Юрг Шубигер

Где лежит море?

Где лежит море?

Там, где Америку ищет Колумб,

где корабли большущие гибнут,

где из-под толщи воды, не моргая, смотрит рыба,

где волна на волне, словно холмы на Луне,

где сама Луна в небе темном видна, словно яйцо Ночи,

где не уверен, что хочешь плыть назад понапрасну,

где остаешься, поскольку вокруг все пугающе прекрасно.

Путник

Один человек целыми днями работал. У него была тяжелая работа в поле, и в один прекрасный день ему это надоело.

— С меня хватит, — решил человек. — Даже более чем.

Он посмотрел на серое сумрачное небо, которое нависало над его головой, как потолочная балка, и на соседей, которые выкапывали мелкий картофель на своих крошечных участках земли.

«Наверняка в других странах всё по-другому», — подумал человек.

И ему представились просторные поля, крупный отборный картофель и всеобщее счастье. Вот он и решил отправиться путешествовать.

— Я уезжаю! — крикнул человек. — Счастливо оставаться!

Соседи удивленно подняли на него глаза. И провожали взглядом до тех пор, пока он не скрылся за дверями вокзала.

Что ж, разве он насовсем уехал?

На три года. А потом его фигура вновь показалась в дверях вокзала.

В деревне тем временем ничего не изменилось: те же поля, тот же картофель и то же счастье.

— Где же ты был?

— В Стране длинного белого облака, в Стране восходящего солнца и в Зеленой стране. Я побывал в Америке и на Чужой земле. Она-то как раз больше всех других.

— А какие там картофелины?

— О, огромные!

— Прямо как показывают по телевизору?

— Нет, намного больше, такие и в экран бы не поместились. Горошины там больше наших вишен, вишни больше наших помидоров, помидоры больше наших дынь, дыни больше наших тыкв, тыквы больше наших…

— Наших гигантских тыкв? — переспросила соседка.

— Тыквы там весят целый пуд, — согласился путник. — Я хотел было привезти вам одну…

— Но то был бы неподъемный труд, — договорила соседка.

— Я побывал в стране, где очень много едят, так много, что за горой еды не видно человека, — продолжил путник. — Там выпекают оладьи размером с ладьи, в каждой из которых большая семья может свободно поместиться. Котлеты там величиной с кита, а связка сосисок — как самый длинный поезд.

— Что-то ты не очень растолстел, — заметил кто-то.

На самом деле путник здорово похудел.

— Я побывал в такой стране, где нечего есть, — сказал путник. — Совсем нечего. Только пустые тарелки.

— И картофелин там тоже нет?

— Никаких.

— Никаких или нет хороших?

— Никаких. И капусты тоже никакой — ни квашеной, ни китайской, ни цветной. Ни коров, ни свиней, ни кур, ни петухов, ни петушиных боев, ни бойцов, ни мужчин.

— А женщины?

— Женщины есть, — кивнул путник. — Но кроме них ничего нет.

— Я побывал в такой стране, где живут лишь кошки, кролики и крошечные дети. И питаются они чем попало.

— Я побывал в такой стране, откуда изгоняют всех детей. Дети там считаются за паразитов.

— Я побывал в стране, где нет ничего, кроме голых камней. Некоторые из них умеют говорить. Другие — лишь слушать, кивать да головой качать. Всё, о чем они говорят, — вздор. Всё, о чем молчат, — скорей всего, тоже.

— Я побывал в стране, огромной, словно бескрайнее море. И в стране тесной и темной, как платяной шкаф. Побывал в стране, что лежит под водой на морском дне.

— Я побывал в стране, где воздух — словно наша вода. В нем можно плавать и одновременно летать. А вода там твердая, как у нас земля. В ней рыбы прорубают себе плавниками ходы.

— А что же там едят люди? — спросила одна женщина.

— Воздух там как наваристый суп. Всё, что в нем есть, можно съесть. И любовь, и дружбу, и ярость, и горе.

— Я повстречал таких людей, которые ничего не хотят. Они чего-то ждут и всё время сидят.

— Ждут чего?

— Точно они и сами не знают. Наверное, чего-то огромного — широкого, длинного и высокого, с сильным запахом.

— Я повстречал таких людей, которые от яблок ведут свой род. У них красноватые щечки и пухлый живот.

— Я повстречал таких людей, у которых нет ступней, но есть башмаки, нет ног, но есть штаны, нет голов, но есть шляпки, нет пальцев, но есть перчатки. И таких людей, у которых вместо груди кармашек из кожи, а в нем хранится их душа.

— Я повстречал людей, говорящих на четырех языках: языке мужчин, языке женщин, языке зверей и на том языке, которому в школе учат детей.

— Я повстречал таких людей, что все время молчат, а сердце их бьется так громко, словно бьет в набат.

— Я повстречал людей, говорящих по-английски. И таких людей, которые строят большие суда в надежде открыть Америку. Они и не знают, что Америка давно открыта.

— Я повстречал людей, живущих на высоких шестах. Когда-то их предки, спасаясь от волка, забрались сюда впопыхах. А рядом я повстречал еще и таких людей, которые на верхотуре воспитывают детей. И тут же в своих гнездах они откладывают яйца.

Тут путник ненадолго остановился, чтоб перевести дух.

— Куриные яйца? — уточнил кто-то.

— Ну да, обыкновенные куриные яйца, — сказал путник. — Правда, изредка попадается какое-нибудь крашеное, как на Пасху.

— Я повстречал таких людей, которые не знают, откуда они пришли и куда идут, где они находятся и как их зовут. У них прозрачное тело, которое немного светится по ночам.

— Я повстречал таких людей, которые всё умеют и всё знают и даже ночью спят с открытыми глазами. И таких людей я повстречал, у которых в голове вместо мыслей расцветают одуванчики.

— Я повстречал таких людей, что друг у друга мысли читают. Если эти мысли окажутся дурными, то их удаляют, а если добрыми, то еще улучшают.

— Я повстречал таких людей, которые отбрасывают сразу две тени.

— Я повстречал китайцев, гавайцев, уругвайцев и уральцев.

— Я повстречал таких людей, что весь день вдыхают и едва не умирают от слез, если им в этом мешают.

Тут путник огляделся. И слегка улыбнулся.

— Я повстречал таких людей, которые выкапывают мелкий картофель на своих крошечных участках земли.

— А почему ты вернулся? — спросила одна из соседок.

— Чтоб рассказать, где я был и что я увидел.

— А когда ты все расскажешь, снова уедешь?

— Все я никогда не расскажу, — ответил путник. — К тому же мне нравится здешний салат из картофеля.

О том, что ему понравилась соседка, очень-очень понравилась, путник не сказал, но это и так было видно.

— Ну а если этот путник появится здесь, вот возьмет и войдет в эту комнату, ты его узнаешь?

— Нет.

— Наверное, он слегка хромает. Так что если сюда войдет кто-то, кто немножко прихрамывает, я его спрошу: «Ну, как ты попутешествовал?» И если он ответит слишком коротко, например, «хорошо» или «так себе», я сразу же пойму, что это не он.

Для чего большому пальцу понадобилось в Понтетто

— Как пройти в Понтетто? — спросил большой палец, идущий из Мазеры.

— Все время прямо, — последовал ответ.

И большой палец действительно добрался до Понтетто. Но произошло это очень нескоро. Намного позднее, чем если бы в Понтетто отправился весь человек. Ведь это был всего лишь большой палец, и по правде сказать, он был не очень-то хорошим ходоком. Впору удивляться, что большой палец в принципе умел ходить. Да спросить себя: а что же ему понадобилось в Понтетто?

Девочка и тоска

Одна девочка умела только веселиться. Она веселилась в любую погоду, день за днем, день за днем… И вот однажды ей захотелось узнать, как же все-таки выглядит Тоска. Для начала она спросила об этом продавщицу, которая все время зевала.

— Тоску несложно встретить, — ответила продавщица. — Подожди немного, она скоро придет.

Девочка решила подождать. Она сидела и смотрела на продавщицу, на то, как барабанят по прилавку ее пальцы, когда она отсчитывает сдачу. Но Тоска все никак не приходила.

— Может, она настигнет меня где-нибудь в пути, — подумала девочка и пошла по дороге.

— Допустим, я и правда ее встречу, — говорила сама с собой девочка. — Но как же я ее узнаю?

И она задала этот вопрос человеку в оранжевом комбинезоне, который поднимался вверх по лестнице.

— Уж что-что, а как выглядит Тоска, я хорошо знаю, — сказал человек. — Перво-наперво, она ужасно длинная.

— Насколько длинная? — спросила девочка.

— А вот сколько ни будешь вдоль нее идти, она будет длиться и длиться, пока ты не дойдешь до самого края света.

— А какая еще?

Тем временем человек поднялся еще на несколько ступенек.

— Еще она бывает разных оттенков, но всегда зеленая.

— Зеленая… — повторила девочка.

Вокруг было много чего зеленого: трава, лягушка, кошкины глаза… Но все было недостаточно длинным. Девочка прошла одну улицу, потом другую, спустилась в тоннель под железнодорожными путями, но так и не нашла ничего по-настоящему длинного. Она пересекла поле, затем еще одно и пошла вдоль канала, рядом с которым росли тополя. Она шла, шла и, так ни разу не передохнув, дошла наконец до края света. До самого-самого края.

Тоска заметила ее еще издали.

— Это ты, Вера? — спросила Тоска, когда девочка была уже совсем близко.

Вера остановилась.

— А откуда ты узнала, что я — это я? — спросила Вера.

— Ну, это сразу видно.

Вера внимательно посмотрела на Тоску.

— А вот тебя узнать не так-то просто, — сказала она. — Ты и правда ужасно длинная и зеленая, но все-таки…

— Все-таки что?

Девочка открыла было рот, но ничего не сказала. И только зевнула.

Ковер

Жил-был Ковер. Он лежал на полу, а на нем стояли стол и четыре стула. Обязанностей у Ковра было немного, но исполнял он их исправно. Ковер лежал тихо и неподвижно. Так вот изо дня в день, из года в год он и лежал тихо и неподвижно. Но в одно прекрасное утро Ковер проснулся с мыслью, что сыт этим по горло. И, оставив на голом полу стол и четыре стула, он отправился на вокзал. Там Ковер потребовал себе билет.

— А куда вы едете? — спросила кассирша.

— В Рим, — ответил Ковер.

Кассирша выписала ему багажную квитанцию. Это было дешевле, к тому же только так ему и полагалось ехать. Вот и получилось, что Ковер путешествовал в багажном вагоне. На беду, в вагоне был сквозняк, и Ковер здорово простудился.

В Риме Ковер остановился в отеле Стационе Термины, что напротив Центрального вокзала. Его разместили в чулане, где даже не было места как следует развернуться. Ковер прокашлял всю ночь, а наутро почувствовал себя таким усталым, что едва мог подняться.

— Эх, валяться-то я мог бы и дома, — с грустью подумал Ковер.

Но прежде чем поехать обратно, он купил открытку с изображением Центрального вокзала и написал на ней: «Я в Риме, отель Стационе Термины. Путешествие оказалось дешевым, но хорошего в нем мало».

— Кому же он эту открытку отправил?

— Столу и четырем стульям. Ведь они его очень ждали. Им так хотелось вновь ощутить его под ногами и так и стоять, как коровки, которые пасутся на лугу.

Поездка на море

Мы побывали на море. Я и один Мужик. Мы там, где начинаются бескрайние водные просторы. И стояли там совсем рядышком.

— Хряк, ты только посмотри! — сказал Мужик. Он мог этого и не говорить, я и так смотрел во все глаза.

Я настоящий Хряк,

Мужик совсем не дурак,

А съездить на море — пустяк.

Ну, пустяк не пустяк, а только если ты правда отправишься — топ-топ-топ, — поездка будет долгой.

Я вот взял да и собрался на море. Под моими копытцами белела дорога, над моей спиной висело голубое небо, а между ними был я сам. Пахло утром, свежей травой, мятой и мхом.

Мой путь проходил мимо дома Мужика. Он стоял перед дверью своего дома и делал наклоны: вниз — вверх, вниз — вверх…

— Извините! — крикнул я. — Не подскажете, как пройти к морю?

— А тебе зачем? — спросил Мужик, совсем запыхавшись.

Этого я и сам не знал. Просто мне не терпелось наконец-то очутиться на море.

— Хочешь на него посмотреть? — спросил Мужик.

— Очень, — ответил я. — Особенно вечером, когда оно все красное на закате. Говорят, что море такое… такое…

— Я тоже много чего о нем слышал, — сказал Мужик. — Так что я поеду с тобой.

