Тэми Хоуг

Прах к праху

Copyright © 1999 by Diva Hoag, Inc.

Глава 1

Некоторые рождаются убийцами. Некоторые ими становятся. Иногда корни желания убить человека теряются где-то далеко в неблагополучном детстве и безбашенной юности, и никому не дано понять, является ли это желание врожденным или приобретенным…

Он отрывает тело от заднего сиденья машины подобно тому, как с пола скатывают в рулон старый ковер. Подошвы башмаков шуршат по асфальту автостоянки; затем затихают, стоит ступить на траву и твердую землю. Для Миннеаполиса эта ноябрьская ночь очень даже теплая. Ветер крутит по земле опавшие листья. Голые ветви деревьев гремят друг о друга, словно мешки с костями.

Он знает, что относится ко второй категории убийц. Он провел много часов, дней, месяцев, изучая свое желание убивать и корни этого желания. Ему известно, кто он такой, и он давно примирился с этим. Раскаяние или чувство вины ему неведомы. По его мнению, совесть, правила, законы — совершенно ненужные вещи и лишь ограничивают человеческие возможности.

В мир морали человека приводит страх, а не любовь. Пол Рикер, «Символизм зла».

Его истинное «я» придерживается лишь собственного поведенческого кодекса: он создан повелевать, помыкать, приказывать.

Ущербный серпик луны смотрит на землю, и его слабый свет меркнет под сплетением конечностей. Он укладывает тело, ощущая удовлетворение от того, что делает, и чертит слева на груди жертвы две перекрещивающиеся буквы Х. С церемониальной торжественностью льет воспламенитель. Умащивает мертвую. Символизм зла. Его истинное «я» приемлет зло как повелителя всего сущего. Топливо для адского пламени.

— Прах к праху.

Звуки следуют в строгом порядке. Волнение в груди усиливает их. Чирканье спички о коробок, легкий хлопок, сопровождающий появление первого язычка пламени, свист взметнувшегося вверх огня. Память проигрывает предшествующие звуки — боли и страха. Он вспоминает дрожь в ее голосе, когда она умоляла сохранить ей жизнь; высоту и тембр каждого крика, когда он истязал ее. Искаженное мукой лицо, гримасы жизни и смерти.

На какой-то миг он позволяет себе восхититься этим сладостным зрелищем, ощутить исходящий от пламени жар, который лижет лицо подобно языкам желания. Он закрывает глаза и прислушивается к шипению и потрескиванию, глубоко вдыхает аромат обугленной плоти.

Довольный, взволнованный, возбужденный, он достает из брюк набухший член и ласкает его. Он почти доводит себя до оргазма, однако семени не изливает. Он специально откладывает этот момент, когда сможет сполна отпраздновать успех.

Цель хорошо видна. У него есть план, тщательнейшим образом разработанный и выстроенный, и план этот должен быть выполнен, причем идеально. Его имя будет жить, покрытое дурной славой, вместе с другими великими именами — Теда Банди, Кемпера, Бостонского Душителя, Убийцы с Зеленой Реки. Местная пресса окрестила его Крематором.

Эта мысль вызывает улыбку. Он чиркает очередной спичкой и держит ее перед собой, разглядывая пламя, любуясь чувственной пляской оранжевых языков. Подносит спичку ближе, открывает рот и пожирает огонь.

Затем поворачивается и уходит. Мысли уже заняты тем, что будет в следующий раз.

Убийство.

Это зрелище крепко впечаталось в глубины памяти, в заднюю стенку глазных яблок, и хотя лицо застилают слезы, она все равно его видит. Тело извивается в медленной агонии, его ужасная судьба предрешена. Декорацией в кошмарной сцене служат оранжевые языки пламени.

Огонь.

Она бросается бегом. Легкие горят, ноги вот-вот не выдержат и сломаются, глаза щиплет, горло саднит. В одном из уголков сознания она представляет себя на месте трупа. Может, именно такой и бывает смерть. Что, если огонь пожирает тело, а сознание — это просто душа, которая рвется наружу, дабы не терпеть адских мук? Ей не раз говорили, что именно так закончит свое существование этот мир.

Где-то поблизости раздается вой сирены, и ночную темноту прорезают синие и красные вспышки. Рыдая и спотыкаясь, она выбегает на улицу. Разбивает правую коленку о мерзлую землю, но все равно заставляет себя бежать дальше.

Беги, беги, беги…

— Стоять! Полиция!

Машина все еще припаркована у тротуара. Дверь открыта. Рядом прогуливается полицейский. В руках у него пистолет. Дуло направлено прямо в нее.

— Помогите мне! — застревает в ее горле хриплый шепот. — Помогите мне! — выдыхает она, и слезы застилают глаза.

Колени подгибаются, не выдержав веса, не выдержав веса ее страха, не выдержав веса ее сердца, которое разбухло до огромных размеров и гулко стучит в груди.

Полицейский бросается к ней, засовывает пистолет в кобуру и опускается на землю рядом. Должно быть, еще новичок, мелькает в сознании смутная мысль. Она знала не одного четырнадцатилетнего хулигана, у которых было гораздо больше мозгов. Она вполне могла бы вырвать оружие. Будь то нож, могла бы приподняться и заколоть его.

Взяв ее твердыми руками за плечи, полицейский ее приподнимает с земли, чтобы она могла сесть. Вдали по-прежнему воют сирены.

— Что случилось? С вами все в порядке? — У него лицо ангела.

— Я его видела, — говорит она, задыхаясь, трясясь, ощущая в горле привкус желчи. — Я там была. О господи! Черт, я видела его!

— Кого?

— Крематора.

Глава 2

— Ну почему я всегда бываю не там, где надо, и не тогда, когда надо? — пробормотала Кейт Конлан.

Не успела она вернуться из отпуска — если этим словом можно назвать поездку к родителям в такое адское место, как Лас-Вегас, — как уже умудрилась опоздать на работу. Вдобавок разболелась голова, а еще захотелось придушить сержанта из отдела сексуальных преступлений за то, что тот спугнул одного из ее клиентов, и теперь придется расхлебывать кашу, выслушивая, что думает по этому поводу прокурор. А если прибавить еще и один каблук на дорогущих стильных лодочках, который расшатался и грозил вообще отвалиться, за что спасибо пандусу на крытой парковке на Четвертой авеню…

А теперь еще и псих с пистолетом.

Никто, казалось, не заметил, когда он, подобно безумному коту, прогуливался по краю просторного атриума администрации округа Хеннепин. Кейт сказала бы, что ему за тридцать и что он на пару дюймов выше ее — а в ней, как известно, росту почти шесть футов, — худощавый, но при этом крепкий. А еще он явно чем-то взбудоражен. Как будто недавно пережил эмоциональное потрясение — или неприятности на работе, или поссорился с девушкой. Скорее всего, разведен или давно живет один, но не бездомный бродяга. Одежда мятая, но чистая, да и ботинки на ногах вполне приличные. Бродяги в таких не ходят.

Кроме того, он истекал потом, словно толстяк в сауне. При этом не снимал пиджак, а сам все время ходил вокруг новой скульптуры, которую установили здесь в зале — некие потуги на изобразительное искусство, нечто, сделанное из расплавленных пистолетов, — и что-то бормотал под нос. Одна рука лежала на груди, на расстегнутой толстой парусиновой куртке. В таких еще ходят охотники. Внутреннее напряжение обезобразило его лицо едва ли не каменной маской.

Не сводя со странного незнакомца глаз, Конлан сначала сняла с ноги туфлю, на которой качался каблук, а затем и второй, и, запустив руку в сумочку, вытащила оттуда мобильник. В тот же самый момент странный тип привлек внимание дежурной в информационном киоске, расположенном примерно в двадцати футах.

Черт побери!

Кейт медленно выпрямилась и кнопкой срочного вызова набрала нужный номер. С внешнего телефона охранников она вызвать не могла. Ближайший из них находился по другую сторону огромного атриума, где в данный момент увлеченно болтал с почтальоном. Слегка склонив голову набок, словно ее похожая на сахарную вату блондинистая прическа давила своей тяжестью, дежурная из окошка справочной службы вышла навстречу странному типу.

Черт!

Раздался телефонный гудок — один, затем второй. Кейт медленно направилась вперед, в одной руке сжимая телефон, в другой туфлю.

— Чем я могу вам помочь, сэр? — спросила дежурная с расстояния трех-четырех шагов. Кровь точно испортит ее шелковую блузку цвета слоновой кости.

Мужчина в куртке резко обернулся.

— Я могу вам помочь? — повторила дежурная.

Четвертый гудок…

Между Кейт и типом в парусиновой куртке стояла латиноамериканской внешности женщина с ребенком на руках. Конлан показалось, что незнакомец даже дрожит, с трудом сдерживая злость, или отчаяние, или что-то другое, что двигало им сейчас или пожирало изнутри.

Пятый гудок.

— Приемная прокурора округа Хеннепин…

— Да, черт побери!

Мужчина в куртке явно не собирался стоять на месте. Он сделал шаг и сунул руку в карман. Зрачки его расширились.

— Всем на пол! — прокричала Кейт, забыв про телефон.

Дежурная из справочной службы застыла на месте как вкопанная.

— Кто-то, черт побери, заплатит! — заорал странный тип и, подбежав к женщине, свободной рукой схватил ее за локоть. Дернув дежурную, он вытащил пистолет и принялся размахивать им перед ее лицом. Хлопок выстрела эхом отразился от высокого потолка и больно ударил по барабанным перепонкам всех присутствующих. Фойе тотчас взорвалось испуганными криками. Теперь его заметили все.

Конлан подбежала к нему со спины и, словно молотком, ударила его в висок каблуком зажатой в руке туфли. Тип с пистолетом вскрикнул от боли и удивления, однако мгновенно среагировал и двинул правым локтем ей прямо в ребра.

Дежурная из справочной службы, которая до этого зашлась истерическим воплем, не то споткнулась, не то потеряла сознание и всем весом навалилась на своего обидчика. Тот, сыпля проклятиями, упал на одно колено и сделал еще выстрел, на этот раз вниз. Пуля рикошетом отскочила от пола.

Кейт повалилась вместе с ним, левой рукой хватая его за воротник. Он не должен уйти от нее. Зверь, который жил внутри его, вырвался на свободу. Если он ускользнет, то дело не ограничится шальными пулями.

Ноги в капроновых колготках скользили по полу, не давая толком подняться, и Кейт, когда стрелявший сам принял вертикальное положение, вцепилась в куртку и повисла на нем. Затем, изловчившись, вновь изо всех сил врезала ему по уху. Он попытался повернуться и ударить ее пистолетом. Но Кейт схватила его руку и заломила вверх. Пистолет выстрелил снова, и она с ужасом подумала, что над ними еще двадцать этажей офисов и помещение суда.

Пока они боролись за обладание оружием, Конлан подставила подножку и навалилась на упавшего всем телом. Оба тут же рухнули на пол и, перекатываясь друг через друга, вывалились по ступеням эскалатора на уровень улицы, где были встречены криками: «Ни с места! Полиция!»

Кейт посмотрела на угрюмые лица и, морщась от боли, пробормотала:

— Наконец-то, черт побери!

— Эй, посмотри! — воскликнул один из помощников прокурора, высунув нос из-за двери. — Да это же Грязная Харриэт![1]

— Очень смешно, Логан, — огрызнулась Кейт, шагая по коридору в приемную окружного прокурора. — В книжке вычитал, что ли?

— Тебя в фильме должна играть Рене Руссо[2].

— Непременно передам твое мнение на киностудию.

Спину и бедро скрутил приступ боли. Кейт отказалась показываться врачу. Забежав в туалет, лишь наскоро причесалась, собрала в хвост рыжую гриву, смыла с лица кровь, выкинула в мусорку испорченные колготки и вернулась в кабинет. У нее не было телесных повреждений настолько серьезных, чтобы делать рентген или накладывать швы и тратить на это пол-утра. Вот она, цена геройства: вместо нормальных обезболивающих ей сегодня придется довольствоваться «Тайленолом», холодным джином и горячей ванной. Кейт наперед знала, что еще пожалеет об этом.

Внезапно она подумала, что уже не так молода, чтобы голыми руками ловить сумасшедших и спускать их с эскалатора. И все равно гнала прочь мысль, что в сорок два что-то может быть уже поздно. К тому же прошло всего пять лет с начала того, что она называла «второй взрослой жизнью». Вторая карьера, второй удар по стабильности и рутине.

Единственное, о чем она мечтала вдалеке от сверкающего огнями Лас-Вегаса, было возвращение к нормальной, размеренной, относительно спокойной жизни. Тишина и покой. Изученные вдоль и поперек хитросплетения работы адвоката из отдела психологической поддержки потерпевших и свидетелей. Кулинарные курсы, которые намеревалась закончить.

Но нет, именно ей довелось заметить психа с пистолетом. Почему-то именно она всегда их замечала.

Предупрежденный о ее приходе секретаршей, окружной прокурор лично распахнул перед Кейт дверь. Тед Сэйбин был высоким красивым мужчиной с властными манерами и прядью седых волос надо лбом, которую он резким движением откидывал назад. Сидевшие на орлином носу круглые очки в стальной оправе придавали ученый вид и скрадывали тот факт, что голубые глаза посажены чересчур глубоко и чересчур близко.

Когда-то Сэйбин был главным действующим прокурором, но сейчас брался за работу только тогда, когда попадалось особо важное дело. Его должность начальника носила в большей степени административный и политический характер. Он руководил многочисленным штатом юристов, пытаясь справиться с грузом задач, стоявших перед судебной системой округа Хеннепин. Обеды и вечера проводил в компании власть имущей элиты Миннеаполиса — налаживал связи, выискивал покровительство. Поговаривали, будто Сэйбин положил глаз на сенаторское кресло.

— Здравствуй, Кейт! Проходи! — поздоровался он, и на лице появилось выражение почти неподдельного беспокойства. Заботливо положив руку на плечо, он проводил Кейт в глубь кабинета и усадил на стул. — Как ты? С тобой все в порядке? Мне уже доложили, что произошло сегодня утром внизу. Господи, тебя же могли убить! Ты проявила исключительную храбрость!

— Ничего подобного! — запротестовала Конлан, пытаясь увернуться от знаков прокурорского внимания. Она села на гостевой стул и тотчас же поймала на своих голых скрещенных ногах его взгляд. Затем незаметно поправила черную юбку и пожалела, что не достала запасную пару колготок, которая, по идее, должна лежать в ящике рабочего стола. — Я просто среагировала на опасность. Как дела у миссис Сэйбин?

— Хорошо, — даже не задумавшись над вопросом, ответил окружной прокурор и, прислонившись к краю стола, пристально уставился на Кейт. — Просто отреагировала? Так, как учили в Бюро?

У него явно имелся пунктик на тему того, что она когда-то работала в ФБР, хоть и говорила, что это было «в прошлой жизни». Кейт лишь предполагала, какие непристойные фантазии могли роиться на этот счет в прокурорской голове. Ролевые игры с доминированием, черная кожа, наручники, плетки. Фу-у-у…

Она переключила внимание на непосредственного начальника, руководителя отдела психологической поддержки жертв и свидетелей, занявшего второй стул. Роб Маршалл был полной противоположностью Сэйбину — невысокий, рыхлый и неопрятный. Круглая, словно тыква, голова покрыта редеющими рыжеватым волосами, подстриженными так коротко, что казалось, будто это не волосы, а ржавые пятна. На красноватом, в следах от юношеских прыщей лице красовался короткий, похожий на картофелину нос.

Маршалл руководил ею вот уже полтора года — с тех пор, как перевелся в Миннеаполис с аналогичной должности из Мэдисона, штат Висконсин. Все это время они пытались найти разумный баланс служебных отношений, с учетом разницы в характерах и стиле работы. Начальник решительно не нравился Конлан. По ее убеждению, это был беспринципный прихлебатель, строго контролировавший, однако, каждый шаг подчиненных, что шло вразрез с ее стремлением к самостоятельности. Он, в свою очередь, считал ее упрямой и нагловатой выскочкой. Кейт принимала это за комплимент. Впрочем, она постоянно напоминала себе о том, что забота Роба о потерпевших в какой-то мере компенсирует его недостатки. Помимо непосредственных административных обязанностей, Роб Маршалл частенько сидел вместе с жертвами в конференц-зале и даже лично участвовал в работе группы психологической поддержки.

И вот сейчас он в упор смотрел из-за круглых стекол очков, поджав губы, словно щупал языком больной зуб.

— Тебя ведь могли убить. Почему ты не позвонила охране?

— Не успела.

— Инстинкт, Роб! — вставил Сэйбин, обнажив в улыбке лошадиные зубы. — Думаю, нам с тобой никогда не понять Кейт, потому что такой нюх дан далеко не всем и тренируется годами.

Кейт не стала в очередной раз напоминать, что проработала не один год в ФБР, а именно в отделе криминальной психологии Национального центра по изучению тяжких преступлений. Что касается оперативной работы, то это было уже почти сто лет назад.

— Мэр наверняка пожелает вручить тебе награду, — заявил Сэйбин, явно рассчитывая на то, что сумеет протиснуть свою физиономию на фотографию, сделанную по этому случаю.

Что касается Конлан, то слава ей ни к чему. Совсем ни к чему. Ее долг как адвоката — работать с жертвами преступлений и свидетелями, помогать им пройти через тернии судебной системы, по возможности поддерживая их морально. Если же за ней станут гоняться папарацци, это наверняка отпугнет кое-кого из клиентов.

— Я бы предпочла обойтись без наград. Особенно если учесть мою работу. Ты согласен, Роб?

— Кейт права, мистер Сэйбин, — произнес Маршалл с заискивающей улыбкой — такая частенько бывала на его лице, когда он нервничал. Конлан называла ее «улыбочкой жополиза». Стоило ему так улыбнуться, как тотчас исчезали глаза. — Ее портрет на страницах газет нам ни к чему… тем более в данных обстоятельствах.

— Пожалуй, вы правы, — кисло согласился Сэйбин. — Как бы там ни было, Кейт, то, что случилось этим утром, не имеет никакого отношения к тому, зачем мы пригласили тебя сюда. Мы поручаем тебе свидетеля.

— Тогда к чему все эти фанфары?

Большинство клиентов Кейт получала автоматически. Работая с шестью прокурорами, она никогда не сидела без дела. Разве что ей еще ни разу не доставались дела об убийстве, которые обычно брал на себя Роб. Впрочем, поручение — это, как правило, лишь телефонный звонок или визит в кабинет. Сэйбин никогда не тратил драгоценное время на такие мелочи.

— Надеюсь, ты в курсе убийства двух проституток? — спросил он. — Оба случая произошли по осени, и оба раза тело сожгли.

— Разумеется, я в курсе.

— Так вот. Теперь мы имеем третий случай. И произошел он прошлой ночью.

Конлан посмотрела сначала на одного собеседника, затем на второго. Лица обоих оставались хмурыми. За спиной Тэда открывался панорамный вид деловой части Миннеаполиса, какой можно увидеть лишь с двадцать второго этажа.

— И на этот раз жертва не проститутка, — предположила Кейт.

— Откуда тебе это известно?

«Потому что будь это так, сомневаюсь, что ты пришел бы сюда», — подумала она.

— Мне почему-то так кажется.

— Может, ты это слышала от кого-то?

— Слышала от кого-то? — Можно подумать, это что-то вроде гангстерского фильма. — Нет, я вообще понятия не имела, что произошло убийство.

Сэйбин поднялся и обошел стол, как будто ему не сиделось на месте.

— Не исключено, что вчерашней жертвой была Джиллиан Бондюран. Питер Бондюран — ее отец.

— Все понятно, — протянула Кейт. Значит, это действительно не очередная мертвая проститутка. И неважно, что у первых двух жертв тоже наверняка имелись отцы. Потому что этот отец — большая шишка.

Роб Маршалл нервно поерзал в кресле, правда, непонятно, почему. Обычно он утверждал, что это просто брюки жмут в талии.

— Рядом с телом лежали водительские права.

— Ее уже объявили в розыск?

— В пятницу вечером она ужинала вместе с отцом у него дома. С тех пор ее никто не видел.

— Это еще не значит, что жертва — именно она.

— Нет, в двух предыдущих случаях было так же, — встрял Сэйбин. — Рядом с телом лежало удостоверение личности убитой.

В голове у Кейт тотчас возникла масса вопросов — о том, где именно произошло преступление, о том, какую информацию о первых двух убийствах полиция предала огласке, а что предпочла не оглашать. Ведь об удостоверении личности рядом с телом жертвы она сама услышала сегодня впервые. Интересно, что это значит? Зачем сжигать тела так, что их невозможно опознать, и одновременно оставлять рядом с обугленными останками удостоверение личности убитой?

— Насколько я понимаю, карточку стоматолога уже затребовали? — спросила Кейт.

Мужчины переглянулись.

— Боюсь, в этом нет необходимости, — настороженно возразил Роб Маршалл. — Потому что в нашем распоряжении только тело.

— О господи! — воскликнула Конлан и передернулась от ужаса. — Надеюсь, тех двоих он не обезглавил?

— Нет, тех двоих нет, — успокоил ее Роб. Он вновь прищурился и склонил голову набок. — Что бы ты сказала по этому поводу, Кейт? Ведь у тебя есть опыт по этой части.

— То, что новое преступление отличает возросший уровень жестокости. Это может означать, что преступник замыслил нечто грандиозное. Насколько я понимаю, в двух предыдущих случаях жертвы или их тела подвергались сексуальному насилию?

— В двух предыдущих случаях смерть наступила от удушения веревкой, — уточнил Сэйбин. — Думаю, мне не нужно говорить тебе, Кейт, что хотя удушение — жестокий способ убийства, если станет известно, что жертве отрезали голову, то это станет причиной массовой паники. Особенно если жертва — приличная молодая женщина. Более того, дочь одного из уважаемых лиц нашего штата. Вот почему нам нужно как можно скорее найти убийцу. И это возможно. Потому что у нас есть свидетель. Вернее, свидетельница.

— И поэтому вам понадобилась я? — уточнила Кейт. — Что ж, давайте, рассказывайте.

— Ее имя Эйнджи Ди Марко, — произнес Роб. — Она выбежала из парка, как только на место прибыла первая машина.

— А кто вызвал полицию?

— Поступил анонимный звонок с мобильного телефона, насколько мне известно, — пояснил Сэйбин и поджал губы, как будто у него болел зуб. Однако, помолчав пару секунд, заговорил снова: — Питер Бондюран — хороший знакомый нашего мэра. Кстати, и мой тоже. Он вне себя от горя — ведь жертвой вполне может оказаться его дочь. Он требует, чтобы дело было раскрыто немедленно. Сейчас, когда мы с тобой здесь разговариваем, полным ходом идет формирование следственной группы. Мы уже связались с твоим старым приятелем по ФБР. Он пообещал прислать нам кого-нибудь в помощь из следственного отдела. Потому что мы теперь точно знаем, что имеем дело с серийным убийцей.

«И важной шишкой, перед которой ты вынужден прогибаться», — мысленно добавила Кейт.

— Город полнится слухами, — хмуро заметил Сэйбин. — Информация утекает из полиции, словно из водостока.

Телефон на его столе мигал, как будто сошел с ума, хотя никаких звонков не раздавалось.

— Я разговаривал с шефом Гриром и с мэром, — продолжал тем временем Сэйбин. — Но боюсь, что на данный момент дело выскальзывает из наших рук.

— Именно поэтому мы и пригласили тебя, Кейт, — вмешался Роб и снова поерзал на стуле. — Мы не можем ждать, пока появится какая-то дополнительная зацепка. Потому что эта свидетельница — наше единственное связующее звено с убийцей. И нам в срочном порядке требуется кого-то к ней приставить. Кого-то, кто мог бы сидеть рядом на допросах. Кто мог бы предупредить, чтобы она не раздавала интервью прессе. Кто свел бы к минимуму ее контакты с окружным прокурором. Кто не спускал бы с нее глаз.

— Такое впечатление, будто вам требуется нянька. У меня полно незакрытых дел.

— Мы можем частично передать их кому-то другому.

— Только не дело Уиллиса, — сказала Кейт и поморщилась. — Хотя я с удовольствием спихнула бы его с рук. И не Мелани Хесслер.

— Хесслер мог бы взять на себя я, — предложил Роб. — Тем более что присутствовал на первом допросе и неплохо знаю ее дело.

— Нет.

— У меня богатый опыт по части жертв изнасилований.

— Нет, — отрезала Кейт, как будто начальником была она, а ее слово — решающим.

— А что это за случай? — раздраженно поинтересовался Сэйбин.

— Мелани Хесслер. Ее изнасиловали двое неизвестных в переулке позади книжной лавки, в которой она работает, — пояснила Кейт. — Она такая хрупкая и ужасно напугана перспективой суда. Она ни за что не согласится, чтобы ее дело передали другому адвокату, тем более мужчине. Так что ей без меня никак. И я ее не брошу.

Маршалл негромко фыркнул.

— Ну ладно, не хочешь отдавать, не надо, — нетерпеливо заявил Сэйбин, — но этот новый случай для тебя на первом месте. И меня не касается, сколько времени он отнимет. Для меня главное — чтобы маньяк был пойман. Причем как можно скорее.

Похоже, в вечерних новостях жертва получит больше, нежели стандартные полторы минуты, подумала Конлан. Кстати, интересно, сколько должно быть найдено трупов проституток, чтобы Сэйбин потребовал такой же срочности? Впрочем, вопрос она оставила при себе и лишь кивнула, стараясь не обращать внимания на свинцовый страх, который уже шевельнулся где-то внизу живота.

Всего лишь очередной свидетель, сказала она себе. Всего лишь очередное дело. Разве не в этом состоит моя работа?

Это еще как сказать.

Мертвая дочь миллиардера. Дело, в котором завязаны политики, серийный убийца плюс агент из следственного отдела, которого отрядило сюда, в Миннеаполис, ФБР. Оставалось лишь надеяться, что это кто-то из тех, кто был здесь пять лет назад. Впрочем, надежда — вещь довольно призрачная, и Кейт это прекрасно знала.

Неожиданно Лас-Вегас показался ей очень даже неплохой перспективой.

Глава 3

— Это случилось ночью. Было темно. Интересно, что, собственно, она могла увидеть?

Они втроем шагали по подземному переходу, который протянулся под Пятой улицей и соединял администрацию штата с унылым псевдоготическим уродом, в котором размещались мэрия Миннеаполиса и полицейское управление. Подземный коридор был полон народа. Никто не выходил на поверхность по собственному желанию. Хмурое утро сменилось еще более хмурым днем — над городом низко повисли серые тучи, из которых упорно продолжал лить холодный дождь. Ноябрь. Ничего не скажешь, просто чудный месяц для Миннесоты.

— Она сказала полиции, будто его видела, — произнес Роб, вразвалочку шагая рядом с Кейт. Ноги были слишком коротки для его тела, и, когда он торопился, его движение напоминало походку карлика, хотя он и был среднего роста. — Будем надеяться, что она сможет его опознать.

— Я бы хотел получить к началу пресс-конференции фоторобот преступника, — заявил Сэйбин.

Кейт стиснула зубы. Можно подумать, это не расследование, а развлекательная прогулка.

— Хороший фоторобот требует времени, Тед. Ведь от него многое зависит.

— Не спорю. Но чем скорее мы его получим, тем лучше.

Конлан уже представляла, как Сэйбин пытается вытащить информацию из свидетельницы, чтобы потом отбросить ее саму, как ненужную вещь.

— Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы ускорить расследование, мистер Сэйбин, — пообещал Роб.

Кейт недовольно покосилась на своего шефа.

В самом начале своей истории строение мэрии было зданием суда округа Хеннепин, построенное так, чтобы внушать вошедшим под его своды благоговейный трепет. Вход располагался со стороны Четвертой улицы, по которой Кейт ходила редко. Это грандиозное сооружение, настоящий дворец, с двойной мраморной лестницей, поразительной красоты витражами и огромной скульптурой Отца Вод, символизирующей Миссисипи. Главная часть здания неизменно напоминала Кейт старую больницу — точно такой же мраморный пол в черно-белую клетку и белые мраморные стены. Из-за необъятных размеров здание производило впечатление пустого, хотя в нем всегда было полным-полно народу: мошенников, полицейских, чиновников, репортеров и даже простых граждан, пришедших сюда искать правды или поблажек.

Следственный отдел полицейского управления временно занимал темный лабиринт комнатушек в конце огромного коридора, пока в его обычных помещениях шел ремонт. Зал для приема посетителей был поделен стеклянными перегородками. Повсюду высились груды ящиков и папок, а буквально в каждый угол были засунуты не первой молодости серые металлические шкафы. Рядом с дверью чулана, в котором когда-то хранились ведра и швабры, а теперь располагался отдел по расследованию сексуальных преступлений, красовалось объявление: «Индюшка ждет вас! 27 ноября у Патрика в 16–00».

Сэйбин на ходу махнул дежурному за стойкой и тотчас же направился в уголовный отдел. Помещение состояло из лабиринта уродливых металлических столов неопределенного грязного цвета. За некоторыми сидели хозяева, но большинство оставались пустыми. Некоторые выглядели аккуратно, но большинство завалены бумагами. Заметки, фотографии, картонные папки сложены в стопки, приклеены скотчем к стенам и шкафам. Объявление на одной стороне двери гласило: «Уголовный отдел, держите оружие под замком!»

Сэм Ковач стоял, прижав к уху телефонную трубку. Заметив, как они вошли, одарил их колючим взглядом и помахал рукой. Ковач проработал в уголовном отделе двадцать два года и являл собой классического копа: усы и дешевая стрижка, причем и то и другое уже успела тронуть седина.

— Да-да, я понимаю, что ты встречаешься с сестрой моей второй жены, Сид, — с этими словами он вытащил из картонной упаковки на столе новую пачку сигарет и принялся возиться с целлофановой оберткой. Он уже успел сбросить помятый коричневый пиджак и ослабить узел галстука. — Но это еще не дает тебе никаких прав на информацию об этом убийстве. Могу лишь только выразить мое сочувствие, если оно тебя устроит. Да? Да? Она так и сказала? С чего ты взял, будто я бросил ее? Ха-ха! Неужели?

Ковач прикусил зубами уголок целлофановой упаковки и, дернув, вскрыл пачку.

— Ты слышишь меня, Сид? Ты услышишь точно такой же звук, когда я порву тебя на клочки, если напечатаешь об этом хотя бы слово. Ты меня понял? Тебе нужна информация? Тогда приходи на пресс-конференцию, как и все. Неужели? Тогда и тебе того же самого.

Он с силой вернул трубку на место и с недобрым прищуром повернулся к окружному прокурору. Глаза были зеленовато-карими, цвета мокрой коры, слегка налитые кровью. Взгляд — пристальный и проницательный.

— Чертовы репортеры. Это дельце обещает быть неприятнее моей тетушки Сельмы, а ведь она такая уродина, что, глядя на нее, блеванет даже бульдог.

— Им уже известно имя предполагаемой жертвы? — спросил Сэйбин.

— Конечно, а ты как думал? — с этими словами Ковач вытащил из пачки сигарету и сунул в рот. — Налетели, как мухи на кучу дерьма, — продолжил он свою речь, глядя на вошедших вполоборота. — Привет, Кейт. Эй, что это с тобой стряслось?

— Долго рассказывать. Думаю, ты сам сегодня все услышишь вечерком у Патрика. А где свидетельница?

— В другой комнате.

— Помогает составлять фоторобот? — уточнил Сэйбин.

Ковач выдохнул дым и презрительно фыркнул.

— Никому она еще не помогает. И вообще, она отнюдь не в восторге от того, что оказалась в центре внимания.

При этих словах в глазах Роба мелькнула тревога.

— Надеюсь, с ней нет проблем? — спросил он и с раболепной улыбочкой вновь посмотрел на Сэйбина. — Думаю, это просто нервы. Кейт сейчас поможет ей успокоиться.

— И что вы скажете по поводу нашей свидетельницы, детектив? — поинтересовался Сэйбин.

Схватив зажигалку и пухлую канцелярскую папку, Ковач направился к двери. Кейт проводила его взглядом. Коричневые брюки болтались и были слегка длинноваты, собираясь складками над мысами поношенных ботинок.

— О, она просто душка, — ответил Ковач с явным сарказмом. — Послушать ее — невинное создание, горящее желанием нам помочь. Но это на первый взгляд. А на поверку — сплошная туфта. Утверждает, что якобы живет в квартире в районе Филипс, но ключей от квартиры в кармане почему-то нет, и главное, не может сказать, где они. Готов поспорить, что здесь что-то нечисто. И если я ошибаюсь, то согласен обрить собственную задницу и выкрасить ее в синий цвет.

— Значит, ты уже с ней поговорил, правильно я поняла? — уточнила Конлан, едва поспевая за ним.

Роб и Сэйбин вскоре оставили всякие попытки угнаться за ними. Кейт уже давно уяснила, что дружба с копами, ведущими расследование, — вещь полезная. Куда лучше иметь их в качестве союзников, чем противников. К тому же старина Сэм был ей симпатичен. Они оба вкалывали, как звери, не рассчитывая на славу, вкалывали за гроши, движимые исключительно преданностью делу и верой в справедливость. За пять лет совместной работы они научились понимать друг друга с полуслова.

— Я попытался проверить ее имя, — произнес Ковач. — Но компьютер, как назло, накрылся… Да, чудный денек, ничего не скажешь. А еще на этой неделе мне дежурить в ночную смену. Так что сейчас самое время быть дома и в люльке. Дайте мне напарника и оставьте в покое. Ты понимаешь, о чем я? Уже подумываю — а не послать ли мне к чертовой бабушке отдел сексуальных преступлений…

— Хочешь сказать, что тебе надоели слава и всеобщее внимание? — пошутила Конлан и легонько ткнула его локтем в бок.

Сэм заговорщицки наклонил голову. В глазах промелькнула хитринка.

— Черт, я бы предпочел иметь дело с менее заковыристыми трупами.

— Я уже слышала что-то в этом роде, — пошутила Кейт. Ковач был самый блестящий следователь в их управлении и вообще славный парень, который буквально горел на работе, вот только терпеть не мог закулисные интриги.

Ковач усмехнулся и открыл дверь в крошечную комнатушку, из которой, в свою очередь, сквозь мутное стекло одностороннего зеркала можно заглянуть в еще одну. По другую сторону стекла, прислонившись к стене, стояла Никки Лиска, еще один следователь, и в упор смотрела на девушку, сидевшую за дальним концом стола. Да, знак не очень обнадеживающий. Похоже, никаким добровольным сотрудничеством здесь даже не пахнет. Стол уставлен пустыми банками из-под содовой и бумажными стаканчиками из-под кофе, рядом с которыми валялись куски и крошки пончиков.

Стоило Кейт посмотреть сквозь стекло, как свинцовый ком страха в животе прибавил в весе как минимум пару фунтов. На вид она дала бы девушке от силы лет пятнадцать-шестнадцать. Бледная и худая, носик пуговкой и чувственный рот дорогой проститутки. Лицо овальное, чуть вытянутое, острый подбородок чуточку длинноват. Неудивительно, что со стороны кажется, будто она упрямо его вздернула. Глаза чуть раскосые, славянские и лет на двадцать старше ее самой.

— Но ведь она совсем ребенок! — воскликнула Конлан, растерянно обернувшись на Маршалла. — Я не работаю с детьми. Это не по моей части. Да ты и сам это знаешь не хуже меня.

— Кейт, пойми, в этом деле нам без твоей помощи никак.

— Но почему? — требовательно спросила женщина. — Ведь в вашем распоряжении целый отдел по работе с несовершеннолетними. Насколько мне известно, они там едва ли не каждый день расследуют убийства.

— Этот случай особый. Здесь не перестрелка двух соперничающих подростковых банд, — возразил Роб. Он явно задался целью взвалить на ее плечи самое громкое за последние годы дело. — Ведь мы имеем дело с серийным убийцей.

Даже если вам по долгу службы едва ли не ежедневно приходится иметь дело с убийствами, словосочетание «серийный убийца» невозможно произнести без содрогания. Интересно, известно ли это самому преступнику? Что, если ему даже нравится? Или же он настолько замкнут в своем тесном кровавом мирке, что ему все равно, что происходит в большом мире? Кейт попадались представители обоих типов. Впрочем, жертвы и тех и других в конечном счете бывали мертвы.

Она отвернулась от своего непосредственного начальника и снова посмотрела на девушку. Интересно, почему их пути с убийцей пересеклись? Эйнджи Ди Марко хмуро покосилась на зеркало. Конлан едва ли не кожей почувствовала исходившее от нее раздражение. Затем девушка взяла со стола толстый фломастер и нарочито медленно колпачком провела туда-сюда вдоль нижней губы. Жест этот выдавал одновременно нетерпение и чувственность.

Сэйбин повернулся к Кейт в профиль, как будто позировал для гравера — то ли на медаль, то ли на памятную монету.

— Кейт, тебе уже приходилось иметь дело с такими случаями в ФБР. Не нужно объяснять, что делать, ты это знаешь лучше нас. Знаешь, чего можно ждать от следствия и от прессы. Возможно даже, ты лично знакома с агентом, которого прислали нам в помощь. В этой ситуации для нас важна каждая мелочь.

— Я изучала жертвы, имела дело с мертвыми, — ответила Конлан. Ей совершенно не нравилась нараставшая в душе с каждой минутой тревога — ни само чувство, ни его источник. — Работать с мертвыми и работать с ребенком — две большие разницы. К тому же, насколько мне известно, мертвые более готовы к сотрудничеству, нежели подростки.

— Ты адвокат свидетелей, — напомнил Роб, в голосе слышались едва ли не слезы. — А она свидетель.

Сэм, который до этого, прислонясь к стене, следил за их препирательствами, улыбнулся Кейт.

— Как говорится, родственников и свидетелей не выбирают. Лично я предпочел бы, чтобы из парка выбежала не эта красотка, а мать Тереза.

— Неправда, — возразила Кейт. — Тогда защита наверняка сослалась бы на то, что у нее катаракта и Альцгеймер, и вообще, как может быть надежным свидетелем тот, кто верит, будто человек способен на третий день подняться из мертвых?

Ковач усмехнулся в усы.

— Ох уж эти пройдохи адвокаты!

— Мать Тереза давно умерла, — задумчиво вставил Роб.

Кейт и Ковач дружно закатили глаза.

Сэйбин прочистил горло и с многозначительным видом посмотрел на часы.

— Хватит тянуть резину. Я бы хотел услышать, что она скажет.

Конлан недоуменно выгнула бровь.

— И вы рассчитываете, что она что-то скажет? Тед, вы слишком много времени проводите у себя в кабинете.

— Скажет, никуда не денется, — зловеще процедил Сэйбин и направился к двери.

Кейт напоследок еще раз посмотрела сквозь стекло и встретилась взглядом с девушкой. Впрочем, она точно знала, что та видеть ее никак не могла. Подросток. С таким же успехом ей могли дать марсианина. Можно подумать, что в ней есть материнская жилка.

Конлан посмотрела на бледное лицо девушки. В нем читались злость, вызов целому миру и опыт, какой, по идее, в ее возрасте еще рановато иметь. И еще страх. Под маской куража, загнанный в самый дальний угол, затаился страх. Кейт не желала признаваться себе, что он поселился и внутри ее тоже. Наверное, именно благодаря этому она узнала и страх в глазах девушки.

В комнате для допросов Эйнджи Ди Марко покосилась на Лиску, которая в этот момент смотрела на часы. Затем, бросив вороватый взгляд в зеркало, взяла со стола ручку и сунула за ворот свитера.

— Ребенок, — пробормотала Кейт и вслед за Сэйбином и Робом шагнула в коридор. — Я в свое время тоже была не подарок.

— Вот и отлично, — отозвался Ковач, придерживая дверь. — Как и она.

Лиска — невысокого роста блондинка, спортивного телосложения и с короткой мальчишеской стрижкой — отошла от стены и устало улыбнулась вошедшим. Вид у нее был как у подсевшей на стероиды феи — по крайней мере, так заявил Ковач, когда дал ей прозвище Динь-Динь, феи из сказки о Питере Пэне.

— Добро пожаловать в наш цирк, — сказала она. — Кому-нибудь сделать кофе?

— Мне и нашей подружке за столом — только, пожалуйста, без кофеина, — мягко сказала Кейт, не сводя глаз с девушки и мысленно пытаясь выработать стратегию поведения.

Сэм уселся на стул и, положив одну руку на пластиковую столешницу, подался вперед: потянулся короткими пальцами за крошками шоколада, что были разбросаны по всему столу наподобие мышиных какашек.

— Кейт, познакомься, это Эйнджи Ди Марко, — произнес он как бы невзначай. — Эйнджи, это Кейт Конлан, специалист по работе с жертвами и свидетелями. Она будет сопровождать твое дело.

— Я вам не дело, — огрызнулась девушка. — А это кто такие?

— Окружной прокурор Тед Сэйбин и Роб Маршалл, из того же отдела, что и Кейт, — Ковач поочередно указал на одного и на другого. Тем временем Тед и Роб заняли места за столом — как раз напротив бесценной, по их мнению, свидетельницы.

Сэйбин сделал свое самое доброжелательное лицо.

— Мы крайне заинтересованы в том, что ты нам скажешь, Эйнджи. Потому что преступник, которого мы ищем, — крайне опасный человек.

— Это вы серьезно? — Девушка снова повернулась к Ковачу. Ее взгляд был обращен к его рту. — Может, дадите закурить?

Ковач вытащил изо рта сигарету и недоуменно посмотрел на нее.

— Черт, — пробормотал он, — и как это меня угораздило. Ведь в этом здании курить нельзя. Наверное, я собирался выйти на улицу.

— Что за дела?! — возмутилась свидетельница. — Меня держат здесь уже с самого утра, и даже закурить нельзя.

С этими словами она откинулась на спинку стула и с вызовом сложила на груди руки. Давно не мытые каштановые волосы были расчесаны на прямой пробор и жирными прядями спадали на плечи. На ресницах лежал толстый слой туши, которая немного размазалась под глазами. Одета она была в выцветшую джинсовую куртку «Кельвин Кляйн», которая раньше принадлежала кому-то по имени Рик. По крайней мере, именно это имя было написано несмываемыми чернилами на левом нагрудном кармане. Хотя в помещении было жарко, куртку с плеч она снимать не стала. Похоже, не хочет выставлять напоказ следы от уколов, подумала Кейт.

— Ради бога, Сэм, дайте ей сигарету, — обратилась к Ковачу Кейт и, подтянув повыше рукава свитера, села на стул рядом с девушкой. — Да и мне заодно, коль на то пошло. Так что, если меня застукают за этим делом, будем отдуваться вдвоем. Кстати, а что нам могут сделать? Не выгонят же с работы! Потому что где они потом найдут новых дураков?

Говоря эти слова, Кейт краем глаза следила за девушкой. Ковач тем временем достал из пачки две сигареты. Ногти девушки были обгрызены по самую мякоть и выкрашены в светло-голубой цвет с металлическим отливом. Когда она потянулась за сигаретой, руки дрожали. Кейт отметила дешевые серебряные колечки на пальцах, а также две довольно грубо выполненные татуировки — крестик рядом с большим пальцем и букву А, перечеркнутую горизонтальной линией. А вот наколка на запястье явно была выполнена рукой профессионала — изящный синий браслет из колючек терновника.

— Надеюсь, Эйнджи, тебя здесь не слишком утомили? — поинтересовалась Кейт, делая затяжку. На вкус сигарета была как сушеное дерьмо. Женщина сама не могла ответить на вопрос, как так получилась, что еще в колледже она пристрастилась к этой гадости. Тогда — чтобы считаться крутой в глазах друзей. Сейчас — чтобы считаться своей в доску.

— Вроде бы нет, — ответила Эйнджи, выпуская к потолку струю дыма. — Мне даже адвоката не дали.

— А зачем тебе адвокат? — отозвался Ковач. — Тебя же ведь ни в чем не обвиняют.

— Тогда почему меня держат в этой вонючей дыре?

— Потому что это очень сложный случай. Например, нам нужно установить, кто ты такая.

— Я уже сказала, кто такая.

Вместо ответа Сэм вытащил из папки удостоверение личности и, сопроводив многозначительным взглядом, протянул Кейт.

— Тебе двадцать один год, — невозмутимо произнесла та, глядя на документ, и стряхнула пепел в пустой стаканчик из-под кофе.

— Там так написано.

— И еще сказано, что ты из Милуоки.

— Была. Потому что уехала.

— Там остались какие-то родственники?

— В живых — никого.

— Извини, я не знала.

— Да ладно вам притворяться.

— А здесь? Здесь есть кто-нибудь? Тетя, дядя, двоюродные братья или сестры, на худой конец, самая далекая родня? Кто угодно, хоть цирковой клоун, кому бы мы могли позвонить и сказать, что ты здесь. Тот, кто бы морально поддержал тебя.

— Нет, я несчастная сирота, — ответила девушка с язвительным смешком. — И на фиг мне сдалась ваша родня, я прекрасно обхожусь без нее.

— Эйнджи, у тебя есть постоянное место жительства? — поинтересовался Ковач. — Ты ведь должна понимать, что произошло. Ты единственная можешь опознать преступника. И мы должны знать, кто ты такая.

В ответ свидетельница закатила глаза, как это умеют делать лишь девушки-подростки, всем видом давая понять, что ее порядком достали и, вообще, она им не верит.

— Я назвала вам мой адрес.

— Ты назвала нам адрес квартиры, от которой у тебя даже нет ключей. Ты даже не можешь сказать, кто там живет, кроме тебя.

— Я вам уже все сказала.

С этими словами Эйнджи вскочила и отвернулась от стола. Пепел ее сигареты полетел на пол. Голубой свитер под джинсовой курткой был либо обрезан, либо сильно подсел при стирке, открывая взгляду тощий живот: пирсинг в пупке и еще одна татуировка — три капли крови, которые капали куда-то за пояс ее грязных джинсов.

— Ее имя Молли, — сказала она. — Мы познакомились с ней на вечеринке, и она сказала, что я могу пожить у нее, пока не подыщу себе крышу над головой.

Кейт уловила в голосе девушки легкую дрожь. Обратила она внимание и на напряженную позу, когда свидетельница отвернулась от них. Впрочем, в следующий миг дверь открылась, и в комнату, неся кофе, вошла Никки Лиска.

— Эйнджи, пойми, здесь никто не пытается тебя на чем-то застукать, — сказала Кейт. — Наша главная забота — обеспечить твою безопасность.

Девушка резко обернулась. Голубые глаза пылали яростью.

— Ваша главная забота — чтобы я дала показания против этого психа Крематора. Я что, по-вашему, совсем с катушек съехала? Да он в два счета разыщет меня и тоже прикончит.

— Эйнджи, твоя готовность к сотрудничеству для нас крайне важна, — подал начальственный голос Сэйбин. — Ты — единственная свидетельница. Насколько нам известно, на сегодняшний день этот человек убил трех женщин.

Кейт метнула в сторону окружного прокурора колючий взгляд и произнесла как можно спокойнее:

— Моя работа частично заключается в том, чтобы обеспечить твою безопасность. Если тебе некуда пойти, скажи, и мы найдем для тебя крышу над головой. Кстати, у тебя есть работа?

— Нет, — ответила свидетельница и вновь отвернулась. — Но я искала, — добавила она в оправдание и указала в угол комнаты, где валялся ее грязный рюкзак. Конлан была готова поспорить, что ничего, кроме содержимого этого рюкзака, у девушки нет.

— Ты смелая, раз не побоялась одна приехать в новый город, — спокойно заметила Кейт. — Не зная даже, куда здесь податься. Не имея ни родных, ни знакомых. В таких обстоятельствах непросто начинать новую жизнь.

Девушка наклонила голову и погрызла ноготь на большом пальце. Жидкие волосы сальными прядями упали на лицо.

— Чтобы обосноваться на новом месте, нужны деньги, — продолжала тем временем Кейт. — На еду. На жилье. На одежду. На все остальное.

— Мне пока хватает.

Конлан представила себе, что за этим стоит. Можно подумать, она впервые видит юную бродяжку. Чтобы выжить, такие, как эта Эйнджи, согласны на что угодно. Попрошайничают. Воруют. Приторговывают наркотиками. Идут на панель — раз, другой, а потом остаются там навсегда. Потому что в этом мире полно разного рода извращенцев без стыда и совести, которым только подавай безотказных бездомных подростков, которые никогда не скажут «нет».

Никки Лиска поставила на стол чашки дымящегося кофе и наклонилась к Ковачу.

— Элвуд нашел управдома. Тот говорит, что квартира пустует. И если эта девушка там живет, то он требует пятьсот долларов залога. Либо он подаст в суд за незаконное заселение и посягательство на чужую собственность.

— Какой гуманист, однако.

— Элвуд сказал ему: «Пятьсот баксов? Это за что же? По доллару за таракана?»

Кейт слушала разговор, который они вели полушепотом, а сама в упор разглядывала девушку.

— Твоя жизнь и без того сейчас не подарок; я уже не говорю про то, что теперь ты главный свидетель по делу об убийстве.

Не поднимая головы, Эйнджи напряглась и поднесла к губам сигарету.

— Я не видела, как он ее убивал.

— В таком случае что же ты видела?! — рявкнул Сэйбин. — Мы очень бы хотели это знать, мисс Ди Марко. Пока вы тут резину тянете, следствие теряет драгоценное время, а для нас важна каждая минута. Этот человек — серийный убийца.

— Тед, мы в курсе, — парировала Кейт ледяным тоном. — Можешь не напоминать нам об этом каждые две минуты.

Роб Маршалл поерзал на стуле. Сэйбин посмотрел Кейт в глаза. В его собственных читалось нетерпение. Ведь прежде чем бежать с докладом к мэру, он хотел бы получить признание. А когда он предстанет перед камерами на пресс-конференции, то должен иметь имя и описание внешности разгуливающего на свободе преступника, чтобы пообещать, что тот будет незамедлительно арестован и посажен за решетку.

— Похоже, Эйнджи до сих пор не решила для себя, готова ли она сотрудничать, — произнес он. — Думаю, всем присутствующим здесь необходимо осознать, насколько серьезна сложившаяся ситуация.

— Она видела, как кто-то поджег тело. И я думаю, что ей не нужно объяснять, насколько серьезна сложившаяся ситуация.

Краем глаза Кейт заметила, что девушка ее внимательно слушает. Кто знает, вдруг, если Сэйбин уволит ее за то, что она надерзила в присутствии посторонних, они вдвоем окажутся бездомными на одной и той же улице. Господи, и о чем только она думала! Не хватало ей на свою голову новых неприятностей…

— Эйнджи, а что ты делала в парке в четыре утра? — подал голос Роб, вытирая лоб носовым платком.

Девушка посмотрела ему в лицо.

— Это мое личное дело. Вас оно не касается.

— Может, снимешь курточку? — предложил Роб и расплылся в улыбке.

— Когда надо, тогда и сниму.

В ответ на грубость Роб стиснул зубы, и улыбка тотчас превратилась в гримасу.

— Не хочешь, не снимай. Просто здесь жарко, и я не вижу смысла париться. Но дело твое. И может, все-таки расскажешь, каким ветром тебя занесло в парк прошлой ночью? А, Эйнджи?

Та посмотрела на него взглядом кобры.

— Я скорее попрошу тебя поцеловать меня в задницу, но уж больно ты страшен. Так что денежки вперед.

Роб покраснел, как гнилой бурак.

В следующий момент раздался звуковой сигнал, и все, кто находился в комнате, за исключением свидетельницы, схватились за свои пейджеры. Сэйбин хмуро прочел сообщение и снова посмотрел на часы.

— Скажи, Эйнджи, ты хорошо разглядела этого человека? — поинтересовался Роб — твердо, но без нажима. — Потому что от этого многое зависит. Я понимаю, ты прошла через что-то ужасное…

— Вы ни фига не знаете, — огрызнулась девушка.

На виске у Роба вздулась жила, а по лбу градинами покатился пот.

— Именно поэтому мы тебя и спрашиваем, — спокойно произнесла Конлан и лениво выпустила к потолку струю дыма. — Так ты хорошо разглядела его или нет?

Эйнджи пару секунд пристально смотрела на нее, а когда молчание затянулось, перевела взгляд на Сэйбина, затем на Лиску и Ковача, а затем на Роба Маршалла, как будто изучала и оценивала.

— Я видела его в отблесках огня, — произнесла она наконец и уставилась в пол. — Он поджег тело и сказал: «Прах к праху».

— Ты бы его узнала, если бы встретила снова? — потребовал Сэйбин.

— Узнала бы, — пробормотала девушка и поднесла к губам окурок. Его конец вспыхнул красным огоньком на фоне бледного лица. Когда она заговорила снова, голос был хриплым от волнения и дыма. — Он сам дьявол.

— Ну и что вы скажете? — спросила Кейт, первой переходя в наступление, как только они вышли из комнаты для допросов.

Сэйбин повернулся к ней. Лицо было перекошено от ярости.

— Я как раз собирался задать тебе тот же самый вопрос. Нам нужно склонить ее к сотрудничеству.

— И ты думаешь, что добьешься этого, если будешь то и дело наезжать на нее, словно бульдозер? Кстати, может, ты этого не заметил, но она игнорировала твои вопросы.

— Как я мог чего-то добиться, если ты то и дело встревала в наш разговор, как только мне удавалось хоть что-то из нее вытащить?

— Сила всегда наталкивается на сопротивление, Тед. Моя работа и состоит в том, чтобы встревать в разговоры. Ведь я адвокат, — парировала Кейт, понимая, что навлекает гнев не кого-нибудь, а самого окружного прокурора. И в его власти снять ее с расследования.

Мне явно везет, подумала она. Расследование грозило зайти в тупик, еще даже толком не начавшись. Может, оно даже к лучшему, если ее отстранят от этого дела.

— В конце концов, кто, как не ты, втянул меня, — сказала она. — Это ведь ты хотел, чтобы я втерлась к ней в доверие. Или ты уже забыл? А это, скажу я тебе, ох как непросто, даже если ты станешь давить всей командой. По идее, она должна хотеть поделиться тем, что видела. Должна верить, что мы не дадим ее в обиду. Неужели ты и впрямь считаешь, будто она доверяет тебе и не боится, что, когда расскажет все, что ей известно, ты не выставишь ее за порог управления за ненадобностью? Чем, по-твоему, заканчиваются подобные истории для таких еще, в сущности, детей, как она?

— Ты же не хотела браться за этот случай именно потому, что она еще ребенок, — хмуро напомнил Сэйбин. — С чего вдруг сейчас взялась ее защищать?

— Но ты хотел, чтобы я взялась, потому что у меня есть опыт, подход к людям, — в свою очередь напомнила Кейт. — В таком случае доверься мне и не вмешивайся. Я прекрасно знаю, как следует допрашивать свидетелей.

Сэйбин никак не отреагировал и повернулся к Ковачу.

— Ты говорил, что девицу поймали при попытке к бегству.

— Не совсем так.

— Когда туда прибыли наши, она выбегала из парка, — раздраженно напомнил Сэйбин. — И бежала прочь от горящего тела, что делает ее не свидетельницей, а подозреваемой. Тряхани ее как следует. Припугни. Пригрози. Можешь поступить, как тебе угодно. Глядишь, она и расколется. А сейчас у меня через пару минут встреча с шефом и мэром. Пресс-конференция назначена на пять. К этому времени нужен фоторобот убийцы.

С этими словами Сэйбин поправил пиджак, размял на манер боксера, выдержавшего пять раундов, плечи и вышел. Конлан посмотрела на Сэма. Тот состроил кислую мину.

— Видела, с каким дерьмом приходится иметь дело?

— Тебе? — переспросила Кейт. — Да он мог выгнать меня взашей в любую минуту. Но мне наплевать, что у него назначена встреча с Дженет Рено. Власть не дает права запугивать свидетелей ни ему самому, ни кому-то от его имени. Потому что стоит силой наехать на девушку, как можешь поставить крест на себе как профессионале.

Ковач состроил гримасу.

— Господи, Кейт, сторожевой пес говорит, дави на нее как можешь. И что теперь мне прикажете делать? Показать ему нос? Да он так ухватит меня за яйца, что те треснут, как орехи на Рождество.

— Я воспользуюсь ими вместо теннисных мячиков.

— Ты уж извини меня. Но Сэйбин главнее, и ему ничего не стоит кастрировать меня и мою пенсию. Ладно, давай глянем на это дело с хорошей стороны. Для бродяжки тюрьма что-то вроде шикарного отеля.

Адвокат повернулась за поддержкой к боссу. Роб с пришибленным видом переминался с ноги на ногу.

— Пойми, Кейт, на нас давят обстоятельства.

— Понимаю. А еще я знаю, что если на глазах у нашей бродяжки маньяк поджигал бы тело обычной проститутки, то никакой пресс-конференции не было бы. И Тед Сэйбин даже не удосужился бы узнать имя жертвы. Но это не меняет того, чему она стала свидетелем, Роб. Это не меняет того, кто она такая и как с ней следует обращаться. Она ждет, что на нее начнут наезжать. И заранее заняла оборонительную позицию.

На лице Ковача застыла гримаса — кислая и недовольная одновременно.

— Мне казалось, ты не хотела браться за это дело.

— И сейчас не хочу, — честно призналась Кейт. — У меня нет ни малейшего желания оказаться в одном болоте с аллигаторами. Но раз так получилось, я намерена играть по своим правилам. И прошу не ставить мне палки в колеса. Или назначайте на мое место кого-то еще. Я не марионетка и требую, чтобы руки у меня оставались свободными. А сильные мира сего пусть помалкивают в тряпочку. Мне они не указ.

Конечно, все не совсем так. Пусть эта работа ей не по душе, но, с другой стороны, кто может это сделать лучше? По крайней мере, Тед Сэйбин думает именно так. Для него она в первую очередь бывший агент ФБР. И хотя эта зацикленность на ее прошлом порядком раздражала, вместе с тем невозможно отрицать, что это давало ей дополнительный вес как в общении с ним самим, так и с Маршаллом.

Истинный же вопрос заключался в ином: чего это будет лично ей стоить? И почему она готова заплатить такую цену? Потому что от этой истории мерзостью шибало за целую милю. Кейт едва ли не кожей чувствовала, как та прилипает, присасывается, словно щупальца осьминога. По идее, самое разумное — перерезать щупальца и бежать. Если, конечно, хватит здравого смысла. Увы, она заглянула в душу Эйнджи Ди Марко и увидела там страх.

— Роб, как, по-твоему, что сделает с нами Сэйбин? — спросила она. — Отрубит головы или отправит на костер?

— Не вижу ничего смешного, — последовал ответ.

— А я и не собиралась шутить. Наберись самоуважения и не иди у него на поводу — вот и все, что я хотела сказать.

Роб вздохнул и засунул большой палец за пояс брюк.

— Я поговорю с ним, и тогда станет ясно, что делать дальше. И вообще, вдруг к пяти часам фото этой девицы отыщется в полицейском каталоге, — произнес он без особой надежды в голосе.

— У тебя наверняка должны быть связи в Висконсине, — сказала Кейт. — Сделай запрос, вдруг кое-что и отыщется. По крайней мере, мы выясним, кто она такая на самом деле.

— То есть ты советуешь, чтобы я им позвонил? Правильно тебя понял?

Конлан сделала невинное лицо — мол, при чем здесь я? Она давно уже заметила, что инициатива чаще исходит от нее, и не собиралась щадить чувства начальника. Впрочем, Роба, похоже, это устраивало, даже если он этого и не признавал.

Вот и сейчас Роб понуро зашагал прочь.

— Да, твой начальник — человек действия, — съязвил Сэм.

— Думаю, Сэйбин хранит его яйца заспиртованными у себя на полке, — отозвалась адвокат.

— Это точно. Не хотел бы я, чтобы и мои пополнили его коллекцию. Постарайся выудить из девчонки что-нибудь дельное. Причем к пяти часам, — произнес Ковач и положил Кейт руку на плечо — как будто успокаивая и приободряя одновременно. — Ты смотри у меня, не вздумай сбежать. Потому что это дело — твое.

Сэм направился в туалет. Кейт хмуро посмотрела вслед.

— И все же ты не ответил на вопрос. Почему именно я вечно оказываюсь не в том месте и не в то время?

Глава 4

Специальный агент Джон Куинн вышел из самолета и, прошагав по соединительному рукаву, вошел в здание аэровокзала Миннеаполиса. Таких аэровокзалов он насмотрелся немало — серых, безликих и неуютных. Единственное, что скрашивало их усталые от толп прилетающих и улетающих стены, — это радость встречи родных и близких, в данном случае коротко стриженного парня в синей летной форме.

На какой-то миг даже стало завидно. Зависть эта жила в Джоне ровно столько, сколько он себя помнил, если не с самого рождения. А ведь ему уже сорок четыре. Собственные родственники предпочитали взаимные обиды и склоки, а не радость встреч. Впрочем, родных он тоже не видел уже многие годы. Слишком занят, слишком далеко живет, причем своей жизнью. Слишком стыдится их, как сказал бы отец — и наверняка был бы прав.

Он заметил агента-оперативника неподалеку от стойки прилетов. Винс Уолш. Согласно личному делу, пятьдесят два года. Солидный послужной список. В июне выйдет на пенсию. На вид можно дать все шестьдесят два. Нездоровый, землистый цвет лица, само лицо обрюзгшее и обвисшее, как будто под действием двойной силы тяжести, отчего на щеках и поперек лба залегли глубокие морщины. Глядя на него, нетрудно было догадаться, что Винс немало повидал на своем веку и теперь находился на пути к инфаркту. В общем, он был из породы тех, кто предпочитает заниматься делом, а не тратить драгоценное время, встречая в аэропорту высоких гостей из Вашингтона.

Заметив столичного гостя, Уолш уголками рта изобразил улыбку. Отвечай тем же, отдал себе внутреннюю команду Куинн: сделай в меру приветливое, дружелюбное лицо, но только не перестарайся, дистанция пусть остается. И он, чуть сутулясь от усталости, зашагал дальше. Ему и голову не пришло расправить плечи. Да и зачем?

— Вы Уолш? — спросил он, подойдя к встречавшему.

— А вы Джон Куинн, — произнес тот, когда спецагент потянулся во внутренний карман за удостоверением. — У вас есть багаж?

— Нет, только тот, что в руках. — Пузатый саквояж заметно превышал размеры разрешенной ручной клади. В другой руке агент держал «дипломат», в котором лежали ноутбук и пачка документов. Уолш не стал предлагать свои услуги в качестве носильщика.

— Спасибо, что встретили, — произнес Куинн, когда они зашагали по длинному коридору. — Так я смогу сразу взяться за дело. Не хотелось бы напрасно терять время, накручивая мили по незнакомому городу.

— Отлично.

Не слишком вдохновляющее начало, но какое уж есть. Ничего, он еще успеет расколоть Уолша, пока они будут ехать в управление. Главное сейчас — взять с места в карьер. Потому что случай чрезвычайный. Впрочем, все случаи чрезвычайные. Один за другим, один за другим — и так без конца. При этой мысли вновь навалилась усталость, отчего в желудке возникло неприятное ощущение.

Они молча прошли к главному терминалу, затем на лифте поднялись этажом выше, перешли улицу и оказались на парковке, где Уолш в нарушение всех правил оставил старенький «Форд» на пятачке, предназначенном для инвалидов. Бросив вещи в багажник, Куинн уселся на заднее сиденье и приготовился с ветерком промчаться по хайвею. Салон машины пропитался табачным дымом — даже бежевая обивка приобрела серый оттенок, такой же, как и кожа самого водителя.

Уолш нажал на газ и, как только они выехали на пятый хайвей, потянулся за пачкой «Честерфилда». Ухватив губами сигарету, вытащил ее из пачки и спросил:

— Вы не возражаете? — И, не дожидаясь ответа, щелкнул зажигалкой.

Куинн приоткрыл окно.

— Это ваша машина.

— Еще целых семь месяцев.

Уолш зажег сигарету, втянул полные легкие всевозможных смол и никотина и подавил кашель.

— Черт, никак не отпускает простуда.

— Это все погода, — заметил Куинн, а про себя добавил: «Или рак легких».

Серое небо нависло над Миннеаполисом. Дождь и холод. Редкая растительность погрузилась в сон и останется безжизненной до самой весны. А до нее в этой части Штатов еще ох как далеко! Это в Виргинии уже в начале марта все пробуждается к новой жизни, но только не здесь.

— Могло быть и хуже, — отозвался Уолш, как будто прочел его мысли. — Например, метель. Несколько лет назад тут на Хэллоуин мело так, что глаз не открыть. В ту зиму снегу нападало футов десять в высоту, не меньше, и пролежал он аж до самого мая. Ненавижу это место.

Куинн не стал спрашивать, что его здесь держит. Не хотелось выслушивать очередные наезды на Бюро или жалобы женатого мужчины на родственников со стороны жены, которые, мол, совсем достали, или что еще вы можете услышать от человека вроде Уолша по поводу того, как ему надоела такая собачья жизнь. И вообще, с него хватает своих проблем, о которых Уолш вряд ли хотел бы услышать.

— Увы, Винс. Утопия потому так и называется, что ее нигде нет.

— Ну, меня бы, на худой конец, устроил Скоттсдейл. Надоело мерзнуть. Приезжайте к нам в июне — и застанете меня уже там. Духу моего здесь не будет. Хватит горбатиться на этой неблагодарной работе, пора на заслуженный отдых.

Сказав это, Уолш с подозрением покосился на Куинна, как будто разглядел в нем фэбээровскую подсадную утку, которая только и ждет, чтобы остаться одному и доложить по телефону кому следует.

— Да, работа утомляет, — согласился Куинн. — Но меня больше всего раздражает политика, — добавил он и попал точно в больное место. — Когда находишься на оперативной работе, получаешь оплеухи с обеих сторон: и от местного начальства, и от Бюро.

— Это точно. Будь моя воля, ушел бы хоть сегодня. Тем более что это новое дело — сплошная головная боль. Заранее знаю, что пинать будут больно и, главное, до бесконечности.

— Расследование уже начато?

— Конечно, иначе зачем вас сюда направили?

С этими словами Уолш взял с сиденья папку и протянул Куинну:

— Снимки с места преступления. Не для слабонервных.

Не сводя с Уолша темных глаз, Куинн взял папку.

— Скажите, Винс, вы что-то против меня имеете? — спросил он, что называется, в лоб, хотя и постарался смягчить вопрос, придав лицу слегка виноватое выражение — мол, прости, дружище, не хотел тебя обидеть. В такой ситуации он бывал не раз и заранее знал, какую реакцию можно ожидать от собеседника, когда ФБР присылает своего агента. Кто-то был искренне рад, кто-то лишь делал вид, кто-то с трудом прятал раздражение, кто-то не скрывал его вообще. Уолш попадал в третью категорию: то есть был из тех, кто якобы говорит то, что думает.

— Да нет, с какой стати, — произнес он наконец. — Потому что если мы как можно скорее не возьмем за задницу этого мерзавца, то все окажемся под обстрелом. Так что я ничего против вас не имею. У вас своя работа, у меня своя.

— И все-таки это ваш случай. Меня прислали лишь вам в помощь.

— Забавно. Я то же самое сказал лейтенанту в нашем отделе.

Впрочем, Куинн никак не отреагировал, потому что уже мысленно разрабатывал стратегию. Не исключено, что придется действовать в обход Уолша, хотя вряд ли для ведения следствия назначили бы кого-то другого. Такой случай, как этот, требует участия опытного оперативника, иначе зачем он здесь нужен. Если Питер Бондюран в состоянии заставить вашингтонское начальство плясать под свою дудку, вряд ли местное управление станет портить с ним отношения. Если верить факсам, Уолш имел безупречную репутацию и огромный опыт. Может, даже чересчур. Чересчур много дел, чересчур много подковерных интриг…

Куинн уже имел представление о местном раскладе сил. Найденное тело было третьим по счету, что давало основания утверждать, что в городе действует серийный убийца. Обычно в таких случаях с ФБР консультировались по телефону, и то не всегда. Как правило, на местах старались взять расследование целиком и полностью в свои руки — по крайней мере, на начальном этапе.

Куинн на пару секунд закрыл глаза и постарался загнать эмоции как можно дальше.

— Этот ваш мистер Бондюран. У него знакомые в самых верхах, — произнес он. — Кстати, что он за человек?

— Горилла весом в девятьсот фунтов. У него здесь компьютерная фирма, которая выполняет кучу оборонных заказов. Для Пентагона. Он уже давно заявлял о том, что хотел бы свалить из нашего штата. Думаю, губернатор и местные политиканы готовы выстроиться в очередь, лишь бы только расцеловать его задницу. По их словам, этот парень тянет на миллиард баксов, если не больше.

— Вы с ним уже разговаривали?

— Нет. Можно подумать, ему интересно какое-то там полицейское управление. Насколько мне известно, он сразу обратился к начальству, причем как можно выше.

И через пару часов ФБР отрядило спецагента Куинна в Миннеаполис, наплевав на обычную процедуру распределения заданий по штатам. Наплевав на то, что он и без того уже вел не один десяток дел. Наплевав на обычные в таких случаях согласования и разрешения.

Интересно, кисло подумал Куинн, Бондюран запросил именно его? В последний год его имя часто мелькало в прессе. Впрочем, он сам здесь ни при чем. Просто журналюгам нравится его имидж. А все потому, что тот вписывается в классическое представление о том, какими должны быть спецагенты: спортивного вида брюнет с квадратной челюстью и пронзительным взглядом. Потому что он фотогеничен, хорошо получается на снимках, хорошо смотрится с телеэкрана. Его наверняка с удовольствием сыграл бы Джордж Клуни. В отдельные дни этот имидж бывал очень даже полезен. В отдельные дни — забавлял. Но чаще всего раздражал.

— Он требует, чтобы мы срочно раскрыли это дело. И никаких «но», — продолжал тем временем Уолш. — Труп еще не успел остыть, а ему уже подавай убийцу. Еще даже толком не установлено, что это его дочь. Потому что как установишь, если головы нет. Но толстосумы не привыкли слушать чужие доводы, им все подавай сию же минуту. Ждать они не привыкли.

— И как обстоят дела с опознанием?

— Составлен цифровой портрет. Сейчас пытаются взять отпечатки пальцев. Но руки сильно обгорели, насколько я слышал. Судмедэксперты запросили медицинскую историю Джиллиан Бондюран, вдруг обнаружатся какие-то зацепки — например, старые переломы или что-то еще. В целом рост и телосложение совпадают. Нам известно, что накануне в пятницу Джиллиан ужинала с отцом. Она вышла из дома примерно в полночь, и с тех пор ее никто не видел.

— А ее машина?

— Пока не найдена. Вскрытие назначено на сегодняшний вечер. Может, ребятам повезет и они смогут сличить содержимое желудка с тем, что она якобы ела у папаши. Хотя лично я сильно сомневаюсь. В таком случае ее должны были убить сразу же. Что не слишком похоже на почерк нашего маньяка. Пресс-конференция назначена на пять часов, — продолжал Уолш. — Хотя я не сказал бы, что пресса настолько терпелива. История уже вышла в эфир. И главное, мерзавцу успели дать имя — Крематор. Кто-то ловко придумал.

— Насколько мне известно, это убийство напоминает другие случаи, которые имели место пару лет назад. Есть какая-то связь?

— Вы имеете в виду убийства в городском парке? Связи нет, но есть много общего. Те жертвы были черными, плюс один азиат-трансвестит, которого убийца прихлопнул по ошибке. Проститутки или предположительно проститутки. Впрочем, первыми жертвами этого Крематора тоже были ночные бабочки. Но в том-то и беда, что проституток убивают постоянно. Они — самые легкие жертвы. С той разницей, что пару лет назад это были черные, а в этом году — белые. По-моему, все говорит за то, что это два разных убийцы.

— Верно. Серийный убийца, как правило, остается в границах своей этнической группы.

— К тому же по одному убийству в городском парке кого-то уже осудили, а по остальным закрыли дела. А раз убийца найден, к чему разыскивать дополнительные улики? Чтобы повесить на него все остальные случаи? Да и вообще, сколько пожизненных заключений можно присудить одному человеку?.. Кстати, сегодня утром я разговаривал с одним из следователей, — добавил Уолш и потушил сигарету в грязноватой пепельнице. — Он сказал, что, мол, сомневаться не приходится, что это два совершенно разных почерка. Хотя, если сказать по правде, я про те убийства знаю не больше вашего. До сегодняшнего утра у ребят были лишь две мертвые шлюхи. Я читал про них в газете, как все остальные. И потому знаю, что тот, другой убийца головы своим жертвам не отрезал. Отрезанная голова — это, скажу я вам, что-то новенькое. До сих пор головы у всех были на месте.

Смысл собственных слов дошел до него не сразу, а когда дошел, Уолш неодобрительно покачал головой, как будто осуждая себя за неудачную шутку.

Куинн посмотрел в окно на серый монотонный пейзаж: на дождь, на голые, черные, словно обугленные, деревья, — и на какой-то миг проникся сочувствием к безликим, безымянным жертвам, которым если что и причитается, то только ярлык с порядковым номером. В жизни они знали и печаль, и радость. На пути к смерти наверняка испытывали боль и ужас. У них были друзья и родные, которые наверняка оплакивали их гибель. Но пресса и общество в целом отвели им самую низкую ступеньку в социальной иерархии, самый низкий общий знаменатель — две мертвые шлюхи. Куинн видел сотни таких и помнил всех.

Он вздохнул, потер виски, чувствуя, что надвигается головная боль, которая почти постоянно прописалась в лобных долях мозга. Он слишком устал, чтобы начинать расследование с дипломатических расшаркиваний. Причем усталость эта въелась в него до мозга костей и давила свинцовым грузом. За последние несколько лет число убийств начинало зашкаливать. Ночами, не имея сил уснуть, он мог часами прокручивать в голове имена жертв. Считать трупы. Это совсем не то, что считать слонов. Приятные сны после этого не снятся.

— Вы сначала в гостиницу или к нам в управление? — спросил Уолш.

Господи, можно подумать, ему это надо… С другой стороны, то, что было надо в этой жизни, давно ушло.

— Думаю, я начну с осмотра места преступления, — ответил Куинн и открыл на коленях папку с фотографиями, тяжелую, словно налитую свинцом. — Хочу посмотреть, где он оставил тело.

Парк производил впечатление места слета бойскаутов — черное пятно потухшего костра, желтая лента, натянутая от дерева к дереву, символически ограждая территорию. Мертвая, притоптанная трава, вдавленные, словно фантики от конфет, в мокрую землю листья. Из урны на склоне невысокого холма ветром по всей дорожке разнесло смятые стаканчики из-под кофе.

Уолш остановил машину. Они с Куинном вышли и встали на возвышении. Куинн окинул взглядом огороженное место, которое находилось чуть ниже их, в неглубокой лощине. Отличное укрытие, отметил про себя спецагент. Деревья в парке росли густо, как лиственные, так и хвойные, и в глухую полночь парк наверняка превращался в замкнутый, темный мирок. Ближайшие здания — аккуратные домики представителей среднего класса — располагались на приличном расстоянии, а до небоскребов деловой части города несколько миль. Даже крошечная автостоянка не видна, скрытая деревьями и кустами сирени, которые наверняка радовали глаз весной. Кусты высаживали плотными рядами, чтобы скрывать закрытый на замок сарай с парковым инвентарем и небольшой гараж, в котором стояла колесная техника.

Убийца наверняка оставил машину именно здесь, после чего отнес мертвое тело по дорожке вниз, чтобы совершить там жуткую церемонию. Куинн перевел взгляд на прожектор, установленный на шесте рядом с сараем. Стекло было разбито, но осколков на земле он не заметил.

— Известно, как давно не работает прожектор?

Уолш посмотрел вверх; струи дождя тотчас ударили ему в лицо. Он заморгал и поморщился.

— Это лучше спросить у полицейских.

Куинн был готов спорить на что угодно — прожектор неисправен максимум пару дней. Не больше, потому что в противном случае его бы уже починили. Если же разбитый фонарь — дело рук убийцы, значит, он заранее готовил место. Заранее пришел сюда, разбил, убрал осколки, чтобы те не привлекли внимания. Ведь если служба безопасности парка не сразу заметит неисправный прожектор, то не сразу и заменит на новый. Если все это так, то мы имеем дело с умышленным, заранее спланированным убийством. И осторожным, опытным преступником. Потому что такие вещи приходят только с опытом. И со временем доходят до совершенства.

Не обращая внимания на дождь, хлеставший по голове, Куинн лишь повыше поднял воротник и зашагал вниз по холму, помня о том, что преступник проделал этот же путь с мертвым телом в руках. Расстояние приличное — ярдов пятьдесят-шестьдесят. У следственной группы наверняка имеются точные данные. Чтобы перенести тело на такое расстояние, нужно быть сильным. От того, когда он ее убил, в свою очередь, зависело, как нес. Проще всего перекинуть тело через плечо — трупное окоченение еще не наступило либо уже наступило и прошло. Если он смог нести ее, перекинув через плечо, то его рост мог быть в принципе любым. Если же нес перед собой, значит, это довольно крупный мужчина. Куинн надеялся, что вскрытие поможет выяснить.

— И какую площадь огородили? — поинтересовался он, выдохнув со словами облачко белого пара.

Уолш, то и дело кашляя, едва поспевал за ним.

— Всю часть парка, включая автостоянку и сарай. Ребята из уголовного отдела позвали себе в помощь специалистов и мобильную лабораторию из местного отделения бюро расследований. Следует отдать им должное, они в буквальном смысле прочесали каждый дюйм.

— А когда начался дождь?

— Утром.

— Черт, — буркнул Куинн. — А накануне какой была земля, твердой или мягкой?

— Твердой, как камень. Они не обнаружили никаких следов, лишь подобрали кое-какой мусор — обрывки бумаги, окурки. Но, черт возьми, это ведь парк, общественное место. Мусор мог оставить кто угодно.

— А в предыдущих двух случаях было найдено что-то особенное?

— Водительские права жертв. А кроме этого, насколько мне известно, ничего.

— Кто проводит исследования?

— Лаборатория криминалистики. У них там лучшее оборудование.

— Я слышал.

— Они в курсе, что если понадобится помощь — всегда можно обратиться в ФБР.

Куинн остановился у самой границы выжженного куска земли. Совсем недавно здесь лежало обугленное тело. Он мог поклясться, что едва ли не кожей ощущает мрачную ауру этого места. Она давила, сжимала ему грудь. На месте преступления так бывало всегда. Впрочем, он никогда не пытался понять, что это — мистическое или же романтическое ощущение затаившегося зла или просто глубокое чувство вины. Так или иначе, но это чувство уже давно стало частью его «я». И, наверное, он должен быть ему рад, ибо оно не что иное, как знак того, что он еще не растерял человеческих качеств. Что, насмотревшись изуродованных трупов, он так и не зачерствел душой.

С другой стороны, может, так оно лучше.

Куинн открыл папку и посмотрел на фото, которые кто-то разумный догадался вложить в полиэтиленовый файлик. Зрелище, представшее взгляду, наверняка заставило бы содрогнуться даже человека с крепкими нервами. Рядом с телом установили переносные светильники, отчего само фото казалось едва ли не произведением искусства. Этаким коллажем в стиле поп-арта из обугленного тела и обгоревшей одежды. Цветные пятна на сером фоне, непристойно яркий, красный лоскуток юбки, чудом оставшийся целым, и мрачная реальность последних мгновений жизни той, на ком эта юбка была надета.

— Остальные тоже были одетыми?

— Не знаю.

— Я хотел бы взглянуть также и на те фотографии. На все, что имеется. Кстати, у вас есть мой список?

— Я отправил его факсом нашим следователям. Они постараются все подготовить к планерке… Ну и ночка! — Уолш кивком указал на фото. — После таких снимков расхочется ездить на барбекю.

Куинн ничего не ответил, продолжая рассматривать фото. Из-за жара пламени мышцы и сухожилия сократились, отчего конечности жертвы согнулись в суставах и труп принял так называемую бойцовскую позу, как будто живой человек. Увы, это обманчивое впечатление опровергалось отсутствием головы.

Сюрреализм, подумал Куинн. Самый настоящий сюрреализм. Его мозг хотел верить, что перед ним поломанный манекен, который какой-то шутник приволок сюда из мусорного контейнера универмага. Но нет, он точно знал, что это человеческое тело из плоти и крови, а не пластмассовая кукла. Что еще три дня назад эта женщина была жива: ела, слушала музыку, разговаривала с друзьями и даже не задумывалась над тем, что ее жизнь практически подошла к концу.

Тело лежало ногами в сторону центра города, что, по мнению Куинна, наверняка стало бы немаловажным, будь голова зарыта где-то рядом. Помнится, много лет назад ему довелось расследовать случай, где две жертвы тоже были обезглавлены. Убийца, Тед Кемпер, зарыл тогда головы жертв на заднем дворе своего дома, прямо под окном комнаты матери. В шутку, как объяснял потом он сам. По его словам, мать, которая унижала его с самого раннего детства, «любила, когда на нее заискивающе смотрят снизу вверх».

Увы, голову этой жертвы так и не нашли. Что не удивительно. Земля была слишком твердой, и убийца никак не мог закопать ее где-то поблизости.

— Существует несколько теорий относительно того, почему он их сжигает, — произнес Уолш. Он стоял, слегка покачиваясь на мысках ботинок, словно это могло спасти от пронизывающего холода. — Есть мнение, что он лишь копирует стиль убийств в городском парке. Другие видят в этом символический смысл. Все шлюхи мира горят в адском пламени или типа того. Некоторые считают, что тем самым он ставит палки в колеса судмедэкспертам, а также мешает установить личность жертвы.

— Тогда какой резон оставлять рядом с телом водительские права? — парировал Куинн. — На этот раз он забрал ее голову, что действительно делает опознание почти невозможным. Но тогда зачем понадобилось ее сжигать? А водительские права он при этом, как обычно, оставил…

— То есть вы считаете, что он пытается избавиться от улик?

— Возможно. Кстати, чем он пользуется в качестве воспламенителя?

— Алкоголем. Спиртом, крепкой водкой или чем-то в этом роде.

— В таком случае огонь — это действительно часть его почерка, — размышлял вслух Куинн. — Вполне возможно, что он избавляется от улик. Но если это так, не проще было бы использовать бензин? Дешевле, легко добыть, не привлекая внимания… Он же выбирает алкоголь по эмоциональным мотивам, нежели из практических соображений. Алкоголь — часть ритуала, часть его фантазии.

— Или же просто любит выпить.

— Нет, пьянице дорогой алкоголь не нужен. К тому же он никогда не стал бы тратить его не по назначению. Хотя не исключаю, что перед тем, как выйти на охоту, он принял дозу. Возможно также, прикладывался к бутылке, пока истязал свою жертву. Но он не пьяница, тот наделал бы ошибок. А, на мой взгляд, на данный момент убийца еще не совершил ни одного промаха.

По крайней мере, такого, который бы сразу бросался в глаза. Куинн вновь вспомнил проституток, что были убиты несколькими месяцами ранее, и подумал — интересно, а кому достались их дела? Хорошему копу или плохому? В каждом управлении имелись и те и другие. Куинн не раз становился свидетелем того, как расследование проводилось спустя рукава, как будто жертва не стоила того, чтобы тратить на нее драгоценное время. Он не раз видел, как убеленные сединами ветераны рыдали по поводу смерти какого-нибудь бездомного, с которым ни один уважающий себя законопослушный гражданин не сядет рядом в автобусе.

Куинн закрыл папку. Капли дождя катились по лбу и падали вниз с кончика носа.

— Тех двоих он бросил не здесь?

— Нет. Одну нашли в парке Миннегага, а другую в Паудерхорн-парке. Это разные части города.

Что ж, надо будет взглянуть на карту. Интересно, как соотносятся друг с другом два других места преступления. Может, удастся очертить район «охоты» и где, собственно, имело место убийство. У следственной группы наверняка имеется план города, утыканный булавками с крошечными красными головками — стандартный атрибут любого оперативного отдела. Ему не придется даже спрашивать. Его голова уже была полна карт, ощетинившихся булавками с красными головками, которые помогали выследить беглых преступников. Безликие командные центры и штабы, где полицейские были на одно лицо и говорили одинаковыми голосами, и одинаково пахли табаком и дешевым одеколоном. Он перестал различать города, зато помнил всех жертв.

На него вновь волной накатилась усталость. Хотелось одного — лечь прямо на землю и уснуть.

Куинн посмотрел на Уолша. Тот привлек внимание тем, что вновь зашелся в приступе хриплого кашля.

— Пойдемте, — сказал Куинн. — С меня достаточно. Я увидел то, что хотел.

С него вообще было достаточно. И тем не менее потребовалась еще пара секунд, чтобы заставить себя сдвинуться с места и пойти за Винсом Уолшем назад в машину.

Глава 5

Напряжение в конференц-зале мэрии ощущалось едва ли не кожей. В его стенах царили возбуждение, предвкушение сенсации, тревога, подспудное стремление к власти. Среди присутствующих были как те, кто видел в убийстве трагедию, так и те, для кого оно могло стать трамплином для последующего карьерного роста. В ближайший час произойдет их окончательное разделение, и тогда станет ясно, кто здесь правит бал. За это время, подумал Куинн, он должен их прозондировать, проработать, решить, кто есть кто и какой стратегии следует придерживаться.

Куинн распрямил спину, расправил затекшие плечи, гордо вскинул подбородок и, точно рассчитав момент, вошел в зал. Не успел он переступить порог, как головы дружно повернулись в его сторону. Еще в самолете он постарался запомнить имена самых важных игроков. И вот сейчас попытался их вспомнить, отделить от сотен других известных имен, с которыми ему приходилось иметь дело в других конференц-залах по всей стране.

Заметив его, мэр Миннеаполиса отделилась от толпы и решительно направилась к нему. Вслед за ней потянулись и другие официальные лица. Внешне Грейс Нобл напоминала оперную валькирию. Блондинка, за пятьдесят, крупная, словно ствол векового дуба, на голове — шлем аккуратно уложенных и залитых лаком волос. Верхняя губа крошечная, зато тщательно нарисованная ярко-красной губной помадой в тон костюму.

— Агент Куинн! — поздоровалась она, протягивая широкую морщинистую руку с алыми ногтями. — Я прочла о вас все, что смогла найти. Как только узнала от директора, что вы летите к нам, поручила Синтии отыскать в библиотеке все публикации, в которых фигурирует ваше имя.

В ответ Куинн одарил мэра своей коронной улыбкой — уверенной, располагающей, полной шарма, под которой, однако, угадывался стальной блеск.

— Мэр Нобл, я бы посоветовал вам не верить всему, что вы читаете, но полагаю, что есть некоторое преимущество в том, что люди думают, будто мне удается читать их мысли.

— Думаю, вам это не понадобится, чтобы понять, что мы безмерно благодарны за то, что вы прилетели в Миннесоту.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Если не ошибаюсь, вы сказали, что разговаривали с нашим директором.

Грейс Нобл по-матерински похлопала его по руке:

— Нет, с ним разговаривал Питер. Питер Бондюран. Они, между прочим, старые приятели.

— Мистер Бондюран тоже в зале?

— Нет, он не нашел в себе сил для разговора с прессой. По крайней мере, пока. Ведь неизвестно… — на какой-то момент Грейс Нобл поникла, как будто ей на плечи давил тяжкий груз. — Бог мой, что же с ним будет, если это действительно Джилли…

Мэр не договорила. В следующий миг к ним подошел невысокий афроамериканец в сером костюме, отличавшийся телосложением штангиста. Взгляд его был прикован к Куинну.

— Дик Грир, начальник местной полиции, — коротко представился он, протягивая руку. — Рад видеть вас в наших краях, Джон. Мы уже готовы к тому, чтобы поймать этого мерзавца.

Можно подумать, он имеет к этому какое-то отношение! В большом городе шеф полицейского управления — не более чем администратор, политик, пиарщик, представитель по связям с общественностью. Те, кто делал настоящую работу, шутили, что шеф Грир не найдет даже собственный пенис в темной комнате.

Пока его представляли присутствующим, Куинн выслушал целый список имен и должностей. Заместитель начальника полиции, заместитель мэра, помощник окружного прокурора, начальник общественной безопасности, прокурор города, пара пресс-секретарей — черт возьми, слишком много политиков. В зале также присутствовал шериф округа Хеннепин, детектив из того же офиса, специальный агент из бюро по борьбе с тяжкими преступлениями, с ним еще один агент, представитель уголовного отдела местного полицейского управления — иными словами, представители трех ведомств, которые и составят следственную группу.

Джон встретил каждого крепким рукопожатием и был краток. Жители Среднего Запада — народ довольно сдержанный и не доверяют тем, кто любит покрасоваться на публике. На Северо-Востоке он наверняка постарался бы изобразить человека железной воли. А вот на Западном побережье был бы вынужден пустить в ход весь свой шарм — этакий мистер Ходячее Обаяние и Дух Сотрудничества. Разные лошадки для разных скачек, как когда-то говаривал отец. И который из них был настоящий Джон Куинн — этого он не знал даже сам.

— И мой супруг, Эдвин Нобл, — представила мэр последнего из присутствующих.

— Однако в служебной ипостаси, — поспешил уточнить мистер Нобл. — Питер Бондюран — мой клиент, а также добрый друг.

Куинн пристально посмотрел на Нобла. Высокий, выше шести футов ростом, сухопарый и жилистый, скорее похожий на скелет. Улыбка, которой он одарил агента, казалось, была слишком широка для его лица. В целом, внешне он казался младше супруги. Седина в волосах была заметна лишь на висках.

— Мистер Бондюран прислал своего адвоката? — поинтересовался Куинн.

— Я личный адвокат Питера и представляю здесь его самого.

— А сам он прийти не смог?

— Не в состоянии оправиться от шока.

— Могу себе представить… Скажите, мистер Бондюран уже дал показания полиции?

Нобл тотчас слегка отпрянул, как будто этот вопрос доставил ему физический дискомфорт.

— А какие показания он был обязан дать?

Куинн лишь пожал плечами.

— Обычные. Когда он видел дочь в последний раз. В каком состоянии она уходила из его дома. Особенности их отношений.

Высокие скулы адвоката начали покрываться краской смущения.

— Вы хотите сказать, что подозреваете мистера Бондюрана в смерти собственной дочери? — спросил он каким-то сдавленным голосом и даже оглянулся, как будто желал убедиться, что их не подслушивают.

— Отнюдь, — с невинным видом ответил Куинн. — И прошу извинить, если вы неправильно меня поняли. Чтобы получить ясную картину того, что случилось, нам нужно собрать воедино ее отдельные фрагменты. Вот и все. Надеюсь, теперь вам понятно?

Вид у Нобла был пришибленный.

Куинн по опыту знал, что родители жертв имеют тенденцию качать права — с пеной у рта требуют в полицейском управлении ответов на свои вопросы, вечно путаются под ногами у детективов. После того, что рассказал ему о Бондюране Уолш, Куинн предположил, что тот, как бешеный бык, начнет набрасываться на представителей правопорядка, обвиняя их в бездействии. Но Питер Бондюран поступил иначе: позвонил директору ФБР, позвал своего личного адвоката и остался дома.

— Таких прекрасных людей, как Питер Бондюран, еще надо поискать, — высокопарно заявил Нобл.

— Я уверена, что агент Куинн ничуть в этом не сомневается, — поспешила вмешаться в разговор госпожа мэр и по-матерински похлопала мужа по руке. Впрочем, внимание супруга по-прежнему было приковано к Куинну.

— Питер уверен, что лучше вас эту работу никто не сделает.

— Я привык хорошо делать свою работу, мистер Нобл. И одна из причин состоит в том, что не боюсь ее делать. И еще уверен, что мистер Бондюран будет рад это слышать.

Сказав эти слова, он отошел прочь. Не хотелось наживать врагов в стане Бондюрана. Потому что стоит оскорбить денежный мешок, как тотчас окажешься на ковре перед лицом начальства из отдела дисциплинарной ответственности. И это еще самое малое. С другой стороны, раз уж Питер Бондюран выдернул его сюда, словно щенка на поводке, неплохо как можно скорее дать понять, что он не позволит делать из себя марионетку.

— Эй, у нас времени в обрез. Давайте занимайте свои места. Мы начинаем, — громко объявила мэр и принялась подталкивать собравшихся к дверям. Куинну она тотчас же напомнила школьную учительницу, пододвигающую к дверям класса несмышленых первоклашек.

Сама мэр встала за начальственным концом стола, все остальные заняли места соответственно рангу. Она уже было открыла рот, когда дверь распахнулась снова и в зал вошли еще четверо.

— Тед, мы собирались начать без вас, — заявила мэр. Ее пухлое лицо выражало возмущение такой вопиющей непунктуальностью.

— У нас возникли проблемы, — ответил Тед и, пройдя через весь зал, остановился прямо напротив Куинна. — Специальный агент Куинн, позвольте представиться. Тед Сэйбин, прокурор округа Хеннепин. Рад с вами познакомиться.

Куинн поднялся из-за стола. Его взгляд скользнул от плеча собеседника к женщине, которая нехотя вошла следом. Пробормотав в ответ положенную формальность, Куинн пожал Сэйбину руку. Затем к нему шагнул усатый полицейский и коротко представился: Ковач. Впрочем, Куинн почти пропустил его имя мимо ушей. Затем ему назвал свою фамилию третий, пухлый мужчина, который сказал, что как-то раз слышал его выступление.

— А это Кейт Конлан, из нашей программы по работе с жертвами и свидетелями, — произнес Сэйбин. — Вы, возможно…

— Да, мы встречались, — в унисон произнесли оба.

Кейт на мгновение пристально посмотрела Куинну в глаза, но тотчас же поспешила отвернуться, не зная, что лучше — громко вздохнуть, выругаться или выйти из зала.

В принципе она не слишком удивилась, увидев его здесь. Потому что в отделе по расследованию серийных убийств и похищений детей работали всего восемнадцать детективов. Более того, в настоящее время Куинн являлся своего рода лицом отдела и специализировался на расследовании убийств на сексуальной почве. Черт, она ведь должна была знать, что увидит его на пресс-конференции у мэра. Но почему-то даже не подумала об этом…

— Вы работали вместе? — поинтересовался Сэйбин с таким видом, как будто не знал, радоваться ему или расстраиваться.

На несколько мгновений возникла неловкая пауза.

— В общем-то, да, — ответила Кейт, садясь в кресло. — Правда, очень давно.

Куинн в упор смотрел на нее. Его никто не мог застать врасплох. Никто и никогда. Он потратил долгие годы на то, чтобы всегда быть начеку. И то, что Кейт Конлан после всех этих лет вошла в зал и выбила почву из-под ног, стало малоприятным сюрпризом. Он втянул голову в плечи и прокашлялся.

— Да, нам вас не хватает, Кейт.

«Кому нам?» — хотела спросить она, но вместо этого произнесла:

— Сомневаюсь. Потому что Бюро — оно как китайская армия. Личный состав может целый год маршем идти в море, и всегда найдутся новые кандидатуры на посты утонувших.

Мэр, не обращая внимания на неловкость на другом конце стола, призвала зал к тишине и порядку. До пресс-конференции осталось не больше часа. И политики должны были выстроить стратегию — кто будет говорить первым, кто где будет стоять, кто что скажет. Полицейские причесали усы и побарабанили пальцами по столу — было видно, что формальности им не по нутру.

— Мы должны сделать сильное заявление, — произнес шеф Грир голосом записного оратора. — Пусть этот мерзавец знает, что мы пойдем на все, чтобы его поймать. Пусть знает, что нам в помощь прибыл специальный агент ФБР, что мы объединили усилия четырех ведомств и работаем над раскрытием преступления все двадцать четыре часа в сутки.

Эдвин Нобл кивнул.

— Мистер Бондюран учредил вознаграждение в размере ста пятидесяти тысяч долларов за информацию, которая будет способствовать аресту преступника.

Куинн заставил себя отвлечься от Кейт и поднялся с места.

— В свою очередь я советовал бы вам на данном этапе следствия воздержаться от громких заявлений.

Грир сделал оскорбленное лицо. Эдвин Нобл одарил Куинна испепеляющим взглядом. Коллективное выражение лиц собравшихся было хмурым.

— У меня еще не было возможности ознакомиться с подробностями дела, — пояснил Куинн, — именно по этой причине я не хотел бы спешить с заявлениями. Сначала необходимо более-менее уяснить, кем может быть преступник, как работает его голова. Если мы станем играть мускулами, не имея ясной картины, то это может лишь завести нас в ложном направлении.

— И на чем основано ваше мнение? — резко спросил Грир. Было видно, как под дорогим костюмом от напряжения перекатываются мышцы. — Лишь на том, что вы еще не ознакомились с делом?

— Мы имеем дело с преступником, который нарочно устраивает нам спектакль. Я видел фотографии места преступления. Он привез тело в общественное место именно для того, чтобы всех шокировать, и специально сжег жертву, чтобы привлечь к себе внимание. Вполне вероятно, это означает, что он нарочно работает на публику, что ему нужны зрители. Мы должны быть крайне осторожны в вопросе информации, которую готовы сделать достоянием общественности. Вот почему сегодня я советовал бы воздержаться от каких-либо заявлений. Сведите пресс-конференцию к минимуму. Успокойте публику, скажите, что делаете все для того, чтобы установить личность преступника, но только не вдавайтесь в подробности. Пусть число ораторов будет небольшим — начальник полицейского управления Грир, мэр Нобл, мистер Сэйбин, и хватит. Никаких имен. Репортерам не обязательно знать, кто входит в следственную группу. Не нужно также упоминать имя мистера Бондюрана. Равно как и участие в расследовании ФБР. Мое имя не должно фигурировать. И не отвечайте ни на какие вопросы.

Как и следовало ожидать, брови присутствующих удивленно полезли на лоб. Куинн по опыту знал: многие из сидевших за столом ожидали, что он попытается привлечь внимание прессы к своей персоне. Ведь как иначе — ФБР наверняка захочет засветиться в заголовках. Более того, кое-кто в этом зале не прочь толкнуть его в объятия репортеров как своеобразный трофей — мол, вы только посмотрите, кто на нашей стороне. Сам Мистер Суперагент! И никто не ожидал, что он предпочтет остаться в тени.

— На данном этапе расследования меньше всего нужно создавать такую ситуацию, которую наш преступник расценил бы как вызов, — довольно резко произнес Куинн и в ожидании вопросов принял оборонительную позу. — Никакого внимания к моей персоне, я держусь на втором плане, избегаю контактов с прессой — и так до тех пор, пока я не решу, что ситуация требует иных действий.

После таких слов собравшиеся в зале явно приуныли. Ведь больше всего на свете они любили видеть свои имена на страницах газет, слышать их в телерепортажах, а значит, быть на устах у народа. Грир явно остался недоволен тем, что его громкое заявление придется отложить до лучших времен. Было видно, как под черной кожей по скулам катаются желваки.

— Жители нашего города близки к панике, — произнес он. — Мы имеем трех убитых женщин, причем одна из них обезглавлена. Телефон в моем кабинете надрывается от звонков. Так что публичное заявление необходимо. Люди должны знать, что мы делаем все для поимки этого монстра.

Мэр согласно кивнула.

— Я склонна поддержать Дика. В нашем городе проходят конференции, люди приезжают, чтобы посетить музеи, концерты, торговые центры…

— Не говоря уже о том, что местные жители и без того обеспокоены ростом преступности, — добавил заместитель мэра.

— Как будто нам мало убийства двух проституток, — вставил слово пресс-секретарь. — Теперь еще и дочь уважаемого в городе человека. А люди делают вывод: если такое случилось с ней, значит, это может произойти с любым из нас. Подобного рода новости порождают среди населения атмосферу страха.

— Дайте преступнику ощутить себя хозяином положения, — спокойно возразил Куинн, — и в городе уж точно воцарится паника.

— А не кажется ли вам, что если мы станем приуменьшать серьезность произошедшего, то это еще больше разъярит убийцу и заставит его совершить новые преступления, чтобы привлечь больше внимания к своей персоне? — бросил вопрос Грир. — Что дает вам основания утверждать, что, если мы выступим с публичным заявлением, это не испугает его, не заставит задуматься?

— Не знаю. Честно признаюсь, не представляю, на что способен убийца, — как, впрочем, и вы тоже. И поэтому нужно время, чтобы постараться это узнать. Пока, насколько нам известно, на его совести три эпизода, причем каждое очередное совершалось с все большей дерзостью и цинизмом. Такого, как он, нелегко запугать. Уж поверьте мне на слово. В конечном итоге мы сумеем вовлечь его в расследование — готов поспорить, что он следит за нашими действиями, — но при этом мы должны держать ситуацию под контролем и быть готовыми ко всему. — Куинн повернулся к Эдвину Ноблу: — И вознаграждение слишком велико. Для начала я бы посоветовал вам урезать сумму тысяч до пятидесяти.

— Не стану с вами спорить, агент Куинн, — сухо ответил адвокат, — но в данном случае окончательное решение за мистером Бондюраном.

— Согласен, и я ничуть не сомневаюсь, что он готов заплатить любые деньги за информацию о дочери. Но мой довод таков: честные люди пойдут на сотрудничество за гораздо меньшие деньги, а сто пятьдесят тысяч чреваты тем, что нам станут звонить разного рода ненормальные или жадные до денег наглецы, готовые продать даже собственную мать. Начните с пятидесяти тысяч; позднее ничто не мешает увеличить эту сумму, если понадобится такой стратегический ход.

Нобл театрально вздохнул и отодвинул стул от стола.

— Я должен поговорить по этому поводу с Питером.

С этими словами он распрямил свое длинное тело и прошел через весь зал к столику в углу, на котором стоял телефон.

— На ступеньках мэрии собралась уже целая армия репортеров. Они ожидают нечто большее, нежели обыкновенное публичное заявление.

— Это их проблемы, — возразил Куинн. — Смотрите на них как на инструменты, а не как на гостей. Им не положено знать подробности дела. Вы созвали пресс-конференцию, но ничего не обещали.

Судя по лицу мэра, она придерживалась противоположного мнения. Куинн постарался взять себя в руки. «Будь дипломатом. Сохраняй лицо. О господи, как это все надоело!»

Грейс Нобл посмотрела на Сэйбина.

— Мы надеялись получить от вас фоторобот.

Сэйбин бросил хмурый взгляд в сторону Кейт.

— Наша свидетельница не проявляет готовности к сотрудничеству.

— Наша свидетельница — это испуганный ребенок, на глазах у которой психопат поджег мертвое тело, — резко возразила Кейт. — Ей даже не приходило в голову, что она должна подлаживаться под ваше расписание.

— Но она видела преступника? — уточнил Куинн.

Кейт развела руками:

— Говорит, что видела. Но она устала, напугана и раздражена — причем, как мне кажется, обоснованно, судя по тому, как с ней обращаются. Как вы понимаете, все это способно отбить всякое желание к сотрудничеству.

Сэйбин хотел что-то возразить, но Куинн не дал ему открыть рта, заговорив первым:

— В итоге фоторобота нет.

— Фоторобота нет.

— Тогда вообще не поднимайте эту тему, — сказал спецагент, обращаясь к мэру. — Отвлеките их внимание. Покажите им фото Джиллиан Бондюран или ее машины, и скажите, что если кто-нибудь в пятницу вечером видел или то, или другое, то пусть срочно позвонят по горячей линии. А про свидетельницу ни слова. На данный момент самое главное — как отреагирует на слова сам преступник, а не репортеры.

Грейс Нобл шумно вздохнула.

— Агент Куинн…

— Обычно меня не привлекают к расследованию на ранних стадиях, — перебил Джон, чувствуя, что раздражение начинает брать верх, — но поскольку я здесь, то сделаю все, чтобы помочь разрядить ситуацию и как можно быстрее прийти к более-менее достоверным выводам. Вы, конечно, можете не слушать, но у меня все-таки богатый опыт. Сюда я направлен лично директором ФБР, и вам, прежде чем игнорировать мои рекомендации, неплохо бы задуматься над ними.

С этими словами он отошел на пару шагов от стола и повернулся к Кейт в профиль, делая вид, будто смотрит в окно. Этакая тонкая угроза. Он продемонстрировал свою значимость и теперь как бы давал присутствующим шанс ее оспорить. А поскольку себе в поддержку он взял самого директора ФБР, то это значит покуситься на честь и авторитет всего Бюро.

«Да, Куинн, ты неисправим», — подумала Кейт.

Лучше ее спецагента Джона Куинна вряд ли кто знал. Это был мастер манипулирования. Он читал людей, как открытую книгу, и, так сказать, менял цвет подобно хамелеону. С виртуозностью Моцарта играл на слабостях как врагов, так и сторонников, вынуждая их принять нужную точку зрения — где обаянием, а где откровенным запугиванием; где хитростью, а где силой логических доводов. Куинн был умен, хитер, а если надо — безжалостен. И кем он является на самом деле, практически невозможно понять.

«Интересно, сам он знает, кто он такой?» — вновь подумала Кейт. Ей казалось, что когда-то она это знала.

Физически он заметно изменился за пять лет. В густых темных волосах теперь поблескивала седина, а сами они подстрижены коротко, на военный манер. А еще он заметно похудел, стал более поджарым, как будто работа выкачала из него соки. Любитель хороших костюмов, он и сегодня был в итальянском и очень дорогом. Правда, пиджак болтался слишком свободно на широких плечах, а брюки сидели чуть мешковато. Впрочем, вместо того чтобы подчеркнуть его худобу, это лишь придавало ему элегантности. Черты лица резкие, четко очерченные, под карими глазами залегли темные круги. От него исходило почти ощутимое нетерпение. Впрочем, Кейт не могла сказать, что это — настоящее его настроение или хорошо разыгранный спектакль.

Неожиданно к ней повернулся Сэйбин.

— А что ты думаешь, Кейт?

— Я?

— Ты ведь работала в том же отделе, что и спецагент Куинн. Каково твое мнение?

Она тотчас ощутила на себе его взгляд — впрочем, то же самое сделали все, кто сидел за столом: как по команде повернули головы в ее сторону.

— В этом деле я выступаю в роли адвоката. Я даже не знаю, по какой причине меня пригласили сюда. Джон — отличный специалист, мастер своего дела…

— Нет, Кейт, он прав, — перебил Джон. Он положил руки на стол и, буравя взглядом, наклонился ближе. Казалось, глаза его горят, словно угли. Кейт была готова поклясться, что ощутила на лице жар. — Ты когда-то работала в отделе бихевиористики, занималась изучением поведенческих реакций. У тебя больше опыта по этой части, чем у кого-либо из присутствующих. Что бы ты сказала в данном случае?

Конлан посмотрела на него, отлично понимая, что в данный момент в ее взгляде читается откровенная злость. Мало того, что Сэйбин привлек к ней всеобщее внимание, так теперь Куинн еще и сделал из нее нечто вроде экспоната, что лично она расценила как предательство. Только что в этом удивительного? Очень даже в его духе.

— Что касается данного случая, то у меня нет никаких оснований, чтобы сформировать собственное мнение, — сухо ответила она. — Тем не менее я высоко ценю квалификацию и опыт агента Куинна. Думаю, с нашей стороны было бы непростительной ошибкой не прислушаться к его рекомендациям.

Спецагент взглянул на мэра и главу полицейского управления.

— Слово не воробей, — негромко произнес он. — Если вы сейчас разгласите имеющуюся информацию, назад уже не вернете — она пойдет гулять по всему городу. Если необходимо, можете созвать завтра повторную пресс-конференцию. Главное, дайте возможность следственной группе спокойно изучить ситуацию и взяться за дело.

Эдвин Нобл закончил телефонный звонок и вернулся к столу. Лицо выглядело серьезно.

— Мистер Бондюран сказал, что готов прислушаться к совету мистера Куинна. Мы снизим размер вознаграждения до пятидесяти тысяч.

Совещание закончилось без десяти пять. Представители власти перешли в кабинет мэра, чтобы окончательно утрясти детали, прежде чем запускать в зал представителей прессы. Полицейские сбились в дальнем конце конференц-зала, чтобы обговорить ближайшие действия следственной группы.

— Сэйбин сердит на тебя, Кейт, — заговорщицки понизив голос, произнес Роб. Можно подумать, кому-то интересно, что он скажет.

— Я бы посоветовала Теду Сэйбину поцеловать мне задницу, но боюсь, что уже в следующий миг он встанет на четвереньки.

Роб вспыхнул и нахмурился.

— Кейт…

— Кто, как не он, втянул меня в это дело? Вот пусть теперь и расхлебывает последствия, — ответила Конлан, направляясь к двери. — Пойду проверю, как там Эйнджи. Вдруг высмотрела кого-то в фотоархиве. А ты идешь на пресс-конференцию?

— Да.

Отлично. Пока все станут смотреть в другую сторону, свидетельница будет в полном ее распоряжении. Куда бы ее потом пристроить? По идее, в изолятор для несовершеннолетних правонарушителей, но им пока не удалось доказать, что она несовершеннолетняя.

— Значит, ты работала с Куинном? — спросил Роб голосом, исполненным секретности, и направился вслед за ней к двери. — Я как-то раз слышал его выступление на конференции. Скажу честно, меня оно впечатлило. Сразу видно, что он спец по части виктимологии[3].

— Совершенно верно, Джон Спец Куинн — таково его полное имя.

На другом конце зала агент Куинн на мгновение прервал разговор с представителем уголовного отдела и посмотрел в ее сторону, как будто каким-то встроенным радаром уловил комментарий. В этот самый миг у Роба Маршалла запищал пейджер. Он извинился и понуро направился к телефону, явно расстроенный тем, что не удалось поговорить с агентом Куинном.

Что касается Конлан, то такого желания у нее не возникло. И когда Джон направился к ней, она отвернулась и посмотрела в сторону двери.

— Кейт.

Он попытался взять ее за руку, но она вырвалась и смерила его колючим взглядом.

— Спасибо за помощь, — негромко произнес он и по-мальчишески виновато втянул голову в плечи. Впрочем, мальчишкой он не был, равно как и не чувствовал себя виноватым.

— Это точно. Я могу просить разрешение на ношение ошейника, когда ты завтра войдешь сюда и прикажешь народу специально раздразнить преступника, чтобы загнать его в ловушку?

Куинн сделал невинное лицо.

— Не понимаю, о чем ты. Ты ведь не хуже меня знаешь, как важно в ситуации вроде этой сохранять некоторые детали в тайне — пока не настанет нужный момент.

Она хотела спросить его, кого он имеет в виду, убийцу или политиков, однако воздержалась.

— Я не собиралась тебе помогать. И ничего не предлагала. Ты сам ухватился за мои слова, и мне это не нравится. Считаешь, что можешь манипулировать людьми, как пешками на шахматной доске?

— Цель оправдывает средства.

— Ну да, как я могла забыть!

— Ты сама знаешь, что я прав.

— Как ни странно, но это не меняет того факта, что ты мне неприятен, — с этими словами она сделала шаг к двери. — Прошу извинить, меня ждут дела. А ты продолжай и дальше демонстрировать мускулы. Но меня уволь, не желаю иметь к этому никакого отношения.

— Рад был видеть тебя, — негромко произнес он, когда женщина зашагала к двери, и ее густые золотисто-медные волосы мерно покачивались в такт шагам.

До Куинна не сразу дошло, что на щеке у нее синяк, а губа рассечена. Потому что он видел ее такой, какой помнил: как жену своего бывшего друга — и единственную женщину, о которой он мог сказать, что любит ее.

Глава 6

Толпа собралась огромная. Казалось, будто в Миннеаполис в расчете на сенсацию слетелись стаи репортеров со всей страны. Своих журналистов прислали две главные ежедневные газеты, с полдесятка телеканалов и радиостанций и целая масса более мелких изданий, как местных, так и из соседних штатов.

Он привлек к себе внимание. Ему нравится ощущение власти, он упивается ею. Особенно заводят звуки — людские голоса, надрывные, злые, шуршанье подошв, жужжание видеокамер.

Наверное, он зря так поздно вышел на публику. Его первые убийства были тихими, скрытыми, отдаленными друг от друга как в пространстве, так и во времени; тела он закапывал в неглубоких могилах… Нет, всеобщий ажиотаж ему нравится куда больше.

Репортеры соревнуются за первенство. Видеооператоры и фоторепортеры расположились по периметру людского моря. Слепящий искусственный свет придает всему бледное потустороннее свечение. Он стоит рядом с толпой репортеров вместе с другими зеваками, пойманный объективом на самом краю кадра.

Слово берет мэр. Ее речь выражает коллективное моральное состояние жителей города, их возмущение бессмысленным актом беспрецедентной жестокости. Окружной прокурор повторяет ее слова и дает обещание найти и покарать убийцу. Глава полицейского управления объявляет о формировании специальной следственной группы.

На вопросы они отвечать отказываются даже тогда, когда репортеры громко требуют подтвердить имя жертвы, а также узнать жуткие подробности преступления. Журналисты чем-то напоминают стаю гиен, прибежавших полакомиться остатками кровавого пиршества хищника. Они выкрикивают вопросы, то и дело слышится фраза «обезглавленный труп». Кое-кто утверждает, что якобы имеется свидетель.

Его возбуждает сама мысль о том, что кто-то наблюдал за его священнодействием. Он уверен: любой при виде того, что он делает, должен непременно испытать сексуальное возбуждение — точно так же, как и он сам. Возбуждение, которое никому не понять, которое он всякий раз испытывал в детстве, когда его запирали в чулане и он слушал из-за двери, как его мать занимается сексом с очередным мужчиной. Он уже тогда понимал, что возбуждение — это запретный плод, однако был бессилен подавить его.

Репортерская братия в буквальном смысле засыпает представителей власти вопросами. Но никаких ответов. Никаких комментариев.

Чуть поодаль с группой полицейских стоит Джон Куинн, и он тотчас испытывает прилив гордости. Ему известна репутация Джона, он знаком с его теориями. Он не раз слышал, как Куинн выступал по телевидению, читал статьи о нем. На поиски Крематора ФБР отрядило лучшего агента.

Он хочет, чтобы к микрофону подошел спецагент, хочет услышать его голос, узнать мысли, но тот застыл на месте как каменный. Похоже, репортеры не узнали знаменитого агента, а все потому, что тот стоит в стороне и не бросается в глаза. Затем, в окружении полицейского кордона, начальство уходит с подиума. Пресс-конференция окончена.

На него накатывает волна разочарования. Он ожидал большего. Надеялся услышать больше. Он хочет знать больше. Он рассчитывал, что им требуется большее.

Внезапно он ловит себя на том, что ждет собственной реакции, что на какой-то миг позволяет собственным эмоциям оказаться в зависимости от воли других людей. Непростительное поведение. Обычно он действует первым, наносит превентивные удары, а не реагирует на поступки.

Репортеры, понимая, что больше ничего не дождутся, потихоньку расходятся. Вернувшись к себе, они засядут за перо, начнут копать источники. Толпа перед подиумом редеет на глазах. Он уходит вместе с ними. Просто еще один любопытный.

— Пойдем, подружка. Нас выпускают отсюда.

Эйнджи оторвала глаза от альбомов с фотографиями и посмотрела на вошедших из-под свисающих на лицо сальных прядей. Взгляд усталый, настороженный. Не зная, на кого ей смотреть в первую очередь — Кейт или Лиску, она медленно поднялась со стула с таким видом, как будто боялась, что адвокат сейчас вытащит из кобуры пистолет, чтобы предупредить ее бегство. Лиска также смотрела не на нее, а на Конлан.

— У тебя есть разрешение? Кстати, где Ковач?

Кейт посмотрела на коллегу.

— Разрешение есть, а Ковач сейчас торчит на пресс-конференции. Там формируют следственную группу.

— Я бы не отказалась в нее войти, — с решительным видом заявила Лиска.

— Да, неплохо бы. После таких случаев обычно повышают в звании, — отозвалась Кейт, а про себя подумала: «А кому-то дают пинка под зад». Интересно, чем она рискует, цацкаясь с этой Эйнджи Ди Марко, и какие неприятности может иметь из-за нее Лиска?

«Цель оправдывает средства», — вспомнился Джон. По крайней мере, ее цель благородна, ведь она не преследует никакой личной выгоды. Понять, что тобой движет: вот ключ к спокойной совести.

— И как там, много репортеров набежало?

— Немало! — Кейт краем глаза покосилась на подопечную — та прихватила со стола зажигалку, которую забыл кто-то рассеянный, и сунула в карман. О господи, эта девица еще и клептоманка! — По-моему, самое время слинять отсюда.

— Давай, пока не поздно, — посоветовала Лиска. — Сегодня ты — двойной бонус. Утром в мэрии я слышала, как твое имя упоминали в связи с каким-то безумно героическим поступком. Так что журналюги в любом случае тебя сцапают, не с одним подвигом, так с другим.

— Да, боюсь, что моя жизнь слишком бурлит событиями.

— Куда вы меня ведете? — подала голос Эйнджи. Забросив за плечи рюкзак, она подошла к двери.

— Обедать. Лично я умираю от голода, да и ты, полагаю, тоже.

— Но ваш босс сказал…

— В задницу босса. Я бы не отказалась, если бы кто-нибудь запер Теда Сэйбина на пару дней в его кабинете. Может, тогда бы он проникся сочувствием. А сейчас пойдем!

Эйнджи покосилась на Лиску и, поправив рюкзак, юркнула вслед за Кейт из кабинета.

— Вам за это влетит?

— А тебе не все равно?

— Если вас уволят, это не мои проблемы.

— Именно. Послушай, сейчас мы с тобой пройдем ко мне в кабинет. Если кто-то остановит нас по пути туда, сделай нам обеим одолжение — притворись, что мы не вместе. Не хочу, чтобы пресса о чем-то догадалась. Думаю, тебе самой ни к чему, если они узнают, кто ты такая. Уж поверь мне.

Эйнджи окинула ее хитрым взглядом.

— А я могу попасть на страницы «Хард копи»? Говорят, там неплохо платят.

— Мой тебе совет: не шути с Сэйбином, иначе если ты куда-нибудь и попадешь, так это в список «Их разыскивает вся Америка». Это при условии, что наш приятель серийный убийца первым не пополнит тобой список «Нераскрытых убийств». Если ты, подруга, отказываешься слушать, что я тебе говорю, то послушай хотя бы вот что. Тебе нечего делать на телевидении и страницах газет.

— Вы пытаетесь меня запугать?

— Я лишь говорю тебе, как обстоят дела, — ответила Кейт, когда они вошли в переход, который вел в здание администрации штата.

Состроив свою коронную мину «думайте, прежде чем доставать меня», Конлан зашагала быстро, насколько позволяла боль во всех суставах после утренней схватки. Увы, они бездарно теряли время. Если политики последуют совету Джона и смогут умерить прыть, то пресс-конференция закончится быстро. Кое-кто из репортеров наверняка попробует доставать вопросами шефа Грира, но большинство будут разрываться между мэром и Тедом Сэйбином, движимые уверенностью в том, что смогут добиться больше от лица на выборной должности, нежели от обычного копа. Еще пара минут, и этот переход будет кишеть репортерами.

Если они увяжутся за Сэйбином и увидят ее, а кто-то скажет: «Кейт Конлан!» или ткнет пальцем, то эта бешеная свора, как пить дать, загонит ее в угол и начнет выпытывать, как ей удалось скрутить того психа с пистолетом. В конечном итоге кто-нибудь додумается, что она имеет какое-то отношение к свидетелю нашумевшего убийства. И тогда последние несколько часов можно спокойно заносить в анналы самых дерьмовых дней. Где-то в нижней трети этого списка она планировала оставить побольше пустого места, зная, что впереди целая череда разного рода дерьма.

Впрочем, сегодня повезло. Лишь три человека попытались остановить ее, пока она шла к себе на двадцать второй этаж. И все трое сочли своим долгом отпустить комплимент ее утренним подвигам. Она отшила их колючим взглядом и желчной ремаркой, и даже не замедлила шага.

— Это они о чем? — поинтересовалась Эйнджи, когда они вышли из лифта. Похоже, любопытство взяло верх над напускным равнодушием.

— Да так.

— Один назвал вас «Терминатором». Что вы такого сделали? Убили кого-то? — Вопрос сопровождало новое выражение лица — смесь недоверия, настороженности и капля восхищения.

— Ничего особенного. Хотя желание было. — Кейт нажала кнопки кодового замка на двери, за которой располагался ее отдел. Войдя, открыла дверь в свой кабинет и жестом пригласила Эйнджи следовать за ней.

— Вы ведь не должны были меня никуда отводить, — сказала девушка, опускаясь на стул. — Я в состоянии сама о себе позаботиться. Это свободная страна, а я не преступница и… не ребенок, — добавила она после секундной паузы.

— Давай сейчас не будем затрагивать эту тему, — предложила Кейт, быстро пробежав глазами адреса на свежих конвертах. — Ты сама знаешь, какая на сегодняшний день ситуация. И тебе желательно переждать в надежном месте.

— Я могла бы временно поселиться у моей подруги Мишель.

— Мне казалось, ее имя Молли.

Эйнджи поджала губы и прищурилась.

— А вот этого не надо, — посоветовала Конлан, хотя и сомневалась, что совет будет услышан. — Никакой подруги нет, и у тебя в этом городе нет крыши над головой, особенно в таком районе, как Филипс. И как только тебя угораздило выбрать именно это паршивейшее место в городе? Только идиот стал бы утверждать, что он там живет.

— Вы хотите сказать, что я вру?

— По-моему, ты что-то скрываешь, — спокойно ответила Кейт, пробегая глазами служебную записку «Разговаривал с Сэйбином. Отвези свидетельницу в „Феникс“. РМ». Странно, Роб даже не обмолвился об этом на совещании у мэра. Записка была написана рукой секретарши. Время не проставлено. Очевидно, решение пришло прямо перед пресс-конференцией. Значит, все ее уловки пошли прахом. Черт, не повезло.

— А скрываешь ты что-то такое, что грозит тебе тюрьмой для несовершеннолетних, — продолжила она.

— Я не…

— Прекрати.

Нажав на телефоне кнопку автоответчика, Кейт выслушала раздраженные голоса тех, кто пытался связаться с ней всю вторую половину дня. В основном ищейки-журналисты, которые бросилась на поиски героини утренней перестрелки в здании городской администрации. Адвокат быстро перемотала вперед оставленные ими сообщения. Где-то между ними затерялись обычные служебные. Дэвид Уилли, ее нынешний клиент и вечная заноза в заднице. Координатор группы по защите прав жертв преступлений. Муж женщины, которая якобы подверглась нападению, однако внутренний голос подсказывал Кейт, что история эта шита белыми нитками и супружеская парочка просто задумала отсудить кругленькую сумму. Тем более что на счету у муженька несколько арестов за хранение наркотиков, хотя и в небольших количествах.

— Кейт, — раздался из автоответчика хриплый голос, и она тотчас поморщилась. — Это Куинн… Джон. Я остановился в «Рэдиссоне».

Чего-чего, а такого звонка она не ожидала.

— Кто это? — тотчас навострила уши Эйнджи. — Приятель?

— Нет, — не слишком убедительно ответила Кейт и постаралась взять себя в руки. — Пойдем отсюда. Я умираю с голоду.

Она глубоко вздохнула и медленно поднялась из-за стола, злясь, что вопросом девчонка застала ее врасплох. А ведь именно этого Конлан всеми силами старалась не допустить. Очередной повод заиметь зуб на спецагента. Не хватало, чтобы она начала думать о нем! Потому что он «нынче здесь, завтра там». Он пробудет, самое большее, пару дней. Бюро прислало его лишь потому, что у Питера Бондюрана друзья в коридорах власти. Для этого денежного мешка его приезд — не более чем демонстрация своих связей, для Бюро — желание лизнуть задницу сильным мира сего.

Потому что никакой необходимости в его приезде нет. А значит, долго он не задержится. И у нее нет поводов к общению, пока он здесь. Из Бюро она давно ушла. В следственную группу ее не включили. Так что он ей не начальник.

«Боже мой, Кейт, можно подумать, ты его боишься», — подумала она, выезжая на своем внедорожнике на Четвертую авеню. Куинн остался в прошлом; она — взрослая женщина, а не какая-то там сопливая девчонка, которая поругалась с кавалером-одноклассником и не может посмотреть ему в глаза в классе.

— Куда мы? — подала голос Эйнджи, крутя ручку радиоприемника, в надежде поймать станцию, транслирующую рок-музыку. В следующую минуту салон огласился стенаниями Аланис Моррисет, лившей музыкальные слезы по поводу расставания с возлюбленным.

— В город. Что бы ты хотела съесть? Посмотреть на тебя, тебе явно не помешало бы что-нибудь жирное с высоким содержанием холестерина. Свиные ребрышки? Пиццу? Бургер? Пасту?

Девушка лишь равнодушно пожала плечами — этот жест наверняка выводил из себя не одно поколение родителей, начиная с Адама и Евы, и порождал желание придушить собственное чадо.

— Мне все равно. Лишь бы это был бар, потому что я хочу выпить.

— Думай, что говоришь.

— А что? У меня есть водительские права, — с этими словами она откинулась на сиденье и забросила ноги на приборную доску. — Закурить хотя бы можно?

— Не курю. Бросила.

— И давно?

— С восемьдесят первого года. Правда, время от времени срываюсь. Кстати, убери ноги с приборной доски.

Эйнджи со вздохом убрала ноги и удобнее устроилась на сиденье.

— А зачем вам понадобилось везти меня на обед? Я ведь вам не нравлюсь. Могу поспорить, что вы предпочли бы вернуться домой к мужу.

— Я в разводе.

— С тем парнем, что оставил сообщение на автоответчике? Как его там, Куинн?..

— Нет, но это тебя не касается.

— А дети есть?

Ответом на вопрос стало молчание. Если признаться честно, Кейт не знала, как на него ответить, чтобы лишний раз не бередить старые раны.

— У меня есть кот.

— Вы живете в центре города?

Адвокат покосилась на спутницу, а затем вновь сосредоточила внимание на дороге.

— Давай лучше поговорим о тебе. Кто такой Рик?

— Кто?

— Имя, что вышито у тебя на куртке.

— Мне она досталась уже с этим именем.

Переводим на человеческий язык: имя парня, у которого куртка была украдена.

— И давно ты в Миннеаполисе?

— Прилично.

— Сколько тебе было, когда родители умерли?

— Тринадцать.

— И сколько ты живешь одна?

На миг девушка смерила ее пронзительным взглядом.

— Восемь лет. Можно подумать, я не поняла, к чему вы спрашиваете.

— Попытка не пытка, — пожала плечами Кейт. — И что же с ними случилось? Несчастный случай?

— Да, — тихо ответила Эйнджи, глядя прямо перед собой. — Несчастный случай.

Да, здесь явно что-то нечисто, подумала Кейт, выруливая с Девяносто четвертой улицы на Хеннепин-авеню. В принципе она могла угадать ключевые моменты — алкоголь, пьяные разборки, цепочка несчастливых обстоятельств. По сути дела, за плечами у каждого уличного ребенка похожая история. И у каждого, кто угодил за решетку. Семья — отличная питательная среда для специфического вида бактерий, что искажают восприятие мира и пожирают надежду. С другой стороны, ей было известно немало примеров, когда люди, выросшие в таких семьях, шли работать в полицию или становились социальными работниками. Можно сказать, оказавшись на распутье, они выбрали в жизни совершенно другую дорогу.

Она вновь невольно подумала о Джоне.

Дождь перешел в густой серый туман. Тротуары пусты. Центр, вопреки своему названию, располагался на приличном расстоянии от деловой части города. Это был облагороженный стараниями властей район, с ресторанами, торговыми комплексами, кофейнями, кинотеатрами, а центром Центра, если так можно выразиться, являлось пересечение Лейк-стрит и Хеннепин-авеню. Как ни странно, отсюда рукой подать до другой части города или даже другого мира. Печально известный Уиттиер, с его черными бандами, перестрелками и полицейскими облавами…

Центр зажат между двумя озерами — Калхун и озером Островов. На сегодняшний день здесь обитали главным образом преуспевающие яппи.

