Сергей Игнатьев

Ловцы тумана

Часть 1

Москва

1

«Новый год, в сущности, невероятно мрачный праздник.

Не таким он был в детстве – мгновения чуда, подаренные родителями. Отблеск ярких огней елочных гирлянд. Шелест метели смешивается с перезвоном колокольчиков на тройке Деда Мороза. Будут подарки. Будет радость. Предчувствие чуда.

Теперь, во взрослой жизни, все переменилось. Чудо, должно быть, осталось, предчувствия – пропали. «Будет» трансформировалось в «было».

Все, что теперь осталось от чуда: мокрая шапка Ипполита, смешанный привкус оливье и селедки под шубой, выверенные политтехнологами до запятой строки президентского обращения. Нелепые попытки утопить все в лихорадочном веселье затянувшихся праздников, чтобы потом, с мрачным лицом и тягостными мыслями, вернуться на свое законное место… Белка выползает из постельки, морщась, запивает «алкозельцер» выдохшейся минералкой, умывает лапками симпатичную мордашку. Белка возвращается на свое положенное место – в колесо. Белке пора бежать… Год за годом, снова и снова. С Новым! Ну, будем! Будем… С Новым…

Невероятно мрачный праздник».

…Так думал Сева, качаясь в такт с перестуком колес поезда метро, скользя взглядом по скучающим лицам пассажиров. Разглядывая первые приметы грядущей битвы за веселье: выглядывающие из сумок заряженные к бою батареи фейерверков и бенгальских огней, чахлые знамена еловых ветвей, заключенные в полиэтилен оранжевые ядра мандаринов.

Сева разглядывал аляповатую рекламу, обещающую сумасшедшие скидки (неужели и наша контора производит такую вот чепуху?), смотрел на переплетения кабелей и труб за окошками вагона. Они, казалось, исполняют некий танец в полном соответствии с заунывным шаманским метроритмом: «Тыгдык-тыгдык, тыгдык-тыгдык», пускают плавные волны – выше, ниже, выше, ниже… Вызывают острый приступ морской болезни даже у человека, чье знакомство с морской качкой ограничивается просмотром пары блокбастеров про похождения неуловимого капитана Воробья.

Механический, но полный зыбкой радости голос дикторши объявил следующую станцию.

Под шорох смыкающихся дверей на скамью напротив Севы уселся примечательный старик.

Он был одет в нечто среднее между линялым макинтошем нуарных детективов и армейской плащ-палаткой, мохнатый свитер, треники с пузырями на коленках и потрепанные мокроступы. Рыжая с проседью борода придавала его внешности что-то величественное, значимое и вместе с тем – исконно-посконное – будто сошел с картины передвижников. Один его глаз блестел залихватской суворовской безуминкой, второй, начисто лишенный зрачка, белесый и тусклый – смотрел слепо и безучастно.

Старик подмигнул Севе – веселым, зрячим глазом.

Сева поспешно отвел взгляд. Сосредоточился на музыке в наушниках и на экранчике мобильного телефона, в котором пытался выстроить, наперекор законам тяготения, башню из яростно раскачивающихся уже где-то на фоне Сатурна строительных блоков.

Блоки ложились один на другой, а Сева думал про Новый год.

Наряженная елка. Мерцание игрушек. Хороводы белой крупы за окном…

Если встать на цыпочки и потянуться, можно достать до рубинового елочного шара, в котором отражается все – и он, Сева, и его комната, книжные полки и отсвет люстры. В рубиновом сиянии все выглядит искаженным, причудливо изогнутым… Вроде бы все то же самое, обыкновенное, привычное и при этом совершенно иное. Будто дверь в другое измерение. Совершенно другой мир. Зазеркалье.

И оттуда, из той реальности, в мерцании новогодней гирлянды, в обрамлении хвойных игл, на тебя смотрит твой собственный двойник.

Это было настоящее чудо. Это было так по-настоящему…

«Я перестал верить в него, – подумал Сева. – Вот в чем моя проблема».

– Люди перестали верить в чудо… Вот в чем ваша проблема.

Сева поднял взгляд.

Одноглазый старик нависал над ним, одной рукой ухватившись за поручень, другую спрятав в карман своей безразмерной хламиды. Судя по цвету его лица, он начал праздновать загодя. Судя по его улыбке – не был завсегдатаем стоматологических клиник. Еще от него пахло.

– Что? – Сева вытащил из левого уха наушник.

– Удивлен?

Сева неопределенно пожал плечами:

– Я, собственно…

– Не спросишь, как мне это удается?

– Что, простите? – Сева вытащил наушник из правого уха.

– Пить твои мысли. Проникать в самую суть. Читать тебя, как раскрытую книгу. Пробовать на вкус твою душу. Всякое такое…

«Сумасшедший, – подумал Сева. – Этого мне только не хватало».

Вторично пожав плечами, он вернулся к игре. Последний блок лег неровно, обрушив верхушку конструкции. Запасные ходы Сева потратил загодя. Игра была проиграна.

Пальцы Севы замерли, не донеся до ушей пуговки MP3-плеера, когда старик заговорил:

– Это как стоять на краю неба и тьмы. Каждый шаг грозит переменами, а ты не знаешь, что выбрать – сладкую мягкость облака или горечь чернильной тверди…

Сева зажмурился. Крепко-крепко.

Дело было даже не в словах. Интонация, голос… Ему приходилось слышать это прежде.

Лихорадочные обрывки снов. Каракули на задних страницах школьных тетрадок, университетских конспектов, офисных бланков – как попытки ухватиться за ускользающие мгновения… Это было что-то оттуда. Из-за грани миров. Из глубин елочного шара.

– Верно? – старик улыбался.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Ты понимаешь. Ты знаешь об этом не понаслышке.

– Что вам от меня нужно?

Сева скользнул взглядом по вагону, попытался уцепиться взглядом за усталые лица пассажиров. Те, что еще мгновение назад поглядывали на старика, поспешно отводили глаза. Да, здесь определенно не стоило искать поддержки против навязчивого бродяги.

– Я хочу, – сказал старик. – Только одного… Чтобы ты вспомнил. Ведь ты знаешь, что бывает на краю земли?

Зрачок старика напоминал воронку смерча. Око бури… Або офо. Глаз быка. Что-то, давным-давно читанное в «гугле» и «вики». Что-то убранное и задвинутое в глубину чуланов памяти за ненадобностью. Абсолютное спокойствие в самом сердце урагана.

Зрачок старика – черная искра на фоне кипящей огненно-рыжей лавы.

Она манила. Засасывала. Она напоминала про то, что…

– На краю земли, – губы и язык Севы задвигались будто бы сами собой. – Восток целует запад, там, где миражи лишь мечтают о пустыне. И кровь стынет в жилах, когда ты внимаешь песне звездного ветра…

Он задохнулся, закашлялся, пораженный этой переменой. Рот его начал жить собственной жизнью, выдавая какую-то абракадабру.

Сева, путаясь в проводе наушников, попытался встать. Но старик мягко придержал его ладонью за плечо, возвращая обратно на сиденье:

– Мы плетем ту паутину, что не пропускает свет ваших солнц. Мы – те, кто обращает в пепел ваши сны. Те, кому не нужны причины… Те, кто разбивает зеркала окон и следует за струнами, свитыми из дыма и слез… Мы вышли ниоткуда. Уходим в никуда… Мы…

– Мы – Равновесие, – эхом повторил Сева, боясь собственного голоса.

– Вспоминаешь?

– Прекратите! – Сева почувствовал, что срывается на крик. – Я не понимаю… Какого черта?! Кто вы такой?!

– Ты просто забыл. Но я знаю, что тебе поможет…

Старик навис над Севой. Навязчивый, как ночной кошмар. От него было не укрыться.

От него пахло странной смесью запахов – нечто связанное с прогулками по Сокольническому парку – конский навоз, возможно? И кислое пиво. И дешевый табак. И застарелый пот. И что-то еще. Неуловимое. Вязкое. Страшное.

Разум подсказывал Севе, что к нему прицепился обыкновенный бомж.

Его зрение склонно было согласиться. Его слух был в этом совершенно убежден. Осязание предпочло бы воздержаться. Вкус категорически отказывался во всем этом участвовать.

Обоняние же – говорило и «да» и «нет». Оно било в набат, бесилось и трезвонило, игнорируя своих более логичных товарищей.

Сева заранее знал, что это за запах. Что он несет с собой. Что он означает.

От старика пахло опасностью и приключениями. От него пахло дорогой.

– Я хочу сделать тебе маленький подарок, – сказал старик, скалясь в бороду. – Это поможет тебе вспомнить…

Поддернув рукав своей безразмерной хламиды, он раскрыл морщинистую ладонь. На ней лежал винно-красный елочный шар.

Точь-в-точь такой же, как и тогда. В детстве.

Тот самый шар.

2

Следующим утром Сева проснулся с тяжелой головой.

Накануне он допоздна засиделся в «рубилове-точка-ру», сначала поднимал долгожданный лэвел-ап – со второй попытки одолел-таки квестового босса, крепкого орешка, с которым никак не удавалось совладать раньше. Затем еще побегал по локациям, для куража… По итогам беготни одел троих нубов из своей гильдии в «оранжевые» обвесы. Хорошая ночь!

О ней теперь напоминали выстроившиеся рядком у стены пустые пивные банки, горечь во рту и такое чувство, что в черепную коробку сгрузили самосвал цемента.

Утро было какое-то неправильное.

Сбросив одеяло, Сева уселся на краю кровати. Посидел, тупо глядя на маленькую искусственную елку, стоящую на компьютерном столе.

Вот оно что…

Красный елочный шар. Случайный подарок того бомжа из метро.

Сева попытался припомнить обстоятельства, при которых притащил его домой, но из этого ничего не вышло.

Он определенно не принял из рук бородатого алкаша в плащ-палатке его подарка.

Поезд как раз дополз до его станции. Он спрятал телефон в карман, встал и вышел, сторонясь непрошеного собеседника.

Никакого елочного шара он не брал.

Однако тот, несомненно, Именно Тот, винно-красный, мерцающий рубином, елочный шар одиноко приютился на крошечной елочке.

Елочку эту Сева купил в ностальгических целях.

Конечно, она никак не могла сравниться с той пушистой разлапистой красавицей, что появлялась под Новый год в родительском доме, в дни благословенного детства.

Но встречать Новый год совсем без елки?

Это было бы слишком печально даже для него, Севы – молодого человека, имевшего сперва по месту учебы, а потом и по месту работы прочную репутацию зануды, молчуна и ботаника.

Сева и впрямь был не очень разговорчив и общителен.

Иногда ему было проще нарисовать, чем объяснить словами.

Иногда казалось, что никто из окружающих просто не способен его понять. Ни одноклассники, ни сокурсники, ни коллеги по работе… Даже родители.

В такие моменты почему-то всегда вспоминался один и тот же эпизод из детства. Ничем не примечательный, бытовой, обыденный.

Детство его прошло вблизи реки Лихоборки, на севере Москвы. Даже в те годы Лихоборка ну никак не тянула на такое сильное определение, как «река» – что-то полноводное, разливающееся от края до края… Так, что редкая птица долетит до середины! Что-то сродни мощному голосу Зыкиной и мощным страстям Стеньки, кидающего княжну прямиком в набегающую волну.

Там все было совершенно другое.

Маленький, весь какой-то скукоженный водяной поток, ручеек, насыщенный солями тяжелых металлов и нефтепродуктами.

Жалкая ниточка воды, протянувшаяся среди царства бетона и асфальта.

Севу вновь и вновь тянуло к ней.

Как и в тот день, когда он стоял на шатком мостике и смотрел вниз, на то, как вода, бурля и гудя, преодолевает созданную человеком искусственную преграду.

Что это был за звук! Что это был за напор!

Лихоборка безумствовала.

Дикое бурление, отдающийся эхом под сводами мостика шум, рев необузданной стихии.

В этом звуке было что-то первобытное. В этом звуке мнились Ниагара и Игуасу.

Это было – настоящее!

Крошечная речушка Лихоборка продолжала свою борьбу, даже сжатая со всех сторон асфальтом и бетоном, разделенная запрудами и рассекателями. Она не сдавалась. Она негодовала и кипела. Она билась.

Это как-то вдохновляло.

Спуская воду в унитазе, Сева как будто вновь услышал тот самый звук.

Тот, да не тот. Вообще ничего общего.

Сева поморщился, обеими ладонями потер лицо. Прошлепал босыми пятками в кухню, жадно напился из чайника холодной заварки.

Он поставил чайник на стол, прищурился на яркие солнечные лучи, насквозь простреливавшие кухню, и вспомнил сразу три важные вещи.

Первое: он опаздывает на работу.

Второе: это, наверное, не очень страшно, поскольку сегодня последний предновогодний день, а следовательно, корпоратив. И коллеги, скорее всего, начали отмечать с самого утра.

Третье: этой ночью он, Сева, не видел Того-самого-сна.

От этой мысли настроение его как-то сразу улучшилось.

Сева пошел одеваться.

3

Тот-самый-сон снился ему часто. Слишком часто.

Утром наваждение рассеивалось, и ужасно трудно было восстановить в памяти подробности.

Сева пытался зацепиться за ускользающие обрывки сна.

Он много рисовал. Еще в школе, черкая ручкой на задней странице тетрадки по геометрии, силясь воплотить свои впечатления в некое подобие формы. В институте – на полях конспекта. Уже войдя во взрослую жизнь, устроившись на работу – на оборотах офисных документов, на черновых распечатках. Штрихи складывались в некое подобие узора, проступали лица, силуэты зданий, какая-то причудливая, никем не виданная флора и фауна.

Взрослые говорили, что у него талант. Что он замечательный фантазер.

Но все дело было в его снах.

В некоторых рисунках ему почти удавалось запечатлеть нечто, контрабандой провезенное оттуда, из-за границы Сна и Яви – отзвук, отголосок… Но не более. Подробности меркли. Общая картина таяла.

Сон ускользал, убегал, ссыпаясь песком сквозь пальцы.

Чтобы следующей ночью вернуться.

Вновь и вновь. Каждую ночь.

Северин слышал гулкий звон ратушных часов. Видел башни величественного сооружения, напоминающие зазубренные клинки, нацеленные на равнодушный лунный лик.

Перед ним была кованая решетка забора, ажурные ворота. Они со скрипом приоткрывались, впуская его в царство теней и мрака.

Северин шел сквозь туман, касаясь руками зарослей крапивы, буйных и разлапистых, доходящих до пояса. Крапива не жгла – на руках его были перчатки черной замши. Все на нем было черное – высокие сапоги, бриджи и камзол с воротником под горло. Вычурный, театральный костюм – откуда?

В кого он одет, кем притворяется? Могильщиком? Вампиром? Рыцарем плаща и кинжала?

Ответ был где-то рядом. Ответ таился за занавесью тумана.

Он шел вперед, касаясь ладонью могильных камней, на торцах которых поблескивала ранняя роса. Он касался лиц молчаливых статуй, потемневших от дождей, затянутых мхом.

Это было кладбище.

Луна укутывалась в тучи. Туман стелился окрест, в нем растворялись склепы и памятники.

Северин ловил его раскрытыми ладонями, но тот неизменно ускользал.

Мгла. Темнота. Хмарь.

Полупрозрачные силуэты призраков казались реальнее, чем насупившиеся на крышах склепов грифоны и ангелы с пустыми глазами.

Таинственный и непостижимый город-в-городе, чьи обитатели давным-давно истлели под слоями грунта, под мрамором и гранитом, среди переплетений корней. Оттуда, из черных земных недр, они следили за тем, кто шел по их владениям. Следили пустыми глазницами, скалили голые челюсти в извечной усмешке.

Живых здесь было только двое.

Он, Северин.

И девушка, имени которой он не знал.

Она тоже приходила сюда каждую ночь.

Бродила, бродила до самого утра в тумане, по узким дорожкам кладбища.

Порой Северин замечал в отдалении ее стройную фигурку в длинном светлом платье.

Он не решался приблизиться к ней. Не решался выдать своего присутствия. Легкий шорох шагов. Медный отлив волос в зыбком лунном свете.

Все скрывала ночь. Все скрывала Хмарь.

4

Сева просыпался. Пытаясь прокручивать в памяти виденное во сне, пытаясь удержать роящиеся осколки-снежинки беспорядочной морфеевой вьюги, сползал с кровати, плелся чистить зубы…

Или лежал, проснувшись среди ночи, вслушиваясь в гулкие удары собственного сердца, следил за тем, как ползут по потолку отсветы фар редких автомобилей.

Не мог уснуть, ворочался до самого рассвета.

Ему снился город – чужой, причудливый. Затерян-ный среди лесов, от века пребывающий в испарениях болот и непрестанном комарином звоне.

Эклектическое собрание различных эпох и стилей. Трухлявые бараки, криво сколоченные из плохих досок, соседствовали с основательными каменными башнями. Между их зубцов коротали ночь часовые, кутаясь в плащи и рассыпая искры в попытках раскурить трубку на открытом ветру.

Ветер нес пряный аромат цветников и оранжерей из-за украшенных лепниной стен, скрывавших дома богатых горожан. Ветер нес вонь от свинарников и забитых под завязку рыбных складов.

Из-за пышной зелени фруктовых садов выступали изящные арки акведуков. В библиотеках шелестели страницами книжники. В банях звонко хохотали девицы легкого поведения. Щелкали ножницы в цирюльнях. В казначейских звенели ссыпаемые в мешок монеты. На постах городской стражи гремели по столу кубики-кости. На стройках стучали молотки и вжикали пилы-ножовки.

Город был как живой.

Сева припоминал отдельные детали так ярко и отчетливо, будто все это было наяву.

Но, как ни силился, не мог вспомнить даже названия города…

Сны были интересные.

Севе хотелось поделиться ими с кем-нибудь.

Но с кем?!

С друзьями, пропустив по кружке-другой светлого?

Вытащить друзей на кружечку-другую представлялось задачей невыполнимой, в последний раз Севе удалось решить ее полтора года назад. Формат сайта «Одноклассники» как-то не располагал к откровенности. А уж памятуя, сколько кружечек было пропущено на той встрече полуторагодовалой давности, – в таком состоянии у него вряд ли получилось бы связно изложить свою историю.

С сослуживцами по офису, на бизнес-ланче, ковыряя вилкой крутоны в своем «Цезаре»?

Сослуживцы Севы сплошь представляли собой тот приятный тип людей, который вовсе не нуждается в дополнительной мотивации для начала беседы. За бизнес-ланчами говорили много и заглушая друг друга. Говорили, но только не слушали.

С девушкой, прогуливаясь по набережной после просмотра какого-нибудь смешного фильма – ну, когда кого-нибудь тошнит на капот полицейской машины или за подростками по сосновнику бегает парень в хоккейной маске, с мачете – словом, после чего-нибудь молодежного?

Девушки у Севы не было.

С родителями?

Только их еще не хватало «грузить». Других проблем у них нет, что ли? Старшая, вон, замуж собирается наконец. А младшему – поступать скоро.

Порой Сева подумывал о том, что его жизни нужны кардинальные перемены.

Порой Сева мечтал: если бы только представилась возможность навсегда свалить отсюда, из стылой неприютной Москвы с ее плиткой и пробками, с ее аренби, тирамису, клетчатыми хипстерами и общей атмосферой социальной нестабильности; из скуки предначертаний и определенности, в Тот-самый-сон… Остаться в этом безымянном городе, затеряться среди его болот и комаров, стать его частью, его полноправным жителем… Познакомиться, наконец, с той изумительной рыжеволосой девушкой, что каждую ночь приходит на кладбище… Узнать, для чего она это делает, какая мрачная тайна таится за этим? Да просто даже увидеть толком ее лицо!

Если бы только представилась возможность – он согласился бы незамедлительно!

Но такой возможности не представлялось.

Жизнь шла своим чередом. Утром он просыпался со щемящим чувством потери. Чистил зубы. Варил пару яиц, съедал бутерброд с сыром, выпивал чашку чаю. Ехал на работу.

Работа его заключалась в том, чтобы рисовать, сперва при помощи листа бумаги, формата А4 и карандаша, а затем при помощи планшета и программы «фотошоп», прикольные открытки.

Причем широта самого понятия «прикольный» определялась исключительно чувством вкуса артдиректора. Инициатива не приветствовалась. Отход от генеральной линии упреждался санкциями.

На время бизнес-ланча можно было отдохнуть от котят с ресничками, глазастеньких анимешных девчушек и румяных щенков. Это было неплохо: просто сидеть и слушать, как болтают, перебивая друг друга, сослуживцы, зарываясь вилкой в «Цезарь» в поисках укрытых в нем крутонов.

Затем все продолжалось сызнова. Сбивчивые и энергичные объяснения нависшего над рабочим столом арт-директора Артема Палыча, рассыпающего сигаретный пепел прямо на ворот Севиного свитера. Насупленные брови и отвислые багровые щеки заведующего отделом Геннадия Георгиевича. Скептически поджатые губы очередного заказчика. И снова. И снова. И снова…

А затем вечер, на сковородке шипит замороженная мексиканская смесь с замороженными же котлетами. «Рубилово-точка-ру» под пиво и бодрые гитарные запилы дум-фолковых «Волколаков Перуна» и макабр-металлических «Жнецов Осени».

По выходным можно было съездить к родителям, поесть нормальной горячей еды и в который раз убедиться в том, что тебе пора взяться за ум. Что ты прожигаешь свою жизнь. Что ты теряешь бесценную молодость. Тратишь ее на какие-то глупости.

Насчет «прожигания» Севе всегда хотелось поспорить. За этим термином виделись скорее не его офисно-интернетные будни, а крошечный шарик рулетки, юркий и яркий, скачущий с красного на черное; белый порошок, рассыпанный по телячьей коже сидений «Мазерати», и черная икра, размазанная по плоскому животу полногубой и волоокой дивы…

Но вот что касается «глупостей» – с этим Севе было как-то трудно поспорить.

5

До работы Сева доехал не без трудностей.

Москва в который раз оказалась не готова к наступлению генерала Мороза со всей его армией снеговиков и эскадрильями сосулек. Оранжевая уборочная техника вела неравный бой с силами неприятеля. Выстраивались длинные пробки из автолюбителей, застигнутых врасплох внутри собственных машин.

Сева томился, предчувствуя недовольство артдиректора. Тот успел уже, небось, хлопнув пробкой в потолок и вызвав радостный визг девочек из бухгалтерии, начать подготовку к корпоративу. Каким будет его поведение: холодное ли отторжение потомственного аристократа при виде облепленного репьями мужика в одном лапте? Радушная ли встреча и братские объятия? Нудная лекция о необходимой в профессии пунктуальности и обещание смутной кары? Совершенно невозможно было предугадать.

Маршрутка еле тащилась к метро.

«Жнецы Осени» под лирический скрипичный аккомпанемент пели в наушниках про карлика с ржавым ножом, который, таясь за ивами, ждет прорицателя с козлиными рогами, чтоб украсть его печень и добиться благоволения Хозяйки-Луны.

В очередном романе загадочного беллетриста F, раскрытом на коленях, Андропоff, бесстрашный главный герой из суперпопулярной серии про Агроманта, методично расстреливал из дробовика подступающих колдырей-зомби, запасы картечи у него стремительно подходили к концу.

Было холодно и тоскливо.

Офис квартировал в ветхом двухэтажном строении, затерянном в окрестностях Садового кольца.

На крыльце курили артдиректор и завотделом. Первый, несмотря на мороз, был облачен в ярко-розовую рубашку и зауженные брюки, отчего поминутно ежился и поводил плечами. Второй, напротив, прочно утверждал себя на ступенях, широко расставив ноги, одет же был в кислотного цвета пуховик и песцовый малахай. Толстые щеки его были багровее обычного, в волосатом кулаке ютился пластиковый стаканчик с чем-то ядовито-желтым.

– Демихов, ты где шляешься?! – заорал артдиректор, заглушая даже макабр-металлические запилы в Севиных наушниках.

Артдиректор, нервно щелкая по сигарете ногтем, передернул плечами:

– У нас там нолито уже, остывает все!! А я тут стою, тебя жду, мерзну. По последней эн-гэ линейке, что там у тебя?! Или, типа, до тринадцатого года тянуть будем, когда уже никому не надо будет?!

Завотделом чуть поворотил тяжелую голову в малахае, при этом слегка покачнувшись и тотчас вновь прочно утвердившись на ступенях широко расставленными ногами. Видно было, что за подготовку к корпоративу он взялся основательно, как и за все, за что брался.

Артдиректор был старше Севы лет на пять, но фамильярностей не терпел и вообще был лицо ответственное. Сева с некоторым волнением еще на дальних подступах к крыльцу убрал из ушей пуговки наушников, стал расстегивать молнию на пачке с эскизами, потащил их наружу:

– Вся эн-гэ линейка здесь, Артем Палыч. Вот, смотрите… Во-первых, бурундучки в колпачках. Второе, это обезьяна в скафандре. Обнимающиеся медведики – три. А вот… как заказчик просил, помните – зеленый Йода с мешком подарков?

– Не Йода, а лепрекон, – погрозил пальцем артдиректор, принимая вид аристократа, столкнувшегося с мужиком, облепленным репьями. – Ох, и бестолковый же ты!

Завотделом величественным жестом поднес к лицу левую ладонь с зажатой между пальцев забытой сигаретой. Поглядев на нее как бы с недоумением, опустил руку и поднес к лицу правую, в которой покоился стаканчик. Отхлебнул, изрек:

– Мы, наше поколение – такие не были. Это безусловно.

Судя по запаху, разминался он «отверткой».

– Артем Палыч, – Сева недоуменно разглядывал собственный рисунок. – Но я точно помню, что там не лепрекон, а именно Йода…

– Демихов, ты сдурел?! – в возмущении вскинулся артдиректор. – Конец рабочего года, последний, блин, день! Сегодня в типографию засылать… Ты нас разорить хочешь или что?

– Безусловно, – завотделом подвигал красными щеками.

– Подождите, но там же… Я как бы…

– Ой, да расслабься ты, – Артем Палыч щелчком отбросил на снег сигарету и расплылся вдруг в братски-дружелюбной улыбке. – Это я так, проверить тебя решил… Какие еще, блин, открытки?! Фиг с ними, короче, у нас там нолито уже и стынет все, понял?! Вот стоим с Генадь Георгичем суши ждем. Верно, Генадь Георгич?

– Безусловно, – завотделом, прищурив один глаз, другим заглядывал в опустевший стакан.

Мысленно послав их всех подальше, Сева проскользнул к дверям, смазанно поздоровавшись с сидящими на ресепшене красотками, поспешил к рабочему месту.

Атмосфера в офисе царила уже самая праздничная – в кабинетах разливали и смеялись, за тонкой гипсокартонной стеной пели про плетеную мебель уличных кафе и красное вино из местных погребов.

Заглянув в кабинет и капризно надув губки, бухгалтерша спросила у Севы, где же долгожданные суши? Он неопределенно развел руками.

Отодвинув папку с эскизами подальше, Сева включил компьютер. Щелкнул мышью на закладке «рубилова-точка-ру». С нехорошим предчувствием прокрутил чатовский лог чуть вверх. Обнаружил именно то, чего опасался. Под конец вчерашней прекрасной ночи, то ли от выпитого пива, то ли на радостях от поднятого лэвела, он разродился в чате серией сообщений, в которых решил поделиться с соратниками тем, чем давно уже хотел поделиться хоть с кем-нибудь.

Теми-самыми-снами.

Решение тем более спорное, что об обстоятельствах его принятия или хотя бы согласования с Министерством Внутренней Цензуры, расположенным между правым и левым ухом, Сева категорически не помнил.

Откликов, впрочем, было не слишком много. В чатике накануне было немноголюдно. У многих Севиных соратников по гильдии ближе к Новому году обнаружилось наличие личной жизни. Это было немного обидно, но, в конце концов, было свойственно человеческой природе. «Не всем же, Сева, быть такими неудачниками, как ты! Кто-то же должен наращивать демографию и двигать прогресс, а?» – радостно телеграфировало Министерство Внутренней Цензуры.

Отклики были следующие.

«КАПИТАН ПЕРЧУЕЛ» терпеливо и довольно вежливо призывал не спамить в чат гильдии мессагами размером с простыню.

«Лапка-тапка» в своеобычной загадочной манере ограничилась подмигивающим смайликом.

«НескончаемыеСлезыСожаления111» писал: «Лол ти удулси????))))».

«Дракулоид» был краток: «0__о».

«Бидон_Битума» спрашивал, в аське ли сейчас находится Сева и можно ли ему в нее стукнуть?

Насколько Сева помнил, «Бидон_Битума» был из недавнего пополнения нубов и в его контакт-листе отсутствовал. Сева даже не был точно уверен, парень это или девушка. В онлайне он теперь отсутствовал.

Судя по времени отправки последнего сообщения и по отсутствию дальнейших реплик с его стороны, Сева на тот момент уже дрых, упав поперек кровати.

За стеной пели про то, что, чтобы удержать, надо отпустить, и про ножи в спину во время объятий.

Сева пробежал по клавишам, вводя пароль. Раскрыл почтовый ящик, пробежался по заголовкам писем.

В основном писали нигерийские принцы, желающие дать ему денег, и обладательницы простых русских имен и труднозапоминающихся имейлов, желающие одарить его плотской любовью.

Но нашлась весточка и от живого человека.

Щелкнув мышью, Сева раскрыл письмо от пользователя «Бидон_Битума».

6

«Дорогой ЭмберХерд! – писал Севе пользователь «Бидон_Битума». – Увы, мне неизвестно, как звать тебя в реале, поэтому начинаю это письмо с обращения по нику. В твоем профиле не нашел, к сожалению, номера аськи или скайпа. Поэтому пишу на почту. Меня очень заинтересовало то, о чем ты рассказывал сегодня ночью в чате. Случилось так, что подобные вещи входят в круг моих профессиональных интересов. Я, по правде говоря, не очень верю во всякие мистические случайности, но мне кажется, если бы нам удалось поговорить обо всем этом подробнее, это могло бы быть полезно нам обоим. Грядут новогодние праздники. Ты, наверное, помнишь – я тоже из Москвы. Как насчет встретиться на днях где-нибудь в центре, поболтать? Чмоки. Бидон_Битума…»

В Севины планы касательно новогодней декады вовсе не входили локальные развиртуализации с соратниками по игровой гильдии, как не входили они в его планы на протяжении полутора лет, прошедших со дня регистрации в «рубилове-точка-ру».

Но что-то смутное и до конца не сформировавшееся пошатнуло его убеждения. Может быть, общее тревожно-суматошное настроение этого утра? Может, весь этот карнавально-новогодний настрой, которым успел пропитаться офис, как бисквитные коржи сиропом, пока маршрутка с Севой внутри буксовала, сопротивляясь нашествию снеговых орд генерала Мороза? А может, доносящаяся из-за стены, исполненная дауншифтерского духа песня про бегство по серпантину в сторону Портофино?

Одним словом, что-то заставило его набросать быстрый и довольно сумбурный ответ «Бидону_Битума», в котором он приглашал его встретиться завтра же – в «Кофейнице» у ближайшего к Севиному местообитанию метро.

7

На момент начала официальных предновогодних торжеств половина офиса с трудом держалась на ногах. Высокое начальство, выступавшее с пространной речью на тему итогов года, сбывшихся надежд и оправданных ожиданий, слушали невнимательно.

Куда занятнее было происходящее в холле. Завотделом Геннадий Георгиевич в песцовом малахае, с надкушенным роллом в одной руке и с пластиковым стаканчиком в другой отплясывал подобие индейского танца под аккомпанемент «Волколаков Перуна».

На Севу, ввиду его относительной трезвости, замдиректора Шалевич возложила обязанности диджея. Девочки из бухгалтерии все время требовали Ваенги, программисты – «Мельницу». Сева окончательно запутался и смешался.

Но выбор оказался удачным. К Геннадию Георгиевичу незамедлительно присоединилась та половина офиса, которая могла еще стоять на ногах. Даже именитые гости генерального, которых он поил коньяком в собственном кабинете, вышли на свет, привлеченные мощным гроулингом солиста. К танцам, впрочем, присоединяться не спешили. Судя по всему, люди это были серьезные и влиятельные, под стать самому генеральному, ногодрыжества и рукотряски не одобрявшему. Среди искрящихся запонок и галстуков ручной работы особенно выделялось черное пальто в пол, в котором оставался один из гостей. Это был атлетический блондин, напоминающий отмытого, постриженного, чисто выбритого и запакованного в «Армани» разбойника-викинга.

Сева совершенно случайно встретился с ним взглядами.

Глаза у него были очень светлые, почти прозрачные, и зрачки – размером с игольное ушко. Что-то было в его глазах… Что-то знакомое, слегка размытое алкогольными парами, но, несомненно, важное. Что-то из недавнего Севиного опыта…

Господин в черном, пожав руку генеральному, ловко лавируя между танцующими, ускользнул куда-то в сторону выхода.

Раздираемый любопытством, Сева осмелился обратиться к замдиректора.

Та как раз стояла рядом, подпирая крутой бок дебелой рукой. Сквозь занавесь густо накрашенных ресниц посматривала на танцующих сотрудников. На ее полном лице читалась почти материнская нежность.

Севино любопытство она охотно удовлетворила:

– Ну, ты что, это ж сам Мурин-Альбинский!

В ответ на Севино недоуменное междометие замдиректора презрительно колыхнула грудью:

– Эх, молодежь! Таких людей, Севочка, надо знать в лицо. Януарий Мурин-Альбинский, на минуточку, наш важнейший партнер. Полиграфический король. Вхож в круги, имеет вес! Говорят, богат несметно…

Шалевич мечтательно пригубила пластиковый стаканчик, оставив на ободке след яркой помады. Поставила стаканчик на колонку, из которой грохотало, как пулемет, барабанное соло «Волколаков Перуна».

– Видный мужчина! Жаль, в Москве бывает наездами… Все по заграницам мотается, по куршавелям. Эх, Севочка, не хватает Москве настоящих мужиков…

Печально вздохнув и как бы оставляя Севу хорошенько пораскинуть мозгами насчет ее слов, замдиректора Шалевич направилась к шведскому столу.

Провожая взглядом ее крутобедрую фигуру, плотно обтянутую лиловым бархатом и вызывающую какие-то скифско-степные ассоциации, Сева, наконец, вспомнил.

Глаза у человека в черном пальто были точь-в-точь как у старика из метро. Хоть, строго говоря, у второго имелся в наличии всего один…

Степные. Дикие. Волчьи.

Глаза хищника.

8

Впоследствии, восстанавливая в памяти события того примечательного «корпоративного» вечера, Сева, как ни пытался, не мог толком вспомнить – за каким чертом вообще понесло его на крышу офиса?

К курению он никогда не испытывал особого интереса, в студенческие годы изредка дымил в шумных компаниях, скорее для соблюдения социального протокола, ну и чтобы произвести впечатление на девушек. Девушки на своем веку повидали и не такое и как-то особо не впечатлялись. Поэтому по окончании института Сева без сожалений расстался с пагубной привычкой.

И вот, в самый разгар корпоративных торжеств, он обнаружил себя на крыше, опасно перегнувшимся через хлипкие перила, с тлеющей сигаретой в зубах (длинной и тонкой, с ментоловым привкусом), наблюдающим, как на окрестные московские дворики наползают сумерки и крошечные снежинки, кружа винтом, летят к земле, отражая отблески фар, фонарей и рекламного неона.

Холодный воздух отрезвил его.

Он обнаружил себя без куртки, с начатой бутылкой белого вина в руке, в криво нахлобученном на голову песцовом малахае завотделом Геннадия Георгиевича.

Самое важное открытие заключалось даже не в этом. А в том, что на крыше офиса, вопреки первому впечатлению, он оказался не один.

По правую (как раз сжимавшую бутылку шардоне) руку от него на перилах сидела как ни в чем не бывало, болтая обтянутыми джинсой длинными ногами, обутыми в косматые угги, смутно знакомая девица.

Снежинки, кружась, цеплялись за ее причудливую прическу – ярко-рыжие, красные и черные пряди, старательно взъерошенные и закрепленные гелем. Тонкая шея девушки была обмотана шарфом в семь цветов. В по-кошачьему больших и зеленых глазах плясали чертенята.

– Ну, а дальше?! – в нетерпении спросила она. – А он ему что?!

Сева оглянулся по сторонам, убеждаясь, что вопрос обращен к нему.

Отрезвление морозом произошло столь внезапно, что прервало, очевидно, какой-то важный Севин монолог, адресованный удивительной девушке. Сева понял, что сейчас очень важно не ударить в грязь лицом.

– Дальше? – глупо переспросил он. – Слушай, а это не опасно? Ну, типа что ты вот так сидишь?

– Типа волнуешься, что у меня задница отмерзнет?

Сева смутился:

– Вообще-то я не про это… В смысле, эти перила, они, знаешь, хлипкие такие, на соплях прямо держатся, ужас что такое…

Девушка закатила глаза, вытянула губы трубочкой и с шумом выпустила через них воздух:

– Ну, во-о-от, отеческая забота, рыцарство и нотации. А как хорошо все начиналось! Знаешь, Сева, пойду-ка я, пожалуй, еще выпью. Чего и тебе желаю…

– Погоди!! – неожиданно для самого себя вскричал он.

В голове крутилось: «…где же я ее видел? Нас же представили – точно, нас познакомил Артем, в холле… Как же он сказал, ее зовут?! Что ж ты, паршивец? Раз напился – все из головы сразу вылетает? Ее лицо! Как будто я видел ее раньше, гораздо раньше… Но где?!»

– Погоди, Жанна! – вспомнил он наконец. – Погоди, я только спросить хотел…

Жанна задержалась у обитой мятой консервной жестью двери – выхода с крыши, вопросительно поглядела на него через плечо:

– Ну, чего, рыцарь?

– Ты и Артем, вы?..

– О Господи! – она с длинным скрипом потянула дверь на себя, проскользнула внутрь. – Не скучай.

Вот теперь Сева действительно остался на крыше один.

Впрочем… у него оставалась еще почти нетронутая бутылка шардоне. Этим стоило воспользоваться.

9

Разбудила Севу трель мобильного телефона. Он некоторое время рефлекторно жал на кнопочку с зеленой трубкой, пока не осознал, что трезвонит оставленное им самому себе накануне напоминание:

«бидон битума в кофейнице у метро».

Сева с силой потер глаза, перечитал сообщение себя вчерашнего себе сегодняшнему:

– Что за бред?

Переместившись на край кровати, с некоторым усилием стащил с себя джинсы. Уныло пошлепал в ванную.

Кое-как умывшись, сказал собственному отражению в зеркале:

– Не просто спорт или отдых, а состояние души…

Отражение в зеркале – взлохмаченное, с глубокими тенями под глазами, – смотрело с выражением мрачной обреченности на лице.

– Чтобы не потерять почву под ногами, ощущение мира. Тихая речка. Немудреная снасть…

Сева показал отражению обложенный язык и поплелся на кухню, ставить чайник.

Ощущение было такое, что в черепную коробку сгрузили три самосвала противотанковых ежей и колючей проволоки.

Красный елочный шар пребывал на своем месте. Ради интереса Сева погляделся в него. Все та же унылая похмельная физиономия. Все та же обшарпанная комната с тремя криво приклеенными плакатами поверх обоев в цветочек – Эми Ли, Джордж Ромеро, Хелена Бонэм Картер.

И никакой магии. Никакого таинственного мерцания, намеков на выходы в Зазеркалье и торопящихся по своим делам кроликов с цепочками часов, свисающими из клетчатых жилетов «барберри».

Тоска зеленая.

Кое-как приведя себя в порядок, утомленность лица укрыв солнечными очками (благо на улице сияло чудесное пушкинское солнце, приглашавшее к лыжным прогулкам и гусарскому аллюру по родному заснеженному простору), Сева поковылял к остановке.

Маршрутка, по обыкновению, никак не хотела появляться.

В кармане джинсов, заставив вздрогнуть всем телом, завибрировал и затарахтел голосом боевого вертолета телефон.

Входящее SMS. Номер незнакомый:

«Прив! Я на месте. Дальний угол, диван. Синяя водолазка. Б.Б.».

«Значит, – подумал Сева, – я ему и номер успел свой дать? Ну, не идиот ли? На кой мне вообще понадобилось все это? Зачем было вообще трепаться в чатике про свои сны? А уж тем более принимать приглашение этого типа? Что на меня нашло? Приключений захотелось? А может, он маньяк? Вон на Западе был случай, один тоже знакомился по инету, а потом взял и сожрал чувака. Вдруг и этот «Бидон» из таких же? К нам сегодня приходил некропедозоофил… Может, ну его к черту?! Потом скажу, что заболел. Слег с простудой. И про сны я, мол, все выдумал. Да и вообще к черту это «рубилово», достало уже. Вот у меня пятьдесят второй, вернее, уже пятьдесят третий уровень. Обвес эпик, фиолетовый! Эльфийка-дамагер, знойная. Половину лок прошел. Правда, еще половина не пройдена, но… Господи, на что я трачу свою жизнь?!»

Маршрутка подъехала, гостеприимно раззявила дверь-пасть, предлагая Севе нырнуть с морозца в ее теплое нутро.

Немного помешкав, он все же принял ее предложение.

До метро его домчали на удивление быстро. Вот так всегда – когда со страшной силой спешишь куда-нибудь, то непременно будут и пробки, и снежные заносы, и стихийные бедствия локального масштаба.

А когда душа противится, когда оттягиваешь каждое мгновение – раз! И вот ты уже на месте.

Сева вошел в двери кофейни, замер на пороге, присматриваясь.

Сердце отчего-то заколотилось с удвоенной силой. «Как на первом свидании!» – язвительно телеграфировали из Министерства Внутренней Цензуры.

Сева уже и позабыл, как это – на первом свидании. Ну, была одна, еще в институте. Хорошая девушка, отличница. Тоненькая, глаза сливового оттенка, а волосы – белоснежные, вылитая Грибная Фея с локации Запретная Тропа в «рубилово-точка-ру». Сева об этом вспоминал каждый раз, когда ее выносил своими эпик-спеллами. Однажды гуляли они по набережной после просмотра какого-то смешного фильма. Кажется, там кого-то тошнило на бампер полицейской машины? Или там парень в хоккейной маске бегал за подростками по лесу? Словом, это было что-то молодежное. Они гуляли по набережной и ели мороженое. Девушка сказала: «Ты, Сева, конечно, очень хороший! И настоящий друг. Но ты как бы еще не сформировался. А мне это важно очень. Чтобы рядом был человек, сформировавшийся как личность». Сева немного обиделся. Решил, что это она так шутит, специально подтрунивает. Испытывает. Пошутил в ответ: «Ну типа если я полуфабрикат, так кто же тебе мешает, иди найди себе – чтоб на все готовенькое». А она почему-то ужасно обрадовалась, прямо захохотала. А я, говорит, уже. Неделю уже почти встречаемся. Не знала, как тебе преподнести, ты уж извини… Сева толком не помнил, как тогда сессию сдал. Все в тумане. Только песня все время крутилась в голове: сегодня в белом танце кружимся, наверное, мы с тобой подружимся.

Что примечательно, теперь в «Кофейнице» играла та же самая песня.

У Севы возникло нехорошее предчувствие. На негнущихся ногах прошел в дальний зал. Почти все столики были заняты, дым коромыслом, туда-сюда сновали официантки в передниках.

Сева остановился возле диванчика в дальнем углу.

За столом сидел, меланхолично вращая пальцами бокал желтовато-прозрачного «Асахи», Януарий Мурин-Альбинский, полиграфический король и интересный мужчина. На нем была темно-синяя водолазка «Фред Перри» и очки с затемненными стеклами.

Отпустив бокал, он заглянул под стол. Взял вилку, помешал ей в тарелке с «Цезарем». Подцепив на зубчики вилки крутон, отправил его вниз, под стол. Из-под столешницы показалась вытянутая морда – черная и лоснящаяся. Мелькнул розовый язык, с аппетитом захрустели мощные челюсти.

– Я думал, сюда с собаками нельзя, – разлепил губы Сева.

Мурин-Альбинский медленно поднял голову. Неспешным жестом снял темные очки:

– Разве? Я и не знал…

Сева, автоматически повторяя его жест, стащил с носа собственные солнечные очки.

– ЭмберХерд? – с приятной полуулыбкой осведомился Мурин-Альбинский.

– Бидон_Битума?

Они пожали друг другу руки. Рукопожатие у Мурина было крепкое, мужское.

В целом он не очень походил на некропедозоофила. Скорее он походил на полиграфического короля…

– Садись-садись, чего стоишь-то? Щаз… официантку.

Мурин щелкнул пальцами. Официантка возникла возле столика, незамедлительно, как Трое-из-ларца.

– Ну чего… по пиву?

– Это же, – Сева с трудом подбирал слова. – Это же вроде как кофейня…

– Разве?! – Мурин перевел свои точки-иголки на официантку. – Это что же, кофейня?!

Официантка, находясь под воздействием его взгляда, медленно приоткрыла рот, кивнула.

– А, ну ладно, – Мурин отвернулся от нее, раскрыл книжку меню. Полистал. – Так, девушка… Давайте нам пару «Джеймсона», грамм по триста. И чего-нибудь на закусь.

Официантка испарилась.

– Ну, так вот, – сказал Мурин. – На чем мы там остановились? Ах, да… Наш разговор в чате…

– А вы что же, давно в «рубилово» гамаете? – невпопад спросил Сева.

– Да не очень. Я раньше по «линейке» зависал в основном. А что?

– Так, просто… Я как-то вас по-другому себе представлял… Помладше, как-то, что ли…

– Что же я, – с некоторой обидой в голосе начал Мурин. – Слишком старый, чтоб в эрпэгэ по сети шпилить, так, по-твоему, выходит? Или ты к тому, что я в чатике себя веду, как школота? Это для конспирации…

Он заговорщицки подмигнул Севе.

Под столом шумно завозились и тоненько заскулили.

– Не любит он людные места, – Мурин кивком указал вниз. – Шумно ему здесь слишком. Капризная тварюга – страсть!

Пальцев правой руки, которыми Сева до недавнего времени нервно барабанил по колену, коснулось что-то горячее, влажное и шершавое.

Официантка принесла стаканы с виски и тарелку с орешками.

– Да ты погладь его, не бойся, – посоветовал Мурин. – Не укусит… Слушай, ты как, не против, если перейдем на реалнеймы? Оно как-то привычней.

– Сева!

На стол перед Севой легла визитка. Прямоугольник черного картона с тиснеными золотыми буковками:

«Януарий Мурин-Альбинский. Всероссийское общество развития и популяризации парапсихологии и экстрасенсорики «Стражи Поднебесья».

И ниже маленький золотой логотип – что-то вроде скандинавского трискеля, символа связи между мирами. Только разомкнутый, будто расколотый на части.

– Ну, за твое здоровье! – кивнул Мурин.

Они чокнулись стаканами и выпили.

«Бидон_Битума», эльф-мечник двадцатого уровня, одетый в добытый Севой в ходе памятного ночного рейда «оранжевый» обвес, поглядел на циферблат строгого «Вашерон Константина», нахмурился и перешел к делу:

– Ты хороший парень, Сева, – сказал он. – И мне хотелось бы помочь тебе. Знаешь, когда-то и я был на твоем месте. Этот мир не предназначен для мечтателей и любителей странного. Это царство прагматиков, где торжествуют целесообразность и выгода. Люди разучились мечтать. На это просто не хватает времени. Люди разучились видеть сны – какой в них толк? Они спят, хотя и не подозревают об этом. А мы… Мы их будим.

Сева повертел в руках визитку Мурина. Отпив для храбрости еще виски, выдавил из себя:

– Общество развития парапсихологии… экстрасенсорики… Слушайте, Януарий, можно вопрос… ну а при чем тут сны?

– Об этом я и хотел бы тебе рассказать, – приятно улыбнулся Мурин. – Поверь, это будет любопытно. И не займет много времени…

И Мурин начал рассказывать.

Чем дольше длился его монолог, тем неуютнее чувствовал себя Сева.

«Мне в последнее время везет на безумцев, – подумал он. – Или… быть может, это я сам постепенно схожу с ума? Это бы многое объяснило…»

Мурин говорил:

– Нам не дано узнать, кто видит наши сны. Нам не дано заглянуть в чужие сновидения. Это фильмы, которые крутят внутри твоей головы. Фильмы, главным героем которых становишься ты сам. Это гипербола наших эмоций, это точка кипения наших чувств. То, что днем казалось сиюминутным эпизодом, случайностью, – ночью превращается в точку отсчета для построения твоей личной вселенной. В стартовую точку твоей личной мифологии. Этот процесс берет начало в твоем теле, в твоей плоти, но его осознание и восприятие происходят в твоем уме. Пробуждаясь, мы нелепо цепляемся за цветные осколки дремы. Мы находимся на пороге миров, толком не осознавая еще себя. Чувствуем себя, как растение, как животное. Первобытное наследие, отголосок тех невозможно далеких времен, где наши истоки, наши корни. Перед нами раскрывается мир – страшный в своей первозданной наготе. Мы видим его без прикрас, без вуали и лоска. Таким, каков наш мир на самом деле. Пробуждение свершилось. И вот наш собственный жалостливый разум пытается укрыть от нас самих это открытие. Он предпринимает невероятные усилия, строит целые лабиринты, сады расходящихся тропинок. Он выдает частное за целое. Сбивает нас с толку яркими деталями, подменяя ими вековечную пустоту, что на миг предстала перед нашим взором. Спеша сохранить наш рассудок. Спеша утвердить нас в реальности. Мы видим, мы дышим, мы чувствуем, мы осязаем – и вот, уже кажется, что это был просто сон. И ничего больше…

Мурин говорил хорошо поставленным, актерским голосом, артикулируя на последних слогах, на манер западных СМИ.

Его монолог успокаивал Севу, обволакивал – как ватное одеяло. Он давал ответы на вопросы. Он разъяснял.

«Со мной все в порядке, – думал Сева, – так и должно быть. Это не психоз, не следствие депрессии или личной неустроенности. Это истинное, настоящее. Всегда пребывало во мне и всегда будет. Неужели я нашел, наконец, собственное предназначение?»

Будто прочитав его мысли, Мурин кивнул:

– Я хочу помочь тебе, Сева. Я хочу, чтобы ты пробудился. Раскрыл глаза. Это очень просто.

Дальше он повел речь о фокус-группе, которую собирает под эгидой своей организации, и о неких работах по изучению скрытых потенциалов человеческого разума. Среди прочего, озвучена была сумма, единовременно выплачиваемая всем участникам проекта.

В первый момент Севе показалось, что он ослышался. Но выражение лица Мурина было предельно серьезным.

– Собственно, ты можешь посмотреть на все сам. Если не прочь прокатиться на машине до моего офиса. И, конечно, если у тебя на сегодня не запланировано что-нибудь другое.

Министерство Внутренней Цензуры, что между левым и правым ухом, отчаянно семафорило в том смысле, что шальные деньги – это, конечно, хорошо, и Мурин-Альбинский – личность не сказать, чтоб смутная и совсем уж незнакомая – вон у замдиректора Шалевич на каком счету, а уж она небось из придирчивых! Но все же… Но все же… Не лучше ли отказаться, сославшись на крайнюю занятость? И убраться отсюда подобру-поздорову – «рубилово-точка-ру» ждет не дождется своего героя, да и чем там закончилось с зомби-колдырями у героя культовой франшизы «Агрономикон» – совершенно необходимо узнать поскорее!

– Я не прочь прокатиться, – сказал Сева неожиданно для самого себя. – Никаких особых планов нет.

Мурин щелкнул пальцами, подзывая официантку.

– Тут и ехать совсем недалеко, – добавил он, подхватывая с диванчика свое пижонское пальто. – Водила ждет в переулке. Давай, Сев, допивай, и погнали!

10

Молчаливый водитель, комплекцией немного схожий с платяным шкафом, распахнул перед Севой дверь представительского «Бентли».

Затем обошел машину и проделал то же самое для собаки Мурина-Альбинского. Та, вильнув черным хвостом, устроилась по соседству с Севой.

Они ехали минут пятнадцать, светофоры, улицы и переулки сменялись за окном с такой частотой, что Сева оставил попытки хотя бы примерно представить, в какой район Москвы его везут.

Спрашивать у Мурина, благоухающего «Эгоистом» по соседству, как-то не хотелось.

«Еще решит, что у меня приступ паранойи. Хотя… так оно и есть!»

Наконец, «Бентли» притормозил перед шлагбаумом, за которым обнаружилось массивное здание, ярко блистающее стеклами широких панорамных окон, водруженное на длинный ряд титанических бетонных опор, по виду – один из многочисленных НИИ советской поры, какой-нибудь безымянный «почтовый ящик».

Сопровождаемый Муриным и его собакой, Сева миновал прозрачные двери. Кивнув скучающим на ресепшене охранникам, Мурин приложил к панели магнитный пропуск, отвел турникет и широким хозяйским жестом предложил следовать за ним.

Они миновали длинный коридор, вошли в лифт весьма футуристического вида. Лифт поднимался долго и величественно. На электронном табло, венчавшем панель с кнопками, неспешно сменялись цифры. На «шестерке» раздался мелодичный звон, и двери плавно разъехались в стороны.

Перед Севой открылся широкий холл подковой, покрытый мягким ковролином, с полудесятком дверей красного дерева – совершенно гладких, без ручек, но зато с магнитными панелями для пропусков. Двери чередовались с низкими диванами, с развешанными по стенам гравюрами на черных паспарту и стальными пепельницами, которые выглядели так, что казались побочными детьми космической гонки. На гравюрах изображалось что-то средневеково-рыцарское.

В самом названии организации «Стражи Поднебесья», несмотря на восторженные придыхания замдиректора Шалевич и представительность муринского транспорта, Севе померещилось сначала нечто эзотерически-любительское, прекраснодушное подвижничество с легкой ноткой фанатизма. В глубине души, он скорее ожидал увидеть захламленный полуподвал, эдакий филиал магазина «Путь к себе», пропахший ароматическими палочками, мебель в котором заменяют стопки пестрых брошюр с каким-нибудь Ганешей на обложке, где портрет Кастанеды соседствует с основательно прокопченным бонгом.

Но муринский офис начисто опровергал эту первую ассоциацию, красноречиво говоря о том, что владелец его занимается вовсе не глупостями, а делом серьезным, основательным и, судя по всему, очень доходным.

Из полумрака выплыла стройная девушка, чья азиатская внешность подчеркивалась заколками-спицами и офисным вариантом платья-ципао. Препоручив Севу заботам секретарши, Мурин сообщил, что должен сделать пару безотлагательных звонков и покормить Зидду (кивок в сторону смирно усевшейся на ковролине возле лифта черной зверюги), попросил чувствовать себя как дома и не скучать.

Сева не скучал. Расположившись на мягком диванчике, наслаждался острым несоответствием своего внешнего вида (мятый свитер и линялые джинсы) и окружающего интерьера. Когда секретарша принесла сигары и виски со льдом, несоответствие, достигнув критической отметки, перешло в стадию своеобразного психоделического опыта, вернее даже сказать, трипа.

Прихлебнув из стакана и пустив струю дыма в подсветку потолка в стиле «звездное небо», Сева окончательно расслабился и действительно почувствовал себя, как дома.

Но насладиться этим новым чувством Сева не успел.

Раздался мелодичный звон. Двери лифта плавно разъехались, и в холле появился человек, которого Сева меньше всего ожидал здесь увидеть.

Красно-черно-рыжие «перья» Жанны пребывали все в том же тщательно устроенном беспорядке, на щеках легкий, с мороза, румянец. Выглядела отлично.

Секретарша, соткавшись из полумрака, деликатно заступила девушке дорогу.

– Я на собеседование, – пояснила ей Жанна. – Мне на полтретьего назначено. Решила пораньше подъехать, ничего?

Секретарша успокоила ее в том смысле, что ничего страшного, и предложила занять любой диванчик из представленного широкого ассортимента. Шеф вот-вот подойдет, может быть, чаю или кофе?

Жанна отказалась и от чая, и от кофе и тут заметила Севу.

Вопросительно приподняв тонкую бровь, подошла:

– Вот так встреча! А ты тут какими судьбами?

– Привет, – Сева только теперь осознал всю нелепость своего образа, принялся тушить сигару, отодвинул стакан с выпивкой и как-то вдруг разволновался. – Да вот тоже… Вроде как на собеседование, или типа того.

– Тоже с Муриным вчера пообщался, значит?

Сева ответил неопределенным междометием в том смысле, что практически так все оно и было.

– Нас Артем познакомил, – сообщила Жанна, приземляясь на диванчик рядом с Севой. – Он вроде ничего такой дядька, увлеченный. А я как раз работу ищу. Думаю, ну прямо знак, надо сходить, глянуть.

– Тоже скрытыми ресурсами организма интересуешься?

Жанна, занятая содержимым своей обшитой длинной бахромой сумки, посмотрела на Севу, как на сумасшедшего:

– Ты о чем?

– Ну, я по поводу этого проекта, всякие там сноходческие дела, Кастанеда… да?

– Х-ммм, – Жанна вытащила из сумочки зеркальце, погляделась, поворачивая голову так и эдак. – Уж не знаю, чего тебе Мурин посулил, но я тут вроде как по своей специальности. Я, если ты помнишь, закончила полиграфический.

– Круто. Я вот тоже дизайнер. Рисую прикольные открытки.

– Я помню, ты мне вчера рассказывал.

– Да-а-а?

– Не отложилось в памяти? Это меня, в общем, не удивляет, учитывая твое тогдашнее состояние.

– Да какое состояние, – обиделся Сева. – Так, выпили слегка. Все я помню прекрасно.

– И как замуж меня звал?!

– А такое было?!

– Ну да, ты как на крыше появился, с бутылкой наперевес, в шапке этой дурацкой, сперва пялился на меня с минуту, так что я уже волноваться начала. Потом сигарету попросил. А потом и предложение сделал. В весьма, надо отдать тебе должное, поэтических выражениях.

– И что же ты ответила?

– Что для начала неплохо бы узнать друг друга получше. И тогда ты принялся рассказывать, как в шестом классе вы играли в Троянскую войну на помойке возле школы. И ты выступил в роли Одиссея, заставив остальных тащить ржавый холодильник, символизировавший коня. Сперва история обещала быть довольно задорной, но потом ты, очевидно, сбился с мысли…

– Ужасно, – констатировал Сева. – Как-нибудь надо будет непременно дорассказать тебе эту историю. Может быть, сегодня? Сходим куда-нибудь после этого собеседования твоего, горячего шоколада попьем?

Жанна поочередно посмотрела на Севу, затем на затушенный в пепельнице сигарный окурок, затем на стакан, в котором неспешно истаивали ледяные кубики. Ничего не ответила.

«Похоже, это провал», – привычно подумал Сева.

Тут, на счастье, появился сияющий Мурин. Без собаки. Зато в сопровождении очень необычных людей, господина и дамы. Отечное и рябоватое лицо господина украшала короткая борода, вернее сказать, щетина, изрядно прореженная сединой. Такая же седоватая щетина покрывала его голову. Облаченный в серый костюм свободного покроя, он был грузен и флегматичен, имел уставший вид и в целом напоминал ушедшего на покой пирата. У дамы были высокие скулы и недобро прищуренные глаза, волосы собраны на затылке узлом, и напоминала она строгую воспитательницу в закрытой школе для девочек.

– Здравствуй, Жанночка, – кивнул Мурин. – Вижу, ты пришла пораньше, отлично. Сева, познакомься, это Вегард, наш ведущий специалист… А это Гелена, она у нас отвечает за кадры. Они введут вас в курс дела. Сам я, к сожалению, должен ехать, как бы ни хотелось самому все вам тут показать и рассказать. Неотложные дела, форс-мажор… Надеюсь, ребята, скоро увидимся!

11

Вегард, несмотря на свой усталый и равнодушный вид, оказался довольно симпатичным малым. Он увел Севу в уютный кабинет, столь щедро украшенный растениями, что напоминал скорее небольшую оранжерею, усадил в мягкое кресло и предложил заполнить пару стандартных форм.

Вопросы, встретившиеся в них Севе, вызывали порой некоторое недоумение. К примеру, будущих участников муринского проекта, сама суть которого пока еще не до конца открылась Севе, спрашивали, не страдают ли они «морской болезнью», имеют ли опыт работы с картами Таро и не случалось ли им выигрывать в лотерею. Отчего-то интересовались, имеются ли в теле соискателя металлические протезы – пластины, штифты, болты, спицы и зубные пломбы. В целом эти вопросы не выходили за рамки рутинных опросников, которые приходилось пачками заполнять после окончания института, в ту памятную пору, когда Сева пытался определиться со своим будущим трудоустройством.

После заполнения форм Вегард немного поболтал с Севой насчет его нынешнего места работы, судя по всему, пытаясь аккуратно выяснить, сколь велика скрытая в нем тяга к кардинальным карьерным переменам. Сева в ответ деликатно дал понять, что проектом, о котором увлекательно, но туманно поведал ему Мурин еще в «Кофейнице», конечно, весьма заинтересован, но своей нынешней работой в целом доволен, и вообще хотелось бы узнать подробностей, а там, как говорится, поглядим.

Вегард кивнул, соглашаясь, и тему более не поднимал.

Последовала еще парочка письменных тестов, на этот раз предлагалось выбрать «свой» цвет из предложенного радужного спектра; затем выбрать наиболее понравившуюся фигуру из пары десятков разбросанных по листу кругов, звезд, спиралей и тетраэдров; после чего последовали роршаховские кляксы.

Муринский «ведущий специалист», ознакомившись с результатами тестирования, остался как будто доволен.

Севе сообщили, что с ним свяжутся завтра-послезавтра. Судя по всему, он прошел.

«Смартфон куплю, – подумал Сева, выходя к лифтам в сопровождении Вегарда. – Навороченный какой-нибудь… «Растения против зомби» качну! А то надоело уже эти строительные блоки укладывать, вон до самого Сатурна достраиваю – а оно каждый раз рассыпается, сколько можно?!»

Жанна как раз заходила в лифт. Подчиняясь внезапному порыву, Сева пролепетал что-то вежливо-прощальное Вегарду и стремительным рывком преодолел отделявший его от лифта сумрачный холл с гравюрами, прежде чем двери успели сомкнуться. Оказавшись внутри и как бы устыдившись своего сиюминутного порыва, на Жанну нарочно не смотрел, вид принял независимый и задумчивый.

Но когда на табло, венчавшем панель с кнопками, пятерка сменилась на четверку, все-таки не выдержал:

– Ну как, прошла?

– Похоже, провалила, – скорбно сообщила Жанна.

– Да ну-у?

– Ну да. А ты?

– Не знаю. Сказали – позвонят, если что.

– Мне и такого не сказали. Блин. Зря только время потеряла.

– Ну, попытка не пытка, – сказал Сева, чтобы хоть что-нибудь сказать. – Все равно же опыт…

– У меня этого опыта – вагон и маленькая тележка.

– Понимаю… Ты все равно не переживай. Все через это проходили. Все будет клево, гарантирую!

– Угу.

Помолчали. На табло замигала цифра «2».

– Настроение паршивое, – сказала Жанна.

– Насчет горячего шоколада все в силе.

– Не люблю горячий шоколад.

– Давай тогда шаурмы у метро купим. С капусткой квашеной, с майонезом, с огурчиками солеными. Слопаем штуки по две, кефиром запьем – сразу все мысли о работе на второй план уйдут. Лишь бы добежать…

– Да ты шутник прямо.

– Ну, у меня бывают моменты.

На табло замигала цифра «1».

– Знаю тут кафе одно неплохое неподалеку, – сказала Жанна. – По чашке чая цветочного. Он отрезвляет, токсины выводит. А то от тебя перегаром за версту несет.

– От меня?? То есть я хотел сказать «ура!».

– Но только по чашке! И исключительно ради того, чтоб узнать, чем у вас там дело с холодильником и троянской осадой закончилось.

– О-о-о, там было поистине эпично!

– Не сомневаюсь. И еще. Чур, одно условие…

– Слушаю и внимаю!

– Ты не мог бы в мою сторону не дышать, пожалуйста! Спасибо.

12

Они выпили по чашке цветочного чая. Потом еще по одной. А потом еще заказали вафли с черничным соусом. И мятное мороженое с шоколадной стружкой.

Оказалось, у них есть и еще кое-что общее, кроме знакомства с любителем розовых рубашек артдиректором Артемом Палычем и исследователем скрытых потенциалов человеческого разума, полиграфическим королем Януарием Муриным-Альбинским.

Оба считали, что F. Андропоff и его «Агрономикон» – это очень круто, хотя и отдает каким-то безумием. Оба считали, что книжная серия Беладонны Фламберг про ведьмачку Беллу и старшеклассника Эдуарда – это просто мрак.

Оба считали, что в «Лосте» самый симпатичный Сойер, хоть он и мерзавец.

Оба не любили овсянку.

И предпочитали маслины – оливкам.

Еще сошлись на том, что «Артур», конечно, во всем уступает «Гладиатору», зато какая там отличная сцена, когда Клайв Оуэн стоит на холме, а остальные уезжают!

А самая страшная киносцена – это, конечно, в первой «Пиле», когда тот парень встает с кафеля и начинает играть музыка. Ну и еще каждый раз, когда в кадре появляется кукла Билли.

А самая смешная киносцена – когда Ник Фрост стреляет в воздух с криком «А-а-а!».

Впрочем, с «Твин Пиксом» не сравнится вообще ничто на свете.

Потом как-то само собой получилось, что за окном сгустились сумерки и повалил снег.

