Иосиф Герасимов

Вне закона

(Авторский сборник)

ГОД УСЛОВНО

Глава первая

1

Преступление, совершенное в ночь на 28 мая 1984 года в шестидесяти километрах от Москвы, не получило широкой огласки, о нем не писали газеты, да и в городе говорили недолго, хотя преступник был найден, состоялся суд, но обо всем этом постарались забыть. Кроме, разумеется, тех, кто пострадал и не смирился, что еще одна мрачная тень позора легла на дни тревожного безвременья.

В ту пору люди по утрам, включая радио, прислушивались к музыке, и любой концерт симфонического оркестра настораживал, как тайный знак о смерти одного из тех, кто стоял по праздникам на трибуне у Кремлевской стены и жестом старческой руки приветствовал колонны разуверившихся людей, но все еще не расстающихся со слабой надеждой на чудо. Тревога была всеобщей, магазинные прилавки оставались полупустыми, усилились слухи — урожая хорошего ждать нечего, и на рынках цены поползли вверх.

Белоголовый больной старец, проживший долгую жизнь канцелярского чиновника, занял самый верхний пост в государстве, за ним не числилось никаких подвигов — ни ратных, ни трудовых, хотя на груди сверкали три золотые звезды; вознесение его было таинственным, но не вызывало особого любопытства; с телевизионных экранов он блаженно улыбался веснушчатым лицом, изредка произнося дежурные слова о неизбежности экономического взлета. Все понимали: он пришел управлять делами огромной страны ненадолго и вряд ли сумеет внести в жизнь какие-либо перемены. Усталость сонной паутиной затягивала горизонт, ожидание приводило в уныние, а то и к бесшабашности, разгулу, пьяным кутежам, стражи порядка выходили из доверия. Быстро старились души людские, ведь давно известно: не время, а безвременье ведет к дряхлости. Состарившаяся душа не способна ни удивляться, ни содрогаться. Поэтому-то, наверное, и свершившееся в ночь на 28 мая не вызвало заметного волнения в городе.

Что же касается тех, кто вовсе не знал о происшествии, хотя затем оказался причастным к нему, те жили в привычном неспешном ритме, который нарушен был в какой-то мере предыдущим годом, но не настолько, чтобы изменить сам образ существования. К таким относился и Николай Евгеньевич. Он подходил к шестидесяти, но не ощущал в себе признаков старения, его худощавое тело было подтянуто, без складок на животе, седина в темных пышных волосах пряталась незаметно, он не придавал ей значения — так выглядят и сорокалетние — и производил впечатление человека радушного, открытого, с губ редко сходила тонкая улыбка, и серые глаза смотрели с лаской. Однако с кем бы он ни встречался, тот чувствовал — Николай Евгеньевич человек твердый и сокрушить его волю, даже поколебать, вовсе не легко.

Вечером перед 28 мая он вернулся, как обычно, в семь часов, жены дома не было — в последние годы он не очень-то интересовался, куда она исчезает, — собрался ужинать, и тут произошло событие, заставшее его врасплох. Вообще-то он уверовал — никакой неожиданности для него не существует. Что бы на него ни свалилось, какое бы коварное дело ему ни подсунули, он тотчас найдет решение. И все же… все же случившееся привело его в такое замешательство, что чуть было его не охватила паника, Николай Евгеньевич едва преодолел себя.

Тут надо знать, что министерство, которым руководил Николай Евгеньевич, не было из тех, кого числили в первом эшелоне, оно, пожалуй, не значилось и во втором, конечно, в обоз его не воткнешь, но все же… В первом эшелоне шли могучие фигуры, их имена не сходили со страниц газет, они становились известными как авторы глобальных проектов, сулящих небывалую добычу энергии или самых важных для индустрии материалов. За эти проекты их щедро награждали, кое-кто из них утверждался в науке, получал академические звания, им выделяли из государственной казны основные суммы и фонды. Не только Николай Евгеньевич, были и другие министры или люди науки, которые понимали — проекты обещанного не принесут, огромные расходы, рассчитанные на много лет вперед, вряд ли окупятся в течение жизни авторов, но идти войной на китов первого эшелона или выражать сомнения по поводу их деятельности было бесполезно да и опасно. Они умели объединяться и двигались как слоновье стадо: попадешься под ноги — сомнут. Даже когда их ругали, то ругань оборачивалась в их же пользу, никто не хотел с ними конфликта, и потому после ругани следовали поблажки, а то и награды.

Но отрасль, которую вел Николай Евгеньевич, должна была существовать, ей необходимо было утверждаться, и она утверждалась, пока не наступило время, а оно подошло словно бы исподволь, и обнаружилось — без их изделий не может работать в нынешних условиях никто.

А потом… Потом началось падение китов. Они низвергались с грохотом, за их могучими фигурами обнаруживалась пустота обещаний и убогость проектов, приводивших к разрухе добытого прежде. Их меняли срочно, иногда торопливо, чаще выдвигая вперед директоров заводов, показавших в тяжких условиях свою дееспособность, или начальников трестов. Но ведь и впрямь есть предел компетентности. Отличный директор не всегда мог взять на себя отрасль, да еще если она в плачевном состоянии. Замены кое-что сдвинули. Кое-что, а не всю ситуацию. Появились успокоители: не все сразу, вот приглядятся люди, обдумают, выйдут со своими планами…

А Николай Евгеньевич продолжал свое дело. Конечно, не все у него было хорошо, но жил он в радостном ощущении свободы, поднимался с этим чувством и ложился, словно сбросил с себя тяжелейшую, сваренную из непробиваемого металла одежду, и задышал легче и глубже…

Едва он, собравшись поужинать, направился в столовую, где молчаливая Марфа накрыла на стол, как раздался телефонный звонок, это был тот самый аппарат, трубку с которого нельзя было не снять; все же он подошел не спеша, сказал:

— Слушаю.

И удивился, узнав хриплый, густой голос Крылова, директора московского завода; тот звонить по этому телефону не должен был, хотя и ходил у Николая Евгеньевича в доверенных лицах.

— Шеф, — хохотнул Крылов, — я тут рядышком. Если позволишь — загляну. Есть вопрос…

Николаю Евгеньевичу это не понравилось, однако же он прикинул: коль Крылов звонит по этому телефону да домой в такой час — значит, принять его надо.

— Заходи.

Николай Евгеньевич крикнул Марфе, что будет гость, пусть подаст еще прибор да не жмется, достанет из холодильника икры и осетрины: Крылов был толст, вальяжен, носил лохматую, не очень опрятную, как у попа, бороду, любил вкусно поесть.

Он явился минут через десять, прошел в столовую — так указала ему Марфа, увидел накрытый стол, чуть не хрюкнул от удовольствия, приподнял пакет:

— А я со своим горючим. С пустыми руками посчитал — негоже.

— Да этого добра у меня достаточно, — отозвался Николай Евгеньевич. — Садись, я еще не ужинал.

Крылов ловко открыл пакет, поставил на стол выдержанное доброе виски, тут же широкой лапищей крутанул белую пробку; он вел себя бесцеремонно — впрочем, всегда был таким. Николай Евгеньевич ему спускал, потому что от Крылова часто исходили дельные советы. Было время, когда Николай Евгеньевич предложил ему перебраться в министерство в замы, но Крылов решительно отверг: я хозяин и у меня в руках натуральная продукция, а не бумажки, и это Николаю Евгеньевичу понравилось. Авторитет у этого бородача на заводе был непререкаемый, правда, слыл он матершинником и анекдотчиком, никого и вроде бы ничего не боялся, но с горкомовскими работниками не задирался, однако близко к себе не подпускал, дома для рабочих строил, нужное число квартир без всякой натуги горисполкому отпускал, наверное, и чем-то другим помогал, но, когда бывали авральные дни, никого из посторонних на заводе не терпел, и с этим мирились.

Крылов разлил виски по фужерам, быстро наложил себе в тарелку разной еды, словно был в этой квартире хозяин, спросил:

— Рванем?

Николай Евгеньевич усмехнулся: «Бурбон и есть бурбон», однако выпил с охотой. Виски привычно обожгло горло, он запил боржоми, неторопливо закусил:

— Ну, и что это ты ко мне эдаким манером ворвался?

— Пустяковое дело, — хохотнул Крылов, губы его были так густо обрамлены волосами, что он, закусывая, широко раскрывал рот и глубоко совал туда вилку, все же делал он это опрятно — крошки не падали на бороду.

— С пустяком можно было бы и по телефону.

— Э-э, нет, — опять хохотнул Крылов, — тут такой пустяк, что чужих ушей не любит.

— Так ты же к такому телефону добрался.

— Ого, иначе ты бы и трубку не снял. Знаю твой норов. А уши у каждого телефона есть.

Николай Евгеньевич нахмурился, он таких разговоров не любил.

— Ну, давай свой пустяк.

— Да вот, понимаешь, понять хочу, почему ты итальянцев невзлюбил?

Николай Евгеньевич понял сразу: у него в столе давно лежал проект контракта с серьезной фирмой, но он все тянул с ним; собственно, ему дали не один контракт, а два и с разными условиями, и получилось, если он подпишет оба, то образуется разница в суммах, и непонятно было, для чего эта разница нужна, куда она пойдет.

Он-потому и держал у себя контракт, чтобы разобраться — для чего все это делается. До сих пор он один знал, как следует добывать для себя валюту, которая не подотчетна ни финансовым, ни контрольным органам, так сказать — свой тайный банковский капитал, иностранные фирмачи охотно шли на это, а может быть, наши их приучили. Тайная валюта обеспечивала и некоторую независимость, а она нужна хотя бы для деловых встреч, для разного рода сувениров, нынче строгости, но то, что хранится сокрытым от всех, за рубежом развязывает руки. Но тайна только тогда тайна, когда ее знает один — эта старая истина принималась Николаем Евгеньевичем как закон. Так при чем тут Крылов?

— Я тебя понял, Иван Сергеевич, — сказал Николай Евгеньевич, медленно поворачивая рюмку в пальцах, указательный у него был сбит — когда-то целую фалангу оторвало на станке, и так продолжал размышлять: то, что пришел к нему Крылов, а не кто-либо другой, понятно. Среди тех, кому Николай Евгеньевич верил и кто выручал его при нужде, Крылов, пожалуй, занимал первое место, он был и хитер, и ловок, и инженерный ум у него был поставлен прекрасно. Его внешность, казалось бы, должна отпугивать людей, крепкий, как баклажан, с синими прожилками нос, мохнатые брови и юркие зеленые глаза, однако же было в нем нечто залихватское, чуть ли не разбойное, и это нравилось кое-кому.

Николай Евгеньевич думал о людях, с кем был накоротке: значит, они ничего не знали о валютных сейфах и решили завести свои, вот прислали Крылова, ведь дело скользкое, на таком легко оступиться… Валюта, конечно, нужна не только Николаю Евгеньевичу, спору нет, но… Мало кто знает, как рискованны хозяйственные дела; случалось Николаю Евгеньевичу не раз пускаться на авантюры, иначе бы он не сделал свою отрасль столь необходимой другим, но авантюра должна быть проработана, обставлена всякими подпорками, да и необходим замаскированный выход: в случае чего можно в него нырнуть и уйти от беды. А этот контракт — дело прямое; если контролерам с серьезными полномочиями удастся открыть тайну, то виновником станет Николай Евгеньевич… Крылов свой-то свой, да не подставляет ли ножку?.. Сейчас время непредсказуемых поведений. Вот же в прошлом году нынешний премьер, как только дело коснулось его, быстро отдал тех самых китов, к которым благоволил, встречался с ними на дачах, одаривал хорошими подарками, да и те не скупились. Бывало, и киты сплачивались, если нужно было, стеной вставали на защиту премьера, казалось, никогда меж ними никакой бреши не возникнет. Николай Евгеньевич не знал, как уж они там расставались: попрекали ли друг друга или нет, правда, годы у всех были серьезные, но почему-то никто сам не хотел уходить на покой. Пришли новые люди… Наверняка завязывались и новые отношения, а Николай Евгеньевич вроде бы был в стороне, но с его продукцией сейчас, особенно сейчас, он, конечно, оказался нужен многим… Где гарантия, что Крылов пришел не от своих? Нет такой гарантии.

— Значит, ждать решения? — настороженно спросил Крылов.

— Жди, Иван Сергеевич, жди, — улыбнулся Николай Евгеньевич и с удовольствием выпил, сразу же заметив, как метнулись юркие глаза Крылова.

— Долго?

— Могу рассердиться, — спокойно предупредил Николай Евгеньевич.

— Я это к тому, — сразу же спохватился Крылов, — что итальянцы более двух недель ждать не будут.

Николай Евгеньевич не спрашивал Крылова: а ему-то какой резон лезть во все это? Он директор завода, а тут дела общеминистерские, спрашивать было бесполезно — конечно, резон у того был.

— Обдумаю.

— Ну и чудесно, — облегченно вздохнул Крылов.

И чтобы не дать ему возможности снова повести этот разговор, Николай Евгеньевич стал расспрашивать о семье, а тот женился уже в третий раз, были у него по этому поводу неприятности, но Николай Евгеньевич знал: своими расспросами он угождает Крылову, тот уж очень гордился новой красавицей женой, бороду вот распушил, грудь выпятил.

Они еще немного выпили, поговорили, и Крылов исчез. Николай Евгеньевич прошел к себе, опустился в кресло, и ему стало тревожно. Все же он не смог разгадать, что пряталось за приходом Крылова; ведь сам-то контракт, если взглянуть широко, пустяк, на нем не сорвешься. И даже то, что он не чист, дает возможность обрести на счету в зарубежном банке валюту, тоже дело такое, от которого можно уйти. Нет, конечно, суть не в контракте, даже не в валюте, скорее всего, нужен был сам Николай Евгеньевич, его завлекали в сети, с кем-то хотели объединить в связку. Но с кем? У Крылова широкие связи, наверняка есть и такие, о которых Николай Евгеньевич не знает… Да, теперь надо понять: кому нужен он сам. За ним не первый раз охотились, он это легко разгадывал, но умело изворачивался, а сейчас сделалось беспокойно, ведь одним из охотников был Крылов, он слишком много знал о его делах, даже о таких, о которых никто знать не должен.

Он стал думать, что зря кичился своей свободой, немного и занесся, став вроде бы необходимым и несъедобным, но все же почва была зыбкой. «Э, черт, — подумал он, — все время живешь в неуверенности. А почему?.. Вот Крылов уверен… А так ли? Если бы был уверен, не пришел бы торговаться. Конечно, его заставили, а он петушился, распустил бороду».

Николай Евгеньевич обостренно чуял надвигающуюся беду, почувствовал он ее и в этом вечернем визите незваного гостя…

Он стал министром пять лет назад, а до этого был директором того самого завода, которым сейчас руководит Крылов. Бородачу досталось мощное хозяйство, Крылов был подходящей фигурой, чтоб вести его дальше.

Пять лет назад, еще когда Николай Евгеньевич ходил в директорах, он уже знал, что внесен в список претендентов на руководителя отрасли; министр был стар и болен, стары его заместители, а отрасль надо было освежить, и Николай Евгеньевич готовился к новому рывку в своей жизни. Он ведь вылепил себя сам и уверовал: для него не должно существовать преград. Однако же, постигнув кое-какие тайны коридоров власти, понимал: без необходимого толчка стать во главе отрасли не сможет, ведь в списке есть и другие претенденты. Вести же какую-либо борьбу не было смысла. У него созрел совсем иной план.

Вот почему он и оказался в нужное время в европейском уютном городе, куда прибыл и помощник главы государства за неделю до приезда Хозяина. Они были знакомы, но не очень близко, но Николай Евгеньевич знал, какой реальной силой обладает этот человек.

Они вместе позавтракали в посольстве. Помощник был немолод, однако в нем ощущалась спортивная выправка, лицо темное, с впалыми щеками, он легко выпил за завтраком стакан коньяка, но при этом его колючие черненькие глазки не изменились.

Он посмотрел на пустую рюмку Николая Евгеньевича, строго спросил:

— Брезгуешь?

— Нет. У меня через час деловая встреча.

— Встречу перенеси, — строго сказал помощник. — Поедешь со мной. Меня зовут фирмачи посмотреть автомобиль, приготовленный в подарок Хозяину. Надо из двух выбрать один. Поможешь.

Николай Евгеньевич слышал, как и многие другие, что Хозяин коллекционирует автомобили, это его слабость, но не представлял, как может выглядеть такая коллекция и где размещаться.

Они выехали через полчаса, их ждали в ухоженном загородном парке. Едва они вышли из машины, как вокруг засуетились вежливые люди, провели на площадку, где стояли две машины, у обеих передняя часть напоминала большой утиный нос, одна — черная, другая серая. В салонах — телефон, телевизор, бар, еще какие-то приборы. Помощник попросил Николая Евгеньевича «подержаться за руль», а потом спросил: ну, какая лучше? Николаю Евгеньевичу понравилась серая.

— Ладно, — кивнул помощник. — Тогда возьмем черную.

Николай Евгеньевич понимал — обижаться нельзя, и промолчал.

— Побродим, — предложил помощник.

Они двинулись по аллее, за ними направился было переводчик, но помощник резко сказал:

— Мы сами…

Они долго шли молча, пока не миновали аллею. Николай Евгеньевич понимал — эта прогулка не простая, возможно, она даст ему тот самый шанс, который он искал. Они вышли на большую поляну, с хорошо подстриженной травой; скорее всего, то было поле для гольфа, они неторопливо двинулись по нему, и, когда оказались на открытом пространстве, помощник взял Николая Евгеньевича под руку, негромко сказал:

— У меня сын с женой в Париже. Завтра прилетят. Не одолжитесь сотней зеленых? — И тут же усмехнулся: — С нулями. Бог троицу любит.

Николай Евгеньевич не дрогнул. У него был свой счет, о нем не знал никто, даже жена, да и не могли знать, он завел его после зарубежных деловых встреч с такой осторожностью, что при этом не было даже посредников. Счет был невелик, помощник требовал половину. Можно было отказать, это легче всего: у меня ничего подобного нет и быть не может. Но помощник, сухой, шершавый человек, любимец Хозяина, на вид добродушного и широкого человека, не поверит, так как полагает: все деловые люди, выезжающие за рубеж, валютой обеспечены. Да и знал помощник, что Николай Евгеньевич находится в списках претендентов: министр обречен, доживает последние дни. Выходило: Николаю Евгеньевичу протягивали руку помощи.

— Завтра, — сказал он.

— Сегодня вечером.

Помощник неторопливо закурил и повернул назад к аллее.

Этот вроде бы мелкий эпизод и определил судьбу Николая Евгеньевича. Конечно же, он рисковал, помощник мог и провоцировать, но риск окупил себя.

Еще дважды приходилось Николаю Евгеньевичу снимать деньги за рубежом для сына помощника — всего сто пятьдесят тысяч долларов, это не так уж мало… Дети таких людей любили жить и работать в странах Европы или в Штатах, а отцы их заботились о помощи. Так повелось. Возможно, Николай Евгеньевич окончательно бы разорился, не умри Хозяин. Помощник ушел на пенсию и более не объявлялся.

То, что происходило тогда, было личным делом Николая Евгеньевича, его глухой тайной и необходимостью, продиктованной обстоятельствами: в том мире, в каком он существовал, без этого не проживешь. Но предложение Крылова было иным, оно неизбежно связывало Николая Евгеньевича со многими людьми, даже с теми, кого он не знал, и в этом таилась угроза его безопасности.

2

В тот же вечер часу в двенадцатом в городке, в котором и свершилось преступление, засыпал человек в два раза моложе Николая Евгеньевича. Они не знали друг друга, как не знали и того, что в скором времени их дороги хотя и незримо, но пересекутся и пересечение для обоих будет иметь свои последствия.

Об этом человеке, хотя бы коротко, надобно тут же рассказать.

Виктор Талицкий к тридцати годам сталкивался не с одной бедой, всех не счесть; одни оставили колючие осколки страха в памяти, другие зарубцевались, как раны, хотя, наверное, и под этими рубцами томились обида и тоска. Но ночь на 28 мая отбила такой рубеж между всей его прошлой и текущей жизнью, что он понял: минувшие беды ничтожны перед тем ударом, который получил…

Где-то в начале шестидесятых годов, после поездки главы правительства в Америку — человека азартного и порой не в меру увлекающегося, возникла идея создать вокруг столицы города-спутники, разместить в них жизненно важные институты, придать им предприятия, а города эти станут реальной моделью будущего общества. Ох, как восторгались газеты этой чудесной мыслью! Чтобы воплотить ее в жизнь, не жалели ни денег, ни материалов. Так, в подмосковном захолустном городке быстро начали возводить не виданные прежде дома-башни, магазины новейшей архитектуры; сохранялось, но местами, и старое жилье, оставались сосновые перелески и березовые рощи. Город обрел ухоженный вид, жизнь в нем забурлила молодая и веселая; так длилось лет десять, а может быть, и больше, а потом забыли про город-спутник, и он начал тускнеть; никто всерьез не мог объяснить, почему такое случилось, отчего из забытых углов выползла на обновленные улицы стародавняя дурь и жизнь пошла как бы в двух измерениях — одна за институтскими стенами, другая на воле. Впрочем, иногда эти измерения пересекались. Так случилось в Первомайские праздники.

Двенадцать человек — прямо-таки апостольское число — отправились на тот свет почти разом. Перед праздником утащили они бутыль из института и распили ее содержимое в березовой роще. Вернее, утащил ее один — известный бухарик Якорек. Он к этой бутыли давно приглядывался, ведь в институте из работяг каждый знал: этанол — спирт чистейший, он разливался в темно-желтые пузырьки, выдавался лабораториям, называли эти пузырьки «рыжиками», и считались они институтской валютой. Хочешь, ученая голова, чтобы тебе приборчик перетащили, или что заслесарить надо — гони «рыжик». А тут в лаборатории — целая бутыль. Вот уж месяца два стоит в углу, пылью покрылась, надпись на ней не очень разборчива, особенно первая буква, но дальше хорошо читается «…танол». Зачем добру пропадать? Раз бутыль два месяца пылится, то ее и не хватятся.

Среди ученых ребят есть психованные, что сидят по ночам и без выходных, вот один из таких и притащился, всем на беду, в праздничный день в лабораторию. Якорек дождался, пока этот псих не выйдет из лаборатории по нужде, и добрался до бутыли. Был он коренастый, ходил — рубаха нараспашку, а на груди наколот синий якорь; парень он был широкий, один пить не умел, любил компанию, ему всегда нужен был кураж. Он и кликнул друзей-товарищей в березовую рощу. Бутыль открыли; запах — чистый спирт, только жидкость густовата. Якорек первым попробовал: «Годится!» А вот Симка Шест пить не стал. Он из брезгливых, хотя никогда дармовщины не упустит, посмотрел на свет, сказал: «Густяк. Ликер не потребляю». Он был тринадцатый, и, когда ушел, многие обрадовались: а то получалось нехорошее число людей. Давно проверено: если в компании тринадцать — быть драке или какой-нибудь другой беде, можно скопом и в вытрезвитель загромыхать.

А потом что началось с ребятами — это даже рассказать трудно. Выли на весь квартал от боли. Эта самая зараза, что была в бутыли, оказалась метанолом — метиловым спиртом, да еще замешанным на какой-то гадости, которая растворяет живые клетки. Врачи, как ни бились, как ни промывали кишки бухарикам — ни одного не смогли спасти.

Хоронили их вместе. Двенадцать душ. Народу много за гробами шло, а впереди Симка Шест, длинный, с белым лицом и мохнатыми пегими бровями, в белой сорочке с черным галстуком, хотя прежде его никто при галстуке не видел. Чувствовал себя героем, один ведь выскочил из этой истории чистым, и на кладбище сиплым голосом сказал речь. Сначала о том, что пьянство — дело поганое, а потом перешел к международным делам и сделал намек, что тут не обошлось без происков империалистов, вот в гостинице при институте живут американцы, и они вполне могли испоганить нормальный спирт. По его словам получалось, что погибшие — жертвы диверсии. Смеяться на кладбище было нельзя, слушали терпеливо, но, после того как закопали могилы, вокруг Симки Шеста собралось несколько человек из друзей-приятелей Якорька и молча направились к гостинице предъявлять счет американцам. Троих они увидели на корте.

Симка Шест крикнул, чтобы те выходили, дело есть. Американцы, как ни странно, их поняли, положили на скамеечки ракетки и вышли — все в белых шортиках и майках. Вперед выступил седой, загорелый мужик, он мог немного по-русски, спросил, в чем дело, и Симка вместо ответа размахнулся, но седой ловко увернулся и влепил Симке в челюсть так, что тот сразу с копыт. Двое других теннисистов тоже не дремали, уложили очень быстро человек пять, а остальные разбежались. На этом международный конфликт окончился, о нем старались не вспоминать, а вот о двенадцати погибших до сих пор тоскуют по ночам жены и дети.

Все это лишь присказка, а вот сами обстоятельства случившегося в ночь на 28 мая были таковы.

Виктор Талицкий засиделся до полуночи у приятеля своего Гоши Семгина и, вернувшись домой, завалился спать. Заснул быстро и крепко.

И был сон. Ему редко что снилось, да обычно сразу все забывал, а этот сон запомнил: идет босой по траве, она холодит ноги, но от этой прохлады приятно. Мать сидит на качелях, тоненькая, джинсы в обтяжку, и, запрокинув голову, смеется, рот у нее до ушей. Он знает — она пьяная, и ему жалко ее, а она все смеется, пока смех не переходит в какой-то хрип, и он понимает — мать умирает. Ведь он не видел, как все это произошло, она была в больнице, а тут, оказалось, вовсе и не в больнице, а на качелях, и над ней висит зеленое облако, из которого льет зеленый дождь, а хрип ее становится все страшнее и невыносимей… Ему почудилось, что именно от этого хрипа он и проснулся. Некоторое время ничего не понимал, машинально взглянул на часы, было двадцать минут пятого, и незашторенное окно наливалось бордовым цветом. Но тут он и в самом деле услышал хрип, сразу же пружинно вскочил с постели, открыл дверь в прихожую и не смог понять: это снится ему или происходит на самом деле.

Нина, обмякнув, сидела на полу, прислонившись к косяку, дверь за ней была открыта, и утренний свет хорошо освещал ее, и это было страшно: волосы слиплись от крови, лицо все в подтеках, платье в лоскутах, голые колени ободраны, глаза туманны, но самым страшным была ее поза — она как бы и не сидела, и не лежала, руки обвисли, бессильными кистями упираясь в пол, будто все у нее было искорежено. Он склонился к ней, поднял мокрый подбородок, и тогда затекшие глаза ее приоткрылись, губы что-то хотели произнести, ей это не давалось, но он понял — она хочет пить. Кинулся в кухню, налил в стакан воды, вернулся, сам приоткрыл ей губы. Она глотала с трудом, но постепенно взгляд прояснялся.

— Что с тобой? — крикнул он.

Может быть, ей казалось, что она кричит в ответ, — так напряглось лицо, но на самом деле, не заканчивая слов, прошептала:

— Гад… из маш… росил…

Он попытался ее поднять, но лицо ее исказилось от боли, он понял: нельзя ее трогать, и кинулся к телефону, чтобы вызвать «скорую».

Вернулся к Нине с водой, попробовал дать ей еще попить, но она только пошевелила губами. Этот ее страшный вид снова привел в отчаяние, ему стало дурно, хотелось кричать. Он не услышал скрипа тормозов, пришел в себя, когда за спиной грубый голос сказал:

— Здорово ее…

Тут же объявились два санитара с носилками.

— Давайте под мышки. И очень осторожно, — сказал врач, он был пожилой, с желтыми от табака усами и мутными глазами.

Санитары уложили Нину, понесли к машине. Виктор двинулся за ними, хотел влезть туда же, куда установили носилки, но врач его задержал.

— Мы в милицию сообщим. Да лучше бы вы, сейчас…

«Скорая» отъехала. Виктор направился к дому, постепенно в голове стало проясняться… Ее выбросили из машины… Кто? Почему она здесь? Ведь должна была приехать днем в двенадцать… Кто-то напал на нее, может, изнасиловал. Он кинулся к телефону, но стал звонить не в отделение, а к Еремее домой, гудки шли долго, потом сонный голос отрапортовал:

— Капитан Еремея слушает.

— Капитан, — задыхаясь, сказал Виктор. — Давай ко мне. У меня Нину убивали… Понимаешь, убивали… Да не спрашивай ты меня. Не знаю. Приползла, ее сейчас на «скорой» отправили…

Видимо, Еремея сначала подумал, звонит начальство или по срочному делу со службы, но, поняв, что это Виктор, рассердился:

— Ты что мне спать не даешь? Дежурный в отделении есть.

И тогда Виктор взвился:

— Ну, попросишь еще что у меня! Я тебе сделаю… Мне минуты терять нельзя. Понял?

Еремея понял, потому что не привык, чтобы на него так орали, и сразу же ответил:

— Есть!

Но тут же опомнился — ведь Виктор и в самом деле для него не начальство.

— Сейчас звоню дежурному… И не психуй. Сам приеду.

Виктор положил трубку и заплакал. Он не услышал, как вошел Еремея и с ним лейтенант — коротышка с широкой грудью и длинными руками.

— Ну, приступим, — спокойно сказал Еремея…

3

Утро в городе начинается рано, а было около шести, и потому на первую смену спешили люди, многим не надо было ехать транспортом, да и освобожденное от вчерашних туч небо предвещало хороший день, улица манила свежестью и теплом. До больницы езды было не более десяти минут.

Капитан легко выпрыгнул из машины, поправил фуражку, одернул гимнастерку и, подтянувшись, словно должен был войти в кабинет высокого начальника, двинулся к входу в приемный покой, подле дверей остановился, оглянулся, командно крикнул Виктору:

— Ждать!

Виктор опустился на скамью, стоящую под липой, и оглядел светящиеся золотом окна серого кубического здания. Он много раз проходил здесь, знал, что на больницу и поликлинику денег не пожалели, окна были застеклены дымчатыми стеклами, а теперь их золотисто-пожарный цвет вызывал тревогу. Сидеть и ждать на скамье было невыносимо, ему стоило немалых усилий укротить себя. «Спокойно, только спокойно…» — думал он.

Начал сознавать: произошло нечто чудовищное, Нина, может быть, сейчас на самом краешке жизни, и если ее не станет, то это будет его концом. Он готов отказаться от всего, стать нищим, больным, испытывать любые унижения, но лишь бы та, что впервые в нем утвердила веру в возможность любви, оставалась на земле.

Он встретил ее зимой в институтском буфете. Засиделся за прибором, столовую закрыли, пришлось тащиться в буфет, да и там работа подходила к концу: уборщица протирала столы. Ему дали еды, он огляделся, увидел у окна женщину, неторопливо пьющую кофе, и направился к ней. Она не обратила на него внимания, может, даже и не заметила, как он сел напротив. Вроде бы ничего в ней особенного: наспех сделанная прическа то ли каштановых, то ли пепельных волос — сразу не определишь, щеки румяные, длинная шея, а личико кругленькое, однако же, несмотря на внешнюю вялость, от женщины исходила некая энергия, которая невольно притягивала к себе, заставляла любоваться впадинкой на груди. Белая кофточка, словно бы ненароком, расстегнута всего на одну лишнюю пуговицу.

Ей, видимо, надоело смотреть в окно, она медленно повернулась к нему, будто только сейчас обнаружив, посмотрела удивленно.

Он тут же сказал:

— Я вас не знаю. Вы новенькая?

— Нет, — ответила она. — Я вообще не ваша. Аспирантка. Мне надо здесь сделать кое-какую работу.

— А почему грустим?

Она слабо улыбнулась:

— Вовсе нет. Просто устала, а еще нужно в Москву, в общежитие.

— Вам что же, тут не могли найти места, чтобы не мотаться?

— Не могли… Я же сказала: чужая. То, что нужно мне, вовсе не нужно вашему институту… Да это все чепуха!

Она неожиданно решительно встала и ушла. Потом он встречал ее несколько раз то в столовой, то в том же буфете, и как-то легко обнаруживалось: им есть о чем поговорить, и они увлеченно болтали о всякой всячине. А потом она исчезла, не появлялась недели две, и он сам удивился, что грустит по ней; пошел в лабораторию, где была у нее работа, там сказали, в каком общежитии она живет, и он в субботу поехал в Москву.

Дежурная вызвала ее в холл, она пришла одетая в теплую куртку и вязаную шапочку: видимо, собиралась куда-то, и он обрадовался, что сумел застать ее.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, просто заскучал.

— По мне?

Наверное, и в самом деле для нее это было неожиданно, и она засмеялась, смех у нее был совсем как у школьницы.

И тогда он неожиданно сказал:

— А поехали ко мне! Вон какой день стоит. На лыжах походим. — И испугался: сейчас пошлет его подальше.

А она азартно сказала:

— А что, поехали!

Дом его был в старой части города, оставила его бабка, — бревенчатый, но на каменном фундаменте. Здесь бабка прожила всю свою жизнь, была и усадебка небольшая и сараюшки. Он получил от нее письмо: «Приезжай, Витька, совсем одна, не за кем жить, ты один внук, все равно по свету шляешься, а тут тебе и жилье будет и работа».

Он и приехал. Дом был еще крепкий, хотя и выглядел развалюхой, однако ж в нем две комнаты, кухня, веранда. За то время, что здесь Виктор не был, подвели газ, водопровод. Он принялся дом благоустраивать: и крышу перекрыл, и ванну сделал, достал голубой с рисунком кафель, все выкрасил, вычистил, получилась квартирка что надо. Подле уличного фонаря поставил фотоэлементы, и двор освещался ночью автоматически, а когда становилось светло, электричество вырубалось. Бабка нарадоваться не могла, он ее заставил приодеться, чтобы не ходила весь день в засаленном халате. И подворье тоже в порядок привел. Денег ушло много, но дом стал получше любой городской квартиры: зимой в нем было тепло и сухо, а летом прохладно. Одинокая жизнь многому научила Виктора, и, когда бабка слегла, он готовил ей бульоны, каши, она удивлялась: как же у тебя так вкусно получается?

Она умерла с полгода назад, умерла спокойно, не мучаясь, и Виктор стал домовладельцем. Этому и на работе порадовались — не надо выделять Талицкому квартиру, он собственник, ну и ладно…

Виктор взял такси, и, когда они выехали на шоссе — прямую серую полосу среди яростного солнечного света, отражающегося от сугробов, от стволов деревьев, от снежных шапок на разлапистых ветках, по которой навстречу летели уроды самосвалы, желтые автобусы и разноцветные автомобили, волоча за собой белые хвосты отработанных газов, — Нина внезапно как-то сжалась, он взял ее за руку, чтобы приободрить, но она жалобно и немного испуганно сказала:

— А может быть, не надо?

Виктор увидел в ее сине-серых глазах испуг, вся ее лихость словно стерлась с лица, и приоткрытые небольшие губы чуть подрагивали. Он плохо понимал женщин — так ему казалось, — но тут произошло нечто такое, будто он сумел проникнуть в ее тайну и понять: она увидела в нем судьбу свою, поняла, что это не просто прогулка в другой город, где невесть что еще ждет, а совсем иное — поездка в будущее, из которого она уж не сможет вернуться в нынешний день, и, поняв это скорее не разумом, а женским чутьем, испугалась перемен в жизни, как всегда их пугаются, даже если они сулят благо.

Он склонился к ней и шепнул, не желая, чтобы слышал водитель:

— Я не обижу тебя.

— Знаю, — ответила она.

— Я тоски боюсь… Понимаешь?

— Понимаю.

Она замолчала, затаилась, глаза ее погасли, она сощурила их и стала смотреть на снежные поля, на дорогу, и, хотя рука ее лежала в его ладони, она сделалась чужой, словно похолодела, и это еще более подействовало на него, жалость становилась все сильней, и вместе с этой жалостью возникло желание защитить Нину, только он не знал от чего. Но тут же догадался: защищать-то ее надо от него самого. Скажи она ему сейчас твердо: поверни назад, он тут же повторит это таксисту; он готов даже отказаться от нее, лишь бы не причинять ей душевной боли. С ним ничего подобного прежде не было. Если он шел на встречу с женщиной, то был решителен и настойчив, всегда считал — женское сопротивление всего лишь природная защита, а на самом деле за ним таится желание, сопротивление же всего лишь условность, и надо идти до конца, иначе он обидит и женщину, и себя…

Еще не было никакой близости, еще вообще ничего не было, только разговоры, какие обычно ведутся в пути, чтобы скоротать время, но они уже оба знали или предчувствовали — это не имеет значения. Меж ними завязывается узел, который если придется когда-то разрубать, то это дастся нелегко, а может быть, даже окажется невозможным. Откуда возникло такое ощущение?.. Он потом много думал об этом, но ответа не нашел.

Виктор привел ее в свой дом, она с удивлением обошла его, пока он готовил наспех еду. Старался, как заправский повар, потом услышал шум воды и понял: она включила душ.

Нина пришла к столу с мокрыми волосами, веселая, словно смыла с себя то серенькое сомнение, что сковало ее в машине.

Попробовала омлет с ветчиной, прищурилась от удовольствия, сказала:

— Вкусно.

И, неожиданно отбросив вилку, сама порывисто обняла его, прижавшись мокрыми волосами, и он сразу же потерял себя, оказавшись за пределами земного существования, чувствовал полную слитность с ней, он не жил сам по себе, только они вместе составляли единое целое… Это потом выяснилось, что не только он, но и она не помнила, как оказались в постели, и не могли оторваться друг от друга весь день и ночь, только утром спохватились и осознали, что с ними произошло… Опять на лице ее возникла эта серая отчужденность, выбелившая щеки, но он понял, что нельзя дать ей уйти в это неверие, прижал к себе, сказал:

— Хочешь, можем и не расставаться.

Она посмотрела на него благодарно, сказала:

— Я буду к тебе приезжать.

Он проводил ее на автобус, и, когда эта желтая неповоротливая громадина с надписью «Москва» двинулась по дороге, ему стало скверно, хотелось броситься следом.

Нина позвонила в конце дня, был уже двенадцатый час ночи, он спал, но сон сразу же с него слетел, закричал в отчаянии:

— Приезжай!.. Немедленно приезжай!

Он понимал, что это глупость, но ничего не мог поделать с собой и вдруг услышал:

— Я сейчас… Только мороз… Я сейчас…

Тогда он представил, как она будет бежать к метро, потом добираться до конечной станции, чтобы пересесть на автобус, а его может не оказаться… Лучше ехать электричкой, быстрее, от станции до его дома не более десяти километров, и автобус там тоже есть.

— Не смей! — крикнул он. — Еще что-нибудь случится!

Она бросила трубку. Виктор подумал, что все это детские игры, но она позвонила в дверь в три часа ночи; от нее пахло морозом и одновременно свежестью зелени, этот запах навсегда ему запомнился.

Так началась их жизнь. Ее приезды стали праздниками. Тоска исчезла, она не возникала в нем, даже когда Нина надолго задерживалась, знал — все равно будет звонок и она приедет. Иногда Нина приезжала с работой, писала долго и мучительно, он видел, как искажалось ее лицо, как она по привычке, задумавшись, наматывает на палец прядь волос.

Они были нужны друг другу, и оба знали об этом, и все же в нем всегда тайно жил страх: может, что-нибудь случится, и тогда все кончится; он гнал от себя этот страх, знал, что рожден с постоянными крушениями надежд, ведь, сколько он себя помнит, едва жизнь обретала некую устойчивость, обязательно происходило нечто, иной раз вроде бы незначительное, ломавшее эту устойчивость. Бабка и то говорила:

— Нестойко, однако, живем. Прежде люди прямо по земле ходили, а сейчас не знаешь, о какую колдобину споткнешься, какую шишку набьешь.

Да он и впрямь никогда не знал, что может замаячить впереди; случайности возникали на каждом шагу, и ничто нельзя было назвать закономерностью, вся жизнь оказывалась непредсказуемой — от малых дел до больших, от быта до работы. Да и люди вокруг жили так же нестойко. Виктор давно знал: в каждом ютится свой страх и порожден он именно этой непредсказуемостью, она открывалась на всех дорогах, на газетных страницах, в обтекаемых общих словах государственных деятелей; ни во что нельзя было верить, ложь, как смог, висела над огромным пространством страны. А Виктор ведь где только не побывал, и все же жажда веры в нем была столь сильна, что он, зная о лжи, привычно смирялся с ней. «Да что она, мешает мне, что ли?..» Не было лжи только между ним и Ниной, во всяком случае, так ему казалось, и потому невыносимо тревожно сделалось сейчас.

Но кто, черт возьми, кто мог покуситься на жизнь женщины, искорежить ее тело, чтобы попытаться овладеть им? Вокруг гремели раскаты ошеломляющих слухов о бандах люберов, накачивающих себе мышцы, они врывались на многолюдные улицы и площади, чтобы, вопя о любви к отечеству, уродовать тех, кто одет был не как они, налетали на панков и металлистов, а эти банды, имея тайных главарей, боролись, по сути дела, за то же, за что и люберы, — эдакие штурмовые отряды, наводящие порядок во имя собственного благополучия и диктата: это можно, а это нельзя.

Когда Виктор жил на Дальнем Востоке, там было полно всякой шпаны, вышедшей из колоний или завербованных на стройки из России и других республик. Они дрались на ножах, пили спирт и одеколон, там тоже шла борьба за влияние, за то, чтобы отхватить кусок пожирней, чтобы забить побольше башлей, а потом их с шиком просадить во Владивостоке или Хабаровске или увезти домой, наладив там нормальную жизнь. Везде были свои алкаши, встречались и те, кто кололся, но последних в расчет не брали, от них проку было мало — ходит под кайфом сам не свой, с дряблыми мышцами, слюнявый. Кто возьмет такого в артель?.. А тут, в Москве и в их городе, где-то собирались по квартирам, жрали таблетки, нюхали всякую всячину, вплоть до клея для ран, может, и кололись, и о них шептались по подворотням как о героях…

Охнула рядом скамья. Еремея снял фуражку, вытер пот с выпуклого лба, движения его казались неторопливыми, и Виктор замер в ожидании, он не мог произнести ни слова, боясь услышать от капитана самое страшное.

— Так вот, — строго сказал он. — Она сейчас в операционной… Однако ж успели с ней переговорить, когда еще ее только начали готовить. Она вроде бы очухалась. Данные такие. Ехала к тебе последней электричкой. Звонила перед этим, ты не отвечал. Решила: пусть будет сюрприз… Ну, вот сюрприз и вышел. — Он вздохнул и еще больше надулся в своей строгости. — Прибыла на станцию, а там никого. «Жигуленок» стоит. Белый. Она к нему, в это время подходит мужик. Она говорит: довезете? Он подумал, потом отвечает: вообще мне не в город, но такую могу подвезти. Вот и поехали. Остановились у заправки. Это, сам знаешь, полтора километра от вокзала, заправились, и тогда он вдруг рванул с шоссейки на проселок, там рощица есть. Она поняла. Он попер на нее, хотел снасильничать. Да она, видно, у тебя кое-чему обучена, врезала ему. Тогда гад машину развернул и на ходу ее выбросил. Она сознание потеряла, но потом пришла в себя от боли. Вот и считай: около трех часов, а может, и более — проверить надо — к твоей хате ползла… Врач говорит: повозиться придется. Но сердце хорошее, да и молода… В общем, обещал: все сделает.

— А сейчас?

— Ну что ты спрашиваешь? Кому в операционной хорошо?.. Сиди тут, жди. Часа два, а то и три провозятся… Дай закурить.

— Я не курю.

— Ладно, тогда я свои. «Шипку» смолю, не как некоторые мастера. Ну что я тебе скажу — дело-то это не наше.

Виктор не понял:

— А чье же?

Капитан вздохнул, вынул из сумки карту.

— Вот, смотри… Вот черта города. А дальше роща. Преступление совершено там. Значит, это дело районщиков… Понял?

— Нет.

— Город вести его не может. Это район… Я уж туда позвонил, сказал, в чем суть. Сядешь в автобус, подъедешь к ним в отделение…

— Да черт с вами! — вырвалось у Виктора. — Были вы бюрократами, ими и останетесь.

Еремея спокойно пригладил тонкие усики, ответил:

— Порядок есть порядок. Хочешь, я тебя до районщиков подброшу?

— Поехали, — решительно встал Виктор.

Не мог он тут сидеть и ждать, как пройдет операция, сойдет с ума от ожидания. Надо заниматься каким-то делом, а найти эту сволочь, сотворившую такую беду, необходимо, хоть тресни.

Еремея сел за руль, и они тронулись. Хотелось пить, вонь от сигареты Еремеи раздражала, но надо было терпеть, ведь этот капитан старается помочь. Вскоре они увидели заправку. Возле нее уже вытянулся хвост грузовиков с одной стороны, а легковых машин — с другой. Еремея хотел свернуть, но Виктора вдруг осенило: ведь заправщица — там работали только женщины — смены еще не сдала, значит, она видела ту сволочь, который заправлялся ночью, в это-то время здесь никого нет.

— Стой, — сказал Виктор. — А ну, поехали к заправке…

Капитан поколебался:

— Ты что же хочешь, чтобы я начинал расследование?

— А мне плевать, как это у вас называется. Давай туда. Может, узнаем, кто сидел за рулем.

Окошко, за которым сидела заправщица, было закрыто, но сквозь большое, давно не мытое стекло было видно, как там копошились две женщины. Шла пересменка. Вот ведь всегда так: как только начинается интенсивное движение, они закрывают свое окошко и скапливаются машины. Еремея кивнул Виктору, и они обогнули здание. Тут, на асфальтовой дорожке, подле мутной лужи возился у «Волги» коротышка в замусоленной синей куртке, лицо его было в пятнах, небрито.

— Эй, Поздняк, — окликнул его Еремея. — Ты что, тут сервис открыл?

Мужичишка осклабился, но смотрел испуганно, лицо было безвольно, покрыто желтой щетиной.

— Да подсобить одному фрайеру надо. Я мигом, капитан. Делов-то…

— Ты тут вечно пасешься, — брезгливо сказал Еремея. — Сколько раз говорил…

— А делать-то что? — вздохнул мужичишка.

Еремея махнул рукой и направился к дверям.

Виктор знал Поздняка, да кто его в городе не знал — руки у этого слесаря золотые, все умеет, машины знает так, что редко такого другого сыщешь. Однако был он мужик запойный, лечили его, лечили — ничего не помогло, да еще характер скандальный. Так — тихоня, тихоня, а как взорвется, может целый погром устроить. С работы его то и дело гнали, хотя и сожалели об этом. Но разве с таким неуправляемым справишься? Видно, и сейчас он без работы, потому и ошивается у заправки — тут всегда найдется дело. Поздняк еще славился тем, что поменял, наверное, с десяток жен. Вроде грязноватый, невидный, да еще крепко пьющий, а вот всегда находилась женщина, готовая его обласкать, поселить у себя. И ни одна не гнала впоследствии, а он сам от нее уходил, и оставленная жаловалась чуть ли не на всю округу: как же ей жить теперь?

Странный был этот самый Поздняк, все в нем было намешано, накручено, то он выглядел придурком, то мог среди мужиков закатить такую философскую речугу, что любой ахнет. Он хмыкнул вслед Виктору и Еремее и, поняв, что пронесло, занялся своим делом.

Капитан долго звонил в дверь, обитую железом, пока она не растворилась и оттуда высунулось грозное мясистое лицо заправщицы Клавы. Она, еще не видя, кто звонит, рявкнула:

— А ну, отвали!

Но, увидев капитана, осеклась:

— Извиняюсь… Проходите.

Судя по всему, пересменка закончилась, окошко было открыто, и там, спиной к Виктору, сидела худенькая женщина, а низкая, разъевшаяся Клава, на которой все было в обтяжку, а на животе даже сквозь платье видны складки, собрала свою сумку, поставила ее на стул и выжидательно смотрела на Еремею.

— Поговорить надо, — сказал капитан.

Злые глазенки Клавы засуетились:

— О чем же это?.. Да тут недавно обехеэсэс шуровал — фиг что нашли. А теперь-то что?

— Бери свои шмотки, пойдем в машине посидим, — спокойно сказал капитан.

Клава подхватила с вешалки дорогой замшевый пиджак и, подозрительно глянув на Виктора, двинулась к дверям, крикнула напарнице:

— Запри за мной.

Они сели в милицейскую машину. Курить здесь было нельзя, но Еремея закрыл боковое стекло и задымил своей «Шипкой». Голос его внезапно стал мягким:

— С тобой порядок, Клава… Ты помоги нам. Вот тут какая, понимаешь, чуда-юда прошелестела. Электричка последняя у нас из Москвы в двенадцать десять. Стало быть, где-то в половине первого у тебя должен был заправляться мужчина. Белые «Жигули». Помнишь его?

— Да вроде помню, — неуверенно произнесла Клава. — А что?

Виктор понял: она, видно, взяла наличными, а не по талонам, вот этого и боится. Наверное, понял и Еремея, потому сразу спросил:

— А ты женщины с ним не заметила?

Клава наморщила низкий лоб, напряжение спало с ее мясистого лица, она сообразила: нужна не она, а другие.

— Почему же не заметила? — гордо сказала она. — Дамочка ко мне рвалась.

— Как понимать?

— Да к телефону. Пока мужик заправлялся, она просила: дай позвонить. Я ей, конечно… Телефон-то служебный. Сдается, я ее видела прежде, но вспомнить не могу. На ней костюмчик такой. Фирма. Из плащовки. У нас такие были, да мне негодны. Сам видишь — талия…

— Ну-ка, ты нам ее опиши.

Клава опять задумалась.

— Да вроде ничего такого… Хлипкая на вид. Глаза вот злющие. А может, и нет… Это когда я ее послала подальше от телефона, она как зыркнет. Думала, сейчас матюгом запустит, ну, тогда я ей… Отошла. Вернее, мужчина позвал.

— А он какой?

— Так вам что — она или он нужен?

— Нам нужен он, — теперь уж в своей сухой манере сказал Еремея.

— Ишь ты, — криво усмехнулась Клава. — И мне он бы нужен был. Мужик ничего. Я его помню. Он у меня и прежде заправлялся… Улыбчивый, холеный. Если честно, всегда рублевку к талону кинет, что-нибудь приятное скажет. Интеллигентный такой. Не знаю, здешний или нет. Может, дача у него где…

— Особых примет не помнишь?

— А он весь особый. Белокурый такой. А вот глаз темный, лихой. Ну, мой тип, да и только… Ростом не высокий, не низкий. В самый аккурат. Вроде бы научник. У нас их тут сколько. Спортивный малый. Лет-то ему под тридцать. В самом соку… А больше ничего сказать не могу. Ну, заправились они да уехали. У меня ночью-то больше никого не было. Иной раз очередь, а тут никого…

— Номера не запомнила?

— Да я туда и не глядела.

— А имя… Может, женщина его окликала?

— Нет. Не было этого.

— Модель-то у него какая?

— Кажется, шестерка… Точно, шестерка.

— Ну, спасибо тебе, Клава. Только о нашем разговоре не трепи.

— Это я понимаю, понимаю, — обрадованно закивала она и неуклюже стала выбираться из машины.

Виктор с отвращением смотрел ей вслед, потому что живо представил, как Нина умоляла дать позвонить: ведь в это время он уже был дома, и если бы Нина дозвонилась, то «научник», как назвала его Клава, услышав их разговор, скорее всего, не решился бы на такое… Хотя черт его знает! Но отвращение к этой невысокой жирной женщине в дорогом замшевом пиджаке усилилось.

— Ну что же, — вздохнул Еремея. — Поехали дальше… Видал, дела наши какие? Вытяни из этого что… Одна выходит надежда, объявится он еще, тогда Клава опознает, нам позвонит или номер запишет. А если не объявится — ищи ветра в поле. Дело-то вроде всего ничего, а копаться в нем будешь — так на нуле можешь и протоптаться. Снасильничать он не снасильничал, это врачи подтверждают. А все равно сто восьмой пахнет. Это, брат, дело не шутейное. За сто восьмую нас трясут. Лопни, а найди. Ведь по ней восьмерку влепят, как пить дать… Ну, ладно, это заботы районщиков, — будто с облегчением вздохнул он.

Районное отделение милиции расположилось в новеньком двухэтажном доме, какие строят по типовым проектам в совхозах, но все равно, когда Виктор вошел в него вслед за капитаном, в лицо ударил кислый запах мочи и гашеной извести, бог весть откуда наносит этот запах в милицейские заведения. За барьером майор и лейтенант играли в шахматы, а в глубине кто-то ругался.

— Ха! — сказал белобрысый майор с гладеньким, почти ангельским личиком, увидев Еремею. — Гляди-ка, гости…

Прыщавый лейтенант лениво повернулся. У него было бугристое, с тяжелыми округлостями лицо цвета молодого картофеля.

— Небось подлянку принес? — сказал лейтенант.

— Угадал, — жестко ответил Еремея и сел, кивнул Виктору, мол, не стесняйся. — Красиво живете.

— А что? — спросил лейтенант.

— Шахматишками балуетесь. Деревенская жизнь. Не то что мы без сна уродуемся.

— Переезжай к нам, — сразу же согласился белобрысый майор. — Удирай от загрязненной среды, дольше проживешь. — И, внезапно став серьезным, спросил: — Дело?

Еремея тоже подобрался и стал рассказывать коротко, сжато про ночное происшествие, даже вынул карту и указал, где оно предположительно состоялось. Виктор удивился, как он емко все объяснил, ни одного лишнего слова.

— Значит, ехать надо? — спросил майор.

— На место происшествия. Вот и его захватите, — кивнул он на Виктора, — а мне домой.

— Погоди, — попросил майор. — Поедем вместе. А вдруг это не наш район.

Еремея усмехнулся, встал:

— Поехали, только немедля.

Белобрысый смешал шахматы на столе, сказал лейтенанту:

— Бери машину. Дуй.

Они ехали недолго, справа от дороги встали хрупкие белые стволы рощицы, покрытые молоденькими листочками. Еремея остановил машину, вышел, подождал Виктора и лейтенанта.

— Пошли.

Они вышли на проселок, сделали всего несколько шагов, как Еремея остановился, указал:

— Вон след от машины… Ну да, «жигуленок».

Лейтенант вздохнул: наверное, надеялся, что все же преступление произошло не в его районе.

— Мало ли, — сказал он хмуро.

Но едва он произнес это, как Виктор увидел сумку — синяя с белыми полосками сумка, он знал ее, Нина в последнее время приезжала с такой. Он побежал к этой сумке, но его остановил окрик Еремеи:

— Стой!

Капитан и лейтенант подошли быстро, но прежде чем двинуться к сумке, огляделись, и Еремея сказал:

— Вон там он ее выбросил… Вон… Видишь кровь? Фотоаппарат-то захватил?

— Захватил, — мрачно ответил лейтенант.

Глава вторая

1

Для Николая Евгеньевича было привычным вставать чуть свет, бежать под душ, холодные струи радовали. Завтракать он любил один, повелось такое издавна — пусть домашние понежатся в постели, — ему и нужно-то бутылку свежего кефира или баночку хорошей простокваши, творог, крепкий кофе, который он сам себе варил. Все это отнимало несколько минут, зато потом можно пройти к себе в кабинет, обдумать нечто важное, пока не начнется этот проклятый день с его круговертью, хотя вроде все запланировано заранее по минутам, но сейчас такое время — от одного телефонного звонка все может полететь к чертям. Вроде бы дни шли ни шатко, ни валко, вовсе не так, как в прошлом году, когда внезапно все забурлило, вспенилось, однако же к началу нынешнего года взметнувшийся было пожар активности угас, но неожиданностей хватало.

Прежде всего надо было разгадать: чем же все-таки вызван вчерашний приход Крылова?

Николай Евгеньевич в душе отличал себя от многих людей своего ранга тем, что искренне считал: делает свою работу так, как хочет.

Да, у него были свои принципы, они жили в нем тайно, и потому люди часто принимали его не за того, кто он есть на самом деле. Он готов был и ерничать, если видел, что этим уйдет от ненужного начальственного разноса, мог и говорить с жестким упорством фанатика, а мог и покорно молчать. Что поделаешь, если большинство из тех, кто пытался наседать на него, были людьми малокомпетентными, они считали себя политиками, а он был профессионал организатор, да еще специалист, обладающий хорошей интуицией, дававшей ему возможность определить, что важней важного в его отрасли, над чем стоит потрудиться в настоящем ради будущего. Но грош бы ему была цена, если бы он не сумел создать в свое время мозгового центра. Он подобрал в него людей вовсе не случайных, среди них было трое директоров заводов, именно тех, кто определял судьбу отрасли.

Ох, мало кому ведомо, как пробил он этих людей на посты, сколько тут нужно было сноровки, обходных маневров, далеко не все зависело от министра: уговори обком, уговори отдел Совмина, убеди кадровиков в еще более высоких инстанциях. А кого ни возьми из этих троих, в биографиях не все чисто. Один побросал двух жен с детьми, другой в свое время нюхнул заключения, а третий надоел всем как разоблачитель. Но все трое были специалистами самой высокой квалификации, способные не только поставить дело, но и просчитать наперед, выгодно оно или нет. Он посадил в центральный НИИ мальчишку, но никто не понимал, что этот мальчишка — гений, которому нужен настоящий простор, а вот в заместители дал ему зубра хозяйственника, чтобы директор был освобожден от ненужных хлопот. И наконец, был брат. Тот хоть и работал в другой отрасли, но в научном мире с ним считались, и от него всегда можно было получить самый надежный совет.

Николай Евгеньевич не придавал серьезного значения коллегии, там «выпускали пары» заместители, начальники главков, могучие чиновники, бряцающие своими мифическими заслугами. Он давал им всем наговориться вдоволь и потому слыл демократом. Но когда возникала необходимость принять серьезное решение, созывал свой «мозговой центр», чаще всего у себя на даче. Здесь все были на равных, и он порой чувствовал себя мальчишкой, особенно перед директорами заводов. Они, конечно же, знали больше него: он владел обобщенными фактами, а они лезли вглубь и вытаскивали оттуда такое, что ни в каком кабинете не удумаешь.

В последние годы заговорили о самостоятельности, но эти трое давно ее получили, у себя на заводах они тоже не были одинокими, там у каждого были люди, которые несли им в клювах идеи, и директора умели таких хорошо поощрять. Конечно, на даче порой стоял ор, даже хватались за грудки, вовсе это не было похоже на солидное заседание, самого Николая Евгеньевича могли послать к чертям собачьим, но он никогда не был чванлив, знал — это не фамильярность, а азарт, который как раз ему и нужен был. Пожалуй, тихо бывало, лишь когда появлялся брат. Невысокий, худощавый, с острыми плечами, он садился в глубокое кресло и словно бы утопал в нем, слушал, потирая костлявые руки, будто они у него мерзли, только взгляд его глаз был зорок, иногда вспыхивал, словно два уголька из костра, внезапно обдутые ветром, и все умолкали. Все-таки у него было имя мирового ученого, да и наслышаны были, через что прошел этот человек. Николай Евгеньевич тоже побаивался брата, хотя вроде бы бояться не следовало, разница у них была в десять лет, Николай Евгеньевич — младший. Ну, а от младшего требуется послушание.

Брат был арестован в сорок девятом без всякого суда. Впрочем, в газетах писали, что суд был, но Игорь никогда о нем не говорил, просто утверждал: ему предъявили обвинение в продаже секретов и отправили по этапу. Николаю Евгеньевичу было чуть более двадцати, и он хорошо помнил ту ночь сорок девятого, когда арестовали брата. Не было никакого звонка в дверь, они оба проснулись от внезапно вспыхнувшего света — братья спали в одной комнате — и увидели четверых в штатском. Один, в плаще, стоял у окна, держа руку за бортом, двое у дверей, а военный вышел на середину комнаты, громко сказал:

— Игорь Евгеньевич, собирайтесь.

Они вошли, как воры, открыв дверь отмычкой. Брат стал лихорадочно надевать брюки прямо на полосатую пижаму, но никто не сделал ему замечания. Николай Евгеньевич спал в трусах, он так и сидел все время на кровати, ошеломленный происшедшим. Трое расползлись по квартире, шарили в столах, в буфете, на книжных полках, делали они все это быстро и умело, один даже обстучал стены, только тот, что стоял у окна, не шелохнулся.

И только когда брата повели к выходу, Николай Евгеньевич кинулся к нему, его хотели удержать, но силы ему было не занимать, он кого-то оттолкнул и обнял брата, прижался к нему, кое-как оторвали. И ушли…

Он все это хорошо помнит. И статьи в газетах. Но то, что было в ту пору позором, обернулось через несколько лет благом. Брат не любил ореола мученика, довольствовался данным, но это данное было немалым, все-таки он стал знаменит среди научного мира и не только среди него.

Но о Крылове с братом не посоветуешься, он хоть и руководитель серьезной фирмы, да все же не хозяйственник, нет, не хозяйственник. И вообще ни с кем о Крылове не поговоришь. Ведь все дело в том, что этот бородатый мужик входил в «мозговой центр», и если бы пришел к нему домой кто-то другой и вот в эдакой манере заговорил о контракте с итальянцами, то он бы, пожалуй, за советом обратился бы именно к Крылову. Конечно, в этом разговоре он представлял не только себя, рядом с ним были и другие. Кто?..

В прошлом году Николая Евгеньевича пригласили в прокуратуру, а потом и на Лубянку и указали, что отрасль дает продукцию, которая входит в понятие дефицита, и положили перед ним списочек людей из главков, за которыми числились неблаговидные дела… Конечно, это можно было предполагать. Такое не обошло почти ни одно министерство, а возникали и дела, о которых говорили на всех углах Москвы. Он понял, что от него требовалось, и начал чистку. К нему приходили родственники тех, кому грозил судебный процесс, умоляли: ведь вы давно знаете того, кто с вами работал бок о бок, вы же депутат, помогите, за столько лет напряженного труда можно и помиловать, даже если человека одолел соблазн, ведь не он требовал, ему несли. Но Николай Евгеньевич видел за этим совсем другое. Видел, как задерживались поставки, как ходили из кабинета в кабинет директора заводов или главные инженеры, готовые на все, потому что если им недодадут в этом месяце, то весь их план полетит к чертям. А это — лишение премий, недовольство рабочих и инженеров, падение авторитета. Они кланялись перед ничтожеством, которому и стоило-то всего снять трубку и переговорить с таким же ничтожеством. Он видел остановившиеся дорогостоящие станки, бешеные авралы и дорогой металл, летящий в отбросы. Он многое что видел за этим, сам ведь прошел хорошую школу.

Он считал, у него в министерстве порядок, и когда получал докладные от директоров о вымогательстве, то не очень в них верил. Писали, как правило, директора слабеньких предприятий, да и доносов Николай Евгеньевич терпеть не мог. Но когда прозвенел звонок из прокуратуры, сообразил: его обводят вокруг пальца, как мальчишку, надо оставить все сверхважные дела и навести порядок в доме, а то, когда его начнут наводить другие, будет поздно… Вот почему он указывал на дверь родственникам или объяснял им, что не его дело — защита взяточников, пусть разбираются правоохранительные органы. Ведь случалось, заваливались к нему в кабинет с маленькими детьми, чтобы бить на жалость. А он и в самом деле жалел и женщин, и детей, но отступать не мог.

Конечно, среди тех, кого он так обидел, убрав из министерских кабинетов, вернее, среди их родственников могли быть и такие, что искали повода подставить ему ножку, чтобы он всерьез загромыхал со своего места. А может, об этом мечтали и затаившиеся. Ведь он не мог поручиться, что перекрыл все каналы. От бюрократических закорючек за один присест не отделаешься, они вырабатывались десятилетиями и довольно опытными людьми. Это было целое искусство, построенное на круговой поруке, но существовали и мастера-одиночки, выявить их попросту невозможно, попадались те, кто попроще, а затаившиеся… Да, они могли искать случай расправиться с ним, многие могли искать такой случай. Но его не очень-то укусишь, на него где сядешь, там и слезешь, и все же…

Москва — огромный чиновничий город. Ведомства зачастую тесно связаны между собой, клубок сплетающихся нитей так огромен, что невозможно на самой сильной вычислительной машине просчитать все взаимосвязи. Недаром же столько мучаются с торговлей. Кто только не роется в ней, сколько людей ушло на скамью подсудимых. Ставили новых, суперпроверенных, но все возвращалось на круги своя. Сеть, сплетенная однажды, оказалась из металлических нитей высочайшей твердости, обычными кусачками ее не перекусить.

Николай Евгеньевич не раз слушал на всевозможных совещаниях, что наконец-то открылась до конца тайна дефицита, ведь на складах все есть, а в магазинах… Но тайна так и оставалась тайной за семью печатями, видимо, к ней не подходил ни один стандартный ключ. Так неужто его министерство может составлять исключение! Впрочем, торговля, с которой так много шума, дело наиболее простое, оно на виду. Но есть отрасли, скрытые от всеобщего обозрения, и даже всякие контролирующие организации с трудом проникают туда, да порой кажется, не до них, а ведь там все та же лихорадка, все те же сбои и так же бродят просители от одного столоначальника к другому или скитаются по зонам.

Они говорили об этом с братом, и не раз, говорили о том, что даже министр зависим, над ним тоже солидная лестница тех, кто может диктовать условия. Брат размышлял трезво и просто: а нужны ли вы все? Он брал в руки карандаш, бумагу, выводил схему, делал стремительные расчеты и показывал: вот, смотри, что может произойти, если все до одного ведомства снести с лица земли, оставив лишь координирующий центр. И получалось, что, кроме всеобщего взлета промышленности и научных центров, ничего иного не произойдет. Николай Евгеньевич соглашался с этим. Да и многие соглашались, но далее этих согласий дела не двигались. Он прекрасно ощущал в нынешнем накаленном времени нехватку решительности. Конечно, поспешность ни к чему, но Россия такая страна, что действовать в ней можно только стремительно, сметая все преграды, мешающие главной идее… Так он думал, хотя и понимал: подобные преобразования принесут для него лично немало огорчений, но он уже не в том возрасте, чтобы всеми ручками-ножками цепляться за привилегии, какими бы они ни были, можно обойтись и без них. Когда он говорил это брату, то видел: Игорю такое нравится, даже очень. Может, поэтому он и говорил?

Однако же в нынешнем году всякая шуровня по министерствам затихла. Неопределенностью и даже неуверенностью потянуло в воздухе. Особенно Николай Евгеньевич приуныл после серьезного совещания в Кремле. Шли какие-то дежурные речи, вялые и полусонные, но все ждали, когда скажет свое слово седоголовый старец, в руках которого должна была быть сосредоточена вся власть, и вот его объявили, он поднялся, и сразу же за ним возник крепкий, полный человек, и пока старец спускался по лесенке к трибуне, этот крепыш поддерживал его под руки и не отошел, когда тот ухватился пухлыми руками за борта трибуны. Принесли белое питье в стакане, старец надел очки, облизал губы и начал читать, веснушчатое лицо его чуть зарозовело, но что он читал — понять было невозможно, до Николая Евгеньевича доносились хрип и обрывки скомканных фраз.

Николай Евгеньевич мучительно напрягался на своем месте, пытаясь уловить суть высказываемого, настроение его падало, и он невольно думал: да зачем это… к чему?.. Ведь и так все скверно в государстве, плохо со снабжением, идет война в Афганистане… Странная, непонятная война… Люди ждут, даже жаждут перемен, а тут какие-то слова о школе… Ну, плохо учат детишек. Конечно, плохо, и, наверное, это важно… Но есть вещи-то поважнее…

Он вглядывался в это лицо, похожее на маску, и вспоминал: о старце с усмешкой говорили, что он, занимая пост руководителя идеологии в республике, заочно закончил учительский институт. Конечно, это все туфта. Ну, какое у него могло быть образование? Тайны, кругом тайны. И то, что взошел этот белоголовый старец на самый верх, да еще в такое время, когда надо быть решительным, заниматься не болтовней, а творить, — тоже тайна… А может быть, тут был и свой резон. Кто-то мог спасать себя от неминуемого разоблачения, нависшего над многими в прошлом году… Все могло быть.

Вот здесь и стоит искать причины вчерашнего прихода Крылова к нему. В прошлом году он бы не посмел, а ныне, ощущая откат, решился, а может, другие решили за него и, зная, как доверяет Крылову Николай Евгеньевич, направили его к нему. Сомнений более не оставалось — Николая Евгеньевича опутывали, и самым банальным способом, чтобы в любое время его можно было схватить за руку, даже если он для себя не возьмет ни единого доллара. Значит, нужен не столько контракт, а он сам. Кому?.. Да мало ли кому! Подпись-то Николая Евгеньевича дорогого стоит. Его ловили, всерьез и не для сегодняшнего дня, сегодня пригасли разоблачения, но люди понимали — долго волочить по трибунам белоголового старца не будут, а какие времена наступят после него — предсказать трудно.

Что же делать? У него не было своей разведки, хотя говорят, умные деловые люди давно завели ее… Он может подписать один из контрактов, пожалуй, он так сегодня и сделает, но лучше еще помедлить, подождать, ведь ситуация должна проясниться… И тут же он твердо поверил: она прояснится, обязательно прояснится, только надо быть терпеливым. Да, началась охота за ним, и надо узнать, где же расположились стрелки. Все, что Николай Евгеньевич сможет, он вытряхнет из Крылова. Сегодня же прикажет помощнику поднять все крыловские дела. А там не все чисто! Этот бородач еще покрутится в его руках. Решение придало бодрости.

2

Климова, соседка по общежитию, привела в свою комнатенку мужиков. Сколько их там было — трое или двое? Но они ржали, как табун перепуганных лошадей. Это аспирантское общежитие было скверно тем, что хоть ты и имела отдельную комнату, но прихожей и ванной надо было пользоваться с напарницей, обе комнаты составляли как бы квартиру, стены были тонкие, слышно все на свете. Конечно, стало ясно, что Климова завелась на всю ночь, она заглянула к Нине — грудастая, со смоляными вьющимися волосами, цыганка, да и только; пригласила: посидим, но Нина ее шуганула. У нее до защиты — две недели. В это время любой аспирант ходит как по ножу, надо было работать. Ей накидал руководитель приблизительный списочек вопросов, которые могут возникнуть. Каждый из ответов надо обдумать, но при таком оре за стеной ничего не сделаешь и не заснешь.

«К Вите», — решила она. Обещала быть у него завтра, там вообще ей хорошо работалось. Он уходил в свою мастерскую, и никто ей не мешал, даже не было телефонных звонков. Надо ехать сейчас… Иначе — бессонная ночь. Если приедет к нему завтра, то полдня проспит. Вот какая потеря времени.

Собралась она быстро, все было под рукой, позвонила Виктору, чтобы предупредить, но никто не отвечал. Может быть, задержался в мастерской или у приятелей. Это не беда, у нее есть ключ.

Шел одиннадцатый час, вся надежда на электричку. Если успеет на одиннадцати часовую, то застанет автобус у станции. Она выскочила из своей комнаты и в прихожей наткнулась на Слюсаренко, он только что вышел из ванной и полез толстыми губами к ней:

— Нинок! Защищаешься?

— Пропусти, — попросила она. — Я спешу.

— А ты не спеши, — усмехнулся он и внимательно посмотрел на нее васильковыми глазами.

Слюсаренко всегда оставался для нее загадкой: правый бок поднят вверх, нос крючком, толстогуб, но одевался хорошо, и сейчас на нем был серый с искоркой костюм из легкой ткани и ослепительно белая рубаха. О Слюсаренко болтали, что он, несмотря на довольно уродливое лицо, пользуется бешеным успехом у девчонок. Может быть, дело было в его умных веселых глазах, в его всегда неожиданных и парадоксальных высказываниях, сбивавших многих с толку. Он, еще когда был студентом, никого не боялся и мог в середине лекции задать такой вопрос, что далеко не каждый лектор способен был на него ответить. Опытные отвечали: «Обсудим потом», чтобы оттянуть время, но Слюсаренко настаивал на своем, доказывал, что если не получит немедленного ответа, то вся лекция пойдет впустую, в ней окажется белое пятно, которое нечем заполнить. Говорил он серьезно и с настойчивостью, не терпящей отлагательств. Лектор, понимая, что сейчас может разразиться скандал и обернется все это не в его пользу, соглашался отвечать на то, на что и ответить-то было невозможно, и потому, как правило, лез в какие-то заумные дебри, с трудом из них выбирался, и это длилось до тех пор, пока не наступало время заканчивать лекцию.

Слюсаренко оставили в аспирантуре, потому что еще студентом он начал публиковаться в зарубежных престижных журналах, о которых иной профессор и мечтать не мог. Он очень умело отвоевал себе самостоятельность — связываться с ним боялись, — добился двух стажеров и создал нечто вроде группы; эта группа выдавала самые неожиданные работы. Девчонки о нем говорили: «Ну, этот до академика доберется. Любой узел разрубит».

— Я прочел твой реферат, Нинуля, — сказал Слюсаренко, — и там есть пара строк, касающихся меня.

— Ничего там не может тебя касаться, — строго сказала она.

— Ну что ж. — Он собрал толстые губы трубочкой. — Тогда поговорим на защите…

Вот тут она дрогнула. От этого типа можно всего ожидать, он может завертеть такую бучу, что ни одна комиссия не расхлебает. Сорвет защиту, а это черт знает что.

— Слюсаренко, — тихо сказала она. — Ну зачем ты меня пугаешь? Я ведь хорошо к тебе отношусь, честное слово…

— Так? — спросил он. — Тогда двигаем к тебе. Докажешь…

Только сейчас она поняла, что он «под кайфом», да и мужики в комнате Климовой ржут потому, что нанюхались чего-то или накурились. Да, конечно, он был под кайфом, потому-то такими маленькими и колючими сделались его зрачки, а синева радужки стала гуще.

— Мне к тете надо, — соврала она. — У нее отек легкого. Я на электричку опоздаю…

— Ну-ну, — ухмыльнулся он и неожиданно впился в нее губами, но тут же оторвался, шлепнул ее по заду, сказал: — Беги!

Шлепок был унизительным, в ней все вспыхнуло от злости, но она не обернулась и выскочила в коридор.

На нужную электричку она все-таки опоздала. Этот паразит Слюсаренко не только отнял у нее время, но и выбил из колеи, она сначала от расстройства села не в тот автобус, а когда примчалась на вокзал, купила билет, то поезд ушел, и нужно было ошиваться на вокзале еще полчаса, чтобы дождаться последней электрички.

На вокзале было почтовое отделение, она снова позвонила Виктору: может быть, он ее сумеет встретить, ведь приедет она поздно, но телефон Виктора молчал.

На улице дул северо-восточный ветер, он всегда наносит на город всякую гадость, из-за холода пришлось ждать в небольшом зале. Ворчливая тетка шваброй и мокрой тряпкой протирала полы, и едва Нина села на скамью, как тетка шмякнула ей по ногам. Хотелось выплеснуть на нее злость, которую вызвал в ней Слюсаренко, но она смолчала, понимая, что тетка ищет предлога, чтобы разораться: ей, наверное, все тут опостылело, хотелось быстрее закончить уборку. Нина поджала ноги, подождала, пока уборщица отойдет, и задумалась: а что же все-таки имел в виду этой синеглазый, блефует он или на самом деле есть у нее какое-то положение, что противоречит работе Слюсаренко? Да если бы это так было, то Семсем, наверное, сказал бы, он-то в курсе дел работ Слюсаренко и диссертацию Нинину читал не раз.

Руководителем Нины был Семен Семенович Кирка. Этот широкоплечий профессор с холеной бородкой клинышком, в черноту которой вплетались белые нити, с лошадиными мутными глазами, никогда ничего не выражающими, но занимающими такое большое место на его розоватом лице, что порой казалось — и есть-то у Семена Семеновича (или, как его звали студенты и аспиранты, Семсема) только могучее туловище, обтянутое ярко-синим костюмом, — он лишь этот цвет и признавал, каждый его новый костюм был копией ношеного. Он любил полными холеными руками брать девушек за плечико и барственно говорить:

— Смелее надо быть, милочка, смелее.

Он только казался бабником, на самом деле все были твердо убеждены, что он не интересуется любовными интрижками. У него была властная жена-грузинка Лия Ревазовна, работавшая на кафедре иностранных языков и говорившая по-русски с грузинским акцентом, а по-английски так чисто, что приезжие англичане удивлялись ее лондонскому выговору. Еще когда Нина была студенткой, девчонки не раз замечали — она нарочно говорит с акцентом, в этом был свой шарм. К Нине Лия Ревазовна относилась хорошо и не раз говаривала: «Семен Семенович очень высокого мнения о ваших способностях». Наверное, это так, но Нина сама о себе как о научном работнике была вовсе не столь высокого мнения.

Кирка! Ну никак не подходила ему фамилия, откуда она у него взялась?! Может быть, дальние предки его были землекопами или работали в отвалах или карьерах, но сам он походил на выходца из знатной родовитой семьи. Нине несколько раз приходилось обедать с ним, и он всегда подвязывал салфетку так, как, видимо, это делали в старину, — одним концом, а на указательном пальце его сверкал массивный старинный перстень.

Да, он заметно отличался от других профессоров. Те ходили в куртках, джинсах или стандартных костюмах, чаще всего были измотаны, времени им вечно не хватало, бегали со своими разбухшими портфелями, и все повально играли в теннис — эта игра считалась чуть ли не обязательной для профессуры. Климова объясняла Нине: тут дело не в игре, хотя ее считают признаком интеллигентности, ведь в нее играют не только руками, но и головой, но самое главное в другом. Корт — это то место, где сближаются люди, ожидая свою игру, наблюдая за игрой других, здесь можно договориться о многом таком, о чем не договоришься в служебных кабинетах.

Представить же Семена Семеновича играющим в теннис было невозможно, уж очень он неторопливо и величественно нес свое тело, выдвинув вперед холеную бородку.

Пока Нина ждала поезда, разговор со Слюсаренко все более и более волновал — надо немедленно сообщить о нем Семену Семеновичу. Кирка был заведующим кафедрой и начальником лаборатории, считал, что вузовская наука чаще бывает выше не только отраслевой, но и академической, в нее привлекают главным образом молодых и дают им возможность максимально проявить себя. Интриг Кирка не любил, относился к ним брезгливо, хотя на каждом ученом совете затевалась какая-нибудь групповая возня, люди сводили друг с другом счеты, и на это уходило уйма времени. Тем более он не потерпит подлянки на защите от своего же аспиранта. Размышляя об этом, Нина подумала, лучший выход — дать Слюсаренко срочную командировку, от которой он не смог бы отбрыкаться, тогда его не будет на защите. Но пойдет ли на это Кирка?.. Звонить ему домой было поздно. «Ладно, позвоню от Виктора утром».

Вагон был почти пуст, две припозднившиеся старушки сидели вдалеке и о чем-то щебетали. Нина вдруг почувствовала усталость, все-таки последние месяцы прошли в бешеной работе, хорошо, что у нее был Виктор, его дом стал для нее убежищем от общежитской суеты, от той неупорядоченной жизни, которую вели обитатели индивидуальных комнатенок. Какие бы строгости ни вводило начальство, как ни пыталось оно утвердить некий распорядок дня, жизнь общежития ломала все эти барьеры. Особенно активной она оказывалась в ночные часы: то объявлялся бард и сбегались в чью-то комнату слушать его, то затевали отчаянные споры, из которых выпутаться было нелегко, иногда читали вслух самиздатовские бюллетени, а в последние годы стали покуривать «травку», доставали каким-то образом сигареты из Штатов.

В этой круговерти надо было выкраивать время для книг, для лабораторных занятий, для размышлений, но бесцеремонное вмешательство в твой быт стало чуть ли не нормой, и никто не смел обижаться, если к нему стучат ночью. Можно было послать к черту и еще куда-нибудь подальше, но только не жаловаться. Конечно же, были стукачи, но в последнее время они попритихли, да и наказывали их ребята жестоко, создавая такую ситуацию, что разоблаченному приходилось немедленно покидать общежитие.

Она не знала, любит ли Виктора, скорее удивлялась ему, потому что таких бесхитростных и покладистых людей прежде просто не встречала. Ей было с ним покойно, и он внушал уверенность в прочности существования, этого было вполне достаточно. А любовь…

Она ехала в электричке и все продолжала думать: надо сделать все, чтобы паразит Слюсаренко не испортил ей защиту, ведь это праздник. Она была уверена: Семен Семенович с его опытом найдет выход, чтобы на защите не заварилась каша. «Скольким же я ему обязана», — внезапно подумала она о Кирке. И все же странно, что он так ей покровительствует. Кто она ему?.. Да и связей у нее нет ни с кем из начальников, как у большинства аспирантов.

Когда она уже закончила институт, то ее ошеломила одна новость о Семене Семеновиче, которая почему-то прежде не доходила до нее: оказывается, в сорок девятом году Кирка был сослан. Ему пришили политику, связь с иностранцами и то, что Кирка на лекциях пропагандировал нечто чуждое. Он преподавал в Сибири лет пять, но никогда при Нине не вспоминал об этом, да она и не могла представить его в ссылке. Но то, что это не выдумка, ей подтвердила его жена:

— Ему хорошо досталось. Но вы это не трогайте, Ниночка…

Задумавшись, Нина чуть было не проехала нужную станцию, едва успела выскочить на платформу, и электричка сразу же тронулась. Дул холодный ветер, она подумала — слишком легкомысленно оделась, экая холодрыга. Фонари на платформе горели тускло, и без них было довольно светло, струился какой-то серый свет, но при нем можно было различить предметы.

«Что же я теперь делать буду?» — подумала она, сходя с платформы на пустынную привокзальную площадь. И тут неподалеку от главного входа увидела светлые «Жигули», подумала: «Может быть, повезет…»

Водитель выбежал из вокзала, и она успела его разглядеть, пока он направлялся к машине: среднего роста, в хорошей бежевой курточке и свитерке, с гладкой прической. Бежал легко, в добротных кроссовках с приклейками, темные вельветовые джинсы обтягивали его стройные ноги.

— Привет, — сказала Нина, когда он, брякнув ключами, стал открывать дверь.

— Привет, — весело ответил он и внимательно посмотрел на нее.

У него было узкое, очень правильной формы лицо с прямым носом, и только верхняя припухлая губа, как у сластены, нарушала эту правильность, а взгляд был открытый, простой. Явно парень из интеллигентов.

— Подвезете? — спросила она.

Он мгновение подумал, ответил:

— Мне не в город, но… все равно надо заправиться. Садитесь.

Она положила сумку впереди и села так, что сумка оказалась под ногами, было не очень удобно, да езды-то всего минут пятнадцать-двадцать. Он не спросил ее, куда ехать, и она подумала, еще успеет сказать.

— Пристегнемся, — сказал он.

Она не успела снять страховочный ремень со стенки кабины, водитель сам к нему потянулся и словно бы невольно провел рукой по ее груди, прикосновение явно было нарочитым, но она подумала — не стоит обращать внимания.

— Курите?

— Нет.

Он легко тронул машину.

— Ну, тогда не буду травить вас дымом… А вы, видать, не из трусливых, коль в эдакий час. Необходимость?

— Да, муж ждет.

— Ого! А мне подумалось, вы не замужем. Вид у вас вольный.

— Не поняла.

— Не важно. Чем в жизни занимаемся?

У него был вкрадчивый, приятный голос, но говорить не хотелось, она сказала:

— Знаете, я очень устала.

— Ну, тогда помолчим. — И в голосе его прозвучала странная веселость.

В машине было тепло, она согрелась быстро, впереди нее, над ящичком, который все любители шоферы называют «бардачком», приляпаны были две круглые бумажки, какие обычно приклеивают в заграничных отелях на чемоданы: на одной была нарисована японка с черными волосами, уложенными в высокую прическу, она смотрела себе под ноги, в руках держала плоскую вазу с цветами, расположенными так, что узор их составлял какой-то иероглиф, а на другой смеялся белозубый красавец негр, под ним полукругом шла надпись по-английски. Нина сумела разобрать только, что надпись гласила о каком-то международном конгрессе.

Наклейки были красивыми, но зачем они здесь, на машине? «Пижон», — подумала она, хотя в человеке, сидящем за рулем, ничего пижонского не было, наоборот, выглядел простецким малым. Он что-то начал насвистывать, время от времени поглядывая на Нину. Нина подумала: может, зря я так его отшила, все-таки вызвался подвезти.

— Мне на Ломовую, — сказала она.

Он понимающе кивнул головой, мол, знает такую улицу. Показалась заправочная станция, вокруг нее горели яркие фонари. Водитель выскочил из машины, сказал:

— Это мы быстро.

«До чего легкий у него бег», — подумала Нина. Он словно бы едва касался асфальта кроссовками, хотя шаг был мелкий, и в этом было нечто неестественное… «Кто же так бегает? — подумала она. — Кажется, есть такой вид спорта…» Он весело шептался с заправщицей, сидящей за стеклянным окошком, кинул ей деньги и только хотел направиться к машине, как заправщица сняла телефонную трубку, но тут же положила ее.

«А ну-ка, я звякну Вите», — решила Нина и вышла из машины. Водитель, насвистывая все ту же незнакомую Нине мелодию, потянул шланг от колонки. То ли он не видел Нины в этот момент, то ли не обратил внимания, что она вышла.

Окошко было закрыто, Нина постучалась в него, недовольное лицо вылезло из-под узкого прилавка. Женщина жевала, глаза ее спросили: «Что?» — и она открыла окошко.

— Можно мне позвонить? — попросила Нина.

— Отвали! — зло сказала заправщица. — Телефон служебный.

По ее лицу Нина поняла — больше просить нельзя, женщина не сжалится, рявкнет еще раз, у нее работа такая — торчи тут в ночную смену.

Она вернулась в машину, и водитель сел на свое место.

— Ну, вот теперь порядок из порядочков! Двинули!

Он тронул машину, и Нина стала думать: что же ей так не везет сегодня? То наткнулась на Слюсаренко, и тот ввел ее в тревогу, то никак не может дозвониться до Виктора, а вдруг он уже спит или слушает радио. Ждет ее завтра, а она ворвется сегодня, даже мысленно представила, как это будет. Внезапно почувствовала тепло на коленке и вздрогнула. Рука водителя скользнула выше…

Нина ухватилась за нее, сказала:

— Зачем?

— Ну, а почему бы и нет? — Теперь он повернулся к ней лицом, приветливо улыбаясь.

Она вздрогнула, словно очнулась, и только сейчас заметила, что они едут вовсе не улицей, а проселком. «Куда он, к черту, меня завез!» Едва она подумала, как машина остановилась подле берез. Он сразу же навалился на нее, потянулся губами, и она уловила запах спиртного, у нее даже мелькнуло: «Не боится… Смотри-ка…» А он неожиданно рванул ворот на ее кофточке, и она еще не успела ничего предпринять, как он впился губами в ее грудь, больно освободив ее от лифчика. Она еще никогда не испытывала над собой насилия, даже в общежитии, когда подвыпившие парни пытались ее облапить, всегда умело увертывалась, а тут оказалась на мгновение беспомощной, и ей стало страшно.

— А-а! — крикнула она, но тут же сообразила, что крик ее бесполезен, его руки действовали ловко и умело, а она была словно спутана. — Да отпустите вы, черт возьми! — вскрикнула она.

Он рассмеялся, сказал:

— Отлично! На заднем сиденье лучше.

От него дышало жаром, глаза неестественно блестели, она почувствовала на какое-то мгновение освобождение и рывком открыла дверь. Но он не дал ей выскочить, ухватился за грудь так, что стало больно, и зашептал:

— Ну, зачем ты… зачем? Я же… ничего плохого…

— Отпусти, сволочь! — вдруг взревела она и снизу коленкой ударила ему в физиономию.

Но удар, наверное, был несильным, он рассмеялся, сжал ее руки и опять впился в ее губы и, когда оторвался, прошептал:

— Ну, это уж по мне… Да брось ты!

Он одной рукой держал ее обе, а другая скользнула под юбку, рванула трусы, и вот тут она сообразила: еще немного, и он одолеет ее. Нина головой внезапно ударила его в подбородок, на этот раз он вскрикнул и выматерился, рука его крепче сжалась.

— Ах ты сука! — воскликнул он и как-то уж очень ловко перебросил на заднее сиденье так, что сумка вылетела в раскрытую дверь, и, пока она очухивалась, он уж оказался на ней, и она закричала в отчаянии, вывертываясь:

— Нет!

Тогда он ударил ее по лицу, в голове помутнело, он ударил второй раз, но все же она не потеряла сознание и, внезапно вывернувшись, впилась зубами в его руку, она сжимала зубы с такой силой, что он взревел:

— Отпусти!

Но она поняла, если отпустит, ей конец. Почувствовала, он ослаб от боли, и, сумев поджать ноги, ударила его в живот. Он откинулся от нее, тяжело дыша. В сумерках она видела его лицо и струйку крови у губы.

— Зачем ты так?.. Бешеная, — проговорил он.

Она приподнялась на сиденье, опираясь на спинку, и рука ее, соскользнув, наткнулась на что-то металлическое, лежащее на полочке подле заднего стекла. Она сразу сообразила — садовые ножницы и, сжав зубы, взмахнула ими:

— Убью!

Теперь она увидела — страх метнулся в его глазах.

— Кончай! — крикнул он. — Черт с тобой! Нужна ты мне такая!

Он вылез, прошел на водительское место, тронул машину, она сразу сорвалась с места. Переднюю дверцу он не закрыл, и та сама хлопнула. «Ножницы… — думала она. — Я убью его, гада». Но едва она это подумала, как получила сильный удар локтем в лицо, машина набрала скорость, и Нина опомниться не успела, как дверь с ее стороны отворилась и новый сильный удар выбил ее из машины, она потеряла сознание, еще не сообразив, что произошло, только почувствовала невыносимую боль… Это потом стало ясно — он проехал по ее ноге.

Сколько она лежала на влажной траве без сознания, Нина не знает, встать не могла, понимала, вот тут и умрет, потому что все у нее искалечено, даже плакать не могла. Очень хотелось пить, она с трудом повернулась на бок и стала лизать влажную траву, на какое-то мгновение стало легче, в голове немного прояснилось, и она подумала: «Выбраться на дорогу…» — и поползла.

Одна нога совсем не действовала, можно было хвататься руками за кусты и траву и опираться левой ногой, но вскоре и левая рука отказала. Нина все же ползла, ей на все было наплевать, все силы сосредоточились на том, чтобы выбраться на дорогу. Сознание туманилось, образовывался провал, но движение продолжалось почти механически, иногда по животу что-то царапало, может быть, Нина проползала по чему-то острому, но уж ничего не было на свете — только вот эта жажда пробиться. Как ни сильна была боль, Нина свыклась с ней, главное — ползти, ползти, и так длилось долго, очень долго, пока она не почувствовала твердь асфальта. По нему двигаться оказалось тяжелее. Она часто впадала в забытье, а когда открывала глаза, то видела перед собой наждачную серость. А потом ей почудилось: ее кто-то поднял, взвалил на плечи, понес и нес долго, пока она не очнулась у дома и сразу узнала три щербатые ступени. Это был дом Виктора. «У меня есть ключ», — подумала она, но не могла вспомнить, где он… Все же она добралась до двери, толкнула ее головой, отчего снова потеряла сознание, но дверь открылась… «Виктор!» — закричала она, и так несколько раз, пока не поняла, что распухшие губы ее не произносят ни звука, и когда уж окончательно красный туман начал наползать на глаза, увидела Виктора в проеме дверей, и сразу же силы оставили ее…

Она очнулась в больнице, над ней хлопотали врачи и медсестра, ей сделали еще один укол, свинцовая тяжесть в голове ослабла. И тогда она увидела милиционера с тонкими усиками, он стал ее спрашивать торопливо: что произошло? Нина отвечала ему, сама не слыша своего голоса, но это длилось недолго, потом пришло сладостное забвение, исчезла боль, а с ней реальность мира, и когда очнулась в палате, вдыхая медленную прохладу, текущую из трубки, мысли не могли собраться воедино, возникали какие-то обрывки. Ей сделали укол, сестра при этом сказала что-то, но Нина не поняла. Однако же медленно возвращалась ясность и вместе с ней осколки воспоминаний, пока они не стали выстраиваться в нечто цельное.

Но на это ушло время, очень много времени. Нина неожиданно засыпала, и ей снились странные сны, состоящие из движений кубических фигур, где преобладал красный цвет, и когда она выплывала из этого сна, просветление приходило не сразу. «Зачем? — думала она. — Почему это случилось?..» Но не могла объяснить и думала о том, кто искалечил ее, как об откровенной сволочи. Может быть, чем-то она его возбудила… Все может быть, но произошла беда, страшная беда, Нина может остаться калекой, ведь вот же лежит в неподвижности. И внезапно в ней вспыхнула злость: у нее многое отняли, а хотели отнять жизнь, и спускать такое нельзя. Если суждено ей подняться, она найдет его, жизнь положит, а найдет, чтобы такая погань не ходила по земле. Нужна расплата, и если она не придет, то как верить в справедливость… «Я убью его, черт возьми!» — решила Нина.

Через несколько дней ее перевели в палату, где лежали еще две женщины. Вставать было нельзя, дело не только в переломах, сильное сотрясение мозга; видно, вылетев из машины, она ударилась головой о землю.

Она не интересовалась соседками, слышала, шептались о ней, и одна, лежащая дальше от Нины, подле стены, проговорила довольно отчетливо:

— Небось сама хотела…

Но Нине было безразлично, что та говорит. Ей хотелось увидеть Виктора, она сказала об этом врачу, тот ответил: «Пока нельзя, полежите». Но в тот же день ей принесли передачу: банки с компотом, соками, даже банку черной икры. Но есть не хотелось. Тогда же объявился милиционер в белом халате, но не тот, с тонкими усиками, а с бугристым лицом розоватого цвета. Сказал:

— Лейтенант Ступин… Мне вести ваше дело.

И стал задавать вопросы. Нина сначала сказала: «Я уж, кажется, все это говорила», но милиционер ответил, не надо волноваться, ему необходимо найти преступника, поэтому нужны подробности. Он оглянулся на внимательно слушавших соседок по палате, они были ходячие, и сказал:

— Погуляйте, женщины, минут пятнадцать.

Те с неохотой вышли, и, когда дверь закрылась, Ступин спросил:

— Он не овладел вами?

Спросил он об этом буднично, как о самом простом, и Нина ответила:

— Нет, я не далась.

— Вы не стесняйтесь. Это останется между нами.

Тогда она рассердилась, твердо сказала:

— Нет.

И увидела на бугристом лице Ступина облегчение, он согласно кивнул головой:

— Хорошо, хорошо… Значит, только покушение. Я так и запишу…

Потом он долго и нудно выспрашивал приметы насильника, какая у того была машина, не помнит ли Нина номер. Но она ничего не помнила, устала и попыталась быстрее отделаться от милиционера.

— Я больше не могу… — тихо сказала она.

— Хорошо, хорошо, — сказал Ступин, спрятал бумагу и ручку в свою сумку, потом вздохнул: — Вот, не было печали… Ну, поправляйтесь.

И она подумала: этот ничего не сможет, уж очень сероват мужичок, разве такой найдет… А может, и искать как следует не будет.

Виктор объявился на следующий день, после врачебного обхода. Он влетел в палату, крикнул:

— Привет, бабоньки!

Одна из соседок Нины взвизгнула, потому что переодевалась в это время, но он не обратил на нее внимания, кинулся к Нине, и она заметила в его глазах на какое-то мгновение ужас, поняла: видик у нее, наверное, был хорош. Виктор сумел перебороть себя, улыбнулся.

Ей всегда нравилась его улыбка, открывавшая яркие ровные зубы и собиравшая в уголках рта тоненькие насмешливые складки. Халат сидел на нем нелепо, сползал с широких плеч. Он огляделся, увидел белую табуретку, поставил ее рядом с кроватью Нины, сел и взял ее здоровую руку. От него сразу пошло приятное тепло. Вообще у него всегда были теплыми руки, это ее удивляло: даже в мороз, когда он брал в свои ладони ее пальцы, они сразу же согревались. Он объяснил: это у меня природное, чувствительность большая, мне даже теплый стакан горячим кажется.

Его насмешливые глаза погрустнели, но сказал он бодро:

— Я у главного был. Пробился. Хороший мужик. Говорит, отлежишься, и все в порядке будет. Ногу тебе хорошо собрали, а с рукой трудов не было. Но возились долго. Тут, между прочим, врачи — дай бог! Многим вашим московским носы утрут. Особенно хирурги.

Она понимала: он успокаивал ее, но в то же время верила в каждое его слово. Конечно же, она отлежится, синяки с лица сойдут, нога и рука срастутся.

— Боялись, нет ли внутренних повреждений. Говорят, обошлось. Только вот сотрясение… А это лежать надо. У меня, знаешь, сколько раз было? Пьяный геолог меня о кедр шарахнул, хотел вообще черепушку разбить. Дурной был мужик, как выпьет… Но знал много. Потом меня же и лечил. Отваром каким-то, и в палатке держал, следил, чтобы я не вставал. При сотрясении главное — вылежаться.

Она слушала его, и ей становилось спокойнее, хотя иногда лицо его туманилось, но она напрягала силы и снова отчетливо видела его темные глаза с бурыми точечками, глаза, внушающие доверие.

— Сумку твою нашли… Так что ты, того… не волнуйся. Все папочки на месте, ни один листок не потерялся.

— Витя, — сказала она, — ты Семену Семеновичу позвони… лучше домой. Телефон там, в записной книжке. Скажи, что случилось. А то ведь люди на защиту придут.

— Это обязательно. Сегодня же… Но ты, Нинок, главное, не психуй. Беда с каждым может… Кого машина собьет, с кем вот такое… Не психуй. Ну, осенью защитишься. Может, это и лучше.

— Почему лучше? — спросила она.

— У меня подольше поживешь. — Он снова улыбнулся, но улыбка эта продержалась недолго. Спросил: — Ты его запомнила?

— Конечно… Но меня уже об этом пытали. Один с усиками, а другой Ступин… Одно и то же талдычат. — И неожиданно, с тоской она протянула: — Не найдут они его.

— Я найду, — жестко сказал Виктор.

— Сыщик, — с насмешкой ответила она.

— Если очень хочешь найти — найдешь, все на свете можно найти. Облик мне его описали. И заправщица, и милиционеры… Но что-то должно быть еще, обязательно должно. Ну, хоть какая-нибудь примета…

Она понимала: он просит ее вспомнить что-нибудь необычное, но ничего такого не было. Он, видимо, почувствовал, что она напряглась, даже пот выступил у нее на лбу.

— Ладно, ладно, — сказал он и поцеловал ее в ладошку. — Сейчас не надо. Я к тебе каждый день приходить буду.