Топ-топ-топ, цок-цок-цок — вот нас и оказалось двое. Дорога спускалась вниз, а солнце поднималось все выше и выше. Начинало теплеть. Я немного повалялся на лужайке во влажной траве. Становилось жарко.

— А ты уверен, что море у нас впереди, а не позади? — спросил я.

— Конечно, — ответил Мужик. — Ведь за нами горы. А ты когда-нибудь видел, чтоб море было на горе?

— Вообще-то я еще никогда не видел моря, — сказал я.

— Я тоже, — сказал Мужик. — Но мне кажется, что оно должно быть внизу — там, куда стекает вода.

— Ты прав, — сказал я. — Мог бы я и сам догадаться.

Дорожка под нами стала совсем узкой и крутой. Мы шли друг за дружкой. Впереди я, позади он.

— Эй, Хряк, посмотри! — крикнул Мужик и указал мне на глубокое ущелье.

Я посмотрел, и мы пошли дальше.

Постепенно наши тени сделались длиннее. Точнее, тень Мужика выросла в длину, а моя — в ширину.

Мы решили переночевать под деревом, над которым стояла луна. В темноте листья у дерева казались черными и странно шуршали. Не знаю, было ли нам страшно. Вроде было, а вроде и нет. Вскоре неясный шум слышался уже отовсюду. В ушах у меня тоже шумело.

— Как на море, — подумал я.

— Как на море, — громко сказал Мужик.

Утром он снова стал кланяться и выпрямляться: вниз — вверх, вниз — вверх, вниз — вверх, пока не запыхался. Тут начал накрапывать дождик, и мы пошли дальше. Топ-топ-топ, цок-цок-цок — так мы и шли, на всех своих шести копытцах.

В первой же деревеньке, которую мы проходили (а может, и во второй), я раздобыл себе на обед свекольной ботвы и пучок вялого салата.

Мужик съел гуляш. Чтобы не слышать, как он чмокает, я принялся чавкать.

— Ты чавкаешь, — заметил он.

— А ты чмокаешь, — сказал я.

— Ну и что? — спросил он.

Я промолчал.

Тем временем дождь пошел сильнее. Мужик сказал, что погода бывает только двух видов: плохая и хорошая, дождь — это плохая погода.

Мы шли и шли. Топ-топ-топ, цок-цок-цок. Облака толпились у нас над головой, как стадо овечек. Но если бы кто-то решил это стадо пасти, ему пришлось бы туго.

Наступил вечер. Мужик захотел найти сухое место для ночлега, и мы сняли номер в гостинице.

Я устроился на коврике, а он улегся в кровать, включил свет и стал шуршать газетой. Наконец он потушил свет. А потом вдруг встал и поспешно прошел мимо меня. Я услышал, как он писает.

Когда я проснулся, Мужика нигде не было. Я заглянул в туалет, осмотрел кровать. Никого. Тогда я вышел на улицу, и копытца сами вывели меня на дорогу. Цок-цок-цок. Небо над моей спиной было серым. Дождь перестал. Но в воздухе все еще стоял запах дождя и горькой полыни. Местность здесь была плоская, как блин. Так что вода никуда не стекала, а стояла в длиннющих канавах вокруг поля.

— Простите, — крикнул я одной крестьянке. — Не подскажете, как пройти к морю?

— К морю? — переспросила она.

— К морю! — громко повторил я.

Она сказала, что не знает. Корова, которая паслась с ней рядом, подняла голову и тоже посмотрела на меня. Я пожелал женщине всего хорошего, кивнул корове и пошел дальше.

Я шел и шел, хотя казалось, будто я стою на месте, а то и вообще двигаюсь назад. Гирлянды деревьев и телеграфных столбов становились все длиннее и тянулись через все небо — от края до края.

В предыдущую ночь мне приснился Мужик. Он говорил: «Хряк, ты только посмотри!» Больше я ничего не запомнил. А может, больше ничего и не было. Во сне он мне показался симпатичным. Да и наяву тоже. Я это понял, когда мы с ним снова встретились. Но прежде чем это произошло, наступила длинная ночь.

В темноте светились огни заправки. Я зашел внутрь, чтобы спросить дорогу. Оказалось, что к морю можно пройти разными путями. Мне стали их подробно описывать — где срезать, куда свернуть… Так что я совсем запутался. А потом вышел на улицу и отправился дальше. В голове у меня было так же пусто, как в животе. И заднее левое копытце побаливало. Я присел на обочине и тут же уснул.

Когда рядом со мной остановился автобус и двери со скрипом отворились, был уже день. Одна женщина протиснулась внутрь, а вслед за ней и я. В автобусе было полно народу. Пахло мылом и людьми. Внезапно ко мне подошел Мужик и молча потеребил меня за ухо. Он был весь в пыли. Мы оба очень обрадовались. На конечной остановке мы вышли.

— А не выпить ли нам по чашечке кофе? — предложил Мужик и пошел вперед через площадь.

Тут как раз зазвонил церковный колокол. Он звонил так громко, что моя голова начала покачиваться в такт.

На ступенях церкви появилась свадебная процессия. Невеста, вся в белом, показала на нас и что-то закричала. Оказалось, что она хочет со мной сфотографироваться. Ведь это был добрый знак[1].

Она пригласили меня на свадебный пир, а заодно и Мужика. Мы ели, пили, чавкали и чмокали. Когда мы снова вышли на улицу, Мужик пропел:

Ты настоящий Хряк,

В моей голове кавардак,

А съездить на море — пустяк.

В темноте я его почти не видел, только слышал и чувствовал знакомый запах.

Мы пошли дальше. Топ-топ-топ, цок-цок-цок.

— Ты чего хромаешь? — спросил Мужик.

Мы сели, он раскрыл сумку, извлек оттуда тюбик с мазью и намазал мое больное копытце. А потом сказал:

— Смотри-ка, Хряк!

И мы оба посмотрели на небо. Ночь была звездной. Некоторые звезды мигали. А некоторые собирались в небольшие стайки, из которых получались разные фигуры. Мужик показал мне Большую Медведицу и Малую Медведицу. Обе не имели ничего общего с медведями.

— Наверное, это какие-то особенные медведи, — предположил Мужик. — Какой-нибудь редкий или вымирающий вид.

— Малая Медведица больше похожа на свинью, — заметил я. — Или на маленького поросенка.

Мужик согласился.

— А есть ли такие созвездия, которые похожи на людей? — спросил я.

— Конечно, и очень много, — сказал Мужик. Например, Волопас.

И он показал мне нечто, что больше напоминало свинопаса.

Еще через два дня пути — топ-топ-топ, цок-цок-цок — мы взобрались на небольшую гору и… вдруг мы увидели море. Оно лежало прямо перед нами — все красное на закате. Мы со всех ног бросились вниз. А потом встали рядышком и принялись смотреть вдаль.

Я настоящий Хряк,

Мужик совсем не дурак,

На берег бескрайнего моря

Приходит немало зевак.

— Хряк, ты только посмотри! — сказал Мужик.

Стемнело. А от моря исходил все тот же шум — приглушенный и монотонный. И вот что мы оба подумали: конечно, море такое… такое… а все-таки оно немножко однообразное.

Кит

— Жил да был усатый кит.

— Именно кит?

— Ну да, кит. Лев, конечно, тоже жил. И лиса, и осел, и альпийский козел, и семеро козлят, и своры собак, и стада лошадей, и десятки ежей. И мужчина, и женщина, и их дитя — все когда-то жили-были.

— А они жили когда-то, или можно сказать, это бывало неоднократно?

— В общем-то, да. Но когда-то жил да был именно кит усатый. Один уже немолодой усатый кит.

— Один-единственный?

— Да. Этот кит был один, хотя и другие бывали.

— А что же в нем было особенного?

— Он пел.

— Надо же, я так и подумал. Кит пел!

— Да, пел. Плыл по морю и пел.

— Ну а дальше?

— Плыл и пел, плыл и пел. Вот так.

— А как?

— Красиво и протяжно.

— Ты сам его слышал?

— Нет, только рассказы о нем. Я слышал, будто когда-то жил да был один кит усатый. Он плыл по морю и пел. А его песнь была…

— Какова?

— Красива и протяжна.

Другой кит

А в другой раз когда-то жил да был другой кит усатый. Другой кит тоже пел, но, к сожаленью, он фальшивил. И поэтому, чтоб не пугать своих братьев и сестер, он пел только в одиночестве. Если же рядом был кто-то, другой кит молчал. Потому что даже самые обычные слова, такие как «Добрый день» или «Счастливого пути», выходили у него как-то неприятно.

В общем, другой кит молчал. Плыл и молчал, плыл и молчал. И многие решили, будто кит немой, а то и глухонемой. Они кивали головами и размахивали плавниками, стараясь объяснить ему то, что он и так уже давно понял.

И все же кое-кому голос кита нравился. Пусть этот кто-то был единственным во всем Тихом океане, но все-таки он был. Точнее, была. Ведь это была она, самочка кита. Ей нравилось слушать, как другой кит желает кому-нибудь доброго дня, счастливого пути или спокойной ночи. Ах, если б она только могла слышать его песни, счастью ее не было бы предела! Потому что это были песни о любви, которые другой кит пел для своей самочки. Но пел-то он их в одиночестве. Вот она и не знала, что другой кит ее любит. А он не знал, что она любит его, больше, чем кого-либо во всем океане. Она же тоже замолкала, когда он к ней приближался. Так они и плыли по теченью, как все жители моря. И качались на волнах, расчесывающих заросли густой морской травы.

Но и молчанье другого кита самочке очень нравилось — оно было особым.

В нем слышались звуки великой тишины Тихого океана. А в ее молчанье киту чудилось жужжанье морского шмеля, если такой, конечно, есть. Так они и плыли, плечом к плечу, бок о бок, не сводя друг с друга маленьких глаз. И было это так прекрасно и так печально, что время от времени один из них, а то и оба, плакали. Но она его печали не замечала, а он и не думал, что тоскует она. Ведь в море слезы невидимы, и на вкус они такие же, как морская вода.

А теперь представьте себе, какая прекрасная картина: два кита, каждый длиною в двадцать пять метров и весит как шестнадцать слонов. И вот они оба предаются глубокой печали. Ну, и радуются, конечно, тоже. А происходит все это в огромном, беспредельном океане, где с одного берега и не разглядишь, что творится на другом.

Например, морские улитки

В мире существуют морские львы, морские черепахи, морские звезды и морской язык.

Морские нимфы, дочери морского бога, живут в недрах моря, а также в мифах. Морские ангелы — это такие акулы. Их плавники похожи на крылья. Они встречаются редко. Морские улитки значительно больше распространены.

Дом морской улитки прочнее, чем у живущей на суше, но не менее тесный. Морская улитка его целиком заполняет собою, как банку — консервы. В нем нет места для стула, чтобы присесть, и для постели, чтобы прилечь. Вот почему улитка не знает, сидит она или лежит. Слава богу, что этот вопрос не задает ей никто.

Дома улитка не ощущает себя одинокой, дом для нее — безопасность. Если ж она пожелает общаться с друзьями, то выйдет наружу.

Улитка не может покинуть свой дом в воскресенье и вернуться попозже. Или уехать на лето в деревню. Иль сбегать за свежей газетой. Повсюду придется ей дом волочить на себе. Налегке она жить не умеет.

Морской конек не участвует в скачках, морские ежи не пьют молочко, морские коты не умеют мурлыкать, морские свинки живут рядом с нами, а вовсе не в море. Попробуй-ка в этом во всем разберись!

Еще бывают морские собачки, морские зайцы, морской леопард, морские иглы, морские тюльпаны, морские финики, морской виноград, морские черти, морские драконы, морские дьяволы, морская трава, морская трава, морская трава.

Девочка, которая разговаривала цифрами

В Палермо родилась одна девочка, которая с самого рождения знала все числа, даже самые-пресамые большие. Не успела она появиться на свет, как они сразу же ей понадобились. Девочка считала все, что было вокруг. Один — это акушерка, два — это кровать, три — это мама, четыре — свет и удивление, пять — воздух, шесть — прохлада на влажной коже, семь — теплое полотенце, восемь — рев мотоцикла за окном, девять — собственный рев, десять — тишина, одиннадцать — голод, двенадцать — грудь матери, тринадцать — молоко и радость, четырнадцать — голос матери, пятнадцать — другая грудь, шестнадцать — странное ощущение от отрыжки. Номера с 211-го по 215-й заняли разные тети, 216 — их громкие поздравления, 217 — тошнота.

То и дело появлялись уже знакомые вещи, которые больше не нужно было пересчитывать. Например, девять, двенадцать и четырнадцать. Под 218-м номером пришла бабушка, под 219-м — другая бабушка. Папе был присвоен номер 321. А точнее — доброму папе. Сердитый папа появился намного позднее, и номер у него был значительно больше. Когда девочка наконец уснула, она уже дошла до номера 587, которым стали очки медсестры. А сон-то она посчитать и забыла.