Крутясь невесомым пухом, падал снег, цепляясь за семицветный Жаннин шарф искрящимися кристальными звездочками. Все кружил и падал. Чистый, белый и какой-то на редкость настоящий, новогодний.

И ужасно не хотелось расставаться, хотя они добрели уже до самого двора дома, в котором жила Жанна, и за одним из этих ядовито-желтых окон дожидалась ее мама, звонившая на мобильный уже в третий, кажется, раз.

– Ну, пока?

– Пока…

– Стой-стой… У тебя на выходные какие планы?!

– Да никаких особо.

– Может, в кино?

– Можно попробовать.

– Угу. Было бы круто вообще.

– Ну, я пошла. А то мама уже изволновалась вся.

– Да, да. Пока!

– Пока!

Она направилась к подъезду, теряясь за хороводами снежинок, подрагивающих, танцующих на ветру.

Спрятав руки в карманы, Сева побрел к метро, с удовольствием глядя под ноги, на густой девственно-белый снежный ковер, хрустящий под ногами.

Сева потащился в сторону метро, чувствуя себя счастливым, как дурак. Хотелось приплясывать и подпрыгивать, стуча одной подошвой ботинка о другую. Хотелось беспричинно смеяться и даже, возможно, петь. Причем не из репертуара «Волколаков Перуна», а что-нибудь про солнечный круг и небо вокруг, и чтобы никогда не кончались – ни солнце, ни мама, ни «я»…

Еще полезли в голову какие-то непрошеные, в Интернете читанные полезные советы на тему первых свиданий, которые окрашены были теперь не в привычные тоскливо-серые цвета отстраненного наблюдения за чьим-то чужим личным опытом, а заиграли яркими красками персональной причастности.

Сева рассеянно подумал, как глупы все эти советы по поводу выдерживания паузы и частоты телефонных звонков…

Он остановился. В панике зашарил по карманам. Вытащил телефон, уже осознавая бессмысленность этого жеста…

Номер! Он же не взял номер! Растяпа! Болван!!!

Развернувшись на каблуках, припустил в обратном направлении.

Сквозь снежную круговерть пробился, долетел писк клавиш домофона – Жанна набирала код.

– Жанна, постой!

Сева добежал до подъезда. Впереди, в дверном проеме, на фоне электрического света проступил стройный силуэт девушки.

И пропал.

Что-то темное и грузное загородило его. Не было лязга закрывающейся двери – кто-то мягко придержал ее. Но зато раздался сдавленный крик, который тотчас оборвался.

Двое каких-то угловатых, плечистых, одетых во все черное, тащили Жанну вниз по ступеням, схватив под локти. Один зажимал рот рукой. Другой хватал за руки.

Взвизгнув, затормозил у самых ступеней микроавтобус.

– Какого черта?! – крикнул Сева, чувствуя, как бешено колотится сердце, как предательская дрожь бьет по рукам.

Сева обнаружил свое присутствие. Один из похитителей оглянулся.

Сева задохнулся, пораженный узнаванием и неуместностью, несуразностью этого лица – здесь и сейчас.

Какой-то дурной сон, бред, галлюцинация!

Из-под надвинутой на лоб черной лыжной шапочки равнодушно смотрели глаза – усталые, отечные. Рябоватое лицо крупной лепки. Седоватая небрежная борода, вернее сказать, щетина… Всплыла в памяти краткая рекомендация Мурина-Альбинского: «Наш ведущий специалист» – специалист по каким вопросам?!

– Вегард!! Вы что делаете?!

Предоставив своему подельнику запихивать пытающуюся отбиваться Жанну в микроавтобус, Вегард, все с тем же усталым и равнодушным выражением на лице, двинулся наперерез Севе. Не спеша. Как-бы нехотя.

Подойдя, очень точно и сильно ударил под дых.

Сева согнулся пополам, судорожно хватая ртом снежинки и морозный ветер.

Следующий удар пришелся в нос. Боль была такая, что из глаз брызнули слезы, но на крик уже не хватило ни сил, ни воздуха.

Сева повалился в снег, беспомощный и жалкий.

Вегард постоял над ним, примеряясь для очередного удара. Оценив, что он уже не понадобится, сказал корчащемуся под ногами Севе:

– Обстоятельства переменились. Мой совет – не суйся. Забудь.

Подышал на озябшие руки, поглядел на микроавтобус. Подельник как раз задвигал дверь, кивнул ему, мол, все в порядке.

Вегард вытащил из кармана маленькую коньячную фляжку, сделал глоток. Не завинчивая крышки, бросил фляжку Севе на грудь, забрызгав куртку:

– Залей тоску.

Микроавтобус взвизгнул шинами, взяв с места в карьер.

Остались только равнодушный хоровод снежинок и завывания ветра в колодцах новостроек.

Сева хлюпал носом, одной рукой держась за живот, второй шаря по земле, пытаясь подняться с колен.

Крошечные темные точки двумя узкими дорожками окропляли снег. Когда искры в глазах мало-помалу поугасли, Сева присмотрелся и понял, что это его собственная кровь.

13

В полиции ему не поверили. Присмотрелись получше, принюхались к пропитавшейся коньяком куртке. Посоветовали пойти и хорошенько проспаться.

Он попробовал поспорить. Посоветовали не нарываться.

Сева позвонил по номеру, который дал Мурин-Альбинский, – хорошо поставленный механический голос сообщил ему, что номер заблокирован.

Сева позвонил артдиректору Артему Палычу. Два или три раза прослушал песню про насос и долгожданного Жору, которая заменяла Артем Палычу гудки ожидания.

Позвонить родителям не решился. Не хватало теперь еще и этим «грузить».

Решил, что перво-наперво надо умыться, привести себя в порядок.

Голосовал у «зебры» минут двадцать, трясясь от холода, попеременно пряча руки в карманы куртки. Машины замедляли ход, давая водителям возможность присмотреться к облику голосующего, затем подбавляли скорости, проезжая мимо. Никому не хотелось связываться.

Наконец, затормозила разбитая «шестерка». Сидевший за рулем южный человек задал только один вопрос: «Дорогу покажешь?» Остальное его не интересовало.

Добравшись до дома, Сева несколько минут возился с ключами и дверным замком – тряслись руки.

Когда, наконец, открыл, ввалился в прихожую, на ходу стаскивая куртку…

Споткнулся обо что-то.

На половике стояли грязные, густо перемазанные глиной и снегом, высокие охотничьи сапоги. Снег на них еще не успел растаять.

На кухне горел свет.

Сева точно помнил, что, уходя, не мог оставить свет на кухне включенным. У него всегда был пунктик по части закрученных кранов и остающихся под напряжением электроприборов.

Сева так смертельно устал, что, войдя в кухню, даже не удивился. Даже не испугался.

За столом сидел незнакомый человек. Сутулый, худощавый, носатый, в длинном, не по погоде плаще-макинтоше, измазанном землей.

Незнакомец ел яичницу прямо со сковородки, жадно глотал, скребя вилкой, подцеплял кусок за куском, отправлял в рот.

Увидев Севу, распрямился. Сглотнул.

– Ого, – сказал незнакомец. – А тебя тоже потрепало, как я погляжу. Где ты так умудрился?!

– Кто вы такой? – устало прислонившись спиной к дверному косяку, спросил Сева. – Что вы тут делаете?

– Тебя жду, – незнакомец отодвинул сковородку. – Извини, что я тут похозяйничал… Жрать хотелось просто зверски. Не смог дождаться. Сутки на ногах – искал тебя, искал по всему городу… Потом еще там проблемы возникли… Ну, это неважно… Ты извини, что вломился без спросу, без предупреждения… Другого выхода не было… Но с тобой-то что приключилось?! Кто тебя так, а?!

Незнакомец встал из-за стола, подался вперед, прищурился, разглядывая Севин нос.

– Я спросил, кто вы такой?! – Сева попятился.

– Меня зовут Гирбилин, – сказал незнакомец. – И я приехал за тобой, Сева. Приехал, чтобы тебе помочь.

14

– Убирайтесь, – прошипел Сева, продолжая пятиться по коридору. – Проваливайте сейчас же, слышите?!

Гирбилин поднял ладони в успокаивающем жесте:

– Сева, я действительно хочу помочь…

– Не нужна мне ваша помощь, оставьте меня в покое!

Пятясь, он дошел до прихожей и уперся в тумбочку с обувью. Устало опустился на нее, обхватил голову руками. Раскачиваясь взад-вперед, забормотал:

– Это какое-то безумие… Это все мне снится. Все это сон… И красный елочный шарик, и Жанна, и крутоны в «Цезаре», и этот зеленый как-его-там, лепрекон или Йода, с мешком подарков, и этот говнюк Вегард… и Мурин-Альбинский… И «Стражи Поднебесья», это все какое-то наваждение… Меня кто-то сглазил, не иначе! Это бред, бред… Просто нужно проснуться…

Вскинувшись, он с силой ущипнул себя за кисть левой руки. Взвыл от боли.

– Это не сон, – сказал Гирбилин. – Если хочешь, я уйду. Но разреши хотя бы на твой нос взглянуть? Он, похоже, сломан.

– У-у-у, – продолжая раскачиваться, причитал Сева. – Сгинь, сгинь. Пропади! Это какое-то наваждение, это какое-то проклятье, меня, наверное, сглазили…

Гирбилин прищурился, беззвучно прошептал что-то, двигая одними губами.

– Да вроде нет, – сказал он. – Ты не проклят. Можешь мне поверить. Я в проклятьях разбираюсь.

– Вы кто, победитель «Битвы экстрасенсов»?

– В этой битве, – по худощавому и небритому, усталому лицу Гирбилина скользнула тень улыбки, – мне участвовать не приходилось.

– А в какой приходилось, в Куликовской? Или в какой еще, в Бородинской, может? Забил заряд я в пушку туго? Поделитесь впечатлениями, как оно там было?

– Как-нибудь непременно поделюсь, Сева, – серьезным тоном ответил Гирбилин. – Но, боюсь, до тех пор пока такие слова, как «Мельин», «Эвиал» или, к примеру, «Северный Хьервард», звучат для тебя пустым звуком, мои истории будут сильно проигрывать по части достоверности… Ты вот, кстати, говорил про елочный шар… Не про этот?

Сева отнял ладони от лица.

Гирбилин демонстрировал тот самый елочный шарик, который пытался всучить Севе в вагоне метро одноглазый старик. Шарик, который он отверг и который потом, неведомо каким образом, оказался у него дома, на его мини-елке.

Неужели это было всего пару дней назад? С тех пор, казалось, прошла целая вечность.

– Благодаря этой вещице я нашел тебя, – сказал Гирбилин. – Это что-то вроде маяка. Тот… человек, который дал его тебе…

– Подсунул его мне, – поправил Сева. – Мне этот шарик был на фиг не нужен! Старикан нес какую-то чушь, ахинею полную, и воняло от него, будь здоров как! Я нипочем не взял бы у него эту штуку…

– Тем не менее она оказалась здесь.

– Как и вы. Когда вы уйдете?

– Я уйду. Но сначала ответь, пожалуйста, на один вопрос. Ты только что упомянул неких «Стражей Поднебесья». Что именно тебе про них известно?

– Их главный пытался нанять меня на работу, – криво ухмыльнулся Сева. – Меня и еще одну девушку. А потом его подручный на моих глазах принялся запихивать ее в микроавтобус, зажимая ладонью рот. И зарядил мне по роже. Вот что мне известно про этих гребаных «Стражей»!

Гирбилин, казалось, переваривает эту информацию. Он снова принялся бормотать себе под нос что-то беззвучное. Заложив руки за спину, ссутулился, прошел обратно в кухню. Выглянул в окно, аккуратно, стараясь держаться за шторой. Вернулся обратно в коридор.

– Значит, я опоздал, – пробормотал он. – Но почему в таком случае они не забрали тебя? Не понимаю… И эта девушка, как ее зовут?

– Жанна!

– Жанна, – эхом повторил Гирбилин. – Жанна… Нет, решительно не понимаю… Что-то изменилось. Что-то сместилось в расстановке фигур…

– О чем вы толкуете, черт бы вас побрал?! Какие еще фигуры? Они ее украли! Понимаете? Похитили! Прямо у меня из-под носа…

Гирбилин, потирая поросшую щетиной щеку, перевел на него рассеянный взгляд:

– Ты не представляешь, – сказал он, – как долго я ждал нашей встречи. Как готовился. И вот, все пошло наперекосяк. Вообще все…

– Да уж, с этим, блин, не поспоришь!

– Сева! Ты должен рассказать мне обо всем. По порядку. Я прошу тебя. Это может быть очень важно. Важно не только для тебя или для этой девушки, Жанны… Но и для… – он всплеснул руками жестом отчаявшегося хирурга из анекдота, – …для всего этого мира! Для всех миров… Хмарь забери, как же объяснить! Я так долго готовил эту речь… А теперь счет идет на часы. Нет времени, совершенно нет времени… Прошу тебя, расскажи, что с тобой произошло? По порядку. А потом – если захочешь, я уйду. Я должен знать. Это будет справедливо, в конце концов, чтобы оказаться здесь, я преодолел очень долгий… очень долгий путь, Сева.

Сева не чувствовал ничего, кроме предельной, отупляющей усталости. Он не понимал, что ему делать, к кому обращаться. А суматошные события прошедших дней крутились перед глазами безумным калейдоскопом, будто ищя выхода. Ему нужно было с кем-то поделиться.

«Какая, к черту, разница?» – подумал он.

И Сева стал рассказывать. Устало, но обстоятельно и по порядку. Уже никуда не спеша и ничего не боясь. Он просто устал бояться.

15

Когда Сева закончил свой рассказ, за окном уже занимался рассвет – за обледенелыми ветвями деревьев затеплилось, заалело. Алые тона переходили в насыщенное золото, продираясь сквозь завесу зеленоватых облаков. Рассвет напоминал пробуждающегося фантастического змея, медленно распускающего кольца длинного тела, мерцающего многоцветной чешуей.

Сева рассказывал долго, старался не упустить ни единой детали. На этом настаивал Гирбилин.

Дважды они прерывались, чтобы выпить пустого чаю с черствым печеньем-соломкой. Кроме нее, ни в буфете, ни в холодильнике ничего не нашлось. Не было еще до нежданного явления Гирбилина, которому повезло – досталась залежавшаяся четверка яиц. Даже сахар закончился, все не доходили руки купить.

Сева рассказал про все. Даже про Те-самые-сны. Даже историю с ржавым «троянским» холодильником, которая так понравилась Жанне. Даже о том, какие у нее глаза. Как они меняют свой цвет – с холодной морской зелени, равнодушной и безучастной, до травянисто-зеленого блеска, будто листва на солнце – веселая, утверждающая жизнь.

Закончив рассказывать, Сева устало откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Некоторое время молчали.

Гирбилин стоял, привалившись к холодильнику, задумчиво постукивая ненадкушенной соломкой по нижней губе.

– Я знаю, зачем им понадобилась Жанна, – сказал он, наконец. – И знаю, куда они ее увезли.

– Знаете?? Но откуда?!

– Оттуда же, откуда знаю, что за внезапный «форс-мажор» помешал Мурину провести с тобой остаток этого так называемого «собеседования» лично. Не случись этого форс-мажора, он бы не стал перепоручать это дело своему цепному псу. Так же, как и похищение девочки. Не в его стиле.

– И?! Что ж это за форс-мажор?!

– Я, – Гирбилин улыбнулся.

Странная это была улыбка. Что-то неправильное было в том, как этот некрасивый, сутулый, носатый и, судя по всему, уставший еще больше, чем его собеседник, человек растягивал свои бледные тонкие губы, открывая ряд белых, но неровных зубов.

Севин нежданный гость не привык, не умел улыбаться.

«Да ведь они все похожи, – подумал Сева, – такие разные, но у всех есть что-то общее. Тот безумный старикан из метро. И Мурин. И его приятели – эта бабища с постным лицом, и костолом Вегард… И вот он, Гирбилин… Их всех связывает некая общая черта. У них у всех что-то звериное во взгляде. В манере. В поведении. В них во всех что-то… нелюдское, чужое…»

– Мы с этим Муриным, – добавил Гирбилин, гася свою неправильную улыбку так поспешно, будто застеснялся ее неуместности. – Старые приятели. Вернее сказать, старые неприятели. Нас с ним многое связывает. Общее прошлое. Общие тайны. Взаимная ненависть.

– И вы знаете, где он? Вы знаете, куда они увезли Жанну?

– Да, – кивнул Гирбилин. – А самое главное, что это знаешь и ты. И по этой причине я здесь.

– Я вас не понимаю. Где она?? Объясните же толком!

– Есть такой город, Хмарьевск. Большой город, некогда великий город. Он и назывался раньше иначе… Он мог бы стать мировой столицей, местом, куда ведут все дороги, оплотом цивилизации, средоточием порядка… а превратился в скопище разнообразного сброда, устроившегося посреди болот. Превратился в прореху, через которую проникает в мир всякая дрянь. Всяческая Хмарь.

– Первый раз слышу. Это где, в Сибири где-нибудь? У меня там дядя живет.

– Нет, – сказал Гирбилин. – Это не в Сибири. Это вообще не на Земле. Не на ЭТОЙ Земле.

– Ну, понесло, – Сева покачал головой. – Сначала старик, потом этот хренатор Мурин, теперь вы… Везет мне на сумасшедших!

– Чему удивляться? – Гирбилин с хрустом откусил от соломки. – Мы живем в сумасшедшие времена.

– Вы не сказали, где он находится, этот ваш Хмаровск, или как его. Не на Земле – это типа где? На теневой стороне Луны? По соседству с Четвертым рейхом и базой маленьких зеленых человечков?

– Ведь ты был там, Сева, – Гирбилин, безмятежно жуя, с прищуром поглядывал на рассвет за окном. – Ты был в Хмарьевске.

– Да ну?

– Ты бывал там очень часто. Почти каждую ночь. Ведь это и есть он, тот самый город из твоих снов.

16

– Ну да, конечно, – кивнул Сева. – Теперь-то я понял. Каждую ночь я тусил в этом вашем Комарьевске. А луна сделана из зеленого сыра. А у алжирского бея под носом шишка.

– Мы плетем ту паутину, что не пропускает свет ваших солнц, – вполголоса начал Гирбилин. – Мы – те, кто обращает в пепел ваши сны. Те, кому не нужны причины…

– Те, – прошептал Сева, разглядывая чаинки, прилипшие к донышку чайной кружки, – кто разбивает зеркала окон и следует за струнами, свитыми из дыма и слез…

– Мы вышли ниоткуда. Уходим в никуда… Мы…

– Равновесие, – заключил Сева.

– Откуда в тебе эти слова?

– Без понятия, – Сева дернул плечами, будто сбрасывая с себя остатки внезапного наваждения. – Какая-то абракадабра, чушь…

– «Абракадабра», говоришь? Охранное заклятье. Ну да, отчасти, так оно и есть. Эти слова теперь почти забыты, но древняя сила, стоящая за ними, не ушла. И страшно представить, скольким мирам уготована была бы гибель – долгая и мучительная, страшная гибель… Если бы не эта сила.

– Я вам не верю, – процедил Сева. – Я. Вам. Не. Верю.

– У тебя есть как минимум три причины поверить мне.

– Это, какие же, интересно?

– Во-первых, это ты… Ты сам вызвал меня.

– Ну да, конечно. Дело было вечером, делать было нечего. Сперва-то я хотел заказать пиццу «четыре сыра» и пару банок «Левенбрау», а потом думаю – ну а чего мелочиться-то? И заказал сумасшедшего с таким именем, что язык сломаешь. А какие же две другие?

– Во-первых… Неужели ты никогда не мечтал о том, чтоб оказаться в этом городе, городе твоих снов? Пройтись по его улицам, вдохнуть его воздух? Неужели? А во-вторых… Ты ведь хотел бы снова увидеть Жанну?

Сева промолчал.

– А по поводу имен… – хмыкнул Гирбилин. – Ты в паспорт-то свой давно заглядывал, Северин Севастьянович?

Некоторое время они смотрели друг на друга.

Двое смертельно уставших людей. Двое сумасшедших в сумасшедших обстоятельствах, всю ночь до рассвета проговорившие, сидя в тесной кухне панельного дома. О вещах, сколь нестандартных, столь и пугающих.

Северин первым начал смеяться.

Смех был совершенно противоестественный, никак не соответствующий теперешним его обстоятельствам.

Но он смеялся и вместе с тем чувствовал, как отпускают сердце невидимые холодные когти, как приходит долгожданное облегчение. А вместе с ним – спокойная уверенность. Он сможет преодолеть все это безумие, сможет распутать этот клубок. Все это не случайно и не бессмысленно.

Все это было предначертано ему.

Он, Сева Демихов, по паспорту – Северин Севастьянович, закоренелый неудачник, эльфийка-дамагер пятьдесят третьего уровня, поклонник фолк-думовского коллектива «Волколаки Перуна» и книжной франшизы «Агрономикон», чья основная работа заключалась до недавнего времени в том, чтобы рисовать прикольные открытки (степень «прикольности» которых неизменно определял какой-то надутый павлин в розовой рубашке).

Он, успевший к своим двадцати с небольшим убедиться, что жизнь скучна, предопределена и, по большому счету, лишена хоть какого-нибудь внятного смысла, а потому привычно тративший ее на какие-то глупости… Теперь убеждался в обратном.

И даже если нет никакого прока в том, чтобы искать логику и смысл, живя в безумные времена…

Даже если судьба, предначертанная тебе от века, – мрачна, а твой долг – суров. И в конце пути тебя ждет не принцесса, не широкая свадьба, каравай с солонкой и мед-пиво по усам, а могильный холод и пыль забвения…

Стоит попробовать. Стоит попытаться поверить.

Потому что настоящий герой, начиная свой путь, всегда знает, что окончится он – каменным надгробием и дремотными объятиями пыли, уравнивающей все и вся.

Настоящий герой ищет себе не славы, любви, золота или бессмертия, но Смерти.

С этого начинает он свой путь, становясь – Героем. Во всех иных случаях оставаясь лишь заурядным фольклорным элементом.

Часть 2

Хмарьевск

1

Дорога до места, которое Гирбилин назвал «Точкой Перехода», обещала занять минимум часов пять. Сначала на электричке в область, потом еще предстояла небольшая пешая прогулка через подмосковные сугробы и заметенные снегом садовые товарищества.

– Советую тебе одеться потеплей, – сказал Гирбилин.

Северин окинул оценивающим взглядом его макинтош, густо перемазанный грязью, никак не соответствующий сезону:

– Сами-то не замерзнете?

– За меня не волнуйся.

Северин только плечами пожал. Стал собирать вещи. Потом внезапно вспомнил нечто важное… Для того чтобы составить для родителей имейл, ушло минут двадцать. Никак не удавалось поймать нужный тон. Постоянно прорывались какие-то летаргические высокопарные нотки, придававшие письму привкус суицидальной записки. После продолжительной редактуры удалось составить нечто условно-бодрое, обнадеживающее. У меня, мол, все «о’кей». Собираюсь тут развеяться, устроить себе каникулы. Что-то вроде турпохода. Вырваться на природу, отдохнуть от мегаполиса. Места там хорошие, безопасные и проверенные – только телефон там почти не ловит. Ну, совсем не ловит. Если что – не волнуйтесь. Как вернусь, сразу наберу. С наступающим, дорогие мои!

Вроде порядок. Отослал. Теперь собираться…

– А что брать-то?

Окинул взглядом свою комнатку… Ноутбук? Если верить Гирбилину – там, куда они собираются, зарядить его не представится возможным. Коллекцию романов про Агроманта? Будет ли у него время их перечитывать? MP3-плеер с подборками «Жнецов» и «Волколаков»…?

Гирбилин молча протянул ему елочный шар:

– Боюсь, это единственное, что ты сможешь взять с собой.

– Вы меня разыгрываете?

– Это вещь пришла оттуда, с Той стороны. Переход в том его виде, который предстоит нам, – это чрезвычайно сложный процесс, сопряженный с…

– Даже не рассказывайте.

Северин повертел елочный шар в пальцах. Поглядел на собственное кривое отражение в нем. Завернув игрушку в лист бумаги, сунул в карман куртки:

– Значит, путешествуем налегке?

Гирбилин кивнул.

– Я ведь могу никогда уже сюда не вернуться, да?

– Такое возможно. Не хотелось бы тебя пугать раньше времени. Но в этой игре смерть – не самый худший финал. Ты должен быть точно уверен в том, что готов совершить Переход. Если ты передумал…

– Я не передумал. Просто мне нужны ответы. Я хочу, чтобы вы мне объяснили… Куда мы, к чертовой матери, направляемся?!

Гирбилин прошелся по комнате, сел в компьютерное кресло. Покрутился в нем.

– Ладно, – сказал он. – Мурин, и его подручные, и вся его организация «Стражи Поднебесья»… Их влияние распространяется не только на этот мир. На Терру, как они… как мы все ее зовем. Есть и другие, Северин. Великое множество миров. Есть миры, где луна красна, трава подобна тусклому серебру, а горы переливаются перламутром. Есть миры, еще не затянутые панцирем асфальта и бетона, девственные и голые. А есть такие, где бетон и асфальт растрескались, и сквозь него прорастает новая жизнь – уродливой колючкой, перекрученными побегами. Есть миры, где магия разлита повсеместно, и есть миры, магией выжженные дотла. В иных из миров кровь ядовита, как кислота, а есть такие, где кровь – драгоценный деликатес. Есть миры, где солнце красно, как зрачок упыря, отливающие тусклым серебром, побеги растений норовят ухватить тебя за глотку и задушить, а перламутровые лезвия гор вспарывают низкое небо. Есть миры, неотличимые от Земли, или Терры, как называем ее мы. Неотличимые, за исключением деталей. Та реальность, в которой обретается Хмарьевск и куда Мурин и его подручные утащили Жанну, – это альтернативная версия вашей. Не Терра, но Альтерра. Это ваш мир, ваша Земля, какой она могла бы быть, если… Если добавить единственную деталь.

– Какую же?

– Всего лишь щепотку магии.

– Эльфы-дамагеры пятьдесят третьего уровня, м-м-м?

– Я мог бы рассказывать об этом часами. Но не лучше ли тебе все увидеть самому?

– Откуда он вообще взялся, этот ваш… как его там? Весь этот параллельный мир… Это же не укладывается в голове просто! Как вы, вообще…

– Дело привычки, – пожал плечами Гирбилин. – Есть миры, где вода тверда, а листья на деревьях искрятся, как алмазная крошка… Есть такие, где нет ничего, кроме разрушения и смерти. Миры-заповедники. И миры-помойки. Всю эту совокупность миров мы называем Упорядоченным… Среди них есть Закрытые миры. Миры, которые лишены магии.

– И кто же их закрыл?

– Почему бутерброд падает маслом вниз, а делить на ноль нельзя?

– Ясно.

– Я принадлежу к тем, кто пытался дать ответ на этот вопрос. С давних пор пытался. Еще очень давно. Невозможно давно. Как, по-твоему, сколько мне лет?

– Ну, за тридцатник где-то, а что?

Гирбилин улыбнулся своей неприятной улыбкой.

– За сорок? – предположил Северин.

– Больше, – печально вздохнул Гирбилин. – Гораздо больше. Мы – те, для кого на первом месте стоит Равновесие. Мы адепты Недеяния. Древний орден, у истоков которого стоят Истинные Маги. Двое. Владыка Тьмы, Черный Дракон. И Познавший Тьму, Коричневокрылый Сокол. Те, кого само Упорядоченное выбрало себе в хранители и защитники. Те, кого ныне именуют Новые Боги. Те, кто обороняет мир от адептов Хаоса. Тебе приходилось слышать про Атлантиду?

– Ну-у… Она вроде как утонула.

– Это было только начало. Первые пробы пера. Они всегда были безумны – те, кто посвятил свою жизнь служению Хаосу. Мурин-Альбинский, по меркам вашего мира, – глубокий старик. Пусть тебя не обманывает его моложавая внешность. Но по меркам Упорядоченного, он сущий младенец. И он лишь неумелый подражатель. Имитатор. Как туземцы, строящие из тростника и грязи скульптуры в форме виденных когда-то бомбардировщиков Белых Людей, адепты карго-культа, которые, повторяя форму, надеются вдохнуть в нее прежнее содержание. Надеясь, что, если приложить достаточно усилий, их слепленные из дерьма и палок самолеты вознесутся ввысь. То же самое Мурин-Альбинский проделывает с теми крупицами забытой и запрещенной магии Хаоса, до которых удается дотянуться его жадным лапам. Его кумиры, истинные маги-хаоситы, были повергнуты давным-давно. Новые Боги Упорядоченного, Владыка Тьмы и Познавший Тьму, смогли остановить их. Мурин-Альбинский надеется, что, продолжая дело тех, кого удалось повергнуть Новым Богам, обеспечит себе бессмертие и абсолютную власть. Безумец… Те, древние хаоситы, как и мы, адепты Равновесия, тоже пытались выяснить механизм «закрытия» и «открытия» миров. Но они пошли дальше… Они никогда не стеснялись в средствах. В результате их действий примерно две тысячи лет назад по вашей хронологии произошла катастрофа, последствия которой волнами прокатились по всему Упорядоченному. Появилась Другая Земля. Та, где магические силы живы, где они питают бытие мира. Там и расположен Хмарьевск. Туда мы и направляемся.

– Стойте-стойте… Вы налегаете на то, что наш мир вроде как закрыт. Тогда каким образом Мурину удалось через него прорваться туда, в этот Хмуревск?

– Хмарьевск, – поправил Гирбилин. – Есть определенная категория людей. Там, откуда я родом, такое называют Даром. Или Судьбой. В вашем мире, скорее всего, назвали бы причудой генетики или уникальной мутацией. Врожденная возможность обходить вековечный запрет. Тот, кто обладает этим талантом, может перемещаться между мирами.

– У Мурина, конечно, есть такой талант?

– Такой талант есть не только у Мурина, – Гирбилин подцепил из лежащей на столе пачки очередную соломку и указал ее кончиком на Севу. – Он есть и у тебя.

– Всему причиной эти мои сны, да?

– Твои сны – это, если можно так выразиться, лишь побочный эффект. Это напоминание. Ты никогда не принадлежал этому миру. Судьба твоя связана не с ним, но с судьбой Упорядоченного в целом. Это в твоей крови. Много-много поколений назад, должно быть, устав от скитаний между мирами, твой далекий предок решил осесть здесь, на Терре. Поколения сменялись, и завещанный им Дар никак не проявлял себя. Пока не родился ты. Твои сны всегда были с тобой, с самого младенчества, верно? В тебе всегда была эта связь – с тем магическим двойником Терры, куда нам предстоит отправиться.

Северин кивнул.

– Меня не покидает ощущение, что я сплю, – сказал он. – Что все это какой-то дурной сон, бред. Наверное, я валяюсь с температурой в собственной кровати. Завтра я проснусь и пойму, что ничего этого не было. Ни корпоратива, ни Жанны, ни вас… Но если это и впрямь сон… то чем я рискую? А если нет – что мне остается? Я готов… Поехали к этой вашей Точке Перехода.

2

Они сошли с электрички на затерянной посреди леса платформе. Спустились по хлипкой ржавой лесенке, побрели по заметенной снегом дороге к дачному поселку.

Северин постарался одеться наиболее соответствующим для предстоящего им предприятия образом. Но уже на двадцатой минуте прогулки загреб за голенище левого «мартинса» изрядную порцию свежего снега, почувствовал, что смертельно устал, замерз и хочет вернуться назад, в Москву, домой, в тепло…

Они брели и брели, мимо потянулись выступающие из сугробов штакетники, уснувшие до самой весны дачные «ивановские» домики. Через заборы свисали, пригибаясь от тяжелого снежного груза, голые ветви яблонь и слив. Все участки были похожи друг на друга, как близнецы. Непонятно было, как Гирбилин тут ориентируется.

Но вот он, наконец, остановился. Снег у потемневшей от времени калитки был потоптан.

Северин подумал, что этим самым путем, вполне возможно, его спутник пришел в их мир, чтоб вторгнуться – незваным гостем – в его, Северина, скучную и бестолковую жизнь. Впрочем, незваным ли? Или…

Гирбилин освободил петли калитки от массивного ржавого замка. Оглянулся по сторонам. Пустая предосторожность. В поселке, кроме них, не было ни единой живой души.

Хрустя снегом, проваливаясь по щиколотку, они побрели мимо двухэтажного домика с расписанной морозными узорами застекленной террасой.

Гирбилин уверенно шел к дальнему краю участка, где приютился покосившийся серый сарай.

– Только не говорите, что эта ваша Точка Перехода расположена в сортире…

– Хозяюшко-батюшко, пусти ночевать, – пробормотал Гирбилин, отпирая замок на сарае, со скрипом распахнул дверь, кивком предложил следовать за ним. – Это не сортир… Это – баня.

Внутри было темно и тесно. Гирбилин, гремя ведрами и задевая локтями за штабеля ящиков, протиснулся на середину помещения, опустился на корточки, спиной к Северину, и завозился там, подцепив ножом что-то примерзшее, громко хрустнувшее, со скрипом растворил что-то, с шорохом передвинул…

Северин почувствовал странный запах. Пахло прелой листвой, забродившими яблоками, пахло болотной тиной, застоявшейся водой, плесенью и грибами… Запах резкий и в то же время приятный, какой-то… Какой-то «свой», родной, близкий.

– Точка Перехода, – распрямляясь, прошептал Гирбилин.

Северин подошел, прищурился, вглядываясь в полумрак.

В дощатом настиле пола был люк, рядом лежала сдвинутая крышка.

Запах тины и плесени исходил оттуда, из темного провала, снизу.

Там, внизу, во тьме, что-то маслянисто поблескивало и плескало, сдавленно булькало, словно и не стояли за дверями сарайчика предновогодние минусовые температуры; словно тут, в этой затерянной посреди укутанного снежным одеялом дачного поселка бане, действовали свои природные законы.

– Но это, – пробормотал Северин. – Это же… яма. С водой. То есть я хочу сказать, а где портал? Врата, или я не знаю… Или там, типа, шкаф с шубами, в который заходишь, а выходишь, и вот уже на пригорке сидит чувак с копытами и играет на дудочке!

– Ты разочарован?

– Разочарован?! Да я с вами свихнусь совсем. Постойте… Вы что хотите… Чтоб я туда прыгнул? Туда, вниз?!

Не говоря ни слова, Гирбилин принялся стаскивать сапоги.

– Эй, вы чего делаете? Вы же не всерьез, да?

Гирбилин не ответил, постучав сапогами один об другой, отряхнул от снега, аккуратно поставил в угол:

– Другого пути нет, Северин. Надеюсь, ты умеешь плавать?

– А раньше, блин, нельзя было спросить?! А если не умею?!

– Это шутка, – Гирбилин уже избавлялся от своего мятого макинтоша. – Уметь плавать вовсе не обязательно.

Гирбилин, аккуратно сложив грязный плащ, пристроил его к сапогам. Остался в растянутом свитере с воротником под горло. Подошел к Северину, положил широкую ладонь ему на плечо:

– Ты готов?

– Стоп… Стоп… Нет, я не готов! Погодите, эта штука… Черт, она мне не нравится, я в нее не полезу, да ни за что на свете! Я не настолько выжил из ума, я не…

Пальцы Гирбилина вдруг сжали его плечо с необыкновенной силой. Вторая рука, совершив обходной маневр, обхватила его поперек туловища. Одним решительным рывком Гирбилин оторвал его от пола, и…

– ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!.

3

Северин с оглушительным плеском вошел в воду. Вода была темная, мутная…

Сердце замерло. Он ожидал, что вода будет совершенно ледяной, обжигающе холодной – ведь на улице мороз, снег, зима!!!

Но вода была теплой, вязкой и густой, как бульон.

Вода, приняв Северина в свои теплые объятия, потащила его вниз и вниз, все глубже и дальше. Потянула его, как болотная трясина. Вода коснулась плеч, лизнула шею, сомкнулась над его головой…

Он в панике распахнул рот, мириады пузырьков мелькнули перед глазами.

«Конец! – подумал Северин. – Сейчас задохнусь! Безумный хренатор утопил меня!»

А в следующее мгновение он понял, что никакой воды вокруг нет.

И он летит. В свободном падении он несется сквозь клубящуюся тьму.

Навстречу неизвестности.

Навстречу миру, в котором магия разлита повсеместно.

4

Хмарьевск стоит среди лесов и болот.

Перемежаясь заросшими ряской хлюпающими впадинами, высятся крутые холмы, поросшие соснами и елями, усыпанные хвоей.

Холмы возносят вверх стены Хмарьевска – некогда белые, теперь же потемневшие от дождей и затянутые пеленой мха. Служат опорой суровым башням, сквозь камни которых прорастают вьющиеся сорняки и осклизлые бледные грибы.

Холмы олицетворяют все самое лучшее и важное, что есть в городе.

На вершине самого высокого из них – Хмарьевский Кремль. Мрачный замок, вершина, окутанная туманом, сквозь который едва проглядывают вычурные зубцы, узкие бойницы, башенные шпили и венчающие их флюгеры.

Место, куда закрыт доступ простым смертным. Средоточие паутины, опутывающей все окрестные земли – от земель Великого Ильменя на севере до земель Мокшанского племенного союза на юге.

Хмарьевский кремль. Средоточие силы и мудрости. Все лучшее, твердое, надежное. Надежда и опора. Последний оплот.

Болота и низины, в противовес холмам, наполняют город обманчивым туманом и ордами назойливой мошкары. Болота наполняют город запахом гнили и привкусом предательства.

От болот – все худшее, что здесь есть. От болот – орды попрошаек на улицах, лужи и грязь вместо проездных дорог, дурачки с бубенчиками, проповедующие о конце мира, ярмарочные воры и наемники, за звонкую монету готовые перерезать глотку любому. В низинах берет начало промозглое чувство слабости и незащищенности. Неизбывная тревога за свой кусок хлеба и свое завтра. Все худшее, все зыбкое и слабое, все переменчивое и лживое.

Жители Хмарьевска – потомки разрозненных племен, лесных и болотных жителей. Предки их бортничали, рыбачили и охотились в своих чащобах, пока Великие Потрясения не пришли в мир. Пока в мир не пришла Магия.

Выстроив свой город, веками они плодились и смешивались, кипела и бурлила хмарьевская уха, вбирая в себя всех – и окрестные дикие племена и приходящих с караванами заморских гостей. В том числе нелюдей, визитеров и беглецов из иных миров. Те плодились и смешивались, множили кланы, рода и гербы.

Погрязали в язычестве, не признавая ни Молодых, ни Старых, ни Новых Богов. Поклоняясь издревле культам стихий, вместившим в себя осколки верований всех тех, кто пополнял собой пестрое хмарьевское племя.

Поклонялись в основном Пятерым Духам-Хранителям. Злым, воинственным и мелочным, ведущим, как и их ярые адепты, бескомпромиссную борьбу между собой.

Йогдум – древний дух магии, покровитель чародеев, алхимиков, звездочетов, чернокнижников и ведьм.

Тенабир – стремительный ветер, наполняющий паруса торговых и военных ладей, ведущий по хлипким городским крышам мастеров плаща и кинжала.

Лаахор – покровитель рудников и самоцветов, купцов и висельников, искателей легкой наживы.

Гуафисс – воплощенный пламень, являющий себя и в углях домашнего очага, и в жаре плавильных печей, и в факелах неистовых погромщиков.

Вильвика – зеленая дева окрестных лесов, чье благословение слышится и в шепоте листвы, что скрывает созревшие плоды, и в жужжании медоносных пчел, и в звоне стрекоз над созревшими злаками, и в шорохе мягких ичиг разбойников по хвойному ковру.

А под сенью пяти Хранителей-Духов, между крутых лесистых холмов и зловонных болотных впадин, обреталось бесчисленное множество разрозненных кланов, династий, корпораций, торговых союзов, гильдий, шаек, стай…

Древние и влиятельные Инлунги с их серебряным змеем на синем поле и Амофилы, сказочно богатые выскочки, с золотой осой на черном.

Гордые Спарнасы, на чьих вишневых знаменах вышиты белые грифоны. И Блазаны, с чьих зеленых одежд пучит глазки мудрая рыба-сом.

Галдары, обретающиеся под сенью крыл хищного беркута. И мрачные Брохуды, гербом своим избравшие человеческий скелет, не унимающийся в своей безумной пляске. И Арахнисы, на щитах которых перебирает восемью лапами всеведущий ткач.

И множество других, пусть и уступающих в могуществе, но столь же яро рвущихся к богатству и власти, плетущих интриги, вынашивающих планы, собирающихся с силами… Гордых и жадных, охочих до драки, продолжающих древние родовые распри…

Сарманисы и Одмары, Мясожуи и Землерои, Углееды и Шкурощипы, Зряги и Улаки, и прочие, и прочие, и прочие…

5

Широкая река Мошкарица, ленивая и полноводная. Воды ее укрывает туман. По берегам ее хрустит и перешептывается камыш с осокой. Берега ее – где головокружительно круты, величественны, а где – прорезаны унылыми, темными заводями, тесно обступаемыми вязами и соснами.

Здесь, в этих тихих затонах, находят приют контрабандисты и разбойники, мирные рыбаки и мечтательная ребятня.

Здесь всегда тихо. Здесь всегда полумрак.

И комары. Извечные комары, своим звоном настраивающие на особый лад.

Без мази, которой предусмотрительно снабдил Северина его проводник, здесь было бы совсем тяжко.

Комары на них не нападали, но вились окрест, звеня и жужжа, тараторя, назойливые и неотвязные.

Подходила к концу первая неделя пребывания Северина в Хмарьевске, а он все никак не мог привыкнуть – ни к местным запахам, ни к местным звукам. По-прежнему чувствовал себя здесь чужим.

Едва только он миновал Переход между мирами… Едва с громким всплеском упал в какое-то мелкое болотце, таящееся на дне оврага, каких здесь была тьма-тьмущая, как его атаковали запахи. Перегной, болотная тина, забродившие яблоки, застоявшаяся вода, плесень и грибы…

Его атаковали звуки – вернее, полное их отсутствие, звенящая лесная тишина, такая непривычная для городского жителя.

И еще, конечно, сразу же атаковали комары.

Гирбилин плюхнулся в бочажок следом за ним, забарахтался, пытаясь подняться на ноги:

– Хмарь забери! Кажись, ногу подвернул…

У них получилось. Проскользнуть в щель между мирами, обмануть вековечный запрет, непреложные законы Упорядоченного.

По колено в воде, отплевываясь и отряхиваясь, они выбирались из болотца, затерянного в одном из бесчисленных оврагов и низин, что окружают великий город Хмарьевск.

Одежда, в которой они миновали Переход, истлевала и осыпалась на глазах.

Будто сами Пространство и Время спешили настигнуть их, поквитаться за дерзость, выместить – если не на хрупких человеческих телах, для возмездия недоступных, то хотя бы на одежде.

«Мартинсы», в которые был обут Северин, хлюпая и шипя, стремительно превращались в бесформенную массу, осыпались комьями, теплыми черными ручейками скользнули между пальцев ног, впитавшись в землю без остатка.

Северин вспомнил про опросник, который заполнял в офисе у Мурина-Альбинского. Вот, значит, для чего они интересовались наличием пломб во рту у соискателя?

Северин мысленно поблагодарил себя за то, что еще со школьных годов чудесных не забывал чистить зубы, строго по расписанию, утром и вечером.

Они стояли на дне лощины – двое совершенно голых мужчин, жадно втягивая ноздрями запахи леса, подставляя мокрую кожу ласковым солнечным лучам.

Что-то весело блеснуло во мху и осоке под ногами Северина.

Он нагнулся, подобрал рубиновый елочный шар – памятную игрушку из другой жизни. Единственное, что осталось ему от нее. Единственный предмет из его прошлой, московской жизни; магический артефакт, ведущий свое происхождение отсюда, с Земли-Магической, будоражащей воображение Альтерры.

Поблизости от лощины у Гирбилина имелся тайник, устроенный под переплетенными корнями массивного дерева, поросшего седым лишайником, невозможной совершенно толщины – в таком стволе запросто поместилась бы вся Севина комнатка.

Из тайника был извлечен мешок с местной наличностью – звонким серебром и медяками – и сухая одежда – груботканые рубахи, широкие крашеные штаны, высокие сапоги, длинные накидки с капюшонами.

Гирбилин пояснил: в таком виде они не привлекут к себе внимания, так одевается половина хмарьевских обывателей.

Одевшись, отправились в город. И чем реже становился окрестный лес, тем отчетливый нарастал звук города – скрип тележных колес, ржание лошадей, визг лебедок, стук топоров, звон посуды, лязг колодезных рычагов, чавкание ягодного пресса, хруст мельничных жерновов, неумолчный хор тысяч голосов…

Хмарьевск выглядел именно таким, каким Северин помнил его по своим снам.

Лабиринт улочек, переулков, стен, огородов, пустырей, лачуг, особняков. Зловонные горы отбросов, обсаженные цветами статуи, навозные кучи, забитые до отказа пивные, тенистые садики, сумрачные храмы, не умолкающие даже ночью мастерские и фактории.

Мешанина, карнавал, сутолока.

Уличные торговцы с корзинами, забитыми огурцами и капустой, местной рыбой-скоткой и крабами-лофкритами; продавцы густо-красного кваса и пенистого зеленого пива из пузатых бочек. Пекари, обсыпанные мукой, и мясники в перемазанных кровью фартуках… Рудокопы, рыбаки, столяры, крестьяне, углежоги, камнетесы, винокуры, оружейники, мытари, кузнецы…

Разряженные в вышитые камзолы с клановыми гербами, в шелковых плащах, заколотых у плеча фигурными пряжками, – богатые бездельники со шпагами и мечами у пояса.

Скучающая на перекрестках с постными физиономиями городская стража в серых камзолах, шитых зеленой нитью, и шлемах с зелеными перьями.

Разносчики с ведрами, грузчики с мешками через плечо, нищие оборванцы, чумазые дети, жрецы Духов-Хранителей в цветных хламидах и разукрашенных масках, бродячие философы с бородами до колена и чернокожие, лоснящиеся от солнца, пожиратели огня; размалеванные девицы, почтенные матери семейств и согбенные старухи с клюками…

Садовники, лекари, цирюльники, банщики, актеры, драматурги, маги, клоуны, повитухи, скульпторы, шлюхи, аптекари, наемные убийцы, дрессировщики, библиотекари. Лошади, бродячие собаки, вороны, кошки, голуби…

Хмарьевская уха, непрестанно бурлящая, кипящая, исходящая паром, бездонный котел, едва прикрытый крышкой Городского Совета, пытающегося удержать в узде, остудить, урезонить всю эту людскую массу, раздираемую на части застарелыми противоречиями и рознями.

Прежде всего, Гирбилин намеревался навестить своих старых приятелей.

Список их был весьма короток: всего три имени. Со всеми тремя (то ли со всеми вместе, то ли по отдельности – Северин толком не понял) его связывало общее боевое прошлое.

Первого звали Лерус Мыслечтец. Фигура в Хмарьевске легендарная и уважаемая.

На момент последнего визита Гирбилина в Хмарьевск Лерус обретался на юго-востоке города, в округе Лягвина Плешка, и состоял в должности чиновника городской стражи, заведуя одним из бесчисленных ее подразделений, да не простым, а Особым – отвечавшим за магический надзор.

Именно там, в Лягвиной Плешке, они его и нашли.

Правда, не в ставке магических инспекторов, напоминавшей мрачный замок с бойницами и башнями. Туда их не пустили. Дежурный стражник разговаривал с ними через крохотное окошко в дубовых воротах, забранное кованой решеткой. Ограничившись справкой о нынешнем местоположении Леруса, со скрипом сдвинул заслонку, показывая, что разговор окончен.

По адресу, указанному стражником, Северин с Гирбилином и отыскали Леруса.

На примыкавшем к заболоченному парку старом кладбище, с которого открывался вид на укутанный туманом Хмарьевский кремль.

На могильном камне было выбито:

«Вышедшему из ниоткуда

Ушедшему в никуда

танцевавшему на проволоке Вечности

с погасшей свечой

во Тьме».

– Я-то думал, – сказал Северин, – в Москву вы прямиком отсюда, из Хмарьевска попали. А вы, выходит, давненько тут не бывали.

– Годы, – ответил Гирбилин, мрачно разглядывая каменное надгробие на могиле своего друга.

– Где же вы были?

– В Аррете.

– А это что?

– Мир, где похоронена надежда, – скривился Гирбилин. – Пойдем, Северин, здесь нам делать нечего…

Вторым в списке Гирбилина был владелец таверны «Ощипанный гарпиль», располагавшейся в злачном районе под названием «Мушиные Фермы».

Звался он Дардагиль. Долговязый и худой, нос крючком, щербатая ухмылка, из-под расшитого бисером замусоленного колпака выбивались длинные нечесаные космы.

Обнаружив в своем заведении Гирбилина, владелец «Ощипанного гарпиля» немедленно потащил гостей через черный ход, через занавеску из громыхающих бусин на длинных лесках – на задний двор, залитый помоями. Посреди двора дремал, погрязнув в луже, угрюмый хряк, которому прямо подмывало дать сапогом под оттопыренный толстый зад.

По словам Дардагиля, он, конечно, невероятно рад был видеть старого приятеля, но в городе тому появляться сейчас, мягко говоря, небезопасно. Тем более что у них тут, на Мушиных Фермах, теперь повсюду рыскают лазутчики, посланные «теми ребятами, которых мы не любим…», и поэтому Гирбилину лучше всего отправляться прямиком к старине Найрису, Отшельнику нашему Мошкарицкому.

Тот, как всегда, киснет в своей рыбачьей избушке. Там, мол, Дардагиль их и нагонит ближе к ночи, и всеми новостями поделится. Новостей масса. И, забегая вперед, что касательно Мурина – да, он в городе. Довелось созерцать лично. Подробности позже, ночью.

«Старина Найрис, Отшельник наш Мошкарицкий» был третьим в списке Гирбилина. Именно к нему, за неимением других вариантов, и направились.

Найрис действительно обнаружился в рыбачьей избушке на берегу Мошкарицы.

На кого-кого, а уж на рыбака он никак не походил.

Здоровенный плечистый детина, громогласный и хмурый, густая темная бородища, волосы собраны на затылке в сложным образом заплетенную косицу, на левой скуле – синяя вязь ритуальной татуировки в честь хранителя Тенабира, в светлых глазах нет-нет да и промелькнет какая-то шальная мухоморно-берсерковская искра.

Именно в компании с Найрисом они наблюдали теперь, как последние лучи закатного солнца тонули в Мошкарице, как солнце – вроде бы и знакомое, привычное Северину, но при этом какое-то совершенно чужое – медленно скрывалось за лесом, окрашивая алым высокие кроны сосен.

Комары, едва солнце ушло, полновластными хозяевами вступили в свои владения.

Северин сидел на берегу, глядя, как медленно несет свои воды Мошкарица, слушал, как Гирбилин и Найрис вспоминают минувшие дни и великие битвы, толкуют о последних хмарьевских новостях и слухах.

С реки тянуло сыростью и тиной.

Северину на руку уселся очередной комар-кровосос. Какой-то особенно крупный экземпляр. Даже вонючая мазь его не отпугнула.

Северин с силой шлепнул себя по руке. Посмотрел в сторону тающего заката. Там, над верхушками хвойного леса, уродливым грибом выступала Тенабирова Башня.

Это было архаическое сооружение, живая память о смутной и кровавой эпохе, когда Магия только утверждалась в этом мире. Память о тех хаосе и розни, что, по словам Гирбилина, царили в те годы. В те годы его самого не было еще и в проекте, хотя, как знал теперь Северин, возраст его провожатого и наставника, по человеческим, по «земным» меркам, был куда больше, чем просто «почтенный».

Закат окрасил алой краской замшелые камни Башни. Ничего особенно жуткого, если присмотреться, в ней не было. Замшелые руины посреди леса.

Северин посмотрел на своих спутников.

Мужчины, что называется, видавшие виды, опытные, плоть от плоти этого чужого и страшного мира, они прекратили свои серьезные разговоры и занялись, наконец, рыбалкой. Сыпали прикормку. Забрасывали сеть. Споря друг с другом за первенство над добычей, тягали из реки прищелкивающих клешнями лофкритов. Разновидность местной фауны, нечто среднее между крабом и омаром. Четырехглазое страшилище, облаченное в винно-красный панцирь. Один из побочных результатов все того же Магического Пришествия.

«Как они живут здесь? – подумал Северин. – Как вообще к этому можно привыкнуть?!»

Вот, к примеру, этот Найрис. Промышляет рыбалкой. С утра до вечера. Пропахшая потом рубаха, ноющая спина, дождь или жара, осенняя слякоть или зимнее ненастье. Все те же – сосны, Башня, река. Злобные лофкриты, которые так и норовят отхватить клешней полпальца. Пригоршня серебряных монеток в благодарность за труды.

Есть, как Северин успел узнать, и другие возможности устроить карьеру в Хмарьевске.

К примеру: знаком вопроса скрученная спина, набитая пылью глотка, въевшаяся в щеки сажа рудников. И все те опасности, что, по словам Гирбилина, таят в себе подземелья, – безымянные твари, приходящие с нижних уровней, ядовитые подземные грибы, которыми поколения горняков травятся от года к году, призраки погибших рудокопов, постоянное ощущение, что одного-двух ударов кирки хватит, чтоб пробить брешь в самую Преисподнюю.

И сразу вспомнились те шахтеры, которых Северину уже посчастливилось увидеть в Хмарьевске: вампирически-бледные лица, бескровные губы, серые скулы, многочисленные морщины, тусклые глаза. Чудом избежавшие завалов, потерявшие при подземных взрывах тройку-другую пальцев как минимум. Счастливчики с мертвыми глазами.

Гирбилин с Найрисом тем временем вытянули какого-то небывало крупного, прямо гигантского лофкрита. Как мальчишки, спорили, чья это заслуга.

«Может, на этом они успокоятся? – подумал Северин. – Может, теперь уже мы пойдем в рыбацкую хижину, что прилепилась на откосе? К пламени очага, в тепло и свет, подальше от всей этой комариной вакханалии и болотной сырости?»

Гирбилин с Найрисом, устав спорить, ударили по рукам. Найрис сказал что-то, на что его приятель ответил громким хохотом.

Северин даже представить себе не мог, что его проводник умеет смеяться.

Найрис скрылся в камышах. А Гирбилин помахал рукой, мол «присоединяйся».

Северин вынул изо рта травинку, поднялся. Идти ему никуда не хотелось. Хотелось побыть наедине с самим собой. Разобраться во всем.

Но что еще оставалось? Помалкивать да слушать. Осваиваться. И к чему бы все это ни привело… Жанна… она того стоит, ведь верно?

6

Сумерки сгущались.

В этом мире, на Альтерре, от сумерек не ждут ничего, кроме беды.

Если не повезло завербоваться на рудники – всегда есть шанс попытать счастья в вольных командах дровосеков. В трактирах Хмарьевска Северин уже успел наслушаться их рассказов. Случается, что по доброте своей Мать-Хмарь выведет к тебе хилого гоблина, одетого в драные лохмотья, в поисках пары-другой серебряных монет. Покажи такому засапожный нож, дай полной луне блеснуть на лезвии – уберется сам. Струсит. Пропадет среди папоротников.

Хуже, если замерцает в ночи пара алых огоньков. Потянет тухлятиной. Пиши пропало! Орочьи «Охотники-за-черепами».

Или того хуже – огры-людоеды.

Или горные тролли – опаснейшие твари. Крупные кланы и аристократические фамилии вербуют их в свои маленькие победоносные армии, нанимают телохранителями, выставляют бойцами на подпольных боях без правил.

От таких ножичком не отмахнешься. Одно неловкое движение – и быть при проселочной дороге новой насыпи. Без надгробия, без имени. Воткнутая в землю палка с парой выцарапанных рун-знаков. Здесь лежит безыменный неудачник. Это если найдут от тебя – хоть пожеванную сумку, хоть тот самый ножичек, свернутый спиралью.

В худшем случае – станешь ужином для жителей подхмарьевских лесов. И никто по тебе не поплачет. Разве что пара приятелей пропустит по кружке зеленого или по чарке горькой в трактире – за упокой. Да и забудут.

Если в лесу заблудился, поучал Гирбилин, особенно по вечеру – не спиши кричать «ау». Больше беды навлечешь, чем пользы. Прислушайся. Затихни. Дай лесу говорить самому. Не перебивай.

Бывает, Лес-отец выведет на стук топоров. На припозднившихся бравых дровосеков. На палаточный лагерь посреди просеки, от которого так уютно веет дымом и горячей похлебкой. Считай, свезло.

Бывает и иначе.

Бывает – остаешься один на один. Посреди леса. Против тебя гоблинский шаман. Ему не к спеху отведать твоей плоти и прибрать с твоего остывающего тела худой кошель. Ему хочется поразвлечься. Затянуть тебя в свою игру, заворожить, напугать до полусмерти, свести с ума. И лишь после этого прикончить и сожрать.

Искал приключений – получишь их в избытке.

Не Терра, но Альтерра, извечная НЕ-Родина, земля, взращивающая поколения сирот. Здесь в самом воздухе разливался привкус скорой гибели, привкус тревоги.

И в то же время – как замирает сердце, когда бредешь вот так в сумерках, по пустому берегу, под шорох камышей и осота. А там, над верхушками леса, виднеется Башня, в закатном свете – будто красочный коралл с морского дна.

Там, если верить случайным фразам, что бросал Гирбилин в разговоре, – якобы где-то там логово легендарных Мглистых Акробатов. Воинов, что воспевают без устали ярмарочные скоморохи и нищенствующие музыканты. Сказочных защитников хмарьевской земли, о которых драматурги слагают пьесы и которых выписывают тонкой кистью мастера миниатюры.

Боевое крыло культа Тенабира, залог безопасности тех кланов, гильдий и родов, что находятся под его покровительством. Там, в Башне, они и гнездятся. Вместе со жрецами в темных плащах и магами, что в заклинаниях своих взывают по старинке к Тьме. Худые, как скелеты. Молчаливые. Не ведающие света дневного, как и любого света. Тело свое испытывающие веригами и истязанием плетью, приносящие кровавые жертвы Тенабиру… Точь-в-точь, как иные приносят Лаахору или Вильвике, Йогдуму или Гуафиссу. Путаются Тень и Свет, различаются цвета и руны, но как похожи строки песнопений, ноты заунывных священных гимнов; да и методы – всегда одни.

И каждый новый день – требует от своих адептов новой крови, новой дани. Каждый день льется густой красный яд на алтари духов, изваяны ли они из черного гранита или из розового мрамора.

Смеется, заходится безумным смехом Верховный Жрец. Смех его пляшет под древними сводами – мечется в катакомбах Лаахора, перестроенных из древних рудников, или гремит под изукрашенными чужими звездами и расписанными именами чужих звезд высокими сводами Йогдума. Смеются над глупыми смертными, назначенными в жертву, Верховные Жрецы, смеются все пятеро – давным-давно утратившие свои лица, укрывшие их под масками – хор из пяти безумных голосов, пятикратно умноженный дикий смех…

Они дошли до хижины Найриса – замшелой и скособоченной, но крепко, основательно построенной. Такая простоит еще не один год – несмотря на всю эту окрестную сырость и туманы. Вокруг нее сушились развешанные по ветвям сети, неподалеку, зарывшись носом в песок, покоилась длинная перевернутая лодка. В крошечном окошке хижины уютно горел желтый огонь.

По скрипучим ступенькам они поднялись, вошли, затворив за собой тяжелую дверь.

Найрис уже протягивал им кружки с горячим питьем. Местная разновидность травяного чая. Хоть и отдавала тиной, здорово согревала, спасала от сырости.

Северину даже понравилась.

На столе стояла клетка. Внутри перебирали многочисленными лапами, хищно щелкали клешнями лофкриты.

– Погляди на них, – сипло сказал Найрис. – Прямо как мы.

– Ты о чем, дружище? – Гирбилин отпил из кружки.

– Тоже хотят жить. Карабкаются, борются.

За окном темнело, слышался негромкий плеск реки, слитный звон мириад ночных насекомых. В очаге потрескивали дрова, по лицам Найриса и Гирбилина плясали блики огня, придавая их помятым, посеченным жизнью чертам что-то былинное, эпическое.

– Говорят, именно в такую ночь Бог однажды выходил к людям, – сказал Найрис, глядя водянистыми глазами на огонь в очаге.

– Ты говоришь про Тенабира?

– Я говорю про Бога, – проскрипел Найрис. – Тенабир лишь дух. Алчный, злой, но зато и сговорчивый. И хоть жизнь моя неотрывно связана с ним, и я верно служу ему, и всегда буду служить… К чему обольщаться? Он не Бог. Потому что Бог вышел к людям в рубище, и ноги его были босы. Но он был сильнее, чем все люди, обитающие в этом мире, вместе взятые.

– Зачем он явил себя?

– Он сказал людям: «Вы наивные дети… хотите крови? Даже крови тех, кто не причинил вреда ни единому живому существу? Хотите крови тех, кто избрал путь мира и недеяния? Кто трудится не покладая рук, пока вы ищите легкой добычи, яркой славы, громкой смерти?» Люди молчали, глядя на Бога. Не ведая, что ответить. «Пусть будет так, – сказал он, – пусть будут те, кто нападает, и те, кто защищается. Пусть всякий сможет нападать на всякого. Пусть звонкая монета станет ценой жизни любого, кто живет здесь. Вы будете взращивать поколения охотников за чужой жизнью и поколения охотников за охотниками. Пусть так. Пусть счет чужих жизней уравняется с золотом. Убивайте больше, и пусть никому не дано будет уйти от охотника… Будете ли вы счастливы?» Так он сказал.

– Что же ответили люди?

– Поднялся великий крик, стон и плач.

Гирбилин кивнул, отпил из кружки. Некоторое время молчали.

– Отчего же? – спросил Гирбилин. – Ведь люди этого и хотели?

– Оттого, – сказал Найрис. – Что Бог не назвал точной цены крови.

Найрис улыбнулся. В глазах его играли отблески пламени.

7

Возвращались они уже затемно.

Дардагиля, с его новостями о произошедшем в городе за время отсутствия Гирбилина (и главное – о Мурине! О Жанне!), так и не дождались. Видимо, задержали его какие-то неотложные дела.

Шли вдоль по берегу Мошкарицы, в сторону города. Хижина старого рыбака осталась позади. Виднелся издали только прежний ориентир – грибовидная старая башня над верхушками сосен.

Северин раздумывал над странными речами, которые вели Найрис с Гирбилином. Вспомнился еще один обрывок разговора.

Найрис указал им с Гирбилином на корзинку, в которой копошились мокрые, поблескивающие в свете очага, перебирающие многочисленными конечностями ракообразные.

«Как думаешь, Гирбилин, кто одержит верх?»

Лоснящийся красно-черный лофкрит отбивался от нескольких разномастных рачков.

«Лобрикусы… Ставлю на них – возьмут числом».

Найрис заломил густую бровь, прищурил прозрачные глаза:

«Побеждает тот, у кого есть цвет. Всегда так было. У лофкритов он есть. А у этих?..»

«Все еще вспоминаешь Аррет?»

«А как забыть? Запах гари. Запах смерти. Пепел падает с неба, как снег. Все, о чем мечтаешь, – капля чистой воды. Красное и черное. Тьма и пламя… И пепел шелестит на языке. Застревает в зубах. Скверные были деньки, а?»

«Бывало и хуже, Найрис. Всегда есть – куда растянуть это хуже…»

«У них, у тех, кто нам противостоял, цвет был – черный, как ночь. Красный, как кровь. Вот почти как у него…» Найрис кивнул на лофкрита, атакующего клешнями своих соседей по клетке. «Все они знали свой цвет, а мы? Разношерстная толпа, охотники за кровью и удачей, самые отъявленные и отпетые. И каждый бился сам за себя. Ведь тогда мы еще не знали…»

«Что побеждает тот, кто точно знает свой цвет?»

«Быть может… Кто скажет точно?.. Во всяком случае, хоть чему-то мы научились на Аррете, в этом ты прав. Всегда есть, куда растянуть это хуже…»

Северину не всегда было понятно, о чем они говорят. Порой становился весело, порой тоскливо. Но скучно не было.

Он так и не понял, сговорились старые приятели, о чем хотели, или нет? Или целью Гирбилина вовсе не было заручиться поддержкой прежнего боевого товарища в предстоящих поисках Мурина и Жанны? И эти двое, совсем как обычные люди, просто-напросто хотели повидаться и поговорить по душам…

– Повертай к северу! – истошно завопили за спиной. – Вижу их!

Внезапно и резко. Так, что Северин не успел даже испугаться.

Следом ударило.

Берег, ранее тихий и безмятежный, обратился в море огня.

В лицо ударили искры, обсыпало комьями земли, забрызгало вскипевшей водой.

Гирбилин налетел на него, выталкивая с линии огня. Они кубарем покатились по мокрому песку.

– Не мажи-и-и! – проорал, растягивая, все тот же голос, молодечески-задорный, азартный. – На ветер правь, левей!

Ударило вновь. И совсем близко.

– В кольцо забирай, погнали!

Прибрежные заросли сухостоя озарили вспышки. Чередование голубого и зеленого света.

Северин, прокашлялся, сплюнул песок. Рядом снова полыхнуло – он зажмурился. Перекатился наугад. Гирбилина потерял из виду.

– Вижу его, вижу! На тебя выходит!

Северин судорожно, всем телом, вжался в песок.