— Каждый день не пускают, — попыталась пошутить она.

— Я сказал. В окно влезу, а приду. Ну, ты спи… устала.

Она кивнула головой. Виктор поднялся с табуретки, поправил сползающий халат, кивнул — мол, бодрись, и снова во весь рот улыбнулся. И она вспомнила сверкающего улыбкой негра на наклейке с надписью о каком-то международном конгрессе и японку, держащую цветы. Вот этого она не рассказала милиционерам, просто выскочило из памяти. Да ведь таких наклеек, наверное, миллионы, и все же…

— Витя, — позвала она. — Я вспомнила…

3

Семгин, высокий, степенный человек в солидных очках, возил директора института. Тот был низок, кособок, с впалыми щеками и печальными серыми глазами. Когда они шли рядом, то за директора скорее можно было бы принять Гошу; над этим иногда подсмеивались в институте, но беззлобно.

Объявился в мастерских Семгин к концу рабочего дня, когда Виктор, просидев несколько часов над прибором, сдал его профессору.

Никто из ребят его ни о чем не спрашивал, и Виктор понял — они все знают и не хотят бередить ему душу, и, как всегда с ним бывало, только начинал работать — словно бы отрешался от окружающего мира и попадал в иной, где были иные, чем в реальной жизни, отсчеты.

— Я к тебе, Вить, уж раз пять заглядывал, — сказал Гоша Семгин. — Да вижу, нельзя отрывать… Давай выйдем. А? Я старика отвез, свободен.

Виктор покорно пошел за Семгиным. Директорская машина стояла у самого входа в мастерские. Гоша отворил дверцу, указал Виктору на место рядом с собой.

— Я в больницу звонил, — сказал Гоша, трогая по привычке большие тяжелые очки. — В общем, ее хороший костоправ резал. Вроде все удачно. Ты не психуй.

— Что, успокаивать меня приехал? — внезапно зло спросил Виктор.

Но Гоша сделал вид, будто не заметил его злости.

— Нет, — сказал он, — помараковать вместе. Я ведь как узнал, меня тоже с часок трясло, ни руки, ни ноги не слушались. Директор на меня с подозрением… Но потом стал соображать. Я ведь, Витек, и в милиции побывал. Так что в полном курсе. Думаю так: Нина отлежится, сердце у нее хорошее, да и вообще… врач сказал, девушка крепкая. Отлежится, — уверенно сказал он. — А потом сообразим, как ей дальше долечиваться. Не последние мы тут с тобой люди… Но, однако, будет несправедливость, если ту сволочь не найдут. А ее не найдут.

— Почему так думаешь?

— Я же тебе сказал: был в милиции. У них один шанс на тысячу, да и тот этот шанс — Клавка с заправки. Это все одно, что сидеть у нашего пруда, где одни ротаны водятся, и думать, что на удочку белугу поймаешь.

— Не остри, — поморщился Виктор.

— А я серьезно… Город наш — четверть миллиона. И машин в нем, этих белых «Жигулей», бог весть сколько. Но город — ерунда. К нему еще Москву прибавить надо. Тут ведь каждый день сколько приезжих. И все же… Искать надо.

Только сейчас Виктор по-настоящему почувствовал, как он устал, как измочален, вспышка злости, тут же улетучившаяся, унесла с собой остатки сил, которые его держали, и потому он сказал:

— Ну, если даже и найдем… Толку?.. Нине от этого легче не станет.

— Станет, — уверенно сказал Гоша. — Я по себе знаю: детские обиды иногда до сих пор меня мучают. Хоть и взрослый мужик. Несправедливость, она как колючка в самом сердце. Беда пройдет, все вроде заглохнет, а неловко повернешься, и колючка тебя достанет. Бывают обиды на всю жизнь. Ты что, сам этого не знаешь?.. А если несправедливость убита, то и обида уходит. Из-за Нины и искать надо, обязательно надо.

— У тебя дома пиво есть? — неожиданно спросил Виктор, чувствуя сухость в горле.

— Есть, но это потом, — строго сказал Гоша. — А сейчас мы с тобой к одному мужичишке смотаемся по-быстрому. Он тоже того типа видел.

— Кто такой? — удивился Виктор.

— А кассир на станции. Фрайер-то этот кого-то провожал в ту ночь, потому и на станции оказался. Билет покупал.

— Почему же мильтонам это в голову не пришло?

— Почему? Еремее и пришло. Только не он дело ведет… Ну, а я этого кассира знаю. Пенсионер по фамилии Калмыков. Он из военных. У нас тут в ведомственной охране трубил, да за «зеленого змия» его турнули. Но сейчас непьющий… Огородишко у него. У вохровца глаз наметан и память… Слетаем к нему, а потом поедем ко мне пиво пить.

Он тут же тронул машину с места и направился к проходной. Ворота раздвинулись, как только они подъехали, и охранник в форме дружелюбно кивнул: давайте, мол, путь свободен.

Они свернули к старой части города, в ней жил и Виктор. Пересекли обширную площадь, в центре которой возвышалась большая круглая клумба с красными цветами. Налево шел широкий проспект, по обеим сторонам его стояли высокие дома, а направо дорога сворачивала за перелесок, и здесь все было иначе: кривые улочки с заборами, старыми домишками или построенными из белого кирпича. Улицы были то путаные, то широкие, то узкие, и человек нездешний попадал сюда как в лабиринт, куда бы ни сворачивал — виделась старая церковь. Ее в последние два года привели в порядок, зазолотели кресты на куполах, белела штукатурка, то была церковь Бориса и Глеба, святых-землепашцев. Виктор от бабки слышал, что в прежние времена сюда со всей округи по весне на молебны съезжались и молились, чтобы быть урожаю. «Борис и Глеб сеют хлеб». Площадь вокруг церкви была замощена, и на ней могло собраться множество людей, да еще повозки стояли, а теперь, если не знаешь подъезда к церкви, будешь крутить по улочкам, пока здешний житель не покажет к ней дорогу.

Семгин провел машину уверенно и остановился у новенького штакетного заборчика. И сразу к калитке кинулись две здоровенные овчарки. Они были без привязи, любая из них легко могла перескочить штакетник, и потому Семгин из машины выходить поостерегся, засигналил. Тогда и появился за калиткой худощавый старик с пышными седыми усами. Его морщинистое лицо с блеклыми глазами показалось Виктору знакомым. Старик одернул на себе выцветшую гимнастерку, цыкнул на псов, и те покорно ушли в глубь двора.

— Ты что, Калмыков, их так вольно держишь? — сказал Семгин, вылезая из машины. — Покусают кого, отвечать ведь будешь.

Калмыков осклабился, показав желтые зубы, фыркнул:

— А ты не боись. Они хороших людей уважать приучены… Проходите в дом-то.

Они двинулись за Калмыковым к веранде. Здесь было тихо, и только сейчас Виктор обнаружил: погода переменилась, небо было чистым, солнечным, стало тепло. Это ночью дул холодный ветер, а сейчас… Лето, да и только, настоящее лето.

Дальше веранды Калмыков их не повел. Здесь стоял круглый стол, покрытый клеенкой, старые, казенного образца стулья. Он сказал:

— Вы, ребята, если табаком балуетесь, то смолите. А я его и прежде не любил, теперь начисто бросил.

Семгин достал свои сигареты, барственно откинулся на спинку стула, чиркнул красивой зажигалкой и задымил.

— Могу кваску подать, — сказал Калмыков. — А крепкого не имеется. Свою цистерну я уж выдул. Да на лечении был… Торпеду, понимаешь, в задницу вшили. Подписку давал, если хлебну — кранты. Ну вот…

— Значит, ты «торпедоносец», — хмыкнул Семгин, но, заметив, что Калмыков нахмурился, сразу же заулыбался. — Да это я так… Мне же тоже нельзя, я за рулем. А вот Витек пива хочет, но…

— А пиво-то есть, — сказал Калмыков. — Дочка покупает. Она им волосы смачивает, когда закручивает. Говорит, пиво прическу держит. Однако у меня свежее, непочатое, она вчера бутылки две принесла…

Он легко поднялся и вскоре вышел из кухни, неся бутылку с пивом и стакан.

— Пей, мастер, утоляйся.

Виктор открыл бутылку, нетерпеливо налил в стакан, а Семгин, чтобы не терять времени, сказал:

— Ты, Калмыков, объясни Вите, что мне по телефону сказал…

— А чего объяснять? — удивился Калмыков. — Ну, брал у меня на последнюю электричку холененький такой… Не для себя. Женщину провожал.

— Ты его, если увидишь, вспомнишь?

— А почему не вспомню, конечно, вспомню, — ответил Калмыков, погладил клеенку. Руки у него были узловатые, местами с пожженной, сморщенной кожей. — Он ведь на меня было тявкнул. А я это, Гоша, не люблю. Сам на людей наорался, а сейчас чтоб на меня, не люблю. Тявкнул за то, что я долго к окошку не подходил. А я чай допивал. Время-то еще было. Ну, я ему в ответ… Он, конечно, завелся, да дамочка его успокоила, говорит: брось, мол, я и так устала.

— Она по имени его назвала?

— Вот не помню. — Но тут же он оживился, пригладил усы. — Он на конечную брал, слышал, вроде сказал кому-то привет передавать. А дамочка фыркнула. Это я запомнил. У меня слух… Не смотри, что старый, а слух у меня тренированный. Я ведь в вохре наслужился, а там внимание требуется. Ты меня знаешь, товарищ Семгин. Вот Талицкий: он меня не признает, видать. А я и его знаю…

Виктору сделалось неловко, что он не может узнать этого худощавого человека с морщинистым, задубелым лицом, и он только пожал плечами в смущении.

— Вы ведь, мастера, на себе зацикленные, — усмехнулся Калмыков. — А я, когда на охране работал, мне каждого человека требовалось знать. Ну, и ты мимо меня. А другие… Ну, теперь что? Теперь скажу — иногда кому что вынести надо, мне «рыжик» сует. Спирт в институте дармовой. А у меня на этот «рыжик» сердце слабое было. Пропускал. Государству не убудет, да и люди знают, что несут, секрет не вынесут, их же потом за шкирку… В общем, это хорошо, что твой директор меня шуганул, — обернулся он к Семгину. — Мы же с ним старые знакомые, он меня и на работу принял. А когда гнал, говорил: для твоей же пользы, Калмыков. И в больницу уложил… А ведь, бывало, он у меня под конвоем ходил.

— Это как? — недоуменно спросил Виктор. От пива ему стало легче, он взбодрился. Услышанное было неожиданным, и Виктор недоуменно посмотрел на Семгина, но тот продолжал невозмутимо курить, и Виктор понял: Гоша об этом знает.

— Хе, — хмыкнул Калмыков, блеклые глаза его залукавились. — Ты что думаешь, у человека одна только жизнь бывает? Я сам-то их сколько пережил — не счесть. В разных шкурах мотался. Э-э, е-мое! Родом-то я из башкирских мест, неподалеку от Стерлитамака. Там смолоду на земле горбатился. Батя задумал меня в командиры армейские определить. И через военкомат в училище направил. А тут война-зараза… Ну, сначала я в запасном ошивался, народ обучал, а потом… Тут и вспоминать неохота. Войны под завязку наелся. Два ранения. Потрубил после победы еще два года в армии. А при мне погоны капитана. Поехал домой. Батя помер, сестры замуж повыходили. Поглядел я на крестьянскую жизнь, как люди маются. Ну ее, думаю, к черту! И в Стерлитамак. А там уж нефть нашли, газ, завод строят, еще чего-то. Узнали — капитан, в органы вызвали, говорят: тут у нас зэки ишачат, начальник лагеря военного человека ищет на охрану. Пойдешь? Вон город строят, Салават. Домишко там тебе поставят. Деньги большие кладут, приварок, сто граммов полагается, жилье опять же. Бабу найду, буду жить. Чем плохо? И пошел. Баб там, между прочим, полный перебор оказался, да красивы, гадины. Я себе почище выбрал: молоденькая, а уж в торговле шурует директрисой. Нормальная баба оказалась, а потом словно сглуздилась. Орать начала. Я ей под зад, говорю: мотай и чтоб духу не было. Нашел другую, тихую. С ней, между прочим, до сих пор и проживаю… А к чему это я вам свою биографию вдруг стал излагать? — нахмурился он.

— Да из-за директора, — напомнил Виктор. — Мол, он у вас под конвоем ходил.

— А ходил, как же, — встрепенулся сразу Калмыков и поправил на груди линялую гимнастерку. — Тут вот у меня дочь Высоцкого на маге слушает. Гудит басом, да еще другой какой-то нерусский поет, все про вертухаев. А что они про них-то знают? У вертухаев этих тоже жизнь собачья была. Там степя. Колонну как собьют, на работу поведут, мало, у него свечка в руках, и еще у кого собака на поводке. Ему глаз да глаз нужен. А вьюга как закрутит. Хочешь не хочешь — веди. Вот он и ведет этих зэков в озлобленности. В том лагере шарага оказалась. Им отдельный барак, ну и дом для работы. Эти в тепле. Мне генерал их и доверил. Смотри, говорит, они ответственное задание правительства выполняют. Ни хрена себе, в соседних бараках уголовная сволочь да бандеровцы, власовцы, полицаи. Я ж сам навоевался, понимаю, какая это сволота. А тут… правительственное задание. Но приказ — значит, приказ. Народ такой — несобачливый, тихий. Кто чертит, кто в разных приборах ковыряется. А то, бывает, зайдутся спорить — ничего не пойму. То ли по-нашему говорят, то ли еще по-какому. Я на них: про политику не сметь! А они мне: нет, у нас тут инженерный обмен. Ну, что я?.. Но вообще, конечно, кумекал — они и про политику. Да, думал, ну их! Еще доложишь не так. Мне главное, чтобы порядок был. И, значит, когда к ним пригляделся, то вижу, они особо двух человек отличают. Одного старика лысого с кривым носом, то ли кавказец, то ли еврей, по фамилии не поймешь — Гурия. Этот в споры не ввязывался, делал все молча, но если глянет на тебя — ну, бес, да и только, такой взгляд — помереть можно. Он у них за старшего, если слово скажет — закон. А другой — маленький, молодой, веселый, мурлычет себе песенку, но если кому что надо растолковать — к нему тащатся. Он быстро соображал, с ним тоже никто не заводился. Однажды к нему военные нагрянули и наш генерал с ними. Все в каракулях своих, в бурках — и к этому маленькому. Наш генерал как на страже стоит, а военные на него ноль внимания, угощают маленького папиросами, рассуждают. Я вижу, они инженерной службы, часа два мяукали, потом ординарцев кликнули. Те пару ящиков приволокли и — к свободному столу. А там колбаса, икра. Ну, такой закусон! Я и не видал такого. Балыков одних сколько и водяра. Наш генерал хмурится, даже какому-то военному пригрозил: я, мол, об этом доложу, это форменное безобразие, так не полагается. А у того на звезду побольше, тот отвечает: бери, мол, стакан и пей, пока я тебе кругом не скомандовал. Ей-богу, конец света!.. Вот этот маленький, по фамилии Кучеров, и есть наш директор.

— У нашего директора другая фамилия. Сольцев.

— Ха, — рассмеялся Калмыков, — это он сейчас Сольцев, а тогда Кучеров был. Говорят, ему специально такую фамилию из-за секретности присобачили… Ну, после того случая их всех, всю шарагу, от нас забрали, я уж и не знаю куда. Секретный объект. Вот вещицы какие бывают. Правда, вскорости Сталин помер, и лагеря наши в роспуск ушли. И вот что, понимаешь, е-мое, думаешь, все из этого Салавата драпанули, подалее от мест, где уродовались? А ничего подобного. Полгорода собой заселили. У кого за это время, пока отбывал, жена сбежала к другому, кому эти места пришлись… В общем, стали обживаться, жилье получать. И что ты думаешь, порода какая человеческая. Бывает, сосед к соседу в гости ходит, а один зэком был, другой вертухаем. Во дворе в домино режутся. И генерал остался. У него там особняк крепкий. Я бывал. Где он еще такой добудет? В отставку ушел, но без дела скучно — кладовщиком каким-то нанялся. Не знаю, живой ли?.. Ну, а я там поболтался, поболтался. Место угарное, завод по химии сделали, опять же газ, нефть. Я и смылся. Вроде бы еще демобилизованный был. Прибыл сюда, домишко купил. По тем временам незадорого. Деньги были.

— Откуда? — ухмыльнулся Семгин.

Калмыков хмыкнул:

— А это, е-мое, не твоего ума дело. Были, и все… Вот и живу. Ну, узнал, институт строится, пошел туда, начальником вохры взяли. В первый же день иду по объекту, и прямо на меня машина прет, а из нее этот маленький Кучеров вылезает. Поглядел на меня, усмехнулся: ну что, там меня под охраной держал и здесь будешь? Думал, выгонит, а он нет. Иной раз и остановится, покурит со мной, повспоминает. Ну и жил бы. Да вот «рыжики» довели… Я уж, кажись, сказывал, директор меня в больницу и уложил. Потом уж куда мне? На пенсию. Да тоже одним садом-огородом заниматься неохота. Пошел, видишь, кассиром на станцию на полставки. Сорок рублей положили. А там две старухи в кассе сидят, я им вроде подспора… Ну, видал, всю свою жизнь вам рассказал…

Он подумал немного, опять хмыкнул, открыв желтые зубы:

— А вы, если этого чистенького ищете, вы у ремонтников поспрошайте. Они машины ремонтируют. Вот Гоша всех знает…

— Мысль хорошая, — величественно кивнул Гоша. — Да номера не знаем. — И, сложив губы трубочкой, прогудел, этим давая знак Виктору, что пора ехать.

Они быстро миновали улочку и остановились у небольшого пролеска, покрытого молодой листвой, ветви слабо колебались, за ними небо казалось позеленевшим, словно листья отдавали ему свой свет, хотя над домами висела серая наволочь. Виктору хотелось выйти из машины, уйти в этот пролесок, остаться одному, чтобы отрешиться хоть на мгновение от всей скопившейся у него на душе пакости.

— Ну и мразь, — неожиданно сказал Гоша, его крупное лицо побагровело, он торопливо достал сигареты.

— Что же ты меня к нему возил? — раздраженно сказал Виктор; он все еще смотрел на свежий перелесок, белые стволы берез зазывно тянули к себе. Ох, как же хотелось туда! Но меж ним и этим небольшим островком чистой природы уж легла незримая граница, которую вот так запросто не перешагнешь, чтобы уйти от себя, от своих невеселых мыслей.

— Надо же было узнать хоть что-то о той сволочи, — ответил Семгин, поправил тяжелые очки и глухо вздохнул. — Вот смотри, Витяша: мой шеф — голова, ум, которому во всем мире цены нет, под свечкой у этой гниды ходил. А ныне не только его терпит, а еще и помочь норовит. А повернись все опять наоборот — тот же Калмыков первым побежит на шефа стучать. Хоть и не знает о нем ничего, но придумает, найдет, что придумать да снова свою силу показать.

Виктор из всех знакомых своих Гошу Семгина выделял особо, скорее всего, потому, что этот могучий, вроде бы даже на первый взгляд барственный мужик вдоволь помотался по стране, работал на кранах, водил самосвалы, да и вообще никакой работы не боялся, скорее всего, не случайно и шеф его выбрал себе в водители, зная надежность Семгина.

— Ты считаешь, Калмыков над людьми куражился?

— Ха! А кто из них не куражился? Волки. Туда других и не брали. Потому они и пили смертную. Поди ты, живет, пригрелся, облинял уж весь, а небось ждет: может, к старому повернется. Времена-то какие — опять падалью запахло.

— А ты не ждешь?

— Эх, Витяша, — глухо вздохнул Гоша. — Рад бы не ждать, да нас под страхом всеобщим зачали и в страхе учили, как лягушат в гнилой воде. А прыгать начали, сообразили: надо от болячек этих бежать. Вот чуть почуем, пахнет бедой, и — когти рвать. Так нас и носит по свету… Я ведь и отсюда чуть было не рванул. Меня года три назад гебешники позвали. Нет, не с угрозой, а с лаской. Ты, мол, парень тертый, понятливый, а шеф у тебя фигура заметная, но сам знаешь, где побывал, так что ты за ним… Если что — к нам… Мне бы этому кавказцу, что меня приманивал, тут бы в кабинете морду набить, а я как щенок блудливый от него, зубами клацая, выполз. Э-э, нет, думаю, вы меня на крючок не возьмете, нынче же рвану, куда билет достану. На самосвал всегда посадят. Так бы небось и сделал, да решил: а что же я своего шефа подводить буду? Он и так страдалец, хоть и на верхних рядах сидит. Все ему в тот же день и передал. А он и не удивился, сказал только: живи спокойно, плюй на них. И забудь. Я вроде бы и забыл, да не очень. Все равно езжу да оглядываюсь. Вот и суди сам: жду я беды или нет? А что, думаешь, миновала та пора: свистнут и начнут хватать кого попадя, чтобы страху нагнать? Народишко-то в недовольстве пребывает. Сколько можно голодовать? Ни мяса, ни молока, ничего ведь не покупаем, все достаем, да одни речи… речи… Один шамкает, другой мямкает. Когда народ окончательно изголодается, он и страху лишится. А без страха все может быть… Вот таких, как Калмыков, только молодых да здоровых, сколько вокруг нас понатыкано. Они в готовности, ждут… Вот так-то. Ну, поехали, — горько сказал он и тронул машину…

Виктора в этот вечер охватила такая тяжкая тоска, что он не находил себе места. Он лег пораньше, но заснуть не мог: то начинало казаться, что-то плохое происходит с Ниной, он вскакивал с постели, бежал к телефону, дозванивался до дежурной в больнице, но ее полусонный голос не успокаивал. Он опять ложился, и становилось еще более невыносимо; он знал, чувствовал — в этот вечер Нина тоскует, за ней ведь тоже глухой тенью стоит одиночество, а как может оно угнетать душу, он не раз испытал на себе.

Сколько Виктор навидался разных неприкаянных людей, знал: одни мечутся в поисках истинного дела для себя, чтобы оно, завладев человеком целиком, не оставляло места для тоски, но никто и никогда не может удовлетвориться только этим. Человеку нужны другие, чтобы поняли и приняли его, и его дело, и его мысли, и его душу. А иные от одиночества, не имея истинного признания, сбиваются в стаи, иначе им не совладать с жизнью, в стае нет законов любви и дружбы, там злоба и беззащитность прибивают друг к другу людей. Он понял это, лишь окунувшись в огромный и не проясненный для себя мир.

В армии ему было неплохо, его отправили на Курилы, там узнали, что он электронщик, да еще приборист, направили в мастерские. Служилось легко, и места те нравились. С яркой растительностью, угрожающим вулканом, с девичьими поселками, населенными работницами рыбзаводов, прибывшими сюда на заработки, с яркими закатами и восходами, теплым морем, славящимся своими отливами, когда широко обнажался плотный песок и по нему, как по асфальтовой трассе, шли машины.

Виктору после службы ехать бы в Москву, но его соблазнили геологи. У них было много приборов, которые часто выходили из строя, надо было посылать на ремонт к черту на кулички, работы приостанавливались. Виктор для них был счастливой находкой. Жили геологи вольно, ходили бородатые, пахнущие потом, часто и много пили, а после этого или буянили, или пели песни, деньги они зарабатывали бешеные и считали себя людьми особой породы. Поначалу Виктор хотел от них сбежать, потому что недели через две после того, как он начал работать, в партии случилась дуэль. Начальник, крепкий мужичишка с длинными руками и прыщавым носом, стрелялся с радистом — голубоглазым бородачом. Дуэль была непростая, стрелялись из карабинов на поляне, не стоя, а лежа, каждый имел право менять позицию, и они переползали от кочки к кочке, укрывались за кустами и пуляли друг в друга — настоящий бой. Длилось это с полчаса, пока радист не пробил начальнику плечо, кости не задел, пуля вырвала клок мяса. Начальника перебинтовали и увезли в «уазике» в лесной поселок, где была больница.

Виктор ожидал: приедет милиция, начнутся всякие разборы, но ничего не происходило, да и вообще все делали вид, будто никакой дуэли не было. Виктор не выдержал, спросил у здоровенного геолога с добрым лицом: что, так и похерят эту историю? Тот бугай молча встал, поднял Виктора за грудки так, что треснула гимнастерка, прижал к стволу лиственницы, прохрипел в лицо:

— Вздумаешь стукнуть — убьем.

А дуэль у них произошла из-за Сталина. Голубоглазый радист у себя в палатке повесил портрет генералиссимуса; начальник увидел, приказал: «Снять гада!» Вот тогда они завелись, начальник кричал, что бывший вождь — кровопийца, урка, ублюдок, севший беззаконно на трон, а молодой голубоглазый радист фырчал в ответ, что только такой сильный мужик и может вести за собой народ. Они ругались и пили двое суток, а на третьи придумали стреляться.

Начальник не так уж и долго пролежал в больнице, вернулся, и все пошло своим чередом: скитались по тайге, ничего не находили, но писали липовые бумаги, врали в радиограммах и тайно ненавидели друг друга. Вот тогда Виктор и понял: они хоть и называют себя группой, но это стая, рыщут сами по себе, потеряв человечье обличье, и спаяла их не жажда свободы, а безразличие к другим. И, поняв это, он ушел от них, хотя потом не раз встречал такие же людские стаи. Одни рубили поселки, валили лес, искали золотишко, другие промышляли рыбой или зверем. Но то вовсе не были артели, где мастер уважает мастера, и когда окончательно надоедали друг другу, сходились в свирепых драках и разбегались, чтобы снова прибиться к подобным себе.

И сейчас, вспоминая это, Виктор думал: наверное, и те, кто ходил с автоматами, охраняя взятых под стражу невинных людей, такие, как Калмыков, тоже были не войском, не отрядами, а все той же стаей и законы в них были вовсе не воинские, как в армии, а все те же нелюдские…

Глава третья

1

Мысль, что необходимо найти преступника, обрастала злобой мщения, и это чувство было новым для Виктора. В повседневности он считал: лучше подавить в себе злое начало, чем жить жаждой мести, — мало ли на какие острые каменья не наступаешь, нет-нет да кто-то подложит их под обнаженные ступни, и не случайно, а по злому умыслу. Если с каждым сводить счеты, то можно растравить себя только на это и вконец озлобиться. Однако ж прежде любая подлянка была, как правило, обращена на него лично и он сам, только сам волен был решать — отвечать на зло злом или, покорясь судьбе, вознестись над ним, чтобы не воспринимать окружающий мир вечно ощетинившимся против тебя. Приняв это как необходимую житейскую мудрость, он убедил себя, что намного облегчил свое существование.

Едва увидев «Жигули» белого цвета, он невольно старался заглянуть в кабину, чтобы проверить, нет ли там наклеек на черной панели — улыбающийся негр, японка, держащая цветы. Он подходил к стоянкам, останавливался на перекрестках, когда для автомобилей давали красный свет. Эти самые наклейки представлялись ему по-разному, он никогда таких не видел, а если и видел, то не запоминал — нужны ему цацки! Виктору даже начинали сниться негр и японка. Он попросил у Семгина: передай ребятам в гараже, на автостанции, как только увидят нечто подобное, сразу бы сообщали ему или записывали номер машины. Он твердо решил: на милицию надейся, а ищи сам…

К Нине наведывался иногда по нескольку раз в день. Ей не становилось лучше, и это его беспокоило. На другой день после того, как он впервые побывал у нее, а затем позвонил Семену Семеновичу Кирке, его вызвали к проходной, и он увидел человека в синем костюме, полного, с барственным, холеным лицом, а рядом с ним седую горбоносую женщину с черными твердыми глазами.

— Прошу извинения, — бархатистым голосом проговорил Семен Семенович, — но вот мы… я и Лия Ревазовна, приехали, чтоб повидать Нину…

Виктор тут же из проходной позвонил в мастерскую, предупредил, что его не будет час, а то и больше, и повел профессора с женой к больнице.

Они ему понравились сразу. Тревожно, с искренним беспокойством расспрашивали они Виктора о случившемся. Осведомились, хороши ли в больнице врачи, не надо ли привезти опытных консультантов. Когда он отвечал, то у Семена Семеновича дрожали губы, а Лия Ревазовна даже всплакнула.

— Какой же сволочизм! — неожиданно зло воскликнул Семен Семенович. — В наше-то время… Такую умницу…

И у Виктора самого чуть не навернулись слезы от того, с какой болью произнес это Семен Семенович, будто Нина была его дочь или близкая родственница.

Виктор довел их до больницы, сказал, что он уж ныне побывал там и его больше не пустят, а они без церемоний пусть направляются к главному врачу, он человек хороший, легко их поймет, и тут же предупредил, что будет ждать на скамье под липой. Он проследил, как Семен Семенович, придерживая под руку жену, направился к подъезду, как открыл перед ней дверь, пропуская вперед. Было в этих людях нечто старомодное и милое сердцу Виктора, и он подумал: наверное, они всегда вот так живут, уважительно относясь друг к другу, а это нынче редкость.

Чем дольше он ждал, тем почему-то его сильнее охватывало волнение. Втемяшилось, что врачи скажут Семену Семеновичу больше, чем сказали ему, профессор с профессором найдут доверительный язык… Конечно, перед Семеном Семеновичем не будут таиться, ведь Нина его аспирантка, и он точно должен знать — вернется ли она к делу, которое ведет, или ей грозит инвалидность… Она вернется, вернется, стал он уверять себя. Хотела того Нина или нет, но она утвердила в нем веру в себя, которая до встречи с ней была зыбкой, расплывчатой, несмотря на то что все вокруг считали его мастером. Но вера в себя это не только мастерство, а и убежденность, что ты кому-то очень нужен, что другой тоже не сможет без тебя. А без Нины… Вернется одиночество, и вряд ли он сумеет совладать с собой. «Это конец», — подумал он… Но ведь, черт возьми, и от него что-то зависит, чтобы конец не наступил, и если в нем все собралось в единый узел и он может действовать, то и должен это делать. Ах как жаль, не предупредил Семена Семеновича, чтобы тот всячески внушал Нине надежду! Ну, пусть она защитится осенью, это ведь не так уж важно. Пусть даже и не защитится, но она ученица Семена Семеновича и должна вести его дело дальше… Впрочем, такой человек, как этот профессор, наверняка сам додумается.

Так он сидел, погруженный в свои мысли, когда его робко окликнули, дохнуло слабым запахом бензина. Виктор вскинул голову — перед ним стоял Поздняк в новенькой синей робе, бритый, причесанный, и глаза его были светлы, как у младенца. Виктор усмехнулся: или снова взяли на работу, или приласкала какая-то женщина. Он достал из куртки сигареты «Космос», щелкнул зажигалкой, сказал:

— Я, Витяша, посижу с тобой.

— Садись. — Но тут же по глазам Поздняка увидел, тот хочет что-то сказать ему, да мнется… — Слушай, мастер, — сказал Виктор, — ты что за душой держишь?

— Да вот, понимаешь, Витяша, — проговорил он, затягиваясь так, что его желтоватые щеки провалились, а кожа на скулах натянулась. — Это, того… понимаешь, дела какие… Это я твою женщину на асфальте нашел…

— Как нашел?

— Да шел по ночному времени от одной, вижу, человек по асфальту ползет… Пригляделся. Кровищи на ней. Вижу — твоя… Ну, понимаешь, я ее на загорбок — и понес. Она стонет… Да что делать — несу. Может, и не донес бы, да черти помогли.

— Какие еще черти?

Поздняк хлюпнул носом, сказал уныло:

— Да какие? Обыкновенные. Их трое у меня. — Поздняк неторопливо огляделся, вздохнул. — Да они ничего, народ приличный, только без одежды ходят.

— Куда ходят?

— Да за мной, Витяша. Два мужика и одна баба. Так-то у них все шерстью укрыто, только у бабы сиськи видны, правда маленькие. Я пощупать хотел — не далась. Ну да бог с ней. Они вообще со мной не очень говорят. Это я им больше про всякое рассказываю, просвещаю.

Нет, от Поздняка не пахло, он был трезв, и Виктор понял: если он сейчас усмехнется или сделает еще нечто подобное, то Поздняк просто встанет и уйдет, обидевшись.

— И давно они за тобой ходят? — серьезно спросил Виктор.

Поздняк поднял к нему младенческий взгляд, ответил:

— Да уж года два… Однако не каждый день. В общем, днем и не ходят. Правда, иногда зимой идут, слышу, снег за спиной хрустит. Но днем все же их не видать. А ночью они меня всегда дожидаются. Ну, а что тут такого, Витяша? Дело обыкновенное. Надо ж им к кому-то прибиваться. Я, вишь, не богатырь, да и они росточка маленького. Когда они появились, я сначала испугался, потом пообвык, да и жалко их. Глаза-то у них испечаленные. Видать, тоже несладко живется. Только ты… это… не говори народу. Я на станции одному сказал, а он, дурак, понес по всему свету: мол, у Поздняка горячка, ему пшата мерещатся. Я тоже думал, что пшата. Сам знаешь, в запой уйду, потом всякое может привидеться. Так вот, когда я пью, черти-то не приходят. Не любят они меня пьяного. А отойду, похмелье выйдет, они являются и с укором так глядят. Особенно баба. А мне от ее взгляда тошно даже делается, нехорошо как-то. Кляну себя, вроде бы исповедуюсь. Мол, более ни капли. Да ведь опять занесет. Я, конечно, их голоса не слышал, а мысли угадывал. Один из них, что постарше, вроде бы другим внушал: не тревожьте его, он такой сделанный, погубленный частью души. Однако же, Витяша, у меня и другая часть есть. Целая. Сам знаешь, ты же мастер…

Виктор знал, что с Поздняком надо быть терпеливым, и все же не выдержал, сказал:

— Да ты мне про Нину лучше…

— А, да, да, конечно. — Он опять глубоко затянулся. — Ну, значит, иду, вижу… Испугался. Но донес до дому-то твоего. А в дом входить боюсь. Положил у калитки. Черти тоже на нее смотрят. А она будто ожила, поползла к крыльцу. Нет, думаю, нехорошо. Занес на крыльцо, отмычкой дверь-то открыл, крикнул тебя, а сам деру… Плохо как-то у меня вышло. Испугался. Думал, сейчас милицию вызовут, потом решат, я, мож, ее. Да и черти эти. Тебя еще испугают…

Виктор слушал, и ему становилось еще тяжелее. Выходило так, что, если бы Поздняк не наткнулся на Нину на дороге, она бы могла там и умереть, хоть и пыталась двигаться, носил вряд ли хватило бы добраться до его дома… Странный человек этот Поздняк, сделал добро, а таился. Может быть, действительно боялся? Да и не в больницу ее понес, а к нему — наверное, считал, так лучше. Прекрасный мастер, цены ему нет, а запуганный, ущербный от пьянства своего, а может быть, еще от чего-то другого, вот и живет не по-людски, все у него не так, а теперь еще и черти…

— Спасибо тебе, — сказал Виктор. — Я не знал. Правда, она говорила, что ей вроде бы почудилось, кто-то ей помог… Спасибо.

— Да ты что, Витек. Иль мы не свои?.. Только ты того… в милицию не надо. Ладно?

— Чего ты ее боишься?

— А я ею с детства пуганный. — Он кинул окурок в урну, потер пальцами уголки припухлых губ, словно утирался после курения. — У меня же батя мильтоном был. Бугай такой. Мать лупил. Считал — на все дозволение имеет. Вот и прокололся. С приятелем одного мужика отмутузили в ночное дежурство. Они в машине мотались. Патруль. Деньги забрали. А мужик оказался серьезный. Чин имел в органах. Номер машины запомнил. Батю и взяли. В колонию строгого режима загремел, да там богу душу и отдал. Вот я их боюсь. Доверия к ним нет у меня.

— А Еремея?

— Он ничего, а попадись к нему, что будет?.. До него тут был один… Я ему сколько переплатил. Он считал, я мастер, лопатой гребу деньгу, ну и теребил. Я давал. А как не дашь?.. Вот в гараже я им фигу с маслом показывал. Там ведь поборщики кругом. И за деталь отдай, и за то, другое. И начальнику надо, чтоб дал заработать. А я себе цену знаю. Зачем мне им платить? Ко мне и так народ в очередь просится. Своих-то я шугал. Они меня боялись, а не я их. А вот милиция… В форме все же.

— Слушай, Поздняк, ты ведь часто левачишь.

— А жить на что? — вдруг посуровел тот.

— Да нет, — махнул рукой Виктор, — я не в упрек. Совсем другое. Послушай, тот фрайер, что на Нину напал, в белой «шестерке» разъезжает.

— Это уж ребята говорили. Да этих «шестерок»…

— Ну вот, есть примета. На панели у него две круглые наклейки: на одной негр зубы скалит, на другой японка держит цветы. Не попадался такой?

— Так ведь я в кабину-то не лезу… Мое дело движок больше. Или под телегу. А если и лезу… Знаешь, нынче сколько всякого пижоны клеят. Разве я на это смотреть буду? Губошлепы Сталина даже лепят. Будто он им сродственник какой. Я одному говорю: ты уж Гитлера найди, может, он тебе крестным отцом станет. Весь, понимаешь, в коже и железных заклепках. Надо, говорит, и найду, а твое, мол, дело — чини. Ну, ты знаешь, я возиться с ним не буду. Спор что? Язык пачкать. Я ему, гаду, так движок сделал, что наверняка через полсотни километров к черту полетел. А как еще накажешь? Нехорошо, конечно, такое для мастера. Но пусть тоже помнит…

— Может, ты и прав. Но я не об этом. Ты вот, когда чинишь, все же поглядывай. Может быть, «Жигуль» с такой приметой попадет…

— Понял, Витяша, понял. Только я тебе тогда, а не в отделение. Хорошо?

— Даже очень.

— Ну и ладно. А насчет чертей ты, Витяша, не сомневайся. Это я тебе точно говорю. Зачем врать-то мне? Вот когда они появились, я думать стал, кто они есть. И сообразил — отринутый народ. Может, были когда-то светлой силой, а затем их наказание постигло, они к таким же отринутым и тулятся. Ну, сам подумай, я вот в больнице лежал, там что ни запойный, так тоже чертей видел. Нет чтобы какую-то ведьмяку или крокодила, а именно их. И не только в государстве нашем, за океаном, говорят, тоже… Вот со мной лежал один, признался, у него их двенадцать. На работу в трамвае едет, они с ним, все боится — кто затеряется, так и стоит на остановке, считает, все ли вышли. Они, Витяша, не случайно к другим-то не являются, они только к таким, кого в чистую горницу не пускают. Вроде меня… И ничего тут особого нет. Нормальная жизнь. Ну, я пойду. Тут из одного гаража хапугу шуранули, так я иду наниматься. Сказали, возьмут. А чего им меня не брать? Я же один, как и ты, за десятерых лопачу. Ну, бывай. В общем, помнить буду…

Виктор пожал его огрубелую руку, и Поздняк, одернув синюю спецовку, двинулся дальше. Какая-то жалость к этому незадачливому человеку пронзила Виктора. Ему захотелось его окликнуть, сказать слова добра, приободрить его, хотя вроде бы он и не нуждался в этом. Вот же как случается: и добрый, и работник золотой, а твердого места под солнцем ему не дано, мотает из одной стороны в другую. Неужто и в самом деле не случайно о таких говорят — это на роду ему написано. А кем, кем написано? Или не хозяин человек судьбы своей? Значит, не во всем хозяин, а помочь по-настоящему часто бывает некому. «Надо бы с ним еще поговорить, — подумал Виктор. — Вот прояснится с Ниной…»

Он увидел, как выходили из больницы Семен Семенович и Лия Ревазовна. Профессор бережно поддерживал жену под руку, когда спускались по лестнице. Они направились к Виктору, он поднялся им навстречу. Семен Семенович нервно оглаживал холеную бородку, глаза его были остры и жестки, тем не менее он попытался улыбнуться.

— К сожалению, нам надо возвращаться в Москву. Кажется, тут недалеко стоянка такси…

— Да, возле универмага, — ответил Виктор. — Я вас провожу.

Теперь Семен Семенович и его взял под руку, сказал:

— Вы уж меня извините, но… я не знал о вашем существовании. Нина вроде бы нам все доверяла о себе… так мы думали, но о вас не говорила. Однако я чрезвычайно рад… Слава богу, есть кому о ней позаботиться. Я обстоятельно говорил с главным. Он утверждает, что, несмотря на внешние повреждения, все более или менее обошлось. Главное, нет трещин черепа, гематома рассосется, сотрясение пройдет. Пришлось повозиться с ногой. Надо быть действительно варваром, чтобы намеренно проехать по ноге… Может быть, этот негодяй вообще хотел ее убить, но она сумела увернуться. Такое предположение есть. — Он вздохнул, снова провел по бороде, пальцы его дрожали. — Никому ведь не предусмотреть беды. Она, так сказать, не планируется… Сколько горя всякого в нынешнем году обрушивается на людей. Ведь недаром говорено, что познать судьбу никому не дано, предугадать еще можно, но познать… Вот так мы становимся людьми, верящими в фатум. — Он вздохнул. — У вас есть наш телефон, Виктор, в случае чего звоните.

Они дошли до универмага. В это время здесь было много машин, и взять такси до Москвы не составило труда.

Виктор посмотрел, как они отъехали, и тоска, зародившаяся в нем еще ранее, усилилась, стало муторно, тяжело, как бывает в непогоду, когда ты оторван от всех и занудный шелест дождя за окнами становится невыносим. Но на улице было солнечно, около универмага крутились люди, прятали что-то по сумкам, другие вбегали в здание торопливо, с надеждой, а вдоль тротуара блестели многоцветные крыши автомашин.

Надо было возвращаться на работу, и он пошел вдоль длинного строя машин, по привычке вглядываясь в каждую из них. Белый кузов немедленно привлекал его внимание, он приседал, чтобы лучше разглядеть темную панель — нет ли на ней наклеек. Он понимал никчемность такого занятия, но иначе не мог. Поиски стали его навязчивой идеей. Иногда ему казалось, нужно особое везение, чтоб добиться результата, а иногда думал: человек, который приезжал сюда и провожал на станции женщину, непременно должен объявиться в городе, даже если живет не здесь. Ведь был-то он по каким-то важным делам, а значит, есть шанс, что появится снова… Надо искать, обязательно надо искать.

Осмотр машин отвлекал его от тоски, и потому Виктор не спешил. Он уже прошел почти до угла, как почувствовал некий сигнал: вот оно. Вгляделся в машины, которые были поблизости, но белой «шестерки» среди них не было. Но ведь что-то мелькнуло?.. Что? Он повернулся и стал внимательно заглядывать в кузова автомобилей и вдруг увидел в оранжевой «Волге» круглую наклейку на панели. На ней улыбался негр, показывая ровные белые зубы, а по низу шла надпись по-английски.

Он вдруг разволновался, понимая — тут явно что-то крылось… Конечно, он не очень приглядывался раньше к подобным картинкам, но все же ему чудилось — такой прежде не встречал. Ведь возможна какая-то связь между владельцами «Волги» и белой «шестерки». Черт возьми, нельзя упускать даже маленького шанса.

Владелец машины наверняка скоро появится, здесь не служебная стоянка, оставляют автомобили те, кто приехал в магазин. Надо ждать. И он остановился на тротуаре, вглядываясь туда, где крутился народ у входа в магазин. Каждый человек, направляющийся теперь в сторону Виктора, возбуждал его внимание. Он так был увлечен своими наблюдениями, что чуть не прозевал владельца. Вздрогнул и тут же очнулся от стука закрываемой дверцы, оглянувшись, увидел, что в «Волге» сидит черноволосая женщина, рука ее с ключом тянется к замку зажигания. Он рванулся вперед в невероятном прыжке и, чуть не упав на капот, оказался подле женщины. Она сидела за приоткрытым стеклом, немолодая, с чуть раскосыми глазами и округлым лицом, загорелая. Сразу бросалось в глаза — она в хорошей спортивной форме. Женщина уже повернула ключ зажигания, машина завелась, но не тронулась с места. Женщина быстро, оценивающе взглянула на Виктора, видимо, что-то в лице его вызвало у нее любопытство, и она спросила с едва уловимой насмешкой.

— Что-нибудь случилось?

— Да, — выпалил он и сразу же указал на наклейку. — Откуда у вас это?

Теперь женщина улыбнулась:

— Вы что, коллекционер?

И тут он понял, как все нелепо выглядит и как ему трудно будет объяснить свое любопытство, но сделать это надо, во что бы то ни стало надо. Ему стоило усилий взять себя в руки.

— Нет, нет, — сказал он. — Не подумайте ничего плохого… Это не пустяк. Совсем не пустяк. Я ищу человека, понимаете, человека, у которого на машине вот такая же наклейка. И еще одна. Он преступник.

— Ого! — воскликнула женщина и снова улыбнулась. — Ну, а при чем тут я?

— Что написано на этой бумажке?

Он понимал: она в любое мгновение может послать его подальше и тронуть машину, а может и принять его за сыщика, потребовать документы. Но женщина поворотом ключа выключила двигатель. Она была явно заинтригована, а возможно, принадлежала к тем, кто любит разного рода необычные истории.

— Если вы не знаете английского, я переведу. Но у меня условие: вы посвятите меня в тайну.

Ему не нравилась ее насмешливость, более того, она начинала раздражать, и он решил нанести удар сразу.

— Тайны нет, — жестко сказал он. — Тот, кто сидел за рулем машины с такой наклейкой, пытался изнасиловать женщину. Когда ему это не удалось — он изувечил ее. Она моя невеста. Вам этого достаточно?

Голос его в конце сорвался, и он заметил, как черноволосая вздрогнула. Видимо, она только сейчас поняла, что не из праздного любопытства и не шутки ради он подошел к ней. Она торопливо вынула из сумочки сигареты, протянула Виктору.

— Спасибо, я не курю.

Она чиркнула зажигалкой, и тяжелая складка образовалась меж ее бровей, глаза еще более потемнели.

— Я слышала, — тихо сказала она. — Но сейчас много всяких слухов…

— Это не слухи, — тяжело сказал Виктор.

Женщина взглянула на наклейку, вздохнула:

— Мне ее приляпал коллега. Мы с ним вместе были на симпозиуме, посвященном проблемам Африки. Их давали не всем, только участникам. Я не люблю никаких картинок, но этого негра я знаю. Он известный деятель прогрессивного движения, и он мне симпатичен. Но… я, конечно, не о том.

— Да, не о том… Хотя и это важно, — все так же жестко сказал Виктор. Он на мгновение сам удивился, откуда у него прорезался такой тон, но тут же успокоил себя: иначе сейчас нельзя. — Кто ваш коллега?

Она ответила не сразу, сделала несколько затяжек, сняла с накрашенной губы крошку.

— Но этого не может быть. Ему за шестьдесят, и у него нет машины. А тот, кто это сделал…

— Он молод. Ну, может быть, вроде меня. В бежевой спортивной куртке. У него белая шестерка «Жигулей». И кроме такой картинки на панели есть и другая — японка держит цветы…

— Это все, что вы знаете? — спросила женщина.

— Все.

Она сидела задумавшись, курила.

— Вы что-то хотите вспомнить?

— Да, конечно. Тех, кто был на симпозиуме… Но это трудно. Кажется, у меня есть общая фотография…

— Вы дадите мне ваш телефон?

Она посмотрела на него внимательно, сказала:

— Я запишу ваш. А меня если нужно будет найти, вы это сделаете по номеру машины. Не так ли? Договорились.

— Хорошо, — ответил Виктор.

Все-таки она приняла его за работника уголовного розыска, но это не важно, пусть принимает за кого хочет. Он сейчас же свяжется со Ступиным, пусть тот действует, ведь теперь есть хоть маленький, но проблеск надежды.

2

Николай Евгеньевич засиделся дома. Все материалы по Крылову ему подготовили. Теперь можно было идти в лобовую атаку, и он прикидывал, как это лучше сделать. В этой задумчивости и застала его Наташа, внезапно войдя в кабинет.

Одета она была в легкие желтенькие брючки и такой же жакет с удлиненными лацканами. Наташа следила за модой, это желтое шло к ее черным волосам. Когда-то они у нее были рыжие, и она любила все яркое, губы красила ярко, одевалась броско, а потом перекрасилась. Николай Евгеньевич помнил ее рассказ, как она девчонкой от злости, что ее во дворе дразнили Рыжиком, остригла младшей сестре волосы, загнав ее под стол, потому что у сестры были пышные черные кудри. Наташа признавалась, что когда стригла, то испытывала, как она сама выразилась, «почти сексуальное наслаждение». Когда они познакомились, Наташа гордилась натуральным цветом рыжих волос, потому что этот цвет был в моде, многие девушки специально так красились, но все же в ней, видимо, что-то жило, некая детская обида, и когда она пришла к сорока годам, то решительно сделалась брюнеткой. Николаю Евгеньевичу это не очень нравилось, но, зная обидчивый характер жены, он похваливал: да, мол, действительно так лучше.

Странно все-таки, что они, такие разные люди, сошлись, образовали семью, ведь ничего по-настоящему общего у них не было, и возникали периоды, когда Николай Евгеньевич хотел уйти от Наташи. Были тому и причины — он знал о существовании у нее любовника, но причина показалась мелкой перед последствиями — расставаться из-за какого-то пижона, лектора-эстрадника, на которого сбегаются поглазеть девицы со всей Москвы, потому что его хлесткие статьи о сексологии стали появляться в журналах и вызывали целый бум. Николай Евгеньевич понимал прекрасно — этот трепло философ дань все той же моде, поежится, покорежится и слиняет, да и Наташе надоест. Или она ему. А разводным процессом Николай Евгеньевич привлечет нездоровое внимание тех, кто и без того пристально следит за его жизнью. Сорваться на этом? Глупость! Может быть, он прежде ее и любил, когда они встретились, был молод и нищ, да еще одинок: брат в лагерной шарашке, отца не стало до войны, мать умерла незадолго до того, как загремел брат. Ему достались кое-какие сбережения от родителей и брата. И это помогло не умереть с голода, закончить институт и махнуть в дальние края, где можно было поменять биографию.

В ту пору у него не раз возникали мысли: возможно, брат и в самом деле продал за рубеж секреты. Ведь деньги-то у них были… Быть братом преступника — значит оставаться человеком без перспективы. Нет! Он себе такого не мог позволить, он должен был вырваться из этого круга. А рыжая яркая девица была дочерью отставного генерала, имя которого сделалось известным в войну. Она сама вцепилась в Николая Евгеньевича своими коготками, а ему, конечно, это было с руки. Он поселился в хорошо обжитом доме, понимая, тесть еще в славе и может помочь зятю… И тот помог. А уж потом, когда вернулся брат, Николай Евгеньевич сам был крепок и мог уверенно шагать по лестнице вверх.

Любил или не любил? Женским вниманием он не был обделен, все-таки ему хватало лихости на самые отчаянные поступки, а женщины такое ценят, и чужие постели принимали его. Конечно, Николая Евгеньевича избаловали, но никогда охотой за юбками не увлекался, все это проходило, не оставляя на душе никаких следов, кроме веселой беспечности. Его прощали, прощал и он. А вот у брата… Тот так и остался один на всю жизнь. Большой бедой обернулось его пребывание в лагере. Его всерьез изувечили, недаром били ногами в пах, своего добились, все равно что кастрировали. Николай Евгеньевич узнал об этом случайно, когда задался целью женить брата и стал водить к нему женщин. Игорь Евгеньевич сказал просто:

— Не надо, не трудись. Если бы ты знал, сколько раз меня били меж ног…

Вот когда он впервые по-настоящему понял, какой страдалец его брат. Он пробыл в заключении пять лет. Его взяли в тридцать два, но к этому времени Игоря Евгеньевича знали во многих научных кругах мира, ему прочили невероятное будущее, потому что за годы войны, работая с крупными метрами, он не только обучился многому, но сумел создать свою теорию, ошеломившую тех же метров. В сорок девятом году его обвинили в том, что, бывая за границей, он продает научные секреты чужим фирмам. Процесс над ним освещался в печати, его клеймили рабочие в письмах с предприятий, пионеры и студенты, хотя никто из них не знал, чем он занимается, да и понять его теорию в ту пору могли лишь несколько человек. Хорошо, что у Игоря Евгеньевича не было детей, но жена, молодая оперная актриса, уже успевшая обратить на себя внимание, напечатала в газете строки отречения. Она и сейчас жива, эта грымза, думает, все забыли о ее «геройском» подвиге. Да черт с ней! Но Игорю Евгеньевичу ее отречение принесло немало страданий, он умел их прятать, умел входить в работу, увязая в ней по уши, и, когда в году пятьдесят шестом ему поручили создать принципиально новый институт в небольшом городке, который, по замыслу, должен был стать новым научным центром, Игорь Евгеньевич согласился на радость тем, кто его знал и кто хотел с ним работать.

Теперь у него фирма, настоящая, серьезная, с которой считаются многие на Западе. Вокруг него могучий коллектив, немало преданных людей, есть еще и те, с кем работал в шараге, среди них люди нелегкие, порой и заносчивые, и требующие себе особых льгот, но Игорь Евгеньевич умеет с ними ладить. Может быть, другой бы не сумел, а он умеет, и против него никто не копает, даже и в мыслях такое не нарождается. Все знают: до тех пор пока он жив, только он и может быть генеральным директором. Только он…

— У тебя что-то случилось? — спросила Наташа, сбивая пепел с сигареты в стеклянную пепельницу.

Николай Евгеньевич не курил и не любил, когда курили в его кабинете. Наташа это прекрасно знала, он несколько раз убирал со своего стола проклятую пепельницу, похожую на медузу, но Наташа водворяла ее на место, и он сдался.

Ему не хотелось посвящать ее в свои дела, да он и понимал — она к ним равнодушна, и потому ответил, несколько бодрясь:

— Обычная суета сует.

Она усмехнулась густо накрашенными губами.

— Тогда почему ты сидишь тут, когда тебя машина уж минут сорок ждет у подъезда? — И внезапно в ее голосе пробилась нежность. — Ты устал, Николай. Может, есть смысл поехать нам отдохнуть? Я тоже возьму отпуск.

Он посмотрел на нее пристально и подумал: «Стареем, вот в чем вся штука… Стареем». От кого-то он слышал, что к старости люди невольно тянутся поближе друг к другу, неизбежность одиночества впереди вызывает потребность вернуться хоть в какой-то мере к тому, с чего они начали, старые обиды зарубцовываются, прежняя близость слабым ростком пробивается на свет божий. И он невольно взял ее за руку, приложил к своей щеке, этот несвойственный ему в последние годы жест смутил, и он, неожиданно вздохнув, сказал:

— Наверное, устал…

— Ну, вот видишь. — Она прижала его голову к себе. — И все же… что случилось?

И он остро почувствовал желание поделиться с ней тем, что переживал.

— Меня хотят прибрать к рукам.

— Кто?

— Не знаю.

Она подумала, погладила его по голове.

— Тогда это серьезно.

Все же она была умной женщиной и знала много такого, о чем он лишь слышал; правда, не всему верил, особенно когда она говорила о научной мафии, довольно густо сплетавшей сеть в академии, он размышлял: ну какая там может быть мафия, просто ученые грызутся, часто их гложет зависть, особенно когда тянется вот такое неуютное время без особых всплесков серьезных открытий. Они сталкиваются лбами по мелочам, придумывая свои концепции, которые мало отличаются друг от друга, ведь талантливых людей — сосчитаешь по пальцам, а таких, как Игорь, вообще единицы, а сплетни, брань — разве это борьба мафии? Глупость… Но Наташа считала его рассуждения наивными.

— Ты просто не понимаешь, — говорила она, — что степень и звания в академии — это не только деньги, но и всяческие блага, да такие, что тебе, министру, и не снились… Что у тебя? Кремлевка, спецобслуживание, дача? Все! Там тоже все такое есть. Но это мелочи… Когда люди на важные места расставляют своих, они образуют круговую поруку и они могут ворочать миллионами долларов, и все им сойдет с рук, потому что у них надежный щит, именуемый «наукой».

— Ты академию представляешь, как воровской притон.

— Может быть, если бы ты знал тонкости тамошних отношений, то назвал бы это и похлеще… Людей старой интеллигентной школы осталось слишком мало. Те, кого мы часто принимаем за небожителей, ставят с готовностью свои подписи под любой грязной бумажкой, только чтобы не угрожали их благополучию. Да мне плевать! У меня есть ты, и мне этого достаточно.

— Почему?

— Ну хотя бы чтоб чувствовать себя независимой.

Такие разговоры меж ними были редки, но время от времени они повторялись в разных формах и постепенно ему наскучили. Ведь даже если в словах Наташи была какая-то правда, то она почти не задевала его. Мир ученых представлялся ему чем-то далеким; конечно, там были свои страсти, но они мало касались земных проблем, он же привык иметь дело с повседневностью: дай то, дай это, и наука нужна ему была, чтобы получить тоже вполне осязаемые результаты.

Но вот сейчас, когда Наташа пожалела его, произнесла свое: «Это серьезно», он насторожился, интуитивно почувствовал — именно Наташа может приблизить его к разгадке.

— На чем они тебя ловят… ну, те, кому ты нужен? — спросила она, сев на ручку кресла рядом с ним, прижавшись к нему боком.

— Пока на контракте с итальянцами. Валюта, понимаешь?

— Ты можешь отказаться? — спросила она.

— Могу, — подтвердил он. — Но тогда нужно будет искать других партнеров, и нет гарантии, что все не повторится сызнова.

Она взяла новую сигарету, чиркнула зажигалкой.

— Кто принес тебе это в клюве?

— Крылов.

Она его знала, подсмеивалась над ним, трепала по бороде, иногда даже кокетничала с ним.

— Выгони его, — внезапно решительно сказала она. — Найди предлог и выгони немедленно.

— Да что ты говоришь! — вскинулся он. — Он же близкий человек… Да и прекрасный работник.

— Близкий, а торгует тобой. — Она встала, прошлась по комнате, гибкая, как кошка, и глаза ее с зеленым блеском сделались злыми. — Выгони немедленно!

— Ну, знаешь, какой поднимется шум.

— Вот и прекрасно. — Лицо ее расплылось в сладострастной улыбке. — Даже очень прекрасно… Шум поднимется. Но они проявят себя.

— Кто?

— Да те, кто хочет прибрать тебя к рукам… Неужто это непонятно? — в досаде сказала она. — Чем неожиданней и решительней будет твой удар, тем яснее станет, кто за спиной Крылова. Неужели мне надо учить тебя такой примитивной тактике… У тебя есть за что выгнать его?

— Любого директора можно выгнать, — подавляя вздох, сказал он.

— Ну и прекрасно. — Она решительным жестом загасила сигарету в пепельнице, склонившись к нему, поцеловала.

Но у него чувство близости со слабым нежным оттенком уже прошло, мысль заработала в четком направлении: да, Наташа умна, и в том, что она предлагает, есть смысл — это смелый, сильный ход, и провести его надо немедленно. В бумагах, которые ему подготовили, достаточно зацепок, чтобы сегодня же издать приказ. Тут же начнутся звонки из горкома, а может быть, и повыше, но ему смелости не занимать. Еще один риск. За снятие директора, который нарушил два-три министерских приказа, его не очень-то ухватят, ну, пожурят, ну, накричат, стерпит, но тот, кто пойдет войной, — сразу же себя раскроет, а уж тогда… Что ни говори: ход сильный, особенно в нынешнее время, когда считают — все люди должны оставаться на местах. В прошлом бы году снятие Крылова могло пройти и незамеченным, в прошлом году полетело со своих мест не так уж мало людей, за один только высокий процент травматизма можно было без всяких подозрений в необъективности снять директора. Так ведь никто этого не отменял!.. Бить надо неожиданно. Приказ будет сегодня, и временно исполняющим обязанности Николай Евгеньевич назначит главного инженера… Ну, а там посмотрим. Если бородач приползет на коленях и выложит все, что хранит в тени, то тогда можно будет делать и другие шаги.

Наташа по-прежнему сидела рядом, видимо, решила ему не мешать, и когда он повернулся, чтобы подняться, то снова увидел близко от себя ее лицо.

— А ты уверен, — тихо спросила она, — что и у вас нет того, что в академии?

Нет, в этом он не был уверен. Он знал, как спаяны меж собой многие люди его ранга, знал — они поддерживают друг друга, но у него были свои правила игры: все делать в одиночку, без свидетелей. Когда решаешь один — тебя некому продать. Возможно, приход Крылова и в самом деле первый серьезный шаг, чтобы заполучить его в тот круг, который Наташа называет мафией… Возможно… И он об этом узнает.

— Спасибо тебе, — сказал он, поцеловал ее в щеку и не без удовольствия отметил, как она обрадовалась его похвале.

3

Со многим, очень многим смиряешься. Прошло уже чуть более двух недель, как случилась беда, и Виктор втянулся в тот распорядок дня, который стал почти обязательным для него: работа, магазины, рынок, больница. Этот круг, казалось, будет длиться всю жизнь, хотя Нине стало заметно лучше, особенно после того, как Семен Семенович с двумя парнями прислал лекарства. Ей уже позволяли вставать, дали костыли. Нога ее была не в гипсе, а в каких-то особых пластиковых бинтах, но все же передвигаться еще было нелегко. Да и лицо отошло, хотя местами держались буро-синие подтеки. Главный обещал: если так пойдет и дальше, то, может быть, недельки через две и выпишут, но придется долечиваться — разрабатывать ногу и руку. Но это уже легче. Конечно же, все это время она будет жить у Виктора.

Обязательным стало и то, что он не пропускал ни одной машины, особенно белого цвета, чтобы не заглянуть в салон, не проверить, нет ли наклеек на панели, — без этого он просто не мог.

Он сообщил об оранжевой «Волге» Ступину, назвал номер, рассказал о женщине и попросил: может быть, тот проверит тех, кто был на симпозиуме с советской стороны. Ступин ответил неожиданно зло:

— Не учи меня!.. Все, понимаешь, знают, что делать, одна милиция ни хрена не умеет. Развелось вас, учителей…

Виктор было вспыхнул, хотел ответить Ступину, но сдержал себя, сказал:

— Я вам доложил, а вы смотрите.

Наверное, Ступин уловил в его словах угрозу, ответил:

— Ну хорошо, что доложил, — и, не попрощавшись, положил трубку.

«Сыщик, — сердито подумал Виктор. — Ему только грибы искать». И решил больше в районную милицию не звонить. Если что-нибудь надо — есть капитан Еремея, он все-таки свой. Ну и что, коль преступление произошло не в его районе, посоветовать-то он сможет.

Но было тут и еще одно. Чем чаще он возвращался мыслью к встрече с черноволосой женщиной, подробней вспоминал, как она вела себя, как неожиданно задумалась, закурила, ему начинало казаться, женщина что-то знала или предполагала и постаралась это скрыть, а он не сумел ничего у нее выведать. И ему хотелось снова ее встретить, он чуть ли не каждый день подходил к стоянке подле универмага, но оранжевой «Волги» не было. Не искать же ее через ГАИ по номеру автомобиля. Там пошлют его подальше, нашелся, мол, доброволец детектив… Как будет, так и будет. Найдут — хорошо, не найдут — черт с ним, с этим мужиком, не в нем главное, а в Нине. Важно, чтобы она встала как следует на ноги, а уж Виктор об этом позаботится. Можно ведь думать о случившемся, как о кирпиче, свалившемся на голову с крыши, старая песенка, беда и есть беда. Мало ли людей страдает. Что им остается? Только покориться обстоятельствам, которые сильнее всего на свете, перед ними бессилен обыкновенный человек, не способный сопротивляться несчастью, не способный самолично свести счеты с теми, кто повинен в надвигающейся гибели. Да и думают ли они о возмездии? А если и думают, что изменится для них? Так-то так, и все же Виктора угнетали эти мысли, он пытался себя утешить ими: мол, ну что ты, и не такое бывает! Пытался, но не смог.

Сквозь эту успокоительно-зловещую музыку доводов пробивался тревожный сигнал, бередящий душевную рану: ну нельзя, нельзя оставить все в безнаказанности; и он в эти минуты ясно понимал: пройдет время, может, месяцы, а может, годы, все быльем порастет, но не забудется, останется неутихшей тревога из-за того, что не было отмщения во имя справедливости. А такой гнет не дает покоя. Какое утешение найдешь тут?

Надо было искать и надеяться. И насильник нашелся неожиданно и просто.

В мастерскую позвонили часов в двенадцать и попросили к телефону. Виктор не сразу узнал хрипловатый шепот Поздняка:

— Витяша, Витяша… Это я… Слышишь?

— Ну давай.

— Твой-то тут.

— Какой мой? Откуда ты? — еще ничего не понимая, спросил Виктор.

— Я из заправки, от Клавы… У него зажигание забарахлило. А я тут. Ему кто-то сказал, вон, мол, мастер. Я в салон, замок-то там. Стал ковыряться, и вдруг меня по башке: это же белая «шестерка». На панели нет ничего… наклеек-то нет, а следы от них остались…

— Да ты быстрей! — вдруг взвился Виктор. — Где он?

— Да здесь, у заправки. Где еще… Я к Клавке. Она на него глянула, ахнула: он, говорит. Звони в милицию. Но мы же договорились. Я не с ними, я с тобой…

— Отпустили вы его?

— Да Клавка окошко закрыла. Ему заправиться надо. Однако очередь еще. Она минут пятнадцать подержит, больше не может. Ты гони сюда.

— Номер записал?

— Ага! Тридцать один, тридцать один и буквы…

Но Виктор его уже не слышал, бросил трубку, торопливо содрал с себя халат. Сначала ему стало жарко, кровь прилила к лицу, но это ненадолго, он умел подавлять в себе нетерпение, научился, когда скитался. Знал, чем спокойнее будет, тем яснее мысль. «Семгина Гошу… Одному не совладать», — решил он и тут же снял трубку внутреннего телефона. Если Гоша не на месте, то он в дежурке. Где ему еще быть? Виктор крикнул телефонистке:

— Дай-ка мне Семгина!

И сразу же услышал ответ Гоши:

— У телефона.

— Ты свободен?

— А что?

— Позарез нужно!

— Ну, минут сорок есть, пока заседают. Беги к директорскому выходу. Я там.

Чем и хорош Гоша: когда что-то нужно, он лишних слов не тратит, сразу начинает дело.

Чтобы попасть к директорскому подъезду, нужно было пересечь двор, так быстрее, чем топать по коридорам через перемычку, подниматься на один этаж, потом опускаться, у них не здание, а лабиринт. Но и двор как раскаленная сковородка, ведь на город обрушилась жара, в помещении ее не чувствуешь, там кондиционеры, а тут — словно в печке. Рубаха сразу же взмокла, ладони сделались липкими, но Виктор бежал изо всех сил, споткнулся о какую-то трубу и только чудом не распластался на асфальте. Когда обогнул склад, оказался на зеленой территории. Здесь бил фонтанчик и сверкала каплями трава газона.

Семгин стоял у подъезда. Завидев Виктора, сразу же шагнул к машине, приоткрыл дверцу, ждал, поправляя тяжелые роговые очки.

— Что? — спросил он.

— Давай к заправке. Он там.

Гоша понял сразу, кивнул. Виктор плюхнулся на переднее сиденье, машина тронулась к воротам. Охранник заметил ее издали, и тяжелые железные створки на колесиках поползли в стороны, открывая путь на улицу.

— Не горячись, мастер, — солидно сказал Гоша. — Откуда узнал?

— Поздняк позвонил. Клава его опознала.

— Ясно. В милицию звонил?

— Да пошли они…

— Зря. — Гоша смотрел на дорогу, он был невозмутим и сосредоточен.

— Ты побыстрее не можешь? — спросил Виктор от нетерпения.

— Не могу, — ответил Гоша. — Задержат за превышение скорости, еще больше времени потеряем.

— Да кто тебя задержит?

— Друзья-гаишники. Плохо газеты читаешь. У нас в городе месячник безопасности. Тут областники контролируют.

Но Виктор плохо его слушал. Он едва справлялся с собой, чувствовал, как пульсирует вена на виске и поджимает сердце от нетерпения, впору хоть закричать. Ведь и в самом деле что-то уж начало смиряться в нем, покоряться происшедшему, а теперь, как только появилась точная надежда на поимку насильника, все в нем взорвалось. Он жаждал встречи, и от нетерпения его начало колотить, но нельзя потерять себя, нельзя дать волю злости, иначе все может полететь к чертям.

Мелькнуло здание мебельного магазина, где стояли фургоны и от безделья водители собрались в круг, ларек «Союзпечати», за деревьями стала видна заправочная станция. Возле нее вытянулся хвост машин, но, видимо, Клава уж открыла окошко, потому что на дорогу от заправки отъезжали самосвалы, да и там, где стояли легковые машины, ощущалось движение.

До станции они не доехали, увидели на обочине шоссе подле указателя Поздняка, который напряженно вглядывался в дорогу. Он стоял в комбинезоне, в замусоленной кепочке, невысокий, щурился на солнце, жара ему была нипочем, лицо сухое, только глаза воспаленные.

— Вот он! — крикнул Виктор.

Гоша затормозил, не очень-то поняв, о ком речь, ведь о Поздняке Виктор ничего ему не сказал.

— Где? — только и успел выдохнуть Виктор в лицо Поздняку.

— Да вон, туда рванул, — указал Поздняк в сторону шоссе, ведущего к Москве. — Может, учуял, гад, не стал дожидаться, когда Клава откроет. Да там, на шоссе, еще заправка есть. На-ка, Витяша, номер…

— Давно ушел? — деловито спросил Гоша.

— Минут пять или…

Но Поздняк не успел договорить. Гоша резко развернул машину, хотя от заправки на них шел самосвал. Теперь уж было плевать на всякие нарушения, ведь шоссе на Москву скоростное и за пять минут можно рвануть куда угодно. Гоша сидел за рулем невозмутимо спокойно, взгляд его был направлен на дорогу, но Виктор не чувствовал скорости, хотя стрелка спидометра доползла до ста двадцати и дрожала. Они вырвались на шоссе, над асфальтом колыхалось марево, и казалось, за ним на дороге темнеют лужи, но шоссе было сухо. Гоша сразу же вышел в крайний левый ряд и вовсю сигналил, чтобы ему уступали дорогу. Машины торопливо, мигая желтыми подфарниками, освобождали ряд. Они проехали под эстакадой, за ней начинался небольшой лес и поворот. Вот за тем поворотом есть дорога направо, она ведет к небольшому заводу, ведь «Жигуль» может свернуть и туда, поэтому Гоша еще прибавил скорости, и внезапно Виктор очень близко увидел белую машину, и сразу же бросились в глаза цифры «31–31».

— Этот! — крикнул Виктор, но Гоша понял раньше, пошел на обгон, не поворачиваясь к Виктору, крикнул:

— Маши ему, чтобы остановился.

Виктор высунулся из окна, замахал человеку, сидящему за рулем, когда они поравнялись, но человек в белой рубашке с погончиками не повернул головы, лицо его было спокойно, чуть скуласто, Виктор мог его хорошо разглядеть. Гоша засигналил, тогда водитель «Жигулей» уверенным движением перевел машину в крайний правый ряд.

— Вот сука! — выругался Виктор.

Гоша же был спокоен, он обогнал «Жигули» и, проехав вперед, внезапно развернул машину, встав поперек дороги. Виктор сразу же выскочил на отдающий смрадным жаром асфальт и поднял руку, показывая, чтобы водитель остановился. Заскрипели тормоза. До «Жигулей» было-то шагов пять. Из окна, не открывая дверцы, высунулся водитель. Лицо его сразу показалось знакомым: чуть продолговатое, с тонкими чертами лица, узкий прямой нос, лоб с небольшими залысинами, каштановые волосы с желтоватой прядкой, глаза открытые.

— В чем дело? — спросил он, когда еще Виктор не подошел. Голос его был властный, уверенный, и смотрел он безбоязненно.

Пока Виктор шел, то услышал, как позади хлопнула дверца, — это Гоша двинулся за ним.

Человек за рулем был спокоен, хотя справа и начинался лес, но слева проносились машины, и вдали виднелась будка ГАИ. Его тонкие губы, казалось, усмехались. Еще не подойдя к машине вплотную, Виктор усомнился, а тот ли человек?.. Поздняк, а особенно Клава могли напутать, ведь сам Виктор с Клавой не говорил. Да, водитель был крепким парнем. Виктор увидел теннисные ракетки, торчащие из сумки, которая стояла рядом со свободным сиденьем, и плотный загар на крепких, покрытых светлыми волосиками руках, и как бугрились мышцы под легкой рубашкой. «Этот ли?»

— Так в чем же дело? — опять повторил водитель, в вопросе прозвучали дружелюбные нотки. Возможно, он решил, что его догоняли на черной «Волге» по чьему-то поручению, и он решил уточнить: — Вы от кого?

И вот в это время Виктор увидел висящую на крюке бежевую куртку и, склонившись, заглянул в салон, с неожиданным для себя спокойствием спросил:

— А наклейки где?

— Какие наклейки?

— А вон там… на панели были. Негр и японка. Вон следы от них…

Взгляд темных глаз сразу ужесточился, и Виктор отчетливо увидел, человек все понял, он, видимо, быстро соображал, руки его сжали руль — вот-вот может рвануть, но все же спросил:

— Да в чем же все-таки дело?

— А вот ищем мы вас, уже более двух недель как ищем, — все с тем же спокойствием ответил Виктор. — А вы наклейки содрали…

— Да пошли вы… — вдруг взорвался водитель, но договорить он не успел, потому что Гоша мигом рванул противоположную дверь, она не была закрыта на защелку, да если бы и была, от такого рывка…

Гоша сумел достать парня, треснула рубаха, руки отпустили руль. Виктор понял, что надо делать. Он выдернул защелку со своей стороны, перегнулся, чтобы отпустить страховочный ремень, и вытащил человека на дорогу, тот не сумел удержать равновесия, упал на асфальт. Пока он пытался подняться, Виктор заломил ему руки за спину, а Гоша уж бежал к «Волге», подогнал ее, крикнул:

— Кидай его в машину!

Водитель был силен, он уперся, но, видимо, падение оглушило его, да и все происшедшее было неожиданным. Виктор, подхватив его сзади за брюки, кинул на красное сиденье.

— Подержишь? — на ходу спросил Гоша.

Он уж бежал к «Жигулям», вырвал из замка ключ, закрыл стекла, схватил с крюка куртку и запер машину. Это заняло секунды. Все-таки удивительно, что казавшийся грузным, высокий, очкастый Семгин был так подвижен. Он кинул ремень Виктору:

— На… руки ему…

И пока Виктор возился, прижимая голову плененного к сиденью, Гоша развернул машину, и они двинулись в обратном направлении.

— Садись! — приказал Виктор задержанному и сам ему помог подняться.

Все-таки он ударился об асфальт, и на лбу его кровянилась ссадина. Гоша это заметил, заглянул в зеркало, достал из ящичка вату и йод, подал Виктору:

— На, прижги ему лоб. Чтоб без крови.

— За что вы меня? — зло проговорил человек. — Вы что, гады, не понимаете, вас все равно найдут.

— Кто? — спросил Виктор.

— Да я сейчас закричу, мимо поста проезжать будем.

— А зачем? Мы ведь тебя в милицию.

Он и сам поражался, как был спокоен, словно все в нем мгновенно после возни у машины утихомирилось. Вот же взяли они этого мужика без особого труда, а сейчас… Ну, если не тот, извиниться надо будет, штраф заплатить. Но не задержать его было нельзя.

— Да барал я вашу милицию, — вдруг совсем по-мальчишески произнес задержанный. — Ей такое влепят. Я же из-за вас на пуск опоздаю. Испытания срываете, гады. А это тысячи!

Гоша спокойно спросил, не оглядываясь:

— На документики взглянешь? Они в куртке.

— Нет, — сразу же ответил Виктор. Он понимал, в карманы лезть нельзя, пусть это делает милиция. Клава его узнала, Виктору позвонили, он сделал, что мог.

— В районку? — спросил Гоша.

— Туда.

Тогда Гоша у разворота повернул машину и съехал на проселок. Виктор знал, так ближе, вообще-то тут рукой подать. Дорога запылила, но вскоре они вновь въехали на асфальт, и вот уже завиделось знакомое двухэтажное стандартное здание, возле которого стояли милицейский «уазик» и синие «Жигули» с полосой.

Все было так, как и в то утро, когда привез сюда Виктора капитан Еремея. В коридоре пахло мочой и гашеной известью, кто-то надрывно орал в глубине, а за стойкой белобрысый майор и Ступин играли в шахматы.

— Ого! — сказал майор, когда Виктор и Гоша ввели задержанного. — Что за спектакль?

Он был насмешлив, сбил с конца сигареты пепел и поднялся. Розовое прыщавое лицо Ступина сразу же набрякло подозрительностью. Еще Виктор не успел ничего сказать, как задержанный крикнул:

— Что произошло?! Почему меня?..

Гоша деловито развязывал ему руки. Майор вопросительно смотрел на Виктора.

— Клава его узнала. А теперь проверяйте.

Майор усмехнулся, почесал под подбородком.

— Ясно. Документы.

Ступин сразу же кинулся к задержанному, лицо его мгновенно изменилось, в глазах вспыхнул азарт, и он не сумел утаить радости. Ведь это же висело на нем, и, наверное, он сам считал дело безнадежным.

— Они здесь, — сказал Гоша и подал куртку.

— А вы садитесь, садитесь, — вежливо сказал майор задержанному и указал на скамью. — И не надо нервничать. Сейчас разберемся…

Он взял из рук Ступина документы, раскрыл паспорт, прочел:

— Сольцев Владимир Николаевич… Так-так… — Затем раскрыл темно-вишневую книжечку, скорее всего, пропуск куда-то, задумался, проговорил: — Ну, это потом, — и бросил документы на стол.

— Я все-таки должен знать, почему меня схватили. Я что, преступник?

— Пока не знаю, — сказал все с той же насмешкой майор. — Пока вы только подозреваемый.

— Надеюсь, вы скажете в чем.

— Конечно, конечно, — согласился майор, вышел из-за загородки, прошелся вдоль скамьи, внимательно вглядываясь в Сольцева, он начал снизу, провел взглядом по кроссовкам, по бежевым брюкам из плащовки, на коленях которых остались пятна от падения на дорогу, а затем сказал: — Это ваше право — знать… Так вот, вы подозреваетесь в покушении на изнасилование и… — сделав паузу, — в нанесении тяжких телесных повреждений. Но… женщина осталась жива… Это ваше счастье или несчастье. Жизнь покажет.

— Вы с ума сошли! — воскликнул Сольцев, воскликнул властно, даже приказно, никакой паники или даже замешательства не было в его словах, и это вызвало усмешку у белобрысого майора, видимо, эта усмешка еще более рассердила Сольцева. — Вы заглядывали в пропуск?.. Надеюсь, вы понимаете, что сейчас делаете? Я через двадцать минут обязан быть на испытаниях. Без меня их не проведут. — Он внезапно вскочил, кинулся к перегородке. — Дайте телефон.

— На место! — Окрик был такой силы, что Сольцев вздрогнул.

Ступин успел подскочить и водворить его на скамью.

— Мы тянуть не будем, — деловито на этот раз сказал майор. И неожиданно повернулся к Виктору: — Как там Нина Васильевна? На ногах?

— Только начала подниматься.

— Ясно, — сказал Ступин. — Будем проводить опознание в больнице.

Майор взял бежевую куртку, повертел:

— Лейтенант, дайте команду найти ребят в похожих куртках… Ну, сам знаешь, а я сейчас позвоню главврачу. — И он снова повернулся к Сольцеву: — У нас есть двадцать четыре часа или десять суток. Таков закон. Но, как видите, мы идем вам навстречу. Через полчаса, чуть более, все станет ясно… Мы действуем точно по закону. Коль вы подозреваетесь в таких преступлениях, мы не можем иначе. — Он повернулся снова к Виктору и Гоше, сказал просто: — Спасибо, ребята. Дальше мы уж сами… Идите.

Но Виктору не хотелось уходить, он было раскрыл рот, майор его сразу же понял и сказал:

— Не положено, Талицкий… Не положено. Будь здоров. Да и Семгину, наверное, надо торопиться. Все.

Виктору и Гоше ничего не оставалось, как уйти. Он обернулся, чтобы напоследок взглянуть на этого Сольцева. Тот сидел прямо, неколебимо, но в этой его позе проглядывалась искусственность. «А крепкий малый», — подумал Виктор…

Они вышли из милиции. Виктор хотел вдохнуть свежего воздуха и только сейчас по-настоящему почувствовал, какую силу набрала жара, деревья через дорогу стояли с обмякшими листьями, и даль была нечеткой, расплывчатой. Гоша стоял задумчивый, лицо его было необычно бледно.

— Что с тобой? — спросил участливо Виктор. — Перепсиховал, что ли?

Гоша помолчал, вытер рукой подбородок, вздохнул тяжело.

— Сольцев, — проговорил он задумчиво. — Кажется, мы влипли с тобой…

— Ты о чем? — удивился Виктор.

— Ты что, не знаешь, кто Сольцев?

— Ну, у директора нашего такая фамилия. Ну и что?

— Дурак! — вдруг зло крикнул Гоша, и это было так на него не похоже, что Виктор невольно отшатнулся. — Владимир Николаевич… А министр, брательник директора, — Николай Евгеньевич. Понял?

— Да я и не знаю его, — ответил Виктор. — Мне-то что…

— Это же, может, сын его!

И тут же Виктор подумал — ведь не случайно ему показалось, что прежде видел парня, но он упрятал подальше эту мысль, забеспокоился о Гоше, прежде он никогда не видел его таким. Казалось, этого крепкого, всегда уравновешенного мужика ничто не может выбить из колеи, он умел быть невозмутимым, спокойным, мог радоваться, веселиться, но злым видел его Виктор впервые.

— Хорошо, — сказал Виктор, — пусть сын. Тебе-то что?

— А то! Я ведь возил Николая Евгеньевича. Этот Сольцев уж очень похож… Правда, у министра усы… Уж очень похож. Выходит, он племяш моего шефа.

— Да при чем тут шеф! — вдруг обозлился Виктор. — Пусть этот гад — сын самого президента Штатов, но если он сволота… Не бойся, разберутся.

— Да не будут они разбираться! — вдруг в отчаянии крикнул Гоша. — Ты что, с луны свалился? Когда с министерскими сыновьями разбирались? Концы в воду. И точка.

— Ну, это мы поглядим.

— Вот и поглядишь.

— А ты-то что труханул?

Гоша поправил очки, сжал кулаки, но не для того, чтобы ударить, а скорее, чтоб сдержать себя.

— Я когда-нибудь трухал?.. Мне моего шефа жаль, дура. Человек столько перемучился, а сейчас… Ты вперед глянь. Ведь к нему кинутся. Он в наших местах — бог… Вот увидишь, кинутся.

— Не психуй, — устало сказал Виктор. — Поехали, потом разберем, а то ведь тебя и хватиться могут…

Гоша вздохнул и покорно пошел к машине.

Глава четвертая

1

Николай Евгеньевич не раз встречался с тем, что люди, которых он считал преданными, внезапно оборачивались на каком-нибудь крутом повороте чуть ли не лютыми врагами, наливались такой ненавистью и гневом, что он только поражался: сколько же неприязни они накопили в себе, пряча ее за хорошо отработанной доброжелательностью. Если Николаю Евгеньевичу удавалось отбиться, — а чаще всего так и происходило, — то эти же самые люди кидались к нему, чтобы снова восстановить былые отношения, прибегая к извечной, гибкой формуле «бес попутал». Постепенно Николай Евгеньевич утратил веру ко всем, кроме брата, и известный чиновный лозунг «доверяй, но проверяй» стал для него вовсе не пустым звуком, потому-то происшедшее с Крыловым — человеком, вместе с которым был разработан не один успешно воплощенный в жизнь план, вовсе не застал его врасплох.

Да, за спиной Николая Евгеньевича созрел заговор. Видимо, чем-то не вписался он ныне в общую управленческую структуру; впрочем, он и прежде был неудобен, но сумел найти свою нишу, и с ним смирились. То, что не удалось сделать павшим китам-хозяйственникам, могучим самодержцам важнейших отраслей, пошедшим на Николая Евгеньевича со свойственной им нахрапистостью в лобовую атаку, видимо, решили проделать новые руководители, которые в чем-то зависели от него. Более молодые и изворотливые решили прибрать его к рукам иным способом: втянуть в дела с дурно пахнущей валютой. Как им удалось заполучить Крылова — дело темное, в нем копаться не следует, ведь есть множество способов купить человека, на какой крючок тот клюнул — это уж за ним, да сейчас и не важно, кто кинул крючок, главное — обезопасить себя, и Наташа права: сделать это нужно опережающим ударом, тогда проявятся и реальные противники. А они могут располагаться где угодно, вплоть до помощников, окружавших белоголового верховного старца. Уж ему ли этого не знать! Да и сам этот белоголовый прежде легко действовал от имени высшего руководства, и нередко ему удавалось воплощать в реальность свои личные замыслы.

Помощники, помощники… Николай Евгеньевич взял себе молодого, лет тридцати пяти, был он паточно вежлив, старателен, делал карьеру всерьез, его голубенькие глазки прозрачны, рыженькие усики тонко подстрижены, полосатенький костюм аккуратно отутюжен. Недели не прошло, как он принес Николаю Евгеньевичу пухлое досье на Крылова. Ничего не скажешь, бородач был мастер своего дела: трижды у него шуровало ОБХСС, дважды народный контроль и, кроме мелочевки, ничего не нашли. «Ну, тем лучше», — подумал Николай Евгеньевич. Изгнание Крылова должно было произойти внешне как знак особого доверия.

В Якутии лет пять назад пустили новый завод отрасли — строить его там особой нужды не было, но Госплан по каким-то своим соображениям иного места не дал, — сменились на заводе уже три директора, обком заволновался, упрашивал Николая Евгеньевича найти крепкого человека, давили и из ЦК, и, конечно, отправка туда такой крупной фигуры, как Крылов, может быть только поддержана. Но для Крылова то был удар мощной силы: у него в Москве отличная квартира, молодая красавица жена, множество знакомств и в театральных и литературных кругах; Крылов любил устраивать приемы, гордился широтой своей жизни. Но… отказаться он от поездки в Якутию не сможет. Как он откажется? Завод там солидный, важный, для жилья директору приготовлен особняк, квартиру в Москве за ним оставят, поработает лет пять, поставит завод, вернется с почетом, а может быть, уж и на пенсию. А если откажется… Ну, все знают — это конец. Мера была крутая, но иного тут не дано, бить, так уж наверняка…

Приказ был напечатан, лежал в папочке на столе у Николая Евгеньевича, Крылов был приглашен на пять часов вечера, время выбрано не случайное — конец дня, пока Крылов будет тут бушевать, — а особенно бушевать ему Николай Евгеньевич не даст, он умел быть крутым, если надо, все же единовластный хозяин отрасли. Это не важно, что над ним еще целая лестница начальников, но директора заводов в его безраздельном подчинении, хотя многие из них думали не так, но все же власть в его руках, и он ее не выпустит, пока сидит на своем месте.

Однако же Крылов ввалился к нему в одиннадцать, едва Николай Евгеньевич провел короткое совещание, ввалился, пробившись, видимо, без труда через секретариат, и по его надутому виду, как он шел, покачиваясь, неся грузное тело, обтянутое синим модным пиджаком, выставив вперед лохматую бороду, Николай Евгеньевич понял: Крылов извещен и готов к схватке, момент неожиданности упущен. О приказе знали помощник и машинистка. Кто из них сообщил Крылову? Не важно. Сегодня же тот и другой расстанутся со своим местом: машинистка уйдет в бюро, помощнику найдут занятие в каком-нибудь отделе, в выяснениях нет нужды.

Крылов дошел до стола, плюхнулся в кресло, взял бутылку боржоми и выпил прямо из горлышка, широко разевая рот, но все же несколько капель упали ему на бороду, жемчужно сверкнули.

— Я звал тебя в семнадцать, — сухо сказал Николай Евгеньевич, — а сейчас мне надо будет уехать.

— Ясно, — глухо сказал Крылов. — Но все же ты мне ответь: за что?

Николай Евгеньевич встал, подошел к окну, растворил его; уличный шум ворвался в кабинет, так вот, стоя у окна, чтобы быть подальше от телефонов, которым не очень-то доверял, как и многие, кто с ним работал, сказал:

— А я, Иван Сергеевич, не люблю, когда мною торгуют, да еще те, кто прикидывается друзьями.

Крылов достал платок, обтер усы, бороду, глаза его стали внимательны и спокойны:

— Ошибка, Николай Евгеньевич. Ошибка… Преданней меня у тебя нет… Ты приказ подписал, согласовал?

— Я все согласовываю, — неопределенно ответил Николай Евгеньевич. — Ну, если тебе твои бобики уже сообщили, куда тебе предстоит, то остается одно, Иван Сергеевич, собираться.

— Ну что же, — с неожиданной покорностью сказал Крылов и огладил бороду, — собираться так собираться. Но все же ты мне отпуск дай отгулять. Ведь два года не был.

Вот это было дешево, от такого, как Крылов, умного и изворотливого, Николай Евгеньевич подобного не ожидал, ведь и начинашке ясно — Крылову нужно выиграть время, чтобы предпринять свои шаги, связи у него крепкие.

— Конечно, — кивнул Николай Евгеньевич, — сдашь завод и гуляй. Потом уж, с новыми силами…

— Когда сдавать? — деловито осведомился Крылов.

— Да хоть сегодня начинай.

И все же эта покорность Крылова насторожила, за ней что-то таилось, не мог этот бородач, прошедший могучую управленческую школу, не держать что-либо про запас.

— Ну, все? — спросил Николай Евгеньевич.

— Возможно, — согласно кивнул Крылов, поднимаясь из кресла, и, теперь уж стоя, сказал: — Насколько я понимаю, ты в этом чепуховом деле с итальянцами углядел подвох. Зря. На такое идут многие и криминала в этом не видят. Я не для себя старался, для тебя. Но… наверное, мы еще к этому вернемся — будь я в Якутии или в другом месте. Вернемся, — убежденно сказал он и, кивнув, неторопливо направился к выходу, видимо ожидая, что Николай Евгеньевич его окликнет, но он дал Крылову выйти из кабинета.

Осмыслить происшедшее он не успел, включился селектор, и голос помощника произнес:

— Николай Евгеньевич, снимите трубку. Вас срочно просит брат.

Он снял трубку, сказал:

— Слушаю, Игорь. Что-то случилось?

— Случилось, Коленька, — встревоженным голосом проговорил Игорь Евгеньевич, — тут мне районный прокурор позвонил, спрашивал, как найти тебя. Понимаешь, какая невероятная история… В общем, Володя арестован, он у нас сидит. Обвинение чудовищное… — Он закашлялся, и Николай Евгеньевич почувствовал, что у него холодеют ноги. Первое, что пришло ему на ум: сын задавил кого-то. Сколько раз ведь предупреждал, чтобы ездил аккуратно, не лихачил! Брат откашлялся. — Ты слушаешь?

— Да, да.

— Так вот, нечто невероятное. Его обвиняют в попытке изнасилования и… представить невозможно… в покушении на жизнь женщины.

— Что за бред! — вырвалось у него.

— Не знаю. Но… Тебе надо быть здесь, ты ведь депутат. Тебе обязательно надо быть здесь.

— Я понял, — сказал Николай Евгеньевич, чувствуя, как у него начала кружиться голова.

И в это время он увидел Наташу. Она стояла в дверном проходе, прижавшись к косяку, руки сжала, подперла ими горло. Наверное, звонили домой, и она примчалась сюда.

— Володя, — робко произнесла она. — Это ужасно… Я боялась… все дни.

— Ты что-то знала?

Тогда она прошла к столу, взяла сигарету, закурила, неожиданно проговорила:

— Я все эти дни в нервном напряжении.

— Да что же происходит, дьявол вас забери! — воскликнул он в сердцах. — Все-таки, выходит, ты что-то знала?

— Выходит, — ответила она с глухим спокойствием и опустилась в кресло.

— Ты можешь объяснить?

Она некоторое время курила, потом встрепенулась, словно очнулась ото сна.

— Да, да, конечно… Но я не могла поверить. Ко мне подошел человек. Понимаешь, я была в… я заезжала к Игорю… мне нужно было… На стоянке подошел человек. Он обратил внимание на наклейку. Это с международного симпозиума по африканским проблемам. Он сказал: ищет человека, у которого в белых «Жигулях» такая же наклейка. Я слышала раньше, там изнасиловали девушку. И у них одна только примета насильника — такая наклейка. Я понимала, это все бред, Володя не способен… Но наклейку подарила ему я, и еще одну — с японкой… Правда, я же и содрала их на всякий случай, хотя Володе это не понравилось.

— Но, может, тут ошибка?

На столе стоял стакан с водой. Наташа потянулась к нему, отпила несколько глотков и опять взяла сигарету.

— Возможно, — сказала она. — А если нет?

— Ты думала, его не найдут без этих наклеек?! — вдруг взорвался Николай Евгеньевич.

— Да, я так думала, — твердо сказала она. — Но с Володей я на эту тему не говорила. Может быть, все разъяснится.

— А если нет?

Тогда она встала и посмотрела на него жестко:

— Тогда ты поедешь туда, и немедленно.

— Хорошо, — ответил он покорно.

Он боялся сорваться окончательно, кончики его пальцев тряслись, он первым вышел из кабинета…

Езды на «Чайке» было не более часа — время вполне достаточное, чтобы обдумать случившееся, прийти в себя. Николай Евгеньевич сидел позади шофера, неторопливо курил. Прежде всего надо было понять, способен ли Володя на такое… Насилие! Да и зачем это ему! Парень спортивный, увлекается теннисом где-то с четырнадцати лет, сам выбрал электронику, пошел в закрытый институт, и вроде дела у него двигались прекрасно. Во всяком случае, Николаю Евгеньевичу не приходилось вмешиваться в жизнь сына, с ним не было особых хлопот. Ну, когда был мальчишкой, вызывали, конечно, в школу. Николай Евгеньевич не сваливал вызовы на Наташу, приезжал сам, чтоб не попрекнули его в чванстве, он таких попреков не любил. Нормальный парень, совершенно нормальный. Наташа тоже с ним не очень-то возилась. Были беспокойства, когда поступал в институт. Но у кого их не бывает? Во всяком случае, Николая Евгеньевича не тревожили, чтобы он на кого-то «давил», с кем-то переговорил. Поступление прошло спокойно.

По настоянию Наташи построили ему кооперативную квартирку на Большой Грузинской, купили «Жигули». Что еще? Нет, у Николая Евгеньевича с сыном не было проблем, ему хватало своих, и он был доволен, что у него растет все понимающий парень, не требующий к себе особого внимания. Ведь был наслышан, как обстоят дела в других семьях. Сейчас неведомо что происходит, особенно среди сынков всяких руководящих: здесь и наркотики, и валютные дела; правда, все это быстро покрывают, но в прошлом году кое-что вылезло наружу. Володя и за границу-то не просился, съездил с матерью, когда еще был студентом, в Карловы Вары. Они, видимо, не произвели на него впечатления. Ну, а как пошел на работу… Из закрытого института не выедешь.

Наташа посмеивалась, правда, что он часто меняет возлюбленных, но в его возрасте это в порядке вещей, да и девицы нынче не из робких, намного раньше мальчишек созревают… Ну вот, еще одно доказательство, что не может быть насилия, коль нет острой нужды в женщинах. Какая-то глупость! Но брат зря не позвонит, знает, как у Николая Евгеньевича загружено время, дело, видно, серьезное, иначе он сам бы смог его уладить. Возможна ведь и провокация: подсунули Володе какую-нибудь девчонку, а она подняла шум, что он ее насиловал, подставили и свидетелей. Конечно же, не из-за Володи, а из-за Николая Евгеньевича. Время нынче серьезное, острое, и коль его сына обвиняют в тяжком преступлении… Да тут хлопот не оберешься! Надо будет искать каналы, попадать под чью-то зависимость, — а это самое скверное. Банальная ситуация! А попробуй-ка выскочи. У обвинителей твердая логика, а ты на коленях, ты ответчик, даже одно это унизительно, да можно и с колен не подняться. Если провокация, то чья?.. Смешно, конечно, думать, что до такого мог опуститься Крылов… Но, черт возьми, не этим ли объясняется его покорность?.. Таким способом спасти себя? Если Крылов даже знал о решении Николая Евгеньевича уже несколько дней назад… Нет, сейчас он не способен об этом думать…

Он доехал до здания районной прокуратуры, вышел из машины. Охранник, завидев его, приподнялся, документов спрашивать не стал, — видимо, его предупредили, скорее всего, брат позвонил прокурору.

— Вам на второй этаж, — вежливо сказал охранник.

Николай Евгеньевич вошел в кабинет, на полу которого лежал изрядно потертый ковер. Навстречу ему вышел невысокий, с желтенькими волосами человек в кителе, обогнул стол, протянул пухлую руку. Нос у него был плоский, словно у боксера, и седые щетинки усов. Николай Евгеньевич не разбирался в юридических классах и не мог бы сказать, какое звание носил этот человек, глядя на его петлицы, где посверкивал знак из щита и мечей.

— Прошу вас, Николай Евгеньевич, — сказал прокурор чуть свистящим голосом. — Меня зовут Иван Нилович Березкин.

Николай Евгеньевич сел, быстро огляделся. В комнате, видимо, давно не делали ремонта. Они помолчали, Николай Евгеньевич не знал, с чего начинать, молчал и Березкин, нервно приглаживая желтые волосики, видимо, не так уж часто сюда наведывались министры, да еще при значке депутата, а положение было сложным.

— Ну что же, — со вздохом сожаления произнес Березкин. — Ваш сын подозревается в покушении на изнасилование и нанесении тяжких телесных повреждений. Да-а-с… Очень неприятно, но…

Николай Евгеньевич старался держаться как можно спокойнее.

— Ошибка возможна?

Березкин опять погладил волосы, выпустил дым через ноздри на щетинку усов, сказал печально:

— Провели опознание. Потерпевшая и свидетели указали на него, на Владимира Николаевича Сольцева. Вот его паспорт.

Николай Евгеньевич взял паспорт. Да, это был документ сына, он смотрел с фотографии так, словно торопился куда-то.

— Предполагается сто семнадцатая, часть первая. Весьма серьезное обвинение.

— Он где? — тяжело сглотнул Николай Евгеньевич.

— В отделении милиции, в КПЗ. Но мы вынуждены будем препроводить его в следственный изолятор.

— В тюрьму?

— Ну, считайте так.

— Значит, будет вестись следствие?

— Безусловно. — Березкин встал, неторопливо прошелся к окну, затем вернулся к столу. Все-таки он нервничал.