Дом, в котором выросла Кейт и который сейчас принадлежал ей, располагался лишь в двух кварталах от озера Калхун. В свое время, задолго до того, как район стал модным и дорогим, родители купили здесь скромный домик в деревенском стиле.

На обед Кейт решила заехать в заведение под названием «Ла Луна». Этот паб располагался в отдалении от оживленной площади Калхун-сквер, так что припарковать машину на практически пустой стоянке не составило труда. Ей же сегодня меньше всего были нужны шум и толпы народа, тем более что ее спутница могла воспользоваться ими как щитом, лишь бы отгородиться. Достаточно того, что вместе с ней подросток. Это само по себе барьер, и немалый.

Внутри заведения тепло и сумрачно, старомодный интерьер являл собой сочетание дерева и бронзы, посетителей можно пересчитать по пальцам. Кейт решила, что не стоит уединяться в кабинке. Вместо этого выбрала столик в углу: отсюда хорошо просматривался весь зал. Любимое место параноиков. Кстати, она уже подметила, что та же привычка и у Эйнджи Ди Марко. Она не стала садиться напротив Кейт, то есть спиной к выходу, а устроилась на боковом стуле спиной к стене, откуда виден любой, кто хотел бы подойти к их столику.

Официантка принесла меню и приняла заказ на напитки. Кейт не отказалась бы от стакана джина, однако все же остановила выбор на шардонне. Эйнджи заказала ром с кока-колой.

Представительница сферы обслуживания вопросительно посмотрела на Кейт.

— У нее есть удостоверение личности, — ответила та, пожимая плечами.

Официантка ушла, а по лицу девушки промелькнуло торжествующее выражение.

— Я думала, вы не дадите мне выпить.

— Какая разница, — ответила адвокат, вытаскивая из сумочки упаковку «Тайленола». — Можно подумать, ты сопьешься от одного стакана.

Она сделала вид, словно не понимает, что эта девица нарочно ее подначивает. Слегка растерянная, cлегка разочарованная, Эйнджи откинулась на спинку стула.

— Вы не похожи на других социальных работников.

— А со сколькими тебе приходилось иметь дело?

— С несколькими. Они все как одна были или суки, или страшные зануды. Меня мутило от одного их вида.

— Все понятно. Но многие скажут тебе, что я очень даже неплохой соцработник.

— И все равно вы не такая. Я не знаю… — Эйнджи не договорила, как будто подыскивая нужное слово. — Как будто вы сами на себе многое испытали, типа того.

— Скажем так: я пришла на эту работу несколько необычным путем.

— Этот как понимать?

— Я не люблю командовать людьми и не люблю, когда мною помыкают.

— Но должен же быть кто-то, кто командует вами.

— Никто, кроме непосредственного начальника по службе. — С этими словами Кейт положила на язык таблетку и запила ее водой. — Ты должна познакомиться с моим напарником. Кстати, ты нашла в фотоархиве что-то стоящее?

Стоило ей изменить тему, как настроение Эйнджи тоже мгновенно испортилось. Уголки рта опустились, а сама она уставилась в стол.

— Нет. Я бы сама сказала.

— Неужели? — вполголоса спросила Кейт, за что удостоилась колючего взгляда. — Завтра утром ты будешь работать с художником над составлением фоторобота. Как думаешь, у тебя получится? Ты достаточно хорошо его рассмотрела, чтобы дать описание внешности?

— Я лишь видела его в отблесках огня, — буркнула под нос Эйнджи.

— Примерно с какого расстояния?

Эйнджи провела обкусанным ногтем по пятну на столешнице.

— Не знаю. С довольно близкого. Я шла короткой дорогой через парк. Мне хотелось писать, и я нырнула за кусты. А потом увидела, как он спускается с холма. Он что-то тащил…

Лицо девушки исказила гримаса. Прикусив губу, она опустила голову — словно хотела скрыть за упавшей на лицо челкой рвущиеся наружу эмоции. Кейт не стала торопить и терпеливо ждала, прекрасно понимая ее состояние. Ведь жуткое зрелище стало шоком даже для такого дитя улицы, как Эйнджи. Если же прибавить то, через что ей пришлось пройти в полицейском управлении, плюс элементарную усталость, неудивительно, что девушка держится из последних сил.

«И я хотела бы быть рядом с ней в тот момент, когда она окончательно сломается», — подумала Кейт. Этот аспект ее работы был особенно неприятен. По идее, с жертв полагалось сдувать пылинки. На самом же деле в процессе расследования их порой подвергали даже большему прессингу, нежели подозреваемых. Адвокат при этом оказывался сидящим на двух стульях. С одной стороны, он представитель системы, с другой — должен оберегать того, кто не по своей воле оказался втянут в жернова машины правосудия.

Вскоре вернулась официантка с напитками. Кейт заказала чизбургеры с жареной картошкой и вернула меню.

— Я не знала, что он такое тащит, — прошептала Эйнджи, когда официантка отошла от их столика. — Я просто поняла, что кто-то идет, и поспешила спрятаться.

Как зверек, который прекрасно знает, что ночь кишит хищниками.

— Наверное, в парке ночью страшно, — мягко сказала Кейт, задумчиво крутя за ножку бокал с вином. — Одно дело гулять там днем. Нам кажется, что там так красиво, хорошо, чистый воздух, никакого шума… Но наступает ночь, и он меняется, как злой лес из «Волшебника страны Оз». Сомневаюсь, что найдутся желающие гулять там в глухую полночь. Кстати, а что в парке забыла ты?

— Я же уже сказала. Просто шла и срезала путь.

— Шла откуда и куда? И главное, почему в такое время? — поинтересовалась Кейт, хотя и без нажима.

Эйнджи пригнулась над стаканом рома с кока-колой и втянула напиток через соломинку. От Кейт не укрылось, как она вся напряглась. Не иначе как сейчас попытается скрыть за колючим взглядом страх.

— Эйнджи, я в полиции не первый день. Ты даже не представляешь, чего только я не насмотрелась за эти годы. Так что ты меня ничем не удивишь.

Девчонка выдавила невеселый смешок и посмотрела на телевизор над барной стойкой. Передавали выпуск местных новостей. Ведущий Пол Мейджерс — как обычно, хорош собой и серьезен как никогда — поведал публике о том, как какой-то ненормальный устроил перестрелку в администрации округа. На мгновение зрителям показали портрет задержанного и поведали историю его недавно распавшегося брака: как жена неделю назад, забрав с собой детей, ушла в приют.

Провоцирующий стресс, подумала Кейт. Нечему удивляться.

— Никому нет дела до того, нарушала ты закон или нет, — обратилась она к Эйнджи. — Совершено убийство, и оно все собой отменяет: проституцию, незаконный отстрел белок… кстати, лично я считаю второе благодеянием для города, — пошутила она. — У меня в прошлом месяце на чердаке завелась белка. А ведь они переносчики инфекций. Те же крысы, только с пушистыми хвостами.

Ноль эмоций. Никакой реакции, даже слабой улыбки. Ни типичного для подростков возмущения по поводу наплевательского отношения к животным.

— Пойми, я не пытаюсь давить. Я говорю как твой адвокат, как тот, кто защищает тебя. И чем раньше расскажешь правду, тем лучше для всех, в том числе и для тебя. Окружной прокурор кидается на всех, как бешеный пес. Он пытался выкручивать руки Ковачу, требуя, чтобы тот обращался с тобой как с подозреваемой.

Эйнджи сделала круглые глаза.

— Пошел он знаете куда! Я ничего такого не делала!

— Ковач тебе верит, и именно поэтому ты сейчас сидишь в баре, а не в камере следственного изолятора. Плюс я сказала свое веское слово. Но дело серьезное. Убийца — враг города номер один, и ты единственная, кто его видел. Так что все ждут от тебя свидетельских показаний.

Опершись локтями о стол, девушка зарылась лицом в ладони и прошептала сквозь пальцы:

— Господи, ну я и влипла!

— А вот это верно, моя хорошая, — мягко сказала Кейт. — Давай мы с тобой заключим уговор, самый что ни на есть простой. Этот псих будет убивать и дальше, пока его не остановят. Как ты смотришь на то, что именно ты поможешь обезвредить его?

Затаив дыхание, она ждала, что собеседница скажет в ответ. Ну, давай же, наберись мужества! Сквозь пальцы видно лицо девушки — красное, как будто изнутри ее сжигал огонь. Было видно, как напряглись худенькие плечи. Казалось, даже воздух вокруг них сгустился от ожидания.

Увы, в данной ситуации простых решений нет и быть не может, подумала Кейт, услышав, как в сумочке пронзительно заверещал пейджер и все испортил. Момент был упущен. Выругавшись в адрес современных средств связи, она пошарила в сумке.

— Подумай, Эйнджи, о том, что я тебе сказала, — произнесла Кейт, вставая из-за стола. — Все зависит от тебя, а я здесь для того, чтобы тебе помочь.

«Что делает меня чем-то вроде сообщницы», — подумала она, направляясь к телефону-автомату в нише рядом с туалетом.

Нет, простых решений нет, и не будет.

Глава 7

— Какого черта ты сделала с моей свидетельницей? — зажав трубку между ухом и плечом, Ковач привалился к стене анатомички. Засунув руку в карман хирургического халата, надетого прямо поверх костюма, он вытащил из кармана пиджака коробочку мятной мази и густо намазал обе ноздри.

— Я подумала, что неплохо будет отнестись к ней по-человечески и покормить горячим обедом, потому что от вас, легавых, этого никогда не дождешься, — ответила Конлан.

— Тебя что, пончики уже не устраивают? Какая же ты, на фиг, после этого американка?

— Такая, которая имеет хотя бы зачаточное представление о гражданских правах.

— Ну-ну, не кипятись, все понятно, — с этими словами Ковач заткнул пальцем свободное ухо, лишь бы не слышать, как рядом, надрывно визжа, распиливает кости пила. — Сэйбин спрашивал. И что я должен ему сказать? Что ты умыкнула девицу, прежде чем я успел упрятать ее за решетку? Кстати, это так. Но уж лучше пусть тебя возьмут за твою пухлую попку, чем меня за мою старую морщинистую задницу.

— Насчет Сэйбина не бери в голову. Я получила его согласие.

— У тебя есть фото, как он ставит свою подпись? Как заверяет у нотариуса?

— Боже, у тебя паранойя.

— А ты как думала? Я стреляный воробей. И не первый день в полиции.

— Не первый, причем не считаешь нужным прогибаться и лизать начальству задницу. В этом я уверена на все сто.

Ковач усмехнулся. Кейт всегда называет вещи своими именами. И главное, она права. Он вел дела так, как считал нужным, не беря в голову, как на то посмотрит начальство и как это скажется на продвижении по службе.

— И куда же ты повезешь нашего ангела после вашего пира?

— Как куда? Официально в «Феникс», а надо бы в изолятор для несовершеннолетних, потому что ей там самое место. Но с другой стороны, нужно же ее куда-то пристроить, потому что, если верить удостоверению личности, ей уже есть двадцать один. У тебя есть ее фото?

— Есть. Я покажу его народу из отдела по делам несовершеннолетних. Вдруг кто-то узнает. А второй экземпляр передам в полицию нравов.

— Если дашь еще один экземпляр мне, я тоже покажу ее народу в моем отделе.

— Пока достаточно. Главное, держи меня в курсе, а эту кралю — на коротком поводке, — Ковач на мгновение повысил голос, перекрикивая воду, льющуюся в стальную мойку. — Мне пора. Доктор Смерть сейчас вскроет нашу поджаренную тушку.

— Господи, Сэм, о таких вещах не шутят.

— Ничего, как-нибудь переживу. Ты знаешь, что я говорю.

— Знаю. Только пусть тебя не слышат те, кому этого лучше не знать. Кстати, следственная группа уже сформирована?

— Да. Мы сможем начать, как только начальство уберется, — с этими словами он покосился на Куинна. Тот о чем-то беседовал с патологоанатомом и Хэмиллом из криминологической лаборатории. Как и он сам, эти двое были в халатах и бахилах. — Так что там у тебя за история с нашим супергероем?

Ответ последовал не сразу. На другом конце провода пару секунд царило выразительное молчание.

— Ты на что намекаешь?

— На что намекаю? А ты как думаешь? Что за история? Что вы такое от нас скрываете?

Еще одна пауза.

— Мы были знакомы по работе, вот и все. Я работала в отделе бихевиористики. Мы и народ из следственного отдела частенько сталкивались по работе. Кроме того, он был другом Стива… моего бывшего мужа.

Последние слова она добавила после секундной паузы, как будто они только-только пришли ей в голову. Ковач принял к сведению и запомнил все, чтобы на досуге поразмышлять на эту тему. Был другом Стива. Ага, тут явно что-то не так, подумал он, но в следующий момент, отделившись от толпы, сгрудившейся вокруг трупа, в комнату, вся зеленая, вошла Лиска. Казалось, ее вот-вот вырвет. Ковач быстро дал Кейт номер своего пейджера, объяснил, как звонить, и повесил трубку.

— Они готовы к представлению, — сказала Лиска, вытаскивая из кармана пиджака коробочку с мятной мазью. Отвинтив крышку, она сунула в баночку нос и пару раз глубоко вдохнула. — Боже, ну и запашок! — прошептала она и, развернувшись, вслед за Ковачем направилась назад в анатомичку. — Казалось, кого я только не видела? Утопленников, алкашей в помойных ящиках, парня, которого на День независимости забыли в багажнике «Крайслера» и он провалялся там все выходные… Но не припомню, чтобы кто-то вонял, как этот поджаренный труп.

От тошнотворного запаха некуда деться. Казалось, он проникал даже под одежду, забивался в уши, нос, рот всех присутствующих, налипал на язык, застревал в горле. В анатомичке было зябко, но даже постоянно подаваемый сюда из вентиляционной системы свежий воздух и химический цветочный аромат аэрозоля бессильны его уничтожить — тошнотворный запах жареной человеческой плоти и внутренних органов.

— Люблю жареное, — пошутил Ковач.

Лиска сощурилась и ткнула в него пальцем.

— Ради бога, никаких шуточек насчет жареных потрохов, а не то я блевану прямо тебе под ноги.

— У, какие мы нежные…

— Погоди, как только все закончится, ты у меня получишь за такие слова.

В анатомичке стояли три стола: посередине — пустой, а те, что по краям, были заняты. Они прошли мимо одного как раз в тот момент, когда ассистент вставил пластиковый пакет с внутренними органами в тело мужчины с толстыми желтыми ногтями на ногах. Над каждым столом располагалась шкала весов — примерно таких же, на каких на рынке взвешивают виноград или сладкий перец. Здесь на них взвешивали сердце и мозг.

— Вы хотите начать без меня? — спросила патологоанатом и вопросительно выгнула бровь.

По мнению сослуживцев, у Мэгги Стоун в голове явно не хватало одной извилины. Она вечно всех в чем-то подозревала, в хорошую погоду гоняла на «Харлее» и всегда имела при себе пистолет. Впрочем, что касалось работы, то здесь ей не было равных.

Те, кто знал Мэгги в былые годы, утверждали, что когда-то ее волосы были мышино-русого цвета. Память Сэма хранила немало такого рода подробностей; наверное, именно поэтому от него ушли две жены. Он не мог не обратить внимания на Стоун. Хотя ей и было далеко за сорок, недавно она сменила огненно-рыжий цвет волос на платиновый. Сами волосы подстрижены коротко, почти по-мальчишески, и торчали во все стороны, отчего казалось, что она, чем-то напуганная, выскочила из постели. Глаза ее были прозрачно-зелеными, как у русалки.

Мэгги переключила внимание на обожженное тело, которое, скрючившись, как богомол, лежало на столе из нержавейки, и ею овладело спокойствие.

— Эй, Ларс, может, мы попробуем ее чуть-чуть выпрямить?

Подойдя к краю стола, она крепко схватила труп за плечи, а ее ассистент, верзила-швед, взялся за щиколотки. Вместе они потянули обезглавленное тело каждый на себя. Вскоре раздался хруст — примерно такой же бывает, когда ломают цыплячье крылышко.

Лиска, прикрыв рукой рот, отвернулась. Ковач даже не пошелохнулся. По другую сторону стола с каменным лицом застыл Куинн. Взгляд был прикован к телу, как будто он ожидал, что вот-вот ему раскроются все секреты. Хэмилл, один из двух представителей криминологической лаборатории в составе следственной группы, предпочел отвести глаза к потолку. Это был невысокого роста, жилистый мужчина с телом бегуна. Жаль только, что волосы начали предательски рано редеть, отчего его и без того внушительный лоб казался вдвое больше обычного.

Мэгги Стоун отошла от стола и взяла карточку.

— Доктор Мэгги Стоун, — негромко произнесла она для аудиозаписи, хотя со стороны могло показаться, будто она обращается к трупу. — Дело номер 11-7820. Неизвестная женщина. Белая. Голова отделена от тела и на данный момент не найдена. Тело в длину пятьдесят пять дюймов, вес — сто двадцать два фунта.

Длина тела и вес были измерены заранее. Кроме того, сделаны подробные фото, проведено рентгенологическое исследование останков. Мэгги также тщательно прошлась по телу лазером, в надежде обнаружить не видимые невооруженным глазом улики. И вот теперь дюйм за дюймом изучала тело, в мельчайших подробностях описывая каждую отметину, каждую рану.

Сгоревшая одежда осталась на теле. Под действием высокой температуры волокна расплавились и намертво приклеились к коже — своего рода предупреждение об опасности, которую таят синтетические ткани.

Стоун особенно подчеркнула «тяжкие телесные повреждения в области шеи», нанесенные, по ее мнению, каким-то зазубренным инструментом.

— Уже после наступления смерти?

Стоун посмотрела на зияющую рану, как будто пыталась сквозь нее заглянуть мертвой девушке в сердце.

— Да, — наконец процедила она.

Чуть ниже на горле были хорошо различимы следы удавки — но не один разбухший рубец, а несколько — явное свидетельство того, что веревку несколько раз то затягивали, то ослабляли, пока издевались над жертвой. Скорее всего, это и стало причиной смерти — асфиксия вследствие сдавливания горла веревкой. Впрочем, доказать это почти невозможно, поскольку голова отсутствует. Самым убедительным доказательством факта удушения является раздробленная гиоидная кость в основании языка в верхней части трахеи, то есть выше той линии, по которой была отрезана голова. Нельзя проверить и глаза на предмет внутреннего кровоизлияния — а ведь это еще один верный признак удушения.

— Он и с другими поступал так же? — поинтересовался Куинн, имея в виду множественные следы веревки на горле жертвы.

Мэгги кивнула.

— А другие тела, степень повреждения огнем у них примерно такая же?

— Да.

— И другие тоже были одеты?

— Да, но уже после того, как он их убил. По крайней мере, мы так считаем. Потому что на теле имелись ранения, а вот соответствующих повреждений одежды не имелось.

— Причем это была не их собственная одежда, — подал голос Ковач, — а та, которую он сам для них выбрал. Это всегда синтетика. Потому что она плавится на теле и скрывает любые следы.

«Пытливому уму это говорит гораздо больше», — подумал Куинн, чувствуя, как его охватывает нетерпение. Хотя профили убийц иногда бывают полезны, рядовой коп, который все эти годы сидел в нем, нашептывал, что следователи порой склонны приписывать убийцам несвойственную им хитрость и прозорливость. Иногда преступник делает что-то просто так, потому что ему это нравится. Из любопытства, или из вредности, или потому, что знает, как завести расследование в тупик.

— Отпечатки пальцев, их можно получить?

— Нет, — ответила Стоун, рассматривая левую руку мертвой девушки: верхний слой кожи имел грязный желтоватый оттенок и отслаивался. Ниже все было красным. Там, где кожа сгорела полностью, проглядывали белые костяшки кисти. — По крайней мере, не такие, какие нужны. Предполагаю, что убийца положил тело со скрещенными руками на груди или на животе. Огонь моментально расплавил блузку, и эта липкая масса приклеилась на кончики пальцев еще до того, как сухожилия начали сокращаться и в результате оттянули руки от тела.

— А есть ли возможность удалить с кончиков пальцев остатки расплавленной ткани? — поинтересовался Куинн. — Кстати, отпечатки — правда, зеркальные — могли сохраниться и на самой ткани.

— Здесь у нас нет такой возможности, — ответила Стоун. — Может, это попробуют сделать специалисты из вашингтонской лаборатории? Мы могли бы отделить руки и отправить их на экспертизу.

— Я попрошу Уолша сделать звонок.

Кстати, кашляет он, как туберкулезник. Уолш попросил, чтобы ему разрешили отсутствовать на вскрытии. Действительно, следственной группе в полном составе здесь делать нечего. Потому что утром пройдет совещание, где им сообщат все подробности, покажут фото…

А пока Стоун методично двигалась дальше вдоль тела. Ноги жертвы голые, кожа обгорелая, в пузырях. Рисунок ожогов нерегулярный. Сильнее всего пострадали те участки кожи, на которые попало горючее вещество.

— На правой и левой лодыжке остались следы веревки, — сообщила Стоун и затянутой в резиновую перчатку рукой едва ли не с нежностью погладила голеностопный сустав обгорелого трупа. Допустимый максимум сочувствия и сострадания к жертве.

Ковач пристально посмотрел на красные рубцы, стараясь не думать о том, что последние часы жизни несчастная женщина провела привязанной к кровати в комнате ужасов неизвестного маньяка, из последних сил пытаясь освободиться от врезавшихся в тело пут.

— Образцы волокон уже отправлены в криминалистическую лабораторию, — сообщила Стоун. — Похоже, что они совпадают с предыдущими — белая полипропиленовая крученая веревка, — уточнила она для Куинна и Хэмилла. — Чертовски крепкая. Ее можно купить в любом хозяйственном магазине. Их почему-то покупают в таком количестве, что хватило бы, чтобы обвязать Луну. Так что установить, где она куплена, невозможно.

— Глубокие повреждения кожи в виде двойной буквы Х в нижней части стоп, — продолжила отчет Мэгги. Она измерила и зарегистрировала каждый порез, затем продемонстрировала следы зажженной сигареты на кончиках пальцев.

— Интересно, что это? Истязание или же он обезобразил жертву лишь для того, чтобы невозможно было установить ее личность? — задал вопрос Хэмилл.

— И то и другое, — ответила Лиска.

— Похоже, что многое из этого он сделал, еще когда она была жива, — уточнила Стоун.

— Выродок, — буркнул Ковач.

— Даже если бы она вырвалась, убежать далеко все равно не смогла бы, — заметил спецагент. — В Канаде был один случай несколько лет назад, когда жертве нарочно перерезали ахиллесово сухожилие… Скажите, а предыдущие жертвы имели такие же повреждения?

— Каждую зверски истязали, но самыми разными способами, — ответила Стоун. — Если хотите, я могу приготовить для вас копии заключений.

— Спасибо, их для меня уже делают.

Снять одежду с тела было невозможно, только вместе с кожей. Мэгги и ее ассистент начали осторожно удалять расплавленные волокна пинцетом. При этом Стоун то и дело негромко ругалась.

Ковач застыл в напряженном ожидании. Патологоанатом и ее напарник уже удалили остатки блузки и слой кожи с левой стороны грудной клетки.

— Ага, а вот и они.

— Что? — спросил Куинн и подошел к Мэгги.

Ковач тоже переместился ближе, чтобы лучше рассмотреть следы рук убийцы.

— Эту подробность нам удалось удержать в секрете от прессы. Видите, он наносил ей колотые раны?

Примерно в районе сердца грудь девушки «украшало» небольшое кровавое созвездие из восьми отметин, размером примерно в полдюйма каждое.

— У тех двоих были такие же, — сказал Ковач, глядя на Джона. — Обе были сначала задушены, а потом он колол их ножом.

— Рисунок ран совпадает?

— Да. В виде звезды. Видите? — он протянул руку на высоте дюймов трех над трупом и указательным пальцем начертил в воздухе орнамент. — Более длинные лучи образуют букву — большую Х. Вторую, поменьше, образуют короткие. Так что это он, наш старый знакомый.

— Есть и другие совпадения, — согласилась Стоун. — Посмотрите, соски и ареолы срезаны.

— На мертвой?

— На живой.

Стоун посмотрела на ассистента.

— Ларс, давай мы ее перевернем. Надо взглянуть, что там у нее на спине.

Тело, перед тем как маньяк поджег его, лежало спиной на земле. Таким образом, повреждения ограничивались лишь передней стороной. Мэгги удалила неповрежденные остатки одежды и положила их в пластиковый мешок для отправки в лабораторию. Кусок красной трикотажной юбки, клочок лиловой блузки. Нижнего белья не было.

— Ага, — пробормотала она и посмотрела на Ковача. — На правой ягодице отсутствует кусок.

— Он это делал и с остальными? — уточнил Куинн.

— Да. У первой жертвы он вырезал кусок правой груди, у второй — кусок правой ягодицы.

— Хотел уничтожить следы зубов? — предположил Хэмилл.

— Возможно, — отозвался Куинн. — Такого рода убийцы нередко кусают свои жертвы. Есть на тканях следы синяков? Ведь маньяк не просто легонько покусывает, он впивается зубами.

Стоун взяла в руки линейку, чтобы измерить раны.

— Даже если синяки и были, он вырезал их вместе со следами зубов. Отсутствует внушительный кусок мышечной ткани.

— Боже праведный, — проговорил Ковач, глядя на блестящий красный прямоугольник на теле жертвы. Кусок был вырезан небольшим острым ножом с поразительной точностью. — Кем он себя вообразил? Ганнибалом Лектером?[4]

Куинн посмотрел на него с той стороны стола, где полагалось быть голове.

— У каждого времени свои герои.

Дело номер 11-7629, неизвестная белая женщина. Органических причин для смерти не было. Она здорова во всех отношениях. Упитанная, она, как и многие, носила с десяток лишних фунтов. Что именно она положила в желудок в последний раз — этого доктор Стоун определить не смогла. Если это Джиллиан, то ужин, который она ела в доме отца, уже успел перевариться. Тело не несло никаких следов болезни или естественных дефектов. Возраст — где-то в промежутке от двадцати до двадцати пяти. Молодая, пышущая здоровьем, впереди у нее вся жизнь. До тех пор, пока она не перешла дорогу убийце.

Кстати, такой тип преступников редко выбирает в качестве жертв тех, кому и без того жить остается недолго.

Куинн задумался, стоя на мокром асфальте перед входом в морг. Промозглый вечерний холод проникал под одежду, забирался внутрь. А над городом, подобно тонкому савану, повис серый туман.

Господи, как же много жертв! Причем, как правило, молодые женщины — хорошенькие и не очень, простушки и кокетки, те, чья жизнь полная чаша, и те, у кого не осталось даже капли надежды выбраться из скудного бытия. И все как одна сломаны и изуродованы, словно куклы, а потом выброшены за ненадобностью, как будто их жизнь не стоила даже ломаного гроша.

— Надеюсь, вы не слишком привязаны к этому костюму, — сказал Ковач, подходя к нему, и вытащил из пачки сигарету «Салем» с ментолом.

Куинн посмотрел на себя. Он отдавал себе отчет в том, что запахом смерти пропитана теперь каждая ниточка его одежды.

— Профессиональный риск. Не было времени переодеться.

— Вот и у меня то же самое. Мои жены сходили с ума.

— Жены… их у вас несколько?

— Две, но не сразу, а одна за другой. Сами знаете, как бывает — работа и все такое. Моя вторая супруга называла мою одежду — любую, в которой я выезжал на место убийства или на вскрытие, — трупной. Потом заставляла меня переодеваться в гараже. Не знаю, что она после с ней делала — может, сжигала, или выкидывала на помойку, или что еще. Но одно знаю точно — она никогда не давала надеть ее во второй раз. Впрочем, нет. У нее имелась специальная коробка, она набивала ее и несла в магазин подержанных вещей. Потому что, по ее словам, это были еще вполне приличные вещи. — Ковач задумчиво покачал головой. — Выходит, что малоимущие граждане нашего города расхаживали в одежде, источающей запах смерти. А все из-за моей жены. Кстати, а вы женаты?

Куинн покачал головой.

— В разводе?

— Да, но это была давно.

Так давно, что поспешная попытка создать семью превратилась в нечто похожее на полузабытый сон. Вспоминать его было сродни тому, как если бы поддать ногой горстку пепла и разворошить внутри себя старую боль, досаду и сожаление, которые за долгие годы успели остыть. Причем душевные раны болели острее, стоило ему подумать о Кейт.

— Да тут все сплошь и рядом разведенные. Работа такая.

С этими словами Ковач предложил Куинну сигарету, но тот оказался.

— Черт, даже во рту все провоняло, — пожаловался он, глубоко затягиваясь никотином и смолами, после чего неторопливо выдохнул дым, и тот, колечками скатившись с его языка, растворился в холодном тумане. — Как вы думаете, это Джиллиан Бондюран?

— Может, она, а может, и нет. Этот сукин сын сделал все, чтобы лишить нас отпечатков пальцев.

— Тогда зачем он оставил рядом с трупом ее водительские права? А что, если он поймал эту Бондюран, а потом, сообразив, кто она такая, решил придержать, в надежде получить выкуп? — размышлял вслух Ковач. — А затем он поймал еще одну женщину, прикончил ее и оставил рядом с телом права Бондюран. Как бы намек папаше, что будет с его дочкой, если тот не раскошелится… — Ковач задумчиво прищурился, как будто прокручивая в голове эту теорию. — Нет, конечно, никакого требования выкупа не было, и начиная с пятницы Джиллиан Бондюран числится пропавшей без вести. И все-таки что вы скажете?

— В моей практике такого еще не встречалось, — признался Джон. — Как правило, при такого рода убийствах преступник дает волю извращенной фантазии. Деньги же не играют никакой роли — чаще всего.

Куинн повернулся к собеседнику. Если ему и нужен союзник, то из всей следственной группы кандидат номер один на эту роль — Сэм. Он тот, кто мог бы повести следствие за собой. Хорошо знал предшествующие случаи, знал город, знал местный преступный мир, обитавший где-то на самом дне, и потому как партнер был бесценной находкой. Одна беда: Джон сомневался, что у него оставались необходимые силы и энергия, чтобы изображать своего парня в доску. И потому предпочел сказать очевидное:

— Особенность составления профиля преступника заключается в том, что этот инструмент основывается на фактах предыдущих случаев. И потому не безупречен. Каждый новый случай может содержать нечто такое, с чем мы никогда не сталкивались раньше.

— Но я наслышан о ваших подвигах, — отозвался Ковач. — Например, как вы вычислили убийцу детей в Колорадо. Даже предсказали, что он будет заикой.

Куинн лишь пожал плечами.

— Иногда все фрагменты загадки быстро встают на место. Кстати, сколько времени уйдет на то, чтобы сличить данные медицинской карточки Бондюран с имеющимися останками?

Ковач закатил глаза.

— Боюсь, мне придется поменять фамилию на Мерфи. Закон Мерфи: ничто не дается легко. Оказывается, большая часть медицинских данных находится во Франции! — Он произнес это так, как будто Франция была неизвестной планетой из другой галактики. — Ее мать развелась с Питером Бондюраном одиннадцать лет назад и вышла замуж за владельца международной строительной фирмы. Они жили во Франции. Мать Джиллиан умерла. Отчим жив. В Штаты девушка приехала всего пару лет назад. Поступила учиться в Университет штата Миннесота.

— Думаю, что Бюро сможет получить данные через официального атташе в Париже.

— Я в курсе. Уолш уже приступил к поискам. А пока мы постараемся поговорить со всеми, кто был с ней знаком. Выясним, имелись ли у нее какие-то особые приметы — родинки, шрамы, татуировки. Попытаемся разжиться фотографиями. Никаких близких друзей или подруг пока найти не удалось. И никакого бойфренда. По крайней мере, о таковом ничего не известно. По-моему, это была тихая, серьезная девушка.

— А ее отец?

— Он убит горем, и с ним невозможно разговаривать, — ответил Ковач и скривил губы. — Убит наповал, как выразился его адвокат. Если бы я думал, что кто-то пристукнул моего ребенка, наверное, и со мной было бы то же самое. Но только я бы не давал житья полицейским, залез бы им в задние карманы и не отстал, пока они не взяли бы за задницу этого подонка. — Он вопросительно посмотрел на Куинна: — А вы?

— Перевернул бы мир вверх дном и вытряхнул, держа за пятки.

— Вот именно. Я ездил к Бондюрану, чтобы сообщить, что, возможно, это его дочь. Вид у него такой, будто я огрел его по голове бейсбольной битой. Только и делал, что повторял: «О господи!» — и я испугался, что его, не дай бог, вырвет. И когда он сказал, что нужно на минуту отлучиться, я ему поверил. И что же? Этот сукин сын позвонил своему адвокату и как заперся у себя в кабинете, так с тех пор оттуда и носу не кажет. Я убил целый час на то, чтобы общаться с ним через Эдвина Нобла.

— И что он вам сказал?

— Что Джиллиан приезжала к нему в пятницу вечером на ужин и с тех пор он ее не видел. Уехала она от него примерно в полночь. Сосед подтвердил его показания. Супружеская пара из дома на другой стороне улицы в это время возвращалась с вечеринки. «Сааб» Джиллиан вырулил на проезжую часть, как раз в тот момент, когда они примерно без десяти двенадцать свернули к своему дому.

Питер-Толстая-Мошна-Бондюран, — хмуро добавил Ковач. — Да, мне крупно не повезло. Когда это дело закончится, меня точно переведут выписывать штрафы за незаконную парковку.

Ковач докурил сигарету и, швырнув окурок под ноги, придавил мыском башмака.

— Жаль, что анализов на ДНК придется ждать черт знает сколько, — произнес он, возвращаясь к теме опознания останков. — Месяц, а то и все полтора, будь они неладны.

— Вы проверяли списки пропавших без вести?

— Да, по Миннесоте, Висконсину, Айове, обеим Дакотам. Мы даже звонили в Канаду. Пока никаких результатов. Подождем, вдруг найдется голова, — добавил он с преувеличенным оптимизмом, как если бы речь шла о потерянных очках или бумажнике, которые какая-нибудь добрая душа непременно вернет.

— Будем надеяться.

— Ладно, на сегодня хватит. Я проголодался и могу съесть быка, — неожиданно сказал Ковач и потуже запахнул куртку, как будто перепутал голод и холод. — Я знаю тут один неплохой мексиканский ресторан, где торгуют навынос. Блюда такие наперченные, что тотчас любой трупный вкус отобьют. Если хотите, заглянем по пути в вашу гостиницу, — предложил он.

Они отошли от дверей морга как раз в тот момент, когда туда подкатила очередная машина «Скорой помощи». Ни мигалки, ни сирены. Ковач достал из кармана ключи от машины и краем глаза покосился на Куинна.

— Так, значит, вы с Кейт знакомы давно?

— Давно, — рассеянно ответил спецагент, глядя куда-то в туман.

«Интересно, — подумал он, — где она, что делает сегодня вечером? И вспоминает ли она обо мне?»

Глава 8

Кейт опустила усталое тело в старомодную, на курьих ножках ванну и попыталась выдохнуть накопившееся за день напряжение. Оно выбралось наружу откуда-то из глубин ее тела сквозь мышцы, в виде боли. Казалось, женщина смогла уловить, как оно поднимается над горячей водой вместе с паром и запахом лаванды. На подносе из медной проволоки перед ней стоял «черный понедельник» — внушительных размеров стакан джина с тоником. Кейт сделала глоток, откинулась и закрыла глаза.

Психологи обычно утверждают, что алкоголь не лучшее средство для снятия напряжения. Послушать их, так можно подумать, что вы уже почти алкаш или, по крайней мере, встали на путь, ведущий к алкоголизму и полному моральному разложению. Кстати, сама она ходила по этой скользкой дорожке не раз, причем в обоих направлениях. С другой стороны, будь это так, она бы уже давно спилась. Но этого не произошло, и сегодня она потягивала джин и ждала, когда тело охватит приятная истома.

В какой-то миг перед ее мысленным взором промелькнула череда лиц из серого периода жизни. Стива, каким оно было в конце того года — холодное, злое, чужое. Доктора, насмотревшегося за жизнь самых разных трагедий, — дежурное, неискреннее. Личико дочери, было и нет, всего за одно мгновение. Лицо Джона — напряженное, полное сочувствия или страсти, или, наоборот, сердитое или безразличное… не более чем воспоминание.

Ее не переставало удивлять, что при мысли о нем даже сквозь защитную броню времени она ощущала боль. Какая-то часть ее «я» жаждала одного — чтобы эта боль наконец притупилась, в то время как вторая упивалась ее остротой.

Кейт открыла глаза и посмотрела в окно ванны. Из-за короткой шторы сквозь запотевшее стекло внутрь смотрела ночь, сплошная чернота.

По крайней мере, ее душевные раны затянулись, зарубцевались. Жизнь идет дальше. Но как легко можно повредить рубцы… Это унизительно, однако она так и не смогла избавиться от боли, которая всегда сопровождала воспоминания о Джоне Куинне. Вот и сейчас ощущала себя не то дурочкой, не то малым ребенком — но в этом виноват элемент неожиданности.

Завтра станет гораздо лучше. У нее будет ясная, трезвая голова, и она сумеет держать чувства в узде. Не позволит больше никаких сюрпризов. Какой смысл ворошить прошлое, если ее внимания требует настоящее. А Кейт Конлан всегда была известна своим хладнокровием… за исключением разве что нескольких месяцев самого жуткого года в ее жизни.

Они со Стивом даже не заметили, как стали чужими друг другу. Что ж, рядовая ситуация, с которой можно жить, если бы все оставалось так, как было. Но затем Эмили слегла с тяжелой формой гриппа, и в считаные дни их нежной веселой девочки не стало. Стив во всем винил жену — мол, она должна была спохватиться раньше. Впрочем, Кейт тоже винила себя, несмотря на заверения врачей, что она никак не могла предвидеть такой исход. Тогда ей нужен был кто-то, на кого можно опереться. Кто мог бы поддержать, утешить, помочь избавиться от ощущения вины…

Потянув через плечо конец полотенца, висевшего на крючке за спиной, она промокнула глаза, вытерла нос и сделала еще один глоток джина с тоником. Прошлое не вернуть. Но, по крайней мере, можно внушить ложную уверенность, что настоящее в руках.

Затем Кейт подумала о своей новой подопечной, или, как их было принято называть, клиентке. Боже, какое дурацкое слово. Оно как бы намекало на то, что человек сам вас выбрал, сам нанял. Эйнджи Ди Марко ее не выбирала и не нанимала. А вот с ней придется повозиться, это уж точно! За годы работы в полиции Кейт насмотрелась всякого, и опыт подсказывал, что девчонка не подарок. Что за полудетской внешностью скрывается изуродованная жизнью душа, что, несмотря на юный возраст, это дитя улицы прошло через то, что за всю жизнь проходит не каждый взрослый. Боже, и как можно родить ребенка, чтобы потом бросить его на произвол судьбы! При этой мысли Кейт почувствовала, как ее охватывает злость и нечто похожее на зависть.

Нет, это не ее работа — выяснять, кто такая на самом деле Эйнджи Ди Марко и как она дошла до такой жизни. Но чем больше знала она о своих клиентах, тем лучше могла их понять, а значит, и принимать верные решения. Чтобы они плясали под ее дудку. Чтобы говорили то, чего ждал Сэйбин.

Кейт спустила воду в ванне, вытерлась, завернулась в махровый халат и с очередным стаканом в руке подошла к небольшому антикварному письменному столу, что стоял в спальне. Это было ее святилище. Отделанная в персиковых и темно-зеленых тонах, комната дарила ощущение тепла и уюта. Из небольшой стереосистемы на книжной полке лился бархатистый голос Нэнси Гриффит[5]. Тор — кот норвежской лесной породы, истинный хозяин квартиры — выбрал себе в качестве трона ее кровать и теперь возлежал на ней во всей своей царственной пушистой красе как раз посередине пухового одеяла. Заметив, что Кейт вошла в комнату, кот посмотрел с ленивым превосходством кронпринца.

Кейт села, подложив под себя ногу, на стул, вытащила с полочки небольшой листок бумаги и принялась писать.

Эйнджи Ди Марко

Имя? Возможно, чужое. Принадлежит какой-то женщине в Висконсине. Надо дать задание, чтобы прочесали тамошний банк данных.

Родные умерли. В прямом или переносном смысле?

Подвергалась насилию? Похоже на то. Сексуальному? Очень даже может быть.

Татуировки: несколько, как профессиональные, так и любительские.

Значение?

Важен индивидуальный дизайн?

Пирсинг — дань моде или нечто большее?

Дурные привычки — грызет ногти. Курит.

Отношение к спиртному: сколько? Как часто?

Наркотики — нельзя исключать: худая, бледная, неухоженная. Но поведенческие реакции в норме: наблюдательна, всегда начеку.

Увы, ничего более конкретного написать об Эйнджи Ди Марко Кейт не смогла. Времени, чтобы лучше узнать друг друга, у них не было, а те несколько часов, которые они провели вместе, несли на себе тягостный отпечаток. Кейт, поморщившись, представила, к каким выводам мог бы прийти посторонний человек, окажись она сама в подобной ситуации. Потому что стресс будит у всех одинаковые защитные реакции: образно выражаясь, мы либо скалим зубы, либо поджимаем хвост. Правда, эта истина не отменяет того факта, что пытаться найти подход к Эйнджи Ди Марко — это значит напрасно тратить время и нервы.

На ее счастье, директриса «Феникса», приюта для бывших проституток, нервы имела стальные. В заведении этом обитали юные женщины, которые либо по собственной воле, либо под давлением обстоятельств ступили на скользкую дорожку, однако вовремя опомнились и попытались завязать с прошлым.

Впрочем, нельзя сказать, что Эйнджи по достоинству оценила оказанное ей гостеприимство. Не стесняясь сильных выражений, она высказала все, что думает по этому поводу. В свою очередь Кейт подумала, что реакция никак не соразмерна поводу.

— Что, если я не хочу здесь находиться?

— Эйнджи, тебе ведь некуда пойти…

— С чего вы взяли?

— Давай не будем начинать все сначала, — ответила Кейт с нетерпеливым вздохом.

Пока они препирались, Тони Эрскин, директриса приюта, стояла в дверях и, нахмурив брови, наблюдала за их перепалкой. Затем она оставила их выяснять отношения в небольшой гостиной, обставленной старой мебелью. Стены украшали купленные по дешевке «произведения искусства», отчего сама комната производила впечатление номера в дешевом мотеле.

— У тебя нет постоянного адреса, — сказала Кейт. — Ты сказала мне, что родителей твоих давно нет в живых. Ты не смогла назвать мне ни единого человека, который был бы согласен приютить тебя. Скажи, куда ты пойдешь? Здесь чисто, есть ванная, можешь помыться и выспаться. В чем проблема?

Эйнджи сердито ударила кулаком потертую диванную подушку.

— Потому что это задрипанный клоповник, вот почему.

— Ах, вот оно что? А ты привыкла селиться в «Хилтоне»? А твой фальшивый адрес? Ты вспомни, что это за район.

— Если вам здесь так нравится, сами тут и оставайтесь.

— Мне незачем. В отличие от тебя, у меня есть крыша над головой, и я не прохожу в качестве свидетеля в деле об убийстве.

— Можно подумать, я стала свидетелем по своему желанию! — выкрикнула девушка. Неожиданно глаза ее наполнились слезами, а следующий миг они уже катились по ее щекам. Эйнджи поспешила отвернуться от Кейт и, прижав к глазам кулачки, свернулась в комок.

— Нет-нет-нет, — негромко повторяла она. — Только не сейчас…

Этот неожиданный всплеск эмоций застал Кейт немного врасплох. С одной стороны, именно на это она и рассчитывала — чтобы защитный панцирь дал трещину. С другой стороны — сейчас, когда это произошло, — она не знала, как реагировать.

Чувствуя себя отчасти виноватой, она осторожно приблизилась к девушке:

— Эйнджи…

— Нет, — всхлипнула та еще раз, обращаясь скорее к себе самой. — Только не сегодня, прошу вас, ну пожалуйста…

— Тебе нечего стыдиться, Эйнджи, — негромко произнесла Кейт, стоя рядом. Впрочем, от любых физических контактов она воздержалась. — У тебя был тяжелый день. На твоем месте я бы тоже расплакалась. Но я поплачу позже. Не слишком хорошо умею это делать. Из носа начинают литься сопли, смотрится отвратительно.

— А почему я не могу поехать с вами?

Вопрос, словно крученая подача, прилетел откуда-то с левого поля и больно огрел Кейт по виску. От неожиданности она на миг остолбенела. Можно подумать, эта красотка всю жизнь прожила дома! Как будто никогда не ночевала у чужих людей. Да она уже черт знает сколько времени болтается на улице. Одному богу известно, почему до сих пор жива. И вдруг нате вам! Возьмите меня к себе… Нет, это полная бессмыслица!

Прежде чем Кейт успела ответить, Эйнджи тряхнула головой, вытерла рукавом куртки слезы и громко втянула воздух. Первое окошечко, через которое можно было наладить контакт, захлопнулось, и на лицо вернулась каменная маска.

— Ладно, проехали. Можно подумать, вас колышет, что будет со мной.

— Эйнджи, если бы мне было все равно, я бы не тратила время на эту работу.

— Ну да, конечно, как я забыла! Это ваша работа!

— Послушай, — устало обратилась Кейт. Сил, чтобы спорить, уже почти не осталось. — Это лучше, чем спать где-нибудь в картонной коробке. Потерпи пару дней. И если станет совсем невмоготу, я постараюсь что-нибудь придумать. У тебя есть номер моего телефона. Звони, если вдруг понадоблюсь. Честное слово, в любое время, я всегда на твоей стороне. Утром заеду.

Эйнджи ничего не ответила, лишь продолжала стоять с насупленным видом — вся какая-то крошечная в джинсовой куртке с чужого плеча.

— Постарайся поспать, слышишь? — негромко сказала Кейт и вышла, оставив девушку стоять все там же, посреди комнаты. Эйнджи тупо смотрела в окно, на огни соседнего дома. От этого зрелища почему-то защемило сердце. Как, однако, символично: бездомный ребенок, который никому не нужен, заглядывает в окна чужих домов..

— Вот почему я не работаю с детьми, — сказала она, вернувшись домой, коту. — Они, того гляди, испортят мою репутацию железной леди.

Тор замурлыкал и перекатился на спину, подставляя живот, чтобы хозяйка его почесала. Кейт послушно выполнила просьбу. Было приятно погладить живое существо, которое на свой кошачий лад любило ее и ценило. Почему-то она тотчас подумала об Эйнджи Ди Марко, как она лежит в постели, не смыкая глаз, окруженная чужими людьми, и единственная связь с другим человеком, которая хотя бы что-то значила, была ее, пусть косвенная, связь с убийцей.

Не успел Куинн переступить порог своего номера в отеле «Рэдиссон-Плаза», как автоответчик поприветствовал его мигающим зеленым огоньком — кто-то оставил сообщение. Бросив пакет с остатками мексиканской снеди в корзину для бумаг под письменным столом, он позвонил в гостиничный сервис и заказал в номер рисовый суп и сэндвич с индейкой, к которому, возможно, даже не притронется. Желудок до сих пор пытался переварить мексиканскую стряпню.

Он разделся, запихал все, кроме ботинок, в пакет для прачечной, завязал его и оставил у двери. Да, кого-то в прачечной ждет малоприятный сюрприз.

Вода лилась из душа, словно свинцовый град, такая горячая, что градусом больше, и это уже был бы кипяток. Джон намылил волосы и тело, дал воде как следует помассировать плечи, затем подставил под тугие струи лицо и грудь. В голове беспрестанно крутились события дня, причем в произвольном порядке. Совещание, адвокат Бондюрана, гонка в аэропорт, лента, которой огорожено место убийства, — привязанная к стволам кленов в парке, она трепещет на ветру… Кейт…

Кейт. Пять лет — долгий срок. За пять лет она сделала новую карьеру, начала другую жизнь — что, в принципе, заслужила, если учесть, через что ей пришлось пройти в Виргинии.

А чего он достиг за эти пять лет, кроме репутации? На что потратил массу свободного времени?

Ни на что. У него был дом и «Порше», и шкаф, набитый дорогими костюмами. Все, что он не успевал потратить, шло в пенсионный фонд, хотя вряд ли он проживет на пенсии долго. В конце концов, месяца через два как уйдет с работы, дело кончится обширным инфарктом. Потому что, кроме Бюро, у него ничего нет. Если, конечно, дела не доконают его еще раньше.

Он выключил воду, вышел из душа и насухо вытерся полотенцем. У него до сих пор было тело атлета — крепкое, мускулистое, правда, чуть более сухопарое, чем когда-то. Странно, ведь у большинства мужчин после сорока все обстоит с точностью до наоборот. Он уже не помнил, когда еда перестала доставлять удовольствие, а ведь раньше он считал себя поваром-гурманом. Теперь же ел лишь потому, что надо. Упражнения, которые он регулярно делал, чтобы снять напряжение, заодно сжигали и калории.

И вот сейчас его номер наполнял жирный, пряный запах мексиканской еды. С другой стороны, лучше такой, чем запах обугленного трупа, хотя он по опыту знал, что через пару часов этот мексиканский дух станет настолько невыносим, что его будет мутить и он проснется часа в три часа ночи.

Эта мысль вытащила на поверхность и другие, столь же неприятные воспоминания о других городах, гостиничных номерах и ужинах, когда кусок не лез в горло, потому что вкус пищи перебивал неистребимый запашок смерти. Вспомнилось, как ворочался всю ночь напролет на очередной гостиничной кровати, не в силах уснуть, как сердце паровым молотом билось в груди, когда он, весь в поту, словно рысак на скачках, просыпался от очередного кошмара.

Паника железным кулаком ударила под дых, и он сел на кровати — в спортивных трусах и серой футболке с логотипом академии ФБР. Пару мгновений сидел, сжав голову руками, опасаясь, что сейчас последует приступ — ощущение пустоты, головокружение, тремор, который начинался где-то в глубинах тела и постепенно передавался к конечностям. Ощущение того, что это не он, что от него самого ничего не осталось, страх, что никогда не узнает правды.

Он выругался и, собрав волю в кулак, постарался превозмочь минутную слабость, как делал уже не раз весь последний год. Или уже два? Время он измерял расследованиями, а расследования — жертвами. Его постоянно преследовал один и тот же сон — будто он заперт в белой комнате и волосок за волоском вырывает растительность с головы, называя каждый волос именем жертвы, после чего слюной приклеивает их к стене.

Чтобы побороть панику, он включил телевизор — пусть в номере бормочет еще чей-то голос, лишь бы не страх в его голове, — после чего включил автоответчик. Семь звонков были связаны с другими случаями, которые он притащил сюда вслед за собой: череда ограблений и тяжких убийств гомосексуалистов в Майами, отравление пяти пожилых женщин в Шарлотте, Северная Каролина, похищение ребенка в Виргинии, которое к половине девятого по восточному времени превратилось в убийство, потому что труп девочки был обнаружен в поросшем лесом овраге.

Черт, ну почему он здесь, а не там? Почему не в глубинке, не в Джорджии, где мать четверых детей была до смерти забита молотком — кстати, случай этот точь-в-точь повторял три других убийства за последние пять лет. Или же ему следовало находиться в Англии, консультируя Скотланд-Ярд по делу о девяти изуродованных трупах во дворе заброшенной бойни: у каждого были выдавлены глаза, а рот прошит вощеной ниткой.

— Специальный агент Куинн, с вами говорит Эдвин Нобл.

— И как же ты, поганец, раздобыл этот номер? — спросил Куинн, слушая оставленное на автоответчике сообщение.

Он был отнюдь не в восторге от того, что Нобл задействован в расследовании. Как супруг мэра, он вхож в такие двери, в которые рядовому адвокату путь заказан. А поскольку он был адвокатом Питера Бондюрана, то двери частенько распахивались перед ним сами.

— Я звоню по поручению мистера Бондюрана. Если это возможно, Питер хотел бы встретиться с вами завтра утром. Был бы признателен, если бы вы сегодня вечером мне перезвонили.

После этих слов Нобл оставил номер, а затем вкрадчивый женский голос сообщил, что других сообщений нет. Куинн положил на место трубку, не имея ни малейшего желания перезванивать. Пусть потерпит. Если у него есть что-то по делу, то с таким же успехом он может позвонить Ковачу или Фаулеру из отдела по расследованию тяжких преступлений.

Джон решил никому не звонить — по крайней мере, до того, как съест ужин.

Выпуск десятичасовых последних известий открывался сообщением об убийстве. На экране промелькнули кадры с места преступления — огороженный лентой участок парка, где было найдено обгорелое тело. После чего кадры пресс-конференции. Кроме фотографии самой Джиллиан Бондюран, зрителям также показали фото ее красного «Сааба». Всего же убийство удостоилось трех с половиной минут телеэфира.

Куинн достал из «дипломата» папки с копиями следственных дел двух предыдущих убийств и положил их на письменный стол. Отчеты следователей, фотографии места преступления. Результаты вскрытия. Результаты лабораторных анализов, первичные и заключительные выводы следствия. Вырезки из ведущих газет Миннеаполиса и Сент-Пола. Описания и фото места преступления.

Куинн четко дал понять, что ему не нужна информация о возможных подозреваемых, даже если такие и были, и его просьбу выполнили. Не хотелось, чтобы чьи-то выводы мешали собственным суждениям либо подталкивали ход мыслей в том или ином направлении. Именно по этой причине он предпочел бы составлять психологический профиль убийцы у себя в рабочем кабинете. Здесь он вынужден работать по горячим следам, а значит, с головой окунувшись в расследование. Он же по опыту знал, что такие случаи, как этот, нередко вызывают у следователей чересчур сильную эмоциональную реакцию, тем более что информации, за которую можно было зацепиться, практически нет. Зато отвлекающих факторов — уйма. Например, Кейт. Которая, кстати, даже не позвонила. С другой стороны — а были ли у нее причины звонить? Не считая того, что когда-то между ними что-то было, но они разошлись каждый в свою сторону, и это «что-то» перестало существовать.

И, пожалуй, самый сильный отвлекающий фактор — это прошлое, которое, увы, не изменить и не вернуть. Единственный способ держать его в узде, не позволяя брать над собой верх, — крепко держать под контролем настоящее. Что означало с головой уйти в изучение следственного дела. Постоянно иметь трезвую, холодную голову. Когда же ночи затягивались надолго — а так было всегда — и в голове начинали вертеться подробности как минимум сотни убийств, Джон понимал, что постепенно утрачивает контроль и над собой, и над настоящим.

Эйнджи забилась в самый угол небольшой, жесткой двойной кровати, прижавшись спиной к стене, чувствуя сквозь мешковатую фланелевую рубашку зябкий холодок штукатурки. Она поджала колени и, обхватив руками, положила на них подбородок. Дверь была закрыта. Она осталась одна. Единственный свет проникал в комнату через окно от уличного фонаря.

«Феникс» был большим и старым, со скрипучими полами и без каких-либо излишеств. Кейт привезла ее сюда и бросила одну среди бывших проституток, наркоманок и женщин, которых избивали их сожители.

Эйнджи успела посмотреть на них, когда заглянула в просторную гостиную, уставленную старой мебелью: несколько обитательниц сидели, уставившись в экран телевизора, и девушка подумала, что они, наверное, круглые дуры. Если и был урок, который она вынесла для себя, то он заключался в следующем: от обстоятельств можно убежать, от себя же — никогда. Твое «я» будет следовать за тобой, как тень. От него не скроешься, не пошлешь подальше, не избавишься.

И вот теперь она ощущала, как эта тень обволакивала ее — холодная и черная. Тело била дрожь, к глазам подступили слезы. Она весь день пыталась сдерживаться, а также весь вечер, опасаясь, что эта чернота возьмет над ней верх в присутствии Кейт, что, в свою очередь, лишь подстегивало панику. Нет, она должна держать себя в руках всегда, кто бы ни был рядом. Потому что иначе все поймут, что она сумасшедшая, ненормальная. И тогда упекут в психушку. Где она будет совсем одна.

Она и сейчас одна.

Дрожь с каждой минутой била все сильнее, постепенно перерастая в ощущение пустоты. Одновременно сознание как будто начало сжиматься, и от нее самой осталась лишь пустая оболочка; вернее, она превратилась в крошечное существо, обитающее в этом теле, словно в тюрьме. И в любое мгновение могла сорваться с уступа в черную бездну и никогда больше оттуда не выбраться.

Это чувство Эйнджи называла Зоной, которая была ее заклятым врагом. И хотя хорошо изучила ее, все равно Зона приводила в ужас. Она знала, что, если не будет сопротивляться, Зона непременно возьмет верх. Так что самое главное — не поддаваться. Ведь стоит дать слабину, уступить, как потеряешь громадные куски времени. Потеряешь себя, и что тогда будет?

Стало так страшно, что она расплакалась. Тихо, молча. Она всегда плакала молча… Чтобы никто не слышал и не узнал, как ей страшно. Рот раскрылся, но она подавила рыдания, превозмогая себя, загнала их назад в горло. Эйнджи прижалась лицом к коленям и зажмурилась. Слезы жгли глаза, стекали даже из-под закрытых век, скатывались по голым ногам.

Перед мысленным взором возник объятый пламенем труп. Она бежала, бежала долго, но так и не смогла убежать, потому что этим трупом была она сама, хотя и не чувствовала ни пламени, ни боли. Боль. Лучше бы ей было больно, но, увы, одной только силой воображения этого не сделаешь. Ей по-прежнему казалось, что она продолжает сжиматься внутри собственного тела.

«Прекрати! Немедленно прекрати!» — приказала Эйнджи и даже ущипнула себя за бедро, если не сказать, впилась ногтями в кожу. Увы, не помогло. Она все глубже и глубже погружалась в Зону.

«Ты ведь знаешь, что нужно делать», — прозвучал в ее голове голос. Он шевельнулся в сознании, словно скользкая черная лента. Ее передернуло. Голос обвил, проник в важные части тела, — странная смесь страха и потребности.

Ты ведь знаешь, что нужно делать!

Она тотчас потянулась за рюкзаком, расстегнула молнию и порылась во внутреннем кармане в поисках того, что нужно. Наконец пальцы нащупали канцелярский нож в форме небольшого пластикового ключа.

Трясясь и давясь рыданиями, она заползла под узкую полоску света и подтянула вверх левый рукав, обнажая бледную, худую руку, всю в тонких шрамах — один рядом с другим, как прутья железного забора. На кончике ножа, подобно языку змеи, выросло лезвие, и она прочертила им тонкую полоску рядом с локтевой впадиной.

Боль была острой и приятной, и, похоже, отключила панику, которая, словно электротоком, пронзала мозг. Из надреза показалась кровь — в темной комнате она казалась блестящей черной бусинкой. Эйнджи уставилась на нее как завороженная, чувствуя, как по телу начинает разливаться блаженное умиротворение.

Контроль. К нему сводится вся жизнь. Боль и контроль. Этот урок она выучила давно.

— Я вот подумываю, а не сменить ли мне имя, — говорит он. — Как тебе Элвис? Элвис Нейджел.

Молчаливая собеседница никак не отреагировала. Из коробки он достает пару трусов и прижимает их к лицу, зарывается носом и глубоко вдыхает запах женской промежности. О, какое блаженство! И хотя запах заводит не так сильно, как звуки, но все же…

— Что, не поняла? Это ведь анаграмма. Элвис Нейджел — ангел зла[6].

Где-то рядом три телевизора показывают шестичасовые новости. Голоса трех дикторов сливаются в одну неразличимую какофонию, которая действует как допинг. Потому что во всех звучат нотки безнадежности. А безнадежность порождает страх. Который, в свою очередь, возбуждает его. И больше всего ему нравятся звуки. Дрожащее напряжение даже в хорошо поставленном голосе диктора. Перепады тембра и громкости в голосах тех, кому страшно.

На двух экранах появляется мэр. Страхолюдина и дура. Он слушает, как она говорит. Эх, с каким удовольствием он отрезал бы ей губы, пока она еще жива. А потом заставил бы ее их съесть… Фантазии возбуждают. Впрочем, так было всегда.

Он увеличивает звук, затем подходит к встроенной в книжный шкаф стереосистеме, выбирает с полки кассету и вставляет ее. Он стоит посередине подвальной комнаты, глядя на телеэкраны, на хмурые лица дикторов, на лица присутствующих на пресс-конференции, снятые под разными углами, и окунается в океан звуков — в голоса репортеров, фоновое эхо огромного зала, в напряжение и безысходность. Одновременно из колонок стереосистемы доносится голос, полный ужаса. Голос, который умоляет, плачет, просит приблизить смерть. Его триумф.

И он стоит в самом центре — дирижер этой жуткой оперы. Чувствует, как в нем нарастает возбуждение — огромное, горячее сексуальное возбуждение. Оно подобно всепоглощающему крещендо и требует выхода. Он смотрит на свою партнершу, прикидывает, что с ней можно было бы сделать, однако сдерживается.

Главное — контроль. Потому что контроль — это все. Это власть. Действует он. Другие лишь реагируют. Он хочет, чтобы на лицах всех до единого читался страх, хочет слышать их голоса — полицейских, участников следственной группы, Джона Куинна… В особенности Джона. Подумать только, этот наглец даже не снизошел до того, чтобы взять слово во время пресс-конференции. Причем явно нарочно: чтобы Крематор подумал, будто его личность не представляет для него интереса.

Нет, он заставит обратить на себя внимание! Заставит уважать! Добьется, потому что это он, Крематор, контролирует ситуацию, а не этот вашингтонский гость.

Затем он приглушает звук до невнятного бормотания, но не выключает полностью, тишина ему не нужна. Потом выключает стереосистему, но кладет в карман крошечный диктофон со вставленной заранее кассетой.

— Пойду прогуляюсь, — говорит он. — Ты мне надоела. С тобой скучно.

Подходит к манекену, с которым до сих пор забавлялся, пробуя разные комбинации одежды жертв.

— Нет, конечно, я тебя по-своему ценю, — добавляет он негромко.

После чего подается вперед и целует манекен. Даже засовывает язык в приоткрытый рот. После чего снимает с плеч манекена голову своей последней жертвы и кладет ее в пластиковый пакет, который затем относит в холодильник в прачечной и осторожно ставит на полку.

Вечер выдался туманным, улицы темны и в свете фонарей поблескивают влагой. Наверное, в такую погоду Джек Потрошитель бродил по Лондону. Идеальный вечер для охоты.

Он улыбается и ведет машину к озеру. Улыбка делается еще шире, когда он нажимает кнопку диктофона и подносит его к уху. Крики ужаса, они как шепот влюбленного, только с другим знаком. Любовь и нежность, превратившиеся в ненависть и страх. Две стороны одной медали. Разница лишь в том, в чьих руках контроль.

Глава 9

— Если репортеры нас здесь застукают, то я готов съесть собственные трусы, — заявил Ковач, обводя глазами помещение.

Одна стена была обклеена фотографиями голых женщин, вовлеченных в разного рода эротические утехи. Остальные три — дешевыми красными, слегка ворсистыми обоями, которые в лучшем случае производили впечатление изъеденного молью бархата.

— Что-то подсказывает мне, что все это специально по вашему заказу, — сухо ответил Куинн, втягивая носом воздух. Пахло мышами, дешевыми духами и грязным бельем. — За небольшую цену.

— Да, если журналюги нас здесь обнаружат, то на карьере можно будет ставить крест, — поддакнул Элвуд Кнутсон, вытаскивая из выдвижного ящика огромный керамический пенис и демонстрируя его присутствующим.

Лиска поморщилась.

— У тебя на них нюх, честное слово.

— Эй, только не надо на меня так смотреть. Или ты думаешь, что я постоянно пасусь в массажных салонах?

— Думаю.

— Очень смешно. Эту прекрасную квартирку нам предоставил детектив Адлер, помощник шерифа округа Хеннепин. Чанк, живо поклонись.

Чанк — гора мускулов под эбеновой кожей и шевелюрой кудряшек стального оттенка — изобразил глуповатую улыбку и махнул рукой.

— Моя сестра работает в банке. Они расторгли договор об ипотеке после того, как прошлым летом в доме имели место преступления на сексуальной почве. Хаза — лучше не придумать, цена — идеальная, то есть никакая. После того как проститутки отсюда съехали, пресса утратила всякий интерес к этому месту. Так что никому и в голову не взбредет искать нас здесь.

«А это самое главное», — подумал Куинн, шагая вслед за Ковачем по длинному узкому коридору. Сэм на ходу щелкал выключателями, показывая меньшие по размеру комнаты — их было по две с каждой стороны коридора. Цель — создать для следственной группы такие условия работы, чтобы им никто не мешал, никто не совал нос и не донимал вопросами, а такое было возможно лишь при одном условии: репортеры не должны знать, где находится штаб. Именно по этой причине и была выбрана данная квартира — обеспечить условия работы и свести к минимуму утечку информации.

Если же она станет утекать и дальше, то Элвуд прав: гореть карьере каждого ярким пламенем. И журналисты не отстанут, пока не добьются своего.

— Мне здесь нравится! — заявил Ковач, бросив взгляд от входной двери вдоль всего коридора. — Давайте устраиваться.

Лиска поморщила нос.

— А нельзя сначала из шланга обработать квартиру лизолом?

— Почему же нельзя? Можно. Более того, как только мы вычислим убийцу, ты можешь все сделать в этой квартирке по своему вкусу.

— Пошел ты в задницу со своими шутками. Думаю, ты будешь первым, кто поймает из унитаза лобковых вшей!

— Не, не я, а медвежья задница с номером «Ридерз дайджест». Как только вши увидят его мохнатый зад, как сразу набегут. В его шкуре места хватит для целой блошиной цивилизации.

Элвуд, который ростом и сложением напоминал медведя гризли, гордо вскинул подбородок.

— От имени волосатых людей всего мира, так и быть, возьму огонь на себя.

— Неужели? — удивился Ковач. — Тогда иди на улицу и притащи хотя бы чего-нибудь. Нечего понапрасну тратить драгоценное время.

В переулке были припаркованы две машины, нагруженные офисной мебелью и оборудованием. И все это было доставлено в бывший массажный салон вместе с ящиками офисной техники и расходных материалов, кофемашиной и, что самое главное, с ящиками, в которых хранились дела по всем трем убийствам, совершенным неизвестным преступником, которого детективы в своих разговорах называли не иначе как Коптильщиком.

Вместе со всеми сюда приехал и Куинн, причем как рядовой член команды. Вернее, пытаясь им быть, что, согласитесь, не так-то просто, когда вы привыкли работать как независимый агент. Это примерно то же самое, как если бы некая звезда бейсбола всякий раз пытался вписаться в новую команду. В некотором смысле его купили для того, чтобы он вышел на след убийцы, после чего ему сделают ручкой, и он отправится расследовать новое дело. Шутки казались слегка натужными, попытки панибратства отдавали лицемерием. Когда все закончится, многим будет казаться, что они его хорошо знают. Хотя на самом деле он останется для них все той же ходячей загадкой, как и был.

И все-таки Джон делал вид, что он один из них, прекрасно зная, что никто все равно не поймет, что это спектакль. Точно так же, как люди, работающие бок о бок с серийным убийцей, никогда не заподозрят, кто он такой. Люди вообще страдают удивительной близорукостью в том, что касается их личного мирка. Все внимание сосредоточено лишь на том, что важно для них самих. Им нет никакого дела, что творится в гнилой душонке соседа за офисной перегородкой — до тех пор, пока болезнь не коснется их собственной задницы.

В общем, в считаные минуты бывший массажный салон «Райское блаженство» преобразился: из бывшего низкопробного борделя превратился в оперативный штаб. К девяти часам собралась вся следственная группа: шесть детективов из полицейского управления Миннеаполиса, три — из офиса шерифа, двое из бюро по борьбе с тяжкими преступлениями плюс Куинн и Уолш.

Глядя на Уолша, можно было подумать, что его мучила малярия.

Ковач еще раз напомнил присутствующим подробности двух предыдущих убийств и закончил результатами вскрытия изуродованного трупа неизвестной молодой женщины. Рассказ сопровождался показом фотографий, которые в срочном порядке напечатали и доставили в штаб.

— Чуть позже мы получим предварительные результаты лабораторных анализов, — произнес Сэм, передавая присутствующим для ознакомления жуткие фото жертвы Крематора. — На сегодняшний день нам известна лишь группа крови — нулевая, резус положительный. Кстати, как и у Джиллиан Бондюран. Но и у миллионов других людей такая же.

Я хочу, — продолжал он, — чтобы вы обратили внимание на фотографии ран — в тех местах, где с тела были срезаны куски мягких тканей. Точно такие же имелись и у двух предыдущих жертв. Наше предположение — тем самым убийца уничтожал следы зубов. С другой стороны, с тем же успехом он мог вырезать те участки тела, которые несли на себе особые приметы и могли способствовать опознанию жертвы — шрамы, родимые пятна и так далее.

— Татуировки, — подсказал кто-то.

— Бондюран не в курсе, имелись ли у дочери татуировки. По словам его адвоката, он вообще не смог припомнить никаких особых примет. Джиллиан большую часть жизни прожила с матерью, так что, по-моему, в этом нет ничего удивительного. Мы сейчас пытаемся разжиться ее фотографией в купальном костюме, но пока не удалось.

В целом мы исходим из предположения, что жертва — это Джиллиан Бондюран, — добавил Ковач, — хотя не исключаем и другие возможности. Нам уже позвонили несколько человек по горячей линии. Все они как один утверждают, что якобы видели Джиллиан и после пятницы, но ни один из них не явился в полицию для дачи показаний.

— То есть ее, возможно, похитили? — спросила Мэри Мосс из отдела по борьбе с тяжкими преступлениями. Внешне это была типичная мамаша из благополучного пригорода — в водолазке и твидовом жакете. Большая часть лица скрыта за огромными очками. Короткие светлые, с легкой проседью волосы не помешало бы слегка проредить и уложить.

— Насколько мне известно, требований о выкупе пока не поступало, — ответил Ковач. — Хотя и такую вероятность я бы тоже не исключил.

— Папаше Бондюрану почему-то и в голову не пришло, что его дочь могли похитить, — заметил Адлер. — Это только мне кажется странным или кому-то еще?

— Он слышал, что рядом с трупом в парке были найдены водительские права его дочери, и потому решил, что тело принадлежит именно ей, — сделал вывод Хэмилл.

Адлер развел руки — ладони у него были размером с перчатку для игры в бейсбол.

— Я повторю свои слова. Это только мне кажется странным? Скажите, кто согласился бы поверить в то, что их ребенок превратился под руками маньяка в обезглавленный труп? Такой толстосум, как Бондюран, скорее предположил бы, что его дочь похитили. Ему бы и в голову не пришло сразу думать про убийство.

— Он уже дал показания? — спросил Элвуд, налегая на горячую булочку, пока просматривал фотографии вскрытия.

— Только не мне, — ответил Ковач.

— Что-то мне все это не нравится.

— Прошлой ночью мне позвонил его адвокат и оставил сообщение на автоответчике, — произнес Куинн. — Бондюран хочет встретиться со мной сегодня утром.

Ковач растерянно сделал шаг от стола.

— Серьезно? И что ты ответил?

— Ничего. Я дал ему подождать до утра. Скажу честно, я не горю желанием встречаться с ним на этой стадии расследования. Но если это поможет вам найти лазейку к нему…

Ковач улыбнулся улыбкой акулы.

— Джон, тебя случаем не нужно подвезти до дома Бондюрана?

Куинн наклонил голову и поморщился.

— У меня есть время позвонить в страховую компанию, чтобы пересмотреть условия моей страховки по поводу несчастного случая?

— Эй, послушай! — рявкнул Ковач. — Можешь не волноваться. Доставлю тебя к нему в целости и сохранности.

— Ну, селезенку я уже, похоже, потерял по пути в отель. Так что, если ты не против, мы могли бы ее подобрать, когда будем ехать к Бондюрану.

— Джон здесь всего один день, а уже в курсе твоих слабостей, Сэм, — пошутила Лиска.

— Кто бы говорил, — буркнул кто-то из присутствующих.

— Я вожу машину, как Ковач, только накануне критических дней.

Куинн поднял руку;

— Прекратите, давайте ближе к делу. Итак, об отметинах зубов. Мы пропустили их через базу данных, когда изучали первое убийство, в надежде, что это позволит нам вычислить убийцу или насильника-садиста, который бы оставлял на теле жертв следы зубов, либо потом поедал части их тел, — и в результате получили целый список. Затем пропустили его через наши компьютеры и получили еще один, — с этими словами он помахал листами с компьютерными распечатками.

— Сколько времени нам понадобится, чтобы подтвердить или опровергнуть то, что убитая — Джиллиан Бондюран?

Гэри «Очаровашка» Юрек из полицейского управления выполнял в следственной группе роль представителя по связям с общественностью и каждый день выдавал журналистам очередную порцию дежурных банальностей. Гэри имел внешность героя мыльной оперы, и даже такой ушлый народец, как репортеры, словно рыба на крючок, попадались на его голливудскую улыбку и почти не слушали, что он им говорил.

Ковач посмотрел на Уолша.

— Винс, скажи, нашли что-то стоящее в медицинской карточке Джиллиан Бондюран?

Уолш откашлялся и покачал головой.

— Парижский офис сейчас занят поисками медкарты. Они пытались связаться с отчимом, но тот мечется между двумя строительными заказами: один — в Венгрии, другой — в Словакии.

— Насколько я могу судить, по возвращении в Штаты она была олицетворением здоровья, — заявила Лиска. — Никаких серьезных травм или заболеваний, ничего, что требовало бы рентгеновского исследования, за исключением разве что зубов.

— И вот теперь этот мерзавец нам все испортил, потому что отрезал жертве голову, — недовольно буркнул Элвуд.

— Джон, а у тебя случаем не завалялись какие-нибудь идеи по этому поводу? — спросил Ковач.

— Возможно, он рассчитывал завести следствие в тупик. С другой стороны, нельзя исключать, что тело принадлежит не Джиллиан Бондюран, а кому-то еще, и он тем самым просто на что-то намекает либо ведет какую-то только ему известную игру, — предположил Куинн. — Возможно, он был знаком с жертвой — кто бы она ни была — и отрезал голову, чтобы обезличить ее. Либо это новый шаг в эскалации садистских фантазий, и он решил воплотить их в жизнь. Возможно, для удовлетворения фантазий сексуальных.

— О боже, — прошептал Чанк.

Типпен, второй следователь из офиса шерифа, нахмурил брови.

— Я бы не сказал, что это существенно сужает наши поиски.

— Мне пока о нем мало что известно, — спокойно ответил Куинн.

— А что вам известно?

— Только основные факты.

— Например?

Куинн вопросительно посмотрел на Ковача, и тот подозвал его к своему концу стола.

— Ни в коем случае не стал бы называть это исчерпывающим анализом. Я говорю это для того, чтобы на сей счет не возникало вопросов. Прошлой ночью я ознакомился с делами, но, чтобы составить надежный, аккуратный портрет, требуется отнюдь не пара часов.

— Хорошо, вы нашли себе оправдание, — нетерпеливо бросил Типпен. — И все-таки кого, по-вашему, мы должны искать?

«Спокойно, — мысленно приказал себе Джон, — не заводись, не вздумай сорваться». В любой команде всегда найдется скептик, к этому надо быть готовым. Он давно уже научился правильно вести себя с ними, воздействовать силой логики и практических соображений.

Куинн в упор посмотрел на Типпена — поджарый, внешне малосимпатичный тип с лицом как у ирландской гончей: огромный нос, усы, кустистые брови, пронзительные темные глаза.

— Ваш преступник — белый мужчина, возраст — от тридцати до тридцати пяти лет. Садисты-маньяки, как правило, выискивают себе жертву среди своей же этнической группы. — Куинн остановился и, указав на сделанные крупным планом фотографии ран на теле убитой, продолжил: — Расположение ран весьма специфическое и повторяется на каждой жертве. Он явно провел немало времени, доводя свои фантазии до совершенства. Когда мы его поймаем, у него наверняка найдутся горы садомазопорнографии. Этими вещами он явно интересуется давно. Изощренный характер убийства и то, что преступник практически не оставил улик, предполагают зрелость и опыт. Не исключено, что за ним тянется длинный шлейф преступлений на сексуальной почве. Независимо от того, все ли они зафиксированы, он занимается этим с юности, лет с двадцати.

Скорее всего, он начинал с подглядывания в окна или с фетишистских краж — например, воровал женское нижнее белье, потому что оно является частью его сексуальных фантазий. Нам не известно, что он делает с одеждой своих жертв. Потому что одежда на мертвых телах та, в которую он нарядил их по своему вкусу и которую где-то приобрел сам.

— Он что, в детстве играл с куклой Барби? — спросил Типпен.

— Если и играл, то потом у куклы не хватало рук или ног, — прокомментировал Куинн.

— Господи, уже и пошутить нельзя!

— Сейчас не до шуток, детектив. Потому что у некоторых извращенные фантазии появляются в пяти-шестилетнем возрасте. Особенно в семьях, где имеет место насилие на сексуальной почве или царит полная сексуальная распущенность, причем на виду у ребенка. Я уверен, что в нашем случае так оно и было. Более того, первое убийство осталось нераскрытым, что придало ему уверенности. Он осмелел, если так можно выразиться, расправил крылья. Согласитесь, довольно рискованно оставлять тела жертв в городских парках, где вас могут заметить. Он же, судя по всему, хочет показать, что ничего не боится. Такой тип, на мой взгляд, может быть увлечен ходом расследования. Ему хочется внимания, он смотрит выпуски новостей, читает, что пишут в газетах.

— Значит, шеф Грир был прав вчера на совещании, когда сказал, что мы должны сделать сильное заявление? — уточнил Ковач.

— Он будет прав сегодня или завтра, когда мы будем готовы сделать следующий шаг.

— Это вы так считаете, — буркнул под нос Типпен.

— Я не буду против, если эту идею начальству подадите вы, детектив, — парировал Куинн. — Мне сугубо безразлично, кто будет считаться автором. Я бы не хотел видеть свое имя в газетах. Не хочу засвечиваться на ТВ. Сказать по правде, вообще предпочел бы вести расследование из своего кабинета в Куонтико. Здесь передо мной стоит одна-единственная задача: помочь вам вычислить этого мерзавца и удалить его из человеческого общества раз и навсегда. Аминь. Вот и все, зачем я здесь.

Типпен сделал вид, будто что-то изучает в блокноте. Было видно, что Куинн его не убедил.

Ковач негромко вздохнул.

— У нас нет времени метить территорию. Я уверен, людям безразлично, у кого из присутствующих самый большой член.

— Разумеется, у меня, — игриво отозвалась Лиска, подхватывая гигантский керамический фаллос. Элвуд поставил его вместо вазы на середину стола. Лиска с гордостью продемонстрировала присутствующим трофей.

Послышался смех, и это помогло разрядить обстановку.

— Как бы там ни было, — продолжил Куинн, — мы должны проявить максимальную осторожность и не слишком провоцировать его. Начать можно со встречи с общественностью, причем провести ее в таком месте, которое находилось бы примерно посередине, на равном расстоянии от тех точек, где он оставлял обгорелые трупы. Официальная версия — вы просите помощи, просите содействия рядовых граждан. Это довольно мягкий подход, ему он ничем не угрожает. Но я полагаю, что он клюнет на такой сценарий, поскольку будет чувствовать себя в безопасности.

Обмануть преступника довольно сложно, если только его не подведет собственное самомнение. Он хорошо организован. Уровень интеллекта — выше среднего. Наверняка имеет работу, хотя, возможно, не ту, какую предполагают его способности. Хорошо знаком с зелеными зонами города, и если вы сами этого еще не сделали, то я посоветовал бы просмотреть списки работников парков, проверить, нет ли у кого криминального прошлого.

— Как раз этим и занимаемся, — сказал Ковач.

— А откуда вам известно, что у него есть работа? — не унимался Типпен. — Вдруг он бездомный, бродяга. Может, он потому так хорошо и знает парки, что проводит там бульшую часть своего времени?

— Нет, это не бездомный, — возразил Куинн без тени сомнения в голосе. — Дом у него есть. Потому что место, где он оставляет трупы жертв, — это совсем не то место, где он их убивает. Все женщины были похищены. Он их куда-то отвез и держал там какое-то время. Ему требуется неприметное, укромное место, где он мог бы издеваться над ними, не заботясь о том, что их крики кто-то услышит.

Кроме того, не исключено, что машина у него не одна. Возможно, есть небольшой грузовичок. В стандартном исполнении, далеко не новый, неприметного цвета, но в хорошем состоянии. В таком удобно перевозить мертвое тело, такой не привлечет к себе внимания, если его поставить на стоянке в парке. Но знакомится он с ними в другой машине. Грузовик — вещь приметная, его легко могут запомнить свидетели.

— А откуда вы взяли, что работа ниже его способностей? — поинтересовался Фрэнк Хэмилл.

— Потому что это норма для такого рода преступников. Он работает лишь потому, что без работы не проживешь. Однако его энергия, его таланты находят себе применение на стороне. Он также проводит много времени, предаваясь фантазиям. Живет от убийства до убийства. Будь он главой крупной компании, у него вряд ли было бы столько свободного времени.

— Эта братия — тоже сплошные психопаты, — пошутил кто-то.

Куинн ощерился в наигранно злобной улыбке.

— Буду рад, если большинство их все-таки любят свою дневную работу.

— А что еще? Есть какие-нибудь предположения относительно его внешности?

— У меня смешанные чувства, потому что напрашиваются два противоположных вывода.

— Проститутки работают не за красоту, а за «зелень», — вставил веское слово Элвуд.

— Если предположить, что все три жертвы были проститутками, то я бы сказал, что наш убийца внешностью не блещет. Возможно, у него есть какие-то проблемы — например, он заика или же, скажем, имеет шрам. Нечто такое, что мешает ему знакомиться с нормальными женщинами. Но что, если третья жертва все-таки дочь миллиардера?

Джон вопросительно выгнул бровь.

— Откуда нам знать, чем она могла увлекаться.

— А что, есть основания предполагать, что она потихоньку подрабатывала проституцией? — спросил Куинн. — Ведь по тому, что нам известно, у нее нет ничего общего с первыми двумя жертвами.

— Просто она нигде не засветилась, — ответила Лиска. — А еще ее папаша — Питер Бондюран.

— Думаю, неплохо бы составить более подробные виктимологические профили на всех трех женщин. Если между ними есть хоть какая-то связь, то это могло бы дать нам отправную точку для поисков преступника.

— Две уличные девки и дочь миллиардера — что они могут иметь общего? — спросил Юрек.

— Наркотики, — сказала Лиска.

— Мужчину, — предположила Мэри Мосс.

Ковач кивнул.

— Вы хотели бы проработать эти версии?

Обе женщины кивнули.

— А что, если преступник напал на них сзади? — предположил Типпен. — Может, если не было необходимости оказывать им знаки внимания, то он просто «снял» их, потому что они находились не в том месте и не в то время.

— Не исключаю, хотя эта версия представляется мне маловероятной, — ответил спецагент. — Уж слишком она гладкая. Были женщины — и нет… Никто не видел никакой борьбы, никакого сопротивления, никаких криков… Логика подсказывает мне, что они пошли с ним по собственной воле.

— Кстати, а где машина Джиллиан Бондюран? — поинтересовался Адлер. — Красный «Сааб» так до сих пор и не был найден.

— Так, может, это она «сняла» его, а не он ее? — предположила Лиска. — Все-таки на дворе девяностые. Может, ее машина по-прежнему у него.

— То есть мы ищем убийцу, у которого в гараже стоят три машины? — спросил Адлер. — Черт побери, я пошел работать явно не туда!

— Ну, если начать выколачивать деньги из бывших жен, то в гараж можно поставить не один «Порше», — пошутил Ковач.

Лиска стукнула его кулаком по руке.

— Эй, я, между прочим, тоже бывшая жена!

— Я не имел в виду тех, с кем работаю.

Все тотчас принялись шутить, и Куинн воспользовался моментом, чтобы выпить кофе. Для полицейских юмор — своего рода предохранительный клапан, помогающий выпустить негативную энергию, которая копится внутри. Участники следственной группы стояли в самом начале долгого и малоприятного пути. Так что вставленная время от времени шутка не помешает. Чем сильнее дух взаимопонимания и товарищества, тем лучше результаты. Обычно Джон тоже отпускал пару-тройку шуток, не в последнюю очередь для того, чтобы создать в глазах окружающих образ своего парня.

— Что касается роста, я бы предположил, что среднего, сложения тоже среднего — то есть достаточно рослый и сильный, чтобы тащить мертвое тело, однако не настолько, чтобы испугать своим видом потенциальную жертву. На сегодня у меня все.

— Все? А не смог бы ты закрыть глаза и представить себе что-то вроде фото? — полушутя спросил Адлер.

— Прошу прощения, детектив, — с улыбкой ответил Джон и пожал плечами. — Будь я ясновидящим, давно бы зарабатывал на бегах, ставя на правильных лошадок. Но, увы…

— Неправда, будь это так, тебя бы не показывали по телевидению.

— Если бы нас всех показывали по ТВ, мы бы раскрывали все эти преступления в течение часа, — парировал Элвуд. — Из-за этого телевидения народ не может набраться терпения и требует от нас результатов — как говорится, вынь да положь, а ведь с момента убийства прошло всего два дня. Нет, ну как будто вся страна живет по расписанию телепрограмм!

— Кстати, раз уж зашла речь о телевидении… — произнес Хэмилл, держа в руках видеокассету. — У меня есть запись пресс-конференции.

Телевизор со встроенным видеомагнитофоном стоял на металлической тележке во главе стола. Хэмилл вставил кассету. Все тотчас уселись поудобнее и приготовились взглянуть, что будет на пленке. По просьбе Куинна среди прочих операторов местных телестудий незаметно поместили видеотехника из отдела по борьбе с тяжкими преступлениями, чтобы он снимал не само событие, а собравшуюся публику.

Камера скользила по лицам присутствующих — репортеров, полицейских, фотографов. Где-то на заднем плане звучали голоса мэра, шефа Грира и окружного прокурора. Куинн смотрел на экран, пытаясь заметить хотя бы малейшие изменения в выражении человеческих лиц — промелькнувший в глазах блеск, играющую в уголках рта улыбку. Его внимание было приковано к людям на периферии толпы, к тем, кто оказался на конференции случайно или по стечению обстоятельств.

Куинн искал глазами некое едва уловимое нечто, которое не могло ускользнуть от его зорких глаз. Он был почти уверен, что убийца вполне мог стоять в толпе ничего не подозревающих горожан, и практически не сомневался, что в какой-то миг глядел в его лицо. Осознание этого наполнило досадой и разочарованием. Этот маньяк вряд ли бросается в глаза. Он не будет суетиться, не станет — в отличие от непрофессионалов — стрелять глазами туда-сюда, не выскажет признаков внутреннего напряжения, беспокойства. Он убил как минимум трех женщин, и это ему сошло с рук. Полиция не имеет никаких зацепок. Ему не о чем беспокоиться. И он это прекрасно знает.

— Итак, — сухо произнес Типпен, — я не вижу никого, кто принес бы с собой запасную голову.

— Вполне может быть, что в этот момент мы смотрим ему в глаза и не узнаем, — ответил Ковач, нажимая кнопку на пульте дистанционного управления. — Но как только у нас появится подозреваемый, мы сможем еще раз просмотреть эту запись.

— Если не ошибаюсь, сегодня мы получим от свидетельницы фоторобот, верно, Сэм? — спросил Адлер.

Уголки рта Ковача слегка поехали вниз.

— Хотелось бы надеяться. Мне уже по этому поводу звонили и шеф, и Сэйбин. И они не отвяжутся, пока не получат портрет.

Ковача можно было понять. Основная ответственность за расследование лежала на нем. И если что, первым будут чихвостить его.

— А пока, — продолжил он, — давайте распределим поручения и возьмемся за дело, прежде чем Коптильщик подбросит нам что-нибудь свеженькое.

Дом Питера Бондюрана, построенный в тюдоровском стиле, с видом на озеро Островов, был огромен и со всех сторон огорожен высоким железным забором. То там, то здесь на просторной лужайке росли деревья, голые в это время года. Одна стена полностью увита плющом, сухим и бурым, как и деревья. Всего лишь несколько миль от центра Миннеаполиса — и уже совершенно другой мир. Впрочем, он тоже нес в себе отпечаток паранойи большого города — и забор, и железные ворота украшали грозные бело-голубые знаки, предупреждавшие, что и дом, и прилегающая территория контролируются профессиональной охранной компанией.

Куинн постарался зафиксировать в памяти эту картину, одновременно отвечая на звонок мобильного телефона. В Блэкбурге, штат Виргиния, задержан подозреваемый в похищении ребенка, и теперь местное отделение просило совета относительно стратегии допроса. Боже, можно подумать, что он настоящий гуру. Впрочем, на вопросы Джон отвечал, словно именно так оно и есть. Нет, конечно, он слушал, соглашался, вносил предложения, однако постарался закруглиться как можно скорее, чтобы сосредоточить внимание на новом расследовании.

— Смотрю, вас рвут на части, — заметил Ковач, сворачивая с шоссе на подъездную дорогу. Еще миг, и скрипнули тормоза, а Ковач нажал кнопку переговорного устройства. Бросив взгляд мимо Куинна, он отметил, что по обе стороны улицы выстроились фургоны телевизионщиков. Сидевшие в них в упор рассматривали их машину.

— Чертовы стервятники.

— Слушаю вас, — донесся голос из переговорного устройства.

— Джон Куинн, агент ФБР, — напыщенно произнес в микрофон Ковач и хитро посмотрел на спутника.

Ворота открылись и, как только они въехали, закрылись снова. Телерепортеры даже не сдвинулись с места, никаких поползновений юркнуть вслед за ними внутрь. Типично для Среднего Запада, подумал Джон. А ведь в стране найдется немало мест, где репортеры взяли бы дом штурмом, потребовали бы ответы на вопросы с таким видом, как будто имеют на это полное право, даже если им понадобилось бы растерзать на мелкие кусочки и растоптать душевные страдания родных и близких несчастной жертвы. Куинн не раз имел несчастье становиться свидетелем таких сцен. Он видел жадных до славы репортеров, готовых ради информации копаться в чужом мусоре, чтобы затем превратить найденные обрывки в броские заголовки. Видел, как они, словно гиены, сбегались на чужие похороны.

Рядом с домом на подъездной дорожке стоял отполированный до мраморного блеска черный «Линкольн Континентал». Ковач припарковал свой неказистый грязно-коричневый «Форд» рядом с роскошным авто и выключил двигатель. Впрочем, мотор жалобно дребезжал еще с полминуты.

— Кусок дешевого дерьма, — пробормотал Ковач. — Двадцать два года в полиции, но мне положена самая старая развалюха. И знаешь почему?

— Потому что не целуешь задницу кого нужно.

Ковач хохотнул.

— Я не целую тех, у кого впереди болтается член, — ответил он и негромко усмехнулся, затем, порывшись в куче мусора на сиденье, извлек небольшой диктофон и протянул Куинну. — На тот случай, если наш миллиардер вновь откажется говорить со мной. По законам Миннесоты, согласие на запись может дать лишь один из участников разговора.

— Да, ничего себе закон… И это в штате, где полным-полно демократов.

— Мы — народ практичный. Нам нужно поймать преступника. Возможно, Бондюран знает что-то такое, чего он сам до конца не понимает. Или скажет то, что ты поймешь не до конца, потому что не здешний.

Куинн засунул магнитофон во внутренний карман пиджака.

— Цель оправдывает средства.

— Кому, как не тебе, это знать.

— Пожалуй.

— Скажи, а тебя это не достает? — неожиданно спросил Ковач, когда они выходили из машины. — Разыскивать каких-то серийных убийц, похитителей детей и прочую гнусь, и так изо дня в день… Лично меня это уже конкретно достало. По крайней мере, некоторые из трупов, что выпали на мою долю, можно сказать, сами напросились, чтобы их пристукнули. Скажи, как ты с этим справляешься?

«Никак». Ответ возник на автомате, но не был озвучен. Потому что Джон никак не справлялся. Не было необходимости. Он просто засовывал все эти убийства и похищения в огромную черную яму внутри себя — и молил всевышнего, чтобы та не переполнилась выше краев.

С озера дул ветер, и поверхность воды казалась похожей на ртуть, а по мертвой лужайке летали сухие листья. Куинн и Ковач зашагали к дому. Ветер трепал полы их плащей. Небо казалось грязной периной, из которой на город сыпался серый пух.

— А я пью, — честно признался Ковач. — Курю и пью.

У Куинна в уголках рта промелькнула усмешка.

— И увиваешься за женщинами?

— Не-е-ет, с этим делом завязал. Дурная привычка, вот что это такое.

Дверь открыл Эдвин Нобл. Слизняк с дипломом юриста. Увидев Ковача, супруг мэра моментально изменился в лице.

— Специальный агент Куинн, — произнес он, когда оба детектива прошли в облицованный красным деревом вестибюль. С потолка второго этажа на цепи свисала массивная кованая люстра. — Что-то я не припомню, чтобы вы упоминали сержанта Ковача, когда звонили мне.

Джон сделал невинное лицо.

— Неужели? Сэм предложил подбросить меня, ведь я практически не знаю вашего города…

— В любом случае я сам хотел поговорить с мистером Бондюраном, — как ни в чем не бывало произнес Ковач, разглядывая выставленные в вестибюле произведения искусства. Руки он засунул в карманы, как будто опасался, что может ненароком что-то задеть и разбить.

Нобл покраснел. Точнее, не весь — только его уши.

— Сержант, поймите, Питер только что потерял единственного ребенка. Ему требуется время, чтобы хоть немного прийти в себя, прежде чем он сможет давать какие-либо показания.

— Давать показания? — изумленно выгнул брови Ковач, отрывая глаза от скульптурного изображения бегущей лошади, чтобы обменяться многозначительным взглядом с Куинном. — Как подозреваемый? Неужели мистер Бондюран думает, будто мы его в чем-то подозреваем? И кто вложил ему в голову эту идею? Уж не вы ли, мистер Нобл?

Адвокат моментально вспыхнул.

— Хорошо. Назовем это интервью, беседой, чем угодно.

— Я бы назвал это просто разговором, если это вас устроит.

— Меня устроит, — раздался голос из коридора, — если вы вернете мне мою дочь.

Человек, который появился из тускло освещенного арочного проема, был выше среднего роста, худощав и даже в домашних брюках и свитере выглядел воплощением точности и аккуратности. Темные волосы острижены так коротко, что казалось, будто череп покрыт мелкой металлической стружкой. Он посмотрел на Куинна серьезным взглядом из-за небольших овальных линз очков в тонкой металлической оправе.

— Это устроило бы всех нас, мистер Бондюран, — произнес Куинн. — И я думаю, нам не следует сбрасывать со счетов такую возможность. Но для этого требуется ваша помощь и готовность к сотрудничеству.

Бондюран нахмурил брови.

— То есть вы считаете, что Джиллиан может быть жива?

— На сегодняшний день у нас нет однозначных свидетельств того, что она мертва, — вставил свое веское слово Ковач. — И до того, пока жертва преступления не опознана, мы рассматриваем также вероятность того, что это не ваша дочь. По имеющимся, хотя и не проверенным данным, ее видели позже момента убийства.

Бондюран покачал головой.

— Боюсь, что это не так, — негромко произнес он. — Джилли мертва.

— Но откуда у вас такая уверенность? — спросил Куинн.

Выражение лица Бондюрана являло собой смесь страдания и отрешенности. Он посмотрел куда-то чуть левее от спецагента, немного помолчал, а потом произнес:

— Потому что она мой ребенок. Это самое лучшее объяснение, какое я могу дать. У меня такое чувство, будто в животе тяжелый камень. Словно какая-то часть меня умерла вместе с ней. Ее больше нет в живых. У вас есть дети, агент Куинн? — спросил он.

— Нет. Но я знаю немало родителей, которые потеряли ребенка. Им не позавидуешь. На вашем месте я не стал бы торопиться с выводами.

Бондюран посмотрел на ботинки Куинна и вздохнул.

— Пройдемте ко мне в кабинет, — сказал он, после чего, поджав губы, посмотрел на Ковача. — Эдвин, а вы с сержантом подождите нас в гостиной.

Ковач недовольно фыркнул.

Нобл еще больше изменился в лице.

— Может, Питер, будет лучше, если я поприсутствую…

— Нет. Пусть Хелен сварит вам кофе.

Нобл с оскорбленным видом подался вперед, как марионетка, которую невидимый кукловод потянул за нитки. Не сказав больше ни слова, Бондюран повернулся и вышел.

Куинн последовал за ним. Звук шагов глушил толстый персидский ковер. Интересно, что сейчас скажет Бондюран? С представителем полицейского управления он разговаривать отказался. С другой стороны, прогнал и собственного адвоката. Но почему? Какой в этом смысл, если он хочет защитить себя? С другой стороны, любые слова, какие могут быть истолкованы против него, сказанные в отсутствие адвоката, не будут приняты во внимание судом, будь они даже сто раз записаны на пленку.

— Насколько мне известно, у вас есть свидетельница. Она может опознать человека, совершившего это преступление?

— Я не имею права обсуждать этот вопрос, — ответил Джон. — Я бы предпочел поговорить о вас и вашей дочери, о том, какие отношения были между вами. Простите мою откровенность, но ваше нежелание сотрудничать с полицией лично на меня производит довольно странное впечатление, если не сказать сильнее.

— Вы считаете, что я реагирую на смерть дочери как-то не так? А какова, по-вашему, типичная реакция?

— Возможно, типичная — не то слово. Но некоторые виды реакций встречаются чаще других.

— Я не знаю ничего, что имело бы отношение к этому случаю. И мне нечего сказать полиции. Незнакомый человек похитил и убил мою дочь. Как я могу располагать хотя бы малейшей информацией об этом бессмысленном убийстве?

Они вошли в просторный кабинет и закрыли дверь. Большую часть помещения занимал массивный рабочий стол, напоминающий подкову. Одно крыло оккупировал компьютер, второе — завалено бумагами. Центральная часть была воплощением чистоты и аккуратности. Пресс-папье чистое, без единого пятнышка; каждая ручка, каждый документ знает свое место.

— Снимайте плащ, агент Куинн, присаживайтесь, — с этими словами Бондюран указал на два кожаных кресла, а сам уселся за стол — словно король на свой трон.

«Ага, хочет создать дистанцию и подчеркнуть свое положение, — сделал мысленный вывод Джон, сбрасывая с плеч плащ. — Указывает мое место».

Он уселся в кресло, которое тотчас мягко просело под ним, отчего он даже показался сам себе ниже ростом.

— Какой-то маньяк убил мою дочь, — спокойно начал Бондюран. — И мне наплевать, если кто-то думает, что я как-то неправильно реагирую на случившееся. Я не собираюсь рвать на себе волосы. Кроме того, если вы сейчас сидите передо мной, это значит, что я оказываю содействие следствию. Ведь это я пригласил вас сюда.

Ага, еще один тонкий намек на то, кто здесь диктует правила игры.

— И вы хотели бы поговорить со мной?

— Боб Брюстер сказал, что лучше вас никого нет.

— В следующий раз, когда будете разговаривать с нашим директором, поблагодарите его от моего имени. К сожалению, наши пути почти не пересекаются, — ответил Куинн, демонстративно отметая откровенный намек собеседника на приятельские отношения с директором ФБР.

— По его словам, вы специализируетесь на подобных преступлениях.

— Да, но я не наемник, не снайпер, мистер Бондюран. И хочу, чтобы с самого начала не было заблуждений на этот счет. Мое участие сводится к тому, что я составляю профиль преступника и даю советы по ходу расследования. Если преступник пойман, то я готовлю рекомендации по стратегии ведения допросов. В случае суда, выступаю как эксперт и опять-таки даю рекомендации обвинению по поводу того, как следует допрашивать свидетелей. Я буду делать свое дело, и буду делать его хорошо, но я работаю не на вас, мистер Бондюран.

Хозяин дома выслушал его с каменным лицом.

— Я хочу, чтобы убийца Джиллиан был пойман. Я разговариваю с вами, потому что вы лучший в своем деле. Потому что мне было сказано, что вам можно доверять. Вы не продадитесь.

— Не продамся? В каком смысле?

— Репортерам. Я не люблю быть в центре внимания, хотя постоянно там нахожусь. Мне было бы крайне неприятно, если миллионы посторонних людей узнали бы подробности смерти моей дочери. Согласитесь, что конец любой жизни — это очень личная вещь.

— Не спорю. Но одно дело — естественный конец, и совсем другое — насильственная смерть. Здесь не о какой приватности не может быть и речи — ради блага остальных.

— Я больше всего боюсь не того, что люди узнают подробности смерти Джиллиан, а их желания копаться в ее личной жизни. Да и моей тоже, чего уж тут кривить душой.

Куинн поерзал в кресле, закинул ногу на ногу и предложил намек на сочувствие: едва заметную улыбку. А затем приготовился к душевному разговору.

— Прекрасно вас понимаю. Скажите, пресса, должно быть, не дает вам прохода? Мне показалось, что у них там бивуак перед вашим домом.

— Я отказываюсь разговаривать с ними. Я даже вызвал моего пресс-секретаря, чтобы он взял на себя общение с репортерами. Больше всего меня раздражает их убежденность, что они имеют право задавать вопросы. Лишь потому, что я богат, известен, они считают, что имеют право совать нос в мою жизнь, в мое горе. Ведь когда преступник убил тех двух проституток, скажите, стояли их фургоны рядом с домами жертв? Готов поспорить, что нет.

— Мы живем в обществе, подсевшем на сенсации. Некоторые достойны, чтобы о них говорили, смерть же других оставляет людей равнодушными. Не знаю даже, какая из сторон этой монеты хуже. Готов поспорить, что родители тех двух девушек сейчас наверняка удивляются, почему под дверью их домов не видно толп репортеров.

— Вы хотите сказать, что они не против, чтобы миру стало известно, как и почему их дочери выросли наркоманками и проститутками? — спросил Бондюран, и в его голосе Куинну послышалось легкое злорадство. — Что им не стыдно публично расписаться в собственном позоре?

Ага, обвинения в чужой адрес. Интересно, подумал Джон, насколько тому причиной его собственные страдания?

— Кстати, о свидетельнице, — сменил тему Бондюран, как будто понял, что едва не сказал лишнего, и подвинул блокнот. — Как, по-вашему, она сможет опознать преступника? Мне она показалась не слишком надежной.

— Не знаю, — уклончиво ответил Куинн, хотя прекрасно знал, откуда у Бондюрана такая информация. За такую утечку Ковач устроит кое-кому хорошую выволочку, а значит, наступит на очень даже больную мозоль. И хотя родственники жертвы имеют право на получение закрытой информации, однако для успешного проведения расследования чем меньше ее будет просачиваться за стены штаба, тем лучше. И Питер Бондюран не может претендовать на исчерпывающие сведения. Если на то пошло, он сам в известной мере подозреваемый.

— Мы… можем лишь надеяться, — промямлил Бондюран.

Взгляд его переместился на стену, увешанную фотографиями, главным образом, его самого в обществе других мужчин. Спецагент предположил, что это партнеры по бизнесу либо соперники или какие-то знаменитости. Зоркий глаз Джона выхватил на фото Боба Брюстера. Впрочем, в следующий момент он понял, куда прикован взгляд хозяина: к небольшой группе фотографий в нижнем левом углу.

Куинн поднялся с кресла и подошел к стене, чтобы рассмотреть их повнимательнее. Джиллиан, в разные периоды жизни. Он тотчас узнал ее по фотографии в деле. Одно фото привлекло его особое внимание: молодая женщина, как будто из другого времени — в строгом черном платье с белым воротником и манжетами в духе Питера Пэна. Волосы подстрижены коротко, почти по-мальчишечьи, и сильно высветлены. Резкий контраст с чуть отросшими темными корнями и бровями. В одном ухе — с полдюжины сережек. Крошечный рубин в ноздре. С отцом у нее внешне не было ничего общего. Ее тело, лицо выглядели мягче, более округлых очертаний. Глаза огромные и печальные. Объектив запечатлел внутреннюю ранимость, как будто она стыдилась того, что выросла не такой, какой хотели бы ее видеть, а именно скромной, благовоспитанной девушкой.

— Какая милая, — машинально произнес Куинн. Какая разница, что это не совсем соответствует действительности. Потому что сказано это отнюдь не затем, чтобы польстить отцу, а с конкретной целью. — Я полагаю, вы были с ней близки. Ведь она из Европы вернулась учиться домой.

Бондюран поднялся из-за стола и встал рядом с креслом, как будто не знал, что ему делать: то ли тоже подойти к фотографии, то ли остаться на месте.

— Только в детстве, когда она была маленькой. Но затем мы с ее матерью развелись, причем в довольно ранимом для нее возрасте. Для Джиллиан это стало трудным временем. Ей было больно наблюдать, как мы с Софией отдаляемся друг от друга. А затем появился Серж, новый муж моей бывшей жены. Потом болезнь. Она постоянно лечилась от депрессии.

Бондюран умолк, а Куинн почувствовал, как на него давит груз всего, о чем его собеседник решил умолчать. В чем была причина развода? Что довело Софию до душевного расстройства? А та неприязнь, с которой он произнес имя нового мужа супруги? Что является ее причиной? Ревность или нечто другое?

— А что она изучала в университете? — спросил Куинн, прекрасно зная, что есть вопросы, которые лучше не задавать в лоб. Потому что Питер Бондюран все равно не раскроет перед ним своих секретов сейчас. А может, и вообще никогда.

— Психологию, — последовал ответ.

Спецагенту показалось, будто он услышал в голосе иронию. Его взгляд был по-прежнему прикован к фотографии: черное платье, короткая стрижка, искусственно обесцвеченные волосы, серьги, пирсинг в носу и печаль в глазах.

— Вы часто с ней виделись?

— Каждую пятницу. Она приезжала на ужин.

— Сколько людей об этом знали?

— Трудно сказать. Моя экономка, личный помощник, близкие друзья. Кое-кто из друзей Джиллиан.

— В доме есть еще какая-нибудь прислуга, кроме экономки?

— Хелен занята полный рабочий день. Раз в неделю ей в помощь приходит девушка — убирать дом. Есть еще трое подсобных рабочих, которые также приходят еженедельно. Вот и все. Лично я обилию прислуги предпочитаю приватность. Мои запросы отнюдь не экстравагантны.

— Пятница — это тот день, когда студенты дают выход накопившейся за неделю энергии. Скажите, Джиллиан посещала ночные клубы?

— Нет, они ее не интересовали.

— А близкие друзья у нее были?

— Может быть, мне о них она ничего не рассказывала. Джилли довольно замкнутый человек. Единственная, о ком она вспоминала более-менее регулярно, была официантка в кофейне. Кажется, Мишель. Но лично я никогда ее не видел.

— А молодой человек?

— Нет, мужчины у нее не было, — отрезал Бондюран и отвернулся.

Французские окна за его спиной выходили на мощенный плиткой внутренний двор, в котором стояли скамейки и пустые горшки для цветов. Сам он смотрел на стекло так, будто это был портал в некое другое измерение.

— Парни ее не интересовали. Временные отношения ей не нужны. Слишком многое она успела пережить в жизни…

Тонкие губы Бондюрана дрогнули, в глазах появилась боль. Пожалуй, на данный момент самый сильный знак внутренних переживаний.

— А ведь впереди у нее была целая жизнь, — едва ли не шепотом произнес он. — И вот теперь ее нет.

Куинн подошел и встал рядом, а когда заговорил, голос его, негромкий и мягкий, был полон сострадания.

— Пожалуй, нет ничего труднее, чем примириться со смертью юного существа, особенно когда человек покинул мир не по своей воле, а от рук убийцы. Мечты, которые так и не воплотились в жизнь, нереализованный потенциал. Близкие — родные, друзья, которые корят себя за то, что вовремя не извинились, не загладили свою вину, не сказали, как они ее любят, хотя времени имелось более чем достаточно. И вот — неожиданно — все стало поздно.

От Куинна не ускользнуло, как напряглось лицо хозяина дома, как тот пытался побороть внутреннюю боль. Он видел застывшее в глазах страдание, осознание того, что, как ни крепись, горе все равно возьмет свое. В какой-то момент силы иссякнут, защитная стена рухнет, и волна переживаний накроет его с головой.

— По крайней мере, последний вечер вы провели вместе, — негромко добавил Джон. — Пусть хотя бы это служит вам утешением.

А может, не утешением вовсе? А напоминанием о том, какие резкие слова были сказаны, какие обиды встали стеной между отцом и дочерью, и вот теперь прошлого не вернуть и вины не загладить. Куинн едва ли не кожей ощущал витавшее в воздухе раскаяние.

— А что вы можете сказать о ее настроении в тот вечер? — мягко поинтересовался он. — Веселое? Подавленное?

— Она была… — Бондюран сглотнул застывший в горле комок и попытался найти подходящее слово, — собой. Джилли всегда так — то весела, то вдруг, буквально в следующую минуту, погружается в уныние. В общем, непредсказуема.

Девушка, чья мать регулярно лечилась в клинике для душевнобольных.

— По ней можно было сказать, что ее что-то беспокоит? Что у нее неспокойно на душе?

— Нет.

— Вы обсуждали что-то конкретное или, может, спорили о чем-то?..

Нет, он никак не ожидал, что Бондюран взорвется:

— Боже мой! Да если бы я заподозрил неладное, если бы у меня были дурные предчувствия, неужели, по-вашему, я не остановил бы ее, не заставил переночевать у меня?!

— Отнюдь, я уверен, что нет, — мягко ответил Куинн, вложив в слова максимум сочувствия — то есть сделал то, чего не делал уже давно. Это отнимало столько душевных сил, а рядом не было никого, кто бы помог их восполнить. Он попытался сосредоточиться на том, что привело его сюда — а именно, что ему необходимо раздобыть информацию. А для этого он должен быть готов на все — льстить, уговаривать, любыми средствами расколоть человека, вынудить его рассказать правду, пусть даже не сразу, а постепенно, мелкими крохами. Потому что без информации убийцу не поймать. И в любой ситуации для него превыше всего интересы жертвы.

— О чем вы разговаривали с ней в тот вечер?

Бондюран попытался взять себя в руки.

— Так, ничего особенного, — ответил он с явным раздражением в голосе и снова посмотрел в окно. — Про ее учебу. Про мою работу. Обычный разговор.

— О ее визитах к психоаналитику?

— Нет, она не… — Хозяин весь напрягся и одарил Куинна колючим взглядом.

— Поймите, мистер Бондюран, для нас важно знать такие вещи, — довольно сухо произнес спецагент. — В случае каждой жертвы мы делаем допущение, что какая-то часть ее жизни так или иначе связана со смертью. Возможно, это тончайшая ниточка, но она связывает одно с другим. Это может быть нечто такое, на что вы даже не обратили внимания. Но очень часто именно незначительные на первый взгляд вещи являются зацепкой, которая помогает распутать клубок. Вы понимаете, что я хочу донести до вас? Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы не допустить разглашения известных сведений. Но если вы действительно хотите, чтобы преступник был пойман, вы должны сотрудничать с нами.

Его слова ничуть не остудили гнев Бондюрана. Тот резко вернулся к столу и вытащил из пластиковой подставки визитную карточку.

— Доктор Лукас Брандт. Если это вам поможет. Думаю, мне нет необходимости напоминать, что все, чем с ним делилась моя дочь, не подлежит огласке.

— А все, что касается вас как ее отца?

Эти слова спровоцировали новую вспышку гнева, который тотчас же прорвался сквозь холодную маску самоконтроля.

— Если бы мне было известно нечто, что способно вывести на убийцу моей дочери, неужели я бы вам этого не сказал?

Куинн промолчал. Его взгляд был прикован к лицу Питера Бондюрана, особенно к вздувшейся жиле, что, подобно молнии, пролегла через весь лоб. Он взял карточку.

— Я очень на это надеюсь, мистер Бондюран, — произнес он, прерывая паузу. — Потому что от этого зависит жизнь какой-нибудь другой женщины.

— Ну и как? — спросил Ковач, когда они шагали прочь от дома. Он закурил сигарету и теперь делал одну затяжку за другой, чтобы успеть докурить, пока они дойдут до машины.

Куинн смотрел прямо перед собой, куда-то за ворота, где, припав глазом к окошечку видоискателя, расположились два телеоператора. В пределах видимости он не заметил аудиоаппаратуры дальнего радиуса действия, но объективы камер, длинные и массивные, говорили сами за себя. Похоже, период его анонимности доживал последние мгновения.

— Да так, — ответил он. — Довольно неприятное впечатление.

— Вот и у меня. Причем с самого начала. Ты представляешь, на что способен такой тип, как Бондюран, чтобы загубить чью-то карьеру?

— Задам встречный вопрос: а зачем ему это?

— Потому что он богат и страдает. Как вчерашний псих с пистолетом в здании администрации. Ему хочется кому-то сделать больно. Хочет, чтобы кто-то понес наказание. Потому что если он кому-то сделает больно, то ему самому станет легче. Теперь понятно, почему? — произнес Ковач в своей обычной манере. — Потому что у людей едет крыша. Так что же он все-таки сказал? Почему отказывается говорить с местной полицией?

— Потому что не доверяет.

Ковач расправил плечи и отшвырнул окурок на дорогу.

— Ну, тогда пошел он в задницу.

— Бондюран страшно боится, что подробности станут известны прессе.

— Это какие же подробности? Или ему есть что скрывать?

Куинн пожал плечами.

— А вот это уже твоя работенка, мистер Шерлок. Но для начала я подскажу тебе одно место.

Они сели в машину. Куинн вытащил из кармана магнитофон и положил его на сиденье между собой и Ковачем, а наверх положил визитку с адресом центра психологической помощи.

Ковач взял карточку и нахмурил брови.

— Психотерапевт. Что я тебе говорил! У людей едет крыша, особенно у толстосумов, но они единственные, кто может позволить себе что-то с этим делать. Для них это что-то вроде хобби.

Куинн оглянулся на дом, почти ожидая увидеть чье-нибудь лицо. Но нет, все окна оставались темны и печальны, как и само это унылое утро.

— Скажи, в тех двух первых случаях в прессе не промелькнуло сообщения о том, что обе жертвы принимали наркотики?

— Нет, — ответил Ковач. — Одна из них действительно была наркоманкой, но мы никому не сообщали. Самая первая. Лайла Уайт, она же Белая Лилия. Одно время принимала наркотики, но потом завязала. Прошла через федеральную программу лечения и какое-то время жила в приюте для бывших проституток. Правда, сдается мне, что с завязать проституцией ей так и не удалось. Но в любом случае наркотики не фигурировали в деле как возможная зацепка. А почему ты спросил?

— Бондюран обмолвился. Возможно, с его стороны это было лишь предположение, хотя вряд ли. Ему или что-то известно про других жертв. Либо про Джиллиан.

— Если она что-то приняла незадолго до убийства, лабораторные анализы это тотчас показали бы. Я прочесал ее дом — и не нашел ничего сильнее таблеток от головной боли.

— Но если она все-таки их принимала, это может стать ниточкой, которая связывает ее с другими жертвами. А следовательно, и с дилером или кем-то из подсевших, которых они могли бы разрабатывать в качестве возможных подозреваемых.

В уголках усов Ковача промелькнула хищная улыбка. В эти минуты он напоминал ищейку, взявшую свежий след.

— Сетевой маркетинг. Обожаю. Корпоративная Америка думает, будто она открыла нечто новенькое. В то время как мерзавцы работают по этому принципу еще с тех времен, как Иуда продал Христа. Я позвоню Лиске, пусть она и Мосс поводят носом. А мы с тобой посмотрим, что нам скажет Зигмунд Фрейд о цене съехавшей крыши. — С этими словами он прицепил визитку к рулю. — Его офис всего лишь на другом берегу озера.

Глава 10

— И что ты скажешь о Куинне? — спросила Лиска.

Мэри Мосс сидела рядом, глядя в окно на Миссисипи. Бурая лента реки, что вилась между полузаброшенной промышленной зоной и бесконечными складами, была пуста — судоходство прекратилось до следующего сезона.

— Говорят, что он ходячая легенда.

— Ты с ним никогда не работала?

— Нет, в нашей части страны обычно бывает задействован Роджер Эмерсон — из своего кабинета. С другой стороны, ведь не каждый же день убивают дочек миллиардеров, тем более если у папаши есть связи в ФБР.

— Мне понравилось, как он осадил Типпена, — продолжала Мэри. — Тихо, спокойно, не выпячивая себя. Похоже, он раскусывает людей с первого взгляда. Еще бы, с таким интеллектом, как у него… А ты как считаешь?

Лиска расплылась в похотливой улыбке.

— Да, мужик что надо. Особенно брюки…

— Боже, я задаю тебе серьезные, профессиональные вопросы, а у тебя на уме одни задницы.

— Только не когда он говорит. Но согласись, что мужик классный. Ты разве отказалась бы от такого, если бы он сам шел тебе в руки?

Мосс покраснела.

— Не задавай глупых вопросов. Я ведь замужняя женщина не первой молодости. Более того, я не первой молодости замужняя католичка!

— До тех пор, пока в описании твоей персоны не фигурирует слово «мертвая», никто не мешает тебе обращать на него внимание.

— Особенно на брюки, — повторила Мэри Мосс и хихикнула.

— А эти огромные карие глаза, а этот волевой подбородок, а губы! Да я поймаю оргазм, только глядя на этого парня, пока он распространяется о стратегиях поиска.

— Ну, ты даешь!

— Все верно, ты у нас замужняя женщина, — поддразнила коллегу Лиска. — Тебе оргазмы положены по статусу.

— Скажи, ты и с Ковачем ведешь разговоры на эту же тему, когда вы едете вместе?

— Если только хочу его раззадорить. Он тогда начинает дергаться, как подавившаяся лягушка. Говорит мне, что знать ничего не желает о моих оргазмах, и вообще, до сих пор точно не выяснено, где находится у женщин эта самая точка. Говорю в ответ: именно по этой причине я вот уже второй раз в разводе. Видела бы ты его лицо, когда он слышит такие слова. Но я люблю Ковача, он просто душка.

— Ну вот мы и приехали, — Мэри указала сквозь ветровое стекло на указатель. — Эджуотер.

Дома в поселке всем своим видом были призваны напоминать чистую и аккуратную рыбацкую деревушку где-нибудь в Новой Англии. Серые с белой отделкой стены, крыши из кедровой дранки, огромные окна. Сами дома, соединенные извилистыми дорожками, торчали то там, то здесь, словно грибы. Фасады всех до единого выходили на реку.

— У меня есть ключи от квартиры Джиллиан Бондюран, — сказала Лиска, сворачивая к одному из домов, — но я на всякий случай позвонила управляющему. По его словам, он видел Джиллиан, когда та уходила из дома в пятницу, во второй половине дня. Думаю, не повредит, если мы поговорим с ним еще разок.

Припарковав машину рядом с первым домом, они с Мосс продемонстрировали служебные удостоверения управляющему, который уже поджидал их. Гил Ванлис. Блондин с жиденькими усиками, высокий и пухлый. Лиска дала ему на вид лет тридцать пять. Поверх синей формы охранника наброшена куртка. Он напомнил школьного качка, который забросил спорт, и теперь основным занятием для него стали многочасовые бдения перед телеэкраном с банкой пива в руке и пачкой чипсов.

— Значит, вы детективы, — сказал он, стрельнув поросячьими глазками в Лиску, причем интерес к ее персоне, похоже, был исключительно сексуального характера. Кстати, глаза были разного цвета: один — голубой, другой — дымчатый, как топаз.

— Да, мы детективы, — улыбнулась в ответ Лиска.

— По-моему, это круто, когда детективами работают женщины. Я подрабатываю охранником в «Таргет-центре», — произнес он с чувством собственного достоинства. — Сами понимаете, слеты, концерты, конференции и все такое прочее. У нас там в штате тоже есть парочка девиц. И это здорово. То, что теперь у вас больше власти.

Лиска была готова поспорить на какую угодно сумму, что в компании собутыльников этот тип говорит совершенно иные вещи, одаривая женщин такими эпитетами, какие лично у нее не повернулся бы произнести язык. Этот тип мужчин она угадывала с первого взгляда.

— Значит, вы там подрабатываете охранником, а здесь присматриваете за жилым комплексом?

— Все верно. Дело в том, что моя жена — мы не живем вместе — работает в здешней управляющей компании. Лишь благодаря этому мы и получили тут дом, потому что, скажу я вам, за те деньги, какие тут сдирают с людей, это просто нереально. Владельцы полагаются на меня. У жильцов постоянно возникают проблемы: то с трубами, то с электричеством, не одно, так другое… Я слежу за тем, чтобы все вовремя чинили. Уже пригласил слесаря, чтобы он поменял замки в доме мисс Бондюран. И вообще, держу ухо востро. Подрабатываю этаким неофициальным охранником. И люди это ценят. Они знают, что я на работе, что у меня есть соответствующая подготовка.

— А где тут дом мисс Бондюран? — спросила Мосс, как бы намекая, что хватит трепаться.

Ванлис пронзил ее недовольным взглядом, и его и без того крошечные глазенки сделались как бусинки.

— Я тут вчера уже разговаривал с детективами, — произнес он, как бы показывая, что она не слишком похожа на стража законности и порядка — не то что Лиска.

— Да, мы с повторной проверкой, — ответила та. — Сами знаете, как обычно бывает.

Впрочем, было видно, что он понятия не имеет о работе полиции, кроме тех крох, которые почерпнул из телесериалов или чтения дешевых бульварных журнальчиков. Некоторые идут на сотрудничество тогда, когда чувствуют, что тоже вовлечены в общее дело. Другие же требуют разного рода доказательств того, что ни само преступление, ни расследование никоим образом не скажутся на их жизни.

Ванлис извлек из кармана куртки связку ключей и повел их за собой по тротуару.

— Я когда-то подавал заявление о приеме в полицию, — признался он. — Но тогда шло сокращение штатов. Сами знаете, денег лишних нет, бюджет вечно урезают.

— Это точно, — откликнулась Лиска, делая сочувственное лицо. — Впечатление такое, что нам вечно требуются хорошие люди. Но из-за недостатка средств их не берут. Вот такая закавыка.

Ванлис согласно кивнул — мол, можете мне не рассказывать.

— Вот и я о том же. Да вы и сами это лучше меня знаете.

— Это да. Страшно представить, сколько парней, из которых вышли бы замечательные полицейские, — как, например, вы, — сейчас заняты другим делом. А жаль.

— Да, думаю, из меня вышел бы неплохой коп, — произнес Ванлис, и в голосе прозвучала застарелая горечь. Это как старое пятно — сколько ни стирай, оно все равно останется.

— Кстати, а вы хорошо знали дочку Бондюрана?

— Еще как! Постоянно ее тут видел. Правда, она не была любительницей поговорить. Замкнутая такая. Я слышал, это ее убили? В новостях точно не говорили, но, скажите, это все-таки она или нет?

— Сначала нам нужно получить ответы на кое-какие вопросы.

— А еще я слышал, что якобы есть свидетельница. Вот только я одного не могу понять — свидетельница чего? Она видела, как он ту женщину убивал, или что? Представляю себе, что за зрелище… Просто дрожь берет.

— Я не имею права разглашать подробности, — ответила Лиска, как будто извиняясь. — Даже если бы хотела. Но у вас у самого похожая работа, так что сами понимаете.

Ванлис кивком изобразил фальшивое понимание.

— Вы видели ее в пятницу? — спросила Мосс. — Я имею в виду Джиллиан Бондюран.

— Да, примерно в три часа дня. Я как раз решал проблему утилизации мусора. Моя жена пыталась пропустить через измельчитель спаржу. Это надо же до такого додуматься… А еще окончила колледж. И где, спрашивается, были ее хваленые мозги?..

— Мисс Бондюран, — напомнила ему Мосс.

Ванлис вновь сощурил разноцветные глазки.

— Я посмотрел из окна кухни. И увидел, что она куда-то уезжает.

— Одна?

— Одна.

— И после этого вы ее уже больше не видели?

— Нет, — ответил Ванлис и повернулся к Лиске. — Верно говорят, что этот псих ее сжег? Крематор, ну и имечко, это надо же! — произнес он, и его глаза вспыхнули нездоровым огнем. — И куда катится этот город!

— Вы это знаете не хуже, чем я.

— Это все потому, что близится двухтысячный год. Лично я такого мнения, — предположил он. — Иначе с чего бы это у людей вдруг начала съезжать крыша, причем с каждым днем все сильнее и сильнее? Потому что в такое время живем. Одно тысячелетие заканчивается, другое начинается…

— Тысячелетие, — буркнула Мосс и посмотрела на глиняный горшок с увядшими хризантемами на крыльце дома Джиллиан Бондюран.

— Все может быть, — вздохнула Лиска. — В общем, с богом!

— С богом, — саркастически отозвалась Мосс.

— Увы, слишком поздно для мисс Бондюран, — хмуро произнес Ванлис, поворачивая в замке ключ. — Вам требуется моя помощь, детектив?

— Нет, благодарю. Сами знаете, правила и все такое прочее, — ответила Лиска, поворачиваясь лицом, чтобы он не вошел вслед за ней в дом. — Вы когда-нибудь видели мисс Бондюран в обществе хороших знакомых? Друзей? Бойфренда?

— Я время от времени видел здесь ее отца. Потому что дом принадлежит ему. И никаких бойфрендов. Лишь подругу, да и то нечасто. Я имею в виду, подругу как друга, а не что-то другое.

— Это какая-то конкретная девушка? Вы знаете, как ее зовут?

— Нет. Потому что она тоже не слишком-то общительная. Даже сказал бы, злюка. С виду похожа на подружку байкера, но это только с виду. А вообще, я с ней практически не общался. Я имею в виду мисс Бондюран. Обычно она бывала одна и почти никогда не разговаривала. Здесь вообще была как чужая. Потому что среди местных жителей студентов практически нет, да и одевалась она, скажу я вам, малость странновато. Вся в черном и в армейских ботинках.

— А не было случаев, когда бы вам показалось, что она слегка не в себе?

— Вы хотите сказать, как под действием наркотика? Нет. А что, она принимала наркотики?

— Я всего лишь проверяю возможные версии, вот и все, как и моя напарница…

Поблагодарив за помощь, она дала Ванлису свою визитку и попросила позвонить, если он вдруг вспомнит что-то такое, что могло бы помочь следствию. Намек был понят. Ванлис хотя и с явной неохотой, однако попятился от двери. Правда, при этом он вытянул шею, пытаясь разглядеть, чем занимается внутри дома Мосс. Помахав ему на прощание рукой, Лиска захлопнула дверь.

— Господи, как же я хочу принять душ! — прошептала она и, входя в гостиную, вся передернулась.

— Что, не понравился голубчик? — спросила Мосс с нарочитым деревенским акцентом.

Лиска скорчила гримасу — та предназначалась напарнице, но причиной также был стоявший в доме запах — смесь освежителя воздуха и застарелого табачного дыма.

— Ну, я его разговорила!

— У тебя ни стыда, ни совести

— Исключительно по долгу службы.

— Как я рада, что у меня климакс.

Впрочем, Лиска уже сделалась серьезной и обернулась на дверь.

— Если честно, то эти несостоявшиеся копы меня заколебали. Строят из себя бог весть что. Как будто им не хватает власти. На самом же деле это не что иное, как комплекс неполноценности. И, как правило, они имеют зуб на женщин… Эй! — неожиданно воскликнула она и просияла. — Я должна поделиться этой теорией с нашим красавчиком, агентом Куинном.

— Ну, ты и шлюха!

