Вам бы поскорее ее покинуть и забыть. В России у вас семья, займетесь каким-нибудь делом.

—    Едва ли. С женой мы перестали понимать друг друга, у нее своя жизнь. Конечно, можно вернуться в бизнес, деньги кое-какие остались. Но я сделал свой выбор.

—    В Афганистан вам путь заказан.

—    Разве в этом дело? — Аббас улыбнулся, как показалось Ксану, немного грустно.

На следующий день пришли результаты предварительной проверки, мало обнадеживающие Аббаса. В телеграмме ГУБОПа говорилось, что способствовать его возвращению в Россию не стоило. Но раз уж так сложилось, в аэропорту его «встретят», а дальше «разберутся». Таким образом, беднягу ожидали новые передряги, но сообщать ему об этом Ксан не стал: зачем раньше времени расстраивать человека.

МИД «отстучал» лаконичную шифровку: юридических препятствий для репатриации не имеется.

Наиболее подробной и конкретной была ориентировка из ФСБ. Контрразведчики опросили родственников и друзей Аббаса, все факты подтвердились. Его родители умерли, а жена шла в гору по коммерческой линии: оставив клинику, возглавила фирму по торговле мединструментами. Бывшего супруга называла не иначе, как «блаженным». Любопытнее всего было то, что она рассказала о своей взрослой дочери, которая, дескать, пошла по стопам отца, и кроме религии слышать ни о чем не хотела. Гюзели исполнился двадцать один год, и она обучалась на втором курсе Международного исламского университета в Исламабаде. Об этом Аббас ни разу не упоминал, что было, по меньшей мере, странно. Неужели отец не знал, что его родной ребенок находится в том же самом городе, где он сейчас проживает? Неужели после долгой разлуки не захотел увидеться?

Информационная служба сообщила, что самолет пакистанских авиалиний прибудет с опозданием на полчаса.

—    Вот и хорошо, — вздохнул Ксан, — я уж боялся, что тут заночевать придется.

Поднявшись с кресла, прошествовал к зеркалу, висевшему на противоположной стене зала, и придирчиво осмотрел себя. Поправил расческой поредевшие волосы, которые проволочными нитями пересекали череп, подтянул галстук. Вернувшись, пояснил:

—Выглядеть надо тип-топ, среди паков такие экземпляры попадаются, прямо аристократы. Приходиться соответствовать.

Я согласился и машинально пригладил собственные волосы, хотя мне наводить красоту было ни к чему.

Опустившись на мягкое сиденье рядом со мной, Ксан прокряхтел:

—Отдохнем еще немного, заодно дорасскажу. Эй! — это относилось к бармену. — Еще водки.

Вернувшись домой, Ксан заглянул Аббасу в глаза и сказал примерно следующее:

—    Дорогой, что же вы не сказали, что у вас в Исламабаде дочь? Не соскучились? А может, не знали?

У Аббаса дернулся угол рта, он провел рукой по лицу, опустил голову.

«Знал», — подумал Ксан.

—Я не хочу создавать своей дочери никаких проблем, — тихо произнес Аббас. — Это мой единственный ребенок. Я люблю ее больше, чем. — Он похрустел пальцами и не стал договаривать. — Кроме нее, у меня никого.

«Ха, — внутренне усмехнулся Ксан, — а про Всевышнего забыл?».

—    Я хочу, чтобы все у нее было хорошо, — продолжал татарин. — Раз она выбрала для учебы эту страну.. Неужели вы не понимаете, что будет в университете, когда там узнают обо мне? Что я сидел в тюрьме, что меня подозревают в связях с террористами. На девочку ляжет клеймо, наверняка ей и так нелегко.

Однако Ксана было не разжалобить.

—    Все равно придется встретиться. — Заметив, что что лицо Аббаса словно одеревенело, смягчил тон. — Да вы не волнуйтесь. Организуем встречу без орушников[23]. Раз лопухнулись, не добившись от вас столь элементарной информации, так пусть остаются в неведении. Ректору университета и подружкам тоже не расскажем.

Во взгляде Аббаса сквозило беспокойство, но возразить ему было нечего.

Разыскать Гюзель оказалось нетрудно, достаточно было позвонить в университетское общежитие. В женском корпусе царили свои порядки: мужчин там не жаловали и к звонкам лиц «сильного пола» относились с подозрением. Ксан это знал и попросил позвонить свою секретаршу, которая связалась с Гюзелью. Телефона в комнате у девушки не было, за ней сбегала дежурная по этажу.

Секретарше показалось, что известие об отце ошеломило студентку. Секунд десять молчала, слышно было только шумное дыхание. Затем срывающимся голосом произнесла: «Как.», добавив обязательное: «Аллах всемогущий».

Для встречи выбрали огромный и малолюдный Фатима- Джинна парк, где заметить наружное наблюдение было достаточно легко. Однако за Ксаном и Аббасом никто не следил, и Гюзель приехала без «сопровождения».

При виде отца замерла как вкопанная, только пальцы двигались — тонкие, как у пианистки. Девушка была красивая — стройная, тонкие брови, будто вычерченные циркулем, четкий рисунок носа и губ. Аббас тоже стоял неподвижно, уставившись на родную дочь. Затем, сделав шаг вперед, обнял ее за плечи. Гюзель не возражала: всхлипнула и спрятала голову на груди у отца. Тот зашептал что-то нежное, поглаживая ее по спине. Потом они направились к скамейке, уселись на нее, взявшись за руки.

Ксан отошел в сторону, однако при этом внимательно следил за счастливыми родственниками, подмечая все детали. Вот Гюзель что-то говорит, Аббас слушает, согласно кивает.

—    И что дальше?

Я торопил Ксана, до приземления самолета оставались минуты.

Ксан допил водку, на предложение бармена «освежить» ответил отказом. Вытер рот салфеткой, закурил.

—  Они виделись еще несколько раз. Сами созванивались, ехали в какой-нибудь парк или в недорогой ресторан. У Гюзели были свои накопления, и она не пожалела отцу денег на билет. Паспорт ему выписали, а что его ждало в России — об этом можно было лишь догадываться. Не исключаю, что ничего страшного. Ну проверили бы, помытарили пару недель.

—    А как вышло на деле?

—Улетел он благополучно, — сказал Ксан, заполняя легкие дымом, — мы его проводили, чин-чинарем. Гюзель не пришла: на аэродроме полно шпиков, стали бы потом донимать. Погрустила, поплакала, но потом согласилась, что так лучше. Подарила папе на прощание серебряное кольцо с гравировкой: «Прошу у Аллаха, чтобы ты всегда был на Истинном пути и чтобы Аллах даровал тебе полное спокойствие».

—    Стало быть, все благополучно завершилось, — подытожил я, однако мой друг отрицательно качнул головой.

—  Улетел благополучно, но не прилетел. В Москву не прилетел. Мы потом его маршрут устанавливали. В Дубае для него был билет в Доху заказан, а оттуда он направился в Сану. В Йемене следы Аббаса потерялись совсем.

—Значит, — взволнованно воскликнул я, — он вас обманул! — Тут меня осенило: — Может, вообще он никакой был не Аббас, а.

—    Может, — согласился Ксан.

Я принялся с упоением фантазировать:

—Познакомился с настоящим Аббасом в Афганистане, убил его и отнял документы.

—    К чему такие страсти, — Аббас мог просто умереть или пропасть без вести.

—Мог, — раздосадовано пробурчал я. Как мне казалось, к изложенному Ксаном сюжету банальные и скучные объяснения не подходят. — С тех пор ты о нем не слышал?

—    Через пару месяцев после его исчезновения произошло новое покушение на президента, на этот раз — удачное. Заряд заложили в городской коллектор, прямо под шоссе, не доезжая Джинджи Чичи. На этот раз террористы обошлись без радиосвязи: смертник находился там же, в канализации и держал руку «на кнопке». На поверхность была выведена система оптического наблюдения, позволявшая фиксировать приближение президентской кавалькады. Пластиковой взрывчатки в коллектор напихали столько, что всю дорогу разворотило.

—    Аббас имел к этому отношение?

— Мы раздобыли копию акта об осмотре места происшествия. Там нашли оторванную руку. На одном из пальцев — серебряное кольцо с изречением Пророка: «Прошу у Аллаха, чтобы ты всегда был на Истинном пути и чтобы Аллах дал тебе полное спокойствие».

Я ахнул.

— А еще через пару дней в Москву пришла диппочта. Эфэсбэшники показали фотографии жене Аббаса, и та своего супруга не признала. То есть, сказала, что нет у нее уверенности, дескать, столько времени прошло. Мало ли как люди меняются, но вряд ли это он.

Я развел руками.

—Стало быть, экстремист и боевик. Еще набросился бы на тебя в твоем же доме.

—Не думаю. Я ведь говорил, мне приглянулся этот парень. Интуиция меня обычно не подводит. Участвовать в покушении на президента? Допустим. Но он не из тех, кто убивает хозяина дома, в котором нашел приют. Как пить дать у него за плечами была своя история, может, еще похлеще, чем у настоящего Аббаса. Как видно, тоже из бывших военных, тоже знал саперное дело. А как к нему попали документы Аббаса, мы не узнаем никогда.

— Но дочь, дочь! — вскричал я. — Как она могла ошибить-

—    Она не ошиблась.

В это время объявили о посадке пакистанского рейса. Ксан встал, принялся застегивать пиджак.

—Я еще раз навестил ее. Предупреждать не стал, просто подъехал к факультету, дождался, когда закончится лекция. Гюзель особо не удивилась, видно, ждала. Отошли мы в сторону, и я вежливо, спокойно, чтобы не напугать девушку, задаю ей тот же вопрос: «Как ты могла ошибиться, милая?».

—Она потупилась, собираясь с мыслями, потом расхрабрилась, подняла свою прелестную головку и говорит: «Я сразу поняла, что это не отец. Поняла и то, что отца нет в живых. Если честно, я давно свыклась с этой мыслью, сколько лет никаких вестей... Хотела обо всем сказать, но когда посмотрела в лицо этому человеку, увидела в нем надежду, страдание. Не смогла себя заставить. У меня ведь никого не осталось. Матери я не интересна и не нужна, сестер и братьев нет. А он. Такой же, как отец. Псих ненормальный. Что поделаешь. — тут она запнулась, — я решила, пусть хоть такой будет, раз захотел назвать меня дочерью».

—    Ты сказал про кольцо?

—Зачем? — в голосе Ксана прозвучало недоумение. -Разве ты не понял? Девчонке был нужен отец.

VIII. Врата джихада

Северные районы Пакистана в этой стране самые красивые и величественные. Вершины гор увенчаны снежными шапками. Изумительная, почти нетронутая природа. Горные реки и водопады, скалы, узкие, глубокие ущелья. В лесистых зарослях притаились волки, лисицы и снежные барсы; по ночам звери нападают на стада овец.

Цивилизация сюда пока не добралась. Местность труднодоступная, дорог мало, а те, что есть, не всегда пригодны для автомобильного транспорта. Это — зона расселения племен, которая практически не контролируется федеральными властями. Испокон веков тут находили пристанище разбойники и воры, те, кто бросал вызов власть предержащим. После вторжения американцев в Афганистан здесь, на пакистанском севере, скопилось немало боевиков — и афганских, и местных талибов. Однако положение исламистов было незавидным: их дожимала пакистанская армия и американцы. Исламабад спелся с Вашингтоном, и федеральные войска нарушали когда-то освященную конституцией неприкосновенность этих земель, расправляясь с боевиками.

Отряд полевого командира Муалима Дзардана нашел убежище в небольшой живописной долине в верховьях реки Точи. Точнее, это были остатки некогда многочисленного и боеспособного подразделения, которое не один месяц противостояло силам международной коалиции в афганской провинции Пактия. Сейчас бойцы были деморализованы и не питали иллюзий относительно своего будущего. Хотя долину со всех сторон окружали скальные массивы, никто не сомневался: даже в этой глуши долго не продержаться. Рано или поздно рейнджеры «додавят» воинов ислама.

В хижине, прилепившейся к склону горы, обстановка была самой что ни на есть скромной. Грубая деревянная кровать, потертые ковры, пять или шесть больших подушек. На табуретке возвышался пузатый медный самовар, рядом — чугунный котел с пловом. В углу полулежал, опираясь спиной на массивный сундук из почерневшего тика, Муалим Дзардан. Ему было около пятидесяти. Лицо грубое, с окладистой черной бородой. На нем застыло выражение иронии и скепсиса, возникшее в ходе беседы с другим человеком. По положению тот явно уступал Дзардану, но вел себя уверенно, напористо. Звали его Сакебом, и был он заместителем командира. Высокий, атлетического сложения, с решительным лицом, которое портили маленькие глаза, похожие на сочные плоды унаби: близко посаженные, бегающие.