– Дожимай, не томи! Тут логово ихнее близко…

Зашелестели, затрещали высокие травы. Лязгнула сталь. Послышался вскрик – короткий и пронзительный.

– Чево там?!

– Зацепил меня, гадина! Бра-атцы, помираэ… – прервалось коротким всхлипом.

Северин отнял лицо от земли. Тотчас пригнулся – по воде ударило громко и сильно. Следом за всплеском послышалось ядовитое шипение.

– Гляди, верткий… Салямандера пускай, ну!

Еще одна вспышка – на миг среди камышей, впереди, показался человеческий силуэт с взметнувшимися к небу узкими руками. Послышался обрывок какой-то тарабарщины…

А следом – хищный голодный вопль, неистовый клекот, от которого по спине побежали мурашки. Саламандеры!

Твари, которых Гирбилин показывал на картинках, раскрыв красочный томик в книжной лавке. Выведенные чародеями Йогдума для преследования и травли, в особенности в ночное время, неутомимые и верткие бестии, беззастенчиво использующиеся теперь представителями всех пяти хмарьевских культов.

А значит, там, в зарослях – маг, настоящий маг-призыватель, маг-охотник!

В зарослях замерцало, засветилось. Саламандеры – развитая, «прирученная» трансформа огненых элементалей.

«Значит, они охотятся, – подумал Северин. – Охотятся… На нас?!»

– Гирбилин??

Кто-то ухватил его за шиворот, ткнул носом в песок:

– Тиш-ше! Я здесь, здесь… Что бы ни случилось – молчи! Скройся, утихни! Уяснил?

– Да! – пробормотал Северин, приподнимая голову, сплевывая песок.

Гирбилин нырнул вперед, в сумерки.

Туда, где рыскала, выпущенная хозяином, рассыпая клочья пепла, мерцая глазками-угольками, угольно-черная бестия, по венам которой струится живое пламя.

Послышался вскрик, полный ярости и боли. Затем – хищный клекот, на этот раз торжествующий, победный.

Победный клич оборвался. Превратился в угасающее шипение…

– Огонечек мой!! Отзовись?? Ай, беда… Завалили салямандера нашего!

– Сукин сын, где ж затихарился?

– Вжарь поверху, посвети!

Берег озарился ярким сиянием. Мелькнули огненные шары, заставив Северина в который раз вжаться в землю.

Он вновь вскинулся, терзаемый страхом и любопытством, и тотчас увидел…

Гирбилин стоял неподалеку, спиной к нему, широко расставив ноги, выставив вперед правую руку. С пальцев ее, извиваясь и крутясь, срывалось, уходя вперед, нечто черное – чернее ночи.

Будто щупальце, сотканное из первозданной тьмы.

Он скрещивалось и отталкивалось, сцеплялось, и вновь отскакивало, и вновь встречалось с длинной огненной плетью, конец которой с воем хлестал окрест Гирбилина, никак не попадая, превращая камыши в черную труху, в пепел, в мириады ярких искр, сонмы светлячков.

Плеть эта исходила из руки человека, стоявшего в точно такой же позе далеко впереди, у самой лесной опушки.

Северину никогда не приходилось видеть ничего, даже отдаленно напоминающего происходящее.

Эти двое будто фехтовались, вместо клинков используя воплощенные стихии – огонь и тьму, – не двигались с места, не сводя друг с друга глаз, давили и давили, кто кого пересилит.

Огненная плеть перекрутилась с щупальцем, сотканным из мрака.

Будто два удава, сошедшиеся насмерть – кто кого задушит. Силы были равны…

Пропали все звуки. Остановилось время.

Северин видел, как «змеи» медленно-медленно отступают, втягиваются в руки хозяев.

Клубящаяся чернота возвращалась в пальцы Гирбилина.

Огненная нить втягивалась, озаряя лицо того, кто повелевал ей…

Вегард!

Похоже, он действительно был специалистом самого широкого профиля.

Тьма и Огонь, как послушные собаки, вернулись под руку своим хозяевам…

А в следующий миг время, будто наверстывая, диким галопом понеслось вперед.

Стихии ударили вторично – черное щупальце пронзило Вегарда насквозь.

Еще миг он стоял на широко расставленных ногах, едва покачиваясь, держа на весу правую руку – и вот вся его фигура рассыпалась густым облаком пепла.

Но и огненная змея, посланная им в Гирбилина, дотянулась до цели, ударила, ослепительно полыхнув, объяв его пламенем, отбросила в воду…

Северин вскочил на ноги, побежал туда, где предположительно упал Гирбилин.

Короткий, отчаянный бросок вперед. Вокруг уже шелестят камыши, под ногами хлюпает. По лицу хлещет острая трава. Наплевать, шрамы украшают. Он споткнулся раз, другой… Откуда-то из-под ног раздался отрывистый хрип.

Северин упал.

Почувствовал, что его ухватили за шею – чья-то лапища, перепачканная липким и горячим, ударившая в ноздри горьким запахом гари, дымящаяся… Человеческая рука!

– Тиш-ше, болван!

Гирбилин. Он был страшен – обугленный, окровавленный, дымящийся. Лицо скрыто под коркой копоти и крови. Распахнут один глаз – бешеный, сверкающий, безумный.

– Тише, не перебивай, не шуми! – Гирбилин дернулся, вцепился в плечо стальными пальцами правой руки – она почти не пострадала. – Слуш-ш-шай. Беги… в Башню… Скажи Найрису… Амофила начала войну! Еще скажи, Мурин… родная кровь.

Он хотел сказать еще что-то, но хватка пальцев ослабла. Задрожав всем телом, Гирбилин обмяк. Единственный страшный глаз потух.

– Нет-нет-нет, – забормотал Северин. – Погоди-погоди… Да как же ты?! Да что же я буду без тебя тут делать, не умирай, слышишь ты?!! Не смей!!!

Он затряс Гирбилина за плечи. Почерневшая голова моталась, исходя дымом, будто у куклы – вверх-вниз. По пальцам Северина текла кровь, перемешанная с сажей.

Он почувствовал спазм в горле, отстранился от покойника.

– Так, так, – забормотал Северин, отползая, борясь с тошнотой. – Он сказал… в Башню. В Башню…

Северин понял, что сейчас главное – бежать. Главное двигаться. Разобраться во всем этом можно будет потом. Наверное.

Бежать!

Голоса «загонщиков» приближались.

Заплутал в камышах – как из них выбраться? Они все одинаковые! Споткнулся обо что-то хрустнувшее. Груда каких-то тлеющих головешек, выставленная вверх в нелепом победном салюте черная трехпалая лапа. Саламандер, точь-в-точь, как на картинках «Бестиария», который они листали в Хмарьевске, в книжной лавке. Еще сегодня утром. Нет, уже вчера…

Неужели он и правда мертв? Гирбилин? Тот, который притащил его сюда, в этот мир? Единственный, кто мог помочь, все объяснить… Неужели он мертв?! Немыслимо…

Проклятье, и повсюду комариное жужжание! Повсюду эти треклятые комары!!! Бежать вперед, к лесу, к Башне!

«И зачем только я во все это впутался?!»

Он знал ответ: Жанна. Ради нее стоило бежать.

8

Северин бежал, забыв обо всем. Не думая ни о чем.

Просто бегство. Просто скрыться подальше. Остаться в живых.

Прочь, прочь от берега Мошкарицы, от деловитых, громких и бодрых голосов «загонщиков». От обугленного тела Гирбилина. От горы праха, в которую обратился «ведущий специалист» Вегард… От трехпалой лапы, торчащей из камышей, – все, что осталось от охотничьего саламандера… Найти Найриса… Где он? Куда он подевался? Что тут вообще происходит?!

В Башне, он сказал в Башне, верно?!

Северин бежал, спотыкаясь о коряги, падая, разбивая локти и колени, катился вниз по склонам, облепленным лежалой листвой, вскакивал и снова бежал.

Прочь, прочь, задыхаясь от нескончаемой гонки, пытаясь различить впереди хоть что-то, кроме пляшущих в глазах цветных кругов и окутавших все густых хмарьевских сумерек.

Он приближался к Башне. Лес будто вел его.

Тенабирова Башня. О ней любят шушукаться на рынке хозяюшки, выбирая между вяленой скоткой и копченым лофкритом. О ней судачат, отдуваясь и вытирая лбы, заросшие бородами и загорелые до черноты дровосеки.

Башня. Пристанище безумных жрецов, и безжалостных фанатиков, и мрачного злопамятного духа, которому они служат.

Впереди была широкая просека.

Отдуваясь, пытаясь восстановить дыхание, Северин уже в который раз споткнулся, ухватился растопыренной пятерней за корявый древесный ствол, чтоб удержаться на ногах хотя бы на этот раз… Зашипел, обдирая кожу на пальцах, ломая ногти о жесткую древесную кору…

Острые грани лезвий – резкий и неприятный холодок – коснулись его сразу в трех местах – основание шеи, затылок, живот под рубахой…

«Добегался…»

– Не дергайся, парень, – раздалось из-за правого его плеча. – От кого бежишь-то?

Приятный женский голос.

– Ишь, отдувается как, – хриплый бас из-за левого плеча. – От мертвяков, что ли, улепетывает, горемычный?

– Найрису! – Северин сбился на кашель. – Кха-кха-кха… К Найрису…

– Тс-с-с! – прервала невидимая девица. – Эй, слышишь? Там, возле берега?!

Северину очень хотелось посмотреть на нее, но он не решился двинуть головой, зажатой между двумя остро отточенными лезвиями.

– Наши, что ли, возвращаются?

– Не похоже… Эй, малыш, ты откуда взялся? – это уже ему, Северину.

– Возле берега… я, кхе-кхе… Гирбилин… Там… рыбалка…

– Тихо! – шикнула девица. – Ну-ка шепотом, рыбачок!

– Да-да… – Северин перешел на шепот. – Возле берега… напали. С ними маг. Они гнались… за Гирбилином. И за мной. Саламандер… Тьма… и огонь… как змеи!

– Что за комедия? – пробурчал воин. Лезвие ощутимо холодило кожу Северина. – Или он юродивый?

– Амофила начала войну, – выдавил Северин из себя, наконец. – Где Найрис?!

– Что?!

– Это были его последние слова, – сказал Северин. – «Амофила начала войну!» И про Мурина…

Лезвия синхронно ушли в стороны.

– За мной, – прошипела девица, ныряя в заросли.

Ее спутник похлопал Северина по плечу. Мол, вперед, мы проводим.

«Из огня да в полымя, – подумал Северин. – Что за вечер?! Что за неделя?! Что за жизнь…»

Подножие Тенабировой Башни. Каменные плиты, широкая площадка – призрачная в тусклом лунном свете, окруженная со всех сторон непролазной чащей.

Похоже, байки не врали – Башня оказалась и впрямь обитаемой.

И, похоже, всех тех, кто, по слухам, обретался в ней, уже подняли по тревоге.

На площадке, у подножия этого циклопического сооружения, похожего на громадный гриб, в красных отсветах факелов виднелась растянувшаяся цепочка черных теней. Воины в легких черных доспехах и узорчатых масках, скрывающих лица…

Те двое, что захватили Северина в лесу, вывели его на центр площадки.

Стоящие возле башни, все они – сквозь прорези масок – смотрели на него. Северин был здесь чужаком, лишним.

Он ощутил, как нелепо выглядит по сравнению с ними.

Он по-прежнему был облачен в те вещи, которые они достали из тайника Гирбилина: плащ, разорванный о сучья в ходе безумной гонки через лес, штопаная рубаха, полинялые штаны, перчатки с оторванными пальцами и потрепанные сапоги.

Вдоль шеренги воинов, по направлению к Северину, шел некто в длинной темно-синей хламиде, с посохом, в резной маске, украшенной голубыми камнями, под надвинутым капюшоном. В прорезях маски блеснули шальные глаза.

– Ты почему здесь? Где Гирбилин?! – знакомый голос.

– Убит, – сказал Северин.

Секундная задержка, и сиплый приказ:

– Рассказывай…

– Он велел передать тебе… Амофила начала войну. Мурин. Родная кровь.

– Слово в слово?

– Слово в слово.

Найрис кивнул. Затем повернулся к тем двоим, что сопровождали Северина.

– Мы торопились… – начала было девица. – Этот парень, на просеке…

– Знаю, – глухо оборвал Найрис. – Я позволил гостю возвращаться одному. Вина на мне… Но первый наш долг – отомстить! Они убивают на нашей земле. Убивают наших гостей. Это война!

Мертвая тишина. Лишь треск факелов и отголоски птичьих трелей в глубине чащи.

– ВОЙНА-А-А-А! – заревел Найрис, срывая с себя капюшон, маску, вскидывая вверх посох.

Его глаза изменились – стали непроницаемо-черными – Тьма полностью заволокла их, не оставив даже намека на белок.

Воины ответили ему слитным ревом, в ответном салюте поднимая свои клинки, на гранях которых задрожало, заплясало пламя факелов.

Найрис развернулся, вперил страшные густо-черные глаза в Северина, зашипел, и в голосе его было уже совсем мало человеческого:

– Покажи месс-с-сто!

9

Северин снова бежал через лес. На этот раз в обратном направлении. На этот раз – не один.

Он вновь спотыкался о коряги, валежник, выступающие корни. Но теперь его подхватывали под руки, не давали упасть. Даже сунули в руки флягу с какой-то забористой дрянью, от которой в первый миг у него перехватило дыхание, но уже во второй – вернулись силы, чтобы продолжать дальнейшую гонку.

Вокруг него, насколько хватало глаз, ожил весь лес.

Шелестели папоротники, трещали под легкой поступью сучья, но самих воинов почти не различить. Невесомые, стремительные, невидимые – они сливались с лесом.

Вот каковы они в деле – Мглистые Акробаты.

Они достигли берега Мошкарицы. Факелы озарили камыши и осот, опаленные заклятьями атаковавших.

Северин вывел Найриса к телу его старого товарища.

Какие-то смутные тени нависали над ним, покачиваясь, издавая невнятное бормотание. Они повернулись на свет факелов – пустые глазницы, оскаленные зубы.

Случайная нежить, пришедшая на свежий запах крови и пепла.

По жесту Найриса Мглистые Акробаты атаковали мертвяков. Засвистели клинки, ухнули алебарды – нежить в считаные мгновения рассыпалась в труху.

Найрис, подсвечивая посохом, в навершии которого затеплился холодный голубой огонек, склонился над телом в камышах.

– Мертв… – Найрис обернулся к Северину, глянул через плечо. – Мне жаль, – сказал он безразлично. – Он был храбрый воин и хороший товарищ.

Глаза его уже успели изменить цвет. Вновь стали человеческими. Почти человеческими.

– Да что же произошло?! – Северин сорвался на крик. – Почему его убили?! Что за дикая гребатория здесь происходит вообще?! И где были вы, вы со всей вот этой вашей армией?!! Что все это значит?

Найрис поднялся из камышей, указал своим людям на тело Гирбилина: мол, заберите.

– Это значит, – сказал он Северину. – Что началась война… Твое присутствие здесь теперь будет для тебя небезопасным.

Северин опешил, в горле застрял комок:

– Постойте! Что же мне делать? Теперь, когда он мертв? То есть… возвращаться обратно?! Но мне надо найти Мурина… Мне надо найти Жанну! Ради этого я здесь!

На миг промелькнуло – все близкое – берег реки, и досужая лень рыбалки, и ветром колеблемые верхушки сосен… Москва, и Жанна, и красный елочный шар…

Северин механически запустил руку в карман. Отдернул пальцы, порезавшись обо что-то.

Посмотрел на собственные руки. На них еще оставалась запекшаяся кровь Гирбилина, и сажа, и размазанный пепел. А теперь вот – еще и его собственная, свежая кровь. Он вытряхнул из кармана осколки елочного шара. Пламя факелов заплясало на них, дробясь на множество отражений.

Факелы удалялись. Мглистые Акробаты уходили, унося тело Гирбилина. Уходил, замыкая молчаливое шествие, и сам Найрис. Верховный жрец Тенабира.

Ждать Северина никто не собирался. Они были матерые вояки, которые только что вступили в свою очередную войну. Им было вовсе не до гостей из других миров. Тем более что лично они никого к себе в гости не звали.

Северин отряхнул с ладоней осколки елочного шара – прямо поверх перекрученного, уже успевшего остыть тела Саламандера. Между большим и указательным пальцами левой руки продолжал лихорадочно сжимать один из осколков. Кажется, самый крупный.

Он внимательно всматривался в него. На миг показалось…

Северин прищурился, смотрел на ходу, хлюпая промокшими сапогами по мелководью, автоматически следуя за уходящими воинами Тенабира, следуя за светом их удаляющихся факелов, боясь потерять ту картинку, что на миг открылась ему в осколке елочного шара.

Он увидел в нем Жанну.

Наваждение тотчас рассеялось, но решение уже было принято.

Северин нагнал Найриса во главе колонны.

– Постойте!

Цепочка Мглистых Акробатов, беззвучной и легкой походкой скользившая следом, замерла. Еще миг – примут боевые стойки, ринутся вперед, кромсать, разносить в клочья, как тех мертвяков возле реки.

Найрис обернулся. Глянул тускло – из-под капюшона.

– Я хочу последовать за вами, – сказал ему Северин.

Тишина разрывала барабанные перепонки. Найрис молчал. Затем рот его растянулся в улыбке.

«Никто из них не умеет улыбаться».

– Что ж, – сказал Верховный жрец Тенабира. – Если ты и впрямь этого хочешь… Присоединяйся.

Он отвернулся, будто утратив к Северину всяческий интерес, двинулся вперед – к своей Башне.

«Вот так просто?!» – в недоумении подумал Северин.

Вертя в изрезанных пальцах осколок елочной игрушки, он смотрел, как растворяются в лесу спины возвращающихся в свое логовище Мглистых Акробатов.

Один из воинов остановился. Как и лица остальных, его лицо скрывала маска, и только по голосу Северин узнал давешнюю девицу, что вместе с напарником чуть не прирезала его на просеке:

– Идем, рыбачок. Тенабирова Башня ждет.

10

Доски громко скрипели под каблуками новых, еще толком не разношенных Северином сапог.

Он шел вдоль торговых рядов, втягивая ноздрями бесподобный букет запахов – от тухлой рыбы до острой чесночной похлебки, от свежих углей до человеческого пота.

Здесь взбивали и рубили, жарили и коптили, варили и пекли, утирали лбы и сморкались в фартуки, делились сплетнями и ругали начальство, потрошили рыбок-скоток и азартно следили за боями крабов-лофкритов.

В последние недели Северин часто бывал здесь. Заводил новые знакомства, прислушивался к тому, о чем толкует народ.

Хмарьевские Прожорные ряды. Место, где отыщутся деликатесы на любой вкус.

Северин шел, неся в правой руке тяжелый мешок, и доски настила поскрипывали под каблуками его новых сапог.

Его новая жизнь была такова. Днем – Прожорные ряды, звон монет, шуточки разбитных поварих, политические рассуждения бывалых купцов. А вот ночью… Ночью все менялось.

Найрис открыл для Северина оборотную сторону города. Его кривой лунный лик. Время, когда место людей заступают тени.

– Ты сам выбрал, – сказал Найрис. – Мы не добрые люди и не занимаемся благотворительностью. Мы забираем жизни, чтобы напоить Тенабира кровью. Не потому, что поклоняемся ему. Мы ни к кому не идем на поклон. Он не добрый Бог. Он вообще не Бог. Злой и жадный дух. Это сделка. Обмен. Мы даем ему кровь, он нам – частицу своей силы. Я учил тебя пять дней, как заведено. Я научил тебя всему, что понадобится тебе для того, чтобы стать одним из нас. А теперь иди и забери три жизни. Когда сделаешь это – возвращайся. Не сможешь – забудь дорогу к Башне навсегда.

А еще он сказал: Дардагиля можно не искать.

У «Ощипанного гарпиля» теперь новый владелец. Гирбилин напрасно доверился старому другу. Напрасно думал, что он – друг. Но это уже неважно, потому что долг выплачен сполна. Если Северин вернется в Башню (условия известны), сможет узнать, как умер тот, кто предал его наставника и проводника, кто обрек его на смерть. Он, Северин, может быть спокоен – Дардагиль умирал долго.

Северину спокойнее не стало. Он не знал еще точно, захочет ли когда-нибудь вернуться в Башню. Сможет ли? Быть может, да – прямо завтра. Быть может, через год. Быть может, никогда… Он не мог предположить. Не знал.

Но по поводу истории Дардагиля сомнений не было – услышать ее Северин вряд ли когда-нибудь захочет.

Северин дошел, наконец, до прилавка матушки Праскели. С облегчением водрузил на прилавок свою ношу. Вокруг мешка уже начали нарезать ознакомительные круги крайне заинтересованные мухи.

– Принес? – заломила бровь Праскель.

– Принес, – Северин распустил шнуровку на мешке.

Вытащил из него, придерживая за рог, уродливую зеленую башку. Удивительно, но некоторые ценители не пожалеют золота за то, чтобы отведать зельца из головы виверны.

Матушка Праскель отсчитала монеты, высыпала на прилавок. Заломив мохнатую бровь, придирчиво осмотрела заказ.

– Тощща что-то… А ну ладно, и так сгодится.

– Приятно иметь с вами дело, – изобразив обаятельную улыбку, Северин сгреб монеты.

Это было дневное. Обыденное.

Ночами же Северин бродил по пустым улочкам, сторонясь патрулей городской стражи.

Все никак не мог подыскать подходящего кандидата. Подходящую жертву, которая могла бы задобрить злого духа Тенабира. И открыть Северину дорогу – обратно к Найрису, в Башню, в Мглистые Акробаты.

Зачем ему это нужно было – он и сам толком не знал. Просто так складывались обстоятельства.

Днем он отправлялся в окрестные леса – выполнять очередной заказ матушки Праскели или кого-нибудь из ее коллег. Работа грязная, низкооплачиваемая и опасная. Как раз для таких, как он. Чужаков, пытающихся обжиться в Хмарьевске. Лишних. Никому не нужных. Отбросов.

Северин пытался узнать хоть что-нибудь, поймать хоть какие-нибудь отголоски слухов: «Стражи Поднебесья», Мурин-Альбинский, покойный «ведущий специалист» Вегард, хаоситы?..

Жанна, Жанна, Жанна?..

Ничего.

Он был уверен, что Найрис наверняка хоть что-нибудь, да знает.

Судя по тому посту, что он занимал, Найрис должен быть в курсе всего, что происходит в Хмарьевске. Но для того, чтоб удостоиться его аудиенции, для того, чтобы заслужить его доверие, нужно было пролить кровь.

Северин не знал, готов ли он заплатить эту цену? Пока не знал.

Ему так и не удалось разузнать ничего – ни про Жанну, ни про Мурина-Альбинского, зато его воображение, постепенно обрастая деталями, обретая плоть, занимали другие сплетни и пересуды.

В забитых до отказа трактирах и пивных, на рыночных рядах – все только и говорили, что о новой тайной войне, что ведется на ночных улицах.

Адепты Лаахора и в их первых рядах – богатые выскочки Амофилы – якобы бросили вызов адептам Тенабира. На ночные улицы вышли невидимые охотники, и мастера плаща и кинжала, и наемники. Да и обыкновенные голодранцы, желающие как-то отличиться, завоевать себе репутацию, попасть в милость к князьям мира сего.

Поговаривали, что конкурирующие стороны щедро платят за головы противников.

Городская стража жестко пресекала всякие домыслы и слухи, утверждая, что держит все под контролем. Они-то точно были в курсе происходящего – ночных патрулей изрядно поубавилось. Никому не хотелось подставляться.

Ночами Северин бродил по Хмарьевску, ища неприятностей.

Пристраивался за каким-нибудь жрецом, жертвой мирских страстей, идущей с Жучиных Гонок, или за запоздавшим после возлияний в кабаке верзилой-дровосеком. Брел за ними до самой калитки, раздумывая – стоит ли?

Стоит ли платить такую цену? Даже за возможность вновь увидеть Жанну? Тем более ради того, чтоб стать в этом городе своим, стать частью его… Нужно ли ему это?

Прежде чем отпустить его в свободное плавание, Найрис показал ему кое-что. Пару приемов. Все-таки в этот мир парнишку притащил старый боевой товарищ, Гирбилин. Пять дней обучения – как дань памяти покойного товарища. Наверняка этих двоих связывало много историй. Но Найрис не собирался делиться ими.

Приемчики были из арсенала для начинающих – пара финтов, пара выпадов, пара движений отвлекающей противника «пляски».

Пара ножей, которые Найрис вручил Северину напоследок, были зазубренные и скверные.

Северин не был уверен, что, если дойдет до настоящего дела, они не подведут его.

Во всяком случае, с вивернами, и мертвяками, и прочей мелкой и безмозглой шатией, обретавшейся по подхмарьевским оврагам, отдельные части тел которой пользовались спросом на Прожорных, рядах, – с ними ножи не подводили.

В кошеле весело позвякивали монеты, выданные матушкой Праскелью. Северин миновал Прожорные ряды, вышел на Роговицкую.

Цепь воинов городской стражи перегородила площадь, сдерживая толпу зевак. Северин задержался:

– Чего там?

– Известно чего, – ответил чумазый трубочист с прицепленной к поясу полудюжиной разнообразных щеток, совков и молотков. – Клановские давеча из-за третьей Хмелеварской поцапались… сказывают, Галдары с Брохудами… Ик!

От трубочиста за версту разило кислым пивом, он с трудом держался на ногах, обеими руками обнимал лестницу, используя ее как точку опоры.

Из-за оцепления, мимо толпы зевак, отчаянно скрипя колесами, поехала запряженная усталой клячей телега с высокими бортами. Из-под укрывающей ее рогожи выглядывала пара подкованных сапог змеиной кожи.

– Неспокойные времена грядут, – сообщил трубочист. – Ик…

Вот они, дневные плоды тех ростков, что ночью, под покровом тумана, щедро сеет мать-Хмарь.

– А чья взяла-то? – поинтересовалась у трубочиста краснощекая девица с корзиной, набитой остро пахнущей рыбкой-скоткой.

– Известно кто, сладенькая, Брохуды. Сказывают, чуть не полклана согнали на Хмелеварскую. Да еще дикарей наемных с гоблинами. Ик… Теперича брусчатку с неделю от кровищи отмывать. Знаем мы… Ик… Что-то завтра будет? Закрывай ставни, ушки на макушке держи. Нынче в Хмарьевске – что по грибы до Тенабировой Башни ходить. И не знаешь… ик… с какой стороны под ребро пырнут, мать их.

Северин протиснулся сквозь толпу зевак. Свернул с Паганской в Стомешковский переулок, никуда особенно не направляясь, идя почти наугад, добрел до оружейной лавки. Решил зайти.

Там он и увидел их – на полке за стойкой, поблескивали в полумраке. Будто две вытянутые ртутные капли. Будто изгиб смертоносных лиан, будто извилины застарелых шрамов…

«Гатримарсы», излюбленное оружие Мглистых Акробатов.

Кошель звякнул, ложась на стойку.

Цепляя к ремню ножны с гатримарсами, Северин давал окончательный ответ на те вопросы, что задавал самому себе снова и снова на протяжении всех этих безумных ночей, когда пристальным взглядом цеплялся за тающие в тумане спины незнакомцев.

Мысленно он пожелал тому, кто встретится ему нынешней ночью, вдосталь насладиться светом дня. Потому что участь его уже решена.

Не им, Северином, а злым и жадным духом Тенабиром, его безумным адептом Найрисом, покойником Гирбилином. Они втянули его во все это. Они требуют от него играть по их правилам. Раз так – пусть.

Северин отыскал ответ на свой гамлетовский вопрос, он звучал как простое слово: «Да».

И синонимом его было слово: «Смерть».

11

Время пришло. Часы на башне старой ратуши гулким звоном вспугнули с замшелой кровли стаи воронья. Под клекот ворон, под лязг задвигаемых засовов, с вкрадчивым шепотом листвы и влажными поцелуями тумана сумерки входили в город.

Северин стоял в тени заплесневелого забора. Кутался в толстый шерстяной плащ.

Не обращал внимания на тошнотворный запах свалки, доносящейся с той стороны забора. Не обращал внимания на чавкающие звуки, доносившиеся оттуда.

Внимание его было приковано к переулку Менял. Главная достопримечательность Мушиных Ферм, самого криминального округа стольного града Хмарьевска.

Днем здесь было не продохнуть от народу – проходимцы всех мастей, охотники-трофейщики, воришки и попрошайки толклись на скользкой мостовой, звеня монетами, деля добычу, торгуясь и сговариваясь.

Сейчас здесь было пусто. За дальним концом переулка, бряцая доспехами, разгоняя тьму масляными лампами, укрылся последний из караулов городской стражи.

А значит – время пришло.

В эти сумеречные часы вершится истинная судьба Хмарьевска.

Выходят на вольную охоту головорезы тайных сект, адепты Духов-Хранителей. Цепляясь ловкими паучьими лапами, ползут по крышам платные убийцы. На пригородных выпасах сходятся, с лязгом высекая мечами снопы искр, воины враждующих кланов. Муж-рогоносец делает роковой выпад дуэльной рапирой прямо в сердце пылкого любовника. По мохнатому файлиньскому ковру алым пятном расползается вино, изрядно сдобренное ядом. Скрюченные судорогой пальцы с шелестом переворачивают очередную страницу запрещенного трактата. С бисеринками слюны с посинелых губ срываются гортанные слоги смертоносного заклятья.

В Хмарьевске воцаряется его истинная хозяйка – мать-Хмарь, ядовитый туман, сотканный из лихорадочного шепота и задушенных криков. Ступайте, дети, шепчет она, ступайте и несите смерть, пока не пришел рассвет.

Сгорбленная фигура в лохмотьях, стуча по камням посохом, выплыла из тумана. Отшатнулась, завидев Северина.

Он непроизвольно вскинул руку – изогнутое лезвие гатримарса нацелилось на обтрепанный капюшон незнакомца.

Скособоченная фигура вздрогнула, ахнула, выронила клюку, поскользнувшись, повалилась в лужу, с шумом расплескала грязь.

От бродяги за версту несло навозом.

Северин спрятал кинжал, вспоминая то, чему учил его Найрис.

Кровь бродяги – негодная кровь. Надменному духу, что дарит частицу своей силы Мглистым Акробатам, такая кровь не придется по вкусу. Скорее прогневает его.

Северин протянул незнакомцу руку, затянутую в кожу перчатки.

Прошелестев из-под капюшона что-то неразборчиво-испуганное, тот все же ухватился за ладонь. Непрестанно кланяясь, задом попятился прочь.

– Ступай! – оборвал Северин. – Хмарь щадит таких, как ты…

Он и сам не знал, откуда взялась эта спесивая, исполненная неуместного пафоса фраза.

Но в тот же миг – в один-единственный миг… Ему показалось, что он сумел разглядеть лицо бродяги. Встретился с ним глазами…

Мир поплыл из-под ног. С силой зажмурившись, Северин посильнее ухватился за рукоять гатримарса. Закусил губу. Помотал головой. Отпустило…

Старика и след простыл. Окутанный туманом переулок Менял был пуст.

Северин нагнулся, подобрал цилиндрический кожаный футляр, наполовину утопленный в луже.

Наверное, его выронила эта старая рухлядь в обносках.

За последние месяцы Северину уже приходилось видеть таких. Отбросы хмарьевской жизни. Нежизнеспособные особи, что продолжали отчаянно цепляться за свое прошлое. Исписанные шрамами калеки, что толкались у порогов оружейных лавок. Бывшие купцы, ползавшие между базарных палаток на протертых коленях в поисках оброненной монетки.

Этот, наверное, был из книжников.

Пожав плечами, Северин вытащил свернутый в трубку свиток. Разгладил его.

Знакомые буквы, расставленные в непроизносимом порядке. Совершенная абракадабра.

Безотчетным жестом он сунул свиток под плащ. Авось пригодится – для растопки костра или для чего еще…

И тут же Северин увидел ЕГО.

Паренек нес себя через Мушиные Фермы уверенно и нагло, отчетливо звеня подбитыми каблуками сапог, придерживая перевязь с мечом. Чуть ли не насвистывал.

Это было то, что нужно. Пусть из неофитов, но мальчишка, несомненно, принадлежал к клану – причудливый цветок на застежке плаща был гербом какого-то мелкого рода – Северин, как ни пытался их разучивать, всех разве упомнишь?

А меч паренька, быть может, даже успел отведать крови… Такая жертва придется по вкусу Тенабиру!

Северин затаил дыхание, как учил Найрис, растворяясь в тени забора, сливаясь, сам становясь тенью.

Когда паренек поравнялся с ним, время, будто отпущенная пружина, стремительно понеслось вперед.

Выпученные в испуге глаза, сдавленный выкрик, лязг выдвигаемого из ножен меча…

Северин был, несомненно, быстрее. Судьба его жертвы была предрешена, но…

Позади паренька, на фоне гнилых штакетин, по воздуху пошла рябь. Туман скользнул в стороны, что-то невидимое сильно ударило Северина в плечо.

Он упал в грязь, едва не выронив кинжалы.

Захрипел от боли, но тут же получил новый удар. Острая боль, хруст, из носа плеснуло на верхнюю губу горячим и липким. Кровь…

Северин перекатился по мостовой, вскинул голову. И не смог сдержать крика.

Наглый мальчишка, которого он избрал себе в жертвы, беззвучно распахивая рот и дрыгая ногами, висел в воздухе над переулком Менял. Во все стороны летели кровавые брызги, задерживались в той смутной ряби, напоминавшей полуденное марево, что Северин успел заметить прежде.

Теперь он понял, что перед ним один из последователей Йогдума. Если верить Найрису, они столь же сведущи в магии, сколь и трусливы, и никогда не гнушаются выходить на ночную охоту, набросив на себя заклятье невидимости. Подлое и гнусное заклятье, щедро оплаченное заемной кровью.

Невидимка Йогдума отбросил Северина прочь, будто щенка, и занялся его целью, его добычей. А он, Северин, по всему выходит – будет следующим.

Трухлявый забор с треском рассыпался огненными искрами, щепками и ошметками плесени.

Стремительно вертящийся огненный шар врезался в невидимку, отбрасывая его вместе с жертвой прочь.

Спасителей было трое. Один – худой, в длинной черной хламиде с золотым кантом, с нацеленным вперед боевым посохом. Навершие его, выполненное в форме распахнутой собачьей пасти, горело бледным лиловым огнем.

Мага сопровождали двое – в рогатых шлемах с глухими забралами и шипастых черно-золотых доспехах, вооруженные зазубренными секирами… Сверкнули золотом осы на наплечниках брони.

Клан Амофилы, последователи Лаахора!

Если уж попадать, подумал Северин, то по-крупному! Самый влиятельный клан Хмарьевска, хозяева торговых улиц и артефактных лавок. Из грязи да в князи. Их недолюбливали, их побаивались, про их несметные богатства и мощь ходили легенды.

– С этим что? – донеслось приглушенно из-под забрала.

Воин недвусмысленно указал секирой на Северина.

– Кончайте его, – небрежно бросил маг. – Малой совсем. Глянь, как зыркает. По окраинам шакалить не боятся, а как припрут – в штанцы прудонят.

– Да пошел ты! – прохрипел Северин, неожиданно для самого себя.

Кряхтя и жмурясь от боли, начал вставать с земли.

– Пошли вы все… К хренам собачьим! Нашлись… охранители порядка, силы добра, через три заколдобины слегой в торец!

Северин сплюнул кровь и выставил вперед лезвия гатримарсов, принимая боевую стойку. Как тогда – на вытоптанной поляне, на занятиях с Найрисом.

Воины Амофилы следили за его демаршем с молчаливым недоумением.

– Попробуйте взять меня, вы, насекомые!

Северин уже приготовился погибнуть в бою, бесславно и глупо… Но чей-то голос, до боли знакомый, рявкнул в самое ухо:

– В СТОРОНУ!

Сначала упал маг в черной хламиде, расшитой золотыми нитями. Тот, что сразил невидимку Йогдума огнешаром. Коротко крякнув, всплеснул худыми руками, оторвавшись от земли, врезался в тлеющие остатки забора.

– Во имя Тенабира… Вперед!!!

Невидимая сила отбросила воинов в черно-золотом. По воздуху вновь прошла рябь, распугивая, разметывая туманные щупальца. Зазвенели клинки по доспехам. Мимо Северина скользнули мутные силуэты.

Мглистые Акробаты, то появляясь, то пропадая («Найрис-Найрис… не ты ли сам недавно рассуждал о гнусности подобных заклятий?»), скользили по грязной мостовой, тесня воинов Амофилы.

Воины в шипастых доспехах попадали навзничь, кровь расплескалась по выщербленным камням мостовой, превращаясь в пар, мешаясь с туманом.

Маг Амофилы в разодранном плаще попытался ускользнуть в том направлении, откуда они явились, – к свалке, уцепился краем своей мантии за обугленную жердь, оставшуюся от забора.

Плащ его занялся огнем, он заполошно оглянулся на приближающиеся размытые силуэты, выхватил из широкого рукава резной амулет. Заорал, срывая голос:

– Лаахор, к тебе взываю!!!

Громовой раскат оглушил Северина. Молния, что полыхнула следом, заставила зажмурить глаза.

Он качался из стороны в сторону, будто пьяный. Не в силах пошевелиться, лишь старался не выпустить из ободранных до крови пальцев рукояти кинжалов.

– Блокир-р-руйте пор-р-ртал!!

Северин узнал этот звериный рык.

Найрис, по велению которого он и оказался здесь, в Мушиных Фермах, в этом забрызганном кровью и туманом затянутом переулке близ городской свалки, на волосок от гибели…

– Не хватит заряда!! Они успели завершить цикл!

– Двое держать сектор, остальные за мной! Магам – готовить «веретена»!

Нацелив вперед, в туман, лезвия гатримарсов, Северин побрел вперед. Наугад. Оступаясь и оскальзываясь.

Хлынул дождь. В безумной пляске острых мелких капель, в разрывах тумана, мигнуло несколько ярких вспышек.

Из дождя навстречу Северину поплыли массивные силуэты. Черно-золотые доспехи, испещренные светящимися во тьме рунами и узорами, тлеющие магическим огнем лезвия и посохи, полыхающие адским пламенем прорези в забралах и просветы капюшонов.

– Активировали портал! – прокричал знакомый девичий голос.

– К бою, Акробаты! – рявкнули в ответ из дождливой дымки. – Маги по секторам, приготовить свитки!

Затем все звуки перекрыл, поглотил надсадный, протяжный рев.

Сквозь нити дождя Северин видел, как во вспышках молний и огнешаров на пятачке между переулком и свалкой появился кто-то новый, страшный.

Не верткие Акробаты, прикрытые мантиями невидимости, не облаченные в шипастую зачарованную броню воины Амофилы.

Этот, новый – был настоящий великан, с головы до ног закованный в тусклую сталь. Он взревел, вскинув к небу здоровенные когтистые лапищи. В обеих лапах он сжимал по здоровенному тесаку, вроде мясницких. Но судя по их размеру, такими клинками впору было рубить разве что драконятину. Они сплошь были испещрены рунной вязью, горящей ровным алым огнем.

Рев смолк. Из прорезей в забрале шлема, скрывавшего голову монстра, вырвались клочья пара.

Монстр начал движение. Вместе с воинами Амофилы, растянувшимися цепью, он направился вперед. С каждым шагом ножищи его с грохотом врезались в землю, вздымая веера грязных брызг и осколки мостовой.

– Боевой тролль…

Северин, щурясь от дождевых брызг, повернул голову. Рядом стоял с мечами наголо Найрис.

– Веселенькая будет ночь, – он подмигнул Северину, сплюнул на сторону. Глаза его были непроницаемо-черные, как и тогда, у Башни – напрочь лишенные белков. – И, кстати, на случай, если такого шанса более не представится… Спешу поздравить тебя с вступлением в ряды жрецов Тенабира, парень.

Не выпуская из пальцев рукояти ножа, Северин костяшками стер с лица кровь и дождевую морось.

– Очень рад, – разбитые губы саднило, но у него почти получилась улыбка.

– Дождь кстати, – кивнул Найрис, отворачиваясь и снова глядя вперед, на подступающую вражескую цепь. – Крови, малыш, сегодня будет много.

12

Разрывая нити дождя, Мглистые Акробаты бросились вперед, на воинов Амофилы.

И в тот же миг силуэт невиданного монстра, пришедшего на помощь черно-золотым, будто бы расплылся.

Глаза Северина просто не успевали за ним – так нечеловечески быстро он двигался.

Тесаки тролля со свистом встретились сразу с двумя подлетевшими Акробатами. Разрубая заговоренные доспехи, опережая в стремительности тех, кого хмарьевские драматурги называют не иначе, как «детьми ветра».

Зазвенела сталь, посыпались искры, яростные выкрики сменились воплями боли.

Атака Мглистых Акробатов разбилась о тесный строй закованных в тяжелую броню Амофил, как вольный ветер, налетающий на скальную гряду, рассыпается на мириады слабых вихрей.

Тролль наступал, ревя, с чавканьем вырывая тяжелые ножищи из размытой дождем грязи. Руны на его доспехах тлели злым алым огнем.

Задыхаясь от ужаса, но продолжая целить в противника гатримарсами, дрожавшими в такт дрожанию его рук, Северин попятился. Ноги отказывались держать его. Перед глазами плыло. В ушах звучал низкий гул. И было что-то еще…

Навязчивый образ застилал глаза, отвлекая даже перед лицом смертельной опасности. Что-то докучливое.

Что-то такое он, Северин, упустил. Совсем недавно. Внутри головы раздавалось эхо, обрывки крика отталкивались от внутренних стенок черепа, но никак не разобрать слов. Он что-то уронил. Его глаза. В его глазах было что-то. Он уронил. Эта рухлядь в лохмотьях. А Северин подобрал. Давит, давит гул.

Тролль приближался. Уродливая мясная громада в пудовых доспехах. Все ближе чавкали слоновьи ноги, ухали, расплескивая грязь. Все ближе. Ближе.

«Что за наваждение! Как больно! Как же давит на голову! Тысячи острых иголочек колют и колют, разрезают напополам стальные нити, перетирают в крошку зубчатые колеса… Он уронил. Уронил свиток. Подобрал. Подобрал. Свиток. Свиток… Свиток!»

– Свиток, – прохрипел Северин, сплевывая кровь.

– Да, свиток, – эхом отозвался внутри головы, наконец-то собираясь из осколков и обрывков в целое, холодный, нечеловеческий голос. – Читай…

Северин, не выпуская гатримарсов, лихорадочно зашарил под плащом, выхватил футляр со свитком, раскупорил его, зубами стащив крышку.

Дождь, нещадно хлеставший его по лицу, ослеплявший, переменил направление, стал атаковать мелкими острыми каплями забрала Амофил, испещренные тонкой золотой гравировкой.

Дождь стал бить Северину в спину, как бы подталкивая его вперед.

Северин принялся читать. Буквы знакомые, но какая-то тарабарщина, бессмыслица.

Дождь хлестал по свитку, но никак не вредил чернилам, не размачивал пергамент.

Дождь не мешал Северину читать. Дождь, очевидно, решил перейти на его сторону.

– Арев Зар Как… – начал он, не узнавая своего голоса и чувствуя, как замедляет бег время. – Отэ Овилпот…

Раскинув руки, в которых продолжал сжимать клинки, сраженный Найрис упал навзничь. Кровь струилась по его лицу, по переплетениям татуировки на скуле, мешаясь с дождем.

– А Евилпот… В Ястеаджун…

Монстр взревел, будто нарочно стараясь заглушить Северина.

Еще несколько шагов – и боевой тролль сметет, уничтожит его!

Очередной Мглистый Акробат пал под ударом его тесака – Северину послышался обрывок крика. Кричала девушка. Неужели та самая, с просеки?

– Ямалп Он…

Всем своим существом, от макушки до пяток, почувствовал Северин холодную дрожь. Еще пара шагов – и он превратится в груду рубленого колбасного фарша. Самое время обделаться, но…

– Ямалп отэ!

На миг Северин отнял взгляд от свитка. Осталось произнести последнее слово, он уже успел прочитать его глазами, но…

Словно в бреду, словно в страшном сне – медленно и неуклонно, – надвигались лезвия тесаков, занесенные для удара.

На выдохе, оглушая самого себя, срывая голос, Северин заорал:

– …ТСИВАНЕН!

Время остановилось. Лезвия застыли, готовые врезаться в его голову. Клочья пара, вырывавшиеся из прорезей шлема тролля, клубились перед самым лицом Северина.

Крошечные бисеринки дождя искрились и мерцали, отражая алый свет, исходящий от рун на доспехах чудовища.

Потом все осветилось. Мириады лучей рассекли ночь, рассекли дождевые струи, рассекли Хмарь и мглу, вонзаясь в мешанину грязи под ногами Северина. Свет обнял Северина, укутал его уютным коконом, завернул в мягкое и теплое одеяло цвета топленого молока…

«Должно быть, я умер», – успел подумать он.

И время вернулось…

Лицо Северина обожгли клочья пара, зловонное дыхание чудища, по щекам ударил какой-то порошок, сухой и горячий.

Северин не сразу понял, что это пепел.

Доспехи тролля, добела раскаленные тем светом, что призвал на него Северин, оседали на землю, сквозь прорези их хлопьями рассыпался пепел.

Свет убегал, таял – так же стремительно, как явил себя. Северин оставался один на один с ночью, дождем и заваленным трупами переулком Менял.

Кто-то бежал прочь от него, удаляясь. Кому-то повезло. Одиноко бряцали черно-золотые доспехи.

Северину было больно и холодно. Дождь вновь принялся с силой хлестать по лицу, будто в истерике: что ты наделал? Что ты наделал?!

– А что я мог, – прошептал в ответ Северин. – Я защищался.

Ладонь, в которой он сжимал свиток, жгло огнем.

Северин посмотрел на нее. Поверх линий жизни проступал, пузырясь, свежий ожог.

Очень странной формы – он в точности напоминал силуэт летящего сокола. Будто знак.

И почему-то именно теперь он вспомнил глаза того старика в лохмотьях, что выронил футляр со свитком. То, что открылось Северину, когда на единый миг они встретились взглядами. То, что показалось ему случайным бликом в зрачке незнакомца в лохмотьях.

Силуэт летящего сокола.

Только вспомнив это, Северин наконец-то по-настоящему испугался.

А испугавшись, побежал.

Он бежал сквозь дождь, ругаясь, отплевываясь и чуть ли не плача, прижимая к животу обожженную руку. Бежал прочь из переулка Менял, из Мушиных Ферм, прочь из Хмарьевска.

Через заваленные мусором пустыри, распугивая кудлатых и промокших бродячих псов, через огороды, засаженные непроходимыми джунглями огурцов и капустными головами.

Уходя от несуществующей погони, зигзагами, как затравленный собаками заяц, как затравленный саламандерами кинжалозуб.

Северин выдохся, достигнув окраины.

Не мог уже ни бежать, ни идти, ни ковылять. Но все еще мог ползти. Цепляясь пальцами за коряги, за осклизлые корни.

Найдя место посуше, под стволом такого же титанического и точь-в-точь таким же седым лишайником поросшего дерева, под которым устраивал свой тайник Гирбилин, он уткнулся лицом в мох.

Отключился. Выпал из реальности. Уснул.

13

Он сильно-сильно зажмуривал глаза, но солнце все равно его находило.

Плясало отголосками случайных бликов на внутренней стороне век, цеплялось за ресницы. Нещадно жгло открытую кожу, накаляло доспехи, нагревало головной платок, из-под которого ручьями лился пот.

Раскаленный добела шар висел над горизонтом, над далекими курганами мерещились призраки изумительных городов с колоннадами и парками, фантастических замков с башнями-иглами. Мерещился Хмарьевский кремль, его острые фигурные шпили и флюгера, укутанные туманной дымкой. Но это были всего-навсего миражи.

Отсюда, из южных степей, все произошедшее там, в Хмарьевске, казалось Северину сном.

Он вдоволь наскитался, сбивая сапоги по пыльным дорогам, пропивая последние гроши в самых дрянных кабаках, пока судьба не занесла его на юг.

Сначала – как часть отряда охотников-шкуродеров. Немного позднее, как часть поредевшего, но куда более сплоченного, чем прежде, отряда трофейщиков.

И вот теперь он очутился на «Жаровне», как называли ее ветераны, на переднем крае обороны. Или на острие атаки. Было непонятно. Каждый определял это для себя, исходя из личного вкуса.

Невозможно далекий отсюда Хмарьевск, судя по доходящим слухам, продолжало трясти в лихорадке усобицы.

Ярмарочные пророки вещали о том, что последователи Лаахора открыли сезон охоты на неизвестного боевого мага, уложившего пару десятков Амофил в ходе ночной бойни в переулке Менял.

Адепты Тенабира безжалостно мстили за гибель Верховного жреца и предводителя своей гвардии – Мглистых Акробатов.

Покидая Хмарьевск, Северин своими собственными ушами слышал, что за голову Опустошителя-переулка-Менял – как называли теперь его, Северина (конечно, не имея никакого представления о его реальной личности), – назначена награда в сто золотых. Эту историю передавали из уст в уста, всякий раз добавляя новые подробности. Прозвище Северину как-то не легло на душу, а вот сумма была приличной.

Новость эту, время от времени прерывая искренним счастливым хохотом, выкрикивал на перекрестке дорог скоморох в колпаке с бубенчиками.

Северин, возможно, даже хотел бы выспросить у него подробности, но встретился с ним взглядами, и в зрачках его увидел все тот же блик: сокол, расправивший крылья.

Этот сокол приходил к Северину во снах. Сны эти ничем не напоминали прошлые, те, что он видел на Терре. В них не было ни сюжета, ни внятной экспозиции, ни подкупающих деталей антуража – всего того, что было в старых добрых Тех-самых-снах про Другую Землю, или, как называл ее покойный Гирбилин, про Альтерру… Каким чужим и выдуманным казалось тогда это имя!

Теперь Северин сам пребывал на Альтерре, был частью ее, и она покинула его сны.

И осталась в его снах лишь не до конца сформулированная угроза, тревожность, ощущение собственного бессилия и страх. А поверх всего этого парил, сияя, расправивший крылья сокол.

Его же Северин видел в переплетениях древесных ветвей, в завитках зеленоватой пивной пены на боках пустой кружки, в обрывках низких туч, в хлюпающей под ногами дорожной грязи.

Символ этот, неведомо что означавший, колол ему сердце, наполнял невыразимой тоской.

Его, должно быть, искали.

По свежему следу вышли наемные убийцы, неотвязные, как гончие. Вышли шпионы, обладающие располагающей внешностью и приятными улыбками. Вышли искатели приключений и романтические юнцы – куда же без них?

В Хмарьевске шла война – необъявленная, негласная, не называемая вслух, но от того не менее жестокая и кровавая.

Кланы, исповедующие культ Тенабира, вроде Блазанов или Сарманисов и еще с полсотни менее известных и влиятельных, открыли охоту на представителей клана Амофил и на всех союзных ему адептов Лаахора. От заносчивых Галдаров до каких-нибудь самых заурядных Одмаров.

Амофилы решили ответить не сталью, но золотом, предлагая награду теперь уже за любого тенабирского адепта, не взирая на клановую принадлежность и наличие меча у пояса.

В дело незамедлительно вмешались охочие до крови Брохуды, потянув за собой всех, кто почитал своим покровителем пламень-Гуафисс.

Пробудились от спячки рода, приносящие жертвы лесной деве Вильвике, представленные многочисленными и хорошо вооруженными Арахнисами.

И уж конечно, не могли упустить своего и служители Йогдума, которым в их магических экспериментах всегда так потребны добровольцы, а за неимением их сгодятся и пленные.

Все эти кланы, династии и шайки выросли из тех чащобных племен, что рогатиной и дрыном воевали с вторгшейся в пору Утверждения Магии из смежных миров, многочисленной нелюдью и нечистью. Они отвоевали нынешнюю Мошкарицу и нынешний Хмарьевск… Все они владели золотом и землями, рудниками и факториями, имели в распоряжении выдрессированные банды наемников и толпы ищущих шанса выслужиться ополченцев. Все жаждали в основном только одного – вывести из игры, изжить со свету, выжечь дотла конкурентов.

Цена вопроса не имела значения.

И что-то, видно, сдвинулось в мировом эфире, что-то сместилось на астрологических картах Альтерры, потому что, чем большие обороты набирала хмарьевская рознь, тем чаще доходили тревожные слухи с юга.

Якобы там, в безлюдных степях, где проходят важнейшие караванные тропы в Бизантикус и Вавилонию, завелись какие-то неведомые ранее твари. Начала клубиться, постепенно обретая все более ясные очертания, некая забытая злая магия.

В одном из тех разговоров в придорожном кабаке, когда сперва кислое и зеленое запивают горькой кедровой, а потом уже наоборот, а потом, на один-единственный вечер, все вдруг становятся друг другу, как братья, впервые прозвучало это имя: «Шахрияр».

Северин никогда прежде его не слышал. Но расспросив поподробнее, понял, что вполне мог бы услышать. К примеру, от Мурина-Альбинского, если бы знакомство их развивалось по какому-то другому, альтернативному маршруту. Или от Гирбилина, если бы тот не погиб, успев лишь провести Северину пару-тройку ознакомительных экскурсий по злачными местам Хмарьевска и заморочить голову своими намеками и иносказаниями. Или от Найриса, если бы в первую же ночь Северин согласился, что дружба лидера Мглистых Акробатов стоит платы кровью, и цену эту безотлагательно заплатил.

Шахрияр был из поколения магов-хаоситов, повергнутых Новыми Богами: Ракотом, Владыкой Тьмы, и Хедином, Познавшим Тьму.

Северин узнал об этом уже позднее, прочитав мудреную и, судя по всему, уникальную книгу за авторством некоего Форстана Мальвира, оставшуюся от погибшего боевого мага, уже здесь, в степях, на «Жаровне». Про «этих» Гирбилин упоминал, но отчего-то не решился озвучить имен – из суеверия ли, из пиетета?

Шахрияр был повержен, развоплощен. Он никак не мог иметь отношения к происходящему на юге.

Но вот Мурин-Альбинский…

Замаячила призрачная надежда – выйти на его след. Выйти на след Жанны.

Но Северин уже толком не понимал, каким таким ветром в действительности занесло его сюда, на Альтерру?

В действительности ли он отправился сюда, чтобы разыскать любовь-с-первого-взгляда? Девушку, про которую он, в сущности, ничего не знал.

Или виноваты во всем его сны, и, как утверждал Гирбилин, ему и впрямь было завещано от века – попасть сюда, вдохнуть влажный и прелый воздух Хмарьевска?

Действительно ли он – плоть от плоти этого мира? Или по-прежнему чужак, несмотря на те значительные, роковые события, непосредственное участие в которых ему выпало чуть ли не сразу по прибытии сюда?

Теперь же, здесь, в степях, на «Жаровне» – вновь происходили события, долженствующие переменить судьбу мира.

Это была странная война. Даже и не война вовсе.

Просто вот уже два месяца сюда тянулся из Хмарьевска, из земель Мокшанского племенного союза, даже из Великого Ильменя пусть тонкий, но не иссякающий ручеек.

Грязные оборванцы в поисках шального счастья, закованные в зачарованную броню воины, безумные пророки и самоотверженные лекари, гнусные разбойники и жадные трофейщики, благочестивые жрецы и посланники ремесленных гильдий, вооруженные вилами крестьяне и благородные витязи, со вкусом задрапированные в шелка и соболя.

Нескончаемый поток человеческого ресурса тянулся в степи, теряясь в них, рассеиваясь, становясь жертвой точечных ударов практически невидимого противника.

Противник представлял собой не менее разрозненные группы воинов и боевых магов, стремившихся убить все, что встречалось им на пути.

Укомплектованы они были самым превосходным образом, не брали пленных и не сдавались в плен, не ведали жалости и страха, бескровные лица скрывали под уродливыми забралами и, судя по всему, были совершенно безумны.

Быть может, они вообще были не живые? Гомункулусы? Мертвяки, которых кому-то удалось подчинить, приручить? Результат безответственных магических экспериментов?

Истинной их природы до сих пор еще не удалось установить.

А в последнее время появилась новая напасть – все чаще попадались какие-то совершенно непостижимые конструкты – гибриды металла и мертвой плоти. Совершенно неясно было, откуда они берутся. Единственное, что их всех объединяло, символ на доспехах, скрывающих бескровную плоть, и на стальных пластинах, вживленных прямо в эту мертвую плоть, – восемь стрел, направленных в разные стороны – древний символ хаоситов.

Попав на юг, Северин имел при себе лишь пару верных гатримарсов, плохонькую кольчугу и пару-тройку серебряных монет в кармане.

Ему повезло. По прошествии недели он был еще жив.

Теперь при нем был мешок, туго набитый золотом. Одет он был в превосходные черные доспехи, легкие, тонко инкрустированные серебром – трофей, снятый с одного из отродий Хаоса.

Здесь, на юге, никто не знал его имени. Никому оно было не интересно.

Здесь никто не искал его.

Здесь было только раскаленное солнце, стрекот цикад, колыхание степных трав и бесконечная бойня…

– Шреккеры, пять штук, – боевой маг, дежуривший на склоне кургана, прервал размышления Северина. – Сектор пятнадцать, радиант двадцать четыре…

Склонившись в три погибели над голубоватой сферой, водруженной на треногу, маг принимал сигнал от своего собрата по ремеслу.

– Плюнь, – махнул рукой командир отряда. – Ищи караванщиков.

Именно этим объяснялась такая внезапная популярность юга у хмарьевских искателей приключений и наживы.

Кроме охотников за головами, время от времени в степи можно было перехватить караван, груженный артефактами неизвестного назначения, сопровождаемый все теми же шреккерами и морталистами, или магами с витыми посохами, в ребристых доспехах.

Откуда и куда они шли – неизвестно. Но в Хмарьевске, да и тут, в степи, в полевых лагерях, которые наводнили перекупщики, за такие трофеи платили исключительно золотом, и суммы выходили совершенно астрономические.

А уж сколько отваливали на черном рынке за любые части от этих новых загадочных тварей – конструктов, оживленных магией Хаоса!

Они были неповоротливы и медленны, и трофейщики, окружив их, устраивали всякий раз немыслимую чехарду, будто слепни, атакующие собаку, несли потери, отрывали какие-то отдельные детали – моток колючей проволоки, шипастую молотилку, длинное лезвие, проржавевшее от крови менее удачливых предшественников.

Солнце не давало покоя.

Северин отхлебнул из фляги. Искоса глянул на новичка.

Он прибился к отряду в полевом лагере, где они пополняли запасы продовольствия и сбывали добытое в боях, пару дней назад.

Вроде бы симпатичный парнишка, хоть и без клановых знаков различия, но сразу видно – принадлежащий к какому-то древнему хмарьевскому роду. Видно по особой стати, по гордой посадке головы.

Очередной охотник за счастьем, бежавший из-под родительской опеки.

Пышные кудри цвета вороного крыла, капризный излом губ.

Паренек сидел на собственном походном мешке, выжидающе следя за манипуляциями боевого мага, покусывал в задумчивости ногти на правой руке. Дурная привычка.

Северин присмотрелся.

Пальцы… Хмарь побери! Уже два дня… А он заметил только теперь! Как он мог прошляпить?!

Парнишка перехватил взгляд Северина, белозубо улыбнулся:

– Ты ведь тоже из Хмарьевска, да?

Северин отрицательно покачал головой, озвучил привычное уже, не раз повторяемое при подобных разговорах:

– С Лихоборки.

– Не слышал даже. Это где такое?

– На северо-западе. Удельные земли Арахнисов.

На этом месте собеседники обычно теряли всякий интерес. Владения Арахнисов распространялись на глухие чащобы – можно неделю брести, прорубаясь через сухостой и дикую ежевику, и еще, считай, повезло, если набредешь на какой-нибудь хуторок за острыми кольями частокола. Гостеприимство, впрочем, в тех краях своеобразное. Дикие земли, глушь.

– А ты? – невзначай поинтересовался Северин.

Мальчишка узнал его.

Тем, кого посылали кланы, выдавали ментальный слепок. Несомненная удача одного из тех Амофил, которым удалось удрать из переулка Менял в памятную ночь.

– А с юга, – соврал парень. Он даже не пытался поддерживать свою легенду, копируя характерный южный выговор. – С Медведки.

Северин напомнил себе: избегай смотреть на его руку. Иначе он поймет, что ты понял. Поймет, что просчитался. Переполошится раньше времени.

Рука у парнишки была тонкая и узкая, непривычная к работе. Загорелая.

А указательный, средний и безымянный пальцы – совсем бледные. От родовых, сообразно титулу положенных перстней-когтей Одмаров он избавился в целях конспирации, вот только солнце не успело еще как следует их подрумянить, поддержать незамысловатую ложь.

– Пройдусь, – сказал Северин командиру отряда. – Кости разомну, засиделся.

– Не расслабляйся особо, – бросил через плечо командир, возившийся с курительной трубкой. – Караванщиков, чую, вот-вот накроем.

Уже в спину Северину долетело вполне ожидаемое «Тоже прогуляюсь», сказанное парнишкой-Одмаром.

«Горячий парень, – подумал Северин. – Мог бы ухлопать меня под шумок, во время очередной вылазки. Но нет… Наверняка, едва отойдем от лагеря, предложит честный поединок. Аристократы, одно слово… Жаль, что придется его убить…»

14

Когда впереди замаячили стены фортеции, сперва показалось, что это очередной мираж.

Очередная обманка Великой Степи. Она казалась равнодушной в стрекоте своих сверчков, ленивом колыхании ковыля и чарующем беге ярких звезд по ночному небосклону.

Но лишь до поры.

Незваные гости были ей не по нутру. Иногда она не отказывала себе в том, чтоб сыграть с ними в игру на жизнь. Как правило, она выигрывала. Просто она всегда играла только по своим правилам.

Все пять дней пути до передовой линии солнце жгло особенно безжалостно. Казалось, уже и не по-степному вовсе, а скорее по-пустынному. Будто они сбились с пути. Будто добрели уже до самых желтых песков и редких спасительных оазисов Вавилонии.

Ветер налетал порывами, принося сухую пыль, хрустящую на зубах.

Ветер приносил мелкий белый пух, вроде тополиного. Навязчивый, неотвязный, стелился по степи безмолвной метелью, цеплялся за одежду и доспехи. Семена каких-то неведомых растений, явно тут не обошлось без магии. Быть может, это было даже связано с Шахрияром и хаоситами. Еще одно средство, чтобы свести с ума людишек, неразумных и жалких телят, вздумавших бодаться с дубом.

Белый пух набивался в рот и ноздри. Они закрывали лица шарфами и платками. Белый пух цеплялся за ресницы и брови. Сводил с ума.

Фортеция казалась миражом.

Но боевой маг отряда, звавшийся Шедди Краснолист, рассеял сомнения.

Магам многое становится ведомо раньше, чем простым смертным.

А Шедди, несмотря на то что приходился Северину ровесником, был из опытных – отучился в Академии в Бизантикусе, по найму хаживал – за Великий Ильмень против морских разбойников-северян; после за Мокшанский племенной союз – против орочьих Охотников-за-головами. Один глаз его стягивал застарелый шрам, в темных волосах белела тонкая седая прядь. А длинное одеяние наряду с положенным по статусу множеством гремящих амулетов украшал еще и пушистый белый хвост полярного волка – в память о походе в Ледовитые земли.

– Добрались, – Шедди стащил с носа шарф, потянул ноздрями, тотчас чихнул. – Я прямо чувствую запах кедровой, горчинка такая… А, Север?

Северин стащил с носа платок, тоже сделал вид, что принюхивается:

– Только пивная кислятина, и ничего больше!

– Добрались, а?! Можешь в это поверить?

– Не особо.

Щурясь на ослепительное солнце, они недоверчиво смотрели на маячащий впереди сиреневый силуэт фортеции.

Пять дней они с боями пробивались к югу, в самое сердце степей.

Днем отбивались от полосатых, черно-красных шреккеров, ощетинившихся шипами, вооруженных тесаками и алебардами. Ночами – от массивных морталистов с двусторонними секирами. От упырей-танцоров, затянутых в черную кожу, и слепых магов в глухих, без прорезей для глаз, масках.

Были с тварями, как утверждают старики-ветераны, и нищие дурачки, поднятые волей безумного Шахрияра.

Но Шахрияр давным-давно мертв. И мертва его магия…

И какая черная злая ворожба гонит в степи всех этих нечеловеческих созданий – неведомо.

Как неведомо и то, откуда они вообще берутся.

Постепенно иссякал тот ручеек людей, что тек с севера, пополняя добровольцами шайки трофейщиков и более-менее организованные военные отряды.

Северяне не то чтобы переболели Степной Лихорадкой, не то чтобы их перестала манить возможность легкого заработка и лихих приключений.

Просто не хватало уже людей.

Северин и его товарищи валились с ног. И воины. И маги. Валились с ног даже вьючные верблюды, нагруженные провиантом, оружием, бурдюками воды и самогонки, которая тут, на передней линии, пользовалась особым спросом.

Это в Хмарьевске знаменитая «запаленка» оставалась дешевым пойлом для оборванцев. Здесь же, в степи, это было главное украшение стола, восхитительный нектар, каждая капля которого бесценна.

Отряд приближался к фортеции.

Частокол из заостренных кольев – стволы баснословно дорогого пальмедра с приморских берегов. В Хмарьевске за него платили золотом, делали из него мебель для аристократических домов, всяческие резные шкатулки медальоны и прочие шикарные безделицы. Здесь это был единственный легкодоступный строительный материал.