— Скорее, оппортунистка.

Окна гостиной Джиллиан Бондюран выходили на реку. Мебель в комнате, похоже, была новой. Мягкий диван и кресла цвета овсяной каши. Кофейный столик со стеклянной столешницей и прочие поверхности присыпаны порошком — это постарались криминалисты, когда исследовали отпечатки пальцев. Телевизор с огромным экраном и дорогая стереосистема. В одном углу письменный стол и книжные полки ему в тон. На полках — учебники, тетради и прочие вещи, так или иначе связанные с учебой в университете. Стоят, как солдаты, стройными рядами — это тотчас бросалось в глаза. У другой стены примостилось, блестя черными боками, электропианино. Кухня — а она хорошо просматривалась из гостиной — сверкала чистотой.

— Надо узнать, кто наводил здесь порядок — она сама или приходящая прислуга.

— Не слишком похоже на жилье бедной студентки, — заметила Лиска. — Но, с другой стороны, эта девушка во всех отношениях не была из разряда средних. Ведь кто в ее возрасте уже успел исколесить пол-Европы?

— И все-таки учиться она приехала сюда. Интересно, по какой причине? Она ведь могла поступить куда угодно — в Сорбонну, в Оксфорд, в Гарвард, в университет Южной Калифорнии… Могла податься туда, где тепло, где каждый день светит солнце. В какую-нибудь экзотическую страну… Но вернулась сюда. Почему?

— Чтобы быть ближе к папочке.

Мосс обошла гостиную, пытаясь выхватить глазами хоть что-нибудь, что могло бы послужить зацепкой.

— Думаю, да. Это вполне разумное объяснение. И все же… У меня с дочерью, Бет, прекрасные отношения, но как только она окончила школу, так тотчас заявила, что уедет.

— И куда же?

— В Мэдисон. В Университет штата Висконсин. Мой муж — не Питер Бондюран. Ей пришлось выбирать университет поближе к дому, — произнесла Мосс, оглядывая глазами названия журналов — и профессиональные, по психологии, и «Роллинг Стоун»[7].

— Если бы мой родитель имел миллион баксов и был готов раскошелиться для меня на такую хату, то я бы тоже согласилась составить ему компанию. Эй, может, мне попросить Бондюрана, чтобы он меня удочерил?

— А кто был здесь вчера?

— Как только рядом с телом нашли водительские права Бондюран, сюда прислали двух ребят из управления — на всякий пожарный. Проверить, вдруг она дома. Жива, здорова и даже не знает, что ее убили. Затем Сэм приезжал вместе с Элвудом, чтобы осмотреть дом, поговорить с соседями. Никто ничего не знал. Они взяли ее записную книжку с адресами, чеки, телефонные счета и кое-что еще по мелочам. Но ничего существенного не нашли. И потому решили, что если она принимала наркотики, то криминалисты все равно это обнаружат.

— Может, все ценное она носила в сумочке?

— Ага, сумку могут украсть, и тогда пиши пропало. Нет, вряд ли. К тому же уж слишком тут все чисто и аккуратно. «Нарики» обычно устраивают свинарник.

На втором этаже — две спальни, каждая с отдельной ванной комнатой. В своем крошечном домике в Сент-Поле Никки Лиска была вынуждена делить микроскопическую ванную с двумя сыновьями — одному одиннадцать, другому девять. И хотя, работая в полиции, зарабатывала она неплохо, такие вещи, как хоккейная форма или брэкеты для детей, съедали приличную часть ее доходов. Алименты же, которые через суд удалось стрясти с бывшего супруга, были курам на смех. Время от времени ее посещала мысль, что в свое время она залетела явно не от того, кого нужно. Нужно смотреть на размер кошелька избранника, а не на другие вещи.

Спальня Джиллиан поражала чистотой и аккуратностью — до такой степени, что казалась почти нежилой. Огромных размеров кровать была голой — постельное белье сняли криминалисты и забрали в лабораторию, чтобы проверить на предмет следов крови или спермы.

Никакой одежды, наспех брошенной на стул или даже на пол, наполовину выдвинутых из комода ящиков, из которых бы свисали лифчики или трусы, ни гор брошенной обуви. Ничего. Это не шло ни в какое сравнение с собственной спальней Лиски, у которой никогда не доходили руки до генеральной уборки. Тем более кто видит царящий в ней бардак? Только она сама и ее мальчишки. А кто-нибудь когда-нибудь заглядывал в спальню в Джиллиан Бондюран?

Над массивным дубовым комодом — зеркало, но никаких фото — ни бойфренда, ни родственников. Лиска вытащила ящики из прикроватных тумбочек. Никаких презервативов. Чистая пепельница и крошечный коробок спичек из кофейни. В общем, ничего такого, что могло сообщить хоть какую-то малость о хозяйке безукоризненно чистой спальни. Это навело Лиску на два возможных объяснения: либо Джиллиан Бондюран была помешана на чистоте и порядке, либо кто-то успел побывать здесь после ее исчезновения и замести следы.

Спички и запах табачного дыма, но пепельницы все до единой вымыты до блеска…

Ключ имеется у Ванлиса. Кого еще можно добавить в этот список? Питера Бондюрана? Неулыбчивую подружку Джиллиан? Убийцу? Ведь у него теперь имеется ключ от ее дома, ее адрес, ее машина, ее кредитки. Ковач моментально отдал банкам распоряжение отслеживать любые операции с кредитками Джиллиан после ее исчезновения в пятницу вечером. Пока что таковых не было. У каждого копа в городе имелось описание и номера красного «Сааба». И снова ничего.

Главная ванная сверкала чистотой. Выдержана в фиолетово-зеленых тонах. Повсюду разложены куски душистого мыла — скорее для интерьера, чем для того, чтобы ими пользоваться. Шампунь на полке от Пола Митчелла, а судя по стикеру, приобретен в парикмахерском салоне торгового центра «Динкидейл». Что ж, это уже пусть крошечная, но зацепка. Может, Джиллиан что-то рассказывала своему парикмахеру… Ни в аптечке, ни под раковиной не обнаружилось ничего, что представляло хотя бы минимальный интерес.

Вторая спальня оказалась поменьше. Постельных принадлежностей на кровати не было и здесь. В стенном шкафу на плечиках развешаны летние вещи, изгнанные сюда из главного шкафа стремительным приближением промозглой местной зимы. Ящики комода набиты всякой всячиной. Лиска обнаружила несколько трусов, черных, шелковых, пятого размера, черный кружевной лифчик, полупрозрачный и не новый, размер 34 В. Пару дешевых черных лосин с дыркой на одной коленке, размер S. Все эти вещи были аккуратно сложены, но у Лиски возникло подозрение, что принадлежат они не Бондюран, а кому-то еще.

Подруге? Может, это подтверждение тому, что здесь постоянно проживала другая девушка? Тот факт, что второй спальней кто-то пользовался, перечеркивал версию о возможном любовнике. С этими мыслями Лиска вернулась в главную спальню и вновь прошлась по ящикам.

— Что-нибудь откопала? — поинтересовалась Мэри, предельно аккуратно появляясь в дверном проеме, чтобы не перемазаться порошком для снятия отпечатков пальцев.

— Особо ничего. Либо эта Бондюран каждый день наводила тут чистоту, либо до нас с тобой, да и прочих наших, здесь кто-то побывал и в буквальном смысле все вылизал. Бондюран пропала в пятницу вечером. Если предположить, что убийца имел ключи, в его распоряжении было двое суток.

— Но ведь здесь вроде бы никого неизвестного или подозрительного не видели.

— А если убийца всем хорошо знаком и не вызывает никаких подозрений? Интересно, может, есть смысл понаблюдать за этим местом пару-тройку дней? — задумчиво произнесла Лиска. — Вдруг он опять наведается сюда?

— Нет, скорее всего, он здесь уже побывал и смылся. Какой смысл приходить сюда после того, как тело уже найдено? Это лишний риск.

— А разве он не рисковал, когда устроил в парке пожар?

Лиска вытащила из кармана куртки мобильный телефон и набрала номер Ковача. Последовали длинные гудки, и Лиска с видимым нетерпением ждала, когда же сержант наконец ответит. Так и не дождавшись, выключила телефон и сунула обратно в карман.

— Не иначе как Сэм снова забыл свой мобильник в машине. Надо посоветовать — пусть он повесит его на цепь и носит на шее, как дальнобойщик — бумажник… Но ты права. Если наш Коптильщик хотел наведаться сюда, то сделал это до того, как было обнаружено тело. И если он действительно здесь побывал, то вполне мог оставить свои «пальчики».

— Будем надеяться, что нам повезет.

Лиска вздохнула.

— Я нашла во второй спальне кое-какие шмотки, которые могли принадлежать ее подружке. Еще я выяснила, в какой салон она ходила стричься и в какую кофейню захаживала, потому что спичечный коробок принесен оттуда.

— Может, сравним шмотки? Вдруг они действительно тянут на размер Д?

Лиска усмехнулась.

— На размер Д? Это предел мечтаний моего бывшего муженька. Знаешь, что я однажды нашла у него в ящике с носками? Порножурнальчик с толстыми тетками, у которых просто гигантские сиськи. Нет, не просто большие, а такие, что, как гири, тянут чуть ли не до колен. И так страница за страницей. Сплошные сиськи размером с дирижабль. И после этого мужики нас еще в чем-то обвиняют! А ведь мы, когда говорим о размерах, имеем в виду лишь дюймов шесть, не более того.

Мосс не то фыркнула, не то хихикнула.

— Послушай, проведя всего день в твоем обществе, нужно идти на исповедь к священнику.

Они вышли из квартиры и замкнули дверь. С реки дул ветер, принося влажные запахи глины и подгнивших листьев и еще едва уловимый металлический дух большого города и населяющих его машин. Мосс поплотнее закуталась в куртку. Лиска нахохлилась и поглубже засунула руки в карманы. Жалуясь друг другу на то, что впереди долгая зима, они подошли к машине. Зима в Миннесоте всегда была долгой.

Когда выезжали с парковки, Гил Ванлис стоял на пороге дома, глядя вслед. Он отвернулся лишь тогда, когда Лиска на прощание помахала рукой.

— Может, попробуем еще разок, Эйнджи? — мягко спросил художник из отдела судмедэкспертизы.

Звали его Оскар, и его голос напоминал расплавленную карамель. Кейт не раз становилась свидетельницей того, как Оскар в буквальном смысле убаюкивал людей и те начинали клевать носом. Кого угодно, но только не Эйнджи Ди Марко.

Конлан стояла у нее за спиной, но на приличном расстоянии — почти у двери. Не хотелось, чтобы ее собственное нетерпение усилило явную нервозность свидетельницы. Девушка постоянно ерзала на стуле, как упрямый и капризный ребенок, который с мамой пришел на прием к врачу и должен какое-то время ждать в коридоре. Судя по ее полусонному виду, она не выспалась, хотя воспользовалась имевшимся в приюте душем. Каштановые волосы по-прежнему свисали жидкими прядями, но, по крайней мере, были чистыми. На ней была все та же джинсовая куртка — правда, поверх другого свитера — и те же грязные джинсы.

— Я хочу, чтобы ты закрыла глаза, — произнес художник. — Сделай глубокий вдох и медленный выдох.

Эйнджи вздохнула — с видимым раздражением.

— Медленно, не торопись…

Кейт решила, что Оскару следует воздать должное за ангельское терпение. Сама она была готова сорвать раздражение на ком угодно. С другой стороны, художнику не пришлось забирать девицу утром из приюта, где Тони Эрскин в очередной раз обрушила на Кейт весь свой гнев по поводу затянувшейся поимки Крематора.

— Две женщины погибли страшной смертью, а полиция не пошевелила даже пальцем лишь потому, что они проститутки. Более того, власти договорились до того, что убийца вообще не представляет угрозы для горожан, как будто эти две женщины жили где-то на Луне! Это просто возмутительно!

Адвокат не стала вдаваться в объяснения. Потому что прекрасно знала, какая последует реакция — сплошные эмоции и никакой логики.

— Полиции наплевать на этих женщин, а ведь они не от хорошей жизни стали наркоманками и проститутками. Подумаешь, очередная мертвая шлюха! Оно даже к лучшему — одной «ночной бабочкой» меньше на улицах города. Но тут убита дочка миллионера — и неожиданно весь город поставлен на уши. Ведь это надо же! Жертвой убийцы стала порядочная девушка! — выдала Тони саркастическую тираду.

И вот сейчас, вспоминая утренний всплеск эмоций, Кейт мысленно велела себе расслабиться и не брать все это в голову. Тони Эрскин никогда не вызывала у нее особых симпатий. Чтобы выпустить лишний пар, начальница приюта трудилась двадцать четыре часа в сутки. Даже если у вас и в мыслях не было обижать ни ее, ни ее идеалы, ни ее «бедных жертв», как Эрскин называла обитательниц приюта, она все равно умудрялась усмотреть в словах собеседника оскорбление. Чтобы потом, взобравшись на воображаемую трибуну, часами читать мораль любому, кто находился в непосредственной близости и мог ее слышать. Совершенные Крематором убийства лишь подливали масла в огонь, и, наверное, так будет продолжаться еще долгое время.

Впрочем, Конлан вынуждена признать, что Эрскин по-своему права. Подобного рода циничные мысли по поводу двух предыдущих убийств не раз приходили в голову даже ей самой. Но она знала: невзирая на личности жертв, полиция продолжает искать убийцу, делая все, что в ее силах, особенно если учесть ограниченные кадровые ресурсы и скудное финансирование, какое выделялось даже на раскрытие особо тяжких преступлений.

И все равно в то утро Кейт так и подмывало сказать Тони Эрскин одну-единственную вещь: «Жизнь вообще — сука еще та. Пора к этому привыкнуть». Ее язык до сих пор саднил, потому что она его прикусила. Вместо этого сказала: «Я не коп, а адвокат и потому на вашей стороне».

Впрочем, нашлось бы немало тех, кому такие слова пришлись не по вкусу. Все-таки она работала в полиции, и вина по умолчанию лежала и на ней тоже. Сколько раз копы смотрели на нее так, как будто видели заклятого врага, а все потому, что она постоянно общалась с сопливыми либералами, которых хлебом не корми, а дай облить полицию грязью. Вот такая работенка. Как говорится, ни вашим, ни нашим.

«Слава богу, что я люблю свою работу, иначе я бы ее возненавидела!» — подумала тогда Кейт.

— Ты в парке, но тебе ничего не грозит, — монотонно вещал Оскар. — Опасности больше нет, никто не обидит. Открой внутренний глаз и посмотри ему в лицо. Не торопись, приглядись как следует.

Адвокат медленно подошла ближе к стулу, который стоял чуть поодаль, и села. Девушка поймала ее взгляд и поспешила отвернуться, но тотчас же встретилась с глазами художника, которые поблескивали, как полированные ониксы, в окружении пышной растительности, обрамлявшей лицо: снизу пышная борода и усы, сверху — львиная грива волос, свободно ниспадавших на мощные плечи.

— Ты не увидишь, если не станешь смотреть.

— А вдруг я не хочу ничего видеть? — с вызовом ответила Эйнджи.

Оскар посмотрел печальным взглядом.

— Пойми, здесь он тебе не страшен. Требуется лишь одно — посмотреть ему в лицо. Не нужно заглядывать в душу. Просто в глаза — вот и все.

За жизнь Оскар повидал немало свидетелей, и все они боялись мести преступника где-нибудь в отдаленном будущем; но еще сильнее их пугала необходимость вновь и вновь восстанавливать в сознании картины преступления. Кейт знала: воспоминания или кошмары способны нанести человеку не меньшую психическую травму, чем само реальное событие. Каким бы продвинутым и знающим ни был род людской, человеческий ум по-прежнему с трудом различал воображаемые картины и реальные.

Молчание затянулось.

— Эйнджи, ведь ты же мне обещала.

— Ну, может, и обещала. А потом передумала. Потому что при чем здесь я? Какая мне от этого польза?

— Ну почему же? Ты помогаешь обществу в поисках опасного преступника.

— Нет, я хочу сказать, какая польза от этого лично мне? — заявила свидетельница и неожиданно сменила тональность. — Мне что-нибудь за это положено? Вознаграждение или еще что-нибудь? Вы и словом не обмолвились ни про какие деньги.

— У меня не было времени поговорить с тобой на эту тему.

— А пора бы. Потому что раз я это делаю, то мне что-то причитается.

— Это мы еще посмотрим, — ответила Кейт. — А пока ты еще ничем не помогла. Я спрошу, что полагается за содействие. Но пока ты проходишь по делу как свидетельница. Ты можешь помочь нам, а мы, в свою очередь, — тебе. Возможно, ты еще не готова помогать нам. Возможно, тебе кажется, что ты ничего не помнишь. Если это так, что ж, ничего страшного, мы готовы подождать. Фотоархив в управлении большой, до самого чердака. Может, ты обнаружишь убийцу там.

— А может, я просто пошлю вас куда подальше, и все дела? — С этими словами девушка встала со стула, причем так резко, что тот, скрипнув ножками по полу, отъехал назад.

Кейт хотелось ее придушить. Именно по этой причине она терпеть не могла работать с несовершеннолетними. Не хватало нервов спокойно наблюдать эти истерики и позерство.

Она внимательно посмотрела на девушку, решая, как ей поступить дальше. Если эта красотка действительно хотела уйти, то она ушла бы. Тем более что дверь никто не загораживал. На самом же деле ей просто хотелось устроить спектакль, чтобы вокруг нее все суетились, упрашивали, уговаривали вернуться.

Что касается Кейт, то она никого уговаривать не собирается. Она не станет играть в игру, в которой кто-то другой диктует правила.

И если бы Эйнджи и вправду ушла, Кейт вышла бы в эту самую дверь вслед за ней. После этого Сэйбин, конечно, отправил бы ее карьеру в мусорную корзину. Впрочем, при этом он лишился бы сразу двух своих козырей — лучшего адвоката и свидетельницы. Один раз место работы она уже сменила. Неужели придется менять еще раз?

Адвокат медленно поднялась и, подойдя к двери, прислонилась к косяку, сложив на груди руки.

— Знаешь, Эйнджи, по-моему, у тебя была какая-то причина сказать нам тогда, что ты видела этого типа. А ведь ты могла ничего не говорить. Или солгать, что к тому моменту, когда ты наткнулась на тело, преступника уже не было. Откуда нам знать, правду ты говоришь или нет? И ничего другого не остается, как верить тебе на слово. Так что давай прекращай ломаться. Я не девочка, чтобы ты мною помыкала. Это я стою между тобой и окружным прокурором, который давно бы упек тебя за решетку как подозреваемую.

Эйнджи сделала злое лицо.

— Только не надо мне угрожать.

— Это не угроза. Просто говорю правду, потому что у меня такое впечатление, что ты нарываешься на неприятности. Ты ведь не хочешь, чтобы тебе врали? Вот и мне этого не хочется. По-моему, это хороший принцип. Так как насчет того, чтобы быть взаимно честными?

Эйнджи принялась грызть и без того короткий ноготь большого пальца. Лицо опущено, волосы упали на лоб, но от Кейт не скрылось, что она часто моргает, и впервые адвокат ощутила нечто вроде сочувствия. Эта девица вызывала в ней такие перепады настроения, что, того гляди, она сама подсядет на успокоительные таблетки.

— Вы, наверное, считаете, что из-за меня на вас наедет начальство? — наконец сказала Эйнджи, и уголки ее рта дрогнули, как будто она действительно чем-то расстроена.

— Еще как! Хотя это дело поправимое. Уверяю, тебя ждут куда большие неприятности, если ты откажешься опознать преступника, — сказала Кейт. — Ты единственная, кто его видел, кто знает, как он выглядит. Но будет лучше, если это будет знать еще пара сотен полицейских.

— А если я этого не сделаю?

— Никакого вознаграждения не получишь. Что еще — точно сказать не могу. На сегодняшний день ты — потенциальный свидетель. Если решишь, что тебе это не нужно, то я умываю руки. Окружной прокурор может привлечь тебя в качестве подозреваемой или же просто пошлет куда подальше. В любом случае я больше не буду иметь к этому никакого отношения.

— Наверное, вы будете этому рады?

— Я взялась за эту работу, прекрасно зная, что ничего хорошего мне не светит. Но не хотелось бы, чтобы ты прошла через все это одна, без защиты и поддержки. Думаю, Эйнджи, что и тебе самой этого не хотелось бы.

Одна. При этой мысли ноги и руки девушки покрылись мурашками. Одна. Слово отзывалось в душе гулкой пустотой. Тотчас вспомнилось, как прошлой ночью чувство одиночества снова проснулось и стало расти, загоняя разум в дальний угол сознания. Одна. Этого она страшилась больше всего на свете. Больше даже, чем физической боли. Больше, чем убийцы.

— Мы просто оставим тебя здесь одну. Как тебе это нравится? Ты навсегда останешься одна. Будешь просто сидеть здесь и думать об этом. А мы, возможно, никогда не вернемся.

Эйнджи поежилась. Ей вспомнилось, как, скрипнув, закрылась дверь, вспомнилась черная тьма чулана, вспомнилось, как на нее нахлынуло чувство одиночества. И вот теперь оно снова поднимается в ней, словно некий черный призрак. Невидимой рукой сдавливает горло. Хотелось кричать, но она не могла выдавить даже писк. Не здесь. Не сейчас. Сердце в груди колотилось все сильнее и сильнее.

— Ну, давай, красавица, — мягко проговорила Кейт и кивком указала на Оскара. — Попробуй. Все равно тебе больше нечем заняться. А я пока позвоню, узнаю про вознаграждение.

«История моей жизни, — подумала Эйнджи. — Делай, что тебе сказано, а не то я брошу тебя одну. Делай, что тебе сказано, а не то я тебя убью. Ну и выбор! Если это можно назвать выбором».

— Ну, хорошо, уговорили, — пробормотала она и направилась к столу, помогать художнику рисовать портрет зла в человеческом обличье.

Глава 11

Здание, в котором располагался офис доктора Лукаса Брандта, еще двух психотерапевтов и пары психиатров, представляло собой особняк в георгианском стиле. Пациентам, приходившим сюда в поисках исцеления душевных недугов, казалось, что они будут пить чай, а не изливать сокровенные тайны и полоскать грязное белье личных проблем.

Офис Лукаса Брандта располагался на втором этаже. Куинн и Ковач были вынуждены целых десять минут прохлаждаться в холле, пока доктор заканчивал прием. Откуда-то из скрытых динамиков доносились еле слышные такты Третьего Бранденбургского концерта Баха. Джон выглянул в широкое окно, из которого открывался вид на водную гладь озера Островов и часть более крупного озера Калхун, такую же серую, как и старые городские кварталы в час заката.

Ковач прошелся по холлу, разглядывая мебель.

— Настоящий антиквариат. Классно. Стильно. Почему богатые психи всегда склонны к классике, а те, кого мне приходится тащить в тюряжку, так и норовят помочиться на мои ботинки?

— Подавление.

— Что ты сказал?

— Навыки общения закладываются и закрепляются подавлением. Богатые психи тоже не против помочиться на твои ботинки, — улыбнулся Куинн, — и только хорошие манеры удерживают их от этого.

— Нравишься ты мне, Куинн, — усмехнулся Ковач. — Я, пожалуй, придумаю тебе прозвище. — Он посмотрел на напарника оценивающим взглядом, на мгновение задумался и произнес: — Джи-Кью. Отлично, мне нравится. Джи-Кью, как название журнала[8]. Джи — как Джи-мэн[9], Кью — значит Куинн. — Ковач явно остался доволен собственным остроумием. — Да, здорово я придумал.

О том, нравится ли это Джону, он даже не спросил.

Дверь, ведущая в офис доктора Брандта, открылась, и секретарша, миниатюрная рыжеволосая женщина без подбородка, голосом типичной библиотекарши, привыкшей постоянно шептать, пригласила их войти.

Пациент, если таковой действительно имелся, по всей видимости, удалился через дверь второй комнаты. Лукас Брандт ждал их за письменным столом. Когда полицейские вошли, он поднялся им навстречу.

«Брандт. Черт, — подумал Ковач, — а я ведь где-то слышал это имя. Неужели это тот самый?»

Увы, у него никак не получалось поставить знак равенства между Брандтом, с которым он как-то раз имел дело, и Брандтом, спецом по неврозам богатых и знаменитых людей.

Они с Куинном представились; при этом Сэм надеялся, что психоаналитик тоже его вспомнит. Увы, нет, что еще больше испортило его и без того кислое настроение. Выражение лица Брандта соответствовало случаю, являя собой воплощение серьезности. Светловолосый и по-немецки привлекательный, с прямым носом и голубыми глазами, психоаналитик был среднего телосложения и роста, однако благодаря горделивой осанке казался выше, чем на самом деле.

Первое слово, которое приходило на ум, стоило его увидеть, — «солидный». На Брандте была безукоризненно выглаженная голубая рубашка и модный шелковый галстук. Серый со стальным отливом пиджак висел в углу на стильной вешалке-стойке, предназначенной для «настоящих джентльменов».

Ковач машинально провел рукой по своему галстуку, купленному в дешевом универмаге.

— Мне случалось видеть вас в суде, доктор Брандт.

— Вполне возможно. Судебной психологией я занимаюсь давно. Избрал эту дисциплину еще тогда, когда только начал свою практику, — объяснил хозяин кабинета, обращаясь к Куинну. — В то время я нуждался в деньгах, — признался он с заговорщической улыбкой, явно давая понять, что теперь деньги ему не требуются. — Я понял, что эта работа мне нравится, и до сих пор от нее не отказываюсь. Это также хорошая возможность немного отдохнуть от моих обычных клиентов.

Ковач удивленно выгнул бровь.

— Вы отдыхаете от богатых цыпочек с расстройствами пищеварения, выступая свидетелем на процессах над разными подонками? Что ж, тоже своего рода хобби.

— Я помогаю тем, кто во мне нуждается, детектив. Будь то защита или обвинение.

«Ты, приятель, работаешь на тех, кто готов открывать бумажник по первому твоему требованию». Ковач отлично это понимал, но не стал произносить вслух.

— Кстати, мне сегодня нужно быть в суде, — сообщил Брандт. — А перед этим у меня деловая встреча во время обеденного перерыва. Мне ужасно не хотелось бы показаться невежливым, джентльмены, но нам лучше сразу перейти к делу. Вы не возражаете?

— У нас всего несколько вопросов, — сказал Ковач, беря в руки игрушечные грабли, прилагавшиеся к комплекту миниатюрного сада камней, устроенного в небольшом ящике у окна. Затем перевел взгляд на насыпанный песок, как будто ожидал, что детские грабельки предназначены для выкапывания кошачьих какашек.

— Вы сами знаете, что я мало чем могу оказать помощь вашему расследованию. Джиллиан была моей пациенткой. Мои руки связаны путами врачебной этики.

— Ваша пациентка мертва, — упрямо произнес Ковач. Он взял с песка черный камешек и, облокотившись на шкаф, принялся катать его между пальцами. Он выглядел как человек, который вполне удобно устроился. — Полагаю, сейчас у нее несколько иные представления о конфиденциальности.

Брандт еле заметно улыбнулся шутке.

— Вы сами не вполне уверены в собственных словах, детектив. Так мертва Джиллиан или нет? Вы намекнули Питеру, что она может быть жива. Если это так, то девушка вправе рассчитывать на конфиденциальность.

— Существует высокая вероятность того, что найденное тело принадлежит Джиллиан Бондюран. Вероятность, но не стопроцентная уверенность, — вступил в разговор Куинн, дипломатично оттеснив Ковача. — В любом случае мы работаем круглые сутки, доктор Брандт. Убийца вновь начнет убивать. Это непреложный факт. Рано или поздно он снова возьмется за свое. Чем больше мы узнбем о жертвах, тем ближе подберемся к преступнику и тем скорее его обезвредим.

— Я знаком с вашей теорией, агент Куинн. Читал ваши статьи… кажется, где-то на моих книжных полках стоит учебник, соавтором которого вы являетесь. Впечатляюще. Знаешь жертву — вычислишь и преступника.

— Это лишь часть теории. Первые жертвы относились к группе повышенного риска. Джиллиан в эту схему не укладывается.

Брандт постучал указательным пальцем себя по губам.

— Отклонение от схемы. Понимаю. Это делает ее логическим центром головоломки. Вы полагаете, что убийством последней он говорит о себе больше, нежели в двух предыдущих случаях. Но что, если она просто оказалась не в том месте и не в то время? Что, если он не выбирал первых двух, потому что они были проститутками? Что, если все три жертвы — не более чем случайное совпадение?

— Нет, — ответил Куинн, заметив в глазах Брандта блеск вызова. — В арсенале этого типа нет ничего случайного. Каждую из этих женщин он выбрал по какой-то определенной причине. И в случае с Джиллиан причина может оказаться наиболее характерной. Давно вы ее курируете?

— Два года.

— Как она пришла к вам? По рекомендации?

— Благодаря гольфу. Мы с Питером состоим в одном гольф-клубе. Превосходное место для знакомств, — с улыбкой признался Брандт, явно довольный своей деловой хваткой.

— Вы преуспели бы куда больше, если бы жили во Флориде, — пошутил Куинн. Разве мы не друзья — оба такие умные, решительные? Подумав, добавил: — Сезон гольфа сколько здесь продолжается? Два месяца?

— Если хорошая весна, то три, — парировал Брандт. — Мы много времени проводим в клубе, в закрытом помещении. Там превосходная кухня. Кстати, вы играете в гольф?

— Играю, когда представляется такая возможность.

— Жаль, что сезон закончился, — посетовал Брандт.

— Верно, — проворчал Ковач, — чертовски неудобно убийцам орудовать в ноябре, если посмотреть на дело с такой точки зрения.

Доктор Брандт бросил на него быстрый взгляд.

— Я вовсе не это имел в виду, детектив. Хотя коль вы завели об этом разговор, то жаль, что вы не поймали его летом. В таком случае наш разговор вообще не состоялся бы. В любом случае, — добавил Брандт, поворачиваясь к Куинну, — я знаю Питера вот уже несколько лет.

— Он не показался мне излишне общительным человеком.

— Верно. Гольф для Питера — дело серьезное. Он вообще ко всему относится крайне серьезно. Мистер Бондюран очень ответственный человек.

— А как это качество повлияло на его отношения с Джиллиан?

— Послушайте, агент Куинн, вы переходите черту! — продолжая улыбаться, Брандт предостерегающе поводил пальцем.

Джон коротким кивком признал промах.

— Когда вы в последний раз говорили с Джиллиан? — спросил Ковач.

— У нас была встреча в пятницу. Каждую пятницу в четыре часа дня.

— После этого она поехала к отцу на ужин?

— Да. Джиллиан и Питер пытались наладить отношения. У них была долгая размолвка. Старые обиды чертовски трудно изгладить из памяти.

— Какие такие обиды?

Брандт моргнул.

— Хорошо. Как насчет общего заявления о том, что послужило первопричиной всех проблем Джиллиан? Чтобы нам было от чего отталкиваться.

— Извините. Не могу.

— Послушайте, вы вполне могли бы ответить на несколько простых вопросов, не нарушая доверия к вам других людей, — вздохнув, сказал Ковач. — Например, принимала ли мисс Бондюран какие-нибудь лекарственные препараты? Для нас это крайне важно. Вдруг в теле обнаружатся их следы.

— «Прозак». Она пыталась избавиться от депрессии.

— Маникально-депрессивный психоз? — уточнил Куинн.

Доктор Брандт смерил его долгим взглядом.

— Вам что-либо известно о том, имелись ли у нее проблемы с наркотиками? — гнул свою линию Ковач.

— Не комментируется.

— А проблемы с любовником?

Ответа не последовало.

— Она признавалась вам в том, что кто-то угрожал ей?

Молчание.

Ковач провел ладонью по усам и губам. Его терпение было на исходе. Он чувствовал, что готов сорваться в любую секунду.

— Вы знали девушку два года. Вы знакомы с ее отцом. Он считает вас своим другом. Возможно, вы подскажете нам направление поисков убийцы. А вы тратите наше время на всякие пустяки, на угадайку: холодное — горячее, белое — черное…

Куинн осторожно откашлялся.

— Ты знаешь правила, Сэм. Помни о них!

— К черту правила! — прорычал Ковач, смахнув с дальнего края стола альбом фотографий Мэплторпа. — Будь я адвокатом защиты, размахивающим пачкой денег, он бы нашел лазейку, чтобы проскользнуть сквозь нее.

— Это оскорбление, детектив.

— Извините, что обидел вас в лучших чувствах. Эту девушку кто-то пытал, доктор. — С этими словами Ковач оттолкнулся от шкафа и метнул камешек в мусорницу. Тот с грохотом, похожим на выстрел из пистолета 22-го калибра, ударился о дно корзины. — Кто-то отрезал ей голову и забрал в качестве сувенира. Если бы я знал эту девушку лично, мне было бы небезразлично, что с ней случилось. И если бы в моих силах было помочь в поисках этого ублюдка, я бы сделал все, о чем меня просят. Однако для вас важнее статус, нежели Джиллиан Бондюран. Интересно, догадывается ли об этом ее отец?

Ковач раздраженно рассмеялся. Неожиданно пискнул его пейджер.

— Какого черта я тут распинаюсь? Питер Бондюран отказывается поверить, что его дочь может быть жива. Вы с ним стоите друг друга!

Пейджер пискнул снова. Ковач прочитал послание, еле слышно ругнулся под нос и вышел из кабинета, оставив Куинна расхлебывать последствия. У Брандта эта вспышка гнева вызвала улыбку.

— Какие мы, однако, вспыльчивые! Обычно среднему копу требуется чуть больше времени, чтобы потерять терпение, общаясь со мной.

— Сержант Ковач очень тяжело переживает эти убийства, — пояснил Куинн, шагнув к шкафу со стоящим на нем садом камней. — Я хотел бы извиниться за него.

Камни в ящичке были выложены так, что образовывали букву Х, а песок вокруг них был пропахан волнистыми линиями. Куинну сразу вспомнились раны на ногах жертвы — двойная буква Х, и такие же ножевые удары в области сердца, две перекрещивающиеся Х.

— Порядок расположения камней имеет значение? — невинным тоном осведомился он у хозяина кабинета.

— Для меня — нет, — ответил Брандт. — Мои пациенты возятся с этими камнями больше, чем я. По моему мнению, занятие успокаивает некоторым людям нервы, способствует потоку сознания, облегчает общение.

Куинн знал нескольких агентов из Национального центра анализа насильственных преступлений, у которых имелись такие сады камней. Их офисы расположены под землей, на глубине шестидесяти футов. В десять раз глубже, чем хоронят мертвецов, как шутят они. Без окон, без свежего воздуха. Плюс знание того, что на стены давит огромная масса земли. Это было настолько символично, что вызвало бы у старика Фрейда эрекцию. Людям нужно что-то такое, что помогает снять постоянное напряжение. Сам Джон предпочитал в таких случаях вмазать кулаком, причем изо всей силы. Он проводил по многу часов в спортивном зале, наказывая боксерскую грушу за все грехи окружающего мира.

— Не стоит извиняться за Ковача, — произнес Брандт и нагнулся, чтобы поднять с пола альбом фотографий. — У меня богатый опыт общения с полицией. Для этих ребят все просто: ты либо хороший парень, либо плохой. Похоже, они никак не могут взять в толк, что и меня порой крайне раздражают жесткие рамки профессиональной этики, но их не переделаешь. Ну, вы меня понимаете.

Брандт отложил альбом в сторону и присел на край стола, упираясь бедром в небольшую стопку канцелярских папок. На корешке одной из них была наклейка с надписью: Джиллиан Бондюран. На папке лежал диктофон, как будто хозяин кабинета только что работал с документами и собирался прослушать запись их последней встречи.

— Я понимаю ваше положение. Надеюсь, вы понимаете мое, — осторожно произнес Куинн. — Я здесь не коп. Несмотря на то что наша главная цель одинакова, задачи у меня и у сержанта Ковача разные. Профиль, над которым я работаю, не требует того рода свидетельств, которые могут быть приняты судом. Поэтому я ищу впечатления, ощущения, наития. Подробности, которые кто-то другой сочтет несущественными. Сэм, в отличие от меня, занимается поиском окровавленных ножей с отпечатками пальцев. Вы понимаете, что я имею в виду?

Не сводя глаз с собеседника, Брандт медленно кивнул.

— Да, пожалуй, понимаю. И обещаю подумать. Но и вы должны понимать, что проблемы, которые привели ко мне Джиллиан, могут вообще не иметь ничего общего с ее смертью. Тот, кто ее убил, мог ничего не знать о ней.

— А мог и знать. Причем нечто такое, что заставило ее сорваться с катушек, — предположил Куинн и, вытащив из нагрудного кармана визитную карточку, вручил ее Брандту. — Здесь указан мой прямой телефонный номер в городском отделении Бюро. Надеюсь что-нибудь услышать от вас.

Брандт отложил карточку в сторону и покачал головой.

— С учетом всех обстоятельств, признбюсь, что был рад встрече. Не стану скрывать, именно я назвал ваше имя Питеру, когда он попросил меня позвонить вашему директору.

Куинн поморщился и шагнул к выходу.

— Не уверен, что должен благодарить вас за это, доктор Брандт.

Шагая через приемную, он бросил взгляд на очередную клиентку доктора. Она сидела на диване, идеально сомкнув колени, на которых лежала дорогая красная сумочка. На ее лице застыла бесстрастная маска, призванная скрыть досаду и смущение. Она точно не хотела, чтобы здесь ее кто-нибудь увидел.

Интересно, задумался Куинн, а как Джиллиан чувствовала себя, приходя сюда и доверяя свои тайны одному из сикофантов отца? Что это было — ее личный выбор или одно из условий, выдвинутых Питером Бондюраном? Два года каждую неделю — и одному господу богу и Лукасу Брандту известно, по какой причине. И, возможно, ее отцу. Брандт сколько угодно мог хорохориться, горделиво и самодовольно демонстрируя профессиональную этику, распускать хвост. Однако Джон подозревал, что Ковач прав: как только запахло жареным, то первое обязательство возникло у Брандта перед самим собой. Чем дольше будет оставаться счастливым Питер Бондюран, тем дольше будет пребывать в состоянии счастья и Лукас Брандт.

Ковач ждал в фойе, в легкой растерянности разглядывая абстрактную картину, изображавшую женщину с тремя глазами и торчащими из висков грудями.

— Боже праведный, да эта дамочка будет поуродливей мамаши моей второй жены, а ведь та своим видом заставляла трескаться зеркала. Как ты думаешь, эту штуку здесь повесили для того, чтобы немного ущипнуть шизиков, что приходят сюда?

— Это тест Роршаха[10], — пояснил Куинн. — Специально для того, чтобы выявлять тех, кто видит на картине женщину с тремя глазами и торчащими из висков грудями.

Сэм нахмурился и, прежде чем они вышли наружу, напоследок взглянул на картину.

— Один телефонный звонок Брандта начальству, и мою задницу ждут неприятности, — проворчал он, когда спускался по ступенькам. — Я так и слышу, как мой лейтенант орет: «Кем ты, мать твою, Ковач, себя возомнил?» Этот Брандт точно спустит на меня моего шефа. Они наверняка из одной лиги игроков в бэкгаммон[11] или же маникюр вместе делают. Грир заберется на лесенку-стремянку, оторвет мне башку и крикнет в дырку: «Месяц работы без содержания!»

Он комично мотнул головой.

— Кем я действительно себя возомнил? Не знаю. Ну, а ты, мать твою, что думаешь?

— Что я ненавижу этого типа, вот что.

— В самом деле? Мне казалось, будто мы изображаем доброго и злого копов.

Сэм подошел к машине и посмотрел на Джона.

— Актер из меня никакой. Скажи, разве я похож на Харрисона Форда?

Куинн прищурился.

— Может быть, если сбреешь усы…

Они сели в машину. Ковач усмехнулся и покачал головой.

— Не знаю, над чем это я смеюсь. И с чего вдруг сорвался? Брандт дернул меня за поводок, только и всего. Просто разозлился на самого себя за то, что вспомнил его, только когда увидел. Откуда мне было знать, что он…

В общем, оправдания не было. Ковач выдохнул и посмотрел в ветровое стекло на голые ветки спящих кустов на берегу озера.

— Ты его знал по какому-то делу?

— Угу. Лет восемь или девять назад он проходил как защитник в деле об убийстве, которым я тогда занимался. Карл Борхард, гнусный типчик девятнадцати лет, убил подружку, после того как та попыталась расстаться с ним. Придушил ее. И тут на сцену выходит Брандт со слезливой историйкой о том, как мать Борхарда бросила своего дорогого сыночка и как стресс от расставания с той девчонкой подействовал на него и довел до ручки. Он убеждает присяжных, что мы должны пожалеть бедняжку Карла, потому что он не хотел никого убивать и страшно мучается угрызениями совести. Что, мол, он не был настоящим убийцей. Это было преступление страсти. Он не представляет опасности для общества. Короче говоря, понес всякую пургу.

— А ты знал, как оно на самом деле?

— Карл Борхард был сущим ублюдком: социопат, мерзкий говнюк с кучей приводов в полицию в несознательном возрасте. Но обвинение предпочло закрыть на это глаза. На его счету рукоприкладство по отношению к женщинам. Брандт это знал не хуже нас, но ведь деньги-то ему платили не мы.

— В общем, Борхарда отмазали.

— Угу, преподнесли как непреднамеренное убийство. Первое преступление во взрослом возрасте, скостили срок, зачли пребывание под стражей и все такое прочее. Короче, этот мозгляк не успел даже толком усесться на тюряжную парашу. Потом его отправили в исправительный дом. Пока он там находился, успел изнасиловать какую-то женщину, жившую по соседству; еще и приголубил ее молотком по голове. Спасибо вам, доктор Брандт. Знаешь, что он сказал по этому поводу? — добавил Ковач. — Журналисту «Стар трибьюн» заявил, что первым убийством Карл Борхард-де «выбрал свое количество жертв, исчерпал лимит», но, знаете, всякое бывает. И договорился до того, что эта сволочь не отвечает за свои пакости, потому что он, Брандт, не смог уделить ему достаточно времени. Вот такие говенные чудеса.

Куинн спокойно воспринял услышанную информацию. У него в очередной раз возникло ощущение, будто он чересчур глубоко втянут в это расследование. Казалось, что те, что участвуют в нем, толпятся вокруг, стоят так близко, что он не видит их лиц. Он предпочел бы, чтобы от него отстали, оставили в покое. Не хотелось ничего знать о Лукасе Брандте, чтобы у него не возникло личного впечатления об этом человеке. Пусть лучше между ними сохраняется дистанция. Он мечтал поскорее запереться в аккуратном офисе, который ему предоставили на Вашингтон-авеню в центре города. Но, как говорится, мечтать не вредно.

— Кстати, мне известно о докторе Брандте кое-что еще, — признался он, когда Ковач завел двигатель и нажал на газ.

— Что именно?

— Он был вчера на пресс-конференции и держался в сторонке.

— А вот и он.

Ковач нажал на кнопку «пауза». Видеомагнитофон остановил пленку. Картинка на экране дрогнула и застыла. На некотором отдалении от толпы журналистов, возле группы людей в официальных костюмах стоял доктор Брандт. Ковачу как будто дали под дых. Он нажал на кнопку воспроизведения и стал наблюдать за тем, как психотерапевт кивнул и что-то сказал стоящему рядом человеку. После он снова нажал на кнопку «пауза».

— С кем это он говорит?

— А-а-а… этот… — Юрек наклонил голову, чтобы получше рассмотреть изображение. — Это Келлерман, общественный защитник.

— Понятно. Его еще называют Мальчик-червяк. Посмотри, есть он еще где-нибудь на записи вместе с Брандтом, — попросил Ковач. — Выясни, есть ли у Брандта веские причины прийти на пресс-конференцию.

Адлер удивленно выгнул бровь.

— Думаешь, он подозреваемый?

— Я думаю, что он самый настоящий засранец.

— Если бы это каралось законом, тюрьмы были бы переполнены адвокатами.

— Он меня задолбал за это утро, — пожаловался Ковач. — Он и Бондюран слишком хорошо устроились, а последний еще пробует нами командовать.

— Он отец жертвы, — заметил Адлер.

— Он богатый отец жертвы, — поправил Типпен.

— Он богатый и влиятельный отец жертвы, — напомнил всем Юрек. — Мистер Паблик Рилейшнс[12].

Ковач смерил его выразительным взглядом.

— Он — часть нашего расследования. И с какой стати я должен делать для него послабления? Мы никого не должны упускать из внимания. Членов семьи всегда рассматривают под микроскопом. Хочу маленько нажать на Брандта, пусть знает, что мы не свора ручных собачонок, которые по приказу миллиардера метнутся в любую сторону. Если он может что-то сообщить о Джиллиан, то я хочу получить эти сведения. И еще нажать на него, потому что он вонючий клоп.

— Ой, смотри, не играй с огнем, — пошутил Юрек.

— Это расследование убийства, Очаровашка. Хочешь посоветоваться с Эмили Пост?[13]

— Я хочу выбраться из этого дела, не навредив собственной карьере.

— Твоя карьера — расследование преступлений, — парировал Ковач. — Брандт имеет отношение к Джиллиан Бондюран.

— У тебя есть иная причина, кроме личной неприязни, чтобы считать, что этот хрен-психоаналитик мог прикончить двух проституток и отрезать голову пациентке?

— Я не утверждаю, что он подозреваемый! — оборвал Ковач. — Он видел девушку в пятницу. Он работал с ней каждую неделю. Он знает все, что нам необходимо знать. Если Брандт утаивает информацию, то мы имеем полное право слегка надавить на него.

— И заставить его запищать о привилегиях.

— Он уже завел эту песню. Ходит вокруг да около. Правда, за границы не заходит. Эх, сумей мы выудить из него имя бойфренда Джиллиан, уже было бы нечто. Как только мы точно установим, что убитая — дочь Питера, Брандту не отвертеться. Придется рассказать о ней поподробнее. Тут уж никакие ссылки на профессиональную этику не помогут, — проговорил Джон.

— В этом типе мне еще кое-что не нравится, — добавил Ковач, расхаживая туда-сюда около стола. — Например, что его имя связано с бог знает какими преступниками. Мне нужен список фигурантов всех дел по жестоким насильственным преступлениям, в пользу которых он выступал со свидетельствами. А также тех, против кого он свидетельствовал.

— Я сделаю, — пообещал Типпен. — Моя бывшая работает в архиве, куда сдают уголовные дела. Она меня терпеть не может, но убийцу ненавидит еще больше. По сравнению с ним я ангел.

— Поздравляю, Типпен, — съязвил Адлер, тряхнув головой. — Ты редко поднимаешься выше уровня обычных подонков.

— Да! Я уже на ступеньку выше, чем в то время, когда она подшивала дела в папки.

— И Бондюран, — напомнил Ковач, чем вызвал новый хор стонов. — Этот отказывается разговаривать, и это мне ой как не нравится! Он сказал Куинну, что его беспокоит сохранность врачебной тайны. Представить себе не могу, почему, — добавил он с лукавой ухмылкой, доставая из кармана мини-диктофон.

Пятеро членов следственной группы тотчас столпились вокруг, чтобы прослушать запись. Лиска и Мосс еще не вернулись, занимались выяснением прошлого убитой. Федералы удалились в офисы ФБР. Уолш отрабатывал данные по другим штатам, которые получил от отдела учета насильственных преступлений. Он еще будет обзванивать полевые отделы ФБР, а также другие правоохранительные органы. Куинн ограничился работой по составлению психологического профиля Коптильщика.

Запись разговора Куинна с Бондюраном детективы слушали, затаив дыхание. Ковач попытался представить себе миллиардера, его лицо, сопоставить мысленный образ с бесстрастным голосом. Он пересказал коллегам выводы, которыми Джон с ним поделился. Впрочем, расспрашивать о разговоре с третьим лицом все равно что заниматься заочно сексом с тем, кто находится в соседней комнате — сплошной напряг и никакого удовлетворения.

Запись закончилась, и диктофон с громким щелчком автоматически остановился. Ковач по очереди посмотрел на коллег. Лица типичных копов: суровые, непроницаемые, скрывающие под маской скептицизма истинные эмоции.

— Этот тощий белый парень явно что-то скрывает, — высказал предположение Адлер, садясь в кресло.

— Не знаю, имеет ли это какое-то отношение к убийству, — произнес Ковач, — но я бы сказал, что он определенно что-то недоговаривает о событиях той пятницы. Даю вам задание: заново опросите соседей и поговорите с экономкой.

— Ее в ту ночь не было, — ответил Элвуд.

— Это неважно. Она знала девушку. И хорошо знает своего хозяина.

Юрек простонал и уткнулся лицом в ладони.

— В чем дело, Очаровашка? — спросил Типпен. — Тебе нужно лишь сказать журналистам, что на этот раз мы не можем дать никаких комментариев.

— Точно, на национальном телевидении, — ответил тот. — Большие псы почуяли свежатинку-тухлятинку и тут же примчались. У меня и так телефон раскалился от звонков телевизионщиков. Бондюран сам по себе информационный повод номер один. А если с ним мертвое тело без головы, которое может быть или не быть его дочерью, — это сразу можно напечатать аршинными заголовками и повысить тиражи. Таблоиды в киоски будут подвозить грузовиками. Принюхайся, в каком направлении находится Питер Бондюран, позови прессу, и он точно сделает ноги. Мы же окажемся по колено в судебных исках. Я уж молчу о временных отстранениях от должности.

— Бондюраном и Брандтом займусь я, — пообещал Ковач, зная, что ему предстоит выполнить чертову прорву дел, даже больше, чем он сделал этим утром. — Я беру на себя самое паршивое, но нужно, чтобы кто-то поработал на периферии, так сказать. Переговорить с друзьями, знакомыми, ну и так далее. Чанк, ты с Хэмиллом сможешь взять на себя «Парагон»? Недовольные сотрудники и прочее, вы меня понимаете?

— У меня встреча через полчаса.

— Тогда, может быть, поговорим с теми, кто знал девушку во Франции? — предложил Типпен. — Вдруг федералы раскопают там что-нибудь. Ну, а мы займемся ее ближайшим окружением. С ней явно что-то нечисто. Вдруг кто-то из ее друзей назовет причину, у которой окажется имя.

— Позвони Уолшу. Спроси, чем он может помочь. Пусть покопается в ее медицинской карте. Элвуд, ты что-нибудь узнал в Висконсине о нашей свидетельнице? Скажи, это ее водительские права или нет?

— Она чиста. Я просил коллег выяснить ее телефонный номер, но такового не оказалось. Тогда я связался с почтой, и там сказали, что она уехала, не оставив нового адреса. Пролет по всем пунктам.

— С ней уже работал художник, чтобы составить фоторобот? — спросил Юрек.

— Кейт Конлан сегодня утром отвезла ее к Оскару, — ответил Ковач и встал. — Я съезжу, проверю. Нам лишь остается уповать на бога, чтобы у этой девчонки оказалась фотографическая память. Если мы сделаем прорыв в этом направлении, то наверняка спасем свои задницы от неприятностей.

— Нам нужны копии для прессы, причем как можно быстрее, — произнес Юрек.

— Займись этим. Во сколько ты организуешь показ «Разыскивается по всем Соединенным Штатам»?

— В пять.

Ковач посмотрел на часы. Время сегодня летело вдвое быстрее обычного, а вот результатов — кот наплакал. Если не сказать, что они вообще не сдвинулись с места. Время же работает против них. Любой коп знает, что после первых сорока восьми часов расследования шансы на разгадку преступления начинают стремительно уменьшаться. А вот количество информации, которую необходимо собрать, изучить и обработать в начале расследования, особенно если это убийство сразу нескольких человек, способно похоронить вас под своей лавиной. Стоит же упустить какую-то мелочь, и на успехе всего дела можно ставить крест, потому что важный ключик к разгадке преступления будет утерян.

Снова запищал пейджер. На нем высветился номер лейтенанта.

— Все, кто могут, встречаются здесь в четыре часа, — сообщил Ковач, хватая со стула куртку. — Если будете на улице, звоните мне на сотовый. Я ухожу.

— Похоже, что она не слишком уверена в себе, Сэм, — сказал Оскар, подводя его к наклонному чертежному столику в небольшом кабинете, до отказа забитом всякой всячиной, отчего он казался еще меньше. Бумаги, книги и журналы занимали каждый свободный уголок, высясь то здесь, то там многоэтажными стопками.

— Я изо всех сил пытаюсь добиться контакта с ней, а она уперлась, и ни в какую.

— Уперлась, потому что лжет или потому что боится?

— Боится. Сам знаешь, страх способен спровоцировать нежелание говорить правду.

— Ты снова в своем репертуаре, Оскар. Красиво говоришь.

— Образование — духовный источник нашего «я».

— Это верно, но ты в нем непременно утонешь, Оскар, — нетерпеливо заметил Ковач, вытаскивая из брючного кармана грязноватую таблетку антацида. — Ну, давай посмотрим твой очередной шедевр.

— Портрет еще не готов.

С этими словами художник снял непрозрачный защитный лист, открыв взгляду набросок, обещанный горожанам властями всех мастей и рангов. На подозреваемом была темная мешковатая куртка, скрывавшая телосложение, и толстовка с капюшоном, не позволявшим разглядеть цвет волос. Летчицкие очки скрывали разрез и цвет глаз. Форму носа понять было невозможно. Лицо средней ширины. Рот скрыт усами.

Ковачу показалось, что желудок его скрутило узлом.

— Это же вылитый Унабомбер![14] — воскликнул он и повернулся к Оскару. — Ну что, черт побери, мне с этим делать?

— Послушай, Сэм, я же сказал тебе, что портрет еще не готов, — ответил Оскар своим проникновенным бархатистым голосом.

— На нем солнечные очки! Была полночь, а она говорит, что на нем были солнечные очки! — рявкнул Сэм. — Иуда, мать его, Искариот! Да это может быть кто угодно! Любой — и никто! Да я сам подхожу под этот портрет!

— Я надеюсь еще немного поработать с Эйнджи, — невозмутимо ответил художник, не обращая внимания на вспышку Ковача. — Она не верит, что запомнила подробности, но я полагаю, что это так. Нужно только избавиться от страха, и все в конечном итоге станет на свои места.

— Мне не нужно «в конечном итоге», Оскар! У меня в пять часов чертова пресс-конференция, будь она неладна!

Он шумно выдохнул и быстро обошел кругом тесный кабинетик, переполненный всяким хламом, со злостью стреляя глазами по сторонам, как будто высматривал, что бы ненужное выкинуть. О боже, он совсем как Сэйбин, которому вынь да положь необходимые улики по первому же требованию… Весь день убеждал себя, что не стоит верить этой лживой, вороватой девчонке, которую они вынуждены считать свидетелем, и все-таки под броней цинизма уповал на то, что получит словесный портрет. Опыт двадцати двух лет службы и присущий оптимизм все еще живы в нем. Поразительно.

— Я работаю над вариантом портрета без усов, — сообщил Оскар. — Она не вполне уверена, что у этого типа были усы.

— Как можно сомневаться в наличии усов?! Они у него или были, или не были! И всех делов, черт побери! Нет, сегодня этот портрет показывать нельзя, — рассуждал Ковач, обращаясь главным образом к самому себе. — Придется это дело придержать. Завтра мы снова приведем эту красотку сюда и попытаемся выжать какие-нибудь новые подробности.

Краем глаза он заметил, что Оскар опустил голову чуть ниже — как будто спрятался в собственной бороде. Ковач перестал расхаживать по комнате и пристально посмотрел на художника.

— У нас ведь получится, как ты думаешь, Оскар?

— Я с удовольствием поработаю с Эйнджи. Мне ничего так не хочется, как помочь ей избавиться от страха и разблокировать память. Вступить в бой с памятью — первый шаг по нейтрализации негативной энергии. Что касается второго, договаривайся с Гриром. Он был здесь час назад и забрал копию фоторобота.

— Она видела его лицо пару минут в свете горящего человеческого тела, Сэм, — сказала Кейт, впуская Ковача в кабинет, не вполне уверенная, что тот поместится в тесной комнатке. Когда сержант бывал на взводе, он начинал расхаживать туда-сюда, чтобы выплеснуть накопившиеся эмоции. Для этого требовалось пространство.

— Света было более чем достаточно, и она посмотрела убийце прямо в лицо. Так что не надо ля-ля. Не поверю, чтобы его черты не отложились в ее памяти!

Кейт присела на край стола и скрестила ноги, убрав подальше мысли, что за них зацепится Ковач.

— Думаю, ее память значительно улучшится, если пообещать ей немного наличности, — сухо заметила она.

— Да ты что!

— Она откуда-то узнала о вознаграждении, которое Бондюран предложил за поимку преступника. Разве можно ее за это винить, Сэм? У девчонки в кармане ни гроша. У нее никого нет, ни друзей, ни родственников. Живет на улице, занимается бог знает чем, чтобы заработать на кусок хлеба…

— Ты объясняла ей, что награда будет выплачена лишь после того, как преступнику вынесут приговор? Нельзя приговорить к наказанию того, кто не пойман. А поймать убийцу мы сможем, лишь зная, как он выглядит.

— Знаю. Не надо меня ни в чем убеждать. Хочу тебя вот о чем предупредить: никаких наездов на Эйнджи, — сказала Кейт. — Она колеблется, Сэм. Один неверный шаг, и мы можем в два счета потерять ее — и в буквальном, и в переносном смысле. Ты сейчас и без того обижен на жизнь. Представь себе, что мы лишимся единственного свидетеля.

— О чем ты говоришь? По-твоему, мы должны кого-то к ней приставить?

— Очень незаметно, очень профессионально и на очень правильном расстоянии. Если поставить полицейского на мостовой перед «Фениксом», то это сразу осложнит дело. Она и без того считает, что мы обращаемся с ней как с преступницей.

— Замечательно, — съехидничал Ковач. — Что еще потребует от нас ее величество?

— Только без наездов в мой адрес, — парировала Кейт. — Я не враг тебе. И перестань, пожалуйста, расхаживать по комнате, мне сейчас дурно станет.

Ковач сделал глубокий вдох и, остановившись прямо напротив Кейт, прислонился спиной к стене.

— Ты знал, что можно ожидать от этой девушки, Сэм. Почему тогда это тебя удивляет? Или надеялся, что она выдаст портрет одной из твоих бывших женушек?

Ковач кисло скривил губы и потер лицо. Ему страшно хотелось курить.

— У меня скверное предчувствие, Кейт, — признался он. — Наверное, я зря понадеялся, что какая-нибудь добрая фея прикоснется к бесценной свидетельнице волшебной палочкой. Или, на худой конец, ткнет ее в бок. Или приставит к виску пистолет. Я надеялся, что девица будет в должной мере напугана, чтобы сказать нам правду. Оскар утверждает, что страх способен спровоцировать нежелание говорить правду.

— Похоже, наш Оскар начитался книжонок по популярной психологии.

— Типа того, — вздохнул Ковач. — И последнее: мне нужно что-то такое, что даст толчок расследованию. Иначе придется раскапывать самые мерзкие кучи дерьма, которые только существуют на свете. Наверное, на это я и рассчитывал.

— Придержи на денек фоторобот. Завтра я снова приведу Эйнджи. Посмотрим, сумеет ли Оскар применить на практике свои магические способности и что-нибудь из нее вытянуть.

— Боюсь, что придержать не получится. Большой Вождь Литтл Дик уже наложил лапу на фоторобот. Хочет заграбастать себе всю славу — показать его журналистам на пресс-конференции. Чертовы начальники! — проворчал он. — Они хуже малых детей. Всем до единого нужна похвала. Все хотят видеть себя в выпусках новостей. Готовы напускать важный вид, как будто они настоящие полицейские. А на самом деле только путаются под ногами и мешают расследованию.

— Именно это и раздражает тебя, Сэм, — заметила Кейт. — Дело не в фотороботе. Это естественное нежелание работать под чьим-то руководством.

Ковач нахмурился и выразительно посмотрел на нее.

— Ты читаешь те же книжки, что и Оскар?

— У меня диплом специалиста, копающегося в чужих мозговых извилинах, — напомнила Кейт. — Что плохого в том, что фоторобот покажут всем, даже если он и не совсем точен?

— Не знаю, Кейт. Этот подонок сжигает женщин, отрубает им головы. Скажи, бывает ли что страшнее?

— Ну, вряд ли ваш фоторобот его оскорбит, — заметила Кейт. — Скорее позабавит. Он обрадуется, что перехитрил вас, копов.

— И, как следствие, возомнит себя непобедимым и тотчас отправится на охоту, чтобы убить очередную жертву! Отлично!

— Не будь таким фаталистом. Что мешает тебе воспользоваться его самомнением к собственной выгоде? Спроси Куинна. Кроме того, если фоторобот хотя бы частично точен, то может быть пусть даже малая, но толика пользы. Вдруг кто-то запомнил похожего человека рядом с пикапом. Или номер машины, пусть даже отдельные цифры. Или приметы, вроде вмятин на бампере. Или заметил, что этот тип, допустим, прихрамывал. Ты знаешь не хуже меня, что порой какая-то мелочь определяет весь ход расследования.

— Верно, — согласился Ковач, нехотя отходя от стены. — Побольше бы таких мелочей… Кстати, а где же сейчас это наше солнышко?

— Я попросила, чтобы ее отвезли в «Феникс». Она явно от этого не в восторге.

— Ишь, какая привередливая!

— Точно, — согласилась Кейт. — Ей подавай номер в отеле или квартиру в жилом доме. Мне же нужно, чтобы рядом с ней постоянно кто-то был. Иначе она окончательно замкнется и никогда больше не вылезет из панциря. Кроме того, за ней нужен глаз да глаз. Кстати, ты проверил, что у нее в рюкзаке, с которым она не расстается?

— Лиска проверила. Эйнджи была на взводе, но ведь она бегом убежала от обезглавленного трупа. Нам же не хотелось рисковать. Вдруг она распсихуется так, что набросится с ножом на кого-нибудь из нас? Хотя, по идее, это должен был сделать тот коп, который наткнулся на нее в парке, но, похоже, ему отшибло мозги, так как он все время думал о Коптильщике. Сразу видно, новичок. Лопухнись он еще раз, и ему влетит от начальства по первое число.

— Никки что-нибудь нарыла?

Ковач поджал губы и отрицательно покачал головой.

— А что она должна была нарыть? Наркотики?

— Не знаю, может быть. Поведение девчонки ни в какие рамки не укладывается. Она то плачет, то смеется. Я начинаю думать: «О господи, через что только ей пришлось пройти!» Но могу и ошибаться, и она — если учесть пережитый кошмар — ходячее воплощение стальных нервов и здравого смысла.

— Может, ей просто нужна доза? — задумчиво произнес Ковач, шагнув к двери. — Может, она в ту ночь за этим и пришла в парк? У меня есть знакомые ребята в отделе по борьбе с наркотиками. Я с ними поговорю; возможно, они знают ее. Пока что у нас на нее ничего нет. В Висконсине наши парни тоже ничего не нарыли.

— Я разговаривала со Сьюзен Фрай из нашего отдела по делам несовершеннолетних, — сказала Кейт. — Она там работает уже целую вечность, и у нее целая сеть осведомителей. Роб тоже проверяет свои контакты в Висконсине. А вот я бы хотела, чтобы Эйнджи получила пусть скромное, но вознаграждение. Знак того, что мы ценим ее сотрудничество. Ты не мог бы выцарапать для нее у начальства немного бабла?

— Попытаюсь.

Еще одно поручение в дополнение к длинному списку. Бедняга, подумала Кейт, глядя на Ковача. Сегодня даже морщины на его лице залегли глубже прежнего. А на плечи легло бремя забот целого города. Даже пиджак болтается как на вешалке, настолько он исхудал за последние дни.

— Ладно, не бери в голову, — произнесла она, открывая дверь. — Я попробую сама. У тебя хватает дел и поважнее.

Уже стоя на пороге, Ковач обернулся и криво улыбнулся ей.

— Кто подсказал тебе, что тот парень вооружен?

— Да так, само пришло в голову.

— Спасибо. Ты уверена, что тебе нравится иметь дело с вооруженными психами?

— Значит, и до тебя дошло? — спросила Кейт и состроила гримасу, явно недовольная тем, что вчерашние события привлекли к ней всеобщее внимание. Она отказалась от пяти-шести просьб дать интервью и несколько раз удалялась в туалет, чтобы замазать тональным кремом синяки. — Просто я оказалась не в том месте и не в то время, только и всего. Его величество случай. История моей жизни, — сухо ответила она.

Лицо Ковача приняло задумчивый вид, как будто он размышлял о каких-то важных проблемах. Подумав с минуту, он коротко кивнул.

— Ты чудо, Рыжик.

— Да ты что! Просто у меня есть ангел-хранитель со своеобразным чувством юмора. Не сдавайся, сержант! Я позабочусь о свидетелях.

Глава 12

Уличное движение раздражает его. Он выезжает на автостраду 35W, к югу от центра города, чтобы избежать светофоров и утомительных поворотов городских улиц. Бесконечные пробки вызывают желание выйти из машины и пройтись по обочине, наугад вытаскивая людей из их автомобилей и разбивая им головы монтировкой. Его забавляет мысль о том, что и другие автомобилисты тоже, по всей видимости, развлекаются подобными фантазиями. Увы, они даже не догадываются о том, что человек, сидящий в темном седане позади них, впереди них или рядом с ними, способен воплощать такие фантазии в жизнь.

Он смотрит на женщину в соседнем «Сатурне». Она хорошенькая, с правильными чертами лица, светловолосая. Прическа причудливая, объемная, старательно зафиксированная лаком. Женщина перехватывает его взгляд, он улыбается ей и машет рукой. Она улыбается в ответ, тоже машет рукой, делает смешное лицо — мол, вы только посмотрите, что там творится впереди. Он пожимает плечами, усмехается и произносит:

— Что поделаешь!

Он представляет, как на ее хорошеньком личике появляется маска ужаса, как оно бледнеет от страха, когда он наклоняется над ней с ножом. Дыхание делается частым. Он видит, как поднимается и опадает ее обнаженная грудь. Слышит, как дрожит ее голос, когда она умоляет его пощадить ее. Слышит ее крик, когда он вонзает нож ей в грудь. В паху тотчас загорается желание.

Вероятно, решающим фактором в динамике серийного насильника или убийцы является роль фантазии. Это Джон Дуглас, «Охотник за чужим разумом».

Свои фантазии он воспринимает спокойно. Они никогда не повергали его в ужас. Ни в детстве, когда он часто думал о том, что значит наблюдать, как умирает живое существо, и что ты будешь чувствовать, сдавливая пальцы на горле кошки или соседского мальчишки, и что такое власть над жизнью и смертью, до которой тебе в буквальном смысле рукой подать. Ни в юности, когда он мечтал, как ножом отрежет матери соски, перережет ей горло, или разобьет голову молотком, или вырежет ей матку и бросит ее в печь.

Он знает, что для убийц, таких, как он, эти мысли — постоянный, неотъемлемый элемент внутренней обработки информации и мыслительных действий. Для него они вполне естественны. А значит, не являются отклонением от нормы.

Он съезжает с основной автострады и узкими улицами едет на запад в направлении озера Калхун. Блондинка скрылась из вида, а вместе с ней улетучились и фантазии. Он снова думает о пресс-конференции. Ему одновременно и смешно, и досадно. Итак, у полиции есть фоторобот. Это веселит его. Он стоял там, в толпе, и видел, как Грир показывал рисунок, на котором якобы изображено его лицо. Предполагалось, что рисунок настолько точен, что прохожие легко могли бы узнать его на улице. И тем не менее когда пресс-конференция закончилась, репортеры проходили мимо него, так ничего и не заподозрив.

Но главным источником досады был Джон Куинн. Спецагент не появился на пресс-конференции и не сделал никакого официального заявления — по всей видимости, нарочно, чтобы его унизить. Мол, великому агенту не до него, он погружен в анализ. Куинн наверняка сосредоточил все внимание на жертвах. Пытается понять, кто они были такие и почему их убили.

В известном смысле жертва сама формирует убийцу… Для того чтобы узнать, кто убийца, следует как можно лучше познакомиться со вторым участником драмы. Ганс фон Хентиг.

Джон также разделяет эту точку зрения. Учебник Хентинга по сексуальным убийцам — одна из настольных книг. Он прочел немало книг по теме. И «Соблазн преступления» Каца, и «Внутренний мир преступника» Сеймноу, и «Без совести» Хейра, и «Сексуальное убийство: модели и мотивы» Ресслера, Берджиса и Дугласа. Он изучил все эти книги, да и многие другие. Изучил в порядке самопознания.

Он сворачивает в свой квартал. Здесь, в этой части города, расположены озера, отчего окружающие их улицы зачастую бывают извилистыми. Например, эта изгибается, участки вокруг домов на ней больше обычного. А значит, никто не заглядывает друг другу в окна. Он паркует машину на бетонном покрытии возле гаража и вылезает наружу.

Ночь словно чернилами заливает остатки скудного сумеречного света. С запада дует ветер, донося запах свежих собачьих фекалий. Запах достигает его обоняния раньше, чем он слышит отвратительный собачий лай.

Из темноты соседнего двора выскакивает мерзкая тварь, кудрявая болонка, принадлежащая миссис Веттер. Создание, как будто сшитое из белых взлохмаченных помпонов. Собачонка останавливается примерно в трех шагах от него и начинает злобно тявкать, скалясь, словно страдающая бешенством белка.

От этого мерзкого лая в нем тотчас же просыпается злоба. Он ненавидит эту собачонку, ведь она вновь пробудила в нем дурное настроение, которое владело им в дорожной пробке. С каким удовольствием он пнул бы эту отвратительную псину… А как бы она взвыла, если бы он схватил ее за глотку и раздавил ей трахею! А потом бы отшвырнул, как тряпку…

— Битси! — доносится голос миссис Веттер. — Битси, иди сюда!

Ивонне Веттер около шестидесяти. Это малоприятная особа с круглым лицом, на котором застыло вечно чем-то недовольное, кислое выражение, и с противным пронзительным голосом. Он ненавидит ее всеми фибрами души и всякий раз при встрече испытывает желание убить, но какое-то в равной степени мощное чувство сдерживает его. Он отказывается его анализировать и злится, представляя себе, как бы истолковал это Джон Куинн.

— Битси, иди сюда! — снова слышит он.

Собачонка рычит на него, затем разворачивается, бежит мимо гаража, задерживается на углу и задирает лапку.

— Би-и-и-тси!

В его голове начинается пульсация, тепло разливается по всему мозгу и волной омывает тело. Если в следующую секунду Ивонна Веттер пройдет по лужайке, он точно убьет ее. Схватит эту бабенку и набьет ей глотку газетами, которые держит в руке. Затем затащит ее в гараж, стукнет головой об стену, чтобы она потеряла сознание, а затем придушит гнусную собачонку, чтобы та перестала лаять. После чего даст волю гневу и прикончит Ивонну Веттер. Причем сделает это так, чтобы насытить злобный голод, таящийся в глубинах его естества.

Она начинает спускаться с крыльца.

Мышцы спины и плеч напрягаются. Пульс становится чаще.

— Битси! Битси, иди сюда!

Он делает глубокий вдох. Пальцы крепко сжимают пачку газет.

Собачонка тявкает на него в последний раз, после чего бросается к хозяйке. Стоящая примерно в пяти метрах от него миссис Веттер наклоняется и берет болонку на руки, как ребенка.

Шанс улетучивается, как неспетая песня.

— Ваш песик сегодня возбужден, — с улыбкой произносит он.

— Он всегда такой, когда слишком долго сидит взаперти. Да и вас он не слишком жалует, — отвечает миссис Веттер и относит болонку в дом.

— Паршивая сука! — еле слышно шепчет он ей в спину. Злоба еще долго будет вибрировать в нем, словно камертон, который издает звук после того, как по нему ударили. Он будет снова и снова проигрывать в голове убийство миссис Веттер.

Он заходит в гараж, где стоит его пикап и красный «Сааб», и через боковую дверь входит в дом. Ему не терпится поскорее прочитать в газетах сообщения о Крематоре. Он сделает вырезки статей, в которых рассказывается о расследовании, а потом снимет с них ксерокопии, потому что газетная бумага не выдерживает испытания временем. Он также записал на видеомагнитофон выпуски вечерних новостей федеральных и местных телеканалов и сейчас просмотрит их — вдруг сообщили что-нибудь новое о Крематоре.

Крематор. Это имя забавляет его. Оно как будто взято из дешевой книжки комиксов. Оно вызывает ассоциации с нацистскими злодеями или монстрами из дешевых фильмов категории «Б». С героями ночных кошмаров.

И, подобно созданиям из ночных кошмаров детства, он отправляется в подвал. Это его личное пространство, его святилище. Главная комната превращена в любительскую студию звукозаписи. Стены и потолок покрыты шумопоглощающей плиткой, на полу палас аспидно-черного цвета. Ему нравится низкий потолок, минимум естественного освещения, ощущение пребывания под землей в окружении толстых бетонных стен. Его личный безопасный мир.

Как когда-то в детстве.

Держа перед собой газеты и любуясь заголовками, он проходит через коридор в игровую комнату.

— Да, я знаменит! — улыбается он. — И мне не стыдно. Ты тоже скоро станешь знаменитостью. Это ни с чем не сравнимо.

Он направляется к бильярдному столу, к которому за руки и за ноги привязана обнаженная женщина. Он держит газеты так, чтобы она могла при желании увидеть заголовки. Вместо этого она смотрит на него. Ее глаза влажны от слез и полны страха. Звуки, которые она издает, — это не слова, а мычание, выражающее главную из человеческих эмоций — страх.

Звуки действуют, как разряды электрического тока. Ее страх дает ему контроль над ней. Контроль — это власть. Власть — самый мощный афродизиак.

— Скоро и ты попадешь в заголовки! — говорит он, проводя пальцем под фразой, напечатанной на странице «Стар-Трибьюн» жирным черным шрифтом. — «Прах к праху».

День сменился вечером, который затем перешел в ночь. Единственным ориентиром во времени для Куинна были наручные часы. Но на них он смотрел редко. В кабинете, который ему предоставили, окон не было. Одни голые стены. Джон целый день провел здесь, разбирая бумаги, делая звонки, консультируясь с теми, кто занимался делом в Блэкбурге, где подозреваемый уже был на грани признания. Ему полагается быть там. Его потребность контролировать все и вся породила самоуверенность, убеждение, что он способен предотвратить ошибки, что, разумеется, было не так, и он сам это знал.

Ковач предложил ему кабинет в бывшем массажном салоне, который члены оперативной группы называли Любовным Прикосновением Смерти. Джон отказался. Ему нужно уединенное место. Он не мог находиться там, где четыре десятка копов постоянно обсуждают версии и мусолят имена подозреваемых. Он уже и без того ощущал на себе эту заразу.

Увы, уже просочился слух, что заниматься делом Крематора в Миннеаполис прибыл сам Джон Куинн. Ковач сообщил ему эту дурную весть по телефону сразу после пресс-конференции, предупредив, что через считаные часы придется отбиваться от журналистов.

Черт побери, времени в обрез. Всего несколько часов. А хотелось бы больше — чтобы с головой погрузиться в анализ… Но, похоже, этого не будет. Джон чувствовал огромную усталость. Давала знать о себе язва. Он был голоден и знал, что нужно поесть, чтобы насытить питательными веществами мозг, однако не хотел тратить время и выходить из помещения. Голова гудела от переизбытка информации и гулявшего в крови кофеина. И еще не отпускало хорошо знакомое ощущение вибрировавшего где-то глубоко внутри беспокойства. Это чувство возникало каждый раз, когда он брался за новое дело, но сейчас оно подкреплялось обстоятельствами и обрывками воспоминаний прошлого. А также подпитывалось ощущением, которое в последнее время охватывало его все чаще и чаще — ощущением страха, что он не сумеет сдвинуть расследование с места. Страха, что облажается. Страха, что давящая усталость в один прекрасный день подомнет его под себя. Ему хотелось послать все к чертовой матери.

Чтобы стряхнуть это ощущение и слегка размяться, он принялся расхаживать по комнате перед стеной с наклеенными листками бумаги, выхватывая глазами то один, то другой. В мозгу, словно опавшие листья, вертелись лица Бондюрана и Брандта.

Питер Бондюран явно что-то недоговаривал.

Лукас Брандт имел право хранить информацию в тайне.

Господи, лучше бы он с ними вообще не встречался. Потирая затекшую мышцу в правом плече, Джон отругал себя за то, что оказался втянут в расследование на ранней стадии. Самое главное — это вопрос контроля. Будь он во всеоружии разработанной им стратегии, последнее слово оставалось бы за ним.

Метод был применим не только к этому делу. Именно так Куинн управлял собственной жизнью — от отношений с бюрократами на работе до покупки еды в супермаркете. Во всех жизненных ситуациях и отношениях с людьми самое главное — это контроль.

В глубине сознания, словно издевка, возникла Кейт. Сколько раз за последние годы он проигрывал в памяти то, что произошло между ними, стараясь представить, что случилось бы, поступи он иначе? Гораздо чаще, чем он был готов признаться самому себе. Контроль и стратегия — таким был его девиз. Увы, в том, что касалось Кейт, это не срабатывало. Не успели они познакомиться, как тотчас потеряли голову. Для раздумий времени не оставалось. Глаза застилала страсть, не давая разглядеть перспективу. Эта она притянула их друг к другу и окончательно сокрушила. А затем все кончилось, Кейт исчезла из его жизни, и… все. Не осталось ничего, кроме сожалений, которые он так и не истребил в себе. Впрочем, наверное, так даже лучше, и со временем они оба это поймут.

Во всяком случае, так он думал. Здесь у нее была новая жизнь. Новая карьера, друзья, дом. Внутренний голос подсказывал, что ему лучше держаться на расстоянии, оставаться в одиночестве. Однако искушение так и манило скрюченным пальцем и обольстительной улыбкой, а сила сожалений подталкивала в спину.

Ему казалось, что пять лет — слишком большой срок для того, чтобы хранить в себе эти сожаления. Нераскрытые дела, проигранные судебные процессы, ускользнувший от правосудия детоубийца. Неудачный брак, смерть матери, алкоголизм отца. Что, если он сам не спешил избавляться от них? Что, если именно поэтому он испытывает внутреннюю пустоту? В его душе просто не осталось места ни для чего, кроме высохших обломков прошлого.

Злясь на себя, Куинн негромко выругался. По идее, он должен проникнуть в сознание преступника. Он же копается в собственном.

Джон даже не заметил, сколько просидел, в задумчивости откинувшись на спинку стула, сколько минут потерял. Он энергично потер лицо и облизнул губы. И почему-то ощутил фантомный привкус виски. Странная шутка подсознания, потому что никакого виски нет и не будет. Он не позволяет себе пить. Он вообще многого себе не позволяет. Добавь он к этому списку сожаление, что у него осталось бы?

Куинн подошел к той части стены, где наклеил свои мысли о жертвах Крематора, от руки написанные цветными фломастерами. Исключительно заглавными буквами. Плотно стоящими, с сильным наклоном вправо. Графологи, глядя на его почерк, удивленно поднимают брови и мычат что-то невнятное.

Над этими листками наклеены фотографии трех женщин. На столе лежит папка, набитая — страница за страницей — аккуратно отпечатанными протоколами, картами, масштабными рисунками места преступления, фотографиями, протоколами вскрытия. Можно сказать, его карманная библия. Но ему удобнее распределить основную информацию линейным образом. Отсюда — заметки на стене и фотографии трех улыбающихся женщин. Женщин, которых больше нет в этом мире. Женщин, чьи жизни погасли, как свечи, чье достоинство было грубо отнято и растоптано.

Три белые женщины. Все трое в возрасте двадцати одного — двадцати трех лет. Рост варьируется от среднего до высокого. Телосложение тоже разное: от ширококостной Лайлы Уайт до миниатюрной Фон Пирс и средних размеров Джиллиан Бондюран.

Две проститутки и студентка колледжа. Все они жили в разных районах города. Проститутки работали в разных кварталах, в которых Джиллиан Бондюран практически не бывала. Пути Лайлы и Фон вполне могли время от времени пересекаться, но крайне маловероятно, чтобы Джиллиан захаживала в те же бары, рестораны и магазины, что и они.

Куинн задумался над темой наркотиков, но никакой связи с данным делом не нашел. Лайла Уайт была чиста, пройдя программу реабилитации. Фон Пирс наркотиков не употребляла, но о ней известно, что время от времени она впадала в короткие запои, отдавая предпочтение дешевой водке. А Джиллиан? Наркотики не обнаружены ни у нее дома, ни в ее крови. За ней не числилось никакого криминального прошлого. По крайней мере, полиции ничего об этом не известно.

«Вы думаете, они хотят, чтобы люди узнали, почему их дочери стали проститутками или наркоманками?» — Джон до сих пор слышал горечь в голосе Питера Бондюрана. Интересно, откуда она?

Джиллиан. Фрагмент, который упорно отказывался вписаться в мозаику всех трех преступлений. Она рушила всю логическую схему. Существует — и при этом довольно распространен — тип убийцы проституток. Проститутки — жертвы из группы повышенного риска, они представляют собой легкую добычу. Те, кто их убивал, как правило, были социально неадекватными личностями: малообеспеченные белые мужчины, имевшие в прошлом опыт унижения со стороны женщин и пытавшиеся отомстить, убивая, как им казалось, самых худших и самых недостойных.

Если, конечно, Джиллиан не вела тайную жизнь проститутки… как говорится, всякое бывает… Но до сих пор не обнаружено никаких свидетельств того, что у нее имелся хотя бы бойфренд, не говоря уже о списке клиентов.

«Парни ее не интересовали. Она не стремилась иметь временных отношений. Она и без того пережила слишком многое…»

Что же такого она пережила? Развод родителей. Болезнь матери. Отчим в новой стране. Что еще? Нечто еще более глубокое? Более зловещее? Нечто такое, что вынудило ее обратиться к Лукасу Брандту.

«Поймите, проблемы, которые привели Джиллиан ко мне, могут не иметь абсолютно никакого отношения к ее смерти. Убийца мог ничего не знать о ней».

— А вот я готов спорить на доллар, мистер Брандт, что он все-таки знал, — тихо возразил вслух Джон запавшей в голову фразе доктора и глядя на фотографию девушки. Он, как говорится, печенкой это чувствовал. Дело в самой Джиллиан. Было в ее жизни нечто такое, отчего она попала в поле зрения убийцы. Если бы удалось выяснить, что именно, можно было бы надеяться, что им удастся поймать этого ублюдка.

Куинн снова вернулся к столу и, перелистав страницы папки, нашел раздел с фотографиями. Цветные снимки размером восемь на десять, снабженные соответствующими подписями. Снимки с места преступления: общие снимки, крупные планы, снимки останков, сделанные с разных ракурсов, печальные свидетельства изуродованных и оскверненных женских тел. А также фото, сделанные судмедэкспертами: фотографии привезенных в морг останков, как до, так и после обработки, снимки отдельных этапов вскрытия, крупные планы телесных повреждений. Повреждений, нанесенных сексуальным маньяком живым женщинам. Повреждений, нанесенных мертвым телам. Эти носили скорее фетишистский, нежели садистский характер, будучи порождением фантазий убийцы. Изощренных фантазий. Которые формировались в его сознании едва ли не с детства.

Куинн не спеша пересматривал фотографии ран, внимательно разглядывая каждый след, оставленный убийцей. Его особое внимание привлекли ножевые раны на груди. Восемь ударов ножом практически в одном месте. Длинный след, короткий след, длинный след, короткий след — вместе они образовывали рисунок.

Из всех надругательств над телом именно он не давал Куинну покоя. Ожоги ему понятны. Обгорелая человеческая плоть была чем-то нарочито демонстративным, своего рода публичным заявлением. Прах к праху. Символические похороны, окончательный разрыв его связи с жертвой. Ножевые удары означали нечто более личное, интимное. Что же именно?

Сознание спецагента наполнила какофония голосов Бондюрана, Брандта, патологоанатома, Ковача, полицейских и коронеров, судебно-медицинских экспертов и агентов из сотен предыдущих дел. И все наперебой громко выражали свое мнение или сомнение. Голоса звучали так громко, что мешали думать. Его собственная усталость лишь усиливала этот шум, и вскоре он уже молил бога, чтобы кто-нибудь отключил эти безумные звуки.

Всемогущий Куинн. Так когда-то его называли в Куонтико. Эх, видели бы его сейчас… Когда он вот-вот задохнется от страха пропустить что-то важное или свернуть в ходе расследования не в ту сторону.

Система работает в режиме перегрузки; он же единственный, кто стоит рядом с рубильником. Но самая пугающая мысль: только он, и никто другой, в состоянии что-либо изменить, но он ничего не изменит, потому что альтернатива еще страшнее. Не будет работы — не будет и Джона Куинна.

Где-то глубоко внутри его начала бить мелкая дрожь. Уже дрожат руки. Он попытался избавиться, напрягая бицепсы и трицепсы, силой загнать внутрь эту противную слабость.

Плотно зажмурив глаза, Джон опустился на пол и принялся яростно отжиматься. Десять, двадцать, тридцать, потом все больше и больше отжиманий. Он отжимался до тех пор, пока не почувствовал, что кожа на руках вот-вот лопнет, не в состоянии выдерживать напряжение мускулов, пока боль не начала выжигать в его сознании неумолчный гул голосов. Пока ему не стал слышен лишь собственный пульс.

Лишь тогда Куинн заставил себя встать с пола. Он надрывно дышал. Тело было горячим и липким от пота.

Вновь сосредоточился на фотографиях. Но теперь видел не вспоротую ножом кожу, не кровь на изуродованном убийцей теле. Ножевые раны сложились в рисунок. Х поверх Х.

— Перекрести мое сердце, — пробормотал он, проводя пальцем по линиям на снимке. — Дай умереть.

— По улицам Миннеаполиса бродит серийный убийца. Сегодня полиция нашего города обнародовала фоторобот человека, который подозревается в зверском убийстве трех женщин. Это главная вечерняя новость нашего информационного выпуска…

Женщины, жившие в «Фениксе», сидели и лежали на разномастных стульях и кушетках гостиной комнаты, не отрывая глаз от широкоплечего, с решительным квадратным подбородком диктора одиннадцатого канала. На экране возникли кадры, сделанные днем на пресс-конференции. В руках у начальника полиции фоторобот Крематора. Затем рисунок полностью занял экран.

Эйнджи смотрела телевизор, стоя в дверях, поглядывая на собравшихся в комнате женщин. Пара из них была даже моложе ее. Четверым на вид по двадцать с небольшим. Одна постарше, некрасивая толстуха в топике. Отопление работало на полную мощность, в помещении жарко и сухо, как в пустыне. Руки у толстой тетки были словно окорока. Когда она садилась, жирное брюхо выкатывалось на колени.

Эйнджи знала, что в прошлом эта женщина была проституткой, но с трудом представляла себе мужчину, у которого бы на нее встал и который захотел бы заплатить за секс с ней. Мужчинам нравятся стройные молоденькие девушки. Каким бы старым или уродливым ни был мужик, ему всегда подавай молоденькую. Эйнджи знала это по своему опыту. Наверное, поэтому толстуха Арлин и обитает здесь. Просто она не смогла найти мужиков, готовых ей платить, и «Феникс» стал для нее домом отдыха.

На экране появились фотографии трех жертв. Рыжеволосая девица, с бледным, в синяках, лицом наркоманки расплакалась. Другие женщины сделали вид, будто ничего не заметили. Тони Эрскин, начальница «Феникса», примостившаяся на подлокотнике кресла, в котором сидела рыжеволосая, наклонилась и потрепала ее по плечу.

— Все в порядке, — нежно проговорила она. — Поплачь, в этом нет ничего зазорного. Ведь Фон была твоей подругой, Рита.

Рыжеволосая подтянула тощие ноги и, уткнувшись лицом в колени, разрыдалась.

— Почему он так зверски расправился с ней? Она же никому не сделала плохого!

— Не ищи в этом смысла, — возразила другая девушка. — На ее месте могла быть любая из нас.

— Нужно соображать, с кем идешь, — вступила в разговор толстуха Арлин. — Стоит хотя бы изредка включать голову.

Негритянка с дредами смерила ее колючим взглядом.

— Можно подумать, есть выбор. На тебя-то вряд ли кто клюнет. Да ты посмотри на свой жир, он у тебя как студень на боках висит. Представляю, как этот Крематор отрезал бы от тебя куски.

Лицо Арлин сделалось красным. Глаза почти исчезли среди валиков жира и мохнатых бровей. Толстуха стала похожа на песика чау-чау — Эйнджи когда-то видела такого.

— Заткни пасть, костлявая сука!

С искаженным от гнева лицом Тони Эрскин отошла от плачущей рыжеволосой девицы и, шагнув на середину комнаты, подняла вверх руки, словно рефери на ринге.

— Эй! Живо прекратите! Мы должны научиться уважать друг друга и заботиться друг о дружке. Помните — групповое самоуважение, гендерное самоуважение, просто самоуважение!

Легко ей говорить, подумала Эйнджи, отходя от двери. Тони Эрскин никогда не приходилось иметь дело со старыми извращенцами, чтобы заработать на кусок хлеба. Шикарные, дорогие наряды и стодолларовая стрижка — для такой добрые дела скорее самопиар. Она приезжала в этот клоповник на «Форде Эксплорер» из какого-нибудь красивого особняка в престижном районе. Ей неведомо, каково это — знать, что красная цена тебе двадцать пять баксов.

— Нам вовсе не безразлична судьба этих девушек, — страстно произнесла Эрскин. Ее лицо с мелкими чертами как будто светилось, темные глаза сияли фанатичным блеском. — Мы все возмущены, что полиция до настоящего времени практически ничего не сделала. Это пощечина общественному мнению. Это город Миннеаполис говорит нам, что жизнь женщин, оказавшихся на обочине жизни, ничего не стоит и ничего не значит. Мы должны возмущаться по этому поводу, а не обливать помоями друг дружку.

Женщины слушали. Некоторые — внимательно, другие — вполуха, а третьи даже не притворялись, будто ее слова им интересны.

— Я думаю, что мы тоже должны действовать. Нужно проявить активность, — продолжала Эрскин. — Завтра придем к зданию муниципалитета. Заставим власть выслушать нас. Получим копии фоторобота…

Эйнджи бесшумно отделилась от двери и выскользнула в холл. Ей не нравилось, когда начинались разговоры про Крематора. Женщинам из «Феникса» лучше не знать, кто она такая и какое имеет отношение к этому делу. Ее не отпускало ощущение, что остальные начнут таращиться на нее и в конечном итоге узнают, что она проходит свидетельницей. Ей же не хотелось, чтобы об этом кто-нибудь знал.

Ей не хотелось, чтобы это было правдой.

На глаза навернулись слезы, и она вытерла их ладонью. Нельзя выдавать свои эмоции. Стоит показать окружающим свои чувства, как кто-нибудь разглядит в ней слабость, если не сказать безумие, которое затянуло ее в Зону и заставило резать руки. Разве кто-то поймет, что лезвие бритвы рассекало ее связь с безумием?

— С вами все в порядке?

Эйнджи испуганно вздрогнула и, обернувшись, увидела мужчину, который стоял в открытых дверях, ведущих в подвал. На вид тридцать с небольшим, симпатичный, в бежевых брюках и рубашке-поло от Ральфа Лорена. И это для работы в котельной! Должно быть, какой-то родственник Тони Эрскин. Лицо в потеках грязи и пота. Он замасленной тряпкой вытирал руки, испачканные сажей и чем-то бурым, похожим на кровь.

Мужчина поймал взгляд Эйнджи.

— Здесь допотопная печка, — пояснил он с виноватой улыбкой. — Я привожу ее в действие силой воли. Грегори Эрскин, — представился он, протягивая ей руку.

— Вы порезались, — сказала Эйнджи, не принимая его руки и не сводя глаз со следов крови на его ладони.

Эрскин посмотрел на ладонь, вытер ее тряпкой и нервно усмехнулся. Обычно так усмехаются, когда хотят произвести на собеседника хорошее впечатление. Эйнджи продолжала его разглядывать. Слегка смахивает на актера Курта Рассела, подумала она. Небольшой нос, широкая нижняя челюсть, взъерошенные светлые волосы. На носу очки в серебряной тонкой оправе. Бреясь сегодня утром, он слегка порезал верхнюю губу.

— Тебе не жарко в куртке? — спросил он.

Эйнджи ничего не ответила. Она вся взмокла от пота, однако снимать куртку не рискнула, потому как у свитера короткие рукава, а ей не хотелось выставлять напоказ шрамы на руках. Куртка была необходимостью. Если Кейт даст ей денег, она купит себе новую одежду. Может даже, что-то модное и в хорошем магазине, а не в секонд-хенде.

— Я муж Тони и ее помощник, — сообщил Эрскин и прищурился. — А вы, если я не ошибаюсь, Эйнджи.

Она снова промолчала, продолжая рассматривать его.

— Я никому не скажу, — сказал собеседник доверительным тоном. — Все останется в тайне.

Он что, прикалывается, или как? Нет, муж Тони ей решительно не нравился, будь он хоть трижды красавчик. В его глазах за стеклами дорогих модных очков что-то вызывало тревогу. Он как будто смотрел на нее сверху вниз, как на какую-нибудь букашку. Интересно, платил ли он когда-нибудь женщинам деньги за секс? Судя по всему, его женушка из той категории женщин, которые считают секс чем-то грязным, греховным. Главной миссией в жизни Тони Эрскин было спасение женской половины человечества от этой неприятной «обузы».

— Мы все следим за ходом расследования, — продолжил Эрскин с серьезным лицом. — Первая жертва, Лайла Уайт, жила здесь какое-то время. Тони очень переживала из-за нее. Моей жене нравится здесь работать, она любит этих женщин. Ради них она готова вкалывать денно и нощно.

Эйнджи сложила на груди руки.

— А вы чем занимаетесь здесь?

И вновь ослепительная улыбка и все тот же нервный смешок.

— Вообще-то я работаю инженером в «Ханивелл». Сейчас я в отпуске и занимаюсь подготовкой этого места к зиме. Наконец-таки выполнил задание хозяйки.

Грегори рассмеялся, как будто отпустил необычайно остроумную шутку. Он не стал спрашивать, чем она занимается, хотя не все обитательницы «Феникса» были проститутками. Вместо этого мужчина рассматривал ее живот, пирсинг в пупке, татуировки, которые стали видны, потому что тесный свитер немного задрался вверх. Она приняла соблазнительную позу, сверкнув полоской кожи. Интересно, он что, хочет ее?

Эрскин снова посмотрел ей в глаза.

— Так, значит, благодаря тебе у них появился хороший шанс поймать этого типа, — его слова прозвучали не то как утверждение, не то как вопрос. — Ты ведь видела его.

— Об этом никто не должен знать, — отрезала Эйнджи. — Мне запрещено обсуждать эту тему.

Конец разговора. Она обошлась без расшаркиваний. Просто отошла и направилась вверх по лестнице, спиной ощущая его взгляд.

— Тогда спокойной ночи! — бросил вслед Эрскин, когда она исчезла в темноте второго этажа.

Эйнджи направилась в комнату, которую делила с женщиной, которую бывший бойфренд избил и охотничьим ножом срезал все волосы. А все потому, что она отказалась отдать ему чек на пособие, чтобы он мог обналичить его и купить порцию крэка. Детей ее уже отдали в приемную семью. Бойфренд сбежал в Висконсин. Женщина прошла реабилитацию от наркотической зависимости и вышла из клиники с желанием рассказать об этом первому встречному. Такое часто бывает. Эйнджи хватало мозгов помалкивать о прошлом.

Никому не открывай своих секретов, Эйнджи. Благодаря им ты особенная.

Особенная. Ей хотелось быть такой, ни на кого не похожей. Чтобы сбежать от одиночества. И неважно, что в этом доме есть другие люди. Никому из них нет до нее дела. Она никому не принадлежит. Ее просто подбросили сюда, как никому не нужного щенка. Чертовы копы. Им нужно получить информацию, ничего не давая взамен. Да им наплевать на все, кроме того, что они хотят вытянуть из нее.

Кейт была хотя бы наполовину честной, подумала Эйнджи, расхаживая по комнате. Но ведь и Кейт — одна из них. Работа адвоката в том и состоит, чтобы залезть к ней в душу, чтобы потом копы и прокурор округа смогли получить то, что им требуется. И все, больше им ничего не нужно. Так что Кейт ей не друг. Настоящих друзей она могла пересчитать по пальцам, причем даже одной руки оказалось бы слишком много.

Сегодня ночью ей позарез нужен друг. Не дай бог застрять в этом клоповнике! Пусть кто-нибудь заберет ее отсюда.

Она подумала о женщине, которую сожгли в парке. Интересно, ей тоже жилось одиноко? Будь на ее месте она, Эйнджи, какой сложилась бы ее жизнь? Как у дочери богатого человека? Имела бы отца, дом, кучу денег…

Когда-то у нее был отец. В доказательство этого Эйнджи могла бы показать свои шрамы. И дом тоже. Она до сих пор помнит запах прогорклого подгоревшего жира из кухни. Большой темный чулан, запиравшийся снаружи. А вот денег не было никогда.

Она, не раздеваясь, легла на кровать и подождала, пока в доме не станет тихо. Вскоре соседка по комнате уже храпела. Тогда Эйнджи выскользнула из-под одеяла и на цыпочках вышла из комнаты. Спустилась по лестнице и шмыгнула из дома через черный ход.

Ее встретила ветреная ночь. Облака мчались по небу с бешеной скоростью, словно в ускоренной киносъемке. Улицы пусты. Лишь изредка проезжал одинокий автомобиль. Эйнджи зашагала на запад. Было страшновато. Ей казалось, будто за ней кто-то постоянно следит. Спиной и затылком ощущала чужой взгляд, однако когда обернулась, то никого не увидела.

Зона преследовала ее, как тень. Если она станет идти дальше, если у нее будет цель, если сможет сосредоточиться на ней, то, возможно, Зона ее не догонит.

Попадавшиеся на пути дома темны. На ветру поскрипывали ветви деревьев. Когда Эйнджи вышла к озеру, вокруг стояла чернильная темень, черная и блестящая, как нефтяное пятно. Держась неосвещенной стороны улиц, она зашагала в северном направлении. Увидев возле своих домов незнакомого человека в столь поздний час, живущие здесь люди вполне могут позвонить в полицию.

Она узнала дом — его показывали в выпусках новостей. Обнесенный высокой чугунной решеткой, он как будто перенесся сюда из Англии. Эйнджи обошла его и, стараясь держаться в тени деревьев, зашагала вверх по холму. С весны по осень дом оставался невиден из-за плотной стены живой изгороди, но сейчас листва облетела, и можно было заглянуть в переплетение тонких веток.

В комнате с изящными стеклянными дверями, выходившими на мощеную площадку, в окнах горел свет. Эйнджи постояла у ограды, стараясь не прикасаться к ней, и заглянула на задний двор Питера Бондюрана. Ее взгляд скользнул по бассейну, по каменным скамьям, по кованым столикам и стульям, которые еще не унесли на хранение на зиму. Она смотрела на янтарный свет, лившийся из окна, и фигуру сидящего за столом мужчины. Интересно, он переживает одиночество так же, как и она? Дают ли ему сейчас успокоение деньги?

Питер встал из-за стола и прошелся по кабинету. Беспокойство и напряжение не отпускали. Он не мог заснуть, но отказывался принять таблетки, которые прописал врач. Кошмарное видение отчетливо стояло перед мысленным взглядом: рыжие языки пламени, тошнотворный запах… Закрыв глаза, он отчетливо видел эту картину, ощущал жар огня. Он видел лицо Джиллиан: его шок, его стыд, его боль. Оно парило, отделенное от тела. Рваные мышцы шеи, кровь. Если его сознание наполнено столь жуткими образами, когда он бодрствует, то что тогда говорить о снах?

Он подошел к французскому окну и выглянул в ночь, черную и холодную. Казалось, из темноты на него смотрят чьи-то глаза. Джиллиан. Он едва ли не кожей ощущал ее присутствие. Оно давило ему на грудь, как будто она обхватила его руками. Даже после смерти дочь пыталась прикасаться к нему, льнула, отчаянно желая любви, какой бы извращенный смысл она ни вкладывала в это слово.

Где-то глубоко внутри шевельнулось странное, противоестественное возбуждение, однако на смену тотчас пришли отвращение, стыд и чувство вины. Он со звериным рыком отпрянул от окна и, подскочив к столу, одним махом сбросил все на пол.

Ручки, пресс-папье, органайзер, папки, записную книжку. Телефон возмущенно пискнул, электрическая лампочка с хлопком разлетелась по комнате сотней мелких осколков. Комната погрузилась в темноту.

Ослепительная вспышка осталась жить в глазах Питера — два ярко-рыжих языка пламени, которые двигались вместе с ним.

Огонь, от которого не скрыться. Нервы подобны застрявшему в горле камню, твердому и зазубренному. Питер ощущал давление изнутри глазных яблок — казалось, они вот-вот лопнут. Может, тогда он больше не увидит этот жуткий огонь?

Из горла вырвался сдавленный стон. Наступая в темноте на ручки и блокноты, он на ощупь двинулся к торшеру и, немного успокоившись, включил свет и начал собирать разбросанные по полу вещи, поднимая их и кладя на стол одну за другой, в аккуратном порядке. Это то, что нужно: с предельной, безукоризненной точностью собрать осколки жизни, стереть с их поверхности слезы и продолжать жить дальше, как много лет назад, когда Софи забрала Джиллиан и уехала.

Он поднял записную книжку. Та была распахнута на пятнице. Джиллиан: ужин. Его собственный, четкий почерк. Все так невинно, так просто. Увы, с Джиллиан далеко не все невинно и просто. Как бы она ни старалась.

Неожиданно, пробудив его от тяжких воспоминаний, зазвонил телефон.

— Питер Бондюран слушает, — произнес он, как будто сидел за рабочим столом у себя в офисе, и попытался вспомнить, должен ли кто-то позвонить ему из другой части света.

— Папочка, дорогой, — пропел нежный обольстительный голос. — Я знаю все твои тайны.

Глава 13

— У нас будет бледный вид, если мы покажем новый фоторобот, — пожаловался Сэйбин, расхаживавший рядом со столом. Нижняя губа отвисла, как у обиженного двухлетнего ребенка, резко контрастируя с его элегантным обликом. Всегда готовый к общению с прессой, сегодня он надел новый серый костюм и голубую рубашку, которую дополнял темный галстук. Настоящий щеголь.

— Не понимаю, каким боком это отрицательно отразится на твоем отделе, Тед, — заметила Кейт. — В конце концов, это ведь Грир начал пороть горячку.

Сэйбин еще больше нахмурился и бросил на нее выразительный взгляд.

— Я знаю, чья это вина.

— Свидетельница здесь ни при чем, — решительно отозвалась Кейт. Она отлично знала, что имел в виду окружной прокурор.

— По моим сведениям, она не изъявляет особого желания сотрудничать со следствием, — озабоченно произнес Эдвин Нобл, вступая в разговор. Он сидел на стуле для посетителей, слишком низком для его высокого роста. Брючины высоко задрались над худыми лодыжками, открывая взору резинку нейлоновых носков.

Кейт смерила Нобла пристальным взглядом. С ее языка были готовы сорваться с полдесятка язвительных замечаний, не последним из которых было бы: «Какого черта ты здесь забыл?»

Впрочем, ответ на этот вопрос не требовался. Присутствие Нобла в кабинете окружного прокурора выходило за границы приличий. Увы, Кейт мысленно перебрала все аргументы и знала, каким будет результат. Ее отдел по работе с потерпевшими и свидетелями подотчетен окружному прокурору. Питер Бондюран — ближайший родственник жертвы (если мертвая женщина — его дочь), и таким образом имеет право на информацию о ходе расследования. Эдвин Нобл представляет его интересы. И так далее, и тому подобное.

Она посмотрела на Нобла, как на кусок дерьма, налипший на туфлю.

— Такое случается сплошь и рядом.

Ее намек попал в цель. Сидя на стульчике, Нобл расправил плечи. Глаза его сделались неприязненно холодными.

Роб Маршалл шагнул вперед и, как истинный миротворец, поспешил встать между ними. На его круглой, как луна, физиономии появилась заискивающая улыбка.

— Кейт хочет сказать, что нет ничего необычного в том, что свидетель столь зверского преступления проявляет упрямство и не слишком охотно идет на контакт.

Сэйбин саркастически хмыкнул.

— В том, что касается вознаграждения, она оказалась более сговорчива.

— Вознаграждение выплачивается только после того, как преступнику вынесен приговор, — напомнил Нобл, как будто его клиенту требовалось время, чтобы наскрести деньги.

— Мы не подкупаем свидетелей, — напомнил Сэйбин. — Кейт, я поручил тебе заняться ею, и мне нужны результаты.

Послушать его, так она не адвокат, а наемный убийца.

— Я ею как раз и занимаюсь.

— Тогда почему она не в следственном изоляторе? Я велел Ковачу обращаться с ней как с подозреваемой. Припугните ее немного!

— Но ты же… — начала Кейт, сбитая с толку.

Роб бросил в ее сторону предостерегающий взгляд.

— Мы еще успеем это сделать. Мы поместили Эйнджи в «Феникс» в надежде расположить ее к нам. Пусть она поймет, что Конлан на ее стороне. Кейт, ты ведь это хотела сказать, я тебя правильно понял?

Адвокат бросила на шефа колючий взгляд.

— Но с фотороботом мы потерпели фиаско, — стоял на своем Сэйбин.

— Неправда. Просто вчера вы поторопились показать его, — возразила Кейт и поспешила отвернуться от Роба. Черт, с каким бы удовольствием она вцепилась ему в горло. — Тед, пойми, если нажать на девушку, она сбежит. Один неверный шаг с нашей стороны, и у нее отшибет память. Это я вам гарантирую. Мы с вами — и вы, и я — знаем, что вам нечего предъявить ей по этому убийству. Вы даже не можете привлечь ее. Любой судья в два счета отметет ваши требования. Вы же останетесь в глупом положении и вдобавок без свидетеля.

Сэйбин задумчиво потер подбородок:

— Она бродяжка и тем самым нарушает закон.

— Верно. Представляю, как это будет смотреться в газетах. Свидетельница убийства обвиняется в бродяжничестве! В следующий раз, когда будешь выдвигать свою кандидатуру на выборах, не забудь назвать себя «ловцом бродяжек».

— Моя политическая карьера здесь ни при чем, мисс Конлан, — резко оборвал ее Сэйбин. — Мы обсуждаем ваши отношения со свидетельницей.

Роб посмотрел на Кейт так, словно усомнился в ее вменяемости.

«Моя политическая карьера здесь ни при чем». Ну-ну, скажи это кому-то другому. Наверное, следовало поддразнить Сэйбина; глядишь, он снял бы с нее это поручение. Или заявить о полной неспособности найти со свидетельницей общий язык? С другой стороны, если она откажется от Эйнджи, то автоматически бросит девушку на растерзание этой своре хищников. Так что, похоже, тянуть ей эту лямку и дальше. Слишком свежа была в памяти картина: Эйнджи, вся в слезах, стоит в убогой гостиной «Феникса» и спрашивает, почему она не может взять ее к себе домой.

Кейт встала и разгладила складки на юбке.

— Я делаю все для того, чтобы добиться правдивых признаний. Это наша общая цель. Дай мне шанс поработать с ней так, как я считаю нужным, Тед. Прошу тебя.

Она не постеснялась бы прикинуться этакой невинной овечкой, лишь бы добиться своего. Вряд ли Сэйбин станет упираться только ради того, чтобы потешить свое самолюбие. В ее сознании, оставив небольшой скользкий след, мелькнули два слова — «продажный наемник».

— Это ведь вам не соседский ребенок, — продолжила Кейт. — У нее была трудная жизнь, она ожесточилась, но в данном случае, похоже, хочет поступить правильно. И если сейчас проявить спешку, это никому не пойдет на пользу. Если хотите подтверждения моим словам, спросите Куинна. О сотрудничестве со свидетелями в подобных делах он знает не хуже меня, — проговорила Кейт. Немного лести в адрес спецагента не повредит. В конце концов, он у нее в долгу. И это еще мягко сказано.

Нобл деликатно откашлялся.

— А что вы скажете о гипнозе? Не пытались применить?

Кейт отрицательно покачала головой.

— Эйнджи на это не пойдет. Гипноз требует доверия. У этой девушки его к нам нет. Здесь бессилен даже Оскар.

— Мне ужасно не хочется выступать в роли адвоката дьявола, — произнес Нобл, вставая с неудобного стула. — Но откуда мы можем знать, что так называемая свидетельница действительно кого-то видела? По-моему, она из тех, кто ради денег готов на все. Не удивлюсь, что вознаграждение — ее единственная цель.

— И она раскатала губу до того, как это вознаграждение было назначено? — съязвила Кейт. — Если это так, то ей вообще цены нет, потому что она еще и ясновидящая. После двух первых убийств ни о каком вознаграждении не объявляли.

Кейт посмотрела на часы и чертыхнулась под нос.

— Боюсь, джентльмены, я вынуждена покинуть вас. Через несколько минут я должна быть на слушании дела, и мой клиент уже наверняка паникует, что меня там пока нет.

Сэйбин обошел стол и, присев на край, сложил на груди руки. Лицо — темнее тучи. Кейт узнала позу. Именно таким в прошлом году его запечатлел на своих страницах местный журнал. Тед Сэйбин словно всем своим видом давал понять, кто он такой. На то он и окружной прокурор, чтобы с ним считались.

— Хорошо, Кейт, даю тебе время. — Он произнес эти слова так, будто делал ей огромное одолжение. А ведь кто, как не он, сам навязал ей эту свидетельницу? — Но нам нужны результаты, причем в самом ближайшем будущем. Мне казалось, что из всех адвокатов отдела ты понимаешь это лучше других.

— Сегодня днем она снова будет работать с Оскаром, — сказала Кейт, направляясь к выходу. Сэйбин отошел от стола и, положив ей руку между лопаток, проводил до двери.

— Ты успеешь после слушаний поработать с ней?

— Успею.

— Потому что Роб мог бы отправить на слушание кого-то вместо тебя.

— Нет, сэр. Слушание продлится недолго, — пообещала Кейт с вымученной улыбкой. — Кроме того, я бы не рискнула передавать этого клиента кому-то из моих коллег. Они потом мне голову оторвут.

— Может, мы попросим агента Куинна присутствовать, пока Оскар будет работать с девушкой? — предложил Сэйбин.

Кейт показалось, будто ей между лопаток вогнали нож.

— Не понимаю, какая польза будет от его присутствия.

— Нет, ты все-таки права, Кейт, — возразил он. — Это необычная свидетельница. У Куинна же огромнейший опыт. Вдруг он подметит что-то важное, предложит новую стратегию… Я позвоню ему.

Кейт шагнула за порог и, закрыв дверь, секунду постояла так.

— Это все мой длинный язык.

— Кейт… — раздался рядом с ней голос Роба Маршалла. Конлан резко обернулась.

— Ты хорек! — прошипела она. Это единственное, что она могла позволить себе. Ведь если говорить начистоту, с каким удовольствием она бы схватила его за уши и хорошенько встряхнула! — Ты сам дал добро на то, чтобы я поместила Эйнджи в «Феникс». А теперь стараешься уверить Сэйбина, будто это моя затея! А я-то думала, что у вас договоренность по этому поводу. Так и сказала Ковачу. И еще обвинила его в паранойе, когда он засомневался.

— Я перетер с ним идею о «Фениксе»…

— Но ведь Сэйбин против!

— Он не сказал «нет».

— Но и «да» он тоже не сказал!

— Просто с него хватает других забот. Я знал, Кейт, что идея тебе понравится.

— Не пытайся перевести стрелки на меня. Возьми ответственность на себя. Хотя бы ради разнообразия. Это что, такой великий труд?

Роб покраснел и громко засопел носом.

— Кейт, тебе когда-нибудь приходило в голову, что я старше тебя по должности?

Она прикусила язык, чтобы с него не слетела очередная колкость, и постаралась наскрести последние крохи уважения к начальнику.

— Извини. Погорячилась.

— А еще я твой начальник и отвечаю за это дело, — в голосе слышалось плохо скрытое раздражение.

— Не завидую твоей работе, — сухо заметила Кейт. — По идее, должна делать все тебе назло. Чтобы ты снял меня с этой бочки с порохом. Но почему-то не горю желанием с нее слезть. Мазохистка, вот кто я такая, — призналась она. — Наверное, это все мои шведские гены.

— Для работы со свидетельницей мне нужна только ты, — отозвался Роб. Он поправил съехавшие очки и улыбнулся, как человек, у которого болит зуб. — Так кто теперь из нас мазохист?

— Извини. Просто мне не нравится, когда из меня пытаются сделать пешку в большой игре, только и всего.

— Сосредоточься на результатах.

Его отношения с Тедом остались в целости и сохранности. Явную грубость спишут на всем известное зазнайство, и Сэйбин простит ее, потому что он к ней явно неравнодушен. Роб же повел себя как дипломат, а не как начальник. В очередной раз подтвердилось: цель оправдывает средства.

— Знаешь, я не люблю всякие заговоры, — сказала она, все еще злясь.

Ей очень хотелось вырвать Эйнджи из лап Сэйбина, и она не собиралась делиться с Маршаллом мыслями по этому поводу. Ее по-настоящему раздражало, что Роб ее обыграл. Нет, она никогда не согласится, что он умнее ее, проницательнее и вообще в чем-то превосходит. Не самое лучшее отношение к начальнику.

— Ты что-нибудь узнал от своих друзей в Висконсине? — спросила она.

— Пока ничего.

— Было бы здорово, если бы выяснилось, кто она такая. Пока же у меня такое ощущение, будто мы работаем с завязанными глазами.

— У меня есть видеозапись допросов, — сообщил Роб. — Я подумал, вдруг они пригодятся. Нужно сесть вместе и внимательно их пересмотреть. Можно даже привлечь к этому делу Куинна. Хотелось бы услышать его мнение.

— Верно, почему бы нет? — согласилась Кейт. — Скажи мне, когда договоришься о просмотре. А сейчас мне пора в суд.

Черт, не лучше ли было остаться дома и стукнуть себя молотком по большому пальцу? По крайней мере, эта боль быстро пройдет. Не то что Джон Куинн…

— Я боялся, что вы не придете, — сказал Дэвид Уиллис с нескрываемой обидой в голосе. Он подбежал к Кейт, пока та обходила группки адвокатов в вестибюле перед входом в суд.

— Извините за опоздание, мистер Уиллис. Я была на совещании у окружного прокурора.

— По моему делу?

— Нет. Ваше дело готово к рассмотрению.

— Мне ведь не надо выступать со свидетельскими показаниями?

— Не сегодня, мистер Уиллис. — С этими словами Кейт повела клиента в зал. — Это всего лишь слушание. Обвинитель, мистер Мерсед, представит необходимые свидетельства, чтобы привлечь мистера Зубека к ответственности.

— Но ведь он не заставит меня давать показания или делать что-то в этом роде? — уточнил Уиллис. Вид у него был испуганный.

Кейт почему-то решила, что именно так Дэвид Уиллис выглядел в школьном выпускном альбоме в семидесятые годы: очкарик со старомодной стрижкой «под ежик», в брюках дурацкого зеленого цвета, которые на талии сидели на дюйм выше, чем положено. Похоже, что Уиллиса шпыняли всю жизнь.

На слушание он пришел в черных роговых очках, сломанных во время нападения и скрепленных в двух местах изолентой. Левая рука в гипсе. На шее ортопедический воротник, делавший его похожим на черепаху.

— Это вам не сериал «Мэтлок», — успокоила его Кейт.

— Просто я пока не готов. Знаете, нужно себя настроить.

— Верно, мы это отлично понимаем, мистер Уиллис. — Еще бы, ведь всю последнюю неделю он названивал каждый день, чтобы напомнить о себе: ей самой, Кену Мерседу, секретарше Кена, телефонистке суда…

— Надеюсь, я не подвергаю себя опасности? Он ведь будет в наручниках и кандалах?

— Я гарантирую вам полную безопасность.

— Потому что, знаете, в иных обстоятельствах стресс способен подтолкнуть человека на самые крайние действия, я читал о подобных случаях. Я исправно посещал группу психологической поддержки потерпевших, в которую вы меня определили, мисс Конлан. Прочитал все, что только смог найти, о сознании преступников и психологии жертвы, а также про посттравматический шок и стресс… все точно, как вы мне и говорили.

Кейт нередко рекомендовала клиентам заняться самообразованием: прочесть в книгах о том, каких реакций им следует ожидать от самих себя. Это помогало им разобраться в себе и до известной степени контролировать отрицательные эмоции. Чего она не рекомендовала — так это превращать чтение подобной литературы в постоянное занятие.

Зная, что Уиллис захочет сидеть как можно ближе, она выбрала первый ряд на галерее позади стола обвинителя, за которым Кен Мерсед просматривал записи. Не успела она остановиться, чтобы указать ряд, как Уиллис натолкнулся на нее, а потом и вовсе едва не упал, когда попробовал отступить в сторону, чтобы галантно пропустить вперед.

Кейт сочувственно покачала головой и села. Уиллис принялся рыться в дешевом портфеле, который принес с собой. Портфель был набит газетными вырезками, посвященными его делу, моментальными снимками, сделанными в больнице, куда его привезли после нападения, брошюрами по виктомологии и книгой «Как справиться с последствиями преступления» в твердой обложке. Вытащив из портфеля блокнот, Уиллис приготовился делать записи по ходу слушания. Он поступал так на каждом слушании, на которое его сопровождала Кейт.

Мерсед повернулся к ним.

— Все готово, мистер Уиллис, — произнес он дежурным, хотя и доброжелательным тоном. — Это не займет много времени.

— Вы уверены, что мне не нужно давать свидетельские показания?

— Не сегодня.

— Сегодня я не готов, — горестно вздохнул Уиллис.

— Понятно, — сказал Мерсед и повернулся к столу. — Никто из нас пока не готов.

Кейт откинулась на спинку стула и попыталась расслабиться. Уиллис тем временем взялся делать заметки.

— Я всегда знал, где твое слабое место, — донесся откуда-то сзади знакомый шепот, и она ощутила на затылке чужое дыхание. Кейт вздрогнула и обернулась. Джон сидел, подавшись вперед, упираясь локтями в колени. Его темные глаза сверкали. На губах играла улыбка маленького мальчика, которого застукали за тем, что он сунул руку в вазу со сладостями. Актер.

— Мне нужно поговорить с тобой, — прошептал он.

— У тебя есть номер моего рабочего телефона.

— Верно, — согласился Куинн. — Однако, судя по всему, ты из принципа не берешь трубку.

— Я занята.

— Сам вижу.

— Только без подколок! — огрызнулась Конлан.

Дэвид Уиллис схватил Кейт за локоть, и она была вынуждена обернуться к нему. Боковая дверь тем временем открылась, и в зал заседаний суда вошел Зубек со своим адвокатом, а вслед за ними помощник последнего. Зубек являл собой пожарный гидрант в человеческом обличье — коренастый и приземистый, с толстыми ногами и заметным брюхом. На нем был дешевый синий костюм, щедро присыпанный на плечах перхотью, и голубая трикотажная рубашка, выпущенная поверх брюк. Он со злостью посмотрел на Уиллиса. Его мясистое лицо с синеватой нижней челюстью напоминало карикатуру или картинку из комикса.

Уиллис какое-то время не сводил с него глаз, затем повернулся к Кейт.

— Вы видели? Он угрожает мне! Это — угрожающий визуальный контакт. Я уловил исходящую от него угрозу. Почему он не в наручниках?

— Постарайтесь сохранять спокойствие, мистер Уиллис, или судья прикажет удалить вас из зала.

— Но ведь я не преступник!

— Верно, все это знают.

В зал из боковой комнаты вошел судья. Присутствующие как по команде встали и снова сели. Были зачитаны номер и суть рассматриваемого дела. Стороны обвинения и защиты назвали имена. Слушание началось.

Мерсед вызвал первого свидетеля. Это был техник, который обслуживал автоматы по продаже газированных напитков в магазинах сети «7-11». Техник поведал, что стал свидетелем того, как Уиллис спорил с Зубеком об условиях доставки бисквитных пирожных в магазин, которым заведовал Уиллис, и как потом они, сцепившись, покатились по проходу между полками с чипсами. Видел он и то, как Зубек нанес Уиллису несколько ударов.

— Вы слышали, кто первым затеял этот спор? — спросил при перекрестном допросе адвокат защиты.

— Нет.

— Как вы полагаете, мистер Уиллис мог спровоцировать этот спор?

— Возражаю. Это давление на свидетеля.

— Вопрос снимается. Вы видели, кто нанес первым удар в так называемом нападении?

— Нет.

— Это мог быть мистер Уиллис?

Уиллис вздрогнул и выкрикнул:

— Нет!

— Тсс. Тихо! — шикнула на него Кейт.

Мерсед вздохнул.

— Ваша честь…

Судья неодобрительно посмотрел на представителя защиты. Внешне тот скорее напоминал торговца подержанными автомобилями. Одетый в старый, помятый костюм, он вполне мог оказаться родственником Зубека.

— Мистер Крупке, это предварительное слушание, а не судебный процесс. Суд в большей степени интересует, что свидетель видел, а не то, чего он не видел.

— Да, это тебе не дело Ричмондского Потрошителя, — шепнул Куинн на ухо Кейт. Она оглянулась через плечо и смерила его колючим взглядом. От напряжения у нее уже ныла не только нижняя челюсть, но и шея.

Второй свидетель подтвердил слова первого. Крупке задал ему те же вопросы, Мерсед высказал те же возражения. Судья раздражался все больше и больше. Уиллис бисерным почерком усердно продолжал строчить записи в блокноте — наглядное свидетельство того, как глубоко засел в его сознании страх. Мерсед представил в качестве дополнительного свидетельства запись камеры видеонаблюдения.

Крупке не имел свидетелей и не стал ее опровергать.

— В наши намерения не входит оспаривать факт ссоры, ваша честь.

— Тогда зачем вы тратите мое время, вынуждая заниматься этим слушанием, мистер Крупке?

— Мы хотели показать, что события могли происходить не совсем так, как утверждает мистер Уиллис.

— Это ложь! — снова не удержался Уиллис.

Судья стукнул молотком. Бейлиф[15] недовольно посмотрел на Уиллиса, но не сдвинулся с места. Кейт крепко схватила клиента за локоть и яростно прошептала:

— Мистер Уиллис, прошу вас, успокойтесь!

— Я предлагаю вам послушаться своего адвоката, мистер Уиллис! — произнес судья. — Вы еще получите слово.

— Сегодня?

— Нет! — фыркнул судья, затем недовольно посмотрел на Мерседа, но тот лишь картинно развел руками и пожал плечами. Тогда он повернулся к адвокату ответчика: — Мистер Крупке, выпишите мне чек на двести долларов за то, что я по вашей вине напрасно потратил время. Если в ваши намерения не входило оспорить выдвигаемые обвинения, вам следовало отказаться от прав и попросить назначить дату суда.

Наконец дата суда была названа. Слушание закончилось, и Кейт вздохнула с облегчением. Мерсед встал из-за стола и собрал бумаги. Кейт перегнулась через стойку и прошептала:

— Вы не могли бы приставить к этому парню полицейского, Кен? Я скорее отдам себя на растерзание, чем соглашусь сидеть весь процесс рядом с ним.

— А я, если бы точно знал, что на меня никто не настучит, заплатил бы Зубеку за чистосердечное признание.

Крупке попросил у кого-то ручку, чтобы выписать по требованию судьи чек. Уиллис огляделся по сторонам, как будто только сейчас пробудился от сна и не мог взять в толк, где находится.

— Ну и?

— Закончено, мистер Уиллис, — сказала Кейт, вставая. — Я же вам говорила, что это займет немного времени.

— Но… но… — закованной в гипс рукой ее клиент указал на Зубека. — Они назвали меня лжецом! Я подам на них в суд за клевету!

Зубек перегнулся через ограждение и осклабился.

— Чтобы все поняли, какой ты идиот?

— Нам пора, — сказала Кейт, подавая Уиллису портфель. Казалось, тот весит никак не меньше тонны.

Пока Кейт подталкивала его по проходу, Уиллис не переставал рыться в портфеле, стараясь удержать в руках ручку и блокнот. Впрочем, в данный момент Кейт куда больше волновало другое: как ей повести себя с Куинном. Тот уже направился к выходу. Вернее, пятился, не сводя с нее глаз. Не иначе как рассчитывал, что она ответит ему взглядом. По всей видимости, Сэйбин позвонил ему, как только сама она шагнула за порог его кабинета.

— Но я не понимаю! — захныкал Уиллис. — Неужели это все? Ведь он нанес мне увечья и назвал меня лжецом!

Зубек передернул плечами, как боксер на ринге, и состроил свирепую физиономию:

— Заткнись, педрила!

Из горла Дэвида Уиллиса вырвался воинственный клич, а в следующий миг Кейт заметила реакцию Куинна. Она мгновенно обернулась и увидела, что ее клиент набросился на Зубека. Размахнувшись, он, словно сковородой, огрел Зубека по голове портфелем и сбил его с ног. Зубек налетел на стол. При этом замки портфеля раскрылись, и содержимое разлетелось во все стороны.

Кейт метнулась к Уиллису в тот момент, когда он занес руку для нового удара. Она схватила его за плечи, и они, опрокинув барьер, угодили куда-то между ножек столов и человеческих ног. Зубек визжал как резаная свинья. Судья орал на бейлифа, бейлиф — на Крупке, который в свою очередь орал на Уиллиса и попытался его лягнуть. Правда, при этом он угодил Кейт в бедро. Она тихо выругалась и лягнула его в ответ. Уиллис в это время валялся на полу.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем порядок был восстановлен и Уиллиса оттащили от Кейт. Она медленно приподнялась с пола, пробормотав пару отборных ругательств.

Куинн опустился на корточки рядом с ней и, протянув руку, убрал ей за ухо прядь рыжевато-золотистых волос.

— Я бы на твоем месте вернулся в ФБР. Эта работа тебя доконает.

— Не смей потешаться надо мной! — огрызнулась Кейт, изучая ущерб, причиненный ей самой и ее костюму. Куинн прислонился к столу, наблюдая, как она с расстроенным видом рассматривает дыру на колготках, в которую при желании можно было просунуть кулак. — Черт, вторая пара колготок на этой неделе. Все, больше никаких юбок.

— Мужчинам, работающим в этом здании, придется надеть черные траурные повязки, — насмешливо отозвался Куинн, но, поймав на себе злющий взгляд адвоката, в знак капитуляции вскинул вверх руки. — Послушай, ты всегда умела одеться. Так что лучше не спорь.

— Эта тема неуместна и несущественна.

— Неужели политкорректность запрещает старым друзьям делать друг другу комплименты?

Кейт медленно выпрямилась, забыв о порванных колготках.

— Это ты о нас с тобой? — спросила она. — Старые друзья, говоришь?

Куинн задумался. Он не мог смотреть ей в глаза и шутить о том, что осталось в прошлом, о том, что когда-то было между ними.

— Мне казалось, мы расстались не совсем так, — сказала она.

— Верно, — ответил он и, сунув руки в карманы брюк, отошел от стола, словно его неожиданно заинтересовали бумажки с записями и карикатуры, которые Кейт налепила на доску объявлений. — Это было очень давно.

«И что из этого следует?» — подумала она. Что прошлого не вернуть, что все на свете течет, как вода в реке под мостом? Часть ее «я» готова с этим согласиться, другая — сжимала в кулаке горькие воспоминания. Она ничего не забыла. А он? Забыл ли он? Эта мысль почему-то неприятно расстроила Кейт. Она даже ощутила слабость, что было совершенно не в ее духе.