—    У нас осталось больше сотни бойцов, оружие, — говорил Сакеб. — Мы здесь долго сможем бороться.

Дзардан брал финики из деревянной плошки, ловко отделял языком и зубами сладкую мякоть, сплевывал косточки прямо на ковер.

—    А дальше?

—Не нам гадать, что дальше, — недовольно ответил Сакеб. — Правоверный должен делать то, что может. Аллах всемогущ, он думает за нас. Мы — солдаты джихада. В святой книге сказано: «Устраши врагов Господа, собери для этого все силы свои.». Джихад — это борьба.

—     Джихад — не только борьба, — заметил Дзардан. — Это — путь самоочищения, изживания скверны. Не только в стране, в мире, но и в наших душах. Джихад может требовать мира, не войны.

—    Не мне объяснять эти тонкости, командир. Есть враги, надо их убивать. Драться до смерти или до победы. Нас достанут только с вертолетов, и то не везде. Уйдем вглубь гор.

—  Это погубит тысячи, — возразил Дзардан. — Власти пока не вернуть. Ни на чью помощь рассчитывать не приходится. Надо выждать, собраться с силами. Вот почему нужен мир, вот почему я согласился на приезд этой русской.

Сакеб неодобрительно хмыкнул.

— Кто не сумел победить, исчезает. Так угодно Аллаху. Неужели мы должны выторговывать у женщины жизнь и свободу? У русской, Муалим-сааб! Что русские делали в Афганистане, в Чечне.

Командир, однако, не внял аргументам своего подчиненного.

—    Слуги Сатаны не раз брали верх. Но времена меняются, и выигрывает тот, у кого хватает терпения ждать.

За тысячу километров от Точи и убежища, которое нашли в горной долине Дзардан и его отряд, просыпалась пакистанская столица. Квадраты и прямоугольники спальных районов, идеально прямая центральная авеню, деловые кварталы, торговые ряды. Было около десяти утра. Клерки уже успели удобно устроиться в офисах, лавочники подняли стальные шторы, закрывавшие витрины, расставляли на тротуарах образцы товаров. Но город пока что пребывал в полудреме. Солнце еще не успело высушить улицы после ночного муссона, они хранили воспоминания о ночной свежести, которая нехотя уступала напору подступавшего пекла.

Размеры Исламабада гораздо больше, чем это представляется иностранцам. Их жизнь ограничена привычными маршрутами: отели «Марриотт», «Сирена», «Холидей Инн», два-три европейских супермаркета, с десяток ресторанов. Крутятся на пятачке, читают англоязычные газеты, полагая, что знают все о городе и о стране. Им не доводилось посещать районы бедноты, где не считается зазорным приютить боевиков из отрядов, разгромленных в зоне расселения племен или афганских провинциях Забуле или Кунаре. Они не рискуют совать свой нос на окраины, где лютуют шайки да- койтов, в деревушки-сателлиты, окаймляющие Исламабад вдоль линии гор. Белому человеку там появляться небезопасно: если в машину не кинут гранату, то она станет предметом внимания оборванной толпы, которая перекроет дорогу. Водителя вытащат из-за руля, будут ощупывать как заморскую диковину.

Международный исламский университет расположен в одной из неблагополучных и малонаселенных частей столицы. Посреди огромного пустыря высится с десяток крас- нокирпичных корпусов — общежития и факультеты. Растительности почти никакой. В летние месяцы здесь сущий ад, тщетно искать спасение от жары в крохотных боксах общежития, где кондиционирование воздуха не предусмотрено. Впрочем, снаружи еще хуже. Тени практически нет, и студентам остается надеяться только на собственные шляпы, которые хоть как-то защищают от свирепых лучей светила.

Удивительно, что, несмотря на жару, в то июльское утро на главной площади кампуса было многолюдно. По ней слонялись озабоченные студиозусы, собирались группами, что-то обсуждали, размахивали руками. Много пакистанцев, афганцев, попадались африканцы, китайцы, выходцы из Центральной Азии и кавказцы. Из аудиторий вытащили столы, на которых стопками разложили книги, иллюстрированные буклеты, куски разноцветной материи. Ребята резали, клеили, подбирали фотографии. Готовились импровизированные стенды и витрины. На кирпичной стене красовался транспарант, надпись аршинными буквами: «ПРАЗДНИК МИРА И ДРУЖБЫ». Шрифтом помельче: «Неделя национальных землячеств».

За одним из столов сидели российские студенты из Карачаево-Черкессии, Исмаил и Чотча. Исмаил — высокий, с решительным лицом. Чотча — маленький, по виду добрее и мягче. Оба немало озабочены. Исмаил недовольно хмурил брови.

— Ректор с президентом договорился, тот обязательно будет.

—    Да не нервничай ты так.

Исмаил ударил кулаком по столу.

—Все уже заказали флаги. Все хотят победить. У китайцев в два с половиной метра. У индонезийцев из настоящего шелка. Узбеки с шитьем сделали.

Карачаевцы с завистью смотрели, как другие студенты возятся с флагами. Здоровенный нигериец любовно прилаживал бахрому и кисти к необъятному полотнищу, нараспев бормотал себе под нос: «Возьму первое место. Приз возьму.. Почет и уважение. Самора умный, Самора сильный. Он победит».

—     У них деньга водится, — с завистью произнес Чотча. — А нам стипендию по три тыщи рупий, да из дома сто баксов, раз в полгода.

—    Им посольства помогают.

—Ты погоди, — Чотча приободрил приятеля. — Он еще позвонит.

На хоздворе российского посольства, в центре широкой асфальтированной площадки стоял черный «мерседес» новейшей модели. Машину раскаляло солнце, лаковые бока ослепительно сверкали, на них больно было смотреть. Кажется, еще вот-вот, и автомобиль взорвется, полыхнет черным пламенем. Мужчина, который расхаживал рядом, словно предчувствовал подобный исход и старался побыстрее завершить порученное ему задание. Щелкая затвором «най- кона» с «навороченным» объективом, он делал снимки каждого колеса «мерседеса» в разных ракурсах. Фотографа звали Игорем Сергачевым, и у него имелась достойная и неплохо оплачиваемая профессия шифровальщика. Занятие, которым Сергачев был поглощен в данный момент, не вызывало у него ничего, кроме отвращения. Он чертыхался и злобно пинал ненавистные колеса.

С грохотом отъехала в сторону стальная створка ворот. На территорию посольства вкатил БМВ, из которого вылез Ксан. Снял темные очки, удивленно протер глаза. Еще бы! Такую сцену не каждый день увидишь.

—Игорек! Для американцев стараешься? Так они давно все наши машины до винтика изучили.

Сергачев, однако, был не склонен шутить.

—Какое там. Всё Баш-Баш. Просит вежливо, а словно приказывает. Временный поверенный, мать его.

На физиономии Ксана нарисовался неподдельный интерес.

—    Ну-ка, подробнее.

— А чё — подробнее. — Сергачев включил режим перемотки и безрадостно вслушался в жужжание механизма. — Ты же знаешь, Баш-Баш ссыт по любому поводу. Недавно кресла офисные должны были выкупить, так он согласия не давал, боялся не тот цвет выбрать. Заставил по компьютеру фотки послу посылать, чтоб тот одобрил, значит, и по приезде холку не намылил. А колеса себе новые прикупил, за пять сотен, хотя и за двести можно было расстараться. Ладно, хозяин-барин. Но Баш-Баша немедля стал опасюк брать. Как бы в Москве не подумали, что он преждевременно машину в такую дороговизну обул, попижонить захотел, не дожидаясь, пока старая резина ресурс не выработает. Попросил меня отщелкать прежние покрышки. Да так, говорит, чтоб износ был виден, каждая трещинка, блин. Вот я ему трещинки и чпокал.

—    Я люблю твою каждую трещинку. — пропел Ксан. Это была популярная песенка, однако Ксан безбожно фальшивил, и шифровальщик поморщился.

—    Залудить бы ему во все трещинки.

Из соседней аллеи выплыл советник-посланник Джа- миль Джамильевич Баширов по прозвищу Баш-Баш, на время отпуска главы миссии возведенный в должность временного поверенного в делах. Еще не старый (нет и сорока пяти), но с пузцом, брыластый, уверенный в собственной непогрешимости. Росту невысокого, походка — шаркающая. Так ходят люди, которым в задницу вставили швабру, да позабыли вынуть.

Последние несколько минут Баш-Баш скрывался за толстым стволом эвкалипта, с интересом прислушиваясь к разговору, и размышляя об «оргвыводах», которые рано или поздно им будут сделаны. Он определенно насладился эффектом от своего неожиданного появления: у Сергачева отвисла челюсть, шифровальщик покраснел.

— Спасибо, Игорек. Выручил. Премного обязан, — голос у временного поверенного был ласковый, пропитанный обещанием скорой расправы

Он бросил быстрый взгляд в сторону Ксана: кивок, ни слова приветствия. Тот был явно не в фаворе. Джамиль Джамильевич повернулся, сделал шажок-другой, колыхнув оплывшими ягодицами. Его остановили слова Ксана:

—    Здравствуйте. Можно переговорить?

Баширов неизвестно почему испугался (скорее, рефлекс, нежели осознанная реакция), голова по-утиному нырнула в плечи. Однако через мгновение временный поверенный взял себя в руки.

—Будьте так любезны, — взмах рукой. — У меня в кабинете.

Ксан не возражал, и спустя пять минут в кабинете Джа- миля Джамильевича состоялся короткий и резкий разговор.

— Но это обычная практика, — уверял Ксан. — Посольства помогают своим землячествам. У нас есть лишний флаг, дадим его ребятам, ну, на время.

—Флаг лишним не бывает, — возвышенно молвил Баш- Баш. — Это символ родины.

—     Так они ж вернут. В прошлом году мы так делали, у посла не было возражений.

— Прошлый год — это прошлый год, — весомо заметил Баширов. — Существуют специнструкции.

—    Взглянуть можно? — свирепея, попросил Ксан.

Джамиль Джамильевич с показным равнодушием отвернулся и посмотрел в окно.

—Вам не понятно, что это политическое мероприятие? — Ксан заговорил на родном для Баш- Баша казенном языке. — Все стенды будут украшены национальными флагами, все, кроме российского. Ведь президент приедет. Чего тут бояться, в конце концов?

Временный поверенный вскочил со стула, руки у него тряслись, голос дрожал, и вместо твердой и чеканной речи изо рта вырвался истерический клекот.

—Я ничего не боюсь! Это исламский университет! Там могут быть террористы! Мало ли кто там учится! Куда эти студенты потом подадутся.

Ксан неосторожно ввязался в полемику, которая в сложившейся ситуации представлялась абсолютно бесцельной.

—    В террористы из других учебных заведений тоже идут. Из Сорбонны, МГУ, например.

—    Вам виднее! — прогавкал временный поверенный.

Ксан все еще пытался держаться в рамках приличия:

—     Джамиль Джамильевич, не берусь судить, что там у вас за инструкции, но с российскими студентами мы обязаны работать.

—Тоже мне — «российские»! — эту реплику сопровождала презрительная гримаса.

Возмутившись, Ксан больше не сдерживался.

— А вы не забывайте, что Кавказ — часть России. Чеченцы и карачаевцы — российские граждане, не хуже нас с вами. А среди русских, между прочим, бандитов и террористов в процентном отношении больше. Я об этом профессионально заявляю. И...

У Баширова на глазах выступили слезы, он явно входил в «вираж» (так в посольстве называли случавшиеся с ним приступы истерии).

—    Я вас больше не задерживаю!

Поскольку Ксан не торопился покинуть пределы личного кабинета и даже собрался еще что-то сказать, временный поверенный завизжал и в ярости замотал головой. Слезы ручьями заструились по его мясистым щекам.

—    Не задерживаю!!

Ксан шел по коридору посольства и никак не мог придти в себя. Был взвинчен, рассержен. Никак не мог вытащить сигарету; в конце концов, она сломалась, пачка выскользнула из рук. Попавшийся навстречу атташе Николай Реутов удивленно уставился на коллегу.

—    Что такой взъерошенный? Вербовка сорвалась?

—Пошел ты!. — грубо ответил Ксан. Но

опомнившись, постарался загладить грубость. — Извини. С Баш-Башем пообщался. Как вы только с таким трусом работать можете!