— Мой сын сознался?

— Это не имеет значения.

— Ну, хотя бы он как-то попытался объяснить свой поступок?

— Преступление, — поправил Березкин. — Нет, не пытался… Объяснила потерпевшая. Она приехала поздней электричкой, автобуса не было. Ваш сын оказался в это время у станции и на ее просьбу — подвезти к городу — согласился. Но повез не в город, а свернул на проселок и там попытался овладеть ею. Она оказала сопротивление. Он выбросил ее из машины. Вот тут — очень серьезно… Машина проехала по ноге. У нее перелом. Мы его искали более двух недель.

— Черт знает что! — невольно вырвалось у Николая Евгеньевича. Стало жарко до дурноты — значит, поднялось давление. Но он поборол эту дурноту, спросил: — Кто эта девушка?

— Нина Васильевна Самарина, аспирантка профессора Кирки.

«Кирка… Кирка…» — эта странная фамилия была знакома, но вспомнить, по каким именно делам, Николай Евгеньевич сейчас не мог.

— Он никогда не совершал ничего подобного, — тихо проговорил Николай Евгеньевич. — У него не было даже приводов. Он работал, много работал. Вчера ему предстояли серьезные испытания в НИИ. Очень важные. Как все это…

Березкин молчал, похоже, он сочувствовал Николаю Евгеньевичу, во всяком случае, весь этот разговор ему был крайне неприятен. Прежде Николай Евгеньевич слышал, что в подобных ситуациях работники правоохранительных органов ведут себя надменно, ощущая зависимость от них людей, стоящих на иерархической государственной лесенке выше их. Это рассказывали ему те, кто имел с этими органами дело по поводу своих близких. Но ничего подобного в Березкине не было, более того, в лице его ощущалась какая-то жалкость провинциального работника, он часто одергивал китель и выпускал дым на щетинку усов.

— Что можно сделать, Иван Нилович? — тихо спросил Николай Евгеньевич и тут же спохватился, как бы его слова не могли быть неправильно истолкованы, сказал: — Я с подобным встречаюсь впервые и не знаю, как да что…

— Закончится следствие, дело передадут в суд, и там уж определят меру наказания, — сказал Березкин. — Более ничего… Только в рамках закона.

— Ну, а пока идет следствие… Нельзя ли Володю забрать домой? Хотя бы под мое поручительство…

Березкин задумался и неожиданно решительно пошел к двери и, только открыв ее, обернулся, сказал:

— Подождите минутку.

Когда он вышел, Николай Евгеньевич по-настоящему осознал всю страшную необратимость происшедшего. Тут ведь все возможно, все: и девицу ему подсадили не случайно, а если она и села случайно, всякое могло произойти. Володя молод, полез к девушке, особенно если она хороша, соблазнительна или дала ему повод, а потом… Потом завязалась возня, она вылетела из машины или он ненароком ее вытолкнул от злого ослепления. Ведь бывали же у него приступы злобы, конечно, бывали, и, когда они случались, Николай Евгеньевич замечал про себя: «Это Наташкина наследственность бушует!»

Вспомнив о жене, он вдруг еще более рассердился: она знала или догадывалась и молчала, а ведь можно было бы все предварить. Но как? Совершенное не повернешь вспять. Избежать суда? Да кто это позволит? Еще года три назад Николай Евгеньевич нашел бы способ как-то приглушить дело, были ведь и знакомые прокуроры в высоких чинах, да и судьи, но ныне… Ныне только сунься с таким, еще больше кадило раздуют, никого не уговоришь, не разжалобишь. Да и людей, которых знал Николай Евгеньевич, поменяли, а те, что остались, не посмеют протянуть руку помощи. Все закрыто, все глухо. И впервые чуть ли не со стоном у него вырвалось: «Проклятое время!» Это было неожиданностью для него самого, потому что он, в отличие от многих руководителей отрасли, после минувшего нервного года снова почувствовал себя крепко и независимо, потому так нынче решительно и разделался с Крыловым. Ему стало хуже. Он сник от собственной беспомощности.

В это время вошел Березкин, остановился у стола, сказал не без торжественности:

— Николай Евгеньевич, я пытался вам помочь. Но… Необходимо вести следствие. Для вашего сына лучше, если он будет под стражей. В деле далеко не все ясно. Нужна экспертиза пострадавшей… Многое еще нужно. Единственное, что могу вам обещать, — мы не будем тянуть со следствием.

— Сколько оно продлится?

— Месяца два… ну, может, немного дольше.

— Благодарю вас, — с трудом проговорил он и встал.

Он вернулся в машину, водитель ждал его распоряжений, но Николай Евгеньевич молчал; он впервые за много лет был в полной растерянности, и тоска, ядовитая, разъедающая душу, охватила его — хоть вой по-волчьи. Все, чем он еще жил час назад — все его хлопоты, заботы, дело Крылова и множество других дел, — все сдвинулось в сторону, заслонилось этой чудовищной тоской, ему сделалось так нехорошо, что он начал чувствовать — может свалиться. И тогда рассердился на себя: «Ну, что раскис, черт побери! Надо действовать!.. Кто начнет?» И тут же пришел ответ: «Наташа. Больше пока некому».

2

Владимир не потерял самообладания, хотя все свершившееся было для него неожиданностью. Он всегда отличался смелостью решений. После того как его доставили в милицию и вежливый майор решил провести опознание, успел продумать свои действия. Отпираться — глупо. Насколько он понял, есть свидетели, которые показали, что женщина находилась в его машине. Но то, что произошло в машине, знают только двое — он и она, тут свидетелей нет. Пока его везли к больнице, он успел просчитать несколько вариантов, и лучшим ему показался такой: она сама выпрыгнула из машины, не поняв, что он свернул на проселок, чтобы сократить путь. Ведь и на самом деле к Ломовой улице, на которую нужно было женщине, добраться по проселку можно быстрее. Он запомнил это, потому что в прошлом году ремонтировали дорогу и Владимир мотался в город от заправки таким путем.

Его привезли в больницу, провели в кабинет главного врача. Во время этого короткого пути он ощущал, как разглядывают его люди. Больные в халатах, медсестры в белом смотрят с отвращением и неприязнью, да и сам воздух больницы показался враждебным. Как быстро люди во все верят, еще ничего не доказано, его еще ведут только для того, чтобы пострадавшая женщина его опознала, а в этих взглядах нет сомнений, в них неумолимость приговора. «Вот что такое толпа», — усмехнулся он.

Ему предложили самому выбрать место среди парней в бежевых куртках. Он сел справа на второй стул, все это было похоже на дурной спектакль. В комнате стояла тишина. Майор направился за женщиной. Раза два звонил телефон, но врач, сидевший за столом, поднимал трубку и тут же опускал ее. Владимир смутно помнил ту, которую посадил у вокзала ночью в машину, отправив Нику на электричке. Настроение в тот вечер было отвратительное, впору хоть напейся, да он и выпил рюмку коньяку, прежде чем сел за руль, но это не помогло. Ника сама предложила: «Довези до станции, успею на последнюю электричку, мне нужно вернуться на дачу». Он так и сделал. Честно говоря, он терпеть не мог эту престарелую подругу Лены, никогда не понимал, что связывает этих женщин. Но Лена выбрала именно Нику, чтобы та его встретила у себя на квартире и сообщила: Лена окончательно вернулась к мужу и ни о каких дальнейших встречах речи быть не может.

Он жалел о потерянном времени, жалел, что гнал сюда машину. Ведь думал, заночует здесь, коль договорился с Леной, муж ее торчит на даче и не думает возвращаться домой. Владимиру нужно было отрешиться от всех дел, на какое-то время уйти в личное. Подготовка к испытаниям отняла столько сил, потребовала неимоверного напряжения, такого, что он уж начинал терять связь с реальным миром, уходил в нечто абстрактное, где формулы на дисплее компьютера сливались в зеленого дракона, готового выпрыгнуть с экрана. Он помнил о свидании с Леной, оно оказалось как нельзя кстати. Нужны хоть какие-то часы забвения, а то можно сойти с ума.

Он открыл дверь своим ключом, без звонка — Лена дала ему этот ключ — и обнаружил Нику в обтянутом синем платье со слишком смелым для ее возраста вырезом впереди, — зря она это делала, вырез все равно обнажал привядшие груди.

Сорокалетняя баба, а туда же еще! Ника тоскливым голосом певучей зануды все тянула и тянула свою словесную музыку, мол, не стоит огорчаться, все равно связь с Леной у него была временной. Ну, сошлись, а теперь наступило расставание, с этим настоящие мужчины смиряются, а он ей, Нике, всегда казался настоящим. Владимир понимал, куда она клонит. Стоит только потянуться к ней, а остальное уж она возьмет на себя, но он ехал к Лене… Если честно, то и Лена, пухлая бабенка, любившая потараторить о стихоплетах, читать наизусть строки из малознакомых поэтов, прикрыв глаза длинными ресницами, опаловые глаза, как сама она их определила, не так уж была ему дорога. Она работала в институте у дяди Игоря, там же трубил и ее муж в завлабах, которому подвалило к шестидесяти, но ради белокурой, пышной девицы бросил семью. Ему, как человеку выдающемуся, дали квартиру, в которую Лена напихала столько мебели, что порой трудно было пробраться от окна в коридор. Как уж они там жили, черт их разберет!

Владимир увел ее с какой-то посиделки у дяди Игоря. Старик вообще-то вел замкнутый образ жизни, все его считали анахоретом, но время от времени устраивал у себя приемы на американский манер. Ему помогали женщины вроде Лены, делали бутерброды, варили и разносили кофе. Эти приемы чаще всего вырождались в деловые споры. Владимир несколько раз бывал на них, иногда было интересно послушать, на чем так неистово схлестываются научники, которых считали главными жителями этого небольшого города. А спорили они не только о науке, но и о политике, фрондируя один перед другим. О многих государственных деятелях говорили так, словно те были их дворовые знакомцы, но, может быть, и на самом деле они не так уж мало знали о тех, кто стоял на самой верхотуре. Во всяком случае, назывались такие факты и такие подробности, о которых в Москве, в министерской квартире, куда к отцу тоже кое-кто приходил, не услышишь. А в среде этих людей не было дистанций, на словах они могли быть запанибрата и с президентом Штатов, и с любым членом Политбюро, потому что твердо полагали — эпоху делают они, а не политики.

Да, по нынешним временам политика во многом зависела от их дел. Наверное, прежде они не позволяли себе таких утверждений, прежде надо было оглядываться назад, не слушает ли тебя кто-нибудь из тех, кто завтра настрочит докладную о твоей неблагонадежности. Может быть, и сейчас строчили такие докладные, но ныне ученые люди не очень-то о них беспокоились, они ощущали свое право говорить все, что хотят. В нынешнее время нет предела дозволенности, особенно в своем кругу, да и если хочешь завоевать уважение аспирантов или студентов, — а многие читали лекции, — то без фронды тебя не примут. Причем тут нужно быть не банальным охаивателем, не повторителем того, на что намекали газеты, а найти свой оригинальный подход к разоблачительству, по-своему определить новизну мышления. Не всем это удавалось, но те, кому удавалось, обрекались на успех.

Конечно, Лена подходила ко всей этой компании. Она была хорошей хозяйкой, умела ухаживать за гостями, читать стихи. Память у нее была потрясающая. «Реквием» Ахматовой — от первой строки до последней и без запинки, поэма эта ходила в списках. Когда читала, она не переигрывала, это особенно нравилось.

В общем, он увел ее от дяди Игоря, оказалось, это не так сложно, и они неторопливо доехали до новых кирпичных домов, поднялись на пятый этаж… Муж ее часто бывал в отъездах, она всегда знала, где он, так что внезапность его появления была исключена. Ничего не скажешь, она была неистовой в любви. И шестидесятилетний выдающийся научный кадр мог не выдержать ее агрессивной нежности, преждевременно получить какой-нибудь инсульт — банальная и много раз повторяющаяся ситуация. Потому Владимир мог считать себя даже неким спасителем. Правда, в последнее время ему наезжать сюда, в город, из Москвы стало трудновато, он влез в суперважную работу, от успеха которой могла зависеть его дальнейшая карьера.

Он всегда гордился тем, что добывал место под солнцем сам, без помощи бати. Сам поступил в институт, сам нанялся в нужную, интересную фирму, не имеющую никакого отношения к отрасли отца. Вот в смысле материальном… Ну, это мать. Как только он закончил институт, сумела влезть в кооператив научных работников, добыть там двухкомнатную квартиру, быстро ее обставить. Место, правда, было не из лучших — Большая Грузинская, но все же дом стоял во дворе, а по нынешним временам можно было считать это место центром Москвы. Ну и еще «Жигуль». Опять же мать, он у нее не клянчил. Впрочем, если рассудить здраво, это все мелочи, не они определяют направленность жизни, а то, чем ты в ней занят и как тебе дается дело, которое взял в руки. Владимиру давалось хорошо, прежде всего оно было ему интересно. А остальное все лабуда.

Слушая Нику, он все более и более злился, потому что сообразил — эта белокурая кошка нарочно затеяла с ним игру. Видимо, она нашла себе кого-то другого, из местных. Не могла же она повиснуть только на своем муже, решив отделаться от Владимира. Это было унизительно и дешево — подсунуть Нику, чтобы та соблазнила… Экая же бабья глупость!

Он попросил кофе и коньяку. Ника с охотой метнулась на кухню, видимо посчитав, коль он просит коньяк, то не собирается в обратный путь. Чепуха! Боялся он этих гаишников! Он ездит как бог. Нужно хоть немного передохнуть. Ведь надо везти эту декольтированную соблазнительницу на станцию, а потом мчаться обратно в Москву, к себе на квартиру. Там он черта с два заснет один перед завтрашними испытаниями, опять поползут в башку сомнения, опять замелькают перед глазами зеленые цифры и надписи на дисплее. Как же нужна была ему именно Лена. С ней бы все забылось, хотя бы до утра, а там… там бы он был в форме. Ну, черт с ней! Как-нибудь расквитается с ней за эту ночь.

Ника принесла кофе и рюмку коньяка, он пил медленными глотками, чувствуя, как блаженное тепло расходится по телу. Стало легче дышать, но нельзя было расслабиться. Ника села на подлокотник кресла и сверху поглядывала на него. Ее стройная, но со вздутыми жилами нога покачивалась перед ним. Видимо, по замыслу Ники, эта обнаженная нога должна вызвать в нем желание. До чего же глупа эта женщина! Прожить сорок лет и не набраться ума.

Он допил кофе и поставил пустую чашку на стол, рывком встал, сказал:

— Ну, хорошо, подруга, едем на станцию. А то мне еще тарахтеть в Москву.

Ника не сумела скрыть разочарования, спросила почти капризно:

— Мне не надо ничего передать Лене?

— А пусть валится ко всем чертям, — ответил Владимир и пошел к дверям.

— А я не знала, что ты можешь быть таким, — проговорила Ника.

Владимир положил ключ от квартиры на тумбочку, сказал:

— Одевайся, я буду ждать тебя в машине.

Он начал разогревать мотор, а Ника уж выскочила на улицу в легком плаще, прижимая сумочку. Как только она села, он сразу же двинул к станции. Это было не так далеко, но все же минут пятнадцать уйдет. Улицы города уже опустели, попалась навстречу небольшая компания пацанов с гитарой и несколько прохожих. Он остановил машину под фонарем, чтобы можно было ее видеть и с перрона и из здания станции в окно. Какая-то была возня у него подле окошка кассы — то ли ему не хотели продавать билет, то ли кассир оказался груб, сейчас не вспомнить. Он вышел с Никой на перрон, и, когда покатили два шара вдоль рельсов навстречу, все набирая и набирая накал, и уж слышен стал шум поезда, Ника неожиданно повернулась к нему, приподняла ладонями его лицо и впилась губами. Для него это было неожиданно, он не успел ничего предпринять, только чувствовал идущий от нее жар.

Она оторвалась от него, зло сказала:

— Дурак! — и влетела в открывшуюся дверь вагона.

Владимир посмотрел, как отошел поезд, что-то в нем все же дрогнуло от этого яростного поцелуя. Может быть, и в самом деле он идиот, не остался вместе с Никой на ночлег. Он ведь не знает, что бы она могла ему предложить. Да плевать! Он никогда не выделял связь с женщиной в особый ряд бытия, как это делали многие его сверстники. Некоторые даже помешались на сексуальных забавах, вроде его однокашника Слюсаренко. Умнейший парень, а туда же. Но там хоть можно объяснить все его внешней физической неполноценностью — горбяка на правом плече. Что же касается самого Владимира, то его вполне устраивали такие отношения, которые бы не были основаны ни на каких обязательствах.

Он мало знал отца, тот был далек от него, все-таки соблюдалась дистанция. Но от отца Владимир усвоил: ничего важнее дела нет, поэтому тот и прошел путь от инженера до министра. Истинное наслаждение может дать лишь удача в деле, тогда ты чувствуешь себя властелином многого и уверен в себе, а все остальное «до лампочки». Уметь так, как не умеют другие, — это и есть твердая опора, стоя на которой, ты можешь получить все, если, конечно, не идешь против течения.

Сколько раз в НИИ заваривались всякие склоки, сколько раз собирались компашки по смещению, замещению того или иного босса, а Владимиру на это было плевать, он всегда стоял выше этой возни. За три года работы он утвердился прочно и получил все, что хотел. Знал, что отец гордится им, слышал, как говаривал приятелям: «Слава богу, у меня хоть с парнем никаких проблем, идет на цель по прямой…» Наверное, это и в самом деле было так.

Он не раз слышал, как схватывались ребята в споре, что их поколение, возросшее на блате, на потребительстве, не может иметь своей программы, оно было инфантильным, им и останется, в этом есть своя сладость жизни — схватить кайф. Это особая форма существования, и если говорить честно, то она менее безобидна, чем созидание, направленное на разрушение Земли, природы, всего того, что может дать человеку хоть частицу блага. А разумность, творение ради творения изжили себя, они остались позади. Пришло межвременье, которое неизвестно сколько продлится, может быть, все лучшие годы целого поколения, даже не одного, потому и остается единственная ценность — кайф. Вообще-то он был со всем этим согласен, только с одной поправкой. Кайф для него — наслаждение делом. Его спрашивают, во имя чего? Да во имя себя, черт возьми! Ему, в конце концов, наплевать на миф о всеобщем блаженстве. Бездарный или ленивый человек не может получить истинного кайфа в деле, а он, Владимир, может и потому всегда готов лишить нужного ему самому тех, кто ни на что не способен. Он всегда возьмет необходимое для себя. А коль так, то в отличие от многих у него есть своя программа, и не так уж плохо обдуманная. А все остальное — к черту!

Он убеждался, что благодеяния могут принести только скверну. Когда отдаешь от себя, одаряешь другого, то обязательно теряешь, а потеря невосполнима. Не так давно он забыл на какое-то мгновение это универсальное правило и поддался слабинке. Слюсаренко сказал: «Старина, у тебя ведь хаза свободна. А у меня зарез… Могу прихватить человечка и для тебя. Лады?» Ему нужно было в тот день на дачу к родителям, и ради старой дружбы он отдал Коньку-Горбунку ключ, а когда вернулся в квартиру, то наткнулся в ней на пару сигарет. Понюхал их и сразу понял, что это такое. Да на кухне в коробочке лежал забытый шприц. Вот тут он взбесился. Одно дело — приволочь сюда деваху, да и то после этого достаточно хлопот, чтобы привести хазу в порядок, — другое дело, когда у тебя дома колются или курят «травку». Какая-нибудь лахудра попадется и приведет следователей в его дом.

И когда снова позвонил Слюсаренко, он ему отрезал: «Валяй, парень, подальше, ключа в жизни не получишь». — «Ну, мы дадим тебе башлей», — промямлил Слюсаренко. «Обклей ими сортир». На этом они закончили… Нет, более ни с кем и ничем он делиться не намерен. Благодеяние всегда оборачивается убытком или угрозой потерять необходимое. Вторая рубаха нужна, как и первая, никакого раздела быть не может, как не может быть и протягивания руки ближнему, это все догмы ушедшего времени. Вот почему он все же посчитал правильным, что отправил Нику. Ее яростный поцелуй — лишь свидетельство: он был ей нужен, а не она ему. Ну, пусть и проваливает.

Поезд ушел, и он побежал к машине. Занятия теннисом держали его в форме, бежал он легко. И тут увидел девушку с сумкой. Она была круглолица, с длинной шеей, хорошей плотной фигуркой.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил он.

— Подвезете?

Он подумал, что ему все равно на заправку, и согласился. И так все идет кувырком. Слава богу, у заправки никого не было, он кинул лишнюю рублевку, заправился быстро и, как только они отъехали, круто повернул, плечо ее коснулось его плеча, и тогда он увидел приоткрытую на одну лишнюю пуговичку кофточку, подумал: «А она ничего». И внезапно испытал прилив желания. То, что не удалось сделать Нике, возродилось в нем мгновенно от присутствия этой девахи. От нее и пахло-то сладко, эдакий забытый запах свежести. «Попробуем», — подумал он, и ему сразу стало весело, он решительно свернул на проселок…

Все, что произошло потом, было неожиданным, если бы он просто получил по физиономии, и то вряд ли мог утереться, а тут в нем вспыхнул азарт, он уже не мог остановиться. Никогда, пожалуй, он еще не испытывал такой остроты желания, ему нужно было во что бы то ни стало получить то, чего он хотел, ведь понимал, она должна покориться. Но ее удар ногами был так силен, что злоба взорвалась в нем. «Черт с ней!» И у него еще мелькнуло: ну надо же, чтобы так не везло. Укусила его за руку, порвала рубаху… И он еще должен ее везти, да пошла она… Мгновенно открыл дверцу и, когда деваха вывалилась, рванул по проселку, не заезжая в город, выскочил на шоссе. По шоссе двигались редкие машины. Владимир закурил на ходу, рука побаливала, но не очень. Он вел машину, волнение быстро улеглось, и, подъезжая к своему дому, уже и забыл о происшедшем. Надо было как следует отдохнуть, он чувствовал себя слишком усталым, хоть поспать несколько часов, чтобы прийти с ясной головой в НИИ на испытания.

Он более не вспоминал дорожной истории, она пролетела, прошла, у него достаточно дел. И все-таки испытание сорвалось, пришлось перенести его на полмесяца. «Слишком поспешил», — думал он. Надо было оглядеться, все проверить заново, а главное, перестать нервничать. И вот тут-то объявилась Лена, она закатилась к нему вечером как ни в чем не бывало, сказала: «Салют. Я у тебя переночую… Надеюсь, ты не устроишь мне того же, что и Нике». Ему не хотелось с ней объясняться, ее приход он принял как должное… Даже подумал: «Вот теперь назначенное на завтра удастся». Он предупредил в НИИ, что будет во второй половине дня, повез Лену домой, тут уж ничего нельзя было поделать, она потребовала категорически…

Снова после этого пришлось ехать к заправке, здесь забарахлил двигатель, да, слава богу, нашелся один умелец. Но заправку не открывали, он подумал — заправится на шоссе, иначе опоздает, и вот… Как можно назвать то, что произошло на дороге? Случайностью, невезением? Когда в милиции белобрысый вежливый майор объяснил, в чем он подозревается, то он не сразу понял, о ком речь. Это же надо было, чтобы та мимолетная история обернулась для него так неожиданно трагично. Ему с трудом удалось привести себя в порядок, он сообразил, нужны крепкие нервы и ясная башка, тогда можно как-то выйти из этой истории. Вот уж не думал, что эта случайная деваха поднимет такой шум. Это все равно если б укус комара на лбу вызвал раковую опухоль.

Ее привезли на коляске в кабинет главного врача, и она сразу указала на него, хотя он с трудом узнал ее… Но все же узнал. И эти злые глаза, чуть ли не искрящиеся, и ее крик: «Он!» Владимир не дал себе возможность хоть как-то запаниковать, ответил спокойно:

— Да, я узнаю ее. Я вез ее на машине от станции. Ну и что?

Он хотел продолжить дальше, но ему не дали. Парни в куртках покинули кабинет, лейтенант с розовым лицом заполнял протокол, пригласил подписаться под ним врачей, а потом Владимира повели на выход. Он понимал, сейчас в милиции проведут допрос, так, видимо, полагается. Он напрягся, надо было вспомнить нечто очень убедительное. И он вспомнил: сумка, она ведь поставила ее меж ног, а потом в машине этой сумки не оказалось. Про то, что она угрожала ножницами. Нет, про это не надо. А почему не надо?.. Не там лежали. Достаточно и укуса… Стоп! Он когда-то интересовался психологией, правда, дилетантски, это еще в школе, но кое-что запомнилось. Ретроградная амнезия. Да, конечно, от сильного удара у человека может произойти смещение понятий, ему может показаться многое в течение двух-трех минут после удара. Но видение закрепляется в памяти, остается в мозгу, как в микропроцессоре компьютера, и всегда будет давать на экран изображение этого видения. Кажется, об этой ретроградной амнезии знают все юристы. Но прежде всего — сумка.

Его провели в отделение милиции. Здесь стоял неистребимый запах мочи и гашеной извести, он даже подумал: как же здесь люди работают все время да еще играют в шахматы? Его усадили за стол, майор сел напротив, сказал, что он ведет дознание, повторил, в чем подозревается Владимир, опознание в какой-то части подтвердило подозрение, поэтому после допроса он направит документы в прокуратуру, а там уж решат.

Владимир спокойно смотрел, как майор заполняет первые обязательные строки протокола, спрашивая его данные, хотя все документы лежали у него на столе. А вот когда речь дошла до главного, Владимир и стал объяснять, что провожал на машине немолодую женщину к последней электричке, потом увидел девушку, которая его умоляла подвезти. Хотя ему было не с руки, он спешил в Москву, да еще надо было заправиться, он все же согласился. Ей нужно было на Ломовую, и поэтому когда он увидел проселок, то вспомнил — в прошлом году здесь был объезд, по проселку до Ломовой ближе, майор должен знать, а эта психопатка решила, будто он что-то к ней имеет, зарится на нее, видимо оттого, что тут начиналась роща, и вцепилась в руль, он чуть не влепился в дерево. Хотел ее успокоить, но она так зашлась, чтобы Владимир поворачивал назад, и он было уж решил так сделать, но она вывела его из себя, он рванул машину вперед, и тогда она сначала выбросила сумку, а потом выпрыгнула сама.

Майор все это тщательно записывал, спросил, а почему он не поинтересовался, что сталось с женщиной, которая выпрыгнула из машины на скорости? Он ответил — возможно, он здесь не прав, но… Майор должен понять, в каком состоянии он был, ему хотелось быстрее уехать. Ни о каком насилии, конечно, и речи быть не может. Неужто майор, человек с таким опытом, может и вправду считать, что насилие в машине, да еще когда в ней всего лишь двое, он и она, — возможно? Ну, если бы у него было оружие и он бы угрожал ей. А так… Глупость какая-то! Он еще студентом слышал, как один из французских адвокатов напрочь отвел обвинение о насилии, когда мужчина и женщина остаются вдвоем, заявив: пусть попробует прокурор сейчас у всех на глазах попасть карандашом в горлышко вращающейся бутылки.

— Хорошо шутите, — заметил майор, но не улыбнулся и снова спросил, а почему Владимир проехал по ноге пострадавшей? Он удивился вопросу и сказал, что он этого не заметил, да и не мог заметить, ведь она выпала, а, судя по всему, по ноге ее прошло заднее колесо. Как он мог это увидеть?..

Майор долго сидел неподвижно, глядя на Владимира, потом пододвинул к нему пачку листов, велел расписаться на каждом, вздохнул.

— Однако крепкий ты мужичок, — сказал майор. — Поживешь немного у нас. Я тебе обещал — тянуть не будем. Сегодня же свяжусь с прокурором. А уж предварительное следствие поведут они, из прокуратуры.

— Да разве не все ясно? — жестко спросил Владимир.

— Пока вообще ничего не ясно, — твердо сказал майор, и в это же самое время милиционер потрогал его сзади за локоток, давая этим знак подняться.

— Хорошо, — сказал Владимир. — Надеюсь, вы хотя бы домашним моим сообщите. Телефон на визитной карточке отца, которую вы изъяли.

И, подумав презрительно о майоре — «хамло», неторопливо направился туда, куда указал ему конвойный. Хорошо, что он ничего не сказал о ретроградной амнезий, это потом, если понадобится.

3

Виктор стал плохо спать, часто вскакивал чуть свет. На улице серело, шел нудный, однообразный дождь, он шел уж несколько дней после жары. Обычно Виктор не закрывал окна, выходящего в сад. С гладких, блестящих листьев деревьев сползали ленивые ручейки и бесшумно стекали вниз, в траву. Он делал свою обычную зарядку с гирей. Все же от сырости знобило, даже зарядка не разогревала, как следует. Что-то произошло с ним и Ниной. Тот день, когда они вместе с Семгиным нашли насильника, отвезли в милицию, как бы отбил новый рубеж его жизни. Только Виктор никак не мог осознать, что же именно случилось: его поиски увенчались успехом, и теперь не надо было ходить вдоль всех припаркованных машин, искать наклейки, которых он так и не обнаружил. Эти поиски стали навязчивыми, казалось, они продлятся всю жизнь, но вот они завершены, но никакого удовлетворения не было, более того, он ощущал — чего-то ему стало недоставать в жизни.

Поначалу это показалось блажью, и он решил, легко от нее отделается, уйдя в работу, но обнаружил, что и Нина после опознания стала выглядеть иначе, посуровела, словно ей пришлось перенести короткую, но сильную болезнь. И хотя дела ее на поправку шли хорошо, она почти не улыбалась, когда приходил к ней Виктор. Да и он перестал отпускать свои шутки-прибаутки, садился рядом с ней, брал за прохладную руку. Она смотрела на него преданно, и в этой преданности ощущалась некая жалость.

Они ничего не говорили о Владимире Сольцеве. Виктор даже не объяснил ей, что он племяш его главного шефа, хотя с самим шефом Виктор никогда всерьез и не встречался. Не посвятил ее и в то, что Гоша внезапно стал избегать его, и Виктор впервые подумал о нем зло: холуй всегда остается холуем, хотя прежде никогда такая мысль по отношению к Семгину у него не возникала.

Он говорил Нине:

— Скорее бы уж тебя выписали.

Ему и в самом деле нестерпимо хотелось, чтобы она перекочевала как можно быстрее к нему домой. Может быть, когда они окажутся вместе, уйдет эта непонятная, навалившаяся на них маета.

Да, они не говорили о Владимире Сольцеве, но он все время находился поблизости, и забыть о нем было нельзя. Этот парень в бежевой куртке, узколицый, с небольшими, слишком уж ранними залысинами на высоком лбу, при хорошей стрижке каштановых волос, ничем особым не выделялся из многих, кто жил по соседству в этом городе. Он был уверен в себе, сдержан, и, если бы не его признание, о котором сообщила Виктору Нина, причем произнесенное без всякого труда, можно было бы, пожалуй, усомниться, а того ли они нашли?..

Виктор работал весь день, а к вечеру, когда мастерские опустели, внезапно объявился Гоша.

— Привет, Витек. — Он стоял здоровый, в отутюженном костюмчике, при галстуке, очки его поблескивали. — Я к тебе.

— Что-то ты долго собирался, — ухмыльнулся Виктор.

— Работы было много, в Москву то и дело мотались… А ты что со мной так, будто я перед тобой виноват?

Виктору стало неудобно. И в самом деле, Семгин по первому же его зову кинулся ему на помощь, он ведь, как и Виктор, не знал, кто сидит в белых «Жигулях», мог и на нож напороться, а вел себя как надо. Может быть, и в самом деле все эти дни он был занят, а Виктор про себя объявил уж его «холуем».

— Да так я, — примирительно сказал Виктор. — Просто устал. Ты по делу или…

— По делу, — кивнул Гоша. — Шеф меня к тебе направил. Просит, если можешь, заскочить к нему домой.

— Когда?

— Да я к тебе на машине…

Виктор еще раз внимательно вгляделся в Гошу, тот стоял свободно, ждал. Виктор собрал инструменты, сложил их в ящик, закрыл на замок — он был у него с секретом, сам соорудил, не всунешься. Все это он проделывал неторопливо, потому что ему необходимо было осмыслить происходящее.

Генеральный директор был слишком далеко от него, он и видел-то его только в президиумах на торжественных собраниях, но никогда не слышал, как он выступал, не слышал его голоса. Эдакий угловатый старик с цепким взглядом, он, даже сидя в центре президиума, словно все время старался сделаться незаметным, и это удивляло. О нем говорили, что он вообще мало кого к себе подпускает, и вовсе не из чванства. Мужик-то он хороший, если надо помочь — всегда поможет, а мало кого подпускает потому, что у него есть теория — каждый начальник должен иметь ограниченное число подчиненных, только тогда может управляться с делами, особенно в науке. У них и институт был построен по такому принципу, разбит на всякие отделы и подотделы, да так, что выходило — у каждого начальника, какой бы он пост ни занимал, более пяти подчиненных не было.

Все-таки Виктор занервничал, генеральный звал его, да не в кабинет, а домой. Конечно, это означало, что вовсе не официальный вызов, а приглашение на разговор, и разговор мог быть только об одном — о его племяннике. Виктор подумал: начнет на меня давить, чтобы этого гаденыша выпутать, — пошлю сразу подальше. Тут он себя знал, договориться с ним можно, но давить… Вон, ворота открыты, такие, как Талицкий, в очередях по найму не стоят и на улице не валяются, прибористов все институты ищут, он свободный сокол.

Виктор молча пошел с Гошей и, только когда сели в машину и она тронулась, спросил:

— Зачем зовет?

— Сам ведь знаешь, — спокойно ответил Гоша. — Игорь Евгеньевич человек бездетный, одинокий, племяш для него, конечно, не чужой.

— От тебя узнал, что я к Нине имею…

— От меня, — подтвердил Гоша. — А что мне скрывать? Я ему и о том, как мы его с тобой брали… Я его очень уважаю, Витек, я бы с другим так работать не мог. Да и руки у меня, может, чуть хужее твоих, но пропасть не дадут. Я из-под шефа своего крох не подбираю, как другие, и не в холуях у него…

Виктор при этом вздрогнул, уж очень хлестко это у Гоши получилось, словно он подслушал недавнюю его мысль.

— Он своего в заключении нахлебался, а ум-разум не потерял. Как был высокий спец, так им и остался. Равного-то ему нет. Он тоже перед другими не поклонится. Да и перед тобой, полагаю, из-за племянника кланяться не будет. И грозиться тоже не станет. Так что ты расслабься. Ему разговор нужен. А какой — это он уж тебе сам скажет, я гадать не стану…

Открыла ему на звонок костлявая старая женщина, опрятно одетая, с белым фартуком, волосы по-деревенски повязаны белой косынкой, но проговорила с аристократической напевностью:

— Прошу, молодой человек. Идите, идите прямо… Игорь Евгеньевич ждет.

Виктор прошел длинную прихожую, успел только заметить старинную вешалку и высокое зеркало, тоже давней работы, и сразу попал в просторную комнату с большими окнами, в которые втекал мутный, словно подернутый туманной дымкой, свет.

В комнате зажжена была лампа, стоящая в углу на подставке, и под этой лампой, утопая в кресле, выставив острые плечи, сидел Игорь Евгеньевич, цепкие его глаза смотрели на Виктора. Приподнялся, протянул руку, она у него была сухая и жесткая, сказал:

— Ну что же, Виктор Сергеевич, много о вас наслышан, а разговаривать вроде бы нам не приходилось…

— Не приходилось, — подтвердил Виктор.

— Чайку выпьем? Вы ведь с работы, наверное, и есть хотите. — Виктор не успел отказаться, как Игорь Евгеньевич крикнул: — Саша, милая, принеси там что есть и бутылочку мою захвати.

В ответ послышалось какое-то бурчание, но Игорь Евгеньевич не обратил на него внимания, указал на кресло, что стояло за длинным низким столом.

— Вы на меня не обижайтесь, — сказал Игорь Евгеньевич, — может быть, я разрушил какие-то ваши планы, но сегодня у меня выдалась пара свободных часиков, а что будет завтра… кто знает…

Чем больше вглядывался Виктор в его лицо, тем необычней оно ему казалось. Впалые щеки, покрытые сеткой тонких морщин, сетка эта была словно искусственной, потому что сквозь нее розовела будто бы молодая кожа, а губы были синеватые, плотные и усмешливые, но не как у злых людей, готовых все подвергнуть остракизму, усмешка эта была слабая, даже в чем-то беспомощная. Но глаза… Вот они были быстрыми и открытыми, и в них отражалось так много всего совсем несовместимого: и тоска, и жесткость, и любопытство. Казалось, в их глубине идет постоянное движение. О генеральном ходили слухи, что он добрый, добрый, но может так врезать — долго будешь лететь в неведомом пространстве. Наверное, так оно и было, ведь институт славился порядком, да это был и не институт, а целое объединение, куда входило несколько НИИ и мастерских, и марка у этого объединения высокая.

Саша прикатила на сервировочной тележке тарелки с мясом, сыром, помидорами, зеленью. Среди бутылок боржоми выделялась початая и солидная темная — шотландского виски. Все это Саша быстро расставила на низком столе, положив две накрахмаленные салфетки, сказала:

— Я, Игорь Евгеньевич, пойду… Сами знаете. А молодой человек вам поможет, коль надо.

— Разберемся, — улыбнулся белыми ровными зубами Игорь Евгеньевич. — Идите, удачи вам.

— Ну, я завтра, как всегда… Приятно вам поговорить. — И она неторопливо пошла к выходу.

— Ешьте, Виктор Сергеевич, а я себе немного виски налью. Грешен, ничего не поделаешь. Пьянок не люблю, но рюмку… Хотя для моего возраста — крамола, да ведь я всегда в крамольных числился. Тут уж ничего не поделаешь, кому каким быть суждено, не нами, видимо, определяется… Налить вам немного? Ну и прекрасно.

Виктор положил салфетку на колени, непринужденно, легко набрал еды в тарелку и, когда отпил немного виски и закусил, сказал:

— Ну, я думаю, Игорь Евгеньевич, вы меня не ужинать позвали…

— Конечно, нет, — рассмеялся тот. — Я бы и не вас нынче хотел видеть, а Нину вашу, но в больницу мне неловко, а сюда ее оттуда не притащишь. Да, наверное, я и не сумею с ней переговорить, как надо… С женщинами мне всегда сложно, так уж получилось. А вы мастер, от вас я и хочу узнать… Вы ведь с пострадавшей близкие люди, она, как я полагаю, невеста ваша… Ну вот. Я не скрою, что брат мне звонил, просил побеседовать, ну, конечно, не просто побеседовать, а во имя какой-то определенной цели… Я это отверг, а вот поговорить с вами и сам захотел, чтобы узнать, пусть во всей неприглядности, то, что свершилось на самом деле. Я своего племянника люблю… очень даже люблю. Нас, Сольцевых, и осталось-то всего ничего, в нем продолжателя рода видел, да и сейчас вижу, на него надежда была, что Сольцевы не исчезнут окончательно в потоке времени. Ведь фамилия у нас не простая… Отец и дед известными инженерами были, научными трудами славились, правда, специфическими… И пожалуй, Евгений Федорович Сольцев вошел бы в историю отечественной науки как первооткрыватель целого направления в физике, к полупроводникам не один Иоффе подступался, а и он близко, очень близко был. Но вот про Иоффе вы наверняка знаете, а про Сольцева… Что же поделаешь, коль он свел дружбу с теми, кто мечтал о коренном, как нынче говорят, благе — переустройстве общества и еще в третьем году в возрасте двадцати трех лет двинулся по стезе, непременно ведущей на каторгу. А человек он по природе своей был независимый, его, видно, и метало от одних к другим. Я в этих уклонах не разбираюсь, однако же люди те были достаточно образованы, они и на каторге занимались наукой, но уж иной: философией, экономикой. Евгений Федорович, судя по сохранившимся запискам, увлекался более всего этикой. Видимо, по молодости лет ему казалось, что он способен усовершенствовать этические постулаты Канта как практической философии, но соединить это с марксизмом никак не сумел, да, наверное, невозможно было это, и потому был обвинен товарищами в отступничестве. Товарищи-то умели судить резко, но все же личность не перечеркивали. Вот и случилось, что Евгений Федорович с каторги бежал, а потом уж объявился в семнадцатом, и жизнь его привела к делам военным. Говорят, отличался храбростью, трижды был ранен и скончался в двадцать седьмом году, забытый многими, вне политических дискуссий. Мне в ту пору было десять годков, а брату едва годик исполнился. Все же мы были семьей старого большевика и боевого командира, участвовавшего в создании армии, потому нам и выделили квартиру на Остоженке, положили содержание матушке. Она прожила еще десять лет, и мы с братом похоронили ее, оставшись одни… Понимаете, Виктор Сергеевич, странные, однако же, бывают метаморфозы. Насколько мне удалось уловить, молодой физик и террорист определял этику так, как это делают нынче молодые философы, считая, что она есть прежде всего безграничная ответственность за то, что живет. Странно для террориста. Не так ли? Но бывают парадоксы. Вот тут-то и возникает вопрос, в чем же заключается господство разума над человеческими помыслами и убеждениями? Да, видимо, в том, что человек соизмеряет свои желания и потребности, — а это, возможно, одно и то же — с материальными и духовными благами целого. Только в таких случаях можно считать направленность человеческого бытия этичной… Вы, Виктор Сергеевич, может, недоумеваете, почему я вам это говорю. А вот почему: с этими взглядами своего деда Владимир был прекрасно знаком, ибо я давал ему читать его неизданные работы, и давал с умыслом, чтобы они тронули его душу. Конечно, можно не принимать идеи деда, я и сам в этом не очень-то копаюсь, но в системе воспитания Володи, как мне казалось, было заложено все, что противоречило насилию человека над человеком… Вот я и мучаюсь мыслью, как же могло свершиться подобное? И полагаю, ваш рассказ может дать мне хоть какой-то намек на ответ. — Он смущенно потер сухощавые руки, опять попытался улыбнуться синими губами. — Я не ясно изложил?

— Ясно, — ответил Виктор и потянулся к рюмке с виски.

Игорь Евгеньевич тоже отпил из своего стакана (он налил виски в стакан, разбавив боржоми) небольшой глоток.

— Но я не знаю, что вам известно. Пересказывать, как ночью я обнаружил подле своего порога изувеченную, в крови, погибающую женщину, которую люблю… Но это вы сами можете представить. Я племянника вашего не знал, а если бы и знал, то, может быть, тоже не поверил, что он может пойти на такое… Сначала изуверничать в машине, потом бросить ее без помощи близ дороги… Она, наверное бы, умерла в пути, не добралась до меня, но один добрый человек донес ее, спас… А то, что вам непонятно, как мог это сделать ваш племяш, то это мне тоже ясно. Близких людей иначе видят, чем остальных. Их видят, какими хотят видеть… Я понимаю вас, Игорь Евгеньевич. Меня в тайге один очень интеллигентный человек, тоже, между прочим, этикой увлекался, вот какое совпадение, чуть не убил за просто так, потому что в нем зверь жил, тайно, но жил. Может, он и сам об этом звере не ведал, а все же поил его, кормил, лелеял. А тот из темноты душевной и прыгнул, как рысь, чтобы в холку вцепиться и кровью жажду утолить… Да мне ли вам говорить такое, Игорь Евгеньевич?

Сольцев словно еще больше ужался в угол кресла, и острые его плечи выдвинулись, как для защиты, вперед, но глаза набухли, в них усилилось движение, и казалось, еще немного, и из этих глаз вылетят жгучие искры.

— Интересно, — сказал он негромко. — Очень интересно, — и снова потянулся к стакану. — Но не легче…

— Э, е-мое! — внезапно в досаде воскликнул Виктор. — Так ведь вы же сами хотели, чтобы я вам, как было… А было — страшно, зверски, как же от этого легче станет?

Игорь Евгеньевич подался к Виктору, спросил с интересом:

— Откуда у вас это «е-мое»?

— Да один здешний дальний знакомый так говорит. Вот и прилипло…

— Ну-ну, — кивнул Игорь Евгеньевич. — Кажется, я знаю вашего знакомца…

— Так как же вам не знать, если Калмыков треплет, что вы под его охраной ходили.

— Не только ходил… А вот зубы — это его работа. У меня ведь челюсть верхняя вставная… Не заметно?

— Не обратил внимания.

— Ну и хорошо… Вот он мне зубы, а я его на работу взял, а потом, как он начал свинничать, пить напропалую, для его же спасения пенсию ему выхлопотал. Что, он за это зол на меня?

— Прямо не говорит, таится.

— Ну, вот видите, как все переменчиво. — Он опять ухмыльнулся синими губами. — А бывало, продажной шкурой называл, гадом ползучим и кулаком… Правда, за это его из шараги турнули. Но ведь он искренне верил, что я шкура продажная, да как не верить, если об этом и газеты писали. А он навоевался, в атаку хаживал, себя подставлял. Ну, потом места в жизни не нашел, кроме как охраны… Знаете, Виктор Сергеевич, милосердие ведь качество не только генетическое, ДНК всего в себя вместить не может, милосердие — свойство эпохи, люди только бывают его носителями. Лишь редкие особи сохраняют его в себе в противоположность установившемуся порядку. А когда властвует энтузиазм разрушения, когда уничтожается то, что извечно кормило, обувало, давало силу человеку, во имя ложной идеи социального прогресса, то от такого разрушения растлевается и дух. Мне и помыслить иной раз страшно, что сотворено с огромными нашими пространствами. Видывал ведь я, как гниет богатая шкура России — тайга и леса. Берет человек от нее малое, а убивает почти все. И с недрами так, которые почитались у нас бездонной кладовой, а ныне до дна не так уж и далеко. Да хоть бы в пользу, а то в отвалы. И это под вуалью научно-технического прогресса. А ведь до сих пор не ясно большинству взрывателей да строителей, даже братцу моему, что человек проник в микромир и в космос вовсе не для того, чтобы попирать и уродовать твердь, на которой стоит и которой всем обязан, а дабы облегчить ее дыхание, принести в мир новые материалы, не нуждающиеся в порубке лесов и гибели вод, и уж вовсе не для того, чтобы химизировать землю, а путем вторжения в клетку создать колос, который на малой площади даст многое… Я сам технарь, и мне виднее, что высшая техника предполагает не гибель природы, тверди нашей, а охрану ее и обогащение… Но то — особо. А вот когда технику пускают на разрушение, которое невосполнимо, ею сносят горы, лесные угодья, ковыряют недра, беря из них лишь малую толику, а остальное — в мусор, вот тогда и душа человека лишается милосердия, эпоха зачеркивает его, она, эта самая эпоха, возводит в этическую норму жестокость… Может, это мы и проглядели во Владимире? Да только ли в нем? В самих себе проглядели, ожесточились, и ожесточение это стало нормой, да так утвердилось, что без него ни одно дело не делается. Если сталкиваются разные взгляды, то посмотрите-ка на тех же ученых советах, как один на другого наскакивает. Иной раз мне кажется, кто-нибудь крикнет на оппонента: «Под трибунал его!» У нас если спор, то драка, вплоть до покушения на жизнь. Любим крайности, без них не можем. А почему? Считаем, коль утвердится идея противника, то он разрушит мое, а ежели моя утвердится, то я от его идеи камня на камне не оставлю. А ведь идеи сталкиваются не ради борьбы, а ради выяснения истины, но та может лежать и в мирном сосуществовании двух направлений… Самое странное, что за крайности воюют люди, причисляющие себя к приверженцам диалектики. Да какая же, к черту, это диалектика, когда утверждается незыблемость единого постулата и отвергаются всякие противоречия. Диктат с диалектикой никак не совместим. А если бы был простор для откровенного столкновения мнений не ради победы или самоутверждения, а токмо ради пользы человеку, тогда… Ну вот, куда мы забрели, — вздохнул Игорь Евгеньевич. — А ведь крутимся вокруг одной мысли: разрушение утверждает жестокость, созидание — добро. Это уж как дважды два… Но, однако, мы дошли до крайней точки истязания всего того, что нас окружает, и пришло время лечить раны… А раны-то серьезны. Да и все ли излечимы? Вот пройдет лет десять… меньше-то уж никак нельзя, если повернем души наши к созиданию, тогда, возможно, спадет с них нарост ожесточения или начнет спадать. И вернутся все главные качества человечности в человеке: честь, достоинство, великодушие, добро. Ведь не для того корчилась в муках природа, чтобы наделить разумом существо, которое разум этот обернет на сатанинские дела. Люди по книге Бытия создавались в чистоте и поклонении перед дарами природы, а когда дошли до разврата, то господь раскаялся, что создал человека, и решил потопом смыть его с земли, однако выбрал самого доброго и верного — Ноя, дав возможность соорудить ему ковчег, чтобы спасти себя и сыновей да и всю жизнь на земле. Однако же не спас этим человечество от раздоров, потому идея спасения всегда владела умами. И стоило утратить ее… Не потоп, смывающий скверну, оказался погибельным, а горячка самоистребления, она страшнее потопа, тут все в единстве — от расщепления атома до насилия, до хамства и неуважительности. И спасение в том, чтобы человечество вышло из зоны самоистребления и пришло в зону творения. Иначе террорист, пишущий трактаты по этике, все равно не оставит своего террора, как и было с батюшкой моим. Тут, вот видите, Виктор Сергеевич, я грешу против родителя. Ну, заморочил я вам голову…

Но Виктору все это было интересно, он истосковался по таким разговорам, да и не ожидал он их от генерального директора, вроде бы и не за ними шел сюда. И все же, слушая, он ощущал — за словами крылась некая цель, а может быть, ему так казалось, однако не может быть разговора бесцельного, да еще вот так — нараспашку… Кто этому известному на весь мир человеку — Виктор? Мастер, и только, пусть хороший, даже очень нужный, однако не из тех, без которых этот человек не может обойтись… И если Виктор уйдет завтра из мастерских, то ничего в жизни Игоря Евгеньевича не изменится, да и не его будет заботой восполнять потерю… Виктор внимательно вгляделся в Игоря Евгеньевича и неожиданно даже для самого себя спросил:

— Вы не обижайтесь только… Мне интересно было вас слушать. Но чудится мне, вы говорили все это для того, чтобы племяша вашего оставили в покое, чтобы он не загремел в колонию… Я ошибся?

Слова Виктора не удивили Игоря Евгеньевича, более того, Виктору показалось — он ожидал их или чего-то подобного. И потому ответил просто:

— Тут, Виктор Сергеевич, у меня полный разлад с собой. И ничего поделать пока не могу, чтоб определиться… Да, не хочу я, пронзительно не хочу, чтобы ушел он в колонию. Хоть времена ныне не лагерные, однако все тот же лесоповал и все те же урки, только, пожалуй, пожесточее и похитрее. Если решат кого со свету сжить, то не ножом орудовать будут, найдут способ (а их много отработано), что человек тут же сгинет, и виновных никто не найдет. А если такого не будет, все равно вернется оттуда Владимир не таким, каким хотел бы я его видеть. Срок грозит ему немалый, и за этот срок, конечно же, он, человек без четкой жизненной идеи, отупеет там решительно и вряд ли вернется к тому, для чего был предназначен… Ну, о семейных страданиях я уж не говорю. Конечно, я хочу, чтобы остался он на свободе. Но… всю свою жизнь я считал, что преступление против человека не может быть безнаказанным, иначе это противоречит чистому порядку и потакает беззаконию. Я ведь и сейчас в душе простить не могу, что люди, повинные в истреблении невиновных, и те, кто разорял землю нашу во имя личных благ ответа за это не несут. Нет, тут я не крови жажду, а отмщения, но истинного и открытого, чтобы каждый о нем знал. Иначе это подрывает надежды, туманит их… Вот я и воюю с собой: не могу простить Владимиру преступления его и не могу смириться с тем, что он уйдет от нас… Но, ради бога, не подумайте, что я давить на вас решил: мол, уговорите невесту, чтобы она смягчила показания свои… Нет, не могу я давить. И поверьте, не для того позвал, хотя понимаю, разговор наш все равно какое-то давление и есть, пусть помимо воли моей, но есть. И от этого мне нехорошо…

Жалость к этому человеку все сильнее овладевала Виктором, но он не мог дать себе расслабиться, ему надо было уйти. Ночь, конечно, предстояла бессонная, он невольно будет думать обо всем, что было здесь говорено. Виктор вздохнул, сказал:

— Я пойду, пожалуй… Да, ваша Саша помочь вам наказала. Я сейчас уберу…

— Не стоит, — махнул рукой Игорь Евгеньевич, — я сам справлюсь. Ну, я рад, что мы поговорили. И рад, что у вас свои мысли есть. Терпеть не могу бездумности.

Глава пятая

1

Начало августа, когда Нина выписалась из больницы, было слякотным. Все шли и шли дожди. Но как надоела ей палата, как все там осточертело! И все же человек — существо удивительное, пришлось покидать место, к которому она привыкла, и что-то екнуло в душе, будто расставалась с дорогим.

Нина проковыляла к окну. Дождь шел мелкий, рябил лужу, образовавшуюся у крыльца. Через эту лужу, к ее удивлению, перепрыгнул Слюсаренко, да так ловко, что точно попал на кирпич, положенный подле газона. Он был в синей, с необычно широкими плечами куртке, скрадывавшей его горбик. А за ним показалась женщина. Оранжевая «Волга» стояла возле тротуара, и, судя по тому, что черноволосая женщина укладывала в сумочку ключи, она и была водителем. Слюсаренко протянул ей обе руки, и женщина легко, хотя была уже немолода, перескочила лужу. Они направились к дому по гравиевой дорожке. Нина подхватила палку и пошла открывать. Все же кто-то из них успел позвонить, а она замешкалась, ускорила шаг, но сразу почувствовала боль — врач едь предупреждал: никаких резких движений, и когда открыла, губастый Слюсаренко воскликнул:

— О, страдалица! Что так морщишься?.. Удивлена или не хочешь видеть коллег?

Но она не могла ему объяснить, что морщилась от боли, только и сказала:

— Проходите. Вон вешалка, разоблачайся, иди в комнату… Можешь снять ботинки, чтобы не следить. Тапочки там…

Она говорила, уже отвернувшись от него, направляясь в комнату, которую Виктор называл горницей. Наверное, название это он усвоил от покойной бабки. Конечно, она не готова была к такой встрече и, пока двигалась в комнату, не дав Слюсаренко представить ей черноволосую женщину, лихорадочно думала: зачем он к ней пожаловал, да не один?.. Пока лежала в больнице, ни от него, ни от Климовой, ее соседки по аспирантскому общежитию, никаких вестей не было, и Нина считала это в порядке вещей. Будут они мотаться сюда! Если бы еще она лежала в Москве, то, может, и навестили бы, но вообще-то Нина была «не из их компании»… Все же Слюсаренко ее догнал, поцеловал смачно в щеку.

— А ты похорошела, девочка! Больница на пользу пошла.

Нина села к столу, на котором стояла синяя ваза с цветами, сказала:

— Садитесь, — и сразу же, повернувшись к черноволосой женщине с необычно зелеными глазами, спросила: — Вы кто?

— Меня зовут Наталья Карловна, — ответила женщина, непринужденно села к столу, тут же открыла сумочку, достала плоскую пачку английских сигарет «Данхил» и перламутровую зажигалку. — Угощайтесь.

Нине сразу что-то в этой женщине не понравилось, ее простота скорее походила на бесцеремонность, и потому захотелось сразу одернуть эту Наталью Карловну.

— У нас в доме не курят.

— Ну что же, сделайте для меня исключение, — улыбнулась женщина ярко крашенными губами, — я пересяду поближе к окну.

Но с места она так и не сдвинулась, чиркнула зажигалкой, закурила. Нина решила ее не обрывать, нужно было показать — она не так уж и рада приходу Слюсаренко с этой женщиной, потому что знала: Конек-Горбунок просто не заявится, у него обязательно какое-нибудь дело, и коль скоро он не один, то и дело непростое.

— Ты, девочка, что такая злющая? — рассмеялся Слюсаренко. — Разве я тебя когда-нибудь обижал?.. Все-таки мы с тобой однокашники, если считать, что из одного котелка товарища Кирки харчимся… Семен Семенович, кстати, тебе кланяется.

— Ну зачем ты врешь, Слюсаренко. Он ведь мне все время звонит. Вчера из Ялты был звонок.

Слюсаренко внезапно нахмурился, сказал почти зло:

— Чего я никогда не делаю, то не унижаюсь до вранья. Это тебе надо бы знать… А Семсем прилетел. Более того, он оставляет кафедру. Я не знаю, ему ли предложили или он сам решил податься на пенсию. Но лекции читать будет.

— Как это оставляет? — ахнула Нина.

— Время сейчас такое. Возрастной ценз. Газеты надо читать, Нинуля. У тебя всегда с этим было плохо. Но не боись, он тебя не оставит. Защитишься как надо…

Все это время женщина сидела молча, курила неторопливо, и Нина ощущала на себе ее прозорливый взгляд.

— Ну ладно, — решительно сказала Нина. — Объясняй, наконец, зачем приехал. Не ради же привета от Семсема…

— Конечно, — согласился Слюсаренко. — Дело в том, девочка, что Володя Сольцев мой давний приятель. А вот Наталья Карловна — его мама… Сиди спокойно! Володя парень гениальный, и не потому, что министерский сынок. Для меня чинов, миленькая моя, нет, это ты знаешь… У него голова поставлена что надо. Теперь он в тюряге. И влепить ему могут много. Тут как раз то, что он сынок, против него работает, судьи любят, когда к ним в лапы родственники начальничков попадают. Бескомпромиссностью себе авторитет накачивают. И выручить его можешь только ты, милая девочка, только ты… Подожди, не рыпайся, я договорю. Хорошо ли тебе будет, если по твоей вине гениальный человек среди уркаганов будет загибаться?

Теперь она была вся напряжена: вот здесь, черт возьми, как все сплелось, как все выглядело неожиданно, уж менее всего она ждала, что тут окажется завязан Слюсаренко… А может, и неожиданности-то никакой нет. Ведь Конек-Горбунок с кем только не общался, жил в центре города, а мотался к ним в общежитие к этой грудастой, цыганистой Климовой, пропадал в мастерских художников. И кто только не числился в его приятелях: то экстрасенсы, то индуисты какие-то, то поборники русской идеи, борцы за восстановление храмов, даже те, кто намылился в Израиль, — уж очень он был всеядный, со всеми находил общий язык. Она-то и боялась Слюсаренко, потому что он всегда мог выкинуть самую неожиданную шутку. Климова, ее соседка по общежитию, любила говаривать: «Он и с патриархом может, и с раввином, и с народным артистом, и с диссидентом. Я его и люблю за то, что он вроде бы над всеми парит, со всеми завязан, а на самом деле плевать на всех хотел, потому что никому из них не верит, только себе». Нина не очень доверяла Климовой, сказала ей: «Это ты так о нем, потому что «подживаешь» с ним». А Климова в ответ: «Да он со всеми, с кем захочет, «подживает», но я неревнивая. Если он и на тебя нацелится, то и ты рухнешь, даже Витьку своего забудешь. У него на роду написано — стать великим, он им и станет, потому как никаких преград для него нет и быть не может…»

Конечно, Слюсаренко мог возникнуть везде, не только в этой истории. Она вдруг вспомнила: ведь не случайно, когда Виктор ей сообщил, что нашел насильника, она вдруг испугалась и подумала, беда не миновала, она только в изначальности, сейчас может произойти всякое… И вот — началось. А может быть, началось и раньше. Но она тут же рассердилась на саму себя. Ведь у нее есть Виктор, она вовсе не беззащитна. Как жаль, что сейчас его нет дома, но можно ему позвонить, и он мигом окажется тут, — телефон под рукой. Чего ей бояться Слюсаренко да еще этой вот черноволосой? Может быть, Конек-Горбунок и с ней «подживает»? Черт их разберет!

Нина прищурилась и спросила:

— Ну, а если бы тебе «гениальный человечек» ноги переломал? Ты бы тоже стал его выручать?

— Милая моя, — внезапно улыбнулся Слюсаренко, — неужто тебе не известно, сколько людей ежедневно по разным причинам, виноватых и невинных, идут под стражу, топают в зону, где каждый час могут сгинуть?.. Я не верю во всепрощенчество, это ложь, не верю и во всеединство. И как бы ни был Гераклит гениален со своим «из всего одно, из одного — все», он и в пору жизни своей был примитивен, примитивен и сейчас. Для меня все философские системы — рухлядь, не имеющая истинного практического значения. Я люблю возиться с конкретным фактом, анатомировать его. Ты тоже, прости меня, этим занята. Иначе к чему твоя работа? Не болтовня же она?.. Так вот, если конкретно, я бы задал прежде всего себе вопрос: а кто переломал? Если ничтожество — мне на него плевать, а если… обиду и перенести можно, но виновным в убиении человека, нужного человечеству, быть невозможно. Этого и не перенесешь…

Он говорил, облизывая губы, в глазах его резвилось веселье, и Нина обозлилась, сказала:

— Трепло ты, Слюсаренко. Какого черта ты мне проповедь начал читать?! Твой дружок изурочил меня, а я его поблагодарить за то должна. Да вались он… И не я его судить буду, а суд. Вот туда и катись со своей проповедью, объясни судьям, что все они олухи, хотят, чтобы существовал закон. Объясни, а я послушаю.

— Да кто же тебе говорит, что Володю наказывать не надо? — удивился Слюсаренко, но понять было нельзя — искренне или в насмешку. — Надо наказывать. Но если его по сто семнадцатой поведут, а к тому идет, то считай, это полный его конец… Я к чему тебя зову: пусть его наказывают, а не убивают.

— Ну и что же я, по-твоему, должна сделать?

— Да хотя бы сказать: почудилось тебе, что он приставать начал, ты и выскочила из машины. Может, так и было, кто вас знает?

— Прекрасно надумали, — усмехнулась Нина, хотя почувствовала, как обожгло ее горечью несправедливости. — Значит, говорить мне надо: я сама себя изурочила? Так? Ну и сука ты, Слюсаренко…

— Миленькая, осторожно на поворотах.

Нина стремительно сняла трубку телефона, быстро начала набирать номер.

— Сейчас ты у меня узнаешь повороты! — выкрикнула она.

Но он нажал на рычаг трубки, взял ее за руку, сказал, усмехнувшись:

— Не горячись… Мы еще не пришли к главному.

— Приходи! — выкрикнула она. Ей вдруг стало безразлично, что он скажет, как поведет себя, она не боялась его, сидела, сжимая палку, готовая в мгновение вскинуть ее и врезать по его толстым губам.

— Это уж я, — сказала Наталья Карловна, и Нина удивилась ее ровному голосу. Слушая Слюсаренко, возражая ему, Нина на какое-то мгновение забыла об этой женщине. А та повернулась к Слюсаренко, сказала: — Спасибо, дорогой мой, но мне с Ниной побыть надо вдвоем… Я бы рада была, если бы ты прогулялся…

Слюсаренко мгновенно встал и чуть ли не бегом направился на выход. Наталья Карловна загасила сигарету и бросила окурок в бумажку, которую, видимо, достала из сумки, соорудив из нее нечто вроде пепельницы. Бумажка была плотная, и Нина успела прочесть на ней: «Пригласительный билет». Наталья Карловна закурила тут же новую сигарету, она смотрела на Нину прямо, не мигая.

— Володя мой сын, — сказала она. — Каким бы он ни был — он мой сын. И что бы ни происходило на этом свете, я буду, я обязана его защищать. И поверьте мне, Нина, я употреблю для этого все возможности. А я не из тех, кто проигрывает… Нет, я этим вас не пугаю. И на эмоции жать не буду. Вижу, на вас это не подействует. Да и на кого это сейчас действует?.. Но мы обе — женщины. Вы еще не знаете, что такое материнство. Но узнаете. Это ведь далеко не всегда счастье, это и огорчения, даже горе… Если хотите знать, это горчайшая любовь, но все же любовь, и потому она так сильна, выше даже нынешнего рационального времени, дочерьми которого мы обе являемся… Как только я вас увидела и немного понаблюдала, я поняла, почему все это произошло с моим сыном. Он не нуждался, насколько мне это известно, в женщинах. И никогда не комплексовал. Хотя мальчишеские комплексы далеко не безобидны. Да, он не нуждался в женщинах. Но в вас есть нечто такое… ну, не обижайтесь, провинциально-устойчивое, которое неизбежно мужчины принимают за простоту и чистоту. Мужчины вообще примитивны, и ошибки их в отношении к женщинам не составляют исключения. Я могу понять, что Володе представилось — он без особого труда овладеет вами. Но вы оказались ему не по зубам. А дальше… Я могу поверить во все, что, по вашим словам, он сделал. Но вряд ли в это поверит суд. Не таясь перед вами — нас ведь двое, только двое, — я скажу: сделаю все, чтобы суд не поверил. И добьюсь этого. Клянусь всем святым.

Она говорила ровно, даже спокойно, никакой нарочитости за ее словами не ощущалось, и Нина отчетливо поняла: эта женщина и в самом деле никогда не проигрывает, в ней есть сила, такая сможет пойти на все, чтобы добиться своего. И Нине сделалось не по себе. Слюсаренко она перестала бояться, а вот эту женщину… Неосознанный страх перед ней возник, словно он прошел по прямой так же, как шла в своих размышлениях черноволосая женщина.

— Володя выйдет на свободу, пусть с пятном, но выйдет, — продолжала она. — И вы не сможете стать преградой. Конечно, вы сейчас же вправе спросить, а коль так, то зачем я сюда пожаловала? Могу ведь обойтись без вашей помощи. Да, могу. Но с вашей помощью мне будет легче. Ничего, конечно, не делается даром. И я не хочу, чтобы вы поступались хоть частицей своей совести, как вы это полагаете, или жаждой мести без всякой компенсации. Только не делайте таких негодующих глаз и не спешите с выводами, мол, я вас покупаю за взятку. В конечном результате вся наша жизнь — товарообмен, только смотря что считать товаром. Романтическое понимание неподкупности давно уж рухнуло в обществе, в котором мы живем. Даже детишки в детском саду в него не верят. И если вы покопаетесь в себе, будете честной перед собой, то легко поймете: и вы не верите. Цену назначайте сами… Сядьте! И спокойнее. Никакой торговли нет. Я только уточняю: если деньги, то деньги, сумма не имеет значения. Если услуга, то любая. Честное слово, я предлагаю вовсе неплохие условия. Ведь то, что свершилось, уже миновало, не поправишь. Я же вам открываю перспективу на будущее. Любую. Подчеркиваю это. — Она внезапно поднялась, сказала твердо: — Я не хочу слышать от вас отказа, к которому, как мне кажется, вы уж приготовились, поэтому я ухожу, а через несколько дней… в общем, у вас есть время на обдумывание.

Она стремительно взяла со стола пачку сигарет, зажигалку и, не попрощавшись, пошла к выходу.

Нина вздрогнула от сильного хлопка двери. Ей еще никогда не приходилось встречаться в жизни с таким обжигающим откровением, она сразу поверила: эта женщина ни в чем не лжет, она сумеет добиться того, к чему стремилась, в ней ощущалась твердость уверенного в успехе человека. Но тут же подумала: а вот сейчас прощать подонка Сольцева нельзя, пусть сгинет с этой земли такая мразь, считающая, что все ненаказуемо, и ей плевать — гений он или сверхчеловек. Теперь уж она понимала, с кем имеет дело, и приход его матери вовсе не устрашил ее, а вызвал потребность в сопротивлении.

Дважды к ней приходил в больницу следователь прокуратуры в мятом костюме из легкой серой ткани, лицо чуть обрюзгшее, с вялыми губами и узкими под очками глазами. Он спрашивал ее, как все происходило, она устала объяснять, но все же передала ему все, что помнила. Он задал ей вопрос: «Как же вы в таком состоянии добрались до дому?» Она ответила, что узнала от Виктора: ее донес Поздняк. Следователь загадочно хмыкнул, пробормотал: этот алкаш не так уж силен. Но Нину это не насторожило. Не понравилось ей второе посещение следователя, когда он дотошно допытывался о всяких деталях, а она не все, конечно, помнила, и, наконец, он спросил: а не чудится ли ей многое из того, о чем она рассказала, ведь у нее было сильное сотрясение мозга, а после него возможны всякие галлюцинации или провалы в памяти. Она рассердилась, ответила: никаких провалов в памяти не было. Следователь записывал вялой пухлой рукой, лицо его было безразличным, даже сонным, словно он делал свою работу с большой неохотой. Вздохнув, он сказал, ей придется еще иметь дело с врачами, они проведут экспертизу, пусть Нина потерпит, им надо выяснить, есть ли следы насилия и как произошло ее падение из машины. Он так и сказал — падение. Тогда Нина считала, наверное, так и надо, но сейчас… Разве эта черноволосая не могла добраться до следователя? Конечно, могла, вот почему некоторые его вопросы показались Нине обидными, а теперь, после того как Слюсаренко выпалил ей, чтобы она показала, будто выпрыгнула из машины сама, все начинало выстраиваться в определенный ряд… Именно к этому тянул следователь. «Ну, гады, — жестко подумала она, — теперь уж я буду стоять на своем. Пусть они хоть через себя перевернутся… А я буду…»

Все это очень быстро пронеслось в ее мыслях. Она еще не пришла в себя, как увидела Слюсаренко. Он сел напротив нее, облизал полные губы, его умные глаза смотрели весело:

— Ну, что, девочка, купили тебя?

Ей стало смешно. Ведь он был в доме и, скорее всего, подслушал разговор.

— А тебе-то это зачем? Навар, что ли, получаешь?

— Получаю, — вдруг серьезно ответил он. — Я, когда узнал, что Володьку взяли из-за тебя, сразу и позвонил Наталье Карловне. Она попросила меня привезти ее к тебе.

— Что же ты сейчас с ней не уехал?

— Уеду. Полчаса у меня есть, пока она к родственникам мотается… Слушай, миленькая, за сколько ты отдашься этой бабе?

Нина усмехнулась. Слюсаренко сейчас тоже выглядел совсем не таким, каким она видела его до больницы, до всего происшедшего с ней. Она подумала о нем: клоун, вечный клоун! Все время играет. Ради чего?

— Знаешь, Конек-Горбунок, — сказала она, хотя знала — он терпеть не может, когда к нему обращаются по прозвищу, однажды даже кому-то за это влепил по физиономии, да так, что тот с копыток долой. Мужик-то он был сильный, несмотря на свое изувеченное плечо. — Я твоего кореша вытаскивать не буду, как бы вы на меня ни жали. А будешь хамить мне — вытурю тебя из дома в два счета. Понятно?

— Понятно, — сразу же согласился он и хмыкнул. — Я о тебе так и думал…

— А зачем же уговаривал?

— Дама просила. Да ей и не уговоры мои нужны были, ей необходимо было понять, что ты такое.

— Поняла?

— Думаю, да. Она хитра, даже слишком. У них вся порода такая, и Володька сволота… То, что он с тобой так, — это чепуха.

— И ты бы смог? — зло спросила она.

— Да ведь всякое может случиться, — ухмыльнулся он. — Но сволота-то Володька в другом, в том, что у него принципы есть. Даже если бы у него батя не был министром, он все равно бы имел четкую установку — стать великим начальником. У него мания власти. Он любого под себя подгребет. Странно, что на тебе сорвался… А я ненавижу людей с принципами.

— Значит, ты и его ненавидишь?

— А ты думала — люблю?! — вскрикнул Слюсаренко и странно засмеялся, горбик на его плече запрыгал. Как только он отсмеялся, глаза его стали жесткими. — Знаешь, я тебе что скажу?.. Ну, никому не говорил — тебе скажу. У меня отец полицаем был, алкаш. Отсидел свое, полез на мать и меня зачал. А мать… мать — красавица. Она исстрадалась, что урода родила. Отца все же бросила, нашла командированного начальника, тот ее и перевез в Москву. Хороший мужик ей попал, настоящий, и со мной возился, напичкал всякими книгами и теориями… Ну, батя мой, думаешь, сгинул? Он перебрался в другие места, где его дружки осели после лагерей. Они ему место нашли. Богатым мужиком стал… Когда-то трактористом был, теперь в тмутаракани начальник автосервиса. Плевать на все хотел… Отсидел свое и прощен. Чистенький. Однако, думаешь, он Гитлера любит? Ни хрена. Он Сталина любит. Считает, порядок можно только силой навести. Силой! Душа моя… И Володька так же мыслит. Только так! Вот и все его принципы! Я бы его сам придавил, да мне давно плевать, кто есть кто!

— Это как?

— А вот так, душка-милашка, однокашница с куриной слепотой. Да плевать я хотел на твои обиды… Ты глаза не узь. Ты хоть раз меня всерьез послушай. Может, мне и сказать некому, что во мне сидит. А тебе скажу. Если бы продалась, не сказал бы. Оглянись ты вокруг себя — мир-то пустой, он как яма бездонная, и в эту яму человечьи души самосвалами валят, там они и догнивают. В пустоте… Ну, станешь ты кандидатом, ну, будешь ковыряться в науке. Зачем?.. Главное давно уж открыто. Наука на нуле не потому, что ее прохиндеи оккупировали, ее и оккупировали-то потому, что она пуста… Ну, еще одну частицу найдут, ну, еще одну технологию, да мир-то этим уж не поправишь. Что в нем ни создавай — все равно никому не сгодится, а если сгодится, то временно и ничего по-настоящему к существующему не прибавит. Что тебе в этом мире нужно? Ребенка родишь от своего. Доктором станешь. Машину купишь. Ну и что?.. Что? — Он навалился грудью на стол, его пронзительные глаза приблизились. — Мы живем в мертвой зоне и ковыряемся, чтобы нам было хорошо… Отец в полицаи почему пошел? А потому как плевать ему было на всех, лишь бы его не трогали да сало давали. Он мне как-то талдычил: мол, он и есть герой из героев. Пошел поперек всех… Да хрен с ним! Однако ныне героев что-то многовато развелось. Те, кто по лагерям сидел, — герои. Те, кто воевал, — герои. Но ведь ни у кого из них выбора не было. Репрессии были глобальными, мели многих, и они пути своего не выбирали. И в войну всех мели. От личности, от ее настроя ничего не зависело, в общую кашу попадали, история все вершила. История… А кто ее направлял, этого еще никто всерьез не объяснил. А вот когда человек сам, по воле своей, себе судьбу страшную выбирает, тогда он, может быть, и герой. А их раз-два, и обчелся. Таких, как Корчак, что по воле своей с детишками в печь пошел, — единицы. Ну, со школы тебе твердили про Джордано Бруно. А тебе-то сейчас интересна картина мира, из-за которой он пошел на костер? Мог ведь и не пойти. Вовсе эта картина сейчас никому не нужна, стара она, одряхлела. Но нам со школы твердят: главное не в этом, главное в том, что пошел. Его ведь преступником считали, да и всех почти, ему подобных, а потом святым сделали, эталоном борца за истину. Ну, вот перед такими и я могу поклониться, хотя и они мне не нужны, но могу поклониться, если встречу. А вот не встречал… Понимаешь? Не встречал и не верю, что встречу. Это миф все, настоящий миф, его придумывают для нищих, чтобы те верили: и им когда-нибудь подфартит. Принимай страдания и верь. А я ни страданий не хочу, ни веры… Никого, ничего не хочу. Один мне человек более или менее нормальный попался — Семсем, да и то он поднафталинен со своей добротой. Ну да бог с ним. Тяжко мне, Нинуля, так тяжко, потому что я все могу, а ничего не хочу. Почему?.. Нет у меня на это ответа. Нет! — чуть не закричал он.

И ей стало жаль его, этого странного человека — урода и любимца студентов, а потом аспирантов. Только она никогда не понимала, почему он сделался любимцем, теперь вдруг подумала: его просто все жалели, но не так, как жалеют беспомощного или ребенка, его жалели потому, что он всякий и никакой.

С улицы послышался гудок автомобиля. Слюсаренко вздрогнул, словно очнулся, и на лице его появилась обычная ухмылка:

— Ну, будь здоров, малыш! Пойду к этой матке-боске, она ныне правит бал…

И впервые за все время, что знала его, увидела Нина в глазах Слюсаренко тоску.

2

Третий месяц он жил в камере следственного изолятора, куда напихали двадцать четыре человека и где стояли двухэтажные железные койки. Владимиру повезло, потому что в день его привода сюда из камеры увели семерых, получивших срок, и ему нашлось место на койке, а не на полу, потому что в камере было всего двадцать мест. Тут все были «областники», то есть те, кто находился под следствием областных прокуратур. Не важно, что Владимир был москвич, тут считали пропиской место, где совершено преступление. Народ в большинстве своем туповат — разного рода работяги, кто из совхозов, кто из райцентров, а москвичей человека три: один старикан по кличке Маг, неопрятный, с всклокоченной бородой и круглой плешью, беззубый, молчаливый, но все старикана побаивались, особенно его неподвижного, немигающего взгляда. Он, видимо, принадлежал к мастодонтам уголовного мира, которые уж вымирали, остались лишь отдельные особи. Шел он по статье — мошенничество, но все знали, более года ему не дадут, потому что он был серьезным знатоком уголовного кодекса и обладал таинственной способностью определять судьбу каждого подследственного, конечно же, не задаром. Ему платили продуктами, полученными от родственников, деньгами. И самое странное: пока Владимир был в камере, этот старикан ни разу не ошибся в своих прогнозах, можно было даже подумать — у него установлена связь со всеми судьями Подмосковья.

Пожалуй, он лишь и заслуживал внимания, остальные были Владимиру неинтересны. Одни попали сюда за попытку ограбления, сделав все до бездарности неуклюже, другие уперли ящик водки с машины, было немало психованного хулиганья. Конечно, Владимир слышал о тюрьмах, или, как называется это заведение, следственных изоляторах. Кое-что узнал от дяди Игоря, мимоходом у тех, кто побывал в лагерях или колониях. Слышал он и о жестокости режима и ворах «в законе», пользующихся особой привилегией, но ничего подобного в этой камере не наблюдал, здесь царил полный беспорядок. Правда, заставляли охранники проводить уборку, запрещали долго валяться на койках. То и дело появлялись стражи порядка с наглыми ухмылками обожравшихся продавцов, совали сигареты тем, кто в них нуждался. Платили им, конечно, на воле. Судя по всему, эти охранники зарабатывали не так уж плохо и на посылках и на письмах, делали они это почти в открытую. Кого им бояться? Не накапают же на них эти дубари, которые сидят, ожидая допроса и суда, и безоговорочно верят Магу, какой срок получат. Но Маг не только гадал, он давал и советы, как держать себя на допросах и в суде. Советы были разные, довольно хитрые, без шаблона — это Владимир отметил сразу.

Этажом выше размещалась такая же камера с женщинами. Те наладили переписку с мужчинами, наверное, давно наладили. Иногда оттуда, сверху, в открытое зарешеченное окно с козырьком доносилась изощренная бабья ругань, до такой ни один мужик не додумается. Владимиру объяснили: вовсе там не какие-то проститутки, а чаще всего торговки из сельпо, ревизорши да бухгалтеры, бабы «с деньгой», ну были и помельче — ловчилы. Проституток среди них не было, но о них ходили разные байки, мол, проживают в отдельных камерах со всеми удобствами, это из тех, что с иностранными фрайерами путаются, у них — валюта, они ею, если надо, откупятся.

Владимир довольно быстро освоился в камере, только в первые дни у него кружилась голова от тяжких запахов пота и мочи, но потом с этим свыкся. Никого к себе близко не подпускал, он умел, если надо, вести молчаливый образ жизни. Маг долго к нему приглядывался, потом спросил:

— Сто семнадцатую клеят?

Владимир молчал. Маг потеребил ладонью бороду, и у него мгновенно изменились глаза. Такого Владимир и не видывал никогда, да и не слышал: только что глаза были непроницаемо черными и вдруг сделались синими. От этой метаморфозы стало не по себе.

— Слушай сюда, — сказал Маг. — Палку колбасы и две пачки сигарет. Будешь иметь информацию.

Посылки Владимиру приходили часто, не то что другим, в них всегда была сухая колбаса и сигареты, хотя посылать их не разрешалось, причем мать старалась вовсю, присылала финскую или венгерскую салями. Он подумал и заплатил Магу. И опять произошло невероятное: этот старикан открыл рот и втянул в него чуть ли не половину колбасной палки. Передних зубов у него не было, и этот огромный кусман каким-то особым способом влетел ему в желудок. Маг подождал, наслаждаясь пищеварением, потом посмотрел на Владимира, утер губы бородой и сказал:

— Получишь свободу, парень. По сто семнадцатой не пойдешь, по сто восьмой, а дадут сто четырнадцатую, часть первую: неосторожное тяжкое телесное повреждение. Детский праздник на лужайке.

— Вы-то откуда знаете?

— А не твое щенячье дело. Ты купил — я продал. Живи мирно.

Он понюхал оставшийся кусок от колбасной палки, сунул его куда-то за пазуху, раскрыл пачку хороших сигарет и закурил так, что никакого дыма не было. На него смотрели с завистью, но он эту зависть презирал.

Мать, видимо, наладила хорошую связь с этой бездарной охраной, посылки-то шли без всякой очереди, да и записки он получал, мог на них ответить. Жирные охранники смотрели на него уважительно. Он всегда верил: мать — женщина необыкновенная, для нее не существует невозможного, и если бы она в один прекрасный день отворила двери камеры и сказала спокойно, со строгой ноткой, как всегда говорила: «Володя, выходи», он бы не удивился…

Да, отец был от него далековато, все-таки загружен до предела, а мать занималась Африкой, ей это нравилось, она часто туда выезжала, возвращалась загорелая, ловкая, как обезьяна, привозила ему неожиданные подарки: всякие безделушки, электронику, калькуляторы, одаривала его небрежно. У нее всегда были подарки для нужных людей. В ее комнате стоял комод, забитый разным барахлом: там и зарубежные бритвы разных марок, и коробки с коньяком и виски, и шмотки мужские и женские. Когда он учился, она кое-что относила в школу, хотя этого вовсе не нужно было делать, он учился хорошо. Владимир пытался ей объяснить, мол, не стоит, но она отвечала: ничего, на всякий случай, не будь жмотом, жить надо свободно и широко, скупердяи всегда проигрывают.

Мать иногда приходила к нему на квартиру, наводила порядок, это она умела делать быстро и хорошо, ужинала с ним, рассказывала всякие сплетни о высокопоставленных или анекдоты, срамные слова произносила легко, хотя в обыденной жизни сквернословия не любила, считала это дурным вкусом «лже-интеллигентов». Он догадывался, что у нее были любовники, хотя ни одного из них не видел, но догадывался, да и понял: она их приводит изредка, когда он в отъезде, на его квартиру, потому что несколько раз обнаруживал у себя в помойном ведре сигареты, которых он никогда не курил, ключ же от его квартирки был только у матери.

Несколько раз его водили на допрос. Охранник шел, стуча ключами по металлической пряжке. Его звали в изоляторе Козлом, видимо, потому, что у него было вытянутое лицо с большим ртом, действительно чем-то напоминающее козлиную морду, к тому же, как приклеенная, торчала у него остренькая бородка, от него всегда пахло дешевым одеколоном.

Он впускал Владимира в следственную камеру с серыми стенами. Их, видимо, долго красили в такой цвет, и потому стены были корявы, даже потолок казался серым, да и следователь — рыхлый мужик с вялыми губами, узкими глазами под очками — тоже выглядел серым. На нем костюм из ткани такого же цвета и волосы, в которые вплелась седина. Фамилия его была Гривенный, имя и отчество он назвал Владимиру, он не запомнил, да и не хотелось запоминать. Этот серый Гривенный напускал на себя строгость, допрашивал со скучным видом, словно заранее знал все его показания, неторопливо их записывал.

В один из первых дней пребывания в изоляторе Козел сунул Владимиру записку от матери, где она просила его держаться первых показаний и не отступать от них. Он обрадовался этой записке: значит, сообразил правильно и во время дознания дал милицейскому майору то, что нужно было. Вот Гривенный и топтался все время вокруг этого. Но Владимир его не боялся, хотя тот старался иногда говорить резко, не боялся, потому что на первом же допросе Гривенный вынул из кармана темно-вишневую пачку сигарет «Данхил». Эти английские сигареты курила мать, ей доставали ее коллеги, занимающиеся Африкой, и дома всегда был запас в несколько блоков. Владимиру они не очень нравились, но когда Гривенный предложил закурить, он взял сигарету. Он понял — это была весточка от матери, которую легко можно было перевести: не бойся, этот мужик свой.

Следователь сообщил ему, что медицинскую экспертизу провели, исследовали и его машину и вроде бы показания Владимира подтверждаются, однако же потерпевшей нанесены тяжелые телесные повреждения, но вопрос стоит так: вольно или невольно?.. Владимир понимал, делать следователю с ним более нечего, он спросил: а когда же предъявят ему обвинительное заключение (прежде он ничего подобного не знал, а сидя в камере, образовался), на это Гривенный ответил: мол, не поспешай, скоро все будет — и намекнул, Владимиру нечего рыпаться, если обвинительное дадут ему ранее чем через два месяца от начала предварительного следствия, то его, следователя, могут попрекнуть — что-то он неглубоко разбирался в деле.

Вызывал его и адвокат. В шикарной коричневой куртке, которую сразу же повесил на спинку стула, вынул из нагрудного кармана рубашки фасона «сафари» пачку «Мальборо». Был он пухлый, веселый, от него несло благополучием и радостью жизни. Адвокат для начала рассказал какую-то веселую байку, которую Владимир тут же забыл, потом уж перешел к делам, уведомил, что на работе ему дали прекрасную характеристику и там не верят, что он мог совершить подобное преступление. Причмокивая губами и плутовато щурясь, неожиданно сказал:

— Вот что, Владимир Николаевич, в ваши-то показания на дознании я, честно говоря, не верю… хотя и дали вы их ловко. Вот и сумку вспомнили… Даже удивился — человек, далекий от юридических дел, так умело показал… Однако эта умелость и настораживает. Во всяком случае, меня. Может насторожить и судей, не дураки там нынче сидят. Потому я бы хотел знать, как все на самом деле было… Я ведь ваш защитник и, конечно, не только буду придерживаться вашей версии, но и углублять ее. Я о потерпевшей тоже все выяснил. Сейчас подробностей вам не хочу говорить, однако в аспирантском общежитии, где она проживала, с моральной стороной далеко не все благополучно. Но это не ваши заботы, а мои… Но чтобы для меня никаких неожиданностей не было и наверняка выработать стратегию и тактику защиты, я, однако, должен знать все детали. Не обижайтесь, но это для вашей пользы.

Владимир смотрел на его веселенькое лицо серьезными глазами, думал: мать, наверное, хорошо ему заплатила и, конечно, он хоть и сравнительно молод, однако наверняка пользуется славой распрекрасного адвоката, до которого не так-то легко добраться. Но Владимир наслушался в камере, как и адвокаты продают, может быть, то было враньем или больным воображением людей, обреченных на наказание, но все же это запомнилось, и он сказал резко:

— Как записано в протоколе, так и было. А вы если мастер, то и делайте свою работу…

Адвокат не обиделся, улыбнулся, сказал:

— Напрасно вы так, Владимир Николаевич, вот выйдете отсюда, тогда вам неловко будет, что вы так со мной… Я ведь не слуга вам, а защитник.

— Ну и что?

Адвокат рассмеялся, показывая крепкие зубы, сказал:

— Что ж, пусть будет так. Вы мне нравитесь… Ладно. Что передать матушке?

— А вот наш разговор и передайте, — ответил Владимир.

Камера жила своей жизнью, в ней вспыхивали ссоры, споры, чаще всего о том, легче ли ныне стало или тяжелее. Вроде бы свобода, да не такая, какую ждали, но вообще люди были отчуждены друг от друга, не доверяли никому. Владимир любил одиночество, любил замыкаться в себе и постепенно сумел создать довольно прочный колпак отчуждения меж собой и теми, кто жил в камере. Эти люди были ему начисто безразличны. Он делал уборку, выполнял любые указания, но внешняя его жизнь не имела никакого отношения к внутренней, а именно ее-то он и считал главнейшей. Она двигалась как бы в двух направлениях: нужно было непременно выйти из этой истории хотя бы не очень запачканным.

Он мог бы представить себя как жертву чужих интриг. В кругах, где он работал, такое понимали и воспринимали, потому что все знали: если хотят убрать или унизить коллегу, то всегда отыщут повод раздуть какое-нибудь дело. Да, у него было немало завистников в институте, на него нападали и на ученых советах, но он старался ускользнуть от дискуссий, у него даже была отработана форма такого ухода, он утверждал спокойно: будете судить по результату, а сейчас… сейчас это некорректно. Причем он даже умел нападать, правда, малословно, но давая точные определения, которые порой приклеивались к его недругам как ярлыки.

Да, это удар по нему и по отцу — вот как должно быть представлено дело. Из двух министров должны выбрать одного, и если отец окажется замаранным, сына его объявят насильником и тут же накрутят обычное — яблоко от яблони… Позиция, значит, такая: где-то состоялся сговор подмочить репутацию отцу и сделать Владимира жертвой, выбить его полностью из науки, тем более шел он в ней самостоятельно и твердо, становился укором для других. С этим ясно. Но где состоялся сговор? Кто эта аспиранточка? Мать передала: она ученица Кирки, знакома хорошо со Слюсаренко. Вот кто нужен ему будет как свидетель заговора. Этот Конек-Горбунок «сел на иглу», можно его этим припугнуть, хотя Слюсаренко не из пугливых. Но тут что-то лежит. А понесет ли Слюсаренко на своего учителя? Да, пожалуй, понесет, этот тип всеяден, не имеет жизненной идеи. Он умен, талантлив даже, но безразличен к людям, может быть, более, чем он, Владимир. Честно говоря, свобода Слюсаренко нравилась Владимиру, хотя и его он тоже презирал. Тут надо думать, надо искать, как Кирка, хоть частицей своей связан он с отцом. Вот здесь и надо сплетать клубок, тогда невольно отец будет выглядеть жертвой интриг…

Но это все потом, когда он выберется отсюда. Он все просчитает и сработает без промаха, ведь мать убедила его: жить надо без проигрышей, а побеждать можно любым путем, победителей не судят. Тут есть над чем поломать голову, время ему отпущено, и план следует разработать в деталях.

Что же касается второго направления его жизни, то, наверное, Маг прав, он выберется отсюда. Не так уж он глуп, чтобы не заметить: следователь Гривенный хорошо обработан матерью, хоть и напускает на себя строгость, иногда срывается на крик, похожий на щенячий визг, но он испечен. Обвинительное заключение составит как надо, да и прокурор его утвердит. Мать найдет и к нему подход, обязательно найдет, для этого у нее много рычагов. Путь же Владимиру указан: он держится версии, высказанной на первом допросе. Все-таки у него не так уж плохо работают мозги! Эх, дура деваха, нашла с кем вести бой! Ведь можно было бы сговориться попросту, аспиранточки всегда нуждаются в поддержке. А бой?.. Ну, проиграет девочка, даже жаль ее. И все же… тут опять надо думать, четко представлять, как вести себя на суде. На адвоката можно надеяться, мать барахло не возьмет. Но на адвоката надейся, а сам…

Вот эти два направления и составляли сейчас сущность его жизни, и ничего другого не существовало.

3

Был конец августа, оставалась неделя до суда, и в это время обрушилась беда, да с такой силой, что Нина долго не могла прийти в себя. Все в ней тряслось, даже на какое-то мгновение наступило беспамятство: поплыло перед глазами, чернота прилипла к окнам, хотя на дворе стоял солнечный день… Сначала был звонок, и властный, грубый голос потребовал, чтобы она немедля прибыла в аспирантское общежитие. Нина ничего не поняла, спросила, кто же ее требует, ей ответили — милиция, тогда она подумала, ее разыгрывают, ведь уж аспиранты стали съезжаться в институт, она попыталась отшутиться, но тут ее оглушили, как дубиной: с вами не шутят, в вашей комнате обнаружен труп, и чем скорее вы явитесь, тем лучше для вас.

Она тут же перезвонила Семсему. Трубку сняла Лия Ревазовна и на вопрос Нины, сдерживая слезы, сообщила: погибли Слюсаренко, ее соседка Климова и еще какой-то Ивлев, но он ей совсем неизвестен. Трупы их обнаружили в общежитии, сейчас с этим разбираются. Семсема тоже вызвали, и, конечно, коль Нину затребовали, она должна немедленно выезжать, в каком бы состоянии ни была. В конце разговора Лия Ревазовна не сдержала слез, и вместе со всхлипами у нее вырвалось:

— Горе какое!.. Какое горе!

Нина не помнила, сколько сидела неподвижно на диване, пальцы у нее дрожали, и она с трудом набрала номер мастерской, где работал Виктор. Едва она произнесла «Витя», он, видимо, сразу почувствовал — стряслось что-то плохое, и потому быстро сказал:

— Говори…

Объяснила ему, как могла, о полученном известии, он тут же ответил:

— Жди. Я сейчас подгоню такси, едем вместе. Одну не отпущу.

Она вскочила, но без палки, боль пронзила ее, она прикусила губу, подумала: «Что же я валандаюсь, надо собираться, переодеться, привести себя в порядок…»

Нина делала почти все механически: вынула из шкафа первое попавшееся платье, которое было отглажено, потом проковыляла к зеркалу, стала причесываться, но чувствовала, как нервно бьется жилка у виска, и в мыслях все время вертелось: «Слюсаренко… Господи, Слюсаренко… Да как же так?» И внезапно ее осенило: если Климова и еще какой-то тип, то, значит, они кололись или нюхали какую-то свою дрянь — она в этом не разбиралась. По радио и телевидению много говорили в последнее время о наркотиках, показывали страшные сцены. Да она и знала, что среди студентов и аспирантов ходят сигареты «с травкой», какие-то таблетки — «колеса», но все это выглядело данью моде, даже казалось безобидным.

Слюсаренко бывал «под кайфом», да сколько ребят приходили в институт с похмелья. Ору вокруг алкоголизма было достаточно, но кто же из студентов это воспринимал всерьез. Если надо было собраться по какому-нибудь случаю и отметить, собирались, пили, и плевать им было на всякие запреты, а если кто и стукнет, то всегда можно оправдаться, а тех, кто стучал, отыскивали, счеты с ними сводили легко: не били, не угрожали, просто окружали презрением, а потом находили подлянку, за которую стукачу приходилось держать ответ на каком-нибудь сборе, а там уж лупили лозунговыми словами наотмашь, а иногда требовали и исключения. Так что стукачей за последнее время выморили, словно клопов. Как ни старался их насадить деканат, ничего с этим не получалось.

Но смерть?.. Вот чего никогда не было. Это ведь удар, да какой!

Она не услышала, как подъехала машина, как открылась дверь, увидела взлохмаченного Виктора в распахнутой черной куртенке — он ее добыл недавно, и она шла ему, — рубаха была расстегнута, на лбу, покрытом мелкими веснушками, выступили капли пота — наверное, так спешил, что ему стало жарко. Подошел к ней, взял за руку, и, как всегда, от руки его пошло тепло.

— Ты только не психуй, — почти приказал Виктор и повел ее к выходу.

Они ехали в такси, сидя рядом друг с другом, и он так и не отпускал ее руки, молчал, понимая: она должна все как следует обдумать.

Э, Слюсаренко, Слюсаренко, она и побаивалась его, ведь, бывало, угрожал, и жалела, и восхищалась, как и многие. Он ведь мог предложить в работе совершенно неожиданное решение, которое поначалу воспринималось как полная чепуха, а потом оказывалось — иного быть не может. Она помнила их последнюю встречу, когда он приезжал с матерью Сольцева, до мельчайших подробностей, ведь прежде-то никогда не видела такого Слюсаренко. За его лихой бравадой, за насмешками и нескрываемым цинизмом вдруг обнаружилась маета души, и его жалоба, вырвавшаяся стоном: «Тошно мне, Нинок, тошно!», теперь показалась зовом о помощи. Но она не поняла его тогда, была обескуражена приездом черноволосой и жесткой, как закаленная кость, женщины и его, Конька-Горбунка…

А он что-то хотел от нее, может быть, всего лишь единого слова, но она не знала этого слова и как следует не поняла его состояния. А чем он маялся, этот сын полицая, отринувший от себя родство с ним, как и со всеми другими людьми, и в то же время широко принимавший самых разных проповедников мелких идей? Сам-то Слюсаренко был крупнее их всех, потому что мог проникнуть в такие закоулки науки, о которых другие и не догадывались, что они существуют. Несмотря ни на что, у этого горбуна было будущее, ему пророчили это все учителя, даже Семсем, который не любил делать прогнозов. Но, оказывается, у Слюсаренко не было будущего, его и не могло быть, если судить по той нежданной исповеди, которую услышала Нина: безверие в смысл бытия. Он видел впереди себя лишь бездонную яму, куда сваливают усохшие души, видел пустоту… И Нина теперь понимала: он, может быть, впервые не ерничал перед ней, не врал, а выплеснул наружу то, что скрывал от всех…

Но откуда все это было в нем? Откуда? Ведь Нина помнила его студентом, помнила, как умел он разыгрывать остроумно и преподавателей, и своих товарищей, был полон энергии, веселья, даже надежд, но в какое-то мгновение это угасло в нем…

Только сейчас она подумала: в нем вызревала ненависть ко всем и вся, замешенная на пренебрежении к суете тех, кто видел в науке, да и не только в ней, не пламенную страсть идей, а рывок к самоутверждению. «Пустота…» Конечно, он вкладывал особый смысл в это понятие. Скорее всего, в нем, в этом понятии, были похоронены вера и надежда, а коли так, то и оставался один кайф, как суррогат радостей земных… От всех этих мыслей у Нины разболелась голова.

Господи! Какое же страшное лето, одна беда следует за другой, и не знаешь, что случится за поворотом. Может быть, столько накопилось в душах скверны от всяческой несправедливости, — сколько ее было вокруг! — что уж держать эту скверну в себе не было никаких сил, необходимо было освободиться.

Утрата веры утвердилась не в одном Слюсаренко, а в очень многих, но каждый утрату эту выражал по-своему… Такое тяжелое лето! Неужто и дальше будет все таким же?.. Где-то должен быть предел бушующей злобе, рожденной неверием.

Такси остановилось подле высокого серого здания общежития с несуразно широкими ступенями. Нина поднималась, опираясь на палку, — врачи сказали, что ходить так осталось недолго, пусть она потерпит. Она и терпела. Виктор придерживал ее. На вахте сидела раздобревшая за лето тетя Зина, вязала чулок, улыбнулась Нине, спросила:

— Ты что, охромела?