Куинн искоса посмотрел на нее и произнес:

— Пять лет — слишком долгий срок для обиды.

— Я на тебя не обижаюсь.

— Так я и поверил, черт побери! — рассмеялся он. — Ты не отвечаешь на мои звонки. Не желаешь разговаривать со мной. Каждый раз, когда видишь меня, поворачиваешься спиной.

— Я видела тебя… максимум пару раз. В первый раз ты использовал меня, чтобы добиться своего. Во второй — чтобы потешиться над моей работой…

— Неправда, — возразил Куинн. — Над твоим клиентом.

— Ну, это меняет дело, — язвительно ответила Кейт, намеренно забыв о том, что над Дэвидом Уиллисом потешались все, в том числе и она сама. Не желая, чтобы Куинн смотрел на нее сверху вниз, она встала. — Джон, то, чем я здесь занимаюсь, крайне важно. Может, не так, как то, чем занимаешься ты, но все равно.

— Не стану спорить.

— Не станешь? Насколько мне помнится, когда я решила уйти из Бюро, ты сказал мне, что я кидаю свою жизнь псу под хвост.

Ее слова высекли искру застарелой обиды, которая тут же вспыхнула огоньком в его темных глазах.

— Ты поставила крест на завидной карьере. Сколько лет прослужила? Четырнадцать или пятнадцать? Ты была ценным приобретением для отдела бихевиористики, хорошим агентом, и…

— А сейчас еще и лучший адвокат. Я имею дело с людьми, которые пока еще живы. Вытаскиваю их из пучины отчаяния, помогаю в трудную минуту заново обрести силы, сделать шаги, с которых начнется новая жизнь. Разве это не ценное приобретение?

— Я не против того, что ты стала адвокатом, — возразил Куинн. — Я против твоего ухода из Бюро. Ты позволила Стивену выставить тебя…

— Я не позволила!

— Ты просто сбежала и позволила ему победить.

— Он не победил, — парировала Кейт. — Я бы назвала это победой, если бы он медленно выдавил жизнь из моей карьеры, по капельке за один раз. Что же я должна была делать — остаться, чтобы показать свою упертость? Что, по-твоему, я сделала не так? Или ты предпочел бы, чтобы я без конца переводилась с места на место, пока у него не закончились бы друзья? Или чтобы в конце концов оказалась в каком-нибудь Гэллапе, штат Нью-Мексико, подсчитывая змей и тарантулов, переползающих через дорогу?

— Ты могла бы побороться с ним, Кейт, — стоял на своем Куинн. — Я бы поддержал тебя.

Кейт сложила на груди руки и удивленно выгнула бровь.

— Правда? Насколько я помню, после твоего небольшого конфликта с отделом дисциплинарной ответственности ты не слишком-то горел желанием иметь со мной дело.

— Это здесь совершенно ни при чем, — сердито бросил Куинн. — Я никогда не боялся этих парней. Стивен и его пакостные подковерные игры никогда меня не страшили. Просто оказался связан по рукам и ногам. Одновременно расследовал не менее семи десятков дел, включая и Кливлендского Каннибала…

— Можешь не рассказывать, — съязвила Кейт. — Всемогущий Куинн, несущий на плечах бремя криминального мира.

— И что ты хочешь этим сказать? — холодно спросил он. — У меня есть работа, и я ее делаю.

«И к чертям весь остальной мир, включая меня», — подумала Кейт, но вслух не сказала. Что толку? Это не изменит историю их отношений. Бессмысленно утверждать, что ему не все равно, что именно отдел дисциплинарной ответственности занес в его личное дело. Бессмысленно спорить с Куинном, считающим, что главное в жизни — работа.

Короче говоря, у нее был роман, который нанес смертельный удар по браку, и без того давно трещавшему по швам. Возмездие оскорбленного мужа столкнуло ее с карьерной лестницы. Куинн же избежал катастрофы и растворился в первой своей любви — работе. Когда судьба нанесла удар, он отступил назад и позволил Кейт упасть. Она решила уйти, а он не стал удерживать ее, не попросил остаться. За пять лет он ни разу не позвонил. Впрочем, ей это тоже было не нужно.

Теперь Куинн настолько близко, что до обоняния Кейт доносился легкий запах его крема после бритья. Она едва ли не кожей чувствовала его напряжение. Мельчайшие частички воспоминаний, которые столько лет она носила в себе, всплыли на поверхность. Сила его рук, тепло тела, утешение, — все, что он предлагал ей и что она впитывала в себя подобно губке.

Но ошибка заключалась в том, что тогда он был нужен. Теперь же она не нуждалась в нем.

Кейт отвернулась и вновь опустилась на стул.

— У меня есть работа, которую нужно делать, — сказала она, посмотрев на часы. — Думаю, что и ты здесь находишься по той же причине.

Куинн медленно выдохнул, и плечи его поникли дюйма на три. Он не ожидал, что старые чувства так быстро прорвутся наружу. А ведь это совершенно не в его характере — отступать без победы.

Он сделал шаг назад.

— Сэйбин хочет, чтобы я сидел с тобой и свидетельницей, когда она придет к Оскару работать над фотороботом.

— Мне плевать, — упрямо произнесла Кейт. — Я не хочу, чтобы ты приходил. Мне и без того трудно с этой девчонкой. Стоит кому-нибудь прошептать коротенькое слово «ФБР», как она сбежит.

— Ну, тогда не надо его произносить.

— Она почувствует ложь за километр.

— Эта девица даже не заметит моего присутствия. Обещаю, что буду сидеть в углу тихо, как мышка.

Кейт едва не расхохоталась. Как это можно не заметить Куинна? Загорелого, рослого, мускулистого красавчика в дорогом итальянском костюме? И чтобы девчонка вроде Эйнджи его не заметила?

— Хотелось бы посмотреть на нее, — сказал он. — Кстати, как она тебе? Ей можно верить?

— Лживая и изворотливая сучка, которая любит сквернословить, — упрямо ответила Кейт. — Скорее всего, она беглянка. Я бы дала ей лет шестнадцать, не больше. Жизнь ее изрядно потрепала, она одинока и до ужаса напугана.

— Типичный американский ребенок, — сухо пошутил Куинн. — Так все-таки видела она Коптильщика или нет?

Кейт задумалась над его вопросом. Действительно, видела или нет? Какой бы алчной ни была эта девица, рассчитывая на вознаграждение, какую бы ложь ни городила, то, что она заглянула в лицо зла, — факт неоспоримый. Кейт это интуитивно чувствовала.

— Да, думаю, что видела.

Куинн кивнул.

— Но по-прежнему не признается?

— Она боится мести преступника, а может, и копов тоже. И ни за что не скажет, что делала той ночью в парке.

— Твои предположения?

— Может, искала наркотики. Или же обслужила клиента где-то поблизости и свернула через парк, чтобы вернуться в какой-нибудь темный проулок, где обычно ночует.

— Приводы у нее были?

— Никто не смог найти. Мы пробиваем данные по базе и фото по делам, связанным с сексуальными преступлениями, наркотиками и прочим, что относится к молодежной преступности. Пока ничего не нарыли.

— Женщина-загадка.

— Во всяком случае, она — не воплощенная невинность.

— Плохо, что ты нигде не нашла ее отпечатков.

Кейт состроила гримасу.

— Мы их получим, если пойдем на поводу у Сэйбина. Он хотел, чтобы Ковач в понедельник посадил ее под арест и хорошенько припугнул.

— Могло бы сработать.

— Только через мой труп.

Услышав знакомый металл в голосе, Куинн не смог сдержать улыбки. Кейт явно покрывает подопечную, даже если та и впрямь лживая маленькая стерва. Ковач рассказывал, что Кейт профессионал с большой буквы, она защищает потерпевших и свидетелей, как будто родственников. Интересный подбор слов.

За эти пять лет Кейт так больше и не вышла замуж. Ни на столе, ни на полке он не заметил фотографии, на которой был бы изображен ее нынешний любовник. Зато в изящную серебряную рамку вставлено небольшое фото маленькой девочки. Милое личико, задвинутое в угол среди груды всевозможных бумаг, подальше от нескромных взглядов посетителей и почти скрытое от ее собственных глаз. Дочь, чья смерть легла на ее совесть, словно камень.

Тогда душевная боль едва не раздавила ее. Здравомыслящая, непробиваемая Кейт Конлан. Горе и чувство вины ударили, как грузовик на полном ходу, сокрушив и оглушив. Он не знала, как с этим справиться. Возвращаться к бывшему мужу не имело смысла, ведь Стивен Уотерсон с готовностью переложил собственное чувство вины на ее плечи. И тогда она вернулась к одному из его друзей…

— Если ты брякнешь Сэйбину, что это сработало бы, — продолжила она, — то получишь очередной труп. Свой. Я сказала, что ты поддержишь меня, Джон. Так что давай, нечего увиливать. Ведь за тобой должок.

— Верно, — ответил Куинн, чувствуя, как воспоминания всплывают на поверхность. — По крайней мере один — это точно.

Глава 14

Расположенная чуть южнее клубка автострад, что опоясали центральную часть Миннеаполиса, кофейня «Ди Кап» была достаточно стильной, чтобы сюда захаживали так называемые люди искусства, и достаточно чистой, чтобы привлекать зрителей расположенного по соседству театра и посетителей художественного центра. Зайдя внутрь, Лиска тотчас набрала полную грудь напоенного кофейными ароматами воздуха.

На сегодняшний день они с Мэри Мосс разделили задания, чтобы по возможности успеть сделать больше дел. Мэри, с ее более чем двадцатилетним опытом воспитания детей, взяла малоприятную обязанность поговорить с семьями первых двух жертв. Старые раны она постарается вскрыть как можно нежнее и безболезненнее. Лиска же выразила готовность встретиться с единственной известной следствию подругой Джиллиан по имени Мишель Файн.

Файн работала официанткой, иногда выступала на крошечной сцене, втиснутой в углу рядом с окном: пела и играла на гитаре. Сейчас за небольшим столиком у окна сидели три посетителя. Не иначе как пытались впитать скудный солнечный свет, проникавший в окно после нескольких дней ноябрьских дождей. Двое мужчин постарше — один высокий и худой с седой испанской бородкой, и второй, пониже ростом, но пошире в плечах и в берете, — потягивали эспрессо и спорили о достоинствах Национального художественного фонда. Третий, помладше, в огромных солнечных очках и черной водолазке, сидел, рассеянно попивая кофе и одновременно разгадывая кроссворд. Рядом с чашкой в пепельнице дымилась сигарета. На вид его можно принять за не вылезающего со вторых ролей актера.

Лиска подошла к стойке, за которой итальянского вида красавчик молол кофейные зерна, чтобы затем пересыпать их в конус кофеварочного автомата. Заметив Лиску, он посмотрел на нее глазами цвета шоколада. Лиска с трудом подавила желание упасть в обморок. С огромным трудом. Она уже забыла, когда последний раз была в постели с мужчиной. Мосс наверняка сказала бы, что, как мать двоих сыновей, девяти и одиннадцати лет, она больше не должна думать ни о каких мужиках.

— Мне нужна Мишель.

Красавчик за стойкой кивнул, вставил конус в машину и покрутил ручку.

— Эй, Мишель!

В ответ на крик официантка вышла из арки, что вела в дальний зал, с подносом чистых чашек размером с суповую миску. Высокая и стройная, с узким лицом, на котором Лиска разглядела несколько старых шрамов. Не иначе как много лет назад побывала в автомобильной аварии. Один такой шрам извивался рядом с уголком рта, другой, — словно короткий толстый червяк, устроился на высокой скуле. Темные волосы, зачесанные назад и собранные на затылке в хвост, имели неестественный фиолетовый блеск.

Лиска показала служебное удостоверение.

— Спасибо, Мишель, что вы согласились со мной встретиться. Мы можем сесть за столик?

Официантка оставила поднос и вытащила из-за стойки сумочку.

— Ничего, если я закурю?

— Я не против.

— Никак не могу бросить, — сказала она скрипучим, как старые несмазанные ворота, голосом и направилась к столику в части зала, отведенной для курящих, как можно дальше от блондина. — Вся эта история с Джилли… у меня до сих пор нервы на пределе.

Дрожащей рукой Мишель вытащила из дешевого винилового футляра длинную тонкую сигарету. Лиска обратила внимание, что тыльная сторона ее кисти тоже обезображена шрамом, вокруг которого выполнена изящная, аккуратная татуировка: змея с небольшим яблоком во рту. Хвост спускался ниже и словно браслет обвивал запястье.

— Вижу, у вас был ожог? — сказала Лиска, указывая на шрам ручкой и раскрывая блокнот.

Мишель вытянула руку, как будто любуясь ею.

— Еще какой! — сказала она совершенно спокойно. — В раннем детстве. — Затем щелкнула зажигалкой и какое-то время, нахмурив брови, смотрела на пламя. — Боль была адская.

— Представляю.

— Итак, — сказала Мишель, возвращаясь из воспоминаний к действительности. — В чем, собственно, дело? Никто точно не говорит, что Джиллиан мертва, но, насколько я понимаю, это так. В новостях твердят исключительно о «предположениях» и «вероятности», но, с другой стороны, дело касается не кого-нибудь, а Питера Бондюрана, и обещано вознаграждение. Ведь если бы он знал, что его дочь жива, стал бы он обещать такие деньги? Почему нельзя сразу сказать, что это она?

— Боюсь, что я не имею права давать какие-либо комментарии. Как давно вы знакомы с Джиллиан?

— Примерно год. Она приезжала сюда каждую пятницу — либо до, либо после сеанса у психотерапевта. Так мы и познакомились.

Мишель сделала глубокую затяжку и выдохнула дым через редкие зубы. Глаза ее были с легкой поволокой, слишком узкие, слишком жирно обведенные черным карандашом. Ресницы короткие, но густо намазанные тушью. Действительно, внешность специфическая. Как там выразился на ее счет Ванлис? Лиска подумала, что самое подходящее слово — крутая.

— И когда вы в последний раз ее видели?

— В пятницу. Она заглянула сюда по пути к своему вампиру.

— Вам не нравится доктор Брандт? Вы с ним знакомы?

Мишель прищурилась, глядя на нее сквозь завесу дыма

— Я знаю лишь то, что это пиявка, которая сосет у людей деньги. Ему наплевать на все их проблемы, лишь бы в его кошельке звенели монеты. Я постоянно советовала ей завязать с этим делом или хотя бы найти психотерапевта-женщину. Потому что ей он ни с какого бока не был нужен. Ему же от нее требовалось лишь одно: запустить лапу в карман ее папаши и как можно больше оттуда выгрести.

— А вы знаете, почему она обратилась к Брандту?

Мишель бросила взгляд куда-то за плечо Лиски, скорее всего в окно.

— Депрессия, проблемы с родителями… Сначала те развелись, затем мать умерла, не сложились отношения с отчимом. Обычная история.

— На мое счастье, со мной такого не было. Она рассказывала вам что-то конкретное?

— Нет.

Лжешь, решила про себя Лиска.

— А наркотики она не принимала?

— Ничего серьезного.

— Это как понять?

— Немножко «травки» время от времени, когда ей совсем становилось невмоготу.

— И у кого она ее покупала?

Файн тотчас напряглась. Лицо превратилось в каменную маску, отчего шрамы на нем, казалось, выделялись еще сильнее.

— У одного знакомого.

«Ага, у тебя, голубушка», — сделала вывод Лиска и развела руками.

— Послушайте, я не собираюсь никого сдавать из-за пары покурок. Просто хочу знать, не имела ли Джиллиан каких-нибудь врагов в этих делах.

— Нет. И вообще, это бывало крайне редко, в отличие от Европы. Там она чего только не перепробовала — и секс, и наркотики… Но когда вернулась, то завязала и с тем и с другим.

— Вот так просто, взяла и завязала? То есть приехала сюда и начала монашескую жизнь?

В ответ Мишель лишь пожала плечами и стряхнула пепел с сигареты.

— Она пыталась наложить на себя руки. Мне кажется, такое не проходит бесследно.

— Где? Во Франции? Она пыталась совершить самоубийство?

— Так она мне сама рассказывала. Отчим на какое-то время запер ее в психиатрической клинике, видя, что из-за него у нее едет крыша.

— Это как понимать?

— Так, что он клеился к ней и в конце концов трахнул. Она же какое-то время думала, что он ее любит. Даже хотела, чтобы он развелся с матерью и женился на ней.

Мишель сказала об этом как о чем-то малозначительном, как будто такие вещи были нормой в ее мире.

— Она выпила целый пузырек таблеток. И тогда отчим упек ее в психушку. А когда вышла оттуда, то вернулась сюда.

Лиска быстро занесла в блокнот новую информацию — как и положено, только ей известным стенографическим почерком, который от охватившего волнения стал непонятен даже ей самой. Это надо же, сколько всего она нарыла! Ковач будет в восторге.

— Скажите, отчим приезжал сюда ее проведать?

— Нет. Думаю, он сильно перетрухнул, когда она пыталась покончить с собой. По словам Джилли, он ни разу не навестил ее в психушке. — Мишель выдохнула облако дыма и вновь бросила взгляд куда-то в сторону. — Да, грустно, когда такие вещи принимают за любовь, — добавила она.

— А в каком настроении она приехала в прошлую пятницу?

Костлявые плечики поднялись и опали.

— Не знаю. Трудно сказать. Слегка заведена, наверно. Мне было не до нее — наплыв посетителей. У нас даже не нашлось минутки, чтобы поговорить. Я сказала ей, что позвоню ей в субботу.

— И как, позвонили?

— Да, нарвалась на автоответчик. Я оставила сообщение, но она мне так и не перезвонила.

Мишель вновь невидящим взглядом посмотрела в окно. Мысли ее вернулись к прошлым выходным. Вдруг она сделала что-то не так, вдруг она могла предотвратить трагедию?.. Лиска видела такое выражение лиц не раз. В следующий миг по щеке собеседницы уже катились слезы, а губы поджались.

— Я подумала, что она просто заночевала у отца, — сказала Мишель, взяв себя в руки. Слова давались ей с трудом. — Я надеялась, что мы пересечемся в воскресенье, а затем… Я даже не…

— А что вы делали в воскресенье?

Мишель покачала головой.

— Да так, ничего особенного. Поздно встала, прогулялась вокруг озер… Как обычно.

Она прижала к губам руку и крепко закрыла глаза — пыталась вновь взять себя в руки. Это давалось ей явно нелегко. Бледное лицо покраснело, официантка старалась сдержать слезы. Лиска терпеливо ждала.

Немолодые мужчины за столиком у окна теперь спорили об искусстве перформанса.

— Неужели пописать в бутылку, набитую распятиями, — это, по-вашему, искусство? — вопрошал тот, что в берете.

Его собеседник с эспаньолкой развел руками:

— Но ведь это авторская позиция. А значит, искусство!

Блондин перевернул газету другой стороной — той, где размещались объявления «требуются», — и посмотрел на Мишель. Лиска в свою очередь одарила его профессиональным суровым взглядом, и блондин вновь уткнулся в газету.

— А остальная часть выходных? — спросила она, возвращаясь к теме разговора. — Что вы делали в пятницу вечером после работы?

— Почему вы спрашиваете? — тотчас ощетинилась собеседница, и в голосе послышалась агрессия и едва ли не паника.

— Рутинный вопрос. Нам требуется знать, где в ночь убийства были родные и друзья Джиллиан. Вдруг она пыталась связаться с вами.

— Она не пыталась.

— То есть вы были дома?

— Я пошла на последний сеанс в кино, но у меня всегда включен автоответчик. Если бы она захотела, то оставила бы сообщение.

— Вам когда-нибудь доводилось ночевать у нее дома?

Мишель напряглась, вытерла рукой глаза и нос и сделала очередную затяжку. Лиска заметила, что руки ее трясутся.

— Да, иногда. Мы вместе сочиняли музыку. Жаль, что Джилли не выступает на сцене, у нее классно получается.

Мишель говорила о подруге так, как будто та еще могла войти сюда. Такое часто бывает с теми, кто потерял близкого или друга.

— В комоде второй спальни мы нашли кое-какие вещи. Не похоже, что они принадлежат ей.

— Это мои. Она живет черт знает как далеко, у самой реки. Иногда мы засиживались допоздна, и тогда я у нее ночевала.

— У вас есть свой ключ?

— Ключ? Ну, вы скажете! Я ведь там не живу.

— Скажите, а дома у нее всегда был порядок?

— А какая разница? Это что-то меняет?

— У нее идеальная чистота и порядок, или она неряха?

Было видно, что до Мишель не доходит смысл вопроса.

— Наверное, все-таки неряха. Вещи разбросаны повсюду — одежда, посуда, пепельницы. Но какая разница? Ее ведь все равно уже не вернуть.

Мишель вновь опустила голову, залилась краской и попыталась сдержать новую волну душевных мук, которая не заставила себя ждать.

— Он сжег ее! О господи!

Сквозь накрашенные ресницы просочились две слезинки и упали на бумажную салфетку.

— Нам до сих пор не известно, что с ней случилось.

Файн оставила сигарету дымиться в пепельнице, а сама уткнулась лицом в ладони. Никаких рыданий. Просто пыталась сдержать слезы.

— Может, она просто уехала из города на несколько дней, — предположила Лиска. — Мы пока что не знаем. А вы?

— И я нет.

— Вам известен кто-то, кто мог бы обидеть Джиллиан?

Мишель покачала головой.

— У нее был бойфренд? Пусть даже бывший. Парень, который бы проявлял к ней интерес.

— Нет.

— А вы сами? У вас есть бойфренд?

— Нет, — прошептала Мишель, глядя на дымящуюся сигарету. — Зачем он мне понадобился?

— Джиллиан когда-нибудь рассказывала, что к ней пристает какой-то мужчина? Следит за ней или что-то в этом духе? — спросила Лиска.

Смех ее собеседницы был полон горечи.

— Можно подумать, вы не знаете, какие они, мужики. Им ведь всем нужны трофеи, чтобы хвастаться перед другими.

Мишель шмыгнула носом, сделала глубокий вдох, медленно выдохнула и вновь потянулась за сигаретой. Лиска обратила внимание, что ногти ее обкусаны до мякоти.

— А как насчет отношений с отцом? Они ладили?

Губы Мишель скривились в усмешке.

— Она его обожает. Правда, непонятно, почему.

— А вам он не нравится?

— Никогда его не видела. Но он контролирует каждый ее шаг, разве не так? Дом его, за учебу платит тоже он, врача выбирает он, платит ему тоже он. Совместный ужин каждую пятницу. Машина.

Лиска подумала, что не отказалась бы от такого папаши. Может, попросить Бондюрана, чтобы он ее удочерил?

«Эй, подруга, да ты опять о мужиках! Пора менять тему разговора», — мысленно одернула она себя.

— Мишель, скажите, а были на теле Джиллиан какие-нибудь приметы — родинки, шрамы, татуировки?

Собеседница смерила ее колючим взглядом.

— Откуда мне знать. Мы что с ней, любовницы?

— Значит, ничего, что сразу бы бросалось в глаза? Например, шрам на руке. Или татуировка змеи на запястье…

— Не замечала.

— Если бы была возможность еще раз побывать в квартире Джиллиан, смогли бы сказать, каких вещей не хватает? Как если бы она, например, уехала куда-то и взяла что-то с собой?

— Наверное, смогла бы, — ответила Мишель и пожала плечами.

— Отлично, в таком случае сейчас проверю, можно ли нам туда прокатиться.

Пока Мишель отпрашивалась на часик у босса, красавчика-итальянца, Лиска вышла, вытащила из кармана мобильник и позвонила Ковачу.

Воздух на улице свежий, морозный; дул ледяной ветер — в общем, стояла типичная ноябрьская погода. Можно даже сказать, день был очень даже неплох. Этакая бледная копия прекрасной погоды конца сентября — начала октября, когда Миннесота даст любому штату сто очков вперед по части красоты. Мальчишки каждый день после школы гоняли на велосипедах, пытаясь по максимуму использовать последние теплые деньки, прежде чем погода окончательно испортится, а до снега, когда из кладовки можно будет вытащить санки, тоже еще довольно далеко. Им крупно повезло, что зима еще не наступила.

— Лосиная избушка, — раздался в трубке сердитый голос.

— Я могу поговорить с Бычком? Говорят, у него член размером с мою руку.

— Господи, Лиска, неужели у тебя на уме только это?

— Да, и еще мой счет в банке. И мне не хватает ни того, ни другого.

— Кому ты это рассказываешь! А что у тебя нового для меня?

— Кроме желания трахнуться? Вопрос. Когда ты в понедельник ездил смотреть квартиру Джиллиан, ты вынул кассету из автоответчика?

— Он цифровой. Никакой пленки. И никаких сообщений тоже.

— Ее подруга утверждает, что звонила ей в субботу и оставила сообщение. Значит, его кто-то стер?

— Ага, а вот и тайна! Терпеть не могу тайн. А еще что-нибудь?

— Есть, а как же, — она заглянула сквозь окно внутрь кофейни. — Шекспир отдыхает.

— Она пыталась наладить свою жизнь, — сказала мать Лайлы Уайт. По ее лицу было видно, что она только и делала, что раз за разом повторяла ложь, в которую хотелось верить самой, но при всем желании это плохо получалось.

Мэри Мосс до глубины души жалела женщину.

Семейство Уайт проживало в небольшом поселке под названием Гленкоу. В таких местах, как это, сплетни — любимое всеми занятие, а слухи режут, как осколки стекла. Мистер Уйат работал механиком в магазине сельскохозяйственного инвентаря. Семья жила на краю поселка в аккуратном домике, перед которым выстроилось семейство бетонных оленей, а на заднем дворе болтались качели. Качели предназначались для внучки, которую они с женой воспитывали. Кайли, дочь Лайлы, четырехлетняя упрямица, которая не задумывалась над тем, куда подевалась мать. Пока.

— Она позвонила в четверг вечером. Тогда она уже слезла с наркотиков. Потому что они затащили ее на дно, — миссис Уайт поморщилась, как будто слова оставили горький осадок во рту. — А все этот мерзавец Остертаг. Он приучил ее к наркоте.

— Успокойся, Джинни, — устало произнес супруг, которому явно надоело слушать причитания жены. Это был высокий, крупный мужчина с глазами цвета линялых джинсов. Лицо типичного фермера, в глубоких морщинах, какие бывают у тех, кому приходится постоянно щуриться на ярком солнце.

— Не затыкай мне рот, — огрызнулась жена. — Всем в городке известно, что он приторговывает наркотой, а его родители делают вид, будто не замечают, какое дерьмо их сынок. Смотреть противно.

— Аллан Остертаг? — уточнила Мосс, сверяясь со своими заметками. — Ваша дочь училась вместе с ним в школе?

Мистер Уайт со вздохом кивнул. Было видно, что разговор для него в тягость, и он не может дождаться конца, чтобы начать вновь залечивать раны, в надежде, что больше никто не станет их вскрывать. Тем временем супруга продолжала трещать про семейку Остертагов. Мэри Мосс терпеливо ждала, когда она наконец закроет рот, прекрасно зная, что Аллан Остертаг никогда даже близко не проходил как вероятный подозреваемый в убийстве Лайлы Уайт и потому не представлял интереса.

— Скажите, а ваша дочь не говорила вам в то последнее лето, что встречается с каким-то конкретным мужчиной? — спросила она, когда миссис Уайт наконец закончила гневную речь. — Типа постоянного бойфренда? С кем-то таким, кто мог бы создать для нее проблемы?

— Мы уже отвечали на эти вопросы, — произнесла Джинни Уайт с легким раздражением. — Или вам было трудно все записать, что вы снова спрашиваете? Ну конечно, какая разница — одной убитой девушкой больше. Это же не ваши дети, — произнесла она, с явным намерением задеть за живое. — Почему-то когда убили нашу Лайлу, в новостях не передавали ни о какой следственной группе. Полиции не было дела…

— Неправда, миссис Уайт…

— Полиции не было никакого дела, когда наркоторговец избил ее прошлой осенью. Они даже не стали его трогать. Как будто наша дочь — это только наше личное дело, а вам она требуется лишь для отчета, — с горечью произнесла миссис Уайт, и глаза ее наполнились слезами. — Она никому нужна. Только нам, и все.

Мэри поспешила выразить соболезнование, прекрасно зная, что ее никто не станет слушать. Потому что никакое объяснение не способно преодолеть обиду, оскорбленные чувства, озлобленность, боль. Родителям девушки нет никакого дела до того, что расследование каждого убийства требует особого подхода и всегда отличается от расследования других преступлений. Для них важно другое: что дочь, которую они всем сердцем любили, выбрала не самую светлую дорогу в жизни. Что ушла из нее проституткой. Именно такой она останется в памяти мира, если ее вообще еще кто-нибудь помнит. Жертва номер один, судимая. Проститутка и наркоманка.

Они наверняка до сих пор в страшных снах видели газетные заголовки. И все надежды, какие у них имелись относительно будущего дочери, разбились вдребезги, так и не воплотившись в жизнь. И никому не было дела до того, что Лайла Уайт хотела стать психологом-консультантом, что она неплохо училась в школе и что она проплакала все глаза от того, что не может самостоятельно воспитывать дочь.

В папке, что лежала на соседнем сиденье, имелись фотографии Лайлы и Кайли на заднем дворе родительского дома. Карточки, где их лица светились улыбками, где на обеих были яркие бумажные колпачки в честь четвертого дня рождения девочки. Мать и дочь плескались в зеленом надувном бассейне. А три недели спустя кто-то самым зверским образом лишил жизни Лайлу Уайт, осквернил ее тело и поджег, словно мусорную кучу.

Жертва номер один, судимая. Проститутка и наркоманка.

Мосс мысленно проанализировала брошенные ей упреки. Не каждое совершенное в городе убийство требовало создания специальной следственной группы. Что не помешало тому, чтобы убийство Лайлы Уайт было расследовано самым тщательным образом. Им тогда занимался Ковач, а он, как известно, в лепешку разобьется, но дело сделает, независимо от того, кем была жертва, чем занималась, какую жизнь — праведную или нет — вела.

И тем не менее не давал покоя вопрос, высказанный вслух Джинни Уайт: так ли все случилось бы, будь жертвой номер один не ее дочь, а Бондюрана?

На двери квартиры Джиллиан поменяли замок. Получив новый ключ в полицейском управлении, Лиска открыла дверь. Вместе с Мишель Файн они поднялись на второй этаж, где детектив понаблюдала за тем, как подруга Джиллиан распахивала и закрывала дверцы шкафов, выдвигала ящики. Время от времени в задумчивости останавливалась, как будто та или иная вещь будила воспоминания.

— Господи. Даже дрожь берет, — призналась Мишель и обвела взглядом комнату. — Даже не верится, что здесь может быть так чисто.

— К Джиллиан не приходила уборщица?

— Нет. Ее отец как-то раз пытался в качестве подарка нанять прислугу. Честное слово, мне бы такое и в голову не пришло! Но Джилли отказалась. Не хотела, чтобы посторонние люди копались в ее вещах… Нет, всё на месте, — добавила Мишель, изучив содержимое полок и ящиков.

Она подошла к комоду Джиллиан и окинула взглядом стоявшие на нем вещи: шкатулка из красного дерева, несколько ароматизированных свечей в разных подсвечниках, небольшая фарфоровая статуэтка женщины в элегантном голубом платье… Официантка задумчиво потрогала статуэтку.

Напоследок она забрала из второй спальни свои вещи. Лиска тем временем спустилась вниз и еще раз окинула взглядом гостиную и кухню. На этот раз впечатление оказалось совсем иным, чем когда она была здесь впервые. По идее, здесь обязан царить беспорядок, но он не наблюдался. В памяти не сохранилось ни одного случая, чтобы убийца, так сказать, в качестве дополнительной услуги, присылал в дом жертвы уборщицу. И тем не менее кто-то здесь навел порядок. Нет, не просто все тщательно протер, чтобы убрать отпечатки пальцев, а навел чистоту, сложил и убрал в шкаф или комод одежду, вымыл посуду.

Ее мысли вновь вернулись к Мишель Файн и Джиллиан. Подруги, хотя, казалось бы, что между ними общего?

Если бы поступило требование выкупа, то эта странная дружба тотчас бы стала предметом тщательного изучения. Но даже если его и не поступало, это еще ничего не значило, и она на всякий случай занесла Файн в список подозреваемых. Что делать, профессиональная привычка.

Но Лиска тотчас изменила свое мнение. Мишель оказывала искреннее содействие следствию. Ничто из того, что она говорила или делала, не вызывало подозрений. Ее горе выглядело искренне, густо замешенное на собственном бессилии и чувстве вины. Лиска не раз встречала такой букет эмоций у тех, кто близко знал жертву.

И тем не менее придется пропустить имя Мишель Файн через компьютер, авось что-нибудь и проклюнется.

Она подошла к электрической пианоле, на которой Джиллиан сочиняла музыку, хотя и стеснялась потом выступать со своим творчеством перед публикой. Эта деталь тотчас делала ее реальным человеком. Потому что знать лишь то, что она дочь Питера Бондюрана, — почти ничего о ней не знать. Аккуратно сложенные на подставке ноты оказались классикой. Еще одно противоречие. Лиска приподняла сиденье и пробежала глазами коллекцию: фолк, рок, альтернативная музыка, нью-эйдж.

— Не двигаться!

Первой реакцией Лиски было схватиться за пистолет, но она осталась стоять согнувшись над табуретом, хватая ртом воздух. Затем медленно повернула голову, и тотчас отлегло от сердца. Впрочем, на смену облегчению пришла злость.

— Это я, мистер Ванлис! Детектив Лиска, — сказала она, выпрямляясь. — Прошу вас, опустите оружие.

Ванлис застыл в дверном проеме. На нем была форма охранника, в руке взведенный «кольт». Лиску так и подмывало взять у него из рук пушку и как следует огреть его по дурной башке.

Растерянно заморгав, охранник опустил оружие и осклабился.

— Господи Иисусе, детектив. Прошу меня извинить. Я не знал, что вы сюда нагрянете. Просто увидел, что в доме кто-то есть, и заподозрил неладное. Сами знаете, от репортеров дешевых газетенок житья нет. Эти мерзавцы готовы стянуть все, что только плохо лежит.

— А мою машину вы не узнали? — не без сарказма спросила Лиска.

— Выходит, что нет. Виноват.

Ага, так я тебе и поверила, подумала Лиска. У несостоявшихся копов острый глаз, они подмечают каждую мелочь. Она готова спорить, что Ванлис давно записал на бумажке номер ее автомобиля. Запомнил и название, и модель. И опознал с первого взгляда. А этот мини-спектакль понадобился, чтобы произвести впечатление. Гил Ванлис, настоящий коп. Всегда начеку. Все видит, все слышит. И помоги нам всем господь.

Лиска покачала головой.

— Да, «пушка» у вас внушительная, — сказала она, делая шаг навстречу. — Надеюсь, у вас есть на нее разрешение? Или как?

Его глаза смотрели холодно. Улыбка потухла. Кто она такая, чтобы делать ему замечания? И зачем лишний раз напоминать, что форма на его плечах — форма охранника, а не настоящего копа? Ванлис с недовольным видом засунул «кольт» за ремень, рядом с брюхом.

— Разрешение есть. Как же без него.

Лиска изобразила улыбку.

— Да, пушка классная. Правда, я бы не советовала приближаться с ней к людям сзади. Никогда не знаешь, что может случиться. Вдруг нервишки будут в тот день на взводе, и глядишь, невзначай укокошишь невинного человека… С какого бока ни посмотри, ничего хорошего.

Ванлис отказывался смотреть ей в глаза, словно нашкодивший мальчишка, которому устроили нагоняй за то, что он копался в ящике с отцовскими инструментами.

— Вы говорите, тут шастали репортеры? Надеюсь, в дом никто из них не пробрался?

Но, видимо, его внимание привлекло что-то еще, потому что Ванлис нахмурился. Лиска обернулась. На нижней ступеньке, прижимая к груди ворох одежды, стояла официантка. Было заметно, что присутствие Ванлиса ее не обрадовало. Девушка развернулась и направилась на кухню.

— Мистер Ванлис, — повторила Лиска, напоминая, что он так и не ответил на ее вопрос. — Кто-нибудь в наше отсутствие был в доме? Или нет?

— Нет, — буркнул охранник и, не отпуская рукоятку «кольта», попятился к выходу. — Мне пора. Я лишь зашел проверить, только и всего.

Лиска вышла вслед за ним на крыльцо.

— Эй, Гил, извините, что я на вас наехала. Но вы меня напугали, честное слово.

На этот раз Ванлис не стал огрызаться. Она усомнилась в его честности, принизила статус, задела самоуважение. То шаткое взаимопонимание, которое, казалось бы, установилось, дало трещину. А ведь она ожидала, что оно окажется прочнее, крепче, но увы… Кстати, еще одна вещь, на которую следует обратить внимание Куинна: самооценка Ванлиса.

Впрочем, тот даже не посмотрел на нее и лишь буркнул:

— Я не нарочно.

— В принципе, я рада, что вы присматриваете за домом, — ответила Лиска. — Кстати, вы слышали, что сегодня вечером будет собрание общественности? Если у вас будет возможность, я советую сходить.

Ванлис кивнул и пошел прочь. Лиска проводила его взглядом. Ей не давал покоя один вопрос. В синей форме охранника Ванлиса издали можно было принять за обычного городского полицейского. В принципе, для человека в форме несложно остановить на улице женщину и вынудить ее на разговор. Тем более что все три жертвы Коптильщика исчезли, не издав даже писка. Никаких криков о помощи, никаких попыток сопротивления… С другой стороны, полицейского на улице тоже никто не заметил.

— Я готова.

Детектив вздрогнула, услышав за спиной голос Мишель, а когда обернулась, то увидела, что та стоит в дверном проеме. Свои вещи она уложила в большой пластиковый пакет.

— Отлично. Я отвезу тебя назад на работу.

Пока она запирала входную дверь, Мишель ждала ее на нижней ступеньке крыльца. К этому времени Ванлис уже скрылся из виду, но только не из мыслей Лиски.

— Ты знаешь, кто он такой? — спросила она, когда сели в машину.

— Да, хотя лично не знакома, — ответила та, словно ребенка, прижимая к груди пакет с вещами. — Как я уже говорила, кто обращает внимание на лузеров?

Никто, подумала Лиска, поворачивая ключ зажигания. И пока никто не обращает на них внимания, они могут дать волю своему воображению и хотя бы в мыслях отомстить всем женщинам, которые их не любили и вообще не хотели иметь с ними ничего общего.

Глава 15

— Так что ты думаешь по этому поводу, Джон? — спросил Сэйбин. — Эта девица что-то от нас скрывает?

Они сидели в конференц-зале окружной прокуратуры: Куинн, Сэйбин, Кейт и Маршалл. Куинн смотрел на Кейт напротив него: губы поджаты, глаза горят. Всем видом она как будто давала понять: только попробуй занять в споре другую сторону, и я за себя не отвечаю. Не иначе как заранее приготовила минное поле. Куинн не сводил с нее взгляда.

— Да.

Огонь в глазах полыхнул сильнее.

— Она чего-то боится. Возможно, каким-то образом чувствует, что убийце известно, что она делает. Ей кажется, что, когда она дает показания в полиции или описывает его художнику, он следит за ней. Это довольно частое явление. Скажи, Кейт, разве я не прав?

— Прав, — коротко бросила та. Огонь в глазах слегка потух. Не иначе как она решила испепелить его позже. В принципе, Джону даже нравилось, что его персона вызывает в ней столь сильные эмоции, пусть даже отрицательные. Куда больше пугало бы полное равнодушие.

— Ощущение всевидящего зла, — произнес Роб Маршалл с мудрым видом. — Да, мне приходилось с этим сталкиваться. Удивительная вещь. Такое случается даже с, казалось бы, самыми разумными, самыми логичными людьми.

Он нажал кнопку магнитофона, чтобы прокрутить пленку назад — к самому первому интервью Эйнджи Ди Марко, которое состоялось примерно через час после того, как ее привезли в полицию. Его уже прослушали. Время от времени они останавливали запись, и тогда Маршалл и Сэйбин поворачивались к Куинну и вопросительно смотрели, словно апостолы, ожидавшие некой высшей мудрости из уст Христа, у ног которого они сидели.

— Здесь она явно напугана, — Маршалл с важным видом повторил то, что уже сказал до него Куинн, когда они в первый раз прослушивали запись. — Видно, что она вся трясется. В голосе тоже дрожь. Джон, ты абсолютно прав.

Почему-то фамильярность больно резанула Куинна, несмотря на то что он сам ее культивировал. Он устал видеть, как люди притворяются, будто хорошо его знают, но еще больше от людей, которые постоянно подчеркивали, что в их глазах он едва ли не гений. Интересно, что сказал бы Роб Маршалл, узнай он, что специальный агент Куинн просыпается по ночам, трясясь в холодном поту, потому что работа его окончательно достала.

Маршалл сделал звук чуть громче — в том месте, где девушка потеряла самоконтроль и начала кричать срывающимся голосом: «Я не знаю его! Я только видела, как он поджег труп! Это какой-то псих…»

— Она не притворяется, — негромко произнес он, с прищуром глядя на телеэкран, как будто тем самым старался увеличить резкость изображения и проникнуть близорукими глазами в сознание девушки.

Сэйбин оставался недоволен, как будто искал повод упечь свидетельницу за решетку.

— Может, в камере ей будет спокойнее?

— Эйнджи не совершила ничего противоправного, — оборвала его Кейт. — Начнем с того, что она вообще могла ничего не говорить про то, что видела убийцу. Ей нужна поддержка, а ты грозишься упечь ее в каталажку.

— Поймите, Тед, нам ни к чему обострять ситуацию, — спокойно произнес Куинн. Мистер Спокойствие. Мистер Трезвый Ум.

— Это не мы ее обостряем, а эта девица, — возразил Сэйбин. — Я в первую же минуту, как только увидел ее, понял, что эта красотка нам еще попортит крови. Ее с самого начала следовало поставить на место. Чтобы знала, с кем имеет дело.

— А по-моему, вы держали себя правильно, — отозвался Куинн. — Такая девушка, как Эйнджи, имеет все основания не доверять системе. К ней следовало приставить друга, и Кейт, на мой взгляд, идеальный выбор. Она искренняя, откровенная, не строит из себя бог весть что, не изображает сострадание. Пусть ею и дальше занимается. А угрозами вы ничего не добьетесь. Более того, она ждет их от вас, и они отскакивают как от стенки горох.

— Но если мы не можем добиться чего-то такого, что представляло бы ценность, зачем вообще она нам? — кипятился Сэйбин. — Нечего попусту тратить на нее казенные деньги.

— Я бы не сказала, что попусту, — возразила Кейт.

— А ты что думаешь, Джон? — спросил Маршалл, щелкая пультом. Он вновь отмотал пленку назад. — Как тебе это: «Я не знаю, кто он такой. Это какой-то псих». Как, по-твоему, здесь что-то кроется?

Куинн шумно выдохнул. Терпение на исходе.

— А как она должна его называть? «Оно»?

Кейт еле заметно усмехнулась.

Маршалл надулся.

— Я, между прочим, изучал психолингвистику. То, как мы говорим, в свою очередь, говорит о нас самих.

— Согласен, — дипломатично пошел на уступку Куинн. — Но существует риск переусердствовать с анализом. Думаю, самое разумное в отношении этой девушки — на какое-то время перестать на нее давить. Пусть ею занимается Кейт.

— Черт побери, давайте устроим перерыв, — не выдержал Сэйбин. — Эта девица практически ничего не добавила к портрету преступника! Она его видела! А если посмотреть на то, что она выдала, так это может быть кто угодно.

— Возможно, это все, на что она способна. Остальное блокирует ее сознание, — предположила Кейт. — Как, по-твоему, она должна поступить, Тед? Что-то придумать, лишь бы только ты уверовал, что она старается?

— Думаю, мистер Сэйбин имел в виду нечто другое, — подал голос Маршалл. В словах слышался упрек.

— Роб, я не собиралась никого оскорблять.

— В любом случае девушка ценна для расследования, — вступился за свидетельницу Куинн. — Хотя бы как потенциальная угроза преступнику. Мы можем сделать тонкий намек прессе. Пусть народ думает, что она сказала нечто большее, чем на самом деле. Мы можем использовать ее как угодно. А пока нам нет необходимости делать из нее зоркого скаута, ей же не нужно вспоминать все до мелочей.

— А по-моему, она окончательно изовралась, — произнес Сэйбин. Похоже, окружной прокурор попал под влияние скепсиса Эдвина Нобла.

Кейт с трудом удержалась, чтобы не состроить гримасу.

— Это мы уже проходили. И сделали вывод, что ей нет смысла лгать. Если бы ей нужны были деньги, она бы давно уже у нас их выцыганила. Просто набрала бы в рот воды и молчала как рыба, пока мы ей не заплатили бы.

— И если бы ее интересовали исключительно деньги, — добавил Куинн, — она бы из кожи вон лезла, сочиняя подробности. Насколько мне известно, жадность, как правило, перевешивает страх.

— А что, если она каким-то образом причастна к убийству? — предположил Маршалл. — И просто пытается сбить нас с верного пути?

Кейт смерила его колючим взглядом.

— Не говори глупостей! — отозвался спецагент. — Имей она к этому мерзавцу хоть какое-то отношение, наверняка выдала бы подробный вымышленный портрет, и мы бы потом с ног сбились в поисках того, кого нет. Я также уверен, что она знает не более того, что сам Крематор может узнать из газет.

Маршалл уставился на стол, уши порозовели.

— Мы имеем дело с напуганным ребенком, — заявила Кейт, вставая с места. — Я сейчас вновь должна вернуться, пока она не устроила пожар в моем кабинете.

— Совещание окончено, я правильно понял? — поинтересовался Маршалл. — Думаю, что да. Ведь Кейт сказала свое веское слово.

Она взглянула с неприкрытой брезгливостью и вышла из кабинета.

Сэйбин посмотрел ей вслед (вернее, на ее попку, подумал Куинн) и, когда она скрылась за дверью, спросил:

— Она и в Бюро была такая же упертая?

— Такая же, — ответил спецагент и последовал за ней.

— Ты тоже сбежал? — спросила Кейт, когда он догнал ее в коридоре. — Лучше бы остался, чтобы эта пиявка Роб как следует присосался к тебе. Это он умеет.

Куинн улыбнулся.

— Смотрю, ты не слишком высокого мнения о боссе. Впрочем, в этом нет ничего нового.

— Можно подумать, ты о нем высокого мнения, — парировала Кейт и обернулась через плечо. — Роб Маршалл — ходячее ничтожество, жалкий холуй и жополиз. Хотя, если быть до конца справедливой, он всей душой предан работе и старается хорошо ее делать.

— Ну, конечно же, он ведь изучал психолингвистику!

— Он читал твою книгу.

Куинн скептически выгнул бровь:

— А кто ее не читал?

Вестибюль окружной прокуратуры пуст, даже будка дежурной. Та, пользуясь случаем, куда-то улизнула. На полу свалены грудой новые телефонные справочники. На дальнем конце стола, вместе со старыми номерами, лежал свежий выпуск «Правды и Справедливости».

Кейт шумно вздохнула и повернулась к Куинну.

— Спасибо, что поддержал меня.

Тот поморщился.

— Неужели для тебя это так важно?

— Прости. Я ведь не такая, как ты, Джон. Терпеть не могу, когда вокруг расследования начинают вести всякие игры. Не хотела просить о помощи, честное слово. Но я считаю, что, по крайней мере, ты должен знать, что я тебе благодарна.

— Не надо. Ведь я всего лишь сказал правду. Сэйбин хотел знать мнение другого человека, и он его получил. Ты во всем права. Уже это должно тебя радовать, — сухо ответил он.

— И без тебя знаю, что права. А настроение мне улучшают вещи, совершенно не связанные с этим расследованием.

— В том числе и мое присутствие здесь?

— Я не намерена говорить с тобой на эту тему, — отрезала Кейт.

С этими словами она вышла в вестибюль и на лифте поднялась на верхнюю галерею атриума. Здесь не было ни души. Двадцать этажей людского муравейника, и ни на одном из них спокойно не поговорить. Она знала, что Куинн последует за ней. В следующий миг он действительно был уже рядом и даже положил на плечо руку, как будто до сих пор считал, что имеет право прикасаться к ней.

— Кейт, извини, — негромко произнес он. — У меня и в мыслях не было обидеть тебя. Честное слово.

Он стоял так близко, что его глаза казались просто огромными. Она обратила внимание на ресницы — длинные, густые, ужасно красивые, почти женственные, что довольно-таки странно смотрелось на его суровом лице, которое наверняка заставило биться чаще сердце любой женщины. Кейт вздохнула, и в ее груди слегка защемило. Еще бы, ведь его большой палец слегка касался этой самой груди. Оба обратили на это внимание одновременно.

— Кейт, я…

Но в следующий миг пискнул его пейджер. Джон негромко чертыхнулся и отпустил ее. Кейт отступила назад и, прислонившись бедром к парапету галереи, сложила на груди руки, изо всех сил пытаясь не обращать внимания на те чувства, что разбудило прикосновение. Куинн тем временем посмотрел на дисплей, снова выругался, убрал аппарат и вытащил из кармана мобильный телефон.

Солнечный свет, падавший сквозь стеклянную крышу, высветил легкую седину в его волосах. Кейт же, вопреки самой себе, задалась вопросом: интересно, есть ли в Виргинии женщина, которая бы беспокоилась о его здоровье, следила бы за тем, чтобы он не слишком загонял себя на работе?

— Черт побери, Маклири, ты всего два часа занимаешься этим случаем, и у тебя уже кризис! — неожиданно рявкнул он в трубку, затем примерно с минуту слушал объяснение на другом конце линии. — Значит, вмешался адвокат. Черт. Боюсь, что тут ничего не поделаешь. Допрос явно пошел наперекосяк. Ты пока не пори горячку, лучше еще раз вчитайся в показания. Посмотри, вдруг найдется что-то такое, что можно раздуть? А что показали анализы по тому блокноту? Ну, он же не знает, что у тебя их еще нет. Ради бога, воспользуйся этим! Нет, я пока остаюсь здесь. Занят под самую завязку. Так что давайте крутитесь сами, без меня.

Он отключился, закрыл телефон, глубоко вздохнул и рассеянно помассировал живот.

— Я думала, ты к этому времени уже стал начальником отдела, — сказала Кейт.

— Мне предложили. Я отказался. Администратор из меня никакой.

Неправда, он прекрасно возглавлял их подотдел. Для всех, кто с ним работал, Джон был непререкаемым авторитетом. Всегда в курсе всех дел, все держал под контролем, будучи искренне уверен, что работу можно хорошо делать лишь при его непосредственном участии… Нет, такой человек, как он, никогда бы не променял оперативную работу на начальственное кресло. Потому что в конечном итоге он попытался бы совмещать и то и другое. Впрочем, чего еще можно ожидать от человека, помешанного на работе, задавшегося целью очистить этот мир от зла?

— И сколько же дел ты ведешь? — поинтересовалась Кейт.

Куинн лишь пожал плечами:

— Как обычно.

То есть больше, чем кто-либо другой. Больше, чем может тянуть на себе любой человек, если, конечно, ему больше нечем заняться. Когда-то Кейт принимала его преданность делу за честолюбие. Бывало и так, что она видела его стоящим на краю черной, бездонной пропасти. Опасная мысль, потому что тотчас инстинктивно хотелось оттащить его от этого края. Но, в конце концов, это его жизнь. Более того, она была далеко не в восторге от того, что он сейчас здесь.

— Мне нужно к Эйнджи, — сказала Кейт. — А то еще подумает, что я ее бросила. Сама не знаю, почему я так забочусь о ней, — проворчала она.

— Тебе всегда нравилось преодолевать трудности, — отозвался Куинн и еле заметно улыбнулся.

— А по-моему, мне пора проверить голову.

— Тут я бессилен. Кстати, может, поужинаем вместе?

Кейт едва не расхохоталась — не потому, что ей было смешно, а потому, что не поверила собственным ушам. Это надо же! «Может, поужинаем вместе?» Еще пару минут назад они огрызались, и вдруг… Между ними пролегла пропасть шириной в пять лет, глубиной в незажившие душевные раны. И что же получается? Он свои уже залечил, а она еще нет?

— Вряд ли. Но все равно спасибо.

— Могли бы обсудить этот случай, — предложил Куинн. — У меня есть кое-какие идеи. Интересно услышать, что ты скажешь.

— Я не участвую в расследовании, я не полицейский, не детектив, — ответила Кейт, подходя к двери, за которой ее ждала подопечная. Боже, с какой радостью она бы сбежала от него! При этой мысли Кейт даже слегка смутилась. — В отделе Бюро по борьбе с тяжкими преступлениями есть специалист, который прошел курс поведенческого анализа…

— И сейчас он, как назло, в Куонтико. Проходит двухмесячные курсы повышения квалификации при Национальной академии.

— Ты мог бы захватить еще кого-нибудь. У тебя в отделе вон сколько народу! Не говоря уже о специалистах в самых разных областях. Не понимаю, зачем тебе понадобилась я.

С этими словами Кейт быстро пробежала пальцами по кнопкам кодового замка.

— Ты тоже специалист, — напомнил ей Куинн. — В виктимологии…

— Спасибо еще раз, что поддержал меня в глазах Сэйбина, — сказала она, когда замок щелкнул и дверь приоткрылась. — А сейчас мне нужно к себе, прежде чем моя подопечная стащит все хорошие ручки.

Эйнджи бродила из угла в угол по кабинету, не в силах усидеть на месте. Кейт была зла на нее из-за портрета. Вернувшись из полицейского управления, она не проронила ни слова.

Чувство вины покалывало девушку тысячей острых иголок. Конлан пыталась помочь, она же была вынуждена в первую очередь подумать о себе, любимой. И эти две вещи плохо уживались между собой. Откуда ей знать, что делать? Как определить, что верно, а что нет?

«От тебя лишь одна головная боль! Ты вечно все делаешь не так!» — наседал внутренний голос.

— Я стараюсь, — шептала в ответ Эйнджи.

«Безмозглая дура, вот ты кто. Никогда не слушаешь, что тебе говорят».

— Я стараюсь.

На самом же деле ей было страшно, но она никогда не признается в этом вслух. И Голос будет питаться ее страхами. А страхи — Голосом. Она чувствовала, как и то и другое набирает в ней силу.

«Я устрою тебе такое, отчего по-настоящему станет страшно».

Она зажала уши ладонями, как будто это могло помочь заглушить звучавший в сознании голос. С минуту раскачивалась взад-вперед. Глаза широко раскрыты, потому что стоит их закрыть, как она тотчас увидит то, чего она не желает видеть. Ее прошлое — оно как страшное кино, которое крутится в голове бесконечно. Оно всегда при ней, готовое в любую минуту вытащить на поверхность эмоции, которые она всеми силами пытается похоронить. Ненависть и любовь. Яростные обиды. И не менее яростное желание. Ненависть и любовь. Любовь и ненависть. Любовьиненависть — да, именно так, в одно слово, потому что эти чувства переплелись в душе. Стали неотделимы друг от друга, как лапы сцепившихся в яростной схватке хищников.

Страх еще выше поднял голову. На нее снова надвигалась Зона.

«Ты боишься всего на свете, разве не так, ты, ненормальная дурочка!»

Дрожа всем телом, Эйнджи посмотрела на листки бумаги, пришпиленные к доске объявлений. Она пробовала читать заголовки, пытаясь сосредоточиться на чем-то, прежде чем Зона окончательно поглотит ее. Поддержка со стороны населения жертвам преступлений. Центр помощи жертвам изнасилований. «Феникс» — новая жизнь для женщин. Затем заголовки начали расплываться, сливаясь у нее перед глазами в одно серое пятно, и она, чуть задыхаясь, опустилась на стул.

Ну где ее носит, эту Кейт? Она ушла, не сказав, куда и зачем; сказала лишь, что минут через пять вернется. Через пять. А прошло уже сколько? Эйнджи поискала глазами часы. Нашла. Но не смогла вспомнить, во сколько именно Кейт оставила ее одну. Посмотрела она тогда на часы или нет? Странно, почему она этого не помнит?

«Потому что ты дура, вот почему. Ненормальная дура!»

Ее снова начала бить дрожь. Казалось, чья-то невидимая рука сжимает горло. В этой дурацкой комнатенке нечем дышать. Стены давили со всех сторон. К глазам подступили слезы, но Эйнджи сглотнула их, не давая сбежать по щекам. Зона наступала все ближе и ближе. Она чувствовала ее приближение, ощущала перепады давления воздуха. Хотелось одного — бежать. Увы, от Зоны убежать невозможно, как и от Голоса.

«Так сделай что-то. Останови ее, Ангел. Ты ведь знаешь, как остановить».

Дрожащими руками она оттянула вверх рукава куртки и свитера и царапала обкусанным ногтем большого пальца по тонким белым полоскам шрамов, пока те не порозовели. Эйнджи пыталась добраться до надреза, который сделала накануне, расцарапать его, чтобы он снова стал кровоточить, но, как назло, рукав не сдвигался выше, а она не осмелилась снимать куртку из опасений, что кто-нибудь войдет и застукает ее. Кейт велела ей ждать здесь, сказала, что вернется через пару минут. Увы, минуты шли, а Кейт не возвращалась.

«Она узнает, что ты ненормальная, Ангел».

Зона была уже совсем рядом.

«Ты же знаешь, что надо делать».

Но вдруг сейчас вернется Кейт?

«Давай же!»

Ее трясло.

«Давай, быстрее!»

Зона все ближе и ближе.

«Давай!»

Она не осмелилась вытащить из рюкзака канцелярский нож. Как она потом объяснит, зачем он ей? Конечно, можно положить его в карман…

Ее охватила паника. Сознание пошло трещинами, а глаза как безумные устремились к блюдцу со скрепками на столе.

Не раздумывая, девушка схватила скрепку, распрямила ее, кончиком пальца проверила на остроту. Увы, проволока не такая острая, как лезвие… Значит, ей просто будет больнее.

«Трусиха. Давай, не тяни!»

— Я ненавижу тебя, — пробормотала она сквозь слезы. — Ненавижу, слышишь, ненавижу!

«Давай быстрее!»

— Заткнись. Заткнись немедленно, — прошептала она. Голова разламывалась на части. Казалось, еще миг — и череп взорвется.

Эйнджи провела концом скрепки по старому шраму на запястье, где кожа была тонкая и белая, как бумага. Сделала надрез параллельно тонкой голубой жилке и сквозь слезы принялась ждать, пока надрез наполнится кровью. Алая полоска на белой коже.

Боль была острой и приятной. Ей тотчас сделалось легче. Сознание прояснилось. Она вновь могла вздохнуть полной грудью. Могла мыслить.

Еще несколько мгновений Эйнджи смотрела на тонкую красную полоску, осознавая, что чернота отступила. Она снова свободна.

Девушка отложила скрепку и краем свитера промокнула кровь. Впрочем, надрез тотчас же вновь наполнился алой жидкостью, а вместе с ней на нее накатилась новая волна умиротворения.

Эйнджи провела по надрезу большим пальцем, затем поднесла палец к глазам, рассматривая, как кровь проникла между тонких линий подушечки. Ее отпечаток пальца, ее кровь, ее преступление. Она с минуту смотрела на него как зачарованная, затем поднесла палец ко рту и медленно облизала. И тотчас ощутила нечто вроде оргазма. Она победила демона, поглотила его. Затем провела языком вдоль надреза, слизывая последние красные капельки.

Колени по-прежнему оставались ватными, голова слегка кружилась. Она вернула на место рукав, встала со стула и прошлась по кабинету, рассматривая и запоминая каждую мелочь.

На вешалке висело толстое пальто и стильная черная бархатная шляпка. Для женщины ее возраста Кейт обладала отличным вкусом. Эйнджи так и подмывало примерить шляпку, но, поскольку зеркала в кабинете не было, она передумала.

К доске объявлений был пришпилен комичный рисунок — адвокат, допрашивающий свидетеля. Свидетелем был сурок. «Итак, мистер Сурок, вы утверждаете, что в тот день видели вашу тень[16]. Но ведь ни для кого не секрет, что у вас проблемы со спиртным».

Выдвижные ящики стола все до одного оказались замкнуты на ключ. И никакой сумочки в поле зрения. Эйнджи попыталась заглянуть в шкаф с папками, в надежде отыскать там свою, но он тоже оказался заперт.

Тогда она принялась перебирать лежавшие на столе бумаги. И в какой-то момент ей в голову пришла мысль: подумать только, всего несколько минут назад ею владела паника, и вот сейчас она вновь хозяйка своим поступкам, как и тогда в приюте, когда никто ничего не заметил. Она страшно не любила ту часть своего «я», которая впускала в сознание Зону. Ненавидела за ее слабость. Потому что на самом деле она сильная. Стоит только захотеть.

«Я сделаю тебя сильной, Ангел. Я нужен тебе. Ты любишь меня. Ты меня ненавидишь».

Поскольку сейчас она была полна сил, ей ничего не стоило проигнорировать Голос.

Эйнджи пробежала глазами листки и остановилась на фамилии Конлан. Фрэнк и Ингрид в Лас-Вегасе. Родители Кейт, сделала она вывод. У Кейт наверняка нормальные родители. Отец, который ходит на работу в костюме. Мать, которая вкусно готовит и печет. И уж точно не принимала в молодости наркотиков и не спала с кем попало. Да и отец наверняка заботился о детях. Не бросал их на произвол судьбы, чтобы над ними потом издевались подонки, которых приводила домой мать. Родители Кейт Конлан любили ее. Никто не запирал в чулане, не бил проволочной вешалкой, не заставлял ублажать отчима…

Эйнджи вытащила карточку из футляра и порвала ее на крошечные клочки, которые затем запихала себе в карман куртки.

В ящике для входящей корреспонденции лежала груда невскрытых писем. Другая груда высилась в ящике для исходящей. Эйнджи пробежала глазами адреса. Официальная корреспонденция администрации округа Хеннепин в официальных конвертах. И лишь один ярко-желтый, с написанным от руки адресом, адресован некой Мэгги Хартман. Обратный адрес был напечатан на золотистом стикере в верхнем левом углу: Кейт Конлан.

Эйнджи запомнила адрес и, вернув конверт на место, переключила внимание на коллекцию статуэток крошечных ангелов, которую заметила сразу же, как только вошла в кабинет. Они пестрой гурьбой стояли на полке над столом. Все разные: стеклянные, медные, серебряные, оловянные, глиняные. И все как один высотой не больше дюйма. Больше всего ей понравился один ярко раскрашенный керамический ангелочек с темными волосами и в одеянии в голубой горошек. Края крыльев позолоченные, над головой — такой же нимб.

Эйнджи сняла статуэтку с полки, чтобы лучше рассмотреть: глаза на круглом лице помечены черными точками, на губах играла еле заметная улыбка. Невинная, наивная, счастливая и милая.

«Не то что ты, Ангел».

Не желая признаваться самой себе в той горечи, что наполняла ее сердце, Эйнджи отвернулась от стола. Фигурку ангела она положила в карман куртки. В следующий миг лязгнул замок, и в комнату вошла Кейт.

— И где это вы пропадали? — неприязненно осведомилась Эйнджи.

Кейт пристально посмотрела на нее и постаралась сдержаться, чтобы не сказать ответную колкость, что едва не сорвалась с ее языка.

— Совещание, — это был самый дипломатичный ответ, который пришел ей на ум. — Извини, что оно затянулось.

Самоуверенности Эйнджи как не бывало.

— Я сделала все, что могла.

Кейт имела все основания усомниться в правдивости этого высказывания, но опять-таки вслух высказывать свои сомнения не стала. Какая от этого польза? Ведь для нее главное — вытащить из этой девчонки правду. Она опустилась на стул, отомкнула ящик стола и вытащила из отделения для карандашей пузырек болеутоляющих таблеток. Вытряхнув себе на ладонь сразу две, она запила их холодным кофе и поморщилась. Почему-то ей в голову пришла мысль, что ее милая подопечная вполне могла бы ее отравить.

— Не бери в голову по поводу портрета, — сказала Кейт и помассировала затылок. Сухожилия были напряжены и выпирали из-под кожи, словно стальные тросы. Затем она обвела взглядом стол. Не потому, что оставила Эйнджи здесь одну, а потому, что эта привычка давно стала второй натурой. И недосчиталась одного ангела.

Эйнджи опустилась на краешек стула напротив и положила руки на стол.

— И что теперь?

— Ничего. Сэйбин зол. Ему нужно что-то основательное, и он рассчитывал, что здесь ему пригодишься ты. Он предлагал дать тебе коленкой под зад, но я его отговорила. Пока что. Если он решит, что ты просто мошенница, которая пытается развести нас на деньги, он от тебя избавится даже глазом не моргнув, и тогда я уже буду бессильна тебе помочь. Если же обратишься в какую-нибудь бульварную газетенку и расскажешь журналюгам больше, чем рассказала копам, Сэйбин мигом упечет тебя в каталажку, и тогда уже точно никто не поможет. Это я гарантирую. Так что ты, дорогая моя, угодила между молотом и наковальней. Я прекрасно понимаю, что твоим первым желанием было — и остается — держать все в себе, отгородиться от остального мира. Но ты должна помнить одну вещь: стоит тебе поделиться с кем-то секретом, который ты носишь в себе, и Сэйбин открутит тебе голову.

— Только не надо меня пугать.

— У меня и в мыслях этого нет. Мужчина, которого ты видела, истязает женщин, убивает их, а затем поджигает их тела. Думаю, это пугает тебя куда больше, чем любые мои слова.

— Можно подумать, вы знаете, что такое страшно, — с вызовом бросила ей Эйнджи. В голосе ее звучала застарелая горечь. Девушка поднялась со стула и принялась расхаживать из угла в угол, одновременно грызя ноготь большого пальца.

— В таком случае расскажи мне что-то такое, чего я не знаю. Что я могу подбросить Сэйбину и копам, чтобы они от тебя отвязались. Что ты делала в парке той ночью?

— Я уже сказала.

— Ты сказала, что шла через парк. Срезала путь. Откуда? От какого места? Если ты до этого была с кем-то, то этот человек, возможно, тоже видел убийцу. Он мог заметить машину. Он мог бы, по крайней мере, подтвердить твои слова и тем самым помочь поймать этого монстра.

— А вы как считаете? — спросила Эйнджи. — Вы думаете, что я шлюха? Что я трахалась с каким-то там мужиком, чтобы заработать пару-тройку баксов? Я сказала вам, что я там делала. Так отчего же вы считаете, что я вам вру? Да пошли вы все…

С этими словами она выскочила за дверь, и Кейт едва успела догнать ее.

— Эй, кончай эту песню! — крикнула Кейт, хватая свидетельницу за рукав. Господи, какая же у этой девчонки худющая рука!

Эйнджи обернулась, и в ее глазах Кейт прочла удивление и злость. Нет, все должно быть не так. Ни один социальный работник, а она за свою короткую жизнь насмотрелась их не один десяток, никогда не поступил бы так.

— Что скажешь? Ты думала, что мне станет стыдно и я принесу извинения? Мол, о боже, я оскорбила Эйнджи! Она никогда не шлялась по улицам и не делала ничего дурного! — Кейт сделала большие глаза и прижала одну ладонь к щеке, изображая изумление. Впрочем, уже в следующий миг прекратила спектакль. — Или ты считаешь, что можешь впарить мне всякую лажу? Извини, но я не наивная девочка, не вчера на свет родилась и знаю, какие дела творятся в этом мире. Знаю, на что вынуждены идти женщины, у которых ни дома, ни работы, лишь бы не помереть с голода. Да, если уж на то пошло, я уверена, что ты трахалась в парке с мужиком за пару-тройку баксов. И я прекрасно знаю, что ты врешь. А еще ты воровка. Но я хочу, чтобы ты поняла: мне это без разницы. Я тебе не судья. И ничего не могу сделать с тем, что было в твоей жизни раньше, до того, как наши пути пересеклись. Я могу помочь лишь в том, что происходит с тобой сейчас и что еще произойдет. Ты идешь ко дну, я же хочу вытащить тебя из этой трясины. Можешь это понять, упрямая твоя голова, и наконец прекратить воевать со мной?

На пару секунд воцарилась звенящая тишина. Они стояли посреди коридора и смотрели друг другу в глаза: одна со злостью, другая — с усталостью. Но затем в чьем-то кабинете зазвонил телефон, и Кейт заметила, что из двери чуть дальше по коридору выглянул Роб Маршалл. Впрочем, ее внимание по-прежнему было приковано к Эйнджи, и ей оставалось лишь молить всевышнего, чтобы Роб не вздумал вмешиваться. Потому что, чтобы разбить ей сердце, с нее довольно тоски во взгляде Эйнджи.

— А почему вам не все равно, что со мной будет? — тихо спросила девушка.

— Потому что если не я, то кто еще тебе поможет?

По щекам Эйнджи скатились слезы. Потому что Кейт сказала правду. До сих пор никто не дал бы за жизнь Эйнджи Ди Марко даже ломаного гроша. И с трудом верилось, что она кому-то вдруг сделается нужна.

— Все, чего я удостоюсь, — это Тед Сэйбин в знак похвалы похлопает меня по попке, — пошутила Кейт, хотя, если сказать честно, ей было не до шуток. — Поверь мне, я работаю не ради этого.

Девушка еще с минуту пристально смотрела на нее, взвешивая все «за» и «против». Было видно, что выбор тяжким грузом давит на тощие плечи.

— Мне не нравится это делать, — прошептала она голосом капризного ребенка, и нижняя губа предательски дрогнула.

Кейт с предельной осторожностью обняла ее за плечи и привлекла к себе. Желание защитить это несчастное существо от невзгод было столь сильным, что ей самой стало страшно. Ведь кто-то же принес Эйнджи в этот мир как нежелательную обузу, чтобы потом срывать на ней злость за собственные ошибки. От несправедливости у Кейт защемило в груди. «Именно поэтому я не работаю с детьми, — подумала она. — К ним прикипаешь душой».

По телу девушки пробежала дрожь — она как будто мелкими дозами сбрасывала груз душевных страданий, готовый в любую минуту сокрушить ее.

— Я знаю, — прошептала Кейт и похлопала Эйнджи по спине. — И мне тоже плохо. Давай сядем и поговорим. — Она поморщилась. — Эти чертовы каблуки! Мои ноги того и гляди отвалятся.

Глава 16

— Вы не поверите, какие вещи нам говорят по горячей линии, — произнес Гэри Юрек. Следственная группа собралась в бывшем массажном салоне. — Одна дама позвонила, чтобы поведать, что Крематор — это ее сосед, потому что он, видите ли, не нравится ее собаке!

— А что за собака? — поинтересовался Типпен.

— Американский спаниель, — ответил Элвуд, выдвигая стул. — Хорошая порода. Веселый, игривый, известный своим умением откапывать трупы, чтобы потом скакать вокруг с куском мертвечины в зубах.

— Похоже на тебя самого, — проходя мимо, Лиска толкнула его локтем.

— Эй, мои хобби никого не касаются.

— А Джиллиан Бондюран кто-нибудь видел? — поинтересовался Хэмилл.

На лице у Юрека читалось омерзение.

— Да, механик из Бруклинского парка. Каждое третье слово в его речи было «награда».

Куинн занял место за столом. Голова пульсировала болью, как будто его череп приготовился вот-вот взорваться фонтаном серого вещества. Кейт, свидетельница, Бондюран. Профиль преступника, который ему все никак не удавалось составить. Случай в Атланте. Случай в Блэкбурге. Голоса на автоответчике, требующие его присутствия одновременно в десятке самых разных мест. Кейт…

Кейт…

Его голове срочно требовалась кружка крепкого кофе, хотя желудок отвечал решительным «нет». Он вытащил из кармана таблетку и запил ее кока-колой. Тем временем Мэри Мосс протянула ему пачку фотографий.

— Мне их дали родители Лайлы Уайт. Не знаю, чем они могут помочь, но для них это было важно. Все снимки сделаны за несколько дней до убийства.

— Отчеты о проделанной работе! — с порога доложил Ковач, сбрасывая пальто, и направился к столу. В руках он держал три папки. — Что нового по работникам парков?

— Выявлен педофил, который при приеме на работу умолчал о судимости, — ответил Типпен. — Кроме этого случая, среди постоянных работников никого подозрительного. Правда, парки пользуются услугами временных бригад, состоящих из мелких правонарушителей, которые искупают вину общественными работами. Список скоро будет готов.

— По мобильнику Джиллиан Бондюран тоже нет ничего, за что можно было бы зацепиться, — добавил Элвуд. — Звонки отцу, звонки психотерапевту, подруге, с которой встречалась Лиска. Ничего особенного за последние две недели. Я затребовал у оператора распечатку, но у них там компьютеры работают с черепашьей скоростью, так что она еще не готова.

— У меня есть список работников, уволенных из «Парагона» за последние полтора года, — сказал Адлер. — Никто не точил зуб на Питера Бондюрана. Мы пропустили их имена через систему, и она выдала нам лишь жалкую мелочовку.

— Один привлекался к ответственности за то, что пытался снять проститутку, — уточнил Хэмилл. — Но это было всего лишь раз, на холостяцкой вечеринке. Сейчас он женат. Прошлые выходные провел у родственников жены.

— Интересно, что бы довело до убийства меня? — задался вопросом Типпен.

— У другого — статья за нанесение телесных повреждений. Когда ему сказали, что он подпадает под увольнение, парень набросился на начальника с кулаками, — продолжил Адлер. — Это было девять месяцев назад. С тех пор он уехал из города. Живет в Кэннон-Фоллз, работает в Рочестере.

— Это далеко отсюда? — уточнил Куинн.

— Кэннон-Фоллз? Полчаса на машине, сорок пять минут максимум.

— Доехать несложно. Его пока держим на крючке.

— Местный агент его сейчас проверяет, — добавил Хэмилл.

— В целом, — продолжил Адлер, — никто из тех, кто работает на Бондюрана, не питает к нему особых симпатий, но с другой стороны — не отзывается о нем дурно. Есть лишь одно исключение. Бондюран основал компанию в конце семидесятых, но не один, а с партнером. Доналд Торнтон его имя. В восемьдесят шестом Бондюран выкупил у Торнтона его долю.

— То есть тогда же, когда состоялся развод, — подметил Ковач.

— Именно. Торнтону он заплатил щедро, даже более чем, если верить его словам. Вскоре у Торнтона возникли серьезные проблемы с алкоголем и азартными играми, и в восемьдесят девятом он на своем «Кадиллаке» влетел в озеро Миннесота. Спасатели успели достать его из воды, так что он остался жив, однако успел повредить голову и позвоночник. Его жена обвиняет во всем Бондюрана.

— Это почему же?

— По телефону она объяснять отказалась. Но согласилась поговорить с глазу на глаз.

— Хорошо, я съезжу к ней, — тотчас заявил Ковач. — Любой, кто готов сказать хоть что-то дурное о нашем миллиардере, — мой друг.

Уолш поднял руку (второй рукой он поспешил прикрыть рот — его снова начал бить приступ кашля), а когда наконец откашлялся, лицо было багровым от натуги.

— Я разговаривал по телефону с нашим атташе по юридическим вопросам в Париже, — заговорил он сдавленным голосом. — Они сейчас проверяют информацию по отчиму — его зовут Серж Леблан — при содействии Интерпола и французских властей. Но, боюсь, это мало что даст. С трудом верится, чтобы он стал приезжать в Штаты, чтобы укокошить двух проституток и собственную падчерицу.

— Он вполне мог кого-нибудь нанять, — возразил Типпен.

— Нет, — отрезал Куинн. — Это классический случай садизма на сексуальной почве. У убийцы свои цели. Он убивает не ради денег, а ради удовольствия.

Уолш вытащил из кармана грязноватый носовой платок и уставился на него, как будто не мог решить, чихать ему или нет.

— Леблан не в восторге, что его проверяют на вшивость, и не слишком-то идет на сотрудничество. Он говорит, что предоставит стоматологическую карточку Джиллиан, от которой нам, честно говоря, мало пользы. И все результаты рентгенологических исследований, какие она проходила. Но это все. Полностью ее медицинскую карту он нам не отдаст.

Физиономия Ковача просияла.

— Это почему же? Что он от нас прячет?

— Может, тот факт, что он ее трахнул, довел ее до попытки самоубийства, а затем упек в психушку? — предположила Лиска, довольная тем, что обскакала мужскую половину и тотчас доложила обо всем, что узнала от Мишель Файн.

— Я также попросила ее зайти к нам и сделать отпечатки пальцев, чтобы мы могли сразу отделить их от любых других, найденных в квартире Джиллиан. Кстати, за выходные дни там явно кто-то побывал и навел порядок. По словам Мишель, Джиллиан страшная неряха. Квартира же была вылизана до блеска, а, по словам подруги, услугами приходящей уборщицы Джиллиан не пользовалась.

— Может, в ту ночь в ее доме побывал убийца? — предположил Адлер. — Хотел замести следы?

— Я еще понимаю, если бы он уничтожил отпечатки пальцев, — добавил Элвуд. — Но зачем ему понадобилось наводить там порядок? Честное слово, не вижу в этом никакого смысла!

Куинн покачал головой.

— Нет, если это был он, то не стал бы наводить чистоту. Наоборот, скорее бы устроил в квартире полный хаос, в знак презрения к жертве. Перевернул бы всю квартиру вверх дном, поломал мебель, справил бы нужду на видном месте…

— То есть мы имеем еще одну загадку, — подвел итог Ковач и вновь повернулся к Лиске: — Ты пропустила эту Файн через наши компьютеры?

— Да. Чисто. Никаких протоколов, никаких ордеров или повесток. По ее словам, у нее нет бойфренда, и я ей верю. Она также утверждает, что между ней и Джиллиан никакой любви не было. Скорее одна время от времени снабжала другую «травкой», вот и все.

— И все равно стоит копнуть, — заметила Мосс. — Лайла Уайт тоже баловалась «травой». А один из торгашей, снабжавших ее наркотиками, даже избил ее прошлой осенью.

— Уилли Пэриш, — сказал Ковач. — На момент убийства Уайт он лишь временно был в стране. Связи с Фон Пирс у него нет.

— Я также проверила парня, которого родители Уайт винят в том, что якобы он подсадил их дочь на наркотики, — вставила слово Мэри Мосс. — Житель Гленкоу по имени Аллан Остертаг. К ответственности не привлекался. Если и балуется чем-то, то только в малых дозах. Работает продавцом в автомагазине отца. Кто знает, может, убийства — дело его рук?

— Джиллиан и Мишель вместе сочиняли музыку, — произнес Куинн и что-то черкнул на бумаге. — Какую?

— Что-то вроде альтернативного фолк-рока, — ответила Лиска. — Обычные женские стенания по поводу того, какие мужики козлы. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление, судя по этой Файн. Этакая Аланис Моррисет с предменструальным синдромом.

— И где же эта музыка? — поинтересовался Куинн. — Хотелось бы на нее взглянуть.

— Алло, мы ищем таланты! — не удержался и подпустил шпильку Типпен.

Куинн холодно посмотрел в его сторону.

— Музыка — очень личная вещь, она способна многое сказать о человеке, который ее написал.

Лиска задумалась.

— Я видела там ноты — такие, что продаются в магазине. Но написанных от руки не заметила.

— Проверь, может, у подруги имеются копии, — предложил Ковач.

— Спрошу, но, по-моему, нам есть смысл лучше присмотреться к этому Ванлису. У мужика не все в порядке с головой, и он очень хорошо вписывается в предварительный профиль, который составил Джон.

— Криминальное прошлое? — уточнил Куинн.

— Ничего из ряда вон выходящего. Штрафы за незаконную парковку и парочка мелких правонарушений три-четыре года назад. Вторжение на территорию, являвшуюся частной собственностью, и вождение автомобиля в пьяном виде. Причем между первым и вторым — промежуток в полтора года.

— Вторжение? — В голове Куинна тотчас прозвучал сигнал тревоги. — Это первоначальное обвинение или следствие чего-то еще?

— Конечный результат.

— Копните глубже. Как правило, любители заглядывать в чужие окна в самом начале умеют ловко уйти от ответственности. Уж слишком жалкий у них вид, чтобы вешать на них серьезную статью. Штрафы за незаконную парковку тоже проверьте. Где они были выписаны? Вдруг в том же самом месте, где имело место вторжение в границы частной собственности.

Типпен подался вперед, к Адлеру.

— Да, боюсь, в данном случае мы имеем серийного эксгибициониста.

— Они все с чего-то начинают, Типпен, — ответил Куинн. — Бостонский Душитель тоже начинал с того, что дрочил, заглядывая в чужие окна. И болван-коп лишь пожал плечами — мол, подумаешь, эка невидаль!

Типпен приподнялся с места.

— Эй, ты на что намека…

— Так, ребята, хватит спорить, у кого больше. Суньте свои достоинства обратно в штаны! — рявкнул Ковач. — У нас нет времени мериться письками. А ты, Динь-Динь, проверь, не отрабатывал ли когда-нибудь этот тип общественные работы в парках.

— А заодно какая у него машина, — добавил Куинн.

— Будет сделано. Кстати, я намекнула, что готова сегодня вечером с ним встретиться. Готова поспорить, он явится.

— Кстати, о встречах, — сказал Ковач. — Я бы хотел, чтобы мы все были там к половине восьмого. Группы наблюдения из отдела по борьбе с тяжкими преступлениями и по борьбе с наркотиками пусть запишут номера всех машин на парковке. Ведущим шоу пусть будет Юрек. Остальные смешаются с толпой. И ради бога, чтобы никто не понял, что вы тоже из полиции.

— Кроме ребят из команды прикрытия, — сказал Типпен, поднимая экземпляр городской газеты с броским заголовком «Лучший агент ФБР расследует нашумевшее убийство». — Наш герой, того и гляди, удостоится сразу двух заголовков подряд.

Куинн нахмурился. Хотя, бог свидетель, с каким удовольствием он бы врезал сейчас этому Типпену! С другой стороны, таких типпенов за свою жизнь он встречал не раз и не два и всегда умел осадить их. Только в прошлом году — как минимум сотню.

— Мне не нужны заголовки. Долго я распространяться не стану, скажу лишь пару слов, да и то ни к чему не обязывающих.

— Как, например, здесь с нами.

— А что ты хотел бы от меня услышать, Типпен? Мол, ищите человека в одном красном ботинке?

— Что-то конкретное. Пока мы слышали от вас лишь то, что и сами могли бы сказать. Примерный возраст, примерное описание машин, на каких может ездить убийца, а может и не ездить. Что он трахал собственную мать и дрочил на порножурналы. Да, не густо…

— А что, лично у вас уже есть подозреваемый? Кстати, не припомню, чтобы я говорил, что он трахал собственную мать.

— Наш Тип просто вспомнил свое детство.

— Эй, придержи язык, остряк!

— Возможно, — произнес Куинн, глядя, как детектив из офиса окружного шерифа заерзал на стуле. — Я имею в виду убийцу. Не удивлюсь, если имело место неподобающее сексуальное поведение, как в семье, так и по отношению к нему самому в детстве. Не исключено, что его мать была неразборчива в связях или даже занималась проституцией. Отец — фигура второстепенная, или же его не существовало вообще. Воспитанием мальчика никто толком не занимался — его то задабривали, то всячески унижали. Смышленый ребенок, но в школе дела обстояли не лучшим образом. Отношения с одноклассниками не складывались. Голова его была полна мыслей о том, как он укажет всем их настоящее место. Жесток с животными и с другими детьми. Устраивал поджоги, крал чужие вещи. Уже в раннем возрасте это был патологический лжец. В старших классах никак не мог сосредоточиться на учебе, потому что ему не давали покоя сексуальные фантазии, в которых к этому времени уже присутствовал элемент насилия. Нередко шел на конфликт с представителями власти — например, с полицией. Его мать закрывала на это глаза, пыталась найти смягчающие объяснения и в результате окончательно утратила всякое сдерживающее влияние. Он же почувствовал себя хозяином положения, уверовав, что его свинское поведение по отношению к другим людям всегда сойдет ему с рук. Что, в свою очередь, придало новую уверенность в себе, и он словно сорвался с цепи. Кроме того, потерял всякое уважение к собственной матери.

Типпен поднял руки.

— Я поверю в это лишь в том случае, если сегодня вечером тип, который окажется со мной рядом, скажет: «Эй, меня зовут Гарри. Когда я был ребенком, моя мать вступала со мной в интимные отношения». А пока все это лишь словесный понос.

— Которым страдаешь ты сам, Типпен, — подала голос Лиска. — Когда я буду копать информацию по Ванлису, я непременно этим воспользуюсь.

— Анализ — это лишь инструмент, — добавил Куинн. — Его можно заставить работать на вас, а можно задвинуть на дальнюю полку и забыть.

— Когда сегодня вечером вы смешаетесь с толпой, высматривайте всех, кто проявляет повышенные эмоции — слишком взволнован или нервничает, часто оглядывается по сторонам. Прислушайтесь, что говорят в толпе. Вдруг услышите, что кто-то слишком хорошо осведомлен о подробностях дела, кто в курсе того, как работает полиция. Или же вы можете воспользоваться подходом детектива Типпена — ждите, пока кто-нибудь скажет вам, что в детстве трахал собственную мать.

— Да ты, смотрю, за словом в карман не лезешь! — заявил Типпен, поднимаясь с места.

Ковач поспешил встать между ними.

— А ты, Типпен, сходи-ка лучше сунь себе в рот бутерброд, честное слово! Причем прямо сейчас. Лучше не доводи меня, а не то вообще дам тебе пинка, и ты вылетишь из нашей команды.

Физиономия Типпена тотчас сделалась кислой.

— Да пошли вы все, — буркнул он и, взяв пальто и шляпу, вышел вон.

Ковач покосился на Куинна. В одной из комнат дальше по коридору звонил телефон. Все поднялись и начали расходиться, в надежде успеть до начала большого мероприятия перехватить бутерброд и что-нибудь выпить.

— Можно быть хорошим полицейским и при этом полным идиотом. Одно другое не исключает, — сделала вывод Лиска, надевая пальто.

— Ты о нем или обо мне? — с досадой поинтересовался Куинн.

— Типпен зануда, что не мешает ему быть хорошим детективом, — сказала Лиска.

— Да я не против, — ответил Куинн с рассеянной улыбкой, надевая плащ. — Скепсис всегда полезен, особенно в нашей работе. Особенно при отсутствии других талантов.

— Ты так считаешь? — Лиска прищурилась, окинула пристальным взглядом, но затем расхохоталась и дружески шлепнула по руке. — Ага, профессиональный юмор. Главное, теперь мы знаем больше о Джиллиан и о тех двух проститутках. Ты бы не хотел, пока мы будем ужинать, еще раз пройтись по фактам? Или же, после собрания, могли бы заглянуть с тобой куда-нибудь, чтобы пропустить стаканчик…

— Эй, Динь-Динь! — рявкнул Ковач, вновь входя в комнату. В руках он держал листы с факсами. — Ты на спецагента не слишком заглядывайся.

— А ты, приятель, не лезь, — парировала Лиска, покраснев.

— Это мы еще посмотрим.

— Посмотрим на твою толстую задницу.

С этими словами она направилась прочь. Ковач с кислой миной посмотрел на Куинна.

— Она западает на меня.

Лиска обернулась.

Ковач пожал плечами и вернулся к делу.

— Не желаешь ли прокатиться? — спросил он Куинна. — Мне на моей полке пригодился бы лишний инструмент, о котором ты здесь распинался.

— А что за причина?

С торжествующим видом Ковач воздел руку с зажатым в ней факсом.

— Отчет о звонках с мобильного телефона Джиллиан Бондюран. После полуночи, после того, как она уехала от отца, — то есть фактически уже в субботу утром — она сделала два звонка. Один — психотерапевту. Другой — дорогому и любимому папочке.

Он увидел их. Стоя посреди музыкального салона рядом с небольшим роялем, на котором выстроилась целая галерея фотографий Джиллиан в детстве, он увидел, как их машина въехала в ворота. Коричневая развалюха. За рулем — Ковач.

Раздался звонок домофона. Хелен еще не ушла. Готовила на кухне ужин. Сейчас она ответит на звонок и впустит Ковача, потому что он — представитель полиции и, как любая женщина старшего поколения в этой стране, она не посмеет бросить вызов.

Ему в очередной раз пришла в голову мысль, что зря он не захватил с собой личного помощника из «Парагона», чтобы тот охранял его ворота в прямом и переносном смысле. С другой стороны, ему меньше всего хотелось бы иметь рядом с собой постороннего человека, тем более сейчас. С него довольно того, что он вынужден терпеть присутствие Эдвина Нобла, который следует за ним буквально по пятам. Он специально отрядил пресс-секретаря, чтобы тот взял на себя все разговоры с прессой и любителями сенсаций. Впрочем, это мало чем помогло — журналистская свора все равно денно и нощно дежурила у ворот.

Двери машины открылись. С пассажирского сиденья показался Куинн. Агент был сама элегантность. Высокий, подтянутый, голова гордо поднята, плечи расправлены.

Ковач — полная ему противоположность. Расхристанный, волосы взлохмачены. Докурил сигарету и бросил окурок на асфальт. Полы плаща треплет ветер.

Питер еще раз окинул глазами фотографии на рояле. Джиллиан, такая серьезная, за клавишными. Во взгляде всегда что-то темное и печальное. Ее первый публичный концерт. Ее второй. Третий. В пышных платьях с оборками, которые никогда ей не шли; слишком невинная, слишком правильная, этакое воплощение детства — какой, в сущности, она в жизни не была.

Как только раздался дверной звонок, он вышел из комнаты и, закрыв за собой дверь, отогнал прочь грустные воспоминания.

В вестибюле раздавались голоса.

— Он дома? — это Куинн.

— Я пойду узнаю, сможет ли он вас принять. У вас какая-то новая информация по расследованию? — Это Хелен.

— Да, мы работаем над кое-какими фактами, — это Ковач.

— Вы хорошо знали Джиллиан? — это Куинн.

— Как вам сказать…

— Вам было дано указание связываться со мной через моего адвоката, — вместо приветствия произнес Бондюран, выходя к ним.

— Приносим наши извинения, мистер Бондюран, — ответил Ковач без какого-либо намека на раскаяние. — Просто мы с Джоном ехали на собрание общественности. Мы созвали его в надежде на то, что это как-то поможет поимке убийцы вашей дочери. Ну и решили по пути заглянуть к вам, чтобы заодно кое-что выяснить. Надеюсь, мы не оторвали вас от дел.

Бондюран окинул Ковача тяжелым взглядом, после чего повернулся к экономке:

— Спасибо, Хелен. Если вы закончили на кухне, то свободны. Можете ехать домой.

По лицу женщины было видно, что она напугана: Бондюран явно на нее сердит. Она беспрекословно направилась на кухню. Куинн не сводил с Бондюрана глаз. Стресс последних дней уже начал сказываться. Глядя на него, можно было подумать, что он не ест и не спит: под глазами темные круги, лицо бледное, осунувшееся — верные признаки душевных терзаний.

— Боюсь, у меня нет для вас ничего полезного, — произнес Бондюран с видимым раздражением. — Моя дочь мертва. Я бессилен это изменить. Не могу даже предать ее тело земле, не могу дать распоряжений насчет похорон. Потому что ваша судмедэкспертиза отказывается отдать его.

— Вам не могут отдать тело, пока личность жертвы не будет окончательно установлена, — ответил Куинн. — Надеюсь, вы не хотели бы по ошибке похоронить чужого человека?

— Моя дочь была мне почти чужим человеком, — загадочно произнес Бондюран.

— Вот как? — удивился Ковач, обходя фойе. В эти минуты он напоминал плавающую кругами вокруг жертвы акулу. — А я-то думал, она сказала вам, кто она такая на самом деле, когда звонила вам в ту ночь — после того, как уехала от вас. После того как, если верить вам, вы от нее больше ни слова не слышали.

Бондюран в упор смотрел на него. Никаких возражений. Он даже не изменился в лице.

— Интересно, на что вы рассчитывали? — обрушился на него Ковач. — Неужели думаете, что я этого не узнаю? Вы держали меня за дурака? Думали, что без щита в виде агента ФБР у меня самого мозгов нет?

— Я не считал, что это так важно.

Ковач остолбенел.

— Не считали, что это так важно? А вдруг это ценная зацепка для нас — откуда она звонила и во сколько? Мы могли бы прошерстить район в поисках свидетелей. Что, если на заднем плане слышался какой-то голос или какие-то хорошо различимые звуки? Может, ее звонок прервали.

— Нет — по всем пунктам.

— Почему она позвонила вам?

— Чтобы пожелать спокойной ночи.

— По той же самой причине она позвонила и психотерапевту?

Никакой реакции. Ноль эмоций — ни удивления, не гнева.

— Я понятия не имею, зачем она звонила Лукасу. Их отношения как врача и пациентки меня совершенно не касаются.

— Но ведь это ваша дочь! — взорвался Ковач, нервно расхаживая взад-вперед. — Скажите, а когда ее трахал отчим, вас это тоже не касалось?

Ага, прямое попадание! Наконец-то, подумал Куинн, глядя, как узкое лицо Бондюрана исказила маска гнева.

— Я больше не нуждаюсь в вашем присутствии, сержант.

— Неужели? Или вы считаете, что до попытки самоубийства вашу дочь довели словесные перепалки с Лебланом? — бросил ему Ковач, понимая, что вступает на зыбкую почву, и тем не менее идя на сознательный риск.

— Вы подонок! — бросил в ответ Бондюран, однако даже не сдвинулся с места, застыв, как статуя. Куинн заметил, что его бьет дрожь.

— Я? — расхохотался Ковач. — Ваша дочь мертва, вы же не считаете нужным рассказать нам о ней ничего — и после этого я подонок? Это надо же! Скажи, Джон, и можно ли после этого ему верить?

Куинн сокрушенно вздохнул.

— Поймите, мистер Бондюран, это не досужее любопытство с нашей стороны. Мы задаем вопросы не для того, чтобы унизить, оскорбить вас или память о вашей дочери. Мы спрашиваем потому, что нам нужна полная картина.

— Я, кажется, уже сказал вам, — процедил сквозь зубы Бондюран. Взгляд его был холоден как лед. — Прошлое моей дочери не имеет никакого отношения к ее смерти.

— Имеет! Еще как имеет! Потому что прошлое вашей дочери — часть ее самой. Часть той, кем она была или есть.

— Лукас предупреждал меня, что вы станете на это намекать. Но это же курам на смех — считать, будто Джиллиан сама навлекла на себя смерть. После возвращения домой она ожила на глазах…

— Питер, заниматься анализом — не ваша работа, — оборвал его Куинн, переходя на более фамильярный тон: мол, я твой друг и мне можно доверять. Он как бы подталкивал Бондюрана к тому, чтобы тот постепенно и, главное, добровольно отказался от притязаний на роль гуру.

Куинну не стоило большого труда вычислить ход его предыдущих рассуждений, логической половины его «я», половины, постоянно ведущей войну с эмоциями, которые он носил в себе… Было видно, что Бондюран заведен до предела. И толкни его Ковач чуть сильнее, он бы наверняка взорвался, и вспышка была бы сродни короткому замыканию на линии высокого напряжения. Впрочем, Бондюран не глуп и сам это прекрасно понимал, а потому остерегался.

— Мы не говорим, что Джиллиан в чем-то виновата. Она не навлекала на себя то, что с ней произошло. Более того, она этого никак не заслужила.

В глазах Бондюрана блеснули слезы.

— Я понимаю, что это тяжелое для вас время, — мягко произнес Куинн. — Когда жена ушла от вас, она забрала дочь, и человек, к которому она ушла, покусился на вашего ребенка. Я легко могу представить себе, что вы чувствовали, когда узнали об этом.

— Неправда, не можете, — Бондюран отвернулся, как будто искал глазами путь к бегству и вместе с тем не желал никуда уходить.

— Джиллиан находилась далеко, в беде, ей было плохо. Но к тому времени, когда вы узнали об этом, все уже кончилось. Что вы могли сделать? Ничего? Я представляю, что вы тогда чувствовали: ваш гнев, ощущение собственного бессилия, собственной вины…

— Я не мог ничего сделать, — сдавленным голосом произнес Бондюран. Он стоял рядом с мраморным столиком, глядя на скульптурное изображение бронзовых лилий, и как будто видел прошлое, о котором он предпочел бы забыть. — Я ничего не знал. Она рассказала мне, лишь когда вернулась сюда.

Дрожащей рукой он потрогал одну из лилий и закрыл глаза. Куинн встал с ним рядом, на самой границе его личного пространства, как бы приглашая довериться, предлагая поддержку, а отнюдь не демонстрируя силу.

— Еще не поздно, Питер. Вы все еще можете помочь. У меня та же самая цель — найти и обезвредить убийцу Джиллиан. Скажите, что произошло тем вечером?

Бондюран покачал головой. Отрицал? От него, подобно запаху, исходили почти ощутимые волны, но чего? Вины? Стыда?

— Ничего, — прошептал он. — Ничего.

— Вы поужинали. Она задержалась до полуночи. Что такое произошло, что вынудило ее среди ночи звонить Брандту? Наверняка она была чем-то расстроена.

Бондюран вновь покачал головой. Опять отрицал? Но что? Ее эмоциональное состояние? Или это знак нежелания отвечать на вопросы, поскольку тогда открылась бы дверь, которую он предпочитал держать запертой? Дочь, которая вернулась к нему после долгих лет отсутствия, была, увы, уже не тем невинным ребенком, каким он ее помнил. Совсем другой, с изъяном. Что же должен почувствовать он как отец? Обиду, разочарование, стыд? Вину, потому что не жил с ней все эти годы? И теперь ему всякий раз становилось стыдно, когда он думал, что она утратила невинность и стала менее совершенна. В его сердце поселился целый клубок темных эмоций, распутать который под силу лишь искусному хирургу. Куинну вспомнилось фото в кабинете Бондюрана: Джиллиан, такая несчастная, в платье, предназначенном для совершенно другой девушки.

Ковач подошел к Бондюрану справа.

— Мы здесь не для того, чтобы оскорбить Джиллиан. Или вас, мистер Бондюран. Нам просто нужна правда.

Не спуская глаз с Питера, Джон затаил дыхание. Прошла секунда. Решение принято. Стрелка весов поползла в обратную сторону. Он понял это по лицу миллиардера, по тому, как рука соскользнула с бронзовой лилии. Собрав в кулак все, что накопилось внутри, он захлопнул внутреннюю дверь, которая на несколько минут приоткрылась.

— Нет, — ответил Бондюран с каменным лицом, скорее напоминавшим маску, и потянулся к трубке черного телефонного аппарата рядом с бронзовым букетом. — Даже не рассчитывайте. Я не позволю, чтобы память о моей дочери вываляли в грязи. Если я увижу в газетах хотя бы слово о том, что произошло с Джиллиан во Франции, я раздавлю вас обоих.

Ковач громко выдохнул и сделал шаг в сторону от стола.

— Мы всего лишь пытаемся раскрыть несколько убийств, мистер Бондюран. Ради этого и приехали к вам. Я простой человек и люблю простые вещи — например, правду. Вы можете раздавить меня, прихлопнуть, как комара. Что было в моей жизни ценного, ушло бывшим женам, если не к одной, то к другой. Так что давайте, давите. Но я вам вот что скажу. Для всех нас было бы проще, если бы вы рассказали нам правду — не сейчас, так позже.

Бондюран смотрел все с той же каменной маской на лице. Ковач лишь покачал головой и отошел прочь.

Куинн пару секунд не двигался с места, наблюдая за Питером, оценивая, анализируя. Боже, ведь они были так близки к тому, чтобы вытащить его из бездны.

— Вы неспроста выписали меня сюда, — негромко произнес он, пристально глядя миллиардеру в глаза. Затем сунул руку в карман и вытащил визитку, которую положил на стол. — Позвоните мне, когда будете готовы.

Бондюран нажал на телефоне кнопку прямого набора и подождал.

— И последний вопрос, — произнес Куинн. — Джиллиан писала музыку. Она когда-нибудь исполняла ее для вас? Вы видели ноты?

— Нет, она не делилась со мной своим творчеством.

На том конце линии ответили, и он отвернулся.

— Это Питер Бондюран. Соедините меня с Эдвином Ноблом.

Он стоял в вестибюле еще долго после того, как машина уехала и вновь стало тихо. Просто стоял в тишине в мрачном одиночестве. Часы отсчитывали секунды, минуты. Он не знал, сколько времени прошло. Затем, стряхнув оцепенение, вернулся к себе в кабинет. Ощущение было такое, будто тело его и разум функционируют независимо друг от друга.

В углу неярко светил торшер. Питер увеличил яркость. День постепенно сменился вечером, унося свет, который еще пару часов назад падал сквозь французские окна. Кабинет выглядел тягостно и мрачно, под стать тому, что творилось у него на душе.

Он отомкнул стол, вынул оттуда ноты и подошел к окну, чтобы пробежать их глазами, как будто чем дальше от света, тем менее резкими будут слова.

Дитя любви,

Я твое дитя любви,

Маленькая крошка.

На всем свете для меня

Нет тебя дороже.

Забери меня к себе,

Забери меня с собой.

Главное, люби меня,

Чтобы я была с тобой,

Чтобы ты меня любил,

Как любил когда-то.

Я твое дитя любви,

Я не виновата.

Дж. Б.

Глава 17

В некотором смысле собрание проводится в его честь. Он сидит в толпе, слушает, наблюдает. Ему приятно и немного смешно. Люди вокруг — вместе с репортерами он насчитал примерно полторы сотни человек — пришли сюда потому, что боятся его или, наоборот, зачарованы им. Они даже не догадываются, что этот самый монстр сидит среди них, что в ответ на их испуганные слова о том, куда катится мир и какое чудовище этот Крематор, он сочувственно покачивает головой.

Он уверен, некоторые искренне завидуют его дерзости, хотя вслух никогда не признбются. Потому что никому из них не хватит хладнокровия, ясности рассудка воплотить фантазии в жизнь, дать выход накопившейся в душе темной энергии.

В зале устанавливается порядок. Представитель следственной группы объявляет официальную цель собрания, которая на самом деле откровенная ложь. Это собрание созвано не для того, чтобы информировать людей, даже не для того, чтобы продемонстрировать населению видимость действий. Цель принадлежит Куинну.

Важнее всего продолжающийся цикл убийств. Я сказал им, что нам пора принимать превентивные меры. И полиция, и средства массовой информации должны заманить этого типа в западню. Например, я предложил, чтобы полиция провела серию «встреч с общественностью», чтобы обсудить преступления. Я почти уверен в том, что убийца наверняка посетит хотя бы одно из таких собраний. Джон Дуглас, «Охотник за умами».

Цель этого собрания — поймать его в западню. Тем не менее он здесь. Спокойный, уверенный в себе. Один из нескольких десятков озабоченных граждан. Куинн наблюдает за толпой, выискивает его глазами, выискивает то, на что большинство не обратит внимания: лицо зла.

Обычно люди считают, что у зла уродливое лицо. Увы, зло может быть внешне привлекательным. Или самым обычным. Уродство — оно внутреннее. Черная злокачественная гниль, которая разрушает совесть, моральную ткань души и сдерживающие механизмы, отвечающие за цивилизованное поведение, и в результате за обычным человеческим лицом скрывается зверь. Джон Куинн, интервью журналу «Пипл», январь 1997 года.

В своем дорогом и модном сером костюме Куинн резко выделяется из толпы местного быдла. У него слегка усталое, чуть высокомерное выражение лица супермодели. Это задевает — Куинн снизошел до того, чтобы признать его на людях, причем с таким видом, как будто ему все безразлично.

Потому что ты считаешь, что знаешь меня? Думаешь, что это всего лишь очередной случай? Ничего особенного? Но ты не знаешь Крематора! Черного Ангела. Я же знаю тебя как свои пять пальцев.

Ему известен послужной список агента, его репутация, теории, методы. В конце концов, он заслужит уважение Куинна. Его темное, истинное «я» не нуждается в одобрении. Стремление к одобрению — это признак слабости, оно делает вас уязвимым, делает предметом насмешек и разочарования. Нет, оно неприемлемо. Непозволительно здесь, на черной стороне.

Он мысленно зачитывает свое кредо. Доминирование. Манипулирование. Контроль.

В глазах рябит от вспышек блицев, отовсюду слышится жужжание видеокамер. Это на сцену поднимается Куинн. Сидящая рядом с ним женщина начинает кашлять. Он предлагает ей бумажный платок, хотя в душе готов перерезать ей горло за то, что она помешала ему сосредоточиться.

Почему бы не сделать это прямо здесь? Схватить ее за крашеные волосы, оттянуть назад голову и одним быстрым, ловким движением перерезать горло, яремную вену и сонную артерию, причем до самого позвоночника. Кровь брызнет фонтаном, он же потихоньку растворится в охваченной паникой толпе и бесследно исчезнет. Он улыбается мысли и кладет в рот леденец. Вишня. Его любимый вкус.

Куинн тем временем заверяет собравшихся, что в распоряжении следственной группы вся техническая мощь Бюро. Он говорит то об одних компьютерах, то о других, об архивах и базах данных. Чем лишь больше сбивает собравшихся с толку. Средний обыватель не в состоянии расшифровать аббревиатуры, которыми он сыплет и за которыми скрываются названия служб и агентств. Большинству неизвестна разница между полицейским управлением и службой шерифа. Они знают лишь одно: аббревиатуры звучат весомо и официально. Люди слушают его, затаив дыхание, и потихоньку косятся на своих соседей.

Агент ФБР разглашает лишь крошечную часть психологического профиля, составлением которого он занят. Опыт позволяет преподнести эти крохи так, как будто они на вес золота. Он описывает стандартного убийцу проституток: неадекватный неудачник, который ненавидит женщин и в качестве жертв выбирает тех, кто, по его мнению, запятнал себя, чтобы тем самым отомстить им за грехи собственной матери. Затем Куинн добавляет, что это не профиль конкретного убийцы. Крематор — он особенный. Он умен, организован, изобретателен. И чтобы его поймать, необходимо объединить силы полиции и общественности. Только так его можно загнать в западню.

В одном агент прав. Крематор — он действительно особенный. Его нельзя назвать неудачником, скорее наоборот. Ему совершенно безразлична женщина, которая произвела его на свет. Ему бы и в голову не пришло мстить ее памяти.

И все же в глубине сознания он слышит ее голос: как она отчитывает его, критикует, насмехается. И гнев, подспудный гнев, начинает прорываться наружу. Черт бы побрал этого Куинна с его фрейдистской туфтой! Да этот хваленый суперагент понятия не имеет, какой это кайф — лишить кого-то жизни. Он никогда не задумывался о божественной музыке страха и боли, которая возвышает самого музыканта. Убийство не имеет ничего общего с ощущением собственной неполноценности, зато практически всё — с ощущением власти.

В дальнем конце зала рассаживаются обитательницы «Феникса».

— Наши жизни тоже что-то значат!

Тони Эрскин представляется залу и начинает свою речь:

— Лайла Уайт и Фон Пирс стали проститутками не от хорошей жизни. К ней их подтолкнули обстоятельства. Неужели вы хотите сказать, что они заслужили то, что случилось с ними?

— Я бы этого никогда не сказал, — возразил Куинн. — Просто неоспоримый факт: проституция — профессия высокой степени риска по сравнению, например, с адвокатом или учительницей начальных классов.

— И поэтому их жизни ничего не стоят? Убийство Лайлы Уайт не потребовало формирования следственной группы. Она какое-то время жила в нашем приюте. И никто, ни одна душа из полицейского управления Миннеаполиса не пришла, чтобы заново расследовать обстоятельства ее смерти. ФБР не присылало никаких агентов, когда была убита Фон Пирс. Одна из наших нынешних обитательниц была близка с Фон. Но никто из управления полиции Миннеаполиса не счел нужным взять у нее показания. Однако, как только исчезла дочь Питера Бондюрана, мы круглосуточно слышим об этом деле в сводках новостей, по этому поводу созываются собрания общественности. Шеф Грир, ввиду этих фактов, вы можете честно сказать, что Миннеаполису небезразличны женщины, попавшие в сложные жизненные обстоятельства?

Грир выходит на сцену. Вид у него серьезный, решительный.

— Миссис Эрскин, я спешу заверить вас, что принимаются все возможные действия к тому, чтобы расследовать обстоятельства смерти этих двух женщин, чтобы найти и наказать этого монстра. Более того, мы удвоили наши усилия. И мы не успокоимся, пока он не будет пойман!

— Я хочу подчеркнуть, что шеф Грир не употребляет слово «монстр» в буквальном смысле, — счел нужным пояснить Куинн. — Речь идет не о безумце с оскаленными зубами и пеной у рта. Внешне этот зверь — совершенно обыкновенный человек. Монстр поселился у него в голове.

Монстр. Слово, которое человек с улицы употребляет совершенно неправильно, имея в виду создания, в которых он ничего не смыслит. Например, монстром часто называют акулу, когда на самом деле это просто сильный хищник, приспособившийся к среде обитания и отточивший до совершенства инстинкты. Так и Крематор. Он точно знает, чего хочет и как этого достичь. Он не сомневается в необходимости своих действий. Он всецело отдает себя во власть потребностей своего темного «я» и тем самым возвышает себя над собой.

И в этот момент, когда жертвы принимали от них смерть, по словам многих убийц, сами они испытывали нечто вроде озарения, причем столь мощное, что его можно назвать эмоциональным квазаром, ослепляющим своим откровением истины. Джон Норрис, «Серийные убийцы».

— Специальный агент Куинн, какие теории у вас имеются по поводу сжигания тел жертв?

Вопрос поступил от репортера. Опасность собраний общественности заключалась в том, что рано или поздно они превращались в пресс-конференции. А это Куинну нужно меньше всего. Потому что он должен держать ситуацию под контролем — как ради следствия, так и ради самого себя. А информацию выдавать по крупицам — ровно столько, сколько нужно для видимости. Нечто такое, что убийца сочтет за высокомерие. Иными словами, с одной стороны, он должен осудить убийцу, с другой — добавить к словам осуждения каплю уважения.

А все потому, что прямой вызов может повлечь новые убийства. Играй он чересчур мягко, осторожно, и Коптильщик решит, что ему следует сделать громкое заявление. То есть новое убийство. Ответственность давила на плечи тяжким бременем.

— Агент Куинн?

Джон тотчас встрепенулся, будто в него ткнули железным прутом. Впрочем, вопрос вывел его из задумчивости.

— Сжигание тел — это нечто вроде его визитной карточки, — ответил он, потирая лоб. Тот горел огнем. В зале уже стало слишком душно. В голове как будто ухал паровой молот, ударявший в наковальню. Язва во внутренней оболочке желудка горела огнем.

«Выбери лицо. Любое», — подумал он, вглядываясь в толпу. После всех этих лет расследований ему иногда казалось, что достаточно посмотреть на человека, чтобы увидеть в нем потребность убивать. Она обволакивает потенциального убийцу, словно аура. Но на самом деле все далеко не так. Например, обычно много говорят о глазах серийных убийц — холодных и пустых, заглянуть в которые — все равно что в длинный, черный тоннель, где, по идее, обитает его душа. Но этот не такой. Он умный. Он хитрый. И черное зло в его глазах видят только жертвы. Остальные увидят эту черноту только тогда, когда его будут фотографировать для полицейского архива.

Так что любое лицо в толпе может оказаться маской, за которой скрывается убийца. Вдруг кто-то из присутствующих, слушая описания преступлений, ощутит витающий в зале запах страха, который опьянит его, приведет в приятное возбуждение? Куинн видел серийных убийц, у которых при описании собственных зверств наступала эрекция, и присяжные от омерзения не знали, куда им смотреть.

Если убийца пришел сюда, то не просто так. У него явно что-то на уме. Присмотреться, все взвесить. Спланировать следующий шаг. Получить дозу приятных ощущений от того, сколько шума возникает вокруг его персоны. Даже может быть, что он, надев личину озабоченного гражданина, задаст вопрос. Возможно, ему приятно осознавать, что он стоит на расстоянии вытянутой руки от представителей власти. А потом уйдет отсюда как ни в чем не бывало. И никто ничего не заподозрит. А может, он присматривает себе новую жертву из числа присутствующих в зале женщин…

В следующий момент внутрь через дверь в дальнем конце зала проскользнула Кейт, и Куинн автоматически посмотрел в ее сторону. Он окинул пристальным взглядом ее лицо, стараясь, однако, не слишком долго задерживаться на нем, хотя и хотел не сводить с нее глаз. Она же не желала иметь с ним ничего общего. И однажды ему уже на это намекнула. Вот и сейчас, по идее, ему должно хватить ума, чтобы понять намек. И сосредоточиться на расследовании.

— Скажите, присутствуют ли в этом какие-то религиозные обертоны?

— В данном случае, вероятно, никаких. Мы можем лишь строить догадки. Возможно, убийца произносит слова типа «пусть грешники горят в аду». Или же, наоборот, это может быть ритуал очищения, чтобы спасти их души. С другой стороны, вполне может быть, что он видит в сожжении тел крайнюю степень их унижения и осквернения.

— А разве не ваша работа — сузить набор этих вероятностей? — задал вопрос другой репортер. Куинн автоматически попытался разглядеть в толпе Типпена.

— Профиль пока еще только составляется, — произнес он и мысленно добавил: «Не надо мне говорить, в чем заключается моя работа. Я прекрасно знаю, что мне делать».

— Это правда, что вас даже сняли с расследования дела о похищении детей в Виргинии и направили сюда?

— А убийства геев в Майами тоже вы расследовали?

— Я всегда одновременно веду несколько дел.

— Вы здесь потому, что вас выписал Питер Бондюран? — спросил третий репортер. — Не кажется ли вам, что это попахивает звонкой монетой?

— Я там, куда меня посылают, — ответил Куинн. — Моя задача — помочь в расследовании. Откуда исходит приказ или почему, меня это не касается.

— Почему Питер Бондюран не дал официальных показаний?

Шеф Грир тотчас поднялся на сцену и заявил, что не потерпит такого рода вопросов, после чего еще несколько минут превозносил добродетели Питера Бондюрана, главным образом для Эдвина Нобла и пресс-секретаря «Парагона», которые присутствовали на встрече с общественностью от имени своего шефа.

Куинн отошел назад и, встав рядом с Ковачем, попытался отдышаться. На лице Сэма застыла официальная маска копа: глаза чуть прикрыты, и из-под тяжелых, полуопущенных век он наметанным взглядом наблюдает за залом, подмечая такие вещи, о которых вряд ли кто догадывается.

— Ты замечаешь, что этот тип, которого пригласила Лиска, сидит рядом с ней? — пробурчал Ковач себе под нос. — Это надо же, он даже нацепил форму. Ну, кто бы мог подумать!

— В ней удобно располагать к себе женщин, — ответил Джон. — Потенциальная жертва не заподозрит ничего дурного. Кстати, за ним числятся мелкие правонарушения, которые, если копнуть глубже, могут привести к гораздо более серьезным вещам.

— И он связан с Джиллиан Бондюран, — добавил Ковач.

— Пусть Лиска попросит его задержаться. — Куинн надеялся, что внутренний голос вот-вот подскажет ему того, кого они ищут, но, увы, тот молчал. — Пусть это будет выглядеть как консультация. Мы просим помощи, нам интересно узнать его мнение, как человека, получившего профессиональную подготовку. Что-то в этом роде.

— Расцеловать его несостоявшуюся полицейскую задницу? — Ковач даже поморщился, произнося эти слова. — Это будет примерно то же, что и портрет, который мы получили от нашей так называемой свидетельницы.

— Так тем более. Захвати с собой «Полароид». Щелкни его несколько раз, потом покажи вместе с другими фото свидетельнице. Вдруг она его опознает.

Грир завершил разглагольствования пафосным обращением к общественности с просьбой внести свою лепту в расследование и даже указал на Лиску и Юрека, добавив, что те готовы сегодня вечером выслушать всех желающих. Стоило ему объявить собрание закрытым, как тотчас репортеры подняли гам, словно свора лающих псов. Толпа сразу же превратилась в текучую массу, которая двинулась в направлении выхода, и лишь несколько человек переместились в другой конец зала, где директриса приюта для бывших проституток, Тони Эрскин, громко агитировала, приглашая присутствующих поддержать ее правое дело.

Кейт протиснулась вперед. Ее внимание было приковано к Ковачу. Заметив, тот сделал шаг навстречу, и на его месте, словно призрак, тотчас вырос Эдвин Нобл. Плотно сжав губы, он двинулся ближе к Куинну. Рядом с ним, засунув руки в карманы дорогого верблюжьего пальто, стоял Лукас Брандт.

— Агент Куинн, мы можем поговорить с глазу на глаз?

— Разумеется.

Они спустились со сцены, подальше от представителей прессы, в кухню общественного центра, где на длинном пластиковом столе выстроились огромные кофейники, а приклеенное над раковиной написанное от руки объявление гласило: «Пожалуйста, мойте за собой стаканы».

— Питер весьма расстроился по поводу вашего сегодняшнего визита, — начал Нобл.

Куинн удивленно поднял брови.

— Я в курсе. Я там был. — Он сунул руки в карманы и, прислонившись к пластиковой столешнице, этакий Мистер Непробиваемое Спокойствие, улыбнулся. — И вы оба высидели все собрание, чтобы мне это сказать? Грешным делом я даже принял вас за пару озабоченных граждан.

— Я здесь для того, чтобы представлять интересы Питера Бондюрана, — гордо ответил Нобл. — Считаю своим долгом поставить вас в известность, что Питер намерен позвонить Бобу Брюстеру. Он крайне недоволен вами. По его мнению, вы понапрасну теряете драгоценное время.

— Простите, мистер Нобл, но я прекрасно знаю свою работу, — спокойно возразил Куинн. — И Питеру вовсе не обязательно должно нравиться, как я ее делаю. Я работаю не на него. Однако, если ваш клиент недоволен, он имеет полное право выразить это директору ФБР. Это не изменит того факта, что Джиллиан, после того как уехала от него в пятницу вечером, сделала два звонка, о которых ни Питер, ни вы, мистер Брандт, даже не сочли нужным сообщить полиции. В тот вечер с Джиллиан Бондюран что-то творилось, и теперь ее может не быть в живых. Поэтому кое на какие вопросы придется отвечать, хотите вы того или нет.

От него не ускользнуло, как напряглись скулы Брандта.

— У Джиллиан имелись проблемы. Питер любил свою дочь. Ему неприятно думать о том, что все, через что она, к великому сожалению, прошла, будет выставлено на обозрение всей Америки на страницах желтой прессы или озвучено с телеэкранов.

Куинн резко отстранился от столешницы и, расправив плечи, перешел в наступление.

— Я не занимаюсь продажей сведений прессе, — со злостью бросил он.

Нобл развел руками. Вечный миротворец. Вечный дипломат.

— Разумеется. Мы просто пытаемся действовать как можно осторожнее. Именно поэтому разговариваем с вами, а не с полицией. Питер, Лукас и я обсудили этот вопрос, и нам кажется, что вы, образно выражаясь, можете повернуть расследование в нужном направлении. И если мы смогли бы удовлетворить ваше любопытство по поводу тех телефонных звонков, которые Джиллиан сделала той ночью, думаю, к этой теме можно было бы больше не возвращаться.

— Как насчет профессиональной этики? — спросил Джон, по-прежнему глядя на Брандта.

— Готов пожертвовать, ради пользы дела.

«Собственной», — мысленно добавил Куинн.

— Я весь внимание.

Брандт набрал полную грудь воздуха и приготовился выдать секреты пациентки. Куинн почему-то был почти уверен, что это не слишком-то его напрягало, в отличие от перспективы навлечь на себя гнев Питера Бондюрана, что тотчас бы отразилось на его положении — как общественном, так и финансовом.

— В течение нескольких последних недель ей несколько раз звонил отчим, намекая, что хотел бы восстановить их отношения. Джиллиан испытывала по отношению к нему очень сложные, смешанные чувства.

— А разве сама она не против? — спросил Куинн. — По словам подруги, она в него влюблена и даже хотела, чтобы он развелся с ее матерью.

— Когда у Джиллиан начался роман с Сержем, это была несчастная, запутавшаяся в собственных чувствах девушка. Мать всегда ревновала ее, с самого детства. Девушке постоянно не хватало любви. А ведь не секрет, что ради нее многие готовы на что угодно — вернее, ради того, что они принимают за любовь.

— Безусловно. Я видел результаты этого желания на фото с мест преступлений. А почему ее отчим так и не был привлечен к ответственности?

— Потому что никто не подавал против него иска. Леблан как следует промыл ей мозги, — ответил Нобл с омерзением в голосе. — Джиллиан наотрез отказалась обращаться в полицию.

— Питер надеялся, что, вернувшись в Миннесоту и пройдя курс терапии, дочь сможет начать новую жизнь, — добавил Брандт.

— И как? Начала?

— Психотерапия — это длительный процесс.

— И тут Леблан вновь стал ей названивать.

— В ту пятницу она решила поставить Питера в известность об этом. Безусловно, он был расстроен. И напуган. Ведь до того момента все шло так хорошо… — Вновь прозвучал стратегический вздох. — Питеру всегда было нелегко выражать свои чувства. И его забота прорвалась наружу вспышкой гнева. Дело кончилось ссорой, Джиллиан уехала в подавленном настроении. И позвонила мне прямо из машины.

— Где она была в тот момент?

— На какой-то парковке. Она не сказала, где именно. Я велел ей вернуться к Питеру и попытался поговорить с ним, но она была очень расстроена; однако в конце концов все-таки позвонила. Вот и вся история. Как видите, ничего из ряда вон выходящего.

Куинн имел все основания в этом усомниться. То, что поведал ему Лукас Брандт, — явно не вся история. А все, что касалось жизни и смерти Джиллиан Бондюран, безусловно, было из ряда вон выходящим.

— И Питер не мог рассказать ее мне и сержанту Ковачу, когда мы четыре часа назад стояли в вестибюле его дома?

Нобл нервно обернулся через плечо на закрытую дверь в другом конце комнаты, как будто ждал, что сюда в любую минуту нагрянет армия репортеров с микрофонами наперевес.

— Поймите, Питеру нелегко говорить о таких вещах, мистер Куинн. Он очень замкнутый человек.

— Я это уже понял, мистер Нобл, — ответил Куинн, доставая из кармана мятный леденец, и, развернув, продолжил: — Проблема в том, что мы расследуем убийство, и требуется предельная откровенность. — Он положил обертку на стол и отправил леденец в рот. — Даже если ваше имя Питер Бондюран и директор ФБР — ваш приятель. По крайней мере, пока это дело веду я.

— Что ж, — произнес Эдвин Нобл, отступая назад с каменным лицом. — Боюсь, что вести его вам осталось недолго.

С этими словами они с Брандтом удалились. Джону они чем-то напомнили капризных детей, которые тотчас бросятся домой, чтобы настучать родителям. Эта парочка пожалуется Бондюрану. Тот, в свою очередь, Брюстеру. Брюстер наверняка позвонит и отчитает его. Или же без лишних проволочек отзовет и отправит расследовать очередную груду трупов в другом месте. Потому что такая у него работенка. За одним случаем следует другой, за ним — третий, и так до бесконечности. Черт возьми, можно подумать, он в этой жизни занимался чем-то другим!

Спецагент провожал взглядом Нобла и Брандта, пока те, преследуемые сворой репортеров, пробирались к выходу.

— В чем дело? — поинтересовался Ковач.

— Пытались учить нас жить, насколько я понял.

— Кейт говорит, что свидетельница ей призналась. В ту ночь наша крошка была в парке, зарабатывая себе на жизнь пару-тройку баксов тем, что занималась любовью с одним лузером.

— У лузера есть имя?

Ковач фыркнул.

— Губерт Хамфри[17]. Это он ей так сказал. Очевидно, какой-то республиканец с дурацким чувством юмора.

— По крайней мере, это сужает поиск, — сухо ответил Куинн.

Телевизионщики уже паковали софиты и камеры. Последние люди выходили из зала. Собрание общественности завершилось, а с ним ушел и адреналин, что заставлял сердце биться чаще и держал нервы на пределе. Кстати, Джон не имел ничего против. Это помогало удержать на расстоянии депрессию и ощущение полной разбитости и усталости. Он предпочитал действовать, ибо какая была тому альтернатива? Вернуться в гостиницу и маяться там в полном одиночестве, а если кто-то и составит ему компанию, то только страх. Страх, что он недорабатывает, что-то упускает; что, несмотря на весь опыт, накопленный им за годы работы, утратил нюх и теперь, спотыкаясь, бродит в темноте, словно слепец.

— Разумеется, она ничего о нем не знает, — продолжал Ковач. — Ни адреса, ни кредитки, ни чека.

— Но хотя бы описать его она может?

— Конечно. У него был примерно четыре дюйма в длину, а когда этот парень кончал, то сопел, как электрическая мясорубка.

— Весьма ценная информация.

— Да, очередной трудоголик-яппи с внедорожником и женой, которая отказывается делать ему минет.

Куинн встрепенулся.

— С чем-чем?

— С женой…

— Нет, я про другое. Какая у него машина?

— Внедоро… — произнес Ковач и, сделав большие глаза, затянулся сигаретой, которую еще даже не зажег. — Черт, как же это я…

Вместе с толпой он выходит из зала. До его слуха доносятся обрывки разговоров.

— Они почти ничего не сказали про то, как он их сжигал…

— По словам этого фэбээровца, убийца ведет себя как обыкновенный человек. Но как такое может быть? Он ведь их потом сжигает… Нет, он явно псих.

— Может, просто умный? Огонь уничтожает улики.

— Да, но отрезать жертве голову!..

— А вдруг огонь — это что-то символическое? — спрашивает он. — Может, он какой-то религиозный фанатик? Затвердил, мол, прах к праху, и все такое прочее…

— Может быть.

— Вот увидите, они его поймают. Полиция выяснит, что он из религиозной семьи, его отец сам был фанатиком. Или работал в морге, — добавляет он, думая о мужчине, с которым в его юные годы жила его мать. Этот тип вбил себе в голову, будто господь поручил ему спасти ее душу через секс и регулярное битье.

— Извращенец. Это надо же, убивать женщин из-за каких-то собственных комплексов… Да его надо было, как только родился, — в мешок и утопить.

— Эти мерзавцы всегда перекладывают вину на мать. Как будто у них нет своей головы на плечах.

Боже, с каким удовольствием он схватил бы двух теток, что произносят эти слова. Схватил за горло и, сдавив железной хваткой, кричал бы свое имя в их посиневшие лица, после чего голыми руками передавил бы им трахею. Гнев в его душе пылает постоянным огнем, жаркий, обжигающий.

— Я читала про этого Куинна. Говорят, он сыщик от бога. Это он поймал убийцу детей в Колорадо.

— Я бы не отказалась попасть к нему на допрос, — говорит вторая женщина. — По сравнению с ним Джордж Клуни отдыхает.

Они смеются. Он же мысленно хватает в руки молоток и вдребезги разносит обеим черепную коробку. Он чувствует, как огонь изнутри жжет грудь. Голова пульсирует. Потребность убивать подобна лихорадке и готова вот-вот прожечь ему кожу.

Парковка рядом с общественным центром забита до отказа. Он идет к своей машине и, сложив на груди руки, прислоняется к ней спиной.

— Нечего даже пытаться! — кричит он одному из копов, которые стараются разрулить ситуацию.

— Да, лучше подождать.

Идиот. И кто, скажите, после этого дурак? Только не Крематор, а те, кто его ищут, те, кто смотрят на него и видят перед собой рядового гражданина.

Он наблюдает, как другие выходят на тротуар. Их тотчас омывает желтоватый свет фонарей. Некоторые — обычные граждане, другие — из полиции, третьи — из числа приписанных к следственной группе. Некоторых он узнает.