—А — протянул Реутов. — Видать, расстроил начальство. — Деловито осведомился: — Опять рыдал?

Ксан хмуро подтвердил.

—    Мы ему стараемся не перечить. Чуть что — в слезы.

Приходя в себя, Ксан сострил:

—     «Видели ли вы плачущего большевика».

—    Угу, — кивнул Реутов. — Это все, что у него есть от большевика. Из-за чего схлестнулись?

Ксан вкратце рассказал. Атташе посочувствовал и изрек несколько глубокомысленных фраз, которые должны были морально поддержать коллегу: «Бывает. Бог с ним, с этим придурком. Главное, не бери в голову». Затем стал вспоминать похожие истории из боевой биографии временного поверенного.

—    Когда выборы были, Баш-Баш чуть не обделался. Ты тогда еще не приехал. У нас же в посольстве избирательный участок, и его кошмары одолевали — а ну как студенты из Исламского университета выбирать президента придут? А заодно миссию разгромят и всех нас в заложники. Он их даже из списков вымарать пытался. Посла, как сейчас, не было, Баш- Баш за главного. А когда не вышло, избирательная комиссия воспротивилась — в ней председателем Володька Тушин был, кремень-парень — то Джамиль Джамильевич потребовал, чтобы студенты голосовали отдельно. Выстроили будку из досок, снаружи, у входа в консульский отдел, там ребята и голосовали. Обиделись, конечно. А внутри посольства, за стеной, трое комендантов с «калашниковыми» прятались. Временный поверенный распорядился. Тьфу! Временный потерянный.

Общежитие             Международного             исламского

университета мало чем отличалось от любого другого студенческого общежития. Правда, здесь проживали одни мужчины, у девушек имелись свои корпуса, и смешение полов не допускалось. Студенты болтали, курили, играли в настольный теннис, весело смелись. Кто-то возвращался из библиотеки, груженый стопкой книг, другие уже давно лихорадочно листали страницы, готовились к семинарам.

Во внутреннем дворике сушилось белье, в коридор выходили двери многочисленных боксов. У каждой — по несколько пар обуви. По мусульманским обычаям в помещение следует входить разутым. Каждая комната рассчитана на двоих. Здесь очень тесно. Из мебели — две кровати, два крохотных письменных стола, один шкаф для одежды. Оставшегося пространства едва хватало, чтобы жильцы могли разойтись — что называется, впритирку. Бросалось в глаза отсутствие телевизоров и компьютеров.

В одном из боксов на кровати сидели Чотча и Исмаил. У окна храпел наголо бритый афганец. По местным правилам представители одной страны должны были обитать в различных боксах. Русского селили с суданцем, узбека с афганцем, египтянина с китайцем и т.д. Исмаил делил комнату с афганцем, а Чотча — с турком.

Карачаевцы были озадачены и взволнованы. Исмаил нервно перебирал четки.

—    Я думаю. — начал Чотча.

—    Чего думать! Говорил же — на себя надо рассчитывать! Вот тебе и картиночка — все как короли, а мы. Ладно. — Исмаил шумно вздохнул. — Сколько там у тебя?

Чотча пересчитал содержимое кошелька.

—    Шестьсот восемьдесят пять.

— Не густо. У меня тысяча. Итого: не хватает. Пары штук, как минимум.

Чотча наморщил лоб.

—    А Хамзат! Этот куда запропастился?

Дагестанца Хамзата, третьего из российских студентов, обучавшихся в Исламском университете, приятели обнаружили в прачечной. Крутились барабаны машин, по бетонным желобам стекала грязная вода. Коренастый парень лет двадцати примостился на лавочке рядом с пластиковым тазиком (в нем он принес грязную одежду) и терпеливо ждал, когда завершится стирка. Юноша симпатичный, но чересчур робкий, застенчивый, немногословный. Разговор с карачаевцами ему был неприятен: он волновался, да так, что пошел пятнами.

—    Да не скупись! — настаивал Исмаил. — На такое дело не жалко.

—    Нет у меня ничего. Нету. Отстаньте от меня, — пытался отвязаться от карачаевцев Хамзат.

Исмаил в ярости замахнулся. Занесенную для удара руку успел перехватить Чотча, оттеснить приятеля.

—     Хамзат, дорогой. Я знаю: ты нас не очень любишь. Но это ничего. — Чотча напрягся, соображая, как бы получше вразумить сокурсника. — Мы же из одной страны. Откажемся от России, нас в грош ставить не будут. Презирать будут, понимаешь? Мы должны держаться вместе. Пусть видят, что у нас своя страна и свой флаг.

Хамзат отвернулся.

—    Нет у меня денег.

Ему стало настолько стыдно и неудобно, что он решил: терять нечего. Пропади все пропадом. Все равно карачаевцы терпеть его не могут, с ними никогда не сдружиться.

—     Да, да! Плевал я на эту Россию! — продолжил он в запале. — Я не хочу туда возвращаться! Мы там что — люди? Мы — черножопые, нас давят как клопов, отстреливают.

Дагестанца остановила пощечина, которую ему отвесил Исмаил. Чотча добавил тумака. Хамзата отбросило к стенке. Он лежал в тесном закутке между подоконником и стиральной машиной, размазывал по физиономии кровь и слезы.

В посольстве Рашид Асланович Галлиулин пенял своему подчиненному:

— Зачем было идти к этой шмакодявке? Ты все-таки не у него работаешь.

—    Дело касается всего посольства, — объяснял Ксан, — а он поверенный в делах. Я обязан был...

—  Вот и нарвался. Твой вопрос решить не проблема. Возьми из подотчетных. как бы на агентурное мероприятие. А сейчас я тебе кое-что интересное почитаю. Вот. — Галлиулин порылся в газетных вырезках. — Послушай, мне понравилось: «В Карачи запрещены два популярных таблоида за публикацию фотографий обнаженных женщин. Редакторы арестованы.». Каково, а? Ханжи. Голые бабы им не по вкусу! По вкусу, знаю. А это тоже любопытно: в Рахноре какой-то псих объявил себя Иисусом Христом. В Исламской-то Республике! Ну, учудил.

Ксан из вежливости проявил интерес. Ему было отлично известно: Галлиулин рассказывает о всяких курьезах, когда у него есть серьезное поручение.

—    И где сейчас Сын Божий?

—Где ж ему быть, — Галлиулину надоело разыгрывать из себя весельчака, — в каталажке. Высшую меру Иисусу дали. На днях будут «вешать за шею, пока не умрет».

Ксан развел руками.

—И вот еще. Нам кое-что прислали из Центра. — Ра- шид Асланович ослабил узел галстука, налил в стакан воды, выпил. — Вот, посмотри. — Он протянул Ксану телеграмму. — Готового решения у меня пока нет.

БМВ Ксана двигался по одной из скоростных магистралей, протянувшихся вокруг Исламабада. Слева — конусообразные горы, справа, за чахлыми перелесками — жилые кварталы. В какой-то момент ландшафт резко меняется: горы отступают, вдоль дороги тянется обширное равнинное пространство. Здесь строятся новые районы. Ксан свернул с моторвэя на прилегающее шоссе, через пару минут показался кампус Международного исламского университета.

Запарковав автомашину, разведчик зашагал в сторону общежития. Он отлично здесь ориентировался, было видно, что в университете не впервые. Остановившись у бокса Ис- маила, скинул туфли и вошел внутрь. Карачаевцы встретили его восторженно, чуть не плакали от радости.

—Спокойно, ребята, спокойно, — повторял Ксан. Впрочем, при этом не скрывал, что теплый прием не оставил его равнодушным.

— Мы думали, вы уже не придете, забыли нас, — выпалил Исмаил.

—    Это он так думал, он! — Чотча указал пальцем на приятеля. — А я знал, верил.

Ксан сел на краешек постели Исмаила, покосился на бритого афганца (который так и не проснулся, несмотря на шумную встречу друзей) и принюхался.

—Ничего с ним не поделаешь, — извиняющимся тоном сказал Исмаил. — Не моется и все. Уже и кричал на него, не помогает. Со всем соглашается, кивает. Уу! — Двумя пальцами взял заскорузлые грязные носки, висевшие на лампе у изголовья, выбросил в окно. — Куплю ему новые.

— Покупай! — благосклонно разрешил Ксан. — Носки покупай, флаг покупай, все, что нужно для праздника. Посольство платит.

—Урра! — возликовали карачевцы. — Спасибо вам. Это просто здорово. А мы тут переживали, у всех почти все готово.

— Ничего. Успеете. Еще больше недели. — Ксан поднялся. — Ну, мне пора. Кстати, где Хамзат?

—     Кто его знает. — Исмаил отвел глаза.

—     Стряслось что-то?

—     Ну.. Не хочет он быть российским! Понимаете?

Попрощавшись с карачаевцами, Ксан быстро зашагал по коридору общежития. Взбежал на третий этаж, вглядываясь в номера боксов. Постучал в дверь комнаты Хамзата. Никто не открывал. Толкнул дверь — заперта. Поколебавшись и убедившись, что вокруг никого нет, достал отмычку.

В комнате все было как обычно. Занавеска задернута, книги, блокноты аккуратно сложены на письменном столе. Сосед Хамзата, казах Шамиль, уехал к себе на родину. А хозяин, наверное, отлучился. Мало ли куда. За сигаретами, за молоком в магазин.

Неожиданно Ксан едва не упал. Здесь, как и в большинстве пакистанских домов, пол — каменный, отполированный до блеска. Обычно на него кладут ковры, однако денег у студентов немного, и в плане покупок есть другие приоритеты: книги, одежда. Все равно: пол не может быть таким скользким. Вот если проливаешь воду, сок, тогда — каток. Ксан посмотрел вниз. Так и есть. Какая-то жидкость. Темная, чуть вязкая. Наклонился, потрогал пальцем. Кровь.

Он нагнулся и принялся вытаскивать из-под кровати бесчувственное тело Хамзата. Парень перерезал себе вены.

Ксан распахнул шкаф, сдернул с плечиков одну из рубашек, разорвал на полосы и перевязал запястья дагестанца. Поднял его на руки и вынес из общежития. По пути почти никто не встретился. Было уже поздно. Дождавшись вечерней прохлады, большинство студентов разбрелось по городским паркам, ресторанам и кафе.

Лишь на траве, у самого входа, группа африканцев смолила «косячок». Без особого любопытства они проводили взглядами Ксана с его ношей.

Он отвез Хамзата в частную клинику, где хирург быстро и ловко залатал разрезанные запястья. Серьезных осложнений, по его словам, ожидать не следовало.

—Можете забирать, все в порядке. Мальчику нужен покой, хорошее питание. И никаких потрясений. Но я обязан поставить в известность полицию. Обо всех попытках самоубийства.

—Жалко парня, ему огласка ни к чему. — Ксан проникновенно заглянул доктору в глаза. — В университете узнают — выгонят. Влюбился в христианку, бедняга. По уши. Написал родителям, те ни в какую. Сами знаете, как это в молодости.

Врач задумчиво кивнул. Было видно, что он не верит сказанному ни на йоту. Тогда Ксан вытащил бумажник и положил на стол несколько стодолларовых купюр.

—     Для ваших пациентов, тех, кому нечем платить. — После паузы добавил: — Так я могу его забрать?

Врач колебался недолго:

—    Забирайте и уходите.

Вечером того же дня Галлиулин снова изучал шифровку, которую уже показывал Ксану. Рашид Асланович с неудовольствием перечитывал скупые строчки: «Дата приезда Агаповой подтверждается: 26 июля. В Исламабаде задерживаться не намерена, материально-техническую сторону визита обеспечивает неправительственная организация «Женщины против террора». Особую активность проявляет секретарь исполсовета Фарзана Ношаб. По имеющимся сведениям, у нее широкие связи в зоне племен, именно она договаривалась с Дзарданом. От вас требуется незамедлительно принять все необходимые меры для обеспечения безопасности Агаповой.»

Раздосадовано крякнув, Рашид Асланович потянулся к телефонному аппарату.

Ксан совсем недавно переехал в новую уютную виллу в одном из самых престижных районов Исламабада. Начальство расщедрилось, принимая во внимание активность, с которой он занимался своей работой — сейчас, фактически, он стал вторым человеком после Галлиулина.

Когда прозвенел звонок, Ксан укладывал Хамзата: заботливо подоткнул одеяло, пощупал лоб (жар, слава богу, спал), поставил на прикроватную тумбочку стакан с водой. Дагестанец крепко спал — ему сделали успокаивающий укол. Телефон умолк и спустя минуту зазвонил снова. Ксан снял трубку.