— Потом… Потом, — ответила Нина. — Мне к себе…

— А парня-то не тащи, — вдруг посуровела вахтерша.

— Да нам по делу.

— Не велено, — сказала тетя Зина, кивнула в сторону, и Нина увидела стоящих троих милиционеров, они внимательно смотрели на нее.

— Хорошо, — сразу же согласилась она. — Ты, Витя, подожди меня на улице.

Она направилась к лифту, но один из милиционеров шагнул к ней:

— Вас вызывали?

— Да, я из семьсот второй…

— Понятно, — кивнул он. — Поедем.

В лифте милиционер молчал, смотрел безразлично куда-то поверх ее головы, его молчание угнетало, и Нина свободней вздохнула, когда лифт остановился и распахнулась дверь.

Первым, кого она увидела, был Семен Семенович. Он сидел в кресле, стоящем в небольшом холле, обмякший, с опущенными руками. Рубаха на животе его разошлась, синий пиджак был измят, даже бородка, его знаменитая бородка, растрепалась, потеряв свою ухоженность. Глаза красны.

— Ох, Ниночка, — проговорил он с трудом. — Что же это делается?

Но милиционер тронул ее за локоть, показывая, чтобы она шла в свою комнату. Страшно было увидеть трупы Слюсаренко и Климовой… Но она справилась с собой.

Высокий человек со строгим лицом при коротких усиках, в хорошем темном костюме посмотрел на нее, спросил грубоватым голосом:

— Нина Васильевна Самарина? Ну, пройдемте к вам…

Она прошла через узкий коридорчик в свою комнату. Никакого трупа там не было, но на полу что-то было очерчено мелом, и, несмотря на то что комнатка была маленькой, человек умело провел ее к столу, минуя рисунок. Все в комнате было перевернуто, шкаф стенной раскрыт, ящики из тумбочки стола выдвинуты, только с краю лежали стопкой экземпляры ее переплетенной диссертации.

Высокий человек вынул из папочки фотографии, они были свежие, еще чуть влажные, и разложил их на столе:

— Кого вы из этих людей знаете?

Нина взглянула на первую и чуть не вскрикнула: на диванчике лежала обнаженная Климова, лежала на спине, но ноги ее в каком-то немыслимом сплетении падали на пол, лицо выглядело не просто распухшим, но вздутым.

— Климова… моя соседка, — с трудом проговорила Нина.

— Вы были дружны?

— Нет… Жили рядом, а виделись… редко виделись. Утром, иногда вечером… Жизнь у нас такая, все впопыхах.

— Ну, тех, кто к ней приходил, вы знали?

— Да… Слюсаренко.

— Этот?

И на стол легла еще одна фотография. Слюсаренко вытянулся на полу в ее комнате и словно спал, так спокойно было его лицо, руки его были сложены по швам, даже горбика не заметно.

— Он!

— Ну, а вот этот?

Бородатого с заломленными руками она не знала. Высокий человек попросил еще раз вглядеться, бывал ли он все же тут, но Нина категорично сказала: нет, не видела.

Высокий человек положил перед собой лист бумаги, сказал:

— Нина Васильевна, мы давно тут возимся… Трупы эти обнаружила уборщица, да и то потому, что двери были открыты.

— Я свою закрывала, — торопливо проговорила Нина. — Ключ у меня один…

— Нет, — сказал капитан. — Судя по всему, был еще и у Климовой. Вы давали ей?

Она не помнила, может быть, когда-то и давала, да потом забыла, во всяком случае, уверенно ответить не могла. Нина оглядела еще раз свою комнату: все платья, куртки, пальто — все выброшено из шкафа на измятую кровать.

— Вы знали, что Климова и Слюсаренко употребляют наркотики?

— Догадывалась.

— Вам не предлагали?

— Почему же?.. Климова давала сигарету, но… меня от нее вырвало. И больше… Они умерли от этого?

— Да, — сурово сказал высокий.

— У них была самоделка, добыли в лаборатории. Не рассчитали дозу…

— Вот что, Нина Васильевна, мы хотим выяснить, откуда они получали «травку». Ну, самоделку, чтоб колоться… Может быть, вы что-нибудь слышали?

— Нет… Не знаю.

— Но вы же сами сказали — лаборатория… Может быть, оттуда?

— Я… я ничего не знала. В нашей лаборатории ничего такого не сделаешь.

— Три трупа, — сказал высокий человек. — Три молодых трупа. Сами понимаете, Нина Васильевна, как это страшно… Надеюсь, вы не хотите, чтобы повторилось нечто подобное?

— О чем вы?!

— Тогда помогите нам. Не обязательно сегодня. Вы ведь долго лежали в больнице, а Слюсаренко приезжал к вам?

— Да, однажды. Он привозил мать Сольцева. — И тут она вдруг сообразила, что крылось за этим вопросом, и сразу же вскрикнула: — Нет!.. Из больницы ничего не могло быть! Нет!

— Но вам ведь давали морфий?

— Да, сначала, но немного… После операции… Тут же заставляли принимать.

— Вы не волнуйтесь так, — строго сказал высокий. — Мы ни в чем вас не подозреваем. Просто нам надо проверить все. Подпишитесь вот здесь.

Она подписалась, спросила:

— Мне можно собрать вещи?

— Вот эти да, — сказал высокий, — и возьмите папки… бумаги. Это мы проверили, уж не взыщите. Все, что необходимо, возьмите.

Она взяла большую дорожную сумку и начала складывать вещи. Ей помогал милиционер, вернее, он оглядывал еще раз, что она брала с собой. Сначала это показалось неприятным, но Нина тут же смирилась с такой проверкой. Перед глазами все еще стояли фотографии с изображением Климовой и Слюсаренко, и у нее снова начали трястись руки.

— Я могу идти? — спросила она.

Высокий человек вывел ее из комнаты, сказал:

— Вы еще нам понадобитесь, Нина Васильевна. Мы найдем вас. Извините, что потревожили. Но… другого выхода не было.

Сумка оказалась тяжелой, она шла с трудом, опираясь на палку, пока снова не увидела Семена Семеновича. Тот сразу же поднялся, взял сумку, сказал:

— Поедем к нам, Ниночка… Лия Ревазовна ждет. Я вас очень прошу.

— У меня там внизу Виктор.

— Мы захватим его… Да, да.

И они неторопливо побрели к лифту, и чем ближе приближались к нему, тем яснее ощущала Нина, как убит несчастьем Семен Семенович. Он еле волочил свое грузное тело, был бледен. Он нес в себе страшную печаль, и Нина, забыв о себе, встревожилась, как бы чего не случилось с ним, ведь ему уж за семьдесят, и вынести такое… Она ласково погладила его по руке, но он даже не заметил этого.

Они доехали на такси до дома Семена Семеновича, встретила их Лия Ревазовна с серым, осунувшимся лицом. Семен Семенович дрожащими пальцами развязал галстук, сбросил пиджак и шлепнулся задом на стул, с мучительным выражением лица дернул себя за бородку. Лия Ревазовна поднесла ему стаканчик с лекарством, но он грубо, что уж совсем не похоже было на него, сказал:

— Не надо. Кажется, у нас есть водка?

— Чача, — поправила его Лия Ревазовна.

— Неси.

— Ты ведь не пьешь уже лет пять, — тихо проговорила Лия Ревазовна, но он внезапно посмотрел на нее своими лошадиными, с мутной поволокой глазами, в которых вместилось столько страдания, что она немедленно вышла из комнаты.

А Семен Семенович внезапно ударил тяжелой ладонью по столу, сказал глухо:

— Вот… пожинаем урожай… То с вами, Ниночка, то… Пожинаем урожай безверия. — Рот его скривился. — Сами, сами сеяли гнилые ядовитые зерна. И, как всегда, от яда или пуль падают лучшие…

Виктор не сел, он стоял за его спиной, словно ждал, вдруг понадобится его помощь. Лицо Семена Семеновича набухло краснотой, обычно мягкие черты его отвердели, стали тяжелыми. Лия Ревазовна принесла графинчик на подносе и бутылку боржоми, тарелки с торопливо нарезанной колбасой и сыром.

Она налила из графинчика в стакан, разбавила чачу водой, предложила Нине и Виктору:

— Вам налить?

Нина отрицательно покачала головой, Виктор по-прежнему стоял за спиной Семена Семеновича. А тот неожиданно прытко взял стакан и залпом выпил содержимое, не поморщился, только еще тверже сделались черты его лица.

— Нам никто этого не простит, — тихо проговорил он. — Когда-то придут люди и скажут: на земле правили палачи духа. И будут нас всех судить как палачей.

— Ну что такое говоришь! — с твердым грузинским акцентом произнесла Лия Ревазовна. — Какой ты палач?

Он опять дернул себя за бороденку:

— Слюсаренко был лучшим моим учеником… Он мог стать если не Эйнштейном, то не ниже таких, как Капица или Ландау… Не ниже! Слышите?! Но мы все время выбивали у него почву из-под ног. Он не знал, во имя чего творит. Цель! В чем он видел цель? Те были фанатично преданы своему пониманию прогресса. И в этом была их самостоятельность. А самостоятельность, если хотите знать, это и есть дорога к истине, отсутствие ее означает гибель истины. Гибель! А истина-то в человеке. Я старый, тертый волк, видел, как талантливейший человек, способный сотворить самое нестандартное, разменивает себя на всеядную дребедень, и не вмешался…

— Ты вмешивался, — тихо проговорила Лия Ревазовна. — И не раз…

— А надо было взять его в кулак, надо было. Э-э, да что говорить. Поздно!

Лия Ревазовна села к столу, взяла Семена Семеновича за руку, сказала:

— Зачем ты себя мучаешь?

— Да затем, черт возьми, что кроме науки… этой самой нашей науки, есть еще и мировоззрение, есть еще идеи о положении человека в мире. А я дал ему это? Черта с два! А ведь знал, что надо, знал, ведь сам это выстрадал, так должен же был кричать: ребята, у нас так плохи дела, мы уж к краю пропасти подошли, и вся надежда на спасение лежит в вас! Не верьте вы дребедени о всеобщем благополучии. Да Слюсаренко и не верил. Но он не знал, во что надо верить. Вот за что виню! Неужто непонятно? А вам, вам, Ниночка, понятно?

— Еще не совсем, — ответила она.

— А жаль, ох как жаль! Да и кто вас наставлять-то будет? Все ведь разъединены. Раньше хоть общество было. То сословиями сближались, то по убеждениям, а ныне одиночки, кругом одиночки… Я вот в ссылке… повстречал человечка, каким-то чудом уцелел. В обслуге у Сталина пребывав. Рассказывал про знаменитые пиры ночные, как самодержец веселился: кому помидор под задницу подложит, кого в бассейн столкнет, кого из вождей плясать заставит. Срам!.. Общество это или шайка в пещере? А этот шамкун, юбилейщик, бабник… Кто их выбирал? Народ? Откуда взялись, черт бы их побрал? И не оттуда ли, из этих княжьих палат, вся мерзость к нам поползла. Как верхи, так и низы. А ведь народ-то наш чистый. Но, видно, самых чистых в большинстве повырубали, а генетическая скверна осталась. Ну, откуда… откуда обществу взяться, когда каждый только о себе?! — Семен Семенович неожиданно всхлипнул и, поднеся пухлую руку ко рту, прикусил палец. — Господи, да что же мы наделали! Что?!

И он сразу показался пьяным. Лия Ревазовна попросила Виктора:

— Приподнимите его… Ему надо лечь. Отведем его, пусть поспит.

Они оба подхватили Семена Семеновича под руки, он сразу ослаб, тело его сделалось беспомощным, его повели в спальню.

Виктор вскоре вышел, но ничего не говорил, стоял хмурый, погруженный в свои мысли, и Нина не могла, не способна была просить его о чем-либо.

Пришла Лия Ревазовна. Она сжала локти руками, словно ее знобило, лицо стало еще более бледным, а глаза совсем почернели.

— Он придет в себя, — сказала она тихо. — Вы не тревожьтесь. Сами понимаете, как это тяжко для него.

— Понимаем, — ответила Нина. — Мы его любим, Лия Ревазовна, его нельзя не любить, — произнесла она и почувствовала, как у нее накипели слезы.

— Спасибо вам, Ниночка, — тихо ответила Лия Ревазовна.

Они уехали с Виктором, потом Нина раза два звонила им, отвечала Лия Ревазовна:

— Он немножко приболел, Ниночка… С ним это раньше тоже случалось. Только вы не знали. Тут нужно выждать, и все. Вы не беспокойтесь.

И только после второго звонка она вдруг догадалась, что происходит с Семеном Семеновичем: он ушел в запой. Прежде Нина слышала, что с ним такое бывало, очень редко, но бывало, это после ссылки, но считала — то сплетни, не может интеллигентный человек опускаться до запоя, но вот… Ох, как же ей было жаль его! Ведь ему за семьдесят, может и не выдержать.

Глава шестая

1

Суд должен был начаться в десять утра, пригласили по повестке и Виктора как свидетеля. Нина вдруг занервничала, словно судить должны были не Владимира Сольцева, а ее. Прежде ей никогда не приходилось бывать на судебных заседаниях. Но Виктор заглядывал в суд из любопытства, когда слушали разные дела, связанные с событиями в городе, о которых так много шумели, особенно о деле бывшего председателя исполкома Шумилова, снискавшего себе славу хорошего и доброго человека, радевшего за красоту и благоустройство города, но вдруг оказавшегося взяточником, да еще замешанным в торговых делах фирмы «Океан».

Вспоминая, как шел процесс, Виктор говорил Нине: это такая тягомотина, что порой от нее тошнит. Зачитываются какие-то справки, длинные документы, и лишь очень знающий человек способен их понять. Это только когда само событие описывается в газете, читать бывает интересно, а слушать — не лучше какого-нибудь занудного профсоюзного собрания. Но Нина подумала, он говорит все это ей, чтобы она успокоилась, ведь ей самой ничего не грозит. Да если бы он знал, что она так будет беспокоиться, то можно было бы найти представителя, который бы давал за нее ответы, то есть представлял бы на суде интересы потерпевшей. Уверенная речь Виктора все же не погасила волнения, ей вдруг начало казаться: там, в суде, может случиться нечто противное, непредвиденное.

На улице шел дождь, нужно было ехать в куртке, брать зонт, до автобусной остановки не так уж близко, и она собиралась вяло. Виктор терпеливо ждал.

— Надо наконец с этим покончить, — неожиданно резко сказал он. — А то уже все осточертело!

Она удивилась его тону, спросила:

— Ты перестал ненавидеть этого министерского сынка?

— Просто он мне стал безразличен, — ответил он, и на лице его вдруг вздулись желваки. — Столько всего сплелось. А я хочу… честное слово, я хочу простой, нормальной жизни.

— У нас она и так нормальная.

— Нет. И ты это знаешь… Я хочу, чтобы ты перестала жить в беспокойстве и занималась бы своим делом как хотела.

— Я становлюсь тебе в тягость? — ахнула она.

Он посмотрел на нее сузившимися глазами, быстро шагнул к ней, обнял.

— Дурочка, — прошептал. — Ты ничего не поняла… Я ведь люблю тебя и хочу, чтоб все наконец отсеклось, что мешает нам быть вместе.

Но в ней внезапно вспыхнула злость, она была неожиданна для нее самой, скорее всего, родилась из-за нервозности, и потому она чуть не отпихнула его.

— Не надо меня жалеть… Не надо! Мне становится противна вся эта жалость!

Он некоторое время смотрел на нее, но вдруг рассмеялся, да так громко, и тоненькие складки образовались у его рта. Смех его обескуражил ее, она растерянно спросила:

— Ну, что ты?

— А ничего, — сказал он весело. — Понравилось, как ты ругаешься. Прежде не видел… Ну, хватит суетиться, собирайся, и поехали.

И она сразу успокоилась от его властного тона, мельком подумала: а он умеет ее укрощать — и тут же стала надевать куртку, он ей помог. Но чтобы показать свою непокорность — хоть и сама понимала, что делать это вовсе ни к чему, — пробурчала:

— Ишь, диктатор нашелся.

Это еще больше его развеселило.

Они вышли под дождь, направились к автобусной остановке, надо было двигаться ближе к домам — проносившиеся мимо машины невольно выбрасывали на тротуар струи мутной воды, скопившейся на проезжей части. Серые мятые облака низко висели над пролеском и высокими домами, стекало с листьев, из водосточных труб, пахло гнилым деревом. Было неуютно и противно, и все сильнее возникало желание вернуться назад, домой, бог с ним, с этим судом, нужен он ей сейчас!.. Слишком уж все круто сплелось в последнее время в ее жизни, судьба словно не давала передышки, обрушивая одну беду за другой, и пока не было никакой ясности, как не было просвета в этом набухшем влагой, опустившемся к земле небе. Мутный поток событий увлекал ее за собой вопреки желаниям, и не стало возможности сопротивляться ему.

Нина все еще не пришла в себя от смерти Слюсаренко и Климовой, смерти, похожей на слепое самоубийство. Все это жило в ней и не отпускало, а теперь этот суд, где ей предстоит встреча с человеком, из-за которого она ходит до сих пор с палочкой, встреча с каким-то министерским избалованным сынком. Ее заставят заново мысленно переживать ту тяжелую ночь, когда она чуть не рассталась с жизнью… Зачем это все? Чтобы восторжествовало правосудие? А она-то кто на этом торжестве? Человек, обуянный жаждой расплаты, отмщения?.. Но после смерти Слюсаренко что-то изменилось, она сама еще не могла осознать, что именно.

Когда они подходили к зданию суда, то издали Нина увидела оранжевую «Волгу». Вот в этой машине приезжал к ней Слюсаренко и надменная мать насильника, уверенная в себе, в своей правоте. Наталья Карловна тогда ничего не добилась, в Нине только усилился протест, она и схлестнулась из-за этого со Слюсаренко, сказала, что не будет вытаскивать его кореша, а потом оказалось — Слюсаренко этого и не нужно было… Его страшные слова «мы живем в мертвой зоне» вошли в нее как заноза и после его гибели оттеснили все на второй план. А если в самом деле Слюсаренко прав? Если прав, то зачем, зачем все эти битвы, вся эта направленность на торжество справедливости? Ведь в пустоте ее и быть не может… И все же в ней не было уверенности в правоте Слюсаренко. Он был одинок, этот сын полицая, не признающий никаких моральных принципов. Однажды он так и ляпнул: «Да ее нет, вашей морали, ее и быть не может среди глобальной лжи!» Тогда она просто не воспринимала его слов и только сейчас задумалась над ними. Как же он мог жить вообще на этом свете, талантливый человек, с такой зияющей раной в душе?

Виктор ввел ее в небольшую комнату, где стояло несколько скамей, стол на возвышении. Пахло мокрой одеждой, люди или сидели в ней, или, сняв с себя, положили на свободную скамью, стоящую в углу.

Из-за стола поднялась совсем юная девушка в красной шерстяной кофточке.

— Вы Самарина? — спросила она чуть шепелявым голосом.

— Да.

— Ну хорошо. — Она что-то пометила в папке и сразу же направилась к двери, обитой коричневым дерматином.

Едва она вышла, а Нина села, как за спиной ее послышался гул голосов, но оборачиваться она не стала. Впереди за столиком сидел круглолицый человек в дорогой замшевой коричневой куртке, разложив перед собой множество бумаг, а напротив него в форме неподвижно застыл прокурор — это Нина поняла сразу — со щетинкой усов под плоским носом и желтенькими волосиками на голове, неопределенного возраста.

Едва она успела это разглядеть, как коричневая дверь отворилась, через нее под охраной двух милиционеров вошел Сольцев, он шагнул решительно к загородке, худощавое его лицо мало изменилось, глаза были жесткими. Никто и опомниться не успел, как к нему метнулась тонкая, гибкая женщина — Наталья Карловна, и Сольцев сразу же склонился к ней, а она звучно его поцеловала.

— Назад, гражданка! — зло окликнул ее милиционер.

И тут же раздался тонкий голосок девчушки в красной кофте:

— Встать! Суд идет!

Все поднялись, поднялась и Нина, опираясь на палку. На председательское место села простоватая женщина, ее лицо выглядело безразличным и усталым, а справа и слева от нее — двое мужчин, один пожилой, со множеством орденских планок, другой молодой, спокойный, с конопатым лицом.

Дальше все пошло так, как Нина не раз видела по телевидению в передаче «Человек и закон». Председательствующая, окая, сообщила, что слушается дело гражданина Сольцева Владимира Николаевича о нанесении тяжких телесных повреждений гражданке Самариной Нине Васильевне. Бесстрастным голосом судья разъяснила права каждого, спросила, нет ли отводов составу суда. Нина никого из этих людей не знала и ответила: «Нет». Потом попросили выйти из зала свидетелей, и Виктор, пожав Нине руку, встал и пошел к выходу.

Она почувствовала себя одинокой, беспомощной, вспомнила, что в словах судьи не было слова «насилие», и ей подумалось, что так и надо, так даже лучше, а то слово это вызывает скверные ассоциации у тех, кто сидит в зале. Оно все равно пятном прилипает к женщине.

Когда начался допрос свидетелей, первым вызвали Виктора. Он стоял невысокий, плотный, чуть сутуловатый. Нина сразу же почувствовала, как он пытается освободиться от напряжения. Судья монотонным голосом произнесла заученные слова предупреждения об ответственности за дачу ложных показаний, а потом попросила рассказать, как Виктор обнаружил потерпевшую, — ведь это он вызвал «скорую».

Виктор покусал губы, потом спокойно начал рассказывать, как обнаружил окровавленную Нину и все, что происходило дальше. Его слушали, не перебивая, а когда он закончил, адвокат в замшевой куртке приподнял карандаш, судья согласно кивнула ему.

— Почему вы в такой час поднялись с постели?.. Вас кто-то позвал?

— Да. Это сделал Поздняк, автослесарь. Он донес Самарину до моего дома.

— Почему до вашего?

Виктор усмехнулся, ответил просто:

— А вы спросите это у него.

Пухлое лицо адвоката расплылось в улыбке, он весь был повернут к Виктору благожелательностью.

— Но я бы хотел это услышать от вас, — мягко сказал он. — Ведь Самарина ехала из Москвы к вам. Не так ли?

— Именно так.

— Как же Поздняк об этом узнал, если Самарина находилась в беспамятстве?

— Поздняк видел Нину у меня и раньше, как видели ее и другие. Это непонятно?

— Вот-вот, — почмокал приятно губами адвокат и прищурил глаза, словно прицелился. — Нина Васильевна Самарина жена вам или…

Виктор одернул куртку и с подчеркнутым спокойствием сказал:

— Я не понял, что вы имеете в виду под словом «или»?

— Я ничего не имею в виду. Я спрашиваю.

— А я отвечаю: невеста. Нина Васильевна Самарина — моя невеста, и мы намеревались с ней вступить в брак. Но все это приостановилось из-за того, что ее изувечил Сольцев.

Судья хотела, видимо, его прервать, но он не дал и, чуть повысив голос, сказал:

— Намерения наши не изменились. Мы подали заявление в загс.

Адвокат развел руками и с приторно вежливой улыбкой сказал:

— Примите мои поздравления.

Судья спросила, есть ли еще вопросы, адвокат и прокурор ответили, что нет, и тогда Виктор сел рядом с Ниной. Она сразу почувствовала себя бодрее, ощущала уверенность Виктора. Он улыбнулся ей. И эта его улыбка показалась сейчас важнее всего. Ей все сейчас в нем нравилось: как он держался, как сумел с достоинством ответить адвокату, оградив Нину от какой-либо двусмысленности. «Все-таки он надежный. По-настоящему надежный».

В это время вызвали Поздняка, невысокого человечка, который смотрел на всех испуганно, то и дело приглаживая волосы, и рассказывал, заикаясь, о том, как обнаружил Нину. Ему тоже задавали вопросы, но Нина не вникала в их суть. Затем появилась заправщица автоколонки Клава, бойкая, напористая. А потом и кассир. Но Нина, пока их допрашивали, словно отрешилась от происходящего, словно все, кто находился в этом зале, пахнущем мокрой одеждой, ее вовсе не касались. Она была зрительницей, а может быть, невольной участницей какого-то запланированного, предусмотренного заранее действа, и надо было только ждать, когда оно закончится. И так длилось долго, пока ее не вывел из этого состояния голос адвоката:

— У меня вопрос к потерпевшей.

Нина повернулась к нему, судья показала ей жестом, чтобы она поднялась. Нина и сделала это, опираясь на палку.

— Будьте любезны, — потеребив пальцем губу, спросил адвокат. — Вы сами попросились в машину Сольцева?

— Конечно.

— Он предупредил вас, что ему придется сделать круг, чтобы подвезти вас?

— Да.

— А ведь можно было ехать автобусом. А это для вас удобней. Не так ли?

— Автобуса не было… К этой электричке почему-то никогда не приходит автобус.

— Да, конечно, — согласился адвокат, — но через десять минут автобус бывает. Он идет из Володькова. И как мне сообщили на автостанции, рассчитан, чтобы взять пассажиров с последней электрички.

— Такого автобуса нет.

— Прошу прощения, — приподнялся адвокат, — вот официальная справка о расписании автобусов из Володькова. Кроме того, время его прибытия на станцию указано на таблице, прикрепленной к столбу. Но дело не в этом. Я понимаю, вам хотелось добраться быстрее. И если вы попросились к Сольцеву в машину, то, видимо, он вызвал у вас доверие?

— Вызвал. Иначе я бы к нему и не села.

— Тогда все-таки что же произошло в машине, если вы решились выпрыгнуть на ходу?

— То, что случилось, я показала на следствии. Могу подтвердить и сейчас. Он не только стал ко мне приставать, но когда я оказала сопротивление, вытолкнул меня на ходу. А дальше…

— Вы плохо помните. Не так ли? — помог ей адвокат.

— Да… Я ударилась головой, а потом — нога… Но все это я уже говорила, все это есть в деле… Вы что, не знаете, сколько я пролежала в больнице?

— Видите ли, Нина Васильевна, — мягко улыбаясь, проговорил адвокат, сейчас он ей напомнил мурлыкающего кота. — Экспертиза не подтверждает, что к вам применено было насилие… Более того, есть заключение, что все травмы вы получили в результате падения. Ну, еще машина задним колесом проехала по вашей ноге, а этого водитель мог и не видеть… Если вам тяжело стоять, то, я надеюсь, суд разрешит сесть. Ну, так вот. Нет, подождите, я еще не сформулировал вопроса: не выставили ли вы Сольцеву какого-нибудь требования, а он с ним не согласился, и тогда вы…

Но она не дослушала его вопроса, внезапно все в ней взбунтовалось, она сказала резко:

— Я не видела актов экспертизы! Кто ее проводил? Когда? Я вообще не видела никаких документов. Почему я должна вам верить?

— Мы ведь начали с обвинительного заключения, — сказала судья.

— Значит, я этого не поняла. Вы что-то там читали, но… — Теперь голос ее набрал силу, она явно чувствовала, происходит что-то не то. Сольцев сидел неподвижно и смотрел на нее немигающими глазами, словно внутренне удивлялся ее крику. Она передохнула и выпалила: — Я требую, чтобы меня ознакомили с нужными документами.

Судья склонилась сначала к одному из заседателей, потом к другому и объявила:

— Суд, посовещавшись на месте, решил сделать перерыв, чтобы дать возможность гражданке Самариной ознакомиться с обвинительным заключением.

— И актами экспертизы! — выкрикнула Нина.

— Они будут зачитаны. Перерыв.

Судьи поднялись, и в это же время милиционеры поспешно увели Сольцева. Нину подозвала девушка в красной кофточке, предложила сесть радом и подала ей несколько листков бумаги. Они были подписаны следователем. Нина вспомнила этого человека с унылым, безразличным лицом в очках, стала читать. Написано все было каким-то корявым языком, Нина с трудом понимала, о чем идет речь, потом, когда вчиталась в эти казенные строки, то сообразила: поначалу подробно описывалось, что в таком-то часу, в таком-то месте гр. Сольцев, подвозивший от электрички гр. Самарину, решил сократить путь к месту доставки пассажира, свернул на проселок, и в это время гр. Самарина, решив, что гр. Сольцев сделал это со злым умыслом, вцепилась в руль автомобиля, завязалась борьба, в результате которой гр. Самарина сначала выбросила свою сумку, а затем выпрыгнула на ходу из машины. Гр. Сольцев не оказал помощи пострадавшей, уехал, что является отягчающим его вину обстоятельством, однако гр. Сольцев находился в нервном возбуждении, не мог видеть, по его уверению, какие травмы нанес потерпевшей. Тут же, как бы мимоходом, упоминалось о том, что Нина высказывает другую версию, что гр. Сольцев пытался применить к ней насилие, но расследование на месте преступления, медицинское заключение, обследование машины не подтверждают этой версии. Медицинская экспертиза указывает: в результате сильного сотрясения мозга гр. Самарина могла потерять память и события, изложенные ею, являются плодом этой искаженной памяти.

А во второй части бумаги указывалось, что гр. Сольцев является серьезным научным работником, никогда к суду не привлекался, характеризуется по месту работы с абсолютно положительной стороны, такую же характеристику дали ему соседи по жилью и институт, который он закончил. Исходя из всего этого, ему предъявлено обвинение по статье сто четырнадцатой УК РСФСР, часть первая, что означает неосторожное тяжкое телесное повреждение.

«Вот это да!» — ахнула Нина. Получалось, во всей этой истории виновата она сама, что вовсе и не кидался на нее этот узколицый зверюга, вовсе не он сильным ударом вышиб ее из машины, и она едва увернулась, чтобы не быть раздавленной. «Да он ведь убить меня хотел, сволочь!» Кто составлял эту бумагу? Ах, да, этот самый следователь с потертыми обшлагами пиджака, с вялыми губами и безразличным лицом. Он и приходил-то к ней в больницу раза два, давал подписывать бумаги… Ведь однажды Нина уж задумалась, что Наталья Карловна вполне могла сломать такого простофилю. Да не простофиля он! Обычная суконная рожа, которая, конечно же, может клюнуть на деньги.

Но Нина тут же заставила себя успокоиться, ведь все же следователь не отрицает вину Сольцева, он обвиняет его в нанесении тяжких телесных повреждений… Ну и что? Разве в этом он должен обвинять? А врачи? Как могли они утверждать, столько раз осматривая ее, что на ней не было следов насилия? А синяки от удара кулаком, а исцарапанное лицо?.. Вежливые, серьезные врачи. Они могли ошибаться, но так… Ведь они специалисты. К черту их! Никому нельзя верить! Судья читала бумагу торопливо, проборматывая слова. Почему? Нине, в конце концов, плевать на Сольцева. Пусть он живет как хочет, пусть хоть выйдет с автоматом на дорогу и перестреляет первых попавшихся, если ему это так нужно. Но ведь сейчас вовсе не в нем дело, а в откровенной лжи. «Глобальной лжи», как сказал Слюсаренко. Что же, она должна примириться с нею?

— Вы закончили? — спросила девушка в красном, взяла бумагу и вышла.

«Надо было нанять адвоката», — подумала Нина. Но она шла на суд, где должны были по справедливости разобраться во всем и осудить виновного. А сейчас?.. Она сама, выходит, виновата перед собой? Экая мерзость! Какой чудовищный подлог!

Опять прозвучало: «Встать, суд идет», и Нина увидела, что зал уж заполнен, Сольцев сидит на своем месте с тем же уверенным, неколебимым видом, и женщина-судья спросила уныло:

— Гражданка Самарина, ознакомились?

— Да, — сказала Нина и взорвалась: — Все, что там написано, — неправда, все подтасовано!

Судья тут же твердо произнесла:

— Сядьте. Я не дала вам слова…

— А я от вас его и не прошу! Если все пойдет так дальше, я покину зал. Судите вашего обвиняемого без меня.

— Сядьте и успокойтесь, — уже мягче сказала судья. — Ваши интересы защищает государственный обвинитель. А он еще не сказал своего слова. Следственное обвинение — это не приговор. Мы ищем истину и должны ее найти.

— Ищите, — согласилась Нина и села.

Она словно оглохла на какое-то время, однако услышала, как адвокат попросил зачитать акты экспертизы. Их стал читать низенький человечек, который несколько раз приходил к ней в палату, осматривал. Читал он нудно и длинно, в бумаге говорилось, что им были исследованы медицинские документы, исследованы нанесенные телесные повреждения. Он произносил много непонятных слов, однако вывод Нине был ясен: ей нанесены тяжкие телесные повреждения, но невольно.

— И вам не стыдно, доктор?! — выкрикнула Нина.

Низенький человек даже не посмотрел в ее сторону, а судья постучала карандашом. Виктор снова взял Нину за руку, и с этого момента ей все стало безразличным, почудилось, что, кроме Виктора, в этой комнате все ненавидят ее, ведь именно она оказалась повинной в том, что сюда собрались люди, бросив важные дела, чтоб разобраться в истории, в которой и разбираться не надо, ведь Сольцев, выходит, ни в чем и не виноват.

Ей пытались задавать вопросы адвокат, а потом прокурор, но Нина зло ответила: она не скажет более ни слова. Судья, как учительница непокорной ученице, что-то сказала ей назидательное, покачав при этом головой. А потом выступал прокурор. Он читал, все время спотыкаясь на словах, приглаживал свои желтенькие волосы, щетинистые усы двигались под его носом. Он повторял примерно все то же, что было написано в следственном обвинении, но при этом напускал на себя строгий вид и уж совсем грозно произнес, что, «учитывая все вышеизложенные обстоятельства, согласно статье сто четырнадцатой Уголовного кодекса РСФСР, части первой», он требует привлечения обвиняемого к наказанию лишением свободы на срок в два года в колонии общего режима.

— Безобразие! — выкрикнул кто-то из зала.

А потом поднялся адвокат. Речь его была гладкой, легкой, слова будто порхали. Скверно, говорил он, когда молодой человек увлечен только делом, только им, хотя у нас считается такое увлечение чуть ли не подвигом, но в то же время, как характеризуют его коллеги, деятельность Сольцева всегда была бескорыстна, нацелена на самое прогрессивное в науке… Нина ничего этого не могла слышать, она только смотрела, как по-прежнему высокомерно неподвижен Сольцев, и более не пугалась его открытых немигающих глаз. Адвокат говорил длинно, витиевато, и по нему выходило, что все документы подтверждают полную невиновность Сольцева. Ведь потерпевшая сама выпрыгнула из машины, но он знает, что суды не любят выносить оправдательных приговоров, в последнее время это уж стало притчей во языцех, и потому он просит суд проявить максимальную объективность, тогда она неизбежно приведет его к оправдательному приговору, что, безусловно, сделает честь суду.

Судья объявила перерыв, сообщив, что суд удаляется на совещание для вынесения приговора.

— Выйдем отсюда, — сказала Нина Виктору, чувствуя удушье. Хотелось скорее вдохнуть свежего воздуха.

Дождь прошел, но у подъезда набежала большая лужа, и слабый ветер рябил ее, кусты сирени посвежели, листья их отливали сочной зеленью, а вдали, над домами, в небе виднелся просвет, с одного края которого возникло белое округлое облако, а с другого — лохматое серое, и этот синий просвет, озаренный солнечным лучом, притягивал к себе. Нина постояла подле ступенек, чувствуя отрешенность от всего земного, были только это небо, и дальняя синева, и влажная свежесть воздуха. Но стоило ей опустить взор на землю, как она увидела: к оранжевой «Волге» решительно прошла стройная женщина с хорошо уложенными черными волосами, в ее гибком теле было нечто змеиное, а за ней ступал улыбчиво адвокат в коричневом замшевом пиджаке, держа темную папку. Лицо его выражало высокомерное довольство.

И снова злость закипела в Нине.

— Гады! — сказала она. — Это они… они убили Слюсаренко… Это они ступают по душам человеческим. На все им плевать, все им дозволено!

— Зачем ты так! — тихо сказал Виктор, держа ее за руку и оглядываясь, потому что на них стали обращать внимание. — При чем тут Слюсаренко?

— А ты не понимаешь?! — воскликнула она. — Они же, эти сволочи, непотопляемые. Что бы вокруг ни происходило, за что бы ни бились люди, они всегда будут драться за себя. Только за себя! И побеждать. Да, да, побеждать, черт их побери! Они как ящерицы: оторви хвост — он тут же отрастет… Тебе же Семен Семенович все сказал. Я тогда не поняла, о чем он. А теперь понимаю. Они, только они выбивают у людей опоры — на все наплевать. — Она уж не могла остановиться, все подспудно копившееся в ней выплескивалось наружу, объединив еще не до конца созревшие мысли. — Вот кто палачи веры… Все эти Сольцевы, их мамаши, адвокаты, судьи, следователи. Все палачи веры! Потому что они — трусы. Ведь вера идет дальше рассудка. А когда закон — мятый пар, то и вера ни к чему. Неужто не понятно?

Ее начало трясти, и все больше людей собиралось вокруг нее, но Виктор ничего не мог поделать. Ее мысли, внезапно вырвавшиеся наружу, были близки ему, он принимал их и, принимая, готов был на все, чтобы защитить Нину. Никогда он еще не чувствовал себя таким близким к ней, они сливались в одном устремлении.

— Понятно, — сказал он, — мне все понятно… Но нам не надо озлобляться… И прощать не надо, но и озлобляться.

Она повернулась к нему, сказала:

— Виктор, поцелуй меня. Только как следует поцелуй. И не смотри ты ни на кого. Я люблю тебя.

Он обнял ее, прижал к себе, поцеловал и, когда оторвался от ее губ, увидел насмешливый взгляд ядовито-зеленых глаз черноволосой. В этот момент он мог ее ударить.

2

Ночь снова заплескалась дождем, но они лежали вместе, тесно прижавшись друг к другу. Нина спала на его плече, а он все не мог уснуть, он все думал о том, что произошло в суде. Он уж сумел понять — вовсе не главным там было, что судья с непроницаемым лицом прочла приговор, по которому срок наказания Владимиру Сольцеву определялся как один год лишения свободы условно, и его тут же освободили из-под стражи. И на глазах у всех произошло какое-то странное торжество: к Владимиру кинулись люди, первой, конечно, Наталья Карловна, потом какие-то бородатые парни, а тот спокойно пожимал всем руки, и они гурьбой направились к выходу. Нет, не это там было главным и даже не возникшая как бы из темного угла костлявая женщина со своим шепотом:

— Они всех купили. Попробуй докажи! Где правда? Но ты им не прощай. Никогда не прощай, на тебя народ надеяться будет.

И Нина ответила:

— Не прощу.

И все же главным было другое: вот только сейчас они по-настоящему стали единым целым, по-настоящему слились их души в одном дыхании, и теперь их не разорвать, и то томление, которое Виктор ощущал от тайной борьбы в самом себе, где смешивались жалость, сострадание и злость, покинуло его, и явилась ясность. В этой жизни можно быть непреклонно твердым в вере своей. Мир не состоит только из того, что окружает тебя, что творится вокруг, а имеет выход в великую справедливость. Если же такого выхода нет или ты не можешь его отыскать, то остается одно: пробить к ней брешь, каких бы усилий это ни стоило.

Он знал: жизнь их войдет в нормальную колею, все станет на свои места, но более никогда он не сможет полностью доверять никому, кроме Нины. Он смутно ощущал, что в этом есть какое-то поражение его прежних установок, которые он принял для себя, и среди этих установок значилась покладистость и прощение, но теперь… Конечно, ему хватит сил, чтобы не подпустить к себе и Нине любую ложь.

А в это же самое время не спали и в доме Николая Евгеньевича Сольцева. Сюда привезла Наталья Карловна Владимира, заставила его принять ванну, переодеться, а когда вернулся отец с работы, обнял сына и все сели за богато уставленный стол, она сказала:

— Ну вот, мы опять все вместе. Слава богу, кончился кошмар… Мы вернемся к своим делам и будем надеяться — более никто не выбьет нас из колеи.

Николай Евгеньевич улыбался, ему было приятно, что можно вот так наконец всем посидеть вместе, он думал: все же действительно хорошо иметь умную жену. Нет, он не ошибся в ней, хотя их встреча прежде казалась ему случайностью. Воинственная женщина, он многим обязан ей.

— Ну что же, — сказал Николай Евгеньевич, — мы можем выпить и за это. Но, надеюсь, Володя, больше…

— Надейся, — перебил уверенно его сын, чокнулся бокалом с отцом. — Обязательно надейся. — И потянулся за едой.

А Николай Евгеньевич стал рассказывать, какие перемены сейчас начались в министерстве, и, видимо, они будут продолжаться дальше. В общем, жить стало крайне интересно…

Они говорили еще о многом, но не вспоминали ни о суде, ни о том, что стряслось с Владимиром. Они словно отсекли от себя эту короткую часть их жизни, отсекли за ненадобностью, полагая, что к минувшему нет никакого резона возвращаться.

А за окном плескался дождь, в непогожей ночи свершалось разное, но мало еще кто мог отличить, что из свершающегося справедливо, а что обернется бедой. Ведь многие люди понимали — истинное осознание творения приходит после того, как время в своем потоке отнесет его за дальний предел.

Где-то дней через десять уж новый помощник, пожилой, сухощавый человек, вошел к Николаю Евгеньевичу в кабинет и сообщил, что его просит срочно о приеме районный прокурор Иван Нилович Березкин. Николай Евгеньевич задумался, припоминая, кто же это, и, когда вспомнил, вздрогнул и сразу насторожился: что же ему нужно? Ведь Наташа заверила — она все проделала как надо. Что еще?

— Просите, — кивнул он помощнику.

Почти бесшумно в кабинет бочком вошел Березкин, он был в той же поношенной форме, машинально пригладил желтые волосики, в руках держал хорошую папочку, неторопливо прошел к столу Николая Евгеньевича.

— Здравствуйте, — кивнул Березкин, взгляд его выражал робость и уважение.

Николай Евгеньевич поднялся, протянул руку, указал Березкину на кресло, подумал: просить что-то пришел…

Березкин покорно сел, пригладил щетинку усов, огляделся и тихо проговорил:

— Я счел, Николай Евгеньевич, необходимым вас проинформировать… Потерпевшая, — он сделал паузу, но не стал называть фамилии, — обратилась в высшие инстанции, и… понимаете, Николай Евгеньевич, из республиканской прокуратуры запросили дело в порядке надзора.

Николай Евгеньевич смотрел на этого словно бы побитого молью человечка, который на самом деле, наверное, вовсе не был так беспомощен и жалок, как старался сейчас выглядеть, и не понимал его.

— Вы меня извините, — сказал Николай Евгеньевич, — но, честно говоря, я не знаю, что это означает… Вы можете объяснить?

— Ну, конечно, конечно, — кивнул Березкин. — Может так случиться, что дело вернут на доследование, и тогда возможен новый суд, уже, так сказать, в республиканской инстанции. А там… там другие обвинители, другие судьи… В общем, как все обернется — непредсказуемо.

— А разве дело не закрыто? — удивился Николай Евгеньевич.

— Ну, если бы не было жалобы от потерпевшей… Но она, видимо, с характером, и серьезным…

Теперь в голосе Березкина послышалась твердость, а за ней явно таилась угроза. И Николай Евгеньевич сразу же вспомнил свою злую тоску, когда он сидел в машине после посещения Березкина и чувствовал себя беспомощным… Значит, все начнется сызнова, и все хлопоты Наташи… Да, черт знает как еще все обернется, эти хлопоты могут теперь ударить и по ней, и по нему. Ох как он всю жизнь боялся влезть в какую-нибудь грязненькую историю, и вот надо же… Нет, если все начнется сначала, то ему этого не пережить, он снова в капкане, да еще в каком… Но, может быть, высшие инстанции подтвердят приговор районного суда, и только. Может, все на этом и кончится? Если бы Березкин был в этом уверен, он бы не пришел к нему. Да и вообще зачем он пришел? Сказал: проинформировать. Ведь небось теперь и над Березкиным нависли тучи, и тот думает — Николай Евгеньевич может вмешаться и оградить их обоих.

— Что же делать? — спросил Николай Евгеньевич.

Березкин пожал плечами, показывая этим, что не знает выхода. Они помолчали, Березкин робко полез в карман за сигаретами, Николай Евгеньевич разрешающе кивнул.

Он следил, как Березкин закуривает, как при этом жестче становится его взгляд, и чувствовал: этому прокурору есть что сказать, но он не торопится, ждет слов Николая Евгеньевича.

И тогда он спросил:

— Кто же может это остановить?

Березкин курил, выпуская дым через ноздри на щетинку усов, курил не спеша и, снова пригладив желтенькие волосики, едва слышно, вместе с выдохом произнес:

— Крылов.

Это было так неожиданно, что Николай Евгеньевич не сразу и сообразил, о ком речь, вернее, сообразить-то сообразил, но не поверил услышанному и потому переспросил:

— Какой Крылов?

— Да ваш, Николай Евгеньевич, — все так же ответил Березкин, словно извиняясь. — А более некому…

Сказав это, он сразу засуетился, встал и, кивнув, словно его очень где-то ждали, не давая Николаю Евгеньевичу прийти окончательно в себя, засеменил к выходу.

Едва за ним захлопнулась дверь, как Николай Евгеньевич густо выматерился, это случалось с ним крайне редко, когда он приходил в бешенство, и, выматерившись, сам удивился. Но это сорвало с него оцепенение, и сразу же мысль заработала ясно и четко. Вот уж когда он очутился в настоящем капкане… Крепко, очень крепко. Нет, Крылов вовсе не подсовывал Володе девицу, да он и не знал, что такое может случиться. Но… не произойди этой истории с Володей, произошла бы другая, обязательно бы произошла, и она тоже могла выглядеть случайностью… Вот почему Крылов тянул со сдачей завода, он искал, и судьба даровала ему эту тяжкую историю, и он сразу же уцепился за нее, и, видимо, хорошо уцепился, у Крылова немало знакомцев в правоохранительных органах… Вот как все сомкнулось. Да, за Николаем Евгеньевичем шла охота, настоящая, серьезная, и охотники нашли бы что-нибудь другое, может быть, и покрепче, чем история сына, кто по-настоящему охотится, тот всегда находит… Случайности на каждом шагу, но они перестают быть ими, когда их берут на вооружение для своей цели.

Николай Евгеньевича встал, прошелся по ковру, надо было сделать выбор: отдать сына или… Впрочем, если он отдаст сына, то отдаст и себя — это его не спасет.

Николай Евгеньевич остановился, взгляд его невольно упал на портрет белоголового старца, что висел над рабочим креслом, — за последние три года здесь сменилось три портрета. Старец добродушно улыбался.

— Будьте вы все прокляты! — рявкнул Николай Евгеньевич и тут же решительно подошел к столу, нажал кнопку переговорного устройства, услышал голос помощника, произнес: — Отмените приказ по Крылову и немедленно пригласите его ко мне…

А где-то уже в начале декабря Нина получила ответ из прокуратуры, что оснований для пересмотра дела нет, и испытала приступ злобы.

— Да как же нет! — кричала она. — Это же черт знает что!

Ей и без того трудно давалась работа, мучили головные боли, и Виктор жалел ее, старался ободрить, верил: постепенно все вернется в прежнее состояние, но и ему не захотелось смириться с этой отпиской. Они написали жалобы в прокуратуру, в редакции газет, в партийные органы, — это занятие было не из легких, от него хочешь не хочешь, а попахивало склокой, но отовсюду приходили вежливые и расплывчатые ответы. Образовался некий замкнутый круг.

Нина иногда не выдерживала, кричала:

— Люди, есть хоть где-то справедливость?

Теперь уж им был не важен сам пересмотр дела, вовсе и не крови Владимира они жаждали, а хотя бы быть услышанными, но глухо, глухо было вокруг, и это угнетало.

Чтобы как-то покончить со всем, Виктор решился пойти к отцу Владимира, позвонил Игорю Евгеньевичу, тот его выслушал, сказал: «Да, конечно, я позабочусь, чтобы он вас принял, но…» Игорь Евгеньевич помолчал, вздохнул, да так и не договорил, и Виктор понял: поход его будет бесполезным — ну не станет же отец выступать против сына. «Да черт с ними со всеми!» — решил было он, понимая: надо уйти от всего, забыть, но что-то не позволяло ему остановиться.

А в марте хоронили белоголового старца. Николай Евгеньевич был зван на похороны, он медленно шел с другими в колонне по знаменитой брусчатке, подняв воротник, чуть сутулясь, хотя прежде был строен, никогда не горбился, но в последнее время внезапно начал стареть и чувствовал это. Он шел и думал: все начинается сызнова, новая метла по-новому метет. Знал — на самом верху не все просто, приближенные к старцу сплотились, чтобы сохранить свое влияние на ход дел, то есть вести их так, как они шли все эти годы, ничего не меняя всерьез, да у них и не могло быть серьезных планов для перемен, а только те, к которым они уж приспособились.

Накануне похорон к Николаю Евгеньевичу зашел Крылов, они ушли в комнату для отдыха, выпили по рюмке коньяку, и Крылов, распушив бороду, почесывая тяжелый синеватый нос, смотрел весело и нагло, потому что с некоторых пор чувствовал себя хозяином в кабинете Николая Евгеньевича. Он-то и сказал: мол, у него есть сведения, что приближенные старца победы не одержали, хотя они были почти у цели, однако же тревожиться не надо, ведь отрасль, которой руководит Николай Евгеньевич, на хорошем счету, не то что другие, и жить следует спокойно, как и жили.

И вот, идя по брусчатке под звуки траурного марша, Николай Евгеньевич подумал: ему и в самом деле нечего опасаться, все отлажено — явное оставалось явным, тайное тайным, он оборонен со всех сторон хотя бы тем, что является звеном прочной цепи, которую расковать в ближайшие годы, какие бы перемены ни произошли, будет невозможно. Да и кто может кинуться на Николая Евгеньевича, когда он многим людям нужен?

Вскоре пришла бумага, что с Володи снята судимость. Он вслух прочел:

— Год условно, — усмехнулся. Только сейчас уловил странность формулировки. Мелькнула мысль: может быть, мы все существуем условно? Но мысль тут же показалась никчемной, и Николай Евгеньевич забыл о ней.

Его ждали дела.

ВНЕ ЗАКОНА

1

Иван Никифорович Палий умер в одночасье.

Было ему за девяносто. Худой, высокий, он шагал, опираясь на трость с костяным набалдашником, насмешливо поглядывал на встречных голубыми невыцветшими глазами; шея почти без морщин, сжата тугим белым воротничком. В тот день он за полчаса провел совещание, подписал бумаги и собрался ехать домой к обеду. Кедрачев решил проводить, они вышли из подъезда. Палий сделал шаг к машине, но словно бы споткнулся, Кедрачев успел подхватить Ивана Никифоровича, чтобы тот не упал на асфальт, и как только Палий оказался у него в руках, Кедрачев понял — держит мертвеца.

Три дня ушли на хлопоты о похоронах, и только нынче Кедрачев опомнился и сразу ощутил, как накален вокруг мир; его оглушило телефонными звонками знакомых и незнакомых людей, в которых смешивались мольбы, требования, приказы, растерянный лепет, и лишь сейчас Кедрачев сообразил — его судьба под угрозой непредсказуемых перемен. С работы он уехал усталый и озадаченный часу в седьмом.

Люся встретила молчаливым, тревожным вопросом, но он не стал ничего объяснять: эта длинноногая кукла сама должна понимать, что с ним творится. Сбросил пальто, надел домашнюю куртку, коротко сказал:

— Коньяку!

Она принесла бутылку, он налил почти полный фужер, выпил одним махом, тут же захрустел яблоком.

— Обедать будешь? — робко спросила Люся.

Он лишь утром что-то перехватил на ходу, но есть не хотелось. За окном сгущались сумерки и медленно наливались светом уличные фонари, а край плоского неба, подсвеченный желтизной, тускнел. Кедрачев хотел ответить Люсе, но зазвонил телефон; звук показался резким, требовательным. Кедрачев снял трубку:

— У телефона.

— Володя, — грубоватым шепотом проговорила Ника. — Приезжай немедленно, я у отца на даче.

Она говорила так, словно Палий еще был жив и мог ее услышать.

— Мне сейчас тяжело, — ответил он.

Тогда голос стал властным, почти мужским — это с ней бывало:

— Если я зову, сегодня! Необходимо… не только мне, но и тебе.

Кедрачев положил трубку. Черт возьми, машину сейчас не вызовешь, придется ехать на своей, а он выпил коньяку, да и путь не так уж близок: дача Палия в Абрамцеве, в академическом поселке. Дачи эти, как уверяли многие, лично даровал Сталин тем ученым, к которым испытывал симпатию.

Большие синие глаза Люси тревожно смотрели на него. «Ну настоящая кукла», — еще раз неприязненно подумал Кедрачев: эта красивая стройная женщина, покорная ему во всем, с некоторых пор стала восприниматься скорее как служанка, он это понимал, а она — нет. Да, впрочем, бог весть, что пряталось за ее гладким лобиком.

— Я надолго, — сказал он Люсе. — Ты ложись, не жди. Не беспокойся.

— Но все же…

Он не дал ей договорить, вздохнул:

— Сама видишь, какие дела, — и тут же пожалел ее, обнял крепкой рукой, поцеловал, и она обрадовалась, торопливо прижалась щекой, но он сразу же отстранился, пошел к выходу.

Свет фар озарял мокрую поверхность асфальта, она привычно летела навстречу, поскрипывали «дворники», скользя по стеклу, дорога была широка, ехать удобно. Скорее всего Нике нужен совет, как распорядиться бумагами Ивана Никифоровича, пока ими не занялись официально, ведь наверняка Палий хранил в загородном доме личные документы, а может быть, и записки. Жизнь Палий прожил большую, бывали у него встречи с разными людьми, известными не только в стране, но и в мире; возможно, и письма от них остались, представляющие немалую ценность. Да бог весть, чего только не могло обнаружиться в тайниках Палия, о которых знать могла одна Ника, недаром же Иван Никифорович держал младшую дочь при себе, она была вроде личного секретаря, хотя имелись у него и штатные помощники, но то, что он мог доверить дочери, видимо, не доверял другим. Палий отличался природной подозрительностью. Он ведь никакой дружбы, приятельских отношений не признавал, да и Кедрачева приблизил с большой опаской, может быть, и не подпустил бы к себе, но Ника… Конечно, Кедрачев ей многим обязан, куда тут денешься. Ведь был же миг, когда он, ощущая силу над ней, горячо потребовал: давай поженимся, а она, даже опьяненная неистовым приступом любви, внезапно жестко, мгновенно протрезвевшим голосом ответила: нет, к черту, дважды я этого рабского счастья хлебнула, с меня хватит; быть замужем — пошлость. Он мучился этим несколько дней, думал: Ника может что-нибудь брякнуть отцу, но, не обнаружив никаких признаков перемен к нему со стороны Палия, успокоился. Кто знает, о какую соломинку споткнешься, находясь рядом с таким, как Иван Никифорович. Поведение его непредсказуемо.

Вскоре свет фар высветил ограду абрамцевского музея-усадьбы, сувенирные ларьки, нужно было их обогнуть, а там уж аллея вела прямиком к академическому городку.

Ворота были закрыты, но Кедрачев сигналить не стал, увидел, как сторож глянул в окно будки и вскоре вышел оттуда, прихрамывая.

— Добрый вечер, — поздоровался Кедрачев.

Сторож молча снял шапку, слегка поклонился по-старинному, видимо, узнав Кедрачева, и отворил ворота; они раскрылись плавно, не скрипнув на хорошо смазанных петлях. Шины мягко зашуршали по гравию; Кедрачев свернул налево, миновал длинный глухой забор, издали увидел свет на втором этаже дачи Палия и подъехал к мосткам, перекинутым через канаву.

Он заехал во двор, остановил машину под сосной и, открыв своим ключом боковую дверь, от которой деревянная лестница вела в верхние комнаты, стал подниматься.

Свет квадратом упал ему под ноги. Ника стояла в дверях, лицо затемнено, но все же Кедрачев почувствовал нетерпение Ники, хотя вроде бы она ничем не выказала его и, только когда он поднялся, шагнула навстречу, непричесанная, взлохмаченная, в халате, от нее шло тепло разгоряченного тела.

— Пойдем, — сказала она и взяла его за руку.

Они пересекли небольшой коридор, где пахло застоялой водой, видимо, из верхнего туалета, и вошли в ярко освещенную комнату. Здесь Кедрачев прежде никогда не бывал. Обстановка кабинетная: тяжелый письменный стол с двумя тумбами, мягкий из коричневой кожи диван и два таких же кресла, а подле стола обычный стул с высокой спинкой, на стенах висело несколько фотографий в деревянных, покрытых красноватым лаком рамках; это были снимки разных лет, и люди на них запечатлены разные: суховатый Бардин, держащий в руках за дужки очки и насмешливо поглядывающий на Палия, но и Палий так же насмешливо смотрел на Бардина. Они стояли возле какого-то куста; Ландау закатывался в беспечном смехе рядом с Нильсом Бором, и Палий открыто улыбался им. Сталин приветливо смотрел, как с теневой улыбкой Молотов пожимал руку Палию, — этот снимок был крупнее остальных и висел в самом центре; на фотографиях были и незнакомые Кедрачеву люди, но он понимал — все они значительны, иначе бы и не попали на эту стену. Пока он рассматривал снимки, — а ему хватило и минуты, чтобы разглядеть их, — Ника сдвинула книги на полке, и за ними обнаружился сейф, он был приоткрыт. Она быстро вынула две папки и бросила их на стол.

— Мне не с кем больше посоветоваться, Володя, — сказала она. — Может, тут надо что-то уничтожить… Но я боюсь. Понимаешь? Дорог каждый час. Сегодня я велела сторожу никого не пускать, кроме тебя, а завтра набегут. И может оказаться поздно… Сначала вот это, а потом все остальное, — она ловко вынула из верхней папки два листка. — Это он написал полгода назад, когда болел…

Кедрачев быстро просмотрел листки; один из них был адресован в Политбюро, другой являл обращение к ученому совету и совету директоров объединения, но тексты их были одинаковыми. То было своеобразное завещание, в котором Палий просил после его смерти назначить или избрать генеральным директором Кенжетаева.

— Почему его? — невольно вырвалось у Кедрачева.

Ника сидела, подняв ноги на кресло, лицо ее с косоватыми карими глазами раскраснелось; впрочем, ей, наверное, сейчас было совершенно наплевать, как она сидит, Кедрачев для нее не чужой, да и заботили ее прежде всего эти документы.

— Я ничего об этом не знала… Он даже мне не доверил. — Она сморщилась, всхлипнула, словно от обиды. — Но тут такое… такое… Ты ничего не поймешь, если не прочтешь его записки. Я тебе принесу чаю, а ты читай…

Она вскочила с кресла, сунула ноги в тапочки, направилась было к двери, но сразу повернулась, уголки ее губ опустились, и она проговорила зло:

— Никакой Кенжетаев… слышишь, никакой Кенжетаев не должен прийти…

— А кто должен прийти? — спросил Кедрачев.

— Ты! — выкрикнула она. — Только ты! И пусть они все треснут от злобы… Никто, я знаю, лучше отца знаю, не сможет повести дело, как ты. И я ведь чувствую — ты хочешь.

Он смотрел на нее, невысокую, лохматую, заряженную могучей волей, — в такое мгновение эта женщина могла решиться на все, — и не удивлялся, что она раскрыла его тайное желание, не дававшее ему все дни похорон покоя. Возникло оно не ныне, а давно, еще когда рядом был Палий; много лет приглядываясь к этому всемирно известному человеку, он давно определил, что ничем не слабее его, хотя у него нет палиевских ярких научных работ. Впрочем, яркими они были давно, а потом… У Палия были только власть и имя, а более ничего.

2

…С некоторых пор я стал наезжать в район Севастопольского проспекта, где стоит серый массивный универмаг «Бухарест», привлекающий своим названием приезжих. Вокруг теснятся стандартные белостенные дома, и если пройти дворами, то можно выйти к полуразрушенной церкви Бориса и Глеба. Здесь когда-то ютилась деревенька Зюзино, разоренная после войны, а вокруг нее — огороды, которые отводили рабочим разных предприятий, они сажали на них картошку, капусту, строили небольшие дощатые халабуды, укрытые ржавым железом, а кто добудет — серым шифером и толем. В халабудах ставили печурки с коленчатыми трубами, чтобы можно было погреться в непогоду, обсохнуть после копки картофеля, да и хранить в мешках подсушенные овощи, — сразу ведь все не увезешь. Неподалеку — за оврагами и дорогами — тянулся лес, среди тощих его сосенок поднимались иногда королевы в медных одеждах по стволам и с изогнутыми смолянисто-янтарными ветвями, но было их немного. А чуть ближе леса, в полуовражке, устроили незаконную свалку, впрочем, в те годы за окраинами Москвы множество было таких свалок, и никто всерьез о них не беспокоился, уж очень тяжкая была жизнь.

Вот в этом, невидном по тем временам месте осенью сорок девятого года произошла трагедия, о которой и знать-то почти никто не знал. Однако же именно здесь погибло безвинно двадцать семь человек, кости их тут и сгнили, а потом, в шестидесятых, стали строить в этих местах дома, строят и до сих пор, проложили широкие асфальтированные трассы; Зюзино поглотила Москва, как и другие окрестные деревни, только церковь Бориса и Глеба осталась, ее сбитый кирпич в непогоду сочится, будто на стенах храма проступают капли крови. Может быть, мне только так кажется?

А над белыми домами плывут кучевые облака, светится голубое с позолотой небо, каким писано оно было в прежней церкви; гудят машины, большие автобусы, троллейбусы, люди толкаются в очередях, радуются покупкам, и никто не знает о тех погребенных. Может, немало таких мест в Москве? Скорее всего, никогда нам об этом не узнать. Только и теперь случается — экскаватор загребет ковшом землю, и оператор замрет от ужаса, увидев, что со слежалой глиной зачерпнул скелет, а вместе с ним чудом сохранившиеся большие наручные часы, называемые когда-то кировские, или еще что-нибудь такое из давней жизни. Чьей только кровью не полита наша земля!

Все это имеет прямое отношение к нашему рассказу, и если читатель окажется терпелив…

Вот здесь мы оставим рассказ о наших днях и шагнем в сорок девятый — без такого временного броска не открыть тайны, к которой был причастен Палий и многие иные люди описываемой истории…

3

Он рос здоровым, хотя сытой жизни не было, да и быть не могло. Замоскворецкий парень из коммуналки с окнами в путаный-перепутанный проходной двор, где теснились сараюшки с амбарными замками, ободранные флигельки и пристройки, крытые ржавым железом.

Подле одного из сарайчиков вкопали в землю стол и две скамьи, тут собирались в теплые вечера перекинуться в карты или постучать костяшками домино, иногда сбивалась компания выпить и закусить. Нечто вроде дворового клуба. Случались праздничные дни, а иногда скверные, с драками и скандалами. Тогда наведывался чахоточный участковый Хведя с землистым лицом, слюдяными желтыми глазами, кашлял, составлял протокол; протоколов боялись — черт-те знает куда пойдет бумага — и, когда доходило до этого, всем миром старались умаслить Хведю; он любил, чтобы его упрашивали, и постепенно отходил; однако же мог и силу применить: худой, лядащий, а внезапно врежет костяшками пальцев по шее — несколько дней не разогнешься.

Арону было двадцать один, да и то едва исполнилось: так уж случилось — в шестнадцать, сдав за десятый экстерном, рванул в институт, за три года закончил его, и читавший у них лекции главный инженер экспериментального завода НИИ Рейн Августович Эвер позвал к себе мастером, и хоть работу можно было найти получше, но это приглашение показалось Арону заманчивым — все же связано дело с наукой, во главе которой стоит такой человек, как Палий.

Честно говоря, Арон не очень ощущал, что в Москве творится неладное, хотя мать вечерами испуганно шептала:

— Черт знает что делается! Завуч говорит: Софья Петровна, может быть, вы тоже разделяете взгляды космополитов? Откуда я, Арон, знаю, какие у них взгляды? Я русский человек, родилась в Москве, тут живу и преподаю математику. Я ответила: у меня муж ушел в сорок первом добровольцем, хотя имел броню. Он получил медаль «За отвагу» и там остался. Я поседела за одну ночь, когда получила похоронку. А сейчас вы мне какую-то липу клеите. Что вам нужно? А она мне: тогда почему у вас сын еврей? Здрасте, я ваша тетя! Потом сообразила: все из-за твоего имени. Ну и взвилась: хочу напомнить вам слова товарища Сталина: антисемитизм, как крайняя форма расового шовинизма, является наиболее опасным пережитком каннибализма. Если вы забыли эти слова, легко сделать так, чтобы вам их напомнили. Ты знаешь, я не из робкого десятка. Я тут выросла, на Ордынке. Замоскворецкие девчонки всегда были отчаянными… Эта мымра Степанида после моих слов начала заикаться. Графин воды выхлебала. Но все равно, Арон, Москва какая-то дурная. Сколько «воронков» гудит по ночам… Ты еще мальчишка, ты этого не понимаешь, но берегись. Очень прошу. А то язык распускаешь.

Арон ее любил, седую, с молодым лицом, большими серыми глазами, и жалел; в последние годы она все же немного приоделась, он купил ей туфли на высоком каблуке, шерстяную кофту, а то ходила в одном черном платье и лишь меняла белые воротнички с обтрепанными кружевами.

У него и раньше были неприятности из-за имени. Да и сам он чернявый, с горбатым носом — наследие отца. В школе пацан как-то ему крикнул: «Жид, по палочке бежит». Арон отлупил его до синяков, потом пришел к матери: почему у меня такое имя? Она ответила: «Сейчас это не имя, а беда. Но кто знал, что такое будет, когда давали. Деда так звали, и отец настоял».

Дед и отец были родом из Сибири. Где-то там стояло большое хлебное село Каминское, основали его вроде бы ссыльные поляки, потом народ перемешался, католиков не осталось — одни православные. Дед работал на паровой мельнице, а уж потом уехал в город, стал машинистом, да и погиб при столкновении поездов. А когда дед родился, то поп у них, как сказала мать, «был чокнутый на Ветхом завете», и по всему Каминскому ходили Адамы, Евы, Моисеи, Далилы. Деда поп нарек Араном, но писарь второе «а» записал как «о» — так ему казалось вернее. Мать говорила: «Надо было тебе имя сменить, когда паспорт получал, да ведь еще война шла, в голову не пришло. Ну и говорят: грешно от нареченного имени отрекаться».

Мать была верующей, но скрывала это даже от Арона. Крестилась по ночам, икону прятала под подушку. Он слушал иногда ее молитвы, слова она произносила глухо, сглатывая слезы, и он жалел ее.

…Москва гудела, как всегда она гудела, — сколько он ее помнит, шла на улицах толкотня, выстраивались очереди подле кинотеатров, полно было всяких закусочных и пирожковых, где торговали водкой и пивом, бывали драки, скандалы, а тревоги матери о космополитах, о которых что-то лепетал лектор на заводе во время политчаса, — все это находилось в стороне и никак не трогало Арона. Черт их знает, что наплели они в своих статьях. При чем тут он?.. Это, конечно, смешно, когда тупарь Круглов ляпнул: у нас вот тоже космополит объявился — Приходько, третий месяц до нормы дотянуть не может. Фыркнул один начальник участка сплавов Махт, высокий толстяк с волосатой грудью. Он ходил в расстегнутой до голого тела спецовке, вечно ему было жарко, а в цехе — сквозняки, и он не мог избавиться от насморка, громко с прихлипом выбивал нос в огромный платок, который торчал из его брючного кармана. Только он и фыркнул, а остальные работяги спокойно поддакнули: конечно, Приходько всех подводит, наверное, он и в самом деле космополит. Им плевать, этим ребятам, как обозвать человека, ну, всплыло нынче, вошло в моду такое слово, раньше были другие слова. И все же…

Именно после этого разговора случилось скверное. Вечер был по-осеннему хорош, на старом дворовом тополе, изрезанном перочинными ножами, а может, и финками, корявом, подкрашенном белым у комля, еще держались желтые листья, и пахло от этого тополя веселым банным духом. У Арона не было никакой цели, просто захотелось прошвырнуться, может, наткнется на какую-нибудь бойкую деваху-соседку, сбегает в кино, а если повезет, то и поприжмет где-нибудь, девчонок нынче перебор, поглядывают они на хорошего мужика с жадностью.

Он вышел к тополю, но еще не решил, куда ему двигаться — направо или налево, как услышал у доминошного столика голоса. Их было трое: Чугун, живущий в полуподвале флигелька, коренастый, с широкой грудью и длинными, как у гориллы, волосатыми руками; он ходил в добротной суконной гимнастерке, на которую навинчен был орден Красной Звезды с отбитой эмалью на одном конце, а двое других — незнакомцы. Чугун старше Арона года на четыре, воевал, пока был на фронте, у него умерла мать. О нем ходили дурные слухи, что он связан с блатными, хотя до войны был тихим работящим парнем, трудился шофером, читал запоем. Он и к Арону ходил за книгами, тот давал ему их из отцовской библиотеки.

Они сидели за столом, пили из граненых стаканов водку, порожняя бутылка стояла на земле; закусывали мокрой колбасой. Чугун накалывал ее на кончик финки и аккуратно отправлял в рот; говорили негромко. У Чугуна были злые темные глаза, выглядывающие из-под лохматых бровей, он был молчалив, и Арон не очень-то верил, что этот парень связан с блатными, хотя пришлось наблюдать, как несколько раз к их двору подкатывало такси и Чугун выводил из него богато одетую девку, держа в руке солидный пакет с бутылками и едой; во всяком случае, деньги у него водились, и, может быть, немалые, но их ведь можно зашибить на какой-нибудь халтуре.

Незнакомых ребят рядом с Чугуном видел Арон впервые, один чернявый, в кожаной затертой пилотской куртке, другой в синем плаще, худой, длинный; они сразу не понравились Арону. Он даже подумал: не зря же они пьют во дворе, Чугун не потащил их к себе в полуподвал, он и поглядывал-то на них высокомерно. Надо было, конечно, идти в другую сторону, чтобы не мешать, но ведь не удержишь себя, когда ноги несут именно к этой компашке. Он кивнул Чугуну и хотел двинуться дальше, как худощавый, в синем плаще, скривил тонкие губы и хмыкнул:

— А что, Чугун, у тебя тут абрамчики живут?

Чугун в это время невозмутимо отправлял в рот кубик колбасы, приподняв хорошую, из дорогой стали финку.

Арон и подумать как следует не успел, действия его опередили мысль, и он прямым ударом влепил сразу по тонким губам, и от этого неожиданного удара парень в плаще слетел со скамьи, да так, что перевернулся через голову и очутился у комля тополя.

Второй, в кожанке, оказался сообразительней, он умело, как клешней, ухватил рукой запястье Арона и, наверное, успел бы нанести удар, но Арон вцепился в его лохматые волосы и тут же, приподняв колено, ударил им парня в лицо — приему этому когда-то обучил Арона не кто иной, как Чугун. Краем глаза Арон успел заметить, что сидящий у комля худощавый вынул из кармана финку, и тут же прозвучал негромкий, но властный голос Чугуна:

— Тихо! И не шевелись, — и кивнул Арону: — Топай дальше, и быстрей.

Все это заняло две-три минуты, не более. Только когда Арон окунулся в вечернюю толпу, густо текущую по тротуару, по телу пробежала нервная дрожь. Драк он не боялся с детства, все с ним случалось, натыкался и на взрослых с костылями мужиков, заходившихся в нервной истерике, — что с них возьмешь, с контуженых, чаще всего он от них увертывался, однако хорошо усвоил уличный закон: обидели — не препирайся, бей первым, иначе — хана. Так он сейчас и поступил… Ему надо было как-то прийти в себя, и он нырнул в душную шашлычную, где пахло горелым мясом; у правого окошка торговали бочковым пивом, торговала тетя Валя, пузатая баба, соседка по двору, мать троих ребятишек; завидев Арона, хмыкнула:

— Что такой бледный? Дрался?

Он ей не ответил, а она уж протягивала ему кружку с пенистым пивом, очередь мужиков заворчала, но он отвернулся от нее, подошел к стойке, сделанной вдоль стены, жадно стал пить. В шашлычной гудели, спорили, но он не вслушивался в голоса, он думал: как странно сошлось — только что мать говорила, чтобы он поостерегся, в Москве неладно, он ей не поверил, но стоило выйти в свой двор, и он тут же наткнулся на обиду. Черт возьми, почему его принимают за еврея? Ну хорошо, у него кривой нос, кучерявые волосы, и только… Такие лица довольно часто встречаются. Да что, все с ума вокруг посходили? Раньше-то этого не было. Ну хорошо, даже если евреи в чем-то провинились, то он… Бред!

Пиво было свежим, и он, глядя на стену, окрашенную в синий цвет, на которой тонким лезвием было выскоблено ругательное слово, неторопливо тянул из кружки. У него хорошо работали мозги, ему говорили об этом в институте и на заводе, он держал в уме всю таблицу Менделеева, мог без бумаги решить сложное уравнение. Он много что мог, и потому Махт, когда получал задание от Эвера, а то и от самого Палия, бежал прежде к Арону, тащил к себе в каморку, тяжко дыша, так что его волосатая грудь в распахе спецовки колыхалась, весело щурил глаза, говорил:

— Давай, малый, шевельнем мозгой.

Потом он уже звал к себе и других инженеров, но начинал с Арона, хотя тот был всего лишь мастер, а задачки бывали иногда будь здоров какие. Чтобы сварить такое месиво, какое требовали от них, может, нужно было и не один годик посидеть, а тут все по-быстрому, да в малых экспериментальных печах иногда этого месива и нужно-то было всего ничего — граммы, а возни с ним…

— Они там колдуют, они — наука, — ворчал Махт, — а мы повара… Черт знает, что они там делают. Если бомбу, то из такой стали и горшка ночного не отштампуешь. Лучше делать под себя в супницу… Ну, мастера, мы все равно заказная бандероль с сургучной печатью на заднице. Потому и «почтовый ящик». Шевелите мозгами, за это вам хорошую копейку платят.

Конечно, работать в «почтовом ящике» было престижно: и столовые — первый сорт, даже есть ночные, можно и пивка выпить, а в инженерном буфете, если очень захочешь, — коньяку, никто не мешал. Но и охрана — пока до рабочего места доберешься, пять постов пройдешь, а над чем мараковали в лабораториях, никто не знал, да и они на заводе свои сплавы называли «изделиями», и те шли под номерами. А вообще работать было интересно, хотя люди молчаливы — слесари, сталевары, подсобники; принимали сюда тяжело, надо было не одну анкету заполнить, и в отделе кадров предупреждали: болтливым отсюда одна дорога, и вовсе не домой. Могли не предупреждать, и так все знали: прав здесь не покачаешь, с начальником не поспоришь, нужны твои мозги и руки, а если оступишься — пеняй на себя. Все по делу, перерыв на обед, политчас, чтобы знал, в какую эпоху проживаешь, и все.

«Беспокойно, Арон, в Москве…» Конечно, беспокойно, но у него было достаточно своих забот, чтобы еще лезть в политику. На политчасе, который проводил сухопарый военный, он старался незаметно вздремнуть, для этого садился в уголок; он умел спать с открытыми глазами; покемаришь, и мозги отдохнут. Недавно он вот так в полусне решил задачку, над которой бились три месяца, и когда принес решение в клюве Махту, тот облизал его толстыми губами, обдал запахом пота и чуть не прослезился.

Честно говоря, он недолюбливал Махта. Увидел однажды его в театре с женой — молодая белокурая женщина с очень яркими синими глазами, в белой блузочке, обтягивающей крепкую грудь, и юбке колоколом, — кажется, они только вошли в моду. А сам Махт пыхтел в черном костюме, он представил Арону жену:

— Моя Лидочка.

И та улыбнулась нежно и заманчиво, и Арон подумал: как же такая ложится по вечерам в постель с этим пыхтящим, волосатым, потным чудовищем? Неужто она его любит? И тут Лидочка очень нежно приложила платок к мокрому лбу Махта, чтобы убрать с него капли, и кинула платок в сумку.

Но Эвера он боялся и уважал, и вовсе не потому, что слушал его лекции, очень емкие и глубокие по мысли, сдавал ему экзамены, а это было непросто. И даже не потому, что именно Эвер притащил его в «почтовый ящик». Знал: этот подтянутый человек, одетый в полувоенный френч, с хорошо отглаженными, защитного цвета брюками, заправленными в мягкие, всегда до блеска начищенные сапоги, не дает спуску ни себе, ни другим; у него была небольшая клинышком рыжая бородка и лысая со шрамом наискосок голова, только над ушами топорщились острые волосики. Взгляд добродушный, да Эвер никогда и не повышал голоса, говорил тихо, почти шепотом: «Прошу вас», но все знали — это покрепче любого приказа.

Сейчас, отпивая пиво в шашлычной, Арон подумал: «А Эвер тоже еврей?» А черт его знает, имя у него странное — Рейн Августович. Скорее похоже на немца, вот же и имя как название немецкой реки. От Махта наслышан был, что младший брат Эвера дослужился до генерала, начинал в финскую командиром роты и отличался безудержной храбростью. Махт сказал это словно между прочим, но Арон понял: Рейн Августович вовсе не случайно занимает в «почтовом ящике» особое положение… Может быть, и так… Но Арон нисколечко не сомневался, что Эвер отличный инженер, наверное, такой и нужен был Палию, который считался не только генеральным директором института, но и завода, приданного ему, а Эвер, стало быть, заместителем Палия.

Впрочем, Арон видел Палия всего несколько раз, да и то издали: когда тот садился в машину, ему ребята показали — вон наш академик, и еще на собрании — он сидел в президиуме. Палию было немногим более пятидесяти, он не выглядел стариком, ходил легко, но всегда с тростью.

Палий был Хозяином, его так и называли в НИИ и на заводе. Он жил в ином измерении, куда таким, как Арон, вход был недоступен. Там вершился некий высший суд и принимались решения, от которых зависели судьбы человечества, — так, во всяком случае, это воспринималось Ароном, да и не только им одним. Даже Эвер был от него в недосягаемости, хотя Арон знал кое-что об этом человеке, затянутом — в жару и холод — в полувоенный френч с гладкими медными пуговицами, каких не было ни у кого. Их выточил Васька-лекальщик то ли в знак благодарности, то ли из подхалимства.

Васька, верткий, быстроглазый, часто льнул к Арону, иногда они перекуривали вместе. Но понять его Арон не мог. Однажды развеселившийся Махт у себя в цеховой «каморке», распыхтевшись, сказал:

— Хочешь анекдот?.. Приехал еврей из местечка в Москву. Идет по улице и читает: «Агитпункт… Агитпункт…» И говорит: «Ну пусть будет агитпункт. А когда же настанет агитлебен?» Ха!

Арон ничего не понял.

— Все дело в том, — сказал назидательно Махт, — что твой отец был барбос и не научил тебя идиш. А то бы ты знал, что «а гите» — это хорошая, а «лебен» — жизнь…

— У меня отец и мать русские. Зачем им было учить меня идиш?

Махт вылупил глаза, ахнул…

— Тогда зачем тебе такое имя, мальчик?

Арон вышел из «каморки» и тут же наткнулся на Ваську-лекальщика. Тот схватил его за руку, зашептал:

— Я у дверей топтался… Слышал Махта. Ты доносить будешь или мне писать?

— О чем писать? — удивился Арон.

— Да анекдотец-то с душком!

Арон вдруг обозлился:

— Да пошел ты! — и длинно выматерился.

Васька захохотал, еще крепче прижал к себе Арона, зашептал:

— Это я так… Ты поимей в виду: тут стукачей — на каждом шагу. Почтовый ящик. И не разгадаешь, кто стучит… Может, тот же Махт. Кинул тебе крючок, глядишь, проглотишь с наживкой, тогда он тебя за него дернет.

— Да зачем?

— Кому для бдительности, кому для того, чтобы других в лапах держать.

— А может, и ты?

— А может, и я, — тут же согласился, хохоча, Васька.

Арону сделалось нехорошо. Васька ему нравился, парень безотказный, таких слесарей редко сыщешь, и веселый; случалось, выпивали с ним, Васька болтать не любил, пел веселые, бесшабашные песни.

Однако, видимо, Васька на Махта не написал, да, может, и не собирался, а всего лишь проверял Арона; во всяком случае, в первый отдел Арона не вызывали, да и судя по веселому виду Махта — его тоже. А веселым Махт был, потому что дела в цехе шли неплохо, очень даже неплохо, он и благодарность от Палия получил, и премиальные. И поздравлять его приходил Эвер, он пожал руку всем инженерам и Арону тоже. Мужественное, жесткое пожатие.

Эвер или хотел казаться, или на самом деле был жестким человеком, терпеть не мог никаких сантиментов, никакой неточности. Арон никогда не видел, чтобы главный улыбался. Но у Эвера была дочь. Арон как увидел ее, так и остановился, раскрыв рот, не смея шелохнуться. Золотокудрая тоненькая девушка с ясным лицом. Она пришла к ним в клуб на праздничный вечер, и Арон, обнаглев, пригласил ее танцевать. Она танцевала легко, все время улыбаясь, маняще и в то же время словно предупреждающе, и от нее удивительно пахло, он даже и не мог определить этот неземной запах. Они не сказали друг другу ни слова, но Арон знал — ее зовут Надя. Она снилась ему по ночам. Он был не из робких, ходил в институтское общежитие, там все было довольно просто, видимо, война разрушила какие-то преграды, и девушки шли легко на сближение; иногда он оставался ночевать в комнате с какой-нибудь из сокурсниц, где еще спали три или четыре девчонки, они просто отворачивались от них и только утром позволяли себе всякие ехидные словечки. Но представить себя в постели с Надей Арон не мог. Она была неким нездешним созданием, во всяком случае, обитала в той сфере, куда ему не было доступа… Может быть, позднее, когда он по-настоящему окрепнет на работе. Дочь Эвера… Скорее всего, ее окружали молодые люди того круга, к которому принадлежал главный или Палий, а те не жили в занюханных коммуналках, где пахло щами, помоями и сортиром.

На заводе и в НИИ тоже было немало хороших девушек, многие поглядывали на Арона, но едва он переступал заводской порог, пройдя все проверочные пункты, как мозги его включались только в дело. У него был столик в одном из цеховых закутков, шум агрегатов ему не мешал, тут он работал или шел к печи, где рабочие мараковали над технологией варева. Он с полной отдачей отрабатывал свои часы. Это и считалось инженерной школой Эвера. Говорят, тот когда-то выезжал в Штаты и к шведам, многому там научился. И американцы и шведы высоко оценили Эвера, считая, что он сильный инженер, с глубокими и неожиданными знаниями. Кое-кто шептался: без Эвера вряд ли Палий сумел бы создать в войну броневую сталь при скоростной плавке и прокатке, из-за которой не просто получил личную благодарность Сталина, но и был им всячески обласкан. Однако же Эвер не любил высовываться; замкнутый, жесткий, казалось, он был одет в пуленепробиваемый китель.

…Арон стоял в шашлычной, подле узкой стойки, повернувшись к стене, и допивал пиво. То, что произошло во дворе с типчиками, пришедшими к Чугуну, развеивалось, отходило, и он думал: а с Чугуном я поговорю, ведь так давно знаем друг друга, тот связался с какими-то сволочами… Еврей, не еврей. Кому какое дело? Агитаторы что-то бормочут, вычитывая из газет всякую чепуху, — мало ли что пишут? Ну есть эти космополиты безродные, да Арон-то при чем? Все же его отец Михаил Аронович Каминский погиб на войне, был инженером, хорошим инженером, все об этом говорят, и во дворе его уважали, и на работе. Тот же Чугун всегда отца добрым словом поминает.

А сам Арон? Он же нужен на заводе! Все время чувствует, что нужен, к нему разные ребята приходят: Ароша, помоги просчитать, он всегда помогает, да как же иначе?.. А, ну их всех. Дерьмо всегда есть, и хочешь не хочешь, как ни бережешься, все равно на него наступишь.

Так, успокоив себя, он вышел из шашлычной, подумал: вечер испорчен, шляться не хочется, в кино тоже, лучше дома почитать, и мать будет довольна, она всегда тревожилась, когда он исчезал надолго. Толпа поредела, и он быстро добрался до каменных ворот; вернее, это были не ворота, а арка с крепкими крюками, торчащими из кладки, когда-то на них и навешивали ворота, сейчас же это был просто вход в проходной двор. Уже смеркалось. На скамье у доминошного столика сидел Чугун, курил, его собутыльников не было.

Арон хотел пройти мимо, показывая этим свое презрение к Чугуну, но тот сразу его раскусил, загоготал тяжело, с хрипом, сказал:

— Арошка! Брось… Они же придурки. У них по одной извилине, и те прямые.

— А что же ты с ними?..

— А я не с ними. Это они бутылку притащили, мосты наводить. Я сам по себе… Однако ты хорошо их. Только имей в виду, этот Пугач, в плаще, тоже штучка крепкая. Я бы не остановил… Он финку кидает без промаха. Но вообще ты молодец. Кое-чему я тебя все же выучил.

— Не ты один.

— Топай ко мне. Разговор есть. Вот и решил подождать. — Он оглянулся, увидел, что двор пуст, кивнул: — Иди первый. Ныряй в мою нору. В сенцах обожди… Я сейчас.

Честно говоря, Арону хотелось послать его подальше, но было в голосе Чугуна что-то такое, что Арон решил: ладно, загляну к нему, хотя бывал у Чугуна редко, сейчас даже не вспомнишь, когда забегал в последний раз. Вход в полуподвал был неподалеку от подъезда с тяжелой, облупившейся дверью, за которой начиналась грязная лестница, ведущая на второй и третий этажи. Арон жил на втором, там же в квартире ютились еще семь семей. А вот Чугун обитал хоть и в полуподвале, но один, и вход у него был отдельный.

Арон постоял в полутьме, потом услышал дыхание Чугуна, тот звякнул ключами и растворил дверь, но света зажигать не стал, прошел к окну, задернул темную штору и только после этого включил лампу, свисающую на голом сером шнуре с потолка. Вообще-то у него было не так уж и плохо, комната большая, широкая деревянная кровать, громоздкий, покосившийся шкаф малинового цвета, над кроватью висела большая рамка со множеством фотографий. Было душно.

— Выпить хочешь?

— Нет, — ответил Арон. — Я пива хлебнул. А ерша не люблю.

— Дам пива. Есть пара бутылок.

Он отворил узкую дверь в кладовку, где хранились у него припасы, достал оттуда кусок рыбца, две бутылки пива и стаканы.

— Давай, Ароша.

Он сдернул с себя суконную гимнастерку, остался в майке. Арон знал: у Чугуна вся спина в шрамах, это от гранаты, разорвавшейся рядом; он ведь с полгода по госпиталям мотался.

Они сидели друг перед другом за столом, покрытым клеенкой, изрядно затертой; отдирали мягкие волокна рыбца, он был нежен, в меру солен и хорошо шел под пиво.

Чугун не торопился, поглядывал зорко на Арона, наконец сказал:

— Ты бы поберегся, парень. Может, тебе даже смыться куда-нибудь, да побыстрее.

— Зачем?

— Тут Хведя с одним типчиком стали вертеться, тобой интересуются. А я этих гнид за версту чую. Видно, команду получили. Ты только не рыпайся. Я ведь к тебе с добром. Наученный. Отца как до войны брали, тот же Хведя тут нюхал да дворняжка Хаким. Он потом и понятым был… Отца-то дома брали. Я все помню… Политика нашли! Рабочий мужик. Ну, ляпнул что-то там. Им, видишь ли, в ту пору рабочих надо было.

— Ты о нем знаешь что?

— Откуда? И это ж надо — сколько друзей-товарищей у него было, а как забрали — ни одного. Вот только твой батя… Ты небось и не знал, что он к нам заходил. Иногда и денег матери даст, хотя ведь и у самих не густо. Какой-то гад слух пустил, что он ее полюбовником был. Узнал бы, кто, — убил. Мать ведь больна была, какие ей там полюбовники… Что характерно, Ароша, люди в настоящее добро никогда не верят. Всегда какую-нибудь пакость напридумывают.

Арон слушал Чугуна, и то слабое чувство тревоги, что поселилось в нем в последние дни и которое он так упорно гнал от себя, стало усиливаться, он понимал: Чугун зря говорить не будет.

— Куда же мне смываться?.. О чем ты говоришь?

— Да хоть на картошку. Небось от завода люди едут. А там, может, и отсидишься или еще куда рванешь. У нас ведь все волнами. Волна прокатит…

Арон выпил пива, взглянул в непроницаемые глаза Чугуна, и ему вдруг сделалось страшно и тоскливо; он все больше и больше верил в то, что сообщил ему Чугун… Ну за что же его брать? Он работает, никуда не суется. Его и не интересует-то ничего, кроме дела. Чугун вот якшается с блатными, все это знают…

— А может, Хведя твой врет? — спросил он.

— Нет, — ответил, как отрубил, Чугун. — Он у меня с ладошки кормится, я ему с каждого скачка на лапу даю. Не давал бы, он бы меня давно замел… И не только ему даю, но и его начальнику. Пока они есть — мне утонуть не дадут.

— А ты что, Чугун, в блатные пошел?

— Зачем же? — хмыкнул он в ответ. — По ксивам я шофер. Так и есть. Сходи вон в наш гараж, тебе там скажут. А остальное… Ну, это я кое у кого беру излишек. А то попривыкли в войну и ртом и задницей за счет народишка хватать. Я на брюхе ползал, к немцам в траншеи вваливался… Не хотят добровольно делиться, я и беру. Мне, между прочим, тоже хочется и в «Арагви», и в «Гранд-отель» сбегать, и деваху пошикарней заполучить… Да ты за меня не бойся. Это Хведя должен меня бояться… Да потом, Ароша, я хорошо со смертью нацеловался, страха во мне нет. Но и веры нет. Никому. Особенно той сволочи, — ткнул он куда-то пальцем вверх.

Лицо его совсем отяжелело, и злая, страшноватая усмешка скривила губы.

— Ну, я тебе все сказал, — жестко произнес Чугун. — Постарайся смыться прямо завтра. Иди добровольцем на картошку… Хоть слабая надежда, что пронесет, но все же есть! Дуй!

4

В это утро Иван Никифорович Палий чувствовал себя бодро, он хорошо выспался и тут же в спальне, раскрыв окна, выходящие во двор, сделал свою «китайскую» зарядку, которой обучился, когда жил в Швеции; такой зарядкой увлекался Руго Бекман, веселый толстячок, автор «кислородной» теории сплавов. Палий прожил рядом с ним три месяца, однако с тех пор ничего не знал об этом человеке да старался нынче о нем и вообще не вспоминать, хотя многим был ему обязан. Даже вот этой неспешной зарядкой, приносящей бодрость телу.

Насвистывая арию герцога из «Риголетто», отправился в ванную, поблаженствовал в теплой воде, растерся махровым полотенцем и посмотрел в зеркало: худощавое лицо, обострявшееся книзу коричневой, аккуратно подстриженной бородкой, тонкие усики над ровной губой, прямой нос и яркие голубые глаза. Он должен был производить впечатление.

Иван Никифорович вошел в столовую, где молчаливая и опрятная домработница накрыла на стол завтрак. Он чуть ли не с детства привык, чтобы по утрам подавали овсянку, яйцо, яблоко и кофе со сливками. Все же он вырос в семье русского дипломата, и детство его прошло в Лондоне. Сейчас уж трудно объяснить, почему он выбрал для себя Горную академию и получил там образование. Видимо, прислушался к отцу, который всегда считал: дворянин должен обладать знаниями естественных наук, чтобы уметь применить их в жизни, большинство выдающихся ученых России, говорил он, вышли из дворян. Во всяком случае, в Иване Никифоровиче рано проявилась склонность к математике и физике, а блистательные работы таких российских мастеров, как Амосов, приводили его в восторг.

И все же металл был прежде делом более купеческим, им торговали, а промышленники вышли из купцов, а то из оборотистых мужиков. Но Палий смотрел шире: он занимался новой и увлекательной наукой, способной приблизиться ко многим тайнам природы, и потому видел разницу между инженерной деятельностью и научной, полагая последнюю более высокой, позволяющей рассматривать закономерности мироздания.

Яблоко было чудесным — алма-атинский апорт. Он разрезал его ножом на дольки и, вдыхая свежий аромат, прожевал неторопливо, а потом уж подвинул к себе овсянку. Сегодня он не спешил, машина должна заехать в половине одиннадцатого, лишь на одиннадцать назначено совещание, а ранее появляться у себя в кабинете не следует.

Вчера в академии он сделал доклад, все прошло удачно, ему аплодировали, и президент пожал руку, поздравляя с удачей, хотя, надо сказать, обстановка была пакостная, не проходило и месяца, чтобы кого-нибудь не подвергали обструкции, были запретны ссылки на всяких западных учёных, а без них делать доклады стало крайне сложно, однако ж ссылаться только на российский приоритет тоже было непристойно. Вся тонкость заключалась в том, чтобы суметь проскочить в игольное ушко так мягко и гладко, дабы никто не заметил, что, цитируя Грум-Гржимайло, он опирается не на него, а на Бессемера или Мартена. Если кто это и заметит, то постарается смолчать. С Палием связываться не хотели, знали, что большинство работ его делается по заказам военных и на критику их наложено табу, хотя в докладе им были высказаны общие концепции по физико-химическим проблемам.

Лысенко сидел в первом ряду, в черном костюме, слушал внимательно, вытянув вперед ноги; его аскетическое лицо с косым зачесом волос было загорелым и уверенным, и, когда Палий закончил, Лысенко зааплодировал одним из первых. Палий про себя усмехнулся: «Лицедей. Ведь ни черта не понял, а туда же…» Лысенко боялись, старики старались его обходить стороной, а те, кто помоложе, низко раскланивались. Палий же его презирал за всю ту шумиху, которую он поднял в стране и которая никак не могла утихнуть; и еще он презирал его за мужицкие манеры, а тот нарочито их подчеркивал, демонстрируя этим, что не просто вышел из народа, но и сам есть не кто иной, как народ. Он его презирал, но понимал — выказывать это презрение нельзя, всегда надо оставаться дипломатом, в науке не следует наживать врагов, они сами нарождаются и чаще всего маскируются под друзей.

Окна столовой выходили на улицу Горького, сквозь раздвинутые занавеси можно было видеть серый угол Центрального телеграфа, а левее открывалось небо. Если подойдешь к самому окну, то разглядишь здания булочной и театра имени Ермоловой. Шум улицы долетал в раскрытую форточку, однако спальня и кабинет Палия выходили во двор, там было тихо, а он ценил тишину. Он занял эту квартиру в сорок пятом, как получил Сталинскую премию и награжден был орденами; после приема у Сталина ему позвонили из Моссовета и попросили приехать за ордером, он и сам не ожидал, что получит жилую площадь именно здесь, где квартировали знаменитые актеры, ученые и другие известные стране люди.

Палий уже заканчивал завтрак, как раздался телефонный звонок, он недовольно поднялся, подошел к тумбочке, снял трубку.

— Иван Никифорович? — спросил бархатистый басок, он был вежлив, но в нем чувствовалась уверенность. — Прошу извинения за беспокойство. С вами говорят от Абакумова.

Палий не понял, кто это — Абакумов, но ему тут же напомнили:

— Министерство госбезопасности.

Сразу стало не по себе, противный холодок пробежал по телу — ничего хорошего от такого звонка ждать нельзя, однако же он не допустил паузы, ответил как можно доброжелательнее:

— Да, здравствуйте. Я слушаю вас.

— Нам бы хотелось, чтобы вы нас навестили. Это ненадолго.

— Хорошо… У меня машина будет к половине одиннадцатого. Через полчаса.

— Не будем ее ждать. Мы вышлем свою. Захватите с собой паспорт.

Он положил трубку и сразу же вернулся к столу, где стоял графин с водой, торопливо выпил, чувствуя удушье… Черт их знает, что им от него надо… Все неприятности, связанные с этим учреждением, навевающим страх на всю державу, по непонятным причинам миновали его до войны, а во время войны и после нее он стал видным человеком, которому покровительствовал Сталин, да иначе и не могло быть: Палий хорошо поработал на оборону. Военная промышленность не обходилась без его разработок, почти каждый день к нему наведывались различные генералы… Сталин и Молотов жали ему руку, соответствующий снимок печатался в «Огоньке»…

Но все это не могло защитить от организации, откуда раздался звонок, для тех, кто орудует на Лубянке, преград нет, власть их беспредельна, и сейчас он может уйти из дома и никогда более не вернуться, как это недавно случилось с академиком Иосифом Федоровичем Григорьевым, создавшим великолепную классификацию руд. Палий был знаком с ним, изредка общался… Возможно, из-за этого? Да мало ли из-за чего. Во всяком случае, туда, чтобы погладить по головке, не вызывают.

Иван Никифорович поспешил в спальню, где стоял широкий шкаф, выбрал из него официальный черный костюм с орденами, белую рубаху и скромный в мелкий синий горошек галстук, торопливо оделся, долго не мог застегнуть запонки, и это его раздражало. Едва он успел причесаться, разгладить свою бородку клинышком, как раздался звонок в дверь, и он услышал — открыла домработница, вежливый голос спросил:

— Иван Никифорович готов?

Он поспешил на этот голос, увидел в прихожей молодого человека в сером костюме с обыкновенным, невыразительным лицом; молодой человек сразу же поклонился. Иван Никифорович хотел взять свою трость, но раздумал — не следует ничем раздражать.

— Да, да, здравствуйте, — сказал он несколько торопливо.

Молодой человек услужливо открыл перед ним дверь, кабина лифта стояла тут же. Молодой человек почтительно прислонился к стенке, словно боясь как-нибудь неловко задеть Палия.

Черный «ЗИС» стоял во дворе, сверкая хромированными стрелами; молодой человек открыл заднюю дверцу, пропустил Ивана Никифоровича в просторный салон, а сам быстро шагнул вперед и очутился рядом с шофером. Машина сразу же мягко двинулась с места и проехала под аркой, остановив с обеих сторон потоки прохожих; милиционер, увидев ее, взмахнул жезлом, и тут же на улице Горького замерло движение, машина сделала необычный разворот и, выскочив на Охотный ряд, миновала гостиницу «Москва», стремительно поднимаясь к Лубянке.

Они обогнули тяжелое здание с массивным цоколем и остановились у бокового входа, подле которого никого не было, и сразу же молодой человек сорвался с места, чтобы открыть перед Палием дверцу «ЗИСа». Он вышел и оказался перед серой шершавой гранитной стеной.

— Иван Никифорович, ваш паспорт.

— Ах, да, да…

Он достал паспорт из кармана, молодой человек ловко вложил в него бумажку:

— Идемте.