Встречать караван вышел почти весь гарнизон, исключая только тяжелораненых и тех, кто отправился в вылазки.

Толпа людей, загорелых до черноты и вооруженных до зубов.

Сквозь нее протиснулся к Северину, ухватил его за черный рукав куртки худенький человечек в тюрбане, с несколькими волосинками на подбородке, долженствующими обозначать бороду.

– Маг, с вами есть маг?! – он старался перекрыть гомон голосов встречающих. – Я местный лекарь. Срочно нужен маг!!

Но человеку, который лежал в шатре, служившем лазаретом, куда лекарь привел Северина и Шедди Краснолиста, вряд ли уже могла помочь даже магия.

Раненый хрипел, скорчившись на пропитавшихся кровью и потом циновках, пытался содрать с себя бинты, бредил:

– Слева, слева обходят!! Это упыри, вжарь по ним! Ну что ж ты медлишь, мать твою?! Ты слышишь? Бей! Не вытянем… Подкреплений, нам надо подкреплений…

– Разведчик, – пояснил лекарь. – Вчера подобрали, там… в степи. Неделю назад прошли через нашу фортецию. Сильный отряд, десятка четыре, во всеоружии. И вот, подобрали… Он совсем плох. Я тут бессилен. Думал, может, если магией…

– Эй, ты? – прохрипел вдруг раненый, сквозь прореху в бинтах нацелив налитый кровью глаз на Северина. – Да, ты! Подойди.

Северин подошел, опустился на корточки.

– Откуда… родом? – прохрипел разведчик.

– С Лихоборки.

– Никогда… не слышал. Арахнисовы земли?

Врать умирающему – дурное дело.

Но Шедди Краснолист стоял тут же, внимательно прислушиваясь к разговору, и как-то не хотелось провоцировать его на неизбежные расспросы.

– Быть может, – ответил Северин. – И Арахнисовы. Давно дома не был. Не знаю, что там теперь творится.

– Вот и славно, – воин откинулся на циновки, тяжело дыша, набираясь сил. Затем спросил: – У вас же там эльфы раньше заправляли, так?

Про принадлежащие клану Арахнисов чащобы ходили и не такие слухи. Никто толком не знал, что там происходит.

Поэтому Северин и выбрал их для своей легенды.

Говорили, что леса эти населены призраками, беспощадными демонами – детьми Зеленой Девы Вильвики.

Говорили, что где-то там располагается крепость князя-вампира Колосажателя.

Говорили, что там раньше были владения эльфов, пришедших из другого мира. Что там якобы столько оставшихся от эльфов книг, что из вырванных страниц, покрытых бесценными письменами, плетут туески для ягод, заворачивают в них сандвичи для уходящих на работу дровосеков и используют для растопки печей. Об этом, в частности, очевидно не сомневаясь в истинности слухов, с горечью писал загадочный Форстан Мальвир, автор книги, доставшейся Северину после гибели предыдущего боевого мага их отряда.

– Люди много чего говорят, – осторожно ответил Северин. – А что?

– Сумка моя, – раненый зашарил по циновке руками. – Где сумка?

Он вздрогнул всем телом, зашелся кашлем. Из-под повязки медленно поползла струйка крови. Лекарь кинулся к нему, попытался удержать его конвульсии. С досадой покосился на Северина и Шедди, мол, толку от вас.

– Донесение… – хрипел разведчик. – Хмарьевск… Городской Совет… доставку… Золотом… Магистру Циролису… в руки… Золотом!

– Ну, тише, тише, – пробормотал лекарь, успокаивая раненого. – Не трать силы, пригодятся… – кивнул Северину. – Вон сумка его лежит. Можешь глянуть. Только ничего путного в ней все равно нет.

Северин раскрыл сумку. Внутри была треснувшая склянка из-под какого-то эликсира, нож шкуродера и стальная пластина с отверстиями для болтов. На ней были вычеканены расходящиеся в разные стороны стрелы. Такие пластины Северину уже приходилось видеть. Их при помощи верного кинжала и матерной брани сдирали с поверженных конструктов и продавали за большие деньги алхимикам и скупщикам артефактов.

Еще в сумке были свитки. Три свитка, исписанных мелкой рукописной вязью.

С недавних пор к подобному способу хранения знаний Северин испытывал некое подсознательное недоверие. Иррациональную неприязнь.

Хватило ночного эпизода в переулке Менял.

Шедди Краснолист, успевший убедиться в том, что вряд ли может чем-то помочь раненому разведчику, с любопытством заглянул через плечо Северина.

– Чегой-то? – осведомился он. – Иероглифы вроде какие-то?

– Это не иероглифы, – нахмурился Северин, разглаживая свиток. – Я такое уже видел.

– Да ну, у меня вот диплом боевого мага, а никогда с таким дела не имел.

– Это скоропись. А руны эльфийские.

– Не похоже ни разу.

В той книге, что досталась Северину от предшественника Шедди Краснолиста, в книге Форстана Мальвира, под названием «Некоторые рассуждения о сущности Эпохи Перемен», целиком приводился фрагмент с последующим переводом, написанный вот такой же торопливой вязью. По туманным намекам автора становилось понятно, что Форстан Мальвир – это псевдоним, а сам автор разыскивается властями за ересь и официально отлучен всеми пятью официальными культами Хмарьевска.

Приводился этот фрагмент как пример своеобразного симбиоза хмарьевской человеческой культуры, снисходительно называемой автором «младенческой», с культурами куда более древними и могущественными.

Это был сильно исковерканный эльфийский, тайнопись лесных рейдеров Вильвики, тех, что обретались в непролазных чащах севернее Хмарьевска. Специальный новояз, некогда использовавшийся ими для передачи тайных донесений, но теперь уже основательно подзабытый.

Неудивительно, что и для лекаря фортеции, и для Шедди Краснолиста с его магическим дипломом все это было не более чем каракулями, а свитки эти, по их мысли, верно, уже предназначались разведчиком для растопки костерка или каких-нибудь других неотложных бытовых дел.

Но для Северина самое главное тут было даже не в эльфийских рунах…

Северин поспешно обернулся, чувствуя, что в шатре что-то переменилось.

Раненый больше не хрипел и не стонал. Молча лежал, запрокинув голову, выставив поросший синей щетиной кадык.

Лекарь молча покачал головой.

Северин снова поглядел на свиток, затем на Шедди.

– Кажется, – сказал он, – настала мне пора вернуться в Хмарьевск.

– Ты имеешь в виду то, что он болтал про золото и Городской Совет? Брось, он же бредил. А это какие-то каракули. Может, каллиграфические упражнения нерадивого студиозуса… Прихватил, чтоб зад подтирать, мало ли?

– Может, и так. Как, он сказал, магистра этого звать, Циролис?

– Вроде да. Никогда не слышал о таком.

– Так странно, у тебя ведь даже диплом есть…

– Ну, правда. Все эти парни в Совете – их мало кто знает в лицо. Они многим рискуют из-за своей деятельности, ну ты понимаешь… Поэтому я бы на твоем месте плюнул на все это, Север.

– Ну да, Шедди… Может, ты и прав. Надо обмозговать это все.

Северину не хотелось вдаваться в подробности.

Все дело было не в эльфийских рунах.

Все дело было в том символе, что еще можно было угадать на сколе сорванной с одного из свитков сургучной печати.

Если бы Северин не видел его уже однажды, как и псевдоэльфийские каракули рейдеров Вильвики, ни за что бы не догадался, к чему относится чудом уцелевший фрагмент, что он вообще изображает.

Но Северин мгновенно узнал эту эмблему даже по одному фрагменту.

Быть может, потому, что все время подсознательно надеялся увидеть ее. Все время искал ее.

Что-то вроде скандинавского трискеля, символа связи между мирами. Только разомкнутый, будто расколотый на части одним точным ударом.

Ему уже приходилось видеть такое. Тысячу лет назад, в другом мире, в другой жизни.

Именно этот символ, только не выдавленный на сургуче, а тисненный золотом на черном картоне, украшал визитку Мурина-Альбинского.

Часть 3

Шахрияр

1

Желающих составить Северину компанию в его обратном пути на север, к Хмарьевску, оказалось трое.

Других дураков было не сыскать.

Одно дело – добраться до передовой линии, затерянной в степях. Другое дело – отсюда выбираться.

Все трое были из отряда Северина.

Первым, после непродолжительных раздумий, стал боевой маг Шедди Краснолист. Определяющим фактором стало то, что он собственными ушами слышал, как умирающий сказал заветное слово: «Золото».

На согласие двух других повлияли приятельские отношения с Северином. Причем в обоих случаях завязкой послужила его «легенда».

Мартуз был румяный и задиристый парень, склонный к щегольству – серьга в ухе, мятая шапочка с утиными перьями.

Знакомясь с ним, Северин выдал свою коронную фразу про Лихоборку. Собеседник, как это чаще всего и бывало, поинтересовался, где именно она располагается? Северин привычно упомянул владения Арахнисов.

– Ну да, заливай, – румяный пижон хохотнул. – Ты б еще Опустошителем-переулка-Менял назвался, ага…

А заметив, как изменилось выражение лица Северина, поспешил добавить примиряющим тоном:

– Я не к тому, что собираюсь совать нос в твои дела, парень. Просто я сам из земель Арахнисов. Никаких Лихоборок у нас там никогда не водилось. Откуда ты на самом деле родом, мне совершенно все равно – хоть из Ильменя, хоть из Бизантикума. Тут, на «Жаровне», прошлое не имеет значения.

С этим было трудно поспорить.

Мартуз оказался хорошим парнем. Им не раз случалось впоследствии попадать в разного рода переделки, и недостаток биографических сведений не был помехой для того, чтобы прикрыть спину товарищу.

Дарьян был следопытом, выходцем из Мокшанских племен, на что указывала сословная татуировка – тусклые точки спускались от виска к уголку глаза, будто цепочка крошечных следов. С первого взгляда он производил впечатление довольно мрачного малого.

Когда у них с Северином зашел разговор о корнях, мрачный следопыт расплылся в улыбке.

– Ну конечно, – сказал он. – С Лихоборки. А чего не с Неглинки? Да расслабься. Я тоже читал эту пьесу. Хорошая!

Дарьян рассказал о том, что шаман, у которого он обучался, давал ему почитать написанную каким-то хмарьевским визионером пьесу. На подмостках города ее никогда не ставили ввиду ее сугубой фантастичности, и она так и осталась своеобразным казусом хмарьевской художественной культуры.

Речь в ней шла о городе, якобы существующем в параллельном измерении, и он, конечно же, был кривым отражением Хмарьевска – со всеми его плохими дорогами, и дураками, и вывернутыми наизнанку топонимами.

И ребенку было понятно, к чему клонил автор и почему пьеса не пользовалась успехом. Но шаману, большому любителю хмарьевских художественных новинок, она пришлась по вкусу. Была в ней некая живость характеров.

Дарьян даже начал пересказывать Северину эту пьесу. Уже на моменте первой встречи главных героев, молодого человека и не менее юной колдуньи, которым предстояло, пройдя через многочисленные испытания, сохранить свою любовь, Северин понял, что имеет дело с вольным пересказом книги, которую приходилось читать ему в другом мире и в другой жизни и которую он ни за что не стал бы перечитывать по доброй воле.

«Рублевские зори» Беладонны Фламберг.

Из разговора с учеником мокшанского шамана Северин вынес для себя несколько важных вещей. Среди них такие: ему стоит всерьез поработать над своей «легендой». Нет пророка в своем отечестве. Подлинное искусство – бессмертно.

«Жаровня» крепко сдружила их с Дарьяном, как и с бывалым воякой Шедди Краснолистом, и с пижоном Мартузом. Рутина ежедневных столкновений с тварями Хаоса сводила людей (а впрочем, и разводила, если они были недостаточно проворны) куда быстрее, чем совместное запивание горькой кедровки кислым зеленым пивом, ну или наоборот.

С этими тремя и предстояло отправиться Северину в обратный путь – в Хмарьевск.

В очередной попытке выйти на след Мурина-Альбинского. И Жанны.

«А что, если я разыщу ее, но она меня не узнает? – думал Северин. – Ведь я теперь совсем другой человек… Да и она… Как сложилась ее судьба? Жива ли она?! Мне бы только добраться до Мурина. Теперь-то мы с ним поговорили бы не как тогда, в далеком, невозможно далеком прошлом. Теперь все будет иначе… Теперь-то я умею играть по их правилам…»

Мартуз ехал в авангарде, заломив набок шапочку с перьями, поддавая верблюду пятками, мурлыкая себе под нос песенку, меланхолично жуя сухарь.

В середине, придерживая за повод двух навьюченных верблюдов, ехал Дарьян.

Северин с Шедди Краснолистом замыкали маленький караван.

Ветер гнал по степи белый пух, дул им в спину, будто говорил: проваливайте, да поживее.

– Как думаешь, – рассуждал Шедди, – ежели вот доберемся даже без всяких приключений, Городской Совет Хмарьевский, он как? Раскошелится? Нет у меня к ним доверия что-то…

– У них, говорят, – вступил Дарьян, – в подвалах Хмарьевского кремля золота столько, что можно плавать там по монетам в маленькой лодочке, загребая веслом. И что главный казначей так и делает время от времени. Чтобы почувствовать всю ответственность своей должности.

– А говорят, у Амофил золота еще больше, чем у Городского Совета. Было…

– Где теперь те Амофилы? Тем более что у Арахнисов всегда было еще больше. Эй, Мартуз, верно я говорю?

– Чего-чего?

– Верно ли говорят, что у ваших Арахнисов золота больше, чем у Амофил было, пока их не разнесли?

– Все правда! И, между прочим, Верховный жрец Вильвики – тоже выходец из Арахнисов! Знаете ли вы, каков он?!

– Неа, рассказывай. Все равно скучно.

– Верховный жрец заседает, как вы небось слыхали, а может, даже видали своими глазами, в Вильвикином Древе, и если вы не видали его своими глазами и даже не слыхали о нем, то и рассказывать вам бессмысленно.

– А ты уж постарайся!

– Слушайте же и внимайте. Древо это так велико, что заменяет жрецам и воинам Вильвики целую крепость. Внутри его ствола не счесть переходов, лестниц и лабиринтов. А сам Верховный жрец столь искушен в магии и ратных искусствах, что в мире нет ему достойного противника – сам океанский зверь Ктуле ему не страшен! Или какой-нибудь там… Шахрияр!

– Ему-то до Шахрияра дела нет, – скептически вставил Дарьян. – Чего им делить-то? Вильвикиных воителей на «Жаровне» или на передовой в степи не встретишь. Им бы рудники да рынки у Инлунгов и Блазанов воевать. Вот где их заботы.

– Ты-то много знаешь из чащоб своих мокшанских, – обиделся Мартуз. – Не буду рассказывать, раз так. Ни слова от меня не дождетесь!

– А вы слыхали, – осведомился Шедди, – про верховного Тенабира и посла от лаахорцев?

– Что за история? – забыв про данный обет молчания, оживился Мартуз, большой охотник до разного рода баек.

– Лаахорцы, стало быть, отправляют к Башне своих послов. С флагами, с гербами, как положено. Приводят их на самый верх Башни. А потом, то ли от высоты, то ли от лестниц длинных, что-то у них смущается в разуме. И начинают они дерзостные речи. Мол, вы бойню в переулке Менял затеяли, а мы вашего лидера в наказание укокошили. Пора бы и честь знать, что ли. Прервать кровопролитье. Собирайте вещички, да и проваливайте из-под Хмарьевска, куда вам будет угодно, все как положено – с оружием и знаменами, преследовать не будем…

– А жрец?!

– А что жрец, недавно в должность заступил. Горячий! Как заорет: «В ножи их!!» В один миг окружили послов – шинковалками своими целят в них! Лаахорцы глаза вытаращили. Внизу отвесная стена, до земли далеко, кругом Мглистые Акробаты, весьма рассерженные…

Шедди, прервав рассказ, вытащил из-под своего белым волчьим хвостом украшенного плаща бумажный кисет. В кисете у него был высушенный и перетертый в мелкий порошок корень-клиотль, контрабандой ввозимый с юга.

– Шедди, кончай присыпку свою жевать, не томи, что дальше?

– А дальше, – жуя, продолжил Шедди. – Послы как заголосят: «Остановитесь! Что же вы делаете?! Это какое-то безумие!» А новый верховный жрец им в ответ: «Безумие?! Это Те-на-бир!!»

Шедди взмахнул посохом, опасно покачнувшись в седле, пнул сапогом невидимого противника:

– И как пихнет главного ихнего вниз, с Башни. Прямо вот так, ногой с размаху в грудак! А следом Акробаты остальных пошвыряли! Каково?

– Брехня это все, – сообщил Дарьян. – Ежели бы Лаахоры и впрямь послов отправили в Башню, их бы там с распростертыми объятиями встретили. От розни этой уже всем тяжко. А первыми мир предложить – для них все равно, что показать свою слабость. Да и какие могут быть переговоры о мире, когда войны-то никто толком не объявлял?

– Вы-то, мокшанские, – меланхолично жуя, ответствовал Шедди, – как я посмотрю, во всем разбираетесь?

– Не без этого. Верно, Мартуз?

Но тот, против обыкновения, не удостоил Дарьяна ответной шпилькой. Натянув повод, задержался, некоторое время разглядывал балку впереди, уходящую под уклон, обильно поросшую эфедрой, чьи ветви густо облепил вездесущий белый пух.

– Погодите-ка! – вскинул ладонь Мартуз. – Я, кажется, что-то вижу…

Воздух между облепленных белым пухом кустарников дрожал, как от сильного жара. Ковыль зашелестел, закачался.

Кто-то приближался к ним. Кто-то, таящийся под мантией невидимости.

Шедди с неудовольствием сплюнул на сторону свой драгоценный клиотль.

– Дошутковались, – процедил он, поудобнее перехватывая боевой посох. – Пошла потеха.

Невидимый противник стремительно приближался. Солнце било прямо в глаза – в паре шагов ничего толком не различить.

Северин привстал в стременах, прикидывая шансы. Они находились посреди степи, в самом сердце печально знаменитой «Жаровни».

Надеяться на какую-то помощь или укрытие глупо, хотя…

Впереди, за балкой, что-то темнело, плохо различимое из-за бьющих по глазам солнечных лучей.

Оттуда уходила к небу дрожащая и узкая полоска дыма.

Никак, там полевой лагерь? Или даже фортеция?

Судя по шевелению окрестного ковыля, невидимые преследователи уже взяли караван в кольцо. Не меньше десятка. И на их стороне – магия.

– Назовите себя! – крикнул Северин.

Противники помедлили, будто бы проведя между собой неслышную беседу, прикинув шансы…

Прямо перед Северином сгустился зыбкий, неверный силуэт:

– Есть к вам разговор, страннички.

Мантия невидимости растворилась, открывая воина в вычурных серебристых доспехах, заблиставших на солнце. На наплечниках его брони и забрале шлема были выгравированы охранные символы Тенабира.

Воин показал себя, и рассудить такое поведение можно было двояко: и как знак вежливости, и как знак того, что участь путников решена, оставлять в живых их никто не собирается, а потому можно и не тратить бесценную эссенцию на ненужную маскировку.

– Мы не участвуем в клановой розни, – сообщил на всякий случай Северин. – И чтим всех Пятерых в равных долях. Для чего вы задерживаете нас?

– Мы вас пропустим, – раздалось из-под забрала, в узких прорезях блеснули глаза. – Если вы ответите всего на один вопрос. Но ответ должен быть честным.

«Интересно, этому тоже выдали ментальный слепок? – подумал Северин. – В этих вещах никогда не знаешь, где повезет, а где – нет».

Он вспомнил тех неудачливых охотников, с которыми его успела свести судьба.

Тот мальчишка, из Одмаров, с которым они фехтовались в паре шагов от устроившегося на привал отряда. Один удачный выпад решил дело.

«Йогдумовский» чародей, притворявшийся странствующим предсказателем – в мантии со звездами, в дурацком тюрбане. Они вдвоем отстали от отряда, пополняя запасы воды, их окружил отряд шреккеров. Отбивались, как могли. А уже после боя, отдыхая, он счел что-то в словах Северина подозрительным, по наитию вызвал ментальный слепок, вскинул посох…

Северину повезло и в тот раз.

Ему повезло даже в морском порту на дальнем юге, куда довелось им сопровождать длинный караван с трофеями. Когда в пропахшем пивом, потом и морской солью кабаке на Северина, опрокидывая столы, налетел гуафиссовский воитель – лысый, в выцветших лохмотьях, некогда алых, а теперь грязно-розовых, вооруженный отломанной от табурета ножкой, – какая радость горела в его глазах! Проигравшийся в пух, спивающийся на деньги щедрых матросов, он внезапно увидел свой путь к спасению, свой обратный билет в Хмарьевск, свою безбедную будущую жизнь на золото благодарных Амофил. Но вот только вся эта выпивка изрядно вредит проворству…

Все эти искатели удачи, пришедшие по его душу, давно стали историей.

Северину уже стало казаться, что про него забыли.

– Вранье я почувствую, – сказал «тенабировский» воин. – Вы направляетесь в Хмарьевск, верно?

– Ежели и так, – поигрывал посохом Шедди, – вам-то что до того? Предоставляете услуги эскорта? Боюсь, у нас на такое не хватит золотишка.

– Уж не продолжаете ли вы, – донеслось из-под забрала, – миссию некоей группы разведчиков, направившейся на передовую линию… с неделю тому назад?

– Вы так вежливы, – сказал Мартуз. – Что у меня просто скулы сводит.

– А у меня, – добавил Дарьян, – даже в животе заурчало.

Один из верблюдов издал громкий и тоскливый рев. Будто почувствовав, к чему ведет вся эта беседа.

– Вы нам, кажется, угрожаете? – спросил Северин, ножнами гатримарса указывая за балку, туда, где вился дымок. – Между тем я наблюдаю тут неподалеку заставу. А поскольку здесь, в степи, действуют особые этические законы ввиду общего, без деления на кланы и религиозную принадлежность, противостояния враждебным силам, истинную мотивацию которых мы даже еще не вполне постигли… Думаю, в конечном итоге вы будете иметь не самый лучший вид, судари. Не лучше ли разъехаться – каждый в свою сторону?

– В его словах есть резон, – раздался искаженной магией голос одного из невидимых противников. – Помнишь же, что Верховный приказал?

– Сейчас я ваш командир, – не глядя, перебил тот, чье лицо было укрыто забралом. – Или, может, вы испугались пары десятков ополченцев с вилами, которые сбегутся на шум? Мне это, напротив, по нраву. Чем больше участников потехи – тем больше крови получит Тенабир!

Свое окончательное решение командир невидимок утвердил лязгом выдвигаемых из ножен мечей.

Шедди, до этого момента невозмутимо перебиравший в пальцах кисет с клиотлем, с шелестом развернул его, рассыпая драгоценный бурый порошок. Степной ветер тотчас подхватил его, унося прочь невесомые крупицы.

– Берегись, сви-и-иток!

В руке у Шедди, и впрямь, обнаружился свиток с несколькими рукописными строками, которые он стал произносить, торопливо, но отчетливо:

– Атевс Мочелп Мывел Аз Тиотс…

Противники стронулись с места, атаковали, определить их местоположение можно было теперь только по прибивающемуся к земле ковылю…

– Амьт И Емьт Ов Ястеаджораз Тевс…

Дико взревел верблюд, которому поддал пятками Мартуз, свистнул по воздуху выхваченный им клинок.

– Итремс В Ястижредос Нзиж И Инзиж В Ястижредос Тремс!!!

Молнии посыпались вокруг, возникая из ниоткуда, превращая ковыль в клубы черного праха. Понеслась, полыхая и истошно крича, человеческая фигура – яркий огненный силуэт, живой факел.

– Разделяемся! – крикнул Северин. – Мартуз, Дарьян, гоните назад! Мы с Шедди – к заставе!

Ему не пришлось повторять.

Воины Тенабира, теряя свои магические мантии, пытались увернуться от молний, повсеместно ударяющих в землю, преследующих их.

Подгоняя верблюда, Северин с восхищением глянул на следующего с ним бок о бок Шедди:

– Это было незабываемо!

– Приберегал на случай, когда совсем припрет! Это же был как раз такой случай, да? Успокой меня, а то просто невыразимо жаль клиотля! Стоил целое состояние!!

– Не сомневайся… именно такой случай!

Они обогнули балку и поспешили к тому, что издали и в ярком солнечном свете, показалось им заставой.

Мартуз и Дарьян, погоняя своих верблюдов, спешили в противоположном направлении – к позициям ополченцев, покинутым час тому назад, за подмогой.

За спинами Северина и Шедди прекратилась трескотня молний.

Оправившись от заклятья, понеся потери и потеряв свои мантии невидимости, Мглистые Акробаты все еще сохраняли численный перевес. И они были очень рассержены. Это можно было заключить по тому, что в погоню они кинулись именно за Шедди.

Позади осталась балка, заросшая кустарниками, впереди в солнечном свете колыхалось волнами море степных трав. Если бы не вездесущий белых пух и не преследование разъяренных фанатиков, картина могла бы показаться идиллической.

– Там какие-то воины, – Шедди указал перед собой посохом. – Спасены!

Северин прищурился на солнце, стараясь разглядеть впереди надежду на спасение.

Да, это и впрямь напоминало заставу.

Невысокая, скорее символическая ограда – редкий частокол заостренных кольев. За ними растянуто несколько шатров. Длинный барак, из трубы вьется дым. Штабеля бочек. Между ними прохаживаются те, кого Шедди принял за воинов. На них было что-то вроде длинных черных халатов, расшитых золотом. Цвета Амофил.

На приближение незваных гостей они не обращали никакого внимания. Неспешно бродили по лагерю, занимались своими делами, никто даже головы повернуть не удосужился.

Шедди и Северин, соскочив с упирающихся, ревущих, перепуганных верблюдов, вбежали за ограду лагеря.

Несколько Амофил сидели кружком в его центре. С совершенно одинаковыми выражениями на лицах – смотрели на давным-давно потухшее кострище, над которым висел пустой котелок.

На Северина и Шедди никто из них не обратил внимания. Просто не замечали.

Северин задержал шаг, присматриваясь.

Один из Амофил катил пузатую бочку из барака с дымящейся трубой – к длинному штабелю таких же точно бочек на окраине лагеря. Двигался наперерез беглецам.

Северин тронул его за плечо. Тот поворотил к нему равнодушное серое лицо. Глаза пустые, незрячие – сплошь белки, без намека на зрачок. Рот зашит грубой ниткой.

– Хмарь забери!! – зашипел Шедди. – Клиц-клоки!

Будто в подтверждение его слов, двое из тех, что сидели у костра, встали. Неторопливо направились к бараку. При ходьбе они издавали характерный, ни на что ни похожий звук: «Клиц-клок, клиц-клок, клиц-клок…»

Порождения запрещенной черной магии, существа с изъятой душой, не ведающие ни человечьих эмоций, ни страха, ни усталости – идеальные воины, идеальные работники.

Если эта затерянная в степи фактория у Амофил – не единственная, то неудивительно, что им так быстро удалось достичь своего благосостояния и встать в один ряд с древнейшими кланами Хмарьевска!

Хотя у Амофил теперь это все – в прошлом.

Существуют договоренности, существуют распоряжения Городского Совета и специальные подразделения стражей, занимающиеся выявлением клок-факторий. Но кому в здравом уме придет в голову искать их здесь? В самом сердце печально знаменитой «Жаровни», по которой взад-вперед рыскают создания Хаоса?

Хищные осы-Амофилы разбиты на голову в необъявленной войне, которую сами же и развязали.

А здесь, в степи, продолжают свою неустанную работу их рабочие пчелы. Наращивают баррикаду бочек, забирать которые уже никто не явится, и никакого дела им нет до людских распрей.

Помощи от них Северину с Шедди ждать не приходилось.

Мглистые Акробаты между тем преодолели частокол, и ворвались в лагерь клиц-клоков.

Но едва они завидели клановые черно-золотые одежды Амофил – тут с ними произошло нечто вроде временного помешательства.

Забыв о своих первоначальных целях, они набросились на клиц-клоков, во весь голос крича клич Тенабира, наотмашь рубя мечами и алебардами.

Побоище было, как если бы стая кинжалозубов, преследуя пару каких-нибудь жирных и неповоротливых бурдевиков, наткнулась на берлогу гарпилей. Разве тут можно устоять – когда перед тобой твой прирожденный враг, лично тебе предназначенное звено пищевой цепочки? Никак невозможно. Это в твоей природе! Руби, коли, кусай, грызи!

Лишь предводитель Акробатов, кажется, сохранил остатки рассудка и не присоединился к кровавому пиршеству. Ему посчастливилось спастись от тех молний, что обрушил Шедди, прочитав заклинание со своего заветного свитка-кисета. Серебристые доспехи его, однако, покрыла густая жирная копоть, и блестели они уже не так ослепительно. Замерев в нерешительности, он поглядел через прорези забрала сперва на бегущих прочь Шедди и Северина, затем на своих людей, занятых самозабвенным избиением клиц-клоков Амофил.

Северин задержал шаг, оглядываясь.

Увидел, как предводитель Акробатов в замешательстве развел руками, в которых сжимал усиленные светящимися бирюзовыми рунами длинные клинки. В жесте его было столько самой обыкновенной человеческой досады, что по спине Северина побежали мурашки. Страшна была именно это человечность, именно эта обыденность на фоне ее окружения – брызг темной крови, рева атакующих Акробатов, пляски клинков, отражающих солнечные блики.

Но то, что последовало дальше, было еще страшнее…

Шедди успел крикнуть «Ложись!!!», дергая Северина за рукав черной куртки. Они упали в ковыль.

Следом раздался пронзительный визг-скрежет-лязг.

Шквальный ветер накрыл уткнувшихся лицами в землю Северина и Шедди – комьями земли и с корнем вырванной степной травой.

Отняв лицо от земли, щурясь от ветра и летящей в лицо пыли, Северин увидел: прямо посреди лагеря клок-фактории разворачивался, переливаясь в воздухе всеми цветами радуги, портал.

Из него выскакивали воины в шлемах, украшенных зелеными перьями, на длинных щитах которых изображены были весы под сенью скрещенных мечей. Хмарьевская городская стража.

Свистя и крутясь, полетели окрест крутящиеся темные, лаково-блестящие шары. Они оставляли за собой длинные шлейфы оранжевого дыма. Ударяясь о землю, превращались в облака тумана густо-морковного цвета.

В этом дыму, в мельтешении пыли, клочьев земли и каких-то ржавых деталей, которые кружил ветер, невозможно уже было ничего разобрать.

Мглистые Акробаты, опьяненные схваткой, вроде бы попытались вступить в бой с новым противником.

В разрывах рыжего дыма ковылял, катя перед собой бочку, равнодушный ко всему клиц-клок. Невзирая ни на что продолжающий исполнять свои функции.

Шедди и Северин ворочались в траве, пытаясь подняться – наперекор ветру и мусору, летевшему им прямо в лица.

Стражи, сомкнув щиты, заняли позицию у портала, прикрывая своих товарищей, которые все продолжали прибывать.

Потерявшись в ядовитом дыму, кашляя, слепо тыкая перед собой остриями мечей и кинжалов, Мглистые Акробаты представляли теперь прекрасную мишень.

Последовала серия взрывов – шатры клок-фактории взмыли к небу фейерверками выкорчеванной земли и обрывков ткани.

Шедди и Северина, которым, наконец, удалось подняться на ноги, немедленно отбросило ударной волной.

Северин кувырком полетел в близлежащий овраг. Ударился о землю всем телом. На какое-то время потерял сознание.

Когда он пришел в себя и, до скрипа сцепив зубы, стараясь не стонать от боли, попытался выбраться из западни, все уже было кончено.

Стражи конвоировали к порталу немногочисленных пленных. Среди них Северин заметил и перемазанный грязью, длинный плащ Шедди с болтающимся на нем белым вольчим хвостом.

До крови закусив губу, Северин выругался.

Поспешно расстегнул крючки и застежки своей черной трофейной куртки, расшитой серебром, мельком ощупал ребра – вроде не сломаны. Пальцы его сомкнулись на продолговатом футляре, в который закупорены были свитки. Наследие умершего на передовой линии разведчика, за которое магистр Циролис из хмарьевского Городского Совета якобы заплатит золотом. Стоило оно того?

Северин пригляделся. На миг – в оседающих клубах рыжего дыма ему показалось…

Да. Определенно. Это того стоило.

Весь проделанный ими путь. Все то, через что ему пришлось пройти и каким-то чудом уцелеть. Все это стоило того.

Потому что посреди разгромленной клок-фактории, в разрывах ядовитого рыжего дыма, на полпути к порталу… остановился, отдавая какие-то распоряжения, высокий блондин в длинном плаще с гербом городской стражи.

Вне всякого сомнения, это был он.

Януарий Мурин-Альбинский.

2

Северин брел по степи и ругался.

Он, на чем свет стоит, костерил – и злую мачеху Альтерру, и стольный град Хмарьевск, и пятерых Духов-Хранителей, и покойного Шахрияра, и покойного Гирбилина, и городскую стражу, и Мглистых Акробатов…

И в особенности Януария Мурина-Альбинского.

Весь этот злой и бесприютный мир, так и лающий на него всеми своими волкодавами.

Так и норовящий постоянно его прикончить.

– А вот хрена вам, – орал он, обращаясь к закатному горизонту и к пробегающим по ходу движения волнам ковыля. – Выкусите! Врешь, стерва! Со мной так просто не сладить! Я вам устрою! Я до тебя, Мурин, доберусь! Я тебя прищучу…

Северин шел и ругался и так захвачен был этим внутренним монологом, так погружен в него, что не сразу заметил – параллельным курсом с ним, с интересом прислушиваясь, следует удивительная парочка.

Замерев на месте, он безотчетным жестом ухватился за рукоять гадримарса у пояса.

Один из тех двоих, что за ним наблюдали, поднял руку, затянутую в серую перчатку:

– Спокойно, воин! Я не желаю тебе зла!

Северин смотрел на них, не отпуская рукояти, и не верил собственным глазам. Эти двое напоминали материализовавшуюся галлюцинацию.

Это был мужчина средних лет, в сером одеянии, расшитом многочисленными коричневыми петлями, узорами и галунами. Черты лица его были правильны, скучны, блеклы и как бы смазаны – такие лица совершенно не запоминаются, но притом – такие лица и нигде не выглядят чужеродными, не выбиваются из ряда вон. По-античному правильные, безупречные черты. И, как у античной статуи, некогда по-варварски богато разукрашенной, будто само Время забрало все краски, обезличило черты, доведя до безукоризненной выхолощенной белизны – сделав элементом декора, выпадающим из поля зрения; соответствующим любому интерьеру.

«Такой парень одинаково сойдет за своего – и на светском балу, и на большой дороге!»

Рядом с ним стояла еще одна будто бы ожившая статуя – только эта уже была из бронзы, тронутой благородной патиной. И черты лица были грубые, нарочито окарикатуренные. Узкая щель рта, условный выступ носа, блестящая голая голова. Металлический человек. Хаоситский конструкт. Его глаза – два маленьких, ярко-зеленых огонька, нацелены были прямо на Северина.

– С кем имею честь?

Северин рассматривал незнакомцев, и было что-то важное в их облике, что-то удивительно знакомое и долгожданное, и усталый разум отчаянно сигнализировал об этом.

Но Северин слишком устал, чтобы его услышать. Он слишком устал, чтобы сфокусировать внимание, чтобы заставить себя понять, он…

Наконец, он заметил. Он понял.

Нечто, призванное соединить рассыпанные кусочки мозаики воедино. Ответ, который он давным-давно искал.

Северин выпустил рукоять ножа. Верный гатримарс мягко, беззвучно приняла в свои объятия степная трава.

Северин поднес к глазам ладонь.

Почти уже неразличимый шрам. Тот, что он получил в переулке Менял, применив свиток, доставшийся ему по совершенной случайности.

Расправивший крылья сокол.

Северин посмотрел на мужчину, чтобы сравнить. На рукавах серого одеяния незнакомца были точно такие же знаки.

– Я не желаю тебе зла, – повторил незнакомец с вышитым на рукавах символом сокола. – Меня зовут Дульф… Я адепт Ордена Равновесия.

Северин смотрел на собственную ладонь, будто все никак не мог насмотреться.

Когда Дульф отнял свою руку от его руки – тот давний шрам пропал. Исчез, как не бывало.

Это было уже после захватывающего представления-монолога, который прочитал Дульф. Подтверждение истинности его слов и серьезности намерений. Показал, на что способен.

– Это знак Ордена, – пояснил Дульф. – Не клеймо, но напоминание. Возможность вспомнить.

– Вспомнить что?

– Что ты был избран. Что жребий пал на тебя.

Они проговорили больше часа.

Сидели у костра, посреди степи.

Бронзовый человек следил за мясом, готовящимся на углях. Жирные перепелки – чтобы сбить их на лету, Дульфу не понадобился клацающий тетивой самострел или рассыпающий искры огнешар. Как и в случае со шрамом Северина – достаточно было просто повести ладонью, присовокупив что-то беззвучное, произнесенное едва заметным движением бледных губ.

Бронзовый человек, следя за мясом, периодически делал Дульфу устные доклады о степени готовности. Четкими, точно рассчитанными движениями вертел прутики, заменяющие шампуры. Бросал какие-то травки, заменяющие специи.

Северин бы никогда не поверил в такое, если бы не видел собственными глазами.

Впрочем, за последнее время… Сколько, кстати, прошло?

С тех пор как Гирбилин, безумный покойник, затащил его сюда. С тех пор как он вихрем ворвался в этот мир, шлепнулся в затерянное в лесу болотце?

Северин потерял счет времени.

Казалось, здесь, на Альтерре, прожита была вся его жизнь.

Еще бы, после всех тех прекрасных возможностей погибнуть, что она ему предоставляла… Он окончательно сроднился. Свыкся. Освоился.

Они сидели под разложенным медным человеком тентом, защищающим от ветра. Пили превосходное вино.

Новый Северинов знакомый был большим специалистом по части того, как устроить комфортное времяпрепровождение в местах, для этого ну никак не предназначенных. Он был просто само гостеприимство:

– Еще ромейского? – спросил Дульф, берясь за бурдюк. – Друг мой, готово ли мясо?

Дребезжащий механический голос ответил:

– До завершения процедуры модифицирования осталось ноль целых и пять десятых процента.

– Я-то думал, – сказал Северин, кивая на медного человека. – Что у этих ребят только одно в голове. Как бы побольше нашей пехоты пошинковать в колбасу. Выходит, нет? Выходит, они и по части настоящей готовки не промах?..

У подобных тварей, которых ему приходилось видеть в степи, вместо рук были приделаны шипастые молотилки и длинные, скрещенные на манер ножниц лезвия. Пользовались они ими на редкость умело.

– Беда в том, – сказал Дульф, щелкая огнивом, раскуривая длинную трубку. – Что ваши командиры не знают, как с ними нужно управляться. Боюсь, в этом мире об этом пока не знает никто.

– А в каком знают?

– В том, откуда я вернулся… Аррет.

– Место, где похоронена надежда? – вспомнил Северин.

Дульф кивнул, выпуская облако табачного дыма:

– Хоть кое-чему Гирбилин тебя успел научить. Такая потеря… Он был мудр. Он был храбрым воином. К сожалению, любого из нас можно застать врасплох. Это что-то вроде платы за возможность обманывать Упорядоченное, за великий дар – проникать в миры, закрытые едва ли не самим Творцом. Миры сменяются, ветвятся тропинки, мы утрачиваем чувство опасности, привыкая остерегаться одной напасти, забываем про другую. Путаем черное с белым. Сладкое с горьким. Приходя из мира, где случайный дождь способен исцелить самые глубокие раны, подставляемся под ливень, разъедающий плоть, будто кислота. Подставляемся сами. Раскрываемся. Возвращаемся в знакомые места, забывая о том, что они уже успели стать нам чужими. На этом нас легко подловить. Увы…

Северин думал о его словах. Вроде бы свершилось то, о чем он втайне мечтал. Вроде бы начали складываться кусочки мозаики.

Мурин-Альбинский – здесь, на Альтерре. Жанна, вероятно, с ним. Она нужна ему.

У нее, если верить Дульфу, Дар. Такой же, как у Северина. Способность скользить между мирами. Слишком ценный экземпляр для Мурина, чтобы причинить ей вред.

Служители Равновесия, о которых толковал Гирбилин, не выдумка, не замаскированное под научный трактат нравоучение, байка, рассказанная на страницах запрещенных книг каким-нибудь Форстаном Мальвиром.

Они существуют. Они стоят между светом и тьмой, между людьми, нелюдью и Упорядоченным.

Не дают уничтожить друг друга. Как мудрые учителя, разнимающие отчаянную, до кровавых соплей, детскую драку таким образом, чтобы никого из детишек не задеть, не обидеть.

Вроде бы все это должно было успокоить Северина.

Но почему же тогда так щемит сердце?

И почему так поздно? Неужели нужно было пройти через все это, чтобы…

Он вышел на след Мурина-Альбинского, на след Жанны – да.

Но зато растерял в степи единственных своих настоящих друзей в этом мире. А быть может – вообще единственных.

Почему все дается такой тяжелой ценой? Или это извечная плата за познание? За развитие. За возможность выбора.

Вот теперь перед ним сидел Дульф, покусывал длинный бунчук трубки, пускал вокруг себя дым сизыми кольцами, длинными языками, бесформенными клубами.

Дульф… Этот спокойный и умный человек с правильным и совершенно не запоминающимся лицом, кажется, знающий ответы на все вопросы. Только успевай задавать.

И он, Северин, который, как оказалось – вовсе не случайная жертва обстоятельств, не песчинка, затерявшаяся в пустыне…

Дульф говорил, что они следили за ним. Пытались разыскать его. Что их магические карты и астрономические вехи указали на него. Что всякие их Козлобороды сошлись с Фуксиолусами, а всякие их Тритамархии указали на Гардримусов и всякое такое прочее.

А Северину хотелось спросить только одно: если вы такие умные и всеведущие, и все у вас расписано на сто тысяч лет вперед – то зачем же втянули меня во все это?!

Одноглазый бродяга, вручивший ему елочный шар… Осколок его по-прежнему с ним, по-прежнему под рукой – как талисман, как последняя надежда.

Но с того вечера, когда он решил примкнуть к Мглистым Акробатам, рубиновый осколок так ни разу не показал ему того, что хотелось увидеть больше всего на свете, – Жанны… Бесполезный артефакт, ненужное напоминание.

Или тот оборванец в переулке Менял, который выронил якобы случайно свиток с убийственным заклинанием. Свиток, из-за которого в итоге закрутилась такая каша, что голова начинает кружиться от масштабов разрушений.

Быть может, вот он – Дульф – и был тем самым оборванцем?

Если вы такие умные и всеведущие, хотелось кричать Северину – как допустили, что мир, ваш собственный мир, раздирает на части война? Что длится и длится кровавая рознь между всеми этими кланами, династиями, родами, корпорациями, шайками, стаями…

Если вы такие умные – может, объясните, зачем я здесь?

Он смотрел в прищуренные глаза Дульфа, смутно поблескивавшие за занавесью сизых табачных клубов. И боялся спрашивать, боялся услышать ответы. Потому что начинал уже догадываться сам, какими они могут быть, эти ответы…

Дульф мог бы сказать ему: да, мы умные и всеведущие.

Но недостаточно умные. Недостаточно всеведущие.

Ты здесь для того, чтобы попытаться все изменить. Тебе дан шанс – стать таким же, как мы, – всеведущим и умным.

И проверить на практике – сможешь ли ты изменить хоть что-нибудь? Под силу ли тебе?

Северин слушал о том, как Орден Равновесия пытается связывать разобщенные миры.

Бесконечно далекую Землю – Терру. Северин толком уже и не помнил – какая она?

Альтерру, где магия используется повсеместно.

А для чего?

Всё это используется для более комфортного ведения междоусобных распрей.

Или вот для соблазнения понравившейся вдовушки, тем более что у нее, говорят, серванты золотом забиты.

Или для сведения со свету надоевшего конкурента, открывшего пекарню через переулок, и у него, говорят, в булках и впрямь изюм, а не то хрустящее и сморщенное, что у тебя и что ты выдаешь за изюм, хотя в тесто этот изюм забежал на своих собственных ножках.

Или для того, чтобы спалить огнешарами к гнолловым хренам всех этих гадов, у которых серебряный змей на синем поле. Почему? Ну, потому, что мы же лучше, мы за добро и свет. Тем более что у нас вон не змей какой хладнокровный, а мудрая рыба-сом, и не на синем, а на зеленом, мы хорошие, а с теми-то сразу ясно, одно слово: враги!

И третий мир. Пугающий, загадочный Аррет. Мир-свалка. Мир торжествующей розни и мрака. Мир-отстойник для бесчисленного множества несостоявшихся апокалипсисов и рагнареков.

Мир, где сокрыта могила хаосита Шахрияра.

И кто-то, достаточно безумный для того, чтобы желать этого, желает вернуть его к жизни.

Отсюда все эти мрачные весточки, тревожные предзнаменования – непостижимые, не людского разума, твари, рыскающие по степи, уродливые смертоносные конструкции, слухи и сплетни, обрывочные сновидения и пророчества, повторяемые лихорадочным шепотом из уст в уста.

А ключ ко всему – донесение, спрятанное в футляре, висящем на шнурке у него, Северина, под рубахой.

И вновь вернулось такое уже привычное чувство: вновь все происходящее казалось сном. Но просыпаться не хотелось. Когда еще доведется поесть перепелиного шашлыка, приготовленного с таким поистине нечеловеческим мастерством?

И выпить красного сухого ромейского, которое в Хмарьевске подается лишь к трапезе аристократов влиятельнейших династий и кланов или высших городских чиновников? Да и то раз в год, если повезет.

Напротив Северина сидел тот, кто знал ответы на все вопросы.

Но почему-то не хотелось его ни о чем спрашивать.

– Упорядоченное само выбрало тебя, – сказал Дульф. – Это называется «талант», «Дар», это великая честь. Нас немного, но этому миру и многим другим мирам – не выжить без наших знаний, без того, что мы передаем по цепочке, от учителя к ученику… То, что завещано нам самими Новыми Богами – Хедином, Коричневокрылым Соколом, и Ракотом, Черным Драконом. Теми, кто хранит Равновесие. Мы приглашаем тебя – стать одним из нас.

«Вот он, очередной виток моей причудливой биографии», – подумал Северин.

Сначала ты дни напролет рисуешь прикольные открытки, а ночами рубишь ботов эльфийкой-дамагером. Мечтаешь обзавестись девушкой или получить мало-мальски реальный шанс как-то изменить свою жизнь. Вдруг тебе дают и то и другое. И в тот же вечер отбирают. А потом тебя толкают в вонючую дыру, находящуюся в полу бани, затерянной в каком-то заметаемом снегом дачном поселке.

Ты оказываешься в Городе-своих-снов, ввязываешься в противостояние безумных оккультистов и охочих до золота и власти толстосумов.

Ты становишься камнем преткновения в их извечной борьбе. На тебя объявляют охоту. Ты бежишь от нее на другую, но не менее странную и такую же необъявленную войну.

Бесконечная кровавая лотерея, а ставка всегда чуть-чуть больше, чем твоя собственная жалкая жизнь. Это как-то даже вдохновляет. Помогает держаться на плаву.

И вот теперь, адепт Ордена, основанного Новыми Богами, предлагает тебе поучаствовать в спасении мира. Узнать и испытать что-то такое, что всегда было недостижимым, как рисунки созвездий на черном атласе ночного неба. И таким же желанным…

– Мне нужно время, – сказал Северин. – Нужно время, чтобы собраться с мыслями. Чтобы разобраться, что к чему…

– Поторопись, – посоветовал Дульф. – У Вечности есть один серьезный недостаток. Она имеет свойство очень быстро заканчиваться.

3

Сначала надо было пройти по длинному коридору.

По обеим сторонами его тянулись невысокие перегородки. Из-за них доносились визг и жужжание пил. Под сапогами шуршал густой ковер из стружки. Над головой, в промежутках между кровельными навесами, проглядывало низкое и пасмурное утреннее небо. Дойдя до условленного закутка, Северин захлопнул за собой дверь, расстегнул воротник крутки. Уселся в кресло-качалку.

Стал ждать.

Столярное сословие в Хмарьевске – одно из самых привилегированных.

Есть, конечно, торговцы оружием и магическими артефактами, обретающиеся в многоэтажных каменных домах центральных площадей, у подножия холма, на котором высится Хмарьевский кремль. Есть всяческие алхимики, высоколобые книжники и заклинатели монстров, и драматурги, и артисты, и бесчисленные служители Городского Совета и его многочисленных ответвлений и отростков.

Кому-то достается противоположное: тянуть сетью лофкритов и скотку, кормить собой комаров, рубить лес, опасаясь затаившегося в чаще зверья или нежити. Под дождем и снегом, в любую погоду, тащиться на промысел. Зачастую, напрямую сопряженный со смертельной угрозой. Взять, к примеру, шкуродеров, что ходят по зверином следу, надеясь получить, урвать хоть что-то, например: крепкие жвала, тугую жилу. А уж у рудокопов вообще – не жизнь, а мрак сплошной. Вгрызайся в него, в этот мрак, лопатой и киркой, попробуй отнять у него самоцвет или руду.

В ряду всех хмарьевских профессий столяр стоит особняком.

Распил – как много в этом слове… Работа не особо замысловатая. Знай, сиди на своем месте, следи через магическое зеркало за процессом модификации, не забывай вовремя отдавать команды.

Хмарьевск стоит на болотах, в тесном окружении лесов. Бревна стекаются в него – всех цветов, форм и размеров. Проходят через комплекс модификаций в сложных механизмах, управляемых магией, превращаются в доски и поленья, в бруски и планки, в заготовки табуретных ножек и суповых тарелок, в древки лопат и алебард, в болванки для детских игрушек и массивные многофигурные карнизы.

Скользит по широким самодвижущимся лентам сырье, вызывая какие-то кондитерские ассоциации. Вот едут доски, похожие на плитки горького шоколада, а вот – похожие на плитки шоколада белого. Едут поленья, будто круглые карамельные батончики. А вот темно-сливовые, с потеками смолы цвета густого красного вина. Тянутся по самодвижущейся ленте доски изумрудно-зеленые и мягкого фисташкового оттенка, полосатые и тыквенно-рыжие поленья, с бирюзовыми спиралями застывшей смолы и мясисто-зеленые, исходящие соком, усеянные мелкой острой колючкой.

Это ли – не Альтерра во всей ее красоте и неизбывном ужасе?

Стекаются сюда создания из сотен миров – всех она принимает, всех обтесывает, остругивает, ошкуривает.

Переделывает под себя.

Северин ждал долго. Притворяясь, что занят работой, как и обитатели других закутков, вначале раскладывал пасьянс из колоды замусоленных карт. Потом у пробегавшего по коридору мальчишки-разносчика приобрел листок, на котором отпечатаны были еще свежей, пачкающей пальцы, краской последние постановления Городского Совета и важнейшие перемены в хмарьевской жизни.

Закинув ноги на стол, раскачиваясь в кресле, Северин слушал, что происходит за соседними перегородками. К непрестанному визгу пил быстро привыкаешь, в какой-то момент ловишь себя на том, что совершенно перестал его слышать.

В дверь постучали.

– Не заперто, – сообщил Северин.

Вошел Мартуз, непривычно бледный, без всегдашней своей улыбочки, и одетый непривычно скромно – в длинную бурую накидку с капюшоном. Молча кивнул. Извлек из-под плаща и выставил на стол бутыль горькой кедровой и пару чарок.

– С утра разминаешься? – спросил Северин. – Как прошло?

Мартуз справился с пряжкой плаща – восьминогий Ткач Арахнисов, бросил его в угол. Уселся в кресло напротив Северина, с шумом выпустил воздух сквозь плотно сжатые губы:

– Устал… От самого Древа скакал без остановок.

– Скакал, пока скакалку не отняли?

– Смешно, – Мартуз принялся разливать по чаркам.

– Не рановато ли, м-м-м?

– Ты, Север, как хочешь… А для меня в самый раз. После такого нельзя не выпить.

– Он согласился?

– Сейчас, – Мартуз поморщился, проглотив содержимое своей кружки, помотал головой. – Уф-ф-ф… согласился.

Северин хлопнул ладонью по столу:

– Отлично! Ну, а как прошло?

Мартуз стал рассказывать. Он был прирожденный рассказчик. Сколько раз, еще там, на «Жаровне», поднимали им настроение его многочисленные завирухи и байки?

Облик его со времен возвращения в Хмарьевск, со времен посвящения его в План Предприятия, сильно переменился. Это было жалкое подобие, бледная тень пержнего щеголя и весельчака Мартуза, умудрявшегося даже на «Жаровне» доставать где-то привезенные чуть ли не из самой Лютеции духи и приударять посредством них за уродливыми обозными маркитантками.

Но рассказывать он по-прежнему умел.

Северин будто собственными глазами увидел, как встречал его друга Верховный жрец Вильвики в главном зале Древа. Облаченный в темно-фисташковую хламиду с капюшоном, опутанную ярко-зелеными узорами. Лицо укрывающий за изящной маской, инкрустированной изумрудами. Северин будто своими собственными ушами услышал его приглушенный маской голос – того, кому якобы не страшен даже морской зверь Ктуле, пожиратель кошмаров. Того, кому плевать на Ктуле. Северин будто своими глазами увидел главный зал Древа, где за шершавыми живыми стенами – переплетениями ветвей – угадывается хор голосов, монотонные напевы жрецов, смутное мерцание огней. Запахи листвы и мха, ударяющие в голову почище излюбленного Шедди клиотля. Шелест и скрип ветвей, пронзительные крики хищных зверей в близкой чаще…

Мартуз был под впечатлением. Мартуз был испуган. Но поручение, с которым он отправлен был в земли Арахнисов, – выполнил с блеском.

Жрец мог отказать ему. Мог счесть его предложение дерзостью.

Особенно, когда речь пошла о том, что в предстоящем деле его выпестованной гвардии – Рейдерам Чащобы – предстоит действовать бок о бок с известными врагами – Мглистыми Акробатами, приспешниками Тенабира.

Северин еще помнил, как безумно засверкали глаза в прорезях маски Верховного жреца Тенабира, когда самому ему пришлось выполнять отведенную ему в Предприятии роль – лично озвучивать Предложение, а если понадобится – увещевать, уговаривать. Даже умолять. А быть может, в наказание за дерзость – быть располосованным на части алебардами и клинками, – как послы Лаахора в популярном анекдоте времен Последней Розни. Розни, которая еще толком не закончилась.

Но все это не понадобилось – ни в его случае, ни в случае с Мартузом.

Найрис, конечно же, был безумец. Но в одном он был прав: Боги не назначают цены крови. Эту цену назначают люди.

Цена, которую предлагали они, была справедливой.

Верховный жрец Тенабира согласился. Верховный жрец Вильвики согласился.

Закончив рассказ, Мартуз осушил еще одну чарку. Кое-как расслабившись, обвел взглядом закуток, стопку замусоленных карт на столе, прислушался к завыванию пил за тонкими стенами.

– Почему ты выбрал такое странное место для встречи? – спросил он.

– Во-первых, здесь невозможно толком осуществить слежку, – ответил Северин. – Во-вторых, прежде, чем мы начнем… Прежде чем приступим к исполнению нашего плана, я хочу, чтобы ты увидел это. Как работают столяры. Как работает вся эта пилорама. Как зазубренные стальные диски кромсают бревна, кромсают древесину, придавая ей нужную форму. Это Хмарьевск. Это Альтерра. Так она работает. Так здесь все устроено.

– К чему ты ведешь, Север?

– Мы собираемся это изменить. Если у нас получится – мир, каким ты его знал, перестанет существовать. Мир никогда уже не будет прежним. Готов ты к этому? Прежде чем ответить – посмотри, подумай. Пойми.

4

На Хмарьевск опускалась ночь. Горожане спешили по домам, спешили укрыться от ночи за ставнями, в теплом желтом свете растопленных очагов и каминов. Спешили отгородиться от тьмы, затворив засовы и задернув портьеры.

А Северин шел тьме навстречу.

Кутаясь в плащ, шел по окраинам, где лес вплотную подступал к хижинам и огородам. Мимо злачных мест, которые будут открыты до самого утра. Мимо их распахнутых окон, из которых падал, отражаясь в лужах, желтый свет, из которых доносилось пиликанье скрипки, женское хихиканье, звон посуды и хриплые тосты выпивох.

Северин шел мимо вырубок, на которых мерцали костры дровосеков – будто размечая во тьме бивуаки войска, расположившегося осадой вокруг Хмарьевска.

Он шел, а мимо проплывали какие-то припозднившиеся повозки, явно старающиеся избегнуть любопытных глаз городской стражи.

Брели навстречу какие-то смутные личности, как и он сам, наглухо закутанные в плащи, прячущие лица под надвинутыми капюшонами.

Дульф, весьма искушенный в городской топографии, на этот раз назначил местом их тайной встречи самую настоящую дыру.

Кабак «Зубодерский», пользующееся дурной репутацией место встреч охотников, шкуродеров и лихих трофейщиков, располагался на перекрестке дорог.

Вывеска, поскрипывающая на ветру, была обильно украшена рогами, копытами, клешнями и жвалами, снятыми с каких-то неведомых зверей.

На ступенях входа сидели в обнимку, баюкая в руках кружки с настойкой, двое заросших мужиков в меховых куртках и шапках с хвостами. По виду были они из тех безумцев, что ищут счастья в Ледовитых землях. Видать, только недавно из экспедиции, отмечают успешное возвращение. Немудрено, что пьяны вдупель – оттуда, из снегов, возвращаются единицы.

Дульф ждал внутри, среди чада, шума, криков, клубов дыма и стука сдвигаемых кружек. Сегодня он был одет заурядным горожанином – линялый плащ болотного цвета, под ним простая рубаха.

Рядом с ним за столом сидел, являя собой яркий контраст, незнакомый молодой человек нагло-красивой наружности, с напомаженными волосами, обряженный в форменный черно-фиолетовый камзол служителя Городского Совета, а в дополнение к нему – в кружева, шелка и золото.

Несомненно, аристократ, принадлежащий к какому-то влиятельному клану. Едва заметные точки ритуальной татуировки, шедшие от виска к углу глаза, ничуть не портили его блестящей внешности. Напротив, придавали ему шарма.

На рукавах у красавца имелись нашивки, прояснявшие его принадлежность к Хмарьевским Архивам. Святая святых, хранилище древних знаний и загадок, манускриптов и фолиантов, давно забытых магических реактивов и костей вымерших зверей. Сколько тайн они хранят!

– Здравствуй, Дульф, – Северин сел за стол, поглядел на надменного красавца. – И тебе не хворать, красавчик.

– Хорош ли? – осведомился Дульф.

– На себя не похож. Прекрасен просто. Ну, чего молчишь-то? Так проникся своим великолепием, что и говорить тяжело?

– Наслаждаюсь моментом, – ответил Дарьян, нарочито небрежным жестом поправляя напомаженную, тщательно уложенную прическу. – Видел бы ты свое лицо…

– Немного оробел, признаюсь.

– Я прямо чувствую, – продолжал Дарьян. – Что вот это мое. Мне в этом уютно. Век бы не снимал…

– Как с делом разберемся, – негромко сказал Северин, – сможешь наряжаться, как душа пожелает. Хоть в сарафан поверх тулупа, тапочки с помпонами и чугунный горшок вместо шляпы.

– Ну, это уже будет перебор. Тут, понимаешь ли, Север, важно выдержать стиль.

– К делу, – напомнил Северин. – Ты видел его?

– Нет. В Хмарьевске он почти не появляется. Постоянные отлучки, весь в делах.

– Догадываешься, что это за дела? – спросил Дульф.

– Аррет.

Дульф молча кивнул. Вернулся к курению трубки. Лицо его едва виднелось в густых сизых клубах.

– А девушка? – Северин выдавил из себя, озвучил, наконец, вопрос, с которого хотел бы начать весь этот сегодняшний разговор. – Ее ты видел?!

Дарьян только пожал плечами.

– Ну а как насчет подходов?

– Выясняю, – сказал Дарьян. – Сложно подобраться.

– Еще бы…

– Зато мне удалось выяснить, где они держат нашего приятеля.

– Шедди?!

– Точно. Напрямую к нему подобраться, конечно, не удалось. Но мне в руки попались некие списки…

– Что за списки?

– Судя по всему, самые отъявленные нарушители Хмарьевского спокойствия. Потрясатели основ. Так называемые «преступники против миропорядка».

– Среди них есть еще один мой человек, – вставил Дульф. – Тот, кому вы должны были передать послание, написанное на псевдоэльфийском.

– Магистр Циролис?! – Северин с Дарьяном переглянулись.

Доставлять донесение по адресу им так и не понадобилось. Не дошло и до золота от Городского Совета. Впрочем, когда все они, наконец, втретились в Хмарьевске, у Дульфа с Северином был вчерне готов План Предприятия. Северин опасался, что товарищи его не поддержат, уж очень безумным и опасным виделось будущее Предприятие. Но они согласились. И не только из-за золота – с этим у Дульфа проблем пока еще не возникало. Просто ставки выросли. Игра перешла на новый уровень. А они, и Мартуз, и Дарьян, при всех своих недостатках, имели одно очень важное достоинство – они страсть, как любили отыскать на свою голову неприятностей. Это у них с Северином было общее. Иначе бы судьба не свела их на «Жаровне». Иначе бы они не ввязались в то, что затеял Дульф.

– Циролис Непонятый, – продолжал между тем он, – входивший в Городской Совет ученый-книжник, энциклопедист, алхимик, изобретатель, философ. Любитель проповедовать в придорожных кабаках и на ярмарочных площадях. Одни почитают его умнейшим в городе человеком, другие – открыто над ним смеются. Его называют лжецом и пророком. Но его главное свойство – никого он не оставляет равнодушным…

– А он-то как там очутился?

– Не слыхал про такого писателя, Форстана Мальвира?

– Ну как же, – кивнул Северин. – На «Жаровне» я им, помню, зачитывался. Когда выдавалась свободная минутка.

– Магистр Циролис и Форстан Мальвир – одно лицо.

– С ума сойти! Значит, они его прищучили в конце концов?

Подошла служанка.

– Принести вам чего-нибудь, мальчики? – она буквально пожирала глазами Дарьяна.

– Пинту зеленого и пенистого, – кивнул Северин.

– Две, дорогуша, – добавил Дарьян.

– Три, – Дульф извлек из-под своего неприметного плаща туго звякнувший мешочек. – И я угощаю.

Служанка, шелестя юбками, скрылась среди спин и затылков посетителей. Дарьян проводил ее заинтересованным взглядом.

– Так что там со списками? – напомнил Северин.

– Это я и пытаюсь выяснить, – лицо Дарьяна посерьезнело. – Возможно, их готовят к отправке на рудники. Но ходят смутные слухи о каком-то ответственном мероприятии, которое затевает наш приятель. Магический эксперимент с участием наблюдателей от всех Пяти и от Особых надзорных ведомств городской стражи.

– Думаешь, пленников могут использовать как подопытных кроликов?

Дарьян вновь пожал плечами.

– Как там Мартуз? – спросил Дульф.

– Отлично справился, – ответил Северин. – Вильвика в деле. Правда, он сам немного нервничает.

– Еще бы, – сказал Дарьян. – Учитывая то, что мы собираемся провернуть…

– Наверное, мы сошли с ума…

Северину было весело. Впервые за много-много дней ему было действительно весело. И так легко.

– Хедина тоже кое-кто считал безумным, – Дульф выпустил сквозь сжатые губы длинную струю дыма. – Ну и где они теперь?

К их столу подошла служанка с подносом, заставленным пивными кружками, в тусклом свете кабака отливающими всеми природными хмарьевскими цветами – от болезненно-бледной болотной мути до густой и насыщенной, живительной хвойной зелени.

– Дорогуша, – сказал ей Дарьян. – Пока тебя дождешься, вся жизнь перед глазами пронесется.

5

Дни походили один на другой, казались нескончаемо длинными. Обманчивое впечатление – время неслось, как беговые жуки на заезде.

Приближалась осень.

Мурин-Альбинский не показывался им на глаза. Таился где-то на границе измерений, шастал между мирами. Терялся в бесконечных коридорах, галереях и переходах Хмарьевского кремля.

Как паук, спрятавшись в темном углу, ткал свою паутину.

Картинка постепенно складывались. Его замысел становился все более очевидным. Только не было прямых доказательств.

Они ползли к вражеским окопам, в полной темноте, – и стоило кому-то вскочить раньше времени и закричать «ура!», – их всех немедленно накрыло бы огненным шквалом.

Поэтому они действовали, как и их противник – таились до поры по укромным углам, ткали свою паутину.

По протекции Дарьяна, при активном содействии Дульфа Северину удалось устроиться в городской Архив.

Ранним пасмурным утром он поднимался по широким ступеням, ведущим к северо-западным воротам Хмарьевского кремля.

Один из бесчисленной армии таких же, как он, служителей города, в неприметных темно-серых, черных, болотных и бурых плащах с надвинутыми капюшонами – они втягивались в ворота сплошным человеческим потоком.