Галлиулин, по своему обыкновению, обошелся без вступительных фраз. Спросил с места в карьер:

—    Что-нибудь придумал?

— Нет, — лаконично ответил Ксан. Ему пришелся не по вкусу поздний звонок, который мог обернуться «допросом с пристрастием».

—     Сейчас десять вечера, а я тебе еще утром.

—    Ближе к обеду, — поправил Ксан.

—Что ты меня поправляешь! — рявкнул Рашид Аслано- вич, который не мог справиться с расшалившимися нервами. — Зарплату повысили, виллу сняли. Что тебе мешает работать?! — Ксан молчал. — Конкретные предложения есть?

— Нет, — последовал по-прежнему краткий ответ. Ксан отлично знал: спорить с шефом бесполезно, он слишком устал и хотел хоть как-то выразить свое отношение к позднему звонку и необоснованному «наезду».

Чувствуя свою неправоту, Галлиулин постепенно остывал.

—     Ладно, все равно это не по телефону. Завтра жду тебя. Дай мне хоть что-то! Хоть какой-то вариант.

—И вы, пожалуйста, тоже подумайте, — преувеличенно вежливым тоном сказал Ксан.

С этими словами он положил трубку. В конце концов, шефу следует время от времени давать сдачи. А то, что получается — все валит на него, на Ксана. Будто он дед Мороз какой-то и в любой момент может из своего мешка любое решение выудить. Кто из них босс, в конце концов, у кого мозгов должно быть больше? Опыта? Конечно, он был резковат. С другой стороны, ну, разгневается Галлиулин, что дальше? Дальше Москвы не сошлют, да и это навряд ли. Слишком многое здесь зависело от Ксана.

Наутро Галлиулина попросил зайти временный поверенный. Джамиль Джамильевич был сама любезность и не скрывал, что рассчитывает на помощь коллеги. Речь зашла все о той же Агаповой.

—Щекотливое это дело. Мне бы твоя поддержка пригодилась. Ты сам-то ничего такого не получал в связи с ее приездом?

— Нет, — солгал Галлиулин, которому не хотелось облегчать жизнь Баш-Башу. Пусть в полной мере почувствует свою ответственность.

—    Жаль-жаль. Было бы разумным согласовать. Очень... Требуется вроде немного — встретить, разместить, организовать содействие. Там будет кому обслуживать... Платим не мы, поездку организовываем не мы. Но если чего не так, спрашивать ясно с кого будут.

Джамиль Джамильевич говорил слегка бессвязно, словно сам с собой, но при этом исподлобья бросал зоркие взгляды в сторону собеседника.

Галлиулин усмехнулся. Он давно раскусил Баш-Баша.

— Честно говоря, я тебе не завидую. Эта дамочка таких дел накрутит.

—    Вот и я так думаю, — взволнованно подхватил временный поверенный. — Она в Москве и в Питере притча во языцех. Вечно во все лезет. В собственной партии всем надоела.

—    За избыток либерализма?

— За то, что суется куда не надо. Либеральная рабочая партия. Тьфу! Мне в целом на них. — Джамиль Джамилье- вич старался избегать резких выражений, тем более, в адрес важных персон, но сейчас не сдержался. — Сгинет эта дура в зоне племен, так меня вообще.

У Галлиулина появилась мысль, что в сложившейся ситуации временного поверенного можно было бы использовать. Пусть хоть иногда что-нибудь полезное делает.

—    Тебе на нее биоданные присылали?

—    Да, да, конечно, — Баширов перебрал бумаги, лежавшие на столе, быстро отыскал нужную:

—    Наталья Владимировна Агапова, сорок два года, из Пятигорска. Была замужем, развелась. Работала программисткой, потом подалась на вольные хлеба. В Питер. Создала веб-газету «Женщины — в политику!», которая неожиданно приобрела популярность. Дальше — больше.... Везде стала появляться, участвовать. Либералы тогда ее приметили — им голоса женщин понадобились. Думали поматро- сить и бросить, а Наталья Владимировна на удивление прочно встала на ноги, этого клоуна, их президента, потеснила. Ну, потом они как-то уживаться стали. Дамочка на лидерство не претендовала, все за какие-то сумасшедшие проекты хваталась. В Корею ездила, в Бирму, миротворчеством увлеклась.. Вот и к нам пожаловала.

—Читал, читал. «Цель визита — ликвидация последнего очага афганской войны». Журналюги — полные кретины, им бы только хлесткий заголовок. Этих очагов у нас хоть ж.й жри.

—    Все удивились, когда Дзардан согласился.

—    Ему это выгодно. Получает передышку, перегруппировывает свои силы, может восстановить связи с саудовцами или с кем там еще. или законсервирует свои базы, а сам на время исчезнет. Так что, не исключаю, что миссия госпожи Агаповой, скорее всего, не прекратит, а, в конечном счете, пролонгирует конфликт. Как ты понимаешь, американцам это не на руку. Они предпочли бы не экспериментировать, а прихлопнуть Дзардана раз и навсегда.

Баширов удивился.

— Вчера госдеп заявил, что США поддержат Агапову, если ей удастся.

— Они еще не то заявят. Американцы не дураки, постараются, чтобы у Агаповой ничего не вышло. Вот поэтому, сдается мне, главная угроза безопасности нашей гастролерши от них будет исходить. Не от боевиков или дакойтов, а от них, наших главных защитников демократии. — Галлиу- лин прищелкнул языком. — Злокачественную опухоль надо не лечить, а вырезать — в данном случае янки именно этого подхода придерживаются. Смысл просекаешь?

—  Слушай, это же отличный анализ, готовая телеграмма. — Баш-Баш сделал вид, будто его только сейчас осенило. — Как раз то, что от меня ждут. Даришь идею, а? — Уловив иронию во взгляде Галлиулина, понял, что зарвался. — Ну, за двумя подписями. Прямо сегодня и отправим, чтобы видели, как мы тут.

Рашид Асланович, умело разыгравший эту сцену, был доволен, что Баш-Баш попался на крючок:

—    Можно и за двумя.

Баширов радостно потер руки и собрался уже было распрощаться, но Галлиулин остановил временного поверенного.

— Только, знаешь, я ведь бесплатно идеи не раздаю. За идею и поработать не грех. Надо кое-что реальное сделать. Я имею в виду — сходить к американцам, поговорить аккуратно. Чтобы поняли нашу озабоченность и воздержались от жестких шагов. Не знаю, насколько это подействует, но попробовать надо. Как бы мы ни относились к Агаповой и к ее миссии, но о тетке надо позаботиться. От тебя же этого требуют?

—    Ну да, ну да, — закивал головой Баш-Баш. — Сейчас же запрошусь к ним в посольство на встречу. Это вообще потрясающе получится! Даем анализ, информируем о наших практических шагах. Потрясающая телеграмма выйдет! За двумя подписями.

—За двумя, за двумя, — поощрительно улыбнулся Рашид Асланович.

—Прямо сегодня, чтобы видели, как мы тут. Ну, а насчет встречи в аэропорту я распоряжусь. Организуем.

После беседы с временным поверенным настроение Ра- шида Аслановича улучшилось: как будто все сделано правильно. Официально довести до сведения америкосов, что судьба Агаповой нам не безразлична — уже кое-что. Но этого мало, очень мало.

Когда Хамзат проснулся, Ксан накормил его бульоном, рисом и заставил проглотить таблетки, прописанные доктором. Юноша послушно выполнял все предписания, однако в его глазах читались тоска и безразличие. Это объяснялось не только физической слабостью: Хамзат чувствовал себя одиноким, никому не нужным. Полулежал в кресле, говорил безучастно:

—    Я не хочу быть предателем, не могу.. Это так трудно. больно.

—Мой мальчик, что за слова! Какой ты предатель! Наоборот, ты помогаешь своей стране. По-настоящему помогаешь. Мужественно, честно. — Ксан старался, чтобы его голос звучал уверенно и обнадеживающе. —

Конечно, тебе тяжело. Никаких друзей, безденежье, родители не помогают. Но я-то помогаю!

—Отца у меня нет, — тихо произнес Хамзат, — вы знаете. А где мать... Она бросила папу, была против того, чтобы я ходил в медресе.

— Ну, ее можно понять: не хотела видеть своего единственного сына муллой. Хотела, чтобы ты учился в Москве или Петербурге, и этот семейный конфликт...

—    Мне тогда еще десяти не было, а она так ставила вопрос: или с ней, или с отцом.

—Женщины вовсе не такие, какими хотят казаться, — принялся вразумлять парнишку Ксан, — когда взрослеешь, относишься к ним по-другому.

—Мой отец был мусульманином. Они поженились совсем молодыми. Папа был фотографом, а ей был нужен. Это Кавказ, там женщины любят крутых. И она его бросила. Он так переживал, что решил переехать. Нашел работу в Махачкале. Скрывал от меня, где она, что с ней. Говорил, мы ей не нужны, она забыла о нас. Его убили, когда он вступил в ополчение, пошел сражаться с бандитами. Виновата она, она, потому что бросила его, это из-за нее он погиб!

Хамзат заплакал.

—    Хватит, не надо. — Ксан положил ему руку на плечо. — Тебе нельзя волноваться..

—    Мне муфтият помог, дал рекомендацию, денег.. У меня в России никого не осталось. И здесь никого не будет. Потому что вы.

— Потому что я предложил тебе свою дружбу? Потому что мы сотрудничаем? В жизни, мальчик, за многое надо платить. Сейчас ты платишь за свое будущее, и поверь — цена не такая уж высокая. Ну, встанешь вместе со своими однокурсниками под флаг — что ж, это будет красиво. Это будет приятно. Но тебя перестанут считать изгоем, ты уже не сможешь работать у Кази, и наше с тобой сотрудничество потеряет смысл.

Хамзат попробовал возразить, но Ксан оборвал его на полуслове.

—     Дослушай сначала. Кази доверяет тебе, ты вошел в его окружение. Твоя информация высоко оценивается. Мы тогда еще, год назад, все с тобой обсудили. Ну, поступил в университет. ну, закончишь. даже с дипломом ты здесь никому нужен. С тобой могут пообщаться, пропагандистски использовать, но продвигать не станут. Потому что ты русский, и карьеры тебе в Пакистане не сделать. А я даю тебе шанс отлично заработать, продолжить образование в Каире, в Джидде, реально стать человеком. Я уважаю тебя за то, что ты любишь Россию. Но любить можно по-разному. Можно стоять под флагом на неделе землячеств, перед президентом, местными властями, гордиться собой, тешить самолюбие. А можно делать дело. Издержки не так велики, как тебе кажется. И то, что ты пытался наложить на себя руки — стыдно и недостойно мужчины. Я предлагаю обо всем забыть. Поживешь у меня пару дней, придешь в себя, потом вернешься в университет. Идет?

—    Идет, — вяло согласился Хамзат. Не со всем сказанным он был согласен, но не знал, как возразить, его подавляла воля взрослого друга. Да и аргументы Ксана звучали достаточно убедительно.

За завтраком Ксан и Хамзат смотрели выпуск новостей. Местный телеканал сообщал о приезде в Исламабад Натальи Владимировны Агаповой, депутата Госдумы, члена Комитета по международным делам. Ее встречали представители министерства иностранных дел, российский временный поверенный в делах и Галлиулин. Агапова недурно выглядела для своих лет. Моложавая, светлые волосы, сколотые на затылке. Фигура чуть расплылась, но ноги стройные. Ей впору мини носить, однако положение обязывает: депу- татша была облачена в строгую юбку чуть ниже колен.

Местный корреспондент трещал без умолку: «.Событие особой важности, русские вновь готовы заявить о себе как о региональном арбитре. Госпожа Агапова входит в руководство одной из ведущих партий России... Она намерена сделать то, что до нее никому не удавалось. Ни Вашингтону, ни Пекину, ни пакистанским властям. Неужели красивая, элегантная женщина сумеет поставить точку в кровопролитном конфликте? Если ей удастся договориться.».

Хамзат буквально впился в экран. Даже о еде забыл — в правой руке сжимает вилку с куском омлета, который уже давно пора отправить в рот.

Ксан провел у парня ладонью перед глазами:

—    Эй! Ты чего?

Хамзат, словно очнувшись, невнятно ответил:

—    Что? Ничего.

—    Интересно?

— Интересно. — Дагестанец потыкал вилкой в остывший омлет.