Тяжелые двери открылись, и Иван Никифорович оказался в холле, стены которого были облицованы серым мрамором, возле дубовой перегородки стояли навытяжку двое военных с красными солдатскими погонами, сверлили глазами вошедших; Палий протянул паспорт, один из военных взял его, сверил с пропуском, пристально поглядел на Ивана Никифоровича, снова в паспорт и снова на него и только после этого сделал шаг в сторону, щелкнул каблуками, давая понять, что можно проходить. Тут же оказался рядом молодой человек, указал на широкую лестницу, укрытую красной ковровой дорожкой, проговорил:

— На второй этаж, пожалуйста.

На втором этаже справа и слева были высокие двери, и около каждой стояли так же, как и у входа, по два солдата, один из них протянул руку, и досмотр паспорта и пропуска повторился; лишь после этого Палий и сопровождающий вошли в коридор; тут уж были двери в кабинеты, и молодой человек ввел Ивана Никифоровича в небольшую приемную. За секретарским столиком сидел полный капитан; увидев Палия и его сопровождающего, тотчас вскочил:

— Минуточку, доложу.

И на самом деле вернулся сразу и открыл дверь в кабинет:

— Прошу вас, Иван Никифорович.

Это был небольшой кабинет, отделанный — от паркетного пола до потолка с аляповатой лепниной — деревянными панелями, окно зашторено сборчатыми занавесками, какие Палий видел во многих официальных учреждениях высокого ранга, однако света было достаточно. За широким письменным столом сидел человек с плоским деревенским лицом, белокурые волосы его, которые должны были бы торчать торчком, прилизаны, с аккуратным пробором в правой стороне, и когда он привстал, то оказался низенького росточка, протянул, однако, широкую лапищу. Одет он был тоже, как молодой человек, в серый костюм, только материал подороже, да и сшит костюм поскладнее, подбит в плечах ватными подушками — так ныне было модно. Проговорил запросто:

— Садитесь, Иван Никифорович, — и тут же подавил зевок; возможно, он плохо спал нынешней ночью, а может быть, решил показать, что дело предстоит скучное, да и на лице его отчетливо читалась скука. — Уж вы не обессудьте. Но надо было нам встретиться… Чрезвычайное происшествие у вас в институте, и мы решили, что лучше вы о нем узнаете здесь.

Иван Никифорович подобрался, он понимал: сейчас должно обрушиться на него нечто неожиданное и такое серьезное, какого, может быть, ему еще не приходилось испытывать в жизни, и нельзя дрогнуть, оступиться, нельзя упустить ни интонации голоса этого человека, ни мимоходом брошенного слова — все, все должно отпечататься в мозгу. Главное — хладнокровие. В такое состояние мужественной покорности Иван Никифорович научился себя приводить.

Белокурый взял папиросу из пачки «Казбека», но тут же, словно спохватившись, пододвинул ее к Ивану Никифоровичу.

— Спасибо, я не курю.

Усталый, даже сочувственный взгляд некоторое время был прямо направлен на переносицу Ивана Никифоровича, потом человек снова подавил зевок и раскрыл папку.

Теперь он говорил, не поднимая головы, нервно покусывая сразу же сделавшийся слюнявым мундштук папиросы:

— Ставлю вас в известность, товарищ Палий, что в институте и на экспериментальном заводе, подчиненном вам, раскрыта еврейская организация, поддерживающая постоянную связь с «Джойнтом». По нашим данным, кое-какие важные разработки члены этой организации намеревались продать американцам, чтобы пополнить фонд «Джойнта». Вот вам список этих людей, если их еще можно назвать людьми. Причем обращаю ваше внимание, что возглавлял организацию один из ваших заместителей, главный инженер Эвер. — С этими словами белокурый протянул список Ивану Никифоровичу, а сам встал и, разминая кривоватые ноги, не выпуская папиросы из зубов, прошел к окну, чтобы дать Ивану Никифоровичу возможность ознакомиться со списком.

Удар был на самом деле силен, однако же Иван Никифорович сразу воскликнул:

— Позвольте, мил душа, но… Эвер — эстонец!

Не поворачивая к нему головы, белокурый ответил спокойно:

— Ну и что?

У Палия пересохло в горле, он понял: пытаться кого-нибудь защищать — полная нелепица. Скорее всего, это дело готовилось давно, за его сотрудниками следили, а Эвер несколько раз встречался с иностранными учеными… Черт знает, что могло быть! Но кто там еще?.. Он не так уж хорошо знал всех работников института и завода, помнил главным образом тех, с кем трудился давно, в войну, ну, конечно, и всех начальников лабораторий и тех, кто сделал нечто существенное, отличился. Стал читать. Вторым шел Махт… Ну уж этого он знал прекрасно — великолепный инженер, волосатый толстяк, надежнейший работник, однако ж бабник, ни одной юбки не пропустит, но, кажется, последняя жена попалась ему властная; этот Махт отлично показал себя в эвакуации. Откуда только у него брались силы, когда надо было работать сутками? Обольет свое волосатое тело водой, оденется наскоро и — к печам…

Чем дальше Палий читал, тем более убеждался — у него забирали наиболее проверенных в деле людей; правда, многие из них в войну еще выглядели мальчишками, а сейчас, защитив свои кандидатские и докторские, посолиднели. Короче говоря — это был мозговой центр института, кроме них существовало еще десятка два людей их уровня, знаний и умения.

Его грабили на глазах, впору кричать: «Караул!» Не обратиться ли за помощью к военным, ведь он выполнял их заказы?

Палий взглянул, как задумчиво стоит у окна белобрысый, — спина его непроницаема, — и с ужасом понял: ничего не поделать, ничего, а если попытается, то его еще и самого включат в список… В этом заведении все возможно. Все! Здесь никто не защищен…

В самом конце списка стояла фамилия Арона Каминского. Совсем мальчик, пришел в институт без году неделя, но Эвер принес Палию две его разработки, и Иван Никифорович понял: от этого мальчишки можно ждать многого. Впрочем, только в таком возрасте и совершаются открытия, а Каминский оказался на его пороге, хотя сам этого не понял… Необычайно легкий, вязкий и в то же время выдерживающий высочайшие температуры сплав. Его ждут ракетчики… Кто его будет доводить, черт возьми?! Да ведь этот мальчишка — русский! Имя. Вот беда!

— Ознакомились?

Человек в сером костюме мягкой походкой подошел к Палию, взял из его рук список и, обойдя стол, сел на свое место, соединив в кулак пальцы и положив на них тупой подбородок.

— Вы хотите что-то сказать? — почти мурлыкая, спросил он.

— Да, — поднял голову Палий и пригладил бородку — это движение у него было машинальным, так он делал всякий раз, когда начинал доклад. — Эти люди… Без них будет сложно… если не невозможно, довести военный заказ.

— Военные знают, — кивнул, не мигая, человек. — Полагаю, и вы знаете: незаменимых нет. Обсуждений на этот счет быть не может. Преступление совершено, далее следует расплата. И вообще…

Он помедлил и теперь уж произнес шершавым, резким голосом:

— Этой нации, — и на лице его возникла брезгливость, — выражено государственное недоверие. Ваш начальник первого отдела оказался не на высоте. Мы его убираем. И буквально завтра к вам придет новый товарищ, с серьезным опытом. Попрошу оказать ему содействие. Возможно, мы еще не всех выявили… Во всяком случае, институт ваш должен быть стерилен.

В это время зазвонил телефон, медленным движением белобрысый снял трубку, сказал:

— У аппарата.

Он вслушался, и нечто наподобие усмешки скользнуло по его губам.

— Ну, лады, — ответил он и положил трубку, снова собрал пальцы в кулак, уложил на них подбородок и сказал: — Ну вот, мне сейчас доложили, что операция по очищению вашего института закончена. Дайте ваш пропуск, я подпишу. В приемной поставят печать… И все же, Иван Никифорович, должен вам сказать, что вы лично пользуетесь известным благорасположением. Это пошло вам в зачет. Иначе бы за потерю бдительности вам, пожалуй, пришлось бы как минимум поплатиться местом. Это я вам говорю, чтобы вы впредь были повнимательнее при подборе работников.

— У меня есть отдел кадров, — ответил Палий, чувствуя, как к нему возвращается уверенность: он понял — его вызывали сюда не для ознакомления со списком, а чтобы во время арестов его не было в институте, иначе он, пожалуй, мог бы поднять шум, стал звонить по известным только ему телефонам; вряд ли, конечно, это что-либо изменило бы, но, видимо, тот, кто проводил операцию, посчитал: лучше все сделать тихо, без лишнего шума. Палий взглянул на часы. Было около двенадцати, а на одиннадцать он назначил совещание, и здесь, на Лубянке, конечно, это знали.

Иван Никифорович посмотрел сверху вниз на человека в сером костюме; теперь, когда тот подошел близко, он выглядел совсем коротышкой, и у Палия мелькнуло: в лице его есть нечто дебильное, хотя говорил тот гладко.

Он отдал Палию пропуск и сказал:

— Вас довезут на моей машине. Она у подъезда, — и неожиданно осклабился: — Рад был познакомиться… Возможно, встретимся.

Последнее показалось угрожающим, может быть, только показалось…

Когда Палий сел в машину на заднее сиденье и она мягко двинулась с места, то почувствовал — рубаха прилипла к телу; и тут же ему стало так мерзко, что захотелось завыть в голос. Никогда… нет, никогда, даже в самые сложные годы своей жизни он не испытывал подобного унижения, хотя внешне все выглядело благопристойно. Унижение было внутренним, и порождено оно было липким страхом, таким, от которого ты в одно мгновение из уважаемого академика, у которого под началом немало выдающихся ученых, с которым почтительно говорит президент Сергей Иванович Вавилов, которого приглашают изредка на приемы в Кремль, — превращаешься в ничто. Над тобой нависает неведомая сила в облике бесцветного коротышки в сером костюме, с большими ладонями громилы и выговаривает, как мальчишке, мягко угрожая. Да, сила на его стороне, и этой силе нечего противопоставить… Полная беспомощность. Вот что самое мерзкое.

5

Палий доехал до института, быстро поднялся по лестнице, не замечая застывших в страхе сотрудников, прошел к себе. В приемной его встретила бледная до синевы Клавдия Сергеевна, его давний секретарь; она открыла рот, прижимая руки к груди, но Палий не дал ей ничего сказать, бросил:

— Ко мне никого. По телефону не соединять!

Войдя в кабинет, он на ходу начал снимать парадный пиджак с орденами, бросил его в кресло, содрал галстук и пошел в угол за занавесочку, где был у него умывальник, обильно пустил воду, намылил руки и стал умываться; вода потекла за шиворот, но он не обращал на это внимания. Лишь после того, как вытерся полотенцем, взглянул на себя в зеркало. Он сам себе был неприятен. Отвернулся, взял со стола бутылку с минеральной водой, открыл, жадно выпил, плюхнулся в кресло. И только расслабив тело, оказался способным размышлять… Произошло ужасное — аресты работающих с ним людей и особенно Эвера. Как бы этот коротыш в сером ни утверждал, что нет незаменимых, все же Эвер был незаменим. Он умел работать быстро, решительно, не боялся риска и поэтому выигрывал; нестандартность его мышления при отличной инженерной школе очевидна, и потому он шел туда, куда даже Палий не смел проникнуть мыслью, ибо он-то риск всегда ограничивал. Без Эвера жить Палий не мог. Все, что сделано институтом, под чем стояла подпись Палия, по-настоящему рождено в голове Эвера, а им, Иваном Никифоровичем, лишь одобрялось и проверялось, хотя при удаче главным автором считался он; и не только потому, что был руководителем, но он умел очень тонко теоретически, с позиций современной физики и химии обосновать сделанное. Палий знал — в случае провала ему всегда есть на кого сослаться; Эвер, этот сухой, застегнутый в буквальном и переносном смысле слова человек, не расстающийся со своим полувоенным кителем с необычными медными пуговицами, словно бы сам подставлялся, чтобы в случае чего прикрыть собой Палия. Такого он более не найдет.

Иван Никифорович знал Эвера давно. Была война. Они оказались в уральском городе, нищие, голодные, ютились по чужим квартирам, оборудование их было разбросано чуть ли не по всей Восточной Сибири. И когда Палий пришел к секретарю обкома, полному человеку с тяжелыми синяками под глазами, тот никак не мог уразуметь, зачем этот ученый к нему пожаловал, сейчас не до него, сейчас нужны заводы, а стоят глухие морозы, и от секретаря под угрозой расстрела каждый день требуют, чтобы он наладил выпуск танков и другого оружия. Все же, услышав, что Палий член-корреспондент академии, секретарь выписал ему пайковые карточки на несколько сотрудников. Эвера тогда при нем не было. Он появился позднее, после того, как Палий дал телеграмму Сталину, что работники института готовы помочь промышленности. Эвера рекомендовал обком как приезжего специалиста.

Эвер сразу включился в дело, пропадал сутками у плавильных печей и прокатных станов, влезал во все мелочи, и когда люди Патона предложили сварку танковых корпусов вместо клепки, у Эвера уже были разработки: что делать с металлом, чтобы броневой лист был прочен и хорошо сваривался. Иван Никифорович снова дал телеграмму Сталину, а через два дня за ним прислали машину из обкома, и тот же секретарь встречал его у входа; он мягко ступал в белых бурках, обшитых желтой кожей, говорил: через десять-пятнадцать минут Палию предстоит разговор со Сталиным, попрекнул Ивана Никифоровича, что тот не посвятил его в разработки, и попросил коротко раскрыть саму суть. Едва Палий закончил рассказ, как раздался телефонный звонок, все, кто был в кабинете, встали, секретарь снял трубку, проговорил:

— Да, товарищ Сталин, он здесь…

Палий отлично помнит, как дрогнула его рука, когда он взял тяжелую телефонную трубку. Сквозь потрескивание услышал голос:

— Здравствуйте, товарищ Палий…

Слова он разбирал с трудом, и голос ему казался незнакомым, чужим, словно говоривший с трудом ворочал языком… Сейчас в подробностях не вспомнить того разговора, но суть его сводилась к тому, что обкому даны все нужные распоряжения и от института Палия очень многого ждут, сейчас все трудятся на износ, и надо, чтобы люди не жалели себя; Сталин осведомился, кто у него помощники. Палий первым назвал Эвера. И тут же услышал, как Сталин кому-то сказал:

— Запишите: Эвер Рейн Августович…

Да, Сталин об Эвере знает. Говорят, у него хорошая память на имена. И когда Иван Никифорович получал первую Сталинскую премию, вместе с ним получал ее и Эвер. А вот вторую… Это уж непонятно. Палий после войны стал действительным членом академии; ему предложили оформить документы на вторую Сталинскую премию, он включил в список Эвера и других сотрудников, но премию дали ему одному. Конечно же, это насторожило, но только его, Эвер же приехал к нему домой поздравлять, привез огромный букет роз — бог весть где добыл, был весел, и Палий нисколько не сомневался, что Рейн Августович радуется искренне.

Четвертый год шел после войны, но то была целая эпоха, они оснастили институт и экспериментальный завод новейшим оборудованием, им хорошо помог Курчатов, потому что был в них заинтересован, и они резко вырвались вперед; инженеры и ученые сумели притереться друг к другу. Сделанное ими никак не могло просочиться на Запад; он ведь был знаком с разработками американцев и шведов — те шли иным путем… И вот — какой-то «Джойнт». Надо быть тупоумным, чтобы принять это всерьез; ведь если бы Эвер «работал» на кого-то, то на Западе давно бы, даже в войну, мог появиться броневой лист, подобный тому, какой они выпускали на Урале, но ведь не появился, как и другие, не менее важные изделия… Чепуха! Арест двадцати девяти — это явный удар по нему самому. Кто его нанес?

Академическая среда после войны резко изменилась. В нее влились странные люди: кого насадил Лысенко, против его рекомендаций не выступали, другие пришли непонятными путями, это были вовсе не те, кто представлял академию до войны. Не было уж веселого, кругленького Ферсмана, вечно окруженного молодыми девицами, остроумного, благожелательного, с которым Палию приходилось общаться, не было Вернадского, сурового и яростного служителя науки, оба они умерли в сорок пятом. Не было и многих других, даже брата президента, о котором старались не вспоминать. Оставались еще Иоффе, Капица, но их оттеснили, а бойкие молодые академики, гордившиеся тем, что пришли «из самой жизни», установили панибратский и в то же время холуйский стиль. И только немногие из стариков сохраняли величественное спокойствие мудрецов, стараясь покорно нести свой крест, не замечая окружающих перемен. И прежде в академической среде случались баталии и даже непримиримые столкновения, но после сорок восьмого года дискуссий старались не заводить, они шли где-то в стороне от академии, главным образом в сфере философской, экономической, вообще гуманитарной, если не считать биологии… Конечно, кто-то, возможно, захотел убрать Ивана Никифоровича, мало ли любителей сесть на готовое, но тот, кто придумал всю эту историю с «Джойнтом», — человек недальновидный, потому что не понял: он лишил институт одного мозгового полушария, и теперь рассчитывать на новый взлет уже не приходится… Но, может быть, это и не так, может, коротышка в сером прав: нации выражено государственное недоверие. Это не первая такая акция, все знали о калмыках, крымских татарах, чеченцах и ингушах, да мало ли… Сейчас настала очередь евреев. Ведь еще в войну просачивались разные слухи, а позже они обострились… Это была политика, ее-то более всего боялся Палий.

Он встречался со Сталиным лицом к лицу один раз, это было на огромном банкете в честь Победы. Банкет был шумный, веселый. Внезапно к нему подошел человек и сказал, что Сталин хочет его видеть. Палий поднялся со своего места и двинулся вслед за человеком, правда, тут же обнаружил, что и за ним следует незнакомец; еще издали он увидел небольшую группу ученых, которым Сталин и Молотов пожимали руки, и когда он подошел, Сталин повернулся к нему, он был в форме Генералиссимуса, брильянты посверкивали и возле шеи и на груди; Палия удивило, что он невысок, рябой, улыбается в усы, шея в морщинах. Он протянул Палию руку, слегка обсыпанную старческой гречкой, сказал:

— Мы очень ценим, товарищ Палий, ваши работы и никогда не забудем, что вы сделали для победы. Ваш отец, если не ошибаюсь, был дворянином, работал послом Российской империи. Я знаю, он оказал серьезную услугу советской власти, и приходится сожалеть, что он так рано умер. Пожелаю вам крепкого здоровья, товарищ Палий.

До этой встречи Иван Никифорович был наслышан, что у Сталина какой-то особый взгляд, который никто почти не может выдержать, а сейчас тот смотрел прямо на него чуть поблекшими крапчатыми глазами, и, кроме добродушия, в них ничего не было.

Вслед за Сталиным руку Палию пожал Молотов, все это происходило под вспышками фотографов.

Один из академиков то ли всерьез, то ли насмешливо уже около стола шепнул Палию:

— Ну, теперь, коллега, вы как за каменной стеной.

Он потом долго думал над этой фразой. Как понимать «каменную стену»?.. Шутники!

Он сидел, расслабившись, в кресле и размышлял, что же следует предпринять. Институт после арестов в напряжении, он никому еще не сказал ни слова, а люди ждут… Наверное, к нему рвутся в кабинет, но он знал характер своего секретаря: она умрет у дверей, но никого не пустит.

Политика… Беспокойно стало уже в конце войны, а потом все нарастало и нарастало. Нынешний год сделался особенным, по домашнему телефону редко кто звонил, кроме самых близких и родных. Одно дело за другим обескураживало жителей столицы. То бум вокруг писателей — Ахматовой и Зощенко, то биологи-генетики, то космополиты… Слово-то какое, черт возьми! Страх давно ютился в Иване Никифоровиче, он не знал, что с ним будет завтра, как не знал этого никто.

И вот грянул первый удар, за ним многое может последовать, но разгадать, что именно, невозможно… Если и в самом деле евреи объявлены неугодной государству нацией, то сложно, конечно, объяснить, почему столько фамилий их мелькает, когда публикуются списки сталинских лауреатов. Разве это выражение недоверия? А может быть, решение такое окончательно принято совсем недавно и в этом есть своя необходимость… Нет, нет, он не политик, хотя вырос в семье дипломата. Бог весть, как бы сложилась его судьба, но к революции он уже успел закончить Горную академию и не так уж мало узнать о свойствах металлов. Отец его и в самом деле оказал какие-то услуги советской власти, но какие именно, Палий не знал; во всяком случае, он оставался работать до смерти в Наркомате иностранных дел. Матушка ненадолго пережила отца, но Иван Никифорович, оставшись один, был уже приспособлен к жизни, связан с Ферсманом, который пользовался покровительством властей. Впрочем, все это давнее, слишком давнее…

Однако же о Сталине у него было свое мнение. Он с брезгливостью относился к тем политическим грозам, которые разражались в тридцатые, понимал, как и многие его сверстники, что внутри огромной партийной системы, сменившей правительственную царскую иерархию, идет жесточайшая борьба за власть и, пока она не окончится чьей-либо победой, страну будет лихорадить. Постепенно стало ясно, что на престол взошел не кто иной, как Сталин, и начал усиленно закрепляться на нем. Иван Никифорович ни с кем не делился своими мыслями, однако же твердо полагал, что в такой стране, как Россия, иного быть не может. Только прочная единодержавность, фигура могучая, крепкая, неколебимая способна управлять огромной территорией, населенной множеством народов, да еще отставшей в техническом отношении от Запада.

В том, что единодержец может быть крут, заставлять людей страшиться и трепетать, дабы усилить и упрочить государство, у Ивана Никифоровича сомнений не было. Только так можно было покончить с бездарной распущенностью, к которой привел страну Николай Второй, слабый, не знающий истинной цели и предначертания России; с самого его восшествия на престол так и шло — сначала Ходынка, потом война с японцами, расстрел верноподданных у Зимнего, наконец, война с немцами — все вело к последнему рубежу, за которым должен был наступить конец света; он и наступил. И понадобились годы и мужественная воля, дабы отечество пришло хоть в какой-то порядок. А то, что строился этот порядок на крови, так для русских это не впервой.

Вон по столице расклеены афиши, извещающие о спектакле «Великий государь», так нынче именуют того, кого Карамзин называл «тираном», залившим Москву и всю землю российскую кровью. Была не только кровь, но множество раз прокатывались голод и мор, и народ терпел, он всегда терпел, трепеща перед государевой властью, как перед гневом божьим. Однако же минули годы, века, и тот же Карамзин указывал, что доказательства дел ужасных лежат лишь в книгохранилищах, а народ славит Грозного за укрепление отчизны, к которой присоединены были Казань, Сибирь, Астрахань, и уже само имя «Грозный» вовсе не звучит как «тиран», а как похвала тому, кто грозен был для врагов. И не пел ли историк Соловьев осанну Петру Первому? Да так, что употребил такие выражения: вот если бы были мы язычниками, то Петр стал бы для нас божеством, и лишь принадлежность к христианству не позволила нам этого сделать… А ведь крут был царь Петр, вовсе не такой рыцарь-демократ, как сладко описал его наш Алексей Толстой, но ему и нужно было быть крутым, дабы, как указывал тот же Соловьев, вывести Россию из небытия в бытие.

И разве же не это самое свершил Сталин? Уж кто-кто, а Палий помнит тот полный разор после революции, остановившиеся заводы, рудники, скверные дороги… Без крутой руки не выстояла бы страна под натиском такой неслыханной силищи, как немцы, у которых была промышленность почти всей Европы… Да что там! Ныне, после Победы, Сталин значит больше, чем в свое время Грозный или Петр; такой могучей власти не знал ни один самодержец в этой стране. А минут века, даже десятилетия, и кровь невинных забудется. Какова ей цена перед крепостью державы?.. Многое, многое забудется, сгниет в архивах, а величие человека крутой руки останется. Навсегда.

Года два назад к Палию домой приехал замшелый старикан, одетый в богатый английский костюм, с большими белыми усами и совершенно лысой розовой головой. Он представился Голицыным, сказал, что прибыл из Парижа, твердо решил умереть на родине, а явился к Палию потому, что хорошо был знаком с его батюшкой и, повстречавшись с ним в том же Париже, когда тот приехал по делам Наркомата иностранных дел, гордо плюнул Палию-старшему в лицо за то, что тот изменил присяге государевой. Однако после войны старикану не дает покоя тот плевок; только в сорок пятом он осознал, как был глубоко неправ и что служить такому самодержцу, как Сталин, — почетно. Этот гордый человек сумел доказать всему миру, как может быть могуча и крепка Россия, когда бразды правления в руках бестрепетных и сильных; Сталин смыл позор поражений, полученных от японцев и тех же немцев прежде.

Старикан уехал и сгинул, а Палий долго думал, что вот Сталин сумел обратить в свою веру и бывших врагов, а такое удается не каждому. У него не было любви к этому невысокому рябому человеку — как ни крути, а он вышел, подобно Наполеону, из низов, — однако Палий служил ему верой и правдой, иного и не помышлял. Когда в докладах своих с надлежащими эпитетами славил его имя, то делал это искренне, будто и в самом деле ссылался на божество.

«Так что же, может быть, написать ему? — подумал Палий. — Заступиться за Эвера и других… Он ведь, пожалуй, и поймет…» Но тут же эта мысль показалась глупой; письмо не дойдет, а прямым ходом направится в кабинет на Лубянке к серому недомерку. Да если и дойдет письмо, то в лучшем случае вернется с резолюцией, а она может быть такой, после которой не отмоешься. Остается одно — смириться с потерей и радоваться, что беда не затронула его самого. Надо собраться, надо действовать, дела и люди ждут.

Он встал, подошел к сейфу, вынул оттуда список сотрудников: надо прикинуть, кого назначить главным, кого на лаборатории; он не в академическом институте, слава богу, не надо играть в конкурсность, достаточно приказа… Он стал намечать тех, кто более всего подходил к нужной работе, и когда закончил это занятие, вспомнил, что его предупредили: начальник первого отдела появится завтра, и с ним надо будет согласовать назначения. Но и ждать нельзя.

Сейчас он вызовет секретаря и продиктует ей приказ, причем оговорит: «Исполняющими обязанности назначаются…» Он снова выпил воды и, приняв четкое решение, почувствовал себя в обычной уверенности.

6

Арон просыпался без четверти семь — смена начиналась в восемь, в это же время вставала мать, шуршала одеждами за серенькой, выгоревшей ширмой.

— Доброе утро, мама! — кричал он, потягиваясь, и, схватив полотенце, в трусах бежал в коридор, чтобы успеть в уборную до крепкого, узловатого старика Калюжного, бухгалтера какой-то важной конторы, страдающего запорами; он если уж засядет, то всерьез, и стоны его, кряканье будут раздаваться на весь коридор. Умыться же можно и на кухне — там две раковины.

У них все было четко распределено: Арон делал быструю зарядку, убирал комнату, постели, а мать в это время на общей кухне готовила завтрак. Давно шла новая картошка, и он любил ее жареную, хорошо политую сметаной, ну, еще небольшой кусочек колбаски, и можно жить до обеда. Он надел брюки, рубаху, пиджачок с пропуском висел на спинке стула.

Завтрак наверняка готов, надо бежать к матери — помочь. Он врывался в общую кухню, не очень-то рассматривая, кто возится возле своих керосинок, только успевал кинуть взгляд на стройные ноги маминой коллеги Лидии Васильевны, белокурой исторички; ей было около тридцати, и, заслышав бег Арона, она томно потягивалась, чтобы халатик распахнулся у нее на животе. Мама давно это заметила и бесцеремонно отчитала ее: нечего парня заманивать, ищи себе постарше. Лидия Васильевна на маму не обиделась, но игру свою продолжала, и однажды Арон не выдержал, оказался в ее комнате, потом с трудом оттуда выбрался и дал себе слово — никогда более не позволит себе этого. Лидия Васильевна попробовала настаивать: бери меня замуж. Да черт с ней!

Он почти вырывал из рук матери тяжелую сковороду с деревянной ручкой, чайник, ногой открывал дверь в комнату, ждал, когда мама подложит подставку для сковороды. Они всегда завтракали быстро и с удовольствием; когда она собирала посуду, чтобы помыть ее на кухне, у него оставалось минут десять, чтобы почитать, а читал он быстро.

Но сегодня было не до чтения, вчерашнее происшествие и разговор с Чугуном — это серьезно, такой парень, как Виктор Чугунов, зря его предупреждать не станет. До войны, да и в начале ее, Арон чувствовал превосходство над Чугуном, потому что знал больше него, умел рассказывать; от отца сохранилась хорошая библиотека, а Чугунов слыл книгочием. Но после войны пришел другой Виктор, он словно повзрослел лет на десять, замкнулся, посуровел, никого и ничего не боялся, с Ароном общался, бывал к нему добр, во дворе же все считали — Чугун злой, может и финкой пырнуть, да и взгляда его достаточно. Конечно, зря он Арона не стал бы к себе зазывать, еще и говорить о Хведе… Надо, наверное, смываться, он с утра побежит в завком, заявит, что хочет быть добровольцем по заготовке картошки, многие ведь предприятия снаряжают на добычу овощей сотрудников, без таких запасов трудно зимовать; повелось это еще с войны. Правда, кое-кто имел свои огороды, но не все, вот у Арона с матерью не было. Копаться в земле — немного охотников, Арона возьмут, а Махта он уж уговорит… Сначала на картошку, потом… У Арона по батиной линии есть тетка в Златоусте, можно смыться и туда. Пока разберутся…

…Ох, как наивны бывают наши планы и мечты! Однако же случалось, что людям и везло, если они меняли место жительства, и тогда что-то не срабатывало в запущенной по единственной программе машине, впрочем, она все же двигалась своим путем, не замечая утраты одной или нескольких душ, которые должна, обязана была поглотить…

Они вышли, как всегда, с матерью вместе, двор был пуст, но на всякий случай Арон огляделся: не маячит ли где Хведя или кто-нибудь другой; никого не заметил, поцеловал мать в щеку, и они разбежались в разные стороны.

Он добрался до института — массивного серого здания с глухим высоким забором, металлическими воротами, откатывающимися по рельсам при нажатии кнопки из проходной. Неподалеку от этих ворот стояла машина с солдатами; здесь часто стояли такие машины, крытые брезентом, увозили под охраной изделия. Арон пробежал к главной проходной; к ней двигался поток людей, многие на ходу раскрывали пропуска, за этой проходной люди растекались в разные стороны. Ему нужно было налево, там начинался заводской двор, еще одна проходная, и снова надо предъявлять пропуск, как и при входе в цех. Он здоровался со знакомыми, подумал: отмечусь в цехе, а потом уж в завком.

У стены стоял большой белый фургон с синей надписью «Продукты».

«Странно, что здесь, — отметил Арон, — столовая-то по другую сторону. Может быть, для буфета?» А за продуктовой машиной еще одна, крытая, со скучающими солдатами; офицер, покуривая, прохаживался вдоль нее, с тоской глядя на неуютный заводской двор, на толпу, вливающуюся в цехи.

Арон у входа перевесил бирку на «приход», пошел к своему столику посмотреть: что у него сегодня, вроде бы основное он за этот месяц сделал, вполне можно проситься на картошку. Но как быть с Махтом? Предупредить его сейчас или после завкома?

Впрочем, в завком можно звякнуть по внутреннему телефону, там хорошая девчонка Маша, она, конечно, его поймет. Он потянулся к трубке и в это время услышал по селектору искаженный хрипами женский голос: «Товарищей Махта, Ароновича, Каминского, Левина просят пройти в кабинет главного инженера… Повторяю: товарищей…»

Меня-то зачем, удивился Арон. Вызывают начальников служб, а я всего лишь числюсь мастером… Впрочем, вполне возможно, Рейн Августович получил какое-нибудь срочное задание и хочет привлечь его; Эвер вообще хорошо к нему относится и подчеркивает это.

Однако же Арон все же трубку телефона снял, набрал номер завкома, услышав голос Маши, обрадовался, сказал:

— Послушай, краса-девица, говорят, ты набираешь добровольцев за картошкой. Тебе Каминский и его мозолистые руки не подойдут?

Маша рассмеялась, тут же сказала:

— Да тебя же не пустят.

— Ха! Все в твоих руках, детка.

— Откуда в тебе вдруг такой трудовой энтузиазм?

— А услышал, что поедешь начальницей. Верно?

— Верно. Ну, если так… А ты давно в меня влюбился?

— Со дня рождения, Машуня. Запиши, пожалуйста, мою фамилию, а сейчас я бегу к главному, потом заскочу к тебе поцеловать ручку.

Он поспешно положил трубку, увидев, как пролетом торопливо, пыхтя и потея, шел Махт, шел озабоченный и даже не взглянул в сторону Арона.

«Обгоним!» — озорно подумал Арон, потому что знал — Махт двинется к лифту, там всегда очередь, а он взлетит на третий этаж по лестнице.

Попав в коридор, где помещался кабинет главного, и едва ступив на ковровую дорожку, он ощутил нечто неладное: у входа с лестницы стояли двое неизвестных, несколько человек сгрудились возле двери в приемную, покуривали, пересмеивались, и как только Арон подошел к ним, один из них резко обернулся:

— Фамилия?

— Каминский, — растерянно проговорил он и едва успел закончить, как ему заломили руки, он даже не увидел кто, толкнули взашей, прошептали:

— Вперед, быстро.

Его проволокли на первый этаж по пожарной лестнице, где был небольшой зал для заседаний; подле него стояли двое военных с автоматами; Арона втолкнули в этот зал. Он едва устоял на ногах, и первый, кого увидел, был Эвер. Главный инженер сидел в кресле посреди ряда, прямой, несгибаемый, с бледным лицом и застывшими глазами, руки его лежали на коленях, даже лысая голова была белой, и на ней ярко выступал темно-бордовый косой шрам, бородка клинышком, как у Палия, на этот раз была растрепана, глаза неподвижны. Арон оглядел зальчик для заседаний: возле окон стояли военные, в креслах в разных местах сидели люди, он не всех знал, но профессоров Гольца, Зелинского, Шакуту видел не раз, это были знаменитые люди, отмеченные многими наградами, тут же он обнаружил и старика Нежного, мигающего красными глазами. Этот уж вообще был из «небожителей», член-корреспондент академии, автор солидного учебника. Втолкнули и Махта, тот не удержался на ногах, повалился на пол, но с необычной ловкостью вскочил и громко, так что вздрогнули военные у окон, чихнул.

Арон сел рядом с Эвером.

— Что произошло? — тихо спросил он.

И, как удар хлыстом, раздался возглас:

— Не разговаривать!

Это вскрикнул невысокий пузатый сержант с белыми пышными бровями.

Впихнули еще несколько человек, и наконец вошел подполковник, высокий, розовый, с сединой в коричневых волосах и угловатыми скулами, оглядел сидящих, спросил сержанта:

— Все?

— Так точно.

Тогда подполковник прошелся вдоль стола, укрытого зеленым сукном, за которым сидели двое в штатском.

— Будем выкликать пофамильно, отвечать именем-отчеством. Подходить сюда, к столу. Здесь вам предъявят ордер на арест, распишитесь — и на выход. Руки назад. Прошу без всяких вопросов и других глупостей.

Он взял со стола бумажку, сдвинул брови и в глухой тишине выкрикнул:

— Эвер!

Главный встал, ответил:

— Рейн Августович.

— Вперед.

Арон видел, как ему сунули под нос бумажку, он тщательно ее читал, и это не нравилось подполковнику.

— Подпись прокурора на месте! — зло сказал он. — Расписывайтесь. А если не хотите… — он выразительно махнул рукой.

Эвер подписал и, заложив руки за спину, двинулся на выход, его подтолкнул пузатенький сержант, в раскрытую дверь было видно, как за Эвером двинулся конвойный.

Арону сделалось жарко, и сразу бессилие охватило его. «Опоздал», — подумал он. Значит, Чугун был прав, права была и мать, когда горестно говорила, что очень скверно в Москве… Он потер виски, голова могла лопнуть от крутящихся мыслей, они образовывали некое замкнутое кольцо: конец… конец… конец… Но за что? Странно, что этот вопрос не прозвучал ни из одних уст в аудитории. Вызывали и выводили быстро. Только с Нежным вышла заминка: ему помог Махт подойти к столу, блаженная улыбка блуждала по лицу старика — видимо, он не понимал, что происходит, и подполковник не заставил его расписываться, а сам черкнул в бумаге, с брезгливой миной подвел старика к двери, шепнув что-то сержанту.

Наконец выкликнули Арона, он встал, подошел к столу, ему сунули в нос бумагу; он только успел разглядеть свою фамилию да слово «прокурор», а в чем он расписался — так и не понял.

Его вывели из зала, отсюда короткий коридорчик вел в заводской двор. До фургона «Продукты» выстроились цепи солдат. За Ароном вышагивал конвойный. Они двигались к распахнутой двери фургона. Когда Арон дошел, то невольно оглянулся, прежде чем забраться в машину, и увидел: ко всем окнам прилипли люди, к цеховым и к управленческим кабинетам, только позднее он понял: сделано это было намеренно, чтобы институтские и заводские знали, какую сволочь увозят на их глазах. В фургоне было тесно, а люди все прибывали, они стояли вплотную, только старика Нежного посадили в угол, Махт прижался к Арону горячим телом, оно вздрагивало, и Арон увидел, что этот могучий толстяк плачет, стараясь не проронить ни звука.

В открытую дверь было видно, как часть солдат выбежала из цепи и кинулась к военной машине, и тотчас дверь захлопнулась, звякнуло железо, и в это время раздался удивленный, басовитый, хорошо поставленный голос прирожденного лектора:

— Что за… твою мать!

Арон узнал этот голос, он принадлежал профессору Гольцу, о смелости которого в институте ходили различные легенды, даже такая, что он на металлических тросах спускался в горячую домну… Поверить в это было невозможно, но находились очевидцы.

Люди держались друг за друга, больше держаться было не за что; когда машина тронулась, качнуло, и все еще плотнее сгрудились.

Махт стоял впереди, по его толстым щекам текли слезы, они сползали на полные губы, которые шептали непонятные Арону слова, но когда Махт повторил их, Арон понял: тот шепчет по-еврейски нечто вроде молитвы.

Вот уже несколько лет Арон слышал это тяжкое слово «забрали», оно звучало по всем дворам и улицам Москвы, в забегаловках и подворотнях и касалось не блатных и не шпаны, тех заметали, да и над ними бывали суды, им носили передачи, а забранных, таких вот, как отец того же Чугуна, да и многих других отцов приятелей Арона не судили, они исчезали за каменными стенами тюрем. И он ни разу не слышал, чтобы хоть от кого-нибудь доносились вести на волю. Чугун сказал: «Без права переписки». Это означало — сгинул человек и нет его. Теперь вот Арон сгинул сам, это для тех, кто остался на воле, кого не было в этой душной, набитой сослуживцами машине. Он сгинул для знакомых, для матери… Он еще жив, но им пересечен рубеж неизвестности, ему, скорее всего, дадут возможность узнать, что творят с теми, кого вот так увозят под конвоем… Он начитался в газетах и журналах много всякого о фашистах, читал про газовые камеры и не мог представить, что это такое. И сейчас ему пришла мысль: может быть, эта самая машина, на которой написано «Продукты», и есть душегубка, ведь с каждой секундой становилось невыносимей дышать; они стояли закупоренные, прижатые друг к другу, и тело сделалось липким, воздуха не хватало, начинала кружиться голова.

В это время раздался скрип тормозов, с воли доносились голоса, затем заскрежетали ворота, машина снова двинулась, но на этот раз медленно и остановилась мягко. И тут же раздался хриплый женский голос:

— Кого приволокли?

И мужской зло и скучно ответил:

— Опять жидовню.

Женщина длинно выматерилась и зло спросила:

— Куда пихать? Стены-то не резиновые!

— Найдешь, им все равно… Ну, что там стоишь? Открывай! Гони их в баню. Там готово?

— Там всегда готово.

Загремело железом, обе створки кузова растворились, несколько конвойных стояли подле машины на асфальте.

— Выходи по одному. Руки назад!

И с этого мгновения все завертелось так быстро и стремительно, что и оглядеться некогда было, хотя Арон успел заметить, что машина остановилась в глухом, со стенами старинной кирпичной кладки, дворе; его подтолкнули, и он следом за бегущими короткими шагами нырнул в полутемный подвал, оттуда несло застоялой водой, грязным бельем; они оказались в сводчатом помещении с яркими лампами и скамьями.

— Раздеваться, стричься, бриться… Быстрей, быстрей! Не на пляжу, мать вашу…

Он сбросил с себя одежду, остался голым; ступив на теплый цементный пол, шагнул вперед, сильные руки усадили на табуретку, машинка впилась в голову; стригла его женщина в грязном халате, раза четыре или пять провела машинкой по голове, и все его волосы оказались на полу. Он вскочил, и его подтолкнули в другую сторону, там сидели две девицы с синими лицами, одна мылила пах помазком, а другая, взмахнув опасной бритвой и двумя пальцами зажав орган, стремительно сбривала волосы.

— Не задерживаться.

Ему сунули в руку черный обмылок, столкнули в помещение, клубящееся вонючим паром, он уже видел — у кранов выстроилась небольшая очередь с шайками без ручек, такую же шайку дали и ему. На мытье отвели не более десяти минут. Хоть можно было смыть пот, которым он покрылся в фургоне. Их по очереди вводили в комнату после того, как уж они напялили в спешке свою одежду; там за столом сидела полная, красномордая женщина с пистолетом на широком ремне; непрестанно матерясь хриплым голосом, она отмечала что-то в своем списке и, назвав номер, кивала конвойным. Арону сунули тряпку, похожую на затертое одеяло, на ней бурели капли крови и еще какие-то нечистоты.

— Шагай!

Его вывели из комнаты, один конвойный шел впереди, второй позади; гулко стучали металлические ступени лестницы; наконец они оказались в коридоре.

— Стоять!

Его повернули лицом к стене, звякнули ключи.

— Пошел!

Он чуть не споткнулся, шагнув в камеру, тяжелый смрад ударил в лицо, запахи гниения, тошноты, табака, густые и резкие, так обдали его, что сразу заслезились глаза, и он с трудом различил множество человеческих лиц, они выплывали, словно из тумана, одно страшнее другого. Его снова толкнули, и он, споткнувшись о чьи-то ноги, упал на пол, так и не выпуская выданной ему зловонной тряпки.

— Тут лежать!

Но лечь было нельзя, для него отвели узкую полоску метра в полтора, а то и меньше, и он сел, согнувшись, пытаясь оглядеться и понять: где же он?

Слева от него на низком чугунном унитазе сидел горбун и, довольно жмурясь, делал свое дело. К стене была прикреплена небольшая раковина, из крана в нее капало; Арон отвернулся, глаза немного привыкли, под потолком горела яркая лампа, окна глухо забраны; камера была узкой, судя по лежанкам, притороченным к обеим стенам — одна над другой, — рассчитана на четверых, а народу в ней на глаз — человек тридцать, мостились под лежанками, между ними; на самих лежанках, как в поезде, сидели, а вдоль стен корчились, жались друг к другу люди, говорили, фырчали, стонали. Сколько он всякого наслушался на улице, в школе, в институте о тюрьмах, лагерях, сколько слышал разных блатных песен и сам их распевал лихо в компании, но представить такого людского месива, безразличного друг к другу — это ощущалось сразу, — не мог, и ему стало жутко. Ведь приходилось ездить на заводскую практику в «пятьсот веселых», в набитых теплушках, где тоже был разный люд, смердящий, завшивленный, однако же над ним витал веселый дух дорожной свободы. Спал и на полу под скамьями на вокзалах во время пересадок, и все же то нельзя было сравнить с камерой. Через головы людей он разглядел, что на одной из нижних лежанок сбилась группка людей, там, видимо, играли в карты, а один из них сидел голышом с большой наколкой на груди, с усмешкой поглядывая на игру, дымил толстой папиросой.

«Я же ничего не сделал, — думал Арон. — Может, подержат и выпустят… Что я мог сделать?.. Вынести с завода?.. У нас не вынесешь даже ржавого гвоздя. Какая-то ошибка… Господи, а мама?.. Что же с ней станет?» Он помнил, как они получили похоронку, как она плакала тихо, дрожа плечами, глядя на листок изуверской бумаги; это длилось долго, очень долго. А утром он увидел: она седая… Что же будет с ней сейчас?

Дурнота подступила к горлу, закружилась голова, и он впал в забытье, а может быть, это был сон, потому что все время наплывали изурочные, стриженые, обросшие щетиной грязные лица с перекошенными ртами. Он пришел в себя, когда ему стукнули по пяткам; дверь камеры была распахнута, гремели мисками, шла раздача еды. Он встал в очередь, кто-то вздохнул: «Опарыши». Ему сунули в руки миску, ложку, кусок хлеба; он заглянул в миску и обомлел: в ней и в самом деле плавали мертвые жирные черви-опарыши. В это время кто-то стремительно вырвал из его полуразжатой руки хлеб, он даже не заметил кто. Хотелось есть, он пошевелил в миске: оказалось — это осклизлые ломаные макароны, но от них так дурно пахло, что есть он не смог, хотел вернуть миску, но ее тоже ловко вырвали из рук.

«Загнусь я тут», — с тоской подумал он, и злоба вскипела в нем, он обернулся, вся камера торопливо ела, никто не смотрел в его сторону… «Гады! — скрипнул он зубами. — Зверье!» Вернулся к своему месту подле унитаза, расстелил вонючую тряпку, и тяжкая апатия навалилась на него.

Трое суток он прожил в набитой людьми камере, словно в одиночестве: никто к нему не обращался, и он никого ни о чем не спрашивал. Карманы пиджака его были пусты: ни денег, ни пропуска, ни часов; наверное, все это изъяли, пока они мылись в бане, а может, когда обыскивали перед тем, как полногрудая хрипатая баба направила его сюда. Постепенно он понял, что в здании тюрьмы, которое казалось ему огромным, все время идет напряженная работа, движение начиналось с утра — то уборка, то вызовы, похожие на дурную игру: «Кто на букву?..» — «Я!» — «Фамилия?» Он не мог понять, почему в камере не попадалось двух фамилий на одну и ту же букву, возможно, их так специально сортировали; людей уводили, приводили, часто притаскивали в кровавых подтеках, и по камере шелестела фамилия «Лещенко», а то и говорили: «Через Лещенко пропустили».

Больше он не был таким нерасторопным и не давал увести пайку хлеба, с отвращением, но все же ел, то суп, пахнущий селедкой, с рыбными костями, то мутную баланду, однако видел, что в углу на верхних и нижних лежанках жевали колбасу, курили дорогие папиросы — там околачивались урки.

Он уже знал, что идет как «политик». Шустрый старичок шепнул ему: «По пятьдесят восьмой, паря, идешь».

«Не знаю», — ответил Арон.

А старичок заливисто захохотал: «А я вот знаю». Хитры и алчны были глаза у него; видимо, за информацию он ждал подачки, но Арон буркнул: «Отвали».

Так, значит, он идет по пятьдесят восьмой статье. О ней шептались все, еще мальчишки до войны, и после, и в институте; все знали: она означает «враг народа», и страшнее ее в уголовном кодексе нет. Вот этот старик, урка, сокамерник, видимо, знает о нем все, а он сам о себе почти ничего.

Мать предупреждала, чтобы он не болтал лишнего, но он и не болтал, да ведь и взяли-то из института и с завода двадцать девять человек, значит, не за болтовню, значит, им клеили нечто серьезное. Но что?

Ответ на это он получил в этот же день. В камере зашевелились, заскреблись, и поползло от человека к человеку: «Этап», и вскоре ввалилось пятеро и вызвали шестерых, и те ушли с вещичками, а еще через полчаса втолкнули Эвера. Узнать его было трудно, но это был Рейн Августович, в полувоенном, теперь уж изрядно потрепанном кителе, необычные пуговицы на нем полуоборваны, левый глаз затек, бородка острижена, и волосы торчали пучками; руки его были в крови, он стоял, не мог двигаться. И тогда Арон вскочил, кинулся к нему, решительно оттолкнул кого-то, опустил Эвера, чтобы тот мог сесть на пол. Мутным глазом Эвер посмотрел на Арона, разбитые его губы шевельнулись. Кто-то вздохнул в камере: «Силен Лещенко».

Арон сообразил, что надо делать: сбросил с себя пиджак, рубаху, майку, метнулся к раковине, из крана текла слабая струйка, он смочил майку и вернулся к Эверу, отер ему лицо, руки, распахнул китель.

Ему подали жестяную кружку с водой, он не заметил, кто это сделал. Эвер выпил жадно, тяжело сглотнул, сказал:

— Ноги.

Арон поддернул его штанины и увидел синие вздутые суставы.

— Били?

— Да, кабелем.

Он разорвал майку, снова смочил ее под раковиной и мокрым обмотал суставы Эвера. Тому стало легче, и он, дернувшись всем телом, вздохнул.

— Это вы, Каминский?

Значит, он узнал Арона, правый, незакрывшийся глаз смотрел печально.

— Вы на допросе были?

— Еще нет, — ответил Арон.

Эвер помолчал, морщась от боли, вздохнул:

— Мой совет… Подписывайте… Конец один. Я вам даже приказываю: подписывайте.

— Что?

— Обвинение… любое. Какая разница? Вы еще молоды… Может, это вас спасет.

— А вы подписали?

— Нет.

— За что нас? — спросил Арон.

— Это знают только они, — ответил Эвер и впал в забытье, а через час его снова увели.

7

Каким был Палий? Вряд ли кто-нибудь даже из очень близких ему людей, таких вот, как младшая дочь его или Кедрачев, мог бы с ясностью определить Ивана Никифоровича. Этот прямой, сухопарый старик, с бородкой клинышком, узкими усиками, переживший многих, кто оказывался рядом или же пытался враждовать с ним, ушел из жизни, неся на себе печать порядочности, — таково было общественное мнение о нем, и не без основания, потому что на счету его числились поступки, обеляющие его. К нему дважды обращался серьезный начальник, которого ненавидел и в то же время трепетал перед ним научный мир, уж очень высокий пост тот занимал, бывал крут — случалось, заставлял кидать в огонь уже отпечатанные в типографии труды. Однако же когда он впервые появился перед Палием в 1958 году, еще только в качестве работника серьезнейшего учреждения, кривоватый, с изуродованной на войне рукой, и, глядя на Палия одним глазом — второй был то ли прищурен, то ли совсем закрыт, — вежливо попросил: «Подпишите, пожалуйста, это письмо. Как видите, тут солидные имена» (письмо было о писателе Борисе Пастернаке, группа ученых и деятелей культуры требовала его изгнания за пределы страны), Палий брезгливо отодвинул от себя бумажку, сказал сурово:

— Это не ко мне, мил душа. Я литературой не занимаюсь. Не моя компетенция.

— Но гражданская позиция…

Палий перебил его:

— Я свою гражданскую позицию, Сергей Павлович, в войну доказал. Вот так-то. И прошу ко мне обращаться только по вопросам, связанным с моим делом.

И хотя Палий об этом никому не рассказывал, но о разговоре узнали, слух облетел круги ученых и писателей; однако Палий подобного рода шумов не любил и на все вопросы отвечал сухо:

— Это все неважно.

Позднее, когда этот человек сделался заведующим крупным отделом и пригласил Палия к себе, он сказал уже довольно бесцеремонно:

— Ну, теперь это в вашей компетенции. Читайте. Товарищи из академии подписали гневное письмо по поводу так называемого академика Сахарова.

Письмо было небольшим, Палий быстро пробежал его глазами, отодвинул от себя, сказал:

— Ошиблись, Сергей Павлович. Опять же это не моя компетенция. Я политикой не занимаюсь.

Начальник вскипел, хлопнул ладонью по столу, чуть ли не брызгая слюной, гаркнул:

— А чем же вы занимаетесь?.. Мы еще должны проверить!

— То, чем я занимаюсь, — спокойно и с достоинством ответил Палий, — без этого государство жить не может. А вот без вас, мил душа, простите, оно проживет. Пожелаю вам…

Когда он выходил, то слышал за своей спиной злобное шипение. Почему он вел себя так, когда довольно крупные ученые, считавшиеся тоже людьми порядочными, поставили свои подписи под письмом, о котором уже много лет стыдно вспоминать их ученикам, объяснить трудно, как и то, что Палий не подвергался опале, хотя многие ждали — его вот-вот уберут из института; однако его не только не убрали, а вскорости наградили очередным орденом.

Достаточно и двух этих случаев, чтобы прослыть человеком независимым, сохраняющим достоинство, а ведь могли его и ударить в то время вовсе с другой стороны, вспомнив сделанные, а затем напечатанные им доклады, кончавшиеся здравицей в честь Сталина. Но никому не пришло это в голову. Он очень редко давал интервью; однако ж после того, как отказался в начальственном кабинете поставить подпись, сам позаботился, чтобы к нему пришел репортер. Говорил Палий более всего о долге ученого, указывал: заурядный человек всегда приспосабливается к господствующему мнению, считает современное состояние вещей единственно возможным, потому и пассивен. Подлинный ученый на подобную пассивность не имеет права, он обязан задавать себе вопрос: а может, то, что окружает его, неправильно? Сомнения — истинная движущая сила науки, и именно они расширяют духовный мир человека. И чем значительнее жизненная перспектива личности, чем богаче ее внутренний мир и культура, тем меньше ее зависимость от непосредственного окружения и выше духовная свобода. Только такого человека можно называть творцом.

Мысли были довольно простенькие, в наше время они вряд ли бы кого удивили, уж так много всего наговорено учеными, так много выявлено самых неожиданных позиций, что, скажи все это Палий ныне, интервью вовсе не было бы замечено, а тут о нем заговорили на всех углах. Стало известно, что редактор, опубликовавший его, схлопотал серьезный выговор, и опять же самому Палию не было ничего, а институтская молодежь, да и не только институтская, потянулась к нему.

Сейчас может показаться, что я возвеличиваю Ивана Никифоровича Палия, однако же многое меня от этого удерживает, и я не могу скрыть, что, пытаясь понять фигуру эту, часто прихожу в тупик. Такое странное время мы пережили, что крайне сложно что-либо рассматривать лишь в одном свете, хотя для облегчения определений мы придумали множество сочных названий; ну, скажем, достаточно сказать о человеке «приспособленец», и все ясно, можно его перечеркивать. А стоит вглядеться — только обомлеешь да руками разведешь.

Чтобы понять, о чем я веду сейчас речь, нам хотя бы ненадолго придется заглянуть в абрамцевский дом, где оставили мы в небольшом тайном кабинетике Палия на втором этаже в кожаном кресле Кедрачева, изучающего папки, вынутые Никой из сейфа.

Сама Ника спала в соседней комнате на своей скомканной постели, уткнувшись лицом в подушку, она не зашторила окна, и лунный свет, пробившись сквозь сосновые ветви и освещая неубранную спальню, падал на лицо, искаженное мучительной гримасой.

А в кабинетике ярко горела настольная лампа, форточка была открыта, вытягивая густой табачный дым и впуская влажный воздух с грибными запахами. Бумага, которую держал в руках Кедрачев, внезапно затрепетала в его коротких, крепких пальцах, он прочел ее еще раз, затянулся сигаретой, хотя во рту и без того было сухо и горько. То была копия документа, подписанная Палием:

В ПРОКУРАТУРУ СССР

На ваш запрос о реабилитации Эвера Рейна Августовича могу сообщить следующее. Поступил он в мое распоряжение в мае сорок второго года, после того как мною было направлено письмо Сталину о необходимости самых срочных разработок по скоростной выплавке и прокатке броневой стали. До этой поры я о нем ничего не знал, хотя Эвер уже был доктором технических наук. Лишь немного позднее, после войны, я получил сведения, что Эвер носил в то время звание майора, а затем уж и подполковника службы госбезопасности и до прибытия ко мне являлся главным инженером закрытого, лагерного типа научного учреждения, где трудились взятые под стражу, собранные со всех концов страны ученые и инженеры; они осуществили немало серьезных разработок, правда, не получивших практического применения. Сам Эвер был крупным инженером, но ему не хватало фундаментальных знаний. По натуре человек жесткий, дисциплинированный, старавшийся утвердить на экспериментальном заводе почти воинскую дисциплину (и это ему удавалось), он читал лекции в учебном институте, отбирал из выпускников способных работников для нас. Но, видимо, одновременно выполнял и задания госбезопасности; это было важно, так как институт имел закрытые лаборатории и получал заказы военных.

Гибель его для меня явилась полной неожиданностью. Я знал, что им составлены списки лиц еврейской национальности, работавших на важных объектах, он ознакомил меня с ними, предупредив, чтобы я их не разглашал. На мой вопрос, к чему нужны такие списки, он ответил: это правительственное задание, он несет за него ответственность не только перед органами, но и перед председателем особой комиссии т. Кагановичем. Списки носят сугубо профилактический характер на тот случай, если в институте возникнут осложнения. Насколько я знаю, подобные списки составлялись во многих научных и не только научных учреждениях и, видимо, входили в некую разработанную систему, которой и на самом деле руководили Каганович и Берия. Эвер потребовал от меня удостоверить этот список, что я и сделал.

В начале августа сорок девятого года я был вызван на Лубянку, и там мне сообщили, что в институте обнаружена подпольная организация, связанная с «Джойнтом», пытающаяся продать наши секреты за рубеж. Руководителем этой организации назван Эвер. Мне подали список, с которым я уже был знаком и который сам удостоверял. Теперь он открывался фамилией Эвера, а заключался А. Каминским. Тут же мне было сообщено, что вся преступная группа уже арестована.

По прошествии лет и теперь, когда оглашены стали многие документы, показывающие противозаконные действия органов госбезопасности, я могу лишь предположить, что по каким-то причинам Эвер или впал в недоверие, или оказался ненужным органам, хотя для нашего института и завода это было большой потерей. В сорок девятом году, придя в себя после арестов, я было решил, что Эвера просто перевели в какое-нибудь из тайных учреждений наподобие того, в котором он работал до прихода ко мне, даже полагал: он отобрал таких, как профессор Гольц, Зелинский, Шакута, то есть наиболее сильный мозговой центр, чтобы уже в закрытых условиях выполнять особое задание правительства под строгим присмотром госбезопасности. Первые сомнения у меня появились после прихода ко мне дочери Эвера, которая сообщила, что у них дома дважды был обыск и она не имеет от отца никаких сведений. Она пришла ко мне и во второй раз с просьбой помочь ей хоть где-нибудь устроиться на работу. Я не мог отказать и договорился о приеме ее в гуманитарный академический институт благодаря своим знакомствам. Вот когда мне стало ясно, что Эвер репрессирован, но причин этого я понять не мог.

Однако надеялся все же, что он жив, и только из вашего сообщения узнал, что он был уничтожен в 1949 году, то есть в год ареста. Со своей стороны я могу дать только весьма положительную характеристику Эверу как инженеру и ученому, что же касается его деятельности как работника госбезопасности, то, кроме упомянутых здесь списков лиц еврейской национальности, мне более ничего не известно. Прошу вас, если это возможно, не сообщать об этой стороне жизни его дочери, которая вышла замуж и родила ребенка. Тем более что именно она хлопочет о реабилитации осужденного Эвера.

С уважением И. Палий.

19 марта 1957 года.

К этой записке была приколота бумажка: то ли выдержка из дневника, то ли заготовка, которая не вошла в основной текст:

Когда Эвер принес мне список, я спросил его: «Рейн Августович, ну на кой черт вы этим занимаетесь? Вы ведь инженер, да еще какой!»

Он ответил со свойственной ему усмешкой: «Время требует профилактики. И не забывайте: я коммунист».

«Так что же?» — спросил я.

Черт его знает, может, он был фанатиком, а может, коммунизм стал для него некой религией нового ордена меченосцев. В Эвере было достаточно высокомерия, и он с той же усмешкой мне сказал: «Вам просто непонятно, что такое партийная дисциплина. Я подчиняюсь решениям, то есть выполняю партийный долг».

Честно говоря, я до сих пор этого не понимаю, хотя могу представить: в ту пору уйти от данного партией задания было равнозначно добровольному уходу в могилу.

Но Эвер не был трусом. Он в моих глазах честный, преданный человек. Может быть, в этом его трагедия. Возможно, когда он это понял, то было уже поздно.

Замечу: в списке, составленном Эвером, не значился А. Каминский. Но, видимо, кто-то список переписывал, и при этом было решено: коль Каминский носит имя Арон, то, значит, скрывает свою национальность, записавшись русским. В список ввели и Эвера. Скорее всего, от него хотели избавиться. Почему-то он стал им не нужен. Возможно, и протестовал. Кто знает?

Кедрачеву было душно, он давно снял галстук, распахнул белую рубаху и, прочитав второй раз документ, отложил его в отдельную папочку, куда складывал особо важное из записей Палия.

Он встал, чтобы размяться, невысокий, плотный, с пышной шевелюрой русых волос, подошел к окну; ночь уже редела, туман космами медленно тянулся меж сосновых стволов, местами просвеченный лунным светом, он казался голубым; хорошо было бы сейчас выйти из дому и побродить по влажной траве, вдыхая запахи цветов и влажного дерева, но он не мог себе этого позволить. Понимал, какая страшная сила таится в этой, только что прочитанной им бумаге, хотя многим другим она показалась бы обычной отпиской. Но ведь не случайно старик хранил ее в особом сейфе, где лежали и копии бумаг, отправленных в правительство, и ответы на них с резолюциями Сталина или Молотова, хотя они были чисто деловыми. Правда, одна из них тоже была не проста: она заключала в себе просьбу выдать Палию архив серьезного ученого, арестованного МВД, содержащий в себе весьма нужные институту Палия разработки. На этой бумаге наискосок было начертано жирным синим карандашом раздраженное: «Не понимаю Вас, товарищ Палий. И. Сталин». Зачем нужен был этот архив Ивану Никифоровичу? Хотел ли он его спасти или использовать для работы? Однако же ясно было, что в обоих случаях он рисковал, и потому к этой бумаге была приколота другая, в которой Палий извинялся перед вождем за необдуманный шаг, и эта бумага вернулась с резолюцией: «Занимайтесь своим делом, товарищ Палий. И. Сталин».

И все же записка в Прокуратуру перевешивала, в ней открывалось, кто такой Эвер, а это было важно Кедрачеву, очень даже важно.

…Ох, как непросто понять стремления души человеческой, над которой долгие годы витало мутное облако глобального страха! Что таится в тайных ее закутках? Мы чаще всего судим людей по внешним поступкам. Да и как может быть иначе, коль нам внушали мысль, что каждый из нас может определять себя только по результатам своей деятельности? Других особых критериев и не было, считали — коль человек поглощен каким-то делом, он обычно и не спрашивает себя: а имеет ли это дело смысл?.. Деятельность и поступок, деятельность и поступок — иных критериев нет. Они видны, они не составляют тайны. Так казалось…

Но так ли все это на самом деле? Сколько сомнений накопилось у меня, и ответа на них пока нет…

8

Длилось это дней десять или недели две, а то и больше, Арон сказать не мог, потому что в душной, зловонной камере, где часто сменялись люди, он утратил ощущение времени. В отличие от многих его долго не вызывали на допрос, но пришел и его час.

Усталый, с дергающейся щекой и синими кругами под глазами следователь велел сесть на табуретку, лениво направил на него сильный луч света, подвинул бумагу с обвинительным заключением, где говорилось, что А. Каминский является активным участником антисоветской, террористической группы, состоящей на службе зарубежной разведывательной организации «Джойнт», занимается в пользу ее шпионажем, изготовляет тайно вне завода оружие для организации, возглавляемой Эвером. Арон был уже предупрежден Рейном Августовичем, да и в камере наслышался о множестве подобных обвинений, но когда он прочел все это, апатия, охватившая его, мгновенно исчезла, вспыхнула злость; ему хотелось тотчас порвать бумагу, но следователь, видимо, угадал его намерения, успел забрать бумагу, охрипшим голосом сказал:

— Парень, не заставляй с тобой возиться… Я жену два дня не видел, да и у сынишки сегодня день рождения. На вот, я тебе дам глянуть. Все ваши подписали… Я же тебя даже не допрашивал. Пожалел. Зачем, думаю, парня мучить, и так с ним все ясно. Бери ручку и ставь подпись, и все дела. Отсюда, парень, выходят только на этап или на тот свет, в камере тебе уж это объяснили.

Он закурил, оттопырил губу, она была у него рассечена или треснула. Ему, видимо, и в самом деле не хотелось возиться с Ароном.

— Ну? — лениво спросил он.

— Нет.

Следователь зевнул, нажал кнопку. Вошел сержант, щелкнул каблуками.

— Отведи его к этим… Пусть переночует, завтра договорим. А я пошел.

Арон встал, заложил руки назад, и опять шли длинными переходами, железными лестницами, щелкали металлические зарешеченные ворота, один конвойный впереди, другой позади. Вот и камеры. «Значит, здесь пытают», — подумал Арон, и все сжалось в нем от страха.

— Стоять!

Зазвенели ключи, его втолкнули в камеру, тут всего было пять человек.

— А, мальчик, заходи. Гостем будешь! — весело сказал волосатый, с восточным лицом громила; на лежанке сидел седоватый, аристократической внешности тонкогубый человек с косой, неприятной усмешкой, трое других мужчин, с низкими лбами, выглядели угрюмо…

Все, что произошло дальше, было неожиданно и мерзко, не укладывалось в нормальном сознании. Восточный громила охватил его волосатыми лапами, и тотчас трое с низкими лбами кинулись к Арону, содрали с него одежду, он только успел услышать: «В позу!» Его прижали лбом к полу, сдвинули колени, и сразу же на него навалилась тяжелая туша, пыхтя, хрипя и радостно вскрикивая; когда он сообразил, что творят над ним, он завыл от боли и отвращения, но ему заткнули тряпкой рот; это длилось долго, очень долго, рассудок его помутился, и он потерял сознание. Очнулся, облитый водой, и первый, кого он увидел, был восточный громила. Щурясь от удовольствия, он ел колбасу, чесночный дух долетел до ноздрей Арона, но его чуть не вырвало. Громила увидел, что Арон пришел в себя, и, раскрыв пасть, радостно заржал.

— Эй, Жилет, — сказал он, обращаясь к седоватому, с косой усмешечкой. — Покажи, какой ты мужчина.

И опять узколобые кинулись к Арону, опять прижали его лбом к полу, и все повторилось сызнова; и повторялось это, может быть, всю ночь, на него наплывали кошмарные видения, кровью застилавшие глаза. Однажды он только услышал оклик: «Эй, гомики, живым оставьте. Он следователю нужен». Пришел в себя, видимо, под утро, очнулся и удивился, что лежит одетый, даже пиджачок был накинут на него. На лежанках храпели. Никогда в жизни он еще не испытывал к себе такого отвращения и никогда еще он не был так слаб, ему хотелось лишь одного — умереть сейчас же, тут, но его уж толкал в бок конвойный, требуя подняться… Много раз он слышал о различных способах насилия, но ничего подобного даже не представлял; как и не представлял, что стыд и отвращение, слившись воедино, могут обрести такую давящую силу, что не ощущаешь более себя не просто человеком, но даже живым существом и только смерть, как благо, может быть избавлением. Он едва плелся, слегка подталкиваемый конвойным.

Следователь с хрустом, аппетитно ел малосольный огурчик, второй такой же огурчик лежал на ломте черного хлеба; лицо следователя чуть розовело, но синие круги под глазами остались. Он обтер уголки губ, сказал не без ехидства:

— Ну, получил удовольствие?

Арону хотелось вскочить с табурета, впиться в его глотку зубами, но он не мог шевельнуться; следователь взялся за второй огурчик, понюхал кусок хлеба и, жуя, спросил:

— Подпишем, или опять отправим тебя к этим?

Арону было все безразлично, он только помнил, как Эвер приказал ему: «Подписывайте!», а он не выполнил этого приказа, поступил как мальчишка… Нет, его не пытали, как Эвера, как многих других, над ним просто надругались, да так, что жизнь потеряла смысл. Он протянул слабую руку, и следователь его понял. Арон поставил свою подпись.

— На всех листах, — деловито предупредил следователь.

Он покорился.

— Ну вот, — сказал следователь, закуривая. — Умница. Сегодня же закроем дело, и нет хлопот.

Его вернули в прежнюю камеру, она была забита еще более, чем прежде, но на правах старожила Арон прошел подальше от чугунного унитаза и, раздвинув двух пожилых, пристроился у стенки. На него нашло полное безразличие, даже отупение, он не испытывал никаких чувств, словно все они покинули его, не ощущал ни духоты, ни запахов, не слышал слов, произносимых людьми. Он превратился в некое подобие костей, обтянутых кожей, душа умерла в нем. И только однажды он встрепенулся, когда вихлястый парень с наколкой в виде креста на правой стороне груди подошел к нему, стукнул носком острого ботинка в бок и, подмигнув, сказал:

— А ну, побалуемся? — и быстро постучал ладошкой по сжатому кулаку и тут же загоготал.

«Этого я удавлю, — подумал Арон. — Пусть убьет, а удавлю». Но верткий отошел, и только в углу еще долго слышался смех; значит, в камере знали, что сотворили с ним между допросами. Но ему было наплевать, теперь уж на все было наплевать…

Прошло, может быть, два, а то и три дня, как его выдернули из камеры, свели по гулким лестницам вниз. В небольшой комнатке сидели трое хмурых военных, и один из них деревянным голосом сообщил, что Особое совещание постановило избрать мерой пресечения террористической, шпионской деятельности Каминского — расстрел. Его вывели сразу же, и почти в дверях он столкнулся с профессором Гольцем, тот, видимо, его не узнал, глаза его ничего не выражали.

Арона сунули в бокс. «Ну вот и все, — подумал он. — Ну и черте ними». Ему и в самом деле все было безразлично, только подумалось: скорей бы. Он слышал, что расстреливают в каком-то узком коридоре, а тех, кто стреляет, не видно. Возможно, выстрел раздастся и сейчас, в этом глухом боксе, но вскорости загремело железо.

— Выходи!

Он заложил руки назад и двинулся за конвоем; его вывели во двор, там стояло несколько «воронков» и «студебеккер»; группа охранников с собаками; это были здоровые, с мудрыми мордами овчарки, почти одинакового роста, с черными полосами на спинах.

Подле охранников гоготал во всю глотку широкоплечий белокурый сержант с тяжелым картофелевидным носом, рассеченной левой лохматой бровью.

— Лещенко, — окликнули его, — этого куда?

Сержант посмотрел на Арона, махнул рукой:

— Да к тем же жидам, — и отвернулся.

Эта небольшая заминка дала возможность Арону вдохнуть свежего воздуха, уже пахнущего морозцем, он успел заметить в уголках двора налеты снега и небо успел заметить, серое, низкое, нависшее; и пока шел к раскрытой двери «воронка», где стоял конвойный, дышал жадно, впитывая в себя забытые запахи воли, и в нем словно бы растворилось безразличие, он чуть не вскрикнул от болезненной, стремительно вспыхнувшей жажды жизни и от этого оглушившего его чувства рванулся в сторону, но его тут же перехватил конвойный, и Арон закричал, упираясь, сопротивляясь, чтобы его не втолкнули в машину. Услышал глухое рычание собаки, и в это время ему нанесли удар в затылок, голова помутилась, и он оказался на узкой скамье в «воронке». «Постыдитесь», — тихо сказали ему на ухо, и он увидел невозмутимое лицо профессора Гольца.

А в машине все прибывали и прибывали люди, не только сидеть, но стоять негде было; наконец захлопнулась дверь с небольшой решеткой, за ней сел на свои места конвой.

В «воронке» теснилась лишь половина тех, кого арестовали в тот день на заводском дворе. Когда машина тронулась, до Арона долетел шепот: Нежный скончался на допросе… Кому понадобилось арестовывать этого старика, которого держали в институте как реликвию? Значит, осталось двадцать восемь. Но в машине не более двенадцати — четырнадцати… Может быть, другим дали не расстрел, а отправили в лагерь этапом?.. Эти мысли лишь на какое-то мгновение отвлекли Арона; тяжкое молчание установилось в машине, то было ожидание смерти изувеченных, изуродованных людей. Слабый свет просачивался в «воронок», и Арон оглядел лица; многих он не знал пофамильно, хотя они работали в институте. «А может, и в самом деле был заговор?» — мелькнуло у него. Но он-то тут при чем?.. При чем тут он? Хотелось кинуться к двери, заколотить по ней, но он понимал всю бесполезность своего отчаяния. Надо готовиться к смерти. Но как? Он даже этого не знал.

И откуда-то из глубины довоенного времени вспомнилась ему подмосковная деревенька, куда выезжали они с отцом и матерью на отдых. Спал он на пахучем сене, пил по утрам парное молоко и слушал, как причитает бабка, крестясь на иконы узловатыми, корявыми руками, и всплыли заученные в ту пору слова. Странно, что они вспомнились: «Господи, спаси и сохрани! Господи, спаси и сохрани! Господи…» И сейчас он шептал эти слова; тогда, мальчишкой, он не вникал в их смысл, а сейчас ему открывалась в них тайна простоты и ясности жизни, у которой не может быть конца, потому как человек навечно оберегаем свыше и гибель плоти еще вовсе не конец. Он думал об этом и дрожал, словно его била лихорадка, руки тряслись, зубы постукивали, но странный покой и покорность охватывали душу.

А в «воронке» слышались стоны, слабые проклятия и молитвы. Только оставался невозмутимым узколицый профессор Гольц. «Воронок» трясло на ухабах, и уже непонятно было, сколько они едут: час, два или целую вечность; и вот машина ухнула, накренилась и встала. В наступившей тишине послышались команды, открыли дверь, конвой спрыгнул на землю, потом один из них вернулся, отворил дверцу с зарешеченным окошком:

— Выходи!

С трудом спрыгивали на землю, и когда Арон соскочил на комковатую, с разбитой колеей дорогу, то увидел, что от другой машины ведут Эвера, Махта и многих других, кого арестовали вместе с ним. Командовал Лещенко:

— А ну гони их к той полосе. Пусть в шеренгу строятся.

— Становись!

Лещенко явно был пьян, лицо его налилось тяжелой краснотой, он то и дело хохотал, словно гавкал. С большого «студебеккера» сходили конвойные с овчарками, их было много.

Заключенных, подталкивая прикладами, построили в шеренгу. Впереди было нечто вроде свалки: разбитые кузовы машин, ржавые кабины, осколки унитазов, провода, гнутые трубы, все это слегка припорошено снегом, а вдали темнел под низким, серым небом лес.

— А ну, рассчитайсь! — рявкнул Лещенко.

Арон наслышан был о нем в камере, но видел первый раз. Все знали, что привезли его из Полтавы, где он прежде работал секретарем райкома комсомола, чем-то очень угодил тогдашнему начальнику госбезопасности, и тот, переехав в Москву, притащил с собой Лещенко, который прославился изуверскими выдумками. Наверное, это нравилось кое-кому, вносило в жизнь карателей разнообразие, даже, может быть, веселило. Скорее всего, ту пытку, что применили к Арону, придумал Лещенко или такой, как он, ведь она давала повод для животного смеха.

— Первый! — глухо произнес Эвер и с большим трудом шагнул вперед, видимо, едва сдерживая боль в ногах.

Арон стоял пятым, через одного пыхтел совсем обросший Махт с тяжелыми синяками под глазами.

Внезапно произошла заминка — двенадцатый молчал. Тогда Лещенко, покачиваясь, словно в танце поводя плечами, подошел к молчавшему. Это был Гольц.

— Ну что, говно фашистское, арифметики не знаешь?

Профессор молчал.

— Дюжина! — вскрикнул Лещенко и плюнул профессору в лицо. — Следующий.

Последним был двадцать восьмой. Нежного не было, значит, то, что услышал Арон, оказалось правдой. Лещенко прошелся вдоль строя в мягких сапогах; несмотря на свою грузность, он был подвижен, даже спортивен, одет в хороший военный плащ без погон.

— Ну вот что, жидовское отродье, по законам диалектического материализма, на который вы, как всякие фашисты, положили с прибором, а мы охраняем как великую святость… так вот, по законам диалектического материализма, если вражина не сдается, то мы его к ногтю. Вам приговор — вышка. Но мы тут с хлопцами побалакали и порешили: даем вам шанец. Как, хлопцы? А?..

Где-то за спиной раздался дружный смех.

— Вон лесочек, бачите?.. Ну, кто туда добежит — пусть тикает. Пусть имеет свободу от нашей широкой души. Как пальну, так эстафету и начинайте.

«Будут бить по бегущим, — мелькнуло у Арона. — Сволочи».

Но он не видел, что делалось позади него: выстроилась ли цепь конвойных, взяв на изготовку автоматы; а может, там поставили пулемет? Да и зачем они выбрали это мусорное место?

— Ну, жидовня, приготовились! — Лещенко вынул из-под плаща пистолет и, подняв его, как стартовый, радостно воскликнул: — На ста-а-арт!

Арон оглянулся: большая группа конвойных снимала поводки с ошейников овчарок, и тут он сообразил, что сейчас произойдет, — этих могучих, отлично отдрессированных животных пустят на них.

— Внимание! Марш!

Раздался выстрел, боковым зрением Арон увидел, как Эвер, сделав шаг, упал, но тут Арона подхватило и понесло; злобный рык и собачий лай раздались за спиной. Душераздирающий крик всплеснул совсем рядом и в то же время громкий, заливистый хохот.

— Ату! Ату! — кричал кто-то визгливо и надсадно.

Арон набирал скорость, он перепрыгивал через какие-то трубы, сейчас все свои силы он вложил в бег, он увидел, как здоровая псина прыгнула на спину неподалеку от него бегущего человека, но он не различил, кто это, и прибавил бега, но тут же споткнулся, упал; проваливаясь вниз, почувствовал сильный удар по пяткам, и нечто огромное, тяжелое тотчас же обрушилось на него, ему на мгновение почудилось, что у него треснул позвоночник, и он сразу же потерял сознание.

9

…Странно все-таки складываются человеческие судьбы: у одних жизнь обрывается под мирным небом, на солнечной лужайке всего лишь от какого-нибудь неудачного прыжка, который молодой парень сотворил, дабы покрасоваться перед девчонкой, другие много лет ходят по самому острию опасной бритвы, попадают в тяжелейшую мясорубку и все же доживают до старости. Много лет назад в Минске меня поила чаем с клубничным вареньем ласковая старушка; когда она подавала мне чашку, у нее тряслись руки, но, видимо, она привыкла к этому. Неторопливо она отхлебывала чай и рассказывала, как под деревней Малый Тростенец, где неподалеку был концентрационный лагерь, немцы загнали в овраг около трех тысяч человек, били по ним из пулеметов, но, видимо, многих лишь ранили, овраг засыпали экскаватором, потом прошлись танки, и все же много дней шевелилась земля. А эта женщина, поившая меня чаем, была там! Как удалось ей выбраться из оврага и доползти до леса, а затем остаться живой, вырастить дочь и внуков, она объяснить мне не смогла…

10

Арон очнулся в глухой тишине, придавленный тяжестью, голова раскалывалась от боли, ноги свело, и сознание неторопко возвращалось. «Жив?» — спросил он себя и сам же испугался этого вопроса. Да, жив, но об этом могут узнать. Кто?.. Да и где он? Пощупал пальцами вокруг себя, — похоже, это была земля и еще что-то вроде известки. Надо было попробовать подняться, он уперся руками и ногами, но выпрямиться не смог и чуть не закричал от боли. Однако то, что давило на него, стало сползать со спины и неожиданно глухо шлепнулось рядом. Он поднял голову, увидел небо, серое, просвеченное мутной луной, и понял, что находится в небольшой яме; на краю ее лежало немного снега, он потянулся к нему, собрал в ладонь вместе с землей и провел по лицу; сделалось легче. И все же он боялся подниматься, ему чудилось: где-то поблизости есть караульный. Он затаился, вслушиваясь в тишину, и, кроме далеких шорохов деревьев, не услышал ничего; тогда он осмелел и выглянул из ямы. И все вспомнил. То была свалка. Слева от него лежала громоздкая человеческая туша, это она прикрывала Арона, когда он был в яме. Он осторожно выбрался наверх и содрогнулся от ужаса. Даже при тусклом ночном свете, а может быть и вечернем, он увидел открытые большие белые глаза Махта. Голова его словно бы существовала отдельно от туловища; одежда вся была разодрана в клочья, залита кровью, а шеи просто не было, ее выгрызли.

Он вспомнил все, вспомнил, как летели эти красивые, могучие животные с обнаженными клыками, черными полосами на спине… Его спас Махт… Да, впрочем, черт знает, что его спасло! Во всяком случае, легко можно было понять: Арон споткнулся, угодил в небольшую яму, а Махт, летевший за ним, тоже упал, возможно, ударившись о ноги Арона, и телом придавил его к земле, приняв собачьи клыки на себя.

Арон поднялся и оглядел пространство; вдали куполом светилось пламя, и он догадался — то сливаются в одно зарево огни города. Поближе на фоне неба виднелась церковь, и там темнело несколько домиков. Деревня. Он постоял, увидел под ногами небольшой арматурный штырь, взял его и двинулся через свалку, опираясь на штырь, как на палку. Надо было куда-то идти. В лес?.. Зачем? Отблеск города манил его, и он безотчетно направился в ту сторону.

Он шел, стараясь не споткнуться о разбросанные предметы, видел в разных местах скорчившиеся трупы, но боялся подходить к ним. Наконец вышел к обочине; судя по оставленным на земле тяжелым следам, здесь и стояли машины. Огляделся… Что-то тускло блеснуло. Он нагнулся и подобрал гладкую медную пуговицу. Это была пуговица Эвера… Арон сунул ее машинально в карман, посмотрел по сторонам и увидел самого Эвера, или, вернее, то, что от него осталось, разглядывать он не мог. Сделал еще несколько шагов и наткнулся на сидящего Гольца. Видимо, его не рвали собаки, на лбу темнела, как большая родинка, пулевая рана. Значит, Гольц не побежал, а стоящего собаки не тронули.

Профессор Гольц. Прошло много времени, и благодаря родственникам и ученикам, которых было немало, вышли его книги, они потрясли не только отечественных ученых, но и зарубежных, скорее даже последних, потому что открывали совершенно новые возможности в физической химии, тогда еще совсем молодой науке, а ныне без нее не может обойтись ни одно уважающее себя государство. По этим книгам учатся молодые, но вряд ли кто знает о необычной, а может быть, по тем годам и обычной судьбе этого гордого человека. Но и я так мало осведомлен о нем, что больше ничего не могу рассказать о Гольце в этой повести.

Арон понял: в деревню заходить нельзя, там могут быть сторожа или собаки. Двинулся к оврагу, перешел его, и тут открылись огороды, халабуды, стоящие по краям; огороды были почти убраны. Он подумал и подошел к одной из будок, закрытой на большой амбарный замок. Ему хотелось есть, он сунул штырь в петлю и навалился всем телом; петля была приторочена хорошо, и он уже подумал: у него не хватит сил содрать ее, но тут она подалась. Гвозди медленно выползали из косяка, и петля повисла на замке.

Арон потихоньку открыл обитую ржавым железом дверь, в будке пахло капустой. Он перешагнул порог, постоял, привыкая к темноте; все же серый свет луны, сочившийся сквозь облака, высветил наваленные у стены кочаны; он шагнул дальше, пощупал руками, наткнулся на что-то мягкое, потянул на себя — это оказалась телогрейка, а под ней угловой столик, на нем лежал ломоть засохшего хлеба и луковица. Он тут же стал жевать, заглатывая большие куски, и когда хлеба не стало, взял вилок капусты, ободрал верхние листья и впился в него зубами; капуста была сочная, сладковатая, он ел ее с наслаждением. Вдали залаяла собака, Арон встрепенулся, подхватил телогрейку, торопливо напялил на себя и, жуя на ходу, двинулся дальше, сначала по оврагу, потом вышел на дорогу.

Он шел обочиной, боясь, что может попасться какая-нибудь машина, тогда надо ложиться в кювет. Шел на зарево, к городу, не понимая, где находится, но думал: дорога куда-нибудь все же выведет. И она привела его к речушке, которая вилась по окраине леска; впереди маячили электрические огни, строения, он боялся к ним приближаться, двигался леском, пока не увидел совсем близко идущий поезд; вагоны замедлили ход у семафора, грохнув буферами. Нельзя было попасться никому на глаза — ни сторожу, ни милиционеру. Он подошел к указателю на станцию и прочел с трудом: «Нижние Котлы». А, черт возьми, у него так мало сил, но если все-таки рискнуть, вскочить на какую-нибудь платформу или на ступеньку вагона, то можно добраться до Москвы-товарной, если же повезет, то и до Павелецкого вокзала, а там уж знаком каждый закуток, только слепой не выйдет к Ордынке.

Он затаился у дерева подле насыпи; грузовой состав шел на малой скорости; Арон сумел ухватиться за железный поручень и вскочил на небольшую площадку, сразу же присел, чтобы его не могли увидеть со станции.

Только сейчас он понял, как вымотан, как устал, хотелось спать, от съеденного кочана капусты раздуло живот, началась изжога.

Ему здорово везло в эту ночь: состав дошел до Павелецкого, остановился на дальних путях. Арон соскочил на землю, добрался до забора, в нем был лаз на улицу, на которой не горели фонари.

Он понял: ему понадобится не более часа, чтобы добраться дворами, переулками до дому.

И он добрался. Прижимаясь к сараюшкам, доплелся до доминошного столика… А дальше что? Все окна погашены, их старый дом со многими подъездами спал. Сунуться домой — это конец. Кто бы ему ни открыл, даже мама, обязательно узнают другие о его возвращении, тотчас донесут, и тогда все начнется снова, а может быть, и хуже… Внезапно он твердо решил: Чугун! Только он, только к нему он может пойти; даже если его нет сейчас, Арон дождется его под лестницей, где стоит помойное ведро.

Он перебежал двор и, прижимаясь к стене, нырнул в полуподвал. Здесь было совсем темно, но он нащупал хлипкие перила, тихо сполз вниз, вот и дверь. Он негромко постучал, никто не отозвался, тогда он постучал еще раз и еще и наконец услышал сонный женский голос: «Витя, проснись, стучат». Чугун полусонно выматерился, тогда Арон постучал еще раз, зашлепали босые ноги. Чугун, не спрашивая, внезапно открыл дверь, ударил по глазам сильным пучком света карманного фонарика, и этот свет заставил Арона зажмуриться. Видимо, и Чугун пришел в замешательство, опустил фонарик, легонько ткнул Арона в грудь, показывая в закуток под лестницей, шепнул:

— Туда… Сейчас я ее выгоню.

Он захлопнул дверь, Арон, согнувшись в три погибели, полез под лестницу. Он слышал, как препирались в комнате, это длилось долго, наконец дверь отворилась, тот же луч фонарика упал на лестницу. Женщина всхлипнула, капризным голосом проговорила:

— Да за что же это ты так со мной?

— Гроши получила, — грубо сказал Чугун, — вот и дуй к «Балчугу», там всегда такси.

Он проводил ее до выхода, защелкнул дверь, ведущую с улицы, на щеколду, хотя эта дверь обычно не закрывалась, медленно спустился, посветил в сторону Арона, подождал, пока тот вылезет, впустил его в комнату и зажег свет, сразу приложив палец к губам. Окна у него были хорошо зашторены.

Чугун долго смотрел на Арона из-под нависших бровей, тихо спросил:

— Бежал, что ли?

Арон кивнул.

— Дураки всегда домой бегут, — зло сказал Чугун и сплюнул.

— Я убит, — с трудом проговорил Арон.

Чугун снова посмотрел на него исподлобья, кивнул — он все понял, — и решительно сказал:

— Раздевайся, только я сейчас тряпку принесу.

Но принес он не тряпку, а мешок и стал в него брезгливо складывать одежду Арона:

— Вшей на тебе.

Пока Арон стоял голый, он прошел в закуток, заменявший ему кухню, зажег керосинку, поставил на нее большую кастрюлю с водой.

— Пока холодной мойся, — он дал Арону мыло.

Арон и сам не предполагал, как черны его руки и лицо, — мутная вода текла в раковину. Чугун подошел к круглой железной печке, выкрашенной в черное, которую называл «голландкой», открыл задвижку, потом дверцу, натолкал туда бумаги, из мешка стал щипцами перекладывать одежду в печь, плеснул керосину и, чиркнув трофейной зажигалкой, поднес огонь; печь сразу же загудела, в комнате запахло палеными тряпками. Чугун все подкидывал и подкидывал одежду в печь, только телогрейку вынес из комнаты. Он все делал обстоятельно, угрюмо, словно эта работа ему была хорошо знакома, достал из кладовки таз, еще один кусок черного мыла, от него попахивало дегтем.

— Давай присядь в таз, — приказал он, — да башку мыль как следует. Это мыло с дустом… Волосья-то у тебя хоть и короткие, а побелели… Не хватало, чтобы ты еще мне вшей тут распустил.

Он поливал Арона горячей водой, потом вздохнул, сказал:

— Ну, все… Вот сейчас дам йоду, ранки прижгешь. А то весь покарябанный…

А минут через десять Арон сидел за столом в рубахе Чугуна, в его трусах, которые ему немножко жали с боков, и пил из граненого стакана водку, запивая ее холодной водой, закусывал хлебом с сухой жирной колбасой. Чугун не пил, смотрел тяжко, исподлобья, скулы его заострились, он слушал, видимо, стараясь не пропустить ни одного слова, и когда Арон закончил рассказ тем, как кинули на них овчарок, то увидел, к удивлению своему, что Чугун плачет. Только теперь тот подвинул к себе стакан, плеснул из бутылки, быстро выпил, не закусывая, вытер ладонью глаза, сказал:

— Гады… всех давить надо… Они и батю моего так… С-суки!

Арон никогда прежде не видел у Чугуна такого злого лица. Потом они легли спать, Чугун кинул себе матрац на пол, а Арона уложил на кровать, где он и проспал часов до двенадцати; проснулся от хлопка двери.

Чугун сбросил с себя плащ, стряхнул кепку; судя по всему, на улице шел дождь со снегом; лицо Чугуна было розовое и веселое, он вынул из кармана пачку бумаг, сказал:

— Гляди, все твои ксивы забрал.

На столе лежали фотографии Арона — остатки тех, когда он фотографировался для паспорта, для заводского пропуска, еще для каких-то документов; комсомольский и профсоюзный билеты и заверенная нотариусом копия диплома.

— Ты был у нас? — вскинулся Арон. — Мама… Приведи сюда…

— Я был у вас, — сказал Чугун, — когда меня ни одна душа живая не видела. И не фраери, если жить хочешь… Про мать пока забудь. Я ей, когда надо, шепну. А сейчас ты тут сиди и не рыпайся, ни на какой стук не отзывайся, лучше опять ложись спать.

— Ты уйдешь?

— Надо же мне ксивы выправить… У меня мастер есть. Поправим те, что имеются, а паспорт… В общем, завтра все будет готово, и смывайся из Москвы. Ты убитый, вот и будь убитым… Залезай в какую-нибудь дыру и вкалывай. Можно на Урал, там заводишек много, а ручонок не хватает, а можно и на Украину… Поглядим, какие ксивы будут. Тебя в каком-нибудь Запорожье или Мелитополе за милую душу примут. Ну, я пошел.

А на другой день Чугун принес Арону паспорт с его фотографией, на фамилию Кенжетаев Антон Михайлович, прописка была московская, на Красной Пресне; все же остальные документы выправлены на эту фамилию; Арон посмотрел их на просвет — подделку не смог обнаружить.

— Вот еще, — кинул на стол Чугун справку из больницы.

— А это зачем?

— Ты же стриженый, дурачок, а справочка, если что, оборонит.

— Как ты это все сделал, Чугун?! — ахнул Арон.

— А это не твое собачье дело. Твое — жить и не попадаться. На вот еще, тут билет до Свердловска. Нынче и смотаешься. Ну, еще деньжат немного. Через месячишко мне напишешь на Главпочтамт. Я отвечу… Живи, засранец! Когда-нибудь расплатишься.

А через час они обнялись, Чугун провел его двором на выход, Арон оглянулся, — свет в комнате матери не горел, и у него тоскливо заныло сердце. Он дошел до «Балчуга», взял такси к Казанскому вокзалу, чтобы покинуть надолго Москву.

Только позднее он узнал, что матери в то время уж не было в живых, она скончалась дня за три до его прихода к Чугуну, после того, как ей сообщили, что сын осужден на десять лет без права переписки; к тому времени даже девчонки, приходящие к этой страшной приемной на Кузнецком, знали, что означают эти слова «без права переписки», они хоть и оставляли смутную надежду, но лишь для наивных или романтиков, а мать Арона была математиком. Она умерла на улице, и чужие люди похоронили ее.

…Лет пять назад мы бродили с Антоном Михайловичем Кенжетаевым (а точнее, с Ароном Каминским, фамилию ему выбрали с восточным акцентом, хотя в паспорте он значился русским, — большой мастер своего дела выправлял документы), мы бродили у полуразрушенной церкви Бориса и Глеба, потом спустились вниз, миновали овраг, вернулись к высоким белым домам, дошли до магазина «Бухарест», но Антон Михайлович так и не сумел определить, где же именно произошла трагедия осенью сорок девятого. А одна ли она была? В тот год уходили эшелоны, набитые ни в чем не повинными людьми, на восток, их разгружали в необжитых местах: молдаван, эстонцев, латышей, литовцев, украинцев, белорусов, русских из деревень черноземных и нечерноземных. Кто выживал, а кто оставался погребенным в чужих краях, есть и там такие места, где ныне проложены по истлевшим костям автомобильные трассы и улицы, возведены новые дома и театры. Все есть на нашей земле…

В шестьдесят третьем году я жил в глухом месте на Байкале. К причалу подошла рыбацкая моторная лодка, и мы внезапно услышали молдавскую речь.

— Откуда вы? — спросил я у старика с корявым, задубевшим лицом.

— Из Кагула.

— На заработки приехали?

Он рассмеялся беззубым ртом, сказал, мягко округляя «л»:

— Ты что, милый, у нас там, однако, и ставка нет, не то что моря. Тут обучился… Сосланные мы.

— А что сейчас-то домой не едете?

— Да обжились. И фамилии, однако, нам поменяли. Я вот, к примеру, сейчас не Мунтяну, а Чернов, и детишки у меня Черновы. Ничего, живем, — и он пошел к лодке…

11

Светало. Туман поднялся, припал к окнам, чуть розовея. Кедрачев провел по щеке, — она была жесткой, — подумал: хорошо бы сейчас побриться, выпить крепкого кофе. Все нужные документы он собрал, сложил в отдельную папочку, закрыл ее на специальный металлический замочек — такие папки когда-то выдали участникам большого международного конгресса. Он решил — документы нельзя везти с собой, надо просить Нику, чтобы она их спрятала у себя, это лучшее, что можно придумать.

Он встал, сделал несколько физических упражнений, из тех, что привык делать по утрам, затем вышел из комнаты, двинулся небольшим коридором, стараясь не скрипеть; здесь, неподалеку от спальни Ники, был туалет с душем. Он вошел туда. Над раковиной висело зеркало, он заглянул в него: лобастый, с взлохмаченными русыми волосами и плоским скуластым лицом человек смотрел на него размягченными серыми глазами, его крепкий нос был чуть приплюснут, осыпан веснушками. Кедрачев недолго разглядывал себя, неожиданно бодро подмигнул; все-таки он был доволен собой.

На полочке перед зеркалом среди различных флаконов лежал станок бритвы «жиллет» и пачечка лезвий от нее; Ника ими пользовалась, чтобы подбривать подмышки. «Годится», — решил Кедрачев, тем более что и помазок был тут же; правда, вода холодная, но это не помеха.

Он брился и размышлял: сегодня узнал то, что ему бы полагалось знать давно, однако ж мысли его, когда он бывал рядом с Палием, направлялись совсем в иную сторону.

На Лубянку Владимира Петровича вызвали в семьдесят пятом году, после того как защитил диссертацию; там его принимал вышколенный, хорошо образованный и, как убедился Кедрачев, владеющий английским языком человек; с первых же его вопросов Кедрачев понял: человек знает о нем все — и то, что он из деревни, и то, что закончил Бауманское училище, в науке у него не все ладится; знал, что Кедрачев, когда был студентом и работал в комитете комсомола, писал рапортички о настроении молодежи для госбезопасности.

Вежливый, умный человек не стал предъявлять никаких счетов, не стал запугивать, угрожать, более того, сразу предупредил, что вовсе не собирается неволить Кедрачева и даже в случае его отказа к нему не будет применено никаких репрессивных мер; просто Владимир Петрович выйдет из этого здания и начисто забудет об их разговоре. Однако же Кедрачев должен понять: дела обстоят так, что без серьезного научного надзора оставить институт, возглавляемый Палием, который приобрел репутацию неуправляемого и независимого ученого, да еще пользующегося мировой известностью, госбезопасность не может. Там закрытые лаборатории, а Палий часто бывает за рубежом, дает не всегда желательные интервью, встречается с различными учеными, среди них есть люди, которые работают на разведывательные управления. Сейчас, после защиты кандидатской, Кедрачеву безусловно дадут лабораторию, он войдет в число приближенных к Палию людей, а уж отличить информацию открытую от закрытой безусловно сумеет. Тут важно органам получить принципиальное согласие Кедрачева.

Владимир Петрович понимал: миссию на него возлагают важную, конечно, при нужде он всегда будет поощрен и ему будет оказана помощь. В институте наверняка были и другие люди, связанные с госбезопасностью, были и осведомители, но тут дело повыше: ему хотели поручить Палия. Это значило многое, даже поездки за рубеж в группе со знаменитым ученым.

— Если — вы считаете, что это мой патриотический долг… — начал Кедрачев.

Человек, вызвавший его, поморщился, перебил:

— Владимир Петрович, вы же неглупы. Зачем эти слова? Насколько я понимаю, вы даете свое согласие… Вам надо бы для начала пройти кое-какие курсы. Но это уж наше дело, мы подумаем, как вас отозвать и куда…

Да, он занимался только Палием, и ему повезло, что нашел ход к Нике. С этой нервозной, подчас капризной бабенкой не смогли ужиться два мужа, но у него была хорошая выдержка. Он понял: она любит силу, стоит опуститься до ласки, и эта невысокая женщина начнет из тебя веревки вить… Он довольно легко защитил докторскую, лаборатория у него была крепкая, и когда умер старик Ольгин, Кедрачев тоже без особого труда занял его место — заместителя директора.

Палий был человеком высокомерным, и Кедрачев терпел от него немало унижений, но он знал, что нельзя не только дать вспыхнуть в себе злобе, но надо так контролировать свое поведение, чтобы и подчиненные оставались довольны. За ним установилась прочная репутация: если Кедрачев пообещал, будет сделано. Этой репутацией он дорожил, потому в институте, где смешано столько разных группировок, он не примыкал ни к одной, сумел ни с кем не вступить в открытый конфликт, а если чувствовал: на него начинают идти войной, сразу же искал компромисса и, как правило, находил.