Куинн выходит из боковой двери, расположенной ближе к задней части здания — место, которое представители прессы проигнорировали. Агент без пальто. Он останавливается в дверном проеме, на самой границе тени. Руки в карманах, плечи гордо расправлены. Фэбээровец оглядывается по сторонам и вьется серебристым облачком.

Ищешь меня, агент Куинн? Убогого неудачника с комплексом неполноценности по отношению к собственной матери? Монстра с мозгами набекрень? Ты вскоре узнаешь, что такое настоящий монстр.

У него есть план. Крематор станет легендой. Убийца, который погубил Джона Куинна. Высший триумф добычи над преследователем.

Он садится за руль автомобиля, заводит мотор, включает обогрев и проклинает мороз. Нет, он предпочел бы охотиться где потеплее. Задним ходом машина покидает стоянку и, пристроившись вслед серебристой «Тойоте», выезжает на проезжую часть.

Глава 18

Кейт осторожно заводит свою «Тойоту» в тесный, старый гараж в темном переулке позади дома. В зимние месяцы она постоянно мечтает о пристроенном гараже. Но стоит наступить весне, и клумбы на ее заднем дворе расцветают всеми цветами радуги. И она тотчас забывает про необходимость топать по снегу и про опасности, которые могут подстерегать ее в темном переулке в городе, где в последнее время участились преступления на сексуальной почве.

Ветер разметал в стороны сухие листья, что лежали, прибившись к стене соседнего гаража. По спине ее пробежал холодок. Она остановилась и оглянулась назад, всматриваясь в темноту у себя за спиной — так, на всякий случай. Это лишь паранойя, плюс тот факт, что собрание было устроено исключительно с той целью, чтобы закинуть наживку, на которую должен клюнуть убийца.

На нее почему-то нахлынули воспоминания о тех днях, когда она работала в Бюро. Воспоминания о жутких преступлениях, которые обсуждались в разговорах у кофейного автомата. Серийные убийства были частью ее мира, и досужая болтовня о них с коллегами воспринималась как нечто само собой разумеющееся. По крайней мере, в самом начале. А потом умерла Эмили. И смерть тотчас приобрела личное качество, а она сама больше не могла говорить о ней как о чем-то далеком, а ведь это необходимое условие, если вы работаете в полиции. В конце концов она была вынуждена уйти.

Интересно, подумала она, а как с этим справляется Джон?.. Или никак? Сегодня он был бледен. В холодном зимнем свете его лицо казалось каким-то серым, осунувшимся. В былые дни он изматывал себя работой. И если чувства мешали работе, попросту их игнорировал. Возможно, он до сих пор такой, ничуть не изменился. Впрочем, какая ей разница?

Кейт вставила ключ в замок задней двери и, прежде чем его повернуть, на мгновение замерла на месте. По коже пробежали мурашки. Она медленно обернулась, вглядываясь в темноту заднего двора. Неожиданно она вспомнила, что оставила мобильник в машине, которая сейчас стоит по ту сторону заднего двора в старом гараже.

Ладно, бог с ним. В конце концов, при необходимости ей позвонят домой. Если бог действительно существует, клиенты не станут донимать ее сегодня. Она залезет в ванну со стаканом любимого успокоительного средства. Это дело точно ее доконает, но по крайней мере она умрет чистой и приятно расслабленной.

Никаких маньяков за спиной так и не материализовалось. Никто не ждал на кухне с ножом мясника. Лишь только Тор громким мяуканьем выразил возмущение по поводу столь позднего возвращения. Кейт бросила сумочку на стол и включила телевизор, чтобы посмотреть последние новости. Одной рукой она расстегнула пальто, другой — открыла холодильник, чтобы достать коту еды, а себе — бутылку джина.

Главной темой выпуска было собрание в общественном центре. На экране промелькнули знакомые лица: крупным планом Тони Эрскин и ее подопечные. Шеф Грир, поднимающийся на сцену. Джон, с серьезным лицом рассказывающий о роли Бюро в этом расследовании.

Он всегда хорошо смотрелся на телеэкране. Нет, конечно, годы взяли свое, но даже они были не способны испортить его внешность. Морщинки у глаз, седина на висках в некотором роде ему даже шли. Его физическая привлекательность ударила на клеточном уровне, который она была не в состоянии контролировать. В лучшем случае стоит притвориться, что не замечает.

Между тем на экране снова возник ведущий. Он еще раз прошелся по подробностям убийств, и пока он говорил, угол экрана заняли лица Питера Бондюрана и его дочери. За этим последовало объявление о вознаграждении и номер горячей линии, после чего пошел новый сюжет: о том, как бедолаги-полицейские вынуждены греться холодными вечерами, патрулируя улицы, на которых расположены ночные клубы.

Кейт оставила Тора досматривать новости, а сама перешла в столовую. Здесь она включила старинную люстру, которую когда-то спасла от помойки и даже своими руками починила. Мысли ее были заняты Бондюраном, тем, вписывается или нет Джиллиан в психологический профиль жертвы.

— Черт тебя побери, Джон, — выругалась она себе под нос.

«Мы поговорим об этом деле. У меня есть кое-какие соображения. Хотелось бы услышать твое мнение».

— Это не моя работа. Я ушла из Бюро.

«Ты была спецом в своей области».

При желании он может обратиться к любому специалисту. Зачем ему понадобилась она?

Кейт перебросила пальто через спинку стула и села за дубовый стол, который заново покрыла лаком в тот год, когда ушла из Бюро. Тогда она не находила себе места, все еще не оправившись после смерти Эмили, разбитой семьи и разрыва с Куинном. Прежняя жизнь кончилась. Нужно было начинать новую. В полном одиночестве, если не считать призраков прошлого.

Она никому не рассказывала про Куинна, даже самым близким людям: ни сестре, ни родителям. Они даже не догадывались, что ее увольнение из Бюро было окутано легким облачком скандала. Она бы все равно не смогла объяснить свои чувства к Джону, после того как Стивен отдалился от нее на волне собственного горя и гнева. Но даже оборванные нити, которые связывали ее когда-то с Джоном, были так дороги… Она не собиралась рассказывать о них никому из опасений, что ее неправильно поймут. А то, что родители проявят не больше понимания, чем бывшие коллеги, — в этом она ничуть не сомневалась.

У нее был роман. Она изменяла мужу. Она стала преступницей. Это именно то, во что людям хотелось верить, в самое худшее и грязное. И никому никакого дела до того, как одиноко и неуютно ей было, как она нуждалась в поддержке и утешении. Ее отказывались слушать, когда она пыталась объяснить, что дело даже не в физическом влечении, которое она испытывала к Джону Куинну — или он к ней. Люди предпочитали верить в худшее, потому что это не так затрагивало их собственные жизни.

И Кейт оставила секреты при себе — и вину, и сожаление, и сердечную боль, которая стала неотъемлемой их частью. Постепенно — кирпичик за кирпичиком — она построила новую жизнь, на крепком фундаменте, прочную и ровную. Каждый день на работе, с восьми до девяти. Клиенты приходили и уходили. Она помогала — каждому по-своему, — после чего они исчезали из ее жизни. Отношения с ними имели границы, личные и временные.

Стоило подумать об этом, как она тотчас представила Эйнджи — и сделала глоток джина. Ей вспомнились слезы девушки, как, сжавшись в комок, это дитя улицы рыдало, словно малый ребенок, кем, в сущности, она и являлась, хотя упорно отказывалась в этом признаться. Напуганная, сгорающая от стыда. Впрочем, в этом она тоже никогда не признается.

Сама Кейт тогда опустилась на колени у ног Эйнджи и попыталась поддержать физический контакт: то поглаживала ей руку, то колено, когда та согнулась в три погибели, пряча лицо. И все это время ее саму туго затягивала та же самая петля эмоций, череда мыслей — что она никому не мать, что та невидимая связь, которую она пыталась установить с девушкой, по большому счету, лично ей не нужна, а Эйнджи ее недостаточно.

Но самая горькая правда заключалась в том, что, кроме Кейт, у нее никого не было. Мяч был на ее поле, но бросить его некому. Никакой другой адвокат в их отделе ни за какие коврижки не согласился бы иметь дело с Сэйбином. Да и мало кто согласился бы иметь дело с Эйнджи.

История, которую рассказала девушка, была коротка, печальна и банальна. На Лейк-стрит ее снял какой-то мужчина и высадил из машины в парке — вернее, выбросил, как этакую одноразовую секс-игрушку. Он даже не спросил ее имени. Заплатил ей двадцать баксов, хотя стандартная цена такой услуги — тридцать пять. Когда она пожаловалась, сказал, что сейчас вызовет полицию, вытолкал ее из машины и уехал. Бросил одну посередине ночи, как никому не нужного котенка.

У Кейт из головы не шла картина: Эйнджи, расхристанная, пропахшая сексом, стоит, держа в руках мятую двадцатидолларовую бумажку. Одна. Никому не нужная. Брошенная на произвол судьбы. И ее жизнь протянулась перед ней, как сорок миль разбитой дороги. Ей же лет пятнадцать-шестнадцать, не больше. Не намного старше Эмили, если бы та осталась жить.

По щеке Кейт покатились слезы. Она выпила еще джина и попыталась сглотнуть застрявший в горле комок. Сейчас не до слез, да и какой в них толк? Эмили давно нет, и никакая Эйнджи ее не заменит. Да и нужна ли ей замена? Если нахлынет одиночество, то она знает, как с ним бороться. Научилась за эти годы. Задвинь боль и тоску с глаз подальше, возведи вокруг них высокие стены. Не дай бог, чтобы за них кто-то заглянул. В том числе и она сама.

Усталость и алкоголь давали о себе знать. Кейт поднялась и направилась в кабинет проверить сообщения на автоответчике. Кстати, неплохо бы позвонить в «Феникс», еще разок поговорить с Эйнджи на сон грядущий. Укрепить невидимую нить, что возникла между ними сегодня.

Кейт меньше всего хотелось думать о том, что девчонка сейчас сидит в комнате одна, чувствуя себя одинокой и беззащитной и одновременно злясь на собственную откровенность. Не хотелось думать о том, что ей самой, наверное, следовало приложить больше усилий, чтобы эта ниточка стала крепче, проникла глубже.

В прихожей царил полумрак. Сюда через два узких окошка проникал свет фонаря в полуквартале отсюда — мягкий, приглушенный, серебристый. Кейт давно уже собиралась эти окошки убрать. Достаточно их разбить, и можно попасть в дом. Причем она всякий раз вспоминала об этом вечером, перед тем как лечь спать.

В библиотеке — она же рабочий кабинет — горел неяркий свет. В свое время Кейт оставила эту комнату почти такой, какой она запомнилась в детстве, когда отец работал на управленческой должности в компании «Ханивелл». Тесноватая, мужская по духу, с дубовым письменным столом и парой сотен книг на полках, комната пропахла кожаной обивкой и примесью едва уловимого аромата дорогих сигар. Автоответчик мигал красным огоньком, однако звонок раздался еще до того, как она нажала кнопку воспроизведения.

— Кейт Конлан.

— Это Ковач. Слушай меня. Поднимай со стула свою толстую задницу и дуй в «Феникс». Наша свидетельница пропала. Увидимся там.

— Ну почему я не осталась с ней? — досадовала Кейт, нервно расхаживая по гостиной «Феникса». — Черт побери, ну почему я не осталась с ней?

— Ты же не можешь пасти ее все двадцать четыре часа в сутки, — успокоил ее Ковач, зажигая сигарету.

— Нет, — пробормотала она, окинув колючим взглядом детектива из отдела по борьбе с наркотиками. Ковач отрядил его следить за Эйнджи, пока та обитала в «Фениксе». Это был неопрятного вида щуплый тип в армейской куртке, на кармане которой было написано его имя: «Айверсон».

— Вам же было сказано следить за ней.

— Эй, послушайте! — Айверсон даже вскинул руки, защищая себя от ее гнева. — Я был здесь. Но мне не сказано ходить за ней по пятам. Так что она, похоже, выскользнула через черный ход.

— Ну-ну. А через что еще ей выскальзывать? Раз вы сидели здесь, это по определению исключает главный вход.

Детектив откинул голову назад и с важным видом, словно задиристый петух, направился к Кейт. Такой подход обычно производил впечатление на торговцев и их клиентов.

— Я не напрашивался на эту работенку. И не намерен выслушивать морали от какого-то там соцработника.

— Успокойтесь! — прикрикнул Куинн.

Кейт взглядом остановила Айверсона и оставшееся между ними расстояние сократила сама.

— Ты прошляпил нашего единственного свидетеля, слышишь, болван! Отказываешься отвечать мне? Отлично. Как насчет самого шефа? Или окружного прокурора? Или лучше пойди скажи мэру, что ты прохлопал ушами единственную свидетельницу того, как убийца поджег тело дочери Питера Бондюрана, а все потому, что ты у нас большой спец по борьбе с наркотиками и считаешь ниже своего достоинства следить за какой-то там сопливой девчонкой.

Айверсон побагровел до кончиков ушей.

— Да пошли вы все! — бросил он, пятясь от нее. — Я ухожу отсюда.

Ковач не стал загораживать ему путь к отступлению. Входная дверь скрипнула и с грохотом закрылась. Этот звук эхом прокатился по пустому фойе.

— Ему по первое число всыплют все, кто выше его по должности, — со вздохом произнес Ковач. — Не сможет усидеть даже на машине по уборке улиц, а ведь его, помяните мое слово, отправят туда уже завтра.

Кейт вновь принялась нервно расхаживать туда-сюда.

— Она сама ушла или ее похитили?

— По словам Айверсона, ее вещей тоже нет, как нет и признаков того, что кто-то вломился к ней в комнату и силой увел ее оттуда. Все это время в здании находилась еще одна девушка. По ее словам, она ничего не видела и не слышала. Мы с Куинном приехали сюда за несколько минут до тебя и еще сами толком не осмотрели ее комнату.

Кейт покачала головой, дивясь собственной глупости.

— А ведь я достигла с ней кое-каких успехов… Нет, зря все-таки не осталась.

— Во сколько ты ее сюда привезла?

— Не помню. Где-то после восьми. Во второй половине дня она рассказала мне о своем клиенте и чем она занималась с ним в парке, но после этого так расстроилась, что я не осмелилась требовать от нее дальнейших признаний. Отвезла ее в центр, чтобы покормить, и даже дала время сделать покупки.

— Неужели лейтенант Фаулер выделил ей немного денег?

Кейт поморщилась и ушла от ответа. Деньги были из ее собственного кармана, но это неважно.

— Затем я привезла ее сюда.

Чем ближе они подъезжали к «Фениксу», тем тише вела себя Эйнджи. Она словно вновь натянула на себя защитный панцирь. «А я позволила ей», — подумала Кейт.

— Я высадила ее, а сама отправилась на собрание, чтобы рассказать вам… Господи, и зачем только я это сделала?

— Кто еще был здесь, когда ты оставила ее одну?

— Грег Эрскин, но он тоже собирался ехать на собрание, и еще одна женщина. Я не знаю, какая именно — не видела. Мне о ней сказал Грег.

Впрочем, нетрудно было представить Эйнджи одну в этом огромном здании. И если Коптильщик каким-то образом узнал, что она здесь…

Три жертвы исчезли без каких-либо признаков борьбы. Были — и нет, не издав даже писка. А ведь Эйнджи Ди Марко утверждала, что могла бы его опознать.

Так быстро, так легко и бесшумно эта девушка исчезла. Одно непродуманное решение, и…

— Я ее упустила, и теперь мы потеряли единственную свидетельницу…

Кейт понимала: эмоции, которые грозили вот-вот захлестнуть ее, выходят за рамки разумного, но сдерживать их не стала. Ощущение сродни легкому недомоганию: подташнивало, кружилась голова. Выпитый джин оставил во рту металлический привкус.

Куинн подошел сзади. Она почувствовала это, даже не оглядываясь. Ее тело все еще было настроено на его близость. Кейт с тревогой отметила, что его физический магнетизм ничуть не ослаб.

— Кейт, это не твоя вина, — мягко произнес он и положил на плечо руку.

Его большой палец безошибочно нашел точку, где мышца была напряжена, и, как в старые добрые времена, помассировал. Боже, как хорошо ей это знакомо. И как приятно.

— Какая разница, — ответила она, отводя взгляд. — Теперь для нас главное — найти ее. Так что давайте не будем тянуть с этим делом.

Они поднялись наверх, в комнату Эйнджи, которую та делила еще с одной обитательницей реабилитационного центра. Стены были неприятного желтого цвета, пол — темный от времени и слоя лака. Как и повсюду, мебели был минимум, и расставлена она неудачно.

Постель Эйнджи не заправлена, если не сказать, перевернута вверх дном. Пластиковый пакет из-под покупок, который она привезла после посещения магазинов, лежал посередине этого вороха, но купленных накануне джинсов и свитера не было. Как и грязного рюкзака, что наводило на мысль, будто девица покинула стены «Феникса» по собственному желанию.

На прикроватной тумбочке рядом с дешевой настольной лампой стояла крошечная фигурка ангела.

Кейт взяла ее в руки и посмотрела. Статуэтка высотой в дюйм. Помнится, она купила ее за пять долларов у индианки из племени навахо на центральной площади Санта-Фе. Она тогда еще сунула лишний доллар в руки ее пятилетней внучки — за то, что та аккуратно завернула фигурку в оберточную бумагу. Девчурка была сама серьезность, понимая важность порученного ей дела. Глядя на нее, Кейт вспомнила Эмили и едва не расплакалась прямо на глазах у старой женщины.

— Ты что-нибудь об этом знаешь? — спросил Куинн, подходя ближе.

— Знаю. Сегодня днем она стащила ее с моего стола, — ответила Кейт и потрогала раскрашенный нимб над головой ангела. — У меня там целая коллекция ангелов-хранителей. Как тебе это? Я ведь все равно в них не верю. Потому что существуй они на самом деле, разве работали бы мы с тобой там, где работаем? Разве я потеряла бы свою дочь? Разве подростки жили бы на улице, как наша Эйнджи? Это, конечно, глупо, — добавила она, нежно потирая ангелу крылышки, — но я бы предпочла, чтобы она забрала его с собой.

Статуэтка выскользнула из пальцев и упала рядом с кроватью. Кейт опустилась на колени, чтобы ее достать, а для равновесия оперлась на левую руку. Что это? Кейт в ужасе села, опираясь на пятки, и оторвала руку от пола, ладонью вверх.

— О господи, — прошептала она, глядя на кровь.

Куинн выругался, схватил ее за руку и подтянул ладонь ближе к свету.

Кейт отпрянула, чтобы пригнуться ниже: хотелось лучше рассмотреть темный старый пол. Главное — найти правильное положение, чтобы свет падал на доски под нужным углом. Айверсон ничего не заметил, потому что смотрел не слишком внимательно.

— Нет, — пробормотала она, обнаружив еще одну каплю, затем смазанное пятно — видно, кто-то наспех пытался вытереть кровь.

Кровь вела в коридор и далее — в ванную комнату.

Кейт почувствовала, как ее охватывает паника.

— Боже мой, нет! Зачем я не осталась с ней?

Она кое-как поднялась на ноги и, пошатываясь, побрела по коридору. Нервы были натянуты, как струна, сердце стучало в груди, как паровой молот. От его стука даже закладывало уши.

— Ничего не трогай! — крикнул сзади Ковач.

Кейт остановилась перед дверью в ванную комнату, которая, кстати, была полуоткрыта. Ковач плечом распахнул ее, затем вытащил из кармана шариковую ручку и с ее помощью включил свет.

Стены были оклеены разноцветной фольгой в стиле семидесятых, от которой рябило в глазах. Раковины и краны старые, плитка на полу давно утратила свою белизну. Зато вся забрызгана кровью. Капля — здесь. Размазанное пятно — там.

«Ну почему я не осталась с ней?»

— Лучше постой в коридоре, — произнес Куинн, кладя ей на плечи руки. Ковач тем временем подошел к душевой кабине.

— Нет.

Она не упала в обморок. Стояла, прерывисто дыша и дрожа всем телом. Куинн обхватил ее за талию, готовый в любое мгновение подхватить, если ей вдруг станет плохо. Ковач дернул шторку.

Никакого тела не было. Эйнджи не лежала бездыханной в ванне. Тем не менее Кейт прошиб холодный пот, к горлу подкатил комок. Куинн крепче прижал ее к себе, и она прильнула к нему, не в силах устоять на ватных от страха ногах.

Кафель был весь в пятнах крови. Тонкая полоска окрашенной кровью воды, отчего та приобрела цвет ржавчины, протянулась от середины ванны к сливному отверстию.

Забыв, что собственная ладонь в крови, Кейт прижала руку к лицу и испачкала подбородок.

— Черт, — буркнул Ковач, пятясь.

Он подошел к пластиковому шкафчику рядом с раковиной и осторожно открыл его все той же шариковой ручкой, которой включал свет.

— Эй, приятель! — крикнул Элвуд, заглядывая в ванную. — Что тут у вас стряслось?

— Вызывай наших! — Ковач вытащил из шкафчика одно полотенце, затем второе, и то и другое в крови. — Похоже, что мы имеем еще одно преступление.

Глава 19

Тони Эрскин вошла в гостиную в парадном наряде: черные брючки, красный блейзер, белая блузка, яркий шейный платок. Глаза сверкали праведным гневом.

— Скажу честно, мне неприятно, что перед входом в мое заведение стоят полицейские машины. Они не могли хотя бы выключить фары? Это все-таки жилой квартал, сержант, и местные жители отнюдь не в восторге от соседства с нами.

— Приношу извинения за доставленное беспокойство, миссис Эрскин, — сухо ответил Ковач. — Похищение, убийство — это такие вещи, от которых одна головная боль.

Вслед за Тони в гостиную вошла тощая рыжая девица — судя по виду, давно сидящая на крэке. За ней — Грег Эрскин. Этот вполне мог сойти за модель для «Эдди Бауэр»[18]: в рабочих ботинках, джинсах, фланелевой рубашке с открытым воротом, надетой поверх белой футболки. Положив руку на спину рыжей девице, он подтолкнул ее вперед.

— Это Рита Реннер. Рита была здесь с Эйнджи, после того как мы уехали на собрание.

— Ну, вообще-то я не была с ней, — пропищала девица. — Я смотрела телевизор. Видела, как она поднялась наверх. Она долго сидела в ванной. Мне было слышно, как там льется вода. Вообще-то нам запрещено долго принимать душ.

— И во сколько вы заметили, что шум воды прекратился?

— Я не заметила. Потому что уснула на диване. И проснулась, лишь когда уже показывали новости.

— Но пока ты не спала, ты слышала или видела, чтобы в доме был кто-то посторонний? Кроме Эйнджи?

— Нет, никого.

— Дверь не открывалась и не закрывалась? Никаких шагов? Никаких подозрительных звуков?

Рита Реннер покачала головой и уставилась в пол.

— Она уже сказала вам, что ничего не видела и не слышала, — раздраженно бросила Тони Эрскин.

Ковач проигнорировал ее.

— А почему ты не поехала на собрание вместе с остальными?

Тони Эрскин изменилась в лице.

— Сержант, вы в чем-то подозреваете Риту?

— Нет, я просто интересуюсь.

Реннер испуганно стреляла глазами то на Тони, то на ее супруга, как будто надеялась узреть некий невидимый знак, разрешающий ей говорить.

— Я не люблю, когда много народа, — сказала она, как будто извинялась. — И вообще, мне было бы тяжело. Из-за Фон.

— Рита и Фон Пирс — или как вы ее называете, жертва номер два — были подругами, — пояснила Тони, обнимая девушку за костлявые плечи. — Правда, никому до этого нет дела, в том числе и полиции.

Ковач не стал спорить.

— Приношу извинения. Это наше упущение. Завтра к вам придет детектив, и Рита сможет дать показания. Но на сегодня для нас главное — Эйнджи Ди Марко. Мы обязаны ее найти.

— Сомневаюсь, что убийца мог проникнуть сюда. А вы как думаете? — В голосе Тони неожиданно послышалась тревога.

— Не смеши меня! — рявкнул на жену Грег, хотя и попытался прикрыть резкость улыбкой. — Скажи, кто может сюда проникнуть?

Было видно, что Тони готова разорвать его на части.

— У меня и в мыслях нет кого-нибудь насмешить. А проникнуть сюда мог любой. Я тебя вот уже несколько месяцев прошу заменить замки и опечатать дверь в подвал.

Эрскин не стал вступать в пререкания, лишь слегка покраснел.

— Подвал заперт изнутри.

— Пойди проверь, — сказал Ковач, поворачиваясь к Элвуду.

— Я вам покажу, — предложил Грег Эрскин и направился к двери, лишь бы поскорее уйти от жены.

Но Кейт остановила его вопросом.

— Грег, скажите, Эйнджи ничего не говорила, когда вы уходили на собрание?

Эрскин нервно хохотнул. Что за дурацкая привычка, подумала Кейт. Из той же оперы, что и улыбочка Роба Маршалла.

— Эйнджи вообще со мной не разговаривала. Сторонилась, как чумы.

— Во сколько вы уехали на собрание? — спросил Ковач.

Брови Эрскина поползли вверх.

— Меня в чем-то подозревают? — спросил он, изобразив легкое удивление.

Тони одарила Ковача взглядом кобры.

— Нас наказывают, Грег. Или ты этого не понимаешь? Полиция не любит, когда ей показывают ее недоработки.

Ковач смерил ее взглядом типичного копа:

— Я всего лишь пытаюсь выстроить последовательность событий, мэм, вот и все.

— Я уехал вскоре после Тони, — ответил Грег. — А на собрание приехал — дорогая, ты помнишь, во сколько? Примерно в половине девятого или без пятнадцати девять.

— Да, примерно во столько, — обиженно подтвердила супруга. — Потому что ты опоздал.

— Я занимался печкой, — Эрскин сделал каменное лицо и повернулся к Элвуду: — Пойдемте, я покажу вам вход в подвал.

— Мы можем идти, сержант? — спросила Тони Эрскин. — На мой взгляд, вечер несколько затянулся.

— Вы еще будете мне рассказывать! — буркнул Ковач и махнул рукой, мол, идите.

Кейт вышла вслед за ними из комнаты, однако тотчас свернула к входной двери, оставив Тони Эрскин произносить обвинительную речь перед стайкой своих подопечных.

«Наши жизни тоже что-то значат». Этот лозунг красовался над входом в центр «Феникс». Клеенка, на которой он был написан, трещала и громко хлопала под каждым порывом ветра.

— Пойдет снег, — сказала Кейт, засунув руки в карманы пальто и втянув голову в плечи, поежилась. Не из-за плохой погоды, а того холода, что царил внутри. Она отошла к дальнему концу крыльца, подальше от желтой мигающей лампочки, которую не поменяли с самого лета, подальше от входной двери.

Если Тони Эрскин не нравятся два полицейских автомобиля, стоящих у тротуара, то что она скажет, когда сюда нагрянет разыскная бригада в полном составе? Эти наверняка припаркуют фургон прямо посреди лужайки. Полицейские уже начали обход соседних домов — стучали в двери, выспрашивали, не видел ли кто подозрительной машины или мужчины, который бы что-то тащил, или мужчину вместе с юной девушкой — что угодно, что дало бы им хоть какую-то зацепку. Несмотря на поздний час, в соседних домах еще не легли спать. В окнах горел свет, и время от времени то в одном, то в другом окне можно было заметить фигуру: какой-нибудь любопытный отдергивал штору, чтобы выглянуть на улицу.

— Кейт, мы не знаем, что произошло! — произнес Куинн.

— Думаю, вряд ли можно утверждать, что Эйнджи порезалась, брея ноги, — парировала Конлан.

Перед ее мысленным взором вновь возникла кровь, и Кейт передернуло. Кровь на полу. Кровь на кафельной плитке, окровавленные полотенца. При мысли об этом ее охватила омерзительная слабость, и она всеми силами пыталась ее побороть.

«Ты должна быть смелой, Кейт. Положи свои страхи в коробку. Коробку задвинь подальше, с глаз долой. Смотри случайно не надорви ее стенки».

— Лично мне представляется следующее, — сказала адвокат, сглатывая застрявший в горле комок. — Он прокрался в дом сквозь черный ход. Схватил ее, когда она была наверху. Судя по кровавым следам в ванне, была борьба. Причем следы принадлежат Эйнджи. Может, он ее убил, а может, лишь начал свое дело. Но скорее первое. Он выпустил ей в ванне кровь — в противном случае крови было бы больше и она была бы везде. Он хочет, чтобы все подумали, что она ушла сама, и потому пытается вытереть следы крови, но торопится и потому не успевает убрать все. Однако даже такой плохо наведенный порядок дал бы ему выигрыш во времени, если бы мы не нагрянули сюда.

— Но как он узнал, что она здесь?

— Не знаю. Ей казалось, что он следит за ней. Может, так оно и было.

— А как это соотносится с тем, что никто ничего не видел и не слышал?

— Он уже смог схватить, замучить и убить трех женщин. И никто ничего не видел и не слышал. Рита Реннер клевала носом в гостиной на первом этаже. Телевизор был включен. К тому же это большое здание.

Джон покачал головой:

— Нет, здесь что-то не так.

— Но почему? Лишь потому, что, по-твоему, он был на собрании?

Агент прислонился к перилам и нахохлился.

— Он вполне мог быть на собрании. Это всего лишь в нескольких кварталах отсюда. Собрание закончилось примерно за полчаса до того, как мы с Ковачем приехали сюда. Но остается вопрос: зачем ему напрасно рисковать? Ведь девушка, по сути дела, не рассказала полиции ничего стоящего. Не назвала имени, не смогла толком составить фоторобот, не нашла похожего портрета в фотоархиве. По большому счету, ему незачем было идти на риск.

— Может, ему хотелось продемонстрировать нам, на что он способен? Мол, знайте меня!.. Предполагалось, что собрание заставит его вылезти из норы. И вот вам. Он проникает в дом, хватает единственную свидетельницу своих злодеяний. Такой убийца, как он, лишь словит от этого кайф. Ты сам это знаешь.

Куинн обернулся, глядя, как парни из криминалистической лаборатории вносят в дом пылесос.

— Кстати, а почему ты сегодня приехал сюда? — спросила Кейт. — Лично мне Ковач даже не обмолвился об этом.

— Когда ты рассказала ему про Эйнджи и чем она занималась в парке, то упомянула, что этот тип был на внедорожнике. По-моему, велика вероятность того, что наш Коптильщик перевозит тела в парк в кузове небольшого грузовика. В чем-то таком, что внешне можно принять за служебный транспорт парка. Это вполне может быть внедорожник или пикап.

Кейт передернуло.

— Господи, Джон, ты хочешь сказать, что он был ее клиентом?

— Думаю, это очень правдоподобно. Он ненавидит женщин, особенно тех, что неразборчивы в связях с мужчинами. У него в кузове грузовика уже лежит одно мертвое тело. Он снимает еще одну и везет с собой в парк, чтобы там трахнуть. Это его возбуждает. Позволяет еще раз пережить те приятные ощущения, которые он испытывал в момент убийства. А также ощутить себя хозяином положения — ведь эта другая женщина целиком и полностью в его власти. Осознание, что он может сделать с ней то, что уже сделал с той, которая лежит в кузове, а может и не сделать, дает ему ощущение власти. Как над ней, так и над своим желанием убивать.

— И решение не убивать еще больше эту власть подкрепляет. Потому что сейчас все сосредоточено на ритуале сожжения мертвого тела, на завершении цикла, — закончила его мысль Кейт.

— Теоретически — да. Звучит убедительно.

— Эйнджи сказала, что этот тип вытолкнул ее из машины и уехал. После того как он ее высадил, он на полной скорости погнал машину на стоянку, иначе она вряд ли застала бы его за сожжением трупа.

Куинн пожал плечами:

— Это все пока что наши теории.

Теории, высказанные человеком, который знал о сексуальных маньяках больше, чем кто-либо еще в этой стране. Кейт посмотрела в темноту, глядя, как белое облачко ее дыхания растворяется в воздухе.

— Но если это тот самый тип, то почему она не сказала мне? Почему не составила портрет? Ведь своего клиента она видела близко — можно сказать, лицом к лицу.

— На этот вопрос может ответить только она.

— Теперь не может, — негромко сказала Кейт. — Каких трудов мне стоило добиться показаний! С самого начала Эйнджи упорно уходила от ответов, отпиралась, грубила, но когда рассказывала про клиента, у меня было такое чувство, что ей стыдно. Она постоянно твердила, что ей самой это было неприятно, что зря она это делала. А потом расплакалась.

Тем временем ее собственные эмоции грозили перелиться через край, как это было днем с Эйнджи.

— Ты ей явно симпатизируешь, — заявил Куинн.

Кейт фыркнула.

— Чему тут симпатизировать? Она завравшаяся сквернословящая злюка, воровка и проститутка.

— Но ты ей нужна, — добавил Куинн.

— Да, но что из этого получилось?

— Ты здесь ни при чем.

— Зря я с ней не осталась.

— Откуда тебе было знать, что все так получится?

— Она поставила себя в уязвимое положение, — возразила Кейт. — И мне следовало остаться с ней хотя бы для того, чтобы вытянуть из нее чуть больше. Но я не осталась, потому что…

Она не договорила. Не желала признаваться. Тем более здесь, перед Куинном. Он слишком хорошо ее знал, по крайней мере, раньше. Каждую болевую точку в душе.

Когда умерла Эмили, когда она не находила себе места от горя и ей хотелось выть на луну, он держал ее в объятиях столько раз, что она потеряла счет. Утешал, дарил моральную поддержку и тепло своих рук… Нет, сейчас она ему этого не позволит. К тому же вдруг ему это не нужно? Ей же лучше об этом не знать.

— Кейт, пойми, она не Эмили.

Ей как будто дали под дых. Она шумно втянула в себя воздух и повернулась, готовая испепелить его взглядом.

— Я сама это знаю. Моя дочь давно умерла.

— А ты по-прежнему коришь себя. Даже спустя многие годы.

— Насколько мне известно, у вины нет официального срока давности.

— Кейт, твоей вины в этом нет. Ни тогда, ни сейчас.

— Но Эмили была моя дочь. Я несла за нее ответственность. А Эйнджи — мой клиент. И за нее тоже я несу ответственность, — упиралась Кейт.

— И скольких своих клиентов ты приводила к себе домой? — спросил Куинн и шагнул ближе.

— Ни одного. Но…

— Со сколькими ты проводила все двадцать четыре часа в сутки?

— Ни с кем…

— Тогда почему ты считаешь, что на этот раз должна поступить иначе?

— Потому что она нуждалась во мне, а меня рядом не было.

— Всякий раз, когда тебе хочется наказать себя, у тебя находятся причины! — бросил Куинн, чувствуя, как просыпается гнев. Он прекрасно помнил, каких трудов ему стоило убедить Кейт, что она не виновата в смерти дочери. Он прекрасно помнил, как ему хотелось изо всех сил встряхнуть ее, а потом прижать к себе. Вот и сейчас он сделал бы то же самое…

Она стояла злая, ощетинившаяся. И такая прекрасная. Такая ранимая. Боже, как ему хотелось защитить ее от боли, которую она причиняла себе. Но ведь не позволит, будет сопротивляться, кусаться и царапаться — не в прямом смысле, но все же…

— Я беру на себя ответственность, даже если тебе неведомо, что это такое, — с горечью ответила Кейт. Теперь они стояли лицом к лицу. — Великий и могучий Куинн! Ты пытаешься исцелить современное общество от раковой опухоли преступности. Собственными руками искоренить зло. Взвалил на плечи бремя ответственности, как будто ты единственный, кто способен на такие подвиги. И после этого тебе еще хватает дерзости критиковать меня? Боже мой, что ты о себе возомнил!

Кейт покачала головой и шагнула мимо него к парадному крыльцу.

— Ты куда? — Куинн протянул руку.

Она отступила в сторону, одарив его таким холодным взглядом, от которого вся вода в радиусе десятка метров запросто могла превратиться в лед.

— Я не могу сидеть здесь всю ночь и кусать локти. Нужно что-то делать! Существует, пусть даже микроскопическая, вероятность того, что Эйнджи ушла отсюда сама, и я, по крайней мере, могу отправиться на ее поиски.

Засунув руки в карманы в поисках ключей, Кейт сбежала вниз по ступенькам и направилась к своему внедорожнику. Куинн посмотрел на двери реабилитационного центра. Здесь от него никакого толка. Тем более что Кейт уходит. Джон почувствовал, как его охватила паника. Господи, что за глупости! Можно подумать, он ей нужен… Да она уверена, что без него ей в сто раз лучше. Будь он хоть капельку сильнее, то поставил бы на этом точку.

Увы, Джон не ощущал в себе силы. Да и пробудет он здесь всего несколько дней, в лучшем случае неделю. Так что ничего страшного, если он проведет с ней время. Просто чтобы побыть рядом. Чтобы старые воспоминания смешались с новыми и было бы что вспомнить, когда станет совсем тошно.

— Кейт! — крикнул он и бросился вдогонку. — Стой, я с тобой!

— Разве я тебя приглашала? — холодно бросила она в ответ.

— Две пары глаз лучше, чем одна, — ответил он.

Кейт велела себе ответить отказом. К чему бередить старые раны? Это она прекрасно умеет делать и без него. Но затем вспомнила, как он обнял ее там, наверху, готовый заслонить от ужаса, который, как им тогда казалось, ждал их за шторкой душа, готовый, если понадобится, подставить плечо, чтобы ей было на что опереться. А главное, с какой легкостью она это позволила! Зато сейчас она скажет ему свое твердое: «Нет!»

Куинн не спускал с нее глаз — темных, настойчивых. Лицо серьезно, но уже в следующее мгновение на губах заиграла улыбка, такая теплая, симпатичная. Кейт почувствовала, что у нее защемило в груди. В том же самом месте, что и много лет назад.

— Обещаю, что буду вести себя хорошо. И даже позволю тебе сесть за руль, — сказал он.

Кейт вздохнула и, щелкнув кнопкой дистанционного управления, направилась к внедорожнику.

— Ладно, так уж и быть, поверю.

Они несколько раз обошли все злачные места на Лейк-стрит, где ночные обитатели коротали часы от заката до рассвета: бильярдные, бары, ночные дискотеки. Заглянули в приют для бездомных женщин с детьми. В прачечную самообслуживания, где какой-то седой патлатый алкоголик сидел на пластиковом стуле и смотрел в окно, пока дежурный не выгнал его на улицу.

Эйнджи никто не видел. Причем половина из тех, кого они спрашивали, даже не взглянули на ее фото. Но Кейт это не обескуражило. Начать с того, что она и не ждала быстрых результатов. Ей просто нужно было занять время. Она никак не могла решить, какое выбрать для себя наказание: провести ночь в этой гнусной части города или же, сидя дома, хлестать джин до тех пор, пока перед глазами перестанут маячить кровавые пятна.

— Хочу выпить, — призналась адвокат, когда они вошли в очередное питейное заведение. Внутри висела плотная завеса табачного дыма. Клацанье бильярдных шаров сливалось с блюзовыми завываниями Джонни Лэнга, доносившимися из музыкального автомата.

— Поздновато ты заглянула ко мне в гости, киска! — воскликнул бармен, внушительных габаритов тип с бритой головой и пышными усами по кличке Крошка Марвин. — Тебе чего-то крепкого и черного, вроде меня?

Куинн тотчас помахал у него перед носом служебным удостоверением, а заодно сделал серьезное лицо.

— Черт, да это же Скалли и Малдер![19] — воскликнул Крошка Марвин, снимая с подставки кофейник.

Кейт опустилась на табурет.

— Кофе так кофе.

У бильярдных столов оставалось около десятка игроков. Интерьер дополняли две проститутки. Было видно, что им скучно и они не знают, чем себя занять. Заметив Куинна, одна подтолкнула локтем в бок другую, однако обе остались сидеть на месте, не предпринимая никаких попыток познакомиться.

Крошка Марвин с прищуром посмотрел на Куинна.

— Эй, парень, это не тебя, случаем, показывали по телику? Так это ты?

— Мы ищем одну девушку, — ответил Куинн.

Кейт подтолкнула через всю барную стойку полароидный снимок, ожидая, что Марвин посмотрит на него лишь краем глаза, как то сделали другие бармены. Но нет, толстыми и короткими, как венские сосиски, пальцами тот взял фото и, прищурившись, поднес к глазам, чтобы рассмотреть ближе.

— Да, она здесь была.

Кейт моментально выпрямилась.

— Сегодня?

— Нет, в воскресенье вечером, примерно в половине одиннадцатого или чуть позже. По ее словам, зашла погреться. Малолетка. Я выгнал эту тощую девицу отсюда. Одно дело взрослые люди — эти могут делать все, что им нравится. Ну, вы меня понимаете. А эта еще сопливка. А мне не нужны неприятности на мою задницу.

— Она ушла одна или с кем-нибудь? — уточнил Куинн.

— Нет, отсюда точно одна. Она вернулась на улицу и какое-то время расхаживала туда-сюда перед входом. Но затем мне стало ее жалко. Что, если бы это была твоя племянница, сказал я себе, а какой-то старый упертый чудила выбросил ее на улицу? Черт, да я бы начистил ему ряшку… В общем, вышел я, чтобы сказать ей, что если она хочет, то может погреться и выпить чашку кофе; но она уже кого-то сняла, и они покатили по улице.

— А что за машина была? — спросил Кейт.

— Не то внедорожник, не то пикап какой-то.

Чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди, она посмотрела на Куинна, но тот внимательно слушал Марвина.

— Номера вы, конечно, не рассмотрели?

— Ну вы даете. Я что, обязан тут за всеми следить?

— И вас не смутило, что этот человек нарушал закон? — спросила Кейт.

Крошка Марвин хмуро посмотрел в ее сторону.

— Послушайте, агент Скалли. Я слежу за тем, что делается в моем заведении. Все остальное — не мои проблемы. Если эта девчонка занималась тем, чем занимаются проститутки, это ее личное дело.

— А если бы это была ваша племянница?

Куинн взглядом осадил ее — мол, помолчи — и обратился к бармену сам:

— Вы, случайно, не разглядели водителя?

— Да я особенно и не смотрел. Лишь подумал: до чего же тебя, парень, довела жизнь, если ты снимаешь малолеток? И куда только катится этот мир? Ну, вы понимаете, о чем я.

— Это точно, — поддакнула Кейт, забирая со стойки фотографию Эйнджи. Со снимка на нее смотрело хорошенькое, слегка экзотическое личико, вот только в глазах застыла злость на весь мир, как будто она насмотрелась в жизни такого, о чем лучше не знать. — Я хорошо понимаю, что вы хотите сказать.

Кейт положила фото назад в сумочку, бросила бармену доллар за кофе, к которому даже не притронулась, и вышла вон. Начинал идти снег. Как будто каждый порыв ветра вытряхивал из темных облаков над головой пригоршню белого пуха. Улица была пуста — и проезжая часть, и тротуар, окна дешевых магазинчиков оставались темны, за исключением какой-то лавчонки на другой стороне.

Кейт прислонилась к стене, как будто в надежде, что ветер унесет с собой накопившуюся за день злость, боль и усталость, что каменным комом застряли в горле. У нее же даже не хватило сил сглотнуть его.

Она слишком хорошо представляла этот мир, так что его жестокость, его несправедливость для нее не новость. Вряд ли бармен станет переживать по поводу какой-то там проститутки, пусть даже малолетней. Он видит их каждый день. Привык и не обращает внимания. У него своя жизнь, свои заботы.

Кейт потому принимала все так близко к сердцу, что знала следующую главу истории Эйнджи Ди Марко. Пикап, который увозил ее от бильярдной, доставил к месту преступления, а тот, кто сидел за рулем, вполне мог быть самим преступником. Но даже если это лишь жалкий лузер, готовый заплатить за продажный секс, он доставил ее на рандеву с судьбой, которое вполне могло стоить ей жизни.

Куинн вышел из бара. Ледяные порывы нещадно хлестали по лицу, и он повыше поднял воротник плаща.

— По словам Ковача, тебе пора возвращаться в полицию. Мол, если надоест нынешняя работа, он готов замолвить за тебя словечко.

— Неужели? Я всю жизнь мечтала работать по ночам, по выходным и по праздникам, собирая по городу трупы. И вот теперь, похоже, мои мечты сбываются.

— Он сейчас высылает сюда наших, чтобы те официально допросили бармена и любого, кто тем вечером хотя бы краем глаза видел ту машину или ее водителя. Потому что это уже зацепка.

Кейт плотнее закуталась в пальто и посмотрела через дорогу на ломбард, где все еще горел свет. Над забранным решеткой окошком горела неоновая вывеска: «Обналичиваем чеки».

— Главный фактор — это время, — сказала она. — Не стой Эйнджи тогда на этой улице, в тот момент, когда сюда подъехал пикап, я бы сейчас лежала в теплой постели, а ты бы откапывал какой-нибудь другой скелет…

Она усмехнулась и покачала головой. Ветер поймал прядь волос и принялся хлестать ее по лицу.

— Казалось бы, мне давно пора привыкнуть. Ведь не первый год работаю. Я же всякий раз, словно новичок, потрясаю кулаками. Ну не глупо ли?

— Тебе давно нужно выдать медаль за упрямство, — Куинн машинально потянулся, чтобы убрать с ее лица выбившуюся прядь. Его пальцы легонько коснулись ее щеки. — Ты же знаешь, циник — это разочаровавшийся идеалист.

— Это ты о себе?

— Ну, я никогда не был идеалистом.

Кейт знала про него все: и про отца-алкоголика, и про нелегкое детство в Цинциннати. Она была в числе тех немногих, кому он об этом рассказывал.

— Что, однако, не помешало тебе разочароваться в жизни, — тихо сказала она.

— От разочарований спасает разве что безнадежность. С другой стороны, если нет надежды, то как тогда вообще жить?

— А в чем разница между надеждой и отчаянием? — спросила Кейт, думая про Эйнджи Ди Марко. Есть ли у нее еще надежда?

— Во времени.

А оно уже вполне могло истечь для Эйнджи, как когда-то истекло для них обоих. Кейт почувствовала, как ее охватывает разочарование. Хотелось положить голову на плечо Джону, почувствовать себя в его объятиях. Вместо этого она отошла от стены и решительно направилась к внедорожнику, который ждал ее у входа в прачечную. Бездомный алкоголик заглядывал в заднее стекло, как будто надеялся провести ночь в ее машине.

— Я подброшу тебя до отеля, — предложила она Куинну.

— Нет, мы поедем к тебе, а оттуда я вызову такси. Как ты ни упрямься, ты у меня не поедешь домой одна. Тем более сегодня.

Господи, чувствуй она себя хотя бы чуточку лучше, наверняка бы заупрямилась, но, увы, сейчас просто не хватало сил. А кроме того, до сих пор не отпускало ощущение, будто из темноты за ней следят чьи-то глаза, как и несколько часов назад, когда она взялась за ручку задней двери.

— Хорошо, — согласилась она, нажимая кнопку дистанционного пульта замка. Противоугонное устройство на секунду взвыло. Несчастный бездомный бродяга тотчас испуганно отпрянул от машины и нырнул в дверной проем прачечной. — Только без фокусов. Иначе я напущу на тебя моего кота.

Глава 20

— Опрос соседей что-нибудь дал? — поинтересовался Ковач, закуривая сигарету.

Типпен нахохлил костлявые плечи.

— Многие не в восторге от того, что к ним в двери в середине ночи ломится полиция.

Они, втянув головы в плечи, стояли на крыльце главного входа в «Феникс» под мигающей желтой лампочкой. Полицейский фургон все еще стоял во дворе, обтянутом лентой, чтобы преградить доступ репортерам.

Те, надо сказать, уже слетелись, словно стая стервятников, причем как будто по сигналу. Ковач прищурился, глядя сквозь завесу табачного дыма и снежных хлопьев, как Тони Эрскин в свете портативных софитов дает интервью какому-то шакалу пера.

— И откуда только их столько сюда собралось? Готов поспорить, что сейчас начнутся звонки во всякие там благотворительные конторы, — буркнул он.

— Всегда найдутся желающие сделать себе паблисити на чужом несчастье, — ответил Элвуд, натягивая пониже старую шляпу. — Это же Америка. Стоит засветиться в прессе, как можешь подставлять карманы, чтобы туда рекой потекли пожертвования.

— Она даже намекает, что происходящее имеет отношение к нашей свидетельнице, — недовольно проворчал Ковач. — Того гляди, сейчас и меня возьмут в оборот. Осталось только нагнуться и подставить задницу.

— Нет, ты с ней поласковей, Сэм, — посоветовала Лиска, слегка притопывая, чтобы согреться. — Могу предложить коробочку вазелина.

— Фу, ну ты скажешь, — на лице Ковача читалось искреннее отвращение. Он вновь повернулся к Элвуду: — А что там в подвале? Что за история с дверью?

— Заперта изнутри. На полу — что-то вроде следов крови. Немного. Грег Эрскин утверждает, что это он порезался пару дней назад, когда чинил печь.

Ковач издал негромкое рычание и вновь посмотрел на Лиску.

— А как насчет твоего Ванлиса?

— Как сквозь землю провалился. Хотела сесть ему на хвост после собрания, но пока выбиралась из толкучки, пока выезжала на дорогу, он успел улизнуть.

— Он что, сегодня не на дежурстве? Тогда почему явился на собрание в форме?

— Готова спорить, что он в ней спит, — ответила Лиска. — Всегда готов грудью прикрыть честных граждан от всякой шушеры. У него дешевая квартирка в Линдейле, но его там нет. Я поговорила с его почти уже бывшей женой. Она сказала, что Ванлис сегодня ночью сторожит чей-то дом. Но она не знает чей, и ей на это глубоко наплевать.

— Ну, если он так рвется работать в полиции, то для начала мог бы и развестись, — буркнул Типпен.

— А она тебе, случаем, не намекнула, что за ним водятся какие-нибудь подозрительные привычки? — поинтересовался Ковач.

— Ой, тебе это точно понравится! — радостно воскликнула Лиска. — Я спросила ее, как так получилось, что полтора года назад его застукали на чужой территории. Куинн оказался прав. Старина Гил положил глаз на одну бабенку, с которой работала его жена. Он прокрался к окну, чтобы посмотреть на нее, когда та будет в одних трусах.

— И после этого он все еще работает охранником? — удивился Ковач.

— Ванлис не стал качать права, он как бы раскаялся, и никто не обратил на это внимания. По его словам, это приняли за недоразумение.

— Ну конечно, — усмехнулся Типпен. — С моей стороны это такая большая ошибка, ваша честь. Я просто проезжал мимо по своим делам, когда вдруг мне неожиданно захотелось подрочить, и я не смог ничего с собой поделать.

— А мне он нравится, Сэм, — сказала Лиска. — Жена смотрит на него как на последнее дерьмо. Она намекнула, что они уже давно не трахались. Даже когда жили вместе. И если это так, то он очень даже хорошо вписывается в профиль Куинна. Многие сексуальные преступники — никудышные сексуальные партнеры.

— Это говорит голос опыта? — съязвил Типпен.

— Не знаю, с тобой я не спала.

— Да пошла ты…

— А разве я что-то предлагала?

— Я поставлю машину рядом с его квартирой, — заявил Ковач. — Мне он нужен, причем срочно. Выясните, где он сейчас! Кто-то ведь это наверняка должен знать. Позвоните его начальнику. Сегодня же. Узнайте имена знакомых. Позвоните им.

— Я помогу.

— Достаньте всех, кто его знает, — продолжал Ковач. — Они ему наверняка перезвонят, чтобы сказать, что он в розыске. Кстати, известно, какую машину он водит?

— Бордовый минивэн.

Ковачу как будто дали под дых.

— Бармен на Лейк-стрит утверждает, будто видел, как в воскресенье поздно вечером наша свидетельница укатила с каким-то типом не то на темном внедорожнике, не то на пикапе. Это наверняка тот самый ее клиент, которого она обслужила в парке до того, как наткнулась на жертву номер три.

— А она назвала ему свое имя? — поинтересовался Адлер.

— Нет.

— Ванлис мог откуда-нибудь узнать, что она временно живет здесь? — спросила Мосс.

Лиска отрицательно покачала головой.

— Если только проследил, когда она возвращалась с покупками. А так вряд ли.

— Тогда откуда всем вдруг известно, что свидетельницу поселили именно сюда? — высказал свое недоумение Адлер.

— Мы, Сэйбин, отдел по работе с потерпевшими и свидетелями, вот эта дамочка, — он ткнул большим пальцем в сторону Тони Эрскин, — и ее супруг. Еще мэр, Бондюран и его адвокат…

— И болтливая сорока на ветке, — закончил Элвуд.

— Плюс у одной из жертв здесь до сих пор живет подруга, — добавила Мосс.

— И когда ее нашли тогда поджаренной, мы допросили всех, кто здесь жил, проверили всю их подноготную, алиби, знакомых и все, что еще можно проверить, — произнес Ковач. — Помню, что тело тогда нашли в пятницу. А прожила она здесь где-то около полугода. Я тогда приехал в воскресенье, чтобы проверить, может, думаю, еще что выяснится. И что же? Эрскины на выходные укатили из города, поэтому поговорить мне с ними никак нельзя. А в понедельник утром, ровно в восемь, Тони звонит моему начальнику, чтобы тот мне как следует всыпал, потому что я, видите ли, ей так и не позвонил.

— И теперь нас ждет старая песня, только в исполнении новой капеллы шлюх, — простонал Типпен. — Можно подумать, нам больше нечем заняться. Одной писанины по горло!

— Именно поэтому тебе платят гроши и смотрят как на последнее дерьмо, — пошутил Ковач.

— Только давай не будем переходить на личности.

— Уговорил. Никто не желает прокатиться до Лейк-стрит? — спросил Ковач. — Вдруг найдется кто-нибудь, кто видел, как в воскресенье Ди Марко садилась в машину? Если кто нароет номер тачки, честное слово, расцелую в губы.

— Тоже мне, нашел чем соблазнить, — буркнул Адлер.

— Пусть съездит Типпен, — предложила Лиска. — Глядишь, подцепит себе подружку.

— Нет, лучше нашего Очаровашку, — возразил тот. — Шлюхи сами ему заплатят.

— Тогда вы оба, — подвел итог Ковач, указывая на Типпена и Юрека. — Вы просто идеальная парочка.

— Это точно, — съязвила Лиска. — Красавчик и Мальчик-с-пальчик.

Типпен плотно обмотал шарф вокруг шеи.

— Смотри, ты у меня договоришься, Лиска.

— Мне достаточно держаться от тебя на расстоянии трех дюймов.

— Эй, хватит! Быстрее за дело! — приказал Ковач. — Нечего терять время, потому что пахнет жареным. Нет, я это серьезно. Нужно поймать этого гада, прежде чем он устроит очередное барбекю.

— Знатный котяра, — произнес Джон, глядя на Тора. Тот в свою очередь внимательно смотрел на него с тумбочки в прихожей. — Но, по-моему, мы с ним найдем общий язык.

Кот весил около двадцати фунтов. На ушах пышные кисточки. Усы — длиной как минимум с фут. Кот втянул голову в пышный воротник и негромко произнес что-то вроде «хм-м…». Затем поднес к уху заднюю лапу, как будто решил заняться йогой, и начал вылизывать у себя под хвостом.

Куинн сделал обиженное лицо.

— Этим он хочет сказать, что думает обо мне?

— Не принимай на свой счет, — проговорила Кейт. — Он просто считает ниже своего достоинства принимать в расчет чувства каких-то там двуногих.

Она повесила пальто на плечики в стенной шкаф и потянулась за второй вешалкой, но затем остановилась.

— Спасибо, что помог мне сегодня, — сказала она, закрывая дверцу шкафа и прислоняясь к ней спиной. — Наверное, я была не слишком любезна, тем более что это не входило в мои обязанности.

— Как и в мои.

— Верно. Но я должна была хотя бы что-то сделать. Ты ведь сам знаешь, не в моих привычках сидеть и ждать у моря погоды в надежде, что все прояснится само собой. Да и ты сам… Ты вовсе не обязан был ехать вместе с Ковачем в «Феникс».

— Потому что случай такой?

— Нет, это из-за Питера Бондюрана, — Кейт погладила кота. Тот возмущенно посмотрел на нее, соскочил с тумбочки и, подметая длинной шерстью пол, гордо удалился прочь.

— Деньги меняют любые правила, — сказала Кейт. — В городе не найдется ни одного политика, который бы не прогнулся, чтобы лизнуть Бондюрану задницу, а потом сказать, что та благоухает, как майская роза. Будь все иначе, разве сидел бы его адвокат рядом с окружным прокурором, разве мэр плясала бы под его дудку, разве он водил бы дружбу с директором ФБР? Я почему-то уверена, что у родителей Лайлы Уайт этот номер не прошел бы. Секретарша Брюстера их бы даже на порог не пустила, даже если бы они вдруг решили попытать счастья.

— Ты сейчас рассуждаешь прямо как Тони Эрскин: мол, никакой справедливости в этом мире.

— Мы оба знаем, что это прекрасный идеал, но он, увы, не выдерживает проверку жизнью. В мире, где все продается и покупается, справедливость — это товар, который тоже можно купить за деньги. Равно как и несправедливость… И все-таки я не могу осуждать Бондюрана. Какой родитель отказался бы отдать лучшее, что у него есть, лишь бы только вернуть своего ребенка? — добавила Кейт с серьезным лицом. — Да я бы заключила сделку с самим дьяволом, лишь бы Эмили осталась жива. В некотором роде даже пыталась, — призналась она с печальной улыбкой. — Увы, дьявол не стал меня слушать. С тех пор моя вера в зло пошатнулась.

Боль до сих пор не притупилась. Боже, как же Джону хотелось обнять ее, взять на себя часть забот и мучений, как в старые добрые времена!

— Деньги Бондюрана не уберегли его дочь от смерти, — возразил он. — Если, конечно, тело принадлежит Джиллиан. А он в этом убежден.

— А откуда эта убежденность? И зачем она ему? — задалась вопросом Кейт. В свое время она упорно отказывалась поверить, что ее дочери больше нет в живых. Даже когда медсестра пригласила ее зайти в комнату, взглянуть на бездыханное крошечное тельце, подержать в своей руке холодную детскую ручонку, убедиться, что пульс отсутствует, она пыталась убедить себя, что это не так.

— Какой, однако, он странный, — добавила она. — Я никак не ожидала увидеть его на собрании. До этого он старался привлекать к себе как можно меньше внимания.

Эти слова вывели Куинна из задумчивости.

— Ты видела на собрании Бондюрана? Ты уверена?

— По крайней мере, мне так показалось, — ответила Кейт. — Когда я выходила из зала. И подумала, как странно, что он сидел отдельно… Но, судя по всему, он просто не хотел светиться на публике. Оделся попроще: в парике, мятой шляпе, чтобы его никто не узнал, а когда все закончилось, выскользнул из зала вместе с толпой.

Куинн нахмурился.

— Что-то я его никак не пойму. Скользкий тип. С одной стороны — сам же выписал меня сюда, с другой — упорно не желает отвечать на вопросы. Одно не вяжется с другим. Черт, как же я его проглядел тогда в зале!

— Просто ты не ожидал его там увидеть, — рассудила Кейт. — Потому что высматривал убийцу.

«Но и его я тоже не заметил?» — подумал Куинн и помассировал живот. Боль, острая, обжигающая боль вновь напомнила о себе с удвоенной силой. Что же еще он упустил? Какой-то едва заметный знак: легкий прищур глаз, намек на улыбку… Но если бы даже и заметил, лежала бы сейчас Эйнджи Ди Марко в своей постели в «Фениксе»? Если рассуждать логически, то — нет. Но чтобы поймать такого преступника, как этот, требовалось нечто большее, чем логика. Требовался инстинкт, нюх, у него же было такое чувство, будто все эти дни он на ощупь блуждал в потемках.

— Не могу избавиться от ощущения, что всему причиной его дочь, — сказал он. — Если, конечно, жертва номер три — это она. В таком случае наш Коптильщик отклонился от обычной линии поведения. Но почему? В первых двух случаях он сжег тела, однако не стал обезображивать их до неузнаваемости. В третьем уничтожил подушечки пальцев, подошвы ног, не говоря уже о том, что отрезал голову. Как будто специально для того, чтобы тело нельзя было опознать.

— И при этом оставил рядом водительские права…

— Зачем ему это? И то и другое? — спросил Куинн.

— Может, первое — это часть истязаний, — предположила Кейт. — Как часть деперсонализации. Он обезобразил ее до неузнаваемости. Ему наплевать, узнаем мы или нет, кто она такая, и поэтому оставляет рядом права, как будто хочет сказать: «Эй, посмотрите, кого я убил!» Возможно, хотел, чтобы в последние мгновения жизни жертва ощущала себя никем. Чтобы она умерла, думая, что потом никто не опознает ее, никто не потребует тело, не станет оплакивать…

— Возможно, — согласился Куинн. — Но, возможно, отклонение от обычной линии поведения произошло потому, что он лично знал Джиллиан. Если мы, например, сумеем разработать версию с охранником, который обитал в том же жилищном комплексе, что и она, тогда мы сможем предположить, что убийство тех двух проституток — его рук дело, что он убил их ради практики, проецируя на них свое отношение к Джиллиан. Но это его не удовлетворило, и тогда он убивает ее. Более того, входит во вкус и оставляет себе ее голову, потому что хочет ею обладать. Или же убийца оставил себе голову потому, что убитая — не Джиллиан, но он хочет убедить нас в том, что это она. Потому что водительские права — ее. Но если тело принадлежит другой женщине, то откуда оно у него? — продолжал рассуждать Куинн. — Насколько нам известно, никаких похищений не было. Прошло уже несколько дней, и никаких телефонных звонков, никаких требований выкупа. По крайней мере, нам о таковых неизвестно. Бондюран не разрешает прослушивать его телефон. Кстати, еще одна странность в его поведении.

— Но если Джиллиан жива, то где она? — спросила Кейт. — И какое имеет отношение к происходящему?

— Не знаю. И главное, нет никого, кто знал бы Джиллиан и хотел бы рассказать нам хоть что-то. Признаюсь честно, меня не отпускает какое-то неприятное чувство.

— Может, тебе стоит обратиться к врачу? — предложила Кейт, глядя, как он машинально потирает живот. — Ты постоянно это делаешь.

Куинн тотчас прекратил.

— Ничего страшного, мелочи.

Кейт покачала головой.

— Думаю, у тебя там язва размером с блюдце. Но ты же не хочешь в этом признаться. Разве у всемогущего Куинна могут быть проблемы со здоровьем? Ведь это тотчас разрушит мистическую ауру вокруг твоего имени. Низведет до уровня Супермена с его слабостью к криптониту… Нет-нет, этого нельзя допустить!

Кейт хотела спросить, разговаривал ли он с кем-нибудь из службы психологической поддержки, но передумала, зная, что ответа не дождется. Потому что любой агент, расследующий случаи вроде этого, мог пристроиться к очереди, ведущей в кабинет психотерапевта, и никто даже не обратил бы на это внимания. Нервные срывы и депрессии — норма для их отдела. И все это прекрасно понимали. Даже у человека со стальными нервами поедет крыша, если каждый день иметь дело с преступлениями одно чудовищнее другого, копаться в трупах жертв или темных душах убийц. Конечно, поедет, если каждый день видеть страшную изнанку окружающего мира и принимать решения жизни и смерти, основываясь на зыбкой теории: собственном знании человеческого поведения. Но Джон Куинн никогда не признается, что эта ноша давит на него тяжким бременем. Легендой можно стать лишь будучи несгибаемым. Распишись в собственной слабости, и легенде конец.

— Джон, можно подумать, что пули сами отскакивают от тебя, — мягко произнесла Кейт.

Он улыбнулся, как будто ему с ней смешно и весело, однако упорно отказывался посмотреть в глаза.

— Ничего страшного.

— Как скажешь, — сказала Кейт. Если ему самому наплевать на свое здоровье, — это его проблема или проблема какой-нибудь женщины там, в Виргинии. Ее это не касается. — Лично я хочу выпить. Может, тебе дать что-нибудь, прежде чем ехать в отель? Я имею в виду, от боли в желудке. Например, «Маалокс». Или упаковку «Тамса», чтобы жевать по дороге…

С этими словами она направилась в кухню, мысленно отругав себя за то, что позволила ему задержаться. Впрочем, это что-то вроде благодарности за участие, а он ее заслужил. Кроме того, ему явно не помешало бы чего-нибудь выпить.

Нет, она прекрасно понимала, что пить он не станет. Для него это болезненная тема: алкоголизм — не только бич его семьи, но и бич профессии. И даже если он не против утопить в алкоголе напряжение, досаду, злость — а они часть его работы, — слишком велик риск утонуть самому.

— Прекрасный дом, — произнес Куинн, шагнув вслед за ней на кухню.

— Я купила его у родителей, когда они решили перебраться в Лас-Вегас.

— То есть ты действительно вернулась домой?

Из груды осколков, в которые превратилась ее жизнь в Виргинии, Кейт вернулась в полный теплых воспоминаний дом. И даже если рядом не было близких людей — впрочем, Куинн сомневался, что они бы захотели ее выслушать, — дом восполнил эту зияющую пустоту. Он помнил, какая она была тогда, когда ее жизнь в Куонтико потерпела крах, — вздернутая и растерянная одновременно. Ему до сих пор было больно об этом думать. И то, что они пережили вместе, связало их незримой нитью, которая проникла глубоко в его душу. Увы, не настолько глубоко и не настолько крепко, чтобы выдержать груз осуждения, неодобрительных взглядов и самобичевания Кейт.

Он всегда замечал ее женственность, ранимость. Впрочем, мало кто из тех, кто знал Конлан, мог заподозрить, что она нуждается в опоре и защите. Наоборот, людям бросались в глаза другие вещи: ее несгибаемость и сила духа. Но за этим фасадом пряталась другая Кейт, мало похожая на железную леди, которую привыкли видеть окружающие.

— И как ты теперь?

— Ты о чем? — Кейт повернулась. Она явно не поняла его вопроса. — Я устала. Расстроена. Потеряла свидетельницу.

Куинн подошел ближе и положил ей на губы палец.

— Я имел в виду не этот случай. Прошло пять лет. Как ты теперь?

Сердце в груди у Кейт учащенно забилось. Ответ на вопрос Куинна комком застрял в горле. Пять лет. Первый год запомнился острой болью, такой острой, что ей было трудно вздохнуть. Второй — тем, что она, как после инсульта, заново училась ходить и разговаривать. Затем прошли третий, четвертый и пятый. За это время она сделала новую карьеру, обжилась, немного попутешествовала, и жизнь потихоньку вошла в наезженную колею. Но ответы, что тотчас пришли на ум, были совершенно иными.

«Как ты теперь? — мысленно повторила она. — Да никак, отгородилась в своем мирке и живу в нем одна». А вслух произнесла:

— Давай не будем играть в эти игры. Если бы тебе на самом деле хотелось знать, ты бы уже давно спросил, не дожидаясь, пока пройдет пять лет.

В собственных словах ей послышалась злость, и Кейт пожалела, что произнесла их. Какой вообще во всем этом смысл, если через несколько дней они расстанутся. Не лучше ли притвориться, что вообще не было никакого огня, чем пытаться разворошить пепел и пыль воспоминаний…

На микроволновке пискнул таймер. Кейт отвернулась и принялась заваривать чай.

— Ты говорила мне, что тебе самой этого хочется, — напомнил Куинн, — чтобы все осталось в прошлом. Хотела уехать, начать жизнь с чистого листа… Что, по-твоему, я должен был делать, Кейт?

«Попросить меня остаться. Уехать со мной».

За ответами не надо далеко ходить. Вот они, как будто нашлись лишь вчера, и все такие же бесполезные. К тому времени, когда она уехала из Виргинии, ее гнев и боль поставили обоих за грань, когда Джону уже не было смысла просить ее остаться. Она же, даже не спрашивая, знала: Куинн никогда не оставит работу в Бюро, чтобы уехать вместе с ней. Потому что его работа и он сам были единым целым, связанные такой прочной цепью, какой он никогда не свяжет себя ни с какой женщиной. Боже мой, ему до сих пор больно!

— Что ты должен был сделать? Ничего, — прошептала она. — Ты и так все прекрасно сделал.

Куинн шагнул ближе и встал за ее спиной. Ему хотелось прикоснуться к ней, как будто это каким-то магическим образом могло стереть прожитые годы, недомолвки и недопонимание. Он хотел напомнить, что и ей ничего не мешало позвонить, однако понимал, что гордость никогда не позволит ей признать, что и она не права. Какая-то часть его «я» была даже рада, что она так и не позвонила. Потому что в противном случае ему пришлось бы взглянуть на свое отражение в огромном зеркале жизни и честно ответить на вопрос, осталась ли в душе хотя бы капля мужества и сил, чтобы строить долгие, крепкие отношения. Он так страшился ответа на этот вопрос, что не решался задавать все эти годы. Бежал, как от огня.

И вот теперь Джон стоял здесь, в считаных дюймах от лучшей части своего прошлого, зная, что его лучше не ворошить. Ведь если он пять лет назад не сумел выстроить отношения, то сейчас и подавно не сделает этого.

Он поднял руку и легонько погладил Кейт по волосам, и его воспоминание о них слилось с их шелковистой реальностью. Он не стал убирать руку с ее плеча. Его большой палец автоматически нащупал знакомый узелок в том месте, где были напряжены мышцы.

— Ты сожалеешь, Кейт? Не о том, как все закончилось, а о нас с тобой?

Услышав этот вопрос, она зажмурилась. В ее душе накопилось сожаления столько, что его хватило бы на целый самосвал, который она теперь каждый день была вынуждена убирать с дороги, чтобы жить дальше. О чем она никогда не жалела — даже на миг, — это о том, что тогда искала поддержки в его объятиях. Жалела, что ей хотелось большего. И что он не мог ей этого большего дать. Но ни разу не пожалела ни о едином прикосновении, ни о едином поцелуе, ни об одном мгновении, проведенном в его объятиях. Куинн подарил ей столько любви и понимания, страсти и сострадания, нежности и утешения! Подарил тогда, когда она нуждалась в них так остро, когда ей было так больно и одиноко… Нет, об этом она никогда не жалела, да и как можно жалеть?

— Нет, — сказала Кейт, оборачиваясь к нему. Теперь их разделяла кружка горячего, дымящегося чая. — На, выпей. Думаю, тебе сразу станет легче.

Джон взял кружку из ее рук и поставил в сторону.

— Я тоже ни о чем не жалею, — произнес он. — Иногда мне казалось, что я должен, но я не жалел — ни тогда, ни сейчас.

Он кончиками пальцев дотронулся до ее щеки и, убрав назад непослушные пряди, наклонился и легонько поцеловал. Кейт ощутила, как в ней тотчас проснулось желание, острое, как боль, и вместе с тем такое сладостное. Ее губы тотчас раскрылись, движимые воспоминаниями и желанием. Они слились в страстном поцелуе, таком же жарком и обжигающем, как и огонь, что бушевал в сердцах и телах обоих. Сердце Кейт стучало так громко, что его биение отдавалось эхом в груди Куинна. Она ощутила, как грудь в ожидании его прикосновений сделалась слегка болезненной, соски напряглись, требуя своей доли ласк. Куинн сильнее прижал ее к себе, и она животом чувствовала, что он возбужден.

Джон пробудет здесь всего несколько дней, напомнила ускользающая логика. Он здесь для того, чтобы расследовать дело, а вовсе не потому, что скучал по ней или же хотел вернуть то, от чего сам когда-то отказался. И то, что сейчас происходит, ничего не значит.

— Нет, — сказала она негромко, когда он наконец оторвал от нее свои губы. — Я ни о чем не сожалению, но это не значит, что я готова вновь через это пройти. Я здесь не для того, чтобы тебе так было удобней.

— Ты считаешь, что именно за этим я здесь? — спросил он. — Ты считаешь, что я жду, что ты ляжешь со мной в постель, потому что мне так хочется и ты знаешь, что мне нравится? Я думал, ты лучше изучила меня, Кейт. — Его голос неожиданно сделался резким и хриплым. Он скользнул по ее сердцу, словно мозолистая рука. — Боже мой, а ведь ты единственная, кто когда-либо меня понимал!

— По крайней мере, мне так казалось, — прошептала Кейт. — А в самом конце у меня было такое чувство, будто мы вообще друг друга не знаем.

Куинн вздохнул и отступил.

— Что ж, давай будем считать, что мы с тобой старые друзья и ничего больше. Договорились? — предложила Кейт, сглатывая комок в горле. — Ты приехал сюда не ради меня, Джон. Если бы ты хотел, то давно это сделал бы. Пойду вызову тебе такси.

Глава 21

В доме было темно. Впрочем, как темно и на всей улице. В районе озера Островов привыкли ложиться спать вовремя, как приличные люди. А там, где жил Ковач, всегда светилось хотя бы одно окно — кто-то поздно возвращался с работы, кто-то рано уходил, кто-то смотрел телевизор.

Ковач припарковал машину на углу принадлежащего Бондюрану участка и пешком обошел его владения по свежевыпавшему снегу. Тяжелый и влажный, тот налипал на брюки, постепенно набивался в ботинки, но Сэм не обращал внимания. Его интересовал только огромный особняк, который в темноте казался даже больше, чем при дневном свете. Над задним входом светились огоньки сигнализации. Но в самом доме света не было.

Если Питер Бондюран сейчас не сидит, уставившись в телевизор, значит, он в глубине дома, в комнате, где нет окон.

Да, ничего себе домина! Он как будто перенесся сюда из средневековой Англии. В таком где-нибудь в подвале непременно должна быть пыточная. И, похоже, она здесь есть.

Господи, неужели ему сегодня повезло? И он расскажет всему миру, что миллиардер Питер «Большая Шишка» Бондюран на самом деле маньяк, серийный убийца? Мэр прикажет перерезать ему глотку и выставит напоказ его тело у входа в новую тюрьму. Начальство требовало найти убийцу — желательно пучеглазого, слюнявого, отсидевшего срок психа откуда-нибудь из Висконсина…

Ковач вернулся к машине, потопался, чтобы стряхнуть снег, сел за руль, повернул ключ зажигания и включил на полную мощность анемичный обогреватель. Ноги — от ступней до икр — окончательно окоченели, и теперь холод подбирался все выше и выше, словно столбик ртутного термометра.

Из-под груды всякой всячины на соседнем сиденье он вытащил мобильник и набрал номер домашнего телефона Бондюрана. Куинн позвонил ему, чтобы сказать, будто Кейт заметила Бондюрана среди присутствующих: миллиардер якобы закосил под простого парня с улицы. Нет, этот тип не внушает доверия. Прошлой ночью он водил их за нос с Джиллиан, а сегодня — одному богу известно с чем.

Зазвонил телефон.

Ковача жутко раздражало, что с Бондюраном носятся как с писаной торбой: ему передают информацию, от него не требуют, чтобы он приехал в управление для дачи показаний… А чем он, собственно, лучше других? Ведь, по идее, его должны как следует потрясти.

На пятом звонке включился автоответчик и монотонным голосом попросил оставить сообщение. Ковач оставил свое имя и номер телефона и попросил перезвонить. Затем врубил передачу, подкатил к воротам и нажал кнопку переговорного устройства. Молчок. Посидев минут пять, он вновь нажал на кнопку, затем еще раз и еще, прекрасно зная, как привлечь к себе внимание, измором взяв того, кто внутри. Но, как говорится, ни ответа, ни привета.

Мимо проехала машина частной охранной компании и, заметив его, остановилась. Из машины вышел человек с фигурой штангиста в щегольской форме и попросил предъявить удостоверение личности. Затем он снова остался один, глядя на дом Питера Бондюрана, размышляя о том, какие секреты хранятся за его стенами.

Некоторые люди не снимают трубку, когда им звонят после полуночи. Но только не родители пропавших детей. Или, может, Питер Бондюран никогда сам не отвечал на звонки переговорного устройства, тем более в такое время? Может, он лежит, сжавшись в комок в постели и натянув на голову одеяло, и трясется от страха при мысли о том, как бы в дом не ворвались толпы бедняков, чтобы предать его разграблению? Впрочем, машину с охранниками он вряд ли вызывал. Это рутинный объезд и ничего больше, как сказал ему охранник-тяжеловес.

Ковач посмотрел на дом, и семнадцать лет работы в полиции подсказали ему, что тот пуст. Питера Бондюрана в доме нет — и это в ту ночь, когда пропала их свидетельница. Миллиардер, который требовал ответов, а сам упорно отказывался отвечать что-либо на любые вопросы. Отец, который в ту ночь, когда исчезла дочь, поругался с ней, а потом бессовестно лгал. Питер Бондюран, которому хватит связей и власти, чтобы раздавить карьеру честного полицейского, словно жестянку из-под пива.

Наверное, я дурак, потому что сижу тут, подумал Ковач. Все-таки подозреваемый номер один — Ванлис. Во-первых, он вписывается в профиль Куинна, во-вторых, уже привлекался к ответственности. Был знаком с Джиллиан. Имел ключ от дома. И водил минивэн.

И все же что-то в Бондюране внушало ему подозрения. Ковач чувствовал это едва ли не кожей, и будь что будет, но он это выяснит!

Ковач вздохнул, сменил одну неудобную позу на другую и зажег сигарету. В любом случае сдалась мне эта пенсия! Уж как-нибудь обойдусь и без нее.

Трупы плавали над ним, подобно бревнам. Голые, гниющие трупы. Изуродованные, порванные на части, изрешеченные дырами. Разлагающиеся, все в ошметках отставшей от костей плоти. Пища для рыб. Угри заплывали внутрь через зияющие раны и выныривали назад.

Куинн смотрел на трупы снизу вверх, пытаясь опознать каждый в мутноватой голубой воде. Он задыхался. Ему не хватало кислорода, легкие горели. Но он не мог подняться на поверхность до тех пор, пока не опознает каждый из них и назовет имя его убийцы.

Трупы покачивались и меняли положение. Гниющие конечности отрывались от туловищ и шли на дно, к нему. Под ним простирался ковер шелковистых зеленых водорослей, которые оплетали ноги подобно щупальцам спрута.

Ему следовало сосредоточиться. Имена. Даты. Факты. Но, увы, он не мог вспомнить. Он не знал всех убийц. В его голове крутились обрывочные факты. Тела тем временем множились, покачиваясь на голубой поверхности. У него же кончался воздух.

Он задыхался, мысли путались в голове.

Джон вскинул руки, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Но кисти, которые он хватал, были холодны и мертвы и не могли ему помочь. Тела и ответственность за них удерживали его внизу. Он должен сосредоточиться. Он ведь может решить загадку для каждого из них, лишь бы только они прекратили движение, лишь бы только мысли прекратили путаться в голове, лишь бы только ему сделать глоток воздуха…

Тела над головой снова переместились, и Джон увидел на другой стороне водной поверхности лицо Кейт. Она смотрела сверху вниз. Но затем тела вновь сомкнулись, и она исчезла.

И в тот момент, когда ему казалось, что легкие его вот-вот начнут кровоточить, он резко оттолкнулся и всплыл на поверхность и вывалился из сна, жадно хватая ртом воздух. Весь в холодном поту, вскочил с постели. Капли падали с кончика носа, текли по спине.

На ватных ногах он, шатаясь, отошел от кровати и рухнул в кресло рядом с письменным столом. Тотчас же озяб, и его начала бить дрожь. Он сидел, согнувшись над мусорной корзиной, и дрожал — голый, весь в холодном поту, с привкусом желчи и крови во рту.

И все же мозг его не был полностью сосредоточен на горящем адским огнем желудке. Как обычно в такие минуты, он слышал внутренний голос. Тот всегда подкрадывался, чтобы напомнить о себе в самый неподходящий момент. Голос нашептывал, что нет времени предаваться хворям. Потому что его ждут дела, люди, которые полагаются на него. И если он не сумеет сосредоточиться, если не сделает того, что ждут, кто-то умрет. А если станет известно, что никакой он не суперагент, а больной невротик, давно утративший свой знаменитый нюх и железную хватку, то — прощай, работа. Но если он потеряет работу, это значит, что он потеряет все. Потому что работа — это не просто то, что он делает. Она — это он сам и все, что у него есть в этой жизни.

Приснившийся кошмар не в новинку. Джон видел его не раз, в самых различных вариациях. Так что нечего трястись и попусту растрачивать энергию. Все эти вещи объясняются легко и просто, и ему всегда было немного стыдно, что они ему снятся. Впрочем, времени предаваться размышлениям на эту тему у него не было.

Он знал, что сказала бы Кейт по этому поводу. Точно не постеснялась бы в выражениях и высказала все, что думает: мол, нечего строить Супермена, а потом предложила бы чашку травяного чая. А свою заботу, материнские чувства постаралась бы скрыть за острым словцом — так ей легче, надежней и больше соответствовало всеобщему представлению о железной леди по имени Кейт Конлан. А затем бы вызвала такси и вытолкала за дверь.

«Давай будем считать, что мы лишь старые друзья, и все. Ты здесь не ради меня, Джон. Если бы ты захотел, ты бы сделал это уже давно».

Да, именно так она и думала. Что он не приезжал лишь потому, что нужно было как-то оправдать свой поступок. Обосновать, найти вескую причину.

По-прежнему ощущая во всем теле слабость, Куинн подошел к окну и взглянул на небоскребы деловой части города. Внизу пустынная улица была вся в снегу.

«Если бы он захотел».

Эх, самому бы знать, чего ему хочется. Желания не шли дальше работы: зацепка, улика, какая-то мелочь, которая поможет понять, что творилось в голове убийцы… Это все, чего ему хотелось. И какой смысл желать того, чего никогда не получишь? Какой смысл тешить себя призрачными надеждами?

«Единственное, что способно уберечь от разочарований, — это безнадежность. Но если нет надежды, то какой смысл жить?»

Это его слова. Собственная мудрость. Все это снова вернулось, чтобы больнее уязвить.

Джон не искал смысла жизни. Он жил, чтобы работать, и работал, чтобы жить. Вот так, просто и незамысловато. Машина по имени агент Куинн, этакий вечный двигатель. Беда в том, что шестеренки постепенно расшатались, и что произойдет, если в один прекрасный день они начнут сыпаться?

Джон закрыл глаза, и перед его мысленным взором вновь предстали трупы. Неожиданно его охватила паника, словно холодный внутренний кислотный дождь. Он представил себе, как начальник отдела требует ответов на вопросы, объяснений, результатов.

«Директор устроил мне головомойку на целых полчаса. Бондюран не тот человек, от которого можно отмахнуться. Признавайся, в чем дело, что с тобой стряслось?»

Откуда-то из глубины его «я» на поверхность всплыл ответ, а вместе с ним к глазам подступили слезы: «Я их потерял». Железные нервы, инстинкты, нюх. Куинн ощущал себя растерзанным на клочки, которые затем кто-то раскидал по всей стране. И не было времени отыскать их и вновь собрать воедино. Оставалось лишь одно: и дальше притворяться, будто он цел, и надеяться, что никто ничего не заметит.

«У тебя есть какие-то предположения? У них уже имеется подозреваемый? Тебе известно, кого они ищут? Все однозначно, не правда ли?»

Разумеется, иначе и быть не может. Если взглянуть на убийства двух проституток и закрыть глаза на тот факт, что третьей жертвой вполне может быть дочь Бондюрана — а может и не быть. Если сделать вид, будто не замечаешь странностей в поведении якобы убитого горем отца. Отмахнуться от сотни вопросов, на которые у него так и не нашлось ответа, — какая она была, Джиллиан Бондюран. Если бы все сводилось к убийству двух проституток, то он бы вытащил стандартный психологический профиль — и все дела. Даже не покидая Куонтико.

Но если бы все сводилось к убийству двух проституток, разве вызвал бы его к себе директор? Разве отправил бы сюда?

Расставшись с надеждой снова уснуть, Куинн почистил зубы, принял душ и, натянув спортивный костюм, сел за письменный стол — с папкой и пузырьком антацида, который отхлебывал прямо из горлышка, пока перелистывал страницы.

В деле оказался пакет с фотографиями, которые Мэри Мосс получила от родителей Лайлы Уайт. Фотографии, на которых их дочь была живой, счастливой и смеющейся на дне рождения их внучки. Увы, неправедный образ жизни взял свое — Лайла выглядела старше своих лет. Однако Куинн легко разглядел хорошенькое личико, которое были не силах обезобразить ни наркотики, ни разбитые мечты. Дочь Лайлы — хорошенькая светловолосая куколка с косичками и курносым носиком. На одном из фото мать и дочь были запечатлены в купальниках в надувном бассейне. Лайла опустилась на колени, прижала к себе ребенка, и обе улыбаются, глядя в объектив одинаковой, чуть лукавой улыбкой.

«Каково теперь родителям смотреть эти фото», — подумал Куинн. В лице девочки они будут видеть черты погибшей дочери, какой та когда-то была: по-детски наивной, счастливой, полной надежд. А на лице своей дочери увидят печать, которую наложили горькие уроки жизни: разочарование, расставание с мечтой. И вместе с тем надежду на лучшее. Надежду, которую оборвала страшная смерть через считаные дни после того, как были сделаны эти снимки.

Куинн вздохнул и поднес фотографии к свету, чтобы лучше рассмотреть и запомнить образ Лайлы Уайт: ее прическу, ее улыбку, небольшую горбинку на переносице, изгиб плеча, где оно переходило в шею. Теперь она пополнила собой армию тех, кто врывается в его сны.

Он уже собирался отложить фотографию в сторону, как что-то привлекло его внимание, и он вновь положил снимок перед собой. Татуировка. Поначалу он не обратил внимания, потому что ее наполовину скрывала бретелька купальника. Взяв в руки лупу, Куинн подвинул снимок под самую лампу, чтобы хорошенько рассмотреть.

Цветок. Лилия, решил он.

Не выпуская из руки лупы, Джон другой рукой быстро пролистал дело, пока не нашел страницы, посвященные вскрытию жертвы номер один. Их было раза в три меньше, чем фотографий тела, предположительно принадлежавшего Джиллиан Бондюран. И все-таки он нашел то, что искал: снимок верхней правой части туловища. Никакой татуировки.

Кейт сидела в кабинете, сжавшись в комок на старом зеленом кожаном диване. На столе стоял очередной стакан джина. Какой по счету — она уже не помнила. Да и какая разница, если это помогает притупить боль, которая ведет наступление по всем фронтам. Все остальное ей до лампочки.

Господи, и как так получилось, что ее жизнь сделала такой неожиданный пируэт? До сих пор все шло так гладко, как вдруг нате вам! Поворот на девяносто градусов через левый борт, и все, что до этого было аккуратно разложено по полочкам, неожиданно обрушилось высоченной грудой, грозя похоронить с головой. Ей не нравилось это ощущение, когда кажется, что все валится из рук. Не нравилось, что прошлое вновь ворвалось в ее жизнь. А ведь как все было хорошо! Смотри вперед. Сосредоточься на том, что несет новый день, новая неделя. Она пыталась как можно реже думать о прошлом, о Куинне. Не позволяла вспоминать прикосновение его губ.

Кейт поднесла руку ко рту и потрогала губы. Казалось, они до сих пор горят. Сделала еще глоток, и показалось, что джин имел привкус его поцелуя.

Черт, ведь есть вещи и поважнее. Независимо от того, жива Эйнджи или нет. Независимо от того, есть ли смысл надеяться на ее возвращение. Насколько ей этого не хотелось, но Кейт позвонила Робу Маршаллу и поставила его в известность о случившемся. Ему теперь предстояла малоприятная работа довести эту новость до окружного прокурора. Сэйбин проведет остаток ночи, изобретая для нее наказание. Кейт решила, что завтра ее сожгут у позорного столба.

Впрочем, разговор с Сэйбином беспокоил ее меньше всего. Никакое придуманное наказание не будет страшнее того, какому она подвергнет сама себя.

Всякий раз, стоило ей закрыть глаза, как она видела кровь.

«Ну почему я не осталась! Будь я с ней, она была бы жива».

И всякий раз, стоило об этом подумать, как физиономия Эйнджи превращалась в лицо Эмили, а боль проникала глубже и сжимала сильнее. Куинн обвинил ее в том, что она делает из себя мученицу. Но мученики страдали безгрешно, она же взвалила на себя вину за смерть Эмили. А теперь и Эйнджи…

Ну почему она не осталась вместе с ней в приюте? Почему не попробовала достучаться до ее души? Увы, она не стала этого делать, а все потому, что какая-то часть ее «я» этого не хотела либо ей было все равно. Черт, именно поэтому страшно представить, какой болью это может аукнуться.

«А я-то думала, что у меня все так хорошо получается…»

Кейт поднялась с дивана, чтобы проверить, держат ли ее ноги, и подошла к массивному дубовому письменному столу, который когда-то принадлежал ее отцу. Затем взяла мобильник и, чувствуя ком в горле, набрала номер голосовой почты, чтобы проверить сообщения. Она делала это уже трижды. Пропустив послания от Дэвида Уиллиса и кулинарного инструктора, она наконец услышала то, что хотела.

— 10:05, — объявил механический голос. Затем долгое молчание.

— 10:08. — Опять молчание.

— 10:10. — И снова молчание.

Мобильник она тогда оставила в машине. И не захотела возвращаться, потому что неожиданно ей стало страшно. Кому надо, тот всегда оставит сообщение. Ей тогда подумалось: ладно, проверю позже.

А если эти три раза звонила Эйнджи?

Теперь уже не узнаешь. Остается лишь ломать голову и ждать.

Звонок поступил в диспетчерскую округа Хеннепин в 3:49. Сообщили, что горит машина. Ковач по привычке слушал вполуха. Он продрог до костей. Ноги окоченели. Снег заметало в окно машины, которое он нарочно держал приоткрытым, чтобы не отравиться угарным газом. Может, ему стоит поджечь свою машину? Тогда жар огня растопит его кровь, и тогда те, кто отвечал за выделение служебных машин, снизойдут до того, чтобы осчастливить его чем-то более презентабельным — например, выдадут новый «Хюндай», у которого под капотом не мотор, а беличье колесо.

Но затем назвали адрес, и адреналин моментально превратился в озноб.

Они все-таки расшевелили Коптильщика своим собранием. Ковач тотчас повернул ключ зажигания и резко взял с места, оставляя позади пустой дом Питера Бондюрана.

Убийца только что поджег очередную жертву. На стоянке того самого общественного центра, где недавно закончилось их собрание.

Глава 22

Кейт выбежала из задней двери дома, даже толком не застегнув пальто. Она успела надеть на ноги «снегоходы», но даже от толстых, тяжелых подошв было мало толку на обледеневших ступеньках крыльца. Она поскользнулась и, издав пронзительный вопль, съехала на пятой точке в заваленный по колено мокрым снегом двор. Однако, не позволив себе даже отдышаться, тотчас снова вскочила и двинулась дальше.

Ковач позвонил ей по дороге к общественному центру. Поджог машины на стоянке. Внутри автомобиля якобы кто-то был.

Эйнджи…

На данный момент никто ничего не знал, однако мысль о том, что это может быть она, жгла мозг, пока Кейт, на ходу нащупывая в кармане связку ключей, торопилась к гаражу.

Куинн уже высказал ей все, что думает по поводу ее гаража. Неудачное место. Темный, плохо освещенный закоулок. Здесь можно ожидать чего угодно. И главное, он был прав по всем трем пунктам. Впрочем, у нее нет времени предаваться размышлениям по этому поводу. Любому, кто задумал ограбить ее или изнасиловать, придется подождать.

Не дай бог, если вдруг по дороге ее остановят, подумала она, включая свет. По большому счету, ей вообще не следовало садиться за руль, но ждать, когда кто-то ее подвезет, времени нет. Да и кого нелегкая носит по улицам в такой поздний час? А от ее дома до общественного центра езды не более пяти минут.

Она уже почти подобралась к своему внедорожнику, когда до нее дошло, что свет в гараже так и не зажегся.

Она тотчас замерла на месте — всего на какую-то долю секунды, но в это мгновение все чувства обострились, сердце испуганно встрепенулось. Щелчок кнопкой дистанционного управления, и в салоне машины зажегся свет. «Только не стой на месте, — сказала себе Кейт, — иди дальше». Потому что, если двигаться, шансы остановить ее у кого бы то ни было минимальные. Смехотворная мысль, но Кейт уцепилась за нее, как за спасительную соломинку.

Ну вот, дошла. Рывком открыла дверцу машины и тяжело опустилась на сиденье. Затем быстрой последовательностью движений замкнула двери, завела мотор и нажала на газ. Ее внедорожник качнуло назад, в снег и слегка занесло влево. Внешнее зеркало заднего обзора лишь чудом осталось цело. Задний бампер поцеловал соседский забор, но уже в следующий миг ее железный конь, оглушительно ревя мотором, рванул вперед. Машина вылетела на проезжую часть. Кейт крутанула руль — наверное, слишком резко, потому что ее тотчас занесло на скользкой дороге. На ее счастье, она пронеслась в считаных миллиметрах от капота припаркованного на дороге черного «Лексуса».

Поспешишь — людей насмешишь, напомнила она себе, пытаясь подавить отчаяние и тревогу и не давить с такой силой на педаль газа. Кто бы там ни находился в горящей машине, он или она никуда не денется. И все же ощущение того, что ей нельзя терять ни секунды, заставляло кипеть кровь, жгло огнем изнутри. И если у нее был всего один шанс прогнать страх, — а значит, и чувство собственной вины, — она обязана им воспользоваться.

Улица перед общественным центром была забита полицейскими и пожарными машинами, каретами «Скорой помощи» — красные, синие, белые огни вращались, словно обезумевшие карусели на праздничной ярмарке. Вперемежку с ними стояли вездесущие автобусы телевизионщиков, из которых на тротуар, как крупа из дырявого пакета, сыпались репортеры, операторы и их техника. Уже начался опрос жильцов соседних домов. Сонных людей вытаскивали из постелей и задавали вопросы. В небе кружил дежурный вертолет, поливая слепящим светом прожекторов лужайки и окна домов. В какой-то момент блуждающий луч высветил двух кинологов со служебными собаками.

Если Коптильщик приехал сюда на машине, планируя ее сжечь, значит, домой он ушел пешком. Из чего следует, что он вполне может жить где-то поблизости. То есть в пяти минутах езды от ее дома. Правда, ей меньше всего сейчас хотелось думать на эту тему.

Она проскользнула на своем внедорожнике позади полицейского фургона и, найдя свободный пятачок, поставила машину впритирку к тротуару. Несмотря на поздний час, кто-то из соседей вышел на улицу, чтобы лично взглянуть, что происходит. В результате по периметру оцепления образовалось плотное людское кольцо. Кстати, в него вполне мог затесаться и убийца. Можно сказать, вернулся, чтобы подзарядить батареи, полюбоваться на хаос, который он устроил собственными руками. Впрочем, так это или нет, не узнать, тем более что на данный момент ей куда важнее другие. Кейт нырнула в толпу и, работая локтями и плечами, двинулась вперед.

Взгляд был прикован к спасателям и пожарным, что работали внутри полицейского оцепления, стоявшего на некотором расстоянии от сгоревшей машины. Медики суетились возле жертвы, общаясь между собой на только им понятном пулеметно-телеграфном языке.

Кейт попыталась прошмыгнуть внутрь, но полицейский из оцепления поймал ее за рукав и остановил.

— Извините, мэм, только по служебным удостоверениям.

— Я из службы поддержки потерпевших. У меня есть удостоверение.

— Этот в ваших услугах не нуждается. Поджарился до хрустящей корочки.

— Мужчина?

Полицейский пожал плечами.

— Кто его знает. Не поймешь.

Желудок у Кейт тотчас скрутило в тугой узел. Господи, только не Эйнджи!

— А где Ковач?

— Он занят, мэм. И будьте добры, отойдите в сторону.

— Только не надо мною командовать, — огрызнулась Кейт. — У меня есть все основания находиться внутри ограждения.

— Я могу это подтвердить, — произнес выросший словно из-под земли Куинн, демонстрируя служебное удостоверение. — Лучше отпустите ее, если вам дорога рука.

Полицейский недовольно глянул на ордер и на удостоверение фэбээровца, однако спорить не стал. Кейт бросилась к спасателям, но Куинн в четыре шага догнал ее и, схватив сзади, крепко прижал к себе. Она отчаянно пыталась выскользнуть из его хватки.

— Отпусти!

— Давай лучше выясним, что известно Ковачу. Если это наш Коптильщик, то рядом с жертвой должно быть удостоверение личности.

— Нет, я хочу увидеть сама!

— Кейт, это зрелище не для слабонервных.

— Знаю. Как будто раньше не видела. Господи, да я насмотрелась такого!..

Это точно. Она провела годы, рассматривая фотографии, от которых волосы вставали дыбом, а по коже ползали мурашки. И потому прекрасно знала, какие мерзости способно причинить одно человеческое существо другому. И все же те ужасы не шли ни в какое сравнение с убийственной реальностью места преступления. Любое фото бессильно передать звуки, витающее в воздухе электричество, привкус смерти.

От запаха сожженной плоти некуда скрыться. Он обрушился на Кейт словно дубинка, даже сделалось больно. Желудок, который и до этого неприятно напоминал клубком страха и выпитым джином, как будто подобрался к самому горлу. Кейт едва удержалась, чтобы ее не вырвало. Колени сделались ватными. Господи, и как она вообще еще держится на ногах? Но потом до нее дошло, что это Куинн, крепко схватив под мышки, не дает ей упасть. Кейт бессильно привалилась к нему, мысленно пообещав позднее отчитать себя за проявленную слабость.

Из нескольких сотен жертв, с которыми ей выпало сталкиваться за годы работы, лично никто ей не был знаком.

Отвратительно обугленное и наполовину расплавленное тело лежало на боку, конечности согнуты в суставах и застыли в сидячем положении. По всей видимости, температура пламени была поистине адской. Волосы сгорели начисто, нос и губы тоже. Казалось, будто череп оскалился в страшной усмешке. Тонкий слой плоти на груди обгорел и отвалился, и обнаженная белая кость грудины торчала наружу. Пол обгоревшего тела с первого взгляда определить было невозможно. Лишь обрывки ткани, налипшие на спину, давали основания полагать, что это женщина: клочок розового свитера и лоскут юбки.

Коренастый спасатель с вымазанным в саже лицом поднял глаза на Кейт и покачал головой:

— Это клиентка морга. Умерла еще до того, как мы приехали сюда.

Кейт испугалась, что она вот-вот грохнется в обморок. И хотя перед глазами все плыло, а голова шла кругом, она тем не менее пыталась думать о том, что нужно сделать, чтобы определить, Эйнджи это или нет. Мысли роились в голове, путались, сплетались в клубок.

Карточка стоматолога вряд ли поможет. Ведь до сих пор неизвестно, кто такая эта Эйнджи Ди Марко и откуда она взялась. Не было никаких родителей, которые могли бы предоставить карточку стоматолога или медицинскую карту, в которой, например, были бы указаны старые переломы. Они, в свою очередь, обнаружились бы при рентгенологическом исследовании. Никаких личных вещей не было.

А серьги? У Эйнджи в ушах были серьги!

Увы, уши трупа обгорели практически полностью.

Кольца! Пальцы у Эйнджи были сплошь в кольцах!

Руки трупа были черны и скрючены, словно обезьяньи лапы. Пальцев на них не было видно.

Кейт передернуло, хотя холод тут был ни при чем. Куинн медленно, шаг за шагом, оттаскивал ее дальше от жуткого зрелища.

— Я не знаю, — пробормотала она. Взгляд по-прежнему был прикован к обгоревшему телу. Сухожилия сократились, и мыски ступней трупа были натянуты, как у балерины. — Я не знаю.

Ее била такая дрожь, что Куинн ощущал, как она трясется, даже через толстое шерстяное пальто. Наконец он оттащил ее на приличное расстояние, убрал ей с лица волосы и слегка приподнял подбородок, чтобы она посмотрела ему в глаза. В уличном свете ее кожа казалась пепельной. Она посмотрела на него глазами, в которых застыло потрясение и ужас. В эти мгновения Джону хотелось одного: покрепче прижать ее и не выпускать из объятий.

— С тобой все в порядке? — нежно спросил он. — Может, тебе лучше присесть?

Кейт покачала головой. Взгляд ее по-прежнему оставался прикованным к тому месту, где копошились спасатели, суетились пожарные, щелками блицами репортеры.

— Нет, только не это, о господи! — задыхаясь, прошептала она и посмотрела на Куинна. Губы дрожали. — Господи, Джон, вдруг это она?

— Если это и она, все равно не ты посадила ее в эту машину, — холодно ответил он.

— Несчастный ребенок, — пробормотала Кейт сквозь слезы. — Вот почему я и не люблю работать с детьми. От них одни неприятности.

Куинн наблюдал за ее внутренней борьбой, понимая, что она даже наполовину не такая стойкая и храбрая, как может показаться на первый взгляд, что у нее нет никого, к кому можно было бы обратиться за поддержкой, на чье плечо опереться. Прекрасно понимая, что в данную минуту она, возможно, предпочла бы плечо кого-то другого. И все же, отлично все это зная, Куинн прошептал:

— Не плачь, — и притянул ее к себе.

Она не стала сопротивляться — сильная, независимая Кейт. Положив голову на плечо, она прижалась к нему так, как если бы была его недостающей половиной. Хорошо знакомой, удобной, теплой.

Царивший на парковке гам как будто отступил, превратился в приглушенный фоновый шум. Куинн, нежно гладя Кейт по спине, целовал ее в висок — и впервые за пять лет ощущал себя не ущербной половиной, а полноценным целым.

— Я с тобой, моя милая, — шептал он. — Я с тобой.

— Это она? — К ним на коротких ногах подбежал Роб Маршалл, одетый в толстый пуховик, из которого торчала лишь половина его головы, плотно обтянутая вязаной шапкой.

При звуке его голоса Кейт вся напряглась, выпрямилась и отступила от Куинна. Тот едва ли не кожей ощутил, как она ощетинилась и в срочном порядке возвела вокруг себя защитную стену.

— Не знаю, — ответила адвокат чуть охрипшим голосом. Затем прочистила горло и, не снимая перчаток, вытерла глаза. — Тело невозможно опознать. И, насколько мне известно, никаких удостоверений личности пока не найдено.

Роб посмотрел мимо нее на спасателей.

— В голове не укладывается, как такое может быть. Ты думаешь, это она? Твоя свидетельница?

«Твоя свидетельница, — отметила про себя Кейт. — Он уже дистанцируется от убийства, точно так же, как снял с себя ответственность, когда надо было решать, куда на время поместить Эйнджи. Жалкий трус».

— А как все произошло? — начальственным тоном поинтересовался Маршалл. — Мне казалось, что ты не должна была спускать с нее глаз.

— Извини, я уже сказала тебе по телефону: я жалею, что не осталась с ней.

Это признание оставило неприятный осадок. Теперь Кейт автоматически встала на собственную защиту.

— Мы поручили тебе свидетельницу не случайно.

— Я понимаю.

— Мы рассчитывали на твой опыт, на силу характера. В кои веки, подумал я, от твоего упрямства будет какая-то польза.

— Знаешь, Роб, я и без того виню себя за нас двоих, — огрызнулась Кейт. — Так что отстань и не читай мне мораль.

— Сэйбин в ярости. Я даже не знаю, как успокоить его.

Свидетельницу потеряла она. Ублажать начальство предстояло ему. Кейт была готова поклясться, что слышит его скулеж, когда он будет разговаривать с Сэйбином, при каждом удобном случае поминая ее недобрым словом.

— Не волнуйся, у тебя получится, — огрызнулась Кейт. Она была слишком зла, чтобы держать себя в рамках. — Главное, встань на колени и сложи бантиком губы, как ты обычно делаешь.

Услышав такую дерзость, Маршалл весь передернулся.

— Кто дал тебе право мне грубить? — возмутился он. — Да как ты смеешь? Ты потеряла свидетельницу. Может даже, из-за тебя ее убили…

— Мы пока не знаем, — счел нужным вмешаться Куинн.

— …и тем не менее тебе хватает наглости разговаривать так со мной! От тебя не дождешься и капли уважения. Даже сейчас. Даже после этого! У меня в голове не укладывается, как такое может быть! Ты, чертова сука!

— Эй, потише! — рявкнул Куинн и, шагнув между ним и Кейт, с силой толкнул Маршалла в грудь. Тот пошатнулся, потерял равновесие и приземлился на пятую точку. — Ты бы лучше пошел взглянуть на то, что сейчас видела она, — бросил Джон. Он даже и не думал подавать Маршаллу руку, чтобы помочь встать. — Может, тогда до тебя дойдет, что сейчас главнее всего.

Маршалл кое-как поднялся на ноги, огляделся по сторонам и, чертыхаясь и отряхивая с себя снег, направился к карете «Скорой помощи».

— Черт возьми, Джон. Это я хотела надрать ему задницу!

— Я просто сделал это вместо тебя.

Увы, только сейчас до Кейт дошло, что ее дальнейшая карьера поставлена под удар. Робу ничто не помешает уволить ее. Ведь он, что ни говори, прав. Она действительно никогда не выказывала ему уважения сверх необходимого минимума, который ему положен по должности.

Кейт бросила взгляд ему вслед. Роб стоял рядом с каретой «Скорой помощи», зажав рот затянутой в перчатку рукой. Спасатели тем временем приготовились положить тело в пластиковый мешок. Когда он вернулся, его восковое лицо было все в красных пятнах.

— Это… это чудовищно! — произнес он, тяжело дыша, и, стащив с рук перчатки, вытер ими лоб. — Уму непостижимо! — Он пару раз сглотнул, переминаясь с ноги на ногу. — А запах!..

— Может, тебе лучше присесть? — предложила Кейт.

Роб слегка расстегнул молнию на пуховике и потянул вниз. Взгляд по-прежнему оставался прикованным к карете «Скорой помощи».

— Ужасно, — пробормотал он. — Это ужасно.

Вертолет завис почти над их головами. Лопасти взбивали холодный воздух, словно крылья гигантского колибри.

— Он бросил нам вызов! Этот Крематор, — произнес Маршалл, глядя на Куинна. — Подумать только, убить несчастную девушку! И где? Здесь, где только что закончилось собрание.

— Да, он явно хочет выставить нас идиотами, в то время как считает себя непобедимым.

— Я бы сказал, что у него это неплохо получается, — заметил Маршалл, глядя, как спасатели грузят завернутый в пластик труп.

— Любой покажется гением, если он заранее знает ответы, — заметил Куинн. — Рано или поздно Крематор проколется. Так бывает всегда. И наша задача — сделать так, чтобы это произошло как можно раньше. И как только он совершит ошибку, мигом взять его за яйца.

— Я бы не отказался посмотреть, как это случится, — ответил Роб, вновь вытирая лицо. — Пойду позвоню Сэйбину, — добавил он, обращаясь к Кейт. — Пока нам обоим не дали коленом под зад.

Кейт промолчала. Ее молчание не имело никакого отношения к тому, что скажет окружной прокурор, или к тому, что ее карьера в одночасье оказалась под ударом.

— Пойдем поищем Ковача, — сказала она Куинну. — Хочу узнать, нашлись водительские права или нет.

Ковач с пеной у рта спорил с афроамериканкой в темном пуховике. На спине у нее красовалась надпись «Пожарно-криминальная служба». В кольце портативных прожекторов стояла маленькая красная машина. Внутри все выгорело, от жаркого пламени вылетело лобовое стекло. Водительская дверь была открыта, покореженная бригадой спасателей, когда те ее взламывали. Салон являл собой коктейль из пепла, расплавленного пластика и пожарной пены. Водительское сиденье огонь уничтожил полностью, и теперь на его месте торчали одни помятые пружины.

— Это поджог, сержант, — настаивала чернокожая женщина. — И его расследованием будет заниматься моя служба.

— Нет, это убийство, и мне наплевать, что вы там будете расследовать, — возразил Ковач. — И я требую, чтобы наши криминалисты сейчас же обыскали машину на предмет любых улик, которые еще не успели похерить ваши пожарные.

— От имени пожарной службы Миннеаполиса я приношу извинения за наши попытки потушить пожар и спасти человеческую жизнь. Давайте все-таки уясним себе это, прежде чем кто-то подожжет вашу машину.

— Марсель, я буду только рад, если кто-то сожжет к чертовой бабушке этот кусок металлолома.

Как всегда в таких случаях, место преступления являло собой плачевное зрелище. Вызванные пожарные не заботились о том, что могут уничтожить ценные улики. Их работа заключалась в другом: по возможности спасти человеческую жизнь, а не выяснять, пытался ли кто-то ее отнять. И они, не задумываясь, покорежили двери и щедро залили пеной салон.

— Эта тачка уже обжарилась до корочки, — возразил Ковач. — Куда вам торопиться? У меня же в отличие от вас на руках чокнутый псих, который устраивает поджоги и убивает женщин.

— Вдруг это просто несчастный случай? — упиралась Марсель. — Может, твой убийца здесь ни при чем, и пока ты стоишь здесь и качаешь права, то лишь попусту тратишь драгоценное время.

— Сэм, нам вернули номера! — крикнул, тяжело ступая по снегу, Элвуд и, лишь подойдя совсем близко, чтобы не дай бог его не услышал никто посторонний, доложил: — Это «Сааб» девяносто восьмого года выпуска. Зарегистрирован на имя Джиллиан Бондюран.

Женщина из пожарно-криминальной службы отсалютовала Ковачу.

— Ладно, сержант, сдаюсь. Твоя взяла. Забирай тачку и делай с ней что хочешь.

Криминалисты набросились на обожженный «Сааб», словно грифы на скелет слона. Сидя на водительском сиденье в машине Ковача, Кейт тупо наблюдала за ними, ощущая внутри пустоту. Тело — кому бы оно ни принадлежало — отправили на судмедэкспертизу. День еще не начался, а Мэгги Стоун уже ждала работа, причем не на один час.

Куинн открыл дверцу пассажирского сиденья и, впустив в салон порыв морозного воздуха, сел рядом. Снежинки налипли на волосы, словно серебристая перхоть. Не снимая перчаток, он стряхнул снег с темных волос.

— Все говорит о том, что возгорание началось с водительского сиденья, — произнес он. — Там огонь полыхал дольше и жарче всего. Приборная доска и руль расплавились, а с ними пропали и самые лучшие отпечатки пальцев.

— Он наглеет с каждым днем, — отозвалась Кейт.

— Еще как.

— Меняет тактику?

— Да, чтобы произвести впечатление.

— Как будто готовится к чему-то грандиозному.

— Похоже. И я бы отдал все на свете, чтобы узнать, где и когда.

— И почему.

Куинн покачал головой.

— Мне уже безразлично, почему. Потому что уважительных причин все равно нет. Есть только поводы и оправдания. Ты не хуже, чем я, знаешь все составляющие факторы. Но ты также не хуже меня знаешь, что не все дети жестоких родителей вырастают садистами и не все дети, чьи матери не любили их в детстве, становятся убийцами. В какой-то момент человек делает выбор, и как только он сделан, мне уже все равно почему. Мое дело — найти и уничтожить мерзавца.

— И ты поставил перед собой задачу очистить от них планету.

— Это противная работа, но на что еще я способен? — Куинн улыбнулся — правда, слегка устало: сказывались бессонные ночи и натянутые как струна нервы.

— Тебе ведь здесь незачем сейчас находиться, — сказала Кейт, сама готовая уснуть в любую минуту от усталости, которая, казалось, вознамерилась сокрушить каждую клеточку ее тела. — Все равно ты все узнаешь на утреннем брифинге. Думаю, тебе не помешало бы пару часиков поспать.

— Поспать? Я давно уже сплю. Сон мешает моей паранойе.

— Ты с этим не шути, Джон. Смотри, начальство узнает, и тогда тебя переведут перебирать секретные материалы.

— Я, по крайней мере, буду посимпатичней, чем Дэвид Духовны[20].

— Еще бы!

Забавно, подумала Кейт, они вновь, как в старые добрые времена, подшучивают друг над другом, — и это после того, что случилось нынешней ночью. С другой стороны, так гораздо легче.

— Тебе правда незачем быть здесь, Кейт, — сказал Куинн вполне серьезно.

— Неправда. Для Эйнджи Ди Марко я была единственным человеком, кто более или менее к ней близок. И если тело принадлежит ей, ничего страшного, если я не посплю, зато узнаю это одной из первых.

Она ожидала, что Куинн сейчас прочтет ей очередную лекцию о том, что она ни в чем не виновата, но тот промолчал.

— Ты думаешь, что тело, возможно, принадлежит Джиллиан Бондюран? — спросила она. — Что она не была жертвой номер три и что это сделала она сама?

— Нет. Самосожжение — редкая вещь. И когда такое случается, то обычно на глазах у толпы. Зачем Джиллиан было приезжать сюда посреди ночи? Какова ее связь с этим местом? Нет такой. Джиллиан это или нет, мы узнаем после вскрытия. По крайней мере, на этот раз мы сможем сверить состояние зубов с записями стоматолога. И все. Повторюсь, шансы, что это она и тем более что совершен акт самосожжения, равны нулю.

Кейт приподняла уголки рта в полуулыбке.

— Знаю. Просто мне было бы легче, принадлежи это тело кому-то, за кого я не несу ответственность.

— Кейт, идея провести собрание исходила от меня. И новым убийством наш Коптильщик дал понять: «Видал я тебя в гробу, Куинн». Теперь я ломаю голову над тем, чем, собственно, его задел. Был ли с ним слишком мягок? Или же, наоборот, он ждал от меня сочувствия? Хотел, чтобы я погладил его по шерстке и сказал, какой он гений? Что такого я сделал — или, наоборот, не сделал? Что упустил? И если он был на собрании, если он сидел, можно сказать, у меня под самым носом, то почему я его не узнал?

— Наверное, забарахлил твой встроенный суперрентген, который высвечивает в людских сердцах зло.

— Вместе с твоей способностью видеть будущее.

На этот раз его улыбка была искренней, хотя и печальной.

— Значит, мы пара?

— Были когда-то.

Кейт посмотрела на него: перед ней сидел тот, кого она знала и любила, и тот, в кого его превратили годы. Усталый, измученный.

«Интересно, — подумала она, — а он, глядя на меня, видит то же самое? Как это ни прискорбно, скорее всего, да. Кого я пыталась обмануть, внушая, будто со мной все в порядке? Кого надеялась провести?»

Правду во всем ее неприглядном виде Кейт поняла час назад, когда стояла, беспомощно прижавшись к его груди. Неожиданно она как будто обрела настоящую часть ее «я», потерю которой она упорно отказывалась признать все эти годы.

— Я любил тебя, Кейт, — негромко произнес Куинн, пристально глядя ей в глаза. — Что бы ты ни думала обо мне и о том, что между нами было, я тебя любил. Бог свидетель, ты можешь сомневаться в чем угодно, но только не в этом.

В душе Кейт что-то дрогнуло. Она не спешила давать этому чувству название. Вряд ли это надежда. Надежда ей не нужна, если дело касается Джона Куинна. Куда больше ее устроит раздражение, внутренний протест, злость… Увы, ничего подобного она не испытывала и прекрасно это понимала. Наверное, и он это знает. Он всегда умел разглядеть даже самое малое облачко, омрачавшее ее мысли.

— Черт бы тебя побрал, Джон, — пробормотала она.

Даже если бы она сказала что-то еще, он вряд ли услышал, потому что рядом с его окном неожиданно вырос Ковач. Кейт вздрогнула и чертыхнулась себе под нос, затем, нажав на кнопку на приборной доске, опустила окно со своей стороны.

— Эй, ребятки, никаких обжиманий, — пошутил Ковач. — Комендантский час.

— Мы всего лишь пытаемся согреться, — ответил Куинн. — У меня дома тостер дает больше тепла, чем этот обогреватель.

— Ну как, нашли водительские права? — поинтересовалась Кейт.

— Нет, но мы нашли вот это.

С этими словами Ковач показал микрокассету в прозрачном пластиковом футляре.

— Валялась на земле в пятнадцати футах от машины. Просто чудо, что пожарные не раздавили ее всмятку. Наверное, это какой-нибудь репортер потерял после собрания, — продолжал Ковач, — но проверить не помешает. Время от времени убеждаешься, что бог все-таки есть. У меня на сиденье где-то есть плеер.

— Это точно. Плеер и Святой Грааль, — пробормотала Кейт, перебирая валяющийся на сиденье хлам — отчеты, журналы, обертки от гамбургеров. — Сэм, скажи, ты живешь в этой тачке? Вообще-то для таких, как ты, имеются ночлежки.

Наконец она откопала прибор и протянула его Куинну. Тот осторожно вынул кассету и вставил новую, которую Ковач протянул ему на кончике шариковой ручки.

От звуков, что донеслись из крошечного динамика, по коже у Кейт пробежали мурашки. Женские крики, полные боли, ужаса и отчаяния. Между ними — всхлипы и мольбы о пощаде, которой она так и не дождалась. Душераздирающие вопли той, кого истязал невидимый зверь, той, для которой избавлением от страданий стала смерть.

«Лучшее доказательство того, — подумала Кейт, — что никакого бога нет».

Глава 23

Волнение, экстаз, возбуждение. Это то, что он испытывает в своем триумфе. К ним примешиваются и темные эмоции: гнев, ненависть, раздражение, которые постоянно пылают внутри его.

Манипулирование. Доминирование. Контроль. Его власть распространяется не только на его жертвы. Она распространяется на полицию и на Джона Куинна.

Волнение, экстаз, возбуждение. Про все остальное можно забыть. Главное — он победитель.

Острота эмоций столь велика, что, пока он ведет машину домой, весь истекает путом и дрожит, не в силах унять волнение. Он ощущает собственный запах. Тот хорошо ему знаком — резкий, терпкий, почти сексуальный. Его так и подмывает потереть подмышки ладонями, а потом размазать собственный пот по лицу, чтобы тот забился в ноздри, чтобы можно было облизать его с пальцев.

Ему хочется раздеться, чтобы женщина его фантазий слизала пот с его тела. С его груди и живота, с его спины. В его фантазиях она в конце концов оказывается стоящей перед ним на четвереньках — лижет ему мошонку. Его член разбух до неимоверных размеров, он засовывает его ей в рот и всякий раз, когда ее начинает тошнить, дает ей пощечину. Он кончает прямо ей на лицо, затем вновь заставляет ее опуститься на четвереньки и трахает ее в задний проход. Его пальцы сжимают ее горло. Он грубо, по-зверски насилует ее. Иногда слегка разжимает пальцы, и тогда изо рта рвется крик боли.

Эти картины возбуждают. Член напряжен и пульсирует, ему нужно удовлетворить голод. Хочется услышать звуки, острые и такие прекрасные, как отточенные мечи. Он жаждет услышать вопли ужаса, почти животные в своей первозданной чистоте, хочется притвориться, будто они исходят от женщины в его сознании. Жаждет услышать их нарастающее крещендо, когда жизнь подходит к последнему порогу. Когда энергия жизни отступает перед жадной пастью смерти.

Он засовывает руку в карман куртки, чтобы вытащить кассету. Увы, карман пуст.

Его тотчас охватывает паника. Он останавливает машину у тротуара и проверяет каждый карман, обыскивает соседнее сиденье, щупает на полу, проверяет, не вставлена ли кассета в плеер. Увы, кассеты нигде нет.

В нем закипает злоба. Огромная, темная. Грязно выругавшись, он вновь выезжает на проезжую часть. Он совершил промах. А это недопустимо. Нет, конечно, это не смертельно. Даже если полиция найдет кассету, даже если с нее снимут отпечатки пальцев, они все равно его не найдут. Потому что в базе данных уголовного розыска его отпечатков нет. Он не попадал в лапы к легавым со времен своей безбашенной юности. И все-таки мысль о том, что он совершил прокол, выводит из себя. Он знает: находка вселит в следственную группу и Джона Куинна уверенность в своих силах, а ведь он задался целью сокрушить их, продемонстрировать их ничтожество и никчемность.

И вот теперь его триумф не без изъяна. Ликование омрачено. Эрекция пропала: член моментально обмяк. Где-то в глубине сознания слышится насмешливый голос. Презрительно усмехнувшись, женщина его фантазий встала с колен и идет прочь, всем своим видом демонстрируя равнодушие.

Он въезжает на подъездную дорожку к дому и, нажав на кнопку дистанционного управления, открывает гаражную дверь. Злость в его душе подобна змее, она исходит черным ядом. За ним по пятам в гараж следует лай соседского тойтерьера. Чертова псина! Мало того, что вечер испорчен, так теперь это гнусное тявканье…

Он вылезает из машины и идет к мусорному баку. Гаражная дверь опускается. Не переставая тявкать, терьер смотрит ему в глаза, затем отпрыгивает назад, к опускающейся двери. Он вытаскивает из бака лоскут ветоши и поворачивается к собачонке. Он уже представляет себе, как сейчас схватит эту мерзкую тварь, сунет в импровизированный мешок и несколько раз с силой ударит о бетонную стену.

— Эй, ты, Битси, ты, мерзкая, вредная малявка, — произносит он приторным голосом, — чем я тебе не нравлюсь? Чем я тебе не угодил?

Собачонка скалит зубы и рычит, однако даже не думает сдвигаться с места. Собачьи глаза прикованы к двери, от которой до земли остается менее фута.

— Ты знаешь, что я раньше убивал таких мерзких мелких псин вроде тебя? — спрашивает он с улыбочкой и, подойдя ближе, нагибается и протягивает к псу руку. — Или ты считаешь, что от меня пахнет злом? Это потому, что я и есть зло.

Оскалив зубы, пес приготовился впиться в протянутую руку.

Скрип опускающейся двери стихает.

Тряпка падает, заглушая удивленный лай.

Глава 24

Когда доехали до ее дома, Кейт все еще била дрожь. Куинн настоял, что доставит ее домой, причем уже во второй раз за вечер, и она не стала спорить. Жуткие крики не стихали в голове. Она слышала их — слабые, но постоянные, когда возилась с ключами задней двери, пока шла через кухню в прихожую.

Куинн следовал по пятам, словно тень. Она думала, что он что-нибудь скажет ей по поводу перегоревшей лампочки в гараже. Но даже если и сказал, она все равно не расслышала. Потому что сейчас в ушах стояло биение собственного пульса, на фоне которого слышалось звяканье ключей, мяуканье кота, гудение холодильника и где-то глубоко под всеми этими звуками — леденящие душу крики.

— Мне холодно, — сказала Кейт, направляясь в кабинет, где по-прежнему горела настольная лампа, а на старой софе лежал плед. Она бросила взгляд на автоответчик — никаких сообщений — и подумала про звонки на мобильник, которые она пропустила — в 10:05, 10:08, 10:10.

Полупустой стакан джина с тоником стоял на пресс-папье. Лед давно растаял. Кейт дрожащей рукой взяла стакан и сделала глоток. Пока ее не было, тоник выдохся. Впрочем, она этого почти не заметила, потому что вообще не почувствовала вкуса. Куинн взял у нее из рук стакан и поставил на стол, затем, положив ей на плечи руки, нежно развернул к себе лицом.

— Тебе не холодно? — спросила Кейт. — Печке потребуется столетие, чтобы прогреть этот дом! Наверное, я должна установить новую, потому что эта стара, как мир. К сожалению, я вспоминаю об этом, когда зима уже на носу. Может, развести огонь? — предложила она и тотчас почувствовала, как кровь отлила от ее лица. — Господи, даже не верится, как я только могла сказать такое! У меня в носу до сих пор стоит запах гари…

Она сглотнула подкатившийся к горлу ком и посмотрела на стакан, который Куинн отставил от нее как можно дальше.

Он положил ей руку на щеку и вновь повернул к себе.

— Тсс, молчи, — шепотом велел он ей.

— Но…

— Тсс.

Осторожно и бережно, как будто бы она была хрупкой, словно хрусталь, Джон обнял ее и притянул к себе. Подставлял плечо, приглашал опереться. Нет, лучше этого не делать. Потому что стоит хотя бы на секунду расслабиться, как ей конец. Она же не должна останавливаться, должна двигаться, должна хотя бы о чем-то говорить. Если же остановится, не займет себя пусть даже самым пустым делом, ее с головой накроет волна отчаяния, и что тогда? Что будет с ней?

Беззащитная, в объятьях того, кого она до сих пор любит, но кого не может назвать своим.

Осознание этого давило тяжким грузом, грозя лишить тех последних сил, что еще оставались в ней. Неудивительно, что так хотелось опереться на твердое мужское плечо, которое предлагал Куинн.

Ведь Кейт его любила. Любила всегда. Просто на какое-то время задвинула эту любовь с глаз подальше, в самый дальний ящик, чтобы никогда ее оттуда не извлекать. Задвинула в надежде, что любовь увянет сама собой. Но, как оказалось, та лишь впала в спячку.

По ее спине вновь пробежал холодок. Она вздрогнула и поудобнее положила голову на плечо Куинну. Теперь ухо прижато к его груди, и было слышно, как бьется его сердце. Вспомнилось, как когда-то она точно так же стояла, прильнув к нему, как он утешал ее, а она притворялась, будто то, что было лишь мимолетными мгновениями, продлится вечно.

Бог мой, вот и сейчас ей тоже хотелось притворяться. Например, считать, что ее свидетельница никуда не пропадала, а они сами не вернулись с места преступления. Что Куинн приехал к ней, а не прибыл расследовать очередное убийство.

И как несправедливо, что в его объятиях она чувствует себя в безопасности. Оглядываясь назад, на прожитые годы, Кейт увидела то, чего раньше не замечала. Неожиданно стали видны все недостающие куски, выцветшие краски, притупившиеся чувства. И как несправедливо понимать все это, когда она давно решила, что ей хорошо одной, что не нужен никто, и уж тем более Куинн.

Его губы коснулись ее виска. И Кейт сдалась, понимая всю бесполезность борьбы: оторвала от его груди лицо и подставила губы. Горячие, упругие, они как будто были предназначены для того, чтобы целоваться. Ее тотчас подхватила и унесла куда-то волна боли и удовольствия, одновременно горькая и сладкая. Поцелуй был полон нежности. Джон скорее просил, нежели брал. А когда наконец, оторвав губы, слегка приподнял голову, в глазах его застыл вопрос и предостережение. Как если бы, пока он целовал, ему передались все ее опасения.

— Мне надо сесть, — прошептала Кейт, отступая от него. Он тотчас разомкнул объятия, и в следующий миг холод вновь набросил ей на плечи свою невидимую мантию. Схватив со стола стакан, Кейт направилась к дивану и, забившись в самый угол, натянула на ноги плед.

— Это выше моих сил, — негромко сказала она, скорее себе, чем ему. — Слишком жестоко, слишком несправедливо. И я не хочу потом в одиночку разгребать это все, когда ты вернешься в Куонтико. — Она сделала глоток джина и покачала головой. — Лучше бы ты сюда не приезжал, Джон.

Куинн сел рядом и положил ей руки на колени.

— Неужели тебе действительно хочется, чтобы я уехал, Кейт?

На кончиках ее ресниц застыли слезы.

— Нет. Но какая теперь разница? Еще ни одно мое желание не имело ничего общего с действительностью.

Она допила джин, отставила в сторону стакан и провела ладонями по лицу.

— Я хотела видеть Эмили живой, а она умерла. Я хотела, чтобы Стив перестал во всем винить меня, но он все равно винил. Я хотела…

Она не договорила. Что еще она должна была сказать? Что хотела, чтобы Куинн любил ее сильнее? Хотела выйти за него замуж, родить детей, жить в Монтане и каждую ночь заниматься любовью? Фантазии наивной девицы. Она чувствовала себя полной дурой, даже думая об этом, и усиленно загоняла подобные мысли в самые дальние уголки подсознания. Она ни за что не признается ни единой живой душе, чтобы не выставить себя в еще более жалком виде.