Гранитная лестница пустела до наступления сумерек, когда весь этот человеческий поток кремль исторгал из себя – в обратном направлении. Поток спускался к широкой площади, чтобы дальше рассеяться по Хмарьевску, кто куда, согласуясь с личными вкусами и представлениями о благоприятном отдыхе – по кабакам и публичным домам, по съемным мансардам и аккуратным домикам с цветниками, по полупустым храмам любого из Пятерых и забитым до отказа театрам…

И вместе с ними шел Северин – плоть от плоти этого хмарьевского народа, бесцветных и безликих тружеников, на многих и многих поколениях которых зиждилось благосостояние города.

Самые благополучные, самые скучные его жители.

Будто слой соломы, отделяющий драгоценную фарфоровую вазу от жестких стенок ящика, в котором ее перевозят, они служили прослойкой – между низшими и высшими.

Между низшими: толпами голодранцев, желающими урвать себе кусок счастья, желательно бесплатно, возможно, ценой большой крови. Между несчастными отчаявшимися дураками, готовыми поверить любому безумцу, который пообещает им свет в конце туннеля – опять же, за любую цену. Между всеми теми людьми и нелюдями, что стекались из чащоб, гор и пустынь – сюда, в сердце цивилизации, чтобы попытать счастья. Беглецами. Отверженными. Отбросами.

И между высшими: между выжившими из ума плешивыми аристократами, утопающими в роскоши, но всего этого им по-прежнему было мало и хотелось больше. Между холодными и пресыщенными жизнью авантюристами, желающими пощекотать себе нервы; и честолюбцами, которых мог бы так выгодно высветить пожар какой-нибудь новой, безусловно, маленькой и, безусловно, победоносной бойни. Между хихикающими над магическими шарами магами в башнях из слоновой кости и плетущими в своих заплесневелых казематах гнусную ворожбу чернокнижниками. Вершителями. Кукловодами. Сверхчеловеками.

Между первыми и вторыми стояли – безликие и бесцветные, обычные, заурядные, простые люди.

Будто крышка на печной трубе – рассекали, притупляли, задерживали идущий снизу раскаленный жар, густой пар, которому лишь бы рваться и рваться вверх, а дальше хоть трава не расти. А сверху не давали прорваться громыхающему граду, безумному ливню, злой вьюге, которой лишь бы упасть, обрушиться, побелить все своим цветом, а после нас – хоть потоп.

Сами того не ведая, не давали разгореться Большому Пожару, хотя наверняка чувствовали, – не могли не чувствовать, – стоит ему разогреться, первыми сгинут именно они.

Не большие и не малые – а так, средние.

Ловили злой Хмарь-туман дырявым корытом, цепляли на дуршлаг, просеивали его решетом.

Кому и зачем это надо – не ведали. Сами про себя думали, что живут зря. Думали, все это бессмысленно. Думали, что растрачивают себя по пустякам и занимаются глупостями. Втайне мечтали о переменах, великих свершениях – но были слишком слабы для них, слишком трусливы и болезненны.

Выросшая среди крутых холмов и мглистых низин, особая нация хронических насморков и вечно мерзнущих пальцев ног, поджимай – не поджимай.

Не герои и не злодеи, не богатые и не бедные, не личности и не толпа – а так, где-то посередине.

Проживали долгие, скучные свои жизни, занимаясь бессмысленными и скучными делами – каждый своим. Но в целом… В целом… Служили фундаментом, не давали растратить и растерять. Удерживали. Сохраняли. Приумножали.

Ловцы тумана. Основа мироздания. Опора Равновесия.

Теперь Северин чувствовал себя одним из них.

И все больше убеждался – то, что они делают – он сам, и Дульф, и Мартуз, и Дарьян, и даже прищученный городской стражей, томящийся в ее темных казематах магистр Циролис – пятерка безумцев, пятерка отчаявшихся, – совершенно необходимо. То, что они собираются сделать, – их прямой долг.

Прежде всего – перед этими безликими и бесцветными людьми, вместе с которыми он поднимался и спускался по широким гранитным ступеням, ведущим к воротам Хмарьевского кремля.

И цель теперь была близка, как никогда.

6

Покончив с делами в Архиве, он спускался по гранитной лестнице, миновав широкую площадь, углублялся в нижний город. Брел, куда глаза глядят, без особой цели. Размышлял. Обдумывал.

В Архиве приходилось заниматься не только их собственным Делом, в подробности которого посвящены были в Хмарьевске только пятеро.

Приходилось для прикрытия и конспирации еще и соответствовать должности архивного служителя. Проверять на соответствие нумерацию специальных карточек и нумерацию ячеек, в которых хранились другие карточки, которые тоже необходимо было сверять.

Приходилось разбираться со сложной топографией шкафов и ящичков, бесконечными лабиринтами уходящих куда-то вглубь, во тьму, в самое сердце Хмарьевского кремля. Так далеко, глубоко и запутанно, что, отправляясь по поручению нового начальника, хотелось взять клубок ниток, конец нити крепко привязать к массивному столу, чтобы иметь хоть какую-то страховку, на случай если заблудишься в этих пропахших пылью, плесенью и старой бумагой бесконечных проспектах, улочках и переулочках из пронумерованных шкафов, стеллажей и тумбочек.

Начальником его был плешивый щуплый старичок в окулярах на вздернутом носу, круглые стекла которых увеличивали его глаза втрое, придавая внешности что-то кукольное, игрушечное. Идя за какой-нибудь очередной карточкой, упрятанной в одной из бесчисленных папок, что хранились в ячейке одного из множества шкафов, Северин всякий раз боялся потеряться там.

Покончив с работой, Северин бродил по городу.

В последние ночи ноги, будто сами собой, всякий раз выводили его к кладбищу.

Приходил сюда уже несколько ночей подряд.

Слышал гулкий звон ратушных часов, отбивающих полночь. Смотрел на зазубренные шпили-клинки кремлевских башен, нацеленные прямо на равнодушный лунный лик.

Миновав кованую решетку забора, скрипучие ворота, входил в это царство теней.

Шел сквозь туман, касаясь руками, затянутыми в перчатки, высоких зарослей крапивы. Шел мимо могильных камней, замшелых статуй, шел в тумане, мимо склепов с вычурными грифонами и пустоглазых ангелов.

Обитатели этого Особого хмарьевского квартала следили за Северином пустыми глазницами, скалили голые челюсти в улыбке. Приветствовали. Узнавали.

На кладбище он был один.

Казалось, вот-вот появится там впереди, за очередным поворотом тропы – изящный белый силуэт, луна блеснет на отливающих медью волосах.

Но нет…

Был только он. Только бесчисленное количество призраков, роящихся меж надгробий.

И еще извечная спутница, извечная советчица – Хмарь.

7

Придя на кладбище на пятый день, накануне дав себе зарок, никогда уже не возвращаться сюда…

Северин сразу понял, что на этот раз – она здесь.

Их снова двое. Как и в той, другой жизни, в его странных снах, из-за которых в конечном итоге и оказался он на Альтерре.

Вновь на кладбище, в этом квартале молчаливых наблюдателей, их было двое.

Он, Северин, приходящий сюда от ночи к ночи.

И она – стройная фигурка в отдалении, за пеленой тумана. Легкий шорох шагов, блеск рыжих локонов в лунном свете.

Дни и ночи слились. Гранитная лестница, ведущая в пасть Хмарьевского кремля, и пропитанные запахами пыли и плесени бесконечные переходы Архива, бесконечные ряды шкафов и стеллажей.

Тяжелый плеск тяжелых от туманной влаги штандартов на шпилях Хмарьевского кремля.

Долгие разговоры о предстоящем Предприятии. С Дульфом, как всегда, невозмутимым, утопающим в клубах табачного дыма. С Дарьяном, выходцем из мокшинских чащоб, ставшим завсегдатаем светских салонов, под слоями пудры скрывавшим татуировку следопыта. С Мартузом, напротив, теряющим все прежнее свое щегольство и полнокровие, в глубине души, видимо, уже жалеющим, что ввязался во все это, но даже не помышляющим о том, чтобы свернуть. Чтоб выйти из игры. Остановиться. Только не теперь, когда они зашли так далеко.

Бесконечные разговоры, обсуждения – под шипение густо-пенной изумрудной кислятины, в зеленовато-желтой мути кедровки…

Паутина заговора, паутина лжи растет и множится, серебристо мерцают все новые и новые кружева, дрожат на сыром хмарьевском воздухе, пропахшем тиной, полном звона жадных кровососов.

Быть может, все это снится ему? Все это один непрекращающийся сон?

И когда он проснется, за окном будет рассвет, зеленовато-алый, похожий на пробуждающегося волшебного змея, разворачивающего блестящие чешуей кольца длинного гибкого тела?

За окном будет гул московских пробок и грохотание машин, укладывающих плитку; будут мморпг и блоги, тирамису и аренби, и клетчатые хипстеры, и атмосфера общей социальной нестабильности?

И опять надо будет ждать маршрутку, которая все никак не хочет ехать, и тащиться на ней к метро, и вновь пытаться рисовать прикольные открытки, на обороте распечаток безуспешными каракулями пытаясь удержать осколки сновидений, вынести хоть что-то из того мира – в этот. Хотя это и не нужно – и никогда не было нужно – никому, и в первую очередь тебе самому.

Неужели? Неужели это всего-навсего сон?

Может, проверить? Установить с точностью, где тут сон, а где явь.

Покрепче ухватив рукоять верного гатримарса, нацелить его острие в собственное сердце. С силой надавить. Провернуть.

Действуя, как рычагом, просто-напросто выключить все эти воплощенные грезы и овеществленные мечтания. Покончить с ними.

Что ты скажешь на это, повелительница-Хмарь, злобная мачеха?

Северин не знал ответа. Но он был счастлив, счастлив как никогда – снова видеть эту рыжеволосую девушку в белом платье. Быть может, призрака. Быть может, именно ее, свою потерянную любовь.

Он не решился бы нагнать ее, спросить, нарушить молчание кладбища неосторожным возгласом – если это и вправду сон, вдруг он прервется?

Северину хотелось, чтобы сон длился и длился. Он готов был остаться здесь навсегда, лишь бы не терять из виду белый силуэт. Лишь бы не терять надежды.

Шаг в шаг с ней. Так невыразимо далеко и так опьяняюще близко. Разделенным с ней лишь волнами влажного тумана и тонким комариным писком. Отделенным от нее целыми кварталами могильных камней и склепов.

– Как думаешь, это и вправду она? – мысленно спрашивал Северин у собственной тени.

– Спроси сам, – издевательски шипела в ответ тень.

– Мне страшно. Я боюсь, что это сон. Что я разрушу его. Разобью на мириады маленьких осколков.

– Прекрати, – скользя по могилам, шипела тень. – Противно слушать тебя. После всего того, через что ты прошел. Когда цель так близка. Ты дрогнул… пытаешься пойти на попятную. За этим ты приходишь сюда, в этот квартал мертвяков. Снова и снова. Ты и сам – один из них. Такой же призрак, как остальные.

– Врешь, врешь… я еще живой. Я живой!

– Скажи это вслух! Ну, же? Разрушь тишину – посмотри, что из этого выйдет…

– Будь ты проклята!

– Конечно, я проклята, ведь я – это ты.

– Я не ты. Я живой.

– Тогда что ты здесь забыл, приятель?

Далеко впереди, в тумане, угадывался белый силуэт. Кружево темных ветвей покачивалось на ветру. Туман клубился причудливыми завитками.

– Сначала мне нравилось здесь, – беззвучно объяснял Северин самому себе. – Мне казалось, я что-то понимаю, глядя на эти… маски…

– Маски? – тень, казалось, была удивлена.

– Маски людей. Все эти скульптуры, венки, статуи, барельефы. Высеченные на камне, отлитые в бронзе – афоризмы и цитаты, посвящения и стихотворные эпитафии. Маски тех, кто покоится внизу.

– Или тех, кого ты пытаешься углядеть в тумане? – прошипела тень. – Верно?

– Верно. Но она не похожа на них.

– Почему?

– Она живая…

– Завязывай с пенным зеленым и горькой кедровой! – юродствовала тень. – Еще не поздно выйти из игры. А то через день-другой ты и сам получишь тут вид на жительство. Будешь скалиться среди корней и червей глупой ухмылкой и пялиться пустыми глазницами на луну-красотку. А мне придется отправиться в вольное плавание…

– Не сможешь, – отвечал Северин. – Мы с тобой одно целое.

– Ну, это как посмотреть…

– Совершенно точно.

Тень безмолвствовала, словно обдумывая ответ.

– Абракадабра, – сказала, наконец, тень.

Северин остановился, замер. Упуская из виду девушку, уходящую все дальше, в глубь кладбища.

Тень Северина была права.

Он находился здесь и сейчас именно поэтому.

Черта между ним и миром. Меловой круг, что отделяет нечистое от чистого. Ему нельзя догнать этот белый силуэт в тумане.

И Жанне нельзя к нему.

Абракадабра! Заклинание, пришедшее из мрачных веков, из полыхающих миров стальных лат и вшивых рубищ. Повторяй снова и снова! Снова и снова! Повторяй, всякий раз отнимая по букве – и отойдет, рассеется! И защитишься! Если повезет…

Северин бормотал лихорадочным шепотом, до крови кусал губу. Если это сон – почему он не просыпается? Почему чувствует на губах этот соленый привкус – собственной крови? Почему не просыпается, ведь ему же больно?

Он опустился в заросли крапивы, прижался спиной к холодному, влажному от росы могильному камню.

Почему? Ну почему?! Почему ему нельзя переступить этот меловой круг? В чем он провинился перед миром и людьми?

Неродина-Альттера, преследовавшая его с самого рождения, шедшая с ним рука об руку. Она всегда была рядом.

Она, наконец, заполучила Северина. Но и этого ей было мало. Хотела вобрать его в себя всего, без остатка. Как те вещи, которые были на них с Гирбилином в момент Перехода между мирами.

Альтерра хотела получить все – навеки упокоить его в своей земле, оплести своими корнями, поглотить всеми своими червями. Переварить и усвоить.

Альтерра была красива – болезненной осенней красотой. Бабочка, порхающая возле огня. Гибкая гимнастка, танцующая, балансируя на нити, растянутой над полыхающей преисподней. Она пахла тленом и смертью. Она была больна.

– Ты больна, – беззвучно шептал Северин. – Но мы излечим тебя. Мы – тот магический эликсир, который так необходим тебе. Он или навсегда излечит тебя… или убьет.

Жанна – если это была она – скрылась от него в густой тьме.

Ему так хотелось увидеть ее. Хотя бы еще раз. При свете дня. Но кто знает – какими они будут тогда?

Не рассыплются ли от солнечного света, как вышедший из склепа вампир, как Вегард, которого зацепил смертоносный бич Гирбилина, сотканный из первозданной тьмы, рассыпался в пыль?

Но как бы хотелось ему, хоть бы еще раз, хоть бы на единое мгновение – услышать, как она смеется. Он все отдал бы за это. Он должен догнать ее. Должен найти.

Поднялся, касаясь ладонью могильного камня. Почувствовал кончиками пальцев углубления – впадины выбитых на нем букв, слов, складывавшихся в эпитафию.

Прощальное слово. Памятный знак. Очередная маска смерти.

«Вышедшему из ниоткуда… танцевавшему на проволоке Вечности… во Тьме».

– Глупый мечтатель, – шепнула тень, ускользая, растворяясь в сумраке вместе с луной, которую затягивало тяжелыми свинцовыми тучами. – Скоро рассвет. Тебе пора…

Северин покинул кладбище, долго петлял по мощеным улочкам, сторонясь света от редких фонарей, из распахнутых дверей пивных, из узких щелей в ставнях домов.

Надо было возвращаться.

Его ждал сухонький сморщенный старичок в своих окулярах, годами чахнущий в архиве, будто ссохшаяся мумия в своей величественной гробнице, окруженная всеми мыслимыми богатствами – бесконечными коридорами шкафов и стеллажей, уходящими вдаль, во тьму, хранящими в себе все тайны этого мира, все тайны смежных миров. Быть может – все тайны Упорядоченного. Все то, что можно уместить в буквах и цифрах. Все то, о чем можно рассказать при помощи слов.

Все сокровища, привезенные с края ойкумены, из земель, Где-водятся-Драконы и из земель, Где-водятся-Тигры. Из сердца раскаленных сухих пустынь, из колючих дебрей влажных джунглей, из безмолвных льдов.

Его ждал Заговор, нетронутая расстановка фигур на шахматной доске, вот наши, вот враги, но непонятно, кому делать первый ход?

Непонятно, кто играет за белых. Все фигуры, от пешки до ферзя, поблескивают черным лаком.

Северину стало, наконец, понятно, что так пугало его в первых встречах с людьми этого мира – особенный блеск глаз, прозрачность радужки и черные зрачки, сужавшиеся игольным ушком, зрачки – коловшие острием иглы, в которых чудилось что-то звериное, хищное.

И этот особенный блеск их глаз. Отсвет причастности к высшим тайнам вселенной, вобравший в себя заветный привкус надмировой власти, проявлявший себя всякий раз, когда шуршал разворачиваемый ветхий пергамент и ветер подхватывал гортанные резкие фразы заклятий, когда вились и путались закорючки забытого письма и цветные флажки перемещались по материкам и океанам, параллелям и меридианам мировых карт.

И поздно бежать от этого в квартал мертвецов. Поздно пытаться догнать в тумане девушку из своих снов.

Туман тает, занимается новый рассвет, а с ним приходит запах пыли, запах крови.

Рассветные лучи высветят гордые профили статуй. Заиграют, заискрятся на золотых монетных профилях, на золотом шитье черно-фиолетовых камзолов.

Это его, Северина, жизнь. Его судьба. Его предназначение.

И что бы с тобой сегодня или завтра ни случилось – упрется ли в сердце острие гатримарса, или девушка с рыжими волосами задержит свой шаг по тропинкам кладбища, обернется, узнает, окликнет…

Что бы ни случилось – это часть большого Плана.

И на бесконечных стеллажах какого-то Вселенского Архива – на одной из полок, в одной из ячеек – найдется карточка, где написано и твое имя тоже.

Просто надо вспомнить его.

Хотя бы попытаться вспомнить.

Ночь уходит, уступая рассвету, и последним ее отзвуком звучит тонкий комариный писк…

Или это твоя собственная тень хихикает, ускользая?

8

Проснувшись, Северин стал шарить в тумбочке возле постели – жесткой и узкой, стоящей в углу снимаемой им комнатки – на верхнем этаже дешевой гостиницы, что притулилась на перекрестке Второй Хмелеварской и Ящерикова Поля.

Самое подходящее место для молодого человека, начинающего карьеру Архивного служителя. Не вызывает подозрений. Соответствует «легенде».

В ящике лежали сувениры из прошлой жизни.

Зачитанный, замусоленный томик Форстана Мальвира.

Ожерелье из заржавленных шестеренок, снятых с закопченных огнешарами, покореженных алебардами конструктов – там, далеко на юге, в степи.

Расшитый бисером кисет с порошком-клиотлем, купленный по случаю, напоминание про Шедди Краснолиста. Про то, где он теперь обретается. Про то, за что они борются.

А вот и он – рубиновый осколок елочного шара. Единственный предмет, который удалось Северину пронести с собой, миновав Точку Перехода, из его прежнего мира, с Земли, с Терры.

Северин посмотрел на осколок. В приглушенном красном сиянии не отразилось ни блеска масляной лампы, ни его усталого, с глубокими тенями под глазами лица, поросшего чахлой щетиной, ни пыльных потолочных балок комнатки, в которой он квартировал.

В осколке отражалось хмарьевское кладбище.

Опутанный вуалью тумана могильный камень, на котором была выбита надпись:

«Вышедшему из ниоткуда

Ушедшему в никуда

танцевавшему на проволоке Вечности

с погасшей свечой

во Тьме».

Теперь Северин точно знал, как добраться до Мурина, как попасть в кремлевские катакомбы, где тот затаился. Где он, укрытый спасительной тенью, ткал и ткал все это время свою зловещую паутину.

Недостающий пункт их Плана, их собственной липкой паутины, которую они сами так старательно плели, как и их противник, таясь в тени.

Теперь Северин знал, как к нему подобраться. Осталось только сообщить об этом остальным.

Возможно, они не поверят. Но у Северина не было никаких сомнений в том, что это самый верный путь к назначенной цели.

Жанна указала ему этот путь.

9

Мушиные Фермы, печально известный округ, темное пятно на карте Хмарьевска.

Место, на подходах к которому не встретишь богато одетого всадника, изящного конного экипажа или паланкина, украшенного фамильными гербами, который несут здоровяки, одетые в те же клановые цвета, а быть может – молчаливые наемные тролли.

Сюда приходили пешком.

Шли мимо городской свалки, мимо заброшенных складов, ставших обиталищем жадных до плоти мороков, по длинному деревянному мосту над оврагом, на дне которого что-то хлюпает и булькает, но что именно – не разглядеть – все скрывает Хмарь-туман.

Шли, шаркая разбитыми сапогами и стоптанными ичигами, смачно схаркивая.

Или тихо, бесшумно скользили – сжимая под плащом рукоять кинжала.

Или брели, понурив голову, после длинной смены на фактории или портовых складах, хлюпая по глубоким лужам – скорей бы домой, хлопнуть самый первый (самый желанный) стакан пенистого зеленого или сразу перейти на горькую кедровую. Заесть, прихлебывая, жирной похлебкой из лежалой рыбки-скотки.

В Мушиные Фермы шли, спотыкаясь и раскачиваясь из стороны-в-сторону, поминая злым заплетающимся языком и мачеху-Хмарь и всех Пятерых с выводками жрецов, и в особенности городскую стражу, псин блохастых, и задоголовых умников в Совете с их нововведениями насчет торговли выпивкой в ночное время.

В Мушиные Фермы шли, шурша юбками и пьяно похохатывая, на крутых спусках покрепче хватаясь за локоть кавалера, имени которого не удалось, да, в общем, и не надо запоминать.

Порой сюда приходили, слитно громыхая коваными сапогами, брякая доспешной сталью, попирая уличную грязь древками алебард. Но, в общем, не часто. Особенно после истории с неким Опустошителем-переулка-Менял.

Раньше в Мушиных Фермах были владения рода Мясожуев, чьим промыслом издревле были – скотные дворы, колбасные цеха, бойни, ледники, мясные лавки. Мух тут было столько, что застили солнечный свет. Горожане ворчали: мяса на рынках не достать, зато вот по мухам план у Мясожуев всегда перевыполняется.

Но потом Мясожуи неосторожно заступили дорогу родовитым Инлунгам, были разбиты в прах, рассеяны и навсегда сошли с хмарьевской политической арены. Только название квартала от них и осталось.

Северин шел по кривой улочке, спускавшейся вниз к Чавке, грязному и заболоченному притоку полноводной Мошкарицы. В самом низу этой улочки стояли «Клешни», кабак наидурнейшей репутации, очередное место, где всем и на всех плевать, идеальное место для встречи заговорщиков.

В полумраке главного зала за столами сидели хмурые бородачи и уродливая нелюдь, потягивали кедровую и зеленое, стучали о столешницы кубиками-костями, меланхолично жевали клиотль.

Северин направился прямиком к лысому трактирщику за стойкой. Трактирщик был занят тем, что пытался мясистыми пальцами подцепить что-то, прилипшее к донышку пустой пивной кружки, но рука никак не пролезала.

– Вас ожидают, – трактирщик глянул на Северина заплывшими глазками, вернулся к своему медитативному занятию.

Отдельные кабинеты располагались на втором этаже «Клешней».

Проворный мальчишка-слуга, с лишаем в полщеки, с почтительным поклоном велел следовать за ним. Глазки его так и поблескивали, обшаривая пояс Северина в поисках кошелька.

Северин слегка сдавил ему ухо кончиками пальцев, сказал, что найдет сам. Мальчишка испарился.

Северин поднялся по скрипучим ступеням, миновал коридор. Из-за портьер по обе стороны коридора доносились обрывки хриплых песен, звон кружек, стоны, хохот.

Отвел портьеру в самом дальнем кабинете от лестницы. Три пары глаз требовательно уставились на него, блеснув из полумрака.

– Заждались уже, – сообщил Дарьян, одетый с неизменным теперь уже щегольством.

Мартуз же, напротив, за прошедшее с последней встречи время совсем потускнел. Лицо его осунулось, в глазах появился нездоровый маслянистый блеск. На некогда полнокровных, румяных щеках пробивалась теперь борода. Края рта, пребывавшие во всегдашней полуулыбке, загнулись книзу, их будто скобами охватили морщины.

– Мурин-Альбинский, – сказал Мартуз, когда Северин уселся за стол напротив него. – К гнолловым хренам свихнулся! Он просто спятил, вот что…

Мартуз оказался самым везучим из них.

Мартуз, который в первые дни их Заговора, в самом начале, казался самым ненадежным из них, сомневающимся, самым слабым звеном!

Именно ему удалось подобраться к Мурину ближе, чем всем остальным.

– Сам расскажешь Северу, что тебе удалось выяснить? – спросил Дульф. – Или мне пересказать?

Дульф стоял возле окна, держась в тени, искоса поглядывая на кривую улочку внизу.

Мартуз помотал головой. Он сидел на лавке, устало прислонившись затылком к стене. На столе перед ним стояла тарелка с недоеденными «лофкритовыми палочками» и недопитая кружка зеленого пива.

Он выглядел так, словно его пропустили через пресс для отжима масла.

– Расскажи лучше ты, – прошелестел Мартуз. – Я подремлю, можно? Я так устал…

Дарьян пригубил чарку кедровки, устало потер переносицу.

– Плохие новости? – спросил Северин, садясь за стол.

– Не то чтобы плохие…

Дульф отошел от окна, уселся напротив. Извлек из складок плаща трубку, кисет, огниво.

– Чего-то такого мы и ожидали от Мурина с самого начала. Но кто мог предугадать, насколько далеко заведет его безумие и жажда всевластья?

– Поподробней можно?

Дульф кивнул, затянувшись, выпустил к потолку длинный табачный шлейф.

И стал пересказывать то, о чем совсем недавно поведал им с Дарьяном Мартуз – теперь привалившийся к стене, уснувший сидя, приоткрыв рот, понурив голову, не в силах уже бороться со смертельной усталостью.

Дульф стал рассказывать:

– Источник всех нынешних мрачных свершений, как это часто бывает, кроется в величайшем прорыве, важнейшем шаге в развитии маготехники. Мурин-Альбинский половину своей жизни изучал механизм перемещения между мирами. Связка Терра-Альтерра-Аррет – загадочный треугольник, над которым до сих пор ломают голову лучшие умы Упорядоченного. Перемещаться между этими мирами могут считаные единицы. Это Дар, это талант – иначе не назовешь. Это определенная степень магического сродства, помогающая обмануть законы мироздания, обойти, если угодно, запрет, наложенный самим Творцом. Это загадка. Важны здесь не только врожденные способности тех, кто пытается осуществить переход. Важна и пространственная составляющая. Так называемые Точки Перехода рассеяны по мирам без какого-либо порядка. Обнаружить такое место – настоящая удача. Но влияние оказывают еще и время года, и положение планет… множество побочных факторов, дополнительных условий. Не буду углубляться в детали… Все это до конца не изучено, предстоит много работы… Мурину-Альбинскому удалось то, над чем бились поколения магов. Каким-то образом ему удалось наладить связь между нашей Альтеррой и миром Аррет. Удалось вывести формулу, благодаря которой он может теперь создавать порталы…

– Какой от этого прок? – поинтересовался Северин, вспомнив, как они с Гирбилином, миновав Точку Перехода, остались, в чем мать родила. – Ведь через такой портал не протащить даже мешка серебра?

– Я не знаю, каким образом ему это удалось. Для меня это загадка. Но Мурин сумел обойти это ограничение. И прямое доказательство этому – то, что происходит теперь в южных степях.

– Постойте-ка… Значит, все эти россказни про якобы возрождение Шахрияра, это все правда?

– Выходит, что так… Мурин – убежденный фанатик. Им всегда двигало стремление вкусить запретного плода хаоситской магии, попытаться дойти до самых ее истоков. И такая одиозная фигура, как Шахрияр, не могла не занять его воображение. С врожденной способностью Мурина к скольжению между мирами для него не представлялось большой трудностью попасть в мир Аррет. А именно там, согласно преданию, находится гробница Шахрияра. Его развоплощенный дух надежно заперт в междумирье, но прах его, рассеянный на мириады частиц, пребывает на месте его гибели – в мире Аррет. Очевидно, что Мурин пытался разыскать гробницу. И, судя по происходящему на юге, ему это удалось.

– Какая тут связь? Я хочу сказать, все эти шреккеры и морталисты – они-то откуда взялись?

– В этом-то все и дело. В результате действий Мурина и тех, кто ему помогал, образовалась прореха между мирами. Через нее и хлынула в южные степи волна всей этой мерзости. Отголоски древней, почти забытой хаоситской ворожбы. Ее прямое наследие. Где-то в мире Аррет функционирует сложнейший маготехнический механизм, настоящая фактория по производству кошмаров и погибели. Но весь ужас происходящего в том, что Мурин умудрился наладить бесперебойную связь между мирами. Выстроил порталы, через которые осуществляет подпитку этого механизма.

– Чем же такой механизм можно подпитывать?

– А как ты сам думаешь, Северин?

Северин некоторое время молчал, раздумывая.

Ему вспоминались загадочные твари в Степи, облаченные в уродливую шипастую броню, бескровные лица, скрывающиеся под глухими шлемами.

Агрессивные, неудержимые, упорные. Они появлялись из ниоткуда, гибли, унося столько человеческих жизней, сколько удавалось. Гибли и появлялись вновь.

В этом была логика. В этом была какая-то гнусная и злая, нечеловеческая логика. Очень в духе приверженцев Хаоса.

– Кровь, – сказал Северин. – Жизни. Вот какой у них главный ресурс.

Дульф кивнул:

– Надо отдать ему должное… В механизме, который удалось выстроить Мурину, есть даже какая-то особая математическая красота. Скупость деталей, целесообразность каждого элемента. В том, что ему удалось создать, есть изящество… если не брать в расчет то, что речь идет о сотнях и тысячах человеческих жизней, вовлеченных в круговорот мучительной гибели и еще более мучительного возрождения… Непрестанное вращение мясорубки, выдающей кровавый фарш – питательную среду…

– Какую еще питательную среду? – не выдержал Северин. – Для питания кого?!

Дульф поднес к губам трубку, затянулся.

– Питательную среду, – вставил Дарьян. – Для этого самого рассеянного по горам и долам Шахрияра. Правильно я говорю?

Дульф выдохнул дым, кивнул:

– Правильно. Степная война плодит смерть и страдания, которые так потребны Мурину-Альбинскому для поддержания деятельности его смерть-фактории. Когда эти страдания и смерти достигнут критической массы, Мурину представится прекрасный шанс, чтобы попытаться сделать то, о чем он так фанатично мечтает. То, чему он посвятил всю свою жизнь…

– Воплотить Шахрияра, – одними губами прошептал Северин. – Но, гнолл раздери, как?! Как нам его остановить?

– В этом вся суть…

Дульф встал, взял кувшин, плеснул из него пенистого зеленого пива в кружки – себе, Северину, Дарьяну. Оценивающе поглядел на мирно посапывающего, приоткрыв рот и оттопырив нижнюю губу, Мартуза. Поставил кувшин на стол.

Дульф жадно отпил из кружки, смачивая пересохшее горло, и продолжил:

– В этом вся суть предстоящего нам Предприятия. У нас просто нет времени. Если бы узнали об этом раньше… На голову Мурина обрушилась бы вся мощь тех сил, что служат Равновесию, – собралась бы армия со всех уголков Упорядоченного. Но времени у нас нет… Кровавый ресурс, который так необходим Мурину для приведения в жизнь его плана, практически достиг необходимой массы. А теперь еще он собирается подогнать процесс. Подсыпать в топку еще дровишек…

– Каким образом?

– Мурин действует как заурядный дикарь-некромант, перерезающий над свежей могилой голову черному петуху, окропляющий землю его кровью и бормочущий соответствующие случаю заклинания. Но только покойник – один из величайших магов Хаоса в истории Упорядоченного, повергнутый самими Новыми Богами. Каков масштаб! Поэтому и действует Мурин в пределах не кладбища, но целой страны… Массовое жертвоприношение. На дворе смутные времена. Из-за резни между кланами и культами Хмарьевска в подземельях в самом сердце города томится, ожидая заслуженной ссылки на рудники, или выкупа, или помилования, или суда, – достаточное количество народу. Мурин завязал тесные контакты в Городском Совете и в частях стражи. Теперь от главной цели его отделяет один-единственный шаг. И он не будет стесняться в средствах.

– Что он собирается сделать? Поджечь кремль?!

– Он собирается раскрыть портал, ведущий на Аррет, в те его области, что представляют из себя сплошной полыхающий ад. И отправить в него Костяной корабль, полный неправедных мертвецов.

– Какой-какой корабль?!

– Корабль, сколоченный из костей праведников, команда которого – сплошь мертвые грешники и святотатцы… Мурин долго изучал предания, связанные с хаоситскими войнами и личностью Шахрияра. То, что ему удалось раскопать, собирая по крупицам, не могло не отразиться на его разуме. Он, очевидно, помешался. Собирается в точности, буква в букву, скопировать легендарный некротический ритуал, который Шахрияр произвел, создавая зверя Ктуле. Собирая его воедино – из обрывков человеческих кошмаров и ментального осадка тысячи и одной кровопролитной войны, что велись в те самые мгновения по всему Упорядоченному.

– Я слышал об этом. Но ведь все это… зверь Ктуле, слепленный из кошмаров… И сам ритуал. И корабль из костей праведников… Все это детские сказки, расхожий сюжет для всяких пьес, которые ставят на хмарьевских подмостках. Ведь все это выдумка!

– Да. Страшная детская сказка. Вот именно. Об этом знаю я. И ты. Мы понимаем это. Но не Мурин-Альбинский. Разум его пошатнулся, он собирается воспроизвести ритуал и искренне верит в то, что это сработает. Понимаешь, Северин? Искренне! Верит! Вот что опаснее всего…

– Корабль из костей праведников… да как, мать его, он сможет такое провернуть?

– Гробницы в глубинах Хмарьевского кремля. Именно это место Мурин избрал своей ставкой. Там лежат кости базилевсов, нескольких поколений, кости последующих правителей, великих мужей города, именитых сановников… Только безумец назвал бы их праведниками… Но ведь Мурин и есть безумец. Он ВЕРИТ, и благодаря этому многократно умножаются те отрицательные силы, что клубятся вокруг него, наполняют его. После всех произведенных им манипуляций. После того, что он учинил в Аррете. Теперь дело за малым…

– Что? Что конкретно он собирается делать, гноллий хвост?!

– Финальная жертва, которая заставит стены Шахрияровой темницы пошатнуться. Он собирается сделать это послезавтра на рассвете. Нам нужно попасть в подземелья под кремлем. Подручные Мурина уже закончили строительство корабля из костей, как сообщили Мартузу шпионы Верховного жреца Вильвики, он возвышается теперь в Тронном Зале, где раньше короновали хмарьевских базилевсов. Кто помнит, когда в Хмарьевске правил последний базилевс? Никто, это было сотни лет назад. Тронный зал давным-давно ушел под землю, он позабыт, и над ним высятся заново отстроенные этажи городского Архива, Казначейства, Арсенала… Но магический заряд в тех стенах сохранился. Именно там Мурин устроил свой портал. Разрыв в ткани миров, вроде того, что он, очевидно по случайности, устроил на юге, в степях. Тот портал нам до сих пор не удалось разыскать и уничтожить. Местоположение этого мы знаем.

Адепт Равновесия замолчал, понурив голову, раздумывая.

– Как попасть туда, вот в чем проблема, – вставил Дарьян.

Дульф поднял голову, утопая в клубах табачного дыма, сказал:

– Мы можем провести туда отряд, ну два отряда испытанных воинов… Храбрых, отчаянных. Мы сговорились с Вильвикой – спасибо Мартузу, сговорились с Тенабиром – спасибо тебе, Северин. Они готовы помочь нам в обмен на возможность забрать своих пленных – тех, что томятся в казематах стражи. До истинной цели вылазки им дела нет, у них своя выгода и резоны… Они согласны нам помочь, но какой в этом толк?.. Если провести в подземелья один-два десятка воинов, их сомнут те твари, которыми повелевает Мурин. Возьмут числом. А уж в случае, если поднимется тревога – налетит городская стража, гвардия Совета и прочие… Если же мы поведем за собой больше, чем один-два отряда, – тревогу поднимут всенепременно. Нельзя просто так взять и провести целую армию в самое сердце стольного града Хмарьевска! Сработают охранные заклятья, ударит набат, начнется резня… А Мурину только этого и надо. Ведь все это только ускорит процесс жертвоприношения, еще быстрее вызовет выплеск отрицательных энергий… Поэтому мы должны действовать предельно аккуратно. Точечный удар. Короткий укол… Поразить спрута в самое сердце!

Северин отпил из кружки, прислонился к стене. Глядя, как уходят к потолку завитки дыма из дульфовой трубки, сказал:

– Кажется, я знаю, как нам попасть в подземелья. Есть тайный ход.

Дульф вскинулся:

– Тайный ход? Но я лично проверял Архивы, все эти ходы Городской Совет заделал еще до…

– Я узнал о нем не из архивных рукописей, – сказал Северин. – Возможно, это безумие, и я не уверен, существует ли этот ход вообще. Но мы должны попробовать. Мы должны отправиться туда прямо сейчас и убедиться своими глазами.

– Да что же это за ход такой? Где он находится?

– На городском кладбище. И о нем мне рассказала Жанна.

10

Ветер со стороны Мошкарицы принес запахи тины и сырости. Зазвенел в пурпурно-золотых кронах примыкающего к кладбищу парка.

Усевшись на краю надгробия, Северин раскрыл шитый грубыми нитками блокнот и стал писать, мелко выводя остро отточенным черным грифелем:

«Дорогая Жанна!

Теперь, когда ты читаешь эти строки, все, должно быть, миновало. Все кончено. Мы либо победили… А значит, счастливо воссоединились, сыграли широкую свадьбу, на которой мед-пиво текло по усам и с неба падал дождь из цветов, и нарожали кучу детишек…

Шучу, конечно. Все это вовсе не обязательно. На самом деле достаточно будет просто: мы победили.

Либо мы проиграли. И я мертв.

Впрочем, в таком случае эти строки вряд ли дойдут до тебя.

Если верить моему учителю и наставнику Дульфу, про которого расскажу чуть ниже, то в случае нашей неудачи, то есть если у Мурина все получится, этот мир, Альтерра, ставшая мне вторым домом, сгорит в пламени ненависти возрожденного к жизни мага-хаосита.

Шахрияр, воплотившись в Упорядоченном, проглотит Альтерру, как проснувшийся с похмелья дровосек, жадно хватающийся за кувшин с густо-красным пенистым квасом. А следом за ней проглотит многострадальный Аррет, Мир Исправленных Ошибок, в котором столько веков пребывал его прах. А следом и Терру, на которой познакомились мы с тобой.

Надеюсь, этого не случится.

Надеюсь, мы увидимся.

Очень надеюсь, что ты жива. И действительно прочитаешь когда-нибудь это письмо.

В противном случае получится, что я опять разговариваю с собственной тенью. А это как-то унизительно. Как будто ничего не изменилось со времен Терры.

Знаешь, там у меня было неважно по части друзей. Даже девушки не было. Пока я не встретил тебя.

Мне хотелось бы познакомить тебя со своими новыми друзьями.

Например, Дульф. Это очень старый и мудрый человек, хотя по виду ему не дашь больше тридцатника. Может показаться, что все, чем он интересуется, – это Равновесие миров, его длинная трубка и смазка поршней прислуживающего ему медного человека, уроженца Аррета. Дульф немного зациклен на том, чем занимается. Но вообще он хороший парень.

А еще есть Мартуз, довольно пижонистый малый, но душа у него добрая, а сердце – храброе.

И Дарьян. Любит поумничать, зато надежный, как запоры на погребах хмарьевского казначейства.

Шедди Краснолист повидал столько, что хватит на сотню жизней, но сохранил чувство юмора. Надеюсь, нам удастся его вытащить. А если удастся – надеюсь, он завяжет со своим клиотлем. А то иногда после него такую чушь начинает нести, что даже не смешно.

Еще есть магистр Циролис, многие знают его под другим именем: Форстан Мальвир. Никогда не видел этого парня вживую, но его книга часто помогала мне. И на юге, на «Жаровне», и тут, в городе.

Книги тоже могут быть хорошими друзьями. Могут поддержать тебя в трудную минуту, могут дать тебе необходимые ответы.

Конечно, если это не «Рублевские зори» Беладонны Фламберг.

Мне уже пора идти.

Надеюсь, ты прочитаешь это. Быть может, посмеемся вместе над моей наивностью.

Люди меняются так быстро. Теперь мне было бы странно посмотреть со стороны на себя прежнего. Того парня с Терры, рисовавшего на работе прикольные открытки.

Если мы победим, если мне повезет уцелеть, наверное, и это письмо спустя годы покажется весточкой от какого-то другого человека. Мы так быстро меняемся.

Но некоторые вещи остаются неизменными. Поэтому я и пишу это письмо. Чтобы сказать то, что не успел сказать на Терре. То, что давно собирался тебе сказать. То, ради чего и пишу все это.

Я тебя люблю, Жанна!

Ради тебя я здесь. Я верю, мы обязательно встретимся. Я тебя отсюда вытащу.

Вот, собственно, и все.

Чем бы там ни закончилось, главное, береги себя. И будь счастлива.

Твой Сева».

Задумчиво покусав кончик грифеля, Северин перечитал письмо.

Вычеркнул абзац про Беладонну Фламберг. Как-то слишком мелочно.

Перед лицом вечности все равны. Тем более что нет пророка в своем отечестве.

– Кажись, идут, – пробормотал Мартуз.

Северин обернул грифель блокнотом, спрятал за пазуху, неторопливо застегнул одну за другой все застежки своей боевой черной куртки, защелкнул пряжки, затянул петли.

Встал, вглядываясь вперед, сквозь туман, в сторону входа на кладбище.

Мартуз стоял по другую сторону тропинки, прислонившись к оплетенной плющом стене склепа. На нем была маскирующая маг-накидка, медленно, но очень точно подстраивающаяся расцветкой под окружающий пейзаж.

В такой накидке хорошо лежать где-нибудь в засаде, ожидая приближающегося неприятеля. Таких накидок им остро не хватало на «Жаровне».

В предстоящем деле толку от нее было мало, но Северин не собирался обсуждать это с Мартузом.

В конце концов, каждый преодолевает волнение по-своему. Кто-то пишет письма, которые никогда не дойдут до адресата. Кто-то примеряет маг-накидки.

Зато уж перед лицом неизбежности – все равны.

Впереди, в тумане, клубящемся между надгробий, дважды мигнул бирюзовый огонек.

Мартуз поднял сигнальный амулет, дал в ответ две ярко-зеленые вспышки.

В тумане отрывисто крикнула выпь.

– Одно слово: Акробаты, – пробурчал Мартуз себе под нос. – Никак не могут без фокусов.

Они с Северином вышли из тени склепа, показывая себя союзникам.

Из тумана им навстречу выступили двое. Маг с длинным посохом, в темно-синей накидке до пят и в надвинутом капюшоне. И воин, частично прикрытый мантией невидимости (извечная экономия эссенции), на латах его светились тускло-голубым руны Тенабира.

– Старый знакомец, – проскрипел воин, с лязгом поднимая забрало шлема и открывая широкое загорелое лицо. – Узнаешь?

– С опущенным забралом, – криво усмехнулся Северин, – вроде бы да. А так – не особо.

Перед ним был тот самый предводитель шайки Мглистых Акробатов, которая пыталась перехватить их в степи и из-за которой Шедди Краснолист оказался в хмарьевских застенках, а Северин имел удовольствие воочию лицезреть Мурина-Альбинского.

Северин не мог определить, чего ему хочется больше – съездить воину по носу или поклониться ему в пояс?

– Думал, тебя заарканили вместе с остальными, – сказал Северин.

– Старые трюки старой собаки. Меня так просто не заарканишь.

– Решил вызволить приятелей из темницы? Благородно.

– Не подтрунивай. Ситуация переменилась. Теперь мы в одной лодке или вроде того.

Мартуз дернул щекой, но промолчал. Для него, уроженца удельных земель клана Арахнисов, пребывающих под покровительством Зеленой Девы, Мглистые Акробаты были персонажами детских страшилок и взрослых анекдотов – врагами по определению.

Когда в бесконечных разговорах и обсуждениях предстоящего Предприятия выяснились некоторые подробности Севериновой биографии, касающиеся первых его недель в Хмарьевске, негодованию Мартуза не было предела.

Но какие секреты могли быть между ними, учитывая то, что им предстояло совершить плечом к плечу?

Северин рассказал друзьям даже о том, что родился вовсе не на Альтерре. Это немного успокоило Мартуза – когда твой друг выходец из другой, параллельной реальности – это еще можно перетерпеть. И все же… «Благодарение Вильвике, что он не какой-нибудь пропахший рыбой Блазан, Тенабирово отродье, еретик и пожиратель детей!»

– Сработаемся, – пробормотал Северин. – Покажи план, Мартуз?

Мартуз вытащил из-под своей маг-накидки свернутый трубкой пергамент. Развернул его на торце замшелого могильного камня.

– Перед вами, – начал Северин, обращаясь к Акробатам. – Приблизительный план подземного хода, ведущего отсюда прямо под Хмарьевский кремль. Вырыт он был еще в те времена, когда Ильменьские князья и вожди Мокши почитали своим долгом раз в год или два осаждать Хмарьевск, который тогда еще целиком помещался в кремлевских стенах. Этот план нарисовал в свое время некто по имени Лерус Мыслечтец, и примечателен тот факт, что входом в подземелье служит его могила.

Северин указал на стоящий неподалеку могильный камень, эпитафия на котором начиналась со слов: «Вышедшему из ниоткуда…»

Тот самый камень, к которому они приходили с Гирбилином в первые же их дни в Хмарьевске.

Камень, который отразился в осколке красного елочного шара.

– А сам покойник, он все еще в могиле? – спросил воин Тенабира. – Потому что я страсть, как боюсь покойников!

Северин покачал головой:

– Тела там нет. И никому неизвестно, где оно. И мертв ли Мыслечтец на самом деле?

– Жуть какая, – воин продемонстрировал превосходные зубы. – Эдак я сегодня всю ночь проворочаюсь.

– До ночи еще дожить надо, – мрачно высказался из-под надвинутого капюшона стоявший рядом с ним маг. – Как там насчет охранных чар? Думаю, наши предки постарались понатыкать незваным гостям всяких сюрпризов на случай, если лаз обнаружат?

– Не без этого, – кивнул Северин. – По всей протяженности хода устроены магические ловушки. Часть из них давно вышла из строя, но возможны неожиданности. Поэтому прошу вас быть предельно внимательными.

– Это можно, – согласился воин.

– Самую большую сложность представляет собой наша цель. Вот там охранных заклятий действительно немерено. Но на момент нашего прохода через подземелье в лагере противника уже будут двое наших. Они разберутся с защитными чарами. Дальше каждый действует по своему распорядку. Вы вместе с рейдерами Вильвики займетесь казематами, где держат пленных. Мы, – Северин указал на себя и Мартуза, – и еще двое наших друзей будем действовать согласно своему плану.

– Собираетесь вынести городскую казну, а? – подмигнул воин.

Северин промолчал. Пусть думает, что хочет.

– Ладно-ладно, – по-своему разъяснив его взгляд, ухмыльнулся воин. – Нам ваши дела малоинтересны. Нам главное наших ребят забрать. Даже если действовать приходится с Арахнисовыми лесовичками… Вот уж никогда бы не подумал, что придется нам работать в связке.

Как ясно следовало из слов Акробата, нетерпимость Мартуза вовсе не была частным случаем, и ненависть тех, чьим покровителем был Тенабир, по отношению к обитателям северных лесов была не менее сильной.

«Ты больна, Альтерра… – пронеслось у Северина в голове. – Но потерпи еще немного, мы уже идем. Мы уже несем тебе лекарство…»

– Кстати, меня зовут Северин. Это Мартуз.

– Меня звать Билкар, – ответил воин, указал на мага. – Это Сигнус…

– Очень приятно, судари!

– Взаимно, судари!

– Ну… за дело, что ли? Мартуз, дай сигнал своим!

Мартуз запустил в рот три пальца и издал лихой разбойничий посвист.

В тумане, с противоположной стороны той, откуда пришли Акробаты, показались зыбкие силуэты в излюбленных рейдерами Вильвики темно-зеленых накидках, неотличимых от дерна.

Северин и Билкар, навалившись, сдвинули плиту, закрывавшую мнимую могилу Леруса Мыслечтеца. Открылся ряд ступеней, уходящих вниз, во тьму.

Северин, запалив лампу, первым спустился вниз.

11

В былые дни ход был рассчитан на то, чтоб вместить в себя здоровых мужичин, нагруженных мешками с провизией, так потребными осажденному городу.

Но с той поры миновали века, ходом давненько не пользовались.

Торчащие из потолка осклизлые корни задевали по лицу. Камни, которыми были выложены стены, поросли мерзкого вида мочалом. Оно шевелилось, тянуло вслед идущим по коридору воинам тонкие жгутики.

Откуда-то доносился приглушенный гул, угрожающий рокот.

Неудивительно, ведь Хмарьевск стоит на переплетении множества подземелий, коллекторов и водостоков, под землей несут свои воды многочисленные притоки Мошкарицы.

В кабаках, на ярмарочных площадях, в светских салонах и даже на театральных подмостках пользовались невероятной популярностью всяческие сплетни и домыслы про обитателей этих пещер, про якобы целый подземный народ, что отродясь не видывал солнечного света. Про слепых и смертельно-бледных зубастых тварей, что на карачках передвигаются по заполненным нечистотами каменным кишкам, про гигантских, величиной с дом, спрутов, про уродливых жертв магических экспериментов чернокнижников Йогдума, про жирных ящеров-альбиносов с тремя рядами зубов…

Где-то поблизости, во тьме, мерно капала вода. Мерзкая поросль, оплетавшая стены, цеплялась жгутиками за рукава кольчуг и кожаных курток. В какой-то момент под сапогом Северина хрустнуло. Он повыше поднял лампу и разглядел лежащие поперек подземного хода выбеленные временем кости.

Вскоре к рокоту сточных вод примешался еще один звук.

Звук этот был явно механического происхождения – низкое гудение, в котором слышались нотки протяжного скрипа, астматического присвиста.

Звук был совершенно чуждым этим долженствующим быть безмолвными катакомбам. Нарастая, звук этот раздражал, как песни опьяненных весной котяр, устроившихся под самым окном; как скрип несмазанных дверных петель, как протяжные крики торговцев-разносчиков, разрушающие утренний сон.

– Мы уже близко, – прошептал Северин в ответ на вопросительный жест Билкара.

Шепот его подхватило эхо, рикошетом – от стены к стене – унесло куда-то вперед, во тьму…

Вместо ответа Билкар зубами стащил с руки грубую перчатку, пошарил в районе пояса, покопался в кошеле. Выудив полную, так что бурый порошок ссыпался через край, ладонь клиотля, запихнул все в рот, стал мерно двигать челюстью.

«Каждый по-своему справляется с волнением… А перед лицом вечности – все равны…»

Впереди, в свете ламп, показалась массивная решетка – прутья толщиной в руку. Всю ее оплетало все то же мерзкое мочало, немедленно навострившее все свои жгутики навстречу свету.

Билкар сделал отмашку рукой. Несколько Акробатов нырнули вперед, стараясь издавать как можно меньше звуков, действуя алебардами, как рычагами, занялись решеткой. В архаической конструкции что-то лязгнуло, что-то хрустнуло, посыпалась ржавая труха. Издавая ужасающий скрежет, решетка поддалась, поползла вверх.

Северин и Билкар поспешили поднырнуть под нее, подавая пример другим воинам.

Перед ними открылся довольно просторный сводчатый зал, по щиколотку заполненный стоячей водой. В конце его виднелась лестница и полукруглая арка, за которой не проглядывало ничего, кроме кромешной тьмы.

То раздражающее гудение, чьи отголоски доносились до них еще в туннеле – низкий механический гул с примесью свиста и скрипа, – теперь слышалось еще отчетливее.

С тихим плеском загребая сапогами густую жижу, с Северином поравнялся Мартуз. Спросил, беззвучно двигая губами: «Пора?»

Северин кивнул.

Мартуз крутанул округлый выступ сигнального амулета, внутри него тихонько щелкнуло, и три ярко-зеленые вспышки озарили подземелье.

Если все шло так, как было запланировано изначально, то прямо сейчас где-то наверху, двумя-тремя этажами выше, тройной зеленый сигнал получили на свой парный амулет Дульф и Дарьян, чей путь к цели поверху был, должно быть, куда опасней.

Последовало несколько невыносимо долгих, томительных мгновений.

А затем громкий треск и скрежет, как от раскалывающей небо пополам молнии, положили конец сводящему с ума, раздражающему гулу. Показалось, что дрогнули стены, и что-то посыпалось с потолка.

Северин отцепил от пояса и пристроил на левую руку браслет-перчатку с тремя длинными, слегка изогнутыми когтями – эту штуковину он освоил не так давно, после продолжительных тренировок с Дульфом.

Молча переглянулся с Мартузом, затем с Билкаром. Воины Тенабира и воины Вильвики застыли на своих местах по щиколотку в воде, затаив дыхание, прислушиваясь.

Северин с тихим лязгом, который в тот же миг подхватило эхо, увеличив громкость многократно, вывел из ножен длинный клинок эльфийской ковки – подарок Дульфа:

– ВПЕРЕД!!

Вспыхнули, высвечивая зал и арку впереди, навершия боевых посохов. С многоголосым звоном-скрежетом освободились из ножен клинки и кинжалы.

Следуя за Северином, воины бросились вперед, по ступеням, миновали арку… Грохоча каблуками по стертым от древности плитам, миновали еще один зал, затем стали подниматься по лестнице.

Отблески магического огня посохов озаряли путь, метались по высоким стенам в струпьях осыпавшейся от времени росписи.

Вперед! Вверх по винтовой лестнице. Оттуда, сверху, уже доносятся какие-то щелкающие звуки, по стенам вниз падают отблески вспышек… Там уже идет бой!

– Вильвика!!!

– Тенабир!!!

Шальной огнешар вылетел из-за поворота лестницы, врезался в стену, рассыпая окрест снопы искр, опаляя Северину лицо. Вперед!!!

Широкая каменная площадка, яркий свет факелов.

Воин в камзоле со знаками скрещенных мечей и весов, с пестрым плюмажем на шлеме.

«Откуда здесь стражники?!. Это уже НЕ по плану!»

Воин вскинул взведенный самострел, но из-за левого плеча Северина вынесся вперед Сигнус, маг-Акробат, вскинул посох. Полыхнуло синее пламя.

Ледяная стрела врезалась в грудь стражника, мгновенной изморозью охватила панцирь, отбросила к стене. Стражник с хрустом впечатался в нее, рухнул на пол бесформенным кулем.

Они миновали еще одну арку. Тут было устроено нечто вроде склада.

Пыльные бесформенные груды, накрытые полуистлевшей рогожей. Что-то несуразное. В отсветах магических посохов мелькнули выглядывающие из-под рогожи голые руки, босые ноги…

Северин задержал шаг, хватая ртом спертый воздух.

Мгновенный острый укол узнавания:

«Как тогда, на площади возле Прожорных рядов… Вдоль толпы зевак старая кляча тянула повозку, укрытую рогожей, из-под нее выглядывали сапоги отличной змеиной кожи… Маленький эпизод, но какая история за ним! Как он повлиял на тогдашние мои мысли, как ненавязчиво – не то чтобы заставил, а деликатно подтолкнул к тому, чтобы пойти в оружейную лавку и выложить весь свой полумесячный заработок за пару гатримарсов, похожих на изгибы хищных лиан… А после этого не оставалось уже ничего, кроме как включиться в игру, предложенную Найрисом. Идти добывать кровь для Тенабира…»

Воины Вильвики и Тенабира, гремя доспехами, лязгая подкованными сапогами по полу, проносились мимо, уже не нуждаясь в его, Северина, руководстве, действовали инстинктивно, бежали на шум драки, чтоб присоединиться скорей к кровавому пиру!

Северин, наклонившись, вгляделся пристальнее, рассмотрел одну из этих босых ног, что торчали из-под истлевшей рогожи…

Проклятье!!!

Всего-навсего – пыльный мрамор.

Вовсе не предбанник Преисподней, забитый мертвыми голыми телами. А всего-навсего свалка забытых статуй. Наследие былых эпох. Забытые, никому не нужные базилевсы, царьки, градоначальники…

Северин сплюнул, со злобой рубанул по ноге скульптуры мечом – звякнула сталь, мраморная ступня отделилась легко и мгновенно, подломилась, будто сжатые серпом хлеба – вот что значит эльфийская сталь!

«Распустил сопли, как баба! Соберись, Север! Вперед!!»

Он побежал вместе со всеми, стараясь опередить всех, клинок держа на изготовку, спеша опробовать его – уже в настоящем Деле!

Навстречу, как по заказу, выскочили двое стражников. Снова мысль: «Откуда они здесь?! Что происходит?» Попытались с ходу зацепить Северина – слитно свистнули острия алебард, почти задевая его за бока. На стражниках были серые с зеленым шитьем камзолы. Что они тут делают? Не гвардия Совета или кремлевская охрана, самые обычные патрульные – рабочие пчелы, пушечное мясо?!

Но некогда было раздумывать. Защищаясь от атак алебардщиков, Северин рубанул наотмашь, развалил напополам древко вражеской алебарды, меч, продолжая движение, врезался в плоть. Полетела куда-то вбок, оставляя шлейф из мелких темных капелек, голова в шлеме с зелеными перьями.

Второй страж размахнулся, рубанул лезвием алебарды. Северин увернулся от удара, махнул в ответ сжатой в кулак левой рукой, рассекая стражнику шею лезвиями-когтями. Тот упал на колени, орошая каменный пол темным фонтаном, бьющим из сонной артерии.

– Вперед, вперед! – кричал где-то впереди Билкар. – Тенабир!!

Сердце Северина пропустило удар, чтобы затем начать биться в два раза быстрее.

Придерживая шаг, чтобы восстановить дыхание, но притом стараясь не отставать от остальных воинов, он достиг очередных дверей. Вперед, Север! Это ты затащил их сюда. А значит, ты должен быть впереди!!

Рейдеры Вильвики, на этот раз опередившие своих компаньонов-неприятелей Акробатов, уже споро разламывали их ударами острых топоров.

Ворота пали…

С клинками наголо, яростно крича, беспорядочной толпой – они ворвались в Тронный Зал старого Хмарьевского кремля.

То, что именно это – Тронный Зал, не было никаких сомнений, хотя Северину и не приходилось бывать здесь никогда раньше, в Архиве он видел пару рисунков, читал описания…

Но то, каким Тронный Зал оказался в действительности, значительно превосходило все то, что смог Северин навоображать себе, знакомясь с историческими свидетельствами.

Зал был огромен. Он был ярко освещен сотнями факелов, титанические колонны, сужаясь, уходили ввысь, теряясь во тьме. Уходил вдаль, сужаясь и растворяясь во мраке, и противоположный конец зала.

Но поражали даже не размеры этого помещения, помнившего многие поколения тех хмарьевских правителей, чьи имена забыли даже историки, чьи имена истлели вместе с древними летописями, а гордые статуи терялись в глубинах хмарьевских подземелий, укрытые медленно гниющей рогожей.

Больше всего поражала конструкция, которая возвышалсь посреди зала.

Мурин действительно был безумцем.

Он действительно выстроил Корабль из костей.

– Смилуйся, Вильвика!! – выпалил где-то рядом Мартуз.

«Где же он взял столько?! Никаких укрытых под кремлем склепов не хватило бы, чтобы собрать СТОЛЬКО костей… Неужели он и тут использовал устроенные им же самим прорехи между мирами?!»

Корабль из костей, призрачно светившийся в свете многочисленных факелов, из-за своего матово-белого цвета производил впечатление конструкции ажурной, легкой, даже изящной…

Если не брать в расчет, что вся его внешняя отделка – крутые бока, весь корпус, кормовая надстройка и киль, шпангоуты, пиллерсы, переборки – все было задекорировано человеческими останками.

И даже вместо гальюнной фигуры на самом носу, пялясь вперед провалами глазниц и глумливо скаля голые челюсти, был закреплен скелет, возносящий нагую, лишенную плоти пясть в издевательском подобии приветственного салюта.

Впечатляющий памятник человеческому безумию, совмещенному с неограниченной властью.

Впрочем, а человеческому ли вообще?

Воины и боевые маги, отчаянные головорезы, немало невинной крови пролившие на алтари Вильвики и Тенабира, попятились при виде такого зрелища.

Выставляя вперед клинки и острия алебард, подались назад. Кто-то бормотал молитву. Кто-то ветвисто матерился.

Воины, еще недавно горланившие боевые кличи, теперь смолкли, втягивая ноздрями пропахший сыростью и землей воздух громадного подземелья – Тронного Зала.

Атака захлебнулась, не успев толком начаться.

Атакующие теснились у дверей, не зная, что им делать, ожидая команды, не видя противника, а видя лишь нечто такое, от вида чего хотелось бежать подальше – быстро и без оглядки.

Северин понял, что теперь необходимо брать инициативу на себя. Приказать рассыпаться, прочесать зал, большая часть которого тонула во тьме и угрожала, быть может, мириадами острых болтов на взведенных к бою самострелах, стрелами, положенными на натянутые тетивы…

И едва только он собрался отдать команду, разрушить это наваждение, эту напряженную тишину, готовую оборваться массовой истерией, паникой…

Едва только он открыл рот, как на нос страшного корабля вышел высокий, атлетически сложенный человек с гордо поставленной белокурой головой. Отбросив за спину полу черного плаща, богато расшитого золотом, он простер над залом руку, в точности повторяя жест закрепленного на гальюне скелета.

Плащ Мурина-Альбинского украшал повторяющийся символ – расходящиеся из единого центра во все стороны стрелы Хаоса. Тот же знак, нанесенный черной краской на его красивое лицо, изменял его до полной неузнаваемости, превращал в уродливую маску, маскарадную личину, превращал его будто бы в какого-то нового… нет, даже не человека.

В Новое Существо.

Архитектор страшного сооружения из человеческих костей, собственной персоной – Януарий Мурин-Альбинский.

Медленно опустив руку и выдержав драматическую паузу, которую не осмелился нарушить подавившийся криком Северин…

Мурин-Альбинский заговорил.

12

Мурин-Альбинский не говорил, но молвил…

Изрекал. Проповедовал:

– Дано ли нам знать, кто всматривается в наши сны? Дано ли нам самим заглянуть в те грезы, что питают других? Это драма, познать которую суждено лишь тебе. Это драма, в которой главный герой – ты сам…

Голос его под сводами циклопического Тронного Зала, теряющимися во тьме, звучал многоголосым эхом, целым хором голосов:

– Это вершина стремлений наших душ, это верхняя точка, апогей наших страстей, на котором сердце готово вырваться из груди. Ослепительная точка, фокус, место, куда сходятся все нити, и место, из которого расходятся все пути… Это глаз Бури, Або офо… Абсолютное счастье, исполнение всех желаний. Это то, что милосердный разум, спасая человека, пытается скрыть от него при пробуждении. То, что ты силишься вспомнить утром, восстановить по крупицам – но никак не выходит. Потому что разум твой не в силах этого выдержать. Это абсолютная свобода, это запредельное удовольствие, это отсутствие любых границ и рамок. Это то – откуда нет возврата, потому что тебе не хочется возвращаться… Это я и называю «Хаос»…

Северин слушал и слушал, и голос Мурина обволакивал его.

Такое уже случалось с ним прежде. Он просто был не в силах сопротивляться.

Сопротивляться этому было просто-напросто не в человеческих силах, а Северин, в отличие от Мурина-Альбинского, был всего-навсего человеком.

Мурин говорил то, что мог бы сказать Северин самому себе, если бы смог сформулировать. Мурин говорил то, что Северин хотел бы услышать.

На миг в сознание вкралась ревнивая мысль – а что слышат остальные – Мартуз? Билкар? Воины Вильвики и воины Тенабира? Ведь наверняка каждый из них слышит что-то свое.

Мурин обращается к ним ко всем – сразу, но каждый из них слышит то, что хочет услышать…

Эта навязчивая мысль не давала покоя. Будто злобный комар, который зудит и зудит под ухом, мешая раствориться в абсолюте, мешая поддаться сладкому, медовому голосу, следовать его указаниям, делать для него что угодно, лишь бы он продолжал говорить…

«Лишь бы он не умолкал, что угодно, пожалуйста. Это какое-то наваждение, надо разорвать его. Комарик, погуди еще немножко, ну же, давай же, мачеха-Хмарь, где же ты со всеми своими комарами и болотами, дураками и хреновыми дорогами, поддержи же меня, не дай сойти с ума, не дай поддаться этой гнуси, разорви этот сладкий морок!

Посмотри, они уже опускают клинки, опускают алебарды, а ведь они лучшие из лучших, элита хмарьевских воителей, они поколениями резали другу дружку, и никому не пришло в голову крикнуть: «Остановитесь, дураки». За золото и власть они готовы перерезать глотку лучшему другу, готовы собственную жену продать чернокнижникам на опыты в обмен на жизнь вечную, ты посмотри на них, ты посмотри на меня, как же раскалывается голова!