Он многое понял, разъезжая с Палием. Восхищался его спокойным высокомерием по отношению к иностранцам и их уважительным отношением к Ивану Никифоровичу. За Палием тянулась слава «левака», человека, занимавшего независимую позицию по отношению к правительству, эта слава держалась на его отказе подписать письма против Бориса Пастернака и академика Андрея Сахарова, и Иван Никифорович тонко и умело этим пользовался. Но Кедрачев хорошо изучил своего шефа, а теперь, когда прочел его тайные бумаги, догадки Владимира Петровича подтвердились и не удивили его. Иван Никифорович, однажды дав духовную присягу на верность великому самодержцу, взошедшему на самый могучий и прочный престол в мире, как истый дворянин, от этой присяги не отступал; он понимал: кончина дьявола-самодержца вовсе не означает его полного исчезновения, страшиться можно не только его, но и его тени, еще не исчезнувшей с лика земли; те же, кто пришел за ним, для Палия были всего лишь выскочками или самозванцами, бояться их смешно, а угождать — позорно.

В поездках за рубеж, особенно когда они были вдвоем, сидели в каком-нибудь ресторанчике, потягивая некрепкое вино, у Палия иногда развязывался язык, нижняя губа его, и без того чуть оттопыренная, нависала над бородкой, и при этом холеное узкое лицо делалось презрительным; впрочем, это выражение было свойственно ему повседневно, однако же он научился его убирать, когда разговаривал с людьми нужными или же им уважаемыми, а при Кедрачеве не стеснялся и высказывал свои мысли по поводу минувшего и нынешнего состояния дел в государстве. К Хрущеву у него было насмешливо-снисходительное отношение, он уверял, что вовсе не испытал никакого шока, когда началось разоблачение Сталина.

— Это закономерно, — говорил он Кедрачеву, — они так все трепетали перед своим вождем, что тут же поспешили облить его с ног до головы, прошу прощения, фекалием собственной переработки. Впрочем, это водилось на Руси, мил душа. Вспомнить хотя бы Павла, который рьяно начал топтаться на костях своей матушки, названной Великой. Однако и сынок его Александр… ручонки-то реформатора, победителя Наполеона, — в отцовской кровушке. Начал как либерал, а кончил аракчеевщиной. Поливать помоями предшественника, мил душа, дабы самому выглядеть небожителем, характерно для отечества нашего, да и не только для него…

Нет, Палий вовсе не был противником того, что при Хрущеве выпустили столько неповинных людей из тюрем и лагерей, что вернули многим добрые имена, более того, он считал это неизбежным: без либеральных реформ после такого диктаторского крутого замеса государству нельзя обойтись, ведь сам Палий постоянно жил под страхом. Но вот Хрущева бояться он уже не мог, хотя видел, как тот, случалось, заходился в грозной истерике на трибуне, но грозной она была не для Палия, а для тех, кто окружал главу государства.

Иван Никифорович любил вспоминать, как на огромном совещании все ждали выступления Хрущева и тот вышел веселый, может быть, даже слегка подвыпивший, держа в руке небольшой клочок бумажки, ведь в то время, считая себя безупречным оратором, он поучал всех, что не следует читать писанных заранее референтами текстов. Он прошел к трибуне, положил листочек, оперся о крышку кафедры локтями, чтобы выждать паузу, глядя на зал радостными глазами, видимо, готовый преподнести нечто неожиданное, — а от него всегда ждали, чем же он ныне удивит, — но тут же выпрямился, и бумажка под его локтем слетела вниз, он глянул на нее, никто не успел к нему подскочить на помощь, и Хрущев в досаде нагнулся и произнес всемирно известное русское ругательство. Усиленное множеством микрофонов, оно громоподобно прозвучало над залом. Но зал не грохнул от смеха, а внезапно разразился бурными аплодисментами, будто это самое ругательство было неким новым, потрясшим всех лозунгом. Когда Хрущев выпрямился и понял, в чем дело, он и не подумал извиниться, лицо его побагровело, начисто исчезла приветливая, добродушная улыбка. И внезапно взорвался: «Доколе мы будем терпеть!..» А уж самой речи Палий не помнил, да, видимо, и не хотел помнить.

Он говорил Кедрачеву:

— Вот ведь тоже в традициях наших. Начал-то поливать предшественника, а закончил чуть ли не осанной ему. И в том-то Сталин был хорош, и в этом, да и репрессии потихоньку пошли в ход. И возвеличивать стал себя все по той же схеме. Как-никак, а самодержец, иного не приемлем. Это мало ли что он потом, будучи на пенсии, каялся. На обещания был щедр, но ими народ не накормишь, мил душа… Так что вы полагаете, Владимир Петрович, я такого бояться должен был?.. Откроюсь вам: когда ко мне за той скверной подписью против Пастернака пришли, я ведь этого поэта как следует не знал, мил душа. Потом уж за границей ради любопытства прочел его роман, восторга большого он у меня не вызвал, хотя томления интеллигента российского в нем точны, ну, и язык. А более всего я удивился: почему такой шум надо было поднимать вокруг этой книги? Полагаю, мил душа, что ни ученых, ни писателей Хрущев в силу своего политического воспитания не понимал, да и понять не мог. Я вот был на банкете, когда Гагарин в космос слетал, не банкет — могучая попойка, с выкриками, тостами, угрозами в сторону Запада, а в промежутках волшебные голоса певцов. И представьте, мил душа, все вместе как-то соединялось. И эти поцелуи… Откуда взялось? Говорят, русский обычай. Да не слыхивал я, чтобы эдак, простите, взасос коронованные особы целовались. Это только в кино Петр, как гомосексуалист, Меншикова лобзает… Может, с этих кадров и манера пошла? А, мил душа?

Впрочем. Палий редко, крайне редко говаривал на политические темы. Свой отказ от подписи среди известных ученых под письмом, направленным против Андрея Дмитриевича Сахарова, он объяснил странно:

— Не могу опускаться до уровня черни. Крайне удивлен, что такие почтенные люди собрались в кучу и, забыв предназначение свое, завопили по-уличному: ату его! Неужто полностью растеряли достоинство?

Брежнева он вообще не принимал, называл его «юбилейщиком», однако по приглашениям на важные совещания ходил, а когда новый президент академии, избранный в семьдесят пятом году, которого Палий считал инженером, великолепнейшим инженером, но не столь уж великим ученым, задумал вручить Брежневу высшую награду академии — золотую медаль, Палий насмешливо бросил:

— Любит, однако, государь побрякушки.

Пожалуй, он это даже не в осуждение сказал, а себе в заметку и потому наказал в юбилейный семьдесят шестой год изготовить платиновый медальон Генеральному с текстом, где бы упоминалось, что металлурги всегда считают Генерального своим и потому с почтением приветствуют его семидесятилетие.

Палий рассказывал Кедрачеву с усмешкой, как у старика правителя от тусклого блеска платинового медальона радостно вспыхнули глаза.

Да, конечно, он мог его поздравлять, мог обращаться за помощью, но внутренне Палий не принимал Брежнева, видя, однако, где-то за ним не до конца исчезнувшую тень усатого самодержца, перед которым так и не перестал трепетать. Тень эта внезапно оживала, покойный восхвалялся чуть ли не открыто, действия в Европе, да и не только в ней, бровастого правителя бывали порой так авантюрно решительны, что начинало снова пахнуть кровью.

Однажды Палий, вздохнув, сказал Кедрачеву:

— Эх, Владимир Петрович, запомните, дорогой, когда в Россиюшке жрать становится нечего, народ кормят реформами, обещая разные блага впереди. И что любопытно, мил душа, много находится доверчивых энтузиастов.

Странно, что все это Палий высказывал не кому-нибудь, а именно ему, Кедрачеву, ведь старик знал, что Владимир Петрович связан с Лубянкой, знал или догадывался. Однажды Иван Никифорович так и ляпнул:

— Да вы не смущайтесь, Владимир Петрович, я-то считаю — уж лучше вы, чем другой. При мне ведь всегда кто-нибудь был. Но об одном человеке я жалею, умнейший был, однако сам, мил душа, выкопал себе могилу.

Тогда Кедрачев не понимал, о ком идет речь, и только нынче узнал — речь шла об Эвере… Да, страшная, тяжкая судьба. Как, впрочем, и у Антона Михайловича Кенжетаева, хотя вот оказывается, что живет-то он под чужой фамилией, и давно живет. Обнаружилось это в одной из бумаг покойного Палия…

Ох, как не прост был Иван Никифорович, какие только нити не держал в руках, и не все, далеко не все узелки, завязанные им, распутаешь. Не так уж много было за ним реальных открытий, хотя считался основоположником не одного направления, — это и в учебниках есть, но направления эти, немалым количеством людей созданные, объединялись одним именем — Палий. И ничего не поделаешь. И за рубежом на любом конгрессе он встречался с почетом, к нему приходили ученые разных стран, считали за честь беседовать, и он принимал это как должное. Кедрачев без труда различил, что во время вольных бесед Иван Никифорович легко давал рекомендации тем или иным ученым страны, кого следует публиковать в престижных журналах, а кого надо бы и придержать, и к советам его прислушивались. Ведь настоящего-то ученого у нас признавали по количеству публикаций за рубежом, а не в своей стране; вот, мол, такой-то авторитет мирового значения, а этот — местный гений. Да, мало кто понимал, что степень значимости ученого частенько определял не кто-нибудь, а Палий, и тут никакие рекомендации академии не помогали. На каком-нибудь приеме подкатывал к Палию редактор всемирного журнала с толстой сигарой в зубах и будто мимоходом спрашивал: а вот такого-то вы знаете? Стоило Ивану Никифоровичу поморщиться пренебрежительно, как редактор благодарно кивал, и Кедрачев знал: названному ученому на страницы этого журнала не пробиться, на нем уже клеймо «чужака», хотя работа у того самого автора первоклассная.

Такая уж власть была у Палия. У себя дома она могла и пошатнуться, а вот в Европе или Америке имя его авторитетно и слово его в большой цене. В последние годы Палий выезжал редко, посылал Кедрачева, и там, за рубежом, Владимира Петровича принимали как посланника Палия и прислушивались к нему так же. Теперь и он мог, если нужно было, кое на кого бросить тень, а то и открыть пути в мир «большой науки». Мог. Однако же вот Кенжетаева упустил, не придавал Антону Михайловичу большого значения, а должен был, обязательно должен был держать его на контроле, ведь вот Палий в объединении единственный академик, Кенжетаев — член-корреспондент, а Кедрачев и равные ему — лишь доктора наук… Но так уж случилось, что Кенжетаев словно бы все время находился в стороне, в число приближенных Палия не входил, занимался своим сектором, читал в двух институтах лекции, ни в каких баталиях не участвовал.

И все же Кедрачеву неясно было, почему именно Кенжетаеву Палий решил передать объединение. Кенжетаев вовсе не походил на того человека, который — с точки зрения самого же Палия — может быть руководителем большого научного комплекса, которому все подчинено снизу доверху и который никогда не потерпит ни бунта, ни инакомыслия. Палий был вежлив, корректен, не повышал голоса, не опускался до угроз, но стоило ему бровью повести, как любой противник исчезал с его глаз; им отработаны были многочисленные методы, позволяющие ему без особой натуги убирать неугодных. А Кенжетаев виделся Кедрачеву человеком мягким, уязвимым, совсем иного стиля, чем сам Палий. Почему же он?.. Почему?..

Да разве можно это допустить? Конечно же, Ника права, только сам Кедрачев способен повести объединение, он знает все его закутки, знает, кто чем дышит, и способен с первых же дней дать практике реальные результаты, ведь их немало накопилось в резерве объединения. Стоит только двери распахнуть, и многие люди будут ему благодарны, даже начнут возносить его, и сразу откроется: Палий многое сдерживал намеренно, дабы никто не оказался по способностям выше его. А тут простор, тут — свобода, и время нынче такое. Ведь недаром поговаривали в объединении: вот в других институтах люди ничего не боятся, говорят открыто, там и выборы, и столкновение мнений, а у нас как молились на Палия, так и молятся.

Иван Никифорович об этих разговорах знал, относился к ним с насмешкой, а однажды высказался перед Кедрачевым:

— Однако же много у нас кликуш от демократии развелось. Ну, пусть пошумят. Когда шумят — это не страшно, это пары выпускают. Сколько на свете живу, все время речи слышу о демократии. Да о ней, пожалуй, толковать-то начали сразу после родового строя, а может быть, даже и до него… В академии вот выборы испокон веков. Только нет и быть не может таких выборов, чтобы ими управлять было нельзя, мил душа. Да и кого выбирают? Опять же — лидера, то есть некую единицу, который при любом контроле все же единственный будет держать реальную власть в руках. А в науке… в науке всегда должна быть фигура, несущая главную идею, все остальное уж работает на нее. Вот нынче фигур-то маловато стало, и поползло все в разные стороны. Куда без лидера общество-то двинется? Да никуда, застынет на месте. А кликуши-разоблачители? Ну, да пусть пошумят… Пусть…

И Кедрачев в душе соглашался с ним, Палий всегда оказывался прав. Конечно, он должен разгадать загадку завещания Палия, он и разгадает ее.

Кедрачев закончил бритье, нашел флакон с туалетной водой, обтер подбородок и вернулся в кабинетик. Было уже светло. Он выключил лампу, собрал документы, сложил их в сейф, заставил книгами, а нужную папочку взял с собой и направился к Нике в спальню.

Она лежала, обхватив подушку, прижавшись плотно к ней щекой, обнаженная, только одеяло было зажато меж ног; видимо, спала беспокойно — простыня скомкана. Он постоял, разглядывая ее; вот же — некрасивая, со складками на животе, а вызывала в нем такое желание, даже сейчас оно вспыхнуло в нем. Владимир Петрович присел на край кровати, провел рукой по щеке Ники, и она медленно открыла глаза, они были еще туманны, в них не отражалась пробудившаяся мысль; Ника бесстыдно потянулась, и тогда словно озарение вернулось к ней:

— Ты… прочел?

Она приподнялась на локте, заглядывая ему в глаза.

— Да. Вот это, — протянул он ей папочку, — очень важно, ты спрячь где-нибудь у себя. Лучше в Москве… Хорошо?

— Да-да. — Теперь она села, прикрылась одеялом. — Господи, какой у меня будет жуткий день. Припрется Ксюшка, грымза паршивая. Она еще не знает, что дачу отец мне оставил, а не ей, хотя она и старшая. Можешь представить, какой разразится скандал… Папа в свое время все для нее сделал. Сумел отправить вместе с муженьком почти на десять лет в Австрию, потом на четыре года в Нью-Йорк… Если кто и был рядом с отцом всю жизнь, то это я. А теперь начнется… «возня гиенья на костях гения». Ну, ничего, есть твердое завещание, заверенное нотариусом. Хотя я вовсе не исключаю, что Ксюшка затеет суд. Да черт с ней. — Она указала на папочку. — Тут важное?

— Очень, — ответил он. — И не для чужих глаз.

Ника улыбнулась; когда она улыбалась, ее тонкие губы открывали ровный строй зубов, улыбка ее была необычна и хороша. Она неожиданно порывисто обняла его, прижалась горячим телом, поцеловала.

— Господи, как хорошо, что ты у меня есть. Я хочу, чтобы ты лег, — иона торопливо начала расстегивать на нем рубаху…

А через полчаса они сидели на кухне, Ника, завернувшись в халат, быстро сварила кофе, позавтракали молча, Владимир Петрович оделся и вышел на крыльцо. Несмотря на все хлопоты и тревоги последних дней, на тяжкую ночь, он чувствовал себя бодро. Все же у него крепкий организм, он еще способен на многое. Если и в самом деле ему удастся занять место генерального директора, то неизбежно и избрание в академию.

12

А в сорок девятом… Вот что было в сорок девятом.

Скрипел старый вагон, когда поезд набирал скорость. Казалось, еще немного, и сооружение на колесах рухнет. Гуляли сквозняки, но и они не могли развеять тяжкого запаха пота и грязной одежды. Пассажиры лежали на верхних, багажных полках и даже внизу, на полу, под нижними. Минуло четыре с половиной года, как кончилась война, а люди все двигались и двигались куда-то: кто на запад, кто на восток. Проводники, обнаглев, за плату пускали безбилетных даже в плацкартные вагоны. Потом этих пассажиров грабили контролеры, важно расхаживающие в черной форме по два, а то и по три раза на дню. Ночью ходить опасались.

Арон лежал на своем месте, на второй полке, когда сверху стащили моряка с костылем два здоровых контролера, от которых несло водкой и луком. Белолицый морячок сам был с похмелья, долго не мог понять, что от него хотят, а когда понял, заорал во всю глотку, стуча костылем. Выкатив глаза, он выплевывал ругательства с такой яростной силой, повторяя уж подзабытое «Крысы тыловые, обозные суки!», что вагон замер. Однако на контролеров это не произвело впечатления, они ловко заломили морячку руки за спину, толкнули в проход.

— Гестапо! — взвился морячок и ударил головой контролера в подбородок. Тот крякнул, осел, а морячок уже замахивался на него костылем. Но в это время черноволосый капитан умело схватил его за руку:

— Зачем шумим, генацвале!

И тут же повернулся к контролерам:

— Тельняшка из госпиталя едет. Какой билет? Зачем билет?

Контролер смотрел зло, потирая подбородок, но напарник сказал примиряюще:

— Да ну его, контуженого.

Они ушли, а капитан усадил рядом с собой моряка:

— Дурак! Домой едешь. Тогда зачем орешь? Войне давно конец. Понял?

— Понял, — покорно ответил морячок и снова полез на полку.

Капитан посмотрел на Арона черными, твердыми глазами, и Арон сжался под этим взглядом. Капитан, видимо, это почувствовал, усмехнулся:

— Трусишь?

Арон молчал, но капитан ждал ответа.

— Голова болит, — плаксиво ответил Арон, и ему самому сделалось противно от своего жалобного тона.

Капитан брезгливо поморщился и отвернулся.

Арону стало совсем худо, он сжался, отодвинулся от края полки к стене; ему захотелось стать совсем незаметным, даже прозрачным, уменьшиться до пылинки, чтобы никто его не видел, не слышал дыхания. Та бодрость, что было возникла у него в подвале у Чугуна, исчезла, он выброшен в свет божий никем и ничем не охраняемый, ни от чего не защищенный. Никто больше им не интересовался, а ему все мнилось — с него не сводят глаз, будто наблюдают в камерный глазок. Когда ему нужно было в туалет, он терпел до последнего, спускался с полки осторожно, стараясь пройти по проходу, никого не задев.

Он понимал: больше никогда не сможет двигаться так, как вышагивал по двору, по Ордынке, держась независимо, готовый всегда ответить обидчику, а сейчас… если даже плюнут ему в лицо, он утрется и пойдет дальше. И от этого он испытывал еще большее омерзение к себе.

В грязном туалете с мокрым полом он вытаскивал документы и снова прятал в тряпице на животе — так научил его Чугун, он просматривал их и боялся: а вдруг все же, когда начнут проверять, обнаружат подделку.

Прибыли в Свердловск ночью. Хмурый вокзал тяжело ворочался в бессоннице, в залах ожидания лежали на скамьях с высокими спинками, на которых вырезано было еще довоенное «НКПС». Лежали и в проходах, баюкали детей, храпели, стонали, а в углах в полутьме, расстелив на плиточном полу газеты, пили водку и играли в карты стриженые люди. Их синюшные, небритые лица были безразличны ко всему окружающему. Иногда кто-нибудь вставал, нырял, как тень, за скамьи, потом возвращался, гордо клал «на банк» часы или сумочку, и игра продолжалась. Двое дежурных милиционеров поглядывали в их сторону, но подойти не решались.

Арон не спеша обошел зал, увидел свободный затененный угол, отгороженный массивной урной, пристроился полусидя, задремал. Его разбудил сильный луч света, бьющий по глазам. Он прикрылся рукой от фонарика, и тогда луч скользнул в сторону, в глазах рябили цветные кружки.

— Документы.

Двое милиционеров смотрели на Арона. Подступила тошнота, он пересилил себя, расстегнул на животе рубаху, вынул из свертка паспорт и диплом.

— Кенжетаев Антон Михайлович, — прочел вслух милиционер, перелистал странички паспорта, не торопясь принялся за диплом, в это время Арон почувствовал — его может вырвать, в животе начались спазмы, а тело сделалось липким. «Если поведут — не пойду, — вдруг решил он. — Пусть пристрелят тут… на месте. Пусть!» Эта истеричная мысль неожиданно придала ему бодрости, и когда милиционер спросил: «Куда приехали?» — Арон сразу же нашелся, вспомнив название завода, о котором слышал еще в школе:

— На Уралмаш.

Милиционер вернул документы и доброжелательно сказал:

— Через час пойдут трамваи.

По мере того как эти двое удалялись и комочек света от фонаря бежал впереди них, тошнота отступала и внезапно вспыхнула радость: «Силен Чугун! С документами — порядок». Но все же страх еще томил душу.

Трамваи загромыхали, когда едва засинело. Он вышел на площадь, огляделся; снег лежал на газонах и у заборов, возле остановок было суетно. Он не решался сразу двинуться туда, мелькнула мысль: а вдруг ищут? Могло ведь и так случиться: пьяный Лещенко после того, как спустил на них собак, уехал, а утром очухался, решил скрыть от чужих глаз эту страшную казнь, хотя бы завалить мусорной дрянью трупы. Если это так, то они наверняка их пересчитают, и если не обнаружат одного… Конечно, так может произойти. Но ведь тогда и Лещенко поплатится. Арон слышал в тюрьме, как рассчитываются с теми, кто допустил побег… Он постоял, обдумывая все это, и вздохнул: ну, что будет, то будет.

Прежде чем решить, куда ехать, двинулся к забору, на котором было навешано несколько досок с одинаковой надписью: «Требуются». На каждой из этих досок было наклеено множество бумажек, среди них и самодельные, и отпечатанные в типографии, была и афиша с надписью «Уралмаш». Он прочел список профессий, в которых нуждались… Конечно, он мог бы направиться и туда, но уж очень солидный завод, не миновать серьезной проверки, надо бы куда-нибудь потише.

Он долго стоял подле забора, так и не решив, куда двинуться. Рассветало, дул ветер. Хотелось есть. Он сел в первый попавшийся трамвай и прильнул к окну. Проплывали хмурые улицы с редкими пешеходами, грязный туманец висел над ними, сверкнул черной водой пруд, еще не застывший, и сразу улица расширилась, в вагон стало набиваться много народа, толкаясь и бранясь. Арон проехал еще две остановки и с трудом выбрался на волю. Перешел улицу, прочел название «Пушкинская», мельком подумал: «Как в Москве», зашагал по ней, пока не обнаружил надпись над подвальчиком «Пельменная». Он нырнул в парное, теплое помещение; узкий зал был пуст. Сел за столик в углу, покрытый нечистой скатертью, над ним было окно, за которым шаркали ноги прохожих.

— Что будем? — услышал он голос официантки.

Перед ним стояла низкорослая, грудастая, с румянцем во всю щеку девица, смотрела озорными серыми глазами. От нее шло тепло здорового опрятного человека, она хоть и не улыбалась, но радушие исходило от нее. Арону вспомнилась шашлычная на Ордынке, там все ему было знакомо-перезнакомо, но таких крепких, налитых девушек не видел — замотанные, потные женщины обычно бегали меж столиков. Он невольно улыбнулся впервые за последнее время. Наверное, ей понравилась его улыбка.

— Деньги-то у тебя есть? — неожиданно по-свойски спросила она.

— Есть.

— Ворованные небось?

Он хохотнул:

— С чего взяла?

— Вроде бы из зеков. Да нет, не похож.

Арон провел по стриженой голове, сказал серьезно:

— Из больницы я.

Она еще раз пригляделась к нему:

— Оно, конечно, не варнацкая у тебя личность, если по карточке. А так… кто вас знает? Стопку подать?

— Пожалуй. Ну и пельменей, конечно.

Она принесла стопку водки и тарелку с пельменями, обильно политыми сметаной.

Он приподнял стопку, но под ее взглядом задержал руку, спросил:

— А со мной?

— Да я бы, — хмыкнула она, — однако работа. Это ныне тихо. А к обеду — круговерть. Только и мотайся, инде где. Гаметь одна. Мужики на ор нынче хлесткие.

Он выпил, стал есть, а она все не отходила, слегка прижимаясь к нему теплым боком, это ее тепло было сладко и приятно.

— Ешь не как простой, — сказала она, улыбаясь. — Ты кем робишь?

— Инженер. По металлу. Хочу хорошее место найти.

— Так на заводах сейчас все в желанке. Только стукнись. Вакуированные отбыли… Ну не все… Однако недостача рук большая… Только, видать, ты приезжий. А с жильем худо. Общаги и те забиты. Ночевать есть где?

— Найду… Тебя как звать-то?

— Клавдией.

— Ну, а меня Антоном.

— Вот и познакомились, — хмыкнула она. — Чем-то любый ты мне… Не найдешь где ночевать, приходи завзяко просто. Я тут недалеко живу, на Энгельса. Сейчас адресок черкну…

— Одна живешь?

Она хмыкнула:

— Не-а, у тетки. Я ж с Полевского. Может, слышал? Там тоже завод. Северский… Вот он-то уж ныне совсем обезлюдел. Места там красны. Иногда автобусом езжу. А тут у тетки припечилась. Она больна, уход нужен. Живем с ней, занавеской огороженные… Наробилась она на торгово-проводящей. Вот и меня пристроила. Деньги у нее завсегда живут… Ну, надумаешь — приходи. А то слышишь, меня кличут.

Арон расплатился, еще посидел; уж очень не хотелось покидать это теплое, приветное место, но чувствовал: после еды и водки его может разморить. Надо уходить.

Дул сырой, насыщенный гарью и влагой ветер, он не развеял тумана. Люди спешили, толкались. Он двинулся, сам не ведая куда, пока не очутился у кубического здания, охраняемого милиционерами. Город гудел, закопченное небо висело над ним, на трамвайных и автобусных остановках толкались люди. Он постоял на углу; из серой мути, насыщенной грохотом металла и гулом моторов, возник худощавый, сутуловатый человек в бобриковом пальто, дернул горбатым носом, под которым чернели короткие чаплинские усики, и, прижав к груди портфель, осклабился:

— Товарищ Каминский!

Арона словно ударили ножом в живот, резкая боль чуть не согнула его. Но усатенький тряс его руку:

— Рад, рад, весьма рад… Вы к нам?.. Ну конечно! Наш шеф очень просил товарища Палия прислать стоящего парня. Ну чудесно! — он быстро взглянул на часы. — Мне в обком. Давайте вон там, у почтамта, в два часа дня. Будет машина. А сейчас я побежал, побежал…

Он и в самом деле побежал чуть вприпрыжку и тут же исчез в серой мути, как и возник. Кто он? Откуда?.. Арон не знал его, не помнил лица… Надо бежать, бежать из этого города! Залезть в какую-нибудь нору.

Ведь этот хмырь, не найдя его подле почтамта, будет звонить. А если обратится в институт… Там скажут, там все ему скажут. И это неважно, что Арон числится в покойниках, его могут найти, хотя тому же Лещенко, а может быть, и другим, кто работает в органах, невыгодно его искать… Но и над ними есть контроль… Бежать! Куда? И он сразу же вспомнил разговор с официанткой. Полевское. Северский завод… Конечно же, там нужны люди. Это ведь не город, а поселок. Ехать на автобусе…

Он расспросил у прохожих, где автобусная станция.

Ехал и думал: а может, и пронесет, может, усатенький решит — обознался.

13

В Полевском народ жил сборный. Местные, уральские больше по своим домам, с огородами, скотинкой; хоть и работали на заводе, однако в сенокосную и уборочную пору уходили из цехов, и никакими страхами, угрозами ареста за прогулы остановить их было нельзя, так тут издавна повелось. Умные начальники это понимали, а с глупыми расправлялись — такой уж тут был народ; расправлялись так, что и виновного не найдешь: цехи-то старые да за войну совсем обветшали, несмотря на бесконечные ремонты. И если неугодному человеку какая-нибудь болванка на голову свалится, кого винить? Жили тут и сосланные немцы Поволжья, те больше работали электриками или у сложных станков. Жило много татар, это народ крепкий, выносливый, уходил на самую тяжкую работу в горячие цеха, да и много других приблудных людей — заводу-то руки нужны. И в отделе кадров не очень были разборчивы, в прошлом человека дотошно не ковырялись, ведь стоящих работников приманивал разросшийся за войну Свердловск, откуда многие рабочие, эвакуированные из Ленинграда, с Украины, вернулись домой, а места в цехах оставили пустыми.

Его направили в мартеновский; начальник, хромой, косоглазый, с плоским лицом, поглядел документы, прищурился хитро, спросил:

— Ха! Из Москвы?.. От бабы, что ль, бежал?.. Русский, а вроде бы татарскую фамилию носишь, да и мордой… Вон нос крючком. Ну да хрен с тобой. На копровое отделение пойдешь. Там у меня второго начальника угробило, бог даст — уцелеешь.

— А жить где?

— Да где хошь… Вон у нас бараки в войну поставлены, да и довоенные есть, в них больше немцы и татары обитают. Сунься туда. Коменданту подмажешь — угол найдешь. А нет — пока в бытовке ночуй. Лавки есть, вода. Чего еще надо? Шамать в цеховую столовую ходи. ОРС кормит. Ну, пошли, покажу, где копровое отделение.

Оно помещалось неподалеку от мартеновского цеха под открытым небом, сюда подходила железная дорога, сваливали металлолом, несколько сварщиков резали его не спеша; стоял старый пакет-пресс.

— Какая же тут хренотень, — сказал начальник. — Лом разный везут. В нем то снаряд, а то мина. Пакет-прессом прижмет, вот и рванет!.. Не боишься?

— Попробую, — неопределенно ответил Арон.

Начальник захохотал:

— Ну, давай, давай пробуй, только поимей в виду, мне шихта все время нужна… Ну, живой будешь и недодашь — я с тебя шкуру снимать начну, вот такая хренотень.

Так он и начал. Жил в бытовке, где всегда стоял запах формалина — в нем полоскали сталевары ноги, прежде чем пойти под душ, было тут сыро, но тепло. Арон отхватил себе два одежных ящика, держал в них барахло, а в цеховой столовой кормили хорошо.

На второй день в пакет-прессе и в самом деле взорвался снаряд, урона большого не нанес, однако чинить пакет-пресс пришлось. Он подумал: тут, однако, и в самом деле можно не дожить даже до весны — и удивился: что же прежние-то начальники не додумались до сортировки? Подсобники есть, кран есть, надо сортировать металл, тогда и беды не будет. Он сам первый на сортировку и полез. Мин и снарядов в металлоломе оказалось целый арсенал. Арон заставил начальника цеха позвонить военным, те приехали, оглядели богатство, сказали: дадим саперов, тут всем польза. И дела пошли. Начальник цеха, вместо того чтобы обрадоваться, испугался, тогда Арон решил пойти на прямой разговор. Начальник сказал:

— Вот что, паря, я тутошний, а ты москвич. Вон у тебя диплом. Мне такой и не снится. Чего доброго, комиссия какая нагрянет, меня сымут — тебя поставят… Давай я тебя в заводоуправление, а? Директор — мой родич, послушает. В бараке комнатенку получишь. Тебе, конечно, в отдел к главному инженеру идти, только ты там тоже не больно высовывайся. У главного техникум да война. Вот такая хренотень.

Кабинет главного выглядел странно: стены его были обиты листами рубероида, окрашенного в зеленый цвет, — этим пропитанным картоном или кроют крыши, или применяют как изоляцию, а тут — обивка. Потом Арон узнал: главный боялся сырости и сам придумал такую отделку. Стояли коричневой кожи потертые кресла, длинный стол для совещаний и письменный с телефонами.

Главный кутался в черную телогрейку, под которой виднелась хорошая шерстяная гимнастерка с накладными карманами, воротник по-армейски подшит белым. Главный был лобаст, с болезненными, проваленными щеками и въедливыми темно-зелеными глазами, говорил хрипло, в груди у него временами сипело, словно воздух выходил через невидимый клапан.

— Ты отчего беглый?

Арон сидел на краешке стула. Приучил себя молчать, быть покорным; в бытовке, где он ночевал, ему кто-нибудь ради забавы врезал мокрым полотенцем, он сносил; иногда, чтобы его не трогали, ставил бутылку, постепенно к нему привыкли и даже ласково звали: Антошик.

— Я не беглый, — ответил он. — Личное у меня.

— Ха, — хмыкнул главный, — а ежели я кадры запрошу, чтобы тебя оголили? Может ведь и запахнуть.

Арон покорно вздохнул, сказал:

— Запахнуть может от каждого.

Главный внезапно расхохотался, прищурил глаз, на котором дергалось веко, спросил с придыханием:

— Сталина видел?

— Было. На демонстрации.

Голос главного снизился до шепота:

— Верно, он рябой?

— Далеко, не разглядел. Студенты близко не шли.

— А я думал: может, брешут, что рябой. — И неожиданно без всякого перехода спросил: — В бытовке во сыро жить? Спину да ноги можно просвирить. И не положено. Ну, лады, — он пошарил по столу. — У меня бумага из министерства есть. На науку переходить требуется. Лабораторию ставить приказ. Мне она на хрен. Технолог есть, и кранты. Робили в войну и до войны, сталь давали, ничего. Но приказ — он приказ. Верху виднее. Юзгаться-то с лабораторией у меня некому. Понесешь?

Арон подумал, сказал:

— Понесу.

— Ну тогда сегодня и оформим. А из бытовки — вон. Сейчас в барак поедем. Еще записку в ОРС черкну, штоб тебе вохренку со склада дали. Мороз прихватит — не отзимуешь в своей одежонке-то.

У главного была «Победа». По рытвинам и ухабам добрались до бараков. Главный ступил на твердую дорогу в белых бурках, запахнул дубленый черный полушубок. Навстречу ему семенил низкорослый мужичишко, небритый, в лохматой шубейке, большой ушанке, у него было странное лицо — чуть удлиненное, с горбатым породистым носом, но мятое, с красными глазками, чем-то напоминал он спившегося актера. От него несло перегаром.

— Ну, ученая голова, — сказал главный, — ты што-пошто так зеленую лакаешь? Дух от тебя за версту, как из бадьи с самогонкой.

В словах главного не было злости, говорил он чуть насмешливо, даже, как показалось Арону, какая-то нотка уважительности проскользнула в голосе.

— Так ведь свадьба вчера была, — ответил комендант.

— Еще раз унюхаю — выпру, — все так же беззлобно сказал главный. — Вот, Николай Степанович, я тебе заведующего новой лабораторией на прожитье привез. Московский житель. Так что ты ему камору найди немедля.

— Да у меня… — было заикнулся Николай Степанович.

— Сказал! — хрипнул главный.

От этого хрипа комендант даже присел, но тут же засеменил к бараку, открыл поющую на несмазанных петлях дверь, и зловонное облако пара выплыло из коридора.

— Вонищу, однако, развел, — поморщился главный.

— Ахмедовы капусты заготовили, она смердит. Велеть очистить?

— А жевать что будут? — пробурчал главный. — У них ведь семеро по лавкам.

Они прошли по скрипучему полу коридором с тусклым светом, по обе стороны его тянулись двери — крашеные, облупленные, обитые войлоком, а одна даже листовым железом. Комендант загремел ключами, отворил комнату.

— Резервная, — сказал он. — Больше нет.

То была узкая каморка, в ней умещались железная койка, тумбочка, этажерка, небольшой стол. На койке навалены грязные матрацы, на беленных известью стенах — подтеки, с потолка на голом пыльном шнуре свисала лампочка, в окне одно из стекол было выбито и это место заделано фанерой.

— Приведешь в порядок, — сказал главный. — Белье дашь, одеяло. К вечеру товарищ Кенжетаев сюда переедет…

Арон считал — ему повезло. В бараке чуть ли не каждый вечер затевались драки, визжали женщины, надрывались дети, матерились мужчины с татарским и немецким акцентом. Арон в такую пору старался не выходить из комнаты, только пробегал в уборную, стоящую во дворе. Умывался у себя: раздобыл старый умывальник, таз, ведро, воду носил из колонки. Николай Степанович в знак особого расположения разрешил ему пользоваться электрической плиткой.

Барак словно бы не заметил вселения Арона, может быть, жильцы его не очень-то хотели общаться с инженером, живущим в отдельной комнате, да Арон и не старался, чтобы его замечали. Он был тенью. Парня с Ордынки больше не существовало; по неуютной земле ходил худощавый, горбоносый, замкнутый в себе человек, шапку он носил так, чтобы почти не было видно его лица, воротник вохренки поднят, даже когда нет ветра и сильного мороза.

Ему дали помещение под лабораторию, выделили двух занятых собой женщин и вроде забыли. Хотя иногда звали на совещания; садился он там в темный угол.

Он был, и его не было. Постепенно, вглядываясь в людей, он обнаружил: таких, как он, вовсе не так уж мало. Они скользили почти бесшумно по улицам, обходили стороной драки и очереди, любое скопление людей. Иногда они встречались в клубе, приходя на киносеанс перед самым началом, и уходили из зала чуть ли не последними, стараясь никому не мешать. Незаметные. Люди с отрешенными, незапоминающимися лицами. Что заставляло их быть такими?.. У каждого свое. Некоторые и родились ими. Быть незаметным — защитить себя от многих неприятностей. Тут не до тщеславия. Осторожность, только осторожность.

В барачной каморке Арон не позволял себе вспоминать происшедшее с ним, но напор памяти порой оказывался сильнее, и сквозь оболочку настоящего прорывались подробности.

Как в горячечном бреду, он видел восточного волосатого человека, жующего чесночную колбасу, рыгающего и хохочущего: «Ты, Жилет, мелко плаваешь. Я выйду. Попомнишь! Мне знаешь что товарищ Багиров сказал? Он сказал: кунак. У нас это дорогого стоит, когда такой человек… У меня в горах все было. Я тебе не кто-нибудь, не какая-нибудь беспартийная шваль. Мне люди лапу лизали, баранов везли, вино, коньяк… Ты такого и не нюхал. Если у тебя большой пост, да еще в горах, — ты большой человек. Меня в Москву сам Багиров учиться послал. Ты проверенный, сказал, вернешься, сказал, на очень важное место поставлю. А одна собака… недобитая, понимаешь, ягненком прикинулся, вместе со мной приехал и наклепал. Сам троцкист, сволочь. Замаскировался. Но забыл: настоящий коммунист должен быть и настоящим мусульманином. Мы не один род, кто про это забыл, с корнем вырвали, до седьмого колена. Так сказал товарищ Багиров: на нашей земле могут жить только те, кто верит в эту землю и в заветы отцов. Вот вся мудрость. Выйду — прольется кровь. Это наш закон. И следователь это понимает. Он сказал: помоги, пока здесь, ты ведь коммунист. Как можно не помочь? Следователь знает: я выйду. Может, завтра, может, сегодня. А там… там увидим, кто где будет».

Эти воспоминания накатывали, как тяжелейший кошмар. Они соединялись с тем, что он слышал в камере. Там тоже были такие, кто клялся партией, верили — они выйдут, потому что только партия их может освободить, и там, на свободе, они сделают все, чтобы пролилась кровь их врагов. Это усиливало страх.

Арон понимал: надо победить его в себе. Но как? А вдруг опять объявится человечек с короткими усиками, прижимающий к себе портфель, выплывет, как в тот раз, из серой мути… А может, и не было человечка, может, все это привиделось?..

Он мотался по цехам, торчал в лаборатории, сам соорудил приборы, помогли и механики. У него мелькнуло, как улучшить присадки. Написал бумагу, принес ее к главному, тот долго ее читал, спросил:

— Никому не показывал?

— Нет.

— Ну хорошо. Перепиши популярней для отчетности…

Он начал обдумывать то, что начал делать у покойного Махта. Пожалуй, в этой лаборатории можно засесть за теорию. Теперь у него была ясная цель. Стал писать. Не всегда это удавалось сделать в лаборатории, приносил рукопись домой.

Постепенно ему стала нравиться тихая мышиная жизнь. Он не заметил, как наступило лето, и однажды, в июньскую субботу, к нему постучался Николай Степанович. Был он трезв, но одутловат, вошел, потирая руки, сказал:

— А что, Антошик, не хочешь завтра на зорьке порыбалить? Тут озерцо есть. Такую уху сварганим.

— У меня и снастей нет, — смутился Арон.

— Да тут имеются. Охота мне с тобой порыбалить. Ну, сделай милость.

Арон понимал: затея непроста, что-то крылось в красных глазках, смотрящих в упор. Вообще Николай Степанович всегда выказывал ему свое почтение, да и к другим не был особенно придирчив, только любил выпить на дармовщинку, и когда его не звали в компанию, то стращал выселением. Его звали. Ведь не поймешь, всерьез или так, несли ему бутылку, а он принимал ее с таким видом, будто делал одолжение. Только к Ахмедовым не приставал. Арон как-то зашел к ним за солью; кроватей в комнате не было, а низкие, во всю стену полати, на них одеяла и подушки, вся семья спала вместе на этой лежанке; бедность ощущалась во всем.

Арон давно понял: Николай Степанович человек не злой, но опустившийся, в нем иногда проскакивало нечто аристократическое, и пьяным он часто говорил с немцами на их языке. Мог вставить и английское словцо. Однако комендантов принято бояться, как и иных людей, от которых хоть как-то зависело житье-бытье. Сегодня добр к тебе человек, а мало ли каким он обернется завтра? Вдруг зло закипит в нем, настрочит бумагу, и ты со скарбом, с детишками — под открытым небом. А защитить некому. Не станут люди из-за другого себя подставлять. Хоть и висят по всем заборам в городах доски со словом «Требуются», да не везде дадут жилье, не везде и кадровик пустит за проходную.

По утрам, едва прогудит над поселком зазывной гудок, двинутся на смену работяги, хмурые, невыспавшиеся; сливаясь в единую массу, толпа вползает в ворота проходных и растекается по цехам. Замкнутые, тяжелые лица, и висит над ними невидимая черная сила, заставляющая гнуть долу головы: и в себя заглянуть тяжело, и оглянуться окрест страшно. Хоть и нет конвоя, а словно бы он и есть: опоздай или пошли подальше начальника — можешь и куска хлеба лишиться, можешь и сгинуть ночью. Хоть и невелик поселок Северский, да и город Полевской, а все же нет-нет да прогремит по темной улице с тусклыми фарами «воронок», потом лишь только слух пойдет: уволокли такого-то синефуражники, увезли в Свердловск — значит, без возврата. Только вот к Арону судьба оказалась милостива. Там, за чертой, из-за которой не выберешься, он похоронил в себе тайну. Но иногда в каморке у него мелькала мысль: а ведь и на воле тяжко, пожалуй, не легче, чем за чертой. Вроде тут все дозволено: ходить по улицам, пить, есть, когда хочешь, а страх, он все равно где-то радом, и если ужалит, то до такой боли, что хоть вой, а выть нельзя.

Что же нужно коменданту?

— Мне бы поработать надо, Николай Степанович, — виновато сказал Арон.

— Да наробишься еще, — беспечно махнул рукой тот. — Я с шоферюгой Васькой договорился — до озера по утрянке на полуторке нас докинет. Я тебе стукну часиков в пять. Бутылку только возьми да припас какой.

Место, где они очутились на рассвете, было так хорошо, что Арон поначалу замер, ослепленный увиденным: озеро было кругло и зеркально гладко, в нем отражались вершины елей, а по самому центру, словно на дне, лежало неподвижно пышное розовое облако; созревшие травы дурманили запахами голову, и веселый переклик птиц заглушал все иные звуки.

Николай Степанович, в брезентовой куртке, сапогах, был не в меру подвижен, ловок, глаза его просветлели.

— Во басина! — мигнул он.

Арон не понял. Тогда Николай Степанович пояснил:

— По-здешнему — красота.

У Арона невольно вырвалось:

— А вы что, не здешний?

Николай Степанович хмыкнул:

— Это потом. Давай снасти забросим. Самый должен быть клев.

Они быстро наловили рыбы, тут была и плотва, и окуни, попались две щуки. Николай Степанович привез с собой котел, соорудили костерок, повесили над ним котел…

Выпили, принялись за уху; розовое облако растаяло в озере, открыв бездонную глубину. Роса сходила с трав, и над луговинками подле леса затрепетало марево: то желтоватое, то похожее на едва приметное зеленое пламя. Было покойно и хорошо. Николай Степанович еще выпил. Арону пить не хотелось, он ощущал легкость и приятность, но где-то в нем держался стражем немой вопрос: а почему это нынче даровал Николай Степанович ему такой день?

Что сокрыто за этим?

А тот не спеша покурил, сыто икнул. Внезапно с глаз его сползла хмельная муть, в лице четко проступила непростая порода, которую отметил Арон еще при первой встрече. Комендант сказал ласково:

— Ты, Антоша, такую книгу читал — «Человек меняет кожу»?.. Ну и хорошо, что не читал. Писатель вражиной оказался. Однако интересно, вроде бы названием книги сам о себе сообщил: поменял, мол, братцы, кожу, а душу… душу менять не думал. Вот так.

Арон внутренне сжался, но сказал с ленивым безразличием, словно его разморили под солнышком еда и водка:

— К чему это?

— Вот ты послушай, — приободрился Николай Степанович. — Про завод наш мало кто знает. Я знаю… Ну, еще люди есть. А так пришлые вкалывают, и все. А ведь здесь когда-то такое железо делали, что англичане его покупали. Потом все порушили к едрене фене. Вот от домны башня осталась, как крепостная. С любовью клали, узорно. Однако когда завод закрылся, окна в домах заколотили. Вымер народ. И не подняться бы заводу во веки веков. Взяли его опять же англичане. В книгах не пишут, в школах не учат, что сам Дзержинский в двадцать пятом годе многие заводы в наших местах, рудники и другую промышленность англичанам в концессию отдал. Называлось акционерное общество «Лена Голдфилдс Лимитед». Они будь здоров размахнулись. Двадцать два миллиона золотых рублей вбухали в дороги, заводы. Брали много. Может, не поверишь: из добытого золота нам только семь процентов отчисляли, а от стали, чугуна — пять. Зато заводы ожили, железная дорога, люди работу получили. Народ в Северский хлынул. У англичан контора в Москве. А сюда они русских направляли, однако дело знающих. Я в двадцать шестом году прибыл. Все же сын Степана Николаевича Терехина. Может, слышал? Специалист по пламенным печам. Прибыл я в эту «Лену Голдфилдс» от немецкой фирмы «Демаг», у немцев учился. Потому по-ихнему шпрехаю. Вот мы тут и клали мартены. У фирмы свой секрет кладки был. Печи ведь до сих пор стоят. Хоть и ремонт, а стоят, сталь варят. Вернулся сюда и управляющий Чеканцев. В революцию его повесить не успели. Храбрый был человек. Не испугался вернуться. Однако лучше его завод никто не знал. Да тут и генералы инженерные вкалывали. В лишенцы их записали, но дело-то они делали. Народ наелся, окреп. На заводе порядок полный. Так жили до тридцатого или тридцать первого, точно не вспомню. Беды начались, когда крестьянство в наши сытые места с голодухи поперло. Уже людишки всякие шныряли, шептали: пора у англичан завод отбирать, хватит, похозяйничали. И случись беда. Сгорел Васька Шахмин. Работал на домне, стоял на завалке колосников. Ну и огонь рванул, его дверью сшибло, весь он сгорел, кроме ног, — они в сапогах. Вот и понеслось: «Долой «Лену»!» Забастовка. И все… Сейчас дня не проходит без аварий — никто не рыпается. А тогда такую кашу заварили… Говорят, в Москве суд был над англичанами. Шептали, правда: Васька без стакана к домне не шел… Ну не с ним, так другое бы случилось. Полюбовно с «Леной» разойтись не желали. Индустриализация, чего там. Сами с усами. Меня, как чуждого, тоже выперли. А потом за вредительство срок впаяли. Продержали до войны. Я как отвоевался, так сюда. Поглядел на печи, на завод. Нет, думаю, куда мне в начальники идти. Да и не возьмут. В коменданты приняли. Живу. За вами доглядываю. Только, Антошка, я тебе честно скажу: не будет больше такого порядка, какой при «Лене» был. У англичан завод отобрали, а порядок не сохранили. Это точно. Ну да хрен с ним.

Он налил себе еще водки, выпил. Глаза его по-кроличьи закраснелись.

Арон спросил:

— А генералы куда делись? Чеканцев?

— На кудыкину гору, где вышки стоят. Там и косточки их сгнили. Неужто не понял? Нельзя им было индустриализацию делать. Нельзя!.. Ладно, дела эти прошлые, только я, Антошка, к тебе приглядываюсь и все голову ломаю: а ты под какой же кожей ходишь?

— Под своей, — твердо сказал Арон.

— Тогда дурак.

— Почему?

— Почему, почему, почемушеньки, — пропел Николай Степанович. — Я ведь твое сочинение читал.

— Как?

— Придурка не строй, — строго сказал Николай Степанович. — Зашел к тебе да прочел. Труда-то. Ты что, для забавы такую махину наворотил?

— Нет. Главному показывал.

— Да твой главный про физическую химию никогда не слыхал. Только глотку умеет драть. Эх, Антошка, я человек гиблый, но разум не весь потерял. Скажу тебе: ты Богом целованный. Бери свои записки и дуй в Свердловск. А там в институт физики металлов. Говно институт, но люди в нем имеются. Найдешь профессора Мезенцева Леонида Станиславовича. Друг детства моего. Отцов ученик. Скажи: я послал. Не для себя, не для тебя, Антошка, делаю, а чтобы хорошие мысли на бумаге не сгнили…

Арон мучился несколько дней: поверить или не поверить Николаю Степановичу? И все же решил: пора вылезать из норы.

14

Прибыл Арон в полдень. Над городом нависла каменная жара, воздух насытился дурманной гарью. В такую погоду можно и не застать начальников в институте. Однако Леонида Станиславовича Мезенцева он нашел в его кабинете, где было полутемно и прохладно: толстые стены здания старинной кладки не давали возможности ворваться жаре. Полный человек в серой толстовке насмешливо смотрел на Арона. Был он гладко выбрит, голова лысая, круглая, с небольшой вмятиной у лба, черна от загара, крупный нос облупился на солнце.

— Ну-с? — спросил он, когда Арон представился.

Ему было неловко под насмешливым взглядом профессора, восседавшего за столом, заваленным бумагами, журналами, книгами. В центре стоял массивный чернильный прибор из малахита.

— Я бы не решился, — проговорил Арон. — Но Николай Степанович Терехин посоветовал… вот… показать вам, — и Арон протянул рукопись.

Некоторое время профессор смотрел на пачку исписанной бумаги, насмешка исчезла из его глаз, он налил воды из графина в стакан, пил крупными глотками, роняя капли на толстовку.

— Он… живой? — шепотом спросил профессор, но тут же спохватился: — Ах да… Глупо! Где же он?

— В Северском. Комендантом работает.

— Как комендантом?.. А-а-а… Ну-ну…

Мезенцев сидел некоторое время молча, потом подвинул к себе пачку «Казбека». Когда закуривал, руки его дрожали.

«Трусит», — неприязненно подумал Арон, тут же рассердился и внезапно понял: сейчас способен наговорить этому профессору грубостей; ставшая привычной робость словно отпустила. Даже подумал: «Обматерю лысого и уйду. Черт с ним!»

Но профессор пришел в себя, тяжело вздохнул:

— Слава богу, что жив. — Тут же озабоченно спросил: — Как он?

— Пьет, — жестко сказал Арон.

Профессор почесал темную голову, пробормотал:

— Я ему многим обязан… Его отец… Да что там! — с тоской протянул он, но тут же спохватился, снова посмотрел на рукопись, сказал решительно: — Хорошо. Прочту. Сегодня же. Приходите завтра утром.

Арон понял: профессору надо побыть одному. Уж очень он ошарашен.

Он вышел из института, взглянул на часы: мог бы еще вернуться в Северский, переночевать, а утром опять на автобусную станцию… Но он так долго не был в большом городе, не толкался на улицах, не ел даже мороженого, так долго не чувствовал свободы, что захотелось побродить праздно.

Добрался до центра, постоял на углу у старинного, в готическом стиле здания, окрашенного в зеленый цвет; с этого угла виден был большой пруд, огороженный гранитным парапетом; на углу у входа в сквер стояла гипсовая девушка с веслом, а на небольшом полуострове высилась башня, напоминающая корабельную надстройку. Неторопливо скользили по воде голубые лодки.

Мимо Арона двигалась толпа, исчезая за густыми деревьями парка: хохочущие девушки, парни в клетчатых ковбойках и широких серых брюках из льнянки. Все они выглядели красивыми, беспечными, как на экранах довоенных кинокомедий. Хотелось влиться в поток, чтобы закрутил он в легкой, беспечной жизни под ярким солнцем… Он городской житель, любит уличное движение, толкотню, мелькание глаз, улыбок, обнаженных рук и ног, любит начать с приглянувшейся девицей беспечный, ни к чему не обязывающий разговор. Если он удастся, пригласить посидеть где-нибудь на веранде, где подают воду, мороженое или пиво, заглянуть в малознакомые глаза, чтобы попытаться разгадать, стоит ли с ней и дальше вить словесную вязь. Бог весть чем кончится эта игра, может статься — в ней не будет проигравших, победят оба, и это увенчается забвением, когда умирают все невзгоды, хотя потом они снова воскреснут. Но то будет неизбежной платой за ласку и отрешение от земного.

И вдруг он вспомнил: если сейчас перейти улицу, миновать сквер подле массивного серого здания, охраняемого милиционерами, где бьет фонтан, а на клумбах горят кумачовые, торжественные канны, как флажки на демонстрациях, то можно выйти на Пушкинскую улицу, там есть «Пельменная» в подвале. Вовсе неплоха эта округлая сероглазая официантка Клавдия.

На этот раз за столиками народу было много, две потные подавальщицы сновали меж ними.

— Будьте любезны, а Клавдия…

— Выходная, — зло бросила пожилая официантка и побежала по своим делам.

Адрес у него был; прохожий указал, где улица Энгельса. Можно добраться пешком. «А, была не была».

Проезжую часть побили машины, тротуар сложен из каменных плит; было немало деревянных домов, некоторые из них вросли в землю. Вот и дом, который ему нужен: низ каменный, беленый, с грязными пятнами, а верх из черных, толстых бревен.

Арон поднялся по скрипучей лестнице, постучал в дверь. Никто не ответил. Дернул ручку, оказалось — открыто. Из глубины коридора тянуло паром, как при стирке. Арон двинулся туда и сразу же увидел Клавдию, простоволосую, в бюстгальтере, опоясанную фартуком. Она склонилась над железным корытом, яростно терла белье о стиральную доску.

— Эй! — крикнул он и засмеялся.

Она вскинула голову и замерла, лицо красное, глаза немного припухли.

— Шо? — спросила она, и он понял: она его не узнала.

— А не «шо», — передразнил он, — сама приглашала, адрес дала, а сейчас…

Клавдия стряхнула с рук мыльную пену, внимательно вгляделась, но все же не узнала.

— Привет из Полевского, — весело сказал он.

Теперь она смотрела на него настороженно:

— А чей же ты?

— Сам свой… Кормила ты меня в прошлый год. Инженер я. Ты же и посоветовала в Северский ехать.

И она вспомнила:

— Стриженый?

— Он!

Она откинула голову, засмеялась, упругое ее тело заколыхалось, на щеках образовались ямочки.

— О-хо-хо… Да разве узнаешь. Вон какой кудряш баской! Тогда болезный был, а сейчас ядровый. А ты где в Северском-то?

— У Николая Степановича в бараке комнату дали.

— С чужеродными? А пошто в дом к кому не пошел?

— На постой не хотел. В бараке хоть и камора, но своя.

— О господи! Дык я управлюсь, а ты в комнату. Вон дверь направо.

Минут через двадцать они сидели за круглым столом под рыжим абажуром с кистями, пили водку, закусывали селедкой, квашеной капустой, разваристой картошкой. Клавдия рассказывала: тетка ее померла, комнату ей оставила, так что она нынче невеста с приданым, тут же расспрашивала о поселке, но Арон мало что мог ей рассказать. Клавдия смеялась: приняла его тогда за блатного, не поверила, что инженер. «Все блатные инженерами или бухгалтерами прикидываются». Он показал ей заводской пропуск, она внимательно его просмотрела, кивнула: «Наш».

— А что же ты блатного в гости звала, адрес дала?

— Сама не знаю. Пришелся… Ну вот… А ты что ко мне? Иль в Северском дролиться не с кем?

— Да ты мне тоже пришлась тогда.

— Чем же? — довольная, спросила она.

— Добротой.

Она засмеялась:

— Через это и пропадаю. — И тут же запела: — Дроля нажил, дроля нажил, дроля нажил новую, ему долго не забыть меня, ветроголовую. — И, неожиданно оборвав песню, с тоской проговорила: — Ох, Антошка, пропащая я баба. Ко мне только пьяные лапаются. А я ведь взамуж хочу. Только мужиков всех поубивало, а новые не подросли. Ты-то меня такую не возьмешь.

— Не возьму. И не потому, что не нравишься. А я сам по себе должен быть. Один.

У Клавдии набежали слезы на глаза, потом она потянулась к Арону, обняла, прижалась лицом к груди, зашептала:

— Ой, и сладкий ты мой! Как же мне худо, дуре! Кто бы мне жальливой попался. Ох, любила бы… Ох… — И, вся прижимаясь к нему, снова запела: — Эх ты, милочка, любаночка, накажет тебя Бог. За то накажет тебя Бог — за неверную любовь! — И сразу потянулась к нему губами: — Целуй! Только жарчее целуй…

Он проснулся от птичьего щебета за окном. Клавдия спала, обняв его; ее гладкое лицо было умиротворенно; он послушал легкое, спокойное дыхание, подумал: в эту ночь к нему вернулось нечто важное, былое, его одарила женщина новой силой и уверенностью — не угасло молодое, человеческое в нем, и, наверное, только женщина, ее доброта способны возрождать такое. Ее ласки и любовь, даже краткая, но все равно светлая, как родник живой воды, могут укрепить веру и даровать надежду, потому такая близость священна и надо хранить ее в душе. Сведет ли их еще когда-нибудь жизнь? Может, и не сведет. Но чистая радость останется в памяти как благодарность судьбе.

Он тихо встал, чтобы не потревожить ее, оделся, вышел на утреннюю улицу. Обнаружил неподалеку чугунную колонку, умылся под ней, провел по подбородку. Конечно, ему придется заглянуть в парикмахерскую, прежде чем ехать в институт.

…Он прибыл рано, но все же решил пройти в кабинет профессора. За столом Мезенцева сидела очкастая старушка, она приветливо улыбнулась, осведомилась: не Кенжетаев ли перед ней? Уверившись, что это именно он, она сообщила: профессор ждет его у себя на квартире. Живет он в большом доме на улице Ленина, это в сторону ипподрома, и протянула бумажку с адресом.

Он ехал трамваем и беспокоился: видимо, Мезенцев захворал, может, и не прочел работы. Поднялся на третий этаж, повернул ручку старинного механического звонка, тот рыкнул, как неисправный трактор; сразу же раздались шаги, дверь отворил Леонид Станиславович. Был он в легком полосатом халате, с обнаженной грудью, на которой синела наколка — якорь, оплетенный канатом.

— Прошу, — хмуро сказал он, тут же запахнул халат и, видимо, уловив удивление Арона, пробурчал: — Дурость молодости…

Он провел Арона в комнату, где стояли стеллажи, забитые книгами, письменный стол и кожаный диван с высокой спинкой. Леонид Станиславович подумал и положил на телефон две «думки», указал место на диване Арону, сам сел рядом. Некоторое время молчал, хмуря лоб, и при этом казалось, что впадина на его смуглой лысой голове делалась глубже; шмыгнул носом, сказал:

— Работа сильная. И школа у вас… Крепкая школа. Почерк мне знаком. Уж очень индивидуален. Только, — он перешел на шепот, — про Эвера в газетах было. Ведь он учитель ваш?

Арон понял: если открестится от Эвера, то профессор перестанет ему верить. Ведь у Эвера действительно была сильная школа.

— Да, он.

— Вы об этом никому, — снова прошептал Леонид Станиславович. — Я знаком с ним был. Нынче не знаешь, кого вспоминать, кого нет. Да и людей, которые бы в школах разбирались, мало… очень мало осталось. — И тут же заговорил в полный голос: — Конечно, ваша работа — готовая диссертация. У нас в институте таких работ не сыщешь… Но то, что вы заводской инженер, очень хорошо. Связь науки с практикой. Модно. Недавно вот в «Правде» статья была, как директор МТС кандидатскую диссертацию защитил. Грохот такой, будто новый Эйнштейн объявился… Но надо бы вам, Антон Михайлович, хоть пару статей сделать. Без этого нельзя. Вы сами отберите две главы да присылайте мне. А потом уж защиту будем готовить. Дела у нас неторопко делаются. — Он помолчал и осторожно шепнул: — Как же вы в Северском оказались?

Арон молчал, смотрел на полку, где стояли фотографии солидных людей; среди них был и его бывший директор Палий. Правда, встречался с ним Арон мало, слишком далек от него был этот известный на весь мир академик.

— Впрочем, можете не отвечать, — проговорил Леонид Станиславович, — я в личное не влезаю, — и только сейчас заметил, куда устремлен взгляд Арона. — А-а, — протянул он. — Эвер-то у Палия работал… А вот рядом с ним — Терехин Степан Николаевич, — он указал на портрет строгого человека в очках, с аккуратными усиками, лобастого, с гордо вскинутой головой. Что-то в этом лице отдаленно напоминало Николая Степановича. — Большого, очень большого ума человек. Да и сын его… Жаль, ох как жаль Николашу. А что, ему больше не выпрямиться?.. Господи, да что я спрашиваю? Годы уж… А между прочим, у меня его книга есть. Я сохранил. Вот, пожалуйста, — он протянул руку, взял книгу в сером переплете, видимо, заранее ее приготовил; черными буквами на ней крупно стояло: «Теория пламенных печей». — Конечно, устарела книга, но все же… Я берег. Опасно было, а берег. Кланяйтесь ему…

Он встал, проводил его до дверей и внезапно сказал совсем тихо:

— Николаше лучше ко мне не наведываться. Могут старое помянуть. А вот это, — профессор протянул конверт, из которого выглядывали сотенные, — передайте ему. Если надо, еще помогу, — говоря это, он отводил глаза.

Арон быстро сбежал по лестнице, вдохнул горячий уличный воздух, а по телу пробежали мурашки озноба. «Боятся! Все боятся!»

Он направился к автобусной станции, надо было ехать в свой барак. «Черта с два я пришлю ему статью. Черта с два… Нужен мне он!»

Пока ехал, злость оседала, как едкая пыль, и становилось тоскливо. «Конечно, боятся… Еще бы не бояться». Разве сам он не мечтал стать невидимым, он, человек в чужой коже, убитый и воскресший? В любое мгновение с него могут содрать эту кожу, и тогда… Удушливый смог страха висит над улицами, городами, полями, лесами, вползает в людские души, и нет от него спасения. Даже когда люди смеются, целуются, поют песни — страх окутывает их, ведь каждый знает или догадывается, как непрочна его жизнь на этой земле, в одночасье она может обернуться так, что тебя силой втолкнут в пределы ада и там ты сам признаешь за собой любую вину, которую тебе навяжут… За что же гневаться на Леонида Станиславовича?

Едва Арон умылся с дороги, переодел рубаху, как к нему явился Николай Степанович. Был он хорошо побрит, свеж лицом, хотя веки все же припухли; одернул заношенный парусиновый пиджачок:

— Ну как, Антошик? — И голос его дрогнул, выдав волнение.

— Хорошо, — ответил Арон. — Мезенцев высоко работу оценил. Говорит, защищать надо.

Николай Степанович даже подпрыгнул как-то бочком, по-козлиному, и всхлипнул радостно:

— Ну вот! Ну вот! Леня зря не похвалит. Он ас. Ты ему верь, верь…

— А я и поверил, — ответил Арон. — По этому случаю, Николай Степанович, и дернем. Я вот с собой и колбаски хорошей привез…

Они сели за стол, выпили, Николай Степанович все умильно смотрел на Антона.

— У меня ведь глаз наметанный, — говорил он. — Только начал читать, понял: крепкая работа. Мне ли не понять?.. А то, что Леня деньги прислал, — это хорошо. Он от добра. Я знаю… Мы с ним, бывало, и последним делились. Все к нему съездить хотел, да думаю — наведу тень на плетень. Он профессор. Я о нем в газетах читаю. Меня сковырнуло, а его зачем подставлять?.. Ему одна доля выпала, мне другая. Живу в своей норе. Думаешь, почему я в Северский вернулся, где меня каждая собака знала? Да просто был я тут инженером, начальником. Не подступись — специалист идет! А теперь в унижении. Комендантишка заводских трущоб. Меня, как собаку, и пнуть можно. Такому не позавидуешь. А если нечему завидовать, то и трогать не нужно. Понял? Поехал бы в другое место. Там народ чужой. Ко мне бы с подозрением. Хоть и воевал, а все же лишенец бывший, лагерник. Вот так.

Арону было жаль его, он стал рассказывать, что видел портрет его отца, и книгу ему Леонид Станиславович с дарственной надписью показывал.

— Что… так на полке и держит? — недоверчиво спросил Николай Степанович.

— На видном месте.

Николай Степанович долго смотрел на налитый стакан, потом дрожащими пальцами отодвинул его от себя и заплакал. Он утирал слезы рукавом пиджака, но все плакал и плакал, дрожа по-мальчишечьи плечами. Арон обнял его, прижал к себе.

— Ну что вы, милый мой, ну что вы… Может, все еще изменится… Зачем вы так?..

Он говорил все это и понимал: слова его никчемны.

Николай Степанович сглотнул слезы, сказал потерянно:

— Все пролетело-проехало. Кранты, Антошка. Мне бы в зоне сдохнуть или от пули на войне. Да Бог уберег. Зачем? Чтоб по клопиному делу хозяйничать? А я ведь многое умел… Ох, многое. А теперь — отброс. Только и всего.

Он неожиданно цепко схватил стакан, выпил залпом и, не сказав больше ничего, пошел из комнаты.

А на другой день Николай Степанович исчез. Его не сразу хватились, думали: уехал в Свердловск или у кого-то из местных отсыпается. Но прошло еще три дня, а его все не было, тогда кто-то из рабочих сообщил: видел, как Николай Степанович пробирался к круглому озеру, но без снастей. Еще два дня прошло, и тогда милиция да несколько барачных жителей решили направиться на поиски. Николая Степановича нашли висящим на суку подле того места, где любил он рыбачить. Труп его был изъеден.

Смерть Николая Степановича так потрясла Арона, что он ходил сам не свой, все твердил про себя: я виноват, я напомнил ему прошлое, которое никогда, ни в каком качестве не могло вернуться; Николай Степанович ведь уж смирился с этим, а он… Не надо было рассказывать о Мезенцеве, о книге…

Хоронили Николая Степановича при закрытом гробе, который сколотил Сабир Ахмедов, работавший в преисподней — на канаве в мартеновском, где мало кто выдерживал. Он шел за гробом в первом ряду с женой, пятью детишками и только повторял:

— Ай-ай, такой душа… Ай…

Народу собралось много, со всех бараков; после похорон устроили на дворе поминки, сколотили из неструганых досок стол.

В каморке Степаныча нашли сундучок, в котором лежали затрепанные бумажки, среди них невесть как сохранившийся договор с акционерным обществом «Лена Голдфилдс», фотографии родителей и книга «Теория пламенных печей». Сверху лежал конверт со сторублевками, на нем надпись: «Завещаю сии деньги семье Сабира Ахмедова. На пропитание им не хватает, а завком заботы не имеет». Деньги Ахмедову не дали, сказали: нужны для расследования. Во время поминок рабочие говорили Сабиру: иди требуй. Но Ахмедов не пошел, испугался — будет худо. Арон ничем ему помочь не мог и мучился этим.

Он выпросил книгу «Теория пламенных печей», прочел ее с интересом; написана она была ясным, красивым языком. Таким больше уж не пишут научные книги, часто за нагромождением терминов пытаются скрыть никчемность мысли, а тут все было доступно. И Арон подумал: зря Мезенцев сказал: «Книга устарела», многие части ее все еще свежи. Вот когда Арон напишет статью Мезенцеву, то обязательно сошлется на эту книгу, из нее есть что цитировать.

Статья его появилась в январе пятьдесят первого, а через полгода напечатали вторую… Нет, не быстро движутся дела в науке. Защиту назначили на декабрь пятьдесят второго. Прошла она хорошо, многие говорили: ученые присутствуют на важном событии — заводской инженер защищает серьезную научную работу, которая достойна докторской, это еще одно доказательство, что «стираются грани между умственным и физическим трудом, подтверждая величие социализма». Слова эти попали в газеты.

После защиты все двинулись в ресторан гостиницы «Большой Урал». В длинном зале, посреди которого на полукруглой эстраде грохотал джаз-оркестр, в углу накрыли стол, во главе которого рядом с диссертантом восседал в черном костюме могучий Мезенцев. Он и здесь был хозяином, командовал столом, давая возможность то одному, то другому произносить тосты.

Арон все это слушал с беспокойством: не привык он к подобному. Где-то в середине банкета он поднялся, чтобы пройти в туалет. Из мути табачного дыма навстречу ему двинулся, сутулясь, человек с чаплинскими усиками под остреньким носиком. Арон сразу же узнал его. Это был тот самый прохожий, на которого он наткнулся в первый день приезда в Свердловск. Он и осклабился, как тогда:

— Здравствуйте, товарищ Каминский!

Но теперь Арон не испугался, он хмыкнул, пожал плечами:

— Ошиблись, дорогой. Не знаю такого…

— Да как же так! Я-то вас знаю. И ждал…

Тогда в Ароне вспыхнуло давнее, ордынское:

— А ну, хмырь, уйди с дороги. А то врежу меж глаз, сука!

Усатенький побледнел, отступил. Арон прошел в туалет, умылся, дал себе успокоиться и вернулся к столу.

Он постарался забыть об этом происшествии и, наверное, забыл бы, но в апреле пятьдесят третьего, после смерти Сталина, получил повестку из Свердловска, из МВД: явиться в такую-то комнату. Подумав, решил: никуда не поедет, если чекистам что-то от него надо, пусть являются на завод. Прошло месяца четыре, но вызов не повторился.

А на следующий год он получил письмо от Мезенцева, который стал членом-корреспондентом Академии наук, принял институт в Москве и сообщал, что хотел бы видеть у себя в научных сотрудниках Антона Михайловича Кенжетаева.

Только после этого письма Арон понял: кончилось для него одно время, началось другое.

15

В Москве Арон объявился в пятьдесят шестом. Прописка московская у него осталась, и первым, кого он решил навестить, был Чугун. От него в Полевское пришло до востребования два письма. В одном сообщалось о смерти матери, а другое было грустное и тяжкое, Виктор жаловался на что-то, но на что — понять было нельзя. Арон написал ему, ответа не получил…

Еще не исполнилось ему в ту пору тридцати лет, а уж через хорошую молотилку прошел; впрочем, считал себя счастливчиком: выжил, работал, стал кандидатом наук, имеет опубликованные труды, а в том же бараке он наслушался о таких страшных жизнях, да и видел их, что уверовал — более удачливого человека, чем он, на свете нет.

Арон приехал на Ордынку, прошел в свой двор, он был пуст, и все здесь было так же, как прежде, и на доминошном столике стояла бутылка из-под водки с отбитым горлышком; он прошел к полуподвалу Чугуна, спустился по лестнице, долго стучал, но никто не открыл.

Тогда, подумав, двинулся он к своему бывшему подъезду, поднялся на второй этаж и постоял у черной, затертой клеенчатой двери, нажал наугад несколько звонков. Услышал, как в коридоре перекликались голоса: видимо, спорили, кому открывать; ему внезапно почудилось: вдруг сейчас откроет мама, и у него навернулись слезы.

Открыла Лидия Васильевна, она была одета в хорошо отглаженную белую кофточку с черной юбкой; пышные ее белокурые волосы уложены в прическу башенкой; увидев Арона, она раскрыла рот да так и застыла, потом дернулась, словно ее стукнуло током. Он уж хотел кинуться ей на помощь, но она внезапно пронзительно закричала:

— Мама!

В коридор выскочил незнакомый, усатый и плешивый человек в полувоенном кителе.

— Что происходит?! — гаркнул он.

Но Лидия Васильевна пришла в себя, стремительно покраснела, протянула руку, провела по волосам Арона, прошептала:

— Ароша… Живой?

А через несколько минут они сидели у нее в комнате, она успела куда-то позвонить, сказать, что задерживается, — возможно, у нее было назначено свидание, ведь занятия в школе закончились: лето.

— Господи, ты оттуда вернулся?.. Сейчас многие возвращаются. Это какой ужас — про Сталина. Нам закрытое письмо читали. Я вся исплакалась… Понимаешь, ведь я историчка. Как теперь и что — ничего не понимаю… Тебе в лагере, наверное, досталось крепко? Совсем седой стал, — она всхлипнула. — И мама не дождалась.

Он не стал ей рассказывать свою историю, спросил:

— Витя Чугунов где?

— А-а… Ты не знаешь? У него же отец вернулся. Но раньше. Кажется, в конце пятьдесят четвертого. Он на лесоповале был, потом еще где-то… Так крепкий… Витя его в Крым увез. Они домик купили какой-то завалящий, но в степном месте, не у моря… Кажется, городок Старый Крым называется… Витя в Москве живет, все у нас, в полуподвале. А у отца что-то с легкими, вот он туда наезжает… Крепкий еще старик, но злой. Всех матом кроет, а Сталина просто «ублюдком» называет. Он как приехал, его весь двор боялся. И знаешь: он Витьку выпорол, — она хихикнула. — Посреди двора снял с него штаны и ремнем врезал по старинке. И Витька ничего, на коленях прощения просил. Прямо театр… Все к окнам прилипли…

— За что же он его?

— За блатных. Старик их ненавидит, говорит: всех душить надо. А ему про Витьку нашептали… Но Чугун отца сильно любит. Сейчас к нему уехал.

Они посидели еще немного, попили чаю, и Арон попрощался с Лидией Васильевной, направился в Староконюшенный переулок, куда несколько раз приходил к Рейну Августовичу Эверу, не только после работы, но еще и прежде — студентом.

Открыл ему старший брат Рейна, видел его Арон всего один раз, но запомнил — уж очень был похож Александр Августович на младшего брата: такое же узкое лицо с туповатым носом, волосы с рыжинкой, только не было бородки, и глаза голубоватые; был он без кителя, в белой нижней рубахе, которую обтягивали широкие подтяжки, брюки с лампасами. Выжидающе смотрел на вошедшего.

— Здравствуйте, Александр Августович.

— Здравствуйте… Однако не припомню.

— Я с Рейном Августовичем работал. С ним и арестован был. Мне бы Надежду Рейновну повидать.

Генерал крякнул и неожиданно сильным голосом позвал:

— Надя!

И на этот зов выскочила дочь Эвера, она была худа, в ситцевом платьице колоколом, глаза большие, яркой голубизны и все те же золотые волосы, но лицо чуть посерело, привяло, и как только он увидел ее, нечто давнее, тревожное и печальное, всколыхнулось в нем, ведь она снилась ему когда-то, долго снилась.

— Вы меня помните? — тихо спросил он.

Глаза ее медленно начали наполняться слезами, она взяла его за руку и молча повела в комнату, усадила напротив себя на стул, долго смотрела на него; краем глаза он видел — генерал надевал китель.

— Он жив? — с трудом прошептала она.

Арон молчал, боялся выдавить из себя хоть слово — так ему было жаль эту измученную женщину, смотрящую на него с надеждой, но не прийти сюда он не мог. Единственное, на что он был способен, — достал из кармана пуговицу, ту необычную пуговицу от кителя Эвера, которую когда-то делал Васька-лекальщик, а он подобрал подле трупа Эвера на загородной свалке; он долго бережно хранил эту пуговицу, зная, что рано или поздно принесет ее в дом Эвера, ведь это единственное, что осталось от главного инженера и его учителя. Он положил пуговицу на белую скатерть, вышитую виноградными гроздьями; Надя не сводила с нее глаз. Генерал протянул руку, он был бледен, он все понял и тихо спросил:

— Где это случилось?.. В лагере?

— Нет.

— Расскажите.

— Мне трудно.

— Я приказываю, — жестко сказал генерал; ослушаться его было нельзя.

Арон взглянул на Надю, глаза ее стали сухими, почти с металлическим отливом.

Генерал сел рядом, закурил папиросу, но у Арона перехватило горло; Надя и это поняла, встала, принесла графин с розовым морсом, налила в стакан, он выпил залпом. Рассказывал сухо, стараясь не поддаваться эмоциям, рассказал и об аресте, и о том, как, видимо, по чистой случайности, на час втолкнули Эвера в камеру, где сидел Арон, и Эвер успел ему рассказать, что его бьют обыкновенным толстым, многожильным кабелем по суставам, и почкам, и по шее, все это у него было распухшим, а потом — как их вывезли за город и под хохот конвойных спустили собак…

Надя слушала, закаменев, только пальцы ее были сжаты и острые ногти впились в тело так, что выступили капли крови, но, наверное, она не чувствовала боли.

— Кто этот палач… холуй?

— Лещенко, кажется, Виталий… С Полтавщины. Так говорили…

— Я его найду.

Белое лицо генерала стало наливаться нездоровой синевой.

Надя быстро встала, что-то взяла с буфета, протянула таблетку:

— Выпей, дядя.

Он покорно взял лекарство, запил морсом из стакана Арона, задышал глубже, ему становилось легче.

— Ты что с руками сделала? — тихо спросил он у Нади. — Йодом смажь…

Не отвечая на его слова, она твердо произнесла:

— Мы завтра поедем на могилу отца.

— Там нет могилы.

— Там есть земля… Я знала вашу маму. Она умерла при мне. Мы ходили вместе на Кузнецкий и к тюрьме. Два раза у нас приняли посылки.

— Мне не принесли ничего.

— Теперь я все понимаю. Где вы живете?

— Далеко, на Урале.

— Останьтесь сегодня у нас…

Так он вернулся в Москву. Непонятно, почему большую квартиру в Староконюшенном не забрали у дочери Эвера; может быть, вмешался брат, а может, еще по каким причинам, ведь родственников репрессированных (если они не были сами арестованы) из хороших квартир, как правило, выгоняли и там чаще всего поселялись прибывшие из других городов на работу в Москву люди госбезопасности.

Он прожил в Староконюшенном месяц, ощущая Надю как родного человека; брат Эвера уехал.

Она сама сказала:

— Я хочу, чтобы ты был моим мужем.

Они прожили более тридцати лет, вырастили сына, сейчас у них растут внуки, и вся эта семья по воле рока носит фамилию Кенжетаевых, странную восточную фамилию, к которой никто из них не имеет прямого отношения.

16

Теперь уж и мы будем называть Арона Каминского Антоном Михайловичем Кенжетаевым, ведь проносил он это имя около сорока лет; правда, было время, когда мог вернуть себе прежнюю фамилию, но к той поре вышло несколько серьезных работ, подписанных Кенжетаевым, да и сын и жена носили эту фамилию, менять — мороки не оберешься, вот и оставил ту, под которой волею судьбы он спасся в конце сороковых и начале пятидесятых годов.

Антон Михайлович прибыл в Москву дней через пять после похорон Палия, сам сходил на Новодевичье, возложил на свежую могилу цветы. Ему не хотелось, чтобы кто-либо видел его, и он стоял подле могилы в тонком клетчатом из серой ткани пальто с поднятым воротником, обнажив белую голову, волосы его уже не вились, были уложены ровными волнами. Он долго стоял, глядя печальными карими глазами на земляной холмик, поклонился ему и пошел с кладбища.

Он жил в Староконюшенном переулке, неподалеку от Кропоткинской, в хорошо сохранившемся доме, в большой квартире; окна его кабинета выходили в тихий двор. Он любил свое жилье, любил здесь работать, отдыхать, думать. Надя еще утром подала ему большой конверт из института, предупредив, что ей строго-настрого наказано вручить этот конверт Антону Михайловичу, как только он объявится. Он сразу же и прочел вложенную туда бумагу; это было письмо за подписью нескольких заведующих лабораториями, главного инженера завода и директоров двух филиалов с настоятельной просьбой Кенжетаеву, чтобы он подал на конкурс по замещению вакантного места генерального директора объединения, потому что авторы этого письма видят в этой должности только его, как создателя наиболее прогрессивного и перспективного направления в их науке, да к тому же человека широкого, терпимого к другим, противоположным взглядам. Конкурс еще не объявили, но вот-вот министерство о нем сообщит, и, естественно, выборы проведут строго, по всем правилам тех процедурных порядков, которые приняты ныне.

До посещения кладбища Антон Михайлович не раздумывал об этом письме; зная институтские нравы, он вполне закономерно полагал, что такие письма посланы и другим людям, которых иные заведующие лабораториями и сотрудники предпочитали видеть в директорах. Что же касается Кенжетаева, то его вполне устраивала нынешняя должность начальника отдела, административными заботами он не привык себя обременять, занимался ими лишь при крайней нужде и скорее всего выбросил бы это письмо в мусорную корзину, если б не одно обстоятельство. А заключалось оно в том, что месяца три назад, словно предчувствуя близкую кончину, Иван Никифорович Палий пригласил Антона Михайловича к себе домой, на улицу Горького, выбрав для интимной беседы двенадцать часов дня.

Встречались Палий и Кенжетаев наедине крайне редко. Да, пожалуй, такую встречу можно было бы назвать чрезвычайной, — общение их происходило на ученых советах, заседаниях, директорских совещаниях или же на симпозиумах за рубежом.

На квартиру к Палию пришел Антон Михайлович впервые, открыла ему младшая дочь Ивана Никифоровича Вероника; Кенжетаев видел ее и раньше, да и кое-что о ней знал. Было ей лет сорок. Невысокая, черноволосая, с быстрыми темными глазами и опущенными книзу уголками губ, немного полновата; при некрасивости она производила впечатление приятное, — не в отца внешне пошла, а, видимо, в покойную мать. О ней говорили в объединении: мол, ведет настоящее делопроизводство отца, его любимица; наверное, так оно и было. Встретила она, однако, Кенжетаева не очень приветливо; правда, изобразила улыбку, а глаза оставались строгими, сказала:

— Проходите в столовую. Папа ждет. Если захотите кофе, он на столе, в герметическом кофейнике, там и печенье, и фрукты, есть и вино. А мне, к сожалению, надо бежать, — и она тут же покинула квартиру.

Антон Михайлович прошел в комнату; Палий сидел в кресле с очень высокой спинкой и читал английский журнал, одет был как на выход — в костюме, при белой рубахе, повязанной галстуком; высокий плотный воротничок туго облегал его прямую шею; однако пиджак он снял, оставался в жилете. Он лишь приподнялся в кресле, приветствуя Кенжетаева, и неторопливым жестом указал на стул, тут же осведомился, не выпьет ли Антон Михайлович кофейку. Антон Михайлович без церемоний прошел к столу, налил в чашку кофе, отхлебнул — он был и в самом деле горячим и вкусным. Так, держа блюдечко и чашку, он сел напротив Палия, спокойно ожидая, что тот ему скажет, ведь не зря же звал.

А Палий долго разглядывал его голубыми, непоблекшими глазами и, неожиданно вздохнув, сказал:

— Вот, Антон Михайлович, целая жизнь прошла с тех пор, как мы повстречались. Я ведь вас, мил душа, мальчишкой заприметил. Уж кто-кто, а Эвер, царство ему небесное, людей отбирать умел. Вот перед приходом вашим я в старых записях поковырялся, Ника их в хорошем порядке содержит, так там заметочка о вас есть, о двух ваших первых работах, и очень лестный отзыв. А мне в ту пору немногим меньше, чем вам нынче, было, однако же уж тогда ходил в действительных членах академии, да и обласкан всячески высочайшим повелением был и, может, по той причине круто к молодым относился. Даже крайне круто. Но теперь вижу, что не зря вас выделял.

Антон Михайлович неторопливо отпивал маленькими глоточками кофе, он понимал, что вовсе не ради давних воспоминаний старик пригласил к себе, да и слушать их Антону Михайловичу не хотелось, однако Палий сидел прямо, потирал узкие длинные пальцы, обсыпанные коричневыми пятнами, и, видимо, не торопился переходить к делу.

— Вы ведь на дочке Эвера женаты?

— Да, Иван Никифорович, вот уж больше тридцати лет.

— Красивая женщина. И хорошо, очень хорошо, что не меняете. А то ведь сейчас, мил душа, семьей не очень-то дорожат. Вот моя Ника, хоть и умница, однако же двоих мужей турнула. И неплохие люди были, вовсе не плохие… Я сам с Еленой, покойницей, дай бог памяти, лет пятьдесят прожил. Конечно, и гусарил, да как мужчине без этого, но семью оберегал… очень оберегал. Сын у вас?

— Уже и внуки.

— Ох, как хорошо… Даже очень хорошо. — И внезапно Палий, нажав на ручки кресла, встал, прошелся по ковру в новых черных ботинках, сказал более резким голосом, чем говорил до этого: — Вот, Антон Михайлович, мил душа, я вижу — вы томитесь, гадаете, зачем вас генеральный с эдакой конспирацией к себе зазвал. А до простого додуматься не можете: я-то одной ногой давно уж не на земле стою, все же девять десятков миновало, а это уж кавказский возраст, да мы не в горах живем, а вот на этой загазованной улице. Сам удивляюсь, что до таких годков дотянул. Зажился. Однако сколько веревочке ни виться… Ну вот мы с вами тут о семье. Однако же истинное мое детище — объединение. Нигде нет такого института, с филиалами да с заводиком с первоклассным оборудованием. А ведь я это все еще в войну начал по винтику, по болтику. К нам до сих пор из разных ведомств людишки с генеральскими, а то и маршальскими погонами на поклон ходят. А все почему, мил душа? Да потому — не было такого года, чтобы я вожжи ослабил. В других науках туману напускали, им верили. Ха! Президент академии до того дошел, что на партийном съезде Брежневу докладывал, что грипп в государстве уничтожил. Это он-то, физик? Ему такой грохот устроили, а сам президент через три дня в жесточайшем гриппе и свалился… Балаболов всегда много было. Чего только за ради личной корысти не предлагали! Вот о переброске рек шумят. Да это ведь мелочишка перед гигантскими якобы научными планами. Вот же как разошлись атомщики, мил душа. Хотели в Москве три мощных реактора поставить, дабы они всю столицу отапливали. Тут, мол, и экономия горючего, да и людей столько в котельных держать не надобно. Не детский ведь проект. Безумных идиотов среди академиков хватает. Сколько на это миллионов ушло? А представляете, Антон Михайлович, если бы всерьез клюнули?.. Да ведь, собственно, и клюнули, но Чернобыль отрезвил… Сколько этого всего у нас! А вот мы шли своим путем, так и идем поныне. Знаю, что меня молодые да не очень обученные консерватором обзывают. А им, вишь, р-р-революция нужна. А какая?.. Россиюшка не одну на себе испытала. Чего добилась? Уж не помню, у какого мудреца вычитал: революция пожирает своих детей. Всех и пожрали, да и не только детей, но и племянников, и троюродных внуков. Было!

Голос его дрогнул, он явно нервничал, однако внешне это ни в чем не проявлялось: расхаживал по ковру вдоль обеденного стола не спеша, потирая длинные сухие пальцы.

— Объединение наше ни от одного мирового научного заведения не отстало. И на молекулярный уровень перешли в свое время, и плазмой занялись. Вот и вы немалую лепту внесли. Эдакое словечко нынче выдумали — «застой». Вот там, где глобальные планы сочиняли, вроде тех московских реакторов, так и был застой, хотя они и нынче бахвалятся: у них, мол, самая что ни на есть передовая наука. Бахвалятся, а на поклон все равно к нам идут… ну так вот, мил душа Антон Михайлович, я тут в одинокие часы размышлял: покину земельку, вознесусь в небеса, а на мое место придет некий субчик-голубчик и, чтобы выхвалиться, начнет по примеру российских самодержцев поливать Палия за отсталость и консерватизм да как ухнет, словно ракетой, глобальной идеей для перетасовки созданного, так ухнет, что от удивления все рты пораскрывают и бараньим стадом за ним пойдут. Как же — орденок, или званьице, или еще какую поблажку за липовую новацию получить немало охотников найдется. А потом уж годы пройдут, пока опомнятся, пока увидят, что ракета эта в пух и прах сильнейшее научное заведение разнесла. Так чтобы не случилось этого, я иной кандидатуры, чем вы, мил душа Антон Михайлович, на мое место не вижу. Только вы не говорите мне, что руководитель вы никудышный, держать в кулаке людей не можете. Нынче их, может, и не надо держать, а если надо — возьмете в заместители Кедрачева, он это умеет. На опыте проверено. Но идею, главную идею должны нести вы.

Антон Михайлович слушал с интересом, да и Палия, вот такого Палия, волнующегося, раскрывающего душу, видел впервые. Антон Михайлович без особой симпатии относился к нему, знал цену Ивану Никифоровичу и как ученому, и как человеку, замкнутому на себе, любящему лесть, славу, однако же порой и насмешливо относившемуся и к тому и к другому, державшему при себе такое непробиваемое чудовище, как Кедрачев. Тот усвоил мягкую манеру общения, вечно играет в доброту, однако ж на самом деле начисто бездушен. Этот самый Кедрачев, как ни странно, напоминал Антону Михайловичу усталого следователя из сорок девятого года, не внешне, а какой-то особой манерой поведения, когда за улыбкой и доброжелательностью прячется примитивная суть палача. Впрочем, о Кедрачеве в институте ходило много и хороших слухов, и вполне возможно, Антон Михайлович переносил свою скрытую неприязнь к Палию и на его неизменного спутника… Да, вполне возможно, он был тут несправедлив.

То, что Палий предложил ему стать его преемником, было для Антона Михайловича так неожиданно, что он, торопливо допив кофе, налил себе снова. Надо понять: что же на самом деле кроется за его предложением? Ну, если быть честным, то Иван Никифорович разыскал его в академическом институте, ведущем довольно убогое существование, зараженном, как всегда в таких случаях бывает, густой сыпью склок, но даже в таком институте Антону Михайловичу удалось сделать несколько работ, ставших чуть ли не сенсацией за рубежом. Иван Никифорович предложил Кенжетаеву сектор у себя, понимая, что направление, которым занимается Антон Михайлович, набирает силу и его объединению без него не обойтись, а специалистов в этой области — раз-два, и обчелся. Было это в начале шестидесятых годов. Вот тогда Антон Михайлович впервые близко после сорок девятого года увидел Палия. Ему показалось — академик мало изменился, в нем по-прежнему сохранилась и чопорность, и в то же время легкая ирония. Антон Михайлович не стал таиться и сообщил Палию, что начинал работу у Эвера, скупо описал ему, что произошло с ним после ареста и почему у него ныне иная фамилия.

Палий все выслушал с невозмутимым лицом, однако чувствовалось: в нем происходит сложная борьба, возможно, он себя представлял на месте Антона Михайловича, или Махта, или самого Эвера или же сообщение Антона Михайловича ошеломило его.

— То-то мне показалось ваше лицо знакомым… Только вот волосы…

Антон Михайлович понимал: вряд ли Палий мог его помнить, просто ему хотелось как-то поближе сойтись с Антоном Михайловичем, и он ответил:

— Это у нас семейное… наследственное. Мама тоже поседела за одну ночь, получив похоронку на отца, — и тут же решил нанести Палию неожиданный удар: — А скажите, Иван Никифорович, вы ведь, как директор, академик, не могли не знать, что в институте предполагаются аресты?

— Не мог, — тотчас согласился Палий, — но узнал я об этом, видимо, позднее вас, потому как, мил душа, был вызван на Лубянку. И ваше изъятие, так сказать, происходило без моего участия. Меня вернули в институт, когда все было закончено.

— Но кто-то составлял списки.

— Безусловно. У нас был первый отдел, вовсе мне не подотчетный.

Однако острым своим чутьем, — а оно выработалось в нем в годы скитаний, — Антон Михайлович ощутил: старик что-то недоговаривает, он знает больше, чем говорит. Видимо, и Палий уловил его сомнения, сказал:

— Там, на Лубянке, меня известили, что еврейская нация более не пользуется доверием государства. Но со своей стороны, Антон Михайлович, я хочу вам сказать, что, как честный русский интеллигент, всегда испытывал природную брезгливость к тем, кто пытается ставить одну нацию превыше другой. Мой отец был некогда российским дипломатом и более всего ненавидел черносотенную стихию. Эту ненависть привил и мне. Впрочем, вас-то это не касается… Сколько разных подмен мне в жизни наблюдать пришлось! Их и нынче-то немало.

— А Сталин?

— Тоже подмена, да еще какая! — Палий тонко усмехнулся. — Видимо, у вас неверное представление о моем отношении к этой личности. У меня никогда не было к нему любви, были страх и уважение, как к человеку воли сильной и непреклонной… Но это тема политики. И мне бы не хотелось опускаться до нее.

— Но ведь если я приду к вам, нам не избежать политики.

— Верно. Но то политика иного рода. Она направлена на дело. Я не буду требовать от вас ни преклонения, ни даже уважения, только дело, только оно меня интересует. И я буду весьма огорчен, коль вы откажетесь. Мы ведь более не «почтовый ящик». Чтоб не было неприятностей, оформление возьму на себя.

Антон Михайлович согласился пойти к Палию, довольно быстро сколотил хороший сектор, получил нужное оборудование, и трех лет не прошло, как избран был в члены-корреспонденты. Он знал, что обязан этим именно Палию…

И вот это новое предложение. Взять в свои руки эдакую громадину, суметь не только ее сохранить, но и двинуть дальше… Нет, сейчас он не может на это ответить. Ему нужно время на раздумье да и совет Нади: без нее он таких дел не решает.

Палий его понял, сказал:

— Вижу, что огорошил вас, надобно, мил душа, в себя прийти. Ну что же, подумайте, только я хочу предупредить вас, что соответствующие бумаги, не дожидаясь вашего согласия, я написал. Время нынче горячее. Крикунов слишком много. Могут и перекричать. А мне там, — указал он пальцем в потолок, — если объединение в разор пойдет, очень грустно будет.

— Но почему я? — негромко спросил Антон Михайлович. — Ведь вы далеко не все приемлете в моих методиках.

— Конечно… Но ведь, как нынче говорят, — он усмехнулся и провел рукой по бородке так, словно хотел ее еще больше заострить, — мышления-то я устарелого… — Он коротко хохотнул. — Вы очень активно развиваете молекулярный уровень… очень… А это, пожалуй, нынче главное. Продержите в этом направлении объединение лет пять, далеко вперед продвинетесь. Да я знаю, вы и другим направлениям мешать не будете.

На том они и расстались, и вот сейчас, по приезде из-за рубежа, побывав на могиле Палия, Антон Михайлович, вспоминая тот разговор во всех подробностях, сопоставил его с полученным из института письмом, в котором даже кое-что текстуально сходилось с высказанным на квартире Палием; он сообразил, что именно старик позаботился, чтобы такое письмо было; возможно, среди каких-то сотрудников он и провел нужную работу… Конечно, сегодня вечером они с Надей обо всем переговорят, он и в самом деле не привык принимать таких решений без нее.

Однако же как круты бывают повороты судьбы! Вот Палий в той беседе три месяца назад хоть вскользь, но напомнил ему сорок девятый, и если мысленно вернуться туда и попытаться представить, способен ли был Арон в ту пору предположить, что его будут просить стать генеральным, то это может показаться полным абсурдом… Жизнь не так уж коротка, как порой кажется.

17

Министерство торопило с выборами, торопился с ними и Кедрачев. Решено было провести два тура, потому что поначалу поступило восемь заявлений, но после первого тура остались двое: Кедрачев и Кенжетаев. Было уже начало декабря. Владимир Петрович все это время оставался спокоен, он много раз наезжал в министерство, и там давний его знакомый — заместитель министра, встречал его уже как будущего генерального директора объединения, и если Владимир Петрович выказывал беспокойство, тот ухмылялся:

— Ну что уж ты так демократии испугался! Тебя знают, любят, худого вроде ты никому не сделал, даже вот жалоб на тебя к нам не поступало. А ведь у нас папки целые на иных заведующих отделами.

— Но ведь и на Кенжетаева не поступало?

— Господи, какой же он генеральный?.. Ну сам посуди. В нем и волевого начала настоящего нет. Можно сколько хочешь осуждать эти самые командные методы. Я вот тоже, когда выступаю, осуждаю. Однако же на заводах как было единоначалие, так и будет, и в объединениях тоже, хоть сто советов трудовых коллективов заводи.

Заместитель был седой, благообразный, говорил ровно, с небольшой хрипотцой; у него школа могучая — был и начальником цеха, и директором завода, и начальником главка; шел ровно, не срывался, умел держать людей в руках.

Кедрачев понимал: нынче от министерства далеко не все зависит, раньше зависело — приказ, и все, да и во многих других странах, не только социалистических, директоров научных институтов не выбирают, а назначают, и правильно делают: меньше склок, спокойнее, а снять, если не угодил, всегда могут. Но вот приняли этот новый закон, по которому начальников надо теперь выбирать, через него не перепрыгнешь, а коль так…

Он хорошо помнил слова Палия: нет, мол, таких выборов, которыми нельзя управлять. И Владимир Петрович не сидел без дела, он работал вроде бы как всегда — ровно, уверенно, собрал местком и партком, еще раз с ними пересмотрели списки для заселения в новый дом, чтобы не было обиженных, пришел на совет молодых ученых, произнес там речь: мол, медленно, очень медленно идут защиты кандидатских, у них же всемирно известный институт, и кандидатская должна защищаться до тридцати лет. Предложил план, по которому надо было заслушать научных руководителей, дабы те пошевелились. Молодые приняли его выступление хорошо, но что-то полунасмешливое по отношению к нему оставалось, хотя прямых нападок не было. Особо опасных на выборах людей он отправил в заграничные командировки — ну кто откажется поехать в Англию, Швецию или Штаты?.. Все это он делал без натуги, буднично, словно ничего особого в институте не ожидалось.