— Тут, брат, любопытный сюжетец развертывается. Эта дама.

Ксан оборвал фразу на полуслове. Внезапно он ясно и четко увидел решение мучившей его проблемы. Как просто! И главное, может сработать. Вот только парня, конечно, жаль. — Он потрепал его по плечу:

—    Ну, ты ешь, ешь.

Хамзат механически поглощал омлет, тосты. Взгляд у него отрешенный, мысли где-то блуждают.

— Э, да тебе, вижу вредно смотреть телевизор за едой. Смотри, выключу, новости закончились.

— У нас в общежитии нет телевизоров. Запрещено исламскими обычаями. И компьютеров тоже нет. Мы электронную почту отправлять на ближайший марказ ходим.

—    Тогда понятно, — усмехнулся Ксан. — А я думаю, что там парень углядел в этом ящике? Кайфуй, пока у меня. А вернешься — терпи. Но помни: у тебя и телевизор свой будет, и компьютер, и ди-ви-ди и все прочее. И вообще, давай, побыстрее заканчивай. Нам нужно поговорить.

Хамзат отложил вилку.

—    Спасибо. Я уже сыт. Что вы мне хотели сказать?

Ксан предложил перейти в гостиную и пересесть в кресла.

—    Дело серьезное, мой мальчик. Помнишь эту женщину, которую показывали по телевизору?

Хамзат вздрогнул, молча кивнул.

—    Так вот, ей грозит серьезная опасность.

Рашид Асланович был доволен и смотрел на своего помощника ласково, почти с восторгом.

—    Мысль тебе в голову пришла хорошая. Лежала на поверхности, а мы ее не замечали. Молодец! Итак, этот твой Хамзат, ссылаясь на тебя, расскажет Кази.

Что американцы могут угрожать Агаповой и мы этим обеспокоены.

—    Баширов посольство их посетил, они вроде как иносказательно дали понять, что тетку постараются поберечь.

—    То, что такой визит состоялся, конечно, очень полезно, — согласился Ксан, — но, сами знаете, насколько можно верить этим нашим друзьям.

—     Да знаю, знаю! — махнул рукой Галлиулин. — Только ты мне скажи, насколько все это подействует на Кази?

—Думаю, что подействует. Парню он доверяет, к его информации отнесется серьезно. Американцев ненавидит и не упустит возможности утереть им нос в зоне племен. Дзардана, правда, Кази тоже терпеть не может, его задача- максимум самому возглавить всех исламистов. Но в данном конкретном случае амбиции этого деятеля, пожалуй, могут сыграть нам на руку.

— Что ж, — медленно, словно продолжая размышлять, произнес Рашид Асланович. Иными вариантами не располагаем.

Хамзат шел пешком, и когда он добрался до цели, было уже темно. Это был один из самых дорогих особняков в Исламабаде, расположенный в тихом месте, неподалеку от центральной городской мечети, построенной на деньги саудовского короля Фейсала. У входа, как водится, дежурил чо- кидар, который знал юношу и пропустил его. Однако главная охрана внутри — бравые парни с автоматами, преградили путь.

—    У меня срочное сообщение для Кази! — возбужденно объявил Хамзат.

Охранник оттолкнул наглеца. Тот чуть не упал, однако упорно продолжал требовать встречи.

На галерее верхнего этажа появился элегантный пакистанец — в европейском костюме, туфлях из крокодиловой кожи. Гладко выбритые щеки, подвижный рот. Это был Мушахид, личный секретарь муллы Кази Хуссейна Рах- мана, председателя религиозной партии «Джамиат- уль- Мохаммад».

—    Пропустите. — Мушахид сделал знак охранникам.

Хамзату и прежде доводилось бывать в этом доме, и всякий раз его поражала здешняя роскошь, обилие бронзовых статуй и картин, изображавших обнаженных женщин. Озираясь по сторонам, он поднялся вверх по лестнице, следуя за Мушахи- дом. Наконец, они вошли в комнату, где увидели Кази. В антураже столь необычном, что у Хамзата дух перехватило.

Знаменитый клерикал, известный своими требованиями о замене светских судебно-процессуальных норм Шариатом, о неукоснительном соблюдении закона о святотатстве, полулежал на широкой софе в обществе двух девиц. Кази был после бани — розовый распаренный. Вся его одежда ограничивалась простыней, прикрывавшей жирные чресла. Однако седую голову традиционно увенчивала каракулевая папаха, без которой Кази практически никто никогда не видел. Юные создания, вооружившись маникюрными инструментами, возились с руками и ногами лидера партии. Рядом восседала в кресле еще одна дама — дебелая, затянутая в прозрачный шальвар-камиз, сквозь который выпирали раскормленные груди. Это знаменитая на весь город мадам Тахира, содержательница элитного публичного дома, услугами которого пользовались представители местной знати.

Студент ошарашено пролепетал:

—    Кази.

Рахман сурово глянул на гостя и принялся его отчитывать:

— Ты везде искал меня, привлекая ненужное внимание. Явился без приглашения. Надо было обождать. Ты перешел допустимые границы.

Хамзат сглотнул слюну. Он растерялся, сник.

— Вторгся в мою частную жизнь, — не унимался мулла. — Я распорядился пустить тебя, потому что. Я считаю тебя искренним юношей, ты мне близок.

Хамзат стоял красный как рак, на парня было жалко смотреть.

Кази, решив, что пришла пора сменить гнев на милость, «сбавил обороты».

— Ну, ладно, ладно, надеюсь, это послужит тебе уроком. Ты не лицемер, не ханжа, все понимаешь. Почти все свое время я отдаю служению Аллаху, и только пару часов в неделю трачу на себя.

Повернувшись к девицам, Кази бросил:

—    На сегодня хватит.

— Кази-сааб — великий человек, — важно сказала мадам Тахира. — Его нельзя судить по обычным меркам.

—    Прошу тебя, бегум[24], распорядись насчет ужина.

—        Когда бандерша удалилась, вновь обратился к Хамзату. — Так что у тебя стряслось? — Цепким взглядом охватил фигуру юноши, схватил за локоть, завернул рукав рубахи.

Хамзат потупился.

— У меня был нервный срыв. Меня считают предателем. Свои же. У нас будет неделя землячеств, а я отказался стоять под российским флагом.

Черты лица Рахмана смягчились, морщины разгладились.

— Россия — твоя страна, но не твое государство. Оно убивает мусульман, обрекает их на голод и лишения. Нечего стыдиться своей позиции. Нужно иметь мужество и силу, чтобы настоять на ней. Разве я, наша партия не помогаем тебе? Разве ты не черпаешь силы в нашей коллективной мудрости? — Кази укоризненно покачал головой.

— Это не все. не главное. Когда я это сделал. У себя в общежитии. Меня нашел этот русский. дипломат. Я рассказывал о нем. Он отвез меня к себе.

— Разведчик, — нахмурился Кази. — Ищет осведомителей и агентов. Как же ты допустил?

—    Я был без чувств. А потом. Я решил, это шанс кое- что узнать.

—    Он снова вербовал тебя?

—    Да. — нерешительно признался Хамзат.

—    А ты?

—    Сказал, что вообще-то не против, но должен подумать.

Во взгляде Кази просквозило одобрение.

— Я случайно увидел у него на столе одну бумагу.. По- моему, это важно, и я решил, что вы должны знать.

Внимательно выслушав Хамзата, Кази некоторое время напряженно размышлял.

— Вы всегда говорили, что не хотите кровопролития, —   напомнил студент. — Что осуждаете террористов.

—    Я приказал нашим боевым отрядам помогать рейнджерам, — рассеянно отозвался мулла.

— Военное крыло «Джамиат-уль-Мохаммад» — большая сила, почти десять тысяч. Сделайте что-нибудь. Американцы не хотят мира. Они хотят убивать всех, чтобы навсегда остаться в Афганистане, чтобы захватить Пакистан тоже.

— Это легче сказать, чем сделать, — помрачнел Кази. — Дзардан и ему подобные, русские, американцы, наш президент, все тянут одеяло на себя. Никто из них не в состоянии увлечь за собой людей, никого не заботит их духовное будущее, вера. Но это так, к слову. — Мулла испытующе посмотрел на Хамзата. — А тебя, вижу, заботит судьба этой русской.

Стараясь казаться спокойным, Хамзат ответил:

—    Я не хочу, чтобы пострадала женщина. Она ведь виновата лишь в том, что хочет мира. Но важнее всего, это проклятые амрике[25] . Нечего им там хозяйничать, если их вовремя не остановить, потом будет поздно.

Кази потер лоб.

—    Ты прав. Я пошлю кого-нибудь к Дзардану. Каким бы он ни был.

—    Меня! Пусть это буду я! — горячо воскликнул Хамзат.

—     С какой стати ты рвешься в этот ад? — В голосе Рахмана почувствовалось недоверие.

— Доказать. — поторопился объяснить юноша. — Что я на что-то способен. — Заметив подозрительное выражение лица Кази, добавил: — Мне бы на время уехать из Исламабада. Мне здесь тяжело.

Последний аргумент вызвал у Кази понимание.

—   Будь по-твоему. Только знай — я расстроюсь, если ты погибнешь. — Он почти не кривил душей. Приподнявшись на диване, посмотрел на часы. — Пожалуй, пора ужинать. — Взял со стола золотой колокольчик, резко тряхнул. В ответ на мелодичные переливы на пороге возник Мушахид. Кази покосился на Хамзата. — Тебя одного отправлять нельзя. Поедете оба.

Маленькая кавалькада продвигалась на северо-запад. Она состояла всего из двух джипов. Один из них — старая «тойота» с охранниками — поднимал клубы пыли. В более комфортабельной машине (тоже «тойота», но последних лет выпуска) устроилась Наталья Агапова. С ней ее личный секретарь Рожков — пожилой дядька из думского управления международных связей, которому подобные приключения вовсе не по вкусу. Впрочем, он привык — доводилось сопровождать неугомонную депутатку и в Бирму, и в Корею, и на Восточной Тимор. В любых климатических условиях Рожков не менял манеры одеваться — в консервативную черную «тройку». Третий пассажир — Фарзана Ношаб, выполнявшая функции гида и переводчика.

В первый день пути они миновали Кохат, пересекли Инд, успели проскочить Ванну и заночевали в Мирам Шахе. Это уже зона племен, здесь нечего было рассчитывать на защиту армии и полиции, вся надежда на гостеприимство Муалима Дзардана. Фарзана связывалась с ним через надежных людей, и были получены заверения в том, что путешествие будет абсолютно безопасным.

Из Мирам Шаха выехали рано утром. Рожков привычно дремал на переднем сиденье, Фарзана и Агапова устроились сзади, беседовали — в основном, о пустяках. Однако пакистанка упорно переводила разговор на серьезные вопросы, ей хотелось узнать, что за человек русская гостья.

—    Все удивляются — что вас заставило приехать сюда. В России за это хорошо платят?

—Мне никто не платит, — терпеливо разъяснила Агапова, — на правительство я не работаю, хотя с его стороны мои усилия оцениваются положительно.

— Тогда, наверное, вы хотите прославиться. Но о вас и так пишут. В Европе, в Америке.

—Не это главное. Трудно жить в благополучии, комфорте, когда вокруг столько мерзостей, насилия. Конечно, этому нельзя положить конец, это будет всегда, но сидеть сложа руки и делать вид, что тебя ничего не волнует. Так тоже нельзя.

Фарзана авторитетно заявила:

— Это все от одиночества, Наталья-бегум. У вас нет семьи, а женщине нужно быть матерью, заботиться о детях. В вас столько неизрасходованной любви.

Агаповой ответила неопределенно:

—    Может и так.

—    А муж у вас был? — любопытствовала пакистанка.

—  И муж, и семья. Курбан был мусульманином, мы жили на Кавказе.

—    А почему расстались?

Агапова не отличалась словоохотливостью, но, бывает, с малознакомыми людьми тянет на откровенность. Через пять-шесть дней она навсегда уедет из Пакистана и больше никогда не встретится с Фарзаной. Так почему же не дать себе выговориться?

— Курбан довольствовался малым. Дом, жена, сын, немного денег. Жить в провинции, вдали от всего, наслаждаться семейным уютом. Я уговаривала его переехать в Петербург. Он согласился, но сказал, чтобы сначала поехала я, потом, мол, они с сыном подтянутся. Прошел месяц, два, полгода, Курбан не торопился. И я поняла: он не хочет расставаться с Кавказом. Писал, что можно жить порознь, навещать друг друга — летом, на Новый год. — Агапова горько усмехнулась. — Лгал и сам верил в свою ложь. В общем, мы расстались, хотя развестись так и не успели. Потом началась война. Курбан записался в ополчение, и его убили. Вот такая история.