Ты посмотри, они же уже выступают из тьмы, точь-в-точь, как раньше, когда появлялись там, в степи, со стороны солнца. Они точь-в-точь такие же, как и тогда…

Шреккеры в своих черно-красных полосатых доспехах, усеянных шипами, в красно-черных шлемах, которые скалятся остриями стальных зубов.

И увенчанные рогами морталисты, закованные в сталь с головы до ног массивные туши, в узких прорезях шлемов не видно ничего, кроме тьмы. Быть может, они слепые.

Во всяком случае, их маги, те точно слепые, у них на шлемах даже нет прорезей, но это не мешает им бить без промаха, насылая слепоту и панику, заставляя течь кровь из носа и глаз, закручивать в воздушных вихрях, дистанционно высасывать из тела все жидкости и обращать кости в крошащийся камень. Будто сотни и тысячи маленьких иголочек колют-колют-колют каждую мышцу, каждую косточку…

Остановить все это немедленно. Я знаю, есть только один выход. Я, Сева с Терры, Северин от рождения, Север с Альтерры. Я остановлю тебя, Мурин-Альбинский гребаный Януарий!

Потому что мне есть, ради чего сражаться.

Потому что у меня есть Жанна.

Потому что я принял приглашение Дульфа.

Потому что я пообещал защищать…»

– РАВНОВЕСИЕ!!! – заорал-захрипел-засипел Северин.

Прерывая тошное наваждение, губительный морок.

Перебивая монтонную речь Мурина-Альбинского.

Возвращая себя самого и окружающих его воинов в реальность.

– Равновесие! – прохрипел Северин, целя клинком в Мурина, стоящего на носу своего Костяного корабля. – Мы плетем ту паутину, что не пропускает свет ваших солнц. Мы те, кто обращает в пепел ваши сны. Те, кому не нужны причины. Те, кто разбивает зеркала окон и следует за струнами, свитыми из дыма и слез… Мы вышли ниоткуда. Уходим в никуда… Мы… РАВНОВЕСИЕ!!!

Теперь настал черед Мурина-Альбинского – пятиться, как давеча пятились при виде его кошмарной костяной конструкции воины Тенабира и Вильвики.

Последние, будто пробужденные, отрезвленные выкриком Северина, мотали головами, переступали с ноги на ногу, бряцая доспехами. Кое-кто, не выпуская из рук меча или кинжала, пытался рефлекторно тереть костяшками пальцев переносицу и глаза. Как бесформенная толпа похмельных пьяниц, по какой-то карнавальной причуде обряженных в тяжелые доспехи и обвешанные амулетами длинные мантии боевых магов.

Только теперь они замечали, что по обеим сторонам от Костяного корабля, пока Мурин говорил, пока произносил свою речь, успели выйти и построиться боевым порядком городские стражи.

Что самое удивительное – в одном строю с ними стояли твари из южных степей – морталисты, и шреккеры, и слепые маги, с ног до головы запакованные в уродливые ребристые доспехи.

На лице Мурина-Альбинского появилось недоуменное выражение:

– Ты-ы-ы?..

Северин оскалился в улыбке. Движение лицевых мышц было какое-то неловкое, непривычное.

Хмарь забери, как же давно он не улыбался!

– Узнал меня, морда? – громко спросил Северин, и эхо Тронного Зала превратило его голос в хор множества голосов, окончательно разрушая всю разговорную магию его противника. – Я пришел по твою душу!

13

Мурин-Альбинский растянул губы в ответной улыбке – приятно-заученной улыбке успешного артиста.

– Хочешь поиграть со мной? – спросил он с высоты костяной конструкции. – Что ж, давай поиграем…

Он прищелкнул пальцами.

За его спиной появились прислужники в точно таких же, как у него самого, черных мантиях, только разнонаправленные стрелы на них, утверждая разницу в рангах, были вышиты не золотом, а серебром.

Прислужники Мурина тащили под мышки двух людей, в облике которых не осталось почти ничего человеческого.

Избитые, в рваных рубахах и штанах, перемазаные с ног до головы кровью, со слипшимися волосами, они едва стояли на разбитых босых ногах, руки свисали плетьми, головы понурены.

Один из них неимоверным усилием умудрился-таки приподнять голову. Лицо его превратилось в кровавую маску, но Северин узнал по глазам – не мог не узнать…

Дульф!

Вторым, кого вытащили на нос корабля прислужники в черных мантиях, был Дарьян.

– Давай поиграем, – весело продолжал Мурин.

К нему подошел прислужник, одетый отлично от других – в красной мантии и надвинутом на лицо капюшоне. Он, почтительно поклонившись, поднес Мурину посох, увенчанный все тем же резным символом – пустой центр, расходящиеся стрелы.

Что-то в фигуре этого красного прислужника показалось Северину странным…

Когда он понял, закусил губу от негодования и досады – женщина! С ними… с этими безумцами, врагами рода человечьего!

Впрочем, услужливая память сразу напомнила невозможно давний и давным-давно, казалось бы, забытый визит к «Стражам Поднебесья». Та баба со злобным лицом, которая, как сообщил Мурин, была у них главной по кадрам… как же ее звали…

В красной хламиде вполне может быть она. Что ж, такую – грех сказать! – даже и не особо жалко.

Северин перевел взгляд на своих изуродованных, окровавленных друзей.

Что еще задумал Мурин, что еще за игру? Каков подлец! Если приказать сейчас атаковать – боевые маги Тенабира и Вильвики, ударив разом, развеяли бы Мурина в пыль.

Но Дульф и Дарьян – ведь тогда заденут и их!

Северин покосился на стоящего рядом Билкара. Выглядел тот паршиво, было видно из-под поднятого забрала: глаза навыкате, рот приоткрыт, по лицу градом струился пот. Правая рука Акробата судорожно сжимала меч, лезвие неверно подрагивало.

– Магам по хаоситу не бить, – прошипел ему Северин. – Передай. Своих зацепим.

Приказал, вдруг почувствовав в себе и право, и волю приказывать. Уже зная, что приказ его будет исполнен.

Билкар сморгнул, прикрыл рот. Но, кажется, услышал. Поудобнее перехватив пальцами рукоять меча, прошипел что-то на сторону. Достаточно тихо, чтоб не нервировать выстроившуюся впереди цепочку – вперемешку – стражей и тварей Хаоса.

«Как Мурину удалось переманить на свою сторону стражей?! Неужели за золото? Но это же преступление против Миропорядка! Их с пеленок учат выжигать эту скверну, биться с ней насмерть… О чем они думают вообще?!»

Тем временем Мурин, приняв из рук красной прислужницы свой вычурный посох, воздел его, демонстрируя всем присутствующим в преувеличенно театральном жесте.

Его воинство, выстроившееся у подножия Костяного корабля, выражая одобрение, ответило глухим, сдавленным ворчанием, угрожающим звериным рыком.

«Но – не разноголосым лаем или нестройным криком. Слитный рычащий хор. Когда он успел их так выдрессировать?! Что тут творится?»

Мурин жестами велел черным прислужникам, державшим Дульфа, приблизиться.

Они подвели избитого и окровавленного адепта Равновесия к своему господину тычками, поставили на колени.

Теперь Мурин возвышался над ним со своим посохом, будто какая-то страшная пародия на жреца, что благословляет витязя перед походом на правую битву.

– Жизнь твоего наставника, – обратился Мурин к Северину, – в моих руках. Что ты будешь делать?

«А что я могу сделать?! Дульф… Единственный, возможно, живой человек во всей этой драной Альтерре, к которому я действительно прислушивался! Я бы спросил его совета, но вот он – израненный, едва живой – стоит на коленях перед своим заклятым врагом, а тот уже занес гибельный посох… Что он делает, Хмарь-заступница, что творит Мурин?! Он что, хочет, чтобы я решил судьбу Дульфа?!»

И немедленно пришел ответ: да. Именно этого он и хочет.

Помнишь те байки про гоблинских шаманов, что рассказывали в кабаках накачавшиеся пенистым зеленым дровосеки?

«Ему не к спеху отведать твоей плоти и прибрать с твоего остывающего тела худой кошель. Ему хочется поразвлечься. Затянуть тебя в свою игру, заворожить, напугать до полусмерти, свести с ума. И лишь после этого прикончить и сожрать…»

– Я дам тебе выбор, – продолжал Мурин-Альбинский. – Сегодня мне хочется быть милосердным. Хочется миловать и награждать. Ведь ты знаешь, наверное… Сегодня я готовлю большое торжество. В мир вернется мой учитель, мой наставник. Великий Шахрияр. По этому случаю я подарю тебе жизнь твоего учителя и наставника. Это будет милостиво, верно?

Разномастная орда, стоящая у подножия Корабля-из-костей-Праведников, вновь ответила своему господину одобрительным сиплым ворчанием.

– Я дам тебе выбор, – повторил Мурин-Альбинский. – Сложите оружие. Склоните колена. Встаньте в один ряд с моим воинством. С воинами, что несут миру Новую Мечту и Новое Счастье. Несут вашему миру Свободу и Волю. Несут вашему миру Великий Хаос… Склонитесь, причаститесь наших таинств, даруйте Шахрияру искупительную жертву. В здешних подземельях достаточно голов, для того чтобы милость Моего Господина привольно разлилась над тремя мирами – Террой, Альтеррой и Арретом. Достаточно голов, чтобы завершить цикл заклятия и сломить стены гнусной темницы, возведенной для моего Господина самозванцами, именами которых я не желаю пачкать языка… Что ты скажешь на это, Северин?

– Я скажу вот что, – ответил Северин, не раздумывая. – Чтобы нам было лучше видно, пожалуйста, спустись сюда вниз со своего корабля, встань примерно вот тут, – Северин показал мечом. – Просунь голову между колен… и поцелуй себя в задницу.

Воины Вельвики и Тенабира ответили торжествующим ревом, закачался частокол вскинутых клинков и алебард, где-то рядом улюлюкал Мартуз, хохотал безумным смехом Билкар.

Они были готовы сорваться вперед – по единому движению руки Северина – вперед – кромсать стражей, и шреккеров, и морталистов – кого угодно. Вот теперь они были готовы!

Но нельзя… Дульф! Дарьян! Нет, никак нельзя. Не такой ценой.

Теперь-то Северин научился разбираться в цене крови. В той, о которой толковал, пялясь на огонь, старый головорез Найрис…

Альтерра научила его.

– Не искушай меня, смертный, – приятно улыбнулся Мурин. – Предлагать дважды не в моих правилах. Подумай хорошенько, прежде чем мои воины заберут твою жалкую душонку.

Он вскинул посох, пробормотал что-то быстрой скороговоркой.

Стоящего перед ним на коленях Дульфа скрутило, вывернуло, из ноздрей его хлынула кровь…

– Сукин ты сын!! – заорал Северин, подаваясь вперед.

Навстречу ему, нацеливая зазубренные лезвия и посохи, тронулась шеренга муринских воителей.

Но Северину было плевать на них. Он готов был броситься на врага сломя голову, хватаясь зубами, царапая ногтями киль Костяного корабля, карабкаться вверх, лишь бы достать Мурина.

Лишь бы дотянуться до него, задушить его собственными руками…

Судорога отпустила Дульфа, он вскинул голову, стараясь выпрямиться, посмотрел на Северина. Они встретились взглядами.

Даже с такого расстояния Северин увидел – если не глазами, то шестым чувством, тем самым особым магическим зрением, которому пытался учить его Дульф. В течение того непродолжительного времени, пока они, таясь в тени, ткали свою паутину, пока они вынашивали заговор, в конечном счете приведший их сюда. Им катастрофически не хватило времени. Но кое-чему Дульф успел его научить.

И теперь, глядя, как в зрачках его учителя на миг сверкнул яркий, ослепительно-яркий блик, сложился в знакомый силуэт: сокол, расправивший крылья… Северин уже знал, что нужно делать.

Он услышал – не человеческим, но особым магическим слухом, как его учитель крикнул одно-единственное: БЕЙ!

И Северин ударил.

14

У подножия Корабля-из-костей-Праведников кипела отчаянная рубка. Кровавое пиршество. Мельтешение клинков. Брызги горячей крови. Лязг стали о сталь. Хруст дробящихся костей. Чавкание разрываемой плоти. Все смешалось.

В какой-то момент Северин с Сигнусом, магом-Акробатом, оказались спиной к спине.

– Здорово ты ему вжарил, – выдохнул Сигнус, отбивая посохом, как обыкновенной палкой, выпад очередного шреккера. – Что ж мечом рубишься, коли маг?!

– А сподручней! – весело проорал в ответ Северин.

Он был опьянен боем, опьянен кровью, и было некогда объяснять всего… Да и что он мог объяснить?

Северин знал лишь одно…

До самой смерти, которая, возможно, придет к нему через считаные мгновения, прямо тут, в круговерти рукопашной схватки с тварями Хаоса и стражниками, он будет помнить: прежде чем с его пальцев сорвался узкий хищный смерч, сотканный из первозданного мрака, прежде чем он атаковал Мурина, будто стремительная ядовитая змея, ужалил прямо в лицо…

Его учитель, его наставник Дульф – улыбнулся.

Потому что понял, что хоть чему-то – но успел его научить.

В следующий миг его не стало. Мурин, лицо которого рассыпалось мелкой черной трухой, мириадами черных мушек, съедающих плоть, обнажая скулу до кости, успел все-таки свершить убийственные чары.

Стоящий на коленях Дульф, вспыхнув, в мгновение обратился в облако серой пыли.

Но он все-таки успел улыбнуться.

А в следующий миг заклятья ударили повсеместно – огнешары и молнии, ледяные стрелы и крутящиеся вихри. Воины Тенабира падали, сотрясаясь в страшных конвульсиях, царапая ногтями пол. Стражники вспыхивали и беспорядочно метались живыми факелами, маша руками. Воины Вильвики корчились, из ноздрей и из-под зажмуренных век брызгала кровь. Шреккеры и морталисты, гремя доспехами, катились по полу, охваченные синим пламенем, разбивались в облака острых ледяных осколков.

Все смешалось. Началась кровавая вакханалия.

Северин желал одного – пробиться, прорубить себе дорогу к Кораблю-из-костей Праведников. Взобраться на его борт – как угодно, любой ценой.

Там, у них – Дарьян, можно еще попытаться спасти его.

Там Мурин – Северин изуродовал его, ранил, и, возможно, смертельно, но совершенно необходимо закончить начатое. Прикончить безумного хаосита к гнолловым хренам!

Северина и Сигнуса окружало уже целое кольцо стражников. Со свистом рубили лезвиями, протыкали воздух остриями.

– А как же ваша присяга, подонки?! – заорал Северин с прежней веселостью, парируя удар очередного стражника, захватил древко алебарды, на единый миг оказался с ним лицом к лицу, отпихнул от себя.

Этого мига, когда он заглянул в пустые, ничего не выражающие глаза стражника, ему хватило сполна.

Вот и еще один кусочек мозаики лег на положенное место.

Мурин-Альбинский, сукин сын… Да, ему не откажешь в изяществе!

– ЭТО НЕ СТРАЖА – КЛИЦ-КЛОКИ! – заорал Северин, что было сил. – РУБИ – НЕ ЖАЛЕЙ, БРАТЦЫ!!!

«Вот, значит, как ловко он все обтяпал. С самого начала небось стоял за Амофилами, кто же еще? Устранил Гирбилина, развязал войну внутри Хмарьевска – правда, при этом и пса своего цепного потерял, но на войне – как на войне. Уж конечно, переживал не сильно. Ведь все ради благой цели – великой цели: вернуть в мир своего ненаглядного господина Шахрияра… Устроил провал между мирами, заполонил степи уродливыми конструктами из параллельного мира, из Мира-где-похоронена-надежда, развязал еще одну войну, спелся со стражей, набрал где-то себе целую армию клиц-клоков, хоромы вот эти подземные себе к рукам прибрал вместе с преступниками-против-Миропорядка (а кому они нужны? Все равно – на рудники. А казематы и так заполонены – кормить нечем всю эту рвань! – так небось рассуждали умники из Совета), а он заполонил тут все своими куклами, выстроил этот гребаный корабль, кукловод хренов… Умнейший из безумцев, гений отрицательных величин… Но надо, надо отдать ему должное… И еще совершенно необходимо – его прикончить!»

Сигнус нырнул вперед, увернулся от шипастой булавы морталиста, коротко ткнул его под грудную пластину, в просвет бледной плоти, острым наконечником посоха, выдернул его, плеснув темной кровью.

Сигнус увернулся от тесака шреккера, отскочил назад, навел посох – ударил в упор ледяной стрелой – шреккера отшвырнуло, уже в полете он рассыпался, оставляя за собой шлейф из мелких ледяных осколков.

Маг в «слепом» шлеме с разворота ударил по Сигнусу заклятьем. Захрустели кости, маг-Акробат вскрикнул, повалился навзничь.

Северин кинулся вперед, рубанул мечом – «слепой» шлем вражеского мага раскололся надвое, как орех.

Северин оказался по левый борт Костяного корабля. С этой стороны к кораблю во множестве тянулись разного рода поддерживающие тросы и лебедки. Стояли неразобранные мостки – оставшиеся от строительства. Здесь к нему была пристроена узкая дощатая лесенка в три пролета.

По ней, ковыляя, поддерживаемый давешней красной прислужницей, спускался Мурин-Альбинский. На лицо его было страшно смотреть…

Мурин был совсем рядом – рукой подать! Но все пространство между ним и Северином было плотно занято дерущимися.

Билкар ревел, рассекал воздух – будто мельничными лопастями – своим длинным мечом и отобранной у какого-то морталиста шипастой секирой. Окрест брызгами летела кровь – слишком темная (мог бы и раньше догадаться, умник!), нечеловечья…

Мартуз тоже был поблизости – обломком алебарды отбивал выпады наседающих врагов, разил узким клинком направо и налево.

– Билкар, Мартуз! – Северин отмахнул левой рукой, ножами-когтями в клочья разрывая лицо подставившегося стражника-клиц-клока. – Дарьян… И пленники!!

Они услышали. Стали пятиться, проводить обманные финты, отступать.

Билкар – к дальнему левому углу зала, где во тьме скрывался переход в смежный зал, а оттуда, по винтовой лестнице, можно было попасть в подземелье, где, согласно донесениям шпионов, обреталась сейчас целая толпа голодных узников, предназначенных Муриным в жертву Шахрияру.

Всем хороша старохмарьевская архитектура! В паре шагов от Тронного Зала – уже темницы. И ходить далеко не надо! Сперва планировали коронацию, потом пытки. Потом решили совместить…

Мартуз же кинулся к дощатым мостикам. Наперерез Мурину и поддерживающей его прислужнице в красной мантии, расшитой знаками Хаоса.

Северин, увернувшись от бешено размахивающего тесаками красно-черного шреккера, развалил его от плеча до пояса эльфийским клинком и кинулся вперед, на помощь Мартузу.

Сквозь мельтешение мечей и алебард Северин видел, как Билкар успешно прорубает себе путь к темницам, с молодецким хеканием обезглавливая одного клиц-клока за другим.

Как же их много!! Они как будто все прибывают…

Все пространство вокруг Костяного корабля было завалено телами. Пол стал скользким от крови. Они смешались – и та кровь, что в свете факелов отливала насыщенным рубином, как памятный осколок елочного шара, – человеческая; и та, что вовсе не отражала света, – темная кровь клиц-клоков и тех тварей, что стали результатом магических изысканий Мурина-Альбинского…

Мартуз, гремя сапогами и отдуваясь, взбирался по дощатым мосткам – вся конструкция раскачивалась из стороны в сторону. Мурин-Альбинский, опираясь на плечо женщины в красном, вскинул было руку, хотел, видимо, поразить Мартуза каким-нибудь заклятьем из своего широкого арсенала – но рука тотчас бессильно опала, повисла плетью. Он был слишком слаб, возможно – при смерти.

«Прикончить гада!»

Северин оказался возле строительных лесов, которые облепляли борт муринского корабля. Гремя сапогами по дощатому настилу, побежал вверх. Красная прислужница пятилась, тащила Мурина в обратном уже направлении – обратно к обрамленному берцовыми костями проему в фальшборте.

Опьяненный азартом погони, Северин пробежался глазами по натянутым канатам, которые, образуя сложную паутину противовесов, держали этот страшный корабль, которому никогда не суждено было рассекать всамделишных морских волн…

«Была не была!!!»

Он слишком торопился добраться до Мурина-Альбинского.

Это была его Добыча. Его Истинный Враг. Он должен был его Прикончить.

Теперь он, как никогда, понимал, что именно ощущает кинжалозуб, идущий по свежему следу гарпиля.

Эльфийский клинок, свистнув, рассек воздух.

Северин ухватился за конец толстого каната. Оттолкнувшись каблуками сапог от досок настила, полетел вперед.

15

Кости, как выяснилось, составляли только внешнюю отделку корабля. Палуба была самая обычная, деревянная.

Миновав фальшборт, за которым только что скрылись Мурин и помогавшая ему женщина в красном капюшоне, Северин замер, приняв боевую стойку. Окинул корабль быстрым взглядом – от кормовой надстройки до носа.

Северин разрывался.

В сторону кормы прислужница тащила Мурина-Альбинского. Все существо Северина завывало и пело: догони его! Прикончи его! Не мешкай!

Зато на носу…

С полдюжины прислужников в черных плащах, перегнувшись через борт, нацелив посохи, разили вниз убийственными заклятьями. Снизу им отвечали – на глазах Северина один из хаоситов завопил, охваченный пламенем, упал через борт.

Но дело было не в них.

Дарьян, окровавленный, весь изломанный и перекрученный, зажимая рану в животе, плелся на полусогнутых ногах от носа к корме, навстречу Северину.

«А как поступает кинжалозуб, идущий по свежему следу гарпиля, когда встречает раненого кинжалозуба?»

– Хмарь забери, – Северин сплюнул. – Что мы, звери?!

«НЕТ!»

Северин со всех ног кинулся к Дарьяну.

Подхватил его, столкнул с линии огня – какой-то хаосит в черном, обернувшись от борта, заметил их, навел свой посох. Северин подтащил Дарьяна, укрылся вместе с ним за мачтой.

– Ты как?!

Северин заполошно оглянулся – где там Мурин?! Красная прислужница как раз затаскивала его через дверь кормовой надстройки, внутрь, к каютам.

– Сам… что ли… не видишь?

– Вижу-вижу. Никуда не денутся от меня, гарпили гребаные…

– Кто?..

По воздуху над их головами прошло возмущение – что-то невидимое, вихрящееся опалило Северину щеку.

– Зар-раза! – он пригнулся, прикрывая собой Дарьяна, обернулся к левому борту, к мосткам. – Мартуз??!

Тот как раз выбирался на палубу, отдуваясь и пыхтя, с перепачканным темной кровью мечом в одной руке, с измочаленным обломком алебарды в другой.

– Вот ты скор!! – Мартуз кинулся было к ним, но тут в палубу по пути его следования что-то со страшной силой ударило, обсыпая его фонтаном щепок.

Северин обернулся – в носовой части уже двое хаоситов плели боевые заклятья. Оба выбрали своей целью Мартуза.

– Держись, – пробормотал Северин в ухо Дарьяну. – Только держись, пожалуйста. Слышишь? Я тебя вытащу отсюда.

Пользуясь тем, что хаоситы начали бить по Мартузу, который, потеряв и обломок алебарды, и меч, катился кубарем от левого борта к правому, старясь только укрыться от преследующих его взрывов, – Северин оставил Дарьяна и бросился в носовую часть.

Вот уже он совсем близко… Его заметили. На худощавых лицах под надвинутыми черными капюшонами читалось удивление. Они даже попытались навести посохи…

Правая рука вперед – выпад мечом!

Эльфийская сталь жадно впилась в черную ткань, как нож в масло, вошла под ребра, с тошнотворным хлюпаньем вышла из спины хаосита. Северин отпустил рукоятку меча.

Второй хаосит, страшно оскалив неровные зубы, замахнулся на него зачарованным посохом, без затей, будто крестьянский ухарь слегой.

Левая рука Северина совершила полукруг, раздирая острыми когтями грудную клетку хаосита, горячая кровь ударила в лицо. Застила глаза. Красная… Человеческая кровь…

Мартуз уже был поблизости. Бежал, безоружный, воздев кулачищи, страшно крича и хмурясь, весь потный, красный – старый добрый Мартуз!!

Они набросились на оставшихся хаоситов, разделались с ними в считаные мгновения – практически голыми руками. Крича, как безумные, хватали за капюшоны одного за другим, не замечающих их в лязге, криках, взрывах, в сумятице схватки… Северин и Мартуз толкали их вниз, спихивали через борт – прямо на ожидающие их острия алебард.

Разделавшись с ними, Северин глянул через борт – схватка внизу подходила к концу.

Клиц-клоки и твари Хаоса, оставшись без командира, дрались все так же самоотверженно и упорно, как и положено бездушным автоматам – машинам смерти, выращенным на смерть-факториях.

Но воины Вильвики и Тенабира одолевали. Людям – хорошим ли, плохим, фанатикам или жадным до золота наемникам – было за что драться.

«Как там говорил Найрис – у них был свой цвет, а у нас – не было… Что бы ни случилось дальше… Сегодня, здесь и сейчас, в древнем Тронном Зале Хмарьевского кремля, у всех нас – один цвет!»

– Мартуз, гони к Дарьяну… Вытащи его! Я за Муриным.

– Гляди, наш-то! – дернул за рукав Мартуз, указывая за левый фальшборт. – Подмогу ведет!! Ур-р-ра!

Мартуз заправил в рот три пальца, засвистел оглушительно, по-разбойничьи.

Из темной арки, за которой давеча, размахивая мечом и секирой, как мельничными лопастями, скрылся воин-Акробат Билкар, валил народ. Вооруженные кто чем – кто попавшимися по пути факелами, кто собственными цепями – валом валили через арку, присоединяясь к битве. Во главе был Билкар. Недавние узники налетали на одетых в доспехи стражников клиц-клоков, рассыпая ворохи искр, глушили факелами, как булавами, накидывали на шею цепи, с лязгом валили наземь.

В общей сутолоке Северин выделил знакомое лицо, знакомый шрам – Шедди Краснолист! Без своего плаща боевого мага, без многочисленных амулетов и белого волчьего хвоста в память о походе в Ледовитые земли он был не очень-то похож на самого себя. Исхудал немного. Но держался вроде бы молодцом. Поддерживал за плечи какого-то худого старичка со впалыми щеками, поросшими седой щетиной. На старичке был выцветший фиолетовый камзол служителя Городского Совета. «Так вот ты какой – Форстан Мальвир, Циролис Непонятый!»

Однако надо было торопиться.

Северин дернул за рукав ликующего Мартуза:

– Дарьян! Дарьяна забери!!

А сам, выдернув из тела хаосита эльфийский клинок, незамедлительно бросился к кормовой надстройке.

Мурин-Альбинский ждал его там.

Северина дожидалось его личное возмездие.

16

Одну за другой он распахивал двери кают. Пусто… Какие-то ящики… Снова пусто…

Наконец, очередная дверь не поддалась.

– Заперся? – весело прокричал Северин, стуча по древесине кулаком. – Струсил, упырятины кусок?! Открывай, ну!!

Он принялся рубить дверь эльфийским клинком. Удар, еще один. Доски разлетались в труху, в щепки… Вместе с засовом, вместе со всеми запорами…

Северин знал, что торопиться нельзя, что даже смертельно раненный гарпиль, когда его загоняют охотники, все равно, даже умирая, постарается зацепить когтем. Напоследок. Для куражу.

Северин знал, что спешить нельзя, но не мог не спешить.

Предчувствие мести сводило с ума.

Теперь-то он поквитается. Теперь-то он выместит – за все. И за Гирбилина, и за переулок Менял, и за южные степи, и за Дульфа, за Сигнуса! За все!! За всех!!

Разбежавшись, насколько позволял узкий коридор кормовой надстройки, он высадил дверь плечом. Вместе с ней – провалился внутрь, в каюту, острые щепки пропороли куртку, но теперь это было все равно.

Северин вскочил на ноги. Пот и кровь заливали лицо, заливали глаза, мешали ориентироваться. Каюта была забита какими-то бочками. Они в два ряда выстроились возле стен, они попадались под ноги, подставляя крутые бока, ударяли по коленям.

«Зачем тут эти бочки? Чтоб пировать, отмечая возвращение Шахрияра?! Не дождетесь, сволочи!»

Мурин пристроился на одной из бочек, лежащих на боку, в дальнем углу каюты. Сидел, прислонившись к стене, молча смотрел на Северина единственным уцелевшим глазом. Другая половина его лица была опалена, покрылась толстой черной коркой. В прорехе плоти проглядывала голая челюсть, зубы…

Казалось, что Мурин-Альбинский ухмыляется одной половиной лица.

Северин пошел прямо на него, занося меч для удара.

Дорогу заступила все та же женщина в красном капюшоне и длинной хаоситской хламиде. Неотвязная, как собака!

– Проваливай!

Северин ударил хаоситку правой рукой, той, в которой сжимал меч, несильно. Чтоб убрать с дороги.

Встал напротив Мурина-Альбинского, нацелил острие эльфийского меча ему в грудь.

– И кто тут смертный, Януарий?

Мурин издал клокочущий горловой звук. Целый глаз его, испещренный сетью красных прожилок, вытаращился, затем поблек, устало прикрылся сплошь покрытым запекшейся кровью веком.

Мурин не мог ему ответить.

– Молчишь?? Кончились слова? Как же так… Я бы с удовольствием послушал. Всегда было любопытно, как ты запоешь, когда все сложится именно таким вот образом.

Северин покачал острием клинка вверх вниз, играючи.

– Ну, скажи же что-нибудь, не томи?..

– Ублюдок, он же не может говорить!!

Северин замер.

Казалось, в самое сердце угодила ледяная стрела – вроде тех, что звенели сейчас внизу, у подножия Костяного корабля.

Северин стал медленно оборачиваться, как в бреду.

Это и был бред.

Красный капюшон упал с ее головы, на спину накидки, расшитой знаками Хаоса.

Прическа, конечно, изменилась – рыжие волосы были заплетены в мелкие косички и уложены каким-то особенными манером.

А глаза были такие же изумрудно-зеленые, с огромными кошачьими зрачками, только теперь в них было совершенно другое выражение. Теперь в них плясали не веселые чертенята, а огненные бесы.

В ее взгляде, обращаемом к Северину, не было ничего, кроме ненависти.

Во всем остальном она мало изменилась – не осунулась, не поблекла, не покрылась тонкой паутиной морщин.

Не похоже было, что ее держали в черном теле и подвергали всем тем ужасам, которые Северин мысленно прокручивал в голове, воображал себе снова и снова, чуть не плача, кусая губы, кляня себя за беспомощность, не зная, где и как искать ее…

– Жанна… Что ты здесь делаешь?

Она не потрудилась даже ответить.

Сразу ударила.

Свет померк в глазах Северина, он почувствовал, как что-то липкое хлынуло из носа, почувствовал на губах соленый привкус собственной крови…

Выпустил из разжавшихся пальцев рукоять эльфийского клинка. Тот, упав, зазвенел по доскам палубы. Какой теперь в нем прок?

– Ты убил его, – процедила Жанна, наступая. – Единственного родного мне человека в этом гребаном мире! Ты убил его, сволочь!

Она тоже не теряла времени даром.

Ее хорошенько обучили. Ей даже не требовался посох для фокусировки сил.

Северин почувствовал, будто некая невидимая, но невероятно могущественная сила поселилась в его жилах, в его венах, забурлила там, впитывая в себя, меняя состав крови, вызывая мучительную, непереносимую боль по всему телу.

Он пятился.

Кажется, он кричал, но даже сквозь крик слышал ее слова, холодные, как секущие по лицу снежные вихри, и яростные, как сбивающий с пути ливень:

– Вы отняли у него его учителя, его наставника. Вы преследовали его, травили, следили за ним, хотели его смерти… Вы, вы… Те, кто называет себя Равновесием. Вы подонки! Ты, ты убил его… ты убил… Моего отца.

Кости Северина затрещали. Не было сил на крик. Он покачнулся, переступил ногами раз-другой. Все-таки смог удержаться на ногах, не упасть.

Прохрипел, чувствуя, как на губах пузырится кровь:

– Ложь… Это ложь… Нет…

И тут же услужливая память подсказала загадочное, в предсмертном бреду сказанное Гирбилином: «Мурин… родная кровь».

Вот, значит, что он имел в виду?!

Значит, правда?

– Я пришел… – прохрипел Северин. – За тобой… Спасти…

– Спасти меня?? Жалкий безумец. Ты уверен, что мне оно нужно – твое спасение? Зачем ты только явился? Чтобы все разрушить? Все, к чему так стремился отец… Все, за что он боролся…

– Они… украли тебя… на Терре… от подъезда… Вегард.

Жанна остановилась.

– Я думал… похитили… отец? Не знал… Жаль…

– Отец мне все объяснил, – сказала Жанна. – Они просто перепутали. Недоразумение.

– Хорошее… недоразумение… пришел в…лядскую Альтерру… спасать тебя.

Северин закашлялся, сплюнул слюну, смешанную с кровью.

– Я убью тебя, – сказала Жанна. – Даже если я буду потом жалеть об этом. Даже если… Все должно быть иначе… Нет! Что же творится, нет! Но отец…

Мурин-Альбинский молча наблюдал за дочерью единственным глазом, налившимся кровью, выпученным.

Северин зашарил ладонью по груди, уцепился пальцами за застежки…

Жанна, заметив его жест и растолковав его по своему, замахнулась.

– Погоди… еще успеешь… убить.

Она поколебалась, перевела взгляд на отца.

Налитый кровью глаз вперился в нее. Совершенно очевидно было, чего он ждет от Жанны.

Он, Мурин-Альбинский, так точно все рассчитавший и обтяпавший, и на самых подступах к своей мечте, перед самым финалом… Не то чтобы обратившийся в прах…

А Выведенный-из-Игры, превращенный в безмолвного, бессильного наблюдателя, которому не подчиняются ни его руки, ни его ноги, ни даже его язык, при помощи которого ему так ловко удавалось строить целые дворцы из сладкой лжи и заветных человеческих мечтаний, так умело играть на врожденных человеческих стремлениях… На самом заветном, самом дорогом.

Мурин-Альбинский вынужден был теперь молча наблюдать, как Северин, действуя одной окровавленной рукой, расправляется со своими пряжками и петлями, вытягивает сложенный блокнот, из которого сыпется черный порошок, размолотого, раздавленного в пыль грифеля.

Дрожащей, неверной рукой, протягивает Жанне письмо – перемазанное сажей и кровью…

– Читай…

– Пошел ты!

– Читай… После… убьешь.

Жанна стала читать.

Налитый кровью глаз Мурина погас, утратил блеск. Закрылся.

Дочитав, Жанна посмотрела на отца, закусила губу так сильно, что та побледнела…

Сложила перепачканный кровью лист. Подошла к лежащему на полу Северину. Села рядом, обхватив колени руками. Поверх коленей пристроила подбородок.

– Что же мы теперь будем делать? – спросила она, не глядя на него.

Северин медленно, превозмогая боль, повернул к ней лицо, выдавил из себя только одно слово:

– Аррет.

Жанна посмотрела на него:

– Сможешь ты меня когда-нибудь простить?

– А ты… меня?

Тогда она, наконец, заплакала.

Часть 4

Аррет

1

Любому, кто бывал в окрестностях Моровых Плешей, известно, что самое гиблое тамошнее место – Корухова Чащоба.

Быть может, самое гиблое место на материке. Быть может – самое гиблое во всем мире Аррет. В мире, где похоронена надежда.

Нечего искать там: ни волхву, ни охотнику, ни трофейщику, ни лесным разбойникам, ни даже какому-нибудь Мастеру-над-Мертвыми.

И вовсе не по той причине, о которой твердят старики. Дескать, сам Корух-громобой, если чья нога осквернит его владения, метнет смертоносной молнией, враз испепелит.

Просто места эти гиблые. Их Мор съел.

Бродят по чащобе неупокоенные мертвяки, опутанные колючей проволокой, потерянные, жалкие. Со скрежетом, с лязгом передвигаются страшные конструкции, порождения зловещего, чуждого всему живому разума.

Нечего тут искать, кроме скорой погибели.

В самом сердце мрачных дебрей возлежат причудливые руины. Мертвая стальная птица. Ее тело, бессильно раскинувшее плоскости крыльев, съела ржавчина. Ее облупленное брюхо обросло мхом. Круглые окна мнятся злобными глазами. Порой на осколках стекла причудливо отразится лунный блик. Кажется, будто в изъеденной коррозией туше до сих пор теплится жизнь.

В другой жизни, в другом времени у мертвого дракона было имя: «Boeing B-29 Superfortress». Он нес в своем брюхе пламя, способное испепелять миры.

Здесь и сейчас – сочетания этих букв и цифр не имеют значения. Просто часть леса. Просто руины. Как и много других подобных – сросшихся с лесом и землей, на много верст окрест, в мире Аррет – мире исправленных ошибок.

В мире, где То-что-могло-свершиться превращается в То-чего-никогда-не-было…

Сквозь тронутую тлением плоть прорастают ростки новой жизни. Намалеванная белой краской звезда на крыле облупилась, молоденькая ель тянется из самого ее центра.

Но что это? По облупленным и замшелым стальным бокам весело пляшут отблески оранжевого пламени. В пустотах длинного тела эхо откликается на обрывки веселого смеха…

Что-то сместилось в сердце Коруховой Чащобы. Что-то пошло поперек установленого.

Будто бросая вызов стариковским байкам и мрачным историям, что передаются в человечьих поселениях из уст в уста, – семеро собрались в полуночной час на лесной поляне, на самой границе трясины и ельника, возле остова стальной птицы.

В самом сердце Чащобы.

Не просто так собрались. Самым дерзким образом развели костер, шутили да хохотали.

Герхель, лесной владыка, потянул ноздрями, принюхиваясь.

Слабыми глазами попытался вглядеться в черные силуэты на фоне веселого пламени костра. Костер озарял бок стальной развалины, затянутые плющом покореженные винты, весело играл искрами на крошечных стеклянных зубьях в голове мертвой машины.

Герхеля не пугала мертвая сталь. Он пришел на запах человечины.

Здоровяка из семерых выделил сразу. Здоровый мужичище, такой и на адоленя с одним ножом полезть сможет. Сам загорелый, зубы белые, ухмыляется. Такой в партии завсегда сгодится, оценил Герхель. И торги вести, для презентабельности, значит. А ежели что не так – и голову проломить. Еще он кашеварил.

Герхель принюхался пуще прежнего. Хорошо кашеварил здоровяк, умело. Зачерпнул из котла, протянул на пробу соседу.

Сосед, по всему видать, следопыт. На вид мрачноватый, глаз с прищуром, все примечает. Причудливая вязь татуировки спускается от виска к скуле. Будто крошечные следы звериные. Охотник, как есть.

Герхель, продолжая тянуть ноздрями, стал разглядывать других. Переместился, укрываемый от расположившейся на поляне партии еловыми ветками.

Рядом – бывалый рубака, из ловкачей. Порошку какого-то с ладони подцепил, в рот отправил. Глаз шрамом стянут, в темных волосах тонкая седая прядь белеется. Всякого небось навидался. Теперь-то поглядывает туда, где на границе света и тени чертит посохом закутанный в серый плащ худой парень. На плаще у него коричневые знаки – будто сокол крылья расправляет в полете.

А чего он там чертит-то? Герхель привстал на цыпочки, царапая когтями хвойный ковер, стараясь разглядеть.

Кончик посоха мелькал у самой кромки костра. Словно черные завитки на бересте из-под пера летописца, из-под острия посоха проступали на ярко освещенном пятачке тонкие тени. Складывались в рисунки.

Каждое новое сплетение теней вызывало у спутников парня дружный хохот.

Рисует он им, значит, подумал Герхель, развлекает. Ясное дело. Волхв-чародей. Дел для него серьезных нету, так хоть позабавить товарищей.

А вот при них и мудрец – сам из себя старикашка невеликий, сутулый – такого и соплей перешибешь. Сидит, посмеивается в рукав, голова плешивая, неровная седая бороденка. При нем котомка, от которой так и веет пыльной сладостью, тленом – книги у него там, стало быть. Книжник.

Герхель заинтересовался остальными двумя. Шмыгнул носом тихонько.

С этим-то все ясно – серьга в ухе поблескивает, развалился, ногу на ногу закинул. Храбрец. Такие в любой партии найдутся. Его главное умение – на рожон лезть и мечом махать. Чтоб другим веселее было.

А этот, второй… Герхель потянул носом… И чуть не фыркнул в негодовании от своего открытия… Тьфу ты! Баба ведь! Волосы рыжие, во все стороны, чисто воронье гнездо, глазищи злые, зеленые… Бабу в партию взяли, ты подумай! В Моровые Плеши, в самую Чащобу потащили!

Неладное что-то с миром творится, неправильное…

«Зачем пожаловали-то, – нахмурился Герхель. – Или жизнь вам не дорога?»

Чародей закончил рисовать посохом, дал товарищам отсмеяться. Не оборачиваясь, громко спросил:

– Герхель, чего принюхиваешься? Выходи, как раз ужин подоспел.

Герхель аж сморщился весь от такого. Во-первых, как мальчишка его учуял, спиной, что ли?

Во-вторых, мальчишку он сразу узнал. По голосу.

И смущенно потирая лысую голову когтистой лапой, цепляясь за ветки, неуклюже переступая кривыми ногами, вышел на свет.

– Старый совсем стал, – скрипуче сказал он, горбясь сильнее обычного. – Старый, слепой… Не признал, милки… Не признал, мастер Север.

Лихие люди смеяться перестали. Смотрели на него без страха, но и без приязни. Молча изучали при свете костра.

Чародей, звавшийся мастером Севером, и вовсе не обернулся. Занят был тем, что растирал сапогом остатки своих рисунков. Тени таяли неохотно, напоследок ласковыми щенками лизали хозяйский сапог, будто просили оставить, наружу выпустить, волюшку подарить.

– Ну-ну, – буркнул через плечо мастер Север. – Нас еще небось переживешь, скверный старик.

Наконец, он обернулся. Растянул губы в улыбке. Улыбка у него была неприятная… неправильная какая-то.

Герхель ощерил в ответ острые клыки.

Ему нравились такие «человеки». Не умеющие улыбаться.

– Почто тревожите старика? – скрипуче выдавил Герхель, наклоняя голову вбок и чуть шевеля заостренными кончиками ушей. – Думаю, авось не разбойники. Те-то жилище мое стороной обходят… А все ж неуютно.

Партия наблюдала его, не меняя выражений лиц. Молча. Здоровяк, поиграв густыми бровями, прихлебнул своего варева, стал помешивать дальше.

– Мы принесли, – сказал мастер Север хмуро. – С тебя причитается.

Герхель сразу прекратил кривляться. Выпрямился, шагнул поближе к костру.

– Покажи.

Чародей переглянулся с охотником. Кивнул.

Охотник потащил из крепкой кожаной сумки круглый сверток. Неторопливо развернул его, положив на колени. Достал и показал.

Герхель пригляделся получше, вытягивая вперед длинную худую шею, сплошь покрытую бородавками. И тихо-тихо заскулил и закряхтел.

Сидящие вокруг костра не сразу догадались, что он так смеется.

Охотник держал за спутанные волосы туго обтянутый серой кожей череп с закаченными глазами.

– Теперь твой черед, Герхель. При себе карта-то?

Герхель скулить-смеяться прекратил. Невольно потянулся к груди, туда, где под меховым жилетом висела на цепочке капсула с заточенной в ней Бумагой.

Тотчас понял, что проштрафился, проиграл – мастер Север пристально за ним следил, и судорожное движение лапой утаить от него не удалось.

При Герхеле карта, а то как же. Почитай лет пять с ней не расставался. Иногда подмывало посмотреть – не истлела ли? Но капсулу раскупорить было страшно. А ну как пригодится еще Бумага – для размену или торгов каких?

И как знал: пригодилась.

Голова, что принес ему мастер Север, стоила того, чтоб отдать ему Бумагу.

Стоила того, что отдать карту, где указано было точное местоположение гробницы Шахрияра.

2

Разница между мирами почувствовалась, едва они миновали Точку Перехода.

Входную и выходную позиции портала Мурин-Альбинский устроил в соответствии с собственным чувством юмора.

Жанна служила им проводником.

Неделя понадобилась для того, чтобы разобрать страшную конструкцию в Тронном зале Хмарьевского Кремля, упокоить кости, который Мурин по безумию своему использовал в качестве отделочного материала. Неделя понадобилась для того, чтобы скрытно, не привлекая внимания властей, вывезти из подземелий останки воинов Тенабира и Вильвики, изрубленных клиц-клоков в клочьях форменных облачений стражи и тварей Хаоса, привлеченных Муриным из мира Аррет.

Неделя понадобилась на подготовку к путешествию в этот загадочный и пугающий мир.

Дело должно быть доведено до конца. Смерть-фактория, выстроенная Муриным в мире Аррет, в самом сердце страны, топографически соответствующей Хмарьевску. Страны, разоренной катаклизмами, которые один за другим обрушиваются на тамошние земли. Мир Аррет – сточная канава, мусоросборник, в котором сокрушительным эхом отдаются все несостоявшиеся на Терре и Альтерре бури и войны, все вариации несостоявшихся в мирах-близнецах концов света.

Места, где располагается смерть-фактория, носят название Моровые Плеши, первоначальное имя страны давным-давно забыто, города ее пребывают в руинах, на которых пытаются выживать вырождающиеся аборигены. Где-то там – среди руин и пустошей, – спрятан ключевой элемент выстроенной Муриным магической системы. И там же предположительно находится гробница хаосита Шахрияра – отмычка, необходимая остаткам муринских сообщников для претворения их плана в жизнь. Для возрождения Шахрияра, чей дух заточен между мирами Новыми Богами, Хедином и Ракотом.

В этой истории должна быть поставлена точка.

Так решил Северин на совете, произошедшем между ним и уцелевшими заговорщиками. Мартузу отчаянная рубка, в которой им каким-то чудом посчастливилось уцелеть, казалось, вернула былое полнокровие и склонность к балагурству. Дарьян постепенно оправлялся от ран, излечением которых занимался сведущий в медицине магистр Циролис, новообретенный соратник, ранее знакомый как автор весьма полезных философских сочинений Форстан Мальвир. К совету ожидаемо примкнул неисправимый искатель неприятностей боевой маг-наемник Шедди Краснолист. И вот уж совсем неожиданно – Билкар, по которому тот же Шедди, помнится, однажды врезал убийственным заклинанием, но так и не зацепил, повезло тенабировскому вояке. Билкаром двигала извечная, присущая Мглистым Акробатам боевая ярость. В мрачных катакомбах под Хмарьевским кремлем он потерял чуть не половину своих товарищей. Жаждал отомстить той силе, изуверские плоды которой увидел собственными глазами в Тронном Зале Хмарьевского кремля. «А еще, – сказал он, – я кашеварить большой мастер, в походе пригожусь». Что и доказал, угостив будущих соратников наваристой ухой из скотки собственного приготовления. Это окончательно решило дело. Даже во взгляде Шедди после той трапезы появилось какое-то особое уважение к недавнему смертельному врагу.

О том, что дело должно быть доведено до конца, Северин условился еще до того, как собрал своих будущих спутников на военный совет, в тесной каморке, которую снимал на углу Второй Хмелеварской и Ящерикова Поля.

Об этом он условился с Жанной, еще в Костяном корабле.

Теперешние их отношения были странными, ни на что не похожими.

Жанна ненавидела Северина, это было ясно, как день. Ведь он убил ее отца. Отца, обманом утащившего ее из родного мира сюда, в Альтерру. В мир-сказку, в высокие сказочные палаты Хмарьевского кремля, где проворные служанки готовы были исполнять любые ее прихоти. Запер в золотую клетку, стал обучать зачаткам своего собственного ремесла – магии Хаоса. Он был негодяй и лжец, безумец и преступник, посягнувший на сам миропорядок. И, в конце концов, однажды он уже бросил ее мать. Этого ли недостаточно?

И все же – он был ее отец, ее родная кровь.

А Северин? Любил ли он ее теперь так же сильно, как раньше? Как любил ту мифическую девочку из своих снов, нежданно-негаданно воплотившуюся в реальности?

Любил ли по-прежнему? Даже несмотря на то что она пыталась убить его?

Северин пытался ответить себе на этот вопрос и не мог. Решил отложить это на потом. Тем более что у них и так теперь было, чем заняться и о чем пораскинуть мозгами.

Они готовили экспедицию в самое сердце Ада.

И Жанна согласилась помочь им в этом.

Не как почетная пленница, а как некий независимый добровольный консультант, равнодушный к самому предприятию, имеющий, возможно, свои виды на него. Но она сообщала все, что могло помочь им в предстоящем деле.

Жанна ткала свою паутину. Северин понимал, что она вполне может готовить им западню – там, в Аррете. А может быть, в действительности хотела увидеть своими глазами плоды трудов своего отца? Убедиться в том, что он действительно преступник и убийца и заслужил смерть? И все, что делал Северин, – защищался и пытался защитить чужой для себя мир.

Быть может, она вела их в западню. Но других независимых добровольных консультантов у них все равно не было.

Жанна поведала о том, что в мире Аррет еще остаются последователи Шахрияра, которые вполне могут продолжить дело Мурина-Альбинского.

Туда, в Аррет, накануне нападения Северина и его воинов, по личному поручению Мурина-Альбинского отправилась смутно памятная еще по Терре Гелена. Та женщина с постным лицом воспитательницы из закрытого пансиона, которую Мурин представил как «главную по кадрам» – как же давно это было!

Все то время, пока Северин пытался выживать в злом мире Альтерры, пока участвовал в противостоянии кланов и воевал с тварями Хаоса в степях, Гелена находилась при Жанне на правах наставницы и ласковой надзирательницы. Обучала, присматривала, развлекала, сообщала Мурину об успехах…

Невозможно было представить, какие соображения в действительности ведут Жанну на Аррет – собирается ли она сразу при встрече вцепиться ногтями в глаза своей наставнице и пособнице в ее, Жанны, похищении собственным отцом? Или за милую душу сдаст весь их отряд Гелене, чтобы та могла сполна насладиться местью за своего поверженного повелителя?

Избегая встречаться с ней взглядами, Северин вновь и вновь украдкой смотрел на ее лицо, наслаждаясь этими мгновениями – тем, что она просто находится рядом. Тем, что она жива. Тем, что она находится в поле его зрения. Украдкой бросал взгляды на ее стройную фигурку, облаченную в длинное темное платье с подолом до пола. Сшитое по последней хмарьевской моде, из старых запасов, из тех, что готовил для своей куклы, для своей драгоценной игрушки еще покойник Мурин-Альбинский.

Мурин-Альбинский. Несчастный идеалист, собиравшийся скормить три мира мертвому демону Хаоса, своему кумиру, увидев которого во плоти, верно, сошел бы с ума. Впрочем, Мурин всегда был безумцем. Иначе бы не затеял все это. Не выстроил этот механизм смерти и разрушения, продолжающий исправно функционировать даже после гибели создателя.

Теперь Северину было даже как-то странно считать Мурина своим врагом. Очередной эпизод его безумной жизни. Очередной каприз с претензиями на мировое господство. Очередной покойник.

О чем там вспоминать? Гораздо важнее разобраться с последствиями муринских деяний.

Но для Жанны все это выглядело иначе.

Даже глаза ее, некогда игриво-зеленые, кошачьи, подернулись теперь исключительно хмарьевским, унылым болотным оттенком. В глазах ее теперь не было даже ненависти. Только равнодушие. Мрачная готовность следовать своей судьбе.

Никого ближе Северина у нее на Альтерре не осталось. Хоть они и были, в сущности, совершенно чужие люди, шапочные знакомые, несмотря на безоглядную Северинову любовь-с-первого-взгляда, в теперешних обстоятельствах совсем уж неуместную. Было еще кое-что, самое важное – их объединяло нечто большее, чем любовь или дружба. Их объединяла Терра.

Северин не мог даже представить, что происходит у Жанны в голове.

Но хотя бы одно, несомненно полезное для предприятия дело она уже сделала. Указала Точку Перехода в хмарьевских подземельях, которой пользовался Мурин-Альбинский.

Ту самую Точку Перехода, на которую он хотел настроить свой мегапортал, в меру его понимания повторяющий некротический обряд Шахрияра – сказочный, легендарный.

Через этот портал Мурин собирался отправить в вольное плавание между мирами – с Альтерры в Аррет – Корабль-из-костей-Праведников, с командой покойников-преступников, посягнувших на основы миропорядка.

Ему это не удалось.

Но Точка Перехода, еще поддерживаемая тщательно сплетенной сетью его заклятий, функционировала исправно.

Ей они и воспользовались.

Все было, как тогда, в первый раз – засасывающая черная пустота, на смену которой приходит свободное падение, парящий полет, ощущение легкости, не похожее ни на что, испытанное раньше…

Это было неописуемое ощущение. Один из тех моментов, после которых ты говоришь себе: «Я не зря прошел весь этот путь, оно того действительно стоило».

Они воспользовались ходом, узким отнорком между мирами, который установил Мурин-Альбинский, прошли через него.

И оказались в мире, который уже представляли себе не раз и не два до этого. В мире, о котором им приходилось слышать неоднократно. В мире, о котором ходили глупые легенды и детские сказки. В мире, где похоронена надежда.

В мире Аррет.

Входную позицию Точки Перехода Мурин-Альбинский устроил в соответствии с собственным чувством юмора.

Разверстое каминное жерло, пасть очага, в которой скрывается, раздав подарки, любимец хмарьевских детей – Инеистый Старик Смеховей. Тот самый, чья борода подобна разлапистому вееру острых сосулек, глаза переливаются небесной синевой, а элементы одежды сочетают в себе символы всех пяти Духов-Хранителей: черная шуба Лаахора, расшитая золотыми звездами Йогдума, красный колпак Гуафисса, зеленые, в цветочных узорах, сапоги Вильвики и темно-синий, украшенный тонким голубым орнаментом, кушак Тенабира.

Тот, кто примиряет всех, – Смеховей, подарков от которого ждут на изломе зимы самые черствые сердца. Наемник, накануне обагривший свой кинжал невинной кровью, ссыпает монет случайному нищему. Толстощекий купец, пыхтя, тянется к верхушке наряженной елки, силясь прицепить на нее Звезду-Вестницу. Маленький мальчик кутается в одеяло, ожидая наутро чудесных подарков – игрушечного деревянного меча или самого настоящего охотничьего рога, в который только затруби – будет слышно у самого Ильменя; или набора солдатиков, раскрашенных в серо-зеленые цвета городской стражи, или даже самой настоящей почтовой совы!

Смеховей приходит бесшумно, кладет под елкой подарки и скрывается, оставляя разлапистые следы из тающего снега – на земляном полу хижины или на роскошном файлиньском ковре – для него все равны. Скрывается в очаге, в жерле камина, за печной заслонкой. Выполнив свою миссию, пропадает до следующего года.

Видимо, в таком ряду мыслил себя и Мурин-Альбинский.

Установленная им Точка Перехода располагалась в камине заброшенного книжного хранилища, на самых нижних ярусах Хмарьевского кремля. Поблизости от Тронного Зала, подальше от людей. Книги отсюда давным-давно вывезли. А те, что остались, облюбовала плесень и пауки.

Ряды пустых стеллажей и шкафов напомнили Северину его мнимую должность в Архиве, которую приходилось справлять все те дни, что они готовили свой Заговор.

Влезая в камин, морща нос от перемешанной с сажей густой пыли, настырно лезущей в ноздри, он напоследок окинул взглядом мертвую библиотеку. Прощаясь с той стороной Альтерры, что поразила его больше всего. Прощаясь с той стороной Хмарьевска, что больше всего ему полюбилась.

Оглянувшись напоследок, он сделал шаг вперед, навеки прощаясь со всей своей прежней жизнью.

3

Выходную позицию портала Мурин-Альбинский тоже устроил в полном соответствии с собственным чувством юмора.

Небольшой кабинет с продавленной кушеткой и застекленными шкафчиком, на полках которого стояли пустые склянки и пробирки. На стенах висели выцветшие анатомические плакаты. Все пребывало под толстым слоем пыли.

У Мурина-Альбинского было своеобразное чувство юмора. Уходя из Альтерры раздающим подарки стариком-Смеховеем, в Аррет он приходил добрым доктором.

По выложенному кафелем коридору они вышли в широкий холл. За высокими стрельчатыми окнами, от стекол которых остались лишь острые стеклянные осколки, напоминающие ощеренные зубы, завывал ветер.

Сквозняк носил по холлу клочья и свалявшиеся комки белого пуха, вроде тополиного. Тот самый белый пух, что так досаждал еще в Степи, на «Жаровне». Северин вовсе не удивился бы, узнав, что именно отсюда, из мира Аррет, и происходили эти зловредные семена.

Здесь царили сумерки, изредка перемежаемые зловещими алыми зарницами. Здесь царило запустение.

Вдоль стен выстроились припорошенные пылью и белым пухом пустые кресла. Стояли помятые металлические каталки на колесиках. Проржавевшие автоматы для продажи газет и напитков и навсегда умолкшая радиоточка.

Госпиталь, по видимому, давненько не принимал больных.

В пейзаже, что открылся Северину и его спутникам, когда они вышли на заваленные мусором ступени парадной лестницы, несомненно, было что-то болезненное.

Улица была запружена изъеденными коррозией автомобилями, сквозь тротуары проросли колючие кустарники. Многоэтажные здания, украшенные помпезной лепниной, слепо пялились черными провалами окон. Ветер с бренчанием гнал по мостовой одинокую консервную банку.

Когда-то этот город был красив и многолюден, теперь он был мертв.

Спутники Северина застыли, пораженные открывшейся картиной. Ничего подобного им видеть не приходилось. Но сам Северин и Жанна в лепнине покинутых людьми зданий, в силуэтах ржавых автомобилей – узнавали свой мир, свою Терру.

Это, в сущности, и была она, только не преображенная магическим пришествием, как это случилось с Альтеррой. «Эта» Земля прошла через горнило многочисленных катаклизмов. И даже небо здесь было какое-то больное, а клочковатые облака, подсвеченные алыми зарницами, походили на окровавленную вату.

Здесь даже воздух был другой – тяжелый, с металлическим привкусом. Назойливый белый пух заставил Северина и его спутников укрыть лица под шарфами и шейными платками.

Северин повел посохом, прислушался – не обычным слухом, но магическим, пробудившимся инстинктом мага, который с каждым днем, прошедшим с битвы в хмарьевских подземельях, все сильнее говорил в нем. Он будто бы открывал себя самого заново. Во многом помогал Циролис. Он был самый обычный человек, не колдун и не волшебник, но его знаниям и осведомленности позавидовал бы любой самый прожженный чародей. Непонятно было, как он умудряется удерживать весь этот груз знаний в своей плешивой голове.

Едва Циролис пришел в себя после своего чудесного освобождения из хмарьевских застенков и разгрома Мурина, как поспешил с визитом в гостиницу на углу Второй Хмелеварской и Ящерикова Поля. Принес Северину два свертка – один небольшой, а второй длинный и продолговатый, в человеческий рост. Северин, едва взглянув на него, почему-то подумал, что там удочки. «Нашел время звать на рыбалку».

Но оказалось, что Циролис принес ему серый плащ, расшитый знаками Ордена Равновесия – раскинувшим крылья соколом, и магический посох, навершие которого украшено было вырезанным из камня черепом. Все это оставил старику Дульф с просьбой передать, когда придет время и если не сможет передать сам.

Приноровиться к обращению с посохом Северину только предстояло. Что-то подсказал сам Циролис, ходячая энциклопедия, какие-то советы давал Шедди Краснолист, отучившийся в Академии в Бизантикуме и имеющий к тому же обширный боевой опыт.

А вот орденское одеяние Северину сразу пришлось впору.

Когда пришло время покидать Альтерру, Циролис явился на место сбора с внушительной сумкой через плечо.

– Там, куда мы направляемся, – сказал ему Северин, – нам понадобится оружие.

– Я знаю, – улыбнулся старичок. – Поэтому и постарался вооружиться, как следует.

Он похлопал морщинистой ладонью по своей раздутой сумке. Внутри были книги.

Северин и его спутники спустились по широким ступеням госпиталя, пошли вдоль улицы.

Город выглядел так, будто его долго и основательно бомбили с воздуха.

В квартале, через который они шли, здания сохранили свой первоначальный вид, но уже на третьем перекрестке по обе стороны от улицы начиналась причудливая мешанина арматуры и бетона. Развалины многоэтажных домов казались игрой природы, нагромождениями потемневших от дождей скал.

Порой попадался участок, не затронутый разрушениями. И контраст был особенно пугающим.

Вот детская площадка. Посреди нее поскрипывают на ветру совершенно целые качели.

Вот дом, у которого начисто срезана половина, но в той части, что уцелела – можно наблюдать будто специально выставленные для обозрения ячейки квартир – заплесневелые ковры и скатерти на столах, фотографические портреты и картины на стенах, полки с книгами, вазы с засохшими цветами.

По руинам во множестве шныряли крысы. Порой замирали, подняв передние лапки, рыжими столбиками, моргали на незваных гостей глазками-бусинками. Принюхивались. Присматривались.

Шедди, горячая голова, завидев особенно наглую и откормленную бестию, уже вскинул было свой боевой посох, но Северин мягко отвел его руку – к чему зря шуметь? Лучше сами присмотримся…

Улица упиралась в то, что некогда было городским парком. Об этом напоминали статуи атлетически сложенных юношей и девушек, частью разбитые, частью затянутые мхом, но по-прежнему крепко сжимающие свои гипсовые весла и волейбольные мячи.

Северин и его спутники миновали заваленную палой листвой и мусором чашу фонтана, из которой победно прорастало молодое деревце. Затем обширный пруд. Вода в нем была мутной, на поверхности то и дело появлялись пузырьки, намекавшие на то, что в недрах его происходит какая-то жизнь, приобщаться к тайнам которой совершенно не хотелось.

За прудом оказалась широкая полоса свежераспаханной земли.

На другой ее стороне стоял закопченный танк со свернутой набок башней. А за ним виднелись бетонные надолбы, перемежаемые густыми переплетениями колючей проволоки и ржавыми «ежами». За ними было подобие тропы, а дальше высилась глухая стена, расписанная красочными абстрактными граффити.

– Цивилизация, – сказал Циролис с благоговением.

– Я-то уж подумал, – оживился Мартуз, – что они тут вовсе повымерли. Видали, во что город превратился? А домищи-то какие?! Я думал, выше, чем в Хмарьевске, нигде не строят… С кем же они тут повоевали так, а?

– С самим мирозданием, – ответил Северин.

Впереди, за полем, произошло движение. Из-за танка сначала показался внушительных размеров хряк. Выглядел он как самый обычный хряк, какие валяются порой в луже прямо посреди хмарьевских пригородных улочек. Только шкура у него была совершенно белой и сплошь усеяна мелкими черными пятнышками, как у собаки-далматинца.

За хряком шел, лениво погоняя его хворостиной, взъерошенный мальчуган в грубой рубахе, босой, в закатанных до колена штанах.

Северин сделал несколько шагов навстречу, подняв растопыренную пятерню в миролюбивом и в то же время предупредительном жесте.

Мальчик вскинул голову, пробежался по Северину и его спутникам быстрым взглядом маленьких темных глаз. Не выказывая ни малейшего удивления или страха, шмыгнул носом, утерся рукавом.

«Что там положено говорить при встрече с представителями чуждых цивилизаций?»

– Эй, малыш, – безуспешно изображая улыбку, позвал Северин. – Привет!

– И вам привет, – мальчуган продемонстрировал в ответ щербатую улыбку.

– Ты меня понимаешь?!

Мальчик посмотрел на Северина как на умалишенного.

Северин переглянулся с Циролисом. Тот, поиграв кустистыми седыми бровями, выступил вперед:

– Не бойся, мы пришли с миром.

– Ясно с миром, коли волхвы, – мальчик кивком указал на посох в руках Северина. – Волхвов уважаем. Да и работа вам найдется. В самый сезон пришли. У адоленя гон, ядодрево цветет… – мальчик досадливо пнул катящийся мимо него клубок белого пуха, – …еле справляемся.

– А что это за город? – не удержался Северин.

Мальчик насмешливо крякнул.

– Известно, что за город… Лихобора. Столица Мещерской Федерации.

Он помолчал немного, как бы раздумывая, и добавил:

– Только какой же это город, одно название осталось…

– Стало быть, найдется у вас, где усталым путникам разместиться и перекусить?

– А то ж. Только вы с места не сходили бы до поры. Щаз старших позову, встретят чин-чинарем.

– А что так? – насторожился Северин. – С незнакомцами разговаривать запрещают?

– Да мне-то чего, – оскалился мальчик. – Это вы… Лучше бы вам не двигаться, все же.

– Отчего же?

– Стоите вы, дяденька волхв, прямехонько на минном поле, вот чего.

4

Аборигены встретили Северина и его спутников более, чем радушно. Им были рады.

Разъяснилась причина этой радости довольно быстро – их приняли за волхвов, чародеев и искателей приключений, которые бродят со своими посохами от поселка к поселку по выжженным разрушительными магическими всплесками землям, нигде особо не задерживаясь. Выполняют всяческие опасные поручения, в которых мало толку от обычного оружия, а в обмен на это получают обильный ужин, ночлег и припасов в дорогу – как раз, чтоб добраться до следующего поселка.