Была у него мысль позвонить на Лубянку, но он не знал, кому ныне звонить, его вот уж более трех лет не беспокоили; там сменились люди, и не один раз, да, наверное, и Палий их больше не интересовал. Это прежде грозная организация сеяла панический страх, потом долго еще ее боялись, побаиваются и сейчас, но не так, совсем не так. Да и что эта организация теперь может сделать для Кедрачева?.. Ведь и он-то для нее ничего не делает, а когда выполнял необходимое, то чувствовал себя на важнейшем участке. Коль это нужно государству — он готов… Вообще он прожил свои сорок с небольшим лет правильно, твердо, без всяких шатаний шел по жизни, не интриговал; вон в других институтах всякие мафии, круговые поруки, он же этих темных игр не признавал. Он был при Иване Никифоровиче, выполнял волю большого ученого и охранял его от неприятностей. Он был честен всегда и во всем, в этом убежден. Ну, бывало — на мелких камушках спотыкался, так этого с кем не случается, такое не в зачет.

Кедрачев съездил в вычислительный центр, там по его просьбе прикинули, как могут пройти выборы. Машина показала, что Кедрачев должен получить абсолютное большинство голосов. Но и это его не успокоило. Он размышлял: только он может стать генеральным. Ведь первый тур прошел хорошо. Все права у него. Он мужественно и твердо шел дорогой Палия, он продолжатель его дела, если как ученый он слабее Антона Михайловича — это ясно, то всю программу ушедшего из жизни академика знает только он, и только он способен провести ее в жизнь.

Выборы назначили на субботу, чтобы не останавливать работы лабораторий и завода: коллектив с этим согласился. День выдался скверный, с мокрым снегом, да еще ветреный, ехать на машине было трудно, и Кедрачев прибыл с небольшим опозданием. Он удивился, как много народа собралось, актовый зал был забит, установили стулья в фойе, провели радиотрансляцию в нижний холл; такого сбора он не помнил.

Вел собрание председатель совета трудового коллектива, молодой, тонкошеий, но с густым басом тридцатилетний человек; он сообщил условия выборов, попросил всех быть активными и предоставил слово Кедрачеву.

Владимир Петрович слыл опытным оратором, речь свою он несколько раз обкатал дома, чтобы не заглядывать в бумажки, он и встал-то рядом с трибуной, повернув микрофон к себе, чтобы все видели, каков он есть. Кедрачев сказал, что, естественно, ныне для объединения наступает новая полоса: ушел от них основоположник целого ряда направлений, которые они развивали, но наука всегда в движении, и то, что вчера казалось новым и примечательным, стареет. Вот почему, оставляя прежнюю базу незыблемой, отдавая дань тому, что стало классикой, в институте должен быть открыт широкий простор настоящим новациям. При всем уважении к Палию, выдающемуся ученому и человеку, он не может не указать, что сила его авторитета была так велика, что порой становилась преградой для оригинальных находок молодых; сейчас эти преграды следует снять; и еще он говорил, что намерен всячески улучшать условия труда и быта сотрудников. Говорил обстоятельно, твердо и ощущал полный контакт с залом. Ему задали несколько вопросов, и он на них легко ответил.

Ну, а потом уж вышел Антон Михайлович, пригладил белую шевелюру, несколько недоуменно пожал плечами, сказал:

— Я получил несколько писем от разных коллективов объединения, дабы я выставил свою кандидатуру на выборы. Я это сделал. Все, что я думаю, не раз излагал в своих докладах. А что не излагал, кто работал со мной, тоже знает. Могу принять любое научное направление, кроме лженауки. И не могу принять никакого унижения человеческого достоинства. Вот, больше мне и сказать нечего, — и он смущенно, словно извиняясь перед аудиторией, улыбнулся.

«Слабо, — подумал Кедрачев. — Какое-то мальчишество».

Но Кенжетаеву зааплодировали; Кедрачеву тоже хлопали, но, вслушиваясь в зал, он почувствовал: Кенжетаева приветствуют более активно, и вопросов ему не стали задавать.

А потом все пошло очень быстро: бюллетени были распечатаны заранее, их бросали в три урны, и очередь легко продвигалась. Потом счетная комиссия удалилась, в зале, в фойе, в разных уголках института собрались группки людей, спорили, рассказывали что-то веселое.

Кедрачев отыскал глазами Антона Михайловича, направился к нему; тот был в сером в синюю искорку костюме, смеялся, слушая какого-то весельчака. Кедрачев взял его под руку, отвел в сторону.

— Надеюсь, — сказал он мягко, — что при любом исходе, Антон Михайлович, мы с вами не противники.

Антон Михайлович резко вскинул голову, посмотрел внезапно отвердевшими карими глазами, сказал неожиданно:

— Противники! Абсолютно при любом исходе.

Кедрачев растерялся, однако сумел не выказать этого:

— Как это понимать?

— А буквально, Владимир Петрович, абсолютно буквально. Вы ведь при Иване Никифоровиче состояли. А мы и с ним были противниками.

— Что-то я этого не замечал.

— А потому что смотреть не умели. Меж мной и Палием существовал всего лишь трудовой договор. Как ученого я сегодняшнего Палия не принимал, считал его фигурой, искусственно вознесенной до уровня небожителя. Но при всей его жесткости он умел извлекать выгоду из чужих трудов и потому не мешал таким, как я. То был компромисс. Наверное, не очень чистый, пожалуй, в чем-то скверный. Но, видимо, у меня иного выхода не было. А с вами-то какой у нас может быть альянс?.. Да никакого! Мне ведь Иван Никифорович, — он не без странностей был человек, — намекнул, кем и для чего вы к нему приставлены. И я вам сразу скажу: вот выберут вас нынче, я тотчас со своим сектором из объединения уйду. Под началом, извините, надзирателя работать не сумею.

Вот этого Кедрачев спустить не мог, сказал жестко:

— Не знаю, что вам Иван Никифорович наговорил… Да и наговорил ли? Только совесть моя чиста. А коль не пожелаете со мной работать — держать не буду. Да я и о вас осведомлен, однако тайны хранить умею.

— И о чем же вы осведомлены?

— Хотя бы о том, что живете вы вне закона… Арон Михайлович.

Напрасно он, конечно, это выпалил. Да и Кенжетаев, вместо того чтобы смутиться, всплеснул руками и совсем по-мальчишески рассмеялся:

— Ах, ну и молодец же вы, Владимир Петрович! Ах, молодец! Вот и сами признались… Ну просто чудо! — и он тут же отвернулся, пошел к своей компании.

А Кедрачеву сделалось нехорошо. «Наглец!» — чуть не вскрикнул он, подошел к столу президиума, жадно выпил воды, руки, видимо, у него тряслись, и он облил рубашку.

«Как же это я мог контроль над собой потерять?.. Как мог?» — ругал он себя.

Тут произошло шевеление в зале, быстро начал стекаться народ, задвигали стульями, и вот уже установилась тишина. Председатель неторопливо начал читать протоколы комиссии, в зале словно накалялся от нетерпения воздух, а председатель, соблюдая форму, не спешил; это дало возможность Владимиру Петровичу прийти полностью в себя, он сидел на сцене с невозмутимым видом. И вот наконец огласили результаты голосования. За Кедрачева — чуть более трети голосов, остальное досталось Кенжетаеву; зал сразу взорвался криками, аплодисментами, даже свистом.

И тут Кедрачев поднялся, — все же у него была хорошая школа, — улыбаясь, пошел на Кенжетаева, протягивая ему обе руки; тот, видимо, этого не ожидал, а Кедрачев не дал ему опомниться — не только пожал руку, как это делают борцы после тяжелой схватки, но и притянул к себе. Пусть видит народ, что он вовсе не считает себя проигравшим; он достойно приемлет поражение и готов работать дальше, как и работал; ведь пройдет время — будут избирать и заместителей генерального.

Владимира Петровича оттеснили, на сцену взобралось множество людей, чтобы пожать руку Антону Михайловичу, а он от такого наплыва и в самом деле смутился, бормотал что-то не очень связное, и Кедрачев, воспользовавшись этим, зашел за кулисы, там был выход в коридор. Он направился к себе в кабинет и думал: нет, еще не все потеряно, Кенжетаева должна утвердить коллегия министерства, она и утвердит, но нужно сделать так, чтобы Антон Михайлович отказался сам… А сделать это можно. План у Владимира Петровича созрел сразу, только одному ему не справиться.

Он прошел к себе в кабинет, набрал номер телефона квартиры Палия, раздались гудки — занято. Значит, Ника дома, она и должна быть дома — так они условились. Он закурил, подождал… Вот сейчас и сработает та папочка с металлической застежкой; хорошо, что он попросил Нику снять ксерокопии с каждого из документов, извлеченных им из тайного сейфа Палия. Он ведь и тогда понимал — эти документы рано или поздно пригодятся.

Владимир Петрович снова набрал номер, теперь он был свободен, Ника не подходила долго, потом он услышал ее глухой голос.

— Это я… Ты уже знаешь?

— Да. Как это могло случиться?

— Еще ничего не случилось, — твердо ответил он. — Я сейчас еду к тебе. Жди.

Когда он выходил из института, то увидел, как Антон Михайлович садился в машину рядом с женой; значит, и она приезжала сюда. Ну что же…

Кедрачев медленно вывел машину со стоянки, развернулся, чтобы попасть на набережную, и аккуратно двинулся в сторону центра. Минут через двадцать он уже въезжал в арку дома на улице Горького.

Ника была бледна, уголки ее губ опустились еще ниже, на высоком лбу обозначились поперечные морщины; волосы уложены в новую короткую прическу, и платье на ней было новое, серебристо-серое, с высокими плечиками — видимо, она так уверилась в неизбежности избрания Кедрачева, что готовилась к празднику. Он быстро сбросил пальто, кинул на вешалку шляпу и решительно, твердой рукой обнял Нику, повел в комнату.

— Садись, — жестко приказал он.

Она покорно опустилась в кресло, выжидающе смотрела на него.

— Ты сама утверждала, что Кенжетаев не должен быть генеральным. И мы должны сделать так, чтобы этого не случилось… У тебя папка с документами, кажется, вот здесь, в шкафчике?

— Да… Я достану.

— Ничего, я сам.

Он быстро открыл дверцу, вынул папку; вот и документ, который ему нужен. Да, ксерокопия есть… Оригинал оставим у себя.

— Вот что, Ника… Это письмо твоего отца в Прокуратуру об Рейне Августовиче Эвере надо вручить Кенжетаеву. Обязательно надо… Ты понимаешь?

— Пока не очень.

Она смотрела на него преданными глазами: он давно уж заметил, что ей нравится, когда он бывает с ней крут, и он этим пользовался.

— Антон Михайлович женат на дочери Эвера. Они боготворят его как жертву произвола. А это письмо… Не кто-нибудь, а Эвер составлял списки для ареста. Понимаешь, что это значит для его дочери, всю жизнь прожившей с человеком, которому чудом удалось спастись. А Эвер!.. Тогда палачи любили казнить друг друга по приказу свыше. Казнили и самых высоких, чтобы меньше оставалось свидетелей. Но уничтоженный своими палач — все же палач.

Ника округлила глаза:

— Но это страшно, Володя… У них же внуки…

— Ты ведь сама понимаешь, Ника, когда идет война, все виды оружия хороши.

— Ты хочешь отдать эту бумагу Кенжетаеву?

— Мне он не поверит. Это должна сделать ты… У него будет выбор: или убить этой бумагой жену, или… отказаться от генерального. Теперь тебе ясно?

Она вздрогнула, но в глазах ее не было более страха, она смотрела на Кедрачева с любовью.

Ника поправила прическу, вышла в столовую; Кедрачев прошел за ней, она сняла с тумбочки телефонную книжку, перелистала ее и стала набирать номер. Кедрачев ждал.

— Пожалуйста, Антона Михайловича… Это дочь Ивана Никифоровича Палия. Очень прошу вас… Надежда Рейновна, не так ли?.. Да, спасибо, — голос ее был ровен, и стояла она прямо, и хоть роста была невысокого, в этот момент в ее фигуре было что-то даже величественное. — Антон Михайлович?.. Примите мои поздравления. Однако мне необходимо срочно вас повидать… Нет, Антон Михайлович, к сожалению, дело не терпит отлагательств… Нет, не у вас дома. Насколько я помню, вы живете в Староконюшенном. Ну, вот и встретимся в нейтральном месте — в Доме ученых. Это ненадолго. Через полчаса на втором этаже… До встречи.

Ника положила трубку и посмотрела на Кедрачева, он с силой прижал ее к себе, поцеловал и тут же почувствовал, что лоб у нее влажный: все же этот телефонный разговор дался ей нелегко.

— Я буду тебя ждать здесь.

Она молча кивнула. Он проводил ее до лифта, вернулся и сел в кресло, закурил. Теперь он видел себя в большом зеркале — плотный человек в черном костюме, в белой рубахе при синем в горошек «палиевском» галстуке, скулы его еще более заострились, четче выступили веснушки на переносице; ему показалось, что за последнее время у него увеличились залысины; он курил, поглядывая на себя, и почему-то ему нравилось смотреть на собственное отражение.

В том, что Ника проведет разговор с Антоном Михайловичем так, как надо, он не сомневался. Но сейчас следует думать не об этом… Кенжетаев не просто неуважительно вел себя с ним, но и нагло. И про Палия говорил с оттенком презрения. Так почему же, черт возьми, Иван Никифорович посчитал, что только Кенжетаев может быть его преемником, если, как выразился Антон Михайлович, они были противниками?

В конце концов, он ничего нового не сообщил, Кедрачев и сам понимал, что с некоторых пор Палий стал фигурой более политической, нежели научной, хотя любил подчеркивать свое пренебрежение к политике. Но, наверное, у Палия была и подлинная тоска некогда действительно крупного ученого по настоящим научным свершениям, и уж кто-кто, а он-то знал: именно непокорные, такие, как Кенжетаев, за подлинную науку пойдут на все.

Однако Палий все же не учел: политики, подлинные администраторы еще не ушли со сцены, где разыгрываются настоящие научные драмы, и сохранить и возвеличить институт, по мнению Кедрачева, мог ныне опять же политик, и то, что сегодня толпа не поняла этого, — ее беда, а не его.

Вот и разгадана им загадка завещания Палия; хорошо, что они с Никой утаили его, но он, Кедрачев, еще не сдался, у него есть шансы для победы, а уж когда он победит… Ну что же — победителей не судят.

18

Еще задолго до начала выборного собрания Надя забеспокоилась; при ее ровном характере это было необычным, и Антон Михайлович не выдержал, усадил Надю на диван рядом с собой, взял за руки, сказал:

— Ну вот что, хватит таиться. Я ведь вижу — ты не в своей тарелке. Что произошло?

У нее повлажнели глаза, она с усилием сглотнула, ответила:

— Ужас, что творится… Какие-то звонки самого низкого пошиба. Я сначала не поняла, подумала — это о Юре. Позвонила ему, спрашиваю: сын, у тебя все в порядке? Он смеется, говорит: тебе что, сон дурной приснился, мама? Тут нечисто что-то, Антон, очень нечисто. Я вот про дядю Александра вспоминаю… Не было бы чего-нибудь такого и с тобой. Газеты переполнены всякими статьями о мафиях… Ну зачем тебе нужно это директорство?

— В принципе не нужно. И если бы был подходящий человек… Но отдать все в руки Кедрачеву — это подставить под удар много порядочных людей.

Он с трудом ее успокоил, но подумал: она не зря вспомнила про Александра Августовича, то, что произошло с ним, и поныне страшной тенью висит над семьей.

Александр Эвер приехал ранней осенью из Пахры, где у него была дача, прошел к Антону Михайловичу, одетый в гражданский костюм, хрустел пальцами от возбуждения; веки его, обрамленные рыжими ресницами, были красны.

— Я его нашел, — сказал Александр Августович. — Представляешь, так долго искал и нашел.

— Кого?

— Лещенко Виталий Трофимович… Тот самый. Изувер. Справка точная, не сомневайся… Ну ни за что не угадаешь, кто он сейчас! А вот, первый секретарь райкома на Полтавщине. В том же самом районе, где он когда-то в комсомоле работал… Ну скажи! Вот оборотень. И что ты думаешь: проходит как жертва культа. Его в начале пятьдесят третьего замели… Они ведь там у себя тоже чистки делали, друг друга харчили. Видимо, он им надоел к тому времени или варварские выдумки его иссякли. Но не шлепнули гада, а в лагерь. В пятьдесят четвертом освободился, получил реабилитацию, в партии восстановили. Ну, он к себе. И вот, пожалуйста, — первый секретарь райкома. Да он такую карьеру начнет делать, мы с тобой и очухаться не успеем, как в члены ЦК выйдет… Поехали, Антон, к нему. Поехали… Подведем черту. Ты его помнишь?

— Помню, хоть и недолго видел. Левая бровь рассечена. Такой здоровый блондин, краснощекий…

— Точно, таким мне его и описали… Ну не могу я, Антон, нормально по земле ходить, пока эта гадина жива. Как вспомню про брата… Душа огнем горит…

— Поедем, — согласился Антон Михайлович. — Через месяц. Я вернусь из Лондона, сразу и поедем…

— А отменить нельзя?

— Билеты куплены. Конгресс. У меня там доклад… Подожди месяц, очень прошу. Ну куда он денется?

— Трудно ждать, но подожду, — согласился Александр Августович…

И все же он не дождался Антона Михайловича. Если бы еще служил, то, наверное, легче бы пережил этот месяц, а то находился в отставке, и, видно, нетерпение мучило его.

Все, что произошло дальше, Кенжетаев узнал от Нади и друзей Александра Августовича, узнал главное, остальное можно было представить, понимая резкий и решительный характер бывшего командира стрелкового корпуса, носившего в себе два осколка. Он надел генеральскую форму, прихватил небольшой чемоданчик, под китель сунул трофейный «вальтер» и прилетел в Полтаву, там задерживаться не стал, нанял такси и прямиком к районному центру, а был он от Полтавы в семидесяти километрах. Страда закончилась, но еще везли зерно на элеватор, чернела вспаханная зябь, и на полях гудели машины, подле садов лежали курганы яблок — в такую пору сельский секретарь должен быть на месте. Городок, куда приехал Эвер, раскинулся по холмам, и центральная улица усажена высокими старыми каштанами, а сам райком находился в двухэтажном старинном здании с множеством балкончиков.

Кабинет секретаря оказался на втором этаже. Александр Августович, оставив внизу у дежурного чемодан — кто задержит генерала? — поднялся на второй этаж, прошел в приемную, где сидела машинистка и красивенький, прилизанный мальчик, видимо, помощник. Увидев Эвера, тот сразу вскочил, голосок у него оказался писклявенький, да и в жестах было нечто женское… «Вот, гад, подобрал же себе».

— Виталий Трофимович у себя?

— Я доложу, — заискивающе выскочил из-за стола помощник, но Эвер махнул рукой, сказал:

— Сидеть!

И, пройдя мимо ошеломленной секретарши, решительно открыл большую дверь, обитую красной искусственной кожей, которую в ту пору достать было нелегко; вошел в кабинет с длинным столом, укрытым зеленым, а в конце него стоял тоже большой стол, уставленный всякими безделушками, и прямо под портретом Хрущева восседал Лещенко. Он лающе смеялся, держа трубку, однако Эвера увидел и, пока тот шел ковровой дорожкой, приподнялся, проговорил в трубку:

— Ну ладно, бывай, тут у меня гость высочайший. — Бросив трубку с особым шиком, так, что она точно угодила на рычаги, радушно улыбаясь, краснолицый, налитой, с соломенными волосами и действительно с рассеченной бровью, протягивал Эверу пухлую руку: — Откуда же такой высокий чин?

Эверу было уж под семьдесят, однако силой он обладал недюжинной да ловок был, потому ладони не пожал, а сразу ухватил Лещенко за запястье, рванул на себя. Тот от неожиданности не сумел устоять на ногах, хотя был здоров, но Эвер его подтолкнул, чтобы тот опустился на стул в углу, подальше от телефонов и кнопок, вынул из-под кителя пистолет, спустил предохранитель и тут увидел, как Лещенко стал бледнеть, на лбу его сразу выступила испарина.

— Слушай, сволочь, внимательно… Ты измывался на допросах над людьми. Бил их, сукин сын, толстым, многожильным кабелем по суставам, по почкам, по шейным позвонкам, чтобы кулаков не разбить. Берег себя, гадина. А люди умирали от твоих пыток. Командовал тобой Воропаев, царство ему небесное, а лучше бы ад со сковородой. Ты его участи избежал. Как его замели, так и тебя отправили в лагерь. А теперь ты герой, жертва культа. Но ты убил моего брата. В сорок девятом. Это ты придумал вывезти заключенных за город и спустить на них собак. Поразвлечься с пьяными харями захотелось. Моя фамилия Эвер. Такая была и у брата. А теперь скажи, что ничего не было…

Лещенко молчал; он шевельнул ногой, уперся ладонями в сиденье стула, и Александр Августович его тут же понял — хотел рискнуть, попытаться выбить ногой из рук генерала пистолет, он ведь еще был ловок, этот золотоволосый садист. Эвер усмехнулся:

— Только шевельнись, я пробью твою башку, — и негромко, зло сказал: — Убрать ногу, руки за шею!.. Вот так… Слушать меня: я, генерал-лейтенант Эвер, бывший командир корпуса, ордена и сам можешь подсчитать по планкам, именем всех безвинно погибших в сталинских застенках казню тебя, одного из гадов ползучих, радостно истязавших людей, — и он приподнял пистолет.

— Нет!

— Руки!.. Что хочешь сообщить?

— Я же мобилизован был, — синими губами произнес он. — Из комсомола… Вы ж военный… Я… я… приказ… выполнял приказ…

— И с собаками?!

— А то?

Генералу Эверу никогда еще не приходилось стрелять в упор в человека, он шагнул к письменному столу и, не сводя глаз с Лещенко, открыл один ящик, второй, тут-то он и обнаружил пистолет, сунул в карман, взял и бумагу со стола, ручку, кинул Лещенко, приказал:

— Пиши! И без глупостей. Я предупредил: бью быстро и без промаха… Пиши. Да, на коленке. Она у тебя не хуже тумбочки. Пиши, сукин сын: в Центральный Комитет КПСС. Я, Лещенко Виталий Трофимович, первый секретарь райкома… Полтавской области, служил в органах госбезопасности, применял во время допросов варварские пытки над заключенными. Осенью 1949 года по моему приказу за деревню Зюзино на свалку было вывезено двадцать восемь инженеров и научных работников номерного объединения, среди которых были такие выдающиеся люди, как профессора Гольц, Зелинский, Эвер и другие. По моему приказу на них спустили специально обученных собак, и вся эта группа была таким образом уничтожена. Все эти факты я намеренно скрыл при восстановлении в партии. Однако сейчас считаю, что должен быть из партии исключен и предан суду. Подпись. Число. Все.

И в это время Лещенко вскинулся, хотел вскрикнуть, но лишь прошептал:

— Не было… Откуда вы знаете, если все… уничтожены?

Договорить он не успел, Эвер коротким, резким ударом откинул его голову на спинку стула, вырвал бумагу, успел пробежать глазами текст.

— Сидеть!.. Жаль, что не могу тебя тут укокошить, желтую свинью. Но суда добьюсь!

Не сводя с Лещенко пистолета, — это уже было излишне, ведь оружие у Лещенко он изъял, но подстраховка не мешает, — он задом, не спеша вышел из кабинета, только сейчас убрав пистолет. Не глядя на женоподобного помощника, быстро спустился с лестницы, взял у дежурной чемодан, вышел из райкома. В тени каштана его ждало такси, он попросил не мешкая везти его в аэропорт, в Полтаву.

Прилетел в Москву часиков в шесть вечера, поехал сразу к себе на дачу, по телефону все рассказал Наде. А дальше… То, что случилось, поначалу трудно было понять. Александр Августович сообщил Наде: завтра же с утра направится в Центральный Комитет, там есть люди, которые его хорошо знают, и выложит документ Лещенко на стол. Ведь секретаря райкома не могут привлечь к суду, пока не исключат из партии, да к тому же он депутат Верховного Совета Украины. Вот как устроился, сволочь.

Эвер всегда вечером перед сном прогуливался по дороге, проходил мимо дач и двигался обочиной шоссейки к реке, там спускался к скамье и, посидев немного, возвращался назад. Так он сделал и в этот вечер.

Расследование показало, что грузовая тяжелая машина «татра» стояла за деревьями с включенным мотором, но без зажженных фар, и когда Эвер вышел на дорогу, в то место, где ее освещал фонарь, машина вырвалась из укрытия, и Эвер не успел уклониться. Она сбила его, но водителю этого показалось мало, он дал задний ход, еще раз проехал по телу Александра Августовича. Ни заявления Лещенко, ни изъятого у него пистолета на даче Эвера не нашли.

Обо всем этом Антон Михайлович узнал спустя три дня после похорон Эвера, когда вернулся из Лондона; Надю всю трясло, у нее был нервный срыв. Когда она пришла в себя, яростно вцепилась в Антона Михайловича.

— Видишь… видишь, — кричала она. — У них везде свои люди… Это же шайки, бандитские шайки…

— Черт возьми! — воскликнул Антон Михайлович. — Почему он не дождался меня!

— А ты думаешь, они тебя бы пощадили?! Они просто о тебе не знают. Сейчас, наверное, ищут: кто остался жив из тех двадцати восьми. Но у тебя другая фамилия… Кто об этом знает?

— Только ты и… Чугун.

— А он, он… не продаст тебя?

— Вот это ты зря, — печально сказал Антон Михайлович. — Он ведь и спас меня.

Тут же ему пришла мысль, что с Чугуном-то и надо срочно встретиться, ему многое известно, и совет его будет полезен.

Виктор Чугунов по-прежнему оставался в его жизни; они встретились в том же пятьдесят шестом, когда Антон Михайлович вернулся в Москву, встретились, как старые друзья, и просидели всю ночь. К тому времени Виктор стал таксистом, собирался жениться. Антона Михайловича интересовало все, и Виктор с охотой рассказывал о себе. Он любил отца, любил сильной, даже яростной любовью. Потом Антон Михайлович несколько раз наблюдал этого невысокого, крепкого человека, на губах и на щеке — шрамы, а руки похожи на корни; он умел делать любую работу; судя по всему, лагерь не убил его, а закалил, только с легкими у него было не все в порядке, потому Виктор и увез его в Крым — пусть живет подольше. Чугунов-старший наезжал в Москву. Антона Михайловича он принял сразу, помнил его отца, но только сейчас узнал, что тот погиб на войне.

— А, тески-матески, — в досаде проговорил он. — Я вот, однако, просился… меня ведь по пятьдесят восьмой пункт десять до войны замели… Так вот я просился — не пустили. И понимаешь, тески-матески, что характерно: уркам давали свободу — идите, воюйте. Не шли, гады, особенно «воры в законе». Лагерь для них — дом, а там башку под пули подставляй. Зачем рисковать? А вот наш брат рвался, да посылали не на войну, а подальше. Урка вообще не человек, а гад ползучий, хуже фашиста.

Когда он это говорил, Виктор посмеивался. Антон Михайлович спросил его: а верно ли — отец, узнав, что Чугун связан с блатными, при всех его выпорол?

— Ну конечно, верно, — и Чугун расхохотался. — Да мне с ним не справиться, видишь, какой сильный.

— Как же тебе завязать удалось?

— А нелегко, Ароша, очень нелегко… Вообще-то я не в связке был, сам квартиры брал. Правда, дань на меня наложили — куда денешься. Я ведь вообще, Ароша, никого не боялся, в разведке на войне был, куда только на брюхе не ползал. Три дырки у меня и спина — ты знаешь… Ну, полез в это дело, а вылезти нелегко. Может быть, и не вылез бы. Но вот батя вернулся. Не мог я перед ним сволочью выглядеть. А он после лагерей мне такого порассказал. Блатные там в придурках ходили. Над отцом хорошо поизмывались. В нем лютая ненависть к ним. Сказал, как отрезал: не завяжешь — прокляну. Я понимал: еще как проклянет! А как мне теперь без него, да и все же я хорошо повоевал… Ну, понимаю, так просто не уйти. Пошел на риск. Собрал несколько косых, вынюхал, где пахан, а он «в законе», ночью к нему залез, бабу его связал, в ванную запер, положил пачку косых, сказал: вот выкуп, я завязываю, ты меня не знаешь — я тебя тоже, шуметь будешь — хоть ты и «в законе», а пришью. А на меня не кидайтесь, у меня батя из лагерей вернулся, у него и дружки оттуда, я им конверты с письмами в нужные места раздал. Тронете меня — хоть один конверт, а до прокурора дойдет, и не просто дойдет, а с проверочкой, мимо всяких ваших Хведь. Так что давай: или мы по-хорошему расстаемся, или воюем. Я слова зря не скажу. Ну, он побожился… А чтобы ты знал: если пахан, да еще «в законе», божится — это мертво. Вот так и ушел.

— Не трогали тебя больше?

— Нет, и не будут, — уверенно сказал Чугун.

Антону Михайловичу приятны были встречи с Чугуном, они иногда уходили в какую-нибудь забегаловку, пили не спеша пиво, рассказывали друг другу о своих делах, и Антон Михайлович видел — обычно хмурый Чугун при нем оживлялся; он и дома бывал у Антона Михайловича, вел себя запросто, и Наде нравился.

Однажды он рассказал, как отец — это уж было в семидесятых, когда Антон Михайлович перешел к Палию, — приехал к нему из Крыма и очень захотел поглядеть место, где работает его сын. Виктор повел Николая Николаевича в таксопарк, отцу было все любопытно, он качал головой: «Однако техника у вас хороша», — и вдруг случилось неожиданное. У одной из машин на панели перед лобовым стеклом Николай Николаевич увидел яркий портрет Сталина, проворно схватил монтировку и врезал по панели так, что портрет вошел куда-то в глубину. Виктор едва успел ухватить отца за руку, чтобы тот не нанес второй удар, и в это время сбежались люди; увидев, что случилось, начальственный человек рыкнул:

— Кто позволил?!

— А тебе, засранцу, кто позволил этого изверга на панель клеить?! — взвился Николай Николаевич.

— Тихо! — рявкнул Виктор в лицо начальника. — Я оплачу!

— Кто этот человек?

— Мой отец… «Враг народа». Понятно?

Начальник сразу скис, но тут вырвался вперед мальчишка в немыслимой куртенке, в клетчатой рубашке.

— Это же мой мотор! — визгливо заорал он.

Николай Николаевич спокойно взял его железной рукой за грудки, придвинул к себе, сказал:

— Ты, сосунок, еще у мамки в одном месте был, когда этот усатик кровищу из миллионов пускал. Он что тебе, друг, родич, фюрер?.. Какого черта, тески-матески, ты его по стольному граду напоказ возишь?

— Да я один, что ли? — вылупил от испуга глаза мальчишка. — Мода.

— Из душегубца моду сделали! Бить вас, дьяволов, некому.

Виктор кое-как навел порядок, его все-таки в парке уважали, держали за хорошего парня, который никого никогда не подводит. Но он-то знал: портрет Сталина клеили себе на панель, а то и на лобовое стекло и другие молодые водители, и не потому, что преклонялись пред Сталиным, — да они о нем и не знали ничего всерьез, — а потому, что это стало действительно дурной модой, посеянной отцами, тоскующими о «порядке». А порядка, самого элементарного, на самом деле тогда и не было.

Все это Виктор рассказывал дома у Антона Михайловича, рассказывал хорошо, показывая в лицах, копируя с доброй усмешкой отца, и Надя смеялась от души.

Вот после того, как случилась трагедия с Александром Августовичем, позвонил Антон Михайлович домой Виктору; а он, женившись, получил квартиру в Черемушках, только вернулся с работы, спал, жена его будить не захотела, и Антон Михайлович поехал к нему.

Они сидели на кухне, Виктор пил крепкий чай, слушал, лицо его еще было сонным, но глаза внимательны.

— Паршивая история, — сказал он. — Видал, какая у них банда. Мне и отец говорит: их Хрущев шуганул, почистил, власти у них поубавил, а они, однако же, друг за дружку держатся, круговая порука у них сильная, посильней, пожалуй, чем у блатных. Все же свои людишки при власти нормальной сидят… Смотри, как сработали. За несколько часов. И где дача, узнали, и прикончили, и документы выкрали. Сильны ребятишки… Конечно, это кто-нибудь из бывших оперативников, с этим Лещенко связанных. А может, кто и повыше Лещенко есть. Обязательно даже есть. Они по своей власти тоскуют и просто так ее не отдадут. А твой генерал этого не сообразил. Напролом пошел. Их атакой не возьмешь. Знаешь, Ароша, про тебя они не знают. Но, видно, искать будут. А может, и нет. Им лишнего шума тоже не надо… Обычным путем вы того водителя не найдете. А его-то и надо искать. Если он расколется, тогда Лещенко можно будет тепленьким взять. Да и отдадут они его… У генерала, наверное, друзей немало было. Небось и военные следователи есть. Вот надо бы сделать так, чтобы они занялись. Ведь военный человек погиб… Только свои и размотают.

Совет Чугуна оказался важным; Надя собрала у себя дома самых близких друзей Александра Августовича, все им рассказала, нашлись среди друзей и два военных юриста в серьезных чинах, сказали: попробуют, только чтобы об их нынешней встрече никто и слова не знал.

Всего лишь три месяца прошло, как нашли водителя-убийцу, он оказался и верно одним из бывших оперативников. Дал показания, и довольно серьезные, однако же Лещенко успели снять с секретарей райкома, тот исчез… Где он? Может, жив до сих пор, может быть, на «заслуженной» пенсии? Сидит на даче, клубнику выращивает, а может, и пост занимает. Не разгадаешь. Тайное часто остается тайным, и нужны немалые усилия, чтобы высветить его…

Вот какая история произошла с Надиным дядей, и у нее было немало оснований бояться… Если до избрания шли на квартиру такие звонки, которых страшилась Надя, то что может произойти сейчас?.. Конечно, вряд ли звонил Кедрачев, он до такого не опустится, хотя ведь и у него могут быть свои подручные.

19

…Мир за последние годы усложнился. Так бывает, когда сойдет снег с долины и обнажится земля и то, что прежде казалось почти однообразно белым, внезапно начинает выглядеть иначе: множество колдобин, овражков, корявых деревьев, гнилых пней — всего не перечтешь; и чем больше вглядываешься в долину, тем многообразней ее тайны, за одной извилистой тропой открывается иная, о которой и не предполагал.

Скоро подойдет к концу эта история, вернее, рассказ о ней, и тут нельзя умолчать об одной странной детали, внезапно открывшейся, когда я пытался разобраться в материале. Один из следователей мне сообщил, что после исчезновения Лещенко в его квартире сделали обыск и там обнаружили брошюру, выпущенную в Москве в начале 1953 года. Она называлась «Почему необходимо было выселить евреев из промышленных районов страны». Но не сама брошюра поразила меня; написана она была умелой рукой, с ссылками на Маркса и Ленина, и автор подчеркивал, какой он великий интернационалист. А потрясен я был самим автором — одним из моих учителей. В университете он читал нам историю философии, читал в несколько суховатой манере, но интересно. Обычно лекции его проходили в актовом зале, их сходились послушать студенты других факультетов, для кого лекции не были обязательными. Стройненький, собранный, всегда в скрипящих черных ботинках фабрики «Скороход», он обычно прохаживался по сцене, не заглядывал в конспекты, а держал всего лишь спичечную коробку, на оборотной стороне которой и были сделаны необходимые записи. Почему-то эта спичечная коробка всех восхищала. О нем говорили как о человеке крайне выдержанном и образованном, и я помню, как одна из студенток спросила:

— Дмитрий Иванович, а кто ваш любимый философ?

И он не задумываясь ответил:

— Эпикур.

В зале дружно рассмеялись, а он пожал плечами, сказал:

— Не понимаю, что тут смешного. Каждый волен любить того мыслителя, который ему близок. А этот афинянин воспевал свободу и учил жить бесстрашно. Смотрите, как прекрасно им сказано: «Смерть не имеет к нам никакого отношения; когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет».

И он действительно прочел нам блистательную лекцию об Эпикуре — так, во всяком случае, в ту пору нам казалось. А спустя не так уж много времени вышла его толстенная книга «Государство», главное место в ней занимало «учение» Сталина о диктатуре пролетариата как о принципиально новой форме государственной машины, которая сохранится при коммунизме, и лишь после того, как рухнет капиталистическое окружение, диктатура начнет отмирать. Я не знаю — эта ли книга или что-то иное возвысило Дмитрия Ивановича, но он занял в Москве высокий пост и, видимо, после смерти Жданова стал близок к Сталину. Самое пикантное в этой истории, что жена Дмитрия Ивановича была еврейкой. Интересно, считал ли он возможным оставить жену в одном из «промышленных районов страны», каким была и Москва, или же и ее просил внести в списки на выселение?

Фамилию этого поклонника Эпикура, Дмитрия Ивановича Чеснокова, вычеркнули ныне из всех справочников и словарей (пожалуй, зря, следовало бы оставить, перечислив его «труды»), да и его теоретические обоснования уничтожения еще одного народа не получили полной реализации. А ведь когда-то Дмитрий Иванович был иным человеком. Но, видимо, близость к тирану меняла людей так круто, что они лишались нормальных чувств, нервы превращались в колючую проволоку. Может быть, этим и можно объяснить то обстоятельство, что, если их не уничтожали, они доживали до глубокой старости.

Как возник «труд» Дмитрия Ивановича, я узнал из книги А. Антонова-Овсеенко, выпущенной в Нью-Йорке в 1980 году.

«Как-то раз, неожиданно для всех, генсек появился на заседании. Все встали.

— Я пришел с одним внеочередным вопросом, — начал он. — Существует угроза еврейского погрома. Зарегистрировано много случаев хулиганских нападений на заслуженных евреев. Я думаю, товарищи, что наших евреев надо спасти, уберечь. Лучше всего переселить из Москвы и Ленинграда в безопасное место. Имеется список лиц, о которых мы позаботимся в первую очередь.

Маленков:

— Иосиф Виссарионович, сразу решить этот вопрос мы не сможем. Надо все обдумать, комиссию создать…

Генсек побледнел, сломал в руках трубку и вышел. Через несколько минут прибежал Поскребышев.

— Что произошло? Товарищ Сталин ушел домой расстроенный…

В начале 1953 года издательство МВД выпустило брошюру Д. И. Чеснокова, высокопоставленного цекиста. Она называлась скромно: «Почему необходимо было выселить евреев из промышленных районов страны». Такая маленькая, уютная книжка. Но — директивная. Правда, весь миллионный тираж остался на складе. Распространению брошюры помешала безвременная кончина Великого Интернационалиста».

Эх, Дмитрий Иванович! Знали бы, как тяжко чувствовать себя обманутым. Ведь благодаря той прекрасной лекции я тоже полюбил Эпикура, и когда вспоминаю, что учителем моим был палач, становится не по себе…

20

Антон Михайлович вернулся домой после выборного собрания вместе с Надей, она была спокойна до той поры, пока не раздался телефонный звонок Ники.

— Что ей надо? — строго спросила Надя.

— Вот встречусь с ней, тогда и узнаю.

Он взглянул на часы, подумал, что успеет дойти до Дома ученых пешком.

Надел пальто, шляпу; мокрый снег прекратился, чуть подморозило, стояла теплая для зимы погода, и Антон Михайлович с удовольствием вдохнул свежего воздуха. Думать о предстоящей встрече не хотелось. Он плохо знал дочь Палия. Слухи о ней ходили разные, но Антон Михайлович научился не доверять слухам. Все же он пережил нынче необычный день. Считал, что лишен тщеславия, однако, видимо, это не так, потому что, хоть и веселился во время выборов, рассказывал в разных компаниях свежие анекдоты, и не только отечественные, но и английские, в нем жило угнетающее чувство ожидания, иногда оно становилось мучительным. И он облегченно вздохнул, когда объявили результаты выборов, а потом ему захотелось чуть ли не прыгать от радости. Антон Михайлович и в самом деле не хотел себя обременять властью генерального, зная, какая тяжелая нагрузка добавочно ляжет на его плечи, но само ощущение победы опьяняло, словно он получил очень престижную премию.

В хорошем настроении дошел до Дома ученых; на вахте сидела строгая пожилая женщина, он предъявил документы, она придирчиво рассматривала их, было неприятно; Антон Михайлович уж хотел сказать, что тут его ждет дочь покойного академика Палия, но бранчливая вахтерша произнесла заученное:

— Пожалуйста.

Он сдал пальто и шляпу на вешалку, по боковой лестнице поднялся на второй этаж. Там подле зеркала, положив сумку на круглый столик, сидела в кресле Ника.

Она тотчас поднялась, непринужденно протянула руку; он все успел заметить: и бледность ее лица, и красивое платье, скрадывающее полненькую, несколько деформированную фигуру, короткую стрижку, старинные бриллиантовые серьги и такое же кольцо — видимо, фамильные.

— Нам бы лучше пройти в комнату вот тут, по соседству… Там никого нет. Я позабочусь, чтобы нам не мешали.

Она провела его мимо ресторана, а потом через большую комнату, где за столами сидели женщины, смеялись, переговаривались, но тут же замолчали, увидев Нику и Антона Михайловича. Они очутились в небольшой беленькой комнате с лепными потолками, где стояли уютные диванчики, темно-вишневые кресла с гнутыми ножками и почти такой же, как у зеркала, столик.

— Вот здесь и поговорим, — сказала Ника, села и указала Антону Михайловичу на мягкий стул напротив себя.

Он чувствовал, что она настроена деловито, и ждал.

— Ну что же, — сказала Ника, — я без дипломатии, хорошо?

— Очень даже, — улыбнулся Антон Михайлович.

— Тогда я должна сказать: вам следует отказаться от директорства, хоть выбраны вы демократическим путем.

— Почему же я должен отказываться? — с любопытством спросил Антон Михайлович.

— Ведь вам же это ни к чему, Антон Михайлович!.. Не так ли? Вот моему отцу это было необходимо. Существовал он и при нем объединение, созданное им же. Думаю, оно так теперь и будет называться: имени Палия. Он был сильной политической фигурой, хотя сам этого не считал… нет, считал, конечно, но на словах отрицал, — такой фигурой, которая на мировой арене представляла честные научные силы страны. Это нужно было не только ему, но и государству. Ну, а если вам это не нужно, то… нужно ли государству?

Он внутренне усмехнулся, подумал: а она сильна в казуистической логике, недаром, видимо, вела дела отца.

— Ну что же, — вздохнул он, — тут в чем-то вы правы. Ну, а если государству нужна нынче, как никогда, подлинная наука, которой бы никто не мешал, что тогда?

— Полагаете, вы способны установить такой режим?

— Полагаю, Вероника Ивановна, — улыбнувшись, сказал он. — Да и мне помогут… Раскрепощенные люди всегда охотно помогают.

— Вы наивны, дорогой Антон Михайлович. Раскрепощенные люди прежде всего думают о своих выгодах… степенях, званиях, заработках. Они будут спешить, очень спешить, чтобы урвать кусок послаще, потому что на всю жизнь напуганы: сегодня кусок дадут, завтра — отнимут. И вот увидите, какая начнется толкотня… Ого! Застоявшиеся в конюшнях кони помчатся, сметая все на своем пути. И вы считаете — такая толкотня откроет пути в истинную науку? Она ведь не может существовать без строжайшей дисциплины, пусть самодисциплины. Вы-то ведь в этом убедились… И поверьте мне, я знала кое о чем больше отца, вам вообще придется оставить науку и заниматься склоками, высиживать на совещаниях, принимать высоких начальников, заказчиков. Административный шквал обрушится на вас. Административный и представительский. Разве вы это выдержите?

— А как выдерживал ваш отец?

Ника усмехнулась, краешки губ ее при этом еще сильнее опустились.

— Мой отец, — сказала она, — и вы не можете не знать этого, в последние годы не утруждал себя научными поисками, он лишь проходился пером мастера, то есть корректировал чужие работы или отвергал те, которые ему не нравились. А что касается административных дел — он воспитал неплохих помощников.

— Вы имеете в виду Кедрачева?

— Конечно, Антон Михайлович. И именно он-то и должен стать генеральным. Это разумно и всем выгодно. Но толпа ныне не приемлет администраторов, даже таких опытных, как Кедрачев, толпе подавай свободомыслие, а точнее — анархию.

Вот тут Антон Михайлович не выдержал, рассмеялся, сказал:

— Извините, Вероника Ивановна, однако ж я не предполагал, что являюсь анархистом… Ну и к тому же… Месяца три назад не кто-нибудь, а именно ваш покойный отец уговаривал меня занять после него его место… Да, да. Я напомню, когда это было. Вы ведь и встретили меня, а потом куда-то спешно ушли, мы же остались в квартире с Иваном Никифоровичем вдвоем… Честно говоря, он меня тогда ошарашил. И вот что интересно: мотивировал он свою просьбу именно тем, что иной фигуры, чем я, которая не допустит анархии в институте, он не видит.

Она не дрогнула, только промолвила:

— Я не знала… Он мне почему-то не сказал.

Ника задумалась, и пока думала, выражение лица ее менялось, становилось суровым, складки собрались на лбу. Ника неторопливо взяла со столика сумку, открыла ее, вынула оттуда бумагу, протянула ему:

— Извините меня, Антон Михайлович, но коль вы твердо решили идти в генеральные, а я считаю, что им может быть только Кедрачев, то я вынуждена прибегнуть к крайней мере…

— Как это понимать?

— А вот прочтите эту бумагу и поймете. Это ксерокопия. Оригинал у меня. Читайте же…

Он взял из ее рук бумагу, начал читать и не сразу поверил прочитанному. Потом принялся за чтение снова: «На ваш запрос о реабилитации Эвера Рейна Августовича могу сообщить следующее…» И из дальней дали вставал перед ним человек в полувоенном кителе, наглухо застегнутом необычными медными пуговицами, с жесткими глазами, рыжеватой бородкой клинышком, его учитель, отец Нади, прекрасный инженер… Он видел его окровавленный труп, разодранный собаками, а до этого встретился с ним в камере, избитым, с распухшими ногами, измученным, но пожалевшим его: «Подписывайте все… Вы молоды… Избавите себя от мучений… Это приказ!» Рейн Августович! Как сплелась неправедно, как скрутилась его судьба; он, один из самых умнейших инженеров, которых знал Антон Михайлович за свою жизнь, попал в сети недоумков и палачей, чтобы командовать за колючей проволокой арестованными учеными, а потом оказаться у Палия и там по приказу Лубянки составлять списки людей на уничтожение… Как это все совместить?.. Может, и он верил: так требует от него революционный долг, как верили другие… Верили или страшились тяжкой, без тени сострадания, поступи диктатуры? Антон Михайлович этого никогда не узнает… Но Надя, его сын Юра… Она так гордится своим отцом, погибшим страшной смертью. Она не знает, что мясорубка была всеобщей, казнили и тех, кто попадал в списки, и тех, кто их составлял. Через всю жизнь она пронесла гордость за отца, видела в нем непреклонность и чистоту… Если эта бумага попадет к ней… А Юра, что будет с Юрой? Он каждый год в осенний день приезжает со своей женой к церкви Бориса и Глеба, считая, что там и есть могила деда, и возлагает возле церкви цветы. Он, его сын, уж походил в диссидентах, его чуть не выгнали сначала из института, а затем с работы.

Да, эта бумага не проста, она взрывчата, но… в ней правда. Куда денешься от нее?.. Наде будет больно, но она переживет; возможно, найдет и оправдание отцу: ведь он погиб мученической смертью, и, мстя за него, погиб от руки наемного убийцы и генерал Александр Эвер… Вот поймет ли все это Юра? Что станет с мальчиком?.. Да какой он мальчик! Он уже отец семейства, мужчина, а мужчина сам должен решать, как ему быть.

Тяжкое они прожили время, путаное, крученое, и подлинная сущность его по-настоящему не раскрыта, хотя слов сказано много. Кто взвесит на весах истории убиенную человеческую совесть и достоинство? Кто?.. Может быть, еще не родились такие люди. А те, кто рос и жил рядом с ним, счастливые и несчастные, все были вне закона… Все.

— Вы можете забрать эту ксерокопию, — сказала Ника. — Но я жду вашего решения завтра.

— Зачем же? Решение состоялось, за него голосовали люди. — Он встал, склонил седую голову и пошел к выходу.

— Ну это мы еще посмотрим… Арон Михайлович! — раздалось за его спиной.

Он понял, что означали ее слова, не оглянулся, мельком подумал: а пожалуй, старик Палий даже дочери не спустил бы темных угроз. Хотя…

Горели фонари на заснеженной улице, он шел не спеша к дому. Ноша унижений стала еще тяжелей.

Они сидели вдвоем в гостиной, на розовой скатерти лежала бумага. Надя прочла ее несколько раз и сейчас смотрела на нее так, словно эта самая бумага могла ожить и прояснить еще что-нибудь. Лицо ее казалось спокойным, но Антон Михайлович понимал жену: это спокойствие грозно, оно могло разрядиться самым неожиданным ударом. Ее лицо, не утратившее привлекательности и нежности, теперь было похоже на маску.

«Господи, — взмолился он. — Пусть бы она хоть что-нибудь сказала!»

Она вздрогнула, посмотрела осмысленно, проговорила тихо:

— Это страшно… Но я не могу его ни отвергнуть, ни проклясть. Он мой отец, я всегда его любила и буду любить… Он сам себя казнил. Можно говорить: он помог казнить и других… даже тебя. Но это не так. Я ведь понимаю: это не так…

Она помолчала, осторожно пальцем, словно боясь обжечься, дотронулась до листка:

— Из нас всех сделали виновных. По земле ходят только виновные. Других нет… Каждый виноват по-своему. Я даже иногда думаю: дело не в мере вины. В стране виноватых проклятие висит над всеми. Может быть, Юра этого не поймет. Но ты должен понять… Я постараюсь, чтобы понял и он.

Антон Михайлович слушал ее и думал: когда-то по злой воле он словно бы вошел в чужую жизнь, вовсе не ему предназначенную. Почему? Легко отыскать причину в том, что поп дал библейское имя деду и вдруг пришли времена, когда все ветхозаветные имена сделались подозрительными. Но это абсурд. Дело не в имени, не в национальности. Те, кто клеймил людей, ставил на них тавро неблагонадежности, вовсе не заботились о причинах, выбор мог пасть на кого угодно, даже на палачей.

Как жаль Эвера… Все в нем переплелось: величие разума, ложное понимание долга, мученичество и невольное служение карателям. Как жаль…

Наверное, он произнес эти слова вслух.

— А мне жаль тебя, Антон, — сказала Надя. — Жаль, что ты, по-моему, готов пойти на унижение.

Он не так ее понял и сказал:

— Да мне и не нужен этот институт. У меня много своей работы.

— Институт не нужен, — согласилась она. — Но люди… Они же в тебя поверили. И ты теперь не можешь их бросить.

— Может быть, — вздохнул он. — Я постараюсь… Я сделаю все, чтобы они не потеряли надежды.

Он смотрел на нее. Слабая улыбка чуть высветила ее лицо. Он любил ее, немолодую, верную ему и себе, он любил ее много лет и только в ней видел спасение.

Через несколько дней в институте на доске приказов появилась бумага: «В связи с вновь открывшимися обстоятельствами (искажение анкетных данных) коллегия министерства выразила недоверие Кенжетаеву Антону Михайловичу и не сочла возможным утвердить его в должности генерального директора объединения. Объявлен новый конкурс на замещение вакантной должности. Временно исполняющим обязанности генерального директора назначен Кедрачев Владимир Петрович».

Внизу какой-то веселый человек фломастером дописал: «Продолжение следует…»

1987–1988

ПОСЛЕДНИЙ ГРОШ

Глава первая

Илья Викторович почувствовал слежку, когда возвращался с прогулки по небольшому парку, отгороженному от шумной зловонной магистрали массивными домами на высоких гранитных цоколях.

Парень в спортивном сером костюме с желтой полосой на груди и желтыми лампасами, в грязных кроссовках, без шапки, длинноволосый, с запавшими глазами, не выпускал Илью Викторовича из поля зрения вовсе не из праздного любопытства. По дорожкам бежало несколько человек, не только молодые, но и довольно преклонного возраста; Илья Викторович привык, что в любое время суток встретишь здесь истязающих себя ради крепкого здоровья краснолицых, потных любителей спортивных упражнений, и вряд ли обратил бы внимание на этого длинноволосого, если бы тот не мелькал так упорно перед глазами, особенно когда Илья Викторович остановился возле старого тополя с корой, изрезанной ножами.

Здесь он всегда останавливался, любуясь желтым лоскутом неба, просвечивающим сквозь черные стволы лип; в полдень небо не бывает таким, но здесь — особое место, он это знал и старался попасть сюда, когда невидимое солнце, пробиваясь сквозь наволочь, отражалось от невидимой реки и небольшой лоскут неба, обрамленный черными стволами, отдавал неяркой позолотой.

Илья Викторович обнаружил, что длинноволосый следит за ним, уже в самом конце прогулки, и то лишь потому, что парень допустил оплошность — не очень-то умело передал его девушке в клетчатом жакете, задумчиво грызущей травинку, да и она неосторожно кивнула парню: мол, все в порядке, ты свободен.

Илья Викторович усмехнулся: плохо работают ребятишки, скорее всего стажеры, а может быть, решили, старик слабо видит, да и реакция у него скверная. Дурачье. Такого не пропустит ни один профессионал. Дело ведь не в возрасте. Даже начинающие должны знать, если их взяли в службу наружного наблюдения, — внешность человека, как принято сейчас говорить, неадекватна его физическим возможностям.

Илье Викторовичу казалось, что он скорее всего похож на старого, вышедшего на пенсию профессора классического образца, то есть какими они были примерно с полвека назад, а то и более: худощав, толстые очки без оправы с золотыми дужками на носу с горбинкой. Он много лет носит такие очки, то и дело поправляя пальцами перемычку, при этом вскидывая короткие брови, хотя очки вовсе не сползают с переносицы, держатся крепко.

У Ильи Викторовича сохранилась хорошая выправка, и плащ сидит ладно, походку он выработал прямую и спокойную. Может быть, наблюдателей и сбила с толку его привычка поправлять очки — так делают обычно близорукие люди, но Илья Викторович не может пожаловаться на зрение, он успел даже разглядеть у женщины в клетчатом жакете маленький крестообразный шрамик на скуле — скорее всего ей когда-то зашивали это место, а хирург попался скверный, мог бы и постараться, на женском лице не надо оставлять таких следов.

«Ну, что же, — хмыкнул Илья Викторович. — Проверим».

Парень в спортивном костюме свое отработал, он бежал вдоль ограды парка в сторону магистрали.

Илья Викторович прошел мимо женщины в клетчатом жакете, приостановился на углу, заметив боковым зрением, что она двинулась за ним. Он вышел на улицу, зашагал не спеша, прижимаясь поближе к домам, чтобы видеть отражаемый в витринах поток прохожих.

«Вот ведь, пожалуй, еще одна ошибка, — отметил он, — клетчатый жакет хорошо заметен в толпе». Стоило Илье Викторовичу остановиться у витрины, у которой было боковое стекло, как и женщина остановилась, отражение ее он хорошо видел. За грязной витриной открывалась унылая пустота продовольственного магазина, две продавщицы, толстые, неопрятные, в несвежих халатах, курили, облокотясь на прилавок. Илья Викторович, глядя на них, невольно в тысячный раз подумал: черт-те что, даже в войну такого не было, экое магазинное обнищание.

Он снова взглянул на отражение наблюдательницы в клетчатом и чуть не рассмеялся, игра стала занимать. Женщину он разглядел хорошо: простоватое, чуть скуластое лицо, жакет сидит мешковато — провинциалка, таких любят набирать где-нибудь в захолустье. Они прилежно учатся и, как правило, безотказны, готовы работать и по двадцать часов в сутки в благодарность за то, что очутились в столице, получили комнатенку и доступ в закрытые буфеты, а если им еще сумели вбить в голову фанатичную мысль об особой миссии солдат невидимого фронта, то тогда уж цены им нет.

«Ну, что дальше, милая?» — усмехнулся Илья Викторович.

Ну, конечно, сейчас сделаем озабоченный вид, пороемся в сумочке, перебирая различные предметы… Ну, ройся, ройся, а я подожду, пока тебе не надоест… Ну вот, один прохожий тебя толкнул, другой… Надо отойти. Куда?.. Конечно, к столбу. Но ведь и там могут сбить. Плохи дела, кто-то должен прийти на выручку. Ну, вот и пришел.

— Батя, курнуть не найдется?

Эдакий простачок в кепочке и затертой куртенке, а руки чистенькие, без всяких следов никотина. Смотрит просительно, а вот заметить, что в этой витрине есть боковое стекло, не способен. Илья Викторович сам обнаружил его, пожалуй, с месяц назад, да и то случайно.

— Извините, милый человек, — насмешливо спрашивает Илья Викторович, — вы что же, не москвич?

— Почему? — удивляется тот.

— А потому, что ныне сигарет у нас не стреляют. Они, дорогуша, по талончикам. А в киосочке по двадцать пять рублей за пачечку, это более рубля штучка. Кто же вам даром-то даст? Ай-я-я-яй.

Илье Викторовичу доставляет удовольствие поучать простачка, он и ощущает себя сейчас старым учителем, поймавшим ученика на ошибке.

— Да я, батя, заплачу.

— Пшел вон, — спокойно отвечает ему Илья Викторович и отворачивается.

Ну, а где эта неумеха в клетчатом жакете? Исчезла? Такого быть не может. Если уж за Ильей Викторовичем установили наблюдение, то так просто не отвяжутся.

Он медленно оглядывает улицу, хмурых пешеходов, двигающиеся по мокрому асфальту грязные автомобили, и сразу же становится тоскливо. Неподалеку, огражденная предупредительным знаком, желтеет глинистая лужа, рядом разрыли канаву, и машины колесами размесили грунт. Рябая поверхность этой лужи вызывает отвращение, и он думает о себе с неприязнью: «Зажился, старый хрыч».

Он снова оглядывается, но не видит ни женщины в клетчатом жакете, ни простачка в кепочке. Но ведь не могло же ему показаться, он никогда не страдал манией преследования, да ему наплевать на эту слежку… Впрочем, если разобраться, то нет ничего худого, если его до сих пор побаиваются.

«А ведь побаиваются!.. Стоило шевельнуться, и…» Эх, если бы не старость, если бы не болели кости, если бы он не так устал. Дрянной день, дрянная погода. Время для самоубийц. Душа отлетит в серое влажное месиво облаков, а там, в этой холодной мякоти скверны, собранной в гигантские охапки над смрадными улицами с дышащими угаром домами и заводскими корпусами и плывущей над городами и гниющими полями, может быть, будет еще более неуютно и зябко, чем на земле. Но надежда прорваться сквозь заслон к голубизне, озаренной бесконечным солнцем, придаст полету ускорение.

Он много раз представлял себе этот миг: очищение души от суетности, липкой нечисти накопившихся обид и злобы, и порой физически ощущал полет в прохладной голубизне, как омовение и сладостное освобождение от ежеминутных неурядиц, чтобы причаститься к бесконечности пространства, где наслаждение дается неустанным движением в никуда. Как только Илья Викторович это представлял, сразу становилось легче и покойнее. Вот и сейчас — приступ тоски и уныния как возник, так и исчез.

Илья Викторович снова взбодрился, да еще в это время косой луч солнца прорезал облако, озарив середину улицы, толпу пешеходов, и тут же мелькнула в ней женщина в клетчатом жакете.

В десяти метрах от витрины был подъезд дома. Илья Викторович знал код входной двери, так как на шестом этаже жила знакомая жены и в пору эпидемии гриппа, которому сам Илья Викторович не был подвержен, он заболевшей знакомой приносил несколько раз лекарства. Цифры укладывались в памяти Ильи Викторовича легко. Говорят, что люди, хорошо запоминающие фамилии и имена, не помнят числа, но Ильи Викторовича это не касалось. Пожалуй, он хранил в памяти целый телефонный справочник.

Нажал нужные клавиши, дверь щелкнула замком, и Илья Викторович шагнул в полумрак подъезда, тут же нажал кнопку лифта, и кабина со скрежетом поползла вниз. Звуковое оформление закончено.

Справа от дверей, возле почтовых ящиков, темнела ниша, он вошел в нее и затаился. Если женщина в клетчатом пойдет за ним, то она прежде всего справится о входном коде. Кабина с телефоном-автоматом рядом с подъездом. На все про все минуты три уйдет.

Но замок щелкнул раньше. Женщина легкой походкой вошла в подъезд и, подбежав к лифту, остановилась: кабина была внизу, значит… Она поспешно оглянулась и не обнаружила Ильи Викторовича. Он чуть не рассмеялся. В конце концов, что-то им ведь должны были рассказать о нем, ну, хотя бы, что он генерал, пусть в отставке, но генерал и таких, как эта дамочка, у него в подчинении в свое время была не одна сотня.

Жаль девочку, ведь она должна будет обозначить в рапорте, что он засветил ее, а это все-таки попахивает неприятностями. Хорошо бы, конечно, сейчас подойти к ней, сказать что-нибудь подковыристое, но… Зачем? Пусть сами разбираются.

Он вышел из укрытия и, не глядя на нее, двинулся к выходу, оттянул скобу и закрыл за собой дверь так, что замок ухнул и заныл.

На улице Илья Викторович не стал оглядываться, чтобы проверить, есть ли еще наблюдатели, ему нечего таиться, пусть станет стыдно тем, кто установил за ним слежку. Дремучие люди, черт бы их побрал. Нашли чем заниматься.

Тоска снова охватила его. За что же идет война? Пытаются спасти паршивца, обыкновенного негодяя. Стоило Илье Викторовичу сунуться в свой тайник, чтобы достать оттуда дело Луганцева, как они тут же засуетились. А ведь тайник надежен. Прежде чем достать документы, Илья Викторович проверил метки и убедился — к бумагам никто не прикасался. А может быть, это сделали после его ухода? Но тогда надо бы перерыть весь архив, чтобы понять, какую именно папку он взял с собой. Тут что-то не то… Надо обдумать.

Он свернул под арку, где асфальт на тротуаре оставался сух, оббил ботинки, чтобы освободить их от налипшей земли, брезгливо усмехнулся, вспомнив, что в Москве давно уже не стало чистильщиков обуви. А ведь они когда-то были достопримечательностью города — ассирийцы, восседавшие в своих будках, где можно было купить шнурки и гуталин. Илья Викторович любил взбираться на их высокие кресла, смотреть, как ловко орудовали они щетками, а затем бархотками.

В Кисловодске, где он лечился в санатории, у входа которого стояла знаменитая своей нелепостью скульптура — серый волк и Красная Шапочка, — Илья Викторович слышал однажды от одного пузатого чина, что тому не удалось завербовать среди чистильщиков обуви ни одного осведомителя. Их и понятыми-то старались не брать. Не то что дворников.

Тех, когда принимали на работу, просто обязывали быть помощниками.

Толстопузый чин в Кисловодске, сидя в трусах на краю бассейна, жаловался Илье Викторовичу: «Странный народ, понимаешь. Вроде цыгане, так не цыгане. Зовут себя айсары. Я говорю: ну, что гордишься, лакейская рожа, щиблеты, понимашь, чистишь, а еще тут… Молчит, рассукин сын. Труба. Погонял я их. Одну будку закрою, другую… Глядь, он на соседнем углу сидит. Собрать бы их всех да согнать куда-нибудь. Пусть картошку выращивают. Польза будет…»

Илья Викторович только сейчас вспомнил об этом, глядя на свои ботинки, и подумал: а может быть, тот пузан и в самом деле этих несчастных чистильщиков куда-нибудь из Москвы направил. Кто знает? Все ведь бывало.

Миновав колодец двора, он поднялся на лифте на четвертый этаж. В этой квартире он живет с женой лет тридцать; сухая, теплая, солнечная квартира. Он открыл массивную дверь своим ключом; в прихожей — приятный запах свежесваренного борща.

— Илья, ты? — долетело из кухни.

Он не ответил, как не отвечал всегда на такой вопрос, да это скорее был не вопрос, а предупреждение жены: я, мол, здесь, на кухне. Илья Викторович повесил плащ, скинул ботинки, сунул ноги в мягкие шлепанцы и прошел к себе в комнату. На письменном столе, кроме телефона и перекидного календаря, рядом с которым лежала шариковая ручка, не было ничего. Он давным-давно приучил себя, прерывая занятия, все убирать и прятать; даже когда ему нужно было в уборную и он оставался один в квартире, то прежде, чем встать с кресла, все бумажки отправлял в ящик и закрывал его на ключ.

Илья Викторович вынул из кармана связку, неторопливо открыл передний ящик, выдвинул его, пальцы коснулись шершавого картона. Зеленым фломастером на обложке была сделана надпись: «Луганцев И. К.».

Все-таки в свое время Илья Викторович обстоятельно потрудился, создавая бесценный архив. Он усмехнулся, вспомнив, что когда стало ясно — он покидает насиженное место в комитете по науке и технике, возле его кабинета круглосуточно начали дежурить; обыск они побоялись проводить даже ночью, знали: он обязательно обнаружит следы и поднимет шум, а может, добьется и расследования — с него станется. А те, кто его выдворял, боялись шума и терпеливо ждали, когда он покинет кабинет или начнет передачу дел. Дураки! Караулили пустоту.

Архив он и не думал хранить в кабинете. Они, конечно, знали, чем он обладает, но не могли понять, где все это находится. Ведь с таким богатством запросто не расстаются.

К Луганцеву у Ильи Викторовича был особый счет, который он собирался рано или поздно предъявить. Но не выпадало случая. А вот сейчас… Если и в самом деле слух о том, что Луганцев возносится к самым вершинам власти, правдив, то… время настало, и упустить его нельзя.

Он один знал, как можно свалить этого человека, только он один, и еще сам Луганцев. Но если началась за Ильей Викторовичем слежка, то или пронюхали, что он поднял дело Луганцева, или предположили, что он может снова им заняться, и решили выставить охрану. Это начало войны.

«Ну, что же, посмотрим», — подумал Илья Викторович.

Взглянул на серую, неприглядную папку, провел указательным пальцем по надписи и тут же решительно откинул обложку, резко перелистнул бумаги; они все были на месте. В это время донеслось:

— Илья, накрыто! Обедать!

Глава вторая

Обедали на кухне, хотя когда Илья Викторович ходил на службу, Римма Степановна накрывала в столовой, так он распорядился. Харчевка на кухне — дело лакейское, это в войну завели манеру поглощать еду там, где ее готовили, — экономили тепло, а потом уже кухни превратились в места сборищ гостей — еще одна примета плебейского времени.

Он любил крахмальные салфетки, сервизную посуду, хорошо начищенные ножи и вилки, хрустальные рюмки, обучился этому, живя молодым в доме старого академика. Римма Степановна одевалась к его приезду, не позволяла себе выходить к столу в халате; она была невысока, тонкие черты ее лица еще сохраняли строгость прежних форм, или, как говаривали знакомые, «следы былой красоты».

Но он-то знал — она никогда не была красавицей; девчонка из заводского поселка в свое время очаровала его наивностью и веселым восприятием окружающего, не чванилась, принимала в нем все, быстро обучилась приятным манерам общения, много читала, и постепенно от нее словно отшелушился поселковый налет. С годами черты лица и фигура облагородились. Сослуживцы, прежде не знакомые с ней, повстречав Римму Степановну, спрашивали у Ильи Викторовича: «Извините, она в каком театре работала?»

Она и в самом деле напоминала кого-то из актрис, но кого, никто никогда не мог вспомнить. Да и вопрос этот исходил от людей, не знавших театра, не понимавших — актриса в жизни совсем иной человек, чем на сцене.

Илье Викторовичу от таких вопросов становилось весело, и он отвечал загадочно: «Той труппы более не существует».

Обедать на кухне они начали после того, как Римма Степановна, тяжело перенесшая ангину, обронила поднос с тарелками в коридоре, обварив ноги. Но и на кухне она ставила перед прибором Ильи Викторовича накрахмаленную салфетку.

Она садилась напротив, как любил шутливо говаривать Илья Викторович, визави, ему нравились подобного рода словечки, наслушался их в академической семье.

Оба ели неторопливо, обменивались обыденными новостями; Римма Степановна сообщала, кто и по какому поводу звонил, да и о чем говорят в очередях, а говорят люди о неизбежности денежной реформы, о том, что вот-вот введут карточки, и это беда, потому что и так талоны на сахар и сигареты трудно отоварить, все возмущены, что грозит голод: ведь ни войны не было, ни мора, газеты опять же сообщили — собран богатый урожай, а если все есть, то почему магазины пусты? Он слушал ее вполуха, все это ему было знакомо, но он старался делать вид, что ее сообщения ему важны.

В последнее время у Риммы Степановны начала дергаться левая щека, он знал: она пережила трудно его уход на пенсию; ему не нравился этот тик, он заставил ее походить по врачам, но они не обнаружили ничего тревожного.

— Поедем зимой в Кисловодск, — пообещал он, хотя не был уверен, что в эту зиму ему удастся выехать на лечение, он хоть и не у дел, но всеобщая тревога и напряженное ожидание глобальных перемен в обществе беспокоили его не менее других.

Главным для Риммы Степановны была забота о муже, да и о чем ей было еще беспокоиться, детей они не завели, одно время она мечтала о приемыше, но так и не решилась взять на воспитание ребенка из детского дома. Работу она оставила лет десять назад и жила только тем, что обслуживала Илью Викторовича. В последний год и он стал проявлять к ней интерес. Двое на одном замкнутом пространстве жилья.

Стоило приблизиться к Римме Степановне, чуть внимательнее, чем обычно, вслушаться в ее рассказы, как он начал обнаруживать скрытую много лет, не известную ему жизнь, хотя всегда казалось — жена у него на глазах и проста, словно первый столбик таблицы умножения. По мере того как Илья Викторович углублял свои наблюдения, прослеживая взглядом нить, вплетающуюся в кружевной рисунок, он терял эту нить в скоплении подобных, образующих цельный фрагмент.

Он все более и более досадовал на себя: человеческая жизнь развивалась рядом, а он, занимавшийся много лет образом мыслей, поведением, поступками разных лиц, как следует не разглядел, что происходит в его спальне, столовой, в ванной. А там повсюду были разбросаны обрывки тоски, мучений по несостоявшейся любви; он так и не сумел разобраться, кто же был тот, о ком Римма Степановна грустила по ночам рядом со спящим мужем, то есть с ним самим. Понимал: в прошлое не надобно возвращаться, потому что если это произойдет, то могут обнаружиться еще более нежелательные подробности. Да иначе, наверное, и не могло быть.

Он взял ее в жены после войны, разница в возрасте оказалась серьезной — двадцать три года, но он всегда был крепким мужиком, а в те послевоенные годы — вообще молодцом. Римму Степановну он выбрал обдуманно; она стала второй его женой после нервической дочки академика — надутого философа, специалиста по истории рабочего движения, а затем истории партии, знавшего английский и французский, что было в ту пору большой редкостью. Илье Викторовичу противно было вспоминать не только его рыхлую, неопрятную фигуру, его вечный насморк, претензии на значительность, но и то унижение, что пережил в его роскошной квартире, и только к концу сорокового года жилище это подверглось разору, когда обнаружились тайные симпатии академика к трудам Льва Давидовича Троцкого. Нервическая дочка, — о ней и вспоминать никогда не хотелось, — спилась за два месяца, таскалась по постелям каких-то военных, потом, когда началась война, сгинула в ее пучине, но с Ильей Викторовичем она порвала раньше.

Большая, очень большая жизнь прошла с Риммой Степановной. Какой была его жена, когда находилась вне поля его зрения? Глупо, конечно, сейчас заниматься такими раскопками, вряд ли они дадут успокоение, ведь и без того ясно: ровной и однообразной жизни у женщины, прошедшей через гигантские жернова времени, быть не могло.

Он не хотел ничего узнавать из прошлого. Но помимо его воли то одно, то другое бросалось в глаза. Профессиональный сыщик в нем бодрствует постоянно, и все отчетливей и неожиданней прояснялась общая схема ее судьбы. Он думал: наверное, были мгновения, когда эта женщина ненавидела его, даже замышляла самое страшное, чтобы навсегда избавиться. Ведь он был беззащитен, когда спал рядом; ей стоило добраться до письменного стола, чтобы вынуть оттуда табельный пистолет, да кроме того в шкафу лежала великолепная коллекция финских ножей.

Илья Викторович пытался представить Римму Степановну в ненависти и не мог; на ее простоватом, с тонким рисунком лице не удерживались черты гнева. Ненависть Риммы Степановны казалась невозможной, и все же память заставляла оглянуться, увидеть на краткое мгновение ее потемневшие от злости серые глаза. Но только на мгновение.

«Возможно, все это было… возможно, — думал он. — Но сейчас-то мне это зачем?»

Он закончил обед, вытер губы салфеткой, взял руку жены, поцеловал.

— Спасибо.

— Ты приляжешь?

Он подумал и ответил:

— Не уверен. Во всяком случае, я буду у себя.

Прошел в свой кабинет, затворил дверь, переоделся в мягкую куртку и домашние брюки, а костюм аккуратно повесил в шкаф, только после этого сел к столу.

Снова звякнули в руке ключи, он вынул из ящика серую папочку, еще не успел ее раскрыть, как сквозь картон, будто через туман, проступило круглое, мясистое лицо с бородой и густой шапкой полуседых волос, маленькие глаза хитро и весело целились Илье Викторовичу в переносицу. Все-таки у Луганцева удивительный взгляд, он вроде бы смотрит прямо на тебя, но все время кажется: что-то разглядывает за твоей спиной, видимое только ему одному.

Когда Луганцев впервые вошел в служебный кабинет Ильи Викторовича, он еще не носил бороды, был гладко выбрит, и щеки его блестели, отливая здоровым румянцем вовсе не городского происхождения.

У Ильи Викторовича к тому времени хранилось несколько донесений на Луганцева, за которым уж закрепилась со студенческих лет слава бескомпромиссного шестидесятника, борца за свободу слова. В донесениях сообщалось, что в людных местах полузакрытого объединения, работавшего во многом в научно-фундаментальной и в прикладной части на военку, этот здоровый молодец ратовал за свободу выбора в науке, отвергал, как безумство, планирование открытий, а затем создал нечто вроде комитета молодых ученых в защиту основоположника, как он считал, нового направления в приборостроении Григория Тагидзе.

В то время вокруг Тагидзе и в самом деле началась возня.

Илья Викторович давно присматривался к Тагидзе, видел: сам этот тихий, рано поседевший человек — грузин не грузин, — во всяком случае, он был уроженцем Москвы, как и его отец, и дед, и ни слова не знал по-грузински, — не вербовал себе сторонников, у него было два или три помощника, с кем он ладил, других к себе не допускал. И это было мудро. Видимо, Тагидзе понимал — ему никто не нужен, он делает свое дело, счастлив, когда ему не мешают, и не бьется, чтобы о нем шумели. Ученый, лишенный тщеславия, да еще с грузинской фамилией, таких не часто встретишь. А может быть, он был так мудр, что вовремя сообразил: если наука становится хотя бы частью политики или используется в политических целях, то оказывается на краю пропасти, может в любое время превратиться в обыкновенную дубинку, которую рано или поздно сожгут на костре, как это сделали с той же генетикой.

Илья Викторович испытывал уважение к мудрым, оберегающим свое достоинство людям, знал — за ними и не надо следить, они всегда открыты и потому безопасны.

Но Луганцев не случайно зацепился за Тагидзе, поднял шум — истинные открытия этого человека остаются в тени, а всякая бездарность процветает. Тагидзе любили, и Луганцеву сразу поверили, увидели в нем борца за справедливость, а на самом деле молодой Иван Кириллович закручивал вокруг Тагидзе ситуацию политической борьбы.

Узнав об этом, Тагидзе направился к Луганцеву, потребовал от него объяснений, ведь сфера деятельности молодого ученого, направленного в объединение после университета, лежала совсем в иной плоскости. Иван Кириллович, чье имя уже обсасывали в курилках и в коридорах как символ новых и бесстрашных веяний, встретился с Тагидзе достойно, постаравшись, чтобы во время их объяснения присутствовали люди. Пояснил: хотя он и его товарищи отдают дань тому, что Тагидзе сотворил заметное открытие, но для них важней сам факт спонтанного, незапланированного появления идеи, то есть свободной, никем не притесняемой мысли, Луганцев же и его товарищи считают — только свободный человек способен создать нечто неожиданное и совершенное. Закончил этот разговор Луганцев эффектно: «Нельзя планировать ни Ломоносова, ни Менделеева, ни Достоевского. Для подлинной мысли план — кабала».

Но Тагидзе этих объяснений не принял, ответил резко: «Философские эксперименты проводите над кем-нибудь другим. А я, дорогой, делом занят. Мне лясы точить некогда. Будь здоров, дорогой, и ко мне, пожалуйста, не суйся, а то морду набью».

Луганцев на его выпады не обиделся, напротив, на очередном сборище привел их как пример, что сами творцы часто не могут осознать подлинной направленности их творения, потому-то их идеи, даже помимо воли творцов, нуждаются в суверенной защите.

Объединение, где работал Луганцев, считалось режимным, это накладывало определенные строгости на его работников, своеволия Луганцеву могли не простить, особенно после того, как он сумел сплотить молодых в общество вольнолюбивой научной мысли; видимо, генеральному, а в то время им был старик генерал с двумя звездами на погонах, этот толстощекий нравился, и на одном из заседаний генеральный весело сказал: пусть Луганцев подержит при себе молодых, когда они в кучке, спокойнее.

Спокойнее так спокойнее. Илья Викторович стал ждать. Но грош бы была ему цена, с его опытом, его знанием научного мира, с его умением заранее многое предвидеть, если бы он сидел сложа руки. Он запросил досье на Луганцева, оно оказалось у его давнего знакомого Судакевича, тот почему-то неохотно предоставил возможность Илье Викторовичу познакомиться с прошлым Ивана Кирилловича.

Достаточно было беглого взгляда на биографические данные Луганцева, чтобы понять: парень прибыл в столицу из зачуханного, забытого Богом и властями районного центра вовсе не для того, чтобы, пробившись сквозь плотную толпу блатежных абитуриентов в массивное здание на Воробьевых горах, вернуться обратно или довольствоваться малым. Такие крутолобые крепыши цепки к жизни, четко знают, чего хотят, и умеют заранее прикинуть все возможности движения к цели. Каждый шаг делается продуманно и потому уверенно. Таких ребят не сравнишь с сынками номенклатурных отцов, у которых воля надломлена амбициями, а когда за спиной оказывается пустота, они сникают или же озлобляются, с этого начинает теряться их связь с окружающими. А вот такие, как Луганцев, ведут войну за себя, каждый даже небольшой отвоеванный ими плацдарм дорогого стоит, и отступать с него нельзя.

Луганцев и не отступал. Цель его проглядывалась легко: выйти на тот рубеж, где будет он обеспечен всем, чтобы не повторить жизни своих вечно голодавших родителей.

Казалось бы, для достижения этой цели есть один путь: удивить окружающих парадоксальностью мышления, найти в науке нечто неисследованное или исследованное не до конца и создать свое. На такое способны редкие единицы, да и то лишь те, кого Бог наделил озарением. Впрочем, если даже после тяжкого труда, требующего отдачи всех сил, будет найдено истинное — это вовсе не значит, что его востребуют; всем ведь ведомо: каждое открытие поначалу обречено на непризнание, а случается, за него и убивают, как произошло с тем же Тагидзе.

Луганцев рано, а может быть вовремя, понял, что живет в стране назначенцев. Здесь назначают всех: от управдомов до гениев.

За свою жизнь Илья Викторович не встречал людей, взобравшихся на вершины популярности только благодаря своей мудрости. Ходили легенды о некоторых небожителях, которых, мол, поцеловал господь в лобик, потому имена их стали известны всему миру, но при ближайшем рассмотрении выяснялось, судьбы их вовсе не безоблачны, они пролегали или через Лубянку, или через камеру смертников, в лучшем случае, через длительную высылку; тот, кто проходил этот путь, был отмечен роковой печатью, потому согласие властей на их популярность равнозначно в принципе назначению.

Как таланты назначались, Илья Викторович знал в подробностях, потому что сам этим занимался, хотя и не так, как Судакевич.

Луганцев рано понял, что может добиться искомого только одним путем. У него были для этого данные.

Илья Викторович, впервые получив его досье, долго рассматривал фотографии. Сначала мальчишка в свитере с упрямой складкой на лбу, потом длинноволосый юнец в куртенке и дешевых джинсах, и не сразу поймешь: то ли лукав, то ли фанатичен блеск его маленьких глаз.

Луганцев попробовал было роль комсомольского вожака, но, видимо, вовремя спохватился — затрут в кабинетных склоках, а для лихих молодежных пьянок он не был пригоден — хмель быстро лишал его сил, да и особых талантов, вроде пения под гитару приблатненных песен, в нем не открылось, а без всего этого комсомольские вожди не вписывались в общую компанию. Тогда он очутился в среде технарей.

Научное техническое общество дало ему возможность развернуться, он сумел сговориться с профессурой и довольно быстро стал кумиром лопоухих научников. А те занимались не только технарством, дух свободомыслия зарождался именно тогда, когда мысль расковывалась, а потому кое-кто тянулся к политикам, во всяком случае, не был чужим на диссидентских сборищах, где изучались неосуществленные мысли погибших или доживающих свой век в эмигрантском уединении бунтарей.

Когда Луганцев учился на четвертом курсе, кому-то на Лубянке очень понадобилось увеличить смету расходов политического управления, тогда-то быстро выявили группу диссидентов на Воробьевых горах, и Луганцева готовили к аресту, но нашелся умник, решил его приберечь. Во всяком случае, нигде Луганцев по тому делу не проходил, хотя следы его показаний виделись Илье Викторовичу отчетливо. Он потеребил Судакевича: мол, почему не открыл всего, что у тебя есть, мне этот Луганцев нужен, он в подведомственном объединении, и Судакевич сдался: ладно, он у нас на особом счету, уж очень хорош мужичок, может далеко пойти, если успеет.

Илья Викторович знал: рано или поздно знакомство с Луганцевым состоится. Повод обнаружился быстро: из объединения сообщили, что Луганцев собрался поехать в Югославию на конференцию, а из такой организации, где он работал, выехать не просто: только Илья Викторович и мог разрешать. «Пришлите его ко мне».

Кабинет у Ильи Викторовича был стандартный: ковер, большой стол, холодильник, телевизор.

Когда вошел Луганцев, Илья Викторович сидел за столом и поднялся не сразу, чтобы как следует разглядеть вошедшего. Луганцев, видимо, это понял или испытал нечто подобное раньше, потому ухмыльнулся. Верхняя губа его была как бы двойной — перерезалась складкой, основная часть обрисовывалась твердо, а из-под нее выворачивалась изнанка, мягкая и бесформенная. Илья Викторович подумал, что при такой губе Луганцев должен шепелявить, но тот слова выговаривал четко, чуть растягивая «о».

Усмехнувшись, он постоял у входа, дав возможность Илье Викторовичу разглядеть себя; он был плотного сложения, с широкой шеей, уже в то время начал носить костюм-тройку, жилет со множеством пуговиц, словно корсет, стягивал его наметившееся брюшко, галстук аккуратно повязан, волосы отпущены длинно, но бороды и усов еще не завел — позднее позволил себе.

Когда Илья Викторович встал и, обойдя стол, протянул руку, то тут же и удивился, у него самого лапа была ухватистая, и все же она утонула в широкой и теплой ладони. Тут же вспомнил: в досье указано — дед был кузнецом, славился умением на всю округу, но в свое время раскулачили, из высылки после войны вернулся, ремесло не забыл, но жил бедно.

«Садитесь, Иван Кириллович, — пригласил Илья Викторович, — поговорим».

«Ну, что же», — с нагловатой усмешкой ответил Луганцев и легко сел в кресло подле круглого столика, сел так, словно множество раз бывал в этом кабинете и привык к креслу, в котором можно расслабиться, вытянуть ноги, скрестить толстые пальцы на животе.

Он не дал Илье Викторовичу начать первому, а весело и решительно сказал:

«Я полагаю, Илья Викторович, вы задерживать меня не будете. Доклад-то важный».

«Ну, если важный, так что же», — тут же радостно ответил Илья Викторович, включаясь в игру, а то, что это игра, он и не сомневался.

Игроком Илья Викторович всегда был азартным, к тому времени в нем полностью вытравилась убежденность в пользе своих занятий, осталось только любопытство к людям, чтобы убедиться, до какой границы подлости может добровольно дойти человек или такой границы не существует. Азарт его охватывал целиком. Еще раньше у него была возможность увидеть, что на подобном любопытстве держатся и другие представители его родного ведомства на разных этажах власти; только молодняк да откровенные дураки бредили опасной романтикой будней, а Илья Викторович и ему подобные великолепно знали: нет более сильного оружия против любого человека, чем его же тайная жизнь. Выставленная на обозрение, она без всякого труда сразит любого, кем бы он ни казался окружающим, а Илье Викторовичу приходилось иметь дело с сильными мира сего; умудренность души, познавшей ничтожество тех, кому поклонялась толпа, позволяла презирать каждого. А уж Луганцев…

Они сидели друг против друга. Презрение плавилось в маленьких глазах Ивана Кирилловича, гость ощущал свое превосходство над хозяином кабинета. Видимо, там, где он побывал раньше, хотя бы когда учился в университете, а затем оказался в престижном для молодого специалиста месте, его не раз инструктировали, а тот, кто инструктировал, объяснял: никакого страха перед Ильей Викторовичем испытывать не надо. Конечно, не надо, но и кичиться… Молод ты еще, Луганцев, самонадеян и необтесан.

Илья Викторович повертел в руках бумажку, которую прихватил с собой с письменного стола.

«Ехать, как понимаю, нужно через три дня? Так? — спросил Илья Викторович. — И что же вас там интересует?»

«Только свой доклад, — ответил Луганцев сразу. — Все же конференция, сказать, международная».

«Да, да, — покивал Илья Викторович. — Но разве вам не объяснили: все статьи, а тем более доклады, уплывающие от нас за рубеж, даются мне на визу?»

Луганцев коротко хохотнул:

«Доклад завизирован нашим генеральным».

«Одно другого не исключает, — вежливо заметил Илья Викторович. — Генеральный — ученый. А я, извините, цензор. Так уж устроено наше дело».

«Хорошо, — кивнул Луганцев. — Я тотчас принесу вам доклад. Полагаю, сказать, вы быстро в нем разберетесь».

Явная насмешка прозвучала в его голосе.

«Вряд ли, — спокойно ответил Илья Викторович. — В таких случаях я отдаю работы на экспертизу. У нас хорошие специалисты. Будьте уверены».

«Кто?»

Илья Викторович рассмеялся:

«А вот это уж… Пардон… Сами должны понимать».

«И сколько продержат?»

«Не от меня зависит, — сказал Илья Викторович и встал, показывая, что разговор закончен. — Доклад передайте секретарю».

Луганцев ушел, и Илья Викторович представил, что тот сейчас же направится к генеральному, но старый, уставший генерал вмешиваться не станет, нужны ему лишние хлопоты, а вот если раздастся звонок с Лубянки или со Старой площади, тогда понятно станет, кто стоит за спиной этого пробойного парня.

Но не только звонка не раздалось, но даже доклада Луганцев секретарю не передал, в Югославию он не поехал, и Илья Викторович сообразил: Иван Кириллович теперь находится под его опекой, ему с ним и работать.

Так и случилось. Отчеты свои Луганцев стал приносить ему, хотя было Луганцеву от этого не по себе, он почему-то не очень доверял Илье Викторовичу, не скрывал своей неприязни, хотя задания выполнял четко.

Илья Викторович наблюдал за Луганцевым со спокойным цинизмом, никаких препятствий ему более не чинил, но понимал: началось их безмолвное единоборство. Длилось оно долго и мучительно, все обостряясь и обостряясь, пока не дошло до своего пика, и Илья Викторович понял — многого не учел в этом человеке, потому так скверно и проиграл ему.

Но поражения Илья Викторович не принял, да и не мог принять, вот потому-то он и достал из тайника серую папочку с документами.

Глава третья

По телефону сообщили: вызывает генеральный, и срочно; Сергей Тагидзе выругался и бросил трубку. Лаборантка спросила:

— Что так?

— Дешевый розыгрыш, — буркнул он и уставился на экран прибора.

Но через несколько минут явилась длинноногая девица, обтянутая дорогой цветной кожей, с кукольным лицом, напустила на себя строгость и предупредила, что Иван Кириллович не любит ждать и если Сергей не хочет серьезных неприятностей, то она советует через пять минут быть на четвертом этаже.

— Откуда ты такая? — спросил Сергей, раздражаясь. — Слишком резкие у тебя духи. Не могла найти других, да?

Лаборантка фыркнула и сказала:

— Это Тоня из приемной. Мотай! А то и в самом деле тебе врежут.

Только тогда до него дошло, что никто и не думает его разыгрывать, он сбросил халат и помчался к лифту. Кабина стояла на его этаже, с легким присвистом отворились двери, и пока лифт поднимался, минуту или две, он попытался сообразить: зачем его зовут?

Неужто из-за драки, в которую он попал месяца два назад, но он в ней — пострадавший, да и глупость, чтобы генеральный вызывал из-за этого. На четвертом этаже охранники — туда вообще не просто попасть. Лифт дернулся и остановился, двери медленно поползли в сторону, Сергей шагнул на ковровую дорожку и оказался лицом к лицу с круглолицым и низколобым молодым мужиком, тот потрогал под пиджаком пистолет, лениво спросил:

— Тагидзе?.. Давай, прямо по коридору. Ждут в приемной…

Сергею стало не по себе, он одернул свитер, пригладил ладонью волосы; он и видел-то генерального раза два на каких-то собраниях; к небожителям рядовых сотрудников не вызывали.

«Зачем я ему?» И сообразил: отец, ну, конечно же, отец.

Стоило заняться делами покойного Тагидзе, как неприятности начали преследовать Сергея. В живых оставались только два помощника отца. Помознев вышел на пенсию и уехал куда-то на юг. А Клавдия Васильевна, седая, широкоплечая тетка с обвисшим животом и железными зубами, в которых всегда зажата была, как в тисках, папироса, узнав о том, что его интересует, без слов начала выдавать ему папки с документами, предупредив: «Ты, Сережа, поберегись. У нас разные ходят слухи». Про слухи он знал, но не придавал им значения.

Самое удивительное и неприятное, что драка-то произошла в нижнем холле здания, где располагалось объединение. Только что закончился рабочий день, и у дверей охранники проверяли выходящих. Возле будок, где продают газеты и напитки, Сергей случайно задел плечом какого-то парня в джинсовой куртке и тут же получил удар в живот, так что сразу перехватило дыхание, но вздоха он сделать не смог, его снова ударили — теперь уж по лицу, и он потерял сознание.

В больницу зачастил следователь, но Сергей не мог вспомнить, как выглядит парень, он вообще мало что помнил, и следователь сказал: дело странное, ведь происшествие случилось на «охраняемом объекте», вокруг было столько людей, а никто ничего не понял и никто ничего не видел.

Клавдия Васильевна навестила его в больнице, говорила, клацая железными зубами:

«Ничего… Для мужика привычно. Оклемаешься».

Он ее спросил: «Кто меня? Вы же предупреждали».

Она удивилась:

«Да разве я об этом?»

Но он помнил, как она, выдавая ему папки, ворчливо проговорила:

«Нынче дети только родительские грехи наследуют».

Помнил, потому стал настаивать:

«Тетя Клава, не темните. Что знаете?»

Она вздохнула:

«Да ничего не знаю. Но пугнуть могли. Пуганые покладистее… Трепался много о бумагах отца?»

«Ну и что?»

«А может, они кому-то, эти бумаги, нужны. Попросят — ты и отдашь. А не отдашь, снова влепят… Да ладно, ты меня не слушай. Я сама пуганая».

Он лежал в палате, где мучились на койках искалеченные в различных авариях или драках люди, и почти никто не знал, от кого и за что пострадал.

Рядом умирал главный инженер строительной фирмы, тридцатидвухлетний крепыш. После футбольного матча в толпе его ударили сзади бутылкой по голове, он охнул, осел, но упасть ему не дали, протащили несколько метров.

Возле его койки круглосуточно дежурили; здоровый битюг все дежурство плакал и матерился. Сергей пытался узнать, за что покушались на главного инженера. Ему отвечали неохотно: «…а черт их знает». Потом, когда главный инженер умер, в палате стали говорить, что он у себя в фирме ввел новую форму контроля… Ну и что? Такую форму вводили на многих предприятиях, но тем, кто вводил, не пробивали головы.

Врач приходил по вечерам пьяный, садился устало, смотрел осоловелыми глазами на искалеченных людей и уходил. Однажды ляпнул: «Война… Только, кто с кем воюет, ни хрена понять нельзя». Наверное, он был прав.

Постепенно Сергей привык к мысли, будто его избили случайно, хотя и тут же подсмеивался над собой: то, что не можешь объяснить, всегда надо относить к случайностям, так проще и спокойнее. Спокойствие спокойствием, но ходить даже по объединению с той поры он стал осторожно…

Приемная была просторна, две девицы сидели за компьютерами, серьезная дама что-то рассматривала у телефакса, возле высоких дубовых дверей за столом, уставленным электронной аппаратурой, читал книгу важный седой страж. Увидев Сергея, поднялся, быстро обшарил глазами, кивнул:

— Проходите, вас ждут, — и мягко открыл дубовую дверь.

Иван Кириллович Луганцев расхаживал вдоль широкого окна, занавешенного кремовыми сборчатыми шторами, освещение большого кабинета было мягким, словно слабый молочный туман окутал мебель и другие предметы.

Луганцев держал возле уха трубку радиотелефона с небольшой антенкой кому-то выговаривал, не повышая голоса, но слова произносил резко: «Я этого не знал и знать не хочу… Ну, все, у меня люди».

Он нажал кнопку на трубке и положил ее на длинный лакированный стол, сразу же улыбнулся, одновременно одернув обтягивающую живот жилетку, шагнул было к креслу, где висел его серый пиджак с депутатским значком, но приостановился и снова улыбнулся, пошел навстречу Сергею, приподняв бороду с пробивавшейся сединой. Сергей вспомнил, как отец говорил — у Луганцева губа «сладкоежки», но в глаза лишь бросилась обнаженная верхняя десна.

— Здравствуй, сказать, научный кадр. Видел тебя школьником, помню. Отец твой не очень меня жаловал в последние годы, а бывало, мы и дружили… Все бывало… Ну, садись. Кажется, Сергей?

Он первым опустился в кресло за небольшим столиком, на котором стояли бутылки с пепси-колой, водой, лимонадом; в коленях у Луганцева хрустнуло, на тугих ляжках у брюк образовались частые складки и обнажилась синяя молния ширинки; он подтянул рукава белой рубашки, манжеты которой схвачены золотыми запонками, подтянул так, словно готовился начать работу, но на самом деле сцепил замком пальцы, уложив их на живот. Смотрел он весело и заговорил весело:

— Долгого разговора не получится, хотя надо бы… Но все по секундам… Давай сразу к делу. На ученом совете зашла речь о твоем отце… Ну, сам знаешь — в последнее время о нем заговорили… Статейки, радио, ну… в общем, средства массовой информации, — он усмехнулся в бороду. — Но ты-то не чужой в нашем деле человек. Знаешь условия работы, сам, наверное, подписку давал… Конечно, сверхсенсорное направление в приборостроении, которое разрабатывал Тагидзе, не получило… как бы это сказать не очень казенно… Впрочем, придется обычным… не получило должного признания. Не будем судить, кто виноват… Самое последнее дело искать виновных, тем более что и Григорий Тагидзе — не простой орешек. Ну, талантам положено быть с выбрыками… Минутку… — он потянулся к бутылке с водой, легко открывалкой сорвал пробку, хотел налить себе, но тут же взял со стеклянной подставки стакан для Сергея и прежде всего налил ему, потом себе, выпил, тяжело глотая, несколько капель, упав ему на бороду, скатились на жилетку.

Сергей чувствовал себя свободно, только в самом начале ощущение, что ты попал на самые верха, сковало его, а потом отпустило, да и с первых слов Луганцева он сообразил — никакой опасности не грозит, и с интересом наблюдал за этим полноватым, бородатым человеком, о котором ходили и разные россказни, и анекдоты, как, впрочем, они ходят о всех больших начальниках. И хотя Луганцев сказал, что знал его школьником, Сергей не смог припомнить, чтобы видел этого человека когда-нибудь близко.

— Ну, секретность сейчас с работ Тагидзе мы сняли… Это, сказать, очень важно… Теперь можно будет издать его труды, — он лукаво и весело сверкнул глазами. — Я дал согласие быть председателем редакционного совета. Ну, вот… А тебя… тебя предложили в мою команду… С тобой другие хотели об этом поговорить, но я решил сам…

Сергей не удержался от ехидства, хотя повода особого не было, — проклятый характер:

— Такая честь, да?

Луганцев сразу же уловил насмешку, он хотя и сидел расслабленно, даже как-то уж очень по-домашнему, словно не в служебном кабинете, а в гостиной после сытного обеда, чуть бочком, сцепив пальцы на животе, все же в нем ощущалась настороженность, видимо, он никогда ее не утрачивал.

— Тебе что-то не нравится? Говори.

Сергей почувствовал себя неловко.

— Нет… Все нормально. Извините.

— Хорошо, — кивнул Луганцев. — Это похоже на Григория. Он был мягким, но никогда не отличался сдержанностью… Между прочим, это ему очень мешало… Но к делу. Скорее всего, остались рукописи, заметки, может, дневники…

Здесь он сделал паузу и посмотрел на Сергея более внимательно.

— Нет, — ответил Сергей, — дневников нет… Заметки, записи, даже готовые статьи.

Луганцев посидел молча, на столе у него зазуммерил аппарат, но Иван Кириллович не повернул головы, и звук смолк.

— Жаль, что нет дневников.

Прозвучало это не как сожаление, а как настойчивый вопрос, и заставило Сергея внимательней вглядеться в Луганцева, но, кроме задумчивого тумана, в глазах его ничего не обнаружил.

— Не имел привычки вести, — кивнул Сергей. — Я сам сожалею.

— Почему?

— А разве вам не интересно, чем жил ваш отец?.. Это ведь естественно, да?

— Пожалуй, — согласился Луганцев. — Но давай так договоримся… Ты собираешь его бумаги — и ко мне. Будем вместе решать, что включать в сборник.

— У вас найдется время? — с сомнением спросил Сергей.