Девочка и дальше объяснялась числами, как другие словами. Иначе говорить она так и не научилась. Папа и мама знали, что означают номера 3 и 321 и что 7 533 828 — это пицца. Так что им не из-за чего было беспокоиться. Девочку тоже все устраивало. И никто и не думал огорчаться оттого, что она не знает своего имени. Так что совершенно непонятно, как же ее все-таки звали. Наверное, никак и не звали. Ее темная хорошенькая головка, забитая разными числами, появилась на свет, а потом снова исчезла.

Больше всего ей нравилось размышлять о нуле, о самом первом числе, о начале всего, о том, что было до акушерки. Ноль так и остался без применения. Он был пустым и круглым, как глаз, который днем и ночью открыт.

— А если б эта девочка увидела нас с тобой, она бы нас посчитала?

— Конечно. Кстати, она нас видела и посчитала как двух незнакомцев под номерами 688 517 621 и 688 517 622.

Двенадцать месяцев

Всем месяцам живется очень одиноко. Ведь хотя их и двенадцать, встречаются они только по двое, к тому же ночью, в полной темноте. Эта встреча заканчивается так быстро, что они едва успевают поздороваться. Так что время от времени кто-нибудь из них выражает желание встретиться всем вместе в тихой, спокойной обстановке. И между месяцами разворачивается активная переписка. Но беда в том, что им никак не удается договориться о времени, которое бы всех устроило. Одному слишком жарко летом, другому слишком холодно зимой, третьему хочется собрать подснежников, которые цветут весной, четвертому — запустить воздушного змея, а это, что ни говори, приятней делать осенью. В общем, боюсь, что так они никогда не договорятся.

Раньше был еще и тринадцатый месяц под названием Квимбер. Говорят, что однажды он опоздал, и его очередь прошла. То ли у него случилась авария по дороге, то ли он грипп подхватил, то ли еще что-то, почем я знаю. Только когда он наконец приехал, наступил уже Январь.

Почти все месяцы носят какие-нибудь странные названия: Январь, Февраль, Март… Хотя в них самих нет ничего странного. Будь моя воля, я бы назвал Январем ручную ворону. А Февраль мог бы стать огромным деревом без листьев. И только высоко-высоко, под самым небосводом, у него была бы шапка из веток.

Лора

В Гамбурге жила одна девочка, которую звали Лора. И вот однажды вечером с портфелем в руках она шла под дождем по мосту на занятия музыкой и думала о том о сем. Чтобы ей лучше думалось, Лора остановилась. И, облокотившись о мокрые перила, она сказала сама себе:

— Вот я, с портфелем в руках, иду на занятия музыкой по этому мосту, а время уже позднее и в Гамбурге идет дождь. Я девочка, которую зовут Лора и которая думает о том о сем. Так-то.

И Лора пошла дальше.

А позднее она говорила своей учительнице музыки: «Девочка может промокнуть под дождем. Имя же ее, напротив, остается сухим».

Надоело

Ее маленький брат только что стал одеваться. Он натянул штаны… и вдруг уселся на краешек кровати.

— Что случилось? — спросила она.

— Мне надоело одеваться.

— Но ты простудишься!

— Ну и пусть.

— Да ты сам подумай!

— Отстань!

— Вот ненормальный…

Он так низко опустил голову, что ей показалось, будто она сейчас скатится на пол. Она долго молчала, а он сидел на краешке кровати и ничего не делал. Потом она снова начала его уговаривать, а он все так же сидел на краешке кровати и ничего не делал. Это случалось с ним каждый день. Как только ему что-нибудь надоедало, он немедленно бросал это занятие. Возможно, что навсегда. Например, вчера ему надоело чистить зубы, позавчера — завязывать шнурки, позапозавчера — есть бутерброд. А завтра ему может надоесть раздеваться, принимать душ или смотреть телевизор.

М-да, не так она представляла себе жизнь с маленьким братом. И даже теперь она помнит, как ей казалось, что вместе им всегда будет интересней и веселей.

Когда мира еще не было

Когда-то, когда мира еще не было, всем было достаточно места. Не было ни стен, ни заборов, и ходить можно было везде, где захочешь. Правда, о хождении тогда речи еще не было — нельзя же ходить, когда нет земли. Но можно было перемещаться как-нибудь иначе, скажем, порхать, летать — вот это пожалуйста. И не приходилось то и дело спотыкаться о разбросанные вещи. Например, о башмаки или о портфели. Ведь вещей тогда еще не было, да и некому их было разбросать. Но самое главное, что все жили в мире и согласии, в те самые времена, когда мира еще не было. Никто ничего не требовал, никто никого не перебивал. Тишина была такая, как по радио, когда по нему нет передач. Или какая бывает зимой, когда с легким шорохом падает снег. Только еще намного, намного тише.

Когда мира еще не было, не нужно было носить солнечные очки. Днем и ночью тогда было темно. Точнее, только ночью — дня-то ведь не было тоже. Темнота была такая, что и собственной руки не разглядеть. Правда, руки тогда не было, и глаз не было, и того, кто бы глядел. Не было ничего, кроме пустоты, все заполнявшей собою от края до края. Хотя краев тогда быть не могло, в ту далекую пору, когда мира еще не было.

Жаль, нельзя побывать там, где ничего не существует. Ну а если б туда кто-нибудь попал, он наверняка бы решил там остаться. И ему бы и в голову не пришло, что еще должен возникнуть мир из семечки, из скорлупы ореха или из мирового яйца. Это такое черное яйцо, которое снесла черная курица.

— Кстати, про это черное яйцо существует отдельная история. Хочешь ее послушать?

— Нет.

— А зря, она ведь такая интересная. Одна из самых интересных, которые я знаю. Начало ее заключено в полной темноте, в самом центре яйца, которое лежит внутри курицы, а курица сидит в полной темноте… Ну что, рассказывать дальше?

— Нет уж, хватит!

Мисс

У меня есть одна кукла со светлыми волосами, которая сначала не нравилась маме, потому что мне ее папа подарил. Она умеет открывать и закрывать глаза. Но одно веко у нее иногда залипает. Это началось после одного несчастного случая, точнее, после одного происшествия. Моя кукла умеет плакать и писать. А поначалу она еще и росла. Конечно, это была для нас неожиданность. Ведь папе ее продали как самую обыкновенную куклу.

Когда я вытащила куклу из коробки, она сказала: «Ах!» Это она с самого начала умела говорить. На ней была коротенькая синяя юбка и кофточка в горошек. Кроме куклы в коробке было маленькое кресло, щетка для волос и кроватка, которую можно было использовать и как ванночку. Я назвала куклу Мисс, а мама говорила ей просто «Моя сладенькая».

Мисс все росла и росла. Даже ночью. Писала она редко, плакала часто и все время росла без остановки. А ее кроватка, кресло и щетка оставались точно такими, как прежде. Я хотела, чтоб у Мисс были свои кеды, тенниска и ракетка. Но вскоре мне пришлось от этой мысли отказаться, ведь она бы тут же из всего выросла.

— Послушай, Мисс, — сказала я. — Ты растешь, как…

— Как что? — спросила Мисс, которая уже немного выучилась говорить.

— Как салат, — ответила я, толком не зная, чего бы такого сказать.

— Ах! — сказала Мисс.

Было видно, что она меня не поняла. Я-то имела в виду тот салат, который растет в огороде, а она подумала про салат, который кладут в тарелку и больше он уже не растет. Мисс слегка улыбнулась. Она всегда слегка улыбалась, даже когда плакала.

Тем временем Мисс доросла мне уж до колена. И я совершенно не знала, чего бы ей надеть. Еще через полгода она была мне по плечо. Я отдала ей свою темно-красную бархатную юбку, из которой сама уже выросла.

Хотя вообще-то она всегда была мне немножко маловата. И надевала я ее только, если мама заставит. Это случалось, когда мы все фотографировались. В то время папа еще жил с нами. Но если судить по фотографиям, наша семья состояла из меня и папы (или из меня и мамы — это если папа фотографировал). И ни разу не получилось так, чтобы в кадре оказались мы все трое. Сзади у этой юбки была молния. Но мне ее можно было не застегивать. На фотографии ее все равно не было видно. Видна была только толстая девочка.

Кукле эта юбка очень подошла. Ей вообще все шло. Вот только без одежды она была похожа на рыбу без чешуи.

Когда Мисс доросла до моих платьев и до моей кровати, настало самое время отдать ее в школу. По крайней мере, мне так показалось, и я ей об этом сказала.

Мисс была не против, и мы вместе отправились в школу. Мисс стала учиться читать и писать. Хуже всего дело обстояло с физкультурой. Ее длинные руки и ноги не хотели слушаться. К тому же они были слишком красивы для физических упражнений.

И таблица умножения ей никак не давалась. Когда Мисс узнала, что 3 х 8=24, то сразу спросила:

— 24 чего?

— Чего-нибудь, — ответила учительница. — Кошек, например.

Мисс улыбнулась. Она умела плакать, писать, говорить и улыбаться.

— Ну надо же, — сказала Мисс. — 24 кошки… И каждую нужно погладить и накормить… — И она опять улыбнулась. — По мне, лучше б это была собака. Но только одна.

— Речь вообще не о том, кошки это или собаки, — сказала учительница.

— А о чем же? — удивилась Мисс.

— О числах. Кошки — только пример. Вместо них ты могла бы взять пальцы.

— 24 пальца? Где же мне их взять?

И Мисс принялась рассматривать свои красивые пальцы с налакированными ногтями. Ведь она не ребенок и никогда им не была. Она настоящая дама, стройная, загоревшая, с красными губками, голубыми глазами и небольшим носиком.

Учительница улыбнулась. Но Мисс больше не улыбалась. Дома она легла на кровать и закрыла глаза, как это обычно делают куклы. Под веками у нее выступили слезы. Они были несолеными. Я это точно знала, потому что однажды их попробовала. Но все-таки это были слезы. И я протянула Мисс свой носовой платок.

— Думаешь, я такая странная? — спросила Мисс и, собравшись с духом, широко раскрыла свои голубые глаза. Теперь она сидела на кровати, положив перед собой руки.

— Да, — честно сказала я.

— А что ты еще обо мне думаешь?

— Что ты красивая.

— Очень?

— Ты худая, а я толстая, — сказала я.

Мисс кивнула. Ей было все равно, какая я. Худая или толстая. И мне ужасно захотелось заплакать, но я сдержалась. К тому же мой платок и так был весь мокрый от ее слез. И еще я хотела есть. Когда мы с мамой обедали, Мисс всегда сидела рядом. Она ничего не ела, а только пила. Жидкость ей нужна была, чтобы плакать и писать. Как-то она выпила кока-колы, а потом плакала и писала только колой. Несколько раз я пыталась ее накормить: один раз манной кашей, один раз творогом и один раз шоколадом. Но Мисс только набивала себе полный рот еды, а дальше эта еда никуда не шла. Мисс не умела жевать и глотать. Она даже не знала, как это делается. А когда я ей это продемонстрировала, Мисс начала реветь с набитым ртом. Ее белые зубы нужны были только для красоты, да еще для того, чтобы правильно произносить звук «с». В моем имени целых два таких звука — меня зовут Сусанна.

Каждую субботу нас забирал папа, и мы вместе куда-нибудь ходили. Например, на пляж или в кино. Мисс почти всегда была с нами. Она не купалась, а только загорала. Я же, наоборот, очень любила купаться. Потому что когда купаешься, видна только голова, а это у меня самое лучшее. Точнее, было самое лучшее. Теперь-то у меня и другие части тела ничего.

Мисс повсюду пускали без билета. Нужно было только доказать, что она кукла. Правда, не всегда это было так просто.

— Кукла, говорите? — спросила нас как-то билетерша в кино. — Кукла, которая умеет разговаривать и улыбаться?

— Кто умеет разговаривать? — изобразила я.

— Кто умеет улыбаться? — подхватил папа.

Мисс же усиленно затрясла головой, как будто хотела сказать: «Нет, ну честное слово, за всю свою жизнь я не произнесла ни словечка!»

— Попробуйте ущипнуть ее за руку, — предложил папа.

Но билетерша не соглашалась.

— Пожалуйста, — попросил папа и поднес Мисс так близко к окошку кассы, что женщине нужно было только протянуть к ней руку. Она ущипнула Мисс, и та даже не пикнула. Билетерша улыбнулась и тут же выдала нам два билета. Мы с Мисс сидели в одном кресле, но нам к этому было не привыкать.