— Я мечтала о многом. Но фантазии не становились реальностью, — сказала Кейт. — Сейчас бы хотела зажмуриться и не видеть кровь, заткнуть уши и не слышать криков, выкинуть из памяти этот кошмар и уснуть крепким сном. С равным успехом я могла бы пожелать, чтобы мне достали с неба луну.

Куинн положил руку ей на плечо. Его большой палец нащупал напряженную мышцу и слегка помассировал.

— Я бы достал тебе луну, Кейт, — сказал он. Старая, до боли знакомая фраза. Они обменивались ею не раз, словно талисманом. — Я бы снял с неба звезды и отдал тебе, чтобы ты сделала из них ожерелье.

От слез щипало в глазах. Неприступная стена, которую она возвела вокруг себя, трещала и рушилась на глазах. Она слишком устала, и физически, и эмоционально. На нее навалилось все сразу: и это расследование, и воспоминания, и давно умершие мечты. Кейт зарылась лицом в ладони.

Куинн обнял ее за плечи и в очередной раз помог положить голову ему на плечо.

— Все хорошо, — прошептал он.

— Неправда!

— Дай я обниму тебя, Кейт.

У нее не нашлось сил возразить. Сказать по правде, ей и самой хотелось того же, лишь бы только не ощущать гнетущего одиночества. Слишком долго она прожила одна. Ей недоставало его близости. Недоставало его любви, его тепла. И вот сейчас, вновь чувствуя себя в его объятиях, она впервые за многие годы оказалась там, где хотела быть.

— Я всегда любил тебя, — прошептал он.

— Тогда почему ты меня отпустил? — спросила она. Боль подрагивала под самой поверхностью. — Почему сам держался на расстоянии?

— Мне казалось, что тебе самой этого хочется. Мне казалось, что для тебя так лучше. Ведь в самом конце ты избегала знаков внимания.

— Потому что ты имел неприятности с начальством.

— Не из-за тебя, из-за Стивена.

— Стивен хотел наказать тебя из-за меня, из-за нас с тобой.

— А ты по той же самой причине хотела спрятаться.

Она не стала даже пытаться отрицать. Ведь в их тайной любви было нечто такое, что не сравнимо ни с чем: некая магия, которую многие ищут, но мало кто находит. Магия, которая была им обоим неведома раньше. А когда тайна оказалась раскрыта, никто из посторонних этой магии не увидел. В резком, ослепительном свете всеобщего внимания их любовь превратилась в банальный роман, в нечто дешевое и постыдное. Никто ничего не понял, никто даже не пытался понять. Никто не заметил ее горя, ее одиночества. В их глазах она не была матерью, потерявшей ребенка, от которой отвернулся муж и которая от горя не находит себе места. В глазах коллег это ее муж не находил себе места от горя; она же была шлюхой, неверной женой, которая, едва успев похоронить ребенка, пустилась во все тяжкие.

В известной степени ее собственное чувство вины в чем-то отражало настроение окружающих, хотя она и знала, что они не правы. А все потому, что не привыкла лгать и обманывать. В нее с детства вбивали свойственное католикам чувство вины и типично шведское самоедство. Лавина обвинений в свой адрес, ощущение того, что она нарушила какие-то важные заповеди, все это накрыло с головой, и с тех пор она никак не могла выплыть на поверхность — тем более что единственный человек, к которому она потянулась за помощью и поддержкой, оставил ее, терзаемый собственным гневом и болью.

Воспоминания будоражили. Не в силах усидеть на месте, Кейт вновь вскочила на ноги, вовсе не в восторге от того, какие чувства они разбудили.

— Ты мог бы вернуть меня, — сказала она. — Но сделал свой выбор в пользу Бюро. И я подумала, что ты любишь работу больше, чем меня, — добавила она сдавленным шепотом, после чего одарила Куинна кислой улыбкой. — Что ты, в конце концов, решил, что от меня одни неприятности, которых я вовсе не стою.

— Боже мой, Кейт, — он приподнял ей подбородок и заглянул в глаза. Его собственные были темны, как ночь.

В глазах Кейт застыла знакомая неуверенность, которая всегда бередила ему душу, — та самая, что так ловко скрывалась за фасадом силы воли и упрямства. Которая была сродни его собственной.

— Я отпустил тебя, потому что подумал, что тебе так хочется. А сам с головой ушел в работу. Это был единственный способ залечить раны. Все свои силы, да что там, всего себя я отдавал работе, — добавил он со вздохом. — Не знаю даже, осталось от меня после этого хоть что-нибудь. Но точно знаю: я никогда не любил работу — и ничего в этой жизни — так, как любил тебя.

Но Кейт молчала. Шли секунды. Джон заметил, как по ее щеке скатилась слезинка. Он думал — как так получилось, что каждый пошел своим путем? И сколько потерял от этого. И что все на самом деле гораздо сложнее, чем просто отсутствие общения. Их чувства, их страхи, их гордость, их боль — все то, что встало между ними, было искренним, неподдельным. И таким острым, таким резким, что ни он, ни она не нашли в себе мужества разобраться в этом. Легче оказалось пустить все на самотек — как ни странно, это было как раз то, чего он не привык делать.

— Мы с тобой пара, — прошептал он, повторяя слова, которые она произнесла, когда они сидели в машине Ковача. — Что ты чувствовала, Кейт? Я был тебе не нужен? Ты разлюбила меня? Скажи честно, ты…

Кейт поднесла к его губам дрожащую руку и покачала головой.

— Нет, — сказала она так тихо, что слово прозвучало чуть громче мысли. — Нет, никогда.

Она ненавидела его. Злилась. Обвиняла во всех смертных грехах и пыталась забыть. И продолжала любить. Но самая страшная истина заключалась в том, что даже через пять лет любовь эта была жива, и она ни разу не испытала нечто хотя бы отдаленно на нее похожее. И вот теперь эта любовь вновь проснулась, словно раздутое ветром пламя, сжигая усталость, сжигая страх и что там еще поселилось в ее душе.

Кейт потянулась к Куинну и подставила для поцелуя губы. В ответ она ощутила вкус его губ и собственных слез. Он обнял ее, изо всех сил прижал к себе, приспосабливая изгибы ее тела к своему.

— Боже мой, Кейт, как мне не хватало тебя, — признался он, легонько касаясь губами ее уха. — Как мне тебя не хватало!

Кейт поцеловала его в щеку, пригладила коротко стриженные волосы.

— Мне никогда никто не был нужен… кроме тебя… Мне был нужен, мне нужен только ты…

Джон тотчас уловил разницу и отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. Он не стал спрашивать, уверена ли она в собственных словах. Испугался, что я не отвечу, подумала Кейт. Что так и случилось бы. Потому что полной уверенности не было. И никакой логики, мысли не шли дальше того, что происходило сейчас. Был лишь спутанный клубок чувств и непреодолимая потребность забыться в его объятиях.

Она за руку отвела его наверх. Он трижды остановился, чтобы ее поцеловать, прикоснуться к ней, зарыться лицом в ее волосы. В спальне они помогли друг другу раздеться. Переплетенные руки, нетерпеливые пальцы. Его рубашка на спинке стула, ее юбка ворохом на полу. И все это не размыкая объятий, лаская, целуя, желая…

Кейт как будто бы вернулась на пять лет назад. Казалось, прикосновения его рук впечатались и в память, и в сердце. И оно вытащило на поверхность желание, какое она знала только с ним, не замедлило заявить о себе — острое и сладкое одновременно. Как будто они с ним расстались на пять дней, а не на пять лет.

Его губы тем временем ласкали ее грудь. От наслаждения перехватило дыхание. Затем его рука скользнула между ног. Она уже ждала его, горячая и мокрая. Бедра сами раскрылись навстречу, как делали это десятки раз, давным-давно…

Ее руки скользили по его телу. Знакомая территория: неровности, впадины и возвышенности. Гладкая, горячая кожа. Упругий позвоночник. Его эрекция была крепкой, как камень, и нежной, как бархат. Мускулистым бедром он еще шире раздвинул ее мягкие женские бедра.

Она помогла ему войти в себя. Боже, какое наслаждение! Они словно были созданы по одной мерке, чтобы точно подходить друг другу. Чтобы дарить наслаждение. И так всякий раз, когда они вместе. Ощущение это нисколько не притупилось. Наоборот, сделалось даже острее.

В свете ночника Кейт видела его глаза. Боже, сколько самых разных вещей прочла она в них: и желание, и восторг, и даже чуточку отчаяния, порожденного осознанием того, что такая магия возможна, лишь когда они вместе, и больше никогда.

Стоило ей об этом подумать, как она едва не расплакалась. Боже, ведь он единственный. Для нее он один-единственный. Тот, за кого она вышла замуж и чьего ребенка родила, ни разу не дарил тех ощущений, какие она в избытке получала в объятиях Джона Куинна. Даже не в объятиях, а от одного его присутствия.

И Кейт, вторя его движениям, крепче прижала его к себе, глубже вонзившись ногтями в спину. Джон в ответ жадно впился ей в губы. Он двигался в ней с нарастающей силой, затем немного убавил темп, отводя их обоих от края…

Время потеряло всякий смысл. Не было ни секунд, ни минут, лишь надрывное дыхание, всхлипы, прилив и отлив наслаждения. И когда финал наконец наступил, он был подобен взрыву, ослепительной вспышке во всех частях спектра. Затем на смену ему пришло странное сочетание умиротворения и беспокойства, удовлетворения и пресыщенности, пока в конце концов усталость не взяла свое и они заснули, не разжимая объятий.

Глава 25

— А теперь послушайте меня! — рявкнул Ковач со своего конца стола в штабе «Райского блаженства смерти». Дома он пробыл ровно столько, чтобы немного поспать, сидя на кухонном стуле, пока варился кофе. Он не стал принимать душ или бриться и сам прекрасно понимал, что со стороны смотрится как бомж — все в том же мятом костюме, в котором проходил весь предыдущий день. Он даже не сменил рубашку.

Впрочем, все остальные выглядели не лучше. Темные круги под красными от бессонницы глазами. Лица бледные, насупленные. В уголках рта и на лбу залегли глубокие складки.

Сама комната пропахла табачным дымом, путом и кофе. К ним примешивались первоначальные ароматы — мышей и плесени. Портативное радио на столе соперничало с телевизором, настроенным на местный канал. Из динамиков радио и с телеэкрана доносились последние новости — все то, что к этому моменту успели нарыть репортеры. На школьную доску были наскоро булавками пришпилены фотографии обгоревшей машины и жертвы номер четыре. Снимки только-только вытащили из лотка с фиксажем, и они, еще влажные, так и норовили свернуться в трубочку.

— После ночных событий пресса словно с цепи сорвалась, — произнес Ковач. — Коптильщик поджигает очередную жертву прямо перед нашим носом, и о нас думают, будто мы тут сидим и от безделья ковыряем в носу. Шеф и лейтенант Фаулер уже налетели на меня сегодня утром, как два безумных кавалериста… Короче. Если мы с вами в самое ближайшее время не выдадим результаты, нас всех до одного отправят охранниками на кичу, проверять жопы у заключенных.

— О, для нашего Типа это будет почти что секс! — воскликнул Адлер.

Типпен выстрелил в него из импровизированной рогатки скрепкой.

— Очень смешно. Тогда с тебя и начну. Ничего, если для этого я воспользуюсь ломиком?

Ковач пропустил их перепалку мимо ушей.

— Мы сделали все для того, чтобы тот факт, что мы нашли кассету, не просочился в прессу.

— Слава богу, что ее не нашел никто из журналюг, — произнес Уолш, разглядывая носовой платок. — Иначе ее сейчас крутили бы все радиостанции города.

Ковач до сих пор не мог выбросить из головы эти стоны и крики. Стоило сержанту представить, как они вырываются из радиоприемников в кухнях и спальнях, и ему тотчас сделалось муторно.

— Кассета сейчас находится у криминалистов, — сообщил он. — Кто-то из тамошних кудесников пытается снять с нее фоновые звуки и все такое прочее. Посмотрим, что он нам скажет. Динь-Динь, ты нашла Ванлиса?

Лиска покачала головой.

— Дохлый номер. Сдается мне, его самые близкие друзья — это те, чей дом он сторожит. Новых он вряд ли заведет себе в ближайшем будущем. Мы с Мэри обзвонили всех, кто только мог его знать, и плевали мы, что уже поздняя ночь. Один сказал, будто Ванлис хвастался ему про этот дом. По его мнению, это где-то в крутом районе, у озера.

— Я отправил к его квартире в Линдейле дежурить машину, — сказал Ковач. — Другую — в «Таргет-центр», и третью — в Эджуотер. И все до последнего копы города высматривают его пикап.

— Но ведь у нас нет видимых причин для его ареста, — возразил Юрек.

— Вам она не понадобится, — сказал Куинн, входя в комнату посередине их разговора. В волосах его поблескивали снежинки. Он стряхнул с плеч плащ и бросил его на стол. — Это не арест. Мы просим его о содействии. Если этот тип действительно наш Коптильщик, то сейчас он чувствует себя героем дня. Еще бы, ведь он в очередной раз утер нос легавым! Выставил их круглыми идиотами. И если мы сейчас попросим его о помощи, от гордости он раздуется, как мыльный пузырь.

— Мы просто не хотели бы упустить его из-за каких-то формальностей, — пояснил Юрек.

— Я лично первому, кто будет вставлять нам палки в колеса, прострелю колени, — пригрозил Ковач.

— Ну и как, — не без ехидства обратился к Куинну Типпен, — вписывается он в твой профиль?

— В целом — очень даже неплохо. Мы пригласим его сюда для беседы. Я бы даже порекомендовал приставить к нему постоянное наблюдение. Пусть он попотеет; мы же посмотрим, что он попробует предпринять. Главное — держать его в постоянном напряжении, и тогда многие двери откроются сами собой. И если все пойдет, как задумано, он точно где-нибудь проколется, и тогда мы можем со спокойной душой выписывать ордер на его арест.

— Я, пожалуй, съезжу в Эджуотер, — сказала Лиска. — Думаю, увидев меня, он успокоится, утратит бдительность.

— А как он вел себя вчера на собрании? — поинтересовался Куинн.

— Слушал с увлечением, был слегка взволнован, высказывал версии…

— Кстати, известно, где он был в воскресенье вечером?

— Самый популярный вариант: один дома.

— Я хотел бы понаблюдать за допросом, — сказал Куинн. — Нет, не в той же комнате, а через стекло.

— Ты не хочешь лично его допросить?

— Хочу, но не прямо сейчас. Пусть это будешь ты и кто-то такой, кого он еще не видел. Например, Сэм. А я присоединюсь позже.

— Сообщите мне, как только он будет у вас, — сказал Ковач, когда где-то на заднем плане раздался телефонный звонок. Элвуд поднялся с места, чтобы взять трубку. — Типпен и Юрек, вы нашли кого-нибудь, кто видел, как эта Ди Марко в воскресенье вечером залезала в чей-то пикап?

— Нет, — буркнул в ответ Типпен. — Нынешняя такса за ответ составляет десять баксов. По крайней мере, для меня. Не то что для нашего Очаровашки. Ему за его улыбочку — не только ответ, но и бесплатный минет в придачу.

Юрек одарил его колючим взглядом.

— Ага, и в придачу к минету бесплатный триппер.

— Нет, это для нашего Типпена! — пошутила Лиска.

— Юрек, тебя к телефону! — крикнул Элвуд.

— Продолжайте спрашивать, — приказал Ковач. — Пусть вам напечатают листовки с ее портретом и картинкой грузовика. Попросите лейтенанта Фаулера, может, он согласится на вознаграждение. Не исключено, что кто-то из тех, кто зависал в ту ночь в том районе, готов за пару сотен баксов сдать собственную мать.

— Двух сотен хватит.

— Кто-то с дипломатическими талантами должен съездить в «Феникс» и поговорить с той девицей, которая знала нашу вторую жертву, — продолжал Ковач.

— Давайте я, — вызвалась Мосс.

— Спроси у нее, была ли у Фон Пирс татуировка, — произнес Куинн, заставляя себя сидеть прямо. Он поморщился и помассировал затекшую шейную мышцу. — У Лайлы Уайт была татуировка как раз в том месте, где у нее на груди не хватает куска кожи. Не исключено, что наш убийца — ценитель искусства. Или же сам художник.

— А откуда тебе это известно? — Типпен был в своем репертуаре: не удержался от шпильки в адрес Куинна, подозревая, что тот просто взял это из головы.

— Я сделал то, чего до меня почему-то никто не догадался сделать, — ответил Куинн. — А именно, внимательно рассмотрел фотографии, которые родители Лайлы Уайт дали агенту Мосс. Снимки были сделаны за несколько дней до ее смерти. Если вдруг окажется, что у Фон Пирс тоже была татуировка, которую затем срезал убийца, неплохо бы выяснить, в каком салоне они их делали, и проверить сами заведения и всех, кто имеет к ним хоть какое-то отношение.

— А у Джиллиан Бондюран имелись татуировки? — поинтересовался Хэмилл.

— Отец утверждает, что нет.

— Ее подруга, Мишель Файн, говорит то же самое, — добавила Лиска. — По-моему, она должна это знать. Потому что она сама ходячая картина.

— У нее когда-нибудь брали отпечатки пальцев? — спросил Ковач, просматривая гору заметок.

— Я пока еще не успела проверить.

Зазвонил мобильник. Куинн выругался и, роясь в кармане пиджака, встал из-за стола.

Адлер указал на телеэкран, на котором в данный момент показывали обгоревший остов машины.

— Эй, а вот и наш Ковач!

В лучах прожекторов кожа сержанта имела нездоровый серо-желтый оттенок. Он хмуро глядел в камеру и на все вопросы отвечал, как попугай, затвердивший одну фразу: «Расследование продолжается. Пока мы воздерживаемся от комментариев».

— Сэм, думаю, тебе стоит сбрить усы, — заметила Лиска. — С ними ты похож на Мистера Пибоди из «Роки и Бульвинкля»[21].

— А на последней жертве имелись следы истязаний? — крикнул Типпен от кофейника.

— Вскрытие назначено на восемь часов, — ответил Ковач и посмотрел на часы. Семь сорок. Он повернулся к Мосс. — Роб Маршалл из отдела юридической поддержки встретит тебя у «Феникса». Видите ли, начальство решило публично подлизаться к Эрскинам, после того как Главная Защитница Шлюх устроила вчера вечером хай на весь мир. Лично мне наплевать, обиделись они или нет. И еще, пусть сегодня днем кто-нибудь побеседует с мужем этой вампирихи, но уже в участке. Мэри, попроси его прийти, а когда они спросят зачем, скажи что-нибудь такое туманное. Мол, рутинная процедура. Поинтересуйся, не осталось ли у них чека от кредитной карточки или квитанции из охотничьего домика, в котором они проводили уик-энд, когда была убита Лайла Уайт.

— Грег Эрскин видел нашу жертву в числе последних. Первая жертва жила в приюте какое-то время. Подруга второй обитает там сейчас. Для меня — слишком много совпадений, — заявил Ковач.

— А вы не боитесь, что Тони Эрскин тотчас растрезвонит об этом всем местным газетенкам? — спросил Юрек.

— Если мы будем предельно вежливы, она лишь испортит собственный имидж, — возразил Ковач. — Мы же покажем всем, что трудимся в поте лица, тщательно прорабатываем возможные версии. Разве не того же самого требовала от нас Тони?

— А от вчерашнего собрания была какая-то польза? — спросил Хэмилл.

— Что касается машин, то нет, — ответил Элвуд. — Лишь видеозапись.

Ковач вновь посмотрел на часы.

— Просмотрю ее чуть позже. Наша доктор Стоун уже точит свои ножи. Куинн, ты со мной?

Тот кивком подтвердил, мол, да: — и отказался принять звонок. Схватив пальто, они с Ковачем направились к выходу.

Снег припорошил грязный переулок, в том числе и машину Ковача. К сожалению, он также замаскировал все, на чем можно было в два счета проколоть шины — вроде битых бутылок, осколки которых усеивали мостовую, словно опавшие листья. Ковач вытащил из груды мусора на заднем сиденье щетку и смахнул снег с ветрового стекла, капота и задних фар.

— Ну как, нормально добрался до отеля? — поинтересовался он у Куинна, когда они наконец сели в машину. — Ты уж извини, я никак не мог тебя подбросить. Сам понимаешь, дела…

— Ничего страшного, — уклончиво ответил Куинн, отвернувшись в сторону. Он едва ли не кожей ощущал на себе взгляд Ковача. — Кейт так расстроилась из-за кассеты, что я решил проводить ее до дома, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

— Понятно. Ну и как она?

— Ничего хорошего. Вбила себе в голову, что последняя жертва — это ее подопечная. И что на кассете кричит тоже она, когда убийца ее истязал. И теперь всю вину валит на себя.

— Что ж, может, оно даже к лучшему, что ты проводил ее до дома. А потом? Наверное, пришлось ловить такси?

— Угу, — солгал Куинн. Перед глазами у него по-прежнему стояла утренняя сцена…

Проснувшись, он увидел в тусклом утреннем свете рядом с собой на подушке голову Кейт. Ее невероятно ясные серые глаза были широко раскрыты и смотрели на него. А еще в них застыла неуверенность. Он надеялся, что ночь любви решила все их неурядицы. Но, увы, это не так. Да, эта ночь подарила им нечто вроде утешения, вновь связала их души, зато усложнила все остальное. А ведь после пяти лет, проведенных в чистилище, ему казалось, будто он вновь вознесся на небеса.

И что теперь? Этот неозвученный вопрос неловко повис между ними, когда утром они встали, оделись, собрались, схватили свои портфели и вышли за порог. И никаких утренних ласк, никаких нежностей и поцелуев. Времени на разговоры не осталось, да и вряд ли Кейт была склонна их вести. Первое, что она делала, когда чувствовала, что загнана в угол, — замыкалась в себе, захлопывала дверь и тихо злилась. Впрочем, бог свидетель, он сам не лучше.

Она высадила его у отеля. В номере он наскоро побрился, надел свежий костюм и, понимая, что опаздывает, бегом бросился за дверь…

— Я пытался позвонить тебе утром, — сказал Ковач, давая задний ход, хотя нога его по-прежнему лежала на педали тормоза. — Но ты не ответил.

— Наверное, был в душе, — солгал Куинн. — Ты оставил сообщение? У меня даже не было времени проверить.

— Просто хотел узнать, как там Кейт.

— Не проще было бы позвонить ей самой? — раздраженно спросил Куинн, но, посмотрев на Ковача, решил сменить тему: — Кстати, прояви вы тогда больше интереса к убийству Лайлы Уайт, думаю, в моем присутствии здесь не было бы необходимости.

Ковач вспыхнул.

«Скорее пристыженный, чем злой», — подумал Куинн, хотя Сэм предпочел сделать обиженное лицо.

— Я тот случай разложил по полочкам.

— Боюсь, вы тогда вели расследование сломя голову. Иначе как объяснить, что вы не заметили татуировки?

— Мы спрашивали. Я в этом уверен. По крайней мере, должны были, — ответил Ковач, соскальзывая от полной уверенности к сомнению. Вытянув шею, он снял ногу с тормоза и посмотрел в заднее стекло. — Может, мы поинтересовались, но не у того, у кого нужно… А может, никто вообще не заметил этой чертовой татуировки.

— Ее родители — простые люди из провинциального городишки. Ты считаешь, они не заметили бы, что у их дочери на груди красуется лилия? А ее постоянные клиенты? Неужели они все как на подбор с плохим зрением?

Ковач завел мотор и рванул вперед, затем так же резко нажал на тормоза. Машину тотчас занесло на мокром снегу, и она громко стукнулась бампером о мусорный бак.

— Черт!

Куинн поморщился, затем расслабился. Его внимание было по-прежнему приковано к Ковачу.

— Вы также не проверили алиби Эрскинов.

— Я не стал спрашивать у них квитанцию. Какой им был резон убивать эту женщину? Никакого. Кроме того, Тони подняла такой хай! По ее словам, мы вели расследование спустя рукава.

— Я читал отчеты, — ответил Куинн. — В течение недели вы трудились усердно, а затем все хуже и хуже. Кстати, в случае с Фон Пирс точно так же.

Ковач слегка приоткрыл окно, зажег сигарету и выдохнул наружу дым. Его «Форд» застыл рядом с мусорным баком. Из дома вышла Лиска и, посмотрев в их сторону, покачала головой, затем села в свою машину.

— Ты насмотрелся этих случаев, и сам знаешь, как оно бывает, — сказал Ковач. — Если замочили шлюху, то управление это почти не колышет. Для них это примерно то же самое, как если бы автобус переехал бродячую собаку. Бирку на ногу, труп в мешок, завели дело — а дальше как получится. Если быстрых результатов нет, расследование спускают на тормозах. Приоритет отдается законопослушным гражданам, которые, на свое несчастье, попали под горячую руку собственным ревнивым супругам или обторчавшимся нарикам. Я сделал все, что мог, — добавил Ковач, глядя сквозь ветровое стекло на снегопад.

— Я тебе верю, — сказал Джон. В уголках рта детектива залегли суровые складки. — Просто, случись все иначе, нам было бы куда легче с тремя другими жертвами.

— Как давно вы были знакомы с Фон Пирс? — спросила Мэри Мосс, опускаясь на один конец зеленого дивана в гостиной «Феникса» и молча как бы приглашая Риту сесть на другой. В мягкое место ей уперлась пружина.

— Примерно два года, — ответила Рита, так тихо, что Мэри потянулась к портативному магнитофону на кофейном столике, чтобы придвинуть его ближе. — Мы познакомились в городе и сразу подружились.

— Вы работали на одной и той же территории?

Рита посмотрела на Тони Эрскин. Та устроилась на подлокотнике дивана, положив руку на плечо своей подопечной. Затем перевела взгляд на Роба Маршалла. Тот занял позицию по другую сторону кофейного столика. По его виду нетрудно понять, что он предпочел бы оказаться где-нибудь в другом месте, но только не здесь, — беспрестанно болтал ногой, как будто к ней был присоединен мотор.

— Да, — сказала Реннер. — Мы с ней работали по стрип-клубам и в «Таргет-центре».

Голос ее звучал как будто из другого измерения, тихий, как мышиный писк. Да и сама Рита была похожа на мышку — в старых джинсах, фланелевой рубашке, она никак не производила впечатления «ночной бабочки», готовой за энное количество баксов обслужить очередного любителя продажного секса, каких в сомнительных кварталах Миннеаполиса нашлось бы немало. Впрочем, теперь это была другая Рита Реннер. Та, которая «исправилась», а вовсе не та, которую арестовали за хранение наркотиков и во влагалище нашли трубку для курения крэка. Как говорится, почувствуйте разницу.

— У нее были враги? Ты когда-нибудь видела, чтобы кто-то угрожал ей на улице?

Вид у Риты был растерянный.

— Почти каждую ночь. Потому что мужчины все такие, — сказала она, глядя из-под полуопущенных ресниц на Роба Маршалла. — Однажды ее изнасиловали. Люди почему-то считают, что проститутку изнасиловать нельзя, а на самом деле очень даже можно. Полицейские поймали того типа, и он даже сел, но не за Фон, а за другую женщину, бухгалтера, которую он изнасиловал в крытой парковке в центре города. Полиция даже не хотела приглашать Фон в качестве свидетельницы. Как будто им все равно, что он с ней сделал.

— Показания о других возможных преступлениях, совершенных ответчиком, недопустимы в суде, мисс Реннер, — сказал Маршалл. — Согласитесь, что это не совсем честно.

— Это вам так кажется.

— Просто кто-то должен был объяснить это мисс Пирс… Кстати, к ней когда-нибудь приставляли адвоката из отдела юридической поддержки потерпевших и свидетелей?

— Да, и она сказала, что это все лажа. Ей следовало еще несколько раз ходить туда, но она так и не пошла. Потому что им нужно лишь одно: чтобы она еще раз рассказала, что как было.

— Такой рассказ помогает справиться с психологической травмой, — произнес Маршалл и по-поросячьи улыбнулся. — Лично я всегда рекомендую это моим клиентам. Более того, советую спустя какое-то время записывать свои рассказы на пленку, чтобы они сами могли услышать изменения в собственных эмоциях по мере того, как зарастают душевные раны. Уверяю вас, эффект поразительный.

Слегка наклонив голову, Реннер пристально посмотрела на него — словно птичка, которая увидела для себя нечто новое и странное.

Мэри подавила вздох нетерпения. То, что в этой комнате находились посторонние люди, как бы призванные «помочь», ничуть не способствовало делу, если не сказать, что они здесь вообще были нужны как собаке пятая нога.

— Может, она говорила тебе, что ей угрожал кто-то конкретный?

— Она сказала, что ей звонил один тип. Угрожал.

— И когда это было?

— Дня за два, как она погибла.

— А как его звали?

— Не помню. В то время мне самой было лихо. Думаю, один из ее клиентов. А разве нельзя проверить звонки на ее мобильный?

— Нет, проверить можно только исходящие.

Реннер нахмурилась.

— То есть нигде в компьютере их нет?

— Если бы ты вспомнила его имя, мы могли бы проверить сделанные им звонки.

— Не знаю, — к глазам девушки подступили слезы. Она посмотрела на Тони Эрскин. Та в свою очередь похлопала ее по плечу. — Фон называла его Жабой. Это я отлично помню.

— К сожалению, — подал голос Роб Маршалл, — я не думаю, что в компании сотовой связи он числился именно под этим именем.

Тони Эрскин смерила его неприязненным взглядом.

— Думаю, здесь нет оснований для иронии. Рита делает все, что в ее силах.

Роб тотчас поспешил загладить оплошность.

— Разумеется. У меня в этом нет ни малейших сомнений, — произнес он с нервной улыбочкой, которая предназначалась Рите Реннер. — Вы не могли бы вспомнить свои разговоры с Фон об этой, как его, Жабе? Попробуйте воспроизвести этот разговор в голове, и многие вещи вспомнятся сами.

— Я не знаю! — всхлипнула Рита, накручивая на руку подол рубашки. — Я тогда сидела на крэке, как я могу что-то помнить? Тем более что она не видела поводов бояться его.

— Все в порядке, Рита. Возможно, ты вспомнишь позднее, — успокоила ее Мосс. — Скажи, а у Фон были татуировки?

Рита растерянно заморгала. Было видно, что вопрос привел ее в замешательство.

— Ну да, были. А при чем здесь это?

— А ты не можешь припомнить, где конкретно?

— Роза на лодыжке, трилистник на животе, губы с высунутым языком на ягодице. А зачем вам это знать?

Слава богу, лгать Мэри Мосс не пришлось. От этой неприятной необходимости ее спас Грег Эрскин, который в этот момент вошел в комнату с подносом в руках. Он принес всем кофе. Мэри взяла со стола магнитофон, поднялась с дивана и виновато улыбнулась.

— Боюсь, что мне нужно идти. Тем не менее всем спасибо.

— Не хотите погреться, прежде чем выйти на холод? — спросил Эрскин. Вид у него самого был довольный.

— Большое спасибо, но, к сожалению, время поджимает.

— Мне почему-то кажется, что сегодня оно поджимает даже больше обычного, — заметила Тони Эрскин с легким злорадством. — Если учесть, что произошло нынешней ночью, должна сказать, что ваша следственная группа производит весьма жалкое впечатление.

— Мы делаем все, что в наших силах, — ответила Мосс. — Более того, сержант Ковач поручил мне пригласить вас сегодня зайти в полицейское управление. Мистер Эрскин, захватите, пожалуйста, квитанцию из охотничьего домика, в котором вы останавливались в тот уик-энд, когда была убита Лайла Уайт.

Тони Эрскин подскочила как ужаленная.

— Что? Это возмутительно! — воскликнула она, заливаясь краской.

— Это не более чем формальность, — заверила ее Мосс. — Мы просто расставляем все точки над «i».

— Неправда, вы пытаетесь нас запугать!

— Это не более чем просьба. Более того, вы даже не обязаны к ней прислушиваться. Сержант Ковач не счел нужным даже выписывать ордер, учитывая ваше активное сотрудничество с полицией в ходе расследования.

Грег Эрскин издал нервный смешок и пристально посмотрел на супругу.

— Тони, дорогая, ничего страшного не произошло. Я уверен, что найду эту квитанцию. Так что я не вижу проблемы.

— Нет, это возмутительно, — продолжала брызгать слюной супруга. — Я немедленно связываюсь с адвокатом. Мы всегда были законопослушными гражданами, и вот теперь с нами обходятся как с преступниками… Вы можете идти, мисс Мосс. — И тотчас добавила: — И вы, мистер Маршалл.

— Думаю, мы с вами просто стали жертвами взаимного недопонимания, — произнес Роб с нервной усмешкой. — И если вверенный мне отдел может оказать вам помощь…

— Убирайтесь отсюда!

— Тони! — укоризненно воскликнул Грег Эрскин и потянулся к ней.

— И ты тоже! — выкрикнула директриса приюта и, даже не взглянув в его сторону, оттолкнула руку.

— Мы всего лишь пытаемся помочь жертвам, поддерживаем их морально, — сказала Мэри Мосс. — Мне казалось, что это именно то, что вам нужно. Или вы привыкли работать на видеокамеру?

— Ну как, была у вас возможность поговорить с вашей приятельницей из Милуоки? — спросила Кейт. — Послали ей факсом фото?

— Да, на следующий день. Или нет, в тот же, — ответила Сюзан Фрай.

Кейт поблагодарила бога, что предпочла позвонить, вместо того чтобы встретиться лично. Ее нетерпение, ее досада наверняка читались бы на лице за целую милю. Стресс оставил от хороших манер лишь жалкие лохмотья. Нервы обнажены и натянуты, как струна. В какой-то момент она испугалась, что один неверный ответ — и сорвется. И закончит точно так же, как тот псих с пушкой в фойе здания администрации.

— Она завязана с судебным разбирательством, — добавила Фрай. — Я могу позвонить ей и оставить сообщение.

— Сегодня, — Кейт даже не заметила, как слово вырвалось и прозвучало скорее как приказ, а не вопрос. — Пожалуйста, Сюзан, — поспешила добавить она. — У меня от этой девчонки одна головная боль. Не знаю, чем думал Роб, когда подсунул ее мне. По идее, ей должен был заниматься кто-то вроде тебя. Я не работаю с детьми и не знаю, как с ними нужно работать. И вот теперь она пропала…

— Я слышала, что ее, возможно, убили, — сказала Фрай. — Что вроде бы жертвой вчерашнего убийства вполне может оказаться она.

— Никто ничего толком не знает, — ответила Кейт, а про себя добавила: «Ты — стерва! Тебе лишь бы ударить человека по больному месту». Но вслух продолжила: — Даже если это и так, мы должны выяснить, кто она такая. А для этого обязаны постараться разыскать ее родственников.

— Могу гарантировать тебе прямо сейчас, Кейт, что ты не найдешь никого, кому она нужна, иначе бы она не вляпалась в эту историю. Честное слово, лучше бы ее мать вовремя сделала аборт.

Это жестокое заявление поразило Кейт в самое сердце. Торопливо поблагодарив Сюзан Фрай за помощь, она повесила трубку. Однако тотчас задумалась, что привело Эйнджи Ди Марко в этот мир. Случайность? Любовь? Желание получать пособие для семей с детьми? Что, если жизнь ее пошла наперекосяк с самого момента зачатия? Или же ошибки совершены позже, как черный налет на серебряной монете, которая была отчеканена чистой и блестящей?

Взгляд ее упал на небольшое фото Эмили в шкафчике над головой. Такая прекрасная, но, увы, такая короткая жизнь, которую, казалось бы, ждало такое светлое, такое многообещающее будущее… И она вновь задумалась об Эйнджи. Интересно, она когда-нибудь была вот таким невинным ребенком или в глазах ее уже в самом раннем детстве застыла обида на весь мир?

«Честное слово, лучше бы ее мать сделала аборт».

Увы, Эйнджи Ди Марко по-прежнему влачит жалкое существование, в то время как Эмили давно нет в живых.

Кейт вскочила с кресла и принялась расхаживать по крошечному кабинету. Будет чудом, если к концу дня у нее не поедет крыша.

Она рассчитывала, что стоит прийти на работу, как ее тотчас вызовут к Сэйбину на ковер, ну или, на худой конец, к Робу на формальную выволочку за все то, что она наговорила там, на парковке прошлой ночью. Странно, но ей до сих пор так и не позвонили. И ничего не оставалось, как гнать от себя мысли о том, что Эйнджи, по всей видимости, мертва. А чтобы окончательно выбросить их из головы, неплохо бы выяснить подробности ее жизни. Увы, всякий раз, стоило Кейт погрузиться в задумчивость, как в голове снова начинали раздаваться крики с той кошмарной кассеты.

Когда же она пыталась вообще думать о чем-то другом, то думала о Куинне.

А вот это ей надо еще меньше. Она остановилась, села, схватилась за телефон и набрала еще один номер. В конце концов, у нее есть и другие клиенты. Или же были, если Роб ее уволил…

Она позвонила Дэвиду Уиллису и была вынуждена прослушать длинную инструкцию, как оставить на автоответчике сообщение. Ладно. Попробуем кому-нибудь другому. Она набрала номер одной из своих жертв изнасилования. Результат тот же. Тогда она позвонила ей на работу, в книжный магазин, торгующий порнопродукцией, и узнала от менеджера, что Мелани Хесслер уволена.

— С какого числа? — уточнила Кейт.

— С сегодняшнего. Она вот уже несколько дней не выходит на работу.

— Она страдает от посттравматического стресса, — пояснила Кейт. — Ведь против нее было совершено преступление. Более того, в вашем же магазине. Или вы забыли?

— Это не наша вина.

— Посттравматический стресс признается судами как причина временной нетрудоспособности и таким образом подпадает под действие Закона о нетрудоспособности. — Кейт была готова зубами растерзать администрацию магазина за такое вопиющее нарушение трудового законодательства. — Если вы ущемляете права Мелани на основании болезни, она, в свою очередь, имеет полное право затаскать вас по судам.

— Послушайте, леди, — оборвал ее менеджер. — Может, для начала вы поговорите с этой своей Мелани, а уж потом будете угрожать нам судом? Во-первых, я не верю, что этот случай так уж сильно подорвал ее психическое здоровье. А во-вторых, от нее ни слуху ни духу вот уже целую неделю.

— Мне казалось, вы сказали, что уволили ее.

— Я оставил ей сообщение на автоответчике.

— Вы уволили ее по автоответчику? Что же вы за трус такой?

— А что ты прицепилась ко мне, сука? — бросил в ответ менеджер и оборвал связь.

Кейт в задумчивости положила трубку, пытаясь вспомнить, когда она в последний раз разговаривала с Мелани Хесслер. Примерно неделю назад — еще до Крематора с его трупами. С тех пор у нее даже не нашлось минутки, чтобы позвонить, потому что все ее время принадлежало Эйнджи. И вот теперь Кейт подумала, что неделя — очень долгий срок. По мере приближения суда Мелани звонила ей все чаще и чаще, и было слышно, что нервы у нее на взводе, причем с каждым разом все больше и больше.

От нее ни слуху ни духу вот уже неделю.

Может, Мелани на время уехала из города? Впрочем, нет, она наверняка бы позвонила, чтобы предупредить. Она всегда докладывала, как будто была у Кейт на поруках. Было в этом нечто унизительное. Суд, в своей бесконечной мудрости, счел возможным отпустить ее насильников под залог. С другой стороны, полиция не спускала с них глаз. Детективы, которые вели это дело, были в курсе всего, знали, где они и чем занимаются.

«Похоже, у меня начинается паранойя», — подумала Кейт.

А все из-за Эйнджи. Скорее всего, причин для беспокойства нет. И все же, движимая инстинктом, она вновь сняла трубку и позвонила детективу из отдела по расследованию сексуальных преступлений.

Он тоже давно ничего не слышал о Мелани. Знал лишь, что одного из насильников в последние выходные забрали за то, что он набросился с кулаками на бывшую подружку. Кейт объяснила причину звонка и попросила заехать домой к Хесслер — так, на всякий случай.

— Съезжу после обеда. Мне как раз нужно в ту сторону.

— Спасибо, Берни, ты душка. Возможно, я поднимаю ложную тревогу, но проверка не помешает…

— Даже если это и так, это еще не значит, что жизнь не преподносит нам неприятных сюрпризов.

— Верно. И удача в последнее время, похоже, изменяет мне.

— Ладно, Кейт, не бери в голову, бывает и хуже.

Типичный полицейский юморок. Правда, сегодня ей почему-то совсем не смешно.

Конлан попыталась переключить внимание на горы бумажной работы, однако так и не смогла себя заставить. Вместо этого вытащила папку с делом Эйнджи, в надежде, что вдруг обнаружится нечто такое, что даст идею, подскажет, как действовать дальше. А сидеть в кабинете и ждать у моря погоды — нет, так можно сойти с ума.

Увы, дело оказалось тонюсеньким и порождало больше вопросов, чем ответов. Что, если девчонка ушла из приюта сама? Если так, то откуда кровь? Кейт мысленно прокрутила увиденную в ванной комнате картину: кровавые отпечатки пальцев на кафеле, красные потеки в ванне, испачканное бурыми пятнами полотенце на вешалке. Крови много, и что еще хуже, такому количеству не находилось разумных объяснений.

Но если убийца явился за Эйнджи, то как он ее нашел? И как так получилось, что Рита Реннер ничего не слышала? Ни хлопанья дверей, ни звуков борьбы, ничего?

Вопросы, вопросы.

Зазвонил телефон. Кейт взяла трубку, частично надеясь, частично страшась услышать на другом конце линии голос Ковача, который сообщит ей результаты вскрытия тела жертвы номер четыре.

— Кейт Конлан.

Вежливый голос секретарши сообщил новость совершенно иного свойства:

— Мисс Конлан, мистер Сэйбин хотел бы видеть вас у себя в кабинете.

Глава 26

— И когда только вернется этот Ковач?

Лиска посмотрела на часы и вновь вошла в комнату для допросов. Время близилось к полудню, и в комнатушке было на редкость душно. Ванлис ждал уже почти час и демонстрировал признаки недовольства.

— Он уже едет. Будет здесь с минуты на минуту. Я позвонила ему сразу же после того, как ты пришел. Поверь, ему интересно, что ты скажешь по поводу Джиллиан. Просто сейчас он задержался на вскрытии — это та самая женщина, что сгорела в машине накануне вечером. Но не волнуйся, это ненадолго.

Она повторила эту фразу как минимум в третий раз. Было видно, что Ванлис устал ее слушать.

— Так-то оно так, я не против помочь, но ведь меня ждут и другие дела.

Ванлис сидел на другой стороне стола в рабочей одежде — темно-синие брюки и рубашка. Как какой-нибудь швейцар или дворник, подумала про себя Лиска. Или полицейский без знаков отличия.

— Мне днем заступать на дежурство…

— Можешь не беспокоиться по этому поводу, — успокоила его Лиска. — Я позвонила твоему боссу и предупредила его. Не хотела, чтобы ты попал в неприятности из-за желания помочь нам.

По лицу Ванлиса стало заметно, что он от этого отнюдь не в восторге. Поерзав на стуле, он перевел взгляд на зеркало за стеной у Лиски.

— У нас тоже есть такое в «Таргет-центре», в одном из кабинетов. С той стороны кто-нибудь есть?

Лиска изобразила невинность.

— А почему с той стороны кто-то должен быть? Ты ведь не под арестом, а для того, чтобы помочь нам.

Ванлис пристально посмотрел на зеркало.

Лиска тоже обернулась, а про себя подумала, как она смотрится в глазах Куинна. Наверное, как какая-нибудь алкоголичка в прокуренном баре. Под глазами такие мешки, что того и гляди провиснут до самой земли. Да, расследование убийства — не самое лучшее время для того, чтобы сразить кого-то наповал своей сексапильностью.

— Значит, ты слышал про четвертую жертву? — спросила она, поворачиваясь к Ванлису. — Это надо же, настолько обнаглеть, чтобы поджечь ее прямо на парковке!

— Наверное, хотел этим что-то сказать, показать, какой он герой.

— Не герой, а наглец. По крайней мере, так считает агент Куинн. По его мнению, Коптильщик совсем зарвался.

— Коптильщик? — нахмурил брови Ванлис. — Мне казалось, вы называли его Крематором.

— Так называет его пресса. Для нас он Коптильщик. — С этими словами Лиска наклонилась через стол, как будто хотела сообщить что-то интимное. — Только никому об этом не говори, хорошо? Это как бы только между нами, полицейскими… ну, ты меня понимаешь.

Ванлис кивнул, довольный тем, что его посвятили в профессиональную тайну, и гордо расправил плечи. Мол, кому вы говорите.

— Она молодец, — сказал Куинн, глядя сквозь дымчатое стекло. Они с Ковачем стояли за ним уже минут двадцать: не торопились, наблюдали, терпеливо ждали, когда Гил Ванлис наконец начнет потихоньку терять самообладание.

— Да, обычно никто не ожидает, что наша Динь-Динь вытащит из них душу, — Ковач понюхал лацканы пиджака и состроил гримасу. — Господи, я насквозь провонял. Одеколон «Ароматы морга» плюс табак… Ну, и как он тебе?

— Явно нервничает. Думаю, его можно слегка припугнуть, а потом, когда он уйдет отсюда, сесть на хвост, чтобы проверить, что он станет делать дальше. Если испугается по-настоящему, значит, можно готовить ордер на арест, — произнес Куинн, не спуская с Ванлиса глаз. — Этот парень вписывается в профиль с самых разных сторон, кроме одной — ему явно не хватает ума.

— Может, он нарочно косит под дурака? Чтобы никто ничего не подумал. Я такое не раз видел.

Джон невразумительно промычал. Как правило, убийцы из числа тех, кого они разыскивают, из кожи вон лезли, чтобы показать, какие они умные. Именно это непомерное тщеславие и подводило их в конце концов. На самом деле они оказывались отнюдь не столь умны и в стремлении пустить полицейским пыль в глаза неизбежно совершали ошибки.

— Пусть он знает, что вам известно о его привычке заглядывать в окна, — сказал Куинн. — Нажмите на больное место. Это ему наверняка не понравится. Ванлису не нужно, чтобы копы думали, будто он извращенец. Но если он придерживался обычной в таких случаях линии поведения, если заглядывал в окна, то вполне вероятно, совершал фетишистские кражи. Эти ребята, как правило, на подглядывании не останавливаются. Прощупайте его в этом отношении. Главное — держать его на крючке. Пусть думает, что в своем стремлении поймать преступника вы готовы на безумный поступок. Как будто эти убийства и изобретательность подталкивают вас к необдуманным, поспешным действиям. Зароните ему в голову такое подозрение, но ни в чем не признавайтесь. Главное, будьте хорошими актерами.

Ковач ослабил галстук и взъерошил волосы.

— Актерами? Ты что, собрался вручить мне «Оскара»?

— А им известно, кто жертва?

— Я слышала, будто при вскрытии обнаружено ее удостоверение личности, — ответила Лиска. — Ковач не стал посвящать меня в подробности. Сказал лишь, что ему едва не стало дурно. Теперь он пылает праведным гневом и поклялся изловить этого извращенца, чтобы своими руками открутить ему голову.

— То есть документы были внутри тела? — уточнил Ванлис. На лице его одновременно читался ужас и восхищение. — Помнится, я как-то раз читал о чем-то таком.

— Ты читаешь о настоящих преступлениях?

— Да, — осторожно признался Ванлис. — Это помогает в работе.

«Интересно, в какой?» — подумала Лиска.

— Да, мне тоже. И что за история?

— Его мать была проституткой, и из-за этого он их всех ненавидел, а потом стал убивать. И он всегда засовывал что-нибудь им в… — Ванлис осекся и покраснел. — Ну, сами знаете.

Лиска даже не повела бровью.

— Во влагалище?

Ванлис отвернулся и снова поерзал на стуле.

— Как-то у вас тут душно…

Он взял со стола стакан, но тот оказался пуст, так же, как и пластиковый кувшин.

— А как, по-твоему, зачем это нужно убийце? — спросила Лиска, не сводя с него взгляда. — Зачем засовывать женщинам во влагалище какие-то предметы? Или это придает ему уверенности в себе? Делает героем в собственных глазах? Что скажешь? Или это знак неуважения? — подбросила она идею. — Потому что лично мне это кажется каким-то ребячеством — чем-то таким, чего можно ждать от сопливого мальчишки, — если бы тот, конечно, знал, что такое влагалище. Типа ковыряния в носу или желания ткнуть в глаза мертвой кошке на дороге. На первый взгляд детский поступок, но, работая в полиции, я постоянно сталкиваюсь с тем, что это делают взрослые мужчины. Как, по-твоему, Гил, откуда возникает такое желание?

Ванлис нахмурился. По одной щеке скатился тонкий ручеек пота.

— Честно скажу, не знаю.

— Но ты наверняка должен знать. Ты ведь столько читал про самые разные преступления… Поставь себя на место убийцы. Зачем бы тебе понадобилось засовывать посторонние предметы женщине во влагалище? Потому что ты не мог засунуть туда свой член? Поэтому?

Ванлис слегка покраснел и отвел глаза.

— Не пора ли Ковачу быть здесь?

— Будет с минуты на минуту.

— Мне нужно по нужде, — буркнул Ванлис. — Я уже терпеть не могу!

В следующий миг дверь распахнулась, и на пороге вырос Ковач. Волосы всклокочены, галстук съехал куда-то набок, помятый костюм болтается как на вешалке. Он окинул недовольным взглядом Лиску, затем посмотрел на Ванлиса.

— Это он?

Детектив кивнула.

— Гил Ванлис, сержант Ковач.

Ванлис было протянул руку, но Ковач посмотрел на нее таким взглядом, будто та перемазана в дерьме.

— У меня на руках четыре трупа, которых кто-то покромсал, как тыквы на Хэллоуин, а потом поджарил до состояния углей. И я не намерен ходить вокруг да около. Где ты был вчера между десятью часами вечера и двумя ночи?

Ванлис посмотрел на него так, как будто ему только что залепили пощечину.

— Что?..

— Сэм, — раздраженно произнесла Лиска. — Мистер Ванлис пришел к нам, чтобы помочь… Чтобы подсказать нам идеи…

— Вот пусть и подскажет насчет того, где он был между десятью и двумя. Где ты был? Быстро говори!

— Дома.

— Дома — это где? Если не ошибаюсь, жена выставила тебя за порог за то, что ты клеился к ее лучшей подруге?

— Это недоразумение.

— Между тобой и твоим членом или между тобой и той телкой, в чье окно ты таращился?

— Все было совсем не так.

— Оно всегда все не так. Скажи честно, сколько времени ты провел, заглядывая в окна к Джиллиан Бондюран?

Ванлис сделался красным как рак.

— Я не…

— Только не надо заливать. Потому что она была телка еще та, разве я не прав? Фигуристая, смазливая. Одетая откровенно — облегающее платье, армейские ботинки, ошейники и прочая подобная хрень. Вполне достаточно, чтобы мужик польстился на такое, особенно если собственная жена не дает. Ты понимаешь, о чем я?

— Мне не нравится то, что вы говорите. — Ванлис перевел взгляд на Лиску: — Мне нужен адвокат. Вызвать сюда адвоката?

— О господи, Сэм! — возмущенно ответила женщина и повернулась к Ванлису: — Извини, Гил.

— Не смей извиняться за меня! — отрезал Ковач.

Ванлис устало переводил взгляд с одной на другого.

— Что это такое? Плохой и хороший коп? Я не идиот, чтобы купиться на подобную хрень.

С этими словами он начал вставать со стула, но Ковач рванулся вперед, грозно указывая на него пальцем, и хлопнул другой рукой по столу.

— Сядь! Очень тебя прошу…

Ванлис снова сел. Его лицо заметно побледнело. Прикладывая театрально-демонстративные усилия справиться с приступом ярости, Ковач отступил на несколько шагов назад, поднял руки и опустил голову, тяжело дыша через рот.

— Пожалуйста, — сказал он уже более спокойным тоном. — Садись. Я прошу прощения. Извини.

Еще какое-то время он мерил шагами пространство между столом и дверью, одновременно краем глаза наблюдая за Ванлисом. Тот смотрел на него, словно на дикую гориллу, с которой его случайно заперли в одной клетке в зоопарке.

— Мне нужен адвокат? — снова спросил он.

— Зачем тебе адвокат, Гил? Ты не совершал никаких противоправных действий, насколько мне известно. Ты не арестован. Но если тебе кажется, что следует вызвать адвоката…

Ванлис пристально посмотрел на полицейских, пытаясь понять, нет ли здесь какого-нибудь подвоха.

— Извини, — снова попросил прощения Ковач и сел на стул на другом конце стола. Покачав головой, он достал сигарету из пачки в кармане рубашки, зажег ее и затянулся. — За всю неделю мне удалось поспать всего-то около трех часов, — сообщил он, выдыхая клубы сигаретного дыма. — Я только что присутствовал на таком безобразном вскрытии, какого не видел уже много лет. — Он покачал головой и уставился в стол. — То, что сделали с этой женщиной…

Ковач выдержал паузу, продолжая курить сигарету, словно они все сидели на пятнадцатиминутном перерыве. Наконец он затушил окурок о подошву ботинка и положил его в грязную кофейную чашку. Затем устало потер глаза и пригладил усы.

— Где ты сейчас проживаешь, Гил? — поинтересовался он.

— На Линдейл…

— Нет, я имел в виду адрес твоего друга, который попросил тебя присмотреть за домом. Где это?

— Недалеко от озера Харриэт.

— Нам нужен точный адрес. Продиктуй его Никки перед уходом. Как долго ты уже там живешь?

— Когда как. Друг часто путешествует.

— Чем он занимается?

— Импортом и продажей электроники по Интернету. Компьютеры, стереосистемы и всякое такое.

— Почему бы тебе не переселиться к нему и забить на квартиру?

— У него есть девушка. Она с ним живет.

— Она сейчас там?

— Нет, они вместе путешествуют.

— А как насчет тебя, Гил? Встречаешься с кем-нибудь?

— Нет.

— Как так? Ты уже давно разошелся, а у мужчин есть свои потребности.

Лиска возмущенно фыркнула:

— Как будто у женщин их нет!

Ковач бросил на нее тревожный взгляд.

— Динь-Динь, твои потребности — уже притча во языцех. Ты можешь на минуту оставить свои замашки эмансипе и принести нам воды? Здесь жарче, чем в аду!

— На жару мне наплевать, — парировала она. — Но от тебя несет так, что сведет желудок даже помойной крысе. Ужас, Сэм!

— Просто принеси воды.

Ковач снял пиджак и повесил его изнанкой наружу на спинку своего стула. Лиска вышла, недовольно ворча. Ванлис с тревогой посмотрел ей вслед.

— Извини за аромат, — сказал Ковач. — Если тебе интересно, как пахнет обгорелый труп, вот твой шанс. Вдыхай на здоровье.

Ванлис молча посмотрел на детектива.

— Ты так и не ответил на мой вопрос, Гил. Ты платишь за секс? Тебе нравятся проститутки? Они пачками шляются рядом с твоей работой. Заплати достаточную цену и делай с ними что угодно. Некоторые даже позволят поколотить себя, если тебе так больше нравится. На связывание тоже готовы, и на многое другое.

— Детектив Лиска сказала, что вы хотели поговорить со мной о мисс Бондюран, — холодно ответил Ванлис. — Мне ничего не известно о других убийствах.

Ковач выдержал паузу, закатал рукава и пристально посмотрел на него.

— Но об убийстве Джиллиан тебе что-то известно?

— Нет! Я не это имел в виду!

— А что тебе известно о Джиллиан?

— Только то, что она жила в районе Эджуотер, и все.

Ковач кивнул и откинулся на спинку стула.

— И как она тебе? Снисходила ли до общения с тобой?

— Нет. В основном она смотрела в пол, разговаривала мало.

— Она вообще ни с кем не разговаривала или только с тобой? Может, ей не нравилось, как ты пялился на нее, Гил? — поинтересовался полицейский, снова нажимая на больное место.

Лоб Ванлиса покрылся испариной.

— Я не пялился на нее.

— Ты флиртовал с ней? Приставал?

— Нет.

— У тебя был ключ от ее квартиры. Ты заходил туда, пока ее не было дома?

— Нет! — запротестовал Ванлис, но в глаза Ковачу не посмотрел.

Тот пустил в ход еще одну из догадок Куинна:

— Разве ты не копался в ящике с ее бельем? Чтобы стибрить что-нибудь, скажем, в качестве сувенира?

— Нет! — Ванлис с грохотом встал со стула и вскочил на ноги. — Мне это не нравится! Я пришел сюда, чтобы помочь вам. Вы не имеете права так со мной разговаривать.

— Так помоги мне, Гил, — сказал Ковач и равнодушно пожал плечами. — Дай мне полезную информацию. Может, ты видел, как она приводила бойфренда?

— Нет. Приходила только ее подруга Мишель. И ее отец, но тот — редко. Он владелец этой квартиры.

— Допустим. Он богат, как Рокфеллер. Ты не думаешь, что эта история с Джиллиан — своего рода киднеппинг? Кто-то задумал заставить папашу раскошелиться… Тебе не доводилось видеть каких-нибудь подозрительных личностей, вынюхивающих что-нибудь неподалеку?

— Нет.

— А ты сам околачивался неподалеку достаточно часто, чтобы это заметить?

— Я там работаю.

— Не совсем… впрочем, неважно. Это дает тебе повод там поошиваться, заходить в квартиры, разживаться бельишком…

Ванлис покраснел, словно помидор, и возмущенно воскликнул:

— С меня довольно! Я ухожу.

— Но мы же только начали, — запротестовал Ковач.

Дверь снова распахнулась, и вошла Лиска, неся воду. Куинн подержал дверь и зашел следом. В отличие от Ковача, он выглядел аккуратным и свежим, за исключением темных кругов и мешков под глазами. Его лицо — словно каменная маска. Он взял у Лиски картонный стаканчик, наполнил его водой и медленно выпил, и лишь потом заговорил. Ванлис внимательно наблюдал за каждым его движением.

— Мистер Ванлис, Джон Куинн, ФБР, — поздоровался он, протягивая руку.

Ванлис быстро пожал ее. Его ладонь была широкой и жесткой, с огрубевшими пальцами.

— Я читал о вас. Для меня большая честь познакомиться с вами.

Он снова сел на место, Куинн занял стул напротив. Он снял черный пиджак и аккуратно повесил на спинку. Затем поправил серый шелковый галстук и сел.

— Вы наслышаны обо мне, мистер Ванлис. Не так ли?

— В некотором роде да.

— Тогда вы имеете некоторое представление о том, как работает мой мозг, — начал Куинн. — Возможно, вы догадываетесь, какое мнение я могу составить о человеке, зная, что он хотел стать копом, но не потянул, о человеке с изрядным стажем вуайеризма и фетишистской клептомании…

Ванлис выглядел совершенно растерянным.

— Я… я не…

Лиска взяла со стола фотоаппарат и запечатлела его портрет.

При свете вспышки Ванлис подскочил.

— Эй!

— О человеке, которого жена прогнала и чьи сексуальные способности раскритиковала? — продолжал Куинн.

— Что? Что она сделала? — в негодовании воскликнул Ванлис. На его лице застыло выражение муки, стыда и недоумения, словно он проснулся от кошмара. Он снова подскочил и начал нервно мерить шагами комнату. Темные круги пота под мышками были отчетливо видны даже на его темной рубашке. — Не могу в это поверить!

— Вы знали Джиллиан Бондюран, — равнодушно продолжал Куинн. — Вы подглядывали за ней.

Ванлис снова принялся это отрицать. Яростно мотая головой, он продолжал смотреть в пол и нарезать круги.

— Я не делал этого. Мне плевать, что вам сказала эта сука.

— О какой суке идет речь? — спокойно уточнил Куинн.

Ванлис остановился и посмотрел на него.

— Ее подруга. Она что-то наплела вам обо мне. Так или нет?

— Подруга, чьего имени ты якобы не знаешь? — ехидно спросила Лиска. Она стояли между Куинном и Ковачем и выглядела довольно сурово. — Ты сказал, что не знаком с ней. Но не далее как пять минул назад, Гил, ты назвал ее имя. Мишель. Мишель Файн. Зачем тебе лгать, что ты с ней не знаком?

— Я и не лгал. Я действительно с ней не знаком. Просто забыл, как ее зовут, вот и все.

— Ну, а если ты соврал о такой мелочи, — продолжила Лиска, — это заставляет меня задуматься, о чем еще ты можешь соврать?

Ванлис залился краской и одарил их свирепым взглядом. В глазах блеснули слезы, губы предательски подрагивали.

— Да пошли вы все знаете куда! Вам все равно ничего на меня не навесить, даже не пытайтесь. Все, я ухожу. Я пришел сюда, чтобы помочь, а со мной обращаются как с обыкновенным преступником… Чертовы копы!

— Только не надо себя недооценивать, мистер Ванлис, — сказал Куинн. — Если вы тот, кого мы ищем, то обыкновенным вас никак не назовешь.

Ванлис промолчал. Никто не стал его останавливать, никто не стал преграждать ему дорогу. Он распахнул дверь и, громко топая, вышел в коридор. Было слышно, как шаги удаляются в направлении туалета.

Прислонившись к дверному косяку, Ковач проследил за ним взглядом.

— Какие мы, однако, нежные.

— Да, как будто ему есть что скрывать. — Лиска посмотрела на Джона. — А ты что думаешь?

Куинн наблюдал за Ванлисом. Тот, расстегивая на ходу ширинку, плечом открыл дверь в мужской туалет.

— Думаю, что я пойду освежусь, — ответил Куинн, поправляя узел шелкового галстука и приглаживая его на груди.

В мужском туалете било в нос мочой. Запах был свежий, ядреный. Возле писсуаров Ванлиса не оказалось. Зато из-под двери одной из кабинок виднелась пара ботинок на толстой подошве. Подойдя к раковине, Куинн открыл кран, набрал полную пригоршню воды и ополоснул лицо. Затем раздался шум смываемого унитаза, а в следующий миг из кабинки показался Ванлис — бледный, лицо в капельках пота. Увидев Куинна, он замер на месте.

— Все в порядке, мистер Ванлис? — спросил тот с притворной озабоченностью, вытирая руки бумажным полотенцем.

— Вы запугиваете меня.

Куинн вопросительно поднял брови.

— Я всего лишь вытираю руки.

— Вы специально пришли сюда следом за мной.

— Просто хотелось удостовериться, что с вами все в порядке. Я понимаю, что вы расстроены. И ничуть вас в этом не виню. Но хочу, чтобы вы поняли: лично против вас я ничего не имею. Мне нужен убийца. И чтобы его поймать, нужно делать то, что дулжно. Надеюсь, это вам понятно? Мне необходима лишь правда, справедливость, и ничего больше. Но и ничего меньше.

— Я не делал ничего плохого Джиллиан, — сказал в свое оправдание Ванлис. — У меня и в мыслях этого не было.

Куинн мысленно взвесил это заявление. Серийные убийцы, как правило, не делают никаких признаний. Часто они рассказывают о своих злодеяниях в третьем лице даже после того, как их вина однозначно доказана. Многие говорят о темной половине своего «я» как об отдельной личности. Синдром близнеца-убийцы, так окрестил это явление Куинн. Это помогало тем из них, в ком еще оставалась хотя бы капля совести, найти объяснение своим действиям, спихнуть вину на кого-то другого, на темного двойника.

Гил Ванлис, что сейчас стоял перед ним, никогда бы никого не убил. Но как насчет темной стороны его «я»?

— Гил, а вы знаете кого-нибудь, кто, по вашему мнению, мог бы убить Джиллиан?

Ванлис смотрел под ноги.

— Нет.

— Что ж, это вам на тот случай, если кто-нибудь придет в голову, — с этими словами Куинн протянул визитку.

Ванлис взял ее с видимой неохотой и внимательно осмотрел с обеих сторон, словно ища встроенный в бумагу «жучок».

— Нам нужно остановить убийцу, Гил, — сказал Куинн, глядя ему прямо в глаза. — Он очень, очень плохой человек, и я сделаю все возможное, чтобы его обезвредить. Кем бы он ни был.

— Отлично, — пробормотал Ванлис. — Надеюсь, вы сможете.

Он положил визитку в нагрудный карман и вышел из туалета, даже не помыв руки. Куинн ухмыльнулся и повернулся к раковине. Он внимательно смотрел в зеркало на свое отражение, словно искал в нем некое тайное знание, уверенность в том, что Ванлис — тот самый человек, которого они ищут.

Почти все фрагменты головоломки были у них в руках. Если они сложатся в единую картину… Если только копам удастся найти последний кусочек — хотя бы одно доказательство…

Мгновение спустя зашел Ковач и тут же подался назад под воздействием тяжелого запаха.

— Господи! Что этот парень ел на завтрак? Какую тухлятину?

— Это от нервов, — отозвался Куинн.

— Что же будет, когда он узнает, что копы следят за каждым его шагом?

— Будем надеяться, что он расколется. Если удастся забраться в его машину, возможно, мы найдем что-нибудь интересное. Или же он всего лишь жалкий неудачник, далекий от убийства. А настоящий Коптильщик сейчас сидит дома и дрочит на свои записи пыток.

— Кстати, звонили из криминалистической лаборатории, — сообщил Ковач. — Говорят, нам было бы интересно послушать вчерашнюю запись, после того как они с ней поработали.

— Они смогли выделить голос убийцы?

— Убийц, во множественном числе, — озабоченно сказал Ковач. — Он полагает, их двое. Более того, он считает, что один из них — женщина.

Кейт зашла в офис Сэйбина, размышляя о том, что прошло всего несколько дней с того совещания, на котором ее подключили к этому делу. Однако казалось, будто прошел уже год. За эти несколько дней ее жизнь кардинально изменилась. Но до конца еще далеко, даже при самом лучшем раскладе.

Сэйбин и Роб поднялись со своих мест. Роб встал и вышел из-за стола. Его глубоко посаженные глазки горели нездоровым блеском, словно при температуре. Возмущению его не было предела.

— Ну и где же фигура в черном плаще и с топором? — спросила Кейт, остановившись возле предназначенного для нее стула.

Сэйбин скорчил кислую мину, словно она испортила его заранее заготовленную вступительную речь.

Роб окинул его взглядом.

— Вот видишь, а я о чем говорил!

— Сейчас крайне неудачное время для шуток, Кейт, — укоризненно произнес Сэйбин.

— Разве я пошутила? Я умудрилась потерять единственного свидетеля в расследовании самого масштабного убийства за последние несколько лет. Ты не собираешься зарубить меня топором? Удивлена, что после вчерашнего Роб не принес его сам.

— Не думай, что я не хотел бы, — ответил Роб. — Ты слишком легкомысленна, Кейт. Мне надоело то, как ты ведешь себя со мной. У тебя напрочь отсутствует чувство уважения.

Проигнорировав слова непосредственного начальника, Кейт повернулась к Сэйбину.

— Но…

— Но я решил вмешаться, Кейт, — перебил ее Сэйбин, садясь в кресло. — Ситуация очень серьезная. Все напряжены до предела.

— Она всегда так ко мне относится!

— Хватит ныть, Роб, — командным голосом приказал Сэйбин. — Между прочим, она лучший адвокат из тех, что у тебя есть. И тебе это известно. Ты ведь сам выдвинул ее на это задание не просто так.

— Должен ли я напомнить, что у нас больше нет свидетеля?

Сэйбин бросил на него гневный взгляд.

— Не стоит.

— Эйнджи находилась под моей ответственностью, — признала Кейт. — Я сожалею о случившемся больше всех. Если бы могла что-нибудь предпринять… Если бы могла вернуться во вчерашний день и сделать все по-другому…

— Ты лично вчера вечером доставила девушку в «Феникс». Все правильно? — произнес Сэйбин прокурорским тоном.

— Да.

— Предполагалось, что помещение находится под наблюдением полиции. Так?

— Так.

— Тогда вся вина лежит на полиции. Что бы там ни случилось с девушкой — захватили ее или оставили в покое, во всем виноваты они, а не ты.

Кейт посмотрела на часы. Судя по всему, вскрытие давно закончилось. Если бы нашлись бесспорные доказательства того, что найденное вчера вечером в машине тело принадлежало Эйнджи, Кейт об этом уже известили бы.

— Я хочу, Кейт, чтобы ты продолжила заниматься этим делом, если потребуется твоя помощь…

— Известно ли… — начала она с бьющимся сердцем, подбирая слова для вопроса так тщательно, словно ответ зависел от того, как она его сформулирует. — Жертва, найденная в машине… есть о ней какие-нибудь сведения?

Роб бросил возмущенный взгляд.

— Разве твои дружки-копы не позвонили из морга?

— Думаю, сегодня у них слишком много работы.

— Во время вскрытия были обнаружены водительские права жертвы. — Он набрал полные легкие воздуха, чтобы выпалить новость как можно быстрее и резче, затем, видимо, передумал. Повисла пауза, и Кейт внутренне напряглась. — Думаю, тебе стоит присесть, Кейт, — сказал он едва ли не торжественным тоном.

— Нет. — От нервов ее бросило в холод, руки покрылись гусиной кожей. Кейт покрепче сжала пальцы на спинке стула. — Зачем?

Лицо Роба больше не выражало ни торжества, ни злости. На нем застыло напускное спокойствие.

— Жертвой оказалась Мелани Хесслер. Твоя клиентка.

Глава 27

— Мне очень жаль, — сказал Роб.

Но Кейт слышала его голос как будто издалека. Ощущение такое, будто кровь разом отлила от головы. Ноги подкосились, и она, все еще держась рукой за спинку стула, опустилась на одно колено. Впрочем, уже в следующий миг Кейт заставила себя подняться. Внутри все кипело, как будто там бушевал циклон. Это был и шок, и ужас, и растерянность, и чувство вины. Сэйбин поспешил выйти из-за стола и поддержал ее под руку. Роб Маршалл застыл на месте всего в шаге от нее, глупо переминаясь с ноги на ногу.

— С тобой все в порядке? — спросил Сэйбин.

Конлан опустилась на стул. И когда он положил ей на колено руку, в первый раз было все равно. Он опустился рядом на колени. В глазах застыла неподдельная тревога.

— Кейт?

— А? Нет, так себе, — ответила она. Голова кружилась, тело обмякло, поташнивало. Неожиданно происходящее показалось ей наваждением. — Я… я ничего не понимаю.

— Кейт, мне очень жаль, — повторил Роб и внезапно шагнул вперед, как будто до него только сейчас дошло, что он должен что-то сделать, пусть даже с опозданием. — Я знаю, ты всегда старалась ее защитить.

— Я только что пыталась ей позвонить, — еле слышно выдавила Кейт. — Я должна была позвонить ей в понедельник, но тут появилась Эйнджи, и все остальное вылетело у меня из головы.

В ее сознании, словно фотомонтаж, возникли образы Мелани Хесслер. Самая заурядная, скромная женщина, худенькая, с самодельной завивкой на голове. Она стыдилась того, что вынуждена работать в порнолавке, или, как та громко именовалась, книжном магазине для взрослых. Но бросить работу никак не могла — нужно заработать, чтобы вновь пойти учиться. После развода она осталась у разбитого корыта — ни денег, ни профессии. Попытка изнасилования, жертвой которой она стала, оставила тяжкий отпечаток как на ее эмоциональном, так и физическом состоянии. С тех пор Мелани жила в вечном страхе: стала бояться даже собственной тени, ей казалось, что насильники вновь нападут на нее — обычное явление с жертвами изнасилований. Увы, как оказалось, бояться ей надо было не тех двоих отморозков, а кого-то еще, куда более страшного.

— О господи, — прошептала Кейт, уткнувшись лицом в ладони.

Она закрыла глаза и тотчас увидела тело — жуткое, обугленное, изуродованное, перекореженное, обезображенное до неузнаваемости, омерзительно пахнущее. А ведь совсем недавно она, Кейт, держала Мелани за руку и пыталась утешить, пока та рассказывала ей отвратительные подробности изнасилования, про то, как теперь ее терзает стыд и как вообще такое могло с ней случиться.

Мелани Хесслер, до смерти напуганная тем, что ей могут снова причинить боль. Изуродованная, обугленная…

Где-то в глубине сознания Кейт по-прежнему звучал голос директора магазина: от нее вот уже целую неделю ни слуху ни духу.

И когда же этот мерзавец схватил ее? Как долго продержал у себя живой? Как долго ей пришлось вымаливать у него смерть? И как все это время бог, если он есть, равнодушно взирал на ее мучения?

— Будь ты проклят! — в сердцах воскликнула Кейт, как будто тем самым могла облегчить собственные терзания. — Будь ты проклят!

Откуда-то сквозь лабиринт ее собственных мыслей донесся голос Роба:

— Кейт, я думаю, будет лучше, если ты выплеснешь все, что сейчас чувствуешь. Не стоит держать ничего в себе. Ты знала Мелани, ты пыталась помочь, когда ей было тяжело, и ты действительно помогала. И думать о том, какой ты видела ее вчера вечером…

— Но почему? — воскликнула Кейт, обращаясь скорее к себе самой. — Почему он выбрал именно ее? Я отказываюсь понять, как такое могло произойти.

— Возможно, это как-то связано с тем, что она работала в том магазине, — предположил Роб.

Маршалл знал дело Мелани Хесслер не хуже, чем Конлан. Более того, сам несколько раз разговаривал с Мелани, прослушивал записи ее разговоров с Кейт и даже предлагал найти для нее группу поддержки.

Записи.

— О господи, — прошептала Кейт, вся в холодном поту. — Кассета! О боже! — и вновь в ужасе уткнулась лицом в ладони.

— Что за кассета? — спросил Роб.

Крики боли, ужаса, мук. Крики женщины, которую она хорошо знала. Женщины, которая доверяла ей, которая искала у нее защиты и поддержки в рамках системы правосудия.

— Кейт!

— Извините, — пробормотала она и, шатаясь, поднялась на ноги. — Меня сейчас вырвет.

Увы, не успела Кейт встать на ватных ногах, как на нее вновь накатил приступ головокружения, и она, чтобы не упасть, уцепилась за первый попавшийся предмет. Так, хватаясь то за одно, то за другое, она кое-как доковыляла до двери. Казалось, что до женского туалета пролегла как минимум миля. Лица тех, кто встречался ей на пути, были смазаны, черты искажены, голоса доносились как будто сквозь вату.

Одна из ее подопечных мертва. Другая пропала. И она сама — единственное связующее звено между ними.

В кабинке Кейт согнулась над унитазом и, придерживая одной рукой волосы, извергла из себя все, что съела за день. Желудок судорожно сокращался, словно пытался вместе с едой избавиться от тех картин, которыми ее насильно напичкали в кабинете Теда Сэйбина, мыслей, подобно яду, поразивших мозг. Ее клиентка, ее ответственность… Она была единственным связующим звеном…

Наконец спазмы прекратились, и Кейт в изнеможении опустилась на пол кабинки. Она чувствовала себя усталой и разбитой. Было наплевать, что она сидит на холодном полу туалета. Ее сотрясала дрожь — но не от холода, а от шока и какого-то нехорошего предчувствия, словно грозовое облако, окутавшего душу.

Не торопись, мысленно одернула себя Кейт. Надо срочно успокоиться и призвать на помощь логику. Это не более чем совпадение. Как же может быть иначе? Роб прав: Коптильщик выбрал Мелани, потому что та была связана с книжным магазинчиком для взрослых, который находится как раз в том районе, где тусуются проститутки, как и в случае с предыдущими двумя жертвами. Что касается Эйнджи, то она, когда Кейт подключили к этому делу, уже имела отношение к убийце.

И все равно чувство тревоги лежало грузом на душе, отказываясь покидать ее. Странная инстинктивная реакция, которая сильнее любых доводов разума.

Слишком много стресса. Слишком мало сна. Слишком много неудач. Кейт откинула голову и прислонилась к стене, судорожно пытаясь изгнать из памяти картины вчерашнего места преступления.

Сделай что-нибудь!

Эти слова неизменно заставляли ее собраться, чтобы мужественно преодолеть каждый кризис, выпадавший на ее долю. Не сиди просто так! Сделай что-нибудь! Это лучшее лекарство против беспомощности — что бы из этого ни вышло. Надо двигаться, идти вперед, думать, сделать что-нибудь…

Первой мыслью, пришедшей в голову, было позвонить Куинну, но Кейт тут же отмела ее прочь. То, что они провели вместе ночь, вовсе не означает, что она может просить его о помощи. Те несколько часов не несли в себе никакого прицела на будущее. Она вообще не уверена, хочет ли надеяться на совместное будущее. Слишком сложным оказалось их прошлое.

В любом случае сейчас не место и не время для подобных размышлений. По крайней мере, точно зная, что девушка в машине не Эйнджи, можно надеяться, что та все еще жива. И наверняка есть способы, не один, так другой, чтобы ее найти.

Кейт поднялась с пола, спустила воду в унитазе и вышла из кабинки. Возле умывальников стояла женщина в безупречном деловом костюме неопределенно-зеленого цвета и, выставив перед собой целый арсенал косметических принадлежностей, поправляла и без того идеальный макияж. Кейт вымученно улыбнулась ей и отошла к самой крайней раковине, чтобы помыть руки и лицо.

Набрав в ладонь воды, она первым делом прополоскала рот. Затем посмотрела на отражение в зеркале, периферическим зрением захватив и красящуюся женщину. Сама она выглядела так, словно вернулась из ада, — побитая, под глазами темные круги, изможденная и бледная. Впрочем, чувствовала она себя ничуть не лучше.

— Эта работа тебя в гроб загонит, Кейт! — тихо сказала она своему отражению.

Застыв с кисточкой от туши в руках, гламурная дамочка окинула ее надменным взглядом.

Кейт одарила ее фальшивой улыбкой.

— Пора идти, а то без меня слушание дела не начнется, — бодро сказала она и вышла.

Роб ждал ее в холле, сгорая со стыда, что вынужден стоять в непосредственной близости от женского туалета. Он достал из кармана брюк носовой платок и вытер пот со лба. Кейт презрительно посмотрела на босса.

— Что теперь? — спросила она. — Теперь, когда Тед тебя не слышит, ты скажешь мне, что смерть Мелани Хесслер произошла по моей вине? Если бы я в понедельник передала ее дело тебе, думаешь, это каким-то образом уберегло бы ее от лап поганого ублюдка?

На лице Маршалла застыло напускное удивление.

— Конечно же нет! Зачем ты так говоришь?

— Наверное, потому, что мне так кажется! — парировала Кейт и отвернулась, облокотившись на перила галереи над атриумом. — Мне казалось, что лучше меня с этой работой никто не справится. Но я не справилась со своей работой, и теперь Мелани мертва.

— Почему ты уверена, что могла бы предотвратить случившееся? — Маршалл смотрел на нее со смесью удивления и недоверия. — Считаешь себя Супер-Женщиной? Думаешь, все зависит только от тебя?

— Нет. Просто я знаю, что должна была позвонить ей, но не посчитала нужным это сделать. Ведь если бы я ей позвонила, по крайней мере, мы бы знали, что она исчезла, и попытались бы ее найти. У нее больше никого не было.

— Именно поэтому она и находилась под твоей ответственностью, — подвел итог Роб. — Как и Эйнджи.

— Должен же этот отморозок когда-нибудь остановиться!

— С твоей помощью, Екатерина Великая, — съязвил Маршалл.

Высоко подняв голову, Кейт решительно посмотрела ему в глаза.

— Вчера ты быстро подсуетился, чтобы переложить вину на меня, — парировала она. — Честное слово, я не понимаю тебя, Роб. Сначала ты говоришь мне, что, по твоему мнению, я самый подходящий для этого дела человек. Потом меняешь мнение и ноешь по поводу того, как я работаю. Ты хочешь спихнуть на меня вину за то, что пошло не так, но не хочешь, чтобы я брала на себя ответственность. Что с тобой не так?! — воскликнула она. — Моя способность брать на себя ответственность каким-то образом умаляет твою значимость в глазах Сэйбина? Если я готова взять на себя вину, тебе уже будет сложно сокрушаться и лебезить перед ним, верно?

На виске Маршалла нервно билась жилка, в глазах мелькнуло что-то недоброе.

— Когда-нибудь ты пожалеешь, что так грубо вела себя со мной, Кейт. Возможно, не сегодня. И даже не завтра. Но однажды…

— У тебя не получится сегодня уволить меня, Роб, — перебила его она. — Сэйбин не позволит. Я же сегодня не в настроении играть в твои капризные игры. Если ты сейчас находишься здесь с конкретной целью, будь добр, переходи к делу. Лично у меня есть работа, которой надо заняться, — по крайней мере, еще на несколько часов.

Роб суетливо переминался с ноги на ногу. Его глаза сузились, превратившись в щелочки, на лице застыло мрачное выражение. Кейт поняла, что надавила слишком сильно, перешагнула некую черту, перейдя которую уже вряд ли сможет вернуться назад, просто извинившись и пообещав держать себя в руках. Впрочем, отступать она явно не собиралась.

— Полицейские просили передать тебе, чтобы ты прослушала заново кассеты с беседами с Мелани — на случай, если она говорила что-то, что может иметь отношение к делу, — сухо произнес Роб. — Я подумал, для тебя это будет слишком тяжело в данных обстоятельствах, — сказал он голосом оскорбленной невинности. — Я хотел предложить помощь.

— Хотел? Означает ли это, что ты в конечном итоге передумал помогать мне, потому что наконец понял, какая же я неблагодарная сука?

На лице Маршалла расплылась гадкая ухмылка, а глаза исчезли за стеклами очков.

— Нет. Я не позволю твоему поведению влиять на мою работу. Мы вместе прослушаем записи. Ты будешь подмечать вещи, которые покажутся тебе странными, потому что ты ее знала. Я же буду слушать с объективной лингвистической точки зрения. Жду тебя в своем кабинете через пять минут.

Кейт с неприязнью смотрела ему вслед, размышляя над тем, что ей противно больше: он сам или их сотрудничество.

— Почему я не могу вогнать себе в лоб топор? — пробормотала она и устало потащилась следом.

— Эта пленка является копией, — объяснил сотрудник криминалистической лаборатории.

Ковач, Куинн, Лиска и худощавый парень, которого Ковач называл Ушастый, столпились вокруг нагромождения электронных приборов, оснащенных разнообразными кнопками, рычажками и тумблерами.

— Качество звука гораздо выше, чем у любого диктофона, — сообщил Ушастый. — Я даже рискну предположить, что убийца прицепил микрофон к жертве или расположил его очень близко к ней. Это объясняет искажение звука при криках, а также неразборчивость остальных голосов.

— Ты уверен, что голосов два? — уточнил Куинн, всерьез заинтересовавшись этой версией.

— Да. Вот, послушайте.

Техник нажал кнопку и покрутил регулятор эквалайзера. В помещении раздался истошный крик, и все четверо внутренне напряглись, словно им самим угрожала реальная опасность.

Куинн сосредоточился, стараясь сфокусировать внимание не на эмоциональной составляющей крика, а разложить звуковой поток на отдельные составляющие, стараясь отбросить человеческий фактор и собственную реакцию. Вновь и вновь переживать совершенные убийства — важная составляющая жизненного цикла серийного маньяка-убийцы: фантазия, жестокая фантазия, мысли об убийстве, убийство, фантазия, жестокая фантазия и так далее. Снова и снова, от начала и до конца.

Доступные плоды технического прогресса одним нажатием кнопки позволяют убийце пережить момент более отчетливо, чем просто в воспоминании. Фактор дешевизны соответствующей техники, помноженный на извращенные нужды убийц, за последние годы успел неоднократно сыграть на руку полиции, способствуя появлению огромного количества компрометирующих преступников улик. Главной сложностью для полицейских и прокуроров было найти в себе силы отсмотреть и отслушать подобные материалы. От одного вида места преступления — такого, как это, — уже становилось дурно. А слушать или наблюдать сам процесс — вообще на грани человеческих сил.

За годы работы в Бюро Куинну довелось иметь дело с массой как аудио-, так и видеоматериала подобного рода.

Ушастый сдвинул вниз один из регуляторов эквалайзера и переключил два тумблера.

— Вот здесь. Я изолировал и заглушил голос жертвы и вывел на полную громкость остальные. Слушайте внимательно.

Все затаили дыхание. Крики стихли и отошли на задний план, послышался мужской голос, приглушенный и неразборчивый:

— …поверни… сделай это…

Затем белый шум, после которого послышался другой, еще более неразборчивый голос:

— …хочешь… чтобы я…

— Лучше уже не сделать, — признался Ушастый, нажимая кнопки и перематывая пленку. — Я могу сделать громче, но голоса отчетливее не станут. Говорившие находились слишком далеко от микрофона. Но, судя по частотам, я бы сказал, что один из них мужчина, а второй — женщина.

Куинн вспомнил раны на телах жертв; везде они складывались в отчетливый рисунок: длинный разрез, короткий разрез, длинный, короткий… Перекрести мое сердце, дай умереть. Обещание. Соглашение. Договор. Два ножа, свет отражается от их лезвий, сначала от одного, затем от другого, пока они то взлетают, то опускаются в жутковатом ритме смерти.

Теперь крестообразные раны обретали смысл. Странно, что он сам не обратил на это внимания: два ножа, двое убийц. Кстати, нечто подобное он уже видел раньше. Другое дело, что ему меньше всего хотелось увидеть это вновь. Он понял это по тому, как защемило в груди. Казалось, все его существо противилось этому жуткому выводу.

Нет более страшного, более извращенного убийства, нежели когда убийц двое. Такого рода «сотрудничество» являло собой самое омерзительное, самое тошнотворное, что может быть в человеческом поведении. Навязчивые идеи и состояния, страхи и садистские фантазии двух психически неуравновешенных людей, переплетенные между собой, словно змеиный клубок, где каждая мерзкая тварь пытается сожрать другую.

— Эй, Ушастый, прокрути пленку еще разок, — попросил Ковач. — И если можно, попробуй вытянуть еще хотя бы несколько слов, если не у обоих, то хотя бы у одного. Интересно узнать, о чем это они болтают между собой.

Техник пожал плечами:

— Постараюсь, но обещать не могу.

— Сделай, что сможешь. Думай о том, что спасаешь мою задницу.

— В таком случае ты будешь должен мне два ящика пива, которых мне не видать как собственных ушей.

— Ты, главное, вытащи мне голоса, и я обещаю, что по гроб жизни буду снабжать тебя пивом.

Куинн уже вышел назад в коридор, на ходу пытаясь навести порядок в собственной голове, лишь бы избавиться от неприятного ощущения в горле. Сосредоточься на текущих проблемах, а не на внутренних. Старайся не думать о том, что сейчас, когда расследование наконец сдвинулось с места, число убийц удвоилось, как в каком-то кошмаре.

Вскоре, хлопнув дверью, его нагнал Ковач.

— Этого только не хватало на нашу больную голову, — пожаловался он. — Был у нас один псих, так нате вам, теперь их двое… Что я теперь скажу начальству? Что мы ловим не одного, а двоих?

— А ты пока ничего не говори, — посоветовал Куинн. — Подожди немного. Нужно все как следует взвесить.

С этими словами он прислонился спиной к стене, как будто решил, что не сдвинется с места, пока не получит ответы на вопросы.

В коридоре было темновато, потолок низкий, народу мало, по крайней мере, в это время дня. Мимо них, увлеченно болтая о чем-то, прошли две женщины в лабораторных халатах. Куинн дождался, пока они отойдут дальше.

— Вопрос вот в чем. Они — равноправные партнеры, или же женщина — так называемая «согласная жертва»? Она участвует в убийстве потому, что ей это нравится, или потому, что у нее нет выбора? — размышлял вслух Куинн. — Кстати, у Ванлиса есть подружка? — спросил он, оборачиваясь к Лиске.

— Лично я про такую не слышала. Ни от жены, ни от босса, ни от коллег.

— А ты спрашивала у его жены про Джиллиан Бондюран? Знала ли она Джиллиан, не казалось ли ей, что ее супруг слишком близко с ней знаком?

— Она сказала лишь, что он готов пялиться на любые сиськи. Джиллиан отдельно не выделяла.

— Ты это про что думаешь? — поинтересовался Ковач.

— Про то, что не давало мне покоя с самого начала. Мы ведь так и не смогли окончательно опознать третью жертву. Зачем было убийце отрубать ей голову? Зачем уродовать ступни? С какой стати было сжигать четвертую жертву в машине Джиллиан? — сыпал вопросами Куинн. — Мы знаем, что это была несчастная, неуравновешенная девушка. И если вам хочется бежать от этой вашей несчастной жизни, что может быть надежнее, чем смерть, реальная или символическая?

— Ты думаешь, там, на кассете, голос Джиллиан? — спросила Лиска. — Ты думаешь, что она может быть партнершей Ванлиса?

— Я с самого начала говорил, что ключ к разгадке — это Джиллиан Бондюран. Слишком плохо она вписывается в картину. И вот сейчас мне пришла в голову мысль, что она вовсе не ключик. Она — убийца.

— Господи Иисусе, — прошептал Ковач. — Кажется, на моей карьере пора ставить жирный крест. В конце концов подамся в охранники, как Ванлис. Буду отгонять визжащих фанаток от их рок-идолов в «Таргет-центре».

Он посмотрел на часы и постучал пальцем по циферблату.

— Мне пора. У меня сегодня назначен разговор с женой бывшего партнера Бондюрана по бизнесу. Вдруг повезет что-нибудь вытянуть насчет Джиллиан.

— А я хотел бы поговорить с ее подружкой… как ее там… Мишель Файн. Вдруг у нее отыщутся копии записей музыки, которую они сочиняли вместе. Хотелось бы послушать плоды их творчества, понять состояние ее духа. А если там есть еще и слова, то и заглянуть в мир ее фантазий. Кстати, было бы также интересно услышать мнение этой Файн о Ванлисе.

— Его у нее нет, — сказала Лиска. — Я уже спрашивала, когда мы ездили на квартиру и видели его там. Она ответила мне тогда: «Кто замечает лузеров?»

— Хищники обычно замечают собратьев, — возразил Куинн и повернулся к Ковачу. — Кто у нас занимается Ванлисом?

— Типпен и Хэмилл.

— Отлично. Пусть они спросят, нет ли в доме его знакомого, который он охраняет, звукозаписывающей аппаратуры, видеокамеры или другой техники в этом роде.

Ковач кивнул:

— Будет сделано.

— Есть еще пара запасных вариантов, которые следует рассмотреть, помимо Ванлиса, — произнес Куинн. — Если отношения между Джиллиан Бондюран и ее партнером неравноправные, если он подавляет ее, манипулирует, то в этом случае нам следует повнимательнее присмотреться к ее жизни и найти мужчин, во власти которых она находилась. На сегодняшний день я могу назвать двух таких.

— Дорогой любимый папочка и доктор Брандт, — ответил Ковач с мрачным лицом. — Великолепно. Не успели мы хоть что-то нащупать, как здрасьте вам. Оказывается, что убийца — дочь самого влиятельного в городе человека. Более того, он еще и ее вдохновитель. Только этого не хватало мне.

Лиска сочувственно похлопала Ковача по руке, и они все вместе зашагали дальше по коридору.

— Знаешь, Сэм, как говорят в таких случаях? Родственников и серийных убийц не выбирают.

— У меня есть фраза получше, — произнес Куинн, отгоняя мириады возможных финалов расследования, один уродливее другого. — Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь.

Глава 28

Кофейня «Ди Кап» была практически пуста, если не считать все тех же двоих старичков, — того, что в берете, и другого, с эспаньолкой, — которые с пеной у рта спорили о современной порнографии, и одного бедного художника, который размышлял о собственной посредственности, глядя в окно с чашкой трехдолларового кофе латте.

Мишель Файн позвонила, чтобы предупредить, что больна и на работу не выйдет. Эту новость Лиска узнала от итальянского жеребчика за барной стойкой и тотчас подумала о том, что неплохо бы начинать каждый день с чашки капучино. И подумаешь, что «Ди Кап» на другом конце города и вообще заведение явно не в ее духе. В этом даже есть своя прелесть.

— Вы знали ее подругу? — спросил Куинн, обращаясь к бармену. — Я имею в виду Джиллиан Бондюран.

«Римский бог» чуть приоткрыл полные губы и покачал головой:

— Нет. То есть она бывала здесь часто, но особенно ни с кем не общалась. Вечно в себе. Ну, вы понимаете, о чем я. Но с Мишель они были подружками. Это все, что я могу сказать, не считая того, что писали в газетах.

— Вы когда-нибудь видели ее здесь с кем-то? — поинтересовался Куинн.

— Мишель или Джиллиан Бондюран?

— Джиллиан.

— Нет, не припомню такого.

— А Мишель? У нее есть бойфренд?

Вопрос ему явно не понравился — видимо, он счел его слишком личным и готов был апеллировать к четвертой поправке к конституции[22]. Лиска достала фотокарточку с изображением Ванлиса и протянула бармену.

— Ты когда-нибудь видел кого-нибудь из них в компании этого мужика? Или его одного?

Бармен сощурился, словно пытаясь получше разглядеть фотографию или вспомнить изображенное на ней лицо.

— Нет, не припомню такого.

— А как насчет музыки? — спросил Куинн. — Мишель говорила, они иногда здесь выступали.

— Мишель поет и играет на гитаре по вечерам, когда микрофон свободен. Я слышал, что они сочинили вместе несколько песен, но не могу сказать, что именно. Джиллиан никогда не выступала. Она всегда была зрителем. Ей больше нравилось смотреть, как выступают другие.

— А какую музыку здесь исполняли? — уточнил Куинн.

— Какой-то феминистский инди-фолк, полный агрессии и злости, довольно мрачноватый.

— В каком смысле мрачноватый?

— О проблемах в личных отношениях, неразделенной любви, об эмоциональной боли, — ответил он так, будто собирался добавить «как обычно», с явной скукой в голосе. Своеобразный взгляд на современный мир.

Куинн поблагодарил его. Лиска заказала мокко на вынос и оставила доллар чаевых. Придерживая перед ней дверь, Куинн расплылся в ухмылке.

— Вот так! — сказала Лиска. — Доброта еще никому не мешала.

— А я ничего и не говорил!

— Тебе и говорить ничего не надо.

На улице все еще шел снег. Тротуар перед входом в кофейню был покрыт слоем грязной снежной каши. Разделительные полосы были едва видны, и водители следовали принципу «выживает сильнейший». Прямо у них на глазах фиолетовый «Неон» чуть не закончил жизнь под колесами городского автобуса.

— А ты неплохо разбираешься в работе копа, — сказала Лиска, доставая из кармана пальто ключи от машины. — Тебе следует отказаться от престижного звания сотрудника ФБР и перейти на более приземленную работу в полицейское управление Миннеаполиса. Зато познаешь все прелести работы, когда тебе будет вставлять палки в колеса начальство, поливать грязью пресса и представится уникальный шанс покататься на таких паршивых машинах, как эта.

— Заманчиво. И еще мне удастся пожить в городе с такой погодой, как сейчас… — Куинн поднял воротник, чтобы защитить шею от ветра и снега. — Как я могу отказаться от такого предложения?

— Да? Отлично! — сказала Лиска, садясь за руль. — Ну, тогда еще могу пообещать столько секса, сколько захочешь. Только скажи, что захочешь много.

Куинн подавился смешком и обернулся к заднему окну, чтобы посмотреть движение.

— Ну, ты и приколистка, Динь-Динь!

Квартира Мишель Файн находилась меньше чем в миле от кофейни в мрачноватом районе, состоявшем из обветшалых дуплексов и уродливых квадратных многоэтажек, населенных, по словам Лиски, немалым количеством бывших заключенных и мелких хулиганов на исправительных работах.

— Квартира Ванлиса на Линдейл — всего в нескольких кварталах к югу отсюда, — пояснила Лиска. Они шли вдоль тротуара, ступая по неровным комкам мокрого снега. — Как тебе нравится такое совпадение?

— Но, помнится, они вроде бы были незнакомы, когда ты приезжала туда?

Лиска припомнила ту сцену и задумчиво подняла бровь.

— Разве что только шапочно… Они не разговаривали между собой. Ты действительно считаешь, что она застукала его за подглядыванием в окна Джиллиан?

— Это была просто гипотеза, но она неслабо всполошила твоего мальчика. Я вот о чем думаю — если она действительно поймала его за подобным занятием, то почему не сообщила об этом тебе?

— Хороший вопрос. — Лиска подергала ручку двери запасного выхода. Та оказалась не заперта. — Пойдем, поищем на него ответ.

В лифте висел аромат дешевой китайской еды. Они поднялись на четвертый этаж в компании тощего, как скелет, героинщика. Тот забился в самый угол, стараясь не вызывать подозрений, что не мешало ему одновременно с интересом разглядывать дорогое пальто Куинна. Джон бросил на него предостерегающий взгляд, и у наркомана на лбу тут же выступили капли пота. Когда двери лифта закрылись, героинщик снова поехал вниз.

— Должно быть, ты показываешь чудеса за покерным столом, — прокомментировала Лиска.

— У меня нет на это времени.

Она кокетливо изогнула бровь, ее голубые глаза игриво заблестели.

— Смотри не переусердствуй. Хотя делу время, потехе все равно должен оставаться час. А то станешь совсем скучным занудой.

Куинн отвел глаза и выдавил из себя глупую улыбку:

— Я вгоню тебя в сон, Динь-Динь.

— Сомневаюсь, но если ты хочешь доказать это экспериментально…

Она остановилась напротив двери в квартиру Мишель Файн и посмотрела на него.

— Да я просто прикалываюсь, ты же знаешь. Я же вижу, что все твои мысли занимает другая женщина.

Куинн нажал на кнопку звонка и уставился в дверь.

— Ага, женщина-убийца, — сказал он, хотя впервые за долгое время его мысли были заполнены не только работой.

Словно для этого требовалось разрешение Лиски, Джон подумал о Кейт. Интересно, как она? О чем думает? Он гадал, получила ли она сообщение о том, что жертва в машине — не ее свидетельница. Страшно подумать, что Кейт станет винить себя в том, что случилось. Но больше всего он гнал прочь мысль, что босс свалит вину на нее. В нем пробудился инстинкт заботы. Почему-то захотелось навалять Робу Маршаллу сильнее, чем просто наградить пинком под зад. Интересно, Кейт посмеялась бы или разозлилась, узнав об этом?

Куинн снова нажал на звонок.

— Кто там? — спросил голос по ту сторону двери.

Лиска подошла поближе к глазку.

— Это сержант Лиска, Мишель. Мне надо задать тебе еще несколько вопросов по поводу Джиллиан.

— Я неважно себя чувствую.

— Наш разговор займет не больше минуты. Это очень важно. Произошло еще одно убийство. Ты слышала?

Дверь приоткрылась на длину цепочки, и в узком проеме появилось угловатое, украшенное шрамами лицо Мишель Файн.

— Я не имею к этому никакого отношения. Ничем не могу помочь… — Заметив рядом с Лиской Куинна, она с подозрением уставилась на него. — А это еще кто такой?

— Джон Куинн, агент ФБР, — представился он. — Я бы хотел немного поговорить с вами о Джиллиан, мисс Файн. Я пытаюсь составить для себя ее психологический портрет, чтобы понять, что за человек она была. Насколько я понимаю, вы ее близкая подруга.

Секунды текли медленно, пока хозяйка квартиры разглядывала его оценивающим взглядом, совершенно нетипичным для официантки модной кофейни. Скорее это был взгляд человека, не понаслышке знакомого с жизнью темных улиц. Наконец она подняла руку, чтобы снять дверную цепочку, и Куинн заметил у нее на запястье татуировку в виде змеи.

Мишель распахнула дверь и неохотным жестом пригласила их в квартиру.

— Вы не получали от нее никаких вестей после пятницы? — спросил Куинн.

Файн окинула его взглядом, полным подозрения и неприязни.

— Как я могла получить? — со злостью в голосе спросила она, сдерживая слезы. — Она мертва. Зачем вы задаете мне такие вопросы?

— Потому что я не столь уверен в этом, как вы.

— Вы на что намекаете? — воскликнула Файн голосом, полным недоумения и раздражения. — Об этом пишут в газетах и говорят в новостях. Ее отец предлагает вознаграждение. В какие игры вы пытаетесь играть?

Куинн оставил вопрос без ответа и принялся разглядывать комнату, обставленную в стиле семидесятых, причем, насколько он мог судить, обстановка была аутентичной, а не имитацией. По всей видимости, с тех пор здесь ничего не менялось и не убиралось. Цветастые занавески выглядели настолько ветхими, что казалось, будто еще чуть-чуть, и они истлеют у вас на глазах и оторвутся от колец. Диван и такое же кресло, стоящие в гостиной, были угловатыми, обтянутые оранжево-коричневой обивкой из вытертого букле. На дешевом кофейном столике рядом с полной окурков пепельницей, словно забытые мечты, лежали туристические журналы с загнутыми уголками. Все было пропитано запахом сигарет и «травки».

— Я не для того вас впустила, чтобы вы выносили мне мозг! — отрезала Файн. — Я болею. Тоскую по Джиллиан. Она была моей подругой… — Ее голос сорвался, она отвернулась и замолчала, плотно сжав рот, что только подчеркнуло шрам, протянувшийся вниз от уголка губ. — Мне… мне просто плохо. Спрашивайте, что вы там хотели узнать, и проваливайте из моего дома и из моей жизни.

Она закурила и, скрестив руки на груди, сделала шаг в сторону. Бледная, осунувшаяся и, как показалось Куинну, нездорово худая. Возможно, она и вправду больна. На Мишель был мешковатый черный поношенный кардиган, под ним грязная белая футболка — настолько маленькая, что по размеру походила на детскую. Ее ноги в старых черных легинсах были тонкими, как палочки. Она стояла на грязном ковре босиком.

— Так что с тобой? — спросила Лиска.

— Что?

— Ты сказала, что больна. Что с тобой?

— Э-э-э… похоже на грипп, — рассеянно ответила Мишель, глядя в телевизор. На экране безобразно толстая тетка рассказывала Джерри Спрингеру о своих отношениях с рябым карликом и негром-транссексуалом, сидящими с обеих сторон от нее. Файн сняла с языка налипшую частичку табака и кинула его в сторону телевизора. — Желудочный грипп. Гастроэнтерит.

— Знаешь, что помогает от тошноты, как я слышала? — с непроницаемым видом сказала Лиска. — Марихуана. Ее прописывают пациентам, которые проходят химиотерапию. Но это, конечно, незаконно…

Намек довольно прозрачный, однако этого вполне могло хватить, чтобы перетянуть Файн на их сторону, если та подумает о сотрудничестве.

Мишель посмотрела пустыми глазами.

— Пару дней назад, когда мы встретили охранника из дома Джиллиан, — начала Лиска, — ты мало что могла о нем поведать.

— Что вы имеете в виду?

— Насколько хорошо его знала Джиллиан? Они были друзьями?

— Нет. Она только знала, как его зовут. — Мишель подошла к крошечному обеденному столу и, сев на стул, устало облокотилась на столешницу. — Он положил на нее глаз.

— В каком смысле?

Файн посмотрела на Куинна.

— В том смысле, в каком обычно это делают мужчины.

— Джиллиан когда-нибудь рассказывала, что он приставал к ней, пялился или что-нибудь в этом роде? — спросила Лиска.

— Вы думаете, он убил ее?

— А вы сами что думаете по этому поводу, Мишель? — поинтересовался Куинн. — Каково ваше мнение об этом парне?

— Типичный неудачник.

— У вас случались с ним какие-то ссоры?

Файн равнодушно пожала тощими плечами.

— Вроде доводилось посылать его куда подальше… раз или два.

— Почему?

— Потому что он пялился на нас. Может, представлял нас вместе голыми… Жирный ублюдок!

— А как на это реагировала Джиллиан?

Мишель вновь пожала плечами.

— Сказала как-то раз: «Если это самое возбуждающее, что он видел в своей жизни, пусть пялится сколько хочет».

— Она ни разу не жаловалась вам на него?

— Нет.

— Она никогда не говорила, что ей кажется, будто за ней наблюдают или ее преследуют, или что-то в этом роде?

— Нет. Хотя так и было.

Лиска внимательно посмотрела на нее.

— Что ты имеешь в виду?

— Отец и нацист-психоаналитик, как стервятники, следили за каждым ее шагом. У отца был ключ от ее квартиры. Пару раз мы приходили, а он уже ждал внутри. Это, к слову, о неприкосновенности частной жизни.

— Джиллиан возмущалась, когда он так делал?

Лицо Мишель Файн исказила презрительная гримаска, она затушила окурок сигареты и задумчиво уставилась на пепельницу.

— Нет. В конце концов, она же была папенькиной дочкой.

— В каком смысле?

— В обычном. Она позволяла ему собой командовать.

— Джиллиан рассказывала вам о своих взаимоотношениях с отчимом. А об отце что-нибудь говорила?

— Мы не обсуждали с ней эту тему. Она знала, что я думаю по поводу того, что он ее во всем контролирует. Это была запретная тема. А что? — спросила она. — Думаете, он тоже хотел ее трахнуть?

— Не знаю, — ответил Куинн. — А что вы сами об этом думаете?

— Мне еще не встречался ни один мужик, который бы упустил шанс потрахаться, будь у него такая возможность, — ответила Мишель с напускной развязностью, смерив Куинна долгим взглядом от шеи до паха. Он спокойно выдержал ее взгляд. Наконец она посмотрела ему в глаза. — Если у него и были подобные мысли, он их никогда не высказывал.

Куинн уселся на стул во главе небольшого обеденного стола, удобно устроившись, словно намеревался остаться на ужин. Снова обвел глазами комнату, отметив полное отсутствие каких-либо попыток украсить помещение, сделать дом более уютным. Никаких фотографий. Единственным местом, которое хозяйка явно не обошла вниманием и заботой, была небольшая стойка с записывающей аппаратурой и колонками, приютившаяся в углу комнаты. Рядом на стойке стояла гитара.

— Насколько я понимаю, вы вместе с Джиллиан писали музыку, — сказал Куинн. — Что именно делала Джиллиан?

Файн закурила еще одну сигарету и, закинув голову назад, выпустила вверх, в сторону дешевой люстры, струйку дыма. Взгляд Джона вновь скользнул к татуировке змеи на ее запястье. Ползучий гад извивался вокруг полученных много лет назад шрамов. Эдемский змей с яблоком в зубах.

— Иногда она писала тексты, — ответила Мишель, выпуская дым через щербинку между передними зубами. — Иногда — музыку. В зависимости от настроения. Ее или моего.

— Вы что-нибудь опубликовали?

— Пока нет.

— И о чем ей нравилось писать?

— Про жизнь, про людей, про их взаимоотношения.

— Плохие взаимоотношения?

— А что, разве бывают хорошие?

— Она хранила у себя копии написанного?

— Конечно.

— И где же? — спросила Лиска.

— В квартире. Вместе с нотами или в книжном шкафу.

— Тогда почему я ничего не нашла?

— Не знаю, потому что где еще им быть? — слегка ощетинилась Мишель, вновь выпуская изо рта дым.

— А у вас не осталось копий, чтобы нам посмотреть? — спросил Куинн. — Хотелось бы почитать тексты. Интересно, что они смогут рассказать.

— Поэзия — окошко души, — мечтательно произнесла Мишель, вновь скользя взглядом куда-то вдаль.

Странно, подумал про себя Куинн, она как будто проваливается в другое измерение. Или это на нее так повлияло убийство Бондюран? Ведь та была ее единственной подругой, а она сама — единственной подругой Джиллиан… И вот теперь у нее никого нет — ни подруги, ни соавтора в творчестве. Лишь эта убогая квартирка и ненавистная работа.

— Именно на это я и рассчитываю, — произнес он вслух.

И тогда она посмотрела ему в глаза — некрасивая, хотя и не без изюминки, грязные темные волосы зачесаны назад. Почему-то ее лицо показалось ему смутно знакомым. Впрочем, после стольких расследований практически каждое лицо в этом мире казалось ему таковым.

Неожиданно ее узкие глаза прояснились.

— Да, но что отражает поэзия? Нас, какими мы есть, или то, чего нам хочется?

С этими словами она поднялась и подошла к полкам, сооруженным из шлакоблоков и досок. Впрочем, почти сразу вернулась с папкой в руках, что-то листая на ходу. Куинн поднялся, чтобы взять папку у нее из рук, однако Мишель вывернулась и пристально посмотрела на него из-под темных ресниц. Куинн был готов поклясться, что увидел в этом взгляде нечто кокетливое.

— Это окошко в мою душу, мистер спецагент. Может, мне не хочется, чтобы в него заглядывали.

С этими словами она протянула ему листки с нотами, и Куинн успел заметить, что ногти ее искусаны до мякоти. Однако уже в следующий миг Мишель вновь прижала папку к животу, как бы подчеркивая небольшую грудь под плотно облегающей футболкой. Лифчика на ней не было.

Лиска тем временем положила на стол «дипломат», открыла его и достала набор для снятия отпечатков пальцев.

— Мы должны взять у тебя отпечатки, Мишель. Нам это нужно для того, чтобы отсортировать их от других в квартире Джиллиан. Насколько мне известно, ты не стала приезжать в участок, не смогла вырваться с работы.

Мишель подозрительно посмотрела на чернильную подушечку и лист картона.

— Это не займет много времени, — сказала Лиска. — Садись.

Девушка тяжело опустилась на стул и нехотя протянула руку.

— Когда вы разговаривали с Джиллиан в последний раз? — спросил Куинн.

— Я видела ее в пятницу вечером, перед ее визитом к психоаналитику, — ответила Мишель. Лиска тем временем намазала ее большой палец чернилами и приложила к листку картона.

— Она не звонила вам после этого?

— Нет.

— И не приезжала?

— Нет.

— А где были вы сами? Примерно в час ночи?

— В постели. Голая и одна, — она одарила Куинна очередным томным взглядом.

— Не кажется ли вам, что это немного странно? — спросил тот. — У нее была ссора с отцом. Она была расстроена настолько, что выбежала из его дома. Но почему-то даже не сочла нужным позвонить своей лучшей подруге.

— Знаете, агент Куинн, — печально произнесла Мишель. — Я уже давно вынесла для себя урок, что никогда не знаешь, что творится в душе другого человека. Иногда это даже к лучшему.

Ковач поставил машину на парковку полицейского транспорта рядом с мэрией и вышел. Проклиная все на свете, он попытался перебраться через сугроб у кромки тротуара и тотчас провалился в снег по колено. Наконец он кое-как вытащил ноги и вверх по ступенькам вбежал в здание. Грудь вздымалась, как кузнечные мехи, сердце бешено колотилось о ребра, проталкивая насыщенную адреналином кровь по жилам, которые изнутри наверняка выглядели как старые, проржавевшие трубы.

Черт, если это расследование окончательно не доконает его, он должен заняться своим здоровьем. Впрочем, похоже, все идет к тому, что его с треском выгонят из полиции.

Вестибюль был полон сердитых женщин. Стоило Ковачу повернуть в направлении отдела уголовной полиции, как они толпой налетели на него и взяли в плотное кольцо. Вот тогда-то он и заметил у них над головами плакаты: «Наши жизни тоже что-то значат», «Даешь справедливость!», «„Феникс“ восстает из пепла». Их голоса были подобны артиллерийскому залпу, причем не из одной, а сразу из десятка пушек:

— Полиции нас не запугать!

— Только Эрскины добиваются справедливости!

— Ищите настоящих убийц!

— А чем я, по-твоему, занимаюсь, красотка? — огрызнулся Ковач, когда какая-то тетка со злющей физиономией и толстым животом попыталась преградить ему дорогу. — И вообще, отвали в сторону и не мешай мне заниматься делом.

И только тогда он заметил прессу. Справа и слева замелькали вспышки блицев. Черт, этого только не хватало!

Ковач решительно двинулся вперед. Золотое правило для ситуаций вроде этой. Ничего не говори. Не останавливайся. Иди себе дальше.

— Сержант Ковач, правда, что вы выдали ордер на арест Грега Эрскина?

— Первый раз слышу о каких-то арестах! — крикнул он в ответ, энергично работая локтями.

— Ковач, он признался?

— Мелани Хесслер — это ваша таинственная свидетельница?

Черт, значит, кто-то все же проболтался, подумал Ковач и покачал головой. И что только происходит с этой страной? Ради денег люди готовы продать собственную мать, даже не подумав о том, чем это может аукнуться для других.

— Никаких комментариев! — рявкнул он в ответ, наконец выбираясь наружу из плотной людской массы.

Миновав груды сваленных ящиков и баррикады из шкафов, Ковач свернул направо, мимо кабинета лейтенанта Фаулера. Из-за двери доносился пронзительный, словно бензопила, голос Тони Эрскин. Казалось, он резал прямо по обнаженным нервам.

— …и я говорю вам: каждая радиостанция, каждый репортер, который захочет меня выслушать, узнает об этом! Это безобразие! Это возмутительно! Мы стали жертвами этих преступлений! Мы потеряли наших подруг! Мы все пострадали! И как после этого с нами обращается управление полиции Миннеаполиса? После того, как мы всеми силами пытались оказать им помощь?

Ковач, втянув голову в плечи, нырнул к себе в отдел. Из-за стола, зажав между щекой и плечом телефонную трубку, вскочил Юрек. Взгляд у него был безумный. Он вскинул руку, давая Ковачу знак: мол, не уходи далеко. Ковач на несколько секунд замер на месте, чувствуя, как сердце, словно бешеный мотор, гонит по венам и артериям кровь, как, подобно высоковольтному проводу, от волнения гудит каждая клеточка его тела. Он стоял, слегка пританцовывая на подушечках стоп, как мальчишка, которому срочно хочется в туалет.

— У меня своих дел по горло, приятель.

Юрек понимающе кивнул.

— Извините, мэм, — сказал он в трубку. — Я должен идти. У меня здесь чрезвычайная ситуация. Извините, к вам приедет кто-то другой. Прошу извинить меня.

Энергично тряся головой, он вышел из-за стола.

— Нет, так недолго свихнуться, честное слово. Мало того, что эта дамочка утверждает, будто ее сосед и есть Крематор, так теперь оказывается, что он убил не только четырех женщин, но еще и ее пса!

— Только не грузи меня этими бреднями. Мне они как той собаке пятая нога. Ты лучше скажи, где Куинн?

— Только что вернулся. Наблюдает за допросом Эрскина, — ответил Юрек, шагая рядом с Ковачем в направлении комнаты для допросов. — Мне тут позвонили от начальства…

— Та самая дамочка с мертвым пуделем? Так это была мэр? Господи, это уже вообще ни в какие ворота не лезет.

— Нет, из мэрии позвонили раньше. Ты приглашен на разговор. Они пытались дозвониться до тебя по мобильному…

— Села батарейка. А ты, если что, меня не видел. Наша валькирия может и подождать, у меня тут есть дела поважней. Размером даже не со слона, а с целого кита.

Юрек нахмурился.

— И что это за кит? Где, собственно, ты был?

Ковач не ответил. Он уже представлял себе грядущий скандал. Куинн стоял рядом с окошком, устало глядя, как по ту сторону одностороннего стекла Элвуд допрашивает Грега Эрскина.

— Мы заплатили наличными, квитанцию я не нашел, — произнес Эрскин, из последних сил стараясь сохранить на лице располагающую улыбку. — Скажите, сержант, неужели вы сами храните все бумажки? Вы бы сейчас с первого раза нашли чек за что-то такое, что купили несколько месяцев назад?

— Нашел бы, — спокойно ответил Элвуд. — У меня разработана простая, но эффективная система хранения документов. Потому что никогда не знаешь, какая бумажка вдруг может понадобиться. Например, для налоговой инспекции или для алиби…

— Мне не нужно алиби…

— Зато я знаю, кому оно нужно, — произнес Ковач, чтобы Куинн обратил на него внимание. — Не желаешь прокатиться еще разок?

— А в чем дело?

— Я только что разговаривал с миссис Торнтон. Женой бывшего партнера Питера Бондюрана. Хочешь узнать, почему психически неуравновешенная Софи Бондюран получила после развода дочку? Уверяю, тебе понравится эта история, — пообещал он с ноткой сарказма в голосе.

— Я даже боюсь спрашивать…

— Она угрожала бывшему мужу, что все расскажет суду и прессе. Про то, как он совращал собственную дочь.

Глава 29

— О боже! — простонал Юрек убитым голосом.

Ковач резко развернулся в его сторону.

— И что теперь? Или, по-твоему, я должен притворяться, будто ничего не знаю? Будто я не в курсе, что Бондюран совращал собственную дочь?

— Предположительно совращал…

— Или, по-твоему, я не понимаю, что вляпался в огромную вонючую кучу дерьма?

— Думаю, тебе лучше послушать, что хочет сказать мэр.

— Да мне напле…

— Она ожидает тебя в своем кабинете, чтобы ты ознакомил мистера Бондюрана с ходом расследования. Этакий небольшой персональный отчет. Тебя уже там ждут.

В комнате на миг установилась тишина, однако уже в следующее мгновение из динамиков послышался голос Элвуда:

— Скажите, мистер Эрскин, вы когда-нибудь платили за секс?

— Нет!

— Не сочтите этот вопрос за оскорбление. Просто вы постоянно находитесь в окружении женщин, торгующих собственным телом, что наверняка не могло не вызвать у вас, скажем так, любопытства.

Эрскин резко оттолкнул от стола стул.

— Все, с меня довольно. Я ухожу. Если у вас вновь возникнет желание побеседовать, вы сможете сделать это через моего адвоката.

— Ладно, уговорили, — произнес Ковач, обращаясь к Куинну. Казалось, одно неловкое движение, и нервы его лопнут. — Пойдем, просветим мэра и мистера Бондюрана так, что мало не покажется. По дороге я посвящу тебя в подробности.

— Надеюсь, вы понимаете, что Питер не хочет предавать это дело огласке, — сказал Эдвин Нобл шефу Гриру. — Известно ли, в течение какого времени мы можем рассчитывать на получение тела?

— Точно сказать пока нельзя. — Грир стоял во главе стола в конференц-зале мэрии, широко расставив ноги и сцепив руки, словно солдат по стойке «вольно» или недовольный вышибала. — Только что звонили сержанту Ковачу. Насколько я понимаю, он ждет звонка из лаборатории ФБР по поводу каких-то анализов. Возможно, после того, как результаты будут готовы, а это может быть хоть завтра, хоть через неделю…

— Я хочу похоронить свою дочь, Грир, — резко прервал его Бондюран. Он не смотрел на начальника полицейского управления. Взгляд его был устремлен в некое видимое ему одному измерение. Он отказался от предложения сесть и нетерпеливо мерил шагами конференц-зал. — Мысль о том, что тело моей дочери заперто в каком-то холодильнике, словно кусок мяса, сводит меня с ума. Верните ее мне.

— Питер, дорогой, мы все прекрасно понимаем, — попыталась утешить его Грейс Нобл. — Мы разделяем твою боль. Уверяю тебя, полиция делает все возможное, чтобы покончить с этим делом…

— Неужели? Ваш главный детектив потратил больше времени, оскорбляя меня, чем допрашивая подозреваемых.

— Сержант Ковач порой бывает грубоват, — ответил Грир, — но количество раскрытых им преступлений говорит само за себя.

— Не хочу показаться слишком наглым, шеф, — сказал Эдвин Нобл. — Заслуги сержанта Ковача поистине впечатляющи, но что полезного сделал он за последнее время? Зато мы имеем еще одну жертву. Складывается впечатление, что убийца утер ему нос по всем статьям. У сержанта Ковача есть на данный момент хотя бы один полноценный подозреваемый?

— Лейтенант Фаулер доложил мне, что сегодня кого-то допрашивали.

— И кого же? Подозреваемого?

Лицо Грира превратилось в каменную маску.

— Я не вправе…

— Она была моей дочерью! — гневно выкрикнул Питер Бондюран, и его голос эхом отлетел от стен зала. Он отвернулся от взглядов присутствовавших и закрыл лицо руками.

Мэр прижала руку к своей пышной груди, словно при виде этой картины у нее защемило сердце.

— Если кого-то приводили на допрос, — сказал Нобл, — то это лишь вопрос нескольких часов, прежде чем пресса распространит информацию. Я вовсе не намекаю на неэффективность вашей службы безопасности, шеф. Просто в деле подобного масштаба избежать утечки информации практически невозможно.

Грир перевел взгляд с адвоката Бондюрана на супругу адвоката Бондюрана, которая по совместительству являлась его начальницей. Расстроившись, что все возможные пути отступления перекрыты, он тяжело вздохнул.

— Охранник из дома мисс Бондюран.

В этот момент запищал интерком, и Грейс Нобл подняла трубку на другом конце стола.

— Миссис Нобл, к вам сержант Ковач и специальный агент Куинн.

— Пригласи их войти, Синтия.

Ковач показался в двери еще до того, как мэр закончила предложение, и словно в прицел снайперской винтовки уставился на Бондюрана. Питер выглядел еще более худым и осунувшимся, чем накануне. Он посмотрел на Ковача с явной неприязнью.

— Сержант Ковач, агент Куинн, спасибо, что присоединились к нам, — поприветствовала вошедших мэр. — Давайте все присядем и поговорим.

— Я не собираюсь вдаваться в подробности расследования, — упрямо предупредил Ковач. Сесть рядом с Бондюраном и Эдвином Ноблом он не пожелал.

Все продолжали стоять.

— Насколько мы поняли, у вас есть подозреваемый, — начал Эдвин Нобл.

Ковач смерил его ненавидящим взглядом, затем перевел глаза на Дика Грира и мысленно обозвал его подхалимом.

— Мы никого не арестовывали, — ответил Ковач. — Мы все еще прорабатываем различные версии. Я только что работал над одной из них.

— У мистера Ванлиса есть какое-нибудь алиби на ту ночь, когда исчезла моя дочь? — резко спросил Бондюран. Он поглядывал на Ковача каждый раз, когда проходил в полуметре от него, нервно расхаживая по залу.

— А у вас есть алиби на ту ночь, когда исчезла ваша дочь, мистер Бондюран?

— Ковач! — рявкнул Грир.

— При всем моем уважении, шеф, не в моих привычках передавать собственное расследование в чужие руки.

— Мистер Бондюран — отец жертвы. Существуют смягчающие обстоятельства.

— Таких обстоятельств можно придумать миллиард, — проворчал Ковач.

— Сержант!

— Сержант Ковач полагает, что я подлежу наказанию за свое богатство, — заметил Бондюран, все еще меряя шагами зал и глядя в пол. — Возможно, он считает, что я заслужил потерю дочери, чтобы познать всю глубину страданий.

— После того, что я сегодня услышал, полагаю, вы вообще не заслужили права быть отцом, — парировал Ковач, чем вызвал у мэра вздох удивления. — Вы более чем заслужили потерять ее, но не тем образом, как это произошло. То есть в том случае, если она мертва, а мы пока не можем этого утверждать.

— Я надеюсь, у вас есть достойное объяснение собственному поведению, сержант, — Грир расправил широкие плечи спортсмена и угрожающе двинулся на него.

Ковач равнодушно сделал шаг в сторону. Его внимание было приковано к Бондюрану. Тот перестал ходить туда-сюда по комнате и тоже впился в него настороженным взглядом, словно почуявшее опасность животное.

— Сегодня у меня состоялся весьма содержательный разговор с Шерил Торнтон, — нарушил тишину Ковач, пристально глядя на побледневшее лицо миллиардера. — Она поведала мне много интересных подробностей о причинах вашего развода с матерью Джиллиан.

Эдвин Нобл выглядел обескураженным.

— Не понимаю, какое отношение…

— Я бы сказал, весьма непосредственное, — ответил Ковач, все так же пристально глядя на Питера.

— Шерил — злопамятная и мстительная женщина, — ответил тот.

— Вы так считаете? После того как она все эти годы держала рот на замке? Я бы сказал, что это вы — неблагодарный сукин сын…

— Довольно, Ковач! — прикрикнул Грир.

— Вовсе нет. Вы в курсе, что пытаетесь лизать задницу растлителю малолетних? Ваше, конечно, право, шеф. Но я не собираюсь следовать вашему примеру. Мне плевать с высокой колокольни, сколько у него денег.

— Ох! — в недоумении воскликнула Грейс Нобл, снова прижав руку к груди.

— Предлагаю завершить этот разговор в другом месте, — дипломатично предложил Куинн.

— Да, пожалуйста, — согласился Ковач. — Комната для допросов еще тепленькая.

Миллиардера била мелкая дрожь.

— Я никогда не причинял Джиллиан вреда.

— Может, это вам так кажется, что не причиняли, — Ковач медленно обошел его, одновременно отодвигаясь подальше от Грира. Бондюран не сводил с него глаз, забыв о присутствии адвоката. — Большинство педофилов искренне убеждены, что приносят детям только благо. Некоторые даже полагают, что, трахая детей, они таким образом выражают свою любовь к ним. Вы тоже заставили себя в это поверить?

— Ах ты, сукин сын!

Питер рванулся вперед, схватил Сэма за лацканы пиджака и толкнул к противоположной стене. Они врезались в журнальный столик и опрокинули пару бронзовых подсвечников. Те разлетелись по полу, словно кегли в боулинге.

Ковач с трудом подавил в себе желание как следует вмазать Бондюрану. После всего, что он сегодня услышал, руки у него так и чесались. Может, он так и поступил бы при других обстоятельствах, встреться они, к примеру, где-нибудь в темном переулке. Но, к сожалению, такие люди, как Бондюран, нечастые гости в переулках и потому имеют смутные представления о грубых способах восстановления справедливости.

Бондюран замахнулся и нанес по челюсти Ковача скользящий удар. Куинн тут же схватил его за ворот и оттащил от полицейского. Грир, подобно спортивному судье, резко прыгнул между ними, широко расставив руки и гневно сверкнув глазами.

— Думаю, вам лучше покинуть помещение, сержант, — твердо сказал он.

Ковач поправил пиджак и галстук и стер кровь с уголка рта. Он кинул взгляд на Питера, и на его лице расплылась усмешка.

— Спросите его, где он был вчера в два часа ночи, — посоветовал он. — В то время, пока кто-то поджигал машину его дочери с изуродованным трупом молодой женщины внутри.

— Я даже не собираюсь удостаивать подобные реплики ответом, — возмущенно ответил Бондюран, нервно крутя в руках очки.

— О господи! Да ты просто беспринципное дерьмо! — воскликнул Ковач. — Ты вышел сухим из воды после растления малолетних, отмажешься и от оскорбления офицера при исполнении… Ты присосался к этому расследованию, как паразит, как пиявка к здоровому организму. Думаешь, и от убийства сможешь отмазаться?

— Ковач! — прорычал Грир.

Детектив посмотрел на Куинна, покачал головой и вышел.

Бондюран вырвался из хватки Куинна.

— Я настаиваю на том, чтобы его отстранили от дела и лишили звания!

— За то, что он делает свою работу? — спокойно спросил Куинн. — Он должен расследовать преступления. И не виноват в том, что ему приходится узнавать. Вы пытаетесь убить гонца с плохой вестью.

— Он не расследует дело! — прокричал Бондюран, снова меряя шагами зал. — Он исследует меня. Оскорбляет меня. Я потерял дочь, неужели никто здесь этого не понимает?!

Эдвин Нобл подошел к своему клиенту и попытался взять за локоть, но тот вырвал руку.

— Успокойся, Питер. В отношении Ковача будут приняты меры.

— А мне кажется, нам надо принять меры в отношении того, что выяснил сержант Ковач. Вы не согласны? — обратился к адвокату Куинн.

— Чепуха! — отрезал Нобл. — Не более чем голословное утверждение.

— Неужели? Софи считалась эмоционально неуравновешенной женщиной. Тогда на каком основании суд дал ей право опеки над Джиллиан? Более того, почему вы не стали тягаться за это право, Питер? — спросил Куинн, пытаясь установить визуальный контакт с миллиардером.