—    Как печально, — посочувствовала Фарзана. — А сын?

Агаповой разговор стал неприятен, она уже пожалела о своей откровенности.

—    Деревню сожгли. Наш дом . — Она замолчала, потом резко оборвала беседу:

—    Все. Хватит. Я устала.

Наталья Владимировна расколола волосы, стянутые на затылке в узел. Фарзана с интересом разглядывала стальную шпильку. Она была сделана в виде тонкого клинка с маленькой рукояткой, украшенной крупным полудрагоценным камнем.

—    Чудесная работа.

—    Подарили в Бирме. «Тигровый глаз».

Оставалось меньше четырех часов до назначенной встречи, когда путь преградило неожиданное препятствие — два огромных валуна. Что еще хуже: рядом стояла группа вооруженных людей. Джипы остановились в нескольких десятках метров. Фарзана побледнела. Агапова ничем не выдавала своих чувств. Молча наблюдала за развитием событий, словно не ей суждено было стать их непосредственным участником.

Охранники вышли из джипа, грозно трясли «калашниковыми», что-то кричали, дали несколько выстрелов в воздух. Со стороны валунов им ответили автоматной очередью. От группы моджахедов отделился человек, по виду — начальник. Одет в расшитую курту — цельнокроеный кафтан с вышивкой. Это костюм городской знати, высших воинских чинов. Спереди — дорогая застежка. Он помахал рукой, потом сложил ладони рупором и громко заговорил на пушту. Охранники Агаповой озабоченно переглянулись, затем главный из них рысцой подбежал к ее джипу, начал взволнованно докладывать.

—    Что он говорит? — спросила Агапова.

—Это Сакеб, правая рука Дзардана, — перевела Фарза- на. — Говорит, ему приказано нас встретить. Мне это кажется подозрительным, такой договоренности не было.

Агапова упрямо мотнула головой.

—    Пошли.

Она вышла из джипа, уверенно двинулась вперед. Охранники едва поспевали за ней. Русская вплотную приблизилась к Сакебу, посмотрела на него в упор. Несколько секунд они молча стояли друг против друга. В глазах пуштуна — выражение ироничное, пренебрежительное. А как по- другому можно относиться к женщине, возомнившей себя мужчиной? Примчалась из другой страны, хочет нажить капитал на местных страданиях, раздорах. Можно подумать, ей удастся то, что уже много лет не удавалось здешним обитателям. У женщин иное предназначение.

Сакеб бесцеремонно мерил ее взглядом. Ишь, даже не потрудилась одеться, как полагается. Нацепила комбинезон, купленный в европейском бутике, голова не покрыта. Хоть шею сподобилась задрапировать — шелковой дупат- той горчичного цвета. Но все же хороша. Старовата на вкус Сакеба, но хороша. Белокожая, густые брови, сочные губы.

—    Меня должен ждать Муалим Дзардан.

—    Зря ты сунулась к нам, — Сакеб с трудом подбирал английские слова. — Здесь всегда воевали. Это наша жизнь.

—    Меня должен ждать Дзардан. Мы поедем к нему?

—    Поедем. Садись в машину.

Рожкову и Фарзане вежливо, но настойчиво предложили пересесть в другой джип. Агапова оказалась в обществе Са- кеба и его неразговорчивых телохранителей. Причем Сакеб устроился рядом с водителем, а женщина оказалась зажатой между двумя верзилами. Попытки завязать разговор, что-то узнать ни к чему не приводили. Главарь отвечал односложно, он явно не был настроен на общение.

—     Если вы решили похитить меня. Потребовать выкуп.

Лениво обернувшись, Сакеб процедил сквозь зубы:

—     Я воин, не бандит. Пуштунвали[26] свято, законы мелма- стийа[27] нарушать нельзя.

Пейзаж менялся. Редколесье и каменистая почва, изрезанная стекавшими с гор потоками, уступали место плодородным полям, где выращивали пшеницу, просо. По краям дороги росли финиковые пальмы, фруктовые деревья. Начиналась долина, по которой протекала река Точа. Скоро взору путешественников открылась она сама — быстрая, изобилующая перекатами и порогами.

Рядом с излучиной машины остановились. Здесь их ждали около сотни вооруженных бойцов, люди Сакеба. Помимо них — пятнадцать американцев. Привычные к комфорту, они поставили несколько палаток и расположились со всеми удобствами. В их распоряжении — походные столик и стулья, электроплитка, раскладушки и гамаки. Командовал группой капитан Маккалоу — высокий, чуть нескладный, с равнодушными глазами за стеклами круглых очков. В тот момент, когда в лагерь прибыли Сакеб и группа Агаповой, он брился. Не торопясь, скоблил щеки «жиллетом», жмурясь под лучами горного солнца. Рядом загорали коротко стриженые, «накачанные» морпехи.

В присутствие американцев Агапова и ее спутники сразу почувствовали себя увереннее. Вместе с тем, как выявила беседа с капитаном, он никоим образом не намеревался помогать Наталье Владимировне в осуществлении ее миссии.

—  У меня есть указание — проследить, чтобы с вами ничего не случилось. В том, что касается остального.. инструкций не имею. У нас свое задание.

—Какое же? — кокетливо улыбнулась Агапова. — Разве мы не союзники?

Сакеб отошел, чтобы не мешать беседе. Возможно, равнодушие моджахеда объяснялось тем, что ее содержание было известно ему заранее. А вот Фарзана внимательно прислушивалась. Рожков сидел на земле, облокотившись на обломок скалы. В этих диких местах он выглядел нелепо — все в том же чиновничьем костюме, темном галстуке.

— Союзники, мэм, — бесстрастно согласился американец. — Я знаю, что в России вы занимаете высокое положение, но здесь война, и.

— Капитан, — резко заметила Агапова. — Вы верно сказали насчет моего статуса. Когда я была в Штатах, меня принимал президент. И эта поездка предпринималась с учетом мнения и оценок посольства США в Москве. — Она блефовала, но только отчасти, президент ее действительно принимал.

На лбу Маккалоу выступили капли пота. Он нервничал.

— Война, мэм... Нам поручено уничтожить банду Дзар- дана. Была получена информация, что сегодня он спустится с гор и станет лагерем на излучине Точи.

—Хианат! Хианат![28]; — выкрикнула Фарзана. Потрясая маленькими кулачками, подбежала к Сакебу. Тот грубо ее оттолкнул, женщина оступилась и упала, заливаясь слезами.

Агапова произнесла с деланным спокойствием:

—Это предательство, капитан. Мы должны были встретиться с командиром Дзарданом, вступить в переговоры. Он хотел прекратить сопротивление. Моя миссия согласована.

Маккалоу надоело препираться.

— Об этом я уже слышал, мэм. Я выполняю приказы. Если есть вопросы — разбирайтесь в посольстве, в Белом Доме, в Кремле, раз вы туда вхожи. А встретиться с Дзар- даном не так трудно. Считайте, я вам уже помог. — Он щелкнул пальцами, подзывая бритоголового крепыша. — Сержант, проводи.

Сержант проводил Агапову в одну из палаток. Слегка нагнувшись, она забралась внутрь, за ней — Фарзана. Там, на брезентовом полу, сидел Муалим Дзардан. На руках, просунутых под коленями — наручники. Рубаха порвана, на плече запеклась кровь. В такой же позе, со скованными руками, в палатке находились еще два человека. Мужчина лет сорока, в котором не так уж легко было распознать Мушахида — грязные спутанные волосы, осунувшееся, измученное лицо, следы побоев. Хамзат выглядел лучше, как видно, его пока еще не били. Однако парень был изрядно напуган — уткнул нос в колени, старался ни на кого не смотреть.

—    Тепленького взяли, — ухмыльнулся сержант. — Схватил Дзардана за волосы: — Подставил тебя твой Сакеб?

—    Оставьте нас, — попросила Агапова.

—    Не могу, мэм.

—    Хотя бы отойдите.

Когда сержант удалился (встал у входа в палатку, внимательно наблюдая за пленными и русской), она обратилась к Дзардану: — Мы должны были встретиться с вами. Я из России.

Взгляд Дзардана ничего не выражал. Еще бы! Над его физиономией изрядно потрудились.

—    Я ошибся.. Не надо было. — Он закашлялся: долго, натужно, выплюнул темный сгусток. — Сакеб. Это Сакеб. Как я ошибся.

—    А вы кто? — Агапова обратилась к другим пленникам. Мушахид никак не отреагировал. У юного дагестанца дрогнули плечи, но и он промолчал.

В палатку заглянул Маккалоу.

—Это шпионы, хотели предупредить Дзардана. Напоролись на Сакеба, тот их скрутил. Откуда им стало известно. Словно язык проглотили. Ничего, заговорят.

—Мы их на Гуантанамо, — засмеялся сержант. — В «тигровую клетку».

Агапова вышла из палатки.

—Капитан, почему американцы не хотят мира? Как вы можете иметь дело с такими, как Сакеб?

Маккалоу покачал головой.

—    Это не предмет для разговора.

—    А, можете и не говорить! — воскликнула Наталья Владимировна. — И так все ясно. Вы. вы. вы мерзавец и подлец! Как и Сакеб!

Повернувшись, она хотела уйти, но Маккалоу схватил ее за плечо.

— Вы сами должны все понимать. Этим людям нельзя доверять. Нельзя верить. Ненавидят нас, но друг друга еще больше. Не надо было вам сюда приезжать.

Агапова дернула плечом.

—    Вы мне отвратительны.

Американец устало вздохнул.

—    Мы вас накормим. До утра останетесь здесь.

Вечером Агапова и Фарзана прогуливались по территории лагеря, стараясь не замечать любопытных и не особенно доброжелательных взглядов моджахедов. Наслаждались чистым горным воздухом, весело бурлящей рекой. От пока еще сильного солнца защищали заросли олеандров, дикого граната, фисташковых деревьев. Когда женщины дошли до палатки, в которой держали пленников, послышались голоса, звуки ударов.

Агапова и Фарзана встревожено переглянулись, ускорили шаг. Им открылась малоприятная картина. Сержант и один из морпехов стояли на расстоянии метра-полутора друг от друга, водрузив на плечи толстую жердь. На ней, словно забитый барашек, за руки и за ноги был подвешен Хамзат. Рядом — Маккалоу, вооруженый бамбуковой палкой. Голова юноши откинута назад, глаза закрыты. На ягодицах брюки намокли от крови, однако американец продолжал безжалостно наносить хлесткие удары. Заметив Агапову и Фарзану, недовольно фыркнул, однако бить Хамзата перестал.

—    Хватит с него, все равно больше ничего не расскажет. Этот, — кивок в сторону Мушахида, которого тоже вытащили из палатки, — потверже оказался. Надо всегда искать слабое звено, ха!

Агапова не скрывала негодования:

—Я буду выступать в парламенте. Перед журналистами. Расскажу о том, что увидела. как американские офицеры прибегают к пыткам.

Маккалоу повел плечом:

—Сделайте милость, мэм. Нас каждый день могут убить, и ради того, чтобы это не произошло, грязному шпиону можно и по заднице врезать. Знаете, кто они? Из «Джамиат-уль- Мохаммад», посланы Кази Рахманом, чтобы спасти Дзарда- на. А Кази, небось, настучал кто-то из ваших. Русские всегда были двуличными: вы обхаживаете иранцев и североко- рейцев, только и ждете, что мы оступимся.

— Замолчите! — в гневе воскликнула Агапова. — Мальчик без сознания. Отпустите его, снимите наручники.

—Ладно. Проку от него больше нет. Делай, что она говорит, — бросил Маккалоу сержанту. — И этого, — указал на Мушахида, — обратно.

Сержант сбросил Хамзата с жерди, снял с него наручники. Над парнем начали хлопотать женщины: промывать раны, перевязывать. Хамзата трясло, он был словно в лихорадке. Агапова достала походную аптечку, занялась поиском лекарства.

Дело шло к полуночи. Тишину нарушали разве что шум реки и вой шакалов, которые в ближнем лесочке охотились на мелкую живность. В «тойоте» спали несколько человек. Спереди — Рожков и водитель- пуштун, который доверчиво посапывал на коленях у русского. На заднее сиденье положили Хамзата. Агапова и Фарзана устроились в спальных мешках прямо на земле.