В тот день показывали «Белоснежку». Мисс смотрела на экран, как всегда не моргая. На моем фоне ее беленькое личико казалось задумчивым и прекрасным. И тут вдруг она захлопала в ладоши. Хотя в зале стояла мертвая тишина, потому что все, затаив дыхание, ждали, откроет ли Белоснежка дверь своей злой мачехе или хоть в этот раз, хоть один-единственный раз она этого не сделает. Конечно, кукла не могла хлопать громко, но все-таки это помешало.

Наверное, Мисс думала, что между гномами и королевичем нет никакой разницы. По крайней мере, мне так показалось, потому что когда фильм закончился, она сказала, что, лучше бы Белоснежка осталась у гномов.

— Почему? — спросила я.

— Потому что их много, — сказала Мисс.

И хотя это прозвучало глупо, какой-то смысл в этом и правда был. Папа вообще считал, что Мисс довольно смышленая, но только ум у нее совсем не такой, как у нас.

Кое-чему Мисс так и не научилась. Например, быстро-быстро моргать глазами, как Белоснежка, и при этом еще говорить и улыбаться. Почему-то Мисс не только моргала, но и кланялась всем туловищем. А ведь Белоснежка так не делала. Еще она решила перекрасить свои светлые волосы, чтобы они стали черные, как черное дерево. Но случайно покрасила не только волосы, но и все лицо. Никогда еще она не была такой красивой! Вылитая темнокожая сестра Белоснежки. Но она-то хотела быть как сама Белоснежка — белой, как снег. И нам с мамой пришлось хорошенько ее выкупать. После чего она стала почти такой же беленькой, как раньше. Но уже слегка потрепанной, а может быть, просто уставшей.

— Ах, — сказала Мисс.

Больше всего Мисс хотелось иметь зеркало. А мне совсем не хотелось. Я и так прекрасно знала, как я выгляжу.

— Или я, или зеркало, — сказала я. — Так что выбирай.

Мисс выбрала зеркало. И еще долго плакала, пока из нее не вылилась вся вода. И вот тогда-то она заплакала по-настоящему. Когда она плакала всухую, это всегда выходило намного безутешнее, чем когда из нее лилась вода.

Я тоже заплакала, но все-таки не уступила.

— Если тебе так интересно, как ты выглядишь, я тебе расскажу, — предложила я.

Мисс перестала плакать.

— Ладно уж, — согласилась она. — Давай рассказывай.

— Ты очень красивая. Как всегда.

— Клянись!

Я поклялась. И с этого момента Мисс по многу раз в день меня спрашивала:

— Как всегда?

А я говорила:

— Да.

Один раз она задавала этот вопрос утром, один раз в обед, один раз вечером и один раз перед сном. Точнее, перед тем, как мы ложились спать. Я ведь не знаю наверняка, что она делала, лежа на спине с закрытыми глазами.

А поскольку выглядела она всегда одинаково, то и отвечала я одно и то же:

— Мои волосы в порядке?

— Как всегда, причесаны гладко.

— А хороши ли глаза?

— Ясные, как слеза.

— А талия какого размера?

— Тоньше, чем у королевы.

Если что-то с чем-то рифмовалась, Мисс в это всегда верила.

Ну, а о моей внешности сказать было особенно нечего. Все мне было мало, все казалось тесным. Джинсы, комната, квартира, да и весь мир. А вот мое тело, напротив, было для меня слишком большим.

Мисс стояла у окна и не двигалась.

— Я тебе нравлюсь? — спросила я.

Но она ничего не ответила.

— А ты мне нравишься.

Я погладила ее по голове и при этом нащупала небольшую лысину.

— Мы же подруги, — сказала я.

Мисс посмотрела на меня. Около ее хорошенького лица кружила муха.

— Если б я ничего не ела, то была бы такой же стройной, как ты, — сказала я.

— Почему же ты ешь? — спросила она.

— Иначе я умру.

— А ты этого не хочешь?

— Пока что нет.

— Почему?

— Потому что жить мне нравится больше.

— А разве ты уже когда-нибудь умирала?

— Нет.

— Тогда почему ты этого не хочешь?

— Один раз — это не так-то много, — согласилась Мисс.

Однажды мы пошли с папой в зоопарк, чтобы посмотреть на маленького орангутанга. Он сосал грудь своей волосатой мамы и одновременно поглядывал на детей, которые стояли перед клеткой. Мисс никак не могла понять, что же такого особенного в этих животных. Ей казалось, что у жирафа слишком длинная шея, у верблюда слишком большой горб, а у мартышки слишком тонкий хвостик.

— Они все какие-то не такие, — сказала Мисс. — Или у них чего-нибудь слишком много, или, наоборот, слишком мало.

Собак, кошек и коров Мисс уже видела и им не удивилась. Из диких зверей ей понравилась только косуля. Все остальные, по ее мнению, ни на что не годились и только ее раздражали. Так же дело обстояло и с растениями. Будь ее воля, повсюду росла бы одна трава, ну в крайнем случае, пальмы.

Папа рассказал нам об одной кукле, которую ему не разрешали трогать, когда он был маленьким. Кукла принадлежала его старшей сестре. Нечего и говорить, что он то и дело нарочно брал эту куклу, и сестра его за это лупила. Тогда он выдавил кукле один глаз.

— И глаз взял и выкатился у нее из головы, — сказал папа.

Мисс промолчала. Я тоже. Папа извинился и купил Мисс баночку лака для ногтей. Точно такого цвета, как помада, которой я ей красила губы.

В принципе Мисс не возражала, если с ней что-то делали — красили, например, только не слишком сильно. Хотя многое из того, что куклы сами не делают, она делать умела. Сама переодевалась, причем по нескольку раз в день, сама ложилась спать. Как-то она описалась в постели, но это оказалось совсем не страшно. Ведь ее моча была обыкновенной водой, без цвета и запаха.

Для одеваний и раздеваний у меня были другие куклы и мягкие игрушки. Маленький пупс, который лежал в коляске для кукол, Пепе, который был еще меньше пупса, но выглядел как настоящий мужчина, большой коричневый медведь, такой же большой коричневый кенгуру, пингвин и собачка. Пепе носил тренировочные штаны и футболку или маленькую, но настоящую меховую шкуру В этой шкуре Пепе становился Тарзаном, человеком-обезьяной, который живет в диких джунглях. А все остальные игрушки изображали обезьян. Когда Мисс была совсем маленькой, ее иногда звали Джейн, и ее спасал Тарзан. А большой коричневый медведь был гориллой, которая хотела схватить и сожрать Джейн.

Бывало, что Тарзан спасал не Джейн, а меня. Начиналось это всегда одинаково: я пугалась гориллы. Горилла протягивала ко мне свои черные лапы, я вскрикивала и без сознания падала на ковер, а горилла склонялась надо мной. Когда я вновь приходила в себя, рядом со мной стоял Тарзан, а гориллы нигде не было. Тарзан брал меня на руки и уносил. Тарзан меня любил, и поэтому ему было не тяжело.

Мисс не проявляла никакого интереса к другим куклам. Но однажды, когда я с ними играла, она та-а-ак на меня посмотрела… и смотрела очень долго, пока я не уложила всех спать.

Как-то ночью я услышала ее голос.

Я решила, что Мисс разговаривает во сне.

Она произнесла очень отчетливо:

— Нью-Йорк.

— Ты спишь? — спросила я.

— Нет.

Может быть, Мисс вообще ничего не снилось. А может, ее сны просто очень отличались от моих… Например, в тот раз ей приснилось, как она летит в Нью-Йорк. Мне вот никогда не снилось, как я лечу в Нью-Йорк. Мне снилось только, как я еду на машине, трамвае или велосипеде. Но никогда во сне я не покидала Рима.

— И что же было в Нью-Йорке? — спросила я.

Мисс не ответила. Иногда она меня вообще не слушала. Это бывало еще до несчастного случая.

Я зажгла свет и увидела, что Мисс сидит рядом со своей подушкой. А на подушке лежит Пепе. В одних тренировочных штанах. Значит, пока я спала, Мисс играла с Пепе.

Она играла с Пепе каждую ночь. А один раз я услышала, как она на него сердится:

— Если ты не закроешь свой рот, я всем все расскажу, и даже Сусанне!

Наверное, Пепе ее послушался, потому что больше я ничего не услышала.

Мы так никогда и не узнали, почему с ней случилось это несчастье. Мы были на пляже. На Мисс был красный раздельный купальник. Она легла как обычно, когда хотела позагорать, хотя было облачно. Мы с папой пошли купаться. А когда вернулись, то увидели одно полотенце. Мы стали кричать и звать Мисс. И тут мы заметили, что она навзничь лежит на воде. Было удивительно, как легко она держится на поверхности. Как щепка.

Я поняла, что что-то неладно. У Мисс были открыты глаза, и они неподвижно смотрели в небо. Мы сразу вытащили ее на берег и перевернули на живот, чтобы вода вытекла у нее изо рта. И тут Мисс сказала:

— Ах!

А потом еще раз:

— Ах!

Это было последнее слово, которое мы от нее слышали. Когда мы перевернули ее на спину, она наконец-то закрыла глаза. И я решила, что теперь все будет хорошо. Возможно, я не ошиблась и все правда обернулось к лучшему, кто знает.

Мама говорила, что во всем виноват папа, точнее, его легкомыслие. Это он должен был лучше смотреть за Мисс. Чтобы меня утешить, она сказала, что Мисс нездоровится и ей не хочется разговаривать. И еще — что она стала намного ниже ростом, наверное, тоже из-за болезни.

Я себе места не находила. Сердце у меня разрывалось. И я почти совсем перестала есть.

К Мисс пришел врач. Она лежала, вытянувшись на спине, с закрытыми глазами и молчала. Ее кожа была золотистой от загара. Врач заглянул Мисс в рот, приподнял одно веко, затем другое. После чего вставил в ухо свою трубочку и принялся слушать ее грудь, спину и живот. Он тихонько покрутил ее голову, а потом сам покачал головой, сказав, что ничего не слышит. Совсем ничего. И аккуратно сложил свой аппарат обратно в чемоданчик.

— В этом теле абсолютно тихо, — сказал врач.

— И что это значит? — спросила мама.

— Ничего неутешительного.

— Значит, что-нибудь утешительное?

— Тоже нет. Впрочем, должен признаться, я не очень-то хорошо разбираюсь в куклах. Так что вам лучше позвать ветеринара.

Наверное, врач пошутил. Что-то ведь ему нужно было сказать.

— Мисс не животное, — сказала мама серьезно. Она села на краешек кровати, положила свою руку на руку Мисс и тихо произнесла:

— Моя сладенькая…

— Скорее она похожа на ангела, — сказала я. А про себя подумала, что у ангела, наверное, тоже внутри все тихо.

Мисс все уменьшалась и уменьшалась. Почти каждый день звонил папа, чтобы узнать, как у нее дела. Если трубку брала мама, то она только нехотя говорила «Привет», и больше ничего. Когда папа позвонил в третий или четвертый раз, она наконец сказала: «Спасибо, ничего. А у тебя?»

В следующую субботу папа снова приехал к нам и пришел в ужас от того, как Мисс изменилась. Она стала совсем маленькой и как будто окоченела.

Мама вымыла голову и вообще старалась выглядеть как можно красивее. Она много говорила о Мисс, о ее состоянии. Почти все, что она говорила, папа уже знал от меня. Тем не менее он с удовольствием во второй раз выслушал это от мамы. Она и меня упомянула, что я ем как птичка.

Папа выпил на кухне чашечку кофе, а я оставалась с Мисс. Тогда я еще не заметила, что мама с папой опять друг друга полюбили. Наверное, они этого еще и сами не замечали. Прежде чем уйти, папа спросил:

— Пойдешь со мной на «Питера Пэна»?

Но у меня не было никакого желания идти в кино, тем более на детский фильм.

Я не могла ничего сделать для Мисс. И никто не мог. На свои сбережения я купила для нее зеркало, на тот случай, если ей все еще его хотелось. Я усадила Мисс перед зеркалом, и она долго сидела перед ним, с широко раскрытыми голубыми глазами, положив руки прямо перед собой.

Я уже немножко успокоилась, но все-таки иногда еще плакала. Мисс же больше не плакала, а только писала.

Вода в ней теперь текла только в одном направлении.

Кроме того, ее снова нужно было одевать и раздевать. И спать она больше сама не ложилась. Она теперь спала в своей старенькой кроватке, которая была в коробке вместе с остальными вещами. Вот какой маленькой она стала. И все-таки это было не плохо. Хоть что-то теперь встало на свое место. Может быть, только теперь все и было правильно. Не считая того, что одно веко у нее иногда залипало. Мисс снова могла сидеть в своем стареньком кресле. И купленное папой теннисное платье пришлось ей в самый раз.