Тот продолжал взволнованно расхаживать по залу. Пот градом катился по его бледному лицу. Выглядел он так плохо, словно был болен.

— Шерил Торнтон сказала, что вы не стали претендовать на право опеки, потому что Софи угрожала объявить, что вы растлевали дочь.

— Я никогда не причинял ей вреда. Никогда не смог бы.

— Шерил готова обвинить Питера даже в несчастном случае, который случился с ее мужем, — парировал Нобл. — Она не хотела, чтобы Дональд продавал свою часть акций «Парагона», и наказала его за это. Из-за нее он начал пить и попал в аварию. Так что она сама виновата в том, что случилось с ее мужем — косвенно, конечно, — но продолжает винить во всем Питера.

— И эта озлобленная, мстительная женщина все эти годы скрывала информацию о предполагаемом растлении, решив раскрыть правду только сейчас? — спросил Куинн. — В это сложно поверить, если бы не щедрые ежемесячные выплаты, которые Питер отсылает в реабилитационный центр, где Дональд Торнтон доживает остаток своих дней.

— Обычно люди называют это щедростью, — заметил Нобл.

— А кто-то называет это шантажом. Кто-то может подумать, что таким образом Питер покупал молчание Шерил Торнтон.

— И будет не прав, — твердо заявил Нобл. — Дональд и Питер друзья и партнеры по бизнесу. Почему он не имеет права позаботиться о нуждах друга?

— Он отлично позаботился о нем, купив его долю в «Парагоне», что случайно примерно совпало по времени с его разводом, — продолжил гнуть свою линию Куинн. — Может возникнуть впечатление, что в этой сделке Питер был слишком щедр.

— А как ему, по-вашему, стоило действовать? — возразил Нобл. — Просто украсть компанию у человека, который помог ему ее создать?

Куинн обратил внимание, что Бондюран перестал расхаживать туда-сюда и остановился в углу у окна. Голова его поникла. Он то и дело прикладывал ладонь ко лбу, будто проверяя, есть ли температура. Джон сделал пару шагов в его направлении, в два раза сократив ему дистанцию передвижения. Слегка вторгся в его пространство.

— Так почему вы не стали оспаривать у Софи право опеки над Джиллиан, Питер? — мягко спросил он, словно беседовал с близким другом. Опустил голову и спрятал руки в карманы брюк.

— Я улаживал дела с бизнесом. И не справился бы еще и с ребенком.

— Поэтому вы оставили ее на попечение Софи? Женщины, которая была частым гостем в заведениях для душевнобольных?

— Не совсем так. Она не сумасшедшая. Просто у Софи имелись некоторые проблемы. У нас у всех есть проблемы.

— Но не такие, из-за которых люди накладывают на себя руки.

Глаза Бондюрана наполнились слезами. Он закрыл лицо руками, словно пытался спрятаться от пристального взгляда Куинна.

— О чем вы спорили с Джиллиан тем вечером?

Питер покачал головой и снова принялся мерить шагами сократившееся пространство. Три шага, поворот, три шага, поворот.

— Ей позвонил отчим, — напомнил Куинн. — Вы разозлились.

— Сколько можно говорить об одном и том же, — раздраженно бросил Нобл, встревая в разговор, и даже шагнул вперед, чтобы грудью загородить клиента. Куинн тотчас развернулся к нему плечом, не давая это сделать.

— Питер, скажите, а почему вы с таким упорством твердите, что Джиллиан мертва? Ведь даже мы еще этого точно не знаем. Лично я склоняюсь к тому, что она жива. Так почему вы то и дело повторяете, что ее нет в живых? Из-за чего вы поскандалили с ней тем вечером?

— Ну зачем вы терзаете меня? — проскулил миллиардер плаксивым голосом. Его верхняя губа, обычно плотно поджатая, предательски подрагивала.

— Потому что нам нужна правда. Я же уверен, что вы многое утаиваете. И если вам, как вы утверждаете, нужна правда и только правда, в таком случае вы должны быть откровенны со мной. Надеюсь, это понятно? Нам нужны не отдельные фрагменты, а целостная картина.

Джон, затаив дыхание, ждал, что скажет Бондюран. Похоже, тот был готов расколоться. Куинн ощущал это едва ли не кожей. «Ну, давай», — мысленно подстегнул он.

Миллиардер молча посмотрел в окно на снег, как будто не знал, с чего начать.

— Мне хотелось одного: чтобы мы были с ней отцом и дочерью…

— Питер, довольно, — Нобл шагнул к нему и потянул за рукав. — Все, мы уходим. Мне казалось, что мы понимаем друг друга, — бросил он Джону, смерив его злющим взглядом.

— О, я прекрасно вас понимаю, мистер Нобл, — спокойно парировал Куинн. — Но это отнюдь не значит, что готов играть на вашей стороне. Лично меня интересуют лишь две вещи: правда и справедливость. Но почему-то кажется, что вам не нужно ни то, ни другое.

Нобл ничего не ответил. Взяв Бондюрана под локоть, он вывел его из кабинета, как санитар пациента, которому сделали седативный укол.

Куинн посмотрел на мэра. Та наконец вернулась на свое место. Вид у нее был слегка ошарашенный, слегка задумчивый, как будто она пыталась рассортировать старые воспоминания в надежде на то, что отыщет за Питером Бондюраном нечто такое, о чем раньше даже не подозревала. Шеф Грир сидел, скорчив страдальческую гримасу, как будто у него был недельной давности запор.

— Вот чем кончаются попытки раскопать правду, — произнес Куинн. — Никогда не знаешь, что найдешь и нужна ли вам эта находка.

К пяти часам имя Гила Ванлиса было известно каждому новостному агентству Миннеаполиса. Причем те же самые агентства, которые хотели поместить это имя на страницы газет и телеэкраны вкупе со скандальными фото, были готовы тыкать в полицию пальцем за утечку информации.

Куинн точно знал, где искать источник утечки, и это его жутко злило. Доступ к информации — а люди Бондюрана им явно располагали — отнюдь не шел на пользу расследованию. Если учесть, что ему утром поведал Ковач, то вмешательство Бондюрана приобретало еще более мрачный оттенок.

Впрочем, той историей с прессой никто не поделился. Даже Шерил Торнтон, хотя она явно имела на Бондюрана зуб. Впрочем, чему удивляться, ведь ее муж-инвалид получал от Питера материальную поддержку. Вопрос в другом: в какую сумму оценивалось ее молчание? Причем молчание, которое длилось вот уже десять лет…

«Что творилось в жизни Джиллиан и ее родителей на момент их развода?» — размышлял Куинн, сидя в комнате без окон в местном филиале ФБР. Питер Бондюран с самого начала произвел впечатление человека с нечистой совестью, который тщится сохранить какую-то нехорошую тайну. Такую, как, например, инцест.

Ведь иначе как так получилось, что после развода ребенок остался с психически неуравновешенной матерью? И это при том, что ее супруг вполне мог диктовать суду условия.

Куинн перелистал дело назад, до описания и снимков места преступления, где была найдена жертва номер три. Некоторые детали позволяли предположить, что убийца и жертва, возможно, были знакомы. Например, отрезанная голова, чего не было в первых двух случаях, и крайняя степень обезображивания трупа. Все это наводило на мысль, что имела место своеобразная месть, что убийца вымещал на жертве оскорбленные чувства. Да, но как привязать последнюю гипотезу, что убийца работал в паре с женщиной? Это обстоятельство тотчас исключало Питера Бондюрана из числа подозреваемых. Кстати, а как насчет того, что этой женщиной могла быть сама Джиллиан Бондюран?

Женщина, которая в детстве сама стала жертвой сексуального надругательства, неплохо вписывается в профиль соучастницы такого рода преступлений. У такой наверняка извращенный взгляд на отношения между мужчиной и женщиной. Ее партнер, скорее всего, старше по возрасту, в некотором извращенном смысле заменяет ей отца, подавляет и контролирует.

Куинну вспомнилась фотография Джиллиан в кабинете Бондюрана. Легкоранимая, с низкой самооценкой, эта несчастная девушка тщетно пыталась примерить на себя чужую личину. Интересно, на какие крайности она готова, лишь бы снискать одобрение, которого ей так недоставало?

Джон тотчас подумал о ее отношениях с отчимом, якобы построенных на взаимных чувствах, что на самом деле отнюдь не так. Детям нужна любовь, и взрослые нередко пользуются этой потребностью в собственных целях. И если Джиллиан, которая избежала кровосмесительных отношений с отцом, оказалась втянута в другие, с собственным отчимом, это не могло не исказить ее представления об отношениях между мужчиной и женщиной в целом.

Если Питер Бондюран домогался собственную дочь.

Если Джиллиан Бондюран не мертвая жертва, а сообщница.

Если Гил Ванлис был ее партнером.

Если Гил Ванлис — убийца, которого они ищут.

Если, если, если, если…

Ванлис прекрасно вписывался в профиль — с той единственной разницей, что не производил впечатление хитрого, изворотливого типа, способного перехитрить полицию. Или наглеца, бравирующего безнаказанностью. Тот Гил Ванлис, каким Куинн видел его сегодня в комнате для допросов, на такое просто не способен. Впрочем, по своему опыту Джон знал, что в одном человеке одновременно могут уживаться сразу несколько личностей, и самая черная из них вполне могла убивать так, как Крематор. Эта личность способна на многое, в том числе умеет хорошо притворяться, натягивая на себя личину невинности.

Джон вновь мысленно представил Гила и принялся ждать, когда внутренний голос подскажет, что это и есть убийца. Увы, голос молчал. Кстати, Куинн никак не мог припомнить, когда слышал его в последний раз. В последние годы, даже когда преступник бывал пойман, когда он тютелька в тютельку вписывался в профиль, внутренний голос предпочитал хранить молчание. Похоже, уверенность в собственной правоте покинула его навсегда, а ее место занял страх.

Он глубже погрузился в изучение дела, перелистывая страницы, пока не добрался до фотографий вскрытия тела Мелани Хесслер. Как и в случае с жертвой номер три, раны, нанесенные как до, так и после наступления смерти, были ужасны и по сравнению с первыми двумя убийствами поражали жестокостью. Куинн смотрел на фотографии, а в голове звучали леденящие душу крики истязаемой женщины. Нет, даже не крики, а один нескончаемый вопль.

Крик этот сливался с какофонией звуков из его ночных кошмаров, с каждым мгновением становясь все громче и громче. Он разрастался и распухал в мозгу, и вскоре уже казалось, что череп не выдержит и треснет, а бедный мозг разлетится серыми осклизлыми ошметками. И пока он разглядывал снимки вскрытия, смотрел на изуродованное, обугленное тело, которое еще совсем недавно было живой женщиной, ему не давал покоя вопрос: сколько зла, сколько ненависти нужно носить в себе, чтобы сотворить такое с другим человеком? И как долго копить эту черную ненависть, пока она не выплеснется наружу? Джон вспомнил Гила Ванлиса и Питера Бондюрана, вспомнил тысячи безымянных лиц на улицах, живущих в ожидании того момента, когда сдерживающая плотина даст трещину и накопившаяся ненависть хлынет наружу.

Любой из них был потенциальным убийцей. Необходимые компоненты имелись в душах многих людей, и чтобы привести их в действие, требовался лишь катализатор. Следственная группа сделала главную ставку на Ванлиса — на основе обстоятельств и профиля. Однако в распоряжении копов имелись лишь логика и интуиция. И никаких вещественных доказательств. Неужели Гил Ванлис настолько умен и хитер, чтобы уничтожить все следы? Увы, у них не имелось никаких свидетелей, способных подтвердить, что да, это он, Крематор. Единственная — бесследно исчезла. Более того, нет ничего, что так или иначе связывало бы между собой четырех убитых женщин или привязывало Ванлиса ко всем жертвам, за исключением разве что одной — Джиллиан Бондюран. И то если Джиллиан — жертва.

Если… Сплошные если.

Куинн вытащил из кармана таблетку от головной боли и запил ее кока-колой. Расследование того гляди его доконает. Как он ни бился, что-то важное ускользало. Действующие лица находились слишком близко. Это лишало возможности отстраненно взглянуть на их мысли, эмоции, чтобы те, в свою очередь, превратились в холодные факты, необходимые для анализа.

Сидевший в нем профессионал до сих пор с ностальгией вспоминал свой кабинет в Куонтико. Да, но будь он там, его отношения с Кейт так и остались бы в прошедшем времени…

Движимый минутным порывом, Джон схватил трубку и набрал номер ее отдела. На четвертом гудке заговорил автоответчик. Ему ничего другого не оставалось, как оставить свой номер телефона и положить трубку. Впрочем, он тут же вновь поднял ее и набрал номер домашнего телефона Кейт — с тем же результатом. И где ее только носит?

Ему моментально представился старый гараж в темном переулке позади ее дома, и он невольно чертыхнулся. Однако поспешил напомнить себе, что Кейт последние пять лет неплохо обходилась и без него.

С другой стороны, ему сегодня пригодился бы ее опыт. Не говоря уже о долгом, глубоком поцелуе и жарких объятиях. Усилием воли Куинн заставил себя вернуться к папке с делом и вновь пробежал глазами описания жертв, стараясь не упустить какую-то важную деталь, которая до сих пор ускользала и которая связывала всех четверых воедино. Не упустить и ткнуть в нее пальцем.

Записи о Мелани Хесслер сделаны его собственной рукой — короткие, фрагментарные. Ковач уже дал задание Мэри Мосс собрать как можно больше информации о последней жертве Крематора, но Мэри еще не явилась с отчетом. Лично он знал о жертве номер четыре лишь то, что она работала в книжном магазине для взрослых, что в глазах убийцы наверняка ставило ее на одну доску с двумя убитыми проститутками. Всего несколько месяцев назад на нее напали в переулке за магазином, но те два типа, что изнасиловали ее, имели алиби и не входили в список подозреваемых.

Господи, как грустно думать о том, сколько унижений выпало на долю этих женщин! Лайла Уайт и Фон Пирс оказались на панели, что само по себе чревато надругательствами самого разного рода. Прошлым летом Лайлу Уайт избил наркоторговец, Пирс трижды за последние два года попадала на больничную койку. Первый раз ее избил сутенер, второй раз — уличный грабитель, в третий раз она стала жертвой насильника.

Джиллиан Бондюран терпела надругательства над собой за закрытыми дверями родительского дома. Если, конечно, Джиллиан — жертва.

Куинн вновь переключил внимание на фотографии жертвы номер три и несколько минут внимательно рассматривал ножевые раны на ее грудной клетке. Нет, это явно почерк убийцы: длинная рана, короткая рана, длинная рана, короткая рана — подобно лучам кровавого солнца либо лепесткам некоего жуткого цветка. Я люблю тебя, я не люблю тебя. Перекрести мое сердце, дай умереть.

Ему тотчас вспомнились слабые голоса на кассете: «Поверни… сделай это…» — «Хочешь, чтобы я…»

Боже, с какой легкостью Джон мог представить двух убийц, стоящих по обеим сторонам еще теплого безжизненного тела: как они по очереди вспарывают ножом грудную клетку несчастной женщины, скрепляя ее кровью свое кошмарное партнерство.

Казалось бы, эта картина должна была привести его в содрогание. Но нет. За годы работы в Бюро он насмотрелся вещей и похуже. Хотя, конечно, не намного. И чаще всего подобные зрелища притупляли чувства.

Но это привело его в содрогание.

Мужчина и женщина. Он быстро прокрутил в голове список возможных комбинаций, сопоставляя жертв с теми, кто их знал: Гил Ванлис, Бондюран, Лукас Брандт, чета Эрскинов — никого из них нельзя было исключить однозначно. Та проститутка, которая оставалась в приюте в тот вечер, когда исчезла Эйнджи Ди Марко, утверждала, что ничего не слышала — ни криков, ни возни. Кстати, по ее словам, она была подругой жертвы номер два. Мишель Файн, единственная подруга Джиллиан Бондюран. Странная, непонятная женщина, перенесшая как физические, так и эмоциональные травмы. За ней явно тянется какая-то темная история. Более того — никакого алиби на ту ночь, когда пропала Джиллиан.

Куинн потянулся к нотам. Их отдала Файн. Интересно, какие из композиций Джиллиан она предпочла оставить себе?

Чужая

Вечно чужая

Одна в темноте

Незваная скиталица

Не нужная нигде

Вечно чужая

Никого и ничего

Усталая бродяжка

Хочу лишь одного

Хочу любви

Хочу тепла

Будь со мной

Будь моим

Не отталкивай меня

Папочка, люби меня

Не хочу быть

Вечно чужая…

Раздался стук в дверь, и, не дожидаясь положенного «войдите», в дверь просунулась голова Ковача.

— Чувствуешь запах? — спросил он, переступая порог, и привалился спиной к залепленной фотографиями стене. Куинн окинул его взглядом: костюм помят, галстук съехал набок, верхняя губа распухла — напоминание о том, как Питер Бондюран заехал ему кулаком по физиономии. — Тушеный гусь, жареная задница, подгоревший тост.

— Выбыл из игры? — спросил Куинн.

— Дайте мне сигару. Я больше не член следственной группы. Завтра на пресс-конференции будет объявлено имя моего преемника.

— Скажи спасибо, что Бондюран вообще не дал тебе коленом под зад из полиции, — заметил Куинн. — По-моему, Сэм, ты слегка перестарался, играя роль плохого копа.

— Плохого копа, — повторил Ковач с явной неприязнью. — Это обо мне. Я говорил то, что думал. Я по горло сыт им, он у меня уже вот где сидит — и сам он, и его деньги, и его власть, и его прихлебатели. То, что рассказала мне Шерил Торнтон, было выше моих сил. Я только и делал, что думал о несчастных убитых женщинах, на которых всем наплевать. А этот Бондюран, видите ли, вздумал играть с нами в собственные игры, как будто он здесь самый главный… Я думал о его дочери, о том, что впереди ее ждала такая прекрасная жизнь — и вот теперь ее нет. Но если даже она и жива, то все пошло наперекосяк. Из-за него, из-за любимого папочки, будь он проклят!

— При условии, что он действительно совращал дочь. Мы ведь не знаем, правду нам рассказала Шерил Торнтон или нет.

— Бондюран оплачивает больничные счета ее мужа. Зачем ей понадобилось говорить о нем что-то дурное, не будь это правдой?

— Скажи, а она не намекала, что убийцей может быть сам Бондюран?

— Нет, такого она не говорила.

Куинн протянул Ковачу ноты.

— Можешь думать что хочешь. Но, судя по вот этому, ты наступил ему на больную мозоль.

Не успел Ковач прочесть первую строчку текста, как тотчас насупил брови.

— Господи Иисусе!

Куинн развел руками:

— Кто знает. Может, тут пахнет сексом, а может, и не пахнет. Речь может идти об отце, а может и об отчиме или ни о ком конкретно. Я бы хотел еще разок поговорить с ее подругой Мишель. Интересно, как она истолкует этот текст — если, конечно, согласится это сделать.

Ковач обернулся на фотографии, которые Куинн клейкой лентой прикрепил к стене. Убитые женщины, еще живые, улыбались.

— Лично для меня нет ничего омерзительнее, чем педофил. Почему, по-твоему, я не расследую сексуальные преступления? Даже если с ними меньше мороки. Потому что, возьмись я за эти дела, сам бы в два счета угодил или в тюрягу, или в психушку. Стоило бы мне поймать сукиного сына, который изнасиловал ребенка, честное слово, я убил бы мерзавца на месте. Удалил бы его из генофонда, и все дела. Ну, ты понимаешь, о чем я.

— Понимаю.

— У меня в голове не укладывается, как можно смотреть на собственную дочь и думать: «Черт, а не трахнуть ли мне ее?»

Ковач покачал головой и вытащил из нагрудного кармана помятой белой рубашки сигарету. И хотя в кабинетах ФБР курить запрещалось, Куинн промолчал.

— У меня самого есть дочь, — произнес Ковач, выдыхая струю сизого дыма. — Впрочем, ты этого не знаешь. Этого почти никто не знает. От первого брака, который продлился ровно полторы минуты после того, как я пришел служить в полицию. Джина. Сейчас ей шестнадцать. Я давно уже не видел ее. Ее мать вторично выскочила замуж и переехала в Сиэтл. Так что теперь ее отцом считается кто-то другой.

Ковач вновь посмотрел на снимки.

— От Бондюрана мало чем отличается, или как? — спросил он и, поморщив губы, печально вздохнул и весь поник. — Нет, я серьезно, без всяких шуток.

Куинн видел в его глазах печаль. Впрочем, он видел ее в глазах самых разных людей по всей стране. Работа накладывала суровый отпечаток.

— И что ты собираешься делать? — спросил Джон.

Похоже, этот вопрос застал Сэма врасплох.

— Как что? Работать, как и работал. И мне наплевать, что там говорит Грир. Это мое расследование, я им руковожу. А назначить вместо меня они могут кого угодно.

— Разве твой непосредственный начальник не может снова назначить тебя?

— Фаулер на моей стороне. Он отправил меня во вспомогательную группу. По идее, я должен держать рот на замке и не высовываться.

— Как давно вы с ним знакомы?

— Да уже давно, чтобы делать то, что хочу.

Куинн кисло улыбнулся:

— Ну, ты даешь, Сэм!

— Это точно. Главное, не спрашивать у народа, что те думают по этому поводу, — улыбнулся Ковач. Впрочем, улыбка тотчас померкла. Нахмурив брови, он сунул окурок в пустую банку из-под кока-колы. — И дело не в том, что я жажду славы или типа того. Мне все равно, напишут обо мне в газетах или нет. Или какая нашивка у меня на рукаве. Честное слово, я плевал на такие вещи. Никогда не пытался пробиться наверх. Тем более что мне это не светит. Мне нужно одно: взять за яйца этого гада, — произнес он, и голос зазвучал сталью. — Наверное, я приложил к этому не слишком много усилий, когда убили Лайлу Уайт. И дело не в том, что мне она безразлична. Но ты прав: я работал без души, не присматривался внимательно, не пытался копнуть глубже. И когда стало ясно, что быстро мы убийцу не поймаем, я спустил дело на тормозах, потому что она была шлюхой, а с ними, как известно, не церемонятся. А если что, могут и прихлопнуть. Так сказать, издержки профессии. И вот теперь у нас на руках четыре трупа. И я бы хотел изловить этого Коптильщика прежде, чем их станет пять.

Куинн выслушал пафосную речь до конца и кивнул. Перед ним стоял крутой коп. Хороший коп и отличный человек. И это расследование способно поставить на всей его карьере жирный крест, даже если он в конце концов раскроет тайну. И особенно если ответом на все вопросы станет Питер Бондюран.

— Что нового по Ванлису? — спросил Куинн.

— Типпен сидит у него на хвосте. Его уже приглашали в отделение округа Хеннепин побеседовать насчет его приятеля, торговца электроникой. По словам Типа, тот едва не наложил в штаны.

— Что за электроника?

— Адлер проверил его страничку в Интернете. Приятель этот специализируется по компам и всяким электронным примочкам. Если тебе нужно, Адлер выяснит конкретно. Пока что можно сказать, что записывающей аппаратурой этот тип точно занимается. Я был бы не против получить ордер на обыск его дома, но во всем штате нет такого судьи, который бы согласился выдать таковой. Тем более если учесть информацию, которой мы располагаем, а ее, как говорится, с гулькин нос.

— Мне не дает покоя одна вещь, — признался Джон, постукивая ручкой по папке с делом Ванлиса. — Гил не производит впечатления головастого парня. С одной стороны, он вроде бы неплохо вписывается в профиль. С другой, ему явно недостает наглости и изворотливости Коптильщика. Он просто похотливый самец, не более того.

Ковач тяжело опустился в кресло, как будто это признание добило его окончательно и ноги отказывались держать.

— Ванлис связан и с Джиллиан, и с Питером. И это мне не нравится. Меня постоянно преследует кошмар, что Бондюран и есть наш Коптильщик. Но никто не желает меня слушать, никто не желает даже посмотреть в его сторону, и этот сукин сын останется безнаказанным… Я пробую копнуть его глубже, а он тотчас же мне под зад коленом. Мне же это ни к чему, — с этими словами Ковач вытащил очередную сигарету и провел по ней пальцами, как будто тем самым надеялся успокоить самого себя. — А потом я подумал: «Сэм, ты идиот! Бондюран выписал сюда Куинна. С какой стати ему было это делать, будь он убийцей?»

— Чтобы поиграть в кошки-мышки, — тотчас нашелся с ответом Джон. — Или чтобы быть пойманным. Хотя лично я склоняюсь к первому варианту. Он остается на свободе, зная, что я здесь и не могу его поймать. Этому убийце нравится быть умнее полицейских. Но если Бондюран — наш Коптильщик, то кто в таком случае его сообщница?

— Джиллиан? — предположил Ковач. — А вся эта история с ее трупом — не более чем отвлекающий маневр?

Куинн покачал головой:

— Нет, я так не думаю. Бондюран уверен, что его дочь мертва. Уверен даже сильнее, чем мы. И это не притворство.

— Значит, мы вновь упираемся в Ванлиса.

— Или Эрскинов. Или кого-то еще, о ком мы даже не подумали.

Ковач окинул его недовольным взглядом.

— Да, помощи от тебя, я скажу…

— А за что, по-твоему, мне платят большие бабки?

— Эрскины. Тебе не кажется, что это уже слишком? Убить двоих из своих же шлюх, а затем просто двух женщин, чтобы выставить себя в глазах прессы этакими пострадавшими за правое дело…

— И тем самым отвлечь от себя всякие подозрения, — продолжил его мысль Куинн. — Потому что никому и в голову не придет заподозрить тех, кто жаждет всеобщего внимания.

— Да, но чтобы похитить жертву, которая живет в вашем же доме!.. Это уже сверхнаглость, — Ковач задумчиво наклонил голову. — Для этого нужно иметь титановые яйца. Впрочем, Тони Эрскин явно их себе отрастила…

Куинн подошел к стене с заметками и быстро пробежал по ним глазами — не читая, лишь сопоставляя буквы и картинки с теориями, фактами и именами, что перепутались в его голове.

— Об Эйнджи Ди Марко ничего не слышно? — спросил он.

Ковач покачал головой.

— Пока ни слуху ни духу. Мы показываем ее фото по телевизору. Открыли «горячую линию» для тех, кто ее вдруг увидит. Лично меня терзает подозрение, что обугленное тело в машине — это лишь прелюдия к чему-то худшему. Впрочем, — добавил он, заставляя себя подняться со стула, — моя вторая жена постоянно твердила, что я неисправимый пессимист.

Ковач зевнул и посмотрел на часы.

— Детское время, как я это называю. Уже забыл, когда в последний раз спал в постели. На сегодня завалиться в кровать — предел моих мечтаний, если, конечно, я не вырублюсь в дэше. А ты как? Если хочешь, могу подбросить тебя до отеля.

— Зачем? Чтобы спать? Нет, я уже оставил всякие попытки. Не знаешь, какие кошмары хуже — во сне или наяву, — ответил Куинн, опуская глаза. — Но все равно спасибо, хотя я еще здесь немного посижу. Что-то не дает мне покоя. Такое, что до сих пор ускользало от моего внимания, — и он вернулся к раскрытому делу. — Может, если поглазею чуть подольше…

Ковач несколько мгновений молча смотрел на него, затем кивнул.

— Как скажешь. Увидимся завтра утром. За тобой заехать?

— Нет, я как-нибудь сам.

— Ну ладно. Спокойной ночи. — С этими словами сержант вышел в коридор, однако тотчас шагнул назад. — Передай Кейт от меня привет. Если, конечно, увидишь ее.

Джон промолчал. После того как Ковач ушел, он еще минут пять сидел в полном бездействии, проклиная Сэма за его зоркий глаз. Затем поднялся с места и набрал номер Кейт.

Глава 30

— Кейт, это я, Джон. Я на работе. Если сможешь, позвони мне. Хотелось бы пройтись вместе с тобой по профилям жертв. Интересно было бы услышать твое мнение. Спасибо.

Затем в трубке раздались гудки, а на автоответчике замигал огонек. Кейт тупо уставилась на телефон.

Какой-то части ее «я» было стыдно за то, что она так и не сняла трубку. Другая же вздохнула с облегчением. В глубине души ей стало больно, что она упустила возможность каким-то образом соприкоснуться с Джоном. Нехороший знак. Но уж какой есть.

Она устала, чувствовала себя обессиленной и измученной. Так погано на душе у нее не было вот уже несколько лет. И больше всего на свете ей хотелось одного — вновь ощутить себя в объятиях Джона Куинна. Именно по этой причине она и не ответила на звонок. Страшно.

Боже, какое это противное, омерзительное ощущение…

В кабинете тихо. В этой части отдела их оставалось лишь двое — она и Роб Маршалл. Роб заперся у себя, чуть дальше по коридору. Не иначе как строчит на нее длинную и нелицеприятную характеристику. По другую сторону фойе, в кабинетах окружной прокуратуры, наверняка еще трудились помощники прокуроров, готовя к слушанию дела: просматривали бумаги, сочиняли докладные записки и меморандумы. Но в целом здание стояло пустым. Так что, по большому счету, она была здесь одна.

Нервы Кейт на пределе, натянутые как струны. Сказывались те несколько часов, которые она провела, слушая записанные на пленку признания бывшей подопечной: о том, как той страшно, как она боится, что ей сделают больно, что изнасилуют, убьют, что она умрет в полном одиночестве. Слышала Кейт и свой голос: как она успокаивала девушку, обещала помочь, как внушала ложное чувство безопасности, которое в конечном итоге сыграло с Мелани Хесслер злую шутку.

Роб настаивал, чтобы она проигрывала кассету раз за разом, то останавливая, то прокручивая назад, и постоянно задавал ей одни и те же вопросы. Как будто ей от этого легче. Все равно полиции нет никакого дела до тонких нюансов в ответах Мелани. Им нужно лишь одно: узнать, угрожал ли ей кто-то в последние несколько недель, был ли у нее повод кого-то бояться.

Роб просто наказывал ее. Кейт ничуть в этом не сомневалась.

Наконец терпеть эту пытку стало выше ее сил. Она поднялась с места, наклонилась через стол и нажала кнопку «Стоп».

— Хватит. Ты сказал все, что хотел. Если это месть мне, считай, что она удалась. С меня довольно, — негромко сказала она.

— Понятия не имею, о чем ты, — произнес в ответ Маршалл. Кейт готова поклясться, что услышала в его голосе издевку. И уж чего в нем точно не было — так это искренности. А еще Роб почему-то не осмеливался посмотреть ей в глаза.

— Мне нравится этот кабинет, Роб. Мне нравятся люди, которые здесь работают. Я также знаю свою работу и делаю ее хорошо. Если мне понадобится новая, я получу ее в мгновение ока. И не позволю, чтобы ты манипулировал мною и пытался унизить. А теперь оставь меня в покое. Потому что это третьи самые ужасные сутки в моей жизни, и я на грани нервного срыва. Все. Ухожу домой. Если ты не хочешь, чтобы я сюда вернулась, позвони и скажи.

С этими словами Кейт вышла из комнаты. Маршалл не проронил ни слова. Даже если он что-то и сказал, она все равно не услышала бы из-за шума в ушах. Бог свидетель, у него имелись все основания уволить ее. Но у нее не осталось сил, чтобы проявлять такт. Внезапно правила хорошего тона, все эта социальная мишура стали ненужными и были отброшены за ненадобностью. А на их месте остались лишь обнаженные нервы.

Кейт до сих пор чувствовала, как по ним словно пробегал ток, как будто внутри пульсировала какая-то жизненно важная артерия. Казалось, еще мгновение, и она захлебнется собственными эмоциями.

Ей хотелось одного: как можно скорее найти Куинна и забыться в его объятиях.

Господи, как она старалась вновь собрать воедино свою жизнь, кирпичик по кирпичику, поставить ее на новый фундамент, и вот теперь он пошел трещинами. Нет. Еще хуже. Она обнаружила, что возвела его на разломе прошлой жизни, лишь слегка прикрыв им зияющую пропасть. Не новую, не более крепкую, в чем она тщетно пыталась убедить себя все эти пять лет: мол, ей не нужен Джон Куинн, ей хорошо и без него.

К глазам подступили слезы. Готовое поглотить ее с головой, разверзло свою бездонную пасть отчаяние. В душе царили боль и пустота. Она одна. Ей страшно. И бог свидетель, как она устала! И все же она проглотила слезы и заставила себя сделать шаг. Иди домой, отлежись. Соберись с силами. Приди в себя, выпей чего-нибудь, постарайся уснуть. Завтра будет новый день.

Кейт натянула пальто, сгребла со стола папку с делом Эйнджи, входящую корреспонденцию, сообщения и факсы, что накопились за день, и засунула этот ворох бумаг в «дипломат». Затем повернулась, чтобы выключить настольную лампу. Рука машинально потянулась к полкам и сняла оттуда фотографию Эмили.

Милое улыбающееся создание в желтом летнем платьице. И впереди — огромная, прекрасная жизнь. По крайней мере, так подумал бы любой, глядя на это фото. Обычная человеческая самоуверенность. «Интересно, — задумалась Кейт, — а хранятся ли где-нибудь в старой коробке из-под обуви точно такие же фотографии Эйнджи Ди Марко, Мелани Хесслер, Лайлы Уайт, Фон Пирс, Джиллиан Бондюран?»

Увы, к жизни не прилагается гарантия. Нет такого обещания, которое было бы невозможно нарушить. И кому это знать, как не ей самой. Сколько обещаний она раздала, движимая благими намерениями, чтобы потом наблюдать, как они покрываются трещинами и разваливаются на куски.

— Прости меня, Эм, — прошептала она и прижала фото к губам, как будто желая дочери спокойной ночи, после чего вернула снимок на его тайное место. Впрочем, уборщица, когда будет стирать пыль, наверняка найдет его и вытащит на свет божий.

Кейт вышла из кабинета и заперла дверь. В кабинете напротив гудел пылесос. Чуть дальше по коридору дверь в кабинет Роба Маршалла была закрыта. Впрочем, он вполне еще может сидеть за ней, ломая голову над тем, как уволить ее, не выплатив положенного пособия. А может, он уже уехал домой к… Кстати, к кому? Ей ничего не было известно о том, была ли у него подружка или, если на то пошло, друг. По четвергам вполне могли проходить встречи членов клуба любителей боулинга, в котором, насколько ей известно, он состоял. В их отделе близких друзей у него не было. Сама она никогда не общалась с ним иначе как по работе или на обязательной корпоративной вечеринке по случаю Рождества. Интересно, ему есть кому поплакаться в жилетку, пожаловаться на то, какая стерва работает под его началом?

Кейт вышла на улицу и зашагала по переходу к крытой парковке. Снегопад наконец прекратился, отметила она про себя. Всего снега намело слоем примерно в шесть дюймов, — кажется, кто-то на работе так сказал. Улица являла собой грязное месиво, которое дорожники уберут лишь к утру. Впрочем, не исключено, что они не станут спешить, а предпочтут подождать пару дней, пока не потеплеет и снег не растает сам собой. Что, в свою очередь, позволит сэкономить деньги городского бюджета на случай зимних метелей и обильных снегопадов.

Кейт вытащила ключи и сжала их в ладони. Самый длинный и острый торчал у нее между указательным и средним пальцем — привычка, которую она выработала, еще работая в Вашингтоне. Пандус хорошо освещен, но машин в это позднее время уже практически не было, и шагать по нему в одиночку слегка страшновато. Тем более сегодня, после всего, что произошло. Господи, всего за несколько дней — два убийства плюс хронический недосып. Неудивительно, что у нее разыгралась паранойя. Промелькнувшая между машинами тень, скрип шагов, внезапный хлопок дверью — все это заставляло ее вздрагивать время от времени. Казалось, до внедорожника ей шагать и шагать как минимум милю.

Уф, наконец! Конлан села в машину, захлопнула двери, включила мотор. Еще мгновение — и она уже летела домой, постепенно, слой за слоем, сбрасывая накопившееся напряжение. Кейт сосредоточилась на том, как ей расслабиться, как только она доберется до дома. Пижама, стаканчик джина — и в постель. Она возьмет с собой в кровать «дипломат» и, поудобнее устроившись на подушках, еще раз пройдется по его содержимому. Сидя на простыне, от которой еще пахло сексом.

Черт, может, ей стоит поменять постельное белье?

Предприимчивый сосед, живший от нее через несколько домов, почти на полгода навешивал на свой пикап бульдозерный ковш и подрабатывал тем, что очищал от снега подъездные дорожки. Не забыл он и ее переулок. Завтра она обязательно выпишет на его имя чек и бросит в почтовый ящик.

Кейт закатила машину в гараж и лишь тогда с опозданием вспомнила о перегоревшей лампочке. Чертыхнувшись себе под нос, она вытащила из бардачка фонарик. Затем, захватив с собой «дипломат», вылезла из машины.

Запах ударил ей в нос за секунду до того, как ее нога наступила на что-то скользкое и липкое.

— Вот дерьмо!

Впрочем, это было дерьмо в буквальном смысле слова.

— Кейт!

Голос долетел от ее дома. Голос Куинна.

— Я здесь! — крикнула она в ответ, стараясь одновременно удержать в руках и не уронить сумочку, «дипломат» и ключи.

— В чем дело? Я слышал, как ты выругалась, — спросил Куинн, шагая ей навстречу.

— Просто я наступила на кучу дерьма.

— Господи, теперь и я чувствую. Наверное, нагадил какой-то пес.

Щелкнув фонариком, Кейт навела луч на зловонную кучу.

— Нет, вряд ли это собака. Дверь была закрыта… Фу, какая гадость!

— Дерьмо скорее похоже на человечье, — задумчиво произнес Куинн. — У тебя есть лопата?

Кейт посветила фонариком на стену гаража.

— Есть. Вот она. Неужели ты хочешь сказать, что кто-то специально забрался ко мне в гараж, чтобы здесь нагадить?

— У тебя на этот счет имеется более убедительная теория?

— Я просто не представляю, зачем кому-то понадобилось это делать.

— Это знак неуважения.

— Ну, это и я сама знаю. Вопрос в другом — при чем здесь я. Кто из тех, кого я знаю, решился бы на такой странный, примитивный поступок?

— Ты кого-нибудь сегодня достала?

— Только моего босса. Правда, я с трудом представляю его себе сидящим на корточках в моем гараже. Не представляю и не хочу представлять.

С этими словами она, хромая, двинулась вслед за Куинном, стараясь наступать лишь на мысок выпачканного ботинка, чтобы не размазывать дурно пахнущую субстанцию по полу гаража.

— Твоим клиентам известно, где ты живешь?

— Даже если и известно, то не потому, что я дала им адрес. У них у всех есть номер моего рабочего телефона, который вечером перенаправляет все звонки на мой домашний. И еще на случай экстренных обстоятельств у них есть номер моего мобильника. Вот и все. Номер моего домашнего телефона не внесен в справочники. Впрочем, я думаю, кто захочет меня найти, тот всегда найдет. Это не так уж сложно сделать. Главное — знать как.

Куинн забросил экскременты между гаражом и соседским забором и вытер лопату о снег. Кейт тем временем постаралась проделать то же самое с подошвой ботинка.

— Это как восклицательный знак в конце долгого дня, — проворчала она, когда они вместе вернулись в гараж, чтобы поставить лопату. На всякий случай Кейт посветила фонариком, чтобы проверить, все ли на месте. Вроде бы все.

— Скажи, в последние дни с тобой не случалось ничего странного? — спросил Куинн.

Кейт невесело усмехнулась.

— Вся моя жизнь в последнее время какая-то странная.

— Я имею в виду вандализм, необычные телефонные звонки или письма… Или что-то другое в этом роде.

— Нет, — машинально ответила она и тут же вспомнила три звонка предыдущей ночью. Звонивший трижды вешал трубку, так и не оставив сообщения на автоответчике. Господи, неужели это было лишь прошлой ночью? Тогда она решила, что это Эйнджи. По крайней мере, это самое разумное объяснение. До этого ей ни разу не приходило в голову, что кто-то может за ней следить. Впрочем, и сейчас в это верилось с трудом.

— Мне кажется, тебе лучше оставлять машину на улице, — посоветовал Куинн. — Сегодняшний случай может иметь самые разные объяснения. Или по вашему кварталу кто-то проходил, и ему срочно приспичило по большому, или это какой-то ребенок решил пошутить. Но осторожность не помешает.

— Знаю и буду осторожной — с завтрашнего дня. Кстати, ты сам давно ждешь меня здесь? — спросила Кейт, когда они направились к ее дому.

— Не настолько, чтобы успеть сделать то, на что ты наткнулась в гараже.

— Я не это имела в виду.

— Сюда я приехал пару минут назад. Я пытался позвонить тебе на работу, потом — домой. Заехал за тобой в управление, но ты уже ушла. И тогда я взял такси. Ты получила мои сообщения?

— Да. Но было уже поздно. Я устала, да и день был на редкость пакостный. И мне хотелось как можно скорее уйти с работы.

— Чтобы не встречаться со мной? — спросил Куинн, снимая пальто.

— Ну, и это тоже.

— Я беспокоился за тебя.

Кейт присела на пол, чтобы погладить кота, специально спиной к Куинну. Одно короткое предложение, и внутри как будто прорвало плотину. К глазам тотчас подступили слезы. Нет, он ни за что их не увидит. Если, конечно, у нее это получится. Если она проглотит застрявший в горле комок. Куинн явно приглашал ее под свое крыло. Разве это не то, что ей нужно?

— Извини, — сказала она. — Я просто не привыкла к тому, чтобы кто-то обо мне беспокоился…

Господи, что за дурацкая фраза! Она, видите ли, не привыкла! И даже если это чистая правда, как жалко, как унизительно она звучит… Ей тотчас вспомнилась Мелани Хесслер — той не было на работе целую неделю, и никто даже не удосужился выяснить почему.

— Она была моей подопечной, — прошептала Кейт. — Мелани Хесслер. Я умудрилась за один вечер потерять сразу двоих. Как тебе это?

— Кейт, — произнес Куинн и, подойдя сзади, обхватил руками, такими теплыми, такими сильными. — Почему ты мне не позвонила?

«Потому что мне страшно. Страшно, что я привыкну к тебе. Страшно, что потеряю тебя». Но вслух сказала:

— Дела. Ты бы все равно не смог мне помочь.

Куинн развернул ее, убрал с лица волосы. Впрочем, вынуждать смотреть ему в глаза не стал.

— Я бы мог тебе помочь, — прошептал он. — Приехать, обнять, согреть.

— Сомневаюсь, что это помогло бы, — тихо возразила Кейт.

— А почему нет?

— Потому. Ты здесь для того, чтобы помочь раскрыть убийство. У тебя есть свои дела, и они куда более важные.

— Кейт, я люблю тебя.

— Все равно.

— Неправда. Не все равно.

Она отстранилась и сразу ощутила, как ей не хватает его.

— Я знаю, что пять лет между нами ничего не было — ни звонка, ни письма, ничего. И вот теперь через полтора дня снова возникла любовь. А через неделю тебя вновь здесь не будет. И что тогда? — спросила Кейт, нервно расхаживая по комнате. — Скажи, о чем, по-твоему, я думаю?

— Думаю, ни о чем хорошем.

Кажется, она обидела его, хотя и в мыслях не было этого делать. Кейт тотчас мысленно отругала себя за горячность, за неумение щадить чужие чувства. Наверное, просто разучилась это делать. А еще ей страшно. Страх мешает, толкает на необдуманные слова.

— Я тоже думаю о каждом мгновении в течение пяти лет, когда мне хотелось снять трубку, но я этого так и не сделал, — произнес Куинн. — И вот теперь я здесь.

— Случайно. Неужели тебе не понятно, что пугает меня, Джон? Если бы не это расследование, разве ты приехал бы сюда? Разве позвонил бы?

— А ты сама?

— Нет, — сказала Кейт без малейших колебаний и, покачав головой, добавила, уже не так резко: — Нет. Той боли, что я пережила, с меня хватило на всю оставшуюся жизнь. Так что к чему мне было искать новую? Лучше вообще не буду ничего чувствовать. Ты же вновь заставляешь меня, — сказала она сдавленным голосом. — Но что будет, когда ты снова уедешь отсюда? Снова ни звонка, ни письма?

— Не надо так, — Джон поймал ее за руку и развернул лицом к себе. — Посмотри мне в глаза, Кейт.

Она не стала этого делать. Не осмелилась. Ей хотелось быть где угодно, лишь бы не стоять перед ним с заплаканным лицом.

— Кейт, посмотри на меня. Неважно, что мы оба сделали или не сделали. Главное, что сейчас мы вместе. Главное, что мы чувствуем то же самое, что и тогда, пять лет назад. И то, что мы занимались любовью сегодня утром, это так естественно, так прекрасно — как будто этих пяти лет не было вообще. Вот что самое главное. А все остальное… Я люблю тебя. Поверь мне, — прошептал он. — Это и есть самое главное. Скажи, ты ведь тоже любишь меня?

Кейт кивнула, не осмеливаясь поднять глаза, как будто ей стыдно в этом признаться.

— Люблю и всегда любила, — сказала она, чувствуя, как слезы предательски катятся по ее щекам. Куинн поймал их большим пальцем и стряхнул.

— Вот это и есть самое главное, — прошептал он. — Пойми, Кейт, с тех пор, как ты уехала, в моей жизни образовалась пустота. Я пытался заполнить ее работой, но она лишь съедала меня, а пустота с каждым днем делалась все больше и глубже. Я же работал, как сумасшедший, пытаясь хотя бы чем-то ее заполнить, и такое чувство, будто от меня уже ничего не осталось. Но когда рядом со мной ты, я прекрасно знаю: именно этого мне не хватало — той части себя, которую я отдал тебе.

Кейт пристально посмотрела на него. Видно, что Куинн не кривит душой. Пусть, когда дело касалось работы, он превращался в хамелеона, то и дело меняя цвета, если это шло на пользу расследованию, но с ней он неизменно бывал честен — по крайней мере, пока длились их отношения, пока оба не облачились в броню, чтобы скрыть кровоточащие сердца. Кейт отлично понимала, чего ему стоило вновь сбросить защитный панцирь. Джон Куинн не любитель обнажать уязвимые места, впрочем, как и она сама. И вот теперь она ощущала, как пульсируют и ноют в груди душевные раны, как накопившаяся боль рвется наружу.

— Тебе не кажется, что у нас с тобой вечно все не вовремя? — спросила Кейт, и Джон улыбнулся в ответ. Он прекрасно понимал: тем самым она пытается оттолкнуть их обоих от опасного края. Небольшая шутка помогла частично снять напряжение, а также дала понять, что Кейт еще не готова, ни морально, ни физически, взвалить на себя груз отношений.

— Ну, я не знаю, — произнес Куинн, ослабляя объятия. — Мне казалось, что сейчас тебе неплохо в моих руках, мне же приятно держать тебя. И главное, это здорово у нас получается.

— Наверное, — сказала она и рискнула положить голову ему на плечо.

Впрочем, разве что-то другое ей оставалось, даже если она сама не решалась в этом признаться? Кейт слишком устала, чтобы сопротивляться, а если честно — ей самой этого страшно хотелось. Разве была у нее в последнее время такая возможность? Впрочем, сама виновата. Вечно пыталась убедить себя, что слишком занята, что в жизни для полного счастья ей не нужен мужчина. Правда же заключалась в другом: такой мужчина был, но только один. И никто другой, кроме него, ей не нужен.

— Поцелуй меня, — прошептал Куинн.

Кейт подняла голову, подставляя слегка приоткрытые губы. Как и при каждом их поцелуе по телу тотчас разлилось приятное, расслабляющее тепло, а также удивительное спокойствие, умиротворение. Казалось, она уже давно, затаив дыхание, ждала этого момента и вот теперь наконец смогла снова расслабиться и сделать выдох. Как же приятно ощущать эту завершенность!

— Ты нужна мне, — прошептал Куинн, проводя губами по ее щеке.

— А ты — мне, — прошептала она в ответ, чувствуя, как желание бьется внутри, словно волны о скалы. А внутренний голос нашептывал поверх страха, что через пару дней это все кончится для нее новой душевной болью.

Куинн поцеловал ее снова — жарче, глубже, как будто его желание сбросило невидимые путы. Кейт ощутила это по тому, как напряглись ее мышцы, по исходившему от него жару, по вкусу его губ. Его язык жадно искал ее язык, рука скользнула вниз по спине, крепче прижимая ее, чтобы она могла почувствовать, как сильно он ее хочет. Кейт издала сдавленный стон, слегка удивленная не столько силой его желания, сколько собственной жаждой, собственной страстью.

Наконец Куинн оторвался от нее и, слегка отстранившись, окинул ее взглядом. Глаза пылали огнем, губы слегка приоткрыты. Сам он задыхался, как будто после быстрого бега.

Кейт взяла его за руку и повела в коридор. У первой ступеньки лестницы он вновь притянул ее к себе и впился жадным поцелуем в губы. Прижав Кейт спиной к стене, подхватил край черного свитера и потянул вверх, обнажая тело, открывая путь к нему. Кейт ахнула — это пальцы Куинна оттянули в сторону чашечку ее лифчика, чтобы стать чашей для холмика ее груди.

Кейт было все равно, что они стоят слишком близко к окну, что кто-нибудь может увидеть их сквозь жалюзи. Желание заслонило разум и предусмотрительность. Была лишь страсть — жгучая, первобытная.

Губы Джона легли на сосок, и она ахнула снова, всем телом подалась вперед, прижимая к себе его голову. Тем временем подол юбки скользнул вверх, черные колготки — вниз. А в следующий момент уже не было никакого расследования, никакого прошлого, ничего — одно лишь желание. Пальцы Куинна скользили по ее телу, ласкали, изучали, нащупывали самые чувствительные точки.

— Джон, — прошептала она, впиваясь ему в плечи — Джон… Я хочу тебя. Боже, как я хочу тебя…

Он выпрямился, быстро, но крепко ее поцеловал и посмотрел вверх, на лестницу, затем снова на нее. Затем оглянулся на открытую дверь ее кабинета. Настольная лампа отбрасывала янтарный свет, который едва достигал старого кожаного дивана.

В следующий момент они были рядом с диваном. Куинн стащил ей через голову свитер, Кейт тем временем освободила его от галстука. Еще пара мгновений — и их одежда лежала ворохом на полу. Не разжимая объятий, они опустились на диван, и тотчас оба шумно втянули воздух, ощутив под собой прохладную кожу. Но уже в следующий миг этот холодок испарился от жара их тел, их страсти.

Стройные ноги Кейт обвили Куинна, и он одним плавным движением вошел в нее, наполняя ее собой физически, проникая в душу. Они двигались, словно танцоры в ритмичном танце, тела дополняли друг друга. Страсть звучала, словно симфония, нарастая в оглушительном крещендо.

А затем, достигнув пика, они, не разжимая объятий, несколько мгновений парили на вершине блаженства, нашептывая что-то ласковое друг другу на ухо. В душу Кейт уже закрался страх, что им не выдержать встречи с реальностью, однако она старалась не разрушать волшебных чар, не нарушать обещания, что «все будет хорошо». Она знала, что им обоим хочется в это верить — хотя бы ради того, чтобы понежиться в этих нескольких минутах блаженства, прежде чем реальный мир вновь вторгнется в их жизнь во всей своей жестокости.

Кейт понимала: Джон просто не может этого не пообещать. В нем всегда была эта жилка, это стремление защитить от невзгод. Ее всегда глубоко трогало то, что он замечает в ней ранимость там, где другие видели железный характер. Чего не замечал даже собственный муж. Они оба всегда понимали тайные потребности друг друга, видели тайны сердца, как если бы изначально были созданы друг для друга.

— Последний раз я занималась любовью на этом диване, когда мне было семнадцать лет, — прошептала Кейт, глядя Куинну в глаза в неярком свете настольной лампы. Они лежали на боку, лицом к лицу, если не сказать, нос к носу.

Куинн улыбнулся акульей улыбкой.

— И как звали этого типа? Я, пожалуй, пойду и убью его.

— Ты мой необузданный дикарь.

— Который всегда с тобой. Был и есть.

Кейт оставила его слова без комментария, однако мысленно представила малоприятную сцену, когда Стив явился в ее кабинет, чтобы выяснить отношения с ней и Джоном. Надо сказать, он крайне удачно выбрал оружие: обвинения и угрозы. Куинн терпел их до тех пор, пока Стив не обратил свой гнев на нее. Дело кончилось сломанным носом и дальнейшим визитом к стоматологу, после чего муж перенес игру на другое поле и сделал все для того, чтобы поломать карьеру и Джону, и ей самой.

Куинн пальцем приподнял ей подбородок, чтобы заглянуть в глаза. Он точно знал, что вспомнилось ей в эти минуты. Она видела это по его лицу, по тому, как он нахмурил брови.

— Не надо, — произнес Джон.

— Я знаю. Настоящее не подарок, так к чему ворошить прошлое?

Он нежно погладил ее по щеке и легонько поцеловал, как будто тем самым мог отогнать от нее тяжкие воспоминания.

— Я люблю тебя. Сейчас. Прямо сейчас. В настоящем. Даже если настоящее — не подарок.

Кейт зарылась лицом ему в шею и поцеловала в ямочку между ключицами. Какая-то часть ее жаждала спросить, что им теперь делать, однако она заставила себя сдержаться. Потому что сегодня это ровным счетом ничего не значило.

— Честное слово, мне жаль, что с твоей второй девушкой случилось такое, — прошептал Куинн. — Ковач говорил, что она работала в книжной лавке для взрослых. Возможно, это как-то связывает ее с убийцей.

— Возможно, но именно это и пугает меня, — ответила Кейт, машинально поглаживая ему спину — мускулистую и вместе с тем чересчур худую. Он явно махнул рукой на собственное здоровье. — Еще неделю назад я не имела никакого отношения к этому расследованию. И вот теперь я потеряла двух моих подопечных.

— Но во втором случае твоей вины нет вообще.

— Есть, и еще какая. Потому что я — это я.

— Ну, было бы желание…

— Неправда! — воскликнула Кейт. — Я могла бы позвонить Мелани в понедельник, как обычно делала. Но не позвонила, потому что была занята с Эйнджи. Если бы не она, точно обратила бы внимание на то, что Мелани мне давно не звонит. Ведь она сильно зависима от меня в эмоциональном плане. Я была ее единственной психологической опорой… Наверное, это звучит странно, но я должна была по крайней мере тревожиться за нее. Страшно подумать, через какие муки она прошла. При этом никто ее не ждал, никто даже не вспомнил о ней, никто не удивился тому, куда она пропала. Как это все печально!

Куинн привлек Кейт к себе и провел губами по ее волосам, подумав, что за броней упрямства скрывается нежное, ранимое сердце. Он видел, что Кейт всячески пыталась спрятать от окружающих эту слабость, хотя сам он раскусил ее секрет с первого взгляда.

— Пойми, мы были бессильны что-либо предотвратить, — прошептал он. — И все-таки ты и сейчас можешь ей помочь.

— Это как же? Тем, что стану заново прокручивать в голове каждый мой разговор с ней? В надежде, что услышу что-то такое, что, возможно, как-то связано с тем ужасом, который ждал ее впереди, но о котором она пока не догадывалась? Я провела всю вторую половину дня, занимаясь именно этим. С тем же успехом я могла все это время тыкать иголкой себе в глаз.

— То есть записи тебе ничего не дали?

— Повышенный уровень тревожности и депрессию, а кульминацией стала ссора с Робом Маршаллом. Боюсь, мне пора начинать читать в газетах колонку «Требуются».

— Я на твоем месте не стал бы расстраиваться.

— Понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Он отлично знает мои уязвимые места. А что бы ты мне предложил? Как, по-твоему, я могла бы сделать новую карьеру?

— Старую. Я привез тебе копии профилей жертв. У меня такое ощущение, что смотрю на какую-то ключевую деталь и в упор ее не вижу. Мне нужен свежий взгляд. Твой.

— Но ведь в твоем распоряжении силы всего ФБР! Зачем тебе мое мнение?

— Затем, — ответил Куинн, — что я тебя хорошо знаю. Потому что тебе это нужно самой, а по части квалификации ты заткнешь за пояс любого спеца из Бюро. Я отправил копии всех профилей в Куонтико. Не здесь есть ты, и я тебе доверяю. Ну что, посмотришь?

— Уговорил, — ответила Кейт, причем именно по той причине, какую назвал Куинн. Потому что это нужно ей самой. Она потеряла Эйнджи. Она потеряла Мелани Хесслер. И если в ее силах сделать хоть самую малость, что способно хотя бы как-то уравновесить эти потери, что ж, она это сделает.

— Давай для начала оденемся, — сказала она и, сев, натянула на себя плед.

— Черт, я так и знал, что непременно будут какие-то условия, — изобразил недовольство Куинн.

Кейт в ответ одарила его кислой улыбкой, после чего подошла к письменному столу, на котором по-прежнему мигал огонек автоответчика. В янтарном свете лампы она казалась волшебным видением — разметавшаяся по плечам огненно-красная грива волос, спина — мечта любого скульптора. Джон смотрел как зачарованный. Господи, как же ему повезло, что он снова с ней!

Из автоответчика донесся капризный голос:

— Кейт, это Дэвид Уиллис. Хочу поговорить с тобой. Позвони мне сегодня вечером. Ты ведь знаешь, что днем меня дома не бывает. У меня такое чувство, будто ты нарочно избегаешь меня. Причем сейчас, когда мой уровень уверенности в себе такой низкий и мне без тебя никак…

Кейт нажала на кнопку быстрой перемотки вперед, чтобы прослушать следующее сообщение, а про себя подумала: «Если бы все были такими, как он, я бы давно пошла работать кассиршей в супермаркет».

Следующее сообщение от главы группы женщин-предпринимателей. Ее просили выступить на собрании.

Затем долгое молчание.

Кейт посмотрела на Куинна и встретилась с ним глазами.

— Пара точно таких же звонков была прошлым вечером. Тогда я подумала, что это Эйнджи. По крайней мере, так я решила тогда.

Это может быть кто угодно, подумал Куинн. Например, тот, в чьи лапы попала Эйнджи. Коптильщик.

— Кейт, на твой телефон нужно поставить прослушку. Потому что если Эйнджи в его лапах, то и твой номер — тоже.

Было видно, что Кейт такая мысль даже не приходила в голову. Куинн заметил, как в ее глазах мелькнуло удивление, а затем и досада на себя за такое упущение. Впрочем, в этом вся Кейт. Разве может она представить себя в роли потенциальной жертвы? Ведь она сильная, стойкая, несгибаемая. Но никак не ранимая или беззащитная.

Джон поднялся с дивана, не одеваясь, подошел к ней и обнял сзади.

— Боже, ну и кошмар, — прошептала она. — Ты думаешь, что она еще может быть жива?

— Вполне, — ответил Куинн, прекрасно понимая, что это именно то, что она хочет услышать. Впрочем, знал он и то, что нельзя исключать самый жуткий сценарий. Она допускает, что Эйнджи Ди Марко жива, хотя неизвестно, что с ней и во благо ли ей эта жизнь.

Я мертва,

Но желание живо,

Толкает к нему

И дарит надежду.

Хочет ли он меня?

Жаждет ли он меня?

Ранит ли он меня?

Любит ли он меня?

Слова резали по живому. Музыка царапала нервы. Но он вновь и вновь проигрывал запись. Пусть ему будет больно, но он должен прочувствовать эту боль сполна.

Питер сидел у себя в кабинете. Единственный свет проникал в комнату из окна, его хватало лишь на то, чтобы превратить черное в серое. Тревога, раскаяние, тоска, боль, желание — эти чувства владели им постоянно, хотя он и не мог дать им названия, не мог выразить. Он загнал их внутрь себя, и они копились до тех пор, пока давление не стало невыносимо. Казалось, он сам вот-вот взорвется и от его тела не останется ничего, кроме налипших на стену и на потолок ошметков плоти и волос, и осколков стекла от фотографий, на которых он изображен с самыми главными людьми в своей жизни за последний десяток лет.

Он не мог сказать, хватит ли ему смелости дотронуться до фотографий Джиллиан, занимавших небольшой уголок этой выставки. Загнанных туда специально, чтобы не привлекать внимание. Потому что, глядя на них, ему становилось стыдно — за нее, за себя, за свои ошибки.

Темные фрагменты жутковатой картины, которую он не желал выставлять на всеобщее обозрение.

Волна стыда и гнева обжигала его оголенные нервы подобно кислоте:

Я мертва,

Но желание живо,

Толкает к нему

И дарит надежду.

Хочет ли он меня?

Жаждет ли он меня?

Ранит ли он меня?

Любит ли он меня?

Телефонный звонок подобен острому лезвию, которое резало прямо по нервам. Дрожащей рукой он схватил трубку.

— Папочка, папочка, — подобно сирене, пропел голос, — приди ко мне, посмотри на меня, дай мне то, что я хочу, ты ведь знаешь, что мне нужно. И я хочу прямо сейчас.

Он сглотнул подступившую к самому горлу желчь.

— Если я это сделаю, ты оставишь меня в покое?

— Папочка, неужели ты меня не любишь?

— Прошу тебя, — прошептал он. — Я дам тебе то, что ты хочешь.

— После этого я буду тебе не нужна. Тебе не понравится, что я приготовила для тебя. Но ты все равно придешь, ты придешь за мной. Пообещай, что придешь.

— Да, — выдохнул он.

Он положил трубку, и в следующую секунду, застилая зрение, слезы хлынули из глаз и, обжигая щеки, покатились вниз. Открыв нижний правый ящик письменного стола, он вытащил оттуда черный девятимиллиметровый полуавтоматический пистолет и осторожно положил его в черную матерчатую сумку, лежавшую у ног. С минуту постояв в задумчивости, взял с пола потяжелевшую сумку, вышел из кабинета, затем из дома, сел в машину и уехал в ночь.

Глава 31

— Скажи, как выглядит работа твоей мечты? — спросил Элвуд.

— Технический консультант в фильме про полицейских. Действие происходит на Гавайях, в главной роли Мел Гибсон, — без малейших колебаний ответила Лиска. — Включай мотор. Я замерзла, — она поежилась и поглубже засунула руки в карманы пальто.

Они сидели на служебной парковке возле «Таргет-центра», глядя на грузовик Гила Ванлиса, стоявший рядом с белым огоньком сигнализации. Подобно стервятникам, с которыми их частенько сравнивали, репортеры взяли в кольцо здание и целый квартал вокруг него — притаились в машинах на автостоянках, ждали. Как только имя Гила Ванлиса просочилось в прессу в связи с убийством Джиллиан Бондюран, они впились в него, как клещи.

Ванлис еще не вышел из здания центра. После концерта Дэйва Мэтьюса[23], который требовал от охранников максимум внимания, у входа толпились поклонницы певца. От детективов внутри центра стало известно, что администрация держала Ванлиса за кулисами, опасаясь, как бы тот не подал на нее в суд за то, что его отстранили от работы на основании одних только слухов, и опасаясь исков от публики, если оставить его в зале и случится что-то нехорошее. Журналисты, словно хищники, бродили по фойе, тщетно выискивая Ванлиса в стенах центра.

— Идет в твою сторону, Элвуд, — произнес голос сквозь треск радиопомех.

— Вас понял, — ответил детектив и, задумчиво жуя бутерброд, положил на место трубку. Салон машины провонял арахисовым маслом. — У Мела Гибсона жена и шестеро детей.

— Только не в моих мечтах… А вот и он.

Тяжело ступая, Ванлис вышел за ворота концертного зала. Его тотчас окружила свора репортеров. Элвуд опустил стекло машины, чтобы услышать их голоса.

— Мистер Ванлис, это правда, что Джон Куинн назвал вас в качестве подозреваемого в убийствах, совершенных Крематором? Что вы скажете по этому поводу?

— Вы убивали Джиллиан Бондюран?

— Что вы сделали с ее головой?

— У вас был с ней секс?

Элвуд тяжело вздохнул.

— После такого так и хочется отменить первую поправку к конституции[24].

— Идиоты, — вздохнула Лиска. — Нет, даже хуже, чем идиоты. Они как микробы, что обитают в куче дерьма.

Ванлис проигнорировал вопросы репортеров. Он продолжал шагать вперед, твердо усвоив простое правило: ни в коем случае не останавливайся. Как только он оказался напротив их машины, Элвуд повернул ключ зажигания и завел мотор. Ванлис отскочил в сторону и поспешил к своему пикапу.

— Нервный, асоциальный индивид, — прокомментировал Элвуд, засовывая последний кусок бутерброда в пластиковый пакет для сбора улик. Ванлис тем временем возился с ключами, пытаясь открыть дверцу своей машины.

— Этот парень — наш трофей, — сказала Лиска. — Мой. Как ты думаешь, мне светит какая-нибудь награда, если мы докажем, что убийства — его рук дело?

— Нет.

— Признайся честно, почему это нет? Не хотелось бы тешить себя призрачными надеждами.

Ванлис тем временем завел мотор и выехал с парковки. Репортеры бросились в разные стороны. На мгновение включив дальний свет фар, Элвуд покатил за ним следом.

— Я бы не отказалась от похвалы в моем резюме, которое отправлю съемочной группе.

— Все равно вся слава достанется Куинну, — возразил Элвуд. — Репортеры обожают фэбээровских ищеек.

— Это да. И на телеэкране он тоже смотрится потрясающе.

— Из него вышел бы второй Мел Гибсон.

— Даже лучше. В отличие от Мела, у него нет залысин.

Они остановились позади пикапа Ванлиса, пока тот ждал, когда сможет наконец выехать на Пятую авеню, после чего опять покатили вслед за ним. Чтобы избежать столкновения, какая-то встречная машина была вынуждена резко затормозить и прогудеть клаксоном.

— Как, по-твоему, Куинн возьмет меня в консультанты, когда его пригласят в Голливуд? — спросила Лиска.

— Что-то подсказывает мне, что давать советы — это не совсем то, что тебе нужно, — заметил Элвуд.

— Верно. Я бы предпочла более активную роль, предполагающую непосредственное участие, но боюсь, этого не произойдет. По-моему, его что-то преследует. Тебе не кажется?

— Нет, он просто загнал самого себя.

— По-моему, и то и другое. Двойная фишка.

— Как романтично.

— Если вы Джейн Эйр, — Лиска покачала головой. — Лично у меня нет времени на таких, как он. Мне тридцать два, двое детей. Нужен кто-то вроде Уорда Кливера[25].

— Он умер.

— Значит, не повезло.

Они сидели на хвосте у пикапа, пока тот катил по лабиринту улиц в направлении Линдейла.

— Мы прямо как погребальная процессия, — буркнул Элвуд, посмотрев в зеркало заднего обзора. — За нами следует как минимум девять тачек, набитых репортерами.

— Они все запишут на видео. Выключи фары.

— Да, теперь работать в полиции не то что раньше.

— Следи за ним в оба, — предупредила Лиска, когда они доехали до запутанного пересечения улиц. — Мы можем застукать его на нарушении правил движения. Я каждый раз, когда проезжаю здесь, нарушаю как минимум девять правил.

Гил Ванлис не нарушил ни одного. Ни разу не превысил скорости. Он вел свой минивэн так, будто вез полный кузов яиц в хрустальных стаканах. И все это время Элвуд сидел у него на хвосте, нарушал дистанцию, едва не упираясь ему в бампер, подгонял вперед.

— Как ты думаешь, Динь-Динь, он действительно тот, кто нам нужен, или мы в очередной раз выставим себя дураками?

— Он вписывается в профиль. И явно что-то скрывает.

— Но ведь это еще не значит, что убийца — он. Все что-то скрывают.

— Мне хотелось бы знать, что именно, причем без своры репортеров на хвосте. Он будет идиотом, если попробует сейчас выкинуть какой-нибудь фокус.

— Думаю, на хвосте они просидят недолго, — заметил Элвуд, еще раз глянув в зеркало заднего обзора. — Ты только посмотри на этого засранца.

Слева их обгонял старый «Мустанг». На переднем сиденье сидели двое. Они явно задались целью догнать пикап Ванлиса.

— Вот это наглость!

— Не иначе как они приняли нас за конкурентов.

«Мустанг» на полной скорости вырвался вперед, оставляя их позади. Еще миг, и он уже поравнялся с пикапом Ванлиса. Оконное стекло опустилось вниз.

— Вот негодяй! — заорал Элвуд.

Ванлис нажал на газ. «Мустанг» не желал отставать.

Лиска схватила трубку, сообщила их координаты, запросила подкрепление и назвала номер «Мустанга». Элвуд схватил с сиденья мигалку, вставил ее в гнездо и включил. Впереди них пассажир «Мустанга» высунулся из окна с фотокамерой в руках.

Ванлис рванул вперед. «Мустанг» бросился следом.

Вспышка была ослепляющей. Пикап Ванлиса занесло прямо в бок «Мустангу». От удара тот вылетел на соседнюю полосу прямо под колеса встречного автомобиля. Не осталось даже мгновения для скрипа тормозов, как не осталось мгновения, чтобы нажать на них, лишь оглушительный грохот двух столкнувшихся машин. Фотографа выбросило наружу. Он перелетел через улицу, словно выброшенная из окна тряпичная кукла, а в следующий миг из-под брюха «Мустанга» вырвался огненный шар.

Лиске показалось, будто она увидела все это в замедленной съемке: столкновение машин, удар, пламя. Пикап Ванлиса занесло на тротуар. Одно колесо подпрыгнуло, передний бампер снес парковочный счетчик. Лишь после этого время вернуло свою обычную скорость. Элвуд рванул вперед и, нырнув к бордюру, встал под таким углом, чтобы перекрыть все пути к бегству. После чего выключил мотор и вылез наружу. Лиска, сжимая в дрожащих руках телефон, вызвала «Скорую» и пожарных.

Многие из машин, ехавших за ними следом, тоже остановились у тротуара. Другие, не сбавляя скорости, промчались мимо. Элвуд, пока бежал к горящему остову машины, был вынужден лавировать, чтобы не попасть под колеса. Лиска открыла дверь со своей стороны и направилась к Ванлису, который как раз вылезал из пикапа. Она еще не дошла до него пары шагов, как в нос ей ударил запах виски.

— Это не я! — крикнул он со слезами в голосе.

Вспышки блицев слепили глаза; в их свете лицо Ванлиса казалось мертвенно-бледным. Из носа сочилась кровь. Рот тоже весь в крови — не иначе как при столкновении он ударился лицом о руль. Ванлис вскинул руки, прикрывая глаза от слепящих вспышек, чем испортил снимки не одному репортеру.

— Боже мой, да оставьте же вы меня в покое!

— Увы, Гил, боюсь, что так не получится, — сказала Лиска и взяла его за локоть. — Немедленно встань лицом к грузовику. Ты арестован.

— Теперь я отлично понимаю, как они раскалывают шпионов, лишая их сна, — произнес Ковач, направляясь к пикапу Гила Ванлиса. Машина по-прежнему полустояла, полувисела на колесе над тротуаром.

— Я согласен, чтобы меня перевели в архив. Там я уж точно высплюсь.

Лиска одарила его колючим взглядом.

— Приходи поплакаться ко мне домой. Там на тебя посмотрит девятилетний мальчишка, у которого в глазах стоят слезы, и спросит, почему никто не пришел посмотреть на него на школьном празднике по случаю Дня Благодарения, на котором он исполнял роль пилигрима.

— Господи, Динь-Динь, — сочувственно проворчал Ковач, не вынимая изо рта сигареты. — Нам при нашей работе нужно просто запретить иметь детей.

— Скажи это моим яичникам, Сэм. Кстати, что ты здесь делаешь, черт тебя подери? — спросила Лиска, отворачиваясь от репортеров. — Хочешь, чтобы тебе вообще дали пинка? По идее, ты должен залечь и не высовываться.

— Я принес тебе кофе, — с этими словами он протянул пластиковый стаканчик с горячим ароматным напитком. — А заодно оказать вам всем моральную поддержку.

Говоря это, он держал в поле зрения пикап Ванлиса. Машину уже взяли в кольцо полицейские в форме, и команда криминалистов уже готовилась приступить к работе. Со всех сторон место происшествия освещали портативные прожекторы, отчего происходящее слегка напоминало съемки рекламного ролика. Застрявшие посередине проезжей части машины постепенно растаскивали эвакуаторы.

Репортеры расположились по периметру огороженной площадки за спинами полицейских, которые теснили их прочь. Интерес к происшествию подогревался тем, что в некотором роде они сами были участниками разыгравшейся драмы.

— Уже известно, кем тебя заменят? — спросила Лиска.

Ковач закурил сигарету и покачал головой.

— Я замолвил перед Фаулером за тебя словечко.

Его слова явились для нее полной неожиданностью.

— Ну, Сэм, ты даешь. И ты думаешь, к тебе прислушаются?

— Нет, конечно. Лично я поставил бы на Юрека, потому что его несложно запугать. Ну, а у вас здесь что новенького?

— Наши ребята сейчас допрашивают Ванлиса на месте, прежде чем доставить в полицейское управление. Если не ошибаюсь, у него сломан нос. Кроме того, у нас один труп, один пострадавший в тяжелом состоянии и один отделался легким испугом. — Лиска прислонилась спиной к машине, на которой приехала вместе с Элвудом. — Тот, что сидел за рулем «Мустанга», сгорел до угольков. У водителя такси сломаны обе лодыжки и сотрясение мозга, но в остальном как огурчик. Фотографа увезли в хирургию. Похоже, у него внутричерепное кровотечение. Лично я не стала бы делать оптимистичных прогнозов. С другой стороны, если учесть, что он вытворял, еще неизвестно, есть ли у него вообще мозги.

— Известно, кто они такие?

— Кевин Парди и Майкл Морин. Фрилансеры, которые пытались сделать эксклюзивные фото. Вот она, жизнь и смерть эпохи бульварной прессы… Теперь они сами угодили в заголовки газет.

— Как вообще Ванлис мог сесть за руль, если пьян?

— Это ты лучше спроси у репортеров. Они окружили его со всех сторон, когда он выходил из здания. Мы наблюдали с расстояния, чтобы потом, не дай бог, не обвинили, будто мы его запугиваем.

— Спроси у репортеров, — проворчал Ковач. — Они сами первыми закидают меня вопросами, как мы допустили такое. Мерзавцы. А как Элвуд?

— Обжег руки, пытаясь вытащить Морина из горящей машины. Сейчас он в больнице, — ответила Лиска. — Он также спалил брови, так что вид у него сейчас довольно комичный.

— Ну, вид у него всегда довольно комичный.

— Ванлис дышал в трубку, и та показала восемь десятых промилле. К счастью для нас. Я сумела наложить арест на его пикап, чтобы машину как следует обыскали. — Лиска пожала плечами, изображая этакую невинность. — Интересно, что там найдут?

— Будем надеяться, что окровавленный нож под сиденьем, — пошутил Ковач. — Судя по нему, ему бы точно хватило глупости для этого, как ты думаешь? Черт, ну и холодрыга! А ведь это еще середина ноября…

— Есть! — крикнула одна из следователей, прибывших на место происшествия.

Ковач подпрыгнул на месте.

— Что? Что вы там нашли? Скажите мне, что это нечто все в крови.

Криминалистка шагнула прочь от двери пикапа.

— Набор для умелых рук «Удовлетвори себя сам», экономверсия, — сказала она, оборачиваясь. В руке у нее был номер порножурнала и пара черных шелковых женских трусов.

— М-д-а-а, — протянул Ковач. — Я ожидал пистолет, а тут вон что… Клади все в пакет. Вдруг это и есть тот ключик, который поможет понять, что творится у него в голове?

— Уже получено добро на обыск квартиры Ванлиса? — спросил Куинн, снимая с плеч плащ. На нем был тот же самый костюм, что и накануне, что не ускользнуло от Ковача. Кстати, изрядно помятый.

Ковач покачал головой.

— Если учесть, чем мы располагаем, шансов с гулькин нос. Даже если на нас наедет сам Питер Бондюран. Мы прочесали каждый квадратный дюйм пикапа, будь он трижды неладен, и не нашли ничего, что хотя бы как-то указывало на связь с убийствами. Ни с какого бока. Может, нам повезет с трусами… Правда, придется ждать еще целых три недели, пока не придут анализы ДНК. Поэтому пока что сличить не с чем, и на данный момент эти трусы — лишь один из пунктов в описи найденного. Мы не знаем, чьи они. И не можем сказать, как они к нему попали. И самое главное, за дрочку еще никого не сажали.

— Ты слышал, Типпен? — спросила Лиска. — Тебе ничего не грозит.

— А я слышал, что это твои трусы, Динь-Динь.

— Да чтобы наша Динь-Динь носила трусы? — подал голос Адлер. — Быть того не может!

— Очень смешно.

Они стояли в конференц-зале полицейского управления, вся их следственная группа за исключением Элвуда, который отказался вернуться домой и теперь сидел с Ванлисом в комнате для допросов.

— Ну почему он не настолько глуп, чтобы хранить под сиденьем окровавленный нож? — сокрушался Адлер. — А ведь посмотреть на него — круглый дурак, ей-богу.

— Это точно, — согласился Куинн. — Что как раз и не дает мне покоя. Ванлис не производит впечатления гиганта мысли — если только мы не имеем дело с раздвоением личности. И одной из них не досталось мозгов. Кстати, а что нам еще о нем известно? Я имею в виду не его недавние приключения, а что-то более раннее.

— Я сейчас как раз этим занимаюсь, — ответил Уолш. Он говорил так тихо, что его почти не было слышно — сказывались простуда и привычная пачка курева в день.

— Мы с Никки поговорили с его женой, — ответила Мэри Мосс. — Может, есть смысл пригласить ее к нам?

— Давайте, — согласился Куинн.

— По идее, она должна знать, что ее муженек еще тот извращенец, — заметил Типпен.

Спецагент покачал головой:

— Не обязательно. Похоже, что в их отношениях она доминантный партнер. Думаю, свою слабость он держит от нее в секрете. Частично потому, что боится признаться, частично — потому, что это своего рода вызов. Но если у него имеется партнерша — а она наверняка есть, — то кто она? Вряд ли это жена.

— Нет, явно не жена. Джиллиан?

— Не исключено. Жена никак не намекала, что у него, по всей видимости, есть подружка на стороне?

— Нет.

Куинн посмотрел на часы. Ему хотелось, чтобы Ванлис прождал как можно дольше и занервничал.

— Есть что-нибудь по отпечаткам пальцев Мишель Файн? — спросил он.

— В Миннесоте — ничего.

— Ванлис потребовал адвоката?

— Пока нет, — ответила Лиска. — У него своя логика. Он говорит, что адвокат ему не нужен, потому что сам он якобы чист как стеклышко. А зачем невиновному человеку адвокат?

Типпен фыркнул.

— И как только он остался жив?

— Дуракам везет. Я сказал ему, что мы не выдвигаем против него обвинений по случаю этого происшествия. Что нам нужно спокойно сесть и все хорошенько проанализировать, прежде чем сможем сформулировать конкретные обвинения, но за то, что он сидел за рулем в состоянии алкогольного опьянения, ему светит статья. Похоже, он так для себя окончательно и не решил, радоваться ему по этому поводу или лить слезы.

— Давайте еще разок поговорим с ним, прежде чем он решит окончательно, — предложил Куинн. — Сэм, я и Динь-Динь. Проработаем его как следует.

— Я бы на твоем месте не стал, Сэм, — предостерег Ковача Юрек. — Там собралась вся тяжелая артиллерия — Фаулер, Малыш Дик, Сэйбин и помощник прокурора Логан.

— Черт, вот невезуха, — буркнул Ковач и сделал несчастное лицо.

Лиска удивленно выгнула бровь.

— И ты будешь меня уважать после этого?

— А разве я уважаю тебя сейчас?

Лиска стукнула его мыском туфли по ноге.

— Будь на моем месте ты, красавчик наш, — обратился Ковач к Юреку, — все точно было бы по-другому.

Грир, Сэйбин и Логан стояли в коридоре, рядом с дверью комнаты для допросов. Увидев Ковача, Фаулер поморщился, как будто у него болел зуб. Грир удивленно посмотрел на него.

— А что вы здесь забыли, сержант? — нахмурился он. — Ведь вас отстранили от участия в следственной группе.

— По моей просьбе, шеф, — сказал Куинн. — Мы уже решили, какой линии поведения придерживаться с мистером Ванлисом, и я бы не хотел ничего менять в наших планах. Нужно, чтобы он мне доверял.

Было видно, что Грир и Сэйбин недовольны. Логан нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Фаулер вытащил из кармана упаковку мятных пастилок и большим пальцем достал из пачки одну.

Куинн закрыл эту тему прежде, чем кто-либо успел выразить несогласие. Он распахнул дверь, пропуская впереди себя Лиску и Ковача, и вошел сам.

Гил Ванлис был похож на гигантского енота. Под обоими глазами синяки. Верхняя губа рассечена, на носу — широкая полоска пластыря. Он застыл в дальнем конце комнаты — обозленный и растерянный одновременно.

Элвуд сидел в кресле спиной к стене. Обе руки перебинтованы. Лицо красное, опаленное, без бровей. Казалось, будто на нем застыло выражение некоего неприятного удивления.

— Гил, я слышал, что ты угодил в нехорошее происшествие, — произнес Ковач, опускаясь на стул.

Ванлис ткнул в него пальцем.

— Я подам на вас в суд. Вы пытаетесь меня запугать, вы позволяете репортерам преследовать и запугивать меня…

— Ты сидел за баранкой машины пьяный, — спокойно произнес Ковач, закуривая сигарету. — Это я, что ли, покупал тебе выпивку? Это я лил ее тебе в горло?

— Это вы позволили мне сесть за руль, — возразил Ванлис с видом оскорбленной добродетели и воровато покосился на Элвуда.

Ковач состроил гримасу.

— Ага, ты еще скажи мне, что это я виноват в том, что ты убил Джиллиан Бондюран и еще троих женщин.

Ванлис залился краской. К глазам подступили слезы. Он издал звук, похожий на кряхтенье человека, страдающего трехдневным запором.

— Я никого не убивал, — произнес он и повернулся к Лиске: — Ты сказала мне, что я должен дать показания о дорожной аварии. Ты, завравшаяся сука!

— Эй, потише! — оборвал Ковач. — Сержант Лиска отнеслась к тебе по-человечески. Прошлой ночью ты убил человека, алкаш несчастный!

— Я не виноват! Этот сукин сын ослепил меня вспышкой! Я ничего не видел.

— То же самое говорит и сержант Лиска. Она там была и все видела. Твой свидетель. Снова назовешь ее сукой? Будь я на ее месте, скормил бы тебе твой собственный член, ты, козел!

Ванлис подозрительно покосился на Лиску.

— Она говорит, что ты чист как весталка, — продолжал тем временем Ковач, — и тебе не нужен адвокат. Верно я говорю?

— Я ничего плохого не сделал, — буркнул Ванлис.

Ковач покачал головой:

— Неужели? В таком случае я бы сказал, что у тебя, Гил, размытое понятие о том, что хорошо, а что плохо. Тебя застукали за управлением транспортным средством в нетрезвом состоянии, а одно это уже карается законом. Ты подглядывал в окна к Джиллиан Бондюран. Это тоже хорошим делом не назовешь.

Ванлис опустился на стул, боком к столу, спиной к Ковачу и к тем, кто наблюдал за ним сквозь зеркало. Он уперся локтями в колени и уставился в пол. Было видно, что Гил готов просидеть так всю ночь, и никто не вытянет из него слова.

Куинн не спускал с него глаз. По опыту он знал: от адвоката отказывается не тот, за кем нет вины, а тот, на чьей совести какие-то черные делишки и он хотел бы сбросить этот груз.

— Скажи, Гил, чьи трусы мы извлекли из-под твоего сиденья? Джиллиан Бондюран? — спросил Ковач, что называется, в лоб.

— Нет, — буркнул Ванлис, не поднимая головы.

— Лайлы Уайт? Фон Пирс? Мелани Хесслер?

— Нет, нет, нет!

— Знаешь, Гил, глядя на тебя, такого не подумаешь, но ты у нас человек сложный, — продолжал тем временем Ковач. — Я бы даже сказал, многослойный. Как лук. И каждый новый слой, который я снимаю, воняет хуже предыдущего. На вид ты самый обыкновенный парень. Но стоит снять первый слой — и бац! Жена уходит от тебя. Ладно, это дело обычное; от меня самого сбежали две жены. Стоить снять второй — и вот тебе на: оказывается, она ушла от тебя потому, что ты любитель заглядывать в чужие окна. Причем не только заглядывать, но еще и размахивать при этом своим довеском… То есть ты один сплошной большой прикол! Да еще и по нарастающей. Ты алкаш. Ты алкаш за рулем. Ты алкаш за рулем, который убивает человека.

Ванлис понуро опустил голову. От Куинна не скрылось, как дрожат его губы.

— Я не хотел, я ничего не видел, — произнес Гил сдавленным голосом. — Они следовали за мной по пятам. По вашей вине. Я никого не убивал.

— Им просто хочется узнать, что случилось с Джиллиан, вот и все, — ответил Ковач. — Кстати, и я хочу узнать то же самое. Меня почему-то терзают подозрения, что между вами было нечто большее, чем то, что ты нам рассказал, Гил. Мне почему-то кажется, что ты положил на нее глаз. Пялился в ее окно. Украл из комода трусы, чтобы потом дрочить и рисовать ее в грязных фантазиях; и главное — я это докажу. Мне уже известно, что трусы ее размера и любимой марки, — соврал Ковач и даже глазом не моргнул. Блефовать так блефовать. — Через пару-тройку недель придут анализы ДНК. Так что я советовал бы тебе привыкнуть к репортерам. Потому что скоро они налетят на тебя, как мухи на говно.

Ванлис плакал. Тихо, беззвучно. Слезы катились по лицу и падали на тыльную сторону ладоней. Он пытался сдержать их, но безрезультатно.

Куинн посмотрел на Ковача.

— Сержант, я хотел бы переговорить с мистером Ванлисом с глазу на глаз.

— Ага, как будто мне больше нечем заняться, — недовольно ответил Ковач, вставая с места. — Можно подумать, я не понимаю, к чему все идет, Куинн. Вам, фэбээровцам, вечно достается вся слава. Да пошли вы все знаете куда!.. Ванлис — мой.

— Я просто хотел бы коротко переговорить с Гилом.

— Все понятно. Тебе не нравится, как я разговариваю с этим куском дерьма. Ты сидишь здесь лишь затем, чтобы я при тебе не слишком закручивал гайки, а все потому, что шлюха-мать в детстве била его проволочной вешалкой по голой заднице или что-то в этом роде… Отлично. Жду не дождусь, когда увижу твое имя в газетных заголовках.

Куинн ничего не ответил, пока полицейские не вышли за дверь. Впрочем, и потом он еще какое-то время хранил молчание. Достав таблетку от головной боли, запил ее водой из пластикового кувшина, что стоял на столе. Затем, как бы невзначай, развернул свое кресло перпендикулярно Ванлису, положив локти на колени, подался вперед и просидел так пару минут, пока Ванлис не поднял глаза и бросил:

— Что, вздумал поиграть в доброго полицейского? Небось держите меня за дурака?

— По-моему, ты насмотрелся телесериалов, — ответил Джон. — Но мы не в кино, мы в реальном мире, Гил. Просто у нас с сержантом Ковачем несколько разные цели. Лично мне заголовки не нужны. Их у меня и так выше крыши. Ты сам знаешь, что я получаю их автоматически. Надеюсь, что ты знаешь, зачем я здесь. Кто я такой. Ты читал обо мне.

Ванлис молчал.

— Меня интересуют лишь две вещи — правда и справедливость. И все. И наплевать, какой окажется эта правда. Потому что лично меня она не касается. Я не Ковач, это он все воспринимает как личное. И, кстати, он держит тебя на прицеле. Мне же нужна правда, Гил. И я хотел бы ее знать. У меня имеется подозрение, что ты что-то от нас скрываешь. Может, ты и хотел бы признаться, но не доверяешь Ковачу.

— Вам я тоже не доверяю.

— Неправда. Ты же знаешь, какой я. До сих пор был с тобой предельно честен, Гил. И мне почему-то кажется, что ты не мог этого не оценить.

— Вы считаете, будто это я убил Джиллиан?

— Нет, я лишь считаю, что ты по ряду пунктов хорошо вписываешься в психологический профиль убийцы. Более того, если ты посмотришь на ситуацию объективно, то согласишься со мной. Ты ведь когда-то сам хотел стать полицейским. Тебе известно, что мы ищем. Кое-какие твои действия наводят на подозрения. Но это еще не значит, что ты убил Джиллиан. Более того, я еще не до конца уверен, что она мертва.

— Что? — Ванлис посмотрел на Куинна так, как будто решил, что тот спятил.

— Думаю, что с Джиллиан все не так просто, как может показаться на первый взгляд. И мне кажется, Гил, тебе есть что сказать по этому поводу. Разве не так?

Ванлис снова уставился в пол. От Куинна не укрылось, как он весь напрягся, взвешивая все «за» и «против», не зная, говорить правду или нет.

— Даже если ты подсматривал за ней, Гил, тебе за это ничего не будет. Потому что это не самое страшное. В полиции часто закрывают глаза на такие вещи, если благодаря им можно узнать кое-что поважнее.

Похоже, Ванлис задумался. Впрочем, — Куинн был в этом уверен, — ему и в голову не пришло, что это «кое-что» может быть использовано против него. Он думал о Джиллиан, о том, как может выставить ее в неприглядном свете, чтобы как-то обелить себя. Потому что именно так всегда поступали те, кому светили большие неприятности — перекладывали вину на других. Преступники, как правило, спешили обвинить собственных жертв.

— Она тебе нравилась, не так ли? — спросил Куинн. — Это ведь не преступление. Симпатичная девушка. Что такого в том, если ты заглядывался на нее?

— Я женат, — буркнул Ванлис.

— Женат. Но живой человек. Смотреть не запрещено. И ты смотрел. Не вижу в этом никакого криминала.

— Она была… не такая, как все, — ответил Ванлис, по-прежнему глядя в пол, как будто видел там Джиллиан. — Она… особенная, с изюминкой.

— Ты сказал Ковачу, что она не в твоем вкусе, но ведь это неправда? — Джон старался говорить мягко, как будто просто вел задушевную беседу с хорошим знакомым. — Она тоже посматривала в твою сторону. Я прав, Гил?

— Она ничего не говорила, но на меня смотрела, это да, — нехотя признался Ванлис.

— Как будто хотела тебя, — произнес Куинн.

Его слова прозвучали как утверждение, а не как вопрос, как будто в этом не было ничего удивительного.

Ванлис не спешил соглашаться.

— Не знаю. Просто ей как будто хотелось, чтобы я знал, кто на меня смотрит. Вот и все.

— Подавала смешанные сигналы.

— Смешанные сигналы… Типа того.

— И чем это кончилось?

Было видно, что Ванлис колеблется. Куинн, затаив дыхание, ждал.

— Гил, мне нужна правда. Если ты не виновен, тебе она не повредит. Все останется между нами. Даю тебе слово.

Ванлис молчал.

— Знаю, что это дурно, — наконец пробормотал он. — Честное слово, я этого не хотел. Но однажды вечером я обходил дворы, время темное, сами понимаете…

— Когда это было?

— Летом. Ну, в общем, я оказался рядом…

— Рядом с домом Джиллиан?

Ванлис кивнул.

— Она сидела за пианино, в шелковом халатике, который так и норовил съехать с ее плеча. Мне была видна бретелька от лифчика.

— И ты какое-то время за ней наблюдал, — произнес Куинн, словно это было чем-то само собой разумеющимся и на месте Ванлиса так поступил бы любой.

— Затем она сбросила халатик, встала и потянулась.

Было видно, что Ванлис мысленно прокручивает картинку. Его даже прошибла испарина, все лицо покрылось бисеринками пота.

— А потом стала делать такие телодвижения, как будто танцует. Медленно и очень… эротично.

— Она знала, что ты стоишь под ее окнами?

— Вряд ли. А потом подошла к окну и стащила чашечки лифчика, чтобы я мог увидеть ее сиськи. Она прижалась ими к стеклу и потерлась, — шепотом добавил Ванлис, смущенно, но не без удовольствия. — А также лизала стекло.

— Господи, представляю, как ты возбудился.

Ванлис растерянно заморгал и поспешил отвести глаза. Ага, значит, жди недомолвки. Вряд ли Ванлис станет рассказывать ему про свою эрекцию, про то, как он вытащил член и мастурбировал, глядя на нее. Впрочем, необходимости в этом тоже не было. Куинн знал его поведенческие модели. За годы работы в Бюро он досконально изучил девиантное половое поведение, так что охранник не поведал ничего нового. Однако если эта история — не выдумки Ванлиса, он узнавал для себя нечто крайне важное про Джиллиан Бондюран.

— И что потом? Как она поступила? — мягко спросил он.

Ванлис поерзал на стуле, явно испытывая и физический, и душевный дискомфорт.

— Она… она стащила вниз трусы и потрогала у себя между ног.

— Она мастурбировала перед тобой?

Ванлис сделался красным, как рак.

— Затем она открыла окно. Я испугался и убежал. Но потом снова вернулся. И нашел ее трусы. Она выбросила их в окно.

— Те самые трусы, которые полиция обнаружила под сиденьем твоего пикапа? Это трусы Джиллиан?

Гил кивнул и уткнулся лицом в ладони, как будто ему было стыдно посмотреть в глаза всему миру. Куинн пристально наблюдал за ним. Что это? Правда или сказка, которую Ванлис сочинил для того, чтобы прикрыть свою задницу? Потому что как иначе объяснить, что у него в машине нашлась вещь, принадлежавшая возможной жертве?

— Когда это было? — повторил он свой вопрос.

— Летом, в июле.

— Потом это повторялось?

— Ни разу.

— Она что-нибудь тебе сказала по этому поводу?

— Нет, она со мной практически не разговаривала.

— Смешанные сигналы, — вновь произнес Куинн. — Скажи, Гил, ты был на нее за это зол? За то, что она разделась перед тобой, мастурбировала, а потом делала вид, будто ничего не произошло; за то, что притворялась, словно она тебя вообще не знает, как будто ты недостаточно хорош… Скажи, ты имел на нее за это зуб?

— Я ей ничего не сделал, — прошептал Ванлис.

— Она играла с тобой. Если бы женщина так поступила со мной — возбудила, а потом продинамила, — я бы точно разозлился. И постарался ее трахнуть, чтобы знала, что с мужиками так не шутят. Скажи, Гил, у тебя не возникало такого желания?

— Нет, не возникало.

— Но ты был бы не прочь ее трахнуть? Какая-то часть твоего «я» все-таки хотела ее проучить. Темная сторона, которая есть у каждого, которая хранит обиды и вынашивает планы мести. Неужели у тебя, Гил, ее нет? У меня вот точно есть.

Он весь напрягся в ожидании ответа. Ванлис сидел с несчастным видом, как будто до него наконец дошло, в какую вонючую кучу дерьма он вляпался сегодня вечером.

— Ковач попробует повесить это убийство на меня, — сказал он. — Потому что это трусы Джиллиан Бондюран. Плюс то, что я сейчас вам рассказал. Хотя это она дразнила меня, а не я ее. Ведь так оно и будет?

— Гил, ты — идеальный подозреваемый. И сам это понимаешь. Я прав?

Ванлис медленно кивнул.

— Ее отец приезжал к ней домой, — пробормотал он. — В воскресенье утром. Еще затемно. Я видел, как он выходил из дома. А в понедельник его адвокат дал мне пятьсот долларов, чтобы я никому ничего не говорил.

Куинн воспринял информацию молча. Не торопился с выводами. Гил Ванлис — тот еще аллигатор. Может сказать все, что угодно. Например, что видел рядом с домом Джиллиан постороннего мужчину, бродягу, однорукого калеку… Но он предпочел сказать, что видел Питера Бондюрана и что тот заплатил ему, чтобы он держал язык за зубами.

— Рано утром в воскресенье? — уточнил Куинн.

Охранник кивнул, но головы не поднял.

— Еще затемно?

— Да.

— А что делал ты в этот час, Гил? Где ты был, когда увидел его, и почему он увидел тебя?

Ванлис покачал головой — то ли вместо ответа на вопрос, то ли по поводу той картины, что возникла перед глазами. Казалось, что за последние десять минут он постарел на десяток лет. Было что-то жалкое в том, как он, в своей форме охранника, сидел в комнате для допросов — человек, некогда мечтавший сам работать в полиции.

— Я требую адвоката, — произнес он убитым голосом.

Глава 32

Кейт сидела на старом кожаном диване в кабинете, уютно устроившись в уголке. В доме с утра было холодно, и чтобы согреться, она облачилась в черные легинсы, теплые шерстяные носки и старый мешковатый свитер, который не надевала уже много лет. В свое время ей его отдал Куинн. На груди красовалась вышивка с логотипом спортзала, который он тогда посещал.

Свитер она вытащила из шкафа после того, как Куинн ушел на совещание. Сначала на пару минут повесила на батарею и надела, пока тот был еще теплым, притворяясь, будто это тепло его тела. Жалкая замена настоящему Джону. Но даже это помогало ощущать себя ближе к нему. После ночи в его объятиях жажда близости стала сильной, как никогда.

Господи, какое же неудачное время выбрала любовь, чтобы вновь свалиться им на головы! Впрочем, что им еще оставалось, учитывая профессию и образ жизни? Оба слишком хорошо знали: ничто не вечно в этом мире. Слишком хорошо усвоили преподнесенные жизнью уроки, помнили, чем пришлось пожертвовать, и потому боялись начать все сначала. Да и как не бояться, когда на их пути стояли страх, гордость и боль…

Кейт представила жизнь каждого, словно смотрела на обоих откуда-то сверху, из другого измерения. Все последние пять лет она только и делала, что судорожно пыталась построить «нормальную» жизнь, состоящую из работы, нескольких хобби и людей, с которыми встречалась по общепринятым поводам и праздникам. Ничего более личного. Механическое повторение привычных действий, попытка не обращать внимания на пустоту в душе. И все время искренне пыталась убедить себя: это — лучшее, на что можно рассчитывать.

Что касается Джона, то его жизнь наполняла работа, работа и еще раз работа. Стараясь заполнить пустоту внутри, он взваливал на себя все больше и больше ответственности, пока этот груз не стал грозить раздавить его. Он как одержимый постоянно заполнял память подробностями расследований и фактами — до тех пор, пока был способен хранить их в относительном порядке. Прятался от самого себя и маскировал то, от чего не удавалось убежать, пока наконец не запутался — где маска, а где он сам. Растрачивал запас душевных сил, который когда-то казался неисчерпаемым.

И оба отказывали себе в том, в чем на самом деле нуждались больше всего на свете, — друг в друге.

Просматривая страницы дел, разложенные на кофейном столике, Кейт задумалась о том, как же ужасна боль, которую люди причиняют себе и другим. Четыре жизни, поломанные и загубленные Крематором. Пять, если считать Эйнджи. Несчастные, потому что все как одна нуждались в любви, но не смогли обрести ее и довольствовались сомнительной заменой. Мечтали о большем, нежели имели. Довольствоваться малым оказалось проще, чем добиваться большего. В глубине души они даже не верили, что достойны лучшей участи. А те, кто, по идее, должен был их поддержать, посматривали свысока. Каждая из них была женщиной, а в американском обществе это всегда потенциальная жертва.

Все вместе взятые факторы и сделали из них жертв.

Впрочем, каждый — жертва чего-либо. Разница лишь в том, что мы делаем с этим. Кто-то смиряется, кто-то преодолевает трудности и двигается дальше. У женщин, чьи дела лежали перед Конлан, не будет этого «дальше».

Кейт подвинулась ближе к столику и просмотрела отчеты. Она позвонила на работу и предупредила, что берет выходной по личным обстоятельствам. Ей сказали, что Роба тоже нет, и по этой причине по их отделу ходили сплетни, что они якобы подрались и не явились на работу, дабы не демонстрировать синяки и ссадины. Кейт рассмеялась и предположила, что Роб скорее строчит дома письменную жалобу, которую намерен пришить к ее делу.

По крайней мере, сегодня он не будет ее беспокоить. Этого достаточно, чтобы считать день идеальным, вот только, как назло, необходимо просмотреть фотографии обожженных и обезображенных тел — жертв маньяка-убийцы. Что вряд ли поспособствует хорошему настроению.

Все четверо составляли весьма грустный список. Проституция, наркотики, алкоголь, вечные унижения, насилие и даже инцест — если то, что рассказал Ковач о Джиллиан Бондюран, было правдой. Жертвы преступлений, жертвы воспитания.

На первый взгляд дочь миллиардера составляла исключение: не занималась проституцией и вообще никак не связана со сферой оказания интимных услуг. Однако, с точки зрения психологии, у нее немало общего с Лайлой Уайт или Фон Пирс. Непонятное и противоречивое отношение к мужчинам и сексу. Низкая самооценка. Эмоциональная зависимость. И хотя, в отличие от уличных проституток, она жила вполне нормальной жизнью и ей не грозило насилие, которое таит в себе панель, страдать в тишине, пытаясь подавить боль и душевные травмы, чтобы сохранять лицо семьи, тоже нелегко.

По словам Куинна, факт смерти Джиллиан еще достоверно не установлен, но это не значит, что она не являлась жертвой. Если же была сообщницей Коптильщика, то оказывалась жертвой иного рода. Даже сам убийца в свое время был жертвой. Надругательства в детском возрасте — пожалуй, один из мощнейших факторов превращения человека в серийного убийцу.

Кейт пролистала собственные заметки по делу Эйнджи. В основном это догадки, основанные на многолетнем опыте изучения людей, помогавшие понять, что повлияло на развитие и становление личности. Личность Эйнджи Ди Марко сформировало насилие. Судя по всему, еще в раннем детстве. Она ждала от людей только худшего и, чтобы доказать собственную правоту, сама их на это провоцировала. И это, по всей видимости, случалось снова и снова, потому что окружавшие Ди Марко люди всегда оправдывали самые худшие ожидания. Как и сама Эйнджи.

Она ожидала, что ее будут недолюбливать, не доверять ей, станут обманывать и использовать в своих целях. И делала все, чтобы именно так с ней и поступали. Даже это расследование не являлось исключением. Сэйбину и полиции она нужна лишь постольку-поскольку, и они сделали Кейт своим орудием. Исчезновение Эйнджи явилось лишь очередной неприятностью, но никак не трагедией. Если бы не ее статус свидетельницы, разве стали бы предлагать вознаграждение за информацию о ней и показывать по телевизору ее фото в рубрике «Разыскиваются»? Но даже и так полиция не перетрудилась, пытаясь ее найти. Все силы разыскного отдела были брошены на поиски подозреваемого, а не внезапно пропавшей свидетельницы.

Видела ли Эйнджи свое фото по телевизору? Если да, то ей, должно быть, понравилось внимание к своей персоне. И она даже притворилась, будто поверила, что кому-то небезразлична.

«Почему вам не все равно, что со мной случится?» — помнится, спросила она Кейт, когда они стояли возле двери в ее рабочий кабинет. «Потому что остальным все равно».

«Но я недостаточно заботилась о ней, — с тяжелым чувством подумала Кейт. — А все потому, что боялась. Точно так же, как боялась вновь впустить в свою жизнь Джона. Боялась вновь искренне полюбить. Боялась боли, которую могла принести эта любовь».

Как же глупо так жить! Нет, это даже не жить — существовать.

Кейт встала с дивана и принялась мерить шагами комнату, гадая, жива ли Эйнджи. Или же все-таки мертва? Ее похитили или она сбежала сама? Или же надо утратить всякий реализм, чтобы допустить возможность того, что девушка все еще жива?

Она видела лужу крови. Слишком большую, чтобы этому нашлось безобидное объяснение.

Но как Коптильщик мог узнать, где находится Эйнджи? Какова вероятность того, что он заметил ее в здании полицейского управления и проследовал за ней в «Феникс»? Крайне маловероятно. Значит, он узнал это другим путем. А это может означать лишь одно: его проинформировал кто-то, имеющий отношение к расследованию… или знакомый самой Эйнджи.

Кто был в курсе, где находится девушка? Сэйбин, Роб, детективы, несколько полицейских, Эрскин, адвокат Питера Бондюрана, а следовательно, и сам миллиардер.

Эрскины знали первую жертву и имели косвенное отношение ко второй. Они не были знакомы с Джиллиан Бондюран, но связь ее убийства с двумя предыдущими дала Тони Эрскин возможность лишний раз засветиться в прессе.

В тот вечер, когда Кейт доставила Эйнджи в приют, Грег был в «Фениксе». Там оставались только он и производившая полное впечатление марионетки Эрскинов Рита Реннер, дружившая с Фон Пирс.

Кейт знала Эрскинов не первый год. Тони вполне могла довести любого человека до того, что тот схватился бы за нож; но чтобы эта парочка сама практиковала подобное кровавое хобби — нет, не похоже. С другой стороны, когда в Торонто прошла череда убийств, никто не заподозрил чету симпатичных на первый взгляд людей, этаких милашек Барби и Кена, на чьей совести были такие ужасные преступления, что выступавшие свидетелями матерые копы рыдали в суде как дети.

Подумать, что Эрскины создали приют для женщин не из соображений доброты и сострадания, а в качестве прикрытия для садистских игр, — нет, это просто чудовищно. Но даже будь это так, они не настолько глупы, чтобы выбирать жертв из числа собственных подопечных. Ведь это автоматически сделало бы их подозреваемыми. И вообще, если тот человек, которого Эйнджи видела в парке, был Грегом Эрскином, то по логике она должна была узнать его, встретив в «Фениксе».

Кейт вспомнила расплывчатый фотопортрет Коптильщика и, мысленно проанализировав его еще раз, пришла к выводу, что тот не дает никакой конкретной информации. Почему Эйнджи с таким трудом составила портрет убийцы? Потому что сильно напугана, как показалось тогда Кейт? Или потому, что в парке было темно, сам Крематор в капюшоне, и вообще все произошло слишком быстро? Или же этому есть иное объяснение?

Сейчас у детективов появился конкретный подозреваемый. Скорее всего, Джон сейчас его допрашивает. Охранник жилого комплекса, в котором жила Джиллиан. Он не имел прямого отношения к делу, но Кейт предположила, что он вполне мог знать Эйнджи, если та периодически прохаживалась в поисках клиентов в районе «Таргет-центра», где тот также подрабатывал охранником.

Гипотеза, что Эйнджи каким-то образом связана с убийцей, казалась совершенно абсурдной. Будь девушка с ним знакома и если бы она хотела, чтобы его поймали, то непременно сдала бы его полиции. Если не желала его поимки, то наверняка дала бы детективам заведомо ложное описание внешности, лишь бы он оставался неузнанным. А если она вообще ничего не видела тем вечером в парке, какой был смысл утверждать обратное? Ради бесплатной еды и крыши над головой? Ради внимания к себе? Но в этом случае ей, по идее, следовало проявлять больше активности и идти на сотрудничество, а не быть замкнутой и неразговорчивой.

Да, эта особа была нелегкой загадкой, головоломкой, которую с первого раза так просто не соберешь…

«Поэтому я и не люблю работать с подростками», — подумала Кейт.

Но за эту девушку она несет — точнее, несла — ответственность и поэтому обязана приложить все усилия, чтобы докопаться до истины.

Кейт поднялась по лестнице в свою комнату, чтобы переодеться. Через двадцать минут она вышла через заднюю дверь. За ночь снега намело еще на дюйм. Все вокруг было запорошено белыми хлопьями, ровным покрывалом лежащим на ступеньках крыльца… на котором отчетливо виднелись следы от чьих-то ботинок.

Утром Куинн вышел через парадную дверь, где его ждало такси. В любом случае отпечатки на заднем крыльце свидетельствовали о том, что размер ноги их владельца значительно меньше, чем у Куинна. Скорее, примерно такой же, как и у нее самой. Впрочем, точно сказать, принадлежали они мужчине или женщине, сложно.

Осторожно ступая рядом, Кейт проследовала вдоль цепочки следов вниз по ступенькам и спустилась во двор. Дальше след вел к гаражу, поворачивал за угол, тянулся вдоль узкого прохода между стеной и обветшалым соседским забором и упирался в боковую дверь гаража. Все двери были закрыты.

По спине Кейт пробежал холодок. Она вспомнила, как накануне вечером кто-то справил в ее гараже нужду; как недавно внезапно выключился свет; как в среду вечером ей показалось, будто кто-то наблюдает за ней, когда она шла от гаража к дому.

Она осмотрелась вокруг, окинув взглядом пустынный переулок. Большинство соседей поставили высокие заборы, скрывающие первые этажи их домов. Окна вторых этажей были темны. Этот район населяли в основном служащие, которые в большинстве своем выходили из дома в семь тридцать.

С колотящимся сердцем Кейт поспешила отойти от гаража и нащупала в сумочке мобильник. Шагая к парадной двери, она достала его, раскрыла и попыталась включить. Экран телефона остался темным. Видимо, за ночь сел аккумулятор. Издержки современной техники.

Кейт оглянулась на гараж, и ей показалось, будто в боковом окне она различила какое-то движение. Угонщик машин? Грабитель? Насильник? Недовольный клиент? Крематор?

Сунув бесполезный телефон обратно в сумку, она достала ключи. Зайдя в дом, заперла дверь изнутри и глубоко вздохнула.

— Этого мне только сейчас не хватало! — проворчала она, направляясь на кухню, где положила ключи и сумку на стол и сняла пальто. В этот момент до ее слуха донесся странный звук. Настороженно заворчал Тор. Кот сидел под столом напряженным клубком, прижав уши.

Кейт вновь почувствовала, как волосы на затылке становятся дыбом. В который раз охватило неприятное ощущение, будто за ней кто-то наблюдает.

Она судорожно прокручивала в голове возможные действия. При этом понятия не имела, насколько близко от нее находится непрошеный гость или насколько далеко он от двери. Телефон висел на противоположной стене.

Стараясь ничем не выдать волнения, Кейт небрежно открыла сумку, надеясь найти хоть какое-нибудь оружие. Пистолет она не носила. Баллончик со слезоточивым газом, который раньше таскала в сумке, давно выброшен по истечении срока годности. На данный момент она располагала лишь бутылкой минералки, упаковкой бумажных носовых платков и каблуком, отлетевшим от туфли еще в понедельник. Порывшись еще немного, она нашла металлическую пилочку для ногтей, крепко схватила ее и сунула руку в карман пальто. Затем мысленно перебрала все возможные пути отступления. Сейчас она повернется, посмотрит незнакомцу в глаза и резко дернется вправо или влево. Составив план, она досчитала до пяти и повернулась.

Кухня была пуста. Но в гостиной, на одном из тяжелых дубовых стульев сидела Эйнджи Ди Марко.

— Он признался, что украл трусы Джиллиан Бондюран, и ты все еще не веришь, что это он? — недоуменно воскликнул Ковач.

Куинн заметил, что настроение коллеги напрямую влияет на его стиль вождения. Машина летела по девяносто четвертому шоссе, раскачиваясь из стороны в сторону, словно цирковой фургон. Куинн вжался ботинками в пол и подумал, что, если они попадут в аварию, его ноги сломаются, как спички. Впрочем, это вряд ли будет иметь большое значение, потому что разобьются они, скорее всего, в лепешку. При малейшем столкновении эта рухлядь на колесах сомнется, как пустая пивная банка.

— Я просто хочу сказать, что кое-что в этой версии мне не нравится, — сказал он. — На мой взгляд, Ванлис не производит впечатления человека, который станет что-либо делать в команде. У него напрочь отсутствует амбициозность, чтобы быть лидером. А в паре убийц почти всегда доминирует мужик с садистскими наклонностями. Женщина скорее исполняет его волю; она своего рода жертва, которой просто повезло не быть на месте той, кого он убивает.

— А если на этот раз все наоборот? — настаивал Ковач. — Вдруг всем заправляет баба? Почему бы и нет… Мосс и Лиска говорят, что он был подкаблучником и жена держала его на коротком поводке.

— Полагаю, как и его мать. Согласен, в прошлом или в настоящем сексуального маньяка-убийцы, как правило, фигурирует властная, доминирующая женщина, с которой он символически расправляется, убивая своих жертв. Это неплохо вписывается в профиль, но все равно остаются кое-какие дыры. Смотрю я на него и никак не могу поверить, что эти убийства — его рук дело. Моя интуиция отказывается признать такое. Если можно так выразиться, я жду удара молнии, а его все нет и нет.

Сказал — и тут же подумал, что если признаться честно, то в последнее время хваленая интуиция не раз его подводила. Сомнения стали посещать его скорее в порядке правила, нежели исключения. Тогда какого черта он вообще заикнулся об интуиции? Почему он должен доверять ей сейчас?

Ковач развернул машину, пересек три полосы и вырулил с шоссе.

— Наше начальство готово подтвердить, что это он. А ты тут все твердишь про интуицию и молнию… Да у наших боссов от радости целая гроза в штанах. По их мнению, все однозначно указывает на нашего дорогого друга Ванлиса. Соответствующее прошлое, похожий психотип, он связан с Джиллиан, имеет доступ к шлюхам — и он не Питер Бондюран. Способ привлечь его к суду найдется. На сегодняшней пресс-конференции должны объявить, что он и есть тот самый убийца.

Но если охранник не убийца, велик риск, что подобное заявление в прессе спровоцирует настоящего Коптильщика на новые «подвиги». От этой мысли Куинну едва не сделалось дурно.

— Ванлис говорит, что Питер был в квартире Джиллиан в воскресенье рано утром, а в понедельник прислал к нему Нобла с деньгами, чтобы заткнуть рот, — сказал Куинн, за что удостоился чересчур пристального взгляда со стороны Ковача. Их консервная банка на колесах слегка отклонилась от курса и едва не врезалась в старый грузовик на соседней полосе.

— Черт тебя побери! Не на меня пялься, а следи за дорогой! — рявкнул Куинн. — В этом штате вообще, что ли, не смотрят, кому дают водительские права? Или у вас тут все так водят?

— Когда хорошо примут на грудь, — мрачно пошутил Ковач, снова глядя на дорогу. — Значит, это Бондюран прибрался у Джиллиан и удалил все сообщения на автоответчике.

— Выходит, что так — при условии, что Ванлис не лжет. Готов поспорить, именно Питер помешал тебе найти музыкальные сочинения Джиллиан. Должно быть, он спрятал ее тексты, потому что в них содержались намеки на его отношения с дочерью.

— На сексуальный характер отношений.

— Возможно.

— Сукин сын! — выругался Ковач. — Утро воскресенья. Коптильщик сжег тело только вечером, ближе к полуночи. Зачем Бондюрану было приезжать к ней домой в воскресенье утром, наводить там порядок, забирать ее записи, если он не знал, что она мертва?

— А зачем ему вообще понадобилось там прибираться? — спросил Куинн. — Ему принадлежит весь жилой комплекс. Там жила его дочь. Нет ничего странного в том, что там полно его отпечатков.

Ковач смерил его взглядом.

— Разве что они были в крови.

Внезапно перед ними вырулил грузовик. Ковач резко ударил по тормозам. Куинн вцепился в ручку двери, чтобы не врезаться лбом в приборную доску.

— Давай уже, жми. Или мы не доживем до разгадки.

Как только просочился слух о том, что полиция задержала подозреваемого, вокруг дома Питера Бондюрана собралась целая толпа журналистов. Операторы слонялись с камерами по бульвару, снимая панорамы особняка, а звукооператоры тем временем настраивали аппаратуру.

«Интересно, додумался ли кто-нибудь из прессы связаться с родственниками Лайлы Уайт и Фон Пирс?» — подумал Куинн.

Черный «Линкольн» Эдвина Нобла был припаркован возле крыльца рядом с синим «Мерседесом». Ковач остановился позади «Линкольна», подъехав настолько близко, что машины едва не соприкоснулись бамперами.

Джон строго посмотрел на него.

— Только смотри, без фокусов. Слышишь?

Сэм изобразил оскорбленную невинность, явно обиженный, что его, опытного копа, низвели до уровня водителя и запретили выходить из машины. Ему не следовало попадаться Бондюрану на глаза. На всякий случай Куинн не стал делиться с ним последними откровениями Гила Ванлиса. Только вмешательства Ковача ему сейчас и не хватало.

— Будь спок, шеф. Я тут пока посижу, газетку почитаю, — дурашливо ответил Ковач и вытащил из кучи хлама в бардачке свежий номер «Стар трибьюн». Половина первой страницы была посвящена Гилу Ванлису: заголовок, статья и фотография плохого качества, на которой Ванлис больше походил на монстра из компьютерной игры. Впрочем, взгляд Ковача был прикован к дому, он внимательно следил за окнами.

В дверях Куинн столкнулся с Ноблом. Встретив его не самым дружелюбным выражением лица, адвокат посмотрел на их машину. Ковач раскрыл газету и держал ее так, словно, спрятавшись за ней, показывал Ноблу средний палец.

— Не беспокойтесь, — сказал Куинн. — Вы сумели-таки низвести лучшего из копов, занятых в этом расследовании, до ранга шофера.

— Настолько мы поняли, Ванлис арестован, — сказал адвокат, явно не желая поддержать разговор о Коваче, словно эта тема ниже его достоинства. Вместе с Куинном они прошли в дом.

— Да, за вождение в нетрезвом виде. Полиция продержит его столько, насколько это возможно, но на данный момент следственная группа не располагает доказательствами того, что он и есть тот самый Крематор.

— Но у него же нашли… личные вещи Джиллиан, — произнес Нобл со смущенной запинкой.

— Которые, как он утверждает, получил от нее самой.

— Но этого не может быть!

— Ванлис поведал довольно интересную историю. Кстати, в ней фигурируете и вы тоже, а также подкуп.

В глазах адвоката промелькнул страх. Но только на мгновение.

— Это абсурд. Он врет.

— В этом он не одинок, — парировал Куинн. — Я хотел бы поговорить с Питером. У меня есть несколько вопросов о том, как вела себя Джиллиан тем вечером, и еще парочка вопросов на общие темы.

Нобл бросил нервный взгляд на лестницу.

— Питер сейчас никого не принимает. Ему нездоровится.

— Со мной он согласится встретиться.

Не дожидаясь разрешения, спецагент двинулся вверх по лестнице, словно знал, куда ему идти. Нобл засеменил следом.

— Наверное, я недостаточно ясно объяснил, агент Куинн. Видите ли, эта ситуация сильно расшатала его нервы.

— На что вы намекаете? Что он пьян? Не в себе?

С этими словами Куинн оглянулся через плечо. На лице Нобла была написана растерянность.

— С ним сейчас Лукас Брандт.

— Так даже лучше. Убью двух зайцев одним выстрелом.

Он сделал шаг в сторону и жестом пригласил Нобла указать дорогу.

Гостиная, через которую лежал путь в спальню Питера Бондюрана, представляла собой демонстрацию творческой фантазии дизайнера, знавшего больше о самом особняке, чем о вкусах Питера. Эта комната была достойна английского лорда восемнадцатого века: отделанная красным деревом и парчой, на стенах в позолоченных рамах — полотна с изображением сцен охоты. Обитые камчатной тканью кресла с подголовниками выглядели так, словно никто ни разу в них не садился.

Осторожно постучав в дверь спальни, Нобл вошел внутрь, оставив Куинна ждать снаружи. Минутой позже он вышел в сопровождении Брандта, лицо которого выражало профессиональную маску — спокойную, подчеркнуто нейтральную. Наверное, точно такую же личину он цеплял на себя и в суде, давая показания в пользу тех, кто больше заплатит.

— Агент Куинн, — сказал он тихо, словно врач, заботящийся о покое прикованного к постели больного. — Я слышал, у вас есть подозреваемый.

— Возможно. Но сначала я хотел бы задать Питеру Бондюрану пару вопросов.

— Боюсь, сегодня Питер сам на себя не похож.

Джон удивленно поднял бровь.

— Вот как?! На кого же в таком случае он похож?

Нобл метнул колючий взгляд.

— Мне кажется, на вас дурно повлияло общество сержанта Ковача. Сейчас не самое уместное время для каламбуров.

— Равно как и для того, чтобы вы играли со мной в игры, мистер Нобл, — не остался в долгу Куинн и повернулся к Брандту. — Мне нужно поговорить с ним о Джиллиан. Если вы настаиваете на своем присутствии при разговоре, я не против. Пожалуй, так будет даже лучше, особенно если у вас найдется что сказать по поводу ее психического и эмоционального состояния.

— Мы это уже обсуждали.

Куинн слегка склонил голову, чтобы не выдать злости. Чертов немец!

— Как хотите. Можете вообще ничего не говорить.

С этими словами он решительно шагнул к двери, словно собирался как следует врезать Брандту и перешагнуть через него, когда тот упадет.

— Питер не в состоянии что-либо сказать. Он под воздействием седативного препарата. Я отвечу на все ваши вопросы.

Агент прищурился и пристально посмотрел на врача, затем на адвоката.

— Чистое любопытство. Вы делаете это ради его блага или ради собственного?

Оба даже глазом не моргнули.

Куинн покачал головой.

— Впрочем, неважно. Лично мне все равно. Я заинтересован только в том, чтобы узнать правду.

И он поведал собеседникам историю про инцидент с подглядыванием в окна.

Эдвин Нобл отрицал услышанное всеми доступными ему способами — силой разума и эмоций, мимикой и жестами, — упорно продолжая именовать Ванлиса лжецом. Он нервно мерил шагами гостиную, фыркал и качал головой, твердя, что все это выдумка, за исключением того, что охранник подглядывал за Джиллиан. Брандт же, наоборот, являл собой полную невозмутимость и спокойствие. Он стоял, прислонившись спиной к двери в спальню, и, сцепив руки и опустив глаза, внимательно слушал.

— Я хочу знать вот что, доктор Брандт: действительно ли Джиллиан склонна к подобному поведению?

— И чтобы это узнать, вы бы рассказали Питеру эту историю и задали бы этот вопрос? О его ребенке? — с вызовом ответил Брандт.

— Нет. Питера я стал бы расспрашивать совсем о других вещах, — Куинн покосился на адвоката. — Например, о том, что он делал в квартире Джиллиан на рассвете в воскресенье и почему подкупил свидетеля.

Нобл оскорбленно выпучил глаза и открыл было рот.

— Да бросьте, Эдвин, — снисходительно успокоил его агент и повернулся к Брандту.

— Я уже говорил вам, что у Джиллиан были некоторые психологические проблемы сексуального характера, связанные с ее отношениями с отчимом.

— То есть ответ положительный?

Брандт молчал. Куинн терпеливо ждал.

— Иногда она вела себя довольно странно.

— Беспорядочные связи?

— Нет, я бы так не сказал. Она скорее… провоцировала. Намеренно.

— Манипулировала?

— Да.

— При этом проявляла жестокость?

Впервые за весь разговор Брандт посмотрел Куинну в глаза.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что если Джиллиан не мертва, доктор Брандт, то по логике вещей она превращается в подозреваемого.

Глава 33

Девушка выглядела так, словно прошла все семь кругов ада. Кейт обратила внимание на ее бледность, красные горящие глаза, немытые волосы. Но главное, Эйнджи была жива, и Конлан почувствовала огромное облегчение. На ней больше не лежала вина в ее смерти. Пусть девушка не в самом лучшем состоянии, но, по крайней мере, она жива.

И сидит у нее на кухне.

— Господи, Эйнджи! Ты напугала меня до чертиков! — воскликнула Кейт. — Как тебе удалось сюда попасть? Дверь ведь была заперта. Как ты вообще узнала, где я живу?

Девушка ничего не ответила. Кейт подошла поближе, чтобы лучше оценить ее состояние. Лицо все в синяках, распухшую нижнюю губу украшает корка запекшейся крови.

— Детка, где тебя носило все это время? — осторожно спросила она. — Все за тебя переживали.

— Я нашла адрес на конверте в вашем кабинете, — ответила Эйнджи срывающимся голосом. Ее взгляд был устремлен мимо Кейт, куда-то в пустоту.

— Ты быстро соображаешь, — Кейт приблизилась к ней еще на один шаг. — Давай попробуем применить твои способности на благо человечества, направив их в конструктивное русло. Где ты была, Эйнджи? Кто причинил тебе вред?

Кейт уже добралась до двери. Девушка все так же неподвижно сидела на стуле. На ней были те же самые потертые джинсы, в которых ее последний раз видела Кейт, только теперь совсем грязные, с темными подтеками на бедрах, похожими на пятна крови. И все та же джинсовая куртка, явно недостаточно теплая для этой погоды, и поношенный синий свитер. На горле отпечаталось ожерелье из багровых синяков. Чьи-то пальцы давили с такой силой, что она чудом осталась жива.

Губы Эйнджи тронула горькая усмешка.

— Мне и сильнее доставалось.

— Я знаю, дорогая, — мягко сказала Конлан. Только подойдя ближе, чтобы лучше рассмотреть девушку, она заметила зажатый в ее руке раскрытый армейский нож с узким лезвием.

Она тут же взяла себя в руки и сделала небольшой шаг назад.

— Кто это сделал с тобой? Где ты была, Эйнджи?

— В подвале у дьявола, — ответила та с оттенком сарказма, словно находила в этой ситуации что-то смешное.

— Эйнджи, я сейчас вызову тебе «Скорую», хорошо? — сказала Кейт и сделала еще шаг к телефону.

В этот момент глаза девушка наполнились слезами.

— Нет, не надо. Мне не нужна «Скорая», — запротестовала она, явно напуганная подобной перспективой.

— Кто-то едва не покалечил тебя, дорогая, — Кейт продолжала гадать, кто же этот мог быть. Сбежала ли Эйнджи и пришла сюда сама? Или же ее кто-то привез? Быть может, ее похититель сидит в соседней комнате, смотрит и выжидает? Ей бы только добраться до телефона и набрать номер 911, тогда копы будут здесь в течение нескольких минут.

— Не надо, пожалуйста, — умоляла Эйнджи. — Можно я просто побуду здесь? Можно я останусь здесь, с вами? Хотя бы ненадолго.

— Деточка, тебе нужен врач.

— Нет, нет, нет! — девушка покачала головой. Ее пальцы крепко обхватили ручку ножа, лезвие оказалось прижато к левой ладони.

В том месте, где острие вонзилось в кожу, проступили капельки крови.

Напряженную тишину нарушил звонок телефона. Кейт вздрогнула от неожиданности.

— Не надо брать трубку! — взволнованно воскликнула Эйнджи, поднимая руку и проводя лезвием ножа вниз по ладони сантиметр за сантиметром. Из свежей раны потекла кровь. — Я порежу себя. Я действительно это сделаю, — пригрозила она. — Я знаю, как это делается.

Если она и вправду выполнит свою угрозу — прорежет ножом руку до кости, — то истечет кровью еще до того, как Кейт успеет набрать 911.

Звонки прекратились, и телефон замолчал. Автоответчик в ее кабинете вежливо просил абонента оставить сообщение. Кто бы это мог быть? Джон? Ковач решил сообщить что-то новенькое? Или это ей звонил Роб, чтобы ее уволить? С него станется. Ведь поступил же так с Мелани Хесслер ее хозяин.

— Скажи, Эйнджи, зачем тебе понадобилось себя резать? — спросила Кейт. — Сейчас ты в безопасности. Я помогу тебе пройти через это испытание, начать новую жизнь…

— До этого вы мне ничем не помогли.

— Можно подумать, ты дала мне такую возможность.

— Иногда мне хочется порезать себя, — призналась Эйнджи, стыдливо опустив голову. — Иногда мне это нужно. Я начинаю чувствовать, как… Это пугает меня. Но стоит мне порезать себя, как все проходит. Скажите, наверное, я ненормальная, раз так делаю?

Она посмотрела на Кейт с несчастным видом, от которого у той едва не разорвалось сердце.

Впрочем, женщина не спешила с ответом. Ей доводилось читать о девушках, которые делали то же, что и Эйнджи. И первой ее мыслью было — что греха таить, — будто перед ней ненормальная. Ведь как может человек в здравом уме заниматься членовредительством?