Волхвы в поселение на руинах бывшей мещерской столицы не захаживали уже год как. Места эти пользовались дурной славой – отсюда начинаются Моровые Плеши, а уж их-то сторонится любой, кто в здравом уме и жизнью своей дорожит.

Когда местные узнали о том, что именно туда и собираются Северин с товарищами, удивленно вскинули брови. И попросили плату вперед.

С белым пухом – семенами ядодрева, которые в этом году особенно досаждали посевам, Северин с Шедди справились без особых проблем. С некоторым даже удовольствием вытравили на грядках аборигенов всю эту бело-клочковатую поросль, будто вымещая за все те мучения, что пришлось в свое время терпеть от навязчивого белого пуха в степях.

А вот с адоленями пришлось повозиться.

Вышли еще затемно. Последовали по указанному старостой маршруту. Все семеро – даже Циролис и Жанна.

Старичок, как ни уговаривал его Северин переждать вылазку в поселке, настоял на своем – не может, мол, пропустить такое, хочет видеть все своими глазами и запечатлеть в походном дневнике. Для истории.

Что до Жанны – ей, кажется, было все равно, куда и с кем идти. Но навыки в боевой магии, приобретенные ей под началом Гелены и Мурина-Альбинского, могли сослужить хорошую службу. С тем, что она умеет, Северин успел познакомиться на личном опыте. Отголоски хаоситских заклятий, которыми она ударила по нему в Костяном корабле, порой давали знать о себе точечными уколами острой боли по всему телу. Не то чтобы часто. Но и забыть о том эпизоде в их отношениях никак не удавалось.

В парке, превратившемся за годы запустения древней столицы Лихоборы в густой лес, было очень тихо.

Северину не нравилась эта тишина.

Нет-нет, да и хрустнет ветка где-то в зарослях по сторонам тропы.

Но не больше. Ни птичьих трелей. Ни дятлов, настырно барабанящих по коре. Ни ставшего уже таким привычным, неразрывно связанного с Хмарьевском, неумолчного комариного гудения.

Очень тихо. И беззвучные отсветы алых зарниц в небе. И ветер несет невесомые клочья белого пуха – семена ядодрева.

Шедший во главе отряда Дарьян замер. Прищурился, вглядываясь в лесную чащу.

Северин остановился рядом:

– Почувствовал что-то?

Дарьян не обернулся. Продолжал вглядываться в полумрак:

– Наблюдают за нами, чувствуешь?

– Похоже на то.

– Ну, чего там? – прошипел нетерпеливый Мартуз.

Северин шикнул на него, похлопал Дарьяна по плечу:

– Идем. Что бы это ни было, думаю, скоро оно себя покажет… А если нет – тогда и беспокоиться не о чем.

Дарьян молча кивнул.

Они вышли к старой дороге. Сквозь растрескавшееся полотно проросла сухая желтоватая трава. При обочине торчало пугало в незнакомом, до белизны выгоревшем мундире с проржавелыми пуговицами. С того места, где у пугала положено быть тыкве с прорезанными глазами и ртом, скалился человеческий череп.

Идти по дороге было веселей, чем лезть через бурелом и валежник, но белый пух не отвязывался и здесь – все норовил прицепиться к платкам и шарфам, закрывающим лица, цеплялся за плащи, посохи и ножны.

И все так же резала слух тишина.

Вышли к мосту через реку. Вода шипела и бурлила, взбивая вокруг поросших мочалом опор моста густую желтоватую пену.

– Лихоборка? – ухмыльнулся собственным мыслям Северин.

Шедди вопросительно поглядел на него.

– Да так, – Северин махнул рукой. – Вспомнилось…

За мостом все сплошь заросло колючими зарослями, которые Северину уже приходилось видеть в городе. Длинные побеги вились кольцами, были сплошь усеяны шипами и крошечными ярко-оранжевыми ягодками. Они цеплялись за полы плащей и рукава, царапали ткань и кожу, будто бы хотели удержать путников, будто просили остаться с ними. Насладиться тишиной. Насладиться видом рваных облаков, подсвеченных винно-красным, бегущих над покачивающимися на ветру кронами деревьев.

Под каблуками Севериновых сапог захрустели мелкие камешки, тропа пошла на подъем.

Отсюда открывался впечатляющий вид на Лихобору. В алом зареве проступали окутанные туманной дымкой мертвые высотки, на уцелевших фронтонах высились величественные статуи тружеников и героев минувших войн.

У Северина сжалось сердце, Лихобора была неотличима от города, в котором он вырос, была его кривым отражением, злым и уродливым близнецом. Она была мертвым двойником Москвы.

Северин отвел взгляд, давя в себе такой неуместный при теперешних обстоятельствах приступ щемящей ностальгии…

Отвел взгляд на противоположный склон холма и не поверил своим глазам.

Там лежала, наполовину уйдя в мох, громадная и совершенно несуразная конструкция, похожая на обглоданный скелет кита, какого-нибудь фантастического морского левиафана. Посреди леса покоился изъеденный ржавчиной каркас дирижабля.

– Староста о таком не упоминал, – хмыкнул Дарьян. – А ориентир-то приметный. Сложно пройти мимо.

– Это же Аррет, – подала голос Жанна, кажется, впервые с момента, как они миновали Точку Перехода. – Топографические ориентиры здесь так же непостоянны, как климат.

– Что ты хочешь этим сказать? – повернулся к ней Северин.

«Разговаривай со мной! О чем угодно, умоляю, говори еще. Только не молчи! Ты сводишь меня с ума своим молчанием…»

Жанна смахнула со лба рыжую прядь. Укладывать прическу она перестала еще в Хмарьевске, и теперь она возвращалась к памятному еще по Терре образу «вороньего гнезда».

– Я хочу сказать, – продолжила Жанна, – что пространство здесь нестабильно. Отдельные элементы ландшафта, целые города – появляются и исчезают, произвольно меняются местами. Об этом мне рассказывал отец.

– Почему ты решила рассказать об этом сейчас? – поинтересовался Северин.

– Потому что там, куда мы направляемся, подобные эффекты происходят чаще всего.

Северин с силой сжал древко посоха:

– Нет, я имею в виду, почему ты не сообщила об этом раньше?

Жанна равнодушно пожала плечами:

– Вы не спрашивали.

«Дурак, – сказал Северин самому себе. – Она играет с тобой, крутит тобой, как хочет… Пользуется тем, что ты чувствуешь за собой вину, хотя вина эта мнимая. Пользуется тем, что ты влюблен в нее, несчастный идиот… Она сполна насладится своей местью. Заведет тебя навстречу твоей погибели и спляшет на твоих костях. Но дело даже не в тебе, а в том, что из-за нее ты подставляешь под удар тех людей, что тебе доверяют. Тех, что согласились пойти с тобой сюда, в этот лживый и губительный мир, в котором собраны все мыслимые напасти… А ты не можешь сделать ничего, и она прекрасно знает, что не можешь, что ты не посмеешь… Ведь так?»

Напряженное молчание спутников было ему ответом.

Жанна, будто не замечая того эффекта, который оказал на всех ее монолог, а возможно, втайне упиваясь этим эффектом, придирчиво разглядывала собственный ноготь.

Обстановку, по обыкновению, решил разрядить Циролис. Поиграв кустистыми седыми бровями, изрек:

– Мастер Север, мы успеем рассмотреть эту конструкцию?

Еще в Хмарьевске он взял себе в привычку назвать Северина исключительно «мастер Север». Сперва это звучало до того непривычно, что Северину виделась в этом какая-то скрытая насмешка. Но старичок вкладывал в свое обращение все возможное почтение. Скоро и остальные товарищи – Билкар, и Шедди, и Дарьян, и даже острослов Мартуз – стали добавлять, обращаясь к Северину, это непонятно откуда взявшееся «мастер». Вскоре он стал воспринимать это как должное.

Северин кивнул:

– Эти адолени от нас никуда не денутся. Давайте спустимся.

Он первым двинулся к краю холма. Оставляя за спиной Жанну с ее хитроумными планами. Зная, что опасно поворачиваться к ней спиной – и в прямом, и в переносном смыслах. Но и не в силах выдерживать этого ее мутного «болотного» взгляда, от которого за версту тянет ложью, опасностью, погибельной трясиной.

5

Мелкие камешки весело поскрипывали под подошвами сапог, стремительными ручейками бежали вниз.

Когда Северин и его товарищи почти уже завершили спуск и до поверженного дирижабля было рукой подать, показалось, будто что-то изменилось в окружающем пейзаже.

Первым это, конечно, заметил Дарьян. Не прошли даром его обучение у мокшанского шамана и богатый следопытский опыт.

Он остановился, прислушиваясь, присматриваясь…

Северин замер возле него, пытаясь понять, что именно изменилось в лесу.

Когда понял, вскинул вверх левую руку, сжатую в кулак, правой поудобнее перехватил посох.

Тишина ушла. В лес пришли звуки.

Приглушенные, вороватые – но звуки вернулись. Захлюпала грязь, зашелестела палая листва, тихонько затрещал валежник.

Лес ожил. Звуки становились все отчетливее, они приближались. Неясные колыхания рыжей травы на противоположном склоне лощины, упокоившей дирижабль. Хруст ветвей где-то на вершине холма, с которого они только что спустились.

Северин и его спутники затаили дыхание, нацеливая посохи, выводя из ножен клинки – готовые ко всему. А лес по краям лощины наполнялся жизнью.

Какие-то невидимые еще, едва слышные, несомненно, очень проворные и верткие существа сновали там, не решаясь еще показать себя, приглядываясь, принюхиваясь, прицениваясь – как давешние городские крысы.

А потом все они, будто по команде, сорвались с места.

Атаковали горстку чужаков, без спросу вторгшихся в их владения.

Они были по-своему грациозны, эти твари, порожденные губительными магическими влияниями, что раз за разом обрушивались на Аррет. В них была какая-то особая смертельная грация. Северину невольно вспомнились его заветные гатримарсы, похожие на изгибы хищных лиан, которые заменил ему теперь боевой посох, помогающий чародею фокусировать энергию.

Лесные твари бежали вниз по склонам лощины со всех сторон, издавая отрывистый горловой клекот.

Задние ноги изгибались вопросительным знаком, копыта вспарывали землю, вскидывая фонтанчики грязи и камешков. Передние лапы, снабженные загнутыми роговыми наростами – когтями-шипами, поджаты, готовые к атаке. Головы венчают витые рога. В темных выпуклых глазах – ничего, кроме дикой жажды крови.

Адолени. Во всей своей красе и безобразии.

Приближаясь, скакали из стороны в сторону, кружили на месте, гарцевали на склонах, курлыкая и переговариваясь, как бы приглашая товарищей к веселой игре. К самой веселой и увлекательной игре – охоте на человека.

Добрые лихоборские поселяне снабдили отряд, долженствующий избавить их от нашествия адоленей, оружием, прежде не виданным уроженцами Альтерры – огнестрельным. Нет, Циролис, разумеется, читал даже об этом, и даже на этот счет в грандиозной библиотеке, которую умещала его плешивая голова, находились свои секции, разделы и параграфы со сносками. Но для хмарьевских вояк Билкара, Мартуза и Дарьяна заряженные картечью «самострелы» были в новинку. Для поселян недоумение, возникшее на исписанных шрамами лицах при виде ружей, показалось вполне заурядным явлением – ну мало ли, чего не бывает в мире Аррет? Кое-где небось до сих пор рубятся на мечах. Дело привычки. Осваивайтесь, мужики. Патронов у поселян, обосновавшихся на руинах некогда великой столицы, было в избытке. Севериново невеликое воинство провело полдня в учебных стрельбах. Он сам, Шедди и Жанна ввиду своих магических способностей довольствовались лишь боевыми посохами. У Жанны посох был еще тот, «учебный», с которым упражнялась на занятиях с Геленой. Навершие его украшали расходящиеся во все стороны стрелы. Всякий раз при взгляде на него Северину вспоминался Мурин и последний удар, который Мурин собирается нанести по Дульфу. Всем остальным, кому довелось это увидеть, должно быть, вспоминалось то же самое…

Но теперь было не до прежних разногласий и розней, какими бы глубокими они ни были. Теперь пришло время встать плечом к плечу.

Адолени атаковали.

– По моей команде, – процедил Северин, наводя посох.

Его соратники вскинули ружья и боевые жезлы.

Особенно прыткий адолень, целью своей избравший Северина, перескочил с одного копытца на другое, мотнул рогатой башкой, как бы примеряясь, распахнул пасть, украшенную двумя рядами мелких и острых, будто у пираньи, зубов… Затем с силой оттолкнулся от земли и кинулся вперед…

– Круши!! – рявкнул Северин.

Стрела, будто бы свитая из лоскутов первоначального мрака, вонзилась в голову монстра, в мгновение ока обращая его в облако черного пепла.

Слева ударила Жанна – скачущего на нее адоленя скрутило, будто бы сдавило невидимыми щипцами. Бесформенной грудой он рухнул, покатился вниз по склону, к ее ногам.

Шедди атаковал подступающую тварь рассыпающим искры огнешаром. Адолень вспыхнул на бегу, дико заверещал, сбиваясь с курса, взмахивая когтистыми лапами, безуспешно пытаясь сбить пламя.

Циролис, Мартуз, Дарьян и Билкар дали залп из ружей.

Картечь в клочья разнесла подступающую линию монстров, оросив все вокруг брызгами крови – густой и черной, будто нефть.

– С тыла обходят, – рявкнул Дарьян.

Северин обернулся, ударил сотканной из тьмы плетью по бегущим в обход дирижабля тварям.

– Северин!! – крикнула Жанна.

Он заполошно обернулся. Увидел прямо перед собой распахнутую пасть, два ряда мелких зубов. Не раздумывая, ткнул прямо в нее навершием посоха. Монстр подавился, захрипел. Следом по нему ударила Жанна, отбрасывая нападающего адоленя на его подступающих товарищей, сбивая их с копыт.

Северин, воспользовавшись секундной заминкой, хотел было сказать «спасибо», повернул голову и увидел что один из адоленей стремительно летит на Жанну, пригнув рогатую голову, целясь в бок.

Северин метнулся навстречу, вспорол брюхо твари резким выпадом – адолень наткнулся на заостренный, окованный металлом конец посоха, заклекотал в предсмертной тоске, пытаясь напоследок зацепить когтем, завалился на спину.

– Спасибо! – хором сказали Жанна и Северин друг другу.

На миг они встретились взглядами.

Но некогда, недосуг… Вторая линия адоленей налетела на них с еще большей яростью, чем неудачливые предшественники.

Шедди и Жанна без устали разили адоленей заклятьями. Воины палили из ружей почти в упор. Магистр Циролис, укрывшись за спинами товарищей, едва успевал перезаряжать. Лысина его побагровела и блестела от пота, но сухие морщинистые пальцы действовали слаженно и четко, выхватывая из сумки очередную пару патронов, заправляя в патронник стволов, передавая ружье, принимая, заряжая, передавая, снова и снова…

«Как бы старика не хватил удар!» – мельком подумал Северин, ударяя по очередному адоленю «веретеном» – излюбленным заклятьем йогдумовских боевых чародеев. Ему он научился как раз благодаря Циролису, чьи теоретические познания казались просто неиссякаемыми.

Голова монстра разорвалась брызгами крови и ошметками мозга, что-то обожгло Северину щеку. Тело адоленя бессильно дернулось, падая на тела соплеменников.

Груда уродливых трупов росла вокруг обороняющегося отряда. Они гибли десятками, метались вокруг, наполняя лощину своим протяжным курлыканием и отрывистым клекотом.

Между тем над руинами Лихоборы занимался бледный рассвет.

Адолени бросались в бой все реже, предпочитая скакать по склонам лощины, держась на безопасном расстоянии. Рассвет как будто приглушал их клекот и курлыкание, укрощал их ярость. Они отступали к лесу, растягивая кольцо, которым пытались охватить людей. Несколько отдельных смельчаков еще попытались ударить напоследок, но Мартуз и Билкар сняли их меткими выстрелами. К новому для себя оружию они приспособились на редкость легко и быстро.

– Уходят, гады, – сплюнул Мартуз. – Обгадились.

– Повезло, – Жанна узкой ладонью стерла со щеки черные брызги.

– Будем жить, – стирая с залысого лба пот, улыбнулся Циролис.

Шедди Краснолист не сказал ничего. Просто вытащил из-под плаща кисет с клиотлем и принялся молча распутывать узелок.

Северин перевел дух, посмотрел на Шедди, хрипло сказал:

– Отсыпь и мне?

6

Рассвет над Лихоборой не сильно отличался по освещенности от сумерек. Все то же низкое серое небо, все тот же нескончаемый бег рваных туч. Правда, теперь в лесу появились звуки. Зачирикали какие-то птахи, с шорохами перескакивали с ветку на ветку; со стороны поселка донесся собачий лай.

– Хочу заметить, – сказал Мартуз, с пыхтением перелезая через поваленный древесный ствол. – Забрались мы с вами в самую настоящую задницу. Вот куда.

– Когда я за Ильмень хаживал, – начал Шедди Краснолист. – В вольных дружинах, против пиратов… Попали мы как-то в шторм. Ладью нашу сильно потрепало, пришлось пристать к первому попавшемуся островку. Было нас человек пять. Дождь льет, темень, молнии шпарят… Побрели искать, где посуше. И вот набрели на какой-то сарай неподалеку от бережка. Устали, как собаки. Забрались в него, попадали на солому, да так и заснули вповалку. И вот наутро слышим за стеной незнакомую речь. Сидим мы, значит, в сарае на соломке, в щель между бревен смотрим, а вокруг, куда ни глянь, расхаживают наши противники. В шлемах с рогами, крашеные бородищи до пояса, секиры двуручные, пиво рекой течет, девки разбитные хохочут – все, как полагается. У них там, на островке этом, сходка капитанов назначена была, решали – дальше с нами воевать или себе дороже? Чуть не половина всего флота съехалась.

– Ты это к чему, Шедди?

– Я к тому, Дарьян, что тогда я себя чувствовал куда бодрее, чем сейчас.

– Это у тебя от старости, Шедди, приятель.

– Ох, Мартуз, малыш… Я таких растреклятых причуд, как эти рогатые зверушки, в жизни своей не видывал, а уж я повидал, поверь… Но как ты мог заметить, самострелы, которыми нас снабдили местные, славно улаживают всякие вопросы по части равновесия сил. Поэтому вариант у нас только один – добраться до всей этой красоты, которую тут понастроил Мурин и из-за которой и тут, у них, и у нас, в Хмарьевске, – все через задницу. Развалить ее к гнолловым хренам. И вернуться домой. Смекаешь?

От Северина не укрылось, какая улыбка на миг скользнула по бледному лицу Жанны при этих словах.

«Улыбайся-улыбайся, подружка, – подумал он, – хорошо смеется тот, кто смеется последним».

– Что ты на это скажешь, мастер Север? – осведомился надувшийся Мартуз.

– Нам надо подобраться поближе к Моровым Плешам. Чтобы я мог почувствовать ауру муринской конструкции. Почувствую я ее примерно на расстоянии дневного перехода… верно?

Северин посмотрел на Жанну.

Та равнодушно кивнула в ответ.

«У тебя наверняка есть свое мнение на этот счет, но делиться им с нами ты не собираешься. А быть может, уже установила ментальную связь со своей наставницей, с этой Геленой? Или с прочими папашиными приятелями? Может, уже предупредила их, и те вовсю готовятся к приходу гостей…»

Северин остановился, прикрыл глаза, в который раз пытаясь прислушаться к внутренним ощущениям, настроиться на нужную волну…

«Мурин-Мурин, где она, твоя смерть-фактория? Ты ходил в нее через портал в лихоборском госпитале, и есть еще второй, тот, чья выходная точка – в степях Альтерры, через который приходили туда, в степи, созданные и выпестованные тобой твари. Приходили, чтобы лить кровь, терзать плоть, чтобы создавать критическую массу боли, так необходимую тебе для претворения в жизнь твоего плана. Для возвращения к жизни падшего демона Шахрияра. Где она, твоя черная жемчужина, плод твоих неустанных трудов? Ты мертв, но со мной твоя дочь. Быть может, она поможет мне. Послужит благому делу, хоть отчасти искупит твою, Мурин, неизбывную вину перед людьми Терры, людьми и нелюдью Альтерры и перед тем, что осталось от населения Аррета – этими несчастными, от рождения до смерти принужденными не жить, но выживать. Бороться за свое существование с последствиями всех этих магических потрясений и катастроф, с порожденными ими ордами химерических тварей. А виной всему, Мурин, твои кумиры – хаоситы, так мечтавшие найти оружие против Новых Богов. Им это не помогло и тебе не поможет…»

Северин прислушивался к ощущениям, пытался ухватить отголоски чужой злой магии, отрицательный фон, исходящий от смерть-фактории, уцепиться за призрачную нить, раскрутить ее, выйти на след…

Но нет. Ничего.

Переносицу защекотал невесомый белый пух, зацепился за брови. Северин смахнул его механическим жестом, как досужего хмарьевского комара.

Раскрыл глаза.

Спутники Северина, остановившись, с интересом смотрели на него, ожидая его слова – удалось ли? Удалось ли поймать отзвук, уцепиться за нить?

Даже Жанна. Уж она-то тем более.

– Нет, – покачал головой Северин. – По-прежнему ничего. Идемте… Нам нужно отдохнуть. Получим с лихоборцев то, что нам причитается. А завтра продолжим путь.

В поселении их встречали, как героев. Пиво (хоть и не привычное, «зеленое», хмарьевское) и настойки из лесных даров (хоть и не ставшие привычными, «горькие») лились рекой. С хрустом разваливали на исходящие соком, мерцающие сахарными кристалликами алые полумесяцы небывало огромные (есть и свои положительные стороны у магических влияний) арбузы. Подавали мясное ассорти из копченостей, об истинном происхождении которых Северин мог только догадываться, но почему-то отчетливо вставали перед глазами, прогоняя аппетит, виденные в городе рыжие «столбики» с глазами-бусинками и тонкими хвостами. Подавали также квашеную капусту и сало, приправленное душистыми травами, ягодные соусы и морсы, гороховую похлебку, свежий хлеб, оладьи и, конечно же, главное блюдо на пиру победителей – рубленую адоленятину. Староста ликовал – посланные им следопыты уже успели сообщить о результатах битвы в лощине и даже притащили некоторое количество туш, потребных для пира. Остальное решено было засолить на зиму. А зимы тут, при Моровых Плешах, известно какие – суровые и долгие.

Первым на яства набросился Билкар, приговаривал при этом, у меня, мол, от всех этих баталий аппетит разыгрался, не хотел сперва говорить, но страсть как не люблю всех этих монстров, магией сформированных, опасаюсь как-то…

Билкар уплетал и нахваливал, доверяя его кулинарному вкусу, к пиру присоединились и остальные. Даже Жанна, пригубив чарку разведенной морсом настойки, как-то разрумянилась, ожила. От предложенного радушными хозяевами мясного ассорти, правда, отстранилась с излишней поспешностью. Местных это не огорчило: ну что поделаешь, бабы они бабы и есть, тонкие натуры, понимаешь.

На просьбу предоставить проводника, который проведет отряд к съеденной Мором области, староста отвечал Северину уклончиво, прямо спасителям поселка не отказывая, но и ничего толком не обещая.

В ответ же на прямой Северинов вопрос: не имеется ли каких еще поселений в тех областях, куда они держат путь, и не будет ли возможности нанять проводника на месте, надолго задумался.

Побаюкав в мозолистых руках пивную кружку, попыхтев в бороду, староста одним махом прикончил остатки пива.

Наполнив две чарки настойкой, чокнулся с Северином и выдал следующее:

– Сказывают, ошивается там один. Я сам с ним дела не имел, уж и не знаю, стариковская блажь это или отродясь я человек дурной, нечуткий, но до чего не люблю я эту нелюдь… С людьми-то оно как-то сподручнее, вернее. Свои-то не подставят, а если и подставят – так хоть поймешь за что. За золото там, или за власть, или даже если вот, допустим, за миску похлебки зарежут. Изголодался, стало быть. Свой брат, человек, оно понятно. А нелюдь эта… противные они. Какие-то чужие они нам, мать их… Так бишь о чем я? Обретается там один. В самой Коруховой Чащобе. Скверное место, гиблое. Никто туда не суется. И вам бы не советовал. Вы – парни, сразу видно, бравые, адоленей вон сколько нашинковали – они теперь враз к северам уйдут, к нам соваться перестанут. Они, адолени, такие трусливые, понимаешь, попирдолии…

Староста подпер щеку кулаком, как бы задумавшись. Попробовал затянуть песню, но Северин поспешил вернуть его к теме разговора.

– Сидит, значит, – кивнул староста, – в самой Коруховой Чащобе, понимаешь. Злобная тварь он, этот Герхель, и больше ничего. Себя лесным хозяином почитает. А только я тебе прямо скажу – погнал у нас один малец коз. Да заплутал по сумеркам. Так этот Герхель мальца спужанул да коз наших себе забрал, сожрал, стало быть. Я уж думал мужиков поднять, авось, ежели дроби в него всадить – все равно что человеку, кирдык сразу. Ну, куда им… – староста оглядел присутствующих за столом мужиков. – Ишь, толстомясые… Жрать бы, да пивом упиваться, да девок за бока мять. А девки-то наши, видал, как на твоих молодцов смотрят? Мастер Север, плюнул бы ты, что ли, на Моровые Плеши эти, на кой они тебе сдались? Оставайтесь у нас, так уж и быть, места мы вам сыщем, а дела для вашего брата тут завсегда найдутся. А нашим-то толстомясым на пользу только, поучатся у настоящих воинов. А уж девки-то как рады будут, видал, как засматриваются? Останетесь, а?

Северин, как мог мягко, вернул разговор в прежнее русло. Радушного хозяина прямым отказом не обижая, но ничего толком и не обещая. Вот, мол, разберемся с делом нашим, а там, может, и заглянем на обратном пути. А может, и задержимся.

Плотоядные взгляды, которые его спутники бросали на местных девиц, от Северина не скрылись.

«Завтра же выступаем, – решил он, – а то не ровен час кто-нибудь из моих прекрасных друзей решит плотоядными взглядами не ограничиться, а у местных нрав суровый, мало ли… Завтра же выступаем!»

Так они и поступили.

Как добраться до лесного владыки Герхеля, староста худо-бедно объяснил. Стращал всяческими напастями и бедами, которые ждут путников в Коруховой Чащобе. Рассказывал про Мастеров-над-Мертвыми, что рыскают по лесам с подъятыми их волей «ручными» мертвяками, и про Коруха-Громобоя, что не щадит молний тех, кто осмеливается нарушить покой его тенистых дубрав. Рассказывал про мертвую стальную птицу, которая лежит в чаще леса и таит в себе страшные хвори. Якобы кто с той птицы перья обрывал, недолго потом протянули – сперва волосы у них выпадали, а после и душа из их тел уходила, обратно спешила, к Моровым Плешам, к Коруховой Чащобе, уютно укрыться под стальными крыльями, забыться в сладком забвении.

Осознав вполне, что Северин от своего намерения отказываться не собирается и безрассудно пойдет сам и людей своих поведет на верную погибель, староста добавил еще, напоследок:

– Герхель этот, хоть и нелюдь, но сказывают, что есть в нем способности волхва. И стар он, как сам мир. Чуть ли не до самого Ка-та-кли-зма родился, когда, как старики сказывают, была еще такая страна «Мещерская Федерация», и по столице ее, городу Лихоборе, разъезжали самоходные экипажи, а людей там жило – не счесть сколько… А может даже, был он в те годы обычным человеком, а это сам «Ка-та-клизм» его таким сделал, Герхелем, нелюдью лесной… Стар он, как пень, и на ухо тугой. Ежели переговоры какие с ними вести будешь или торги, учитывай это, мастер Север.

Северин пообещал старосте, что учтет.

Набрав провизии и патронов и прихватив четыре ружья, от щедрот выданных старостой, отряд тронулся в путь.

К следующему вечеру, не встретив на своем пути ни единой живой души, не говоря уж о Мастерах-над-Мертвыми или адоленях, которые, видно, впечатленные битвой в лощине, и впрямь ушли к северу, отряд добрался до того, что предположительно было Коруховой Чащобой. Глухой и непролазный хвойный лес, под еловыми лапами которого пребывал извечный сумрак.

Предположение вскоре оправдалось. Лесной владыка Герхель лично вышел встречать гостей из своей чащобы.

Был он донельзя уродлив и дряхл, имел заостренные уши и когтистые лапы, облачен был в лохмотья шкур, и весь вид его был вовсе не воинственный, а скорее жалкий и облезлый.

Но магический фон, исходивший от него, подтвердил опасения Северина. Доведись им сойтись в открытом бою – соединив убийственную силу заклятий его самого, и Шедди, и Жанны, а по флангам еще выдвинув стрелков, – у старика Герхеля, пожалуй, были неплохие шансы упокоить их всех во мхах на границе своего ельника.

Неведомый Катаклизм, превративший великий город Лихобору в груду руин, изуродовал Герхеля, кожу его скомкав буграми и складками, окрасив ее в бурый цвет, зрачки изнутри наполнив тусклым красным светом, но взамен превратил в ходячий сосуд, наполненный первозданной стихийной магией.

Пожалуй, сначала стоило поторговаться.

Герхель покряхтел, посвистел, покосился, мерцая красными зрачками, на навершие Жанниного посоха, украшенное расходящимися стрелами Хаоса, – и будто вспомнив о чем-то, давно и прочно позабытом, на сделку согласился.

Более того, сказал, что имеется у него подробная карта, на которой прямо отмечено, как добраться до интересующей Северина смерть-фактории. Быстро и в обход всех тех бедствий и западней, что готовят путнику Моровые Плеши.

Откуда и как к нему попала эта карта, Герхель уточнять не стал, но магический фон, исходящий от него, был столь силен, что Северин без усилий «прочитал» – не врет. Старый лесовик просто-напросто не был способен на ложь.

Когда же речь зашла о цене, Северин едва смог сдержать удивленный возглас.

Цена, по мнению самого Герхеля, была не высока.

Всего-навсего принести ему в обмен на карту – голову Клоуна.

7

Пространство мира Аррет, подвергшееся множественным магическим воздействиям, нестабильно, обманчиво и непостоянно.

В том, что это действительно так, и хотя бы в этом Жанна не врала, Северин за время блужданий их отряда по Моровым Плешам убедился собственными глазами.

То возникающие, то пропадающие, а затем возникающие снова отголоски чужих бурь и розней, происходящих в мирах-близнецах на Терре и Альтерре, виднелись повсюду. Конструкции самых причудливых видов, упокоившиеся в лесной чаще. Конструкции, под завязку набитые смертью. Зарницы каких-то отдаленных катаклизмов, окрашивающие небо в самые причудливые цвета. Красноречивые предупреждения тем, кто решился бы копнуть слишком глубоко, попытался бы разобраться в том, что тут, черт побери, происходит. Ухмыляющийся скелет, прикованный ржавыми цепями к древнему дубу. Проглядывающие сквозь болотную тину при попытке набрать во флягу воды, нетленные тела, мерно покачивающиеся в зеленой мути, с застывшим в мертвых глазах немым укором. Оплетенные растениями каркасы разнообразных транспортных средств: от насквозь сгнившего броневика, чья грибовидная башенка поросла колониями пурпурных длинноногих грибов, до воздушного шара, распластавшего по ветвям сдувшийся, изрешеченный дырами баллон, будто знамя поверженного войска – ярко-желтое, с громадным черным полумесяцем улыбки и черными кругами глазок.

Северин успел привыкнуть к пространственно-временным причудам мира Аррет. Поэтому, отправляясь во главе своего маленького отряда на поиски Клоуна, чья голова так потребна была лесному владыке Герхелю, хотя и в точности следовал указаниям лесовика, вовсе не ждал, что искомый Клоун окажется на месте.

В конечной точке маршрута, указанного Герхелем, их вполне могла ждать заросшая дикой ежевикой прогалина, или минное поле, или очередное пугало, у которого вместо тыквы – настоящий человеческий череп.

Но им повезло. Логово Клоуна оказалось именно там, где указал Герхель.

Его было слышно издалека.

Хриплые трели каллиопы разносились над лесом, созывая случайных путников на веселую ярмарку, на хмельной карнавал.

Клоун и не думал прятаться. Клоун ждал гостей.

Вскоре в просвете между деревьями показались полосатые шатры, натянутые между ними гирлянды флажков. Бродячий цирк застоялся на одном месте – некогда разноцветные и пестрые шатры и гирлянды успели порядком поблекнуть, выцвести до пастельных тонов, и с этим не справлялась никакая магия.

А магией от логова Клоуна несло за версту.

А еще – запахами осени и урожая. Запахами дыма от горящей листвы и свежего конского навоза, опилок, меда и печеных яблок.

Доносился оттуда, из-за скопища выцветших шатров, примешиваясь к надрывным песням каллиопы, приглушенный гомон публики, звонкий ребячий смех, грохот хлопушек и аплодисменты. Но звуки эти были какие-то сдавленные, будто бы тоже выцветшие, будто бы затершиеся от частого употребления.

Это была приманка, это была ловушка.

Северин и его товарищи, держа оружие наготове, вступили на территорию бродячего цирка. Звуки развеселой ярмарки, которые, казалось, должны были уже набрать полную силу, громче не стали. Все так же доносились откуда-то из глубины палаточного городка, из туманной дымки. Оттуда же доносились завывания каллиопы, а они точно были настоящие. В тумане уже проглядывала карусель, не прекращающая своего извечного бега – пучеглазые морские коньки и козочки с позолоченными рожками, качаясь, неслись по кругу, приглашая принять участие в веселье, расслабиться и забыть про все, снова стать ребенком, снова радоваться жизни и удивляться чудесам. Манили, ворожили, сбивали с толку…

Северин не смог сдержать кривой усмешки.

После Мурина-Альбинского нехитрая местная магия казалось прямо-таки насмешкой – за кого они его принимают? Его, мастера Севера! За глупого карапуза с леденцом на палочке?

– Мы плетем ту паутину, что не пропускает свет ваших солнц. Мы те, кто обращает в пепел ваши сны. Те, кому не нужны причины…

Гомон ярмарки, голоса и смех, постепенно таяли, смолкая.

– Те, кто разбивает зеркала окон и следует за струнами, свитыми из дыма и слез…

Хриплые трели каллиопы гасли, стихая, истончаясь до комариного писка…

– Мы вышли ниоткуда. Уходим в никуда… Мы – Равновесие!

Музыка смолкла. Смолкли фальшивые голоса, шорохи аплодисментов и звонкие нотки детского смеха.

Лишь карусель продолжала крутиться в туманной дымке, отчаянно скрипя и лязгая.

Улетучился запах меда и печеных яблок.

В ноздри ударил настоящий запах этого места – застарелой смерти, тлена и забвения.

Они молча выходили из тумана, блеклые тени, мрачные жнецы, уставшие от своего проклятья, остервенелые от прозябания. Жаждущие, голодные, забытые…

Годами они прозябали здесь, в этой глуши, довольствуясь жалкими подачками, не в силах побороть страшное проклятье, покинуть пределы своего палаточного городка, ставшего их собственным кладбищем. Порой случались приятные сюрпризы – заблудившийся мальчонка-пастушок, или девчонка, увлекшаяся грибной охотой, или ошалевший от неуместности этих запахов и музыки охотник-трофейщик, павший жертвой собственного любопытства. Но все это было редко, редко и мало, мало… Им хотелось большего. Им нужна была Публика. В глубине души они все были артисты. Когда-то давно. Когда у них еще были души.

Они выходили из тумана, и змеи в окрестных лесах, с шуршанием свивая кольца, спешили укрыться в глубине своих нор.

Циркачи выходили из тумана, и птицы срывались с лесных ветвей, спеша улететь подальше. А пауки, быстро-быстро перебирая тонкими лапами, стремились к краям своих кружевных ковров, укрыться в тень, где безопаснее. Спастись, затаиться.

Их было семеро, как по заказу.

Они не смели надеяться, не смели верить, что Судьба преподнесла им такой подарок. Хватит на всех. Хватит каждому из них.

Громадный силач с подкрученными усами на мертвецки бледном лице, волокущий за собой, вцепившись расписанной татуировками волосатой ручищей в ржавую цепь, увесистый шар гири.

Гибкий гимнаст в полумаске и в облегающем трико – блестки с него давно обвалились, но цепкие пальцы по-прежнему проворно обращались с леской. Он одинаково успешно мог бы летать на ней под куполом, совершая головокружительные кульбиты, но не менее успешно – и душить ею.

Набрякшие веки, впалые щеки. Старый и худой, как скелет – прорицатель в балахоне, полы которого волочились по земле. Посох был необходим ему, чтобы удержаться на ногах, но вполне послужил бы и для сплетения убийственных заклятий.

Плечистый эквилибрист, голый по пояс, с длинным шестом в мускулистой руке – атлет, прекрасная модель для скульптора, будто бы чужой в этой шайке – как чист его лоб, как хороша осанка! Что он делает среди этого сброда – истинный рыцарь, привыкший исторгать из публики восхищенные вздохи? Но бледность высоких скул и змеиные, вертикальной черточкой, зрачки – не оставляют сомнений. Да, он тоже один из Них.

Пузатый весельчак-зазывала в изъеденном молью жилете и мятом, обтрепанном цилиндре набекрень. Ухмыляется, подмигивает, поигрывает тросточкой. Мол, добро пожаловать! Мол, заждались!

А вот прекрасная дрессировщица с рассыпанными по голым плечам пепельными кудрями. Топорщатся слегка помятые перья высокого воротника. А черные мушки на ее высокой груди, едва не выпадающей из корсажа – будто карта отдаленного созвездия, обещающего неведомые чудеса и диковины.

Последним из тумана вышел сам Клоун. Балахон его, сшитый из пестрых кусков ткани, давным-давно выцвел, как и шатры его цирка. Некогда разноцветные заплатки являли теперь собой все оттенки серого. Лишь нарисованная ухмылка кроваво алела на забеленном лице, и все так же отчетливо проступали на нем длинные черные дорожки нарисованных слез.

Заложив руки за спину, Клоун приплясывал на ходу, бурча себе под нос незамысловатый бравурный мотивчик, выдавая коленца, в прыжке поддевая каблуком одного драного башмака, еще хранившего на себе следы растрескавшегося темно-вишневого лака, под каблук другого – охристо-желтого, затертого до черноты.

– Добро пожаловать, почтенная публика! – звонким веселым голосом приветствовал он. – Впервые на арене! Смертельный номер! Есть ли среди вас доброволец?

Он захохотал срывающимся визгливым смехом, сгибаясь пополам.

Затем, будто одергивая себя, выпрямился, замер на месте, не убирая рук из-за спины, поджал размалеванные губы и состроил жалобную гримасу.

– Ненавижу гребаных клоунов, – сказал Северин, нацеливая посох.

Циркачи атаковали незамедлительно. Каждый наметил себе цель.

Силач, раскрутив свою гирю, со свистом запустил ею в Билкара, тот, молодецки хекнув, отразил удар латной рукавицей. В другой руке уже сам собой возник обнаженный клинок.

Гимнаст наскочил на Мартуза, попытался охватить его шею своей леской. Мартуз, однако, оказался проворнее, ушел в сторону, увернулся, выхватывая кинжал.

Дряхлый старик-прорицатель, распахнув щербатый рот, замахнулся своей клюкой на Циролиса. Тот с неожиданной прытью парировал удар своей сумкой с книгами. Книги – надежные товарищи, они никогда не подводят!

Эквилибрист размахнулся своим шестом. Раздался глухой стук – Шедди Краснолист скрестил с оружием падшего рыцаря свой посох.

Веселый толстяк-зазывала, страшно оскалившись, сделал выпад тростью прямо в лицо неизменно мрачному Дарьяну. Тот проворно отбил ее прикладом ружья.

Дрессировщица выхватила откуда-то из-под пышных юбок, из-под пожелтевших от времени кружев свернутый кольцом хлыст. Лихо прищелкнув им, попыталась зацепить Жанну по лицу. Но Жанна уже оказалась позади нее, без затей вцепилась рукой в роскошные пепельные пряди.

Вокруг закипела жаркая рукопашная схватка. Никакой магии, никакой картечи – старый-добрый мордобой.

Северин и Клоун молча смотрели друг на друга, смотрели с обоюдной ненавистью, будто в гляделки играли: кто первый сорвется, кто первый попытается захватить инициативу, нанести губительный удар.

Клоун был неподвижен, стоял, широко расставив ноги в драных разноцветных башмаках, руки спрятав за спиной.

Лишь мышцы его лица жили какой-то своей жизнью. Клоун беспрестанно кривлялся. Кроваво-красная ухмылка извивалась, перескакивая с одной эмоции на другую. Черные слезы продолжали свой извечный бег по толстому слою белой пудры.

– Ты не умеешь улыбаться, – изрек он, наконец, бодрым, звонким голосом. – Я могу научить тебя… Ха-ха-ха! Вот так…

Клоун показал как, выпростав из-за спины правую руку: от уха до уха.

Затем поглядел на собственную правую пятерню, будто впервые увидев ее, вылупил глаза и издал восхищенный свист. Убрав из-за спины, продемонстрировал Северину заодно и свою левую руку.

На пальцах обеих рук у него не было ногтей, а там, где им полагалось быть, прямо из покрытой струпьями кожи выходили длинные тонкие спицы. На заостренных кончиках подсыхала тонкая зеленоватая пленка.

Клоун поднес руку к вымазанному гримом лицу, высунул язык, подвигал им вверх вниз, будто бы собираясь облизать спицы.

– Для меня это сладкий яд, – крикнул Клоун, перекрывая шум схватки, кипящей окрест них. – Для тебя хватит одной капли… одной царапинки… и фьюить!

Клоун закатил глаза, коротко хихикнул, пожал плечами.

– Попробуй сам, – весело предложил он, вытягивая руку по направлению к Северину. – Совсем не больно! Чик! И готово. Оставь все проблемы за спиной. Добро пожаловать в цирк! Готов веселиться? Это легко! Я тебя в миг научу, ха-ха-ха!

– Да завязывай уже с предисловиями, – выдохнул Северин, нанося первый удар.

С визгливым хохотом Клоун увернулся от стремительно удара темного вихря. Раздался громкий хлопок. На том месте, где он только что стоял, рассыпалось целое облако блесток и цветных конфетти.

Северин инстинктивно дернулся вперед. И вовремя! За спиной свистнули острые когти, едва не зацепив за серую орденскую накидку, расшитую соколами.

Северин развернулся, сделал выпад посохом, как копьем.

Но навершие-череп не достигло цели – размалеванного клоунского лица.

Снова отрывистый хлопок. Облако разноцветных точек, резаной бумаги. Обрывок визгливого хохота.

Северин крутанулся на месте, пытаясь предугадать, откуда ждать следующего удара.

Вокруг шел рукопашный бой. И дела у соратников Северина складывались скверно.

Силач, в очередной раз раскрутив свою пудовую гирю за приделанную к ней цепь, рассек воздух, сыпля ржавой крошкой, поразил Билкара в плечо. Уж на что тот был здоровый мужичина, но даже он от такого удара охнул, пальцы его разжались, меч выпал из руки. Билкар покачнулся, переступив неверными ногами, стал заваливаться на бок. Силач, торжествующе топорща напомаженные тараканьи усы, уже раскручивал снаряд для очередного удара.

Гимнасту каким-то немыслимым образом удалось обмотать свою леску вокруг шеи Мартуза. Он затягивал ее все сильнее и сильнее, торжествующе блестя дикими глазами в прорезях шелковой полумаски. Лицо Мартуза посинело, глаза выпучились. Одной рукой, судорожно сжатой в кулак, бессильно колотил по земле, другой, в которой сжимал кинжал, пытался из последних сил зацепить душителя.

Не лучше обстояли дела и у магистра Циролиса. Непривычный к рукопашной схватке, он уступал скелетоподобному прорицателю, с дьявольским шипением наносившему ему все новые и новые удары своей клюкой. Дела были так плохи, что Циролис даже выпустил свою заветную сумку, – драгоценные книги, которые он потащил с собой в Аррет, не желая с ними расставаться, рассыпались по грязи. Прорицатель топтал их драными ичигами, не забывая делать точные и резкие выпады.

Эквилибрист со своим шестом и Шедди Краснолист с крепким боевым посохом бились ими, как деревенские парни оглоблями – яростно и грубо. Эквилибрист теснил мага к одному из цирковых шатров. Очередной выпад – Шедди, зажмурившись от боли, согнулся, выронив посох, ухватился за ткань шатра, пытаясь удержать равновесие. Выцветшая, истлевшая от времени ткань с треском поддалась, Шедди упал навзничь, сжимая в пальцах бесполезный белый лоскут – будто знак поражения.

Дарьян с неизменной точностью отбивал ружьем выпады, которые совершал тростью необычайно быстрый для своей комплекции толстяк-зазывала. Ему даже удалось сбить с противника его прохудившийся цилиндр. Но вот… очередной выпад, обманный финт. Зазывала элегантным жестом крутанул своей тростью, а в следующий момент в скулу Дарьяна врезался его кулак, затянутый нечистой перчаткой.

Самую ужасную картину являл собой бой двух женщин – дрессировщица и Жанна катались по земле, рыча как тигрицы, вцепившись друг другу в волосы, и обе старались дотянуться ногтями до глаз противницы.

Все эти картины в единое мгновение пронеслись перед глазами Северина. Он завершил оборот вокруг своей оси, оценивая обстановку… И прямо перед собой увидел оскаленный, вымазанный красным рот.

Свист отравленных спиц, треск рассекаемой ткани – Северин отшатнулся, но Клоуну удалось зацепить его за край капюшона.

А следом в лицо ударили конфетти и блестки, и вновь – безумный торжествующий хохот.

«Иногда, для того чтобы победить, необходимо приложить нечеловеческие усилия, – говаривал Дульф в пору их подготовки к свержению Мурина-Альбинского. – Но иногда, лучший способ одержать победу – не делать ничего. Замереть. Ждать. Не предпринимать ничего. Иногда защита – лучший способ нападения… Иногда недеяние – самое лучшее из всех возможных действий».

Зажмурившись, Северин пробормотал короткую формулу устного заклятья. Подкрепляя эффект, фокусируя поток силы, обеими руками вскинул посох и ударил им оземь.

Черные вихри, смерч, сотканный из первоначальной тьмы, набирая скорость, закружили вокруг него. Северин стоял неподвижно, сжав пальцы на посохе, оставался в центре этой бури. Недеяние. Замереть. Ждать. Воронка смерча – самое тихое место. Око бури. Або офо. Глаз быка. Абсолютное спокойствие в самом сердце урагана. Абсолютное… равновесие.

Клоун маячил за черными вихрями, скакал с ноги на ногу, визжал и хныкал, безуспешно пытаясь зацепить Северина своими когтями-спицами, всякий раз промахиваясь.

Недеяние. Замереть. Ждать.

Северин глубоко-глубоко вдохнул, набрав полные легкие воздуха, пропитанного исходящими от врагов запахами плесени и тлена… Задержал дыхание.

И на выдохе рассеял, растворил оберегавшие его черные вихри.

Прямо перед ним был размалеванный клоунский рот. Он раскрылся в немом изумлении.

По нему Северин и ударил – изо всех сил, резным каменным черепом в навершии своего посоха.

Раздался тошнотворный хруст. Клоун попятился, вытаращив глаза, мыча и хлюпая. Кровь, пузырясь на губах, смешивалась с помадой, заливая красным подбородок.

– Это, по-твоему, улыбка? – процедил Северин, занося посох для нового удара. – А, весельчак?!

Северин рассек воздух посохом. Череп Клоуна раскололся со смачным треском, как спелый арбуз, прихотливая южная ягода, до неимоверных размеров выросшая в непригодных для этого северных лихоборских землях. Иногда магические влияния, меняющие самую суть вещей и коверкающие пространственно-временные векторы – идут на пользу. Иногда самая мощная магия – это врезать без затей палкой по морде. Без всякой магии.

Клоун беззвучно рухнул в грязь. Лицом вниз.

И, будто бы с его уходом разом лишились всех своих сил и его приспешники, схватка перешла в новую фазу. В фазу истребления врага.

Подхватив с земли меч, Билкар лихим ударом вспорол брюхо силача, уже занесшего было над ним, обхватив обеими руками, свою ржавую гирю, уже готовившегося нанести последний удар.

Гимнаст выпустил леску, которой душил Мартуза, хватаясь руками за рассеченное его кинжалом горло.

Магистр Циролис, перехватив клюку дряхлого прорицателя, боднул его высоким залысым лбом прямо в крючковатый нос. Прорицатель всхрапнул, выпуская свою клюку. Циролис, как следует размахнувшись, прицельно ударил его клюкой под подбородок, начисто выбивая из противника дух. Видимо, в безразмерных арсеналах его памяти нашлось место для пары-тройки потайных шкафчиков, наглухо запечатанных, содержащих в себе и такие вот губительные знания.

Шедди Краснолист, запутавшийся в клочьях шатровой материи, встретил эквилибриста ледяной стрелой. Толкнул каблуком сапога охваченную льдом статую великолепного атлета с шестом, та ударилась о землю, со звоном рассыпалась на сотни осколков.

Дарьян выпалил из дробовика в упор – толстяк-зазывала отлетел назад, с грохотом врезался в скрипящую карусель, сбивая разом двух морских коньков и одну козочку с позолоченными рожками.

Жанна нанесла противнице последний сокрушительный удар кулаком. Пепельноволосая дрессировщица затихла. Жанна сдула с поцарапанного лица мокрую от пота рыжую прядь, подула на ободранные костяшки пальцев, помотала узкой ладонью.

Мартуз, пыхтя, пытался восстановить дыхание.

Кое-как отдышавшись, он просипел:

– В следующий раз… Кх… Кх… Когда решите поразвлечься… Чур, я выбираю место… Кхе… Я даже, Хмарь забери, заплачу за билеты…

– Заметано, – серьезно кивнул Северин, тыкая кончиком посоха в выцветшие заплатки на балахоне поверженного Клоуна. – Эй, Билкар? Ребра целы?.. Ну вот и славно… Одолжи-ка мне свой меч? Мы свою часть сделки, кажись, выполнили. Нехорошо заставлять пожилого человека ждать, верно?

8

Герхель свою часть сделки тоже выполнил.

У старого лесовика была масса недостатков, но он всегда чтил заключенные им самим сделки. К тому же старик просто не способен был на вранье.

У Северина в руках была карта, которая указывала местоположение гробницы Шахрияра, указывала местоположение муринской смерть-фактории, из которой в приморские степи Альтерры текли все новые и новые отряды созданий Хаоса. Даже не смотря на то что создатель этого механизма был упокоен Северином, цикл продолжался, с каждой новой смертью, с каждой новой каплей пролитой крови, создавая все больше предпосылок для воплощения Шахрияра, которое ставило под угрозу существование всей великой триады Терра-Альтерра-Аррет. А быть может, и всего Упорядоченного.

Гелену и оставшихся в живых хаоситов необходимо было остановить. Любой ценой.

Это понимали все в отряде Северина. Хотелось верить, что даже Жанна постепенно начала понимать.

Чем ближе была смерть-фактория, тем явственнее были знаки, будто нарочно оставленные Муриным-Альбинским для своей дочери. Чтобы она смогла воочию увидеть, каким он был на самом деле, ее нежданно-негаданно объявившийся отец.

Вовсе не интересный мужчина и полиграфический король, репутацию которого имел он на Терре. Но – безумец. Властолюбец, свихнувшийся от доставшейся ему власти. Истинный хаосит, не признающий рамок и границ, не останавливающийся ни перед чем, чтобы достичь своей заветной цели. Упивающийся своей безнаказанностью и теми несчастьями и бедами, которые производят творения его рук.

Они следовали по землям Хаоса, направляясь в самое сердце муринской Тайной империи, выстроенной им на границе двух миров, и ужасающие плоды его правления наблюдались здесь повсеместно.

Какой заманчивой сперва казалась Северину предложенная Циролисом идея: для разрушения планов Мурина-Альбинского использовать им же самим созданную систему порталов. Прирожденный талант и глубочайший специалист по части всего, что связано с магией перемещения, Мурин связал свою Тайную империю стационарными порталами, соединив ее с Точками Перехода между мирами Альтерра и Аррет, создал замкнутый цикл, эдакий магический метрополитен, чьи туннели прорыты не в земле, но в междумирье. По нему он мог скакать с объекта на объект, как задорный кузнечик, лично проверяя, как идут дела у подопечных. Северину посчастливилось на личном опыте познакомиться с такой системой – когда их с Шедди, а заодно и Билкара, преследовавшего их во главе отряда Акробатов, муринский десант накрыл на затерянной в степи клок-фактории.

Какой заманчивой была эта идея, словно лягушка из детской песенки, стремительными скачками через порталы Мурина-Альбинского добраться до ключевой точки маршрута – его смерть-фактории на Моровых Плешах. И накрыть зеленым брюшком все наследие сумасшедшего кузнеца.

Но Жанна не смогла помочь или не захотела открыть перед Северином и его спутниками всю цепочку Муринского маршрута. Уж ему-то наверняка после перемещения между мирами не приходилось неделю брести через леса, с солониной и сухарями в заплечном мешке. Из одного портала в другой – делов-то.

А если бы приходилось – если бы, подбираясь к собственному творению, он мог бы наблюдать те последствия, что оказывает действие его смерть-фактории на окружающий мир – неужели не шевельнулись бы какие-нибудь заржавленные шестеренки в его опутанном паутиной Хаоса мозгу? Не устыдился бы? Не одумался?

Вряд ли. Насколько знал его Северин – не такой это был человек. Да и вовсе не человек.

И чем дальше продвигался отряд в глубь Моровых Плешей, тем быстрее таяли былые сожаления Северина о том, что он отнял у Жанны отца.

Позабытые и позаброшенные лагеря клиц-клоков – людей, у которых злая магия похитила душу, превратив в послушных и безропотных работников. Пустые глаза снулых рыбин, зашитые грубой ниткой рты. Они продолжали выполнять механическую работу – готовили какое-то варево в бараках, из труб которых шел чахлый, прибиваемый ветром к земле дымок. Валили лес, наращивая груды обтесанных бревен, которые никто не спешил забирать. Ломали кирками камень, упорно и тупо стесывая целые скалы. Топоры тупились, кирки ломались, ингредиенты, необходимые для варева, кончались. А клиц-клоки продолжали работу – размеренными, механическими жестами колотили по древесным стволам сбитыми топорищами, долбили скальную породу бесполезными палками, помешивали и переливали из одной тары в другую пустой кипяток… Бездушные, безропотные и безвольные трудяги с зашитыми ртами и потухшими глазами. Нижняя часть пирамиды, залог успеха любых муринских начинаний.

Чем ближе была смерть-фактория, тем чаще попадались и другие солдаты муринской армии – памятные по степям шреккеры и морталисты, уроженцы этой самой смерть-фактории. Бродили по лесам, лишенные руководства, злобные и бесстрашные, в облупившихся черно-красных доспехах, в опутанной колючкой броне с вытесненным на ней знаком расходящихся стрел, с лицами, скрытыми глухими забралами, несущие смерть всему живому.

Невидимые ладони ветра щедро подгоняли назойливый белый пух – семена ядодрева, к навязчивым ласкам которого Северин, кажется, стал привыкать, как тогда, во время необъявленной степной войны. Войны, которая все еще шла, каждый день унося новые жизни, ссыпая кроваво-красный песок на Весы Упорядоченного, силясь нарушить равновесие, разбить те путы, что удерживают в плену метущийся дух Шахрияра, силясь разрушить Равновесие. И кто знает, какая песчинка станет роковой и обратит чашу Хаоса в движение?

Северин должен был положить конец войне, привести Весы Упорядоченного в равновесие.

В пути им встречались время от времени не только плоды неустанных муринских трудов, но и зримые следы тех магических стихий, что сошлись в своем гибельном танце над просторами мира Аррет. Тех, что превращали То-что-могло-произойти в То-чего-никогда-не-было. Тех, что делали Аррет – миром-свалкой.

Миром исправленных ошибок.

За завесой из душистых еловых ветвей, в веселом журчании ближнего ручья, показался покореженный остов вертолета, гнутые, перекрученные спиралью лопасти которого казались надгробием, сотворенным безумным скульптором.

Ветер налетал порывами, с белым пухом ядодрева неся сорванную с ветвей медную листву, напоминая о том, что грядет осень, грядет пора умирания, и нужно спешить, очень спешить. Что нужно торопиться жить. Ветер шумел ветвями, и крошечные серые птахи срывались с них, трепеща крыльями, летели вперед и вверх, между деревьев, между острых, буро-желтых от времени, дождей и ветра, гигантских голых ребер, оставшихся от скелета какого-то невиданного зверя, напоминавших громадные обрушенные арки галереи, ведущей в никуда…

Громадный разлапистый ясень скрипел на ветру, словно сопротивляясь накатам невидимого воздушного моря причудливо изогнутыми ветвями. На одной из них, мерно покачиваясь, висело вниз головой худое мальчишеское тельце в оранжевом комбинезоне и надвинутом на мертвое лицо капюшоне.

Вот выжженная прогалина посреди светлого березняка, между тонких белых стволов, увенчанных краснеющими в свете дальних зарниц поникшими кронами. Посреди нее, в саже и копоти, застыла страшная тварь, зарывшаяся в пепел лобастой башкой. Ее шипастый хвост оплел закованного в доспехи воина, продолжающего сжимать в мощной руке зазубренную острогу из тусклого металла, что, пройдя насквозь, вышла из спины его уродливого убийцы. Сплелись в объятиях и так застыли навсегда…

Мир-свалка.

Порой мелкий ручей, который они переходили вброд, приносил слипшиеся листы – размытые строки, едва различимые гербы.

Порой в неглубоком овраге что-то стеклянно поблескивало: открывались полузатопленные в затянутом ряской болотце лабораторные стеллажи, уставленные рядами пробирок и колб, половина из которых была разбита. По болотцу от мешанины реактивов расходились причудливые разноцветные кляксы.

Мир исправленных ошибок.

9

Шедший впереди Дарьян замер, вскинув растопыренную пятерню.

Обернувшись, поманил Северина.

– Что там?

Дарьян опустился на одно колено, провел ладонью по густому хвойному ковру, перемешанному с шишками:

– След. Совсем свежий.

– Опять шреккеры? Или какие-нибудь клиц-клоки?

Дарьян покачал головой:

– Эти твари ступают по-другому. А клиц-клокам покидать насиженные места не позволяют чары. Тропа – человеческая, мастер Север.

– Староста убеждал, что никаких поселений в этих краях нет. Стало быть, хаоситы?

– Похоже на то. Или трофейщики?

– Везучие они парни, раз им удалось забраться в такую глушь.

– Мне это не нравится.

– Мне тоже.

Северин бережно развернул карту, полученную от Герхеля за столь своеобразную цену.

– Если карта не врет, мы совсем близко. Если поднажмем, к вечеру-ночи будем на месте.

Северин прикрыл глаза – шестое чувство подсказывало: они действительно близко. Он ощущал тяжелый черный фон, исходящий от смерть-фактории. Будто роящийся мелкий гнус. Низкий гул, назойливое зудение, многоголосый звон мошкары.

– Как думаешь, Дарьян, вон та прогалина сгодится, чтобы развести неприметный костерок?

– Вполне подойдет.

– Устроим привал. Мы почти добрались… Можем позволить себе немного отдохнуть. Перед тем, как все это закончим.

Запасы сухарей и солонины, выданные хлебосольными лихоборскими поселянами, подходили к концу. На этот счет Северин не беспокоился. В случае успеха – вся муринская система порталов окажется в их распоряжении. Смогут десантироваться из Аррета прямиком в Хмарьевский кремль. А может, у него есть даже прямой маршрут – на Прожорные ряды? Ох, и закатим же пир. Если победим. Если останемся в живых.

В последние дни погода поменялась. Ветер стал холоднее, настойчивее. Северин, плотнее закутавшись в серо-коричневый орденский плащ, грел руки у костра. Украдкой поглядывал на своих спутников.

Они почти добрались до цели. Завтра им предстоит последний бой. Самый трудный. Самый тяжелый.

Каждый по-своему справлялся с волнением.

Билкар придирчиво разглядывал, пробовал на зуб какие-то травки, набранные по окрестным полянам, в безуспешных попытках улучшить вкус их ужина, последнего перед встречей с остатками муринского воинства. Возможно, вообще последнего ужина.

Дарьян, неизменно мрачный и невозмутимый, сел рядом с ним, молча протянул тонкий прутик с нанизанными на него лиловыми грибными шляпками.

Билкар принюхался, куснул, сплюнул. Заспорили вполголоса о съедобности грибов – признанный кашевар, кулинарный гений отряда и бывалый мокшанский следопыт.

Шедди, сидевший сбоку от Северина, в обнимку со своим посохом, смотрел на огонь. В глазу его, стянутом старым шрамом, не читалось никаких эмоций. Челюсть мерно двигалась, перемалывая порошок-клиотль. Он отключился. Отдыхал.

Циролис, скрипя грифелем, торопливой псевдоэльфийской скорописью рейдеров Вильвики спешил занести в свою походную тетрадь в кожаном переплете все то, что успел узнать за прошедший день. Он, пожалуй, был счастливее всех в отряде. Всю свою жизнь проведший в пыльных глубинах хмарьевских архивов, в три погибели согнувшись над заплесневелыми трактатами, портя себе зрение и осанку, портя себе карьеру и репутацию – порицаемый и преследуемый современниками Циролис Непонятый, дерзкий Форстан Мальвир. Всю свою жизнь он ждал этого – Большого Приключения, приобщения к Великим Событиям, о которых раньше мог только мечтать, бережно листая хрупкие от древности страницы.

Теперь он отчаянно спешил, от напряжения в пальцах ломая грифель, поделиться со своим дневником всем тем, что открылось ему в пути.

Как знать, чем закончится завтрашний день? Но, даже если всем им суждено погибнуть – быть может, хотя бы рукопись Циролиса дойдет до потомков? Каким-нибудь чудом зацепиться за вечность?

Мартуз нависал над стариком, теребя сережку в ухе, с любопытством заглядывал через плечо Циролиса. Советовал ему добавить шуток поперченей, это, мол, нравится молодежи. Циролис кивал, не слушая, торопясь записать, излить на бумагу все то, что посчастливилось ему узнать – быстрее, быстрее, ведь так мало времени. Времени вечно не хватает.

Жанна…

Их взгляды встретились.

Зябко обхватив себя за плечи, она сидела с краю, по обыкновению – в стороне от всех. Жанна была здесь чужой, лишней и сама прекрасно понимала это, будто нарочно старалась подчеркнуть – отдельными жестами, интонациями. А лежавший рядом посох с навершием в форме расходящихся в разные стороны стрел только подтверждал это.

Жанна была здесь чужой и лишней, но без нее им не удалось бы преодолеть весь этот путь. Даже если с самого начала она вела их в западню – какая теперь разница?

Ведь истинный герой всегда верен своему мрачному предназначению. Каким мнимым опасностям под силу заставить его свернуть с пути? Ведь истинный герой всегда ищет себе не золота или славы, но смерти. Потому и зовется героем.

В широко распахнутых, как бы в молчаливом удивлении, глазах девушки отражались блики пламени. В неверном свете костра, обнимающая себя за плечи, она казалась обычной испуганной девчонкой, заблудившейся в промозглом лесу, мечтающей согреться, сторонящейся этих больших злых дядек, посматривающих на нее всякий раз какими-то нехорошими, на особицу, взглядами.

Она шмыгнула носом, обернулась к Северину, как бы ища его молчаливой поддержки, и в этом было… что-то забытое, что-то из другого мира, даже не из Альтерры, раздираемой рознями, перемалывающей человеческие судьбы, как пилорама обтесывает свежие бревна… Что-то с Терры, что-то совсем давнишнее и забытое.

Будто бы они вновь стояли на пустой заснеженной крыше, в морозных сумерках, и не разделяли их глухие кривые окольные тропы, через которые обоим пришлось продираться с боем, не разделяли их миры и смерти. Будто ничего этого не было. Будто все обернулось вспять.

Не сводя глаз с Северина, Жанна встала. Оправив мантию, осторожно ступая по мху, вышла из круга света, который создавал костер.

Медленно, будто во сне… Будто боясь рассеять наваждение, Северин поднялся с коряги.

Ни его ухода, ни ухода Жанны никто, казалось, не заметил.

Над Моровыми Плешами сгущались сумерки.

Северин брел вперед, касаясь ладонями жесткой древесной коры, разрывая липкие нити паутины, отводя колючие хвойные лапы.

Шел по Моровым Плешам, по миру-кладбищу Аррет, пытаясь поймать в ладонь завитки тумана, облизывающего кроны сосен. Но туман неизменно ускользал. Извечное непостоянство мглы. Извечная насмешка темноты. Мачеха-Хмарь.

Моровые Плеши, упокоившие столько великих, гордых, дерзких. Столько малых, никчемных, незаметных. Из темно-зеленых глубин болот, из тугих переплетений ветвей, из-под хвойного ковра, из-под неровной древесной коры их призраки следили за Северином, чувствовали его приближение. Скалились, усмехались. Дивились на чужака, забредшего в их края. Впрочем, знали: чужаком ему быть недолго. Скоро станет одним из них. Присоединится. Упокоится.

Потрескивание костерка, бросающего на сосновые стволы неровные блики, и негромкая перепалка Билкара с Дарьяном, и пропадающие втуне шутки и смешки Мартуза, и скрип грифеля Циролиса по жестким страницам его тетради, и мерное пощелкивание клиотля под челюстями Шедди Краснолиста – все осталось позади, все смолкло.