Не знаю, был ли ей какой-то прок от моего подарка. Да и вообще была ли она все еще живой или нет?

Один раз она стала качать головой. Это случилось после того, как я ей предложила колу.

— Ладно, — сказала я.

Но она все продолжала трясти головой.

— Ну и ладно! — крикнула я.

Тем не менее она не перестала качать головой, и это длилось еще более четверти часа. Потом качание прекратилось и больше никогда не начиналось снова.

Иногда мне казалось, что она все еще меня слышит. И поэтому несколько раз в день я тихонько напевала:

Твои волосы в порядке?

Как всегда, причесаны гладко.

А хороши ли глаза?

Ясные, как слеза.

А талия какого размера?

Тоньше, чем у королевы.

Тем временем моя собственная талия стала тоньше, а ноги — стройнее. Конечно, не такими стройными, как у Мисс, но все-таки уже почти такими, как нужно.

Папа считал, что Мисс больше не существует. Ведь она даже писать перестала. Мама полагала, что в какой-то мере она еще живая. Сложно сказать, что думала я. Возможно, Мисс никогда и не жила в полном смысле этого слова. Но я все равно продолжала о ней заботиться. Ночью она теперь спала рядом с Пепе. И хотя ее кроватка была для двоих узковатой, все-таки мне казалось, что ей это должно понравиться. Утром я надевала на Мисс халат, который подарила мама, затем переодевала ее в юбку и блузку, затем в брюки и свитер, затем надевала ей раздельный купальник и, наконец, новое платье для тенниса. Вечером, прежде чем надеть пижаму, я наряжала ее в вечернее платье, в котором Мисс некоторое время сидела в своем кресле. Я расчесывала ее волосы и прикрывала ими лысину на затылке. Но волос становилось все меньше, а лысина день ото дня делалась все больше. Так что теперь оставалось только спеть:

— Твои волосы в порядке?

— Хотя и причесаны, но сзади редки.

В моих волосах тоже не было ничего особенного. Но они хоть продолжали расти.

А сегодня мы с моей новой подружкой Марианной взяли у Мисс зеркало, чтобы накрасить себе губы и глаза. Получилось красиво. И еще нам было очень весело!

— А как насчет истории про другую говорящую куклу, которая за всю свою жизнь не сказала ни слова, ее ты расскажешь когда?

— Никогда.

Печальный ребенок

— Жил на свете один ребенок. И был он печальным. Он лил слезы все дни напролет и даже во сне не переставал плакать. От его слез все делалось мокрым: майка, подушка, книжки, тетрадки… в общем, все.

— Так в чем же дело? Может, у него умерла морская свинка?

— Нет.

— Тогда кошка?

— Тоже нет.

— Собака?

— Вообще-то у него была только золотая рыбка.

— И она не умерла?

— Нет.

— Значит, он хотел еще кого-то, собаку, например, но ему не покупали.

— Да не хотел он никого.

— А его родители? Они его недостаточно любили?

— О нет! Очень любили.

— Может, у него были неприятности в школе?

— Ровно никаких.

— Или он с кем-то поссорился?

— Тоже нет.

— Да господи боже ты мой, тогда почему он такой печальный?

— Вот и мы удивляемся. Но этого никто не знает.

— А он сам?

— Тоже нет. Когда его об этом спрашивают, он вытирает нос и говорит: «Я просто печальный». И принимается плакать дальше. А нам только и остается, что смотреть, как его слезы капают в суп.

— И как же это кончилось?

— Простите?

— Ну кончилось-то это как?

— А это вовсе и не кончалось. И не кончится, никогда.

Яблочные человечки

У одной женщины росла яблоня, на которой было много яблок. Яблоки были желтыми и зелеными и все очень сочными. В самых желтых яблоках жили яблочные человечки. Как-то раз женщина надкусила такое яблоко и почувствовала что-то странное. Она нащупала языком какой-то посторонний предмет и выплюнула его на ковер. Женщина нагнулась и увидела, что это маленький человечек мужского пола, в свитере и джинсах, по размеру не больше червяка, какие иногда водятся во фруктах, и такого же неопределенного цвета. С червяком бы женщина долго не возилась, но вот что делать с яблочным человечком, она не знала.

— Ну, это уж слишком, — сказала женщина.

Тем временем яблочный человечек заполз под шкаф.

— Ну, это уж слишком, — еще раз сказала женщина и повторила эту фразу много раз, причем так громко, что ее вполне можно было услышать и под шкафом.

— Если даже в яблоках теперь селятся люди, то куда, скажите на милость, мы катимся? Почему бы им тогда не жить, например, в грушах, а грушам почему не превратиться в уши? Ведь все что угодно может случиться, если в мире столько нелепицы и совсем не на что положиться!

Яблочный человечек умел говорить, и у него был хороший слух. Он разобрал каждое слово, которое сказала женщина, и прекрасно понял, что эти слова значат.

«А ведь может быть, что нас нет», — подумал яблочный человечек и рассказал об этом своим родственникам.

— Если бы мы были, — говорил он другим таким же человечкам на собрании, — то весь мир бы перевернулся с ног на голову. А пока все остается как есть, нас быть не может.

И яблочные человечки стали жить дальше как жили прежде, а все-таки немножко по-другому. Они жили теперь так, как будто б их и не было. И селились в яблоках, как будто не селились. Они ели яблоки, запивая их яблочным компотом, как будто бы не ели яблок и не пили компот. А все-таки жилось им теперь даже лучше, чем прежде, ведь птиц они могли больше не бояться. Птицы где-то прослышали, что яблочных человечков не существует, а то, чего нет, разве можно есть?

Без ведьмы

В этой истории не появляется ни одной ведьмы, потому что ведьм больше не существует. А если бы в ней все-таки была ведьма, ее бы звали Ирма, и она бы чуть не лопалась от злости. Еще бы в ней были две девочки, обе хорошие-прехорошие — от макушки до пяточек. У них бы были белокурые волосы и голубые глаза, звали бы их Гретель и Гретель. Вместе они были б в два раза сильней и умней, чем та ведьма.

— Но двое против одного — это нечестно, — сказала б одна Гретель другой. — Значит, буду одна я сражаться со старой каргой.

Другой бы Гретель это, конечно, не понравилось.

И тому подобное, и так далее.

Но всего этого в нашей истории нет. А что же в ней есть? Почти ничего. Она похожа на пустынное озеро летом, в шесть утра, когда нет даже ветра. А чтобы история эта сохранялась пустой, за ее пределами придется оставить много всего, не только ведьму и Гретель и Гретель. В истории этой не будет всех старых женщин и всех детей, всех капитанов и всех кораблей, всех моряков и всех мужчин. Останется только шесть утра и озеро летом.

Вилли и Великанша

— Жила как-то одна Великанша.

— И какого же она была роста?

— Как тополь. Ну или почти что как тополь.

— А давно это было?

— Очень! Так давно, что время, с тех пор пролетевшее, нужно было б обозначить более длинным словом.

— И все-таки мы до сих пор знаем, что она жила?

— Да.

— А откуда?

— О ней сложена целая история. Ее рассказал один человек со слов своего знакомого, который видел Великаншу собственными глазами.

— А она сама его видела?

— Нет. То есть вначале нет. А иначе б она его съела, и мы бы о ней ничего не узнали.

— Может быть, она была с закрытыми глазами, может, она просто спала?

— Ой, ну конечно же! Великанша спала. Жила как-то одна Великанша, которая спала. Она лежала в тени от кустиков черники, вытянувшись, как поваленный тополь. Огромная храпящая девица, вся в царапинах, а в ее светлых волосах сидела стая воробьев.

— Как же ее звали?

— Ах, у нее даже имени не было! У нее вообще ничего не было — ни друзей, ни рубашки, ни башмаков. Были только грубая сила да толстая дубина, которой она забивала соседских коров. Но еще у нее были кое-какие мысли.

— Какие такие мысли?

— Это и впрямь интересно, еще бы. Но изо рта Великанши исходили только неясные скрипы и стоны.

— А тот знакомый их слышал?

— То, что он услышал, больше походило на охи и вздохи. То были сны Великанши, и он их невольно подслушал. Но так и не понял, откуда они раздаются, где их источник — в голове или снаружи, в животе или пониже, в гигантских ступнях.

— А потом что было — Великанша проснулась?

— Нет еще, пока что не проснулась. Она спала до тех пор, пока солнце не стало светить ей в глаза. То есть вплоть до вечера. Тень, в которой она пряталась, потихоньку соскользнула и легла рядом с нею, у Великанши в ногах. Великанша огляделась и кивнула тому знакомому, решив, что он часть ее сна. А потом крикнула ему, что уже проснулась и что он может идти.

— Так она его сразу не съела?

— Нет. И потом тоже нет. Вначале она его не съела, потому что сны несъедобны. Ну а потом она его полюбила. «Ты меня любишь?» — спрашивала Великанша. А он отвечал: «Еще бы!» Другой ответ был бы просто опасен. Но он и правда ее полюбил. Ведь от нее исходил такой прекрасный и такой пикантный запах.

— А где же она жила?

— Все думают, что великаны обитают в лесу. Возможно, там бы поселилась и наша Великанша. Но в лесу она без конца цеплялась головой о верхушки деревьев. Поэтому она стала жить в скалах. Вечером, на закате, скалы становились такими же красными, как и она сама.

— Когда двое любят друг друга, то один хочет быть как можно ближе к другому, а другой — к первому. Так же было у Великанши и ее друга, которого звали Вилли. Но самое большее, что он мог, — это обнять ее ногу. Если же Вилли забирался к ней на живот, то чувствовал качку от ее дыхания, и у него начиналась морская болезнь. Они даже ни разу не спали в одной постели. Во-первых, у Великанши и постели-то не было, а во-вторых, со стороны Вилли было бы слишком легкомысленно даже ночью оставаться рядом с нею.

— И где же они спали?

— В одной пещере, на сухих листьях папоротника. У Вилли там была своя ниша.

— Господи, как же тяжело им было!

— Ну, по крайней мере, у Великанши был теперь кто-то, с кем она могла говорить, кто отгонял от нее воробьев. «Причеши меня и поцелуй», — просила Великанша. И Вилли причесывал и целовал. Он каждый день заплетал ей еще одну косу, и за сотню дней было заплетено сто кос. Когда все ее волосы были уложены, Вилли и Великанша пошли вместе погулять. Конечно, они не могли идти в обнимку или под руку, но все-таки они шли вместе, это факт.

— В деревне в самом разгаре был праздник, и все танцевали. Одна бы Великанша туда никогда не отправилась. И теперь ее привыкшее к одиночеству сердце громко билось. Народу было столько, что и яблоку негде было упасть. Впереди шел Вилли. Он помахал Великанше, и та остановилась. Толпа отшатнулась, музыка оборвалась. Вилли встал в центре площади, а подле него стояла Великанша. «Вальс!» — скомандовал Вилли. И музыка снова началась. Великанша лихо отплясывала и от радости громко кричала. На обратном пути они много ссорились.

— Ссорились? Из-за чего?

— Да из-за всего! Сперва из-за этого, затем из-за другого, потом снова из-за этого… Он говорил: нет, она говорила: да, он твердил: нет, она повторяла: да, нет, да, нет, да, нет, да, нет, балда, дылда, балда, дылда, балда, сама ты балда. И они оба замолчали. В груди у Великанши все кипело и ворчало. Когда они вошли в пещеру, Великанша споткнулась и упала. После этого кипение и ворчание прекратились.

В общем, Вилли совсем надоел Великанше. Она это поняла на следующее утро, когда он спал. Он лежал в одежде, закрывая маленькими кулачками лицо. Ее любви как будто не бывало. И она ему так и сказала, как только он проснулся. Но его любовь к ней все еще была огромна и даже стала прочней. Наконец-то он нашел женщину, которая никогда не ныла и от которой так прекрасно и так пикантно пахло. Так что он был не намерен от нее так просто отказаться. И только когда она пригрозила его съесть, он развернулся и ушел.

А кто ушел, того уж нет. И Великанше еще нужно было к этому привыкнуть. У нее по-прежнему не было ни чулок, ни башмаков, ни имени, но зато у нее теперь снова была собственная пещера. Ну и кое-какие мысли, которые шуршали, как фантики от шоколадных конфет. Она думала о своем Вилли, и каждую ночь он приходил к ней во сне. «Причеши меня и поцелуй», — охала и вздыхала Великанша.

— Кто тебе сказал, что ей снилось? Ведь тот знакомый не мог этого знать.

— А я знаю.

— Откуда?

— Всем великаншам снится их возлюбленный, когда он уходит. И с каждым разом он становится все выше и сильней. Так что Вилли уже дорос до груди Великанши, уже доставал ей до кос, которые она теперь заплетала сама.