Дзардан тоже заснул, хотя его не расковали. Однако полевой командир был приучен засыпать всякий раз, когда представлялась такая возможность. А вот Мушахид бодрствовал. Он был доволен, все шло по плану. Ну, получил пару тумаков, не беда. И то, что мальчишка все выложил американцам, не страшно. Это уже не имело значения.

Мушахид тренированным движением выгнул правую руку: щелкнул сустав, большой палец спрятался в глубине ладони, стальное кольцо легко снялось. Личный секретарь Кази с удовольствием потянулся. Медленно ступая, приблизился к Дзардану, замер совсем рядом. Посмотрел на его шею, на пульсирующую артерию. «Плохо, что отобрали часы, — подумал Мушахид, — но ничего, нельзя только расхолаживаться. сейчас, наверное, около двух. ждать осталось недолго».

Мушахид действовал четко и быстро. Рубящий удар пришелся в то место на шее Дзардана, где находилась сонная артерия. Командир обмяк, завалился набок. Мушахид крепко обхватил его за голову, примерился, вывернул в сторону, ломая позвонки. Выскочив из палатки, набросился на американского часового. Вырвав у морпеха винтовку, прикончил его выстрелом в упор.

Стрельба шла по всему лагерю. На атакующих — черные шальвар-камизы, это давало им огромное преимущество перед защитниками лагеря, которых легко было распознать по белым пятнам рубах. Сакеба и американцев застигли врасплох, это был не бой, а хладнокровное избиение людей, проявивших излишнюю самонадеянность. Не ожидая нападения, они особенно не заботились об охране, и сейчас их попросту вырезали: сонных, беззащитных.

Русским повезло. Когда лагерь атаковали, двое часовых, дремавших в десяти шагах от «тойоты», вскочили и ринулись на звук выстрелов. Вокруг никого не осталось. Джип находился на краю лагеря, рядом — лес, вдоль которого тянулась узкая дорога: вся в рытвинах и в ухабах.

Агапова какое-то время никак не могла понять, что происходит. Она привстала, стала озираться. Рожков протер заспанные глаза, долго водружал на нос очки. Хамзат тоже проснулся. Он чувствовал себя лучше: раны болели меньше, лихорадка прошла.

Быстрее всех сориентировалась Фарзана:

—В машину! Скорее! — Испуганный водитель затрясся, словно тушканчик, наткнувшийся на большую змею. — За руль! Живо!

Водитель закрыл руками лицо:

—С вами я погибну! Вас убьют! Всех! — Он выскочил из машины, спотыкаясь, помчался прочь.

— Трус! — с досадой крикнула Фарзана. — Ста плар ла'анат[29]! . Помогайте! — Последнее было адресовано

Рож- кову и Агаповой. — Пока нельзя включать двигатель, иначе нас услышат!

Фарзана села за руль поставила ручку переключения скоростей в «нейтраль». Агапова и Рожков принялись толкать джип, который нехотя тронулся с места. Самое трудное — первые несколько десятков метров. Дальше пошел уклон, и машина покатилась вниз, туда, где проходила дорога.

Неожиданно за «тойотой» бросился вдогонку рослый пуштун. Из одежды на нем были только широченные штаны пайджама, зато недостаток в туалете щедро восполнялся огромным кольтом «магнум», которым пуштун потрясал в воздухе. Это был Сакеб.

—     Эй! А ну стойте! Остановитесь! Мурда гау![30]. — Вперед! Скорее! — приговаривала Фарзана, прибавляя газу.

Они уже почти преодолели самый тяжелый участок пути и были у самой дороги. Фарзана притормозила, давая возможность забраться в машину Агаповой и Рожкову.

Спустя секунду преследователь догнал джип, вскочил на подножку, ударил кулаком по ветровому стеклу.

В лагере продолжалась резня. Выстрелы, стоны раненых, крики о пощаде перекрыл звучный бас Мушахида:

—    Прекратить огонь! Прекратить огонь! Оставшихся в живых согнали на поляну перед палаткой.

Вокруг валялись трупы американцев, кое-кто из морпехов еще дышал — таких докалывали ножами. Победители усмиряли пленных, охаживали прикладами, требовали тишины и порядка.

Мушахид поднял руку, призывая к вниманию:

— Сердце мое полно боли и горести. — Все затихли.

—    Братья мои! — он обращался к солдатам Сакеба. — Многие потеряли жизнь в эту ночь. Нельзя не скорбеть об этом. Но кто в том виноват? — Оратор сделал паузу.

—      Вы, и только вы! Вы предали своего командира! Продались проклятым амри- ке! Вы сами обрекли себя на гибель!

По толпе прокатился гул. Он отражал смешанные чувства: одобрения, подобострастия, почитания и облегчения —  нашелся, наконец, сильный человек, который говорит людям правду.

—Мы потерпели поражение в Афганистане, потому что были разделены. Сейчас мы здесь, на своей земле, и все повторяется. Каждый отряд действует сам по себе, вот почему врагам так легко с нами справиться. Мы должны подняться выше мелких амбиций, преодолеть свой эгоизм. Ведь есть то, что нас объединяет??!! — надрывно вопрошал Мушахид:

—    Есть?!!

—    Да!! Да!! — возликовала толпа. — Ислам!! Учение Пророка!

—    Только одна партия, одна сила ведет нас к пониманию этой истины! «Джамиат-уль-Мохаммад»! «Джамиат-уль» и ее великий вождь!!

Толпа восторженно взревела:

—    Кази!! Кази!!

—С Кази мы едины, — вдохновлено вещал Мушахид.

—   Наша задача — взять власть в стране, искоренить всех неверных и предателей! Тогда рейнджеры не будут бороться с нами, мы будем сражаться вместе! Тогда американская армия не посмеет ступить на священную землю ислама!!

—    Кази!! Кази!! — неистовствовали люди Мушахида и боевики Сакеба.

— Где амрике? — спросил Мушахид одного из «чернорубашечников».

К ногам посланца Кази бросили связанного капитана. Тот был избит, окровавлен, но все же ухитрялся демонстрировать некоторое достоинство, даже гонор.

— И чего ты добился, гора[31]? — с презрением сказал Мушахид. — Умрешь на нашей земле, но нашей земли не получишь. Американской империи здесь не бывать!

У окружающих эти слова нашли полное понимание. Моджахеды кричали и визжали от восторга, стреляли в воздух.

Маккалоу поднялся на колени, с трудом встал на ноги.

—    Червяк. Ничтожество. Моя родина — великая страна, мы наведем порядок. всех вас.

Мушахид жестко улыбнулся:

—    В Гуантанамо? Или в Абу-Грейб?

Глядя в упор на капитана, он протянул в сторону руку — в нее услужливо вложили широкий нож.

Изуродованное тело Маккалоу оттащили к обрыву, сбросили вниз. В полете оно билось об острые скалы, затем упало в реку и исчезло в пенных бурунах.

Мушахид отдал приказ старшему из «чернорубашечников».

—  Всех пересчитать, проверить оружие, выдать деньги, продовольствие. Отряд передислоцировать. Пойдешь вверх по реке, потом в Сулеймановы горы.

—    А что с русскими? С ними ушел Сакеб.

Мушахид пожал плечами.

—    Вот Сакеб о них и позаботится.

Переключив скорость, Фарзана надавила на акселератор. Джип бросило вперед, однако Сакеб удержался.

—    Ах ты!! — прорычал он и выстрелил.

Каким бы прочным стеклом ни был триплекс, он не способен остановить пулю, вылетевшую из «магнума». Она насквозь пробила голову Рожкова, чудом не задев никого из сидевших сзади. Ноги Рожкова нелепо дернулись, он сполз вниз. Фарзана в ужасе вскрикнула, нажала на тормоз, «тойота» остановилась. Сакеб распахнул дверцу, вытащил труп русского, уселся на его место. Приставил ствол к виску Фарзаны.

—    Живо вперед!

Через час утомительной езды по ночной горной дороге, бандит приказал остановиться.

—Погони как будто нет. — пробормотал он, всматриваясь в темноту. — Что, поговорим?

—Почему ты пошел против Дзардана? — спросила Агапова.

Сакеб хмыкнул:

—Я никогда не верил в его мирные планы. Он потерял мужество, веру в наши силы. Американцы наши враги, но они хорошо платят. Эти деньги пойдут на справедливую борьбу. Я воин, а для того, чтобы одолеть врага все годится.

—    Предатель. — прошептала Наталья Владимировна.

—  Сколько тебе заплатили? Сколько? — выкрикнула Фарзана.

Агапова опустила голову.

—    Уже не имеет значения.

—    Отчего же, бегум, — Сакеб возбужденно облизнул губы. — Кое-что имеет. Я многое потерял. Отряд, оружие. Зато получил вас. За вас мне дадут хорошие деньги. Большие деньги.

—  Итак, мы заложники, — с показным спокойствием констатировала Агапова.

—    Заложница — ты, — ухмыльнулся Сакеб. — Эта. — кивок в сторону Фарзаны, — и мальчишка мне не нужны. За них много не дадут, а возни.

Глаза Фарзаны расширились, она не ожидала столь скорой развязки. Судорожно нащупала ручку двери.

Девушку можно было убить сразу, но Сакеб получал удовольствие, наблюдая страдания жертвы. Вначале он прострелил ей грудь и лишь затем, чуть помедлив, пустил пулю в голову.

Сакеб потребовал, чтобы Агапова и Хамзат вытащили мертвую Фарзану из машины и сбросили с дороги. Внизу зияла глубокая пропасть, дно которой нельзя было разглядеть в черноте ночи.

Моджахед в упор рассматривал русскую женщину.

—     Тебе нечего бояться, я не отниму твою жизнь. — Выдержав многозначительную паузу, добавил. — Разве что — честь.

Впервые Наталье Владимировне стало по-настоящему страшно. Она невольно поднесла руку к вороту рубашки, где голую кожу прикрывал шелковый шарф.

Сакеб, усмехнувшись, сделал шаг вперед. В этот момент вступил в игру Хамзат. Точнее, попробовал это сделать, и неудачно. Ослепленный ненавистью к бандиту, дагестанец бросился на него — только для того, чтобы оказаться мгновенно поверженным наземь. Сакеб заломил парню руку, схватил за ворот и без всякого труда поднес к краю обрыва.

—    Нет! — вскричала Агапова.

Моджахед сделал шаг назад, но не отпускал Хамзата. Достал нож, приставил к горлу юноши.

—    Тебя заботит этот щенок?

— Как как всякий человек. — произнесла Агапова, задыхаясь от волнения.

— И тебе будет неприятно, если я его выпотрошу? А для начала отрежу пальцы на руках, на ногах.

Женщина была не в состоянии вымолвить ни слова. На глазах появились слезы, она умоляюще смотрела на моджахеда.

— Ты будешь моей заложницей не один день. И каждый день я буду обладать твоим телом, хочешь ты этого или нет. Я мог бы подождать до завтра, но. Мне очень хочется начать прямо сейчас. Раздевайся, или я сверну шею мальцу!

Делать было нечего, и Агапова продемонстрировала покорность.

—    Будь по-твоему.

Сакеб с силой швырнул Хамзата наземь, тот потерял сознание. Агапова подошла к бандиту.

—    У меня нет другого выхода.

Наталья Владимировна смотрела в упор на своего врага. Сакеб прерывисто дышал, протянул руку, коснувшись плеча женщины, но она его остановила.

—    Подожди.

Она расстегнула лямки комбинезона, не отрывая взора от лица Сакеба. Тот все больше возбуждался, его кулаки сжимались, он с трудом себя сдерживал. Агапова сдернула с шеи дупатту, взялась за пуговицы на блузке. Одна, вторая. Неожиданно улыбнулась, словно вспомнив о том, что следовало сделать еще раньше. Завела руки за голову, освобождая волосы. Извлечена скалывавшая их шпилька, они рассыпались по плечам.

Агапова тряхнула головой, словно освобождая себя от последних сомнений. Сакеб сглотнул слюну, сладострастно ощерился. Женщина сделала шаг вперед, одновременно поднимая руку, в которой была зажата шпилька. Бандит был настолько переполнен предвкушением ожидаемого удовольствия, что не успел отразить молниеносный удар. Сквозь правую глазницу стальной клинок вошел в мозг, словно в губчатую резину.

Сакеб умер мгновенно, так и не испытав последний раз в жизни радости победы и обладания женщиной.