— На это найдется, — ответил Луганцев и решительно хлопнул себя по ляжкам.

Снова зазуммерил аппарат; Луганцев встал, довольно легко при его грузности, быстро взял трубку радиотелефона, нажав кнопку, сказал:

— Минутку, — тут же повернулся к Сергею и снова улыбнулся, но теперь улыбка казалась ненужной, кивнул: — Договорились… Через несколько дней встретимся. Все.

Разговор был закончен, Сергей двинулся к дубовым дверям, подумал: «А платить за это будут?» Тут же ему показалось: где-то он продешевил, согласившись сразу. Глупо. Может, что-то надо потребовать. Он обернулся.

Луганцев говорил по радиотелефону, его спина, обтянутая блестящей материей жилетки, колыхалась от смеха.

«Да ну его!» — подумал Сергей и открыл дубовую дверь.

Глава четвертая

Люся должна была ждать неподалеку от остановки, возле афишного щита — так договорились.

Сергей едва втиснулся в лифт, опасливо взглянув, не зажжется ли сигнальная лампочка, предупреждающая об излишке груза, но все обошлось, и он, прижимаясь к чужим спинам, спустился вниз, торопливо шагнул в холл, стараясь, чтобы его не сбили с ног; в руке сжимал пластиковую сумочку — богатство на вечер: бутылка сухого вина, десяток котлет «а ля макдональдс», три вареных яйца и булка хлеба, — буфетчица распределяла продукты заранее, в магазинах же нет ни черта. Сергей вымолил двойную порцию котлет, сказав, что у него «званый ужин».

— Тогда я тебе и вина дам, — шепнула буфетчица.

Некоторое время он стоял на подиуме, с которого открывался большой, почти квадратный холл с запотевшими из серого мрамора стенами. На этом пространстве копошились, сталкиваясь, люди, голоса их сливались в прибойные звуки, а к люстре, увешанной медными пластинами, поднималось облако испарений, замешанных с табачным дымом. Толпа разделялась на несколько потоков, устремленных к высоким дверям, возле них орудовали охранники, одетые в форму мышиного цвета.

Сергей спустился в холл, его понесло к выходу, он раскрыл пластиковую сумочку, длинноволосый страж воткнул в нее тоскливый взгляд и отвернулся; эта небольшая заминка стоила Сергею тычка в плечо.

Когда его вытолкнули на улицу, он прижался спиной к колонне, чтобы вдохнуть в себя влажный, насыщенный бензинным перегаром воздух, и оглядел площадь. До назначенного Люсе времени еще оставалось пять минут. От круглых фонарей исходил маслянистый свет, неровно растекавшийся по поверхности асфальта, обильно насыщавший лужи и мягко сползавший с автомобильных крыш.

Стоянка редела, машины разворачивались, чудом не сталкиваясь, и устремлялись к перекрестку, где образовалась пробка.

«У всех тачки… Каждый гребет, как может. Один я за четвертной ишачу, — раздраженно подумал он. — Тупая жизнь. Бред, а не жизнь».

Он двинулся вниз по широкой лестнице к назначенному для свидания месту и тут же почувствовал, как его взяли за рукав куртки.

— Подожди, — сказала Люся.

Уличный фонарь хорошо освещал ее, волосы бликовали, выбиваясь из-под остроконечного капюшона серебристой куртки.

— Здравствуй, — насмешливо сказала она. — Можешь меня поцеловать, если хочется… Я тебя совсем потеряла.

— Будем выяснять отношения, да? — сказал он и сам подхватил ее под руку.

— Подожди, — опять повторила она. — Куда ты меня тащишь?.. На метро ехать противно. Пахнет потом, мочой, табаком и водкой. Хотя два последних компонента в глухом дефиците.

— Таксисты спятили, просят доллары. Мы становимся страной американского влияния. Или колонией.

— До этого еще далеко, — хмыкнула она. — За четвертак тоже повезут.

Сергей присвистнул:

— У меня двести пятьдесят ре в месяц! Скоро буду бегать трусцой до дому.

— Договорились. Я тебя везу. Частник с меня больше пятерки не сдерет.

Она шагнула к краю панели. Только теперь он увидел — серебристая куртка на ней коротка и бросаются в глаза длинные, стройные ноги, обтянутые черными колготками. Она вскинула руку, и сразу же заскрипели тормозами «Жигули».

— Ого! Пользуешься успехом.

— А ты думал, — хохотнула она. — Просто ты меня недооцениваешь.

И, приоткрыв дверцу, втолкнула его в машину. Бородатый водитель поскучнел на глазах, но было поздно, спросил «Куда?» и тронул машину.

— Если бы я тебе не позвонила, ты бы и не шелохнулся, — сказала она.

Он звонил ей в редакцию после того, как вышел из больницы, но ему ответили: Люся в командировке.

— Я тебя искал. Могла бы, между прочим, навестить меня в больнице.

— Бедненький, — проговорила она, — мне сообщила об этом Клавдия Васильевна только сегодня… Но ты ведь сам не хочешь выяснять отношений.

— Только о делах потом, — согласно кивнул он.

Она откинула капюшон, поправляя длинные волосы, лицо ее слегка напряглось, блики света от встречных машин прошли по нему, и он вспомнил, что когда впервые увидел ее, то подумал: эта женщина сошла со старинных портретов, любовно выполненных кистью взволнованного художника: ровный, с едва наметившейся горбинкой нос, острый подбородок с небольшой ямочкой, высокий, немного выпуклый лоб и насмешливый прищур глаз, а может быть, даже чуть лукавый — мол, я знаю нечто такое, чего вам знать не дано… Впрочем, он в день их первой встречи заметил: другие ее воспринимали иначе — чаще всего сторонились, словно побаивались, он тогда даже ей сказал: «От вас, по-моему, шарахаются, да?» — и тут же испугался — обидится. Но она ответила: «Такое время, от журналистов все шарахаются».

— Ты, конечно, обо мне не вспоминал.

— Почему же?.. Я же сказал: ждал — ты придешь в больницу.

— Я бы пришла. Но ведь — Дальний Восток. А это серьезно… Я про тебя много думала. Даже, кажется, влюбилась.

— Бред.

— Обычная реакция. Когда человеку открывают глаза, он относится к этому с недоверием.

— Я постараюсь поверить, — улыбнулся он.

Он был рад, что ее видит, и ждал встречи с ней после того, как она позвонила.

Машина остановилась, Люся расплатилась, она и в самом деле сунула пятерку, не дав возможности водителю пикнуть, и почти вытолкнула Сергея.

Вошли в лифт, она преданно посмотрела на него зелеными глазами, и он, взяв ее за плечи, подумал: что бы там ни было, а все-таки есть на свете хоть один человек, с которым он может поговорить не таясь. И в самом деле жаль, что они так давно не виделись. Они и познакомились-то летом, хотя все могло бы произойти раньше.

Она позвонила в душную пятницу, когда он уж сговорился с компанией выехать на дачу, назвала свою фамилию, которая показалась знакомой, но он не мог вспомнить, откуда ее знает, тогда она напомнила: писала о Григории Тагидзе.

Про отца при его жизни и была-то всего одна статья, понаделавшая шуму. Ему не хотелось посвящать вечер журналистке, и он бесцеремонно предложил: поедемте со мной за город, там и поговорим.

Она пришла к электричке в назначенное время, и стоило ему ее увидеть, как он тут же пожалел, что говорил с ней грубовато.

Бог весть, что было на этой даче сынка умершего академика той душной ночью; осталась в памяти только Люся и все, что с ней связано. Лысый академический сынок напился сразу, гремела музыка, по углам шли неинтересные споры. Сергей увел Люсю в угол, она начала говорить что-то об отце, но мешали слушать подходившие разные пьяные рожи. Ему это надоело, и он сказал: «Пошли отсюда». Она тут же встала и двинулась за ним.

Ни он, ни она не знали, куда идут, он взял ее за руку, они миновали дорогу, спустились в овраг, где пахло мятой и гнильем, журчал неподалеку ручей. Пойдя на этот звук, почувствовали под ногами твердую тропу, она вывела их в лес, в нем было сухо и тепло, и они долго шли меж деревьев.

Белая луна преобразила просеку: тени были черны, а там, где они обрывались, трава светилась сизым. Эти переходы из тьмы в неестественный свет волновали, и Люся, словно боясь неожиданности, прижималась к нему, и он обнимал ее отяжелевшей рукой. Сейчас и не вспомнить, о чем они говорили, но как-то текла их вольная беседа, а может быть, в ней слова и не значили ничего.

На просеке обнаружилась старая скамья — два столба, вкопанных в землю, сверху набита широкая доска, серая от дождей, а рядом стоял незавершенный сруб: то ли под баню, то ли под небольшой сарайчик. Получилось так, будто они оба знали об этом месте, хотя, как выяснилось, ни он, ни она ни разу тут не бывали. Здесь все тот же ручей, что протекал по оврагу, уютно лепетал в ночи.

Люся склонилась к ручью, опустила в него руки и удивилась: «Теплая».

Он понял это как зов, приподнял Люсю, прижал к себе, почувствовал упругость ее тела и испугался — как бы ей не повредить; он был невысок, но крепок и, подняв Люсю, не ощутил тяжести.

Они лежали в срубе на свеженакошенной траве, небо неторопливо светлело, вот уж и желтые полосы потянулись по нему, Люся сказала: «Пора».

Теперь ручей был виден хорошо, густая трава на его берегах влажна. Люся сразу показалась хрупкой, обнаженное тело ее рядом с ручьем выглядело беззащитным. Он смотрел, как она моется, не боясь холода, очень сосредоточенно, прикусив губу, словно делала необходимую работу. Она обстоятельно вытиралась майкой, занимаясь собой, словно Сергея не было рядом. Он вспомнил: в детстве у него был котенок, тот вот так же, отрешившись от всех, ухаживал за собой, тщательно вылизывая себя розовым язычком и растираясь лапкой, — сходство было явным.

Еще он помнит, как сидели на небольшой станции, где на скамье спал закутавшийся в рваную телогрейку пьяный мужик, а у его ног, уложив уютно голову на лапы, пристроилась запаршивевшая собачонка. Люся положила голову на плечо Сергею, сказала: «У меня летучка в редакции. Опоздаю. Надо еще домой забежать».

А потом произошло, может быть, главное. Они ехали в полупустой электричке, самой первой, утренней, и он спросил:

— Ты отца хорошо знала?

Она долго молчала.

— Не знаю…

— Вы хорошо были знакомы?

Она смотрела в окно.

— Кажется… я его любила, — сказала она.

Глава пятая

То, что случилось с Григорием Зурабовичем Тагидзе, так ошеломило привычный ко всему научный мир, что не забылось до нынешних дней, хотя об истории этой чаще всего шептались, говорили вскользь, изредка что-то промелькивало в газетах; даже в шумный период гласности и сенсаций происшедшее с человеком, чье имя одно время было на слуху, все же замалчивалось.

Тагидзе ни слова не знал по-грузински, но легкий акцент у него имелся, это ему шло и не было наигранным. «У меня акцент генетический», — объяснял он сам. Возможно, это так и было.

Осмыслить жизнь отца и матери Сергей по-настоящему не сумел; ему, приученному к логическому мышлению, жизнь родителей казалась странной, недоступной здравому смыслу.

Как вообще они могли сойтись: строгий, неспешный в движениях, обстоятельный мужчина и верткая рыжая Оксанка, как звали ее все во дворе и в аптеке, где она работала? Она или улыбалась, или хихикала, и ей все улыбались, особенно мужчины, глядя на ее кругленькую попку, точеную фигуру с высоким бюстом. Она ничего не боялась, то, что с ней происходило, должны были знать все на свете, она ничего не хотела хранить в тайне.

«Разве я виновата, что он сразу полез ко мне в трусы, — кричала она в телефон. — Ты же знаешь, у меня не может быть любовника. У меня есть Гриша. А этот идиот вообразил, что может со мной прилечь, и стал просить, чтобы я немножечко уступила. Это называется — человек ухаживает. Так морковку покупают на базаре… Ну и скажи на милость, зачем мне одноразовый пациент? Я же тебе говорю, у меня есть Гриша, и этого вполне хватает на все свободное время. Он мне говорит: я скажу твоему мужу, где я побывал. Ха! Я сама ему скажу, тогда мы посмотрим, какой может быть мордобой…»

Ее многие принимали за еврейку, но она была русской, отец вывез ее из Кишинева.

Сергей равнодушно слушал ее веселые крики в телефонную трубку, раздававшиеся из кухни или соседней комнаты, долго не воспринимал их смысла, а когда стал соображать, о чем она кричит, краснел, потел и однажды, не выдержав, вышел к ней сердитый:

«Ну, мама, как тебе не стыдно!»

Она от удивления грохнула трубку на рычаги, огненным пламенем полыхнули ее волосы, сложила воинственно руки на груди:

«Ну, как вам нравится! Еще один наставник выискался. Он меня будет учить жизни. Еще писька как следует не выросла, а мать вздумал поправлять. Если бы ты рос, как я, то давно бы получил хорошего ремня и забыл бы, как подслушивать».

Ему стало обидно, что она так на него обрушилась, и он заревел во все горло. Она тотчас кинулась к нему, стала успокаивать, пока сама не заплакала.

Когда Сергей пытался говорить что-либо о матери отцу, тот улыбался, обнажая редкие прокуренные зубы:

«Ну, что ты, Серго, она у нас замечательно добрая. Только язык у нее очень длинный. Ну, что поделаешь?»

Отец никогда с матерью не скандалил, безропотно делал все, о чем та просила, а на работе никто не мог с ним договориться, и когда на это жаловались матери, она отвечала: «А что вы хотите? Он гордый, потому что князь, и у него есть об этом бумаги. Если кто-то от него чего-то хочет, то должен его уважать, а просто так от него ничего не получишь, только холеру в бок! И все дела!»

Он работал не переставая, и когда гулял, и когда лежал на диване, и даже в ванной; при нем всегда были листки бумаги и ручка. Потом Сергей узнал, что он редкий специалист по электронике и первым начал разрабатывать сверхчувствительные приборы. Во время войны в Афганистане он придумал простой, с небольшой карандаш, прибор-локатор, который за несколько метров начинал попискивать, если в земле была закопана мина. Это уж потом стали говорить: сколько бы людей спаслось, если бы этот приборчик запустили в серийное производство, а так от него несколько лет отмахивались, кричали: для армии дорого. Чушь — приборчик был дешев, просто его по-настоящему военным не предлагали.

У отца было много другой работы, но с этим приборчиком он извелся, перессорившись в объединении с кем только мог, возвращался домой злой, и только мама умела его успокоить. Садилась рядом с ним на корточки и преданно, как собачонка, заглядывала ему в глаза, и он отходил, начинал улыбаться.

Подразделение отца называлось группой. Не лаборатория, не отдел, а именно группа, куда входило несколько человек, и он сам себя с издевкой называл группенфюрером. Но зато группа никому не подчинялась, так придумал старый генерал, когда посчитал, что Тагидзе должен работать без узды, пусть в рамках режимного объединения существует островок свободы.

Но до кабинета генерала на четвертом этаже с внутренней охраной не такой уж легкий путь от комнаты, заставленной приборами, и «островок свободы» непрестанно подвергался нападению извне. Не было, пожалуй, такого начальника, который бы не пытался подмять группу, уж очень любопытные результаты она выдавала. А некоторым небольшая кучка с головой ушедших в работу людей казалась взбунтовавшимся кораблем, от которого по всему объединению распространяется крамола: если есть независимые работники, то завтра независимость могут потребовать другие, а это угроза установившемуся порядку.

Недели не проходило, чтобы кто-нибудь что-нибудь не проверял в группе отца; проверки грозили в лучшем случае закрытием группы.

Ко всему можно привыкнуть и к такому режиму тоже. Но странное дело, чем меньше отец придавал значение угрозам, тем больше о нем говорили в разных уголках огромного здания, словно не было в нем солидных отделов, которые возглавляли солидные люди, награжденные орденами за особые заслуги, выделенные, отмеченные, вознесенные, а тихий, рано поседевший человек с упрямой складкой меж бровей, с походкой вперевалку, прижимающийся к стенам коридора, чтобы никому не преграждать пути, был, пожалуй, самым известным в объединении, хотя мало кто знал, чем он занят, да и большинство тех, кто заполнял многочисленные ячейки гигантского здания, даже не разбирались в смысле его занятий.

Когда-то должно было наступить время, чтобы недовольные поняли: существование Тагидзе — угроза их власти, хотя сам он ни о какой власти не помышлял. Но в такое они не могли поверить, такое просто не укладывалось в их понимание жизни, представляемой как бесконечная лестница вверх, на которой идет неизбежная толкотня. Вот они, эти недовольные, — а они вечно были недовольны всем, кроме самих себя, — решили, что с «островком свободы» надо кончать.

К этому решению они пришли, может быть, даже в тот день, когда старец генерал необдуманно приказал дать волю группе Тагидзе, с тех пор они и искали случай, но не торопились, им нужно было всесторонне обдумать действия, без этого они никогда ничего не совершали.

Время настало. Контролеры свалились со всех сторон. Кусались они больно, не как прежде, вообще многое происходило по-новому, и Тагидзе не выдержал. Он приходил домой с бутылкой, угрюмо пил в одиночестве. Мама подносила ему еду, просила: «Гриша, в тебе же ничего нет. Ты пьешь и не кушаешь. Это же вредно не только мозгам, но и почкам». Он нежно смотрел на нее и говорил: «Оксана, дай мне немного покоя. Больше ничего не надо — совсем немного покоя».

Иногда он исчезал, и мама искала его по городу. Лишь недавно Сергей узнал, где он пропадал, совсем недавно он услышал об этом от Люси.

В те дни Сергей увидел, что в человеке может накапливаться усталость, постепенно становясь злокачественной, вырабатывая как охранную зону — злобу; такая усталость бывает тяжелее мучающих по ночам страхов, она неизбежно двигает душу к пределу, называемому отчаянием.

Мама поняла это раньше других. Сергей слышал, как она кричала в телефон: «Они хотят, чтобы он наложил на себя руки. У него пустеют глаза… Я перегрызу им глотку, этому жулью. Ты ведь меня знаешь, я под поезд кинусь, чтобы он его не переехал».

Как она сумела пробиться в охраняемый генеральский кабинет, никто не знал. Но она ворвалась туда, упала на ковер, ящерицей проползла к ногам перепуганного старика. Хрупкая рыжая женщина повторяла только одно: «Спасите!.. Он же погибнет, совсем погибнет!.. Спасите!»

Помощник генерала с трудом оторвал ее от ковра, усадил в кресло, и в это же время в кабинет вбежали люди в белых халатах. Увидев их, мама закричала: «Сами пейте ваши капли! Уходите, или я сейчас так закричу, что сбежится весь белый свет!»

Генерал пришел в себя и дал знак медикам и помощнику, чтобы те покинули кабинет. Сухонький, с трясущимися руками, он сел напротив мамы и тихим голосом попросил рассказать, что ее заставило ворваться к нему. Глядя в его выцветшие глаза, она сразу успокоилась и довольно толково объяснила, что делают с отцом, и спросила генерала: «Ну, скажите, если у человека в голове не пусто и если он гордый, то разве он может выдержать, чтобы его травили всякие безмозглые шавки? Или теперь талант стал бедой?»

Генерал смотрел на нее печально, кивал головой. «Талант всегда был бедой», — сказал он.

Генерал был уж не жилец и знал об этом, ему хотелось совершить нечто доброе, раньше он со многими людьми обращался круто и часто несправедливо и тоже помнил об этом. Он пообещал:

«Я позабочусь. Все будет хорошо».

Но ничего хорошего не произошло. На следующий день генерал слег, чтобы больше не вставать, и тут же поползли нелепые слухи, что жена Тагидзе довела генерального до инфаркта, старик — ее жертва.

Отец, полупьяный, сидел на кухне, гладил по рыжим волосам прижавшуюся к его ногам и скулившую, как собачонка, маму. Он говорил с тоской: «Ну почему ты такая невоздержанная, Оксана? Им совсем не нужны твои слезы. По ним никогда не плакали женщины, у них совсем не такие женщины, чтобы плакать. Те, кого покупают, только расплачиваются. Разве же они поймут, что такое настоящие женские слезы?»

От этих слов мама начинала еще больше скулить и, обняв ногу отца, целовала его в колено.

Самое страшное началось уж после того, как не стало генерала. На этот раз в группу отца вместе с военными пришли работники ОБХСС, и Сергей услышал: отца обвиняют в хищении золота и серебра. Отец и в самом деле получал для своих приборов какое-то количество благородных металлов. Придумать их недостачу можно было всегда. Проверяющие все колдовали и колдовали, в их документах все чаще появлялось слово «хищение».

Мама в телефон говорила кому-то шепотом, охрипшая от ужаса: «Он ничего не боится. Но если они его сделают вором… Гордый человек не пойдет в тюрьму, как жулик…»

В то утро отец был удивительно спокоен, тщательно выбрился, надел хороший костюм, он не любил галстуков, но на этот раз повязал синий в белый горошек, поцеловал мать, сказал Сергею: «Пойдем».

Они вместе вышли и вместе оглянулись возле лифта. Мать стояла в провале дверей, глядя на них расширенными сухими глазами.

Они миновали молча двор, отец сказал:

«Нет ничего позорней быть казнокрадом. А я честный мастер… У честных мастеров в таких случаях есть один способ борьбы. И ты должен понимать такое».

Он говорил это обыденно, словно давал напутствие Сергею, и попрощался спокойно за руку.

Повесился он на работе, выдворив всех из своей комнатенки. В письме, которое не показали даже матери, но прочли под расписку Клавдии Васильевне, он повторил то, что сказал Сергею, прощаясь, и там же сообщил: не хочет осквернять своей смертью дом.

С матерью после похорон отца творилось нечто ужасное. Она начала исчезать из дому, и Сергей долго не мог понять, где она пропадает. Соседи сказали, что видели, как она садилась в автобус, идущий на кладбище.

Он нашел ее у могилы отца, увел; несколько дней она оставалась дома, потом он снова находил ее на кладбище и, покорную, молчаливую, уводил оттуда. Она и умерла там. Сторож, узнав адрес по паспорту, привез труп домой, ждал на лестничной площадке, пока не появился Сергей, и потребовал плату.

Сергей поднял ее с кафельных плит, легкую, усохшую, с выбеленным лицом, принес в комнату, уложил в постель и долго сидел, плача, пока его не увели соседи…

Потом, когда он пришел в себя и стал размышлять, какая беда свалилась на семью, внезапно услышал от Клавдии Васильевны: «Конечно, его все время травили… всех нас… Но они озверели после статьи в газете. Ко мне приходила эта девчонка. Она ведь написала от чистого сердца. Правду написала… Но она плакала и говорила: это я виновата… Господи, какая у нас страшная жизнь, если правда становится пулей».

Да, совсем не случайно Люся появилась рядом с ним.

Нет, конечно, он не забыл, как после той странной ночи, когда они сбежали с дачи, а затем ехали в электричке, он услышал от нее об отце.

Они сидели в полупустом вагоне, за окном рассвет уже тронул мелькающие кусты и деревья, у стволов которых колыхался туман, все это отчетливо было видно сквозь грязное стекло электрички, пока не заслонилось серой стеной с черными и ржавыми подтеками, вдоль которой бежал мальчишка, чумазый, лохматый, и надсадно кричал; едва он исчез, как потянулись длинные составы грузовых вагонов, указывая на быстрое приближение станции. Сергей держал Люсю за руку, и пальцы ее холодели; по мере того как приближалась конечная остановка, все более чужим становилось ее лицо. И прозвучали неожиданные слова об отце. Они не очень его тронули, удивили, но не настолько, чтобы потрясти. Всякое бывает в этой жизни. Людские судьбы сплетаются меж собой. Это естественно…

Тогда он не знал, что их сближение в лесу у незаконченного сруба подле ручья — лишь начало. Время, грохочущее, как электричка, врывающаяся на вокзал, понесло его дальше от того случайного дня, и он не успел испытать горечи расставания, хотя перед тем, как оно произошло, он все же испытал сожаление о неизбежности потери.

А теперь… Он еще не способен был объяснить, чем эта женщина сделалась необходима ему. Может, он, вращаясь в толпе озлобленных от забот и неустройства людей, устал от одиночества, от неуютной замкнутости жизни.

Его не смущало, что Люся сказала тогда в электричке об отце. Мало ли что было… Это отсеклось, осталось позади.

Он понимал: после вызова к Луганцеву начинался некий новый этап его жизни, и в этом следует разобраться прежде всего. Кто он? Всего лишь научный рядовой сотрудник. У него нет того, что было у отца.

Иногда он, задумываясь над своим будущим, приходил в уныние: открывалась однообразная, в колдобинах и лужах, как после холодного дождя, дорога, по которой идти было трудно и противно.

«Но ведь так не должно быть… Не должно. Ведь вырываются другие. Хоть раз в жизни, да посетит человека удача». Этим он успокаивал себя, понимая: без такой надежды жизнь вообще бы была невыносима.

Статья Люси в свое время взорвалась, как бомба. Она доказывала, что Тагидзе травили намеренно и умело, как научились у нас уничтожать любые таланты, чтобы не выглядеть рядом с ними бездарями, зря жующими свой хлеб.

В ту ночь, когда он был впервые вместе с Люсей, он ей сказал: «Может быть, ты сама не знаешь, но ты многим подсказала, как уцелеть в науке».

«Как?»

«Не высовываться прежде времени».

Она горько усмехнулась:

«Но я ведь думала о другом…»

Глава шестая

Илья Викторович по утрам поднимался тяжело и неохотно, словно удивляясь: ночь прошла, а он еще жив, должен сделать зарядку, хотя делать ее не обязательно; принять душ, спуститься вниз на лифте, чтобы взять почту, а уж потом пойти к столу, съесть тарелку овсянки, выпить кофе, и все утро в нем держалась тоска: а что же дальше? Ведь за всем этим до отвращения привычным действом — ничего, тягучая пустота нетребовательного времени.

Перелистывая газеты, он не очень углублялся в смысл текстов, а перебирал в мыслях прожитое вчера, чтобы отыскать событие, которое будет иметь продолжение в никчемности наступающего дня, придав этому дню хоть какую-то смысловую законченность. Если же ничего такого не находилось, он еще больше мрачнел, все ему становилось немило, одевался и уходил бродить по улицам в надежде на случайность, которая всерьез заинтересует его, но надежды редко сбывались. В такие дни тоска, скопившаяся за ночь, не развеивалась, густела, как туман над болотом в безветренные дни, и наступала бессонница, доводившая его до мыслей о смерти.

Но нынче он чувствовал себя в форме. Слежка, обнаруженная им во время прогулки в парке, взбодрила, привела в радостное возбуждение: ага, испугались старика. Нет, не зря он начал закручивать выпестованный в одиночестве сюжет.

А ведь были сомнения. Да как им не быть — в действиях его нет той обязательности, которая прежде диктовалась долгом и приказом, но постепенно он убедился: его замысел выше того, что он делал прежде, потому как выражает его свободную волю. Илья Викторович в этой ситуации сам дает себе приказы и сам же их выполняет. Потому-то он полностью в ответе за совершаемое.

В свое время Луганцев переиграл его умно и коварно, Илья Викторович едва унес ноги, с трудом оправившись от поражения. Луганцев, видимо, твердо уверовал: Илья Викторович выпал из игры, его попросту более не существует. Но смириться с этим Илья Викторович не мог. Право ответного удара сохранялось за ним. Сейчас и наступил такой момент: или он сумеет нанести удар, или Луганцев уйдет безнаказанным и тогда станет недосягаем.

Всего лишь три дня назад Илья Викторович получил сведения о назначении нового премьера и о том, что должность одного из первых замов премьера будет предложена Луганцеву. Илья Викторович не сомневался в достоверности слухов. К этому посту Луганцев шел уверенно и вот наконец приблизился к цели.

Илья Викторович без труда представил, как взойдет на трибуну парламента вальяжный, бородатый, с радушной улыбкой Луганцев и его будут приветствовать. Он сравнительно молод, академик, кумир технических либеральных кругов, к нему с уважением относятся даже неуемные крикуны из крайне левых и крайне правых кругов, первые — за смелость мышления, вторые — за связь с людьми военно-промышленного комплекса. Но радикалы такого не принимали в расчет, мало ли кто из ученых работал на войну. У Ильи Викторовича и сомнений не было, что Луганцев пройдет в правительство. Его и остановить некому, кроме… да, да — кроме Ильи Викторовича.

Можно было бы и смириться, приказав себе: ну, зачем мешать, никто тебя не толкает, зачем на исходе жизни ломать человеку карьеру. Но едва Илья Викторович осознал, что Луганцев и в самом деле выйдет на такой крупный пост, а возможно, со временем прорвется и дальше, тут же и понял — это и есть его последний шанс остановить ненавистного человека, которого он же и выпихнул наверх и от которого первый же получит, может быть, смертельный удар.

Немало людей удивлялось быстрому взлету Луганцева, были и такие, пожалуй, большинство, которые считали, что Иван Кириллович и в самом деле крупный ученый, прекрасный организатор, человек, имеющий высокий авторитет среди ученых. Но только очень немногие знали — Луганцева сделали. Выбрал его в свое время для продвижения наверх Председатель, любивший именовать себя «рядовой необученный», бывший в юности матросиком речного флота, а потом взявший все тайные нити государства в свои руки, что помогло ему взойти затем на главный пост страны, пусть на короткое время, но все же… как пишется, «оставить след в истории Отечества».

Где-то в восемьдесят первом Илью Викторовича вызвали к Председателю, тот сидел за обширным столом, сбросив серый пиджак, в очках, за которыми голубели зоркие глаза, он встал при виде Ильи Викторовича, с высоты своего роста посмотрел пристально, пожал руку, предложил садиться, а сам занялся тем, что крепкими пальцами начал сцеплять и расцеплять медные скрепки, образовывая из них замысловатую цепочку. Голос у него был властный, ровный, и ему не нужно было напрягать связок, более того, казалось, что он старается говорить шепотом, но не может подавить зычности голоса. Сначала последовал привычный интерес к здоровью Ильи Викторовича, его самочувствию, участие было отработанным, дежурным, и Илья Викторович ждал, когда же последует главное.

Председатель пододвинул к себе бумаги, его рукав ослепительно белой рубахи чуть не смахнул самодельную цепочку, но ловкие пальцы задержали ее падение.

«Вот тут у вас парень есть, Луганцев… Ваш послушник, Илья Викторович… У него прекрасные знания, широкий спектр общения, ну, и недюжинное государственное мышление… Мне его рекомендовали. Нам очень, — он подчеркнул это слово, — нужны люди науки… Сейчас нужны… За Луганцевым голодное детство, тяжелые годы в провинции, хорошая работа на нас… Ему верят, за ним пойдут. Среди академиков должны быть подлинные аристократы духа, а не гнилье… Не эти сытые, рвущиеся к еще более жирному пирогу. А потом, когда набьют желудок, забываются, начинаются всякие декларации, политика… Короче: скоро выборы в академию. Вам следует побеспокоиться о Луганцеве. Вы знаете научный мир, вам и карты в руки, — и тут он пошутил: — Хотя я любитель не карт, а домино».

Позднее Илья Викторович убедился: не он один заботился о Луганцеве, особую активность проявлял старый знакомец Судакевич. У него-то, скорее всего, и были главные нити, позволявшие направлять движение Луганцева по жизни.

Невысокий, плотненький Судакевич был веселым человеком, любил остренькие, с перчиком анекдоты, любил выпить, рядом с ним всегда кружили красивые женщины. Однажды ему Илья Викторович сказал: «Сам-то у нас анахорет, не любит сального… А ты?» На что Судакевич весело ответил: «Он-то, может, и не любит или делает вид, да генсек у нас юбочник, а его рассказиками про это самое кормят, как больного манной кашей с ложечки. А кому, как не нашему, кормить?.. Другие тоже кормильцы есть, но и наш среди них».

Конечно, вознести Луганцева в то нелегкое время, когда научный мир затаился, было сложно, одному Илье Викторовичу не под силу… Хотя, может быть, и справился бы один…

Он был вхож ко многим научным светилам первой величины. Это для других они застегнуты на все пуговицы, а для Ильи Викторовича… Они ведь понимали, как много он знал о них. Чаще всего он приезжал к ним на дачу, предварительно позвонив, он был обучен нескольким английским и французским фразам, мог поддержать легкий разговор о поэзии или шахматах. Прибыв в гости, Илья Викторович вел себя свободно, и ему удавалось быстро развеять напряжение, с каким обычно встречали ученые людей его профессии.

А бояться светилам было чего. Слишком круто обошлись с главным возмутителем спокойствия среди научных деятелей; он был не только академиком, лауреатом, но и трижды Героем — высоки, ох, как высоки знаки отличия!

Прежде чем возмутителя спокойствия выслать в Горький под жесткий надзор, в кабинете Председателя собирались совещания, они тянулись долго; Председатель вообще любил заседать долго, шевеля различные предметы и бумажки на столе, а людей, ищущих формулировки, оглядывал сквозь очки голубыми глазами, которые то отливали сталью, то пригасали от усталости; он по десять раз выслушивал каждого, поставив сложную задачу: нужно изолировать, но создать условия, не лагерь, не шарашка, даже не закрытое учреждение, обычное жилье, но под охраной, в известном городе, но лучше режимном. Остановились на Горьком. А потом уж это утверждалось в узком кругу на Политбюро.

Научный мир так перепугался после выступлений разных крикунов о свободе, о демократии, что седые, облеченные званиями, почетные-распочетные члены зарубежных обществ и академий поставили свои подписи под письмами, требующими кары возмутителю спокойствия, называя его клеймящими словами; шло даже какое-то негласное соревнование — придумать словцо похлеще.

То, что высылка в Горький научного кумира — акт отчаяния, да к тому же не свидетельствующий о глубоком уме, стало ясно почти сразу. Весть о высылке была равносильна гигантскому взрыву, произведенному посреди Тихого океана и погнавшему волну многометровой высоты на многие континенты. Даже Илья Викторович содрогнулся. К тому времени у него скопилось достаточно цинизма, чтобы скептически отнестись к действиям руководства.

Дома он сказал Римме Степановне: «Эх, не умен, совсем не умен этот рядовой, необученный. Столько лет у нас сидит, а ничему не научился. Самое скверное, когда делом заправляют непрофессионалы. Потом нам приходится подчищать…»

Но поправить ничего было нельзя. Где-нибудь в нормальной стране после такого взрыва шеф тайной полиции ушел бы в отставку, а этот высокий очкарик с зычным голосом, голубоглазый ангел смерти, как назвал его бойкий генерал, за что и поплатился, сделал вид, будто совершил злодеяние из сострадания: мол, не вышли он человека, известного всему миру, в Горький, его бы направили куда-нибудь подальше или бы умертвили. Гуманист, да и только.

Люди науки жили в страхе, а страх должно было развеять, но не получалось. Тогда и решили: в академию придут свои люди, способные навести нужный порядок, создать вновь видимость демократического режима.

Вот и начал разъезжать Илья Викторович по академическим дачам. После обеда или завтрака брал дружелюбно хозяина под руку, они прогуливались где-нибудь под соснами, беседуя о молодых ученых, Илья Викторович словно ненароком упоминал о Луганцеве, говорил — этот молодой ученый нуждается в поддержке, а то ведь опять на выборах набросают ему черных шаров. Хозяин дачи понимал все без труда. Он верил, что прежняя свобода выбора закончилась, у организации, которую представляет Илья Викторович, есть способ проверить, кто как голосовал, сейчас всякое тайное становится явным.

И Луганцев без особого труда вышел в члены-корреспонденты Академии наук, а затем через некоторое время в действительные члены. Никто из светил не решался кому-либо рассказывать о визитах на дачу Ильи Викторовича.

И первое, что сделал Луганцев, добился, чтобы Илью Викторовича выдворили на пенсию. Ему не нужны были свидетели. Слишком уж обыкновенная история — Илья Викторович должен был ее предвидеть.

Нанести удар следовало неожиданно. Для этого и нужно-то было — подготовить документы по Луганцеву и передать их наиболее радикальным членам парламента. Илья Викторович обдумывал, каким путем это сделать, у него было несколько возможностей, но не очень надежные… А вот журналистка, которая в свое время ударила по Ивану Кирилловичу в защиту Тагидзе… вот эта девчонка ни перед чем не остановится. К тому же она аккредитована на сессию Верховного Совета, вхожа к парламентариям. Илья Викторович встречал ее подпись в газете под беседами с наиболее радикальными среди них. Найти ее не составляло большого труда.

Все-таки у Ильи Викторовича сохранились кое-какие связи. И ребятишки выяснили для него об этой девочке из газеты. Самым, пожалуй, важным из сведений, полученных Ильей Викторовичем, было то, что девочка связана с сыном Тагидзе. И если эти оба узнают из документов, как много подножек подставил Луганцев Григорию Зурабовичу и как он придумал направить в его группу работников ОБХСС, заранее зная, чем это кончится, то вряд ли журналистка и сын Тагидзе останутся равнодушными к документам, которые хранятся у Ильи Викторовича. Конечно, он подстрахуется. Но выйти на парламент через молодых — прекрасный ход.

Все же неожиданности не получалось. Почему за ним установили слежку? Или Луганцев, вспомнив об Илье Викторовиче, решил действовать, он знал — тот, покидая свое место, унес архив, и надо было его найти. Но возможен и другой вариант: они пронюхали, что он занялся делом Луганцева.

Архив он упрятал немудрено: в старом сейфе на чердаке дома, в котором жил; проникнуть туда можно было через люк с лестничной площадки последнего этажа, пройти в угол за трубы, там было нечто похожее на свалку; сейф лежал меж двух бетонных глыб, был он с облупленной краской, ободранный и вряд ли мог привлечь чье-либо внимание, ключи у него были не простые, хранились на связке.

Позавчера, когда Илья Викторович доставал из сейфа серую папку, пользуясь карманным фонариком, он мог твердо поручиться — к делам никто не прикасался, метки были целы; в сейфе могли шарить только после его ухода, но и тогда они вряд ли обнаружили бы, какую именно папку он взял, ведь описи дел не было.

Да, да, серая папка с надписью «И. К. Луганцев» была не проста, в ней лежали документы, полученные от бородатого академика, добытые разным способом из управления; тут хранились и начальные отчеты профессионала-стукача, разработки планов, но самые сильные бумаги — записи бесед с опальным академиком.

Как-то в кабинете Судакевича Илья Викторович услышал такой разговор: мол, следует в Горький направить молодого талантливого физика, к которому главный диссидент Советского Союза проявляет интерес, на что последовал краткий ответ: «Не надо. Там бывает Луганцев. Они знакомы десять лет… Этого достаточно».

Конечно, в папке самыми взрывными и были отчеты о беседах Луганцева с главным диссидентом; хранились и другие документы, может быть, более важные, но нынче они не могли произвести столь взрывного эффекта, как эти записи бесед.

Опальный академик в перестроечные времена сам стал парламентарием, умер перед выступлением, похороны его вылились во всемирную демонстрацию демократов, а после смерти его возвели в сан святого. Стоило Илье Викторовичу прикрыть глаза, увидеть знакомый по телевизионным передачам парламентский зал, услышать, как во время обсуждения кандидатуры Луганцева произносится слово сексот, и тогда уж нетрудно представить, чем все может обернуться. Тайный агент, а в молодости стукачишка, сделавший свою карьеру при помощи КГБ, — не просто позор для академика, это его конец.

Сомнений у Ильи Викторовича не оставалось: слежка началась только потому, что он занялся делом Луганцева. Но архива они все же не обнаружили. Иначе зачем им вести наблюдение? Те, кому нужен был Луганцев на посту заместителя премьера, заботились о его охране. Все это правдоподобно.

Но есть одна деталь, которая мешает Илье Викторовичу сделать окончательный вывод: а захотел бы Луганцев в нынешние дни открыть перед кем-либо, вот хотя бы перед теми новенькими, что пришли на Лубянку, то, чего он более всего боится?

Вот то-то. С этого вопроса и начинается тайна.

Глава седьмая

Пахло подогретыми котлетками «а ля макдональдс», их в последнее время продавали замороженными в буфете — продовольственная помощь Запада, над которой открыто потешались в объединении, да и во всех очередях потешались, но толкались, чтобы добыть, а то можно остаться без ужина и обеда. Люся все соорудила как надо, стол накрыла ловко, и он вовсе не выглядел бедным, да еще в рюмках золотилось сухое вино. Они выпили.

— Ты рассказывай подробно, — предупредила она.

А он и не пытался ничего скрыть, все-таки вызов к Луганцеву был для него событием; таких, как Сергей, в объединении тысячи, и только редкие единицы удостаиваются чести — пожать руку человеку, который правит всеми этими людьми.

Люся к этому могла относиться совсем иначе, при ее профессии ей открыт вход ко многим. Они даже сами могут просить ее о встрече, если им очень нужно донести свои мысли или недовольства через газету. Он это понимал, поэтому и говорил сдержанно.

От отца он в свое время слышал что-то нелестное о Луганцеве, но то брошено было мимоходом, отец вообще не любил давать характеристик людям, сказал и забыл… Но ведь ругать начальников — это хороший тон, не более. В курилках и коридорах Луганцева называли «попом», «бородой», «треплом», на другие эпитеты не отваживались; вообще-то относились к нему терпимо, подчеркивали, что вышел он из среды таких же, как они, не навязан вроде никем, а три года назад его выбирали всем коллективом, тогда вообще пронесся этот шквал выборов по всем предприятиям и институтам, и почти везде выбрали тех, о ком заранее было известно, что они станут руководителями или же были ими прежде.

Когда он закончил свой рассказ, она спросила:

— А почему он попросил тебя, а не Клавдию Васильевну?

— По-моему, она не его дочь.

— Да, это заметно, — усмехнулась Люся.

Она потянулась к сумочке, достала сигареты, неспешно закурила; те части лица и шеи, которые были повернуты к нему, казались розовыми, а другие, обращенные к окну, откуда пробивался слабый уличный свет вечерних огней, бледными, и эта двойственность освещения делала черты ее лица более резкими; зеленоватые глаза сузились, и слова зазвучали жестче.

— Тут дело в том… зачем ему все это понадобилось, — проговорила она, выпуская струйку дыма.

— По-моему, он объяснил.

Она вздохнула:

— Сережа, можно быть наивным, но не до такой же степени… Неужто у него нет других забот, кроме как увековечить память Григория Тагидзе?.. Тут дело в другом.

Он начал сердиться:

— И ты об этом, конечно, знаешь, да?

Она посмотрела на него, чуть усмехнувшись:

— Догадываюсь.

— И можешь объяснить, да?

Она молчала, глядя на кончик сигареты, и ему стало не по себе, он почувствовал, как дует от порога.

— Давай, я тебе расскажу, как мы встретились… Все расскажу. Тогда, наверное, поймешь… Только налей мне еще вина…

Голос ее был бесстрастен, лишенный оттенков; пожалуй, в нем улавливалась слабая холодность, а может быть, и напряженность. Сергей насторожился.

— Я с твоим отцом подружилась, когда он уж был ранен. Смертельно. А люди не видели. Они выпустили в него весь заряд ядовитых пуль… Перед смертью он пришел ко мне, пьяный. Я думала: пьяный — это хорошо. Когда пьют, не кончают с собой. Но я ошиблась.

— Но когда он был жив, я тебя не видел.

— Ты не помнишь… Я месяц ходила к нему в группу. Копалась там, как самый проклятый ревизор. Это было задание редактора. Он сказал: «Вы переройте все, этот научный прохиндей обыкновенный уголовник. Нам нужен глубокий материал о шарлатанах в науке». Вот так дают задания. И ты идешь уже готовенькая, чтобы накопить побольше гадостей, чтобы затем их выплеснуть на человека. Но мне и первых двух дней хватило, чтобы понять, куда я попала… Я потом была на похоронах, ты тоже там меня видел. Меня отпаивали какой-то гадостью… Клавдия Васильевна. Потом все прошло… Нет, я не то говорю… Не прошло, а обернулось другим… Я их всех ненавижу. Иногда мне кажется — готова убить…

— О ком ты говоришь?

— Сейчас, сейчас, — она потянулась к вину, быстро сделала несколько глотков.

Он смотрел в ее опустевшие глаза, но сидела она по-прежнему прямо, и столкновение света на ее лице выглядело неестественным.

— Вся жизнь у меня к чертовой матери перевернулась после той истории. До сих пор я под ее знаком живу… Ты только должен суметь понять…

Теперь она заговорила поспешно, но голос оставался ровным, когда он срывался, она замолкала. И звуки, которые до этого были неслышны: голоса людей в замкнутом пространстве двора, отдаленное гудение улицы, и говор, когда слова сливаются в единый каменный гул, изрыгаемый работающим за стеной телевизором, — все эти звуки долетали в кухню, напоминая о движущемся времени. А Люся рассказывала.

Этот человек пришел к ним в главные редакторы неожиданно, никто и опомниться не успел, даже слухов не было о его назначении, хотя в журналистских кругах его знали, когда-то он писал длинные, с претензией на новейшую философию статьи, к которым относились с уважением, потому что плохо их понимали. Лицо его было мускулистым, крутой лоб, лошадиный подбородок, кто-то сказал: у него морда напоминает сжатый кулак, ему возразили: скорее кукиш.

Он ходил в черном потертом костюме, вязаном свитере, ходил какими-то толчками, постоянно держа левую руку в кармане, сидел в редакции до поздней ночи; о нем знали, что он холост, хотя были у него женщины, но, видимо, не уживались с ним. Его каменная ортодоксальность даже вызывала у многих уважение, хотя с его назначением Люся стала подумывать об уходе в другую редакцию, словно чувствовала — с этим редактором не сработается.

Наверное, он не случайно выбрал ее, чтобы добить Тагидзе. «Вы ведь бескомпромиссны, Людмила Петровна. Вам верят, я сужу по почте. И если вы со всей искренностью расскажете об этом прохиндее и склочнике, уводящем науку в идеологические сферы, цены не будет вашему материалу».

Она поинтересовалась, откуда редактору сообщили о Тагидзе. Он показал пальцем на потолок.

А потом была встреча с Луганцевым. Он мягко ступал по толстому ковру, добродушно похохатывая, теребил окладистую, плохо подстриженную бороду или оглаживал обтянутый жилетом живот, глаза излучали добродушие, и, когда похохатывал, влажно обнажалась верхняя губа.

«Ну что сказать, милая, какой же он прохиндей? У нас чокнутых в науке хоть отбавляй. Ну, возомнил себя, сказать, автором теории. А теории-то нет. А если об авторстве… то ведь на такие, сказать, открытия их сколько наберется!.. Его пожалеть надо, Тагидзе вашего, да обстоятельства мешают. Расшумелись о нем, ох, как расшумелись людишки. Вот военные дела приплели. Мол, если бы приняли изобретение Тагидзе, то в Афгане меньше бы и жертв было. А это уж политика. Там, где в науку политика прет, лысенковщиной пахнет. Вот этого-то и страшиться надо… А так, сказать, он человек хороший. Добряк. Смирный. Но… наука важнее. Да вы разберетесь…»

Она его слушала и не верила ни единому его слову, хотя до сих пор не способна объяснить, почему с первой же встречи Луганцев вызвал в ней недоверие, ведь о нем говорили как о смелом, демократично настроенном руководителе, известном академике. А может быть, потом ей стало казаться, что именно так она восприняла его с первой встречи?

Она пришла к Тагидзе, показала документы, он сразу нахмурился, брови сломались, полные губы скривились: «Я не хочу с вами разговаривать».

Она ответила: «И не нужно, я посижу здесь несколько дней тихо, как мышка». Так все и случилось.

Григорий Зурабович фыркал сначала, как рассерженный кот, но потом привык, перестал ее замечать, и ей это нравилось.

Она наблюдала, как он работал. Когда возился со своими приборами, будто уходил из окружающего мира, спускаясь в загадочные лабиринты. Он потом ей объяснил, что там шумела, двигалась, бунтовала другая, не похожая ни на какую жизнь, и, судя по выражению лица, самозабвенно счастливому, ему было хорошо в той жизни, и он досадовал, когда его возвращали из нее, неохотно принимал пищу, сердито отвечал по телефону.

Люсе помогали его сотрудники, давали статьи, переводы из зарубежных журналов. Ей все это тяжело давалось, и все же понять то, над чем он трудится, ей оказалось легче, чем искушенным в науке людям, потому что она входила в его мир с проводником, который в нем почти все знал, так как сам и создал его. Ей не надо было пересекать гигантское поле чужих знаний, хоженое-перехоженное прежними исследователями, она сразу попадала к искусственным созданиям гипертрофированных чувств, улавливающих недоступные человеку звуки, запахи, смену температур и еще многое другое.

Его маленький дешевый приборчик с половину карандаша вовремя предупреждал о сокрытой в земле мине, Тагидзе сделал его, специально отклонившись от основных дел, только для того, чтобы спасти множество парней, по злой воле попавших на войну; ни у одной армии в мире не было такого приборчика.

Он мучился потом, что не согласился сделать главным автором открытия Луганцева, о чем ему намекали из других лабораторий, не мог пойти на это, считая подлог преступлением… Но будь проклята щепетильность, когда речь идет о спасении! Ох, как он мучился, что послал всех к чертям. Вот какая странная штука: борьба за независимость и честность оборачиваются чем-то скверным. Все, все перекручивается в жизни, когда в фундамент ее закладывается ложь. Ведь для тех, кто мог сохранить себя, нет разницы, кто автор — Тагидзе или Луганцев. Отдай он авторство Луганцеву, и жизни были бы сохранены. От одного этого можно чокнуться.

Почти каждый месяц о нем писали как о человеке, который тратит бешеные деньги, но не дает ничего государству. Он плевал на эти писания, не обращал внимания, запретил своим приносить газеты, но когда появилась статейка, что по его воле приборчик, предупреждающий минную опасность, не пошел в производство, и обрушилась лавина гневных писем солдатских матерей и родственников погибших, изувеченных людей, он пришел в отчаяние. И хорошо, что именно в это время Люся оказалась рядом.

«Я расскажу, как было дело».

«Да бросьте! Кто вам позволит!»

Мускулистое лицо редактора было непроницаемо, узкие щелки прятали зрачки глаз. Он прочел раз, потом второй, отложил машинописные листки, прикрыл их ладонью, долго молчал, и молчание это разрасталось, становилось грозным, но редактор спросил устало:

«Надеюсь, вы сможете подтвердить документами?»

«У меня есть все копии актов, даже писем Министерства обороны».

«Кто же вам посмел дать секретные материалы?»

«Люди».

Он опять замолчал, лицо его отяжелело, словно совсем закаменело.

«Я должен познакомиться с документами».

Она оставила у него папку и ушла. Она была достаточно опытна, чтобы сохранить у себя еще один экземпляр ксерокопий и статью, потому что твердо была убеждена — этот каменный человек никогда не решится на публикацию материала.

Но утром она увидела статью в газете и в то же утро узнала, что редактор ушел на пенсию.

Спустя месяца три она встретила его одиноко сидящим на скамье в парке, он был в грязной рубашке, плохо выбрит, безучастно смотрел на прохожих.

Люся села рядом с ним, он не удивился. Ей стало его жаль, и она сказала: «Вы могли меня не публиковать, я подготовила себе место в другом издании». Он ответил: «Смешно было бы об этом не догадаться. На вашем месте любой бы подстраховался. Но как бы я после этого выглядел? Ведь у меня племянник… я его любил… Погиб в Афгане… Даже не в этом дело, а вообще…»

Но тут же челюсти его окаменели, и он жестко произнес: «Но я не ваш союзник. Я никогда не был и не буду на стороне критиканов. Не считайте меня своим и не сочувствуйте».

И все же она ему посочувствовала, потому что снова, уж в который раз, столкнулась с раздвоением человеческих чувств.

Ну, а до встречи с редактором, едва вышла газета, началось нечто чудовищное! Телефонные звонки с угрозами. В группу к Григорию Зурабовичу ее не пускали, она даже к объединению не могла подойти, ее тут же заворачивали.

Когда-то редакция расщедрилась и дала ей комнатенку в коммунальной квартире, где с трудом умещались тахта, одностворчатый шкаф и небольшой письменный стол; прежде в этой комнатенке жила старуха машинистка, она умерла в одиночестве, ее на третий день обнаружили соседи.

Телефон висел в прихожей на пять жильцов, по нему после выхода статьи начали звонить по ночам: ошалелые старики и старухи выскакивали в пижамах и трусах, с бранью набрасывались на Люсю. Чтобы спастись от всего этого, она уехала в длительную командировку и однажды, одиноко поужинав в холодном, неуютном ресторане, обнаружила, что тоскует по Григорию Зурабовичу, ей не хватало его молчания, его скупой улыбки, его отрешения от всего земного.

Было поздно, но она все-таки заказала номер группы, твердо зная, что никто не ответит, а он ответил:

«Вот здорово! Куда же пропали?.. Нас тут бьют, а вы сбежали. Нехорошо».

Услышав его, она чуть не расплакалась:

«Что, здорово бьют?»

«Порядком… А вас турнули с работы?»

«Нет. Обошлось».

Он помолчал и сказал:

«Вы хорошая женщина. Жаль, что мы мало виделись».

Она положила трубку и в ту же ночь поехала в аэропорт, проторчала там несколько часов, чтобы на рассвете оказаться в Москве.

Люся успела заскочить к себе, привести себя в порядок и помчалась к дому Григория Зурабовича, топталась под ветром на остановке, не сводя глаз с подъезда. Но он задерживался, и она испугалась, что, может быть, пропустила его или с ним что-то случилось. Он вышел, держа зонтик, наклонившись туловищем вперед, будто двигался по пологим сходням, и, конечно же, ничего не видел вокруг себя.

Она кинулась навстречу, приподняла зонтик, и он некоторое время ошалело смотрел на нее, потом рассмеялся; он ведь редко смеялся, и смех менял его лицо, оно становилось беспомощным, как у близорукого человека, потерявшего очки.

«Неужели вы прилетели?»

«Мне очень хотелось вас увидеть».

«Боже, да вы промокли! — воскликнул он. — Какого черта вы стоите в луже. А ну идемте!»

Он взял ее за руку, повел к своему дому; она ехала с ним в лифте и боялась, что встретит дома жену Тагидзе. Люся не знала, какая она и что может произойти от этой встречи. Но в квартире никого не было.

Тагидзе привел ее на кухню, сварил кофе и заставил его выпить с коньяком, заставил снять туфли и чулки и тем же коньяком растер ей ноги. Никогда в жизни, наверное, она не испытывала такого блаженства от забот, и ей не стыдно признаться в этом.

Они ведь теперь понимали друг друга, потому что побывали как бы в одном деле, их связывало общее направление событий и даже общий риск, и он, видимо, чувствовал: теперь она ему не чужая.

Они пробыли вместе часа три, и это были те самые часы, когда Григорий Зурабович всерьез посвящал ее в свою религию; он открывал веру, где существовал иной, непривычный для человека взгляд на природу вещей, а может быть, и всего мироздания. Для того чтобы попасть в микрокосмос — место обитания мыслей Григория Зурабовича, не нужна была лодка Харона, перевозящая души усопших в место инобытия, не нужно было двигаться кругами по конусообразной Дантовой пирамиде чистилища, муками и мытарством очищая душу для познания истины, а надо было сменить угол зрения и увидеть, что внутренняя жизнь всего сущего совсем иная, чем внешнее ее выражение.

Он верил и знал: пройдет время, и то, что сейчас доступно ему, потому и дает возможность гипертрофировать любые ощущения человека или зверя, станет неизбежностью для всех, и тогда жизнь обретет совсем иное измерение; рухнут нынешние ценности, и новое видение мира поможет людям не самоуничтожаться. Но убедить человечество сейчас невозможно, оно не готово к такому миросозерцанию, когда заранее можно предвидеть множество неизбежных катастроф и предупредить их, люди к этому еще не готовы, и поэтому то, что он делает, — а делает он прорывные шаги, — так недоверчиво воспринимается окружающими. Но такие, как Луганцев, понимают его, они знают — за его работой будущее, и в этом-то таится опасность.

Луганцев встал перед выбором: либо зачеркнуть то, что создано его предшественниками, а он их продолжатель, он развил ими созданное, двигаясь по инерции, поддерживая иллюзию высоких замыслов, куда бы те ни вели, то есть охраняя ход вещей, естественный, привычный для многих, вернее, почти для всех, либо отречься от традиционного, приняв веру Тагидзе, сменив сан величия на скромные одежды послушника, а потом занять место Тагидзе и, совершив новый виток, вознестись на высоту преобразователя. Хоть и рискованный, но проверенный путь, им воспользовались многие, кто нынче отмечен в науке. Но Луганцев, видимо, не мог решиться…

Так размышлял Григорий Зурабович. Но он ошибался, он не знал, что у Луганцева есть еще и третья магистраль, ведущая к власти. На той магистрали у него были надежные помощники, они могли поднять его на любую высоту, а при необходимости сделанное Тагидзе без особых трудов приписать Луганцеву, и это будет выглядеть убедительно. Люся поняла это позднее.

— Я живу с чувством вины перед ним, — тихо говорила она, поворачивая рюмку в пальцах. — Я виновата, что его не стало. После моей статьи им ничего не оставалось, как его уничтожить. Понимаешь? Только уничтожить. Или так сломать, чтоб он перестал быть хоть маленькой помехой… Они нашли выход… Теперь ты понимаешь, как они его нашли?

Она говорила тихо, звук ее голоса снизился до шепота.

— А теперь… теперь он просит тебя дать его статьи, материалы… Зачем?.. Я-то знаю зачем. Его двигают дальше, его двигают туда, где он будет служить тем, кто сделал ему карьеру.

— Кто?

Она неожиданно рассмеялась.

— Ты что, и в самом деле не понимаешь?

Он понимал, но ему хотелось подтверждения, потому что слухи не очень-то его тревожили; ему важно было другое: как все это происходит в жизни? Если Луганцев — человек средних способностей, то почему он взобрался так высоко? Кто это делает? Как?

— Так что же, мне ему ничего не давать?

Она подумала, сказала:

— Ему еще нужны документы, чтобы убедиться: нет ли там чего-нибудь порочащего его? Он ведь не случайно тебя спрашивал о дневниках.

— Да чего ему бояться?

— На днях его будут выдвигать на большой пост в правительство. А в парламенте разные люди… Вот теперь тебе понятно?

— Но у меня и в самом деле нет дневников отца.

Она долго смотрела на него, и ему стало неловко под ее взглядом.

— Сережа, — она подняла руку и мягко провела по его волосам. — Мы два одиноких человека. Мы осиротели вместе… Нам ведь надо выжить.

Глава восьмая

В это утро, едва проснувшись, Илья Викторович решил: надо найти Судакевича, только он поможет ему узнать, как движутся дела Луганцева и верны ли слухи о его назначении. Он решился позвонить Степану Степановичу часов в одиннадцать, но не со своего телефона; предосторожность вроде бы излишняя, однако не помешает.

Илья Викторович вышел на лестничную площадку, прислушался, было тихо, только в колодце лифта завывал ветер. Он бесшумно прошел к противоположным дверям и нажал на кнопку звонка. В квартире этой жила старенькая вдова известного в прошлом партработника.

Он не услышал, как она открыла, — петли на дверях были хорошо смазаны и, видимо, замки тоже. Старуха улыбалась, но он не дал ей ничего сказать, решительно шагнул в прихожую, быстро затворил за собой двери.

— Извините, Анастасия Васильевна, что-то опять с телефоном. Можно?

— К вашим услугам, — проскрипела она, указывая на аппарат, стоящий на тумбочке.

Она вежливо отошла, и тогда он набрал номер, трубку сняли сразу, и вместо ответа в ней раздался кашель. Илья Викторович сказал насмешливо:

— Так и не бросил курить, старый черт?

На том конце провода еще раз кашлянули, громко, с хрустом, и сразу же ответил хриплый голос:

— Привет, Илья. Рад слышать. Знаешь, у одного авторишки прочел: «Один раз в сто лет Зевс плакал». Хорошая фраза. Понравилась. О тебе могу написать: «Один раз в сто лет Илья вспоминал…» Ну и, как говорят, далее по тексту… Дела? Или просто вспомнил?

— Хочу увидеть.

— Понятно, — хрипнул в трубку Судакевич. — Погуляем?

— Можно.

— Тогда часика через полтора… Давай встретимся у киношников. Возле старого здания, где дом тринадцать. Пойдет?

— Договорились.

Илья Викторович повесил трубку, повернулся к хозяйке квартиры.

— Благодарю вас.

— Чайку?

— Не могу.

— Жаль. Скучно мне, — неожиданно капризно произнесла она. — Могли бы иногда навестить.

— Когда-нибудь, — пообещал Илья Викторович и поторопился покинуть прихожую.

Дома он еще раз перелистал бумаги в серой папке, подумал и вынул из потайного ящичка моток невидимых нитей, скрепил ими бумаги, сунул папку в стол, дважды повернув ключ.

Он надел выходной костюм, черный в синюю искорку, повязал галстук с красными разводами, усмехнулся, вспомнив, что начальники носили в свое время зимой синие костюмы, а летом — серые, так одевался и голубоглазый Председатель, ведь он еще был членом Политбюро, а те сами придумали себе форму одежды.

Илья Викторович оглядел себя в зеркало, выглядел он неплохо: все еще строен, крепкий мужчина, очки без оправы с золотой дужкой на переносице сидят прочно. Довольный собой, он направился в прихожую, на скрип его шагов выглянула из комнаты жена.

— Обед как обычно? — спросила она.

Ему не хотелось ее огорчать, он улыбнулся:

— Возможно, задержусь. Я позвоню.

Он вышел из подъезда, быстро посмотрел по сторонам — никого не было, скорее всего, наблюдение сняли, тут же усмехнулся от догадки: а зачем оно, если он идет на встречу с Судакевичем. Конечно, глупо, что он звонил с чужого телефона. Судакевич сам доложит об их встрече.

Надо было обдумать разговор с Судакевичем, скорее всего, он будет непростым. Встретил Илья Викторович этого человека при особых обстоятельствах.

Все же идиотским делом пришлось ему в ту пору заниматься. Где-то в сентябре или октябре, сейчас точно не вспомнишь, во всяком случае, перед открытием XIX съезда партии в 1952 году, на котором выступал в последний раз, едва ворочая языком, Сталин, открывали в Третьяковской галерее всесоюзную художественную выставку. О ней шумели, что она станет апофеозом советского искусства, и поползли слухи, что премию скорее всего дадут двум кованным из меди фигурам Ленина и Сталина.

Отбирал для показа картины и скульптуры выставочный комитет — сорок семь выдающихся мастеров кисти и резца, увенчанные лауреатскими медалями, многочисленными орденами. Им дали возможность решать судьбу своих собратьев демократическим путем. Голосование проводилось в два тура: первое — открытое, второе — тайное. При первом туре все сорок семь подкормленных лауреатов проголосовали за кованные из меди фигуры вождей. А во втором туре произошел конфуз, только двое подали голоса «за», а остальные отвергли скульптуры для показа широким зрителям. Весть об этом мгновенно достигла Старой площади, а оттуда метнулась на Лубянку, и вот уж Илью Викторовича затребовали к самому министру Игнатьеву. Тот рявкнул, задыхаясь от злости:

«Бунт затеяли, засранцы! Разберись с этими блядями! И сегодня… сегодня доложить!»

Он вызывал их поодиночке, и каждый, переступая порог, сбрасывал, как шубу с плеч, вальяжность или высокомерие и тут же словно усыхал на глазах, улыбчиво и подобострастно ожидая вопросов. Иногда Илье Викторовичу становилось жаль этих солидных людей с многочисленными золотыми побрякушками на лацканах пиджака, полученными за портреты или скульптуры, вывешенные и выставленные в важных государственных зданиях, жаль, потому что в своей среде они кичились свободой художника, но в каждом жил неистребимый страх. Потому и было непонятно, как же они решились бунтовать. Неужто вирус свободы проник в их души? Правда, более половины из них значились в картотеке управления среди особо важных осведомителей, но сейчас в их услугах не было нужды.

Каждый после первого же вопроса покорно отвечал: да, я голосовал против. Даже те двое, кто опустил бюллетени, оставив в них пометку «за», отказались от этого. Можно было прийти в отчаяние. Поверить, что весь выставком во главе с прославленным скульптором, любимцем вождя, выказывает свой протест против медных фигур, было невозможно.

Отправить же в лагеря цвет прирученных мастеров кисти и резца никто не позволит. Сказал же однажды вождь, когда ему пожаловались на литературную верхушку: «У меня других писателей нет».

Илье Викторовичу не удалось отыскать даже зачинщиков — эти люди не могли сговориться, втайне они не терпели друг друга. Илья Викторович растерялся… Только позднее, когда прошло время, он узнал, председатель выставкома в перерыве между турами голосования бросил ничего не значащую фразу: «Много меди». Это и послужило сигналом для остальных: мол, председатель против, значит, и мы должны так голосовать; но сам-то председатель и его заместитель проголосовали «за», но и в этом они побоялись признаться, думая, что кто-то получил иное указание.

Это позднее… А в то время Илья Викторович настрочил отчаянный рапорт, подал его по инстанции, и решительный Игнатьев гаркнул: «Если не нашел, кого сажать, пусть сам сядет».

Его посадили во внутреннюю тюрьму. А недели через две у него объявился следователь. Илья Викторович прежде его не встречал, молодой, невысокий росточком, с тупо обрубленным носом, который он то и дело морщил, словно принюхивался.

— Будем знакомы, Степан Степанович Судакевич, — представился он. — Запоминается без всякого умственного напряжения.

Илья Викторович решил тут же его осадить:

— Космополитская какая-то фамилия.

Тот мигнул белесыми ресницами, но не растерялся:

— Шутить изволите, дорогой Илья Викторович, у нас деревня имеет прозвание Судакевичи, потому как в реке некогда водилось множество судаков, но есть и иная версия происхождения названия, однако маловероятная. А что касается фамилии и логики вашего приобщения ее к космополитам, то могу напомнить, что эдаким способом вполне можно к безродным интеллигентам приобщить гоголевского Собакевича.

Илья Викторович рассмеялся, хотя вроде было не до смеха. Он разгадал этого мужичка в погонах старшего лейтенанта, конечно же, тот был из нового призыва, ведь с приходом в министры Игнатьева на Лубянку хлынул народ из провинции, каждый, кто мог, тянул в Москву близких, знакомых, родичей; краткосрочных курсов им хватало, чтобы получить звание, квартирку, право вызова машины; после провинциальной голодухи такая жизнь казалась роскошью. И еще Илья Викторович по тому, как изъяснялся Судакевич, угадал в нем учителя, Игнатьев более всего почему-то любил привлекать в их учреждение учителей; возможно, в этом был какой-то смысл.

Судакевич не торопился, допросы вел лениво: видимо, у него и системы никакой не было, а может быть, понимал: Илья Викторович опытней его, носил на погонах три большие звезды с двумя просветами, а времена переменчивы, дело может повернуться по-разному, потому и спешить не следует.

Постепенно редкие эти допросы превратились в нечто похожее на дружеские беседы.

— Ну вот скажи, Илья Викторович, — щурился Судакевич, веко у него дрожало то ли от внутреннего напряжения, то ли от предчувствия удовольствия, тупо обрубленный нос морщился, как у собаки, учуявшей необычный запах. — Вот Андрий, сын Бульбы Тараса, он кто? Предатель? Или жертва безумственных душевных мук, именуемых любовью? Вопрос для меня принципиально значимый, так как имел на этой почве конфликтную ситуацию в школе. Я им про подвиги Тараса Бульбы, про патриотизм, а паренек такой мне аргумент всучивает: ваш Бульба — фашист, он детей малых в огонь бросал, его Гоголь озверевшим тигром представил, который из-за ложного понимания патриотизма мог деревни с мирными жителями огню предавать, а вы его нам по школьной программе героем делаете. И тут мне еще один аргумент: Андрий ведь не дурак был, самый умный в семье, он посчитал, что любовь превыше всех земных и ответственных установлений. Он даже перед смертью прошептал не имя отца-матери, не Родины, а любимой. Так можно ли его в предатели зачислять, если он подвиг души совершил? Вот такие, понимаешь, умники у меня литературу изучают. Я ему даю обстоятельный ответ: ты, сморчок, должен понять — и любовь можно предательством загадить, что с Андрием и произошло. Но они нынче, Илья Викторович, начитанные паразиты и тут же мне провокацию суют: Ромео тоже от своих отрекся во имя любви и, приняв смерть, великим стал на все эпохи. А чем же Андрий хуже Ромео?.. Что на такое предложение ответишь, Илья Викторович?

Он простодушно заглядывал в глаза Илье Викторовичу, щурился и дергал носом. На его лице возникало заискивающее и в то же время эдакое злое любопытство, которое не раз наблюдал Илья Викторович на допросах у своих коллег, да, наверное, и ему оно было свойственно, ведь повседневная скука обязательного вопросника мешала фантазии, а без нее трудно представить человека, раскусить окончательно того, с кем ведется игра. Для того чтобы увидеть собеседника, нужно поставить перед ним такую задачу, которая, может быть, не под силу профессиональным философам. На краю пропасти человек усилием воли во имя своего спасения мог дать самый неожиданный ответ.

Илья Викторович знал следователя, который записывал различные изречения подследственных, затем умело их обрабатывал, так составился у него целый трактат о жизни и смерти.

Илье Викторовичу казалось, он понимает Степана Степановича, который был счастлив, что ему выпала необычная доля. Сидел бы в своих Судакевичах или в областном центре, вел рутинный образ жизни, а тут в столице пришлось встречаться с глазу на глаз с людьми, известными в государстве, о которых он лишь слышал или читал. Это были ученые, актеры, писатели, и не важно, что встречи проходили в следственной камере, ведь в другом месте они бы никогда и не произошли.

Судакевич человек был ловкий и смышленый, он понял выгоду для себя таких допросов, превращая их иногда в школу самообразования, спеша получить ответы, которые не раз мучили его в годы учительствования.

Илья Викторович хотя и понял, к чему стремится Судакевич, но недооценил его; как последний олух поверил, что этот вахластый старший лейтенантик расположился к нему. Как бы не так! Месяца два, а то и больше они встречались эдак вольно, потом наступил день, когда Илью Викторовича ввели в кабинет Судакевича, тот встретил его стоя, облаченный в хорошо подогнанную офицерскую форму, а до этого носил штатский костюм, лицо его потеряло всякую мягкость, отвердело, щеки натянулись.

Судакевич взял со стола бумаги, прокашлялся, стал читать протокол; он читал глухо, но четко отделяя слово от слова; по протоколу выходило, что Илья Викторович личность опасная, в органах таким не место, они лишь дискредитируют их; Илья Викторович критически, даже с глубоким неуважением относится к руководству министерства, ведет растленную работу среди молодых сотрудников, так как давно отрекся от долга перед Родиной, измену ей вовсе не считает предательством, потому-то и не утруждал себя поисками преступников среди членов выставкома, огульно их защитил.

Удивился Илья Викторович только в первую минуту, а потом восхитился Судакевичем: ловок, играл вахлака, почти ничего вроде бы не вытряс из Ильи Викторовича, а все же сумел выстроить, хоть и в примитивный логический ряд, высказывания Ильи Викторовича, они ведь наверняка записывались на магнитофон, а Судакевич умело надергал из ответов цитаты. Просто, без затей, но вполне достаточно, чтобы серьезно наказать Илью Викторовича.

— Прошу подписать.

Илья Викторович посмотрел на протокол допроса, усмехнулся:

— А иди-ка ты… — договорить не успел.

Удар в живот был короткий, сильный, дыхание перехватило так, что Илья Викторович согнулся, стукнувшись лбом о стол, и потребовалось время, чтобы он мог вдохнуть, да и то с болью, словно тупым ножом полоснули от груди к животу. Степан Степанович стоял невозмутимо, будто и не он нанес удар.

— Илья Викторович, ты же не новичок, сам допросы снимал. Или подписывай, или пошлю на обработку. Мне приказано сворачивать с тобой. Без тебя дел много.

Порядки Илья Викторович знал и подписывать эту дребедень не собирался. Время не прочное. Еще до того, как арестовали Илью Викторовича, уж бродили в стенах Лубянки слухи, что на самом верху беспокойно, ждут перемен, а они могут быть разными.

Илья Викторович посмотрел на Судакевича, усмехнулся:

— Торопишься, парнишка. Когда я тебя буду допрашивать, разговоров о Тарасе Бульбе и Ромео не будет. Это уж поверь мне.

— Понимаю, — кивнул Судакевич. — Такие, как ты, не церемонятся.

Илья Викторович засмеялся:

— Дурачок. Тебя бы и трясти не пришлось. Сам бы все высыпал. Но меня подписать не заставишь… И посмотри внимательней протокол: учитель, а грамматических ошибок наделал. У нас сейчас начальство грамотное, ошибок не любит.

— Ну, ладно, — сказал Судакевич. — Отдыхай пока. А там посмотрим, может, еще и не так петь будешь.

После того дня они долго не встречались, даже подумалось — Судакевича убрали, потому что раза два Илью Викторовича таскали на допрос к какому-то сопливому мальчишке, а тот все допытывался: кто из членов выставкома родственник Ильи Викторовича? Вот его на чем заклинило, решил такую версию выдвинуть. Каждый валяет дурака по-своему.

Илья Викторович просидел во внутренней тюрьме до июля пятьдесят третьего, уж известно стало о смерти Сталина, о новых людях в правительстве, на допросы больше не вызывали, можно было получить книги из библиотеки, доходили слухи — многих выпустили из тюрьмы, а его все держали.

Но в июле Илью Викторовича вызвали. Охранник успел шепнуть: арестован Берия. Он не знал, как это воспринять, ведь могли и на нем отыграться.

В кабинете следователя ждала неожиданность. Встретил его Судакевич, на нем были погоны капитана, он лучился от радушия, чуть ли не полез целоваться, пахло от него модным одеколоном «Шипр».

— Ну, начальник, — сказал Судакевич, — пора бы нам с тобой и выпить за пришествие жизненно необходимых перемен.

Широким жестом он указал в угол, где накрыт был небольшой круглый столик, на нем бутылка дорогого коньяка, хорошая закуска.

— Это в честь чего же? — спросил Илья Викторович, догадываясь, что последует дальше.

— Темницы рухнут, и свобода… — весело произнес Степан Степанович. — Мне приказано от имени нового руководства принести глубочайшие извинения и сообщить, что компенсацию по заработной плате получишь и прочая, прочая… А обиды не держи. Сам знаешь: служба…

Он подхватил Илью Викторовича под руки, повел к столу. Они не дошли совсем немного, Илья Викторович сделал вид, что споткнулся, Степан Степанович попридержал его и в это время получил удар в живот. Илья Викторович вложил в него всю силу, даже почувствовал, как под кулаком хрустнуло.

Судакевич бесшумно осел на ковер, побледнел, раскрыл рот, широко распахнул глаза, потом хриплый вой вырвался у него из горла, он содрогнулся всем телом, встал на четвереньки, стремительно прополз в угол к умывальнику.

Илья Викторович не чувствовал ни удовлетворения, ни превосходства, он нанес удар, не готовясь заранее, хотя в одиночестве представлял: если Судакевич снова его вызовет, то уж более он не подставится, а опередит тупоносого.

С гадливостью он наблюдал, как Степан Степанович возле умывальника приводит себя в порядок; наконец лицо его посвежело, он вытерся полотенцем, аккуратно повесил его на крюк и неожиданно улыбнулся:

— Ну что, Илья Викторович, будем считать — квиты. Вот за это и выпьем.

Илья Викторович выпил с удовольствием, закусил, намазав толстый слой икры на кусок мягкого хлеба, и, не испытывая никакой злости к Судакевичу, слушал его болтовню.

— История, Илья Викторович, имеет много несообразных зигзагов, и поворот ее возможен на пользу человеку, если он считает, что фортуна его несчастьем ударила, а вот — нате, пожалуйста, вам золотой орешек. Кто ты теперь есть в нарождающейся жизни? Объясняю: страдалец, коего все должны почитать и ублажать, потому как, проявив большевистскую стойкость и мужество, не дал оклеветать ведущих мастеров передового советского искусства. Об этом и покорный твой слуга сейчас характеристику по указанию верха сочиняет. Возможно, Илья Викторович, тебе и железку на грудь за подвиг стойкости и принципиальности дадут. Так что по всем статьям ты меня благодарить должен, я ведь следствие тянул, и потому забудем взаимный обмен рукоприкладством, будем дружить.

За круглым столиком, на котором стояла такая замечательная закуска, Илья Викторович сообразил: а ведь этот хитромудрый учителишка, любитель витиеватой речи, прав. И не ошибся. В том же пятьдесят третьем, чтобы сгладить все неприятности, выпавшие на его долю, Илье Викторовичу присвоили генеральское звание.

Слава пострадавшего в годы репрессий работала на него долго; о нем, как о человеке невероятной стойкости, начали складываться легенды, они нужны были новому руководству органов, чтобы показать: и среди чекистов были люди, боровшиеся за справедливость, и они попадали в сталинские застенки. Слухи об этом достигли художников и скульпторов. Старался Степан Степанович, благодаря этому его приблизили к творческой интеллигенции, и он начал считаться знатоком этого мира. Круги его знакомств расширялись, он дружил, если это можно назвать дружбой, с писателями, актерами, композиторами, кинорежиссерами; они приглашали его к себе на банкеты, премьеры, вернисажи. Он вошел и в круг ученых, и вот здесь снова пересеклись пути Судакевича и Ильи Викторовича.

Глава девятая

Серый свет пробился сквозь шторы и осветил лицо спящего Сергея; Люся потянулась, взяла с тумбочки часы, было начало восьмого. В это время она всегда встает, значит, ей больше не заснуть.

Лицо Сергея было безмятежно, он спал тихо, слабо дыша. Лишь скулы и чуть выдвинутый вперед подбородок были у него отцовскими. «Но характер не тот», — подумала она. Тут же ей стало тоскливо. Вообще она родилась невезучей, и так с ней будет всегда, хотя другие ее считали счастливицей только потому, что она часто попадала в различные переплеты и до сих пор отделывалась довольно легко. В редакции к ней относились сносно, хотя не очень щадили, заставляли выезжать в самые скверные места, мол, она выдержит, семьи у нее нет, и длительная командировка ей нипочем.

Она иногда и сама напрашивалась в какую-нибудь даль, куда боялись ехать даже мужики. Не понимали — мечется она, чтобы уйти от мути, наползавшей ей на душу, когда оставалась одна в жалкой комнатенке коммунальной квартиры, куда из-под двери просачивались мерзкие запахи подгорелой еды и уборной.

Сергей ей понравился сразу, а может быть, когда она шла на первую их встречу, то заранее решила: сын Григория Зурабовича, человека необычного, с ярким мышлением, может быть лишь продолжением Тагидзе, и вроде бы таким он ей и показался. Но чем больше она узнавала его, тем тоскливей ей делалось; Сергей был так же беззлобен, как и отец, даже нежен, внимателен, умел подолгу работать, и поначалу ее не обеспокоило его безразличие к происходящему вокруг.

Так жили очень многие из людей ее поколения. Одни рвались в политику, бегали по разным собраниям, митингам, вступали в различные партии и общества, делали политическую карьеру, все время стараясь быть на виду, другие, — а их было большинство — плевали на все это, старались не читать газет и больше думали о том, как лучше обустроить свою жизнь, чтобы меньше вкладывать труда, но больше зарабатывать, искали места в кооперативах, малых предприятиях, обучались бизнесу.

Сергей не подходил ни к одной из этих категорий, он скорее всего плыл по течению — куда вынесет, и хорошо, и она, как ей казалось, понимала его: перенес самоубийство отца, затравленного научно-технической кликой только за то, что был талантлив, перенес смерть матери, которая жила беспредельной преданностью отцу; после всего этого можно легко отгородиться от жизни, даже потерять к ней интерес.

Ее не смущал такой его настрой, она была уверена, что сумеет преодолеть в нем безразличие и заставит задуматься над окружающим, влиться в поток будней, как сделала это она, и тогда проявится в нем и интерес к делу, ведь нес же он в себе гены отца. Думала так и радовалась, что они легко нашли друг друга.

Но вчера он ее насторожил, вчера, когда рассказывал, как Луганцев пригласил его к себе. В нем проявилось, правда слабо, то, что она прежде не замечала, — зависть к генеральному директору.

Она ему пыталась объяснить, какой путь прошел Луганцев, как карабкался он к вершинам власти, топча все на своем пути, не брезгуя ничем, но это не производило на него впечатления; он больше удивлялся, что так можно чего-то добиться. Она внезапно рассердилась:

— Ты что, способен делать карьеру?

Он удивленно посмотрел на нее:

— А как ты думаешь, я способен всю жизнь жить на двести пятьдесят ре, да?.. Способен?.. Торчать в лаборатории и жрать объедки из буфета?.. Я к этому готовился, да?

Сергей сказал это неожиданно зло, и Люся удивилась перемене его лица: оно внезапно заострилось, губы сжались плотно.

— Не надо, — попросила она и нежно провела по его лицу, он сразу успокоился.

Она тут же подумала: не имеет права его осуждать, нет, не имеет. Разве ей не хватает родительского урока, ведь они сумели загубить свою жизнь верой, что обязаны выполнять навязанный им долг. А она пытается требовать от Сергея хоть какой-то борьбы. Да ведь это то же самое, что требовали от матери безликие управляющие судьбами. И почувствовала себя виноватой.

«Я спешу, — подумала она. — Ему надо все самому решить. Только когда человек решает сам, у него что-то получается».

Утром, проснувшись, глядя при сером свете, пробивающемся из окна, на его спокойное лицо, она снова вспомнила об отце и матери. «А может быть, я бездомовка, что родилась в такой семье?» В ее семье и нельзя было быть счастливой — так она считала.

Родители ее сделались бродягами, хотя и не по своей воле, они просто были обычными кретинами-комсомольцами, детьми своего времени, которым сумели вбить в мозги, что они должны во имя высокой идеи мчаться в Казахстан, сделаться первопроходцами-целинниками, пожертвовав всем на свете, чтобы народ жил в сытости и богатстве.

Мать была медсестрой, а отец механиком, и там, куда они приехали, не было никакой работы, всем заправляла банда уголовников; они раздавали пайки и одежду, а на молокососов, прибывших из Москвы и Ленинграда, поглядывали, как на рабов, установив порядок, который знали не понаслышке, — самый настоящий лагерный: по утрам развод, а потом строем под охраной автоматчиков на работы. На тысячу верст не было никакого жилья. Никто не решался бежать, в степи бродили волки, да и куда доберешься в бездорожной глуши. Иногда приезжали колонны грузовиков, их уводили под охраной на базу, куда никому, кроме уголовной команды, не было доступа, даже к прибывшим водителям нельзя было добраться. Охранник из уголовников — самый лютый охранник.

Хозяином был одноглазый, плюгавенький Козырь с гнилыми зубами и редкой бороденкой, он обладал таинственной силой, ему иногда и говорить ничего не надо было, только указать жестом, и все понимали, кидались выполнять его приказ. Потом, когда прошло много лет, мать и отец вычитали в газете, что Козырь получил звание Героя Социалистического Труда как один из лучших директоров целинного совхоза.

Они все же бежали весенней ночью, не прожив и года. Матери пригрозил один из пристебаев Козыря, что явится на зорьке в палатку, когда мужика угонят в поле. Отец сказал: он останется и прирежет эту сволочь; но то было детским лепетом, помощнички Козыря не ходили поодиночке.

Отец и мать собрали все съестное в рюкзаки, кое-какие вещички, им хватило ума не выходить на степную дорогу, а двинуться в сторону гор, где места считались непроходимыми. Они шли овечьими тропами, делая стоянки у ручья. Первый день не разжигали огня, провели ночь в ущелье, согревая друг друга телами, а потом опять шли и шли, радуясь, что нет погони. У них не было карты, шли они наугад, оборвались, сбили ноги. Так длилось дней пять, пока не оказались в небольшой долинке. Там наткнулись на ветхий домик, где жила старуха. Она нагрела воды, дала им еды, за которую потребовала хорошую плату, сообщила, что в пятидесяти километрах есть станция. Им нужен был отдых, они уснули, а ночью разбудил грохот подъезжающих машин.

Четверо шоферюг, пахнущие бензином, ввалились в хатенку, они везли в цистернах горючее. Обросшие, грязные от пыли, грохнули на стол несколько бутылок водки, круги чесночной колбасы; пили жадно, стаканами, затеяли небольшую драку, но тут же помирились и снова стали пить.

Один из них шагнул в закуток, где лежали отец и мать, стянул с них одеяло и, увидев полуобнаженное женское тело, за ногу сдернул с лежанки отца.

Они вчетвером изнасиловали мать и, непротрезвевшие, уехали. Мать пролежала несколько дней в медпункте при станции, а отец все эти дни пил, хотя раньше не принимал спиртного. Было ему тогда двадцать один. Сопливый инструктор райкома комсомола, кричавший когда-то на собраниях о романтике — уж очень модным было это слово, хотя толком не понимал, что стоит за ним, — горланивший во все горло: «Едем мы, друзья, в дальние края», плакал в пристанционном буфете и, скрипя зубами, глухо матерился, проклиная целину, комсомол, всю советскую власть.

Они странно начали жить. Боялись, что их предали анафеме, как дезертиров с трудового фронта; об этом то и дело появлялись фельетончики в газетах, про этаких маменькиных сынков, что испугались трудностей и, получив аванс, удирали из совхозов. Тот, кто писал, не знал, что огромная степная территория по сути дела на какое-то время превратилась в зону безвластия и туда стекались не только работяги, но и беглые из лагерей, устанавливая свои порядки. Скольким из них потом понравилась жизнь руководителя, и они начали, бывшие блатные, делать карьеру, пробиваясь на вершинки государственной лестницы.

Но эти двое, честняги, жили трусливо и затаенно. Видимо, им хорошо обработали мозги, закрепив идею: взял слово — сдержи, долг превыше всего.

Они мотались в поездах по всей стране, нанимались на разные работы, но нигде не было жилья, приходилось тулиться по углам; когда становилось невмоготу, снова садились в поезд, потом пересаживались в другой, так болтались иногда месяц. Люся и родилась в дороге. Мать сняли с поезда в небольшом уральском городке, где семья наконец-то и прижилась.

Отец пил редко, но напивался до озверения, тогда говорил Люсе: «А я не знаю, моя ли ты. Четверо их было. От кого мать понесла?»

А мать объясняла Люсе: «Дурак он, я же тебя родила спустя три года после той беды… Это злость в нем ноет, засела занозой на всю жизнь. Ко всем шоферюгам придирается, за грудки берет, спрашивает: на целине был? Чокнулся на этом. Думает, на кого-нибудь из них наткнется. Но ведь и вспомнить невозможно. Ему по голове дали. Он без сознания валялся».

Они жили в двухэтажном доме барачного типа, стоял он с тридцатых годов, когда-то в него селили переселенцев, нужных для завода, за это время дом сгнил, то и дело текла крыша, ее латали то железом, то шифером, то толем, а она все равно текла. В доме всегда пахло прокисшей капустой, потому что в погребах держали кадки с соленьями, картошку.

Иногда собирались гости, поселковый народ, больше заезжие, намыкавшиеся на разных дорогах, пели, чуть ли не плача: «А я еду, а я еду за туманом, за туманом и за запахом тайги», ругали разных отщепенцев, леваков, стиляг за то, что те баламутят народ, из-за этого и живется плохо, нет порядка. Бездельников по городам полно — работать некому, поэтому ни одежды хорошей, ни еды купить нельзя; все же находился кто-нибудь, начинал говорить с тоской: вот в столицах жизнь бурная, там театры, там вечера поэзии, там книги, а тут один бред да водка. Из-за этого иногда начиналась драка.

Когда Люся подросла, мать сказала: «Беги отсюда». А Люся ответила: «Куда? Ведь вся Россия такая». — «Дуй в столицу, там у меня родичи есть».

Наскребли денег, она уехала. Родичи в Москве ее к себе не пустили. Но она чудом попала в университет. Может быть, потому, что у нее была прекрасная память, она много читала, писала без единой ошибки.

Отец с матерью так и живут там, в зауральском городке, получили квартирку в панельном доме, в сарае разводят поросят, есть у них огородик — иначе не проживешь, с голоду опухнешь. Отец пить перестал, выбился в какие-то районные начальники, этим гордится.

И, конечно, ее жизнь нельзя сравнить с тем, как рос Сергей здесь, в этой квартире, с необычным, талантливым отцом и матерью; все у него было, все он мог получить без особого труда. И получал, и только сейчас, после смерти родителей, испытал, может быть, тяготы одиночества. Но ведь и у него есть свое право быть замкнутым на своих проблемах.

Это она мучается жизнью своих родителей, знает — таких судеб миллионы. Потому главной своей темой она и считала: рассказывать о таких вот. Ведь они со всем смирились, и им трудно понять, что существование их недостойно, в нем нет даже проблеска свободы, они карабкаются изо дня в день, думают — это и есть восхождение, а на самом деле идет движение по замкнутому кругу беспросветности. Но ей ни разу не удалось заставить людей, подобных отцу и матери, содрогнуться, увидев себя со стороны.

Сколько раз она выступала на защиту людей, но никого защитить не сумела, все ее благие намерения и в самом деле вели к катастрофе, так случилось и с Григорием Тагидзе; стоило ей сказать о нем правду, как его довели до самоубийства. Было отчего прийти в отчаяние.

Теперь Григорий Тагидзе мертв, и можно снова поднять голос в его защиту, и, глядишь, справедливость восторжествует. Ведь должна же она когда-то восторжествовать!

Сергей шевельнулся и открыл глаза. Сейчас он потянется к ней. Но в ней не было желания, она быстро протянула руку, чтобы нацепить на себя одежду, ей попался его свитер, она надела его и тут же выскочила из постели.

— Куда ты? — спросил он.

— Мне пора, — ответила она. — Я пойду на кухню, что-нибудь приготовлю. Ты поднимайся.

Он смотрел на нее, свитер едва прикрывал ей лобок. Она сразу же отвернулась, а он провел рукой по ее тугим, розовым ягодицам, но она так и не повернулась к нему, двинулась к кухне; у нее были стройные красивые ноги, он подавил в себе желание и тоже поднялся.

Люся умело орудовала на кухне, и минут через десять они сидели за столом, ели оладьи, пили кофе. Лицо Люси было бледно, складочка разрезала выпуклый лоб, ела она молча, и Сергей наблюдал ее. Ему нравилось ее разглядывать, длинную шею, где в ложбинке темнела родинка, мягкие волосы растрепанно падали вниз, светлели у шеи, превращаясь в слабый, пепельный дым у самых плеч; заострившийся подбородок и потемневшая зелень глаз выдавали ее тягостную озабоченность, и она мешала Сергею снова приблизиться к Люсе.

Завтрак их прошел молча. Люся встала, пустила из крана воду, поддернула рукава свитера, быстро и умело вымыла посуду. По-прежнему пушистый лобок и часть ягодиц были у нее обнажены, но в этом не ощущалось бесстыдства, видимо, потому, что ее внутренняя напряженность как бы очерчивала незримую границу, защищавшую наготу.

«Похоже, мне будет очень жаль, если я ее потеряю», — подумал он.

Глава десятая

Едва Илья Викторович миновал знакомый перекресток на Васильевской, как увидел идущего с другой стороны к подъезду Судакевича. Бегло взглянул на часы и усмехнулся: оба явились к месту встречи минута в минуту — старая школа, привычка к точности стала чертой характера.

Степан Степанович двигался чуть вперевалку, он пополнел в последние годы и походил на невысокого добродушного толстячка, не теряющего вкус к жизни, на нем была чуть сдвинутая на затылок широкополая шляпа, модная синяя куртка, подбитая гагачьим пухом, со стоячим воротничком. Он сверкнул веселыми глазами и по привычке дернул носом, словно уловил необычный запах.

— Привет, мой генерал, рад видеть в свежем настрое и хорошем здравии. Тут, в этом здании, если не бывал, неплохая ресторация деятелей кинематографии и обслуживающих их и себя мафиозных деляг, они любят почковаться возле знаменитостей.

— Поэтому и тебя туда тянет, — съехидничал Илья Викторович, хотя делать этого не надо было.

— А что же, люблю, грешным делом, интеллектуальный народ, даже в обличье мафиозников, питаю к ним некоторые слабости, однако для меня такое не помеха, да в этом заведении у меня знакомства. Прошу, мой генерал.

«Эх, все же неискореним в нем провинциальный учителишка», — усмехнулся про себя Илья Викторович.

Степан Степанович легко подхватил Илью Викторовича под руку, повел к ступеням здания. За стеклянной дверью стояли строгие тетки в коричневой униформе, Судакевич сунул им удостоверение, они почтительно отступили.

Когда Степан Степанович снял с себя шляпу, Илья Викторович внутренне ахнул: Судакевич полностью облысел, его голова с волнообразной вмятиной посредине блестела так, что казалась смазанной маслом.

Они поднялись на лифте и оказались в ресторане, такая же строгая, как на вахте, женщина, увидев Судакевича, расплылась в угодливой улыбке и, стремительно оглядев зал, спросила:

— Двое?

— Холостякуем, — втянув в себя воздух, кивнул Степан Степанович, — где-нибудь поукромней.

Они сели у стены, отделенные от зала колонной, и сразу возникла пышногрудая, в коротеньком платьице, чтобы повыше были открыты ноги, официантка, улыбнулась густо накрашенным ртом:

— Чем угодить, Степан Степанович?

Он снова потянул носом, бесцеремонно погладил ее по заду, отчего она еще больше заулыбалась.

— Сама сообразишь. Но ничего крепкого. Вино можно.

— Поняла, — она повернулась, чтоб уйти.

Степан Степанович уставился на ее ноги и весело подмигнул Илье Викторовичу:

— Еще вполне годится для обеспечения положительных эмоций.

— Да брось трепаться, — поморщился Илья Викторович. — Зачем привел меня в этот вертеп?

— Ой-е-ей, — поморщил нос и покачал лысой головой Судакевич. — Да ты же сам напросился на встречу. Я, конечно, рад. А лучшего местечка для беседы не сыщешь. Что же касается моего почтения к дамам, то, как тебе известно, никогда его не скрывал, и имел во времена застоя с председателем нашим, дорогим Юрием Владимировичем, выяснительную беседу, и не получил никакого осуждения. Могу сообщить, хотя все это должно значиться под грифом «совершенно секретно», ныне развенчанным в пух и прах, что при той беседе был удивлен глубокой осведомленностью нашего председателя о некоторых сугубо интимных подробностях балерин и драматических актрис, которые вызывали своим появлением обильное слюноотделение бровастого генсека, отчего он, батюшка родной, начинал шепелявить сладострастно. Но вот не знаю, откуда наш председатель знал дамские тайны, то ли на основе личного опыта, то ли эмпирически, так сказать. А что касается бровастого вождя, то, опять же по моим, сугубо конфиденциальным данным, даже в крайне немощном состоянии он любил позволить себе воспоминания о наиболее сладостных моментах, достойных упоминания в какой-нибудь нынешней кооперативной книжонке типа «Техника советского секса».

Пока он все это говорил, проворная официантка принесла бутылку красного грузинского вина, расставила закуску и исчезла.

Степан Степанович налил вина в большие рюмки, все еще продолжая говорить; Илья Викторович, подавляя в себе раздражение, усмехнулся: «Каким был лицедеем, таким и остался».

— Ну, мой генерал, дела минувшие вроде бы шевелить не следует. Но только не нашему брату. Мы из того минувшего кое-какой золотоносный грунтик извлечь можем и для пользы дела переплавить в соответствующих печках. А ты не морщься… Меня не обойдешь. Я ведь держу в заначке сведения и о твоем броске влево, к некой длинноногой особе. Честно говоря, не думал, что ты можешь крепко бортануться. Э, да что с мужиком в пору отдыха не бывает… Только ты уж переборщил. На настоящую любовь потянуло. На базаре в Кисловодске лучшие букеты цветов скупал, заваливал ими особу, снимавшую неподалеку от санатория отдельную комнатенку. Скромная художница по костюмам из благословенной киностудии «Мосфильм». Однако же страсть генерала была столь велика, что чуть не порвала супружеские путы. Эх, Илья Викторович, дела-то прошлые, а благодарить ты меня должен, что не наворотил беды. Я как узнал… как сигнальчик-то прозвучал, так туда человечка кинул. Тут же и разъяснилось, что художница эта — обычная ночная бабочка, правда, удивительного таланта на внешнюю скромность, на что почтенные мужики особо клюют. Мы ее для всяких романтических натур держали и уж никак не ожидали, что ты-то клюнешь; правда, телесная наживка и впрямь была хороша.

Илья Викторович отпил вина, оно было терпким, приятным, он даже почмокал губами, поправил очки, сделав вид, что всю эту историю, рассказанную Степаном Степановичем, пропустил мимо ушей, хотя на самом деле его серьезно ожгло в душе стыдом. Рассказанное Степаном Степановичем было правдой, случилось это лет десять назад.

В ту пору он переживал полное нетерпение ко всему происходящему, все надоело, он устал, поехал в Кисловодск один, чтобы забыться. Играл в карты, совершал долгие прогулки и тосковал, что жизнь идет под уклон. Такая расслабленность сделала его беззащитным, ввергла в меланхолию, пробудившую потребность в любовных утехах, но легкой связи не хотелось. Тоща-то сероглазая странница, встреченная на прогулке по терренкуру, повела его за собой, и он пошел.

Забыт был весь опыт общения с людьми, он поплыл по течению, чувствуя себя счастливым от бездумного существования и от почти мальчишеского пыла. Это уж потом, когда сероглазая исчезла, а он, пометавшись в поисках, не обнаружил даже следа ее, сообразил, что над ним просто поглумились, но он не знал — кто. Только сейчас это прояснилось. Да и врет Судакевич, что кинулся его спасать, скорее всего, он эту бабочку сам к нему и направил по заданию руководства, потому что, наверное, просочились слухи о его скверном настроении и там, наверху, решили выяснить, что угнетает генерала, занимающегося учеными. Да наплевать на все это! Судакевич ведь его дразнит, и не следует показывать, что его рассказы трогают Илью Викторовича.

Но Судакевич безошибочно оценил его состояние, зная, что если уж Илья Викторович рассердится, то никакого разговора у них не получится; сухопарый старик в очках на носу с горбинкой просто встанет и уйдет, и на том конец. Потому-то Степан Степанович торопливо заговорил:

— Да не сердись, Илья Викторович, я ведь любя. Мало ли что у каждого из нас в заначках хранится… Вон посмотри, вокруг сидят знаменитости. А