— А что же сам Вилли? Он писал ей письма?

— Да, каждый день. Но не нашлось такого почтальона, который мог бы эти письма передать. Так что она их так и не прочла.

Я не знаю

В одном городе жил мальчик, который не знал, что перец острый, вода жидкая, трава зеленая, стекло хрупкое, а январь холодный, что в июле часто бывают грозы, что дрова получаются из дерева, а молоко дает корова, что две машины и еще две машины — это четыре машины, а два ореха и еще два ореха — это уже горсть орехов.

— Хочешь кусок пирога? — спросила мама.

— Я не знаю.

— Какая столица у Франции? — спросил учитель.

— Я не знаю.

— Как пройти к вокзалу? — спросил прохожий.

— Я не знаю.

— Ты меня правда любишь? — спросила девушка.

— Я не знаю.

— А что же ты знаешь?

Мальчик, который уже превратился в молодого мужчину, задумался:

— А что же я знаю? Что я действительно знаю?

— Ничего ты не знаешь, — сказала девушка.

И она была права.

— Может, этот мальчик был хотя бы таким же сильным, как медведь? Или таким же смелым, как лев? Может, на его глупой голове росли прекрасные густые волосы? Или он умел плясать вприсядку? Может, он был смешливым?

— Я не знаю.

Спасипо, холосо

— Ты поворачиваешь ко мне свою вытянутую голову, заслышав мои шаги, под твоими черными кожистыми веками два глаза видны. Но ты молчишь.

С этими словами один мальчик каждое утро обращался к своей лошади. Три года подряд.

На четвертый год лошадь спросила:

— А сто я могла пы скасать?

Ее длинный рот произносил все с каким-то иностранным выговором.

— Скажи: Доброе утро! — посоветовал мальчик.

— А это лутсе, тем нитего не скасать?

— Намного лучше.

— Топлое утло! — сказала лошадь.

— Доброе утро! — сказал мальчик. — Как дела?

— Как тела? — повторила лошадь.

— Спасибо, хорошо.

— Спасипо, холосо.

— У тебя все правда хорошо или ты это сказала просто так?

— А откута я могу это уснать?

— Ты это можешь почувствовать.

— Потюствовать?

— Вот именно.

— Та, я могу.

— Ну?

— Спасипо, холосо.

В тот день они больше не разговаривали. Они шли шагом, затем перешли на галоп и вдоль реки поскакали.

На следующее утро лошадь поздоровалась первой:

— Топлое утло, мой мальтик!

— Доброе утро, моя лошадь!

— Как тела?

— Спасибо, хорошо. А у тебя?

— Спасипо, не отень холосо.

— Что случилось?

— Говоление плитиняет мне влет. В голове моей столько мыслей, сто от них мне покоя нет.

— Не волнуйся, — сказал мальчик. — Ты скоро к этому привыкнешь.

И действительно, лошадь вскоре к этому привыкла. Она рассказывала мальчику, как ей живется, и делилась с ним тем, что у нее на душе. Еще лошадь стала кое о чем задумываться. Например, что такое доброе утро, а что такое недоброе утро, и чем они отличаются. Все мысли, приходившие в ее вытянутую голову, превращались в слова, которые выговаривал ее длинный рот. А мальчик ее слушал. Ему пришлись по нраву неторопливый лошадиный говор и странный иностранный выговор. Иногда он спрашивал себя, подходит ли его круглая человеческая голова для того, чтобы понять свою лошадь. И он решил спросить об этом ее саму.

— А откута я могу это уснать? — спросила лошадь.

— Ты это можешь почувствовать.

Лошадь молчала три дня подряд, а потом сказала:

— Спасипо, холосо.

Свинья и Лист бумаги

Один Лист бумаги сидел в ресторане. Одна Свинья зашла в ресторан и подсела к Бумаге. Свинья заказала коньяк, а Лист бумаги заказал кружку браги.

— Солнечно сегодня, — просипела Свинья.

— Вы находите? — удивился Лист.

— А вы что, не находите? — переспросила Свинья, придвигаясь ближе к Листу.

— По-моему, напротив, — не согласился Лист. — Небо затянуто и дует холодный бриз.

Он весь дрожал, и у него была гусиная кожа. «Ну и тоненький же он, бедняжка», — подумала Свинья. И ее юркие голубые глаза принялись рассматривать Лист. Он был не пустой, а с обеих сторон исписан.

— Как жаль, что я не умею читать! — вздохнула Свинья. — А то бы я обязательно узнала, что там на вас написано.

— Да ничего особенного, — отмахнулся Лист.

— Значит, самая обычная история? — предположила Свинья.

— Ну да.

— Наверное, эта история из жизни?

На это Лист не ответил, а только сказал:

— Мне нужно идти.

— А из чьей это жизни, не из нашей ли? — допытывалась Свинья, и ее голос зазвучал намного громче.

— Да, — ответил Лист, а сам глазами стал искать официантку.

— Прочтите первое предложение, — попросила, а может, и пригрозила Свинья. — Только одно предложение, и можете идти.

Лист согласился, и вот что он ответил:

— «Свинья заказала коньяк».

— Как это? — переспросила Свинья.

— «Свинья заказала коньяк», — повторил Лист.

— Ах да, я же сама его заказала! А это что, правда на вас написано? Прямо на вашей коже?

— Ну да.

— А дальше что? Неужели, что Лист бумаги заказал кружку браги?

— Конечно. Именно это на мне дальше и написано.

Между тем свиное рыло придвинулось намного ближе к Листу бумаги и к тому, что на нем написано. Лист же громко звал официантку.

— Читайте дальше, — приказала Свинья.

И Лист подчинился:

— «Солнечно сегодня, — просипела Свинья».

— Я это тоже говорила, да-да! Читайте дальше!!

И Лист стал читать предложение за предложением, пока не дошел до слова «Дальше».

Свинья совсем опьянела и озверела.

— Дальше, дальше! — визжала она. — Мне надо знать, разозлилась ли Свинья?

Но Лист не отвечал.

— Может быть, она его сцапала и сожрала? Читайте же!

Но Лист молчал.

А дальше было вот что:

Свинья копытцем — топ,

Сцапала и сожрала Листок.

Свинье очень хотелось узнать, было ли в той истории что-нибудь про то, как Свинья съела Лист. Она явственно ощущала всю историю у себя в животе, но вот ответа на свой вопрос так и не смогла получить.

Пришла официантка, и Свинья заплатила за коньяк.

— А где же Лист бумаги? — спросила официантка.

И Свинья заплатила за кружку браги.

Место за соседним столиком было занято пятнистым оленем. Он пил чай с вареньем.

Корова и кислый щавель

— Одна корова близко подружилась с кислым щавелем. У щавеля были широкие глянцевые листья темно-зеленого цвета. Он питал к корове столь нежные чувства, что хотел быть съеденным только ею. Корова же так сильно его полюбила, что потеряла всякий вкус к любой другой траве. Она днями и ночами стерегла свой щавель, чтобы другие коровы к нему и близко не подходили. Их преданная дружба была прекрасна, но, к сожаленью, она была невозможна. Вскоре корова начала худеть и перестала давать молоко. Но что же ей было делать? Ведь съешь она даже самый маленький листик или цветок, она бы изменила щавелю. Ну а если б корова съела сам щавель, она бы потеряла его навеки. Щавель разрастался и хорошел, корова же худела и слабела. Она была уверена, что щавель вот-вот ее разлюбит. В общем, долго так не могло продолжаться. Что-то должно было случиться.

— И что же случилось?

— Корова все худела и худела, а щавель делался все выше и сочней. Вот что случилось.

— Ну а дальше?

— Корова совсем отощала, остались только кожа да кости, а щавель весь налился соком, и его листья заблестели как зеркало.

— Ну а дальше? Дальше-то что было?

— А дальше ничего не было, потому что все закончилось. Корова съела щавель. Он оказался кислым и жестким.

Все или ничего

Когда ему протягивают палец, он требует ладонь. Когда ему дают ладонь, он ждет всю руку. Когда ему дают всю руку, он хочет и другую руку. А если б у кого-то была третья рука, он бы взял и ее.

Когда ему дают палец на ноге, он хочет ступню. Когда ему дают ступню, он не прочь получить всю ногу. Когда ему дают всю ногу, то ему уже подавай другую ногу и живот, и голову, и все остальное.

Но он по-прежнему недоволен и только охает: «Все это для меня слишком много! Даже самый маленький пальчик — это для меня слишком много».

И не берет ничего. А ты стоишь, смотришь на всю эту кучу и думаешь: и куда мне теперь деваться со всем этим добром?

Медвежий год

Зимняя спячка длится так долго, сколько длится зима. А зима бесконечна. В последний раз я видел своего знакомого Медвежонка в ноябре, когда тот еще не спал. Временами я спрашивал себя: а может, зря я сам не сплю? Правда, в хорошие дни мне этот вопрос и в голову не приходил. Например, на Рождество.

Первый теплый денек выдался в начале марта. Я спустился к медвежьей берлоге и постучал. Никто мне не ответил. Я прислушался: внутри раздавалось легкое сопение и тихонько поскрипывали кровати. Медведи не спешили просыпаться.

Когда спустя два дня я пришел сюда снова, рядом с берлогой уже ощущался запах кофе. Дверь мне открыл Медвежонок, который ходил вместе со мной в школу, когда не спал, конечно.

— Заходи, — сказал Медвежонок. — Вот, знакомься, это моя бабушка, это моя мама, а это мой папа.

— Доброе утро, — прорычали медведи.

Они сидели за столом и завтракали. Похоже, за всю зиму они успели позабыть, что мы знакомы.

— А я? — спросила Малютка-медведь.

Она лежала под столом, то и дело переползая от одной ножки стола к другой.

— Это моя сестренка, — сказал Медвежонок.

— А это наш стол, за которым мы завтракаем, — добавила Бабушка-медведь.

— Очень приятно, — сказал я.

— Взаимно, — улыбнулась Мама-медведь.

Медвежонок придвинул мне стул и поставил еще одну тарелку. Я сел за стол и принялся есть, так же громко чавкая, как и медведи.

— Ну, — проговорил я с набитым ртом, — как у вас прошла зима?

— Было так темно, хоть глаз выколи, — сказала Мама.

— Это у нас просто глаза были закрыты, — вставил Медвежонок, оторвавшись от своей миски.

— Что ты имеешь в виду? — переспросила Мама-медведь.

— Что темно было не потому, что зима темная, а потому, что мы спали, — пояснил Медвежонок.

Из-под стола послышался голос Малютки:

— Зимняя спячка, зимняя спячка…

Это она так тренировалась выговаривать эти слова.

Бабушка-медведь задрала кверху свой черный нос и запела:

Зимняя скачка, зимняя скачка,

Лошадка бежит за упряжкой собачьей…

Когда она закончила, Мама-медведь повернулась ко мне мордочкой и спросила:

— Ну, как там дела в школе?

— Все как обычно, — сказал я.

Тут вдруг заговорил Папа-медведь, который сам никогда не ходил в школу:

— Что значит «как дела»? Все знают, что в школе есть учитель, который излагает тему и задает вопросы ученикам. А ученики должны на эти вопросы ответить, в соответствии с тем, что им изложил учитель.

Мы с Медвежонком переглянулись и слегка улыбнулись. У меня с собой были учебники и тетрадки, так что я мог показать Медвежонку, что мы прошли за зиму. Не так-то и много. Таблицу умножения, парочку трудных случаев в орфографии (например, почему в слове медведь на конце пишется д, а в слове реветь — т), откуда берется снег и как разные животные проводят зиму.

Медвежонку не терпелось все увидеть самому — он сунул нос в мои учебники и тут же посадил огромную кляксу на странице, где говорилось о перелетных птицах.

— А мне снился снег, — вдруг сказал он.

— И какой же он? — спросила Бабушка-медведь.

— Он все собою покрывает.

— Правильно, правильно, — прорычала Бабушка-медведь. — Он похож на белый мех.

Тут я как раз нашел нужную мне страницу и стал читать:

— Бурый медведь — один из самых крупных хищников Европы. Его вес колеблется от 150 до 250 килограммов. Наиболее крупные особи могут достигать 350 килограммов. Длина взрослого медведя составляет два метра и более. В период зимней спячки температура тела бурого медведя снижается, сердце бьется реже.

— Поразительно, ну просто поразительно, — пробормотал Папа-медведь.

Мама-медведь тихонько кивнула.

— А я все это проспал! — воскликнул Медвежонок.

— Один из самых крупных хищников Европы… — завороженно повторил Папа.

Я стал читать дальше:

— При ходьбе медведь переваливается с боку на бок, так как поочередно передвигает обе левые и обе правые лапы. В этом он похож на верблюда.