Агапова склонилась над Хамзатом. Тот еще не пришел в себя. Она расстегнула ему рубашку, прислушалась к биению сердца. Голова юноши лежала у женщины на коленях. Действуя, скорее, инстинктивно, нежели осознанно, она поцеловала его в лоб. Затем внимательно вгляделась в его лицо, словно пытаясь что- то вспомнить. Хамзат открыл глаза, глядя на склоненную над ним женщину.

— Надо взять себя в руки, мальчик. Нельзя здесь оставаться.

Джип медленно полз по узкой террасе, вырубленной в скалах. В этих местах погода менялась внезапно, и вот полил дождь. Одновременно усилился ветер, он обрушивался на склоны гор резкими порывами. На дорогу скатывались камни, которые перекатывались в вязкой грязи и бились о днище «тойоты». Казалось, вот- вот пробьют картер двигателя или в клочья порвут шины. «Дворники» с удвоенной скоростью метались по стеклам, но не поспевали за потоками воды, хлеставшей с неба.

—Угораздило тебя сюда сунуться, — по-английски сказала Агапова.

Хамзат ответил на русском:

—    Я не думал, что так выйдет.

— Кто бы мог подумать? — удивилась женщина. — Знаешь русский? Учился у нас?

—    В школе, — признался юноша. — Я с Кавказа.

Агапова вздрогнула.

—    А что ты потерял в Пакистане?

—     Учусь. В Международном исламском университете.

—    Вот как. Муллой будешь.

—  Почему обязательно муллой? — обиделся Хамзат. — Могу в университетах преподавать. Да мало ли. Здешний диплом в арабских странах ценится. У нас ректор египтянин.

—    А здесь у тебя что, — усмехнулась Агапова, — студенческая практика?

Хамзат смешался.

—    Нет. Хотел вас предупредить.

Когда он закончил своей рассказ, Наталья Владимировна обняла его, прижала к себе и поцеловала в голову.

—Бедный мальчик, как тебе досталось. Что же ты теперь будешь делать?

—  Я в «Джамиат-уль-Мохаммад» работал, у Кази. В университете стипендия маленькая, не проживешь. А это исламская партия, на факультете приветствуется. Но меня там больше не будет. Кази обманул меня. Я думал, он и вправду хочет прекратить войну.. Он Мушахиду другое задание дал. Они меня использовали. Кази всю зону племен под свой контроль взять хочет. Все боевые отряды подчинить себе. А сейчас не знаю. Что-нибудь придумаю.

—    А родители? Где они?

Вспомнив сокурсников, Хамзат быстро нашелся:

—    В Черкесске. Я там родился.

—     А. Карачаевец. Выходит, мы почти земляки: я из Пятигорска. Как тебя зовут?

—    Хамзат.

—    Так родители живы?

—Мать давно умерла, — солгал юноша. — А отец погиб в Дагестане. Когда чечены ударили, он на подмогу отправился, там у нас родственники.

—    Как Курбан. — прошептала Агапова.

—    Курбан?

—    Мой муж. Мы давно расстались.

—    Его тоже убили.

—Убили, — мертвым голосом подтвердила Наталья Владимировна.

—    На Кавказе многие погибли. А ваши дети.?

— Был сын, он остался с отцом. Сейчас ему могло бы быть столько же, сколько тебе. Если бы вырос, наверное, стал бы похож на тебя... Почему-то мне так кажется. Я плохая мать, знаю. Когда мы расстались, ему и десяти не было. А во время войны наше село сожгли. Все погибли. Ничего не осталось.

—    А вдруг.. Ну.. Вы не пытались искать? Вдруг он жив?

—    Я наводила справки. Тогда была такая неразбериха.

—    Всяко могло быть. Может, у него сейчас другое имя?

Представляете, вдруг бы он сейчас объявился. Живой.

—Жестоко подавать надежду, когда. — Агапова достала платок и промокнула сухие глаза. — Не знаю. Иногда у меня такое чувство, что все во мне перегорело. Когда молодой человек десять лет живет без матери, он ее забывает. Становится другим. Я сама виновата. Это расплата. Захотелось другой жизни. — Агапова говорила уже не для Хамзата, для себя. — Вот я ее и получила. Политика, поездки. все это миротворчество. казалось, если буду приносить облегчение другим людям, то сама стану счастливой. Не стала.

Слова Агаповой задели Хамзата. Ему не хватало жизненного опыта, чтобы понять: эта женщина до конца не разобралась в своих чувствах, но нельзя было сомневаться, она действительно глубоко страдает из-за потери сына и была бы счастлива его найти. Юноша воспринял сказанное, как свидетельство безразличия, и подавил в себе желание во всем открыться.

Они без приключений добрались до Мирам Шаха. Оттуда на военном вертолете их отправили в Исламабад.

На столичной базе ВВС «Чаклала» Агапову ждали старшие дипломаты российского посольства — Баширов и Галлиулин. Черный мерседес подкатил за депутатшей прямо на тармак. Джамиль Джамильевич и Рашид Асланович обходились с Натальей Владимировной с преувеличенной любезностью. К месту и не к месту охали, сокрушались в связи со злоключениями, которые довелось пережить женщине. Искоса поглядывали на измученного Хамзата, не выказывая никакого желания познакомиться с парнем, забрать с собой. Впрочем, Агапова едва ли бы стала прислушиваться к мнению посольских чиновников.

Она положила руки на плечи Хамзату, сказала ласково:

—    Может, поедешь со мной?

Дагестанец отрицательно покачал головой.

—    Это трудно было бы объяснить.

—    Наверное, ты прав. Но если захочешь. Я что-то могла бы сделать. Вернешься в Россию, устроим тебя на работу..

Но Хамзата было не убедить.

— Погоди отказываться, — заторопилась Агапова. — Это хороший шанс. Ты славный мальчик. И потом. меня не оставляет мысль, что будь мой сын жив, он мог бы оказаться на твоем месте.

Хамзат посмотрел ей в глаза, ответил зло и жестоко:

—    У вас больше нет сына.

Она отшатнулась, словно ее ударили. Ни слова не говоря, села в машину. «Мерседес» тронулся с места и исчез из виду.

К Хамзату подошел пакистанский солдат, хлопнул по плечу, сунул в руки рюкзак.

—    Держи. Паек, на первое время. А то худой как щепка. — Хамзат еле кивнул. — Да что ты такой квелый? Домой подбросить?

Праздник в Исламском университете был в самом разгаре. Вдоль большой лужайки выстроились стенды землячеств: малайзийского, саудовского, египетского, индонезийского, бангладешского. Разложены яркие буклеты, журналы, книги, всевозможные народные поделки, географические карты. У каждого стенда — национальные флаги. Студенты добросовестно потрудились, стараясь перещеголять друг друга. Флаги поражали своими размерами. Из тяжелого дорогого шелка, с бахромой, кистями. Были и подешевле, но тоже аккуратно пошитые. Российский, пожалуй, впечатлял более всего — длиной около трех метров, с окантовкой из золотистой материи. Рядом с флагом вытянулись, чуть ли не по стойке «смирно», Исмаил и Чотча. Ребята несколько напряжены, но это вполне объяснимо. Президент страны, прибывший на университетское торжество, как раз обходил стенды. У каждого задерживался на одну- две минуты, давая возможность музыкантам, расположившимся в центре лужайки, сыграть государственный гимн.

Военный джип подкатил прямо к арке, установленной у входа на лужайку. Ее украшали цветы и изречения Пророка. Хамзат спрыгнул на землю, поблагодарил солдата. Тот по- дружески потрепал его по плечу, газанул и скрылся в клубах пыли.

Юноша колебался. Он устал с дороги, от пережитых испытаний, одежда на нем была грязной, но. Хамзат сделал несколько шагов, и в этот момент услышал знакомый голос.

—    Не спеши.

Это был Ксан. Чтобы не бросаться в глаза, русский стоял чуть поодаль, в толпе зрителей. Он догадывался, что Хамзат придет сюда, и уже около часа высматривал парня.

Юноша инстинктивно отпрянул:

—    Не хочу.

— Хамзат, не торопись. Все мы ошибаемся. Ты от этого тоже не застрахован. Не ходи туда, ни к чему там светиться. Сядем, посидим, все спокойно обговорим. Хочешь — устроим тебя в другой университет, в другой стране. Деньги найдем, обещаю. Я хорошо к тебе отношусь, Хамзат, хочу помочь.

— Я тебе верю, — подумав, согласился дагестанец. — Правда. Может быть, действительно. Но сейчас просто не получается.

Он протянул Ксану руку. Тот был раздосадован, но все же ответил на рукопожатие. Хамзат повернулся, прошел через арку и зашагал через лужайку. К нему устремился один из охранников, схватил за рукав.

—    Эй, оборванец. Что ты себе.

Хамзат ответил спокойно и уверенно:

—    Я не оборванец, а студент. Немного опоздал, только и всего. Вот мои друзья — мы из России.

—    Эй! Он ваш? — крикнул охранник Исмаилу и Чотче.

Те опешили от неожиданного явления сокурсника, однако послушно кивнули.

— Ну, иди. — охранник нехотя отпустил дагестанца. — Помылся бы, что ли.

Хамзат молча подошел к карачаевцам, стал рядом — под широким полотнищем российского флага. В поведении дагестанца, в его взгляде было нечто такое, что удержало ребят от расспросов. Да и какие могут быть расспросы, когда президент сейчас подойдет к ним! Вот он уже пожимает руки российским студентам, оркестр играет государственный гимн. Когда президент перешел к следующему «объекту», ребята сразу же начали выпытывать у Хамзата, где он был, да что делал. Тот дружелюбно улыбался, отнекивался.

— Извините, парни, устал. Боялся — не успею. Приму душ, переоденусь. Через полчаса, ладно?

Со стороны все это наблюдал Ксан. В его взгляде читалось уважение к дагестанцу, у которого нашлось мужество сделать свой выбор.

Быстро вымывшись, Хамзат вернулся в свою комнату и начал собирать вещи. Их было не так много. Достал из шкафа несколько пар рубашек, футболки. Там же, на одной из полок, лежала цветная фотография стандартного размера в деревянной рамке. Семья Хамзата. Он там совсем малыш, может пять лет, шесть. Улыбающийся отец — черноусый, лихой — подхватил сына на руки. Мама обнимает их. Видно, что все трое безмерно счастливы и верят, что останутся такими навсегда.

Хамзат всмотрелся в лицо матери. В нем, несмотря на разницу в возрасте, можно было узнать ту женщину, с которой он полтора часа назад попрощался на базе ВВС «Чаклала».

Он бережно спрятал фотографию в рюкзак, вместе с остальным своим нехитрым скарбом. Из общежития юноша вышел через другой выход: не хотел видеть ребят, что-либо им объяснять. Забросив рюкзак за спину, зашагал вперед через безлюдный пустырь. Постепенно его фигура уменьшилась, пока совсем не исчезла в мареве жаркого дня.

Примечания

1

Магазины (урду, пушту).

2

Имбирем.

3

Высказывания, считающиеся словами Аллаха.

4

Пакистанцев.

5

Дело сделано.

6

Спасибо.

7

Города Белуджистана.

8

Пакистан победит! Пусть победит! (урду).

9

Подлый негодяй! Сволочь! (пушту).

10

Провинция Афганистана.

11

Зимний курорт в Пакистане.

12

Ответ отрицательный, но не теряйте надежды (англ.).

13

Сторож, охранник (урду).

14

Пакистанское мясное блюдо и лепешки.

15

Разрешение на пролет через воздушное пространство страны пребывания.

16

Предупрежден — значит, вооружен (лат.).

17

Струнный музыкальный инструмент, распространенный в Пакистане и Индии.

18

В отсутствие одной из сторон.

19

Если будет на то воля Аллаха.

20

Города в Зоне племен (район границы с Афганистаном).

21

Зеленый чай (пушту).

22

Преисподняя.

23

Т.е. сотрудников ОРУ.

24

Уважительное обращение к женщине (урду, пушту).

25

Американцы (урду, пушту).

26

Свод пуштунских обычаев и традиций.

27

Гостеприимство (пушту).

28

Предательство (пушту).

29

Проклятие твоему отцу (пушту).

30

Дохлые коровы (пушту). Ругательство аналогичное русскому «мерзавцы», «сволочи».

31

Чужеземец (урду, пушту).

Content

Александр Чагай
Врата джихада

Вместо предисловия

I. «Ни тоски, ни любви, ни печали...»

II. Эмоциональный контроль

III. ХАТФ-1

IV. У лысого ногти не вырастут

V. Важнее фактов

VI. Талиб

VII. Псих ненормальный

VIII. Врата джихада

Примечания