— Я могу найти для тебя психотерапевта, Эйнджи, — сказала она. — Есть специалисты, которые помогут тебе избавиться от навязчивых страхов. И тогда тебе больше не придется делать себе больно.

— Можно подумать, они что-то понимают! — презрительно фыркнула девушка. — Откуда им знать, как именно мне нужно поступать? Да они вообще ни фига в этом не смыслят.

«Как и я», — подумала Кейт. Господи, ну почему в понедельник она не позвонила на работу и не сказалась больной?

Она задумалась над тем, а не попробовать ли ей вырвать из рук Эйнджи нож, однако отказалась от этой затеи. Слишком велик риск, что все может кончиться плохо. А вот если разговаривать и дальше, то, глядишь, Эйнджи удастся уговорить и та в конце концов сама выпустит нож. Времени у нее для этого более чем достаточно — при условии, что они здесь одни.

— Скажи, ты пришла ко мне сама?

Эйнджи посмотрела на нож и осторожно провела кончиком лезвия по голубым линиям татуировки в виде буквы «А» рядом с большим пальцем.

— Может, тебя кто-то сюда привез?

— Я пришла сама, — прошептала девушка.

— А как насчет другого вечера, когда я отвезла тебя в «Феникс»? Тогда ты тоже ушла оттуда сама?

— Нет, — ответила Эйнджи и лезвием ножа впилась в вытатуированные капельки крови рядом с терновым браслетом у нее на запястье. — Я знала, что он меня хочет. Он послал за мной.

— Кто хотел тебя? Грег Эрскин?

— Темный Ангел.

— Это еще кто такой? — удивилась Кейт.

— Я была в душе, — сказала Эйнджи. Глаза ее казались стеклянными, словно она перенеслась в прошлое. — Я резала себя. Наблюдала, как течет вода и моя кровь. Затем он послал за мной. Как будто почуял мою кровь или что-то в этом роде.

— Кто он? — повторила вопрос Кейт.

— Он был зол, — добавила девушка зловещим тоном, хотя губы ее, как ни странно, скривились в хитрой усмешке. — Он был сердит на меня, потому что я не послушалась его указаний.

— О, вижу, это долгая история, — сказала Кейт, глядя, как на ковер в ее столовой с руки девушки падают капли крови. — Может, нам стоит перейти в другую комнату? Присядем вместе, поговорим… Я даже могу развести огонь в камине, чтобы ты согрелась. Что ты на это скажешь?

Она готова на что угодно, лишь бы отвлечь Эйнджи от ножа. Отвести ее подальше от одного телефона, но ближе к другому, чтобы при случае можно было позвонить. Совмещенный с факсом телефон в подвале имел специальную кнопку для вызова экстренной помощи. Если удастся усадить девушку на диван, сама Кейт сможет устроиться на столе, чтобы быстро снять трубку и нажать кнопку. По идее, план должен сработать. В любом случае это лучше, чем наблюдать, как Эйнджи на ее глазах истечет кровью.

— У меня замерзли ноги.

— Давай перейдем в другую комнату, — предложила Кейт — Там ты сможешь снять мокрые ботинки.

Эйнджи с прищуром посмотрела на нее, затем поднесла окровавленную руку ко рту и слизнула кровь.

— Вы идите первой, — сказала она.

Прекрасно, подумала Кейт. Идти впереди психопатки с ножом в руках, возможно, прямо в объятия поджидающему ее серийному убийце.

Тем не менее она направилась в сторону кабинета, боком, не спуская одного глаза с Эйнджи, вторым глядя вперед, и все время продолжала разговаривать. Эйнджи сжимала в руке нож, готовая в любую минуту пустить его в ход. Она шла, слегка согнувшись и прижав вторую руку к животу, как будто ей было больно.

— Скажи, это Грег Эрскин обидел тебя? — спросила Кейт, — Ведь там, в ванной комнате, я видела кровь.

Эйнджи непонимающе заморгала.

— Я была в Зоне.

— Я не знаю, что это значит.

— Откуда вам знать.

Кейт вошла в кабинет.

— Садись, — она махнула рукой в сторону кушетки, на которой они с Куинном совсем недавно занимались любовью. — Я сейчас разведу огонь.

Кейт подумала, что при случае сможет воспользоваться кочергой, однако сразу же отбросила эту идею. Чем прибегать к откровенному насилию, лучше попробовать вырвать из рук Эйнджи нож — по ряду причин и не в последнюю очередь учитывая психическое состояние девушки.

Девушка забилась в самый угол кушетки и кончиком ножа принялась размазывать капли крови по джинсам.

— Скажи, кто душил тебя, — спросила тем временем Кейт, подходя к столу. Ей пришел факс. Вместо телефонного звонка, на который она не ответила.

— Знакомый одной моей знакомой.

— В таком случае тебе нужно осторожнее выбирать знакомых, — не спуская глаз с факса — газетной статьи из Милуоки, — Кейт бедром опустилась на письменный стол. — А ты лично с ним знакома?

— Знакома, — ответила девушка, глядя на языки пламени. — Вы тоже.

Кейт ее почти не услышала. Взгляд был прикован к факсу, который ей перенаправила секретарь отдела, приписав от руки: «Я подумала, что вам нужно срочно это увидеть». Статья, датированная 21 января 1996 года. Заголовок гласил: «С сестер снято обвинение в сожжении собственных родителей». Текст сопровождали две зернистые, низкого качества фотографии, окончательно испоганенные факсом. Но даже несмотря на это, Кейт сумела опознать девичье личико справа: Эйнджи Ди Марко.

Питер сидел в спальне, в кресле у окна, обхватив черную матерчатую сумку, которая лежала у него на коленях. На нем была та же самая одежда, что и ночью, — черные брюки и свитер. Брюки все в грязи. На свитер его вырвало. Вокруг омерзительным облаком витали запахи рвоты и пота, но ему было все равно. Не хотелось ни в душ, ни переодеться.

Он подумал о том, что наверняка бледен. Ощущение такое, будто кровь покинула тело. А то, что бежало сейчас по его жилам, — не кровь, а скорее кислота вины, и она жгла его, жгла… Он представил, как она заживо разъедает его изнутри, как сжигает внутренности и кости, как тело превращается в прах.

Эдвин пришел, чтобы сообщить ему об аресте охранника, Ванлиса, и застал в музыкальной комнате, где в тот момент Питер монтировкой громил рояль. Эдвин позвал Лукаса. Психотерапевт приехал с черным чемоданчиком, полным шприцев и пузырьков.

Питер отказался от укола, не хотелось заглушать терзающую его боль. Он большую часть жизни прожил, не чувствуя ничего, игнорируя жизни окружающих людей. Возможно, если бы он чуть раньше сбросил с себя этот панцирь бесчувственности, ничего бы из этого не произошло. И вот теперь его изнутри терзает боль раскаяния…

Питер посмотрел в окно. Ковач уперся носом своей машины в бампер Ноблу, затем дал задний ход и развернулся. Слава богу, Джон Куинн уезжает. Увидев это, некая часть его «я» испытала облегчение. Другая — погрузилась в отчаяние.

Он слышал разговор по ту сторону двери. Как Нобл и Брандт, спасая его, лгали, изворачивались, искали какие-то предлоги. Куинн спросил их, что называется, в лоб: кого они пытаются выгородить, его или себя?

Время шло, а он все продолжал сидеть в кресле, вспоминая, заново переживая всю жизнь от самого рождения Джиллиан, заново перебирая в памяти все сделанные за это время ошибки, вплоть до этого мгновения. Он посмотрел в окно и не увидел микроавтобусов телевизионщиков, не увидел репортеров, ожидающих, когда он выйдет навстречу; когда пусть всего пару слов бросит в ответ на их вопросы.

Питер прижал к себе черную матерчатую сумку и слегка покачался из стороны в сторону. Наконец принял решение — единственное, какое имело смысл.

Он посмотрел на часы и принялся ждать.

Кейт смотрела на факс, чувствуя, как все внутри похолодело. Глаза автоматически выискивали в тексте ключевые слова: сгорели заживо, мать, отчим, пьянство, наркотики, приводы в полицию, домашнее насилие.

— Что с вами? — спросила Эйнджи.

— Ничего, — машинально ответила Кейт, заставляя оторвать глаза от статьи. — Просто закружилась голова.

— Я уж испугалась, что вы погрузились в Зону, — сказала Эйнджи с улыбкой эльфа. — Вот это был бы прикол!

— Не знаю. И какая она, эта Зона?

Улыбки как не бывало.

— Пустая и темная. Она поглощает тебя целиком, и ты уже не знаешь, выберешься ли когда-нибудь или нет. Потому что за тобой уже никто не придет, — пояснила Эйнджи, и взгляд ее снова сделался тусклым. Нет, не стеклянным, а именно тусклым, полным страха и боли — что даже к лучшему. Ведь это значит, что еще не все потеряно, ее еще можно спасти. Что бы там ни случилось в детстве — что-то страшное, завершившееся смертью родителей, — в ее душе сохранились крупицы человеческого, даже после того, как она прошла через «подвал дьявола», или кто он там на самом деле.

— Но иногда там даже безопасно, — негромко добавила девушка, глядя на тонкие ручейки крови, стекающие с запястья по ее левой руке. — Иногда там можно спрятаться, если хватит смелости.

— Эйнджи? Давай я намочу в холодной воде тряпку, и ты положишь ее себе на руку.

— Вам не нравится вид моей крови? Лично мне очень нравится.

— Мне не нравится, как она капает на ковер, — сказала Кейт с ноткой раздражения в голосе, скорее для того, чтобы разбудить в Эйнджи хоть какие-то эмоции, нежели по причине реальных переживаний по поводу ковра.

Эйнджи пару мгновений смотрела себе на ладонь, затем подняла руку и вытерла ее об щеку. В этом жесте было нечто от ласки.

Кейт слезла со стола и, пятясь, двинулась к двери. Эйнджи подняла на нее глаза.

— Вы хотите оставить меня одну?

— Нет, дорогая моя. Я не хочу оставить тебя одну. Я просто хочу пойти намочить тряпку.

И вызвать полицию, добавила она про себя, делая очередной шаг к двери. Ей было страшно оставлять Эйнджи одну. Неизвестно, что та может сделать с собой в ее отсутствие.

Кейт уже вышла в коридор, когда в дверь позвонили. Она на миг застыла на месте. В одном из узких боковых окон возникло лицо. Вернее, круглая голова, торчащая из пуховика. Ее обладатель пытался заглянуть в дом сквозь прозрачную занавеску. Роб.

— Кейт, я знаю, что ты дома, — произнес он слегка капризным тоном и, прижав нос к стеклу, постучал в окно.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Кейт сдавленным шепотом, открывая ему дверь.

— В отделе мне сказали, что ты не вышла на работу. Нам нужно поговорить на эту тему…

— А что, по телефону этого сделать нельзя? — с издевкой спросила Кейт, однако тотчас прикусила язык. Не хватало лишних ссор с боссом. — Просто сейчас не тот момент, чтобы…

Но Роб не желал отступать.

— Кейт, нам необходимо поговорить.

Господи, и зачем он только свалился на ее голову! Кейт стиснула зубы.

— Ты не мог бы говорить тише? — процедила она.

— Это еще зачем? — удивился Роб. — Это что, большой секрет от соседей, что ты всячески избегаешь меня?

— Не говори глупостей. Я тебя не избегаю. Просто у меня возникли проблемы. Вернулась Эйнджи, причем ее психическое состояние не может не вызывать опасений.

Услышав это, Маршалл округлил поросячьи глазки.

— Она у тебя? Но что она у тебя забыла? Ты уже вызвала полицию?

— Еще нет. Не хотела усугублять ситуацию. У нее в руке нож, и она собралась им воспользоваться — против себя.

— Боже мой! И ты его еще не забрала? Где же твои хваленые нервы? — спросил он с сарказмом и, оттолкнув Кейт плечом, вошел в дом.

— Мне не хотелось бы лишиться конечностей.

— Она порезала себя?

— Пока это только поверхностные порезы, но швы все равно придется накладывать.

— Где она?

Кейт кивком указала в сторону кабинета.

— Может, ты ее отвлечешь, а я пока вызову полицию?

— Она сказала тебе, где пропадала? Кто увел ее из «Феникса»?

— Не совсем.

— Если ее отвезут в больницу, она наверняка станет утверждать, что порезала себя в отместку. Нам придется ждать не один день, пока мы сможем вытащить из нее хоть какую-то информацию, — произнес Роб, и в голосе послышалось нетерпение. — Полиция произвела арест. Вот-вот начнется пресс-конференция. И если мы сумеем узнать у этой девчонки, что с ней случилось, то сможем доложить обо всем Сэйбину еще до того, как конференция закончится.

Кейт сложила на груди руки и задумалась. Ей была видна Эйнджи — она по-прежнему сидела на кожаном диване, рисуя пальцем на окровавленной ладони какие-то узоры. Если вызвать «Скорую» и сюда нагрянут врачи, то неизвестно, как она на это отреагирует, но ничего хорошего точно не жди. С другой стороны, а что, собственно, они сделают? Врачи не полиция. Вряд ли они станут пытаться вытянуть правду, глядя, как у них на глазах девушка истекает кровью.

Они не станут ловить убийцу.

Кейт вздохнула.

— Ну, хорошо. Уговорил. Давай попробуем, но если она вдруг вздумает вскрыть себе вены, я буду звонить.

Роб с прищуром посмотрел на нее и кисло улыбнулся.

— Я знаю, Кейт, что тебе это страшно не нравится, но иногда я бываю прав. И ты сама увидишь, что это один из таких случаев. Я прекрасно знаю, что делаю.

— Что он здесь делает? — с гримасой воскликнула Эйнджи, как будто хотела поскорее выплюнуть эти слова — столь отвратителен был ей их вкус.

Роб вновь улыбнулся.

— Я здесь для того, чтобы помочь тебе, Эйнджи, — ответил он и сел спиной к письменному столу.

Эйнджи смерила его пристальным взглядом.

— Что-то я сомневаюсь.

— Похоже, что с момента нашей последней встречи ты побывала в какой-то переделке. Что ты нам об этом расскажешь?

— А вы точно хотите про это услышать? — спросила Эйнджи, глядя на него с прищуром. Голос звучал хрипло, едва ли не томно. Она подняла руку и, не сводя с Роба глаз, неспешно облизала с ладони кровь. — Вы хотите знать, кто это сделал со мной? Или вам просто хочется послушать про секс?

— Все, что угодно, что ты захочешь рассказать нам, — спокойно ответил Роб. — Главное, говори. Мы здесь для того, чтобы тебя выслушать.

— Не сомневаюсь. Тебе нравится слушать, когда другие рассказывают, как им больно. Это тебе в кайф, ты, мерзкий извращенец.

Щека Роба задергалась тиком. Он попытался замаскировать его улыбкой, но было видно, что слова девушки задели его за живое.

— Ты испытываешь мое терпение, — сухо произнес он. — Я уверен, что это совсем не то, чего тебе хочется на самом деле. Разве я не прав?

Эйнджи молча отвернулась и уставилась на огонь в камине. Молчание затягивалось. Кейт испугалась, что она вообще больше не произнесет ни слова. Что, если она провалилась в свою Зону? В правой руке девушка по-прежнему сжимала армейский нож, лезвие впивалось в подушечки пальцев.

— Эйнджи, — обратилась Кейт и обошла диван. На ходу она как бы невзначай подняла с него плед. — Мы ведь пытаемся тебе помочь.

С этими словами она, положив себе на колени плед, села на свободный подлокотник.

В глазах у Эйнджи блеснули слезы, и она покачала головой.

— Неправда. Я хотела, чтобы мне помогли, но вы этого не сделали. Вам нужно лишь то, что я могу сказать, — ее разбитые губы скривились в горькой усмешке. — Самое смешное, вам кажется, будто вы слышите то, что нужно, хотя на самом деле ошибаетесь.

— Расскажи, что случилось тем вечером в «Фениксе», — попросил Роб, пытаясь вновь завладеть вниманием девушки. — Кейт высадила тебя у приюта. Ты поднялась наверх, чтобы принять душ. Тебе кто-то помешал?

Эйнджи в упор посмотрела на него и несколько раз вверх-вниз провела лезвием ножа по бедру.

— Кто-нибудь пришел за тобой, Эйнджи? — гнул свою линию Роб.

— Нет, — прошептала девушка.

— Кто пришел за тобой? — четко повторил он вопрос.

— Нет, — сказала Эйнджи. Глаза ее сверкали злостью. — Я не стану этого делать.

Лезвие ножа врезалось в ткань чуть глубже. В свете камина было видно, что лицо ее блестит от пота. На джинсовой ткани появился надрез. Из надреза выступили капли крови.

При виде этого Кейт едва не сделалось дурно.

— Роб, прекрати!

— Нет, Кейт, ей полезно через это пройти, — возразил он. — Итак, Эйнджи, кто пришел за тобой?

— Нет! — воскликнула та. По ее лицу катились слезы. — Вы меня не заставите!

— Оставь ее в покое! — прикрикнула на Маршалла Кейт. Боже, она непременно должна что-то предпринять, прежде чем эта ненормальная девица искромсает себя ножом.

Роб не отводил глаз.

— Скажи нам, Эйнджи. Больше никаких игр.

Девушка одарила его колючим взглядом. Ее била дрожь.

— Куда он тебя отвез? Что с тобой сделал?

— Иди ты знаешь куда! Ты не заставишь меня играть в эти игры.

— О, это мы еще посмотрим! — возразил Роб, и в его голосе прозвучали зловещие нотки. — Ты у меня еще как заговоришь. Можно подумать, у тебя есть выбор.

— Да пошел ты! Ненавижу!

С истошным воплем она вскочила с дивана и вскинула руку. Зловеще блеснуло лезвие.

Реакция Кейт была мгновенной. Она набросила на лезвие плед, а сама боком оттолкнула девушку в сторону. Эйнджи взвыла, и они вдвоем полетели на пол, опрокинув при этом кофейный столик. Разложенные на нем распечатки с профилями жертв разлетелись в разные стороны.

Эйнджи отбивалась, как могла, однако Кейт придавила ее к полу, не давая подняться. Слава богу, похоже, все обошлось. Роб поднял с пола нож, сложил его и сунул себе в карман.

Девушка рыдала. Кейт поднялась на колени и притянула ее к себе.

— Все хорошо, — успокаивала она. — Не бойся, все хорошо.

Эйнджи вырвалась из ее рук и посмотрела на спасительницу полными удивления и злости глазами.

— Ты последняя дура! — хрипло бросила она Кейт. — И уже почти труп!

Глава 34

— Акулы почуяли запах крови, — прокомментировал Куинн, глядя, как в конференц-зал стекаются толпы народа.

— Это точно, — хмуро согласился Ковач. — И частично это моя кровь.

— Сэм, я тебе гарантирую, что, имея Ванлиса, им на тебя начхать.

Увы, похоже, это обстоятельство расстроило Ковача еще больше. Впрочем, и сам спецагент был от этого далеко не в восторге. Мало того, что люди Бондюрана слили информацию прессе, но выкручивать руки полиции, заставляя созывать пресс-конференцию на данном этапе расследования, было не только преждевременно, но и опасно. Джон так и сказал — и мэру, и Гриру, и Сэйбину. Но те предпочли пропустить его слова мимо ушей. Он же бессилен что-то с этим поделать. И все-таки Куинн ощущал, как тревога буравит новые дыры в его желудке.

Кто, как не он сам, разработал профиль, в который Ванлис вписался практически тютелька в тютельку? И вот сейчас Джон досадовал на себя, что слишком поторопился озвучить свое мнение. Вероятность того, что убийц было двое, изменила целиком весь расклад. Увы, пресса и власти заполучили Ванлиса и теперь были готовы впиться в него зубами.

Для пресс-конференции мэр выбрала парадный вход со стороны Четвертой улицы — этакий мраморный собор с внушительной двойной лестницей и витражами. Здесь политики с важным видом могли выситься над толпой, а мраморные стены отбрасывали на них свет, отчего казалось, что от них самих исходит сияние, недоступное простым смертным.

Куинн и Ковач наблюдали за происходящим из затененной ниши. Телевизионщики тем временем устанавливали аппаратуру, а репортеры теснили друг друга, пытаясь подобраться как можно ближе к власть имущим. На ступеньках лестницы Сэйбин о чем-то совещался с мэром, а ее личная помощница была занята тем, что снимала с костюма невидимые пылинки. Гэри Юрек о чем-то увлеченно беседовал с Гриром, Фаулером и еще парой кабинетных крыс, которые лишь затем выползли из-за стола, чтобы засветиться на страницах газет. Куинн присоединится к этому цирку через пару минут — бросит толпе пару слов, мол, задержанный охранник не более чем подозреваемый, но его вряд ли кто услышит. Потому что все будут, открыв рот, слушать россказни Эдвина Нобла, который станет заливаться соловьем, расхваливая Питера Бондюрана, чем, собственно, он и занимался в этот момент, стоя перед репортером местного телеканала.

Самого Бондюрана нигде не было видно. Впрочем, Куинн на это и не рассчитывал, — только не этим утром, когда существовала вероятность того, что слухи о кровосмесительной связи отца и дочери вполне могли просочиться в прессу. И все-таки вопрос, что творится в голове у Бондюрана, не давал Джону покоя. Что, собственно, заставило Лукаса Брандта прибежать со своим черным чемоданчиком? Что всему причиной — недоказанная смерть Джиллиан или же известие о том, что могло иметь место несколько лет назад?

— Очаровашка, — произнес Ковач голосом, полным презрения, и мотнул головой в сторону Юрека. — Этот далеко пойдет. Теплое местечко уже точно готово. Наверху его любят. С такой улыбочкой, как у него, удобно лизать начальственные задницы.

— Завидуешь?

Ковач скорчил гримасу.

— Я создан для того, чтобы взгревать задницы, а не для того, чтобы их лизать. К тому же что я забыл на теплом местечке? С меня достаточно обшарпанного стола в не менее обшарпанном кабинетике, где даже шкафов для папок и тех не хватает.

— По крайней мере, ты не обозлен.

— Я родился обозленным.

В следующий миг рядом с ними раздался надрывный влажный кашель — это о своем прибытии возвестил Уолш. Ковач обернулся.

— Господи, Винс, да ты, пожалуй, отхаркнул целое легкое.

— Чертова простуда, — пожаловался тот. Его кожа имела желтоватый оттенок мумии. Он протянул Ковачу конверт. — Здесь медицинская карта Джиллиан Бондюран. Вернее, та ее часть, которую согласился придать огласке Леблан. Там есть несколько рентгеновских снимков. Как мне поступить — отдать их тебе или сразу судмедэкспертам?

— Меня отстранили от следствия, — ответил Ковач, однако конверт взял. — Теперь там главный — Юрек.

Уолш втянул в себя содержимое гайморовых пазух, сглотнул и сделал кислое лицо.

Ковач кивнул.

— Да-да, ты правильно меня понял.

Бондюран вошел в здание мэрии, когда пресс-конференция была уже в самом разгаре. Питер отпустил домой всю прислугу, которую Нобл нанял следить за ним. Они не стали вступать в пререкания и ушли. В конце концов, ведь это он платил им жалованье, а не Нобл.

Миллиардер вошел в зал, держа в руках матерчатую сумку. Взгляд его скользнул по спинам более чем полусотни присутствующих. В этот момент на возвышении стоял Грир, который с пафосом распинался о личных качествах того, кого он назначил главой следственной группы вместо Ковача. Питеру это было безразлично. Следственная группа его больше не интересовала. Он знал, кто убил Джиллиан.

Репортеры забросали Грира вопросами. Камеры как безумные начали вспыхивать яркими блицами. Питер двинулся вдоль одного края толпы, пробираясь к лестнице. Никто не обратил на него внимания, как будто он невидимка. Возможно, так оно и было. Он уже призрак. Всю свою жизнь Питер ощущал к душе пустоту. Как будто в ней зияла дыра, которую ничто не могло заполнить. Возможно, небытие разъедало его изнутри уже много лет, и все то, что делало его человеком из плоти и крови, давно исчезло, и он сделался невидим.

Куинн заметил, что в зале появился Бондюран. Как ни странно, только он один. «Просто никто не смотрит в эту сторону», — подумал он. Взгляды всех присутствующих прикованы к оратору и той дребедени, которую он вещал и которую все хотели услышать, чтобы потом распространить ее дальше со страниц газет и экранов телевизоров. Наверное, свою роль сыграло и то, что Бондюран не похож на самого себя — небритый, помятый. Совсем не тот, который, волосок к волоску, привык расхаживать в дорогих, сшитых на заказ, костюмах.

А еще он был страшно бледен — до такой степени, что кожа казалась почти прозрачной, как папиросная бумага. Лицо осунувшееся, как будто изнутри его грызла болезнь. В следующий миг их взгляды встретились. Бондюран тотчас замер на месте позади телеоператоров и остался стоять, прижав к себе матерчатую сумку.

Куинн весь напрягся — увы, как раз в тот момент, когда Грир пригласил его подняться на сцену.

Вспышки блицев заслонили от него Бондюрана. Интересно, заметил его Ковач или нет?

— Я хочу подчеркнуть, — начал он, — что допрос возможного подозреваемого не означает окончания расследования.

— По вашему мнению, Ванлис и есть Крематор? — выкрикнул какой-то репортер.

— Думаю, с моей стороны было бы неразумно делать какие-то высказывания по этому поводу.

Джон попытался слегка сменить положение, чтобы иметь возможность держать Бондюрана в поле зрения. Увы, тот уже покинул место, где только что стоял. Агент еще больше напрягся.

— Но ведь Ванлис вписывается в профиль. Он был знаком с Джиллиан Бондюран.

— Скажите, это правда, что в момент ареста при нем нашли предметы ее гардероба? — спросил другой.

Черт, еще одна утечка, раздраженно подумал Куинн. В данный момент для него было куда важнее вновь отыскать глазами Бондюрана, чем отвечать на дурацкие вопросы журналистов. Что здесь делает Бондюран — один, похожий на бомжа?

— Специальный агент Куинн…

— Никаких комментариев.

— Вам есть что сказать по поводу убийства Джиллиан Бондюран?

— Ее убил я!

С этими словами Питер Бондюран вышел из-за спин операторов и, шагнув к основанию лестницы, повернулся лицом к собравшимся. На какой-то миг один только Куинн понял, что признание исходит из его уст. Но уже в следующий миг Бондюран приставил к виску пистолет, и толпа пришла в движение.

— Ее убил я! — вновь выкрикнул Бондюран еще громче.

Похоже, он сам был ошарашен признанием. Потому что застыл на месте — бледный, как мел, выпучив глаза и разинув рот. Затем, не сводя с толпы глаз, он боком двинулся вверх по лестнице, к тем, кто стоял рядом с возвышением: мэру, шефу Гриру, Теду Сэйбину. Те, глядя на него, дружно попятились — как будто видели его впервые в жизни.

Куинн не шелохнулся.

— Питер, опустите оружие, — твердо сказал он, и микрофоны разнесли слова по всему залу.

Бондюран покачал головой. Лицо его подергивалось, то и дело искажаясь гримасой. Левой рукой он прижимал к себе матерчатую сумку. Куинн заметил, что вслед за ним, опустив вниз стволы взведенных пистолетов, движутся двое полицейских.

— Питер, ты ведь не хочешь этого делать, — мягко произнес он и слегка отодвинулся от подиума.

— Я сломал ей жизнь. Я убил ее. Теперь моя очередь.

— Но почему именно здесь и сейчас?

— Чтобы все знали, — произнес Бондюран сдавленным голосом. — Чтобы все знали, что я собой представляю.

Из толпы в направлении лестницы выскочил Эдвин Нобл.

— Питер, не вздумай этого делать!

— Что именно? — спросил Бондюран. — Губить свою репутацию? Или твою?

— Ты несешь чушь! — рявкнул адвокат. — Мигом опусти оружие.

Питер не слушал. Его терзания можно было ощутить едва ли не кожей. По градинам пота, что катились по лицу. По исходившему от него запаху. По надрывному дыханию, которое издавали его легкие.

— Это моя вина, — произнес он сквозь слезы. — Я это сделал — и должен заплатить. Здесь и сейчас, потому терпеть выше моих сил.

— Пойдемте со мной, Питер, — предложил Куинн, подходя чуть ближе и протягивая руку. — Сейчас мы сядем, и вы расскажете всю историю. Ведь вам хочется сделать именно это, верно? Вы за этим пришли сюда?

Говоря, Куинн слышал непрерывное щелканье фотоаппаратов, жужжание видеокамер. Не иначе как материал идет в прямой эфир. Вся репортерская братия спешила запечатлеть агонию человека, чтобы потом скормить ее аудитории.

— Вы можете доверять мне. Я ведь с самого первого дня просил вас рассказать правду. Это все, что мне нужно. Прошу вас поделиться со мной.

— Я убил ее, я убил ее, — твердил Бондюран, и слезы ручьями текли по щекам. Рука с зажатым в ней пистолетом дрожала. Еще несколько минут, и он сам, не выдержав мышечного напряжения, разожмет пальцы. Если, конечно, до этого не разнесет себе голову.

— Вы послали за мной, — произнес Куинн. — Вы ведь это сделали не просто так. Почему же отказываетесь сказать мне правду?

— О господи! О господи! — причитал Бондюран, обливаясь слезами. Было видно, что эта борьба отнимает у него последние силы. Рука ходила ходуном. Но затвор он все-таки взвел.

— Питер, не смейте! — крикнул агент и бросился к нему.

Грохнул выстрел, а в следующий миг зал взорвался гулом голосов. Опоздав всего на долю секунды, Куинн схватил Бондюрана за запястье и дернул его руку вверх. По залу прокатился грохот второго выстрела. Ковач бросился к миллиардеру сзади, вслед за ним полицейские. Короткая борьба — и пистолет уже у них в руках.

Бондюран обмяк и навалился на Куинна — весь в слезах, в крови, но живой. Агент осторожно посадил его на мраморные ступени. Первая пуля проложила борозду длиной в пару дюймов через кожу и волосы чуть выше виска, чтобы затем улететь куда-то на второй этаж здания. Правая половина лица почернела от порохового дыма. Миллиардер опустил голову между коленями, и его вырвало.

От гула голосов закладывало уши. Фотографы торопились найти выигрышные ракурсы. Эдвин Нобл, бесцеремонно расталкивая их, направился к раненому боссу.

— Только ничего не говори, слышишь меня, Питер?

Ковач брезгливо посмотрел на адвоката.

— Думаю, слишком поздно давать такие советы.

Наконец, чтобы призвать зал к порядку, на подиум поднялся Тед Сэйбин. Мэр заливалась слезами. Дик Грир рявкал на подчиненных. Полицейские конфисковали пистолет и очистили проход для медиков.

Куинн сидел рядом с Бондюраном, по-прежнему сжимая ему запястье — правда, теперь он прощупывал пульс, который бился как сумасшедший. Впрочем, его собственный был таким же. Не дрогни у Бондюрана рука, и он бы на виду у всей страны вышиб себе мозги. Это малоприятное зрелище потом транслировали бы по всем каналам, предварительно снабдив предостережением «следующие кадры могут нанести вред…».

— Питер, вы вправе ничего не говорить, — мягко произнес Джон. — Потому что все, что вы скажете, может быть использовано против вас в зале суда.

— Неужели это непременно нужно делать прямо сейчас? — прошипел Нобл. — На глазах у прессы?

— Он поднялся на подиум с пистолетом в руке тоже на глазах у прессы, — парировал Куинн и потянул матерчатую сумку, в которой Бондюран пронес в зал оружие. Миллиардер попытался не выпустить ее из рук, однако все-таки разжал пальцы, а сам, рыдая, рухнул на пол бесформенной грудой. — Думаю, в том, что касается Питера Бондюрана, с попустительства властей и без того было нарушено не одно правило, — добавил Куинн и передал сумку в руки Винсу Уолшу. — Тяжелая. Как бы в ней не оказалось еще оружие.

— Вы имеете право потребовать, чтобы на допросе присутствовал ваш адвокат, — продолжал Ковач, вытаскивая наручники.

— Господи Иисусе! — раздался в следующий миг хриплый возглас. Куинн поднял глаза. Уолш выронил из рук сумку и схватился за шею. Лицо его сделалось багровым.

Позднее медики сказали, что он умер за миг до того, как рухнул на пол — рядом с черной матерчатой сумкой, в которой лежала отрезанная голова Джиллиан Бондюран.

Глава 35

Кейт поднялась и отошла от Эйнджи, даже не пытаясь вникнуть в то, что сказала девушка. Она надрывно дышала. Резкой болью давал знать о себе локоть — падая на пол, она ударилась им о кофейный столик. И вот теперь Кейт яростно растирала его, судорожно пытаясь собраться с мыслями. Эйнджи сидела на полу, завывая не своим голосом, и раз за разом ударяла себя по голове окровавленными руками. Ее джинсы были заляпаны кровью, сочившейся из надрезов, оставленных армейским ножом.

— О боже! — пробормотала Кейт, потрясенная этим жутковатым зрелищем, пятясь к столу в надежде, что ей удастся воспользоваться телефоном.

Роб стоял примерно в шаге и разглядывал девушку с каким-то странным интересом, словно ученый-биолог, изучающий новый образчик животного мира.

— Поговори со мной, Эйнджи, — тихо произнес он. — Расскажи нам, что ты сейчас чувствуешь?

— Боже праведный, Роб! — оборвала его Кейт, снимая телефонную трубку с рычага. — Оставь ее в покое! Сходи на кухню и намочи несколько полотенец!

Вместо этого Маршалл шагнул к Эйнджи, вытащил из кармана пальто шестидюймовую дубинку, обтянутую черной кожей, и со всей силы ударил девушку по спине. Та вскрикнула и, выгнув спину, как будто тем самым пыталась ослабить боль, завалилась на бок.

Кейт застыла на месте, глядя на босса, растерянно разинув рот.

— Что?.. — начала было она и попыталась сглотнуть застрявший в горле комок. — Что это, черт побери, на тебя нашло?

Роб Маршалл смерил ее взглядом, полным ненависти. Этот взгляд пронзил Кейт, словно острый клинок. Она едва ли не физически чувствовала, как от Маршалла исходят жаркие волны презрения, обонянием ощущала сочившийся из его пор кисловатый зловонный запах злобы. Она даже не сдвинулась. Время как будто замерло. Затем до нее дошло, что телефон молчит, и в ней тотчас ожил инстинкт самосохранения.

— Ты презираешь меня, сраная сучка! — злобно прорычал Роб.

Гнусные слова и кроющаяся за ними ненависть были сродни удару под дых. На мгновение они ошеломили ее, затем потрясли все существо. Неожиданно все встало на свои места. «Кто душил тебя, Эйнджи? Ты знала этого человека?» — «Конечно… и вы тоже…» «Ты последняя дура! И уже почти труп!»

«Роб Маршалл? Нет, не может быть», — мысль едва не рассмешила ее. Почти. Если не считать, что до той минуты, как он появился здесь, телефон работал. И вот теперь Маршалл стоит перед ней с дубинкой в руке.

Кейт положила трубку.

— Ты меня достала! — со злостью бросил Роб. — Ты все время клюешь, клюешь, клюешь меня. Пакостишь, пакостишь, пакостишь. Унижаешь меня. Задираешь нос.

Он стоял на разбросанных по полу профилях жертв. Каждый человек по-своему жертва — не одного, так другого. Эта мысль не менее десятка раз приходила ей в голову сегодня утром, когда она просматривала отчеты, правда, так и не успев изучить их внимательно.

Лайла Уайт — избита наркоторговцем.

Фон Пирс — изнасилована.

Мелани Хесслер — тоже изнасилована.

И все трое в то или иное время прошли через отдел по работе с потерпевшими и свидетелями. Единственной, кто не вписывалась в эту схему, была Джиллиан Бондюран.

— Но ведь ты адвокат потерпевших! О господи! — пробормотала она.

Адвокат, который благодаря своему положению слушал нелегкие признания людей — главным образом женщин, — которые были жертвами. Жертвами домогательств, оскорблений, унижений, избиений, изнасилований…

Сколько раз он заставлял ее присутствовать при прослушивании записей бесед с Мелани Хесслер? Роб слушал их внимательно, то и дело прокручивал запись назад. Снова и снова воспроизводил отдельные куски.

Кейт мысленно перенеслась в машину Ковача на месте убийства Мелани Хесслер, прокручивая в голове запись на диктофоне, оброненном убийцей. Мелани умоляла убийцу пощадить ее, захлебывалась от боли, молила о скорой смерти, которая положит конец ее мучения.

Ей вспомнилось, как Роб пошел посмотреть на обгоревший труп и вернулся весь взвинченный, явно чем-то расстроенный. Увы, то, что она по наивности приняла за потрясение, на самом деле было радостным возбуждением.

Боже мой!

В памяти тотчас всплыли все гадости, которые она когда-то говорила ему, и к горлу комом поднялась тошнота.

Боже мой, мне конец!

— Извини, — пролепетала она, мысленно прикидывая возможные повороты событий. От входной двери ее отделяли всего три-четыре шага.

По лицу Роба судорожными спазмами пробежала гримаса отвращения. Он зажмурил глаза, как будто в них порывом ветра бросило песок.

— Нет. Ты извиняешься не потому, что тебе стыдно и ты раскаиваешься. Нет, тебе страшно, потому что я тебя за это убью.

— Эйнджи, беги! — крикнула Кейт.

Она схватила со стола факсовый аппарат и, вырвав из розетки шнур, метнула его в Роба. Удар пришелся в грудь и заставил пошатнуться.

Кейт бросилась к двери, но поскользнулась на папке с отчетом. Этот промах стоил ей драгоценной доли секунды. Роб кинулся следом и успел одной рукой схватить ее за рукав, а второй — нанести удар дубинкой.

Даже сквозь плотную ткань пальто Кейт ощутила всю силу удара. Тяжелую, смертоносную, серьезную. Стукни Маршалл ее по голове, она бы рухнула на пол как подкошенная.

Кейт отклонилась вбок, чтобы вырваться из его хватки, и попыталась толкнуть Роба обратно в прихожую. Схватив его за левую руку, она выкрутила ее за спину. Затем толкнула спиной на столик в коридоре, а сама бросилась к входной двери, от которой, как показалось в эти секунды, ее отделяла миля.

Роб что-то прорычал и набросился на нее сзади. Они вместе полетели на пол. Кейт вскрикнула от боли — падая, она неловко подвернула руку и как пить дать растянула плечевые мышцы.

Боль обожгла огнем. Стараясь не обращать внимания, Кейт попыталась высвободиться и рванулась к двери. Увы, Роб вцепился в волосы и, потянув ее голову на себя, второй рукой, сжатой в кулак, ударил в висок. В глазах у Кейт потемнело, голова зазвенела как колокол, и ее как будто снова опалило огнем. Боль кинжалом пронзила лицо и нижнюю челюсть.

— Ах ты, сука! Сука! — повторял Роб снова и снова.

Затем его пальцы впились в горло. Кейт закашлялась и захрипела. Она отбивалась автоматически, отчаянно, из последних сил. Пыталась отодрать его руки, но пальцы Роба, короткие и сильные, сжимали горло железной хваткой

Она не могла дышать, ей казалось, что глаза готовы вылезти из орбит, а мозг вот-вот полезет наружу, как тесто из квашни.

Последним усилием угасающего сознания Кейт заставила себя расслабиться, сделать вид, что сдается. Роб продолжал сжимать ей горло еще несколько секунд, показавшихся Кейт вечностью, после чего ударил ее головой об пол. При этом он прорычал что-то, но слов она не разобрала, только почувствовала прилив крови к голове. Она судорожно хватала ртом воздух, из последних сил пытаясь не потерять сознания. Ей нужно продолжать думать — но только не о сгоревшей машине и не об обугленном теле ее клиентки, не о фотографиях вскрытия четырех убитых женщин, которых этот негодяй пытал, а затем лишил жизни.

— Думаешь, я не могу ничего делать толком? — прошипел Роб, рывком поднимаясь с пола. — Думаешь, я идиот? Думаешь, что ты умнее всех, а я ничтожество?!

Не имея возможности видеть его, Кейт еле заметно потянулась к карману пальто.

— Ах ты, гребаная сучка! — взвизгнул он и пнул ее ногой, не услышав в своем самоупоении стона, сорвавшегося с ее губ, когда мыс его ботинка соприкоснулся с лицом.

Кейт стиснула зубы и сосредоточилась на движении руки по полдюйма за один раз к карману.

— Ты меня плохо знаешь! — торжествующе воскликнул Роб и, схватив что-то со столика, сбросил на пол. Что бы это ни было, оно с грохотом упало на пол где-то ближе к кухне. — Ты ничего не знаешь обо мне, не знаешь моего истинного «я»!

Нет, она никогда и ни за что не заподозрила бы его! О боже, она проработала с ним рядом полтора года, и ей в голову не могло прийти, что он способен на такое. Она ни на минуту не усомнилась в мотивах, которые привели его в эту профессию. Наоборот, то, что он работал адвокатом потерпевших — готовым выслушивать, проводить с ними массу времени, — компенсировало все его недостатки. Во всяком случае, так ей казалось.

— Ты думаешь, я ничтожество? — снова взревел Маршалл. — Я НЕ НИЧТОЖЕСТВО! Я — АНГЕЛ ЗЛА! Я И ЕСТЬ ТОТ САМЫЙ КРЕМАТОР! Ну, что ты теперь думаешь обо мне, мисс Стерва?

Он опустился на корточки рядом и перевернул ее на спину. Кейт прикрыла глаза. Сквозь ресницы Маршалл казался размытым пятном. Руку она по-прежнему держала в кармане, сжимая металлическую пилочку для ногтей.

— Я приберег тебя напоследок, — гордо произнес Роб. — Ты еще будешь умолять меня, чтобы я тебя убил. И я это сделаю, причем с огромным удовольствием!

Глава 36

— Что случилось в ту ночь, Питер? — спросил Куинн.

Они сидели в небольшой грязноватой комнате с посеревшей побелкой в глубине здания мэрии, рядом с приемной следственного изолятора. Бондюран отказался от своих прав и отверг предложение отвезти его в больницу. Врачи обработали рану на голове прямо на ступеньках лестницы, где он попытался свести счеты с жизнью.

Эдвин Нобл отверг благородный порыв клиента, настояв на том, что будет присутствовать при допросе, и потребовал, чтобы Питера отправили в больницу независимо от его желания. Миллиардер, однако, настоял на своем, поклявшись перед десятком телекамер журналистов, что желает сделать публичное признание.

В комнате их было трое — сам Бондюран, Куинн и Юрек. Питеру нужен только Куинн, но полиция потребовала, чтобы при допросе присутствовал и их представитель. Имя Сэма Ковача не упоминалось.

— Джилли приехала к ужину, — начал Питер. Он казался маленьким, сгорбленным и сморщенным, как наркоман, плоть которого усохла от долгого употребления героина. Бледное лицо, красные глаза. Потухший взгляд. — Она была в обычном настроении. Вернее, в постоянных перепадах настроения. То истерично хохотала, то впадала в депрессию и огрызалась. Она, как это сказать… непредсказуема. Как и ее мать. Даже в детстве.

— Из-за чего вы поссорились?

Бондюран бросил взгляд на розоватое пятно на противоположной стене, где, по всей видимости, виднелись следы крови, которые кто-то пытался безуспешно отскрести.

— Из-за ее учебы, музыки, лечения, отчима. Из-за нас.

— Она хотела возобновить отношения с Лебланом?

— Она разговаривала с ним. И заявила мне, что хотела бы вернуться во Францию.

— И вы рассердились.

— Да, — подтвердил Бондюран и вздохнул. — Это не совсем верное слово. Я расстроился. Почувствовал огромную вину.

— Почему?

Бондюран ответил не сразу. Поиск ответа занял время, как будто он пытался мысленно подбирать правильные слова.

— Потому что это была моя вина — то, что случилось с Джиллиан и Лебланом. Я мог бы это предотвратить. Мог бы побороться с Софи за опеку, но пустил дело на самотек.

— Она угрожала рассказать всем о том, что вы совращали Джиллиан? — напомнил ему Куинн.

— Она шантажировала меня, — поправил миллиардер. — И научила Джиллиан, что следует говорить и как вести себя, чтобы убедить людей, что это правда.

— А что, разве все было не так?

— Джилли моя дочь. Я бы никогда не сделал ей ничего дурного, — сказав это, Питер задумался над собственными словами, чувствуя, что самообладание уже пошло трещинами. Он тотчас прижал к губам дрожащую руку, чтобы сдержать рвущееся наружу рыдание. — Откуда я мог знать?

— Вы знали психическое состояние Софи, — заметил агент.

— Я тогда занимался покупкой «Дон Тортон». Мне предстояло заключение нескольких серьезных правительственных контрактов. Она могла разорить меня.

Куинн ничего не сказал, как уже поступал, наверное, тысячу раз на одной только прошлой неделе.

Бондюран виновато вздохнул, как будто признавая поражение, и посмотрел на стол.

— Я отдал дочь в руки безумной женщине и развратнику. Наверное, было бы милосерднее убить ее уже тогда.

— Что случилось в ночь с пятницы на субботу? — снова спросил Куинн, возвращая собеседника в настоящее.

— Мы заспорили о Леблане. Джиллиан обвинила меня в том, что я ее не люблю. Заперлась в музыкальной комнате и весь вечер просидела в ней. Я оставил ее в покое и отправился в библиотеку. Там сел перед камином и выпил немного коньяку. Примерно в полдвенадцатого она вошла в комнату. Появилась за моей спиной, что-то напевая. У нее прекрасный голос, чарующий, неземной. А песня непристойная, отвратительная, извращенная. Там было все, чему когда-то Софи научила ее, — о том, что я якобы с ней делал.

— И вы рассердились?

— Мне стало противно. Я встал и повернулся, чтобы сказать ей об этом. Она стояла передо мной обнаженная. «Не хочешь меня, папочка? — спросила она. — Разве ты не любишь меня?»

Даже вспоминать эту сцену было выше его сил. К горлу тотчас подкатил ком тошноты. Он поспешно нагнулся над корзиной для бумаг, стоящей рядом, и его вырвало. Куинн спокойно и нарочито бесстрастно ждал, когда Бондюран придет в себя.

— У вас был с нею секс? — спросил Юрек.

Агент едва не испепелил его взглядом.

— Нет! О боже, нет! — воскликнул разъяренный предположением Бондюран.

— Что же случилось? — спросил Куинн. — Вы повздорили. Дело закончилось тем, что она выбежала из дома.

— Да, — ответил собеседник, успокаиваясь. — Мы повздорили. Я наговорил ей того, чего, наверное, не следовало. Она же такая обидчивая. Но я был вне себя от злости. Джилли схватила одежду и убежала. После этого я больше не видел ее живой.

По лицу Юрека было видно, что он сбит с толку.

— Но ведь вы сказали, что убили ее.

— Неужели вы не понимаете? Я мог бы спасти ее, но не спас. Отпустил ее в первый раз, чтобы спасти себя, бизнес, деньги. Это я виноват, что она стала такой. Дал ей уйти в пятницу ночью, потому что не хотел иметь к этому никакого отношения, и вот теперь она мертва. Я убил ее, детектив, это абсолютно точно, как если бы сам ударил ножом в сердце.

Юрек поднялся, оттолкнувшись от стола вместе со стулом, и принялся мерить комнату шагами с видом человека, который понял, что его обвели вокруг пальца в игре в наперсток.

— Хватит рассказывать сказки, мистер Бондюран. Неужели вы думаете, что мы поверим? — Юрек явно задумал сыграть роль злого копа, и это при том, что ни его внешность, ни голос этому не способствовали. — Вы принесли в сумке голову вашей дочери. Зачем? Или это был сувенир, который передал вам настоящий убийца?

Бондюран ничего не сказал. Упоминание об отрезанной голове Джиллиан явно его добило. На глазах у Куинна он начал уходить в себя, позволяя разуму бежать из реальности в более уютный воображаемый мир. Кстати, он вполне может уйти туда, и довольно надолго.

— Питер, что вы делали в доме Джиллиан в воскресенье утром?

— Я пошел увидеть ее. Убедиться, что с ней все в порядке.

— Пошли глубокой ночью? — с сомнением в голосе спросил Юрек.

— Она не отвечала на мои звонки. В субботу я решил не беспокоить ее, по совету Лукаса Брандта. В воскресенье утром… Я должен был что-то предпринять.

— И вы отправились к ней и вошли в ее квартиру, — сказал Куинн.

Бондюран несколько мгновений рассматривал пятнышко на свитере, затем принялся счищать его ногтем большого пальца.

— Я думал, что она будет в постели… И все время думал, в чьей постели она была. Я ждал ее, ждал…

— Чем вы занимались, ожидая ее?

— Я занялся уборкой, — ответил Бондюран, как будто в этих словах не было ничего странного, как нечто само собой разумеющееся. — Квартира выглядела как… как свинарник, — пояснил он и брезгливо скривился. — Грязь, пыль, кучи мусора, всякого хлама.

— Как и сама жизнь Джиллиан? — осторожно задал вопрос спецагент.

На глаза миллиардера навернулись слезы. Уборка в квартире дочери означала скорее символический акт, нежели преследовала гигиенические цели. Он бессилен изменить ее жизнь, но был в состоянии прибраться в окружавшем ее материальном пространстве. «Символ контроля и одновременно любви», — подумал Куинн.

— Затем вы стерли звонки в ее автоответчике, верно? — спросил он.

Бондюран кивнул. Слезы сделались крупнее. Он оперся локтями на стол и прижал ладони к лицу.

— Там были звонки Леблана? — осмелился спросить Джон.

— Сукин сын! Он повинен в ее смерти так же, как и я!

С этими словами Питер положил голову на столешницу и зарыдал. Агент ждал, пока он успокоится, а сам думал, что миллиардер, пока прибирался в квартире, наверняка наткнулся на музыкальные сочинения Джиллиан. Ее опусы вполне могли быть главной причиной, вынудившей Бондюрана отправиться к ней домой. Но Питер, из чувства вины, теперь утверждает, будто им двигала исключительно забота о дочери.

Куинн подался вперед и, потянувшись через стол, положил руку на запястье Бондюрана, пытаясь через физический контакт вновь вернуть его в настоящее.

— Питер, скажите, вы знаете, кто убил Джиллиан?

— Ее подруга, — ответил тот бесцветным, усталым голосом, скривив губы в сардонической усмешке. — Ее бывшая подруга. Мишель Файн.

— Почему вы так считаете?

— Она пыталась шантажировать меня.

— На самом деле?

— Во всяком случае, до вчерашнего вечера.

— А что случилось вчера вечером?

— Я убил ее.

Эдвин Нобл подлетел к спецагенту сразу, как только тот вышел из комнаты для допросов.

— Ни слова из услышанных вами признаний не прозвучит на суде, — заявил он.

— Он отказался от своих прав, мистер Нобл.

— Мой клиент недееспособен, он не в состоянии принимать подобные решения.

— Это решит судья, — вступил в разговор Сэйбин.

Служители закона смотрели друг на друга, как две кобры. Юрек отвел в сторону помощника прокурора Логана, чтобы поговорить с ним об ордере на обыск в квартире Мишель Файн. Ковач стоял в трех-четырех шагах от них, прислонившись к стене, без привычной сигареты в зубах. Этакий одинокий койот.

— Тебя подвезти, Джей-Кью? — спросил он с надеждой в голосе.

Куинн состроил гримасу, имитируя Ковача.

— Я сегодня стопроцентный мазохист. Не могу поверить, что произношу эти слова — но ладно, поехали.

Им вслед увязался целый выводок журналистов, но Куинн с каменным лицом отвечал «без комментариев» на каждый вопрос, который задавали. Ковач оставил «Форд» на той стороне здания, что выходила на Четвертую авеню. С полдесятка репортеров преследовали их, пока они не сели в машину. Пока Сэм заводил двигатель, пока выруливал на проезжую часть, Джон не проронил ни слова.

— Бондюран говорит, что застрелил Мишель Файн и оставил ее тело в городском саду скульптур. Она пыталась шантажировать его какими-то более откровенными музыкальными опусами Джилли и признаниями, которые та ей якобы сделала. Прошлой ночью он вроде бы должен был расплатиться с ней. Они договорились, что Бондюран принесет деньги, а она передаст ему записи музыки и все такое прочее. Тогда он якобы еще не знал, что Файн имеет отношение к убийству его дочери. Он сказал, что хотел заплатить, чтобы сохранить все в тайне, но на всякий случай прихватил с собой пистолет.

— А по мне, это все попахивает преднамеренным действием, — признался Ковач, включая фонарик на приборной доске.

— Верно. Затем приходит Мишель с сумкой. Она показывает ему какие-то ноты, пару кассет, застегивает сумку. Они начинают торговаться. Она собирается уйти, не думая, что он снова заглянет в сумку.

— Никогда не полагайся на авось.

В следующий момент их «Форд» сделал резкий поворот вправо. Куинна качнуло, и он навалился на дверцу. Снаружи негодующе взвыли клаксоны.

— Он заглянул в сумку. Затем вытащил пистолет и выстрелил ей в спину. А сам ушел, оставив ее лежать там, где она упала.

— О чем она, черт возьми, думала, отдавая ему голову?

— Наверное, надеялась, что будет далеко, прежде чем он успеет вызвать копов, — задумчиво произнес Куинн. — Когда мы с Лиской приходили к ней домой, я заметил на столе туристические журналы и рекламные брошюры бюро путешествий. Готов спорить, из парка она собиралась прямиком в аэропорт, чтобы успеть на самолет.

— А как же Ванлис? Он сказал что-нибудь про охранника?

Задав вопрос, Ковач юркнул между автобусом и мини-фургоном. У Куинна на миг перехватило дыхание.

— Ничего.

— Ты сомневаешься, что она действовала одна?

— Нет, не сомневаюсь. Мы точно знаем, что она не убивала в одиночку. И также не стала бы шантажировать Бондюрана одна. Добровольные жертвы сексуального маньяка — они ведь марионетки. Власть полностью в его руках, он контролирует их посредством физического принуждения, психологического нажима, сексуального насилия. Никак не могла она действовать в одиночку.

— К тому времени, когда это произошло, Ванлис был уже за решеткой.

— У них, очевидно, имелся план, и она следовала ему, не зная точно, где находится ее сообщник. Она бы побоялась ослушаться его. Если он — тот самый…

— Они знали друг друга.

— Мы с тобой тоже знаем друг друга, но мы же никого не убивали. Лично я никак не могу представить Ванлиса в этой роли. Он никак не вписывается в нужный профиль.

— А кто тогда вписывается?

— Не знаю, — ответил Куинн, злясь больше на самого себя, чем на Сэма, который нажал на педаль газа и едва не врезался в минивэн. — Но если мы найдем Файн, то ухватимся за ниточку, по которой пойдем дальше.

Четыре радиофицированные машины прибыли на место раньше их. Городской сад скульптур Миннеаполиса — это парк площадью одиннадцать акров, в котором выставлено примерно четыре десятка работ выдающихся современных скульпторов, и главная из них — пятнадцатиметровая ложка, в которой лежала красная трехметровая вишенка.

«Даже в яркий солнечный день это место наверняка кажется странноватым, — подумал Джон. — В качестве же места преступления оно вообще словно сошло со страниц „Алисы в Стране чудес“».

— Поступил отчет из местной травматологической службы, — сообщил Юрек, вылезая из машины. — Никаких огнестрельных ранений, никаких пострадавших, соответствующих описанию Мишель Файн.

— По словам Бондюрана, их встреча состоялась возле Ложки, — произнес Куинн, когда они торопливо зашагали в направлении гигантской скульптуры.

— Бондюран уверен, что попал в нее? — уточнил Ковач. — Ведь уже было темно.

— Он сказал, что выстрелил, она закричала и упала.

— Идите сюда! — крикнул один из стоявших рядом с Ложкой копов и помахал рукой. В стылом сером воздухе его дыхание вырывалось изо рта, словно дымок сигареты.

Куинн вместе с остальными перешел на легкий бег. Репортеры окажутся здесь через считаные минуты.

— Она мертва? — спросил, подбегая к полицейскому, Юрек.

— Мертва? Нет, черт побери! — ответил тот, указывая на кровавый след на снегу. — Тут никого нет! Она исчезла!

Глава 37

Роб схватил Кейт за волосы и дернул. Рука машинально сжала в кармане пилочку для ногтей. Кто знает, вдруг эта пилочка в конечном итоге спасет ей жизнь? Но воспользоваться ею следует аккуратно, как можно точнее выбрав момент. Способы применения заточенного кусочка металла молнией пронеслись в сознании.

Роб ударил ее по лицу. Женщина тотчас ощутила во рту привкус крови.

— Я знаю, что ты жива. Ты недооцениваешь меня, — прошипел ее мучитель. — Даже сейчас ты пытаешься показать мне свое превосходство. Как, однако, глупо с твоей стороны!

Кейт опустила голову и подобрала под себя ноги. Ему хочется, чтобы она испугалась. Он хочет видеть в ее глазах страх. Хочет, чтобы страх запахом пота исходил от ее кожи. Надеется услышать испуг в ее голосе. Вот оно что! Вот что, оказывается, он жаждал уловить в записях голосов жертв — как своих собственных, так и других преступников. Конлан стало не по себе от одной только мысли о том, как эти женщины изливали ему душу, а он подпитывал больные фантазии их страданиями и страхом.

И вот теперь он желает запугать ее. Хочет подчинить своей воле, морально раздавить. Хочет, чтобы она пожалела о том, как затыкала ему рот, как смела перечить, как настаивала на своем. И если он получит, что ему нужно, ощущение победы лишь сильнее подстегнет жестокость.

— Сегодня я твой господин, Кейт! — произнес Маршалл с театральной напыщенностью.

Женщина подняла голову, облизнула разбитую губу и, собрав все имевшееся мужество, смерила его долгим, спокойным взглядом. Пусть Роб заставит ее заплатить за былые обиды, но добьется он этого не так скоро, как ему хочется.

Она изловчилась и плюнула кровью ему в лицо.

— Пошел к черту, паршивый ублюдок!

Разъяренный подобной дерзостью, Роб замахнулся дубинкой. Кейт дернулась вперед, уклоняясь от удара, и двинула ему локтем в подбородок. Затем резко выдернула из кармана руку и воткнула пилочку ему в шею, чуть выше ключицы.

Роб взвыл и, выдернув пилочку, швырнул ее на столик. Конлан тем временем бросилась в кухню.

Главное — выбраться из дома. Маршалл наверняка испортил ее машину или заблокировал выезд из гаража. Так что спасение можно искать лишь на улице.

Сбивая по пути стулья, Кейт метнулась через столовую. Роб бросился следом, чертыхаясь, когда с разбега налетал на какой-нибудь предмет, как будто выплевывая ей в спину проклятия.

Ноги у него короткие, так что он вряд ли ее догонит. Оружия при себе, судя по всему, нет. Ей нужно попасть в кухню, а через нее можно выскочить из дома. После этого она бегом бросится к соседскому дому на другой стороне улицы. Сосед-дизайнер не вылезает со своего чердака.

Кейт влетела в кухню и от неожиданности застыла на месте, слыша, как сердце рвется из груди от быстрого бега. На пороге черного хода с ножом в руке стояла заплаканная Эйнджи. Лезвие было направлено прямо в грудь Кейт.

— Простите. Простите. Простите, — содрогаясь от рыданий, повторяла девушка.

Недавний разговор между Эйнджи и Робом моментально принял абсолютно новое измерение. Недостающие фрагменты в мозаике истины с хрустом встали на место. Возникшая картина казалась искаженной и нереальной.

Если Роб — это Крематор, то именно его Эйнджи видела в ту ночь в парке. И все же человек на портрете, сделанном Оскаром с ее слов, был похож на Роба Маршалла не больше, чем, скажем, на Теда Сэйбина. Более того, она сидела напротив него в комнате для допросов и никак не отреагировала…

В следующую секунду в кухню влетел Роб и обрушил на затылок Конлан шесть унций стального прута, утопленного в песок и обтянутого черной кожей. Ноги подкосились, и она опустилась на колени. Последнее, что Кейт увидела, было заплаканное лицо Эйнджи Ди Марко.

«Вот почему я не работаю с подростками. Никогда не знаешь, что у них на уме», — подумала Кейт и провалилась в черную бездну.

На кофейном столике в квартирке Мишель Файн все еще лежали журналы про путешествия и отдых. На страницах с загнутыми уголками кружками были обведены возможные маршруты и места назначения. На полях пометки: «Загореть! Слишком дорого. Ночная жизнь».

«Убийца-туристка», — подумал Куинн, переворачивая страницу за страницей.

Когда полиция проверит авиалинии, наверняка выяснится, куда она заказала билеты. Вдруг окажется, что билеты заказаны и на имя ее сообщника. Кем бы он ни был.

Судя по количеству крови, обнаруженной в парке скульптур, представлялось крайне маловероятным, что Мишель Файн ушла оттуда сама. Гил Ванлис в это время находился под стражей.

Но факт оставался фактом: и сама Мишель Файн, и деньги, которые принес Питер, куда-то исчезли.

Копов в квартиру набилась целая куча. Они как муравьи деловито сновали по всем помещениям: залезали в каждый уголок, осматривали все щели, заглядывали в шкафы. Искали любую мелочь, что могла послужить ключом к разгадке того, кто же он, сообщник Мишель. Смятая записка, телефонный номер, конверт, фотография — подсказкой могло стать все, что угодно. Адлер и Юрек опрашивали соседей. Они знали ее? Видели? У нее был бойфренд?

Квартира выглядела точно так же, что и вчера. Та же пыль, та же вонючая пепельница. В ящике стола Типпен нашел трубку для курения крэка.

Куинн прошел по коридору, заглянул в ванную, не слишком отличающуюся от нужника автозаправки, затем заглянул в спальню. Кровать была не застелена. Одежда разбросана по всей комнате, напоминая контуры мертвых тел, обведенные мелом на месте преступления. Как и в остальных комнатах, здесь отсутствовали какие-либо индивидуальные черты, не оказалось и никаких украшений — за исключением тех, что были на окне, которое выходило на юг и на заднюю стену другого здания.

— Ты только взгляни! — воскликнула Лиска, проходя через комнату.

Полупрозрачные декоративные панно висели на крючках, которые держались на прилепленных к стеклу присосках-креплениях. Обручи диаметром в три дюйма, и каждый удерживал собственное произведение искусства. Пронизывая их, солнечный свет оживлял цвета. Воздух из вентиляционного отверстия над окном заставлял картинки трепетать, словно крылья бабочки. Вместе с ними подрагивали и украшения, прикрепленные к каждому обручу, — кусок ленты, перламутровая пуговичка на шнурке, сережка, изящно заплетенный локон волос…

Лиска остановилась рядом с Куинном и тотчас изменилась в лице. Ее пронзила страшная догадка.

Лилия Лайлы Уайт. Трилистник Фон Пирс. Рот с высунутым языком. Сердце и слово «папочка». Их было полдесятка.

Татуировки.

Татуировки на лоскутах кожи, вырезанной из тел несчастных женщин, принявших страшную смерть от рук Крематора. Туго натянутые на пяльцы, высушенные на солнце. Украшенные то пуговичкой, то сережкой женщин, из тел которых они были вырезаны. Сувениры, взятые на память о пытках и убийствах.

Глава 38

Вот он, его триумф. Пик славы. Финал — в данный момент, в данном месте. Он, к своему вящему удовлетворению, разместил мисс Стерву на столе, привязав ее конечности к ножкам виниловой веревкой, которую он стащил из почтового офиса на работе. Кусок веревки завязан на горле Стервы, и оба длинных конца оставлены для того, чтобы намотать их на кулаки. Для пущего настроения он принес в подвал из остальных комнат дома свечи. В их подрагивающих огоньках есть нечто чувственное, возбуждающее, сексуальное. В подвальном воздухе разлит густой запах бензина. Он приятно щекочет ноздри, возбуждает.

Он отходит назад и любуется картиной. Стерва сейчас в его полной власти. Все еще одета, потому что он хочет, чтобы она была в сознании и понимала весь ужас своего положения. Чтобы сполна испытала каждую секунду унижения. Он в свою очередь все это запечатлеет на пленке.

Роб вставляет кассету в диктофон и кладет его на высокий табурет, обтянутый лопнувшим черным винилом. Ему все равно, что он оставляет отпечатки пальцев. Мир скоро узнает, кто такой настоящий Крематор.

Он не видит никаких препятствий для осуществления плана. Пусть рядом нет Мишель, зато есть Эйнджи. Если она пройдет испытание, он, возможно, возьмет ее к себе. Если же не выдержит — убьет. Ей далеко до Мишель, та — его идеальное творение. Готова сделать все, что он пожелает, считая, что послушанием заслужит его любовь. Мишель покорно участвовала в его играх. Это она убедила сжигать мертвые тела. А еще она обожала татуировки.

Ему сейчас сильно ее недостает. В некотором смысле он тоскует по ней. Наверное, лишь мисс Веттер будет сильнее тосковать по своей любимой шавке.

Эйнджи наблюдает за тем, как он раскатывает кожаный рулон, в котором хранятся его любимые инструменты, как раскладывает их на столе. Она напоминает ему героиню какого-нибудь фильма-ужастика для подростков. Ее одежда в полном беспорядке, джинсы изрезаны ножом и заляпаны кровью. Она все еще держит нож, который взяла на кухне, и осторожно пробует большим пальцем его кончик, прокалывает себе кожу и наблюдает за тем, как появляется бусинка крови. Безумная маленькая сучка.

Он смотрит на следы пальцев у нее на шее, вспоминая, как она мешала в осуществлении его Большого Плана. Выставила идиотом во время первого допроса, отказавшись назвать бар, в котором он подобрал ее в ту ночь, чтобы придать достоверность всей истории. Отказалась описать внешность Крематора художнику, составлявшему фоторобот так, как он велел ей. Он потратил уйму времени, мысленно создавая образ убийцы-призрака. Эта девица сознательно дала описание настолько неточное, что под него подходила половина мужчин Миннеаполиса и Сент-Пола, включая и бедолагу Ванлиса. Предположение, что жалкий охранник может быть Крематором, оскорбляет его до глубины души. И даже после того, как начиная со среды он регулярно избивал ее, она испортила идеальный план в гостиной Кейт.

— Кто пришел за тобой, Эйнджи?

— Нет.

— Кто пришел за тобой?

— Нет, я не буду этого делать.

— Эйнджи, кто пришел за тобой?

— Нет, вы не заставите меня!

Он учил ее отвечать по-другому — Ангел Зла. Неважно, что не он сам пришел за ней, а Мишель. Она спасла эту дурочку, не дав ей изрезать себе вены под душем. Это она все отскребла и вымыла, после чего выпустила их двоих через черный ход. Этой девке было сказано, как вести себя, но она открыто воспротивилась.

Нет, в конце концов он все же убьет ее, хотя на кухне она и помогла ему. Эта дуреха слишком непредсказуема.

Он убьет ее здесь. Но только после того, как подохнет Стерва. Он представляет, какое острое наслаждение испытает от убийства. Потом бросит эту придурочную на стол, поверх окровавленного расчлененного тела, свяжет ее и будет трахать, душить, резать ножом лицо. Он накажет ее точно так же, как собрался наказать Кейт.

Он убьет обеих, а затем сожжет их тела. Он уже все приготовил, вылил на пол воспламенитель — бензин из канистры, которую стащил из гаража Стервы в ту ночь, когда наложил там кучу.

Картины убийств, которые он еще совершит, возбуждают его — интеллектуально, сексуально, на клеточном уровне. Модель сознания серийных убийц: фантазия, яростная фантазия, полная насилия, затем возникают некие катализаторы, они подталкивают к реальному действию: убийству. Естественный цикл его жизни. И смерти его жертв.

Решение принято. Мысли возвращаются к делу, которым надо заняться прямо сейчас: Кейт Конлан.

Сознание возвращалось урывками, словно изображение на экране неисправного телевизора. Кейт могла слышать, но глаза по-прежнему застилала тьма. Затем увидела смутные образы, сопровождавшиеся сильным звоном в ушах. Единственным четким постоянным сигналом была боль, молотом бившая в затылок. Вместе с болью дала о себе знать тошнота. Похоже, она не в состоянии пошевелить руками или ногами. Неужели Роб сломал ей шею или повредил позвоночник? Нет, руки она все-таки чувствует, и те чертовски болят.

Связана.

Потолочная плитка, запах пыли. Легкий душок сырости и затхлости. Подвал. Она лежит на столе для пинг-понга, привязанная к нему за руки и за ноги. Стол стоит в ее собственном подвале.

До ее обоняния донесся еще один запах, которого здесь, по идее, не должно быть: густой, маслянистый, горький. Бензин!

О господи!

Она посмотрела на Роба. Стоя рядом со столом, он внимательно ее разглядывал. Роб Маршалл, серийный убийца. Эта мысль настолько невероятна и абсурдна, что Кейт решила, будто это сон. Нет, пусть это будет ночной кошмар, но она понимала: увы, это реальность. В свою бытность агентом ФБР она повидала всякого. Всевозможные истории теснились в памяти, подобно канцелярским папкам, которыми плотно заставлен шкаф. Инженер НАСА, который похищал тех, кто путешествовал автостопом, и выцеживал у них кровь, которую затем пил. Электронщик, женатый мужчина, отец двоих детей, который расчленял своих жертв и частями их тел набивал стоявший в гараже холодильник. Юный студент-правовед, который добровольно записался на службу «горячей линии» для потенциальных самоубийц, оказался в конце концов Тедом Банди.

К этой стопке дел нужно добавить адвоката, который выбирал жертв из своего клиентского списка. Кейт чувствовала себя полной дурой. Господи, как же она его проглядела! А ведь знала же, что такой изощренный убийца, как Коптильщик, наверняка окажется редким хамелеоном. Даже сейчас ей было неприятно думать о том, что это ничтожество Роб Маршалл, оказывается, чертовски умен.

Он уже снял пальто, оставшись в одном свитере, заляпанном кровью у горла в том месте, где она пырнула его пилочкой для ногтей. Ударь она его чуть правее, и попала бы в яремную вену.

— Я ничего не пропустила? — спросила Кейт сдавленным голосом.

От нее не укрылось удивление, промелькнувшее в глазах Маршалла, или даже, скорее, растерянность. Счет один — ноль в пользу жертвы.

— Заткнись! — рявкнул он. — Ты так ничему и не научилась, стерва.

— Это почему? А что ты будешь делать, Роб? Станешь пытать меня, а затем убьешь? — Кейт всеми силами пыталась не выдать свой страх. Она ощущала, как этот страх железным обручем сдавливает ей горло. Ей тотчас же вспомнились следы пальцев на горле его жертв. — Ты сделаешь это в любом случае. Я же хотя бы напоследок сделаю себе приятное: в лицо назову тебя ничтожным импотентном-неудачником.

Стоявшая рядом со столом в свете многочисленных свечей Эйнджи шумно вздохнула. Она прижимала к себе нож так, будто это была бесценная игрушка, способная подарить ей успокоение.

Лицо Роба превратилось в каменную маску. Он вытащил из кармана перочинный ножик, раскрыл его и воткнул на всю длину лезвия в правую ногу Кейт, давая понять, какую цену она заплатит за свою дерзость.

Кейт вскрикнула и судорожно выгнулась всем телом. Виниловые путы тотчас напомнили о себе, больно впившись ей в запястья и лодыжки. Тогда она расслабилась. Вместе с ней слегка расслабилась и веревка, давая ей крошечное пространство для маневра.

Она снова сфокусировала взгляд на Эйнджи. Интересно, это ей только показалось или во взгляде девушки действительно что-то промелькнуло? В кои-то веки глаза Эйнджи не были пустыми, а ведь пока во тьме есть свет, всегда остается надежда на лучшее.

— Беги, Эйнджи! — прохрипела она. — Спасайся!

Девушка втянула голову в плечи и бросила тревожный взгляд на Маршалла.

— Она останется здесь! — рявкнул тот и вновь вогнал лезвие в ногу Кейт. Последовал еще один пронзительный крик. — Она моя, — добавил он. Глаза его, в ответ на чужую боль, сверкнули сладостным опьянением.

— Неправда, — часто дыша, возразила Кейт. — Она не настолько глупа.

— Зато ты круглая дура, — сказал Роб, отступая назад. Вытащив из подсвечника, который принес из столовой, длинную свечу, он поставил ее на сушилку для белья.

— Это потому, что я знаю, что ты жалкий извращенец?

— Ах, так, значит, я жалкий извращенец, ты, сука?! — взвизгнул Роб, поднося пламя свечи к пальцам ее правой ноги.

Кейт инстинктивно лягнула источник боли и выбила свечу из руки Роба. Тот, чертыхнувшись, скрылся из поля зрения Кейт на дальнем конце стола. Видимо, наклонился, чтобы поднять с пола свечу.

— Безмозглая сука! — орал он. — Глупая гребаная сука!

В нос Кейт бил запах бензина. Господи, да так ведь можно сгореть заживо! Она содрогнулась при этой мысли, как будто кто-то резко ударил ей кулаком в горло. Нога в том месте, где Роб прижег ее свечой, давала знать о себе пронзительной болью, как будто вся кожа пылала огнем.

— В чем дело, Роб? — спросила она, еле сдерживаясь, чтобы не закричать в голос. — Мне казалось, что ты любишь играть с огнем. С каких это пор ты стал его бояться?

Маршалл выпрямился и с ненавистью посмотрел на нее.

— Я — Крематор! — крикнул он, сжимая в руке свечу. Кейт заметила, что злоба закипает в нем все сильнее и сильнее. Об этом свидетельствовали его нервные дерганые движения. По всей видимости, он представлял себе расправу над ней совсем не так.

— Я главнее тебя! — закричал он, безумно выпучив глаза. — Я — Ангел Зла! Твоя жизнь в моих руках, сука! Я твой господин!

Кейт попыталась превратить боль в ярость.

— Ты пиявка. Паразит. Ничтожество.

Нет, так она только спровоцирует его нанести ей сорок семь ударов ножом, после чего вырезать ей трахею, и та полетит в мусорницу. Кейт тотчас вспомнились фотографии других его жертв, пленка с записями мучений Мелани Хесслер — жуткие свидетельства нескончаемых пыток, изнасилований, медленного удушения.

Она исчерпала возможности. Живи под мечом, умри от меча.

— Меня тошнит от тебя, бесхребетный маленький говнюк!

Это была правда. Ее мутило при мысли о том, что она работала рядом с ним день за днем, и всякий раз, когда его разум пускался в странствия, он странствовал в темном мире жестокости, насилия и убийств. А ведь именно это она пыталась помочь своим клиентам преодолеть и оставить в прошлом.

Роб расхаживал возле стола, что-то бормоча, как будто разговаривал с голосами в собственной голове. Однако Маршалл не был психопатом. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что творил. Его поступки определялись сознательным выбором, хотя, будучи пойман, он наверняка бы попытался выставить себя умалишенным.

— У тебя ведь не стоит, как у нормальных мужиков? — упрямо гнула свою линию Кейт. — Ты не в состоянии никого трахнуть, если только не свяжешь?

— Замолчи! — снова взвизгнул Маршалл. — Заткнись, паршивая сука!

Он швырнул в нее свечой, целясь в голову, но промахнулся. Тогда он бросился к ней, схватил со стола кухонный нож и уколол кончиком в горло. Кейт рефлекторно сглотнула, чувствуя, как лезвие впилось ей в кожу.

— Я перережу тебе глотку, мразь! — крикнул он ей прямо в ухо. — Зарежу, мать твою! Я устал от твоих вечных подначек! Мне противно слышать твой голос!

Кейт закрыла глаза и снова попыталась сглотнуть. Маршалл тем временем сильнее надавил острием ножа ей на горло. Ее тотчас охватил ужас. Она вся напряглась. Инстинкт подсказывал, что нужно отпрянуть в сторону. Логика, напротив, приказывала не шевелиться. Затем движение лезвия остановилось и давление ослабло.

Роб посмотрел на диктофон, лежавший на табурете. Должно быть, он не хотел, чтобы на пленке остались оскорбления в его адрес. Напротив, он жаждал запечатлеть ее крики, чтобы потом слушать их, как слушал крики и мольбы других жертв. Похоже, в случае с ней он хотел этого во сто крат сильнее. Если он вырежет из записи ее голос, то не получит желаемого. Если он не сможет добиться от нее униженных стонов, то сам процесс убийства потеряет всякий смысл.

— Тебе хочется это слушать, Роб? — спросила она. — Хочется раз разом прослушивать тот момент, когда я потеряю над собой контроль? Ты ведь не хочешь отказаться от своих планов?

Он взял диктофон и поднес к ее губам. Затем отложил нож, взял со стола плоскогубцы и зверски сдавил ей сосок. Даже через свитер и чашечку бюстгальтера Кейт пронзила дикая боль. Из горла тотчас вырвался крик. Когда Маршалл наконец отпустил ее и, сжимая в руке диктофон, отошел от стола, на его лице играла довольная ухмылка.

— Вот оно! — едва ли не с гордостью произнес он. — Я записал!

Казалось, будто прошла целая вечность, прежде чем белый шум в голове Кейт наконец стих. Она тяжело дышала, как будто пробежала марафонскую дистанцию. Ее знобило, на коже выступил липкий пот. Дымка, висевшая перед ее глазами, рассеялась, и она увидела Эйнджи. Та стояла на прежнем месте, сжимая в руках нож. Наверное, она в ступоре, предположила Кейт. И все же эта несчастная девушка — ее единственная надежда. Самое слабое звено в сценарии Роба. Ей же она нужна здравомыслящей, способной действовать.

— Эйнджи, — прохрипела Кейт. — Ты не принадлежишь ему. Он не твой хозяин. Ты можешь сопротивляться. Можешь бороться с ним. Ты ведь боролась с ним?

Конлан представила себе сцену, разыгравшуюся наверху: Роб хочет, чтобы Эйнджи описала, что он с ней делал, после того как забрал из «Феникса». Эйнджи упирается, отказываясь выполнить его приказ. Впрочем, она так поступала и раньше — на допросах.

Роб от злости сделался красным, как бурак.

— Хватит разговаривать с ней!

— Боишься, что она может наброситься на тебя? — спросила Кейт, хотя и без прежней дерзости в голосе.

Роб подскочил к ней и, схватив за ворот свитера, рванул, безуспешно пытаясь разорвать. Затем, изрыгая проклятия, пошарил руками, рассчитывая взять другой нож из своей коллекции пыточных инструментов, которую заранее аккуратно разложил на столе.

— Ты ей не хозяин. Так же, как и мне! — бросила Кейт, не сводя с него ненавидящего взгляда. — Я никогда, слышишь ты, мерзкая жаба, не подчинюсь тебе!

— Заткнись! — в очередной раз взвизгнул Маршалл и ударил ее по губам тыльной стороной ладони. — Заткнись, тварь! Паршивая сука!

Пару мгновений Маршалл звякал металлом, выбирая нож. Затем взял в руки самый большой. Кейт вздрогнула и затаила дыхание, предполагая, что это может быть ее последний вздох. Роб снова схватил ее за ворот и судорожно принялся кромсать свитер. Кончик ножа царапнул Кейт по груди, скользнул по животу, чиркнул по бедру.

— Я покажу тебе! Я покажу тебе! Эйнджи, иди сюда! — рявкнул он, рывком повернувшись к девушке. — Иди сюда! Живо!

Не желая ждать, Роб бросился к дальнему краю стола и, схватив Эйнджи за руку, подтащил ближе к связанной жертве.

— Давай! — крикнул он. — Отомсти за Мишель! За Мишель! Ты же хотела, чтобы Мишель любила тебя, разве не так?

Мишель? Это еще что такое, подумала Кейт, и ее объяла новая волна ужаса. Кто, черт возьми, такая эта Мишель и какое отношение она имеет к Эйнджи? Как можно сражаться с врагом, которого не знаешь, которого ни разу не видела в лицо?

По щекам девушки скатились слезы. Нижняя губа подрагивала. Дрожащими руками она сжала рукоятку ножа.

— Не делай этого! — крикнула Кейт полным ужаса голосом. — Не позволяй использовать себя!

Кейт не знала, услышала ее Эйнджи или нет. Ей вспомнилось, что та рассказывала о своей Зоне. Интересно, она сейчас вновь погружается в нее, лишь бы избежать кошмара происходящего? Если да, то что тогда? Она будет действовать на автопилоте? Что за состояние, эта Зона? Позволяла ли она Эйнджи участвовать в предыдущих убийствах, которые совершал Роб?

Кейт пошевелилась, пытаясь растянуть путы.

— Давай! — крикнул Роб прямо в лицо. — Давай! Сделай это, вонючая сучка! Сделай ради своей сестры, ради Мишель! Ты же хочешь, чтобы Мишель любила тебя?!

Сестра. В памяти Кейт яркой кометой промелькнул заголовок: «С сестер снято обвинение в сожжении родителей». Маршалл тем временем сам занес руку с ножом и, гневно сверкнув поросячьими глазками, рявкнул:

— Ну, давай!

Лезвие сначала взлетело вверх и, ослепительно сверкнув, впилось в плечо Кейт. Правда, она успела дернуться и на пару спасительных дюймов сдвинулась в сторону. Острие задело кость и отскочило. Боль молнией пронзила все тело.

— Бей! — взвизгнул Роб и ударил Эйнджи по затылку рукояткой ножа. — Ты, никчемная потаскуха!

— Нет! — испуганно выкрикнула девушка.

— Бей!

Эйнджи, разразившись рыданиями, вскинула нож.

— В Висконсине нашлись пальчики Файн! — объявил Юрек прямо с порога спальни.

Группа, работавшая на месте преступления, вынимала из колец куски кожи с татуировками, осторожно заворачивала каждый в оберточную бумагу, после чего те помещались в бумажные пакеты.

— Ее настоящее имя Мишель Финлоу. У нее за плечами масса правонарушений и приводов в полицию.

Ковач удивленно выгнул бровь.

— Неужели в Висконсине считается, что содрать кожу с человека — это простое правонарушение?

— Этот штат дал нам Эда Гейна и Джеффри Дамера, — заметил Типпен.

— Слушай, Типпен, ты что, из Висконсина? — спросил один из детективов.

— Угу. Я из Меномони. Хочешь приехать ко мне в гости в День Благодарения?

Куинн заткнул пальцем одно ухо, слушая вторым долгие гудки. Он звонил на домашний телефон Кейт уже в третий раз за последние двадцать минут, и каждый раз она не брала трубку. По идее, должен был сработать автоответчик. Куинн отсоединился и попытался дозвониться ей по сотовому. После четырех гудков ее телефон переключился в режим голосовой почты. По сотовому ей обычно звонили клиенты. У Эйнджи Ди Марко тоже был ее номер. Кейт ни за что не оставила бы ее звонок без ответа. Она просто не могла так поступить.

Ощутив сильное жжение в животе, Джон машинально помассировал его рукой.

К их группе присоединилась Мэри Мосс.

— Ее соседка — она сейчас находится в коридоре — утверждает, что видела Мишель с каким-то толстым лысеющим коротышкой в очках. Она не назвала его имени, но говорит, что тот приезжал на черном внедорожнике и однажды задел задним бампером машину одного из соседей.

— Точно! — вскрикнул Ковач и стукнул кулаком одной руки ладонь другой. — Это же наш Коптильщик!

— В данный момент Хэмилл разговаривает с владельцем пострадавшей машины, чтобы выяснить сведения о страховке.

— Мы успеем засунуть Крематора в шестичасовой выпуск новостей, а потом наведаться к Патрику на вечеринку! — ухмыльнулся Ковач. — Вот тогда будем считать, что день прошел не зря.

В квартиру, расталкивая в стороны присутствующих, влетел Хэмилл.

— Вы не поверите! — ликующе воскликнул он, обращаясь ко всем, кто находился в комнате. — Дружка Мишель Файн зовут Роб Маршалл!

— О господи! — Куинн схватил Ковача за плечо и подтолкнул к двери. — Мне срочно нужно к Кейт. Дай ключи от машины. Я сам съезжу.

— На. Но я с тобой.

— Ну, бей! Давай, бей!

Эйнджи вскрикнула, и этот крик прозвучал в ушах как гром, как вопль, донесшийся с дальнего края длинного тоннеля. Зона маячила совсем рядом, похожая на распяленный в крике огромный черный рот. С другой стороны ожил Голос.

«Ты маленькая безмозглая сучка! Делай, как тебе говорят!»

— Я не могу! — крикнула она.

— Делай! Ну! Давай! Бей!

Страх комом застрял в горле, перекрыв дыхание.

«Тебя никто не любит, ненормальная сучка!»

— Ты любишь меня, Мишель, — прошептала она, не уверенная, произнесла ли эти слова вслух или же они живут в ее воображении.

— Бей!

Эйнджи перевела взгляд на Кейт.

Зона нависла над ней. Она чувствовала ее горячее дыхание. Сейчас она провалится в нее, как в бездонную яму, и никогда не выберется наружу.

Она останется одна. Навсегда.

— Бей!

«Ты знаешь, что нужно делать, Ангел. Делай, что тебе говорят, Ангел».

Все ее тело сотрясала дрожь.

«Трусиха».

— Ты можешь спасти Мишель. Сделай это ради нее!

Эйнджи посмотрела на Кейт, на то место на ее груди, в которое был нацелен нож, в которое должно было впиться острое лезвие. Так поступала Мишель. Она видела, как ее сестра это сделала. Он заставил ее смотреть, когда они стояли по обе стороны от мертвой женщины. Удар ножом, потом еще один. Это окончательно скрепило их союз, связало их любовь кровью. Это было страшно, и ее тогда вырвало. Мишель посмеялась, а затем отдала ее Робу для секса.

Он делал ей больно. Она ненавидела его. Мишель его любила. Она, Эйнджи, любила Мишель.

«Тебя никто не любит, ненормальная сучка!»

Это было единственное, чего ей хотелось: чтобы кто-нибудь заботился о ней, чтобы не оставлял одну. Но ее лишь обижали и использовали в своих целях. Даже Мишель, хотя она и спасала ее от одиночества. Но сестра любила ее. Любила и ненавидела. Любила и ненавидела. Любовьненависть! Любовьненависть! Любовьненависть! Для нее это было неотделимо. Она любила сестру, хотела спасти ее. Кроме Мишель, у нее ничего не было.

— Убей ее! Убей ее!

Эйнджи посмотрела на Кейт. На лице застыла маска ужаса.

«Почему вам не все равно, что происходит со мной?»

«Потому что другим это все равно».

— Извините, — прошептала она.

— Эйнджи, не надо!

— Бей! Сейчас! Ударь ее!

Давление изнутри было нестерпимым. Давление снаружи — еще сильнее. Казалось, будто у нее начинают трещать кости, будто невидимая глазу сила вот-вот раздавит ее и Зона навсегда проглотит это кровавое месиво.

Может быть, это будет правильно. И она, по крайней мере, перестанет мучить других.

— Сделай это, или твоя сука сестра умрет! — крикнул он. — Убей ее, или я прикончу Мишель прямо у тебя на глазах! Убей!

Она любит сестру. Она может ее спасти.

И она вскинула нож.

— Нет!

Не сводя глаз с Эйнджи, Кейт захлебнулась криком.

Издав жуткий вопль, та обеими руками сжала кухонный нож и занесла над головой. Затем резко развернулась и вонзила его в шею Маршаллу.

И тотчас же его выдернула. Кровь хлестнула фонтаном, как будто выпущенная из пожарного брандспойта. Брызги полетели на стены, на стол, на Кейт. Роб отпрянул назад и с растерянным видом схватился за рану. Между пальцев заструилась кровь.

Эйнджи снова вскрикнула и принялась наносить новые удары — в руку, в грудь. Когда Роб попытался бежать, она бросилась следом за ним. Он попробовал звать на помощь или молить о пощаде, но захлебнулся кровью, и из горла вырвался лишь невнятный булькающий звук. Колени подкосились, и он упал на сушилку, сбив при этом подсвечник, который полетел на пол.

Эйнджи сделала шаг назад и какое-то мгновение смотрела на него, как будто не понимая, кто это и почему он упал, заливая все вокруг кровью и жутко хрипя. Затем перевела взгляд на окровавленный нож и свои липкие руки, после чего медленно повернулась к Кейт.

Куинн до упора нажимал на газ, не обращая внимания на правила уличного движения, руководствуясь исключительно животным инстинктом. Ковач не раз чертыхнулся, пока «Форд» с риском для жизни маневрировал в потоке машин.

— Будь он умен, он бы давно слинял из города, — заметил Сэм.

— Ум здесь ни при чем, — возразил Куинн, пытаясь перекричать рокот мотора. — Он привлек Кейт к этому делу, используя ее как пешку в своей игре. Он убил Мелани Хесслер, потому что та была клиенткой Кейт. Прошлой ночью он оставил в ее гараже «визитную карточку». Он не уедет из города, пока не сведет с ней счеты.

Он еще издали, выруливая на подъездную дорожку к дому, увидел свет в окнах первого этажа. Свет мерцал сквозь стекла боковых окон, которые Кейт давно нужно было заделать.

Куинн нажал на тормоз прежде, чем заглох мотор. Коробка передач зловеще проскрежетала. Джон пулей вылетел из машины и ворвался в дом в ту секунду, когда на улицу, завывая сиренами, въехала пара радиофицированных машин. Он вскочил на крыльцо и рванул дверную ручку. Заперто.

— Кейт! Кейт!

Куинн прижался лицом к стеклу бокового окна. Столик в холле был опрокинут. Внутри все перевернуто вверх дном, ковер вздыбился волнами.

— Кейт! — снова позвал он.

Донесшийся откуда-то из глубин дома крик резанул острой бритвой.

— Кейт!

Куинн ухватился за почтовый ящик, оторвал его от стены и с размаху ударил им по дверному стеклу. На крыльцо уже взбежал Ковач. Через несколько секунд они ворвались внутрь. В глаза Джону сразу бросились следы крови на стене возле кабинета.

— Кейт!

До его слуха из глубины дома донесся ее крик.

— Эйнджи! Нет!

Девушка вертела в руках окровавленный нож, задумчиво глядя на него. Затем позволила его острию поцеловать нежную кожу запястья.

— Нет, Эйнджи! Не надо! — крикнула Кейт, отчаянно пытаясь высвободиться. — Не делай этого! Умоляю тебя, не надо! Подойди ко мне и разрежь веревки! Тогда я помогу тебе.

Она не могла видеть Роба, но знала, что он лежит на полу возле сушилки, потому что слышала вырывавшийся из его горла клекот. Падая, он свалил на пол подсвечник. Тот воспламенил какую-то горючую жидкость, которую Роб, очевидно, разлил, пока она сама была без сознания. С легким хлопком огонь устремится по дорожке в поисках новой пищи. Подвал был набит всяким хламом: коробки со старыми вещами, которые родители сберегли и отнесли в подвал, не желая с ними расстаться, ее собственный хлам, который она давно собиралась выкинуть, но руки так и не дошли, полупустые банки с краской — как же без них! — и прочие пожароопасные вещества.

— Эйнджи, Эйнджи! — позвала Кейт, пытаясь привлечь к себе внимание девушки.

— Мишель не будет любить меня, — пробормотала та, не сводя глаз с человека, которого только что убила. Судя по ее голосу, она была разочарована собой, словно маленький ребенок, что-то начирикавший на стене цветными мелками, который вдруг осознал, что ему за это влетит.

— Кейт! — неожиданно донесся откуда-то сверху голос Куинна.

Эйнджи, похоже, услышала крики и топот мужских ног. Она встрепенулась и прижала лезвие ножа к запястью.

— Кейт!

Конлан попыталась крикнуть: «Я в подвале!», но горло перехватило, и она не издала ни звука. Тем временем огонь уже набросился на ящик со старой одеждой, которая, по иронии судьбы, оказалась приготовлена именно для «Феникса». Языки пламени лизали пол рядом со столом. Кейт рванулась всем телом, пытаясь высвободиться, но виниловая веревка лишь сильнее впилась в запястья и лодыжки. Женщина уже перестала чувствовать руки.

Она попыталась откашляться, чтобы еще раз позвать на помощь. От коробок повалил густой черный дым.

— Эйнджи, помоги мне! — прохрипела Кейт. — Помоги мне, и я помогу тебе. Что ты на это скажешь?

Девушка не сводила глаз с ножа.

Наконец сработал дымоуловитель противопожарного устройства. На ведущей вниз лестнице послышался громкий топот ног.

Эйнджи прижала острие ножа к запястью еще сильнее. На коже выступили бусинки крови.

— Нет, не надо, прошу тебя!

Эйнджи посмотрела Кейт прямо в глаза. В эти мгновения она выглядела так, как ей и полагалось, — несчастный ребенок, который никому не нужен, которого никто не любит.

— Мне больно, — прошептала она.

— Вызывайте пожарных! — крикнул с верхней ступеньки Куинн. — Кейт!

— Джон! — из ее горла вырвался хрип, и она закашлялась. Дым стелился по потолку, подползая к лестнице.

— Кейт!

Сжимая в руках пистолет 38-го калибра, который он взял у Ковача, Куинн бросился вниз по ступенькам. Страх моментально вышиб из его головы все известные полицейские правила.

Оказавшись ниже клубов дыма, он сразу увидел распростертую на столе Кейт. Свитер разорван на груди, по коже сползают струйки крови. Затем он заметил рядом со столом девушку, Эйнджи Ди Марко, с кухонным ножом в руке.

— Эйнджи, брось нож! — крикнул он.

Та посмотрела на него, и свет в ее глазах погас.

— Никто не любит меня, — пожаловалась она и одним быстрым, яростным движением располосовала запястье до кости.

— Нет! — закричала Кейт.

— Господи! — воскликнул Куинн и с пистолетом в руке бросился к столу.

Эйнджи рухнула на колени. Из перерезанного запястья хлестала кровь. Нож лежал на полу. Куинн ногой отбросил его в сторону и, опустившись рядом с ней на колени, сильно, как будто тисками, сдавил ей руку. Между его пальцами текла кровь. Эйнджи безвольно, словно мешок, привалилась к нему.

Кейт с ужасом наблюдала за ними, даже не заметив, что Ковач освободил ее, перерезав веревку на руках и ногах. Она скатилась со стола и попыталась встать. Увы, ног не почувствовала и, как подкошенная, тоже упала на пол. Затем на коленях подползла к Эйнджи. Ее руки, опухшие и покрасневшие, были похожи на бревна. Кейт не могла даже пошевелить пальцами. И все же она обняла девушку.

— Нужно уходить отсюда! — крикнул Куинн. Огонь уже лизал ступени лестницы. Полицейский в форме стал сбивать его огнетушителем. Пламя на ступеньках удалось погасить, но языки огня уже разбежались по всему подвалу, следуя вдоль дорожки разлитого по полу бензина, воспламеняя все, что оказывалось у них на пути.

Куинн вместе с полицейским вынесли Эйнджи из подвала через черный ход. На улице в паре кварталов взвыли сирены. Оставив девушку на попечение пожарного, Куинн бросился обратно, но тут же наткнулся на Ковача, который выводил из дома обмякшую Кейт. Оба кашляли от дыма, стоявшего у них за спинами густой пеленой. В воздухе отвратительно пахло какими-то химикатами.

— Кейт!

Она повалилась на него, но Куинн успел подхватить ее на руки.

— Я пойду за Маршаллом! — крикнул Ковач, пытаясь перекрыть рев адского пламени. Огонь уже добрался до луж бензина, который Роб Маршалл разлил в доме.

— Он мертв! — прохрипела женщина, но Ковач уже скрылся в подвале. — Сэм, стой!

Следом за ним бросился один из полицейских. Сирены уже завывали возле самого дома. На улицу въехали пожарные машины. Джон, с Конлан на руках, бросился за угол дома к парадному крыльцу. Не успел он опустить ее на заднее сиденье «Форда», как прогрохотал взрыв. Сэм Ковач и полицейский выбежали из-за угла дома и рухнули на четвереньки на снег. К ним тотчас устремились врачи и пожарные.

— Ты цела? — спросил агент, заглядывая ей в глаза и впившись пальцами в плечо.

Кейт посмотрела поверх него на дом. В окнах первого этажа плясали огненные языки. Тем временем Эйнджи погрузили в карету «Скорой помощи», стоявшую позади их «Форда». Страх, с которым Кейт из последних сил боролась во время пытки, запоздало накрыл ее жаркой волной.

Дрожа всем телом, она повернулась к Джону.

— Нет, — прошептала она, чувствуя, что из глаз покатились слезы. Он обнял ее и крепко прижал к себе.

Глава 39

— Он мне никогда не нравился, — призналась Ивонна Веттер полицейскому, стоявшему рядом с гаражом Роба Маршалла. Она куталась в мешковатое пальто, которое почему-то придавало ей несчастный вид. На голове огромный красный берет. Круглое обиженное лицо. Прищуренные глаза. — Я звонила по вашей «горячей линии» несколько раз. Мне кажется, что он убил и съел мою Битси.

— Простите, мэм?

— Мою Битси. Мою славную собачку.

— Вы в этом уверены? — спросил Типпен, еле сдерживаясь от смеха.

Заметив это, Лиска дернула его за рукав.

Следственная группа первой осмотрела комнату ужасов Роба, еще до того, как начался сбор улик. Оператор следовал за ними по пятам. Даже когда они вошли в дом, пресса была вынуждена оставаться снаружи, столпившись на обеих сторонах улицы.

Это был симпатичный дом на тихой улице со спокойными соседями. Огромный участок земли, усаженный деревьями близ столь любимых горожанами озер. Прекрасно оборудованный подвал. Риелторы были бы рады заполучить такую недвижимость и наверняка поборолись бы друг с другом за лакомый кусок, если бы не тот факт, что именно здесь Роб Маршалл истязал и убил как минимум четырех женщин.

Осмотр начали с подвала — здесь обнаружилась настоящая коллекция телевизоров и видеомагнитофонов, а также стереосистема, видеокамера и целая полка, уставленная видеокассетами и аудиодисками.

Типпен повернулся к оператору с видеокамерой.

— Пока не снимай стереосистему. Мне позарез нужен новый тюнер и магнитофон.

Оператор моментально перевел объектив на записывающую аппаратуру.

Типпен дурашливо закатил глаза.

— Шутка. У вас, парни, абсолютно нет чувства юмора.

Впрочем, оператор взял реванш: стоило Типпену отойти в сторону, как он сразу же навел объектив на его ягодицы.

В углу стоял манекен в прозрачном бюстгальтере из черного кружева и трикотажной бордовой мини-юбке.

— Слушай, Динь-Динь, ты могла бы подобрать себе новый наряд, — позвал Типпен, разглядывая липкие следы на плечах манекена — по всей видимости, кровь, смешанная с какой-то другой жидкостью.

Лиска направилась вдоль коридора в кладовку. Ее сорванцам здесь наверняка понравилось бы. Они без конца рассказывали ей о доме своего друга Марка: там в подвале была оборудована замечательная комната для игр со столом для пинг-понга и домашним кинотеатром. В комнате в дальнем конце коридора стоял именно такой стол. Правда, накрыт он белым, заляпанным кровью пластиком, на котором лежало чье-то тело. В воздухе висел густой запах крови, мочи и экскрементов. Запах насильственной смерти.

— Типпен! — крикнула Лиска и бросилась к столу.

Мишель Файн лежала под странным углом на спине, глядя на свет, падавший ей прямо в лицо. Она не моргала. Ее глаза напоминали незрячие глаза трупа. Рот был широко открыт. На подбородке след засохшей слюны. Губы еле заметно шевелились.

Лиска наклонилась и, прижав два пальца к шее Мишель, попыталась нащупать пульс, но так и не смогла.

— …по… мо… ги… те… — по слогами прошептала Мишель Файн.

В комнату влетел Типпен.

— О, черт!

— Быстро вызывай «Скорую»! — приказала Лиска. — Если она выживет, то расскажет нам немало интересного.

Глава 40

— Я не хотела ему помогать, — тихо сказала Эйнджи.

Голос казался чужим. Мысль как будто на облаке плыла по одурманенному медикаментами мозгу. Казалось, будто в ней живет голос маленькой девочки, девочки, которая всегда пыталась забиться в укромный уголок и спрятаться от окружающего мира. Она посмотрела на бинт на левой руке, и в темном закоулке ее сознания мелькнула мысль: а не сорвать ли его, чтобы вновь вернулось кровотечение?

— Я не хотела делать то, что он говорил.

Она ждала, что Голос презрительно усмехнется, но тот молчал. Она ждала, когда Зона сомкнется над ней, но из-за лекарств этого не происходило.

Эйнджи сидела за столом в комнате, которая совсем не похожа на больницу. На ней был голубой больничный халат с коротким рукавом, открывавший взору тонкие, покрытые шрамами руки. Как близко пролегли они друг от друга! Параллельно, как прутья решетки на тюремной двери. Эти следы она оставила на теле сама. Вернее, это следы, которые оставила жизнь, изрезав ее душу. Постоянное напоминание о том, кем и чем она была раньше.

— Скажи, это Роб Маршалл отвез тебя в ту ночь в парк? — тихо спросила Кейт. Она сидела за столом рядом с девушкой, повернувшись к ней лицом. — Он и был тот самый клиент, о котором ты мне рассказывала?

Эйнджи кивнула, продолжая рассматривать шрамы.

— Его Большой План, — пробормотала она.

Она бы предпочла, чтобы лекарства отключили воспоминания, но жуткие картины возникали в сознании с четкостью телевизионных кадров. Вот она сидит в машине, зная, что сзади лежит тело мертвой женщины. Ей известно, что женщину эту убил сидящий за рулем мужчина. Мишель была соучастницей убийства. Эйнджи видела, как взлетают и опускаются ножи в их руках, видела на их лицах похотливое возбуждение, нарастающее с каждым ударом. Потом Мишель отдала ее этому типу, и он отвез ее той ночью в парк, возбужденный тем, что сзади лежит мертвая женщина и что его Большой План удался.

— Я должна была описать другого человека.

— Убийцу? — уточнила Кейт.

— Человека, которого он придумал. Во всех подробностях. Он заставлял меня повторять снова и снова, пока я не выучу наизусть.

Эйнджи потянула за свободный кончик повязки в надежде, что сквозь слой белой марли просочится кровь. Один ее вид успокоил бы, слегка ослабил страх, который сковывает, пока она сидит рядом с Кейт. После того, что случилось, она не может заставить себя посмотреть ей в глаза.

— Я ненавижу его.

«Ненавижу — глагол в настоящем времени», — подумала Кейт. Как будто Эйнджи не знает, что он мертв, что она собственными руками убила его. Возможно, она этого не понимает. Возможно, сознание дарит ей такое утешение.

— Я тоже ненавижу его, — тихо произнесла Кейт.

Из Висконсина поступали сведения о Робе и сестрах Финлоу, сливаясь в жуткую картину, ставшую достоянием всей Америки. В каждом вечернем выпуске новостей транслировались все новые и новые эпизоды. Омерзительные игры любовников-убийц и трагедия миллиардера стали для телевизионщиков лакомыми темами — рейтинги телеканалов взлетали до небес.

Мишель Финлоу прожила еще десять часов после того, как ее нашли в подвале дома Роба Маршалла, и успела дополнить эту кошмарную историю еще одним кровавым эпизодом. И Эйнджи добавит ряд фрагментов, если ее сознание позволит их вспомнить.

Дочери одной женщины от двух разных мужчин, в прошлом наркоманки, жившей в нищете, Мишель и Эйнджи то попадали в систему социального обеспечения, то выпадали из нее и никогда не получали той заботы, которую заслуживали. Просто проваливались в трещины несовершенной системы, и никому не было до них дела. Обе девушки имели приводы в полицию, причем Мишель уже в детстве имела склонность к насилию.

Кейт прочла в газетах о пожаре, в результате которого погибли мать и отчим Эйнджи. Следователи сошлись в том, что пожар устроила одна из сестер или даже обе, однако свидетельств оказалось так мало, что дело до суда не дошло. Один свидетель вспомнил, что, когда дом загорелся, Мишель стояла во дворе и безучастно слушала крики двух людей, оказавшихся в огненной ловушке. Более того, она стояла так близко к окну, что, когда грохнул взрыв и наружу вылетел огненный шар, получила ожоги. Именно после этого дела через судебную систему в их жизнь вошел Роб Маршалл. Именно он перевез девушек в Миннеаполис.

Любовь. Во всяком случае, так называла это Мишель. Впрочем, сомнительно, что она имела какое-то понятие о том, что это значит. Влюбленный человек ни за что не оставил бы любимую женщину умирать жуткой смертью, одну, в подвале дома, чтобы самому отправиться в бега. Но ведь именно так он и поступил.

Пуля Питера Бондюрана попала Мишель в спину и повредила позвоночник. Роб, наблюдавший за ними с расстояния, дождался, когда Бондюран уйдет, после чего отвез Мишель к себе домой, но «Скорую» вызывать не стал. О любом случае огнестрельного ранения врачи обязаны извещать полицию. Однако Роб не пожелал рисковать даже ради спасения той, которая любила его.

Он оставил ее на столе, на котором они разыгрывали жуткие садистские фантазии, где вместе убили четырех женщин. Оставил истекать кровью — беспомощную, парализованную, умирающую. Он даже не озаботился чем-то накрыть ее. В машине Роба полицейские нашли деньги, принесенные Питером Бондюраном.

Роб сосредоточил внимание на Джиллиан, но Мишель устроила ему сцену. Позднее, в ту судьбоносную ночь пятницы, дочь миллиардера позвонила из уличного таксофона после того, как у нее разрядилась батарейка сотового. Она хотела поговорить о недавней стычке с отцом. Ей нужна была дружеская поддержка. Подруга отправила ее к Робу Маршаллу.

— Мишель его любит, — прошептала Эйнджи, трогая перебинтованную руку, и, нахмурившись, добавила: — Больше, чем меня.

Но сестра оставалась единственным, что у нее имелось, — ее семьей, ее приемной матерью, — и Эйнджи была готова сделать все, о чем та ее попросит. Конлан подумала, что будет с разумом Эйнджи, когда ей наконец скажут, что Мишель мертва, что теперь она одна в целом мире, а ведь именно этого она страшилась больше всего на свете.

Раздался негромкий стук в дверь. Это означало, что время посещения истекло и Кейт пора уходить. Как только она уйдет, Эйнджи замучают вопросами те, кто сидят по другую сторону зеркального окна: Сэйбин, лейтенант Фаулер, Гэри Юрек и Ковач. Последний вновь был в фаворе у начальства, после того, как стал в глазах прессы спасителем адвоката Конлан. Фотография, на которой он вместе с Куинном выносит ее из горящего дома, попала на первые полосы местных газет и даже на обложку «Ньюсуик».

Кейт пришла в палату закрытой психиатрической лечебницы не для того, чтобы допрашивать Эйнджи Финлоу. И не как адвокат к своему клиенту. Она пришла увидеться с той, с кем вместе прошла через один и тот же кошмар. С той, чья жизнь теперь будет неразрывно связана с ее.

Она потянулась через стол и коснулась запястья Эйнджи, пытаясь удержать девушку в настоящем времени. Ее собственные руки были в синяках и ссадинах, белоснежные повязки скрывали швы. С момента разыгравшейся в доме трагедии прошло всего три дня.

— Ты не одинока, милая, — прошептала Конлан. — У тебя не получится просто спасти мою жизнь и снова упорхнуть из нее. Я буду держать тебя в поле зрения. Вот небольшое напоминание обо мне.

С ловкостью фокусника она вложила в руку девушки маленькую вещицу. Того самого фарфорового ангелочка, которого Эйнджи когда-то стащила с ее стола, а потом оставила в «Фениксе».

Девушка посмотрела на статуэтку. Никаких ангелов-хранителей в реальном мире нет — во всяком случае, она всегда так считала. И вот теперь потребность верить в них была настолько сильна, что это даже слегка пугало, и она вновь забилась в самый дальний уголок разума, лишь бы только скрыться от этого страха. Лучше ни во что не верить, чем ждать неизбежного разочарования, которое опустится на тебя как топор.

Эйнджи прикрыла статуэтку рукой, как будто это был ее секрет, и зажмурилась, отключая сознание, не чувствуя даже, как по щекам текут слезы.

Кейт тоже была готова вот-вот расплакаться. Она медленно и осторожно встала. Затем погладила Эйнджи по волосам, нагнулась и поцеловала ее в макушку.

— Я вернусь, — прошептала она. Затем взяла костыли и заковыляла к выходу. — Пожалуй, мне наконец придется перестать говорить себе, что я не работаю с малолетками.

Эта идея пришла к ней вместе с волной эмоций, с которыми ей сегодня просто не справиться. К счастью, у нее впереди еще много дней, чтобы в них разобраться.

Она вышла в коридор. Дверь комнаты для наблюдений была открыта, и оттуда с недовольными лицами показались Сэйбин, Фаулер и Юрек. Ковач вышел за ними с таким видом, будто хотел сказать: «Посмотрите, как ухмыляются эти клоуны». В следующую секунду к ним через весь коридор направился невысокого роста красавчик типично итальянской наружности в черном костюме стоимостью в три с половиной тысячи долларов. Его сопровождал Лукас Брандт. Было видно, что он зол.

— Кто дал вам право разговаривать с девушкой в отсутствие ее консультанта? — осведомился он.

Кейт смерила его ледяным взглядом.

— Вы не имеете права видеться с ней до тех пор, пока не определена степень ее дееспособности, — заявил Брандт, обращаясь к Сэйбину.

— Только не надо объяснять мне, на что я имею право, а на что нет, — ответил Сэйбин и дернул плечом, как будто собирался вскинуть для удара кулак. — Лучше скажите мне, что здесь делаете вы, Костелло?

— Я представляю интересы Эйнджи Финлоу по просьбе Питера Бондюрана.

Энтони Костелло. Беспринципный прилипала, обслуживающий богатых и знаменитых. Кейт еле сдержалась, чтобы не расхохотаться. Впрочем, теперь вряд ли что-то способно ее удивить. Питер Бондюран оплачивает юриста-консультанта Эйнджи. Воздаяние за то, что сам он стрелял в спину ее сестре. Неплохой пиар для человека, которому могут в любой момент предъявить обвинения. Или, может, ему просто хочется сделать что-то доброе, надеясь заботой об Эйнджи запоздало компенсировать безразличие к судьбе собственной дочери? Если он оказался бессилен изменить жизнь Джиллиан, пусть хотя бы эта чужая девушка сумеет найти себя в жизни.

— Все, что она сказала вам, не подлежит разглашению! — с пафосом рявкнул Костелло, повернувшись к Кейт.

— Я пришла сюда навестить подругу, — ответила та и неуклюже заковыляла дальше, оставив мужчин выяснять отношения.

Очередной номер циркового представления.

— Эй, Рыжик!

Кейт обернулась: к ней по коридору спешил Ковач. Лицо выглядело пунцовым, как будто он уснул на пляже и проспал несколько часов подряд под палящими лучами солнца. Вместо бровей — две бледные полоски. Усов как не бывало. Зато теперь лицо стало как будто моложе и каким-то… «босым».

— Как тебе эти яблочки? — прохрипел Ковач, пытаясь откашляться — последствия того, что, спасая ее, он наглотался дыма. Он имел в виду свои голые щеки.

— Забавно.

— Куинн еще не вернулся?

— Завтра вернется.

Куинн вернулся в Куонтико, чтобы заняться бумагами и впервые за последние пять лет написать заявление на отгул, чтобы отпраздновать День Благодарения.

— Куда-нибудь собралась сегодня вечером?

Его собеседница состроила гримасу.

— Вряд ли, Сэм. Хочу побыть одна.

— Кейт, послушай, — неодобрительно произнес Ковач. — Это ведь Праздник Индюшки! Я буду на нем епископом, черт побери! Нам есть что отпраздновать.

Все верно, вот только резиноподобная индюшатина и общество пьяных копов отнюдь не вдохновляли Кейт. После всего того, что случилось в последние несколько дней, после назойливого внимания к ее персоне со стороны прессы, если чего и хотелось — так это побыть одной.

— Я буду следить за вами в выпуске теленовостей, — пообещала она.

Ковач вздохнул, признавая поражение. Впрочем, он догнал ее совсем по другой причине.

— Ты молодчина, Рыжик. Настоящий герой. — В уголках его рта вновь заиграла так хорошо ей знакомая лукавая усмешка. — Хотя и не работаешь в полиции.

— Да пошел ты знаешь куда, чертов коп! — улыбнулась в ответ Кейт. И, подавшись вперед, чмокнула его в щеку. — Спасибо, что спас мне жизнь.

— Всегда пожалуйста.

За день до этого в Миннесоту пришел теплый фронт, принеся ясную, солнечную погоду. Снег почти растаял, открыв взгляду лужайки с пожухлой травой, грязь и голые, без листьев кустарники. Стряхнув зимнее оцепенение, жители Миннеаполиса оседлали велосипеды и встали на роликовые коньки. Небольшие стайки старушек во время их обычного моциона то и дело сворачивали по дороге на озеро к дому Кейт, чтобы поглазеть на обугленные стены.

Наибольшие повреждения получили подвал и первый этаж. Но в целом дом можно восстановить и отремонтировать. Сейчас, всякий раз спускаясь в подвал, Кейт пыталась по возможности меньше думать о случившемся. Не стоит, например, подойдя к стиральной машине, вспоминать о том, что именно здесь лежал обугленный труп Роба Маршалла.

Ей предстоят дела гораздо более важные, чем покупка новых кухонных шкафчиков.

Кейт прошла по почерневшим останкам того, что когда-то было первым этажом. Приятель Ковача, который расследовал не одно дело о поджогах, все здесь внимательно осмотрел и детально разъяснил ей, куда не стоит ходить, к чему не следует прикасаться и чего нельзя делать. Сейчас на Кейт была желтая пластмассовая каска — на тот случай, если на голову свалится кусок горелой древесины и штукатурки. На одну ногу она надела крепкий туристический башмак, на другую, загипсованную, натянула плотный шерстяной носок, а поверх него — прочный пластиковый пакет для мусора. Она сортировала валявшийся на полу хлам длинными щипцами, выискивая вещи, которые еще можно сохранить. Это занятие расстроило ее до слез. Хотя пожарные и прибыли вовремя, взрыв хранившейся в подвале краски и растворителей нанес серьезный ущерб первому этажу. То, до чего не дотянулся огонь, уничтожили брандспойты.

Но больше всего огорчала не потеря вещей. Все это можно купить — телевизор, диван и прочее. Дымом закоптило платяной шкаф, но страховка позволит купить новый. Зато как жалко того, что связано с историей дома, что навевало воспоминания! Она выросла здесь. Вот эти уродливые обломки когда-то были письменным столом отца. Ей тотчас вспомнилось, как она забиралась под него, играя с сестрой в прятки. Кресло-качалка принадлежало двоюродной бабушке. Альбомы с дорогими сердцу фотографиями обгорели, расплавились от жара или раскисли от воды и пены, замерзли от холода и снова оттаяли.

Кейт подняла обгорелый альбом с фотографиями Эмили и принялась перелистывать его, чувствуя, как на глаза при виде испорченных фотоснимков накатывают слезы. Горько и обидно. Это все равно что снова потерять ребенка.

Кейт захлопнула альбом и, прижав его к груди, огляделась по сторонам. Наверное, сегодня не совсем подходящий день для таких дел. Куинн попытался по телефону отговорить ее, просил не приходить сюда. Но она утверждала, что чувствует себя неплохо и ей нужно чем-то заняться.

Похоже, она переоценила свои силы. По крайней мере, моральные. Кейт чувствовала себя разбитой и усталой, в любую минуту готовой расплакаться. Нет, она потеряла гораздо больше того, что уничтожил огонь. Серьезно пошатнулась вера в собственную правоту. Привычный мир с его упорядоченностью перевернулся. А еще она корила себя за то, что могла не допустить случившегося.

Проклятие жертвы. Теперь она критикует себя. Ненавидит за беспомощность. Тяжкое испытание, которое покажет, способна ли она подняться над случившимся, задвинуть воспоминания о пережитом в самый дальний уголок сознания и жить дальше.

Не выпуская из рук альбома, Кейт вышла наружу и положила его в коробку на ступеньках крыльца. Задний двор был залит оранжевым светом — в это время года закат наступал довольно рано. Размытый солнечный свет подобно туману окутывал голый по-зимнему сад в дальнем конце двора. Там стояла садовая фигурка, которую она забыла унести в дом с наступлением холодов — сидящая фея с книгой в руках. В окружении голых стволов гипсовая фигурка казалась беззащитной и уязвимой. Кейт испытала неодолимое желание взять ее на руки и, словно ребенка, прижать к груди. Защитить и приласкать.

Эмоции накатились новой волной, стоило подумать об Эйнджи — такой юной, такой хрупкой и потерянной, одетой в большой, не по размеру, больничный халат. Кейт вспомнился взгляд девушки, когда та рассматривала крошечную фигурку ангела на ладони.

Из задумчивости Кейт вывел стук. Кто-то рядом с домом захлопнул дверцу машины. Посмотрев за угол, она увидела Джона, и сердце радостно екнуло. Было приятно видеть его серьезное лицо, походку, то, как он посмотрел на дом, еще не зная, что она наблюдает за ним. Впрочем, нервы тотчас напряглись как струна.

После пожара они практически не виделись. Оформление документов по расследованию отнимало у него массу времени. Неожиданно агент стал нужен прессе — той требовались новые формулировки, новый анализ и перепроверка фактов. Кроме того, начальство несколько раз вызывало его в Куонтико, где ему поручили сразу несколько новых дел. Даже их разговор по телефону был очень коротким, и оба старательно обходили стороной больные вопросы их отношений. Дело привело его в Миннеаполис. Дело свело их вместе. Теперь дело закончено. И что дальше?

— Иду к тебе! — крикнула Кейт.

Наконец Куинн свернул к дому и увидел ее. Она показалась ему удивительно красивой, хотя и немного комичной: в каске и зеленом плаще, который ей велик.

Он едва не потерял ее. Причем на этот раз — навсегда. Эта мысль била с силой молота. От нее невозможно избавиться. Он едва не потерял ее отчасти потому, что не сумел разглядеть монстра, хотя тот все время находился рядом. А ведь следовало бы догадаться!

— Привет, красотка! — произнес Куинн. Поставив сумки на землю, он обнял Кейт и поцеловал, но не страстно, а нежно, чтобы обоим было хорошо. Каска съехала на затылок и упала, волосы каскадом рассыпались по спине. — Как дела?

— Паршиво. Ужас, — просто ответила Кейт. — Я так любила мой дом! Любила все, что в нем было. Когда-то мне пришлось все начинать заново. И страшно не хочется вновь через это пройти. Вот только жизнь говорит «крутой поворот», и что мне остается? Гордо вскинуть голову и идти дальше. — Кейт пожала плечами и отвела взгляд. — Но все равно это лучше, чем то, что случилось с Эйнджи. Или с Мелани Хесслер.

Куинн приподнял ее подбородок и заставил посмотреть ему прямо в глаза.

— И ты упрекаешь себя за это?

Она кивнула и позволила ему смахнуть большим пальцем слезы со своих щек.

— И я тоже, — признался Джон и криво улыбнулся. — Ну, мы с тобой и парочка… Ты представляешь, каким прекрасным стал бы мир, если бы в нем все было так, как хотим мы?

— Думаю, у нас с тобой получалось бы лучше, чем у тех, кто правит миром сейчас, — сказала Кейт и вздрогнула. — Или я взорвала бы его, этот мир. Но тогда пострадали бы те, кого я люблю.

— Знаешь, я сегодня услышал глупую сплетню: мол, мы всего лишь люди, а людям свойственно ошибаться.

Кейт нахмурила брови.

— Люди? — Она взяла его за руку и подвела к старой садовой скамейке. — Мы с тобой? Кто тебе это сказал? Да пусть они обработают мой мозг смертоносными лучами.

Они сели, и Куинн обнял ее за плечи. Голова Кейт легла ему на плечо.

— Слушай, ты рано приехал, — проговорила она.

— Не хотел пропустить Праздник Индейки, — невозмутимо ответил Куинн. — Рада меня видеть?

— После такого вопроса — нет.

Он рассмеялся и поцеловал ее в висок. Они несколько минут сидели молча, устремив взгляды на разбитую дверь черного хода, через который они с Ковачем вынесли Кейт.

— Я вернулась сюда и построила новую жизнь, — тихо произнесла она. — Думала, что теперь полновластная хозяйка и со мной не произойдет ничего плохого. Наивное предположение, правда?

Куинн пожал плечами.

— А я думал, что если подомну мир под себя, то смогу выгнать из него всех демонов. Не сработало. За одним изгнанным демоном всегда появляется другой. Я больше не в силах считать их. Я не могу справиться с ними. Черт побери, я не вижу их даже перед собственным носом!

Кейт уловила нотки отчаяния в голосе, и ей стало понятно: его вера в собственные силы тоже пошатнулась. Всемогущий Куинн. Всегда прав, всегда уверен в себе, всегда летит вперед, как стрела. Ей нравилась его несокрушимая мощь, восхищало упрямство. В то же время в нем чувствовалась некая уязвимость, и это подкупало.

— Джон, такое не угадаешь! Этот тип был мне неприятен с первого дня, как только он пришел к нам в отдел, но чтобы заподозрить дурное… Обычно мы видим в людях только то, что хотим увидеть.

Она перевела взгляд на сад, мертвый и потемневший, даже какой-то нереальный в угасающем свете дня.

— Страшно подумать, какие мерзости способен творить человек по отношению к своим ближним. Подобное наверняка совершается где-то прямо сейчас. Не понимаю, как только ты выдерживаешь такое, Джон.

— Я не выдерживаю, — признался он. — Знаешь, каково мне было, когда я только пришел на работу? Поначалу выть хотелось. Приходилось закалять сердце и душу. Укрываться от жестокого мира за стальной броней. А потом наступает такой момент, когда ты всякого навидался и тебя уже больше ничто не трогает, и тогда начинаешь думать: а остался ли ты человеком? Если это продолжается долго, то броня начинает давать трещины, зло постепенно разъедает ее, как ржа железо, и тогда снова возвращаешься к тому, с чего начал. Только ты уже старше и до смерти устал, и знаешь, что, как ни старайся, уже не можешь убивать драконов.

— И что тогда? — тихо спросила Кейт.

— И тогда ты или отходишь в сторону, или же сгораешь на работе, как Винс Уолш.

— Сказать по правде, такой выбор не требует большого ума.

— Верно, если у тебя есть лишь работа. Когда ты себя заживо хоронишь в ней, потому что боишься обычной жизни, которой ты хочешь. Это мой портрет за последние пять лет, — сказал Куинн. — Не более того. С сегодняшнего дня я в отпуске. Настало время снять накопившуюся усталость и немного прочистить мозги.

— Ты решил, чего хочешь? — спросила Кейт.

— Да, я знаю, чего хочу. — Повернувшись, Джон взял ее за руки. — Мне нужно что-то хорошее в жизни. Красивое и теплое. Мне нужна ты. Я хочу, чтобы мы были вместе. Скажи, а что нужно тебе?

Кейт посмотрела на него, а боковым зрением покосилась на разрушенный дом. Ей тотчас вспомнился легендарный феникс, восстающий из пепла. И пусть события, которые вновь свели их жизненные пути, оказались разрушительными, зато теперь они получили шанс начать все сначала. Вместе.

Впервые за последние пять лет Кейт ощутила человеческое тепло, блаженный покой, пришедший на место тяжелой, мучительной пустоты, с которой она почти свыклась и принимала как нечто само собой разумеющееся. Пять лет без него, но это не жизнь, а существование. Теперь настало время жить. После смерти, как буквальной, так и метафорической.

— Чтобы твои руки обнимали меня, Джон Куинн, — сказала она с улыбкой. — Каждый день и каждую ночь моей жизни.

Куинн шумно выдохнул, и его лицо озарила счастливая улыбка.

— Долго же ты думала над ответом!

Он осторожно, помня о ее ранах, обнял Кейт и прижал к себе. Ему показалось, что даже сквозь ткань пальто слышит ее пульс.

— Ты забрала мое сердце, Кейт Конлан, — сказал он, уткнувшись холодным носом в шелк ее волос. — Оно все это время находилось у тебя. Я слишком долго жил без него.

Прижавшись лицом к его груди, Кейт улыбнулась: наконец она обрела дом, тепло объятий, любовь.

— Знаешь, Джон Куинн, — произнесла она, глядя на него в лучах заходящего солнца. — Я тебе его никогда не отдам.

Примечания

1

Главный персонаж американского порнофильма «The Dirty Harriet» (1986).

2

Известная американская киноактриса, снимавшаяся преимущественно в экшенах.

3

Виктимология — учение о жертве преступления, наука о потерпевших, обладающих индивидуальной или групповой способностью стать жертвами преступного деяния.

4

Знаменитый персонаж серии романов Т. Харриса, а также нескольких голливудских блокбастеров, самый известный из которых — «Молчание ягнят» (1991).

5

Звезда музыки кантри.

6

Анаграмма — литературный прием, состоящий в перестановке букв или звуков определенного слова (или словосочетания), что в результате дает другое слово или словосочетание. В данном случае Elvis Nagel (Элвис Нейджел) путем перестановки букв превращается в Evil’s Angel (ангела зла).

7

Знаменитый американский журнал, посвященный поп— и рок-музыке.

8

GQ — популярный международный мужской журнал.

9

G-Man («Джи-мэн») — персонаж серии компьютерных игр Half-Life, загадочный и окутанный тайной.

10

Тест Роршаха — психодиагностический тест для исследования личности и ее нарушений; известен также под названием «пятна Роршаха».

11

Бэкгаммон (англ. backgammon) — настольная игра, известная также как триктрак или короткие нарды.

12

Public relations (англ.) — связи с общественностью.

13

Эмили Пост (1872–1960) — американская писательница, автор книги «Этикет», на которой выросло много поколений людей в разных странах.

14

Кличка американского математика, социального критика и террориста Теодора Качинского, известного своей кампанией по рассылке бомб по почте.

15

Б ейлиф — представитель полиции при судебных органах.

16

Речь идет о т. н. Дне сурка, который отмечается в США и Канаде каждый год 2 февраля. Считается, что если в этот день сурок, вылезая из норы, увидит свою тень (т. е. день будет ясный и солнечный), испугается ее и залезет обратно в нору, весна в этом году будет поздней.

17

Губерт Хорейшо Хамфри-младший (1911–1978), американский политик, член Демократической партии, был 38-м вице-президентом США при президенте Линдоне Джонсоне.

18

Компания, производящая различную одежду повседневного и спортивного типа.

19

Д ана Скалли и Фокс Малдер — спецагенты ФБР, герои сериала «Секретные материалы». (Прим. переводчика.)

20

Дэвид Духовны — актер, исполнитель роли агента ФБР Фокса Малдера в телесериале «Секретные материалы».

21

Мистер Пибоди — пес, герой мультсериала «Приключения Роки и Бульвинкля» (1959–1964 гг.).

22

Четвертая поправка к конституции США (принята в 1791 г.) говорит о том, что не должно нарушаться право народа на охрану личности, жилища, бумаг и имущества от необоснованных обысков и арестов.

23

Дэйв Мэтьюс — знаменитый американский (род. в ЮАР) музыкант, певец, автор и исполнитель песен в стиле поп-рок, лидер группы «Dave Matthews Band».

24

Первая поправка к конституции США гласит о том, что Конгресс США не будет посягать, в частности, на свободу слова и свободу прессы.

25

Вымышленный персонаж телесериала «Проделки Бивера» (Leave It to Beaver, 1957–1963), сыгранный известным американским актером Хью Бомонтом (1909–1982).

Content

Тэми Хоуг
Прах к праху

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Примечания