Мама-медведь фыркнула. Сравнение с верблюдом ей не очень-то понравилось. А Папа принялся расхаживать по берлоге. Следом за ним бежал Медвежонок. Они пытались проверить на деле, как они ходят. Сначала две левые лапы, потом две правые, левые, правые, левые… Но тут лапы у них совсем заплелись, и, чтобы обрести равновесие, Папа с Медвежонком плюхнулись на пол. И, уже сидя на полу, стали наблюдать за Малюткой, которая ловко переставляла попеременно правые и левые лапы.

— А у меня получается! — гордо сказала она.

В следующий раз я пришел к медведям в последнее воскресенье перед летними каникулами и застал их всех на улице перед берлогой.

— Добрый день, — поздоровался я.

— Рады вас видеть, молодой человек, — сказала Мама-медведь, улыбаясь во всю пасть.

А Бабушка-медведь запела:

Молодой человек и малютка-зверек

Носились утро напролет,

Носились вдоль и поперек,

Но человек уж взвел курок —

Медведем был ведь тот зверек.

Мама-медведь тихонько подпевала. А потом спросила:

— Мы когда-нибудь встречались? Ты пахнешь как один одноклассник нашего Медвежонка. Довольно смышленый малый, надо сказать.

— Так это он и есть, — буркнул Медвежонок.

— А я так и подумала, — сказала Мама, внимательно меня разглядывая.

У меня с собой был подарок для Малютки: маленькая кукла в красной юбочке и крошечных черных ботинках. Я решил, что если мне нравится играть с плюшевыми мишками, то медведице должна понравиться кукла, похожая на девочку. Но я до сих пор не знаю, правда ли она ей понравилась. Малютка протянула свои лапы, схватила куклу, обнюхала ее и куда-то утащила. Через некоторое время она прибежала снова, но уже без куклы.

— Наверное, уже хорошенько ее припрятала, — сказал Папа.

Мы сели в тени небольшого холмика и стали смотреть по сторонам. Высоко в небе плыло облачко, которое постепенно становилось все меньше и меньше, пока совсем не растаяло, как сахар в воде. Внизу виднелась дорога, а по ней одна за другой ехали машины. Их окна поблескивали на солнце.

— Ну, что у вас новенького? — спросил я.

Лучшего вопроса я пока что не придумал.

Папа-медведь поднял лапу вверх и показал на небо.

— Вот, например, солнце, — сказал он.

— Солнце? — переспросил я.

— Но оно там было и вчера, и позавчера… — удивился Медвежонок. — И вообще, оно есть всегда, когда хорошая погода.

— И что с того? — буркнула Мама.

— А то, что если что-то так часто появляется, то это никакая не новость, — объяснил Медвежонок. — К тому же солнце — одна из самых старых вещей на свете, как же оно может быть новым? Это же очевидно!

Папа кивнул. Но Мама кивать не стала.

— Вы что это тоже в школе проходили? — спросила она.

А Бабушка-медведь пропела:

Новый и старый,

взрослый и малый,

слабый и сильный,

мед и малина.

Папа задумался.

— Мы называем какую-нибудь вещь новой, если она для нас новая, — чуть погодя сказал он. — Вот друг Медвежонка для нас новый человек, сегодня солнечно, и это для нас тоже новость.

— И еще какая! — поддакнула Мама-медведь.

Малютка, которая снова держала в зубах свою куклу (она уже успела ее откуда-то притащить), вынула ее изо рта, положила рядом с собой на травку и спросила:

— А я? Я для вас тоже новость?

— Пожалуй, — улыбнулась Мама. — В каком-то смысле она для нас тоже новенькая, — пояснила Мама, обращаясь к нам. — Ведь она совсем недавно родилась.

Малютка уселась рядом со своей куклой, но даже не посмотрела в ее сторону. Может, она ее побаивалась или злилась за что-нибудь. Но один раз она все-таки повернула к кукле свою мордочку и спросила:

— А ты почему не разговариваешь?

И тут же сама ответила тоненьким кукольным голоском:

— Потому что я еще маленькая.

А потом добавила уже своим обычным голосом:

— Ну, тогда понятно.

Перед уходом я сфотографировал все медвежье семейство.

В последний раз я был у медведей осенью. С тех пор я их больше не видел. Мы сидели рядом со входом в берлогу, а в воздухе кружили сухие листья.

— Мне опять снился снег, — сказал Медвежонок.

— И какой же он? — спросила Бабушка.

— Он падает и падает, — сказал Медвежонок. — Вот и все.

— Но ведь это и есть самое главное, — сказала Бабушка.

— Снег белый, это тоже не надо забывать, — сказал Папа и зевнул.

— Он белоснежный, — подтвердила мама. — Иначе б его не было видно. Зимой ведь такая темень, хоть глаз выколи.

— А я? Я тоже белая? — влезла Малютка.

— Ты — нет, — сказал Медвежонок.

Малютка обиженно вскочила на задние лапки.

— Зато ты бурая, — стал утешать ее Папа.

— А я не хочу быть бурой! — захныкала Малютка, которая вообще-то уже не была такой маленькой.

— Мы все бурые, — примирительно сказала Мама.

А Бабушка добавила:

— Белыми бывают лошадки.

И она запела:

Зимняя скачка, зимняя скачка,

Лошадка бежит за упряжкой собачьей.

Лошадка гарцует и ржет на снежке,

Вот так же урчит у меня в животе.

И Бабушка тяжело вздохнула, ведь к зиме ей пришлось накопить порядочно жиру. Рядом с Бабушкой сидела Малютка, а рядом с Малюткой — кукла, которая успела потерять свои черные ботиночки. Юбки на ней тоже не было. К тому же кукла теперь была такая же бурая, как и ее хозяйка. Белыми оставались только белки глаз.

Я еще раз сфотографировал всех медведей. Мы немножко помолчали, а потом заговорил Медвежонок:

— Интересно, что я на этот раз просплю? — задумчиво произнес он.

Он думал о предстоящей зиме. Я тоже.

Медвежонок явно загрустил. Грусть у медведя сопутствует усталости, которую он ощущает перед зимней спячкой. А у людей грусть — предвестник расставаний.

— Я тебе все расскажу и покажу, как только ты проснешься, — пообещал я.

— Может, на этот раз вы будете изучать жизнь рыб, которые живут подо льдом, — предположила Мама.

— Или жизнь людей, которые бодрствуют всю зиму, чтобы встретить Деда Мороза и покататься на лыжах, — сказал Папа.

— От людей столько шуму, — вздохнула Мама. — И пахнет от них странно, а от некоторых вообще воняет. Они мчатся взад-вперед на своих машинах и поездах, как будто быстро — это всегда лучше, чем медленно.

— И ходят только на задних лапах, — подхватил Папа-медведь. — А передние, которыми они размахивают, называют руками. Еще они делают кучу всяких вещей, а потом живут среди них, как будто вещь — это член семьи.

Тут Папа остановился, чтобы почесаться.

— Они могут снимать с себя одни шкурки и надевать другие, — продолжил Папа. — Еще они, как и мы, любят мед и листья салата. Правда, мы их больше любим с улитками.

Все немножко помолчали, а потом Мама сказала:

— Но главное, что люди повсюду суют свой нос.

Прошло уже шестьдесят три дня с тех пор, как медведи заснули. Рядом с моей кроватью висит фотография, а на ней — все медвежье семейство. На меня с этой фотографии смотрят десять медвежьих глаз. И два кукольных. Для моих двух человеческих глаз это даже многовато.

— А ты не знаешь какой-нибудь истории, в которой бы говорилось о сне? Например, как кто-то плыл всю ночь на кровати, как на корабле?

— Нет, не знаю.

— А я знаю.

— Ну и какую?

— Историю эту нельзя рассказать. А если начнешь, сразу уснешь.

— А если послушаешь?

— Уснешь тут же.

Меканье и беканье

У многих животных есть свои любимые словечки. Однажды их выучив, они уже не могут без них обходиться. Корова мычит «му». Не «ма», не «ми» и уж тем более не «мех» и не «мох». И всегда мычит, а не бормочет или, к примеру, кричит. Так что ее язык выучить несложно. Да и языки других животных тоже.

«Му» означает «мой ум». Времени для размышлений у коров много. Они любят полежать и подумать, оттого они такие умные. Лежат себе в тишине и мычат.

Петух кричит «кукареку», что означает «клююсь и кричу». Известно, что петух — птица отважная. А зачем ему отвага, не так-то и важно. Наверное, просто так.

А собака говорит «гав». Потому что не выговаривает «ч», «с» и «р». Она хочет спросить «который час?», но выходит у нее только «гав».

Потому она так долго и лает, что никто ей не отвечает.

Кваканье лягушки — это тоже вопрос. «Ква» на латыни значит «где?». Вот лягушка и ищет что-то везде. Ищет, ищет, но никак не найдет. Хотя поиски много веков ведет. С той поры, когда в Риме говорили еще на латыни.

Кошка мяучит «мяу». Ей не даются звуки «с», «х» и «ч». А то бы она сказала «мяса хочу». Кроме мяса кошка любит печенку, соленую рыбку и сметану, а еще мяукать и забираться в постель. Она-то знает, что весь мир принадлежит ей.

Свинья прекрасно выговаривает «х» и «р». Она хрюкает, но это ничего не значит. «Хрю» и есть «хрю», не переводится иначе.

Лошади известны своим ржанием. От природы они очень эмоциональны. Вместо «ого» у них выходит «и-го-го». Так что если б лошади умели говорить, они бы сказали: «ого, какая полянка», «ого, какая уздечка». Так-то.

Ослик кричит «и-a», что, конечно же, значит «да». Но больше всего ему хочется сказать «нет». Ослики всегда упрямятся и ни на что не соглашаются. Так что «и-a» значит у них «нет», а не «да».

Овечка мекает «ме-е». И можно подумать, что это значит «мне»: дайте мне, мол, то да это.

Хотя на самом деле она думает о море летом. Овечка просто забыла, что в «м-о-р-е» еще есть две буквы посередине. Так что не удивительно, что овечка море зовет, а оно никак не придет.

Мышка пищит «пи-пи», что означает «пари», но кому и какое пари она предлагает, так никто и не знает.

Гуси гогочут «га-га-га». А могли бы просто сказать «ерунда». Гуси очень недоверчивы и всем недовольны, вот они и ходят туда-сюда и сердито гогочут «га-га».

Впрочем, есть такие животные, чей язык выучить не так-то и просто. Муравьи, например, используют запахи вместо слов. А чтобы их языком овладеть, нужно пожить среди муравьев. Но на это вряд ли кто-нибудь решится.

А языку рыб сами рыбы никак не могут обучиться. Лучше всего им даются паузы между словами. После этих пауз ждешь слов, но слова прозвучат едва ли.

Язык дождевых червей похож на звуки дождя, в сухую погоду их услышать нельзя. И никогда не поймешь, что это — их голоса или сам дождь.

Небо

Когда одного человека спросили, как зовут его пса, он ответил:

— Его зовут Небо.

А вот почему его так зовут, человек не знал. Просто зовут, и всё тут. Ведь его пес не имел ничего общего с небом — цвета он был не голубого, да и пятнышек, которые бы напоминали облака, на нем тоже не было. Правда, чем-то он все-таки был похож на облако, пусть и очень отдаленно, но все-таки был. Особенно вечером, когда он стоял на вершине холма в лунном свете. Так что он был похож не на небо, а уж скорее на облако, а еще больше на белку. Он был таким же, как белка, маленьким и рыжим. Его хозяин тоже не имел никакого отношения к небу. Он не был пилотом, кровельщиком или священником, а был слесарем. Назови он своего пса Белкой или Облачком, никто бы не удивился — собак ведь так называют время от времени. Но его пес был не таков, и если бы кто-то так к нему обратился, он бы и ухом не повел. Ну а стоило ему услышать: «Небо!», как он тотчас же забывал о холме и о лунном свете и опрометью мчался вниз. Конечно, при условии, что звал его хозяин. Если б на месте хозяина был ты или я, мы могли бы сколько угодно кричать: «Небо! Небо! Белка! Облачко!», он бы и с места не сдвинулся. Короче говоря, пса того звали Небо без всякой на то подходящей причины. И все-таки имя это ему подходило. Особенно вечером, когда он стоял на вершине холма в лунном свете. И при этом больше походил на белку, а меньше — на облачко.

А в другой истории говорится о том, что небо раньше не называлось небом. Оно было просто пространством над головой без определенного названия. Жила в те времена одна собака по имени Небо, которая каждый вечер стояла на вершине холма в лунном свете. После ее смерти место, где она стояла, прозвали небом. А уж позднее так стали называть то, что было над ним, что бывает желтым, розовым, а чаще голубым, бывает облачным, а бывает ясным и солнечным. Так что, в сущности говоря, Небо сначала было просто собачьим именем.