Казалось, в лесу их осталось только двое.

Он, Северин.

И стройная девушка в темной хламиде, с растрепанными рыжими волосами, чей силуэт угадывался впереди.

Она не спешила. Позволила Северину догнать ее.

Северин приблизился к Жанне. Пошли с ней рука об руку.

– Странно как-то все вышло, – нарушил тишину Северин. – Знаешь, такое ощущение, что все это происходило со мной много раз. Все это я видел в своих снах. Иногда мне кажется, что именно в них вся причина.

– Сны – это вершина стремлений наших душ, – шепотом ответила Жанна. – Апогей страстей, когда сердце готово вырваться из груди. Место, куда сходятся все нити и откуда расходятся все пути…

Северин почувствовал, как сердце сжимает невидимая ледяная ладонь.

– Я знаю, чьи это слова.

– Он в этом разбирался, верно?

– Он был лжец.

– Я знаю, Сева. Только в этом он не лгал. Согласен?

Это было так странно. Вновь услышать, как она зовет его по имени. Тем, старым именем, казалось, похороненным на Терре, навеки брошенным там, как тот прощальный имейл родителям, за который до сих пор было мучительно стыдно.

– Не знаю, – одними губами прошептал Северин.

Откуда ему было знать, как далеко завела Мурина-Альбинского его безумная мечта?

И как бы он сам, Северин, вел себя на его месте?

Понять – значит простить. А он и не думал прощать Мурина. А потому и понимать не хотел.

Некоторое время они молча брели по лесу. Затем Сева почувствовал в своей ладони тонкую руку Жанны. Бережно сжал ее пальцы. Она не отстранилась.

«Каждый по-своему справляется с волнением, а перед лицом вечности – все равны…»

Впереди был поваленный ствол, поросший седым мхом. Они сели на него, некоторое время сидели, прислушиваясь к звукам леса. Что-то шуршало в ветвях. Переговаривались ночные птицы, крича на разные голоса.

– Страшно, – сказала Жанна.

– И мне.

Она подобрала ноги, опираясь ступнями на выступающий из ствола сук, обняла себя за колени.

– Все должно было произойти иначе, – сказал Северин.

– Не в этой жизни.

Северин посмотрел на нее. Хрупкая большеглазая девчонка с растрепанными волосами, с ног до головы закутанная в грубую темную хламиду. Что она делает здесь, в этом лесу, в самом сердце чужого гнусного мира, где смерть и ложь подстерегают на каждом шагу? Где мучительная гибель – еще не самый худший вариант развития событий.

Женщинам не место в этом мире, предназначенном для грубых мужских игр. Для любимых игр, ставка в которых всегда чуть-чуть больше, чем жизнь.

Северин безотчетным движением потянулся к Жанне, обнял за плечи. Коснулся своими губами ее губ – сухих и потрескавшихся. Она открылась поцелую, ответила на него, будто именно этого ждала от него – здесь и сейчас. Ни мгновением раньше. Ни мгновением позже.

Здесь и сейчас и, возможно, больше никогда.

Бережно притянув ее к себе, Северин крепко обнял девушку. Стал исступленно, жадно целовать, покусывать ее губы, гладя затылок, ловить горячие дорожки слез, сбегающие по ее щекам, целовать узкий мокрый нос.

Сдавленный, задыхающийся шепот:

– Ну что ты, что ты…

– Ничего, ничего… продолжай…

Темная хламида упала на землю. Следом упала серая, вышитая коричневыми соколами. Здесь и сейчас и больше никогда. Она обхватила его гладкими, длинными ногами, сжала бедрами, приглашая. Коротко всхлипнула, принимая. Задышала часто-часто, в томительном ритме, в сладкой щекотке нарастающего безумия, пронизывающего окружающие сумерки нездешним, неведомым светом, таким ярким, таким ослепительным. Становясь одним целым, сливаясь воедино, раскачиваясь на безумных качелях вверх-вниз, вверх-вниз, долетая до самого неба, так что замирает сердце, задевая за самые облака и возвращаясь на землю. Все растворилось, все ушло – Моровые Плеши и Мастера-над-Мертвыми, клиц-клоки и смерть-фактория, Шахрияр и Мурин, Новые Боги и демоны Хаоса… Их было только двое. Он и Она. Два разгоряченных юных тела, нашедшие друг друга. Созданные, предназначенные для того, чтобы найтись. Северин сгорал, истаивал, как свеча, впиваясь губами в нежную кожу, пересчитывая все родинки и волоски на любимом теле, мысли о котором не покидали, кажется, никогда, и вот представился миг – один-единственный, ускользающий песком сквозь пальцы – вкусить, ощутить, слиться. Утонуть бесследно, не желая спасаться. Они бились в пульсирующем ритме, их сотрясали сладкие судороги, напряжение росло, нарастала сводящая с ума невыносимая щекотка, чтобы, наконец, оборваться – серией неописуемых, невозможных вспышек неповторимого счастья, вершиной существования, всего, что было, есть и будет…

…Казалось, никто из тех, кто оставался у костра, не заметил их отсутствия. Как не заметили и их возвращения.

Билкар и Дарьян все никак не могли решить, можно ли употребить в пищу принесенные следопытом грибы. Мартуз все пытался шутить, мешая Циролису писать. Шедди Краснолист дремал с открытыми глазами, пялясь на костер и мерно двигая челюстью.

Не заметили или сделали вид, что не заметили.

В конце концов, каждый по-своему справляется с волнением. А перед лицом неизбежности – все равны.

10

Смерть-фактория Мурина-Альбинского была спроектирована и выстроена в форме символа Хаоса.

Восемь длинных многоэтажных корпусов, выложенных из гладких черных монолитов, стрелами расходились от центра. Там, в центре, полыхало и чадило, отбрасывая окрест алые зарницы, неугасимое пламя. Воздух наполняло химическое зловоние. Густые клубы дыма мешались с облаками. Острые углы фабричных корпусов пронзали туман, будто кили кораблей, расходящихся в противоположных направлениях. Будто иллюминаторы, мерцали алым огнем узкие бойницы и стрельчатые окна. «Флот» Мурина-Альбинского плыл сквозь туман, направляясь в противоположные стороны. Плыл в никуда, пребывая на месте.

От леса факторию отделяла широкая полоса выжженной земли. Здесь хорошенько прошлись стихийной магией, но было это довольно давно – пепелище прорастало сухими желтоватыми кустарниками. Жизнь всегда найдет себе дорогу.

Высланные в разведку Шедди и Дарьян вернулись с недурными вестями. Территория фактории по всему периметру патрулируется конструктами, но лазейка нашлась. Подходы к ближайшему корпусу-стреле поросли молодым леском. Под его прикрытием можно подвести вплотную к зданию хоть целый полк. Имеется неплохой шанс пробраться внутрь. Здоровенная отводная труба, выходящая к засыпанному каналу. Ей, судя по всему, давно не пользовались, но Шедди, прощупавший ее своим, «магическим» зрением, настаивал на том, что лучшего пути, чтобы пробраться внутрь смерть-фактории, им не найти.

– Рискнем? – меланхолично жуя, поинтересовался Шедди Краснолист.

Казалось, что его глаза спорят между собой – в здоровом, полуприкрытым веком, не читалось совершенно никаких эмоций. Тот, что стянут был шрамом, – горел неистовым азартом предстоящей схватки.

Северин кивнул:

– Выступаем…

Стараясь держаться поближе к земле, передвигаясь короткими перебежками и залегая, они миновали широкую полосу выжженной земли и желтых кустарников.

Зачем начался лесок. Редкий, чахлый, непрестанно разъедаемый ядовитыми отходами, сливавшимися по сточным трубам смерть-фактории. Но он и впрямь обеспечивал прикрытие от тварей Хаоса, патрулировавших гладкую черную стену корпуса.

Массивные гибриды человеческой плоти и металла, они с лязгом и тихим жужжанием передвигали ноги-опоры, угрожающе поводя соединенными с ручным приводом огнеметами и угрожающими лезвиями. «Пилоты», мертвецки-бледные полутрупы, опутанные многочисленными шлангами и трубками, покачивались, укрытые ребристыми коконами брони, в такт шагам конструктов.

Между стальных опор иногда пробегали юркие твари, будто бы составленные из множества тлеющих красным огоньком углей, исходящие паром, стремительные. Саламандеры.

Какой же чудовищной силы магическое поле генерирует смерть-фактория, если хаоситы могут на постоянной основе поддерживать патрулирование своей территории такими «затратными» существами? Сколько энергии расходуется на это!

Впрочем, для тех, кто намеревается вернуть к жизни Шахрияра, поднеся ему в качестве освежающего аперитива целых три мира, организовать патрули из саламандеров все равно что для какого-нибудь престарелого Инлунга – выйти на изломе зимы на балкон особняка и разбрасывать прохожим внизу пригоршни серебряных монет, изображая из себя доброго старика Смеховея. От них и так не убудет, а душеспасительная польза несомненна. Как говорится, для страховки.

Труба, через которую Шедди предполагал проникнуть внутрь смерть-фактории, виднелась издалека. Круглый темный провал высотой в пару человеческих ростов.

Северин и его спутники преодолели баррикаду из беспорядочно сваленных гнилых столбов и обтесанных камней, нырнули в спасительный полумрак.

Шедди и Дарьян, замыкавшие цепочку, выглянули напоследок – все чисто. Конструкты и саламандеры по-прежнему прогуливались вдоль гладкой и черной стены корпуса, уходящей ввысь, теряющейся в клубах дыма. Продолжали нести свое бесконечное дежурство, не заметив вторжения в их владения.

– Под этой факторией всяких ходов и ответвлений не счесть, – голос Шедди эхом отдавался от округлых стенок трубы.

Навершия магических посохов освещали им путь, бросая цветные блики на маслянистую жидкость, плескавшую под ногами.

– Опять по подземельям таскаться, – проворчал Билкар. – Что ты будешь делать, а? Не люблю я их…

– Потерпи, – усмехнулся Шедди. – Небось недолго осталось.

– Ну-ну…

Длинная кишка уводила их все дальше и дальше, пока тусклый сумеречный свет и алые отблески окончательно не скрылись из виду.

В приглушенном свете посохов впереди что-то замерцало, заискрилось.

Северин задержал шаг. Коснулся ладонью стены, невольно отдернул руку:

– Дарьян?

Северин, подсвечивая посохом, продемонстрировал мокшанскому следопыту свою ладонь. К ней прилипла добрая дюжина вязких студенистых нитей, тянувшихся от стены.

– Приходилось такое видеть? – Северин посветил посохом на стену.

– Смахивает на паутину…

– Это каких же размеров паучок должен быть…

– Мастер Север?! – прошипел откуда-то из темноты Шедди. – Взгляни-ка…

Там, впереди, труба упиралась в некий подземный коллектор, расширявшийся во все стороны. Жанна и Шедди, стоя у выхода, поводили из стороны в сторону посохами, разглядывая открывшуюся картину.

Помещение было опутано многочисленными нитями этой странной субстанции, чем дальше – тем гуще, бесчисленные наслоения клейких нитей.

– Жахнуть по ним огнешаром? – шепотом предложил Шедди.

– Постой… Гляди, там, на потолке…

Взгляды Северина и его спутников обратились вверх.

Оттуда свисали, подобно сталактитам, веретенообразные нитяные коконы. В два ряда они уходили в глубь помещения, опутываемые клейкой массой, терялись во мраке.

– Что будем делать? – прошипел Мартуз.

– За мной…

Северин первым ступил в помещение. Под ногами забултыхалась вонючая жижа, едва не достающая до края голенищ высоких сапог. Двинулся вперед, поднимая посох повыше, рукавами одеяния стараясь укрыться от липнущих к лицу нитей. Они тотчас облепили – и длинное одеяние Северина, и посох, которым он пытался прорвать клейкую преграду.

Движение замедлились, голоса тонули в спертом воздухе, каждый шаг давался с трудом, как в тех снах, когда ты стараешься убежать от ужасного преследователя, и ноги, как назло, отказываются подчиняться.

Билкар, рассекавший вязкую паутину кинжалом, остановился, поднял голову, поводя дулом ружья, которое сжимал в другой руке.

– Углядел чего?

– Вроде движение какое, м-м?

Прямо над головой Северина сквозь наслоения переплетающихся нитей, укрытый ими, будто вуалью, виднелся один из коконов.

И он шевелился.

– Поберегись! – крикнул Северин.

Голос его утонул в паутине, в точности, как в тех снах, когда ты кричишь, пытаясь спастись, но не можешь услышать звука собственного голоса.

Кокон трещал, разворачиваясь, распадаясь на части. Тот, кто прятался внутри, пытался теперь выбраться наружу. В неверном свете магических огоньков показалась суставчатая лапа, длинным загнутым когтем царапнувшая потолок. Следом из кокона выбрался и ее обладатель. Уродливое бледное существо, отдаленно напоминающее человека. Щелкнули зазубренные клешни, которыми оканчивались передние конечности, задние ноги уцепились за сочленения потолочных плит. Угрожающие жвала хрустнули, раскрываясь. Тягучая слюна капнула, с шипением прожгла ткань Северинова рукава.

Тварь была слепа, у нее просто-напросто не было глаз, но не возникало никаких сомнений, что от непрошеных гостей, нарушивших ее покой, она просто так не отстанет. Это ее среда обитания, ее логово. Здесь она чувствует себя не в пример увереннее, чем посягнувшие на ее покой безрассудные двуногие.

– По моей команде… – срывая голос, выпалил Северин. – …Бей!!!

Тишину подземелья, оплетающую его вязкую паутину, разорвал оглушительный грохот. Ударили три боевых заклятья, выпалили картечью четыре ружья.

Паучьи твари пробуждались одна за другой, проворно выбираясь из своих коконов, перебирая длинными суставчатыми лапами, двигались по потолку. Пытались зацепить клешнями, старались ухватить жвалами.

Северин ударил «веретеном», отбрасывая нависшее над ним чудовище в глубь подземелья. Рядом вскинула боевой посох Жанна – голова «паука», нацелившего на нее свои клешни, разлетелась веером темных брызг. Дарьян невозмутимо целился из ружья в подступающих из глубины подземелья новых монстров. Шедди закричал, широко раскрывая рот, посох его описал широкую дугу – ударяя по подступающим чудовищам ледяным заклятьем. Звон осколков разбивающихся об пол ледяных статуй перекрыл вопли, треск рвущейся паутины и грохот ружей.

Клешня клацнула возле самого уха Северина. Он поспешно обернулся, с хрустом припечатал монстра посохом прямо по распахнутым жвалам. Тварь заклекотала, судорожно щелкая разбитыми челюстями. Северин примерился и ударил вторично по гладкому безглазому черепу. Рядом, по-звериному рыча, рубил мечом с ног до головы забрызганный темной кровью Билкар.

А из мрака спешили на подмогу все новые и новые твари.

– Давайте спалим их!!

С простейшим заклятьем огнешара были знакомы все трое.

Рассыпая искры, три сгустка пламени врезались в гущу подступающих монстров.

– Все вниз!!!

Они попадали в вонючую жижу, хлюпавшую под ногами, с ног до головы забрызганные липкой кровью и опутанные клейкими нитями, вжались в пол, задерживая дыхание, погружаясь с головой. Огнешары взорвались, встретившись в полете. В обе стороны туннеля прошел поток пламени, испепеляющего все на своем пути – и клейкие нити, и воинство многоногих тварей, что опутали этими нитями подземелье…

Оглушенные, грязные, перемазанные сажей, один за другим они вставали. Отплевывались, вытирали рукавами лица. Пытались прийти в себя, осматривались. Перекликались.

Северин водил посохом из стороны в сторону, всматриваясь в лица друзей – все ли целы?

В темноте блестели бешеные глаза, оскаленные в безумных улыбках зубы – у них получилось! Спалили восьминогих уродов! Уцелели!

– А где Жанна?!

Шедди крутанулся вокруг своей оси, подсвечивая посохом.

– Жанна-а-а?! – гаркнул Северин.

Гулкое эхо разлетелось в обе стороны.

Циролис округлил глаза и ухватил его за рукав, но Северин только отмахнулся, как от назойливой мухи:

– Жанна-а-а?!

Ничего. Только закопченные трупы монстров – выставленные клешни, обугленные многосуставчатые конечности. Еще тлеющие обрывки склизкой паутины. Тишина. Темень.

Дарьян появился откуда-то из темноты.

Он толком еще не успел отдышаться, а лицо его сплошь было облеплено липкой темной жижей.

– Там, впереди… Развилка туннеля. Идет вверх, ступени, пыльные… Следы… Она сбежала.

Северин сцепил зубы. С силой втянул ноздрями спертый, напитанный запахами дыма и паленой плоти воздух.

– Все-таки не сдержалась, подружка? – прошипел он. – Кровь взяла свое?

– Если пойдем быстро, Север, то…

– Вот и не будем терять время! Все готовы идти? Отлично… За мной!

11

Сборочный цех растянулся во всю длину здания, во всю длину одной из восьми хаотических стрел, вместе составляющих смерть-факторию.

Конец его терялся во мраке. Это был воплощенный ад. Подсвеченный всполохами плавильных печей, повсеместно сыплющимися искрами, мертвенным синим и зеленым магическим огнем, цех жил своей жизнью.

Они шли по следам Жанны, ясно пропечатавшимся в слоях копоти и пепла, покрывавшим черные плиты пола.

Шли и шли, и не было конца сборочному цеху.

Он атаковал их запахами разлагающейся плоти и химических реактивов, запахами ржавчины и нечистот.

Было невыносимо жарко, душно. Пот заливал глаза, горячими струйками щекотал спину. Пепел и сажа роились в воздухе, забиваясь в ноздри и глотку, заставляя надсадно кашлять.

По змеям конвейеров тянулся исходящий паром клепаный металл и остывающая сталь, элементы шипастых доспехов, слепые шлемы, ребристые поножи и наручи, причудливые искусственные конечности, снабженные чудовищными булавами и зазубренными лезвиями…

По змеям конвейеров тянулись голые мертвые тела – мужчины, женщины, молодые, старые, люди, орки, гномы, тролли. Любые двуногие, способные удержать в руках оружие. Погибшие с мечом в руках, предназначенные для того, чтобы вновь взять выпавший меч, вновь идти драться. Только теперь уже – под звездой-шестеренкой, составленной из расходящихся в разные стороны восьми стрел.

Смерть-фактория вбирала в себя слабую человеческую плоть и вбирала в себе сталь, соединяя их в единое целое. Переделывала тронутые тлением бренные оболочки, утратившие свои души. Превращала в механических кукол клиц-клоков, в воинов Хаоса, морталистов и шреккеров, вертких упырей и слепых магов; в чудовищных конструктов…

Ухали и лязгали гигантские прессы, натужно скрипели подъемники. Смерть-фактория утробно урчала и грохотала, отрывисто щелкала и завывала, гудела густым басом и лязгала. Будто живой организм, чудовищный прожорливый монстр, в брюхе которого они оказались.

Они шли, воочию наблюдая все величие и гнусность хаоситских замыслов. Сколько труда и выдумки, сколько сил и терпения вложено было, чтобы отладить этот кошмарный механизм!

Они шли долго, очень долго, не встречая на своем пути ни единой живой души.

Будто смерть-фактория и не нуждалась в обслуживающем персонале, способная действовать сама по себе, сама себя обеспечивать, совершая бесперебойный круговорот новых воплощений.

И все это… ради чего?

Впереди по ходу движения возник элемент, выбивающийся из общего интерьера.

Канцелярская конторка, заваленная какими-то бумагами, с чернильницей, перьями и подставкой для печатей. Рядом с ней, вырастая из пола и уходя в потолок, тянулась труба непривычной формы. К ней прицеплен был узкий стеллаж с продолговатыми овальными футлярами.

– Никак, пневмопочта? – прищурился Циролис. – Но что это за дополнительные элементы в конструкции? Неужели она связана с каким-то порталом?? Надо проверить…

– Идемте, магистр. Мы все ценим вашу любознательность, вы же знаете. Но теперь на это нет времени.

– Одно мгновение, прошу вас, – пробормотал старик, лихорадочно роясь морщинистой рукой в своей сумке.

Наконец, он выхватил из нее дневник в кожаном переплете, тот самый, что неустанно заполнял, пользуясь каждым привалом, каждой остановкой в пути. Торопливо послюнил палец, стал листать страницы…

– Идемте же!

Магистр Циролис даже не обернулся, с треском выдрал, одну за другой, несколько страниц. Торопливо свернул листы трубкой, схватил перо, что-то торопливо надписал, схватил со стола печать, стукнул ей по свитку. Цепкими пальцами ухватил со стеллажа футляр…

Северин отвернулся, молча пошел вперед.

«Откуда это в нем? – думал он. – Тщедушный старичок, непонятно, как душа в теле держится… И даже теперь, перед лицом смертельной опасности, когда мы бредем через эту бесконечную преисподнюю, через это пекло… Он продолжает какие-то свои мудрствования… Для него все это – сплошное увлекательное Приключение, детская игра, о которой он вечером с удовольствием будет писать в своем дневнике… Если останется жив. Как и все мы…»

– Куда его понесло?! – прохрипел изнывающий от жары Дарьян.

Северин в ответ только рукой махнул.

Старик, обливаясь потом и поминутно вытирая лысину, догнал их у самого выхода из сборочного цеха. Громадная арка, выполненная в форме демонической пасти, пропустила их наружу.

Северин и его спутники приблизились к самому центру смерть-фактории, к тому пустому кругу, из которого брали начало восемь стрел.

Перед ними открылось широкое поле, в центре которого стояла толстая башня, облепленная бесчисленными мостиками, галереями, переходами, лестницами. Верхушка ее, сужаясь, терялась в дыму. Там, выше непроглядной черной пелены, колыхающегося дымного марева, мерцали ярко-красные вспышки, при взгляде на которые начинали слезиться глаза.

Все свободное пространство между центральной башней и смыкающимися торцами фабричных корпусов – широкое поле, противоположный конец которого еле виднелся отсюда, – было заполнено толпой.

Шреккеры, клиц-клоки, морталисты, упыри… Все новые и новые создания сходили с конвейеров, тянущихся по всем восьми стрелам-цехам, и присоединялись к столпотворению.

Мохнатые великаны и проворные карлики, чопорно вышагивающие на птичьих лапах и свивающие кольца многочисленными щупальцами. Обряженные в шипастые доспехи и совершенно голые, в лохмотьях и драгоценной парче, пялящиеся пустыми глазницами черепов и поводящие ветвистыми рогами, нахохлившие роговые гребни, хлюпающие жабрами, скалящие зубастые пасти…

Все они смотрели в одну сторону, будто театральная публика, ожидающая выхода любимого артиста. Все, замерев в сладкой истоме, в нетерпении переступая копытами и суставчатыми лапами, подкованными сапогами и босыми пятками, скребя землю когтями и шлепая по ней ластами, все смотрели на подножие башни, на широкие ступени и высокие парадные ворота, по обеим сторонам которых висели тяжелые черно-золотые штандарты, украшенные знаками Хаоса.

И вот она вышла к ним – их королева и повелительница.

Гелена! Как же она переменилась! Дело было даже не в лице – лица ее не разглядеть было толком с такого расстояния. Дело было в осанке, в царственности жеста, которым она приветствовала толпу оживших покойников, толпу немыслимых уродов. Простертая длань, победительный салют – точь-в-точь Мурин-Альбинский на носу своего Костяного корабля.

Ее фигуру охватывало платье из блестящей клеенчатой материи цвета запекшейся крови, отражавшей свет множества факелов, дрожащих над толпой, и нестерпимо яркие алые вспышки, напополам разрывавшие небо. Платье, плотно облегая грудь, живот, бедра и ноги, стелилось по ступеням длинным шлейфом и длинные манжеты спадали, обнажая руки до локтя.

Гелена вскинула руку, приветствуя своих поданных, и те ответили ей восхищенным ревом, визгом, хохотом, воплями.

Толпа ожила, заколыхалась. Подалась в стороны, начала расступаться, оставляя Северину и его спутникам узкую тропинку, ведущую прямиком к ступеням башни.

Гелена, гордо выпрямившись, стояла у подножия ступеней, глядя прямо на Северина. Ждала.

– А что, Северин, – хрипло спросил Мартуз. – Вот ежели огнешаром ее… отсюда достанешь?

Северин облизнул пересохшие губы:

– Вряд ли…

– Чего она медлит? – пробормотал Дарьян. – Одно ее слово, и нас тут сомнут, гноллу под хвост, в лепешку! Чего она хочет-то?

– Хотел бы и я это узнать, – ответил Северин, покрепче сжимая посох. – Ну что, пошли?

– Устал я ходить, – пропыхтел Мартуз. – Все ходим, ходим. Когда уже драться начнем?

Шедди Краснолист хохотнул, блеснул здоровым глазом, ощерился:

– Не спеши, Мартуз, приятель, это всегда успеется!

– Скверное у меня предчувствие, – сказал Билкар. – А я вам говорил, не люблю я всех этих покойников. Боюсь их, что ли.

– Хотел бы я иметь возможность, – покачал головой Циролис. – Записать все это…

– Может, она еще и представится, – сказал Северин, делая шаг вперед. – Пошли уже… Сами видите, дама ждет…

12

Грандиозная толпа уродов безмолвствовала, расступаясь перед идущими к башне Северином и его друзьями. Творения смерть-фактории молча смотрели на горстку людей, не чиня им никаких препятствий на пути к ожидающей их Гелене.

Они шли долго, а когда дошли, наконец, до ступеней, Гелена склонила голову в почтительном поклоне и приглашающим жестом указала на раскрытые воротные створки.

За ними открывался длинный зал, поддерживаемый точеными колоннами, ярко освещенный факелами. По обеим его сторонам выстроился почетный караул из хаоситских магов с посохами, в длинных хламидах и надвинутых на лица капюшонах.

В конце зала возвышалась причудливая конструкция. Больше всего она напоминала памятный символ Мурина-Альбинского – разомкнутый скандинавский трискель, будто расколотый на части одним точным и сильным ударом. Только это была его трехмерная модель, и высотой она была с трехэтажный дом.

Исходящее паром переплетение массивных труб, гибких шлангов и гнутой стальной арматуры. Из центра конструкции время от времени исходил тонкий луч ярко-алого цвета, который летел ввысь, к вершине башни, чтобы вонзиться в облака, распасться там, в небе, на яркие пятна света, видимые во всех окрестных землях, примыкающих к Моровым Плешам, как зловещие рдяные зарницы.

Склонившаяся в поклоне Гелена указывала на эту конструкцию, смиренно приглашала войти в зал:

– Мастер Север… Магистр Циролис… Судари… Ваше посещение – большая честь для нас. Входите же! Прошу!

Шурша своим длинным клеенчатым подолом, не разгибаясь, она попятилась, продолжая свои настойчивые приглашающие жесты.

«Что за игру она затеяла, безумная стерва?!»

Северин переглянулся со своими друзьями. Затем поглядел на толпу, застывшую вокруг башни. Все взгляды этого воинства уродов и призраков были теперь устремлены на него. Все ждали его решения. Его следующего шага.

«Игр вы хотите? Ну, давайте поиграем…»

Северин стал подниматься по ступеням. Друзья его последовали за ним.

Шедди Краснолист задержался. Придерживая посох локтем, распаковал кисет, высыпал все, что там оставалось – жалкую горсть порошка-клиотля, прямо себе в рот. Кинув кисет под ноги, удобнее перехватил посох и последовал за остальными.

Они вошли в зал.

Гелена следовала за ними послушной тенью. Смиренной хозяйкой, встречающей дорогих гостей.

– Мы очень долго ждали вас, мастер Север, – сообщила она, – сожалею, что путь ваш был таким трудным и долгим…

– Что все это значит? – негромко спросил Северин.

Гелена вскинула тонкие брови, улыбнулась. Улыбка у нее была очень приятная, на щеках появлялись задорные ямочки.

– Я думала, вы обо всем догадались сами. Что ж, я охотно поясню…

– Что тут происходит?!

Откуда-то сбоку, из-за колонн, расталкивая застывших в почетном карауле хаоситов, выбежала Жанна.

Она уже успела переодеться – облачена была в ярко-красную хламиду, вроде той, что была на ней на Костяном корабле.

– Гелена, я тебя спрашиваю, что тут происходит?!

Гелена продолжала улыбаться:

– А вот и наша очаровательная принцесса. Ну не прекрасна ли эта ночь? Кажется, все в сборе. Мы можем приступать…

– Гелена! Я думала, мы договорились!!

– Не сомневайся, – гася улыбку, ответила Гелена. – Просьба твоя будет исполнена.

– Надеюсь, моя тоже… – раздалось у Северина из-за спины.

Этот голос Северин ожидал сейчас услышать меньше всего.

Он обернулся.

Шедди Кранолист, меланхолично двигая челюстью, смотрел куда-то ему за плечо. На Гелену.

– Я говорю, – повторил он. – Надеюсь, моя тоже, да?

– Несомненно, – торжественно провозгласила Гелена. – Делай, что должен, маг!

Шедди Краснолист перевел взгляд на Северина. Моргнул здоровым глазом, улыбнулся уголком рта, как бы немного виновато:

– Прости, Север…

Шедди Краснолист, верный товарищ, всеми родами смерти испытанный, надежный друг, взмахнул посохом, принимая боевую стойку…

13

Северин не успел даже вскинуть посоха, как по всем его венам, по всему существу разлился мертвящий холод.

Пальцы разжались, выпуская древко, колени подломились, он рухнул на гранитный пол, не сводя глаз с Шедди Краснолиста.

Не было сил даже на крик. Отнялся язык. Но возможность видеть и слышать, заклятье, наложенное на него Геленой, ему сохраняло. Жаль.

Первый свой удар Шедди обрушил на Дарьяна. «Веретено», поразив в грудь, отбросило его куда-то в глубь зала, в темноту, за колонны, как тряпичную куклу.

Вторым ударом – ледяной стрелой – Шедди Краснолист убил Мартуза. Тот не успел даже понять, что происходит. Бросил удивленный взгляд сперва на наводящего посох друга, потом на собственную грудь, по которой волнами разбегалось синее пламя. Мартуз упал на плиты пола, уже с ног до головы охваченный льдом, со стеклянным звоном раскололся на мириады осколков.

Билкар успел среагировать, выхватил клинок, с отчаянным ревом бросился на предателя.

Молния поразила его в прыжке, превращая в обугленный остов, покатившийся по ступеням вниз, навстречу торжествующей толпе мертвяков, взвывшей, заулюлюкавшей, заголосившей, заглушая все звуки.

– Не представляешь, как давно я об этом мечтал, – сказал Шедди, провожая взглядом останки Билкара.

Шедди обернулся к последнему остававшемуся на ногах члену отряда.

Циролис молча смотрел на него, прижимая к груди сумку с книгами.

– Почему? – только и мог спросить он.

Шедди пожал плечами, занося посох для очередного удара.

– Нет! – вскинула руку Гелена. – Старик мне нужен живым!

Шедди Краснолист с сомнением покосился на нее, но подчинился, опустил посох.

– Превосходно, – Гелена несколько раз хлопнула в ладоши. – Ты превосходно справился, маг. Я очень довольна. Награда не заставит себя ждать.

Шедди мерно двигал челюстью, глядя куда-то в пространство. Лицо его, казалось, в один миг постарело, подернулось морщинами. И тонкая седая прядь в растрепанных волосах будто бы стала шире.

– Видишь ли, старик, – сказал он, обращаясь к Циролису, который продолжал судорожно прижимать к груди сумку с книгами, будто она могла защитить его от смертоносного заклятья. – Я, по правде говоря, давно уже сыт по горло всеми этими приключениями, походами, спасением принцесс и убийством чудовищ. Ну, правда, сколько можно? Давно мечтал осесть где-нибудь, где всегда тепло, солнечно… И нет никаких гребаных комаров. Завести семью, возможно, открыть свою маленькую гостиничку… И чтоб никакого больше пенистого зеленого и горькой кедровой, будь они прокляты! Только красное ромейское, смекаешь?

– Неужели… – прошелестел Циролис, едва двигая посиневшими губами. – Неужели все это из-за золота?!

– Нет, магистр, – сказала Гелена. – Не из-за золота. А из-за целого каравана, нагруженного золотом. Он ждет тебя у портала, маг. Вместе с выводком отборных клиц-клоков, которые помогут тебе без всяких приключений доставить его в любое место по твоему усмотрению.

Шедди, тряхнув нечесаной головой, изобразил нечто вроде галантного поклона:

– Приятно с вами иметь дело, миледи… И если все улажено, а меня и впрямь ждет мой загребучий караван, не позволите ли откланяться? Я предпочел бы прямо сейчас убраться отсюда. По правде говоря, тошнит меня уже от этого вашего Аррета.

Северин лежал, думая о том, что отдал бы, наверное, все за одну только возможность встать, вцепиться предателю в глотку, задушить его собственными руками. Чего бы это ни стоило. Даже огненной преисподней. Даже тысячелетнего заточения в междумирье. Лишь бы придушить его собственными руками…

– Конечно, маг, твой караван ждет тебя, можешь не сомневаться, – Гелена подошла к беспомощно лежащему на полу Северину, острым носком сапога потыкала его в бок. – Посмотри на своего друга, – обратилась она к Шедди. – Как он страдает… Какая ненависть кипит в нем! Ведь ты страдаешь, Северин, да? Ненавидишь ведь?! Славно-славно… Ты справился превосходно, маг-по-найму Шедди Краснолист. Клянусь восемью стрелами, иметь с тобой дело – сплошное удовольствие…

Продолжая говорить, Гелена, не меняя сияющего выражения лица, легонько взмахнула рукой.

В тот же миг хаоситы, стоявшие по стенам зала безмолвным дозором, одновременно вскинули посохи и ударили по Шедди.

Северин рефлекторно зажмурил глаза, ослепленный ярким сиянием. Когда он раскрыл их – облако черного пепла медленно оседало в том месте, где недавно еще стоял Шедди Краснолист.

– Я всегда выполняю свои обещания, – сказала Гелена, отряхивая пепел с блестящего клеенчатого манжета. – Твой караван и впрямь ждет тебя у портала. Но я вовсе не обещала, что он тебя дождется… Это что касается обещаний… Тебе, кстати, давно пора было это усвоить, дорогая моя ученица.

Северин понял, что она обращается к Жанне. Силился повернуть голову, но мышцы его не слушались.

Гелена, будто заметив это, щелкнула пальцами. Двое хаоситов вывели к ней Жанну. Оба держали ее за локти, один зажимал рот рукой. Встали они, будто нарочно – так, чтобы Северину было лучше видно.

«Ненавижу… Ненавижу… Ненавижу… Все бы отдал, только дайте шанс, дайте мне возможность… Один-единственный рывок… И пальцами – в глотку…»

– Ненависть, – угадала по его глазам Гелена. Она вдохнула полной грудью, мечтательно закатила глаза. – Ах, что за дивная эмоция… Глупцы пытаются держать свои чувства в узде, заковывают себя в кандалы рассудка. Глупцы, ослепленные гневом, становятся его рабами. Истинные же мудрецы, оседлав его, умело погоняют пятками, неся в мир разрушение, и зло, и Хаос… Зло, и Хаос, и разрушение, ну не прекрасно ли?

Гелена, зашуршав юбкой, присела на корточки рядом с Северином, ухватила его пальцами за подбородок:

– Глупый мальчишка, ты слушаешь меня? – она размахнулась и залепила ему звонкую пощечину.

Голова Северина бессильно мотнулась, щеку охватило нестерпимым жаром.

– Чувствуешь, да? – ослепительно улыбнулась Гелена, ведя ладонью по высокой груди, поглаживая себя по бокам. – Сила ненависти наполняет тебя. Наполняет все твое существо. Затмевает твой взор… Тебе это должно быть знакомо. Великая Тьма – это именно то, чему поклонялись твои покойные наставники. Гирбилин, Дульф… Хотел бы ты за них отомстить, да? Вижу по глазам, что хотел бы… Ах, что за ночь!

Она вскочила, в радостном нетерпении несколько раз ударила в ладоши:

– Что за ночь! Что за прекрасная ночь! Как долго я этого ждала… Ладно, перейдем к делу… Тащите всех троих к алтарю. Да, и старика тоже… И дочурку Януария! Они, если присмотреться, кандидаты не хуже других… Пусть у нашего господина Шахрияра будет возможность выбора.

14

– Ты не представляешь, мастер Север, – говорила Гелена, подходя к причудливому механизму на краю зала. – Как важно для меня твое появление здесь. После того как ты убил Януария, я, признаться, пребывала в замешательстве. Весь наш план рассыпался на глазах. Вся наша стройная, блестящая конструкция…

Гелена с нежностью погладила одну из массивных опор, на которых держался механизм, похожий на громадную трехмерную модель скандинавского трискеля, разъятого на части.

– Это Алтарь Шахрияра. Место, где мы все теперь находимся, – трижды благословенно. Оно вернет нам нашего великого лидера… Согласно легенде, именно здесь наш господин был повержен Хедином и Ракотом, этими спесивцами, считающими себя вершителями мировых судеб. Этими жалкими интриганами. Тебе, быть может, неизвестно об этом… ведь ты всего лишь жалкий смертный человечишка, хи-хи-хи. Но знай же, Великий Хедин в свое время был менее разборчив, чем нынче, и не побрезговал приобщиться силы Хаоса, чтоб вызволить из заточения своего ненаглядного названого братца. Этого любителя полетать верхом на хряке в развевающемся алом плаще. Жалкие лицемеры… Ну, что она там бьется?! Смотреть противно… Дайте ей уже сказать…

Окончание монолога предназначалось хаоситам, которые держали Жанну. Тот, что зажимал ей рот, убрал свою волосатую лапищу.

– Будь ты проклята! – выпалила Жанна.

Гелена недоуменно заломила бровь:

– Странно слышать такое из твоих уст, маленькая принцесса. Чем я заслужила подобное обращение? Тем, что, следуя указаниям твоего папаши, все то время, что ты ошивалась на Альтерре, учила тебя всему, что умею сама? Тебя, недалекую бездельницу, вся заслуга которой только в том, что Януарий в свое время польстился на какую-то сучку с Терры и не смог удержать своего дружка в штанах?

– Ты обещала!!!

– Обещала? Глупенькая, когда я говорила, что не трону твоих приятелей, я говорила совершенно серьезно. Это уважаемый маг-по-найму их укокошил, а не я и не мои любезные помощники… Верно ведь? Или ты так расстроилась из-за самого Шедди? Или вы и с ним были друзья-не-разлей-вода?

– Изворотливая лживая сука!

Гелена обхватила щеки ладонями, закачала головой из стороны в сторону в приступе мнимого негодования:

– Ай-яй-яй, маленькая принцесса! Если бы только слышал это твой папочка… Но он не услышит, верно? Твой дружок его прикончил. Какие милые семейные отношения. Бедняжка Януарий, должно быть, в гробу переворачивается. Впрочем… что я такое говорю? Ведь ему не досталось даже и гроба? Твои новые приятели сожгли его вместе с остальными… Вместе с выпотрошенными клиц-клоками и прочей дрянью. Поспешили скрыть следы, чтобы в маленьком городке Хмарьевске не случилось каких новых волнений. А то мало им, что ли, той бойни, развязанной твоим дружком в переулке Менял, а?

Жанна молчала, с ненавистью глядя на свою бывшую наставницу. По лицу ее текли слезы.

– Кстати, о мертвяках, – вскинула указательный палец Гелена. – Закройте-ка двери! Незачем всей это швали наблюдать за таинством Воплощающего Ритуала…

Хаоситы, стоявшие у входа в башню, кинулись к высоким створкам, потянули их, издавая пронзительный скрежет и лязг, затворили. Отделили тех, кто находился в зале, от взбудораженной толпы мертвяков, от уродливых порождений смерть-фактории. При виде пролившейся крови толпа утратила былое послушание и выдержку, шумела, визжала и ревела, требуя себе новых зрелищ, новых смертельных радостей, новой крови…

– У всего этого сброда, – Гелена пренебрежительно махнула рукой в сторону затворенных дверей зала, в наигранно-доверительной манере обращаясь к безмолвному Северину, – на самом деле только одно предназначение. Они потребны для завершения подготовительного процесса. Критическая масса отрицательных величин… Дульф, должно быть, тебе рассказывал, верно? Да-а-а… Он хорошенько тут повынюхивал. Жаль, мне самой не довелось его прикончить. Януарий всегда был не промах по части урвать себе кусок пожирнее. Верно, принцеска? Жаль, не довелось познакомиться с твоей мамашей… А впрочем, когда все будет сделано, я, пожалуй, специально загляну к ней.

Жанна дернулась, но хаоситы удерживали ее железной хваткой.

– Напрасно дергаешься. Расслабься, скоро все кончится. Знаете, ребятишки, всякий раз, когда доводилось бывать в вашем занюханном мирке, на этой вашей Терре… И знакомиться с произведениями вашего, так сказать, искусства, ха-ха-ха… Всякий раз ужасно смешило, что отрицательные герои, ну я же вот отрицательная героиня, как вы считаете?

– Ты мерзкая шлюха, – сказала Жанна.

– Фи, как грубо, ваше высочество… – Гелена, легко касаясь перил двумя тонкими пальцами, стала подниматься по ажурной лесенке, ведущей к Алтарю Шахрияра, длинный подол с шелестом волочился следом. – Могли бы придумать что-нибудь пооригинальней. Но в целом ты согласна, да? Так вот, все эти ваши отрицательные герои в самый ответственный момент начинают пускаться в объяснения, отчего да почему, делятся с так называемыми положительными героями всеми своими далеко идущими планами. Ужасно глупо, верно? Поэтому я не буду ничего объяснять. Ха-ха-ха… Нет, это невероятно! Я хочу сказать, я всегда ставила себя на их место и думала – ни за что бы не стала так делать… Но меня просто подмывает, меня разбирает просто… Ах, что за чудесная ночь! Чудеснейшая из ночей… И какая честь выпала вам, жалкие отродья, неужели вы не понимаете?! Сколь почетно и возвышенно ваше участие в событиях, которым суждено произойти сегодня!!

Гелена остановилась на площадке, которой оканчивалась лесенка. За перилами, выкованными в форме уродливых перепончатокрылых тварей, дрожал и пульсировал, то появляясь, то пропадая, поток алого пламени – нацеленный к верхушке башни световой луч, бьющий, кажется, из самой преисподней.

– К чему ты клонишь? – негромко спросил Циролис.

Один из хаоситов, удерживавших его, немедленно ударил старика под дых. Циролис закашлялся, захрипел, согнувшись пополам.

– Не бейте его, – нахмурилась Гелена. – Он просто старый любопытный дурак. Ему осталось недолго, и он имеет право получить ответы. Тем более что меня прямо-таки тянет поболтать. Поболтаем старикашка, а?! Что ты хочешь знать?

Отдышавшись, старик исподлобья посмотрел на Гелену:

– Для чего тебе понадобился Северин?

– Он кандидат, – расплылась в улыбке Гелена. – Как и его теперь уже покойные приятели. Как и ты. Как и маленькая принцесочка Мурина-Альбинская.

– Что еще за кандидаты? На что?!

– На то, – ответила Гелена изменившимся голосом, и улыбка немедленно исчезла с ее лица. – Чтобы стать благословенным сосудом, вместилищем для духа нашего господина Шахрияра! Которого ныне мы призываем в наш мир… Пестис Круэнто Виломаксус Прециакруэнто!!!

Она раскинула руки в торжествующем жесте. За спиной ее в очередной раз полыхнуло алым, так, что стал виден только стройный черный силуэт Гелены, облепленный маслянисто-блестящим платьем.

Хаоситы заголосили во все горло, вскидывая вверх посохи, увенчанные восемью стрелами, подхватывая клич своей предводительницы.

В мгновение ока объявший их экстаз, видимо, был следствием очень долгого ожидания. Теперь, на пороге столь долгожданного великого свершения, они пали жертвой напасти, сгубившей бессчетное число самых величественных начинаний!

Уже почти у самого финиша – позволили себе расслабиться.

15

Грохот ружья расколол зал, прерывая торжествующий клич хаоситов, отдаваясь многократным эхом, полетел, вместе с лучом красного света – куда-то вверх, к смутно видимым рваным тучам.

В повисшей следом мертвой тишине прохрипел голос, сперва показавшийся незнакомым:

– Горазда болтать, стерва.

Дарьян покачнулся, сплюнул кровью, но сумел устоять на ногах. От обоих стволов его ружья взвился сизый дымок, немедленно подхваченный сквозняком.

Гелена, в изумлении глядя на него сверху вниз, покачнулась, судорожно взмахнула руками, ища точку опоры. А затем очень медленно, как бы неохотно, перевалилась за перила. И сгинула в очередной вспышке алого света.

Северин тотчас почувствовал, что заклятье Гелены отпустило его.

Крик, все это время рвавшийся с губ, превратился в протяжный звериный рык, отчаянный стон, на губах запузырилась слюна.

Северин одним стремительным прыжком подался вперед, вскочил на ноги, вырывая посох у ближайшего хаосита.

В следующий миг все смешалось в кровавой круговерти.

Приспешники Гелены, остававшиеся в зале, осознав, что повелительница их убита, принялись беспорядочно колотить смертоносными заклятьями – промахиваясь и цепляя своих же товарищей.

Северин перекатился по гладкому полу, сталкивая Дарьяна с линии огня, прошипел ему в ухо:

– Это уже становится привычкой! Гребаное дежавю, а?

– Что… такое?..

– Потом расскажу…

Вскочив на ноги, Северин трофейным посохом парировал выпад оказавшегося рядом хаосита, без затей залепил кулаком по перекошенному судорогой ненависти лицу в просвете капюшона.

Кинулся к дверям, туда, где бесполезной палкой валялся его собственный посох, туда, где его выпустили «замороженные» заклятьем Гелены пальцы. Старый верный дружище, украшенный вырезанным из камня черепом.

Подхватив его, Северин увернулся от огнешара, который с треском врезался в высокие створки дверей, охватил их магическим пламенем.

Ударил в ответ – хаосита отбросило, с хрустом впечатало спиной в колонну.

Жанна бежала через зал, ему навстречу. Пол под ее ногами взрывался фонтанчиками гранитной крошки – хаоситы не жалели сил, стараясь зацепить недавнюю союзницу и дочь своего недавнего предводителя.

Северин на бегу кинул ей «трофейный» посох:

– Сгодится?

– Пожалуй!

На миг они оказались лицом к лицу:

– Сева, прости меня, я просто дура!

– Ты меня тоже прости… За все!!

В место, на котором они только что стояли, разом ударили три огнешара, два вертена и ледяная стрела.

Похоже, все оставшиеся в живых хаоситы сочли своим долгом избрать целью именно их.

Пользуясь тем, что на него никто не обращает внимания, Циролис, не забывая придерживать свою заветную котомку с книжками, кинулся к полуживому Дарьяну. Ухватил его под мышки, потащил в сторону к колоннам.

Один из хаоситов заметил это, проткнув посохом воздух, отправил незримое заклятье.

– Циролис!! – гаркнул Северин.

Старичок вовремя пригнулся, и невидимая бритва, посланная хаоситом, начисто снесла голову его товарищу, некстати оказавшемуся на линии огня.

Хаоситы, укрываясь за колоннами, разбились на две условные группы.

– Ты бери тех, что справа… – начала Жанна.

– Твои правые, мои левые! – перебил Северин.

– Мои левые?!

Они скакали из стороны в сторону посреди зала, будто в танце, меняясь местами, уклоняясь от вражеских ударов, никак не успевая нацелиться, сфокусировать силу на посох, навести, сформировать заклятье…

– Нет же, твои правые!!!

– Мои те, что слева!

– Что?! Хмарь задери!! Давай просто убьем их всех, и делу конец!!

– Заметано!

Разделившись, они бросились в разные стороны зала. По маршруту их движения гранитный пол обращался в облака пыли, в мириады осколков. Хаоситы, взбешенные гибелью Гелены, не давали себе отдыха.

Но что-то еще происходило вокруг. В сумятице ближнего боя Северин сперва не понял, что. Но как только ему удалось достичь колонны и, укрывшись за ней, позволить себе короткую передышку – он понял.

Весь зал и все здание – вся уходившая к облакам башня – ходили ходуном. Откуда-то сверху сыпались мусор и пыль. Пол под ногами дрожал, как при землетрясении. По гранитным плитам откуда-то со стороны Алтаря побежали тонкие змеящиеся трещины.

– Северин! – надсаживаясь, закричал с противоположного конца зала Циролис. – Алтарь! Алтарь!

Северин выглянул из-за колонны, но принужден был тотчас спрятаться обратно. Огнешар ударил по шаткому укрытию, объяв его магическим огнем, опаляя Северину ресницы и волосы.

Он высунулся вторично, и на этот раз посланная им ледяная стрела поразила противника прямо в просвет низко надвинутого черного капюшона.

Пол под ногами Северина трясло уже не на шутку. С верхних этажей башни летели отдельные куски камней и целые блоки, с грохотом ударялись об пол, вздымая клубы пыли. Щурясь и кашляя, Северин бросился вперед, к Алтарю…

«Что там еще за напасть?!»

Алый свет, тот, что прежде возникал в самом центре причудливого механизма краткими периодами, теперь бил в небо сплошным потоком. И в его багровых отсветах мнилось что-то клубящееся, что-то темное, тянущееся откуда-то с нижних этажей, от источника этого зловещего красного сияния.

Очередной кусок перекрытия между этажами обрушился сверху, обдав Северина целым фонтаном осколков, он закашлялся от пыли, немедленно набившейся в горло, попытался закрыть лицо рукавом.

Кто-то подхватил его под локоть.

– Ты цел?

Глаза слезились, сквозь радужные разводы и пляску цветных кругов проступило лицо Жанны.

– Что там с Алтарем?! Что происходит?

– Лживая сука мстит нам даже из могилы.

– Что?!

– Гелена! Она нарочно прыгнула в фокусирующий котел!

– Что еще за котел фокусирущий?!

– Долго объяснять. Гелене целых два дня понадобилось, чтоб мне втолковать… А уж я-то… Ну, ты слышал ее рекомендацию на мой счет, да? Ну, не стерва ли?!

– Да что за котел, Жанна?! Это что, землетрясение?!

– Это часть их плана, Сева. Именно таким образом они собирались вернуть Шахрияра к жизни. Только теперь все пошло не по плану! Все катится в никуда, нам надо скорее выбираться отсюда! Пошли, я проведу тебя к порталам!

– Но Циролис?! Дарьян?

– Плюнь, их уже не спасти…

«Дочь своего отца, – подумал Северин с неизбывной горечью. – Мурин… родная кровь!»

– Я их не брошу.

– Кончай, блин, геройствовать!!

– Я их не брошу, Жанна! Это мои друзья!

Северин кинулся примерно туда, откуда последний раз доносился голос магистра Циролиса. Точнее установить местоположение теперь не удалось бы: сверху сыпался сплошной дождь из осколков и пыли, за охваченными магическим огнем дверями зала раздавался многоголосый вой и визг гибнущих тварей, наполнявших внутренний двор смерть-фактории.

«Что тут происходит?!»

Будто в ответ на его вопрос, со стороны Алтаря раздался трубный рев, от которого у Северина зазвенело в ушах и в глазах потемнело.

Не обращая внимания на каменную крошку и осколки, бившие по плечам и голове, он оглянулся на этот новый звук.

И в ярких багряных ответах увидел то, что безуспешно пыталось выбраться откуда-то снизу, из средоточия этого алого света, из глубин выстроенной хаоситами конструкции.

Бесформенная темно-красная биомасса, пузырящаяся, еще не до конца овеществленная… С каждым вздохом, хлюпая многочисленными порами, утверждающая себя в чужом для нее, непривычном мире… Извивающиеся щупальца, вздутые бугры мышц и распахнутые пасти, в которых на ходу вырастали зубы, комок плоти, выбирающийся откуда-то из нижних пределов смерть-фактории, из самого сердца ада.

Быть может, так и выглядел в свои лучшие годы великий хаосит Шахрияр. Быть может, честолюбица Гелена что-то напутала в своих формулах, которые пыталась торопливо дополнить и переписать после гибели Мурина-Альбинского, с энтузиазмом надеясь присвоить себе чужую славу.

Но то, что пыталось выбраться, будто из клетки, из-за переплетений гнутой арматуры, шлангов и труб, явно не принадлежало этому миру. Тварь разрывала в клочья эти трубы, ошпариваясь паром и дико ревя. Рассекала стремительно отрастающими на щупальцах когтями и крючьями шланги, из обрывков которых плескала, шипя, едкая кислота. Тварь неистовствовала, попав в западню, а смерть-фактория рушилась на глазах, и никак уже не возможно было остановить процесс разрушения.

Но можно было еще попытаться спасти тех, кто тебе дорог…

– Жанна, куда ты запропастилась?! Циролис?! Дарьян?! Где вы??

Только грохот башни, превращающейся в руины, только дикий рев твари, пытающейся выбраться на волю, и истошный визг и вопли тех, что недавно еще толпились снаружи, вокруг башни.

Скача среди обломков, пытаясь отыскать своих, Северин содрогнулся, представив, какая давка происходит там, за охваченными пламенем дверьми. Как все эти сонмы несчастных существ, однажды уже умерших, теперь пытаются избежать второй своей смерти. Обезумев, наскакивают друг на друга, топчут собственных товарищей, жалкие и бессмысленные, изуродованные происками злого и изощренного разума и лишившиеся теперь даже последнего смысла существования – возможности хоть как-нибудь этому злому разуму услужить. А его нет, сгинул – сперва в подземельях Хмарьевского кремля, а теперь вот и тот, что пытался его заменить, сгинул в этом колодце, из которого рвется наружу алый свет и из которого рвется на волю немыслимая, ни на что не похожая, не предназначенная для этого мира тварь…

– Северин!! Мы здесь!!

Отплевываясь и кашляя, Циролис с Дарьяном, с ног до головы обсыпанные известью и пылью, наскочили на Северина из-за опасно накренившейся колонны, будто некое двухрукое и четырехногое существо. Оба еле плелись, оба пытались помогать друг другу, но толку из этого, как видно, выходило мало.

– Нашлись, отлично! – Северин заполошно обернулся, в алых отсветах, в клубах пыли и граде осколков пытаясь высмотреть Жанну. – Надо выбираться к порталам!

– И где они, по-твоему? – по обыкновению мрачно осведомился Дарьян.

– Сева-а-а! – раздалось со стороны Алтаря.

На фоне яркого багряного света прочертился стройный силуэт девушки.

– Порталы за башней! – В голосе Жанны была какая-то непривычная четкость интонаций. Будто бы каждое слово она вбивала, как гвоздь. – С противоположной стороны от лестницы!!

– Жанна! – Северин кинулся вперед. – Жанна-а-а!

С Жанной происходило что-то странное. Темный силуэт ее оторвался от нагромождений камней и кусков перекрытий, поднялся в насыщенный пылью воздух.

Кто-то с силой ухватил Северина за рукав:

– Оставь, мастер Север, ей уж не помочь!

Северин оттолкнул Циролиса от себя, гневным взглядом вперился ему в лицо:

– Да что же вы все за люди такие, мать вашу?!

Какая-то тень промелькнула по лицу старичка. Будто бы тень улыбки. На миг показалось, что слова Северина наполнили его неуместной радостью. Впрочем, во всеобщем грохоте, гвалте и реве сложно было сказать с уверенностью – не померещилось ли.

– Идите к порталам, ну! Встретимся на Альтерре!

Северин отвернулся и кинулся вперед. И сразу же увидел, что произошло с Жанной. А увидев, закричал, срывая голос. Хотя никакого проку от его крика уже не было. Все было кончено.

16

Никакого проку не было от его крика.

Но он продолжал кричать, покуда хватало дыхания.

И когда испепелял огнешарами гибкое щупальце, смявшее мертвое тело Жанны.

И когда бил по остальным щупальцам твари, и по ее алчным жвалам, и по распахнутым пастям, и по тусклым бельмам – бил всем своим арсеналом – от ледяных стрел до ветвистых молний.

А вокруг все рушилось, а вокруг рассыпалась клочьями пыли и фонтанами осколков смерть-фактория, но казалось – весь мир, вся его, Северина, жизнь рассыпалась со смертью девушки, с которой им не суждено было быть вместе ни в этой жизни, ни в какой другой.

Он бил всем своим невеликим магическим арсеналом, припоминая все, чему пытались учить его мудрые наставники, всякий раз безвременно его покидывшие, так что учиться приходилось по старинке, в бою.

Северин кричал, снова и снова атакуя тварь, вызванную хаоситами, а она, превращаясь в клочья пепла и ледяную крошку, в комки обугленной плоти и шипящие брызги едкой кислоты, все никак не уступала ему. Отращивала новые щупальца, распахивала новые зубастые рты.

Северин кричал, даже когда кончилось дыхание.

Кричал даже тогда, когда вокруг не осталось ничего, кроме жемчужно-серой круговерти – будто бы мириады крошечных снежинок, пушинок, невесомых частиц – беспорядочной ряби и мельтешащей мути.

Изменился мир вокруг, и изменила форму тварь, превратившись в сгусток множества мерцающих алых точек, в облако мельтешащих багровых мошек, растянутое, непомерно длинное, уходящее, казалось, в бесконечность…

Северин уже не кричал, и не потому что не хватало воздуха – воздуха здесь вообще не было. Поединок перешел на принципиально иной пласт бытия.

Теперь Северин уже не кричал, потому что в его крике не было смысла. Он уже не кричал, но продолжал бить, продолжал атаковать, продолжал мстить. Молча.

Ответы пришли сами. Хотя он и не спрашивал.

Что это за жемчужно-серая рябь вокруг? Междумирье.

Что это за роящееся алое облако, растянутое бесконечной змеей: это ненависть Шахрияра. Это ярость Шахрияра. Его нескончаемое безумие. Его нескончаемое желание выбраться из темницы, в которую заключили его Хедин и Ракот.

Северин парил в Междумирье, сотрясая его все новыми и новыми ударами. Изначальная тьма, став его союзницей, его бичом, рассекала алое облако, развоплощала его – превращая в бесцветный прах, смешивавшийся с окружающей серой мутью, таящий в нем.

Северин парил, он летел в Междумирье, не отдавая себе в этом отчета. Еще не осознавая того, что он научился летать. Что он преодолел барьеры не между мирами даже, а между пластами бытия…

Сейчас все это было неважно. Северин был занят. Он вершил возмездие.

Ему некуда было больше спешить, и он прошелся вдоль клубящейся алой мошкары по всей ее, казавшейся бесконечной, длине. Без остатка.

Ненависть Северина была так сильна, горечь утраты была так неизбывна, что он почувствовал что-то вроде досады, когда все закончилось.

Когда истлела под ударами его бича, сотканного из первоначальной тьмы, эта непомерно растянутая между мирами клубящаяся алая масса, сотканная из безумия, ярости, ненависти, эта нора в ткани междумирья, через которую Шахрияр мечтал вернуться в мир живых, вернуться в Упорядоченное…

Последние алые мошки были развеяны Северином, жемчужно-серая рябь схлопнулась без остатка, затягивая прореху, которую все-таки удалось устроить Мурину-Альбинскому и его наследнице Гелене и всем их приспешникам, отдавшим за это, как и их предводители, свои жизни.

Ответы на вопросы приходили сами собой.

На все, кроме одного…

Как и прежде, когда он был еще обычным человеком:

«Во имя чего?..»

– Ты же сам знаешь ответ. Все оттого, что на краю земли, там, где восток целует запад, там, где миражи лишь мечтают о пустыне… И кровь стынет в жилах, когда ты внимаешь песне звездного ветра…

– Мы плетем ту паутину, что не пропускает свет ваших солнц… Я знаю, Циролис, теперь я знаю.

Он парил бок о бок с Северином в Междумирье, смешно поддавая коленками, выставляя острые локти – нелепый плешивый старичок с клочковатой седой бородкой.

Магистр Циролис Непонятый. Потрясатель основ Форстан Мальвир.

Северина это не удивило.

Его теперь вряд ли что-то могло удивить.

– Как там Дарьян? – поинтересовался он.

– Ждет тебя в Хмарьевске.

– Мы с ним еще встретимся?

– Тебе решать.

– А если я не хочу ничего решать, Циролис? Я не просил никого об этой участи…

– Я знаю. Поверь, мне очень жаль, что все так получилось.

– Я тебе не верю. Кто ты такой?

– Я? – Циролис улыбнулся. – Просто любопытный старик… Который любит собирать всякие диковинки и описывать их в никому не нужных трактатах. Просто наблюдатель. Зритель. Зевака.

Он стремительно таял, сливаясь с жемчужно-серой метелью Междумирья:

– Прощай, мастер Север. Авось еще когда-нибудь свидимся…

Но в последний миг, прежде чем Северин окончательно потерял его из виду…

Зрачки Циролиса сузились, радужка втянулась в них. Они будто бы налились внутренним светом – в глазах его проступили знаки: расправивший крылья сокол.

В следующий миг вьюга Междумирья скрыла его.

Некоторое время Северин парил, вкушая непередаваемое ощущение свободного полета.

Казалось, он может наслаждаться этим целую вечность… Но теперь он знал, что ему не отпущено вечности. Теперь он многое знал. Даже то, чего знать не хотелось бы. Он не просил об этой участи. Она сама нашла его.

Северину было пора в путь. У него были неотложные дела.

Миллион дел, и первейшее из них, самое неотложное – необходимо было внести небольшое исправление, касающееся одного из закрытых миров Упорядоченного.

Заемных сил как раз должно было хватить… Конечно, вмешательство это изменит ток многих событий, и смертельно не хочется этого делать, и есть в этом что-то… Что-то бесчеловечное. Что-то противное человеческой природе.

Но ведь и он теперь – не совсем человек.

К тому же есть вещи, которые необходимо сделать. Даже если делать не хочется. Даже если противно и страшно.

Внести минимальную правку. И тем самым исправить все.

Вырезать из закрытого мира Терры только одно. Вернее, только одного человека. Человеком, по сути, быть уже переставшего.

«Полетаю еще немного», – решил Северин.

В конце концов, каждый по-своему справляется с волнением.

А перед лицом вечности – все равны.

17

Они сидели в полупустой «Кофейнице» у метро. Возле окна, из которого открывался вид на заметаемый снежной крупой проспект.

Оба одеты слегка не по погоде: в длинные мятые серые плащи и строгие темные костюмы. То ли федеральные агенты, то ли агенты похоронной конторы. Но, несомненно, Агенты.

Напиток себе мужчины выбрали не вполне во вкусе заведения – пили отчего-то не ирландский кофе или какой-нибудь глинтвейн, а зеленое бамбуковое пиво. Цвет, наверное, понравился.

– Ну, с наступившим, Дарьян! – поднял бокал один. – С Новым годом.

– С наступившим, мастер Север! Несмотря ни на что.

Они чокнулись бокалами, сделали по глотку и принялись каждый за свою еду.

Тот, что звался Дарьян, покопался вилкой в «Цезаре», подцепил на зубчики крутон, повертел его так и сяк, закинул обратно в миску:

– И как вы только едите такое, а?

– Дело привычки, – пожал плечами Северин.

Подперев щеку кулаком, он обвел зал кафе длинным скучающим взглядом.

За столик неподалеку как раз усаживалась парочка.

У девушки были короткие волосы, растрепанные и рыжие. Обтянутые джинсой стройные ноги обуты в косматые угги. Шея замотана длинным семицветным шарфом.

Молодой человек избавился от приталенного пальто, оставшись в зауженных серых брюках и ужасной розовой рубашке.

Самая обычная парочка. Ничем не примечательная.

Но для того чтобы отвести взгляд, Северину почему-то понадобилось изрядное усилие.

«Не в этой жизни…»

– А куда теперь-то? – осведомился Дарьян.

– Да вот, к родителям думал заехать. Ну, знаешь, поесть нормальной горячей еды. Просто повидаться.

– Шутишь?

– Что же, не имею на это права?

– Ты ведь сам рассказывал мне. Про то заклятье, которым ты извлек себя из… Они ведь, они ведь просто не узнают тебя, верно?!

– Слушай, это ведь ты мой ученик, а не я – твой. Могу я просто отдохнуть? Считай, что у меня приступ ностальгии… Можно я просто посижу, выпью пива, похрущу крутонами из «Цезаря».

– У нас в Мокшанских землях говорили: похрумкаю… Нет, мастер Север, я серьезно… Что дальше?

Северин усмехнулся. Улыбка вышла какая-то не особенно убедительная. Как-будто ему нечасто приходилось улыбаться. Отвык.

По улице мимо них, кутаясь во что-то вроде выцветшей армейской плащ-палатки, полами которой нещадно хлопал ветер, брел затрапезного вида старик в потрепанных мокроступах и трениках с пузырями на коленках.

На миг задержался, глянул в окно кафе. Улыбнулся в рыжую с проседью бороду. Один глаз его блестел залихватской суворовской безуминкой, второй, начисто лишенный зрачка, белесый и тусклый – смотрел слепо и безучастно.

Старик прищурил здоровый глаз, будто присматриваясь, затем помахал Северину.

Северин помахал ему в ответ, как старому знакомому. Потом сказал:

– То же, что и всегда. Ловить Хмарь-туман дырявым корытом, цеплять на дуршлаг, просеивать его решетом… Будем хранить Равновесие.

Content

Сергей Игнатьев
Ловцы тумана

Часть 1 Москва

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть 2 Хмарьевск

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть 3 Шахрияр

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть 4 Аррет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17