Завтра я расскажу тебе историю об одной комнате в гостинице города Инсбрука, из которой никто не мог выбраться, кто в нее попадал, будь то постоялец или горничная, и о них сразу же все забывали; эта комната имела номер 9, и была она дыркой в мире.

Бедам и Цедам

Эта история о двух братьях по имени Бедам и Цедам, которые были уверены, что они самые первые и единственные люди на свете. А еще эта история о мире, который до отказа был набит разными вещами: растениями, рыбами, розами, реками и ручьями, комарами, кактусами и кустами.

Для Бедама и Цедама все в мире было в диковинку, потому что они и сами-то недавно появились.

— Стало быть, это и есть мир, — сказал Бедам.

— Не иначе, — сказал Цедам. — Не иначе.

Но Бедам представлял себе все чуточку иначе. Не лучше, а все-таки иначе. А вот как именно, он уже точно не помнил. Наверное, думал, что между вещами будет больше места.

— А тут везде что-нибудь да есть, — пожаловался Бедам. — Так что и повернуться-то негде.

Цедам промолчал, потому что задумался.

Он показал на какое-то красно-розовое животное, которое выползало из-под земли, то растягиваясь, то снова сжимаясь.

— Червяк, — сказал Цедам.

— Этого еще не хватало, — вздохнул Бедам. — А откуда ты знаешь, что червяк — это червяк?

— Это по нему сразу видно, — сказал Цедам.

Немного погодя, когда они, запыхавшись, взобрались на вершину холма, Цедам сказал:

— Ах, если б мы только могли знать, как все называется, жизнь бы сразу стала намного легче.

Неподалеку от них рос раскидистый куст.

— Орешник, — сказал Цедам.

Но Бедам ничего не сказал. На этот раз он о чем-то задумался. Он долго молчал, а потом сказал:

— Гуд монинг.

— А что это значит? — спросил Цедам.

— По-английски это значит «Доброе утро», — ответил Бедам.

Они шли медленно, потому что шли босиком, и их ступни были еще очень чувствительны. У них были голые руки и голые ноги, да и целиком они тоже были голыми.

Бедам сказал, что им нужно где-то достать ботинки и блю джинс. Цедам не возражал.

— Блю означает голубой, а джинс — это джинсы, — сказал Бедам.

— Небо сегодня небесно-блю! — пошутил Цедам. Это была его первая шутка.

Но Бедам не засмеялся.

— Йес, — сказал он. — Йес значит да.

Они остановились полюбоваться видом. И так и стояли, молча, в нерешительности. Наконец Бедам сказал:

— Понятия не имею, кому все это принадлежит.

— Нам обоим, — сказал Цедам. — А кому же еще?

— О-бо-им, — медленно проговорил Бедам, вслушиваясь в значение этого слова.

— Конечно, обоим, — повторил Цедам, показывая пальцем то на брата, а то на себя.

Бедам следил за пальцем глазами.

— Но так мы никогда не узнаем точно, кому что принадлежит, — сказал Бедам. — Предлагаю мир поделить. Тогда все будет понятно, и мы никогда не поссоримся. У каждого будет своя собственная земля, с червяками, орешниками и прочим. И каждый сможет делать с ней то, что захочет, не спрашивая у другого.

Хотя Цедам и не понял, почему им не придется ничего друг у друга спрашивать, но все-таки он согласился.

Бедам провел в воздухе рукой, отделив гору от равнины.

— Нижняя половина будет моей, а верхняя твоей, — сказал он.

— Или наоборот, — сказал Цедам.

Но Бедаму гора не понравилась — она была серой, твердой и слишком крутой.

— Из нас двоих ты, Цедам, более сильный, — сказал он. — Ты скачешь по горам, как… как… — он никак не мог подобрать слово для сравнения, потому что еще не знал, что существуют горные козлы.

— Как что? — спросил Цедам. — Можешь сказать по-английски.

Бедам вздохнул. Он вообще вздыхал довольно часто. И они замолчали, не сказав больше ни слова, ни по-русски, ни по-английски.

Затем Цедам взял сухую ветку и принялся чертить по земле длинную линию. Он чертил долго-долго, пока не зашел глубоко в лес. А когда вернулся, сказал:

— Правая половина будет твоей, а левая — моей.

Но поскольку они стояли друг напротив друга, то, что от Цедама было справа, от Бедама оказалось слева.

— Правую половину ты называешь левой, а левую — правой! — возмутился Бедам. — Так мы никогда не договоримся!

И они принялись спорить, где лево, а где право, как вдруг Цедам увидел маленького зверька с тонким хвостиком и длинными усами. Зверек сновал туда-сюда на своих четырех лапках, то и дело пересекая разделительную линию.

— Мышь! — крикнул Цедам. — А она чья — твоя или моя?

— Сначала нужно распределить неподвижные предметы, а уж потом переходить к тому, что движется, — решил Бедам. Он во всем любил порядок.

Но Цедам его не слушал. Он только что обнаружил свою тень. Цедам сделал пару шагов — тень пошла за ним. Тогда он ускорился, стараясь от нее оторваться.

— Эй, Бедам, у меня тут что-то к ногам прилипло! — крикнул он, переводя дыхание.

Но Бедам сам находился не в лучшем положении. Какая-то черная плоская штука преследовала его по пятам, копируя каждое его движение.

Тем временем Цедам оглянулся и увидел, что такие же штуки есть у кустов и деревьев. Только у них они куда более смирные — лежат себе на одном месте, и всё тут.

— Ты случайно не знаешь, как это называется? — спросил Бедам.

Цедам покачал головой.

— Ведь если подумать, — размышлял Бедам. — Мы знаем, как это не называется. Это точно не мышь, не орешник и не червяк. Так что же это?

В эту самую минуту (а может, чуточку позднее) они увидели маленькую фигуру, которая росла и росла, пока наконец не превратилась в женщину, ростом почти что с братьев. Женщина подошла к ним и поздоровалась. Бедам и Цедам очень удивились, но, конечно, тоже поздоровались.

— Меня зовут Бедам, — сказал один из братьев.

— А меня — Цедам, — отозвался другой.

— А меня зовут Ева, — сказала женщина.

«Так она, пожалуй, тоже может захотеть половину мира!» — подумал Бедам. — Но разве это возможно, если в мире только две половины: верхняя и нижняя, правая и левая, задняя и передняя?

А как два разделить на три, Бедам не знал.

Тем временем Цедам сказал Еве:

— Что за прелестная вещица лежит у ваших ног!

Он это сказал очень вежливо, но так тихо, что Ева не расслышала.

— Мой брат говорит, что у ваших ног лежит прелестная вещица, — повторил Бедам, показывая на ее тень, которая была видна очень отчетливо.

— Мне она тоже нравится, — сказала Ева. — Особенно утром и вечером. В хорошую погоду, конечно. А в середине дня она становится маленькой и назойливой. Того и гляди о нее споткнешься.

— В хорошую погоду, — тихо повторил Цедам. Он оглянулся, но не увидел ничего, что бы напоминало погоду. Хорошим же, напротив, было все.

Бедам тем временем спрашивал у Евы:

— Если не секрет, вы здесь давно?

— Здесь? — удивилась Ева. — Минут пять, наверное.

— Всего-то?

— Мой брат хотел сказать давно ли вы здесь вообще? — пояснил Цедам.

— Это вам нужно спросить Адама, моего соседа, — сказала Ева. — У него отличная память.

— Вот вам и четвертый! — подумал Бедам, а Цедам ничего не подумал.

— А вы? Вы нездешние? — спросила Ева.

— Мы?? — переспросили братья.

— Нет, мы здешние, — сказал Цедам.

— Мы из этого мира, — уточнил Бедам, показывая по сторонам. Мир в его понимании начинался там, где они стояли, а заканчивался у дальних гор. О том, что с другой стороны гор есть еще что-то, он знать не мог.

В этом рассказе ничего не говорится о том, откуда взялись эти два брата. Ева решила, что они бродяги. Адам принял их за иностранных туристов и угощал своим горьким тепловатым пивом. Сам Адам, выпив пива, стал распевать любовные песни. Причем так громко, что даже Ева слышала их у себя в саду.

Голубые джинсы так ни у кого и не появились. Зато все — и мужчины, и женщины — оделись в длинные рубахи, которые сшила Эмма, младшая сестра Евы. У нее была белая ручная курица и белая мягкая постель. Цедам влюбился в Эмму с первого взгляда. Эмме же потребовалось намного больше времени, пока ей хоть чуточку понравился Цедам. У них родилось бессчетное число детей: Эльза, Эрика, Элла и т. д., Дедам, Эдам, Федам и т. п.

— На скольких же теперь придется делить? — спрашивал Бедам после рождения каждого.

Тут-то и кончается вся история, хотя Цедам в конце так и не сказал ни слова.

Солнце, Люди и Луна

Это было в незапамятные времена, а то и раньше, когда еще не было времени. Не было ничего, кроме голубого Неба и Солнца с Луной, которые спали в Небе как на голубой постели.

Как-то раз они проснулись и посмотрели вокруг. Но смотреть-то им было особенно не на что. Яркие лучи Солнца озарили Луну, бледный свет Луны озарил Солнце. Больше светить им было не на что. И им стало скучно.

— Чем бы нам заняться? — спросило Солнце.

— Может, будем спать дальше? — предложила Луна.

Но Солнце придумало кое-что получше:

— Мы создадим мир, — сказало Солнце.

— Но как? — спросила Луна. — У нас ведь даже рук нет!

— А мы ногами, — ответило Солнце.

— Ног-то у нас тоже нет! — сказала Луна.

— Что-нибудь уж придумаем, — сказало Солнце.

И они действительно создали мир. Ведь если б они его не создали, его бы теперь и не было.

Так и появились вода и ветер, равнины и реки, моря и мели, а еще разные звери — о двух, четырех, шести или восьми ногах, да и много всего другого. Благодаря Солнцу возникли подсолнухи, благодаря Луне — лунный камень.

Пока Луна и Солнце все это создавали, они порядком устали, и мир еще долго оставался незавершенным.

— Что будем делать? — спросила Луна.

— Мы создадим Людей, — сказало Солнце. — У них будут руки и ноги, они нам помогут дальше создавать этот мир.

Так оно и вышло. Люди начали строить мосты и тоннели, автомагистрали и железные дороги. С Луной и Солнцем они отлично сработались. Люди создавали дома и дворцы, а Луна и Солнце — домоседов и дворников. А когда Луна с Солнцем придумали песок и траву, Люди изобрели песочные часы и травяной чай. Попутно было создано много всякой ерунды и очень много мусора.

Вот так и появился этот мир. Из скуки, возникшей из ярких и бледных лучей, которые не на что было направлять.

— А кто же придумал всю эту историю?

— Бабушка Луны.

— Надо же! А о чем она еще могла рассказать?

— О, о многом! Она рассказывала о бульоне из Кельна и о клене из Болоньи. Ну ничегошеньки не упустила. Еще она говорила о птицах и рыбах, о пароходах и сердечных порывах, даже о большом красном полотенце в клеточку и о колготках сеточкой. В ее историях нашлось место каждой забытой вещи и бог знает чему еще, даже мы с тобой туда поместились.

— А кому же она все это рассказала?

— Дедушке Солнца. Но он не поверил ни слову.

«Когда-то, когда мира еще не было, всем было достаточно места. Не было ни стен, ни заборов, и ходить можно было везде, где захочешь. Правда, о хождении тогда речи еще не было, нельзя же ходить, когда нет земли. Но можно было перемещаться как-нибудь иначе, скажем, порхать, летать, вот это — пожалуйста. И не приходилось то и дело спотыкаться о разбросанные вещи. Например, о башмаки или о портфели. Ведь вещей тогда еще не было, да и некому их было разбросать».

Примечания

1

Жители Германии с давних времен верят, что встреча со свиньей приносит счастье. (Прим. перев.)

Content

Юрг Шубигер
Где лежит море?

Где лежит море?

Путник

Для чего большому пальцу понадобилось в Понтетто

Девочка и тоска

Ковер

Поездка на море

Кит

Другой кит

Например, морские улитки

Девочка, которая разговаривала цифрами

Двенадцать месяцев

Лора

Надоело

Когда мира еще не было

Мисс

Печальный ребенок

Яблочные человечки

Без ведьмы

Вилли и Великанша

Я не знаю

Спасипо, холосо

Свинья и Лист бумаги

Корова и кислый щавель

Все или ничего

Медвежий год

Меканье и беканье

Небо

Бедам и Цедам

Солнце, Люди и Луна

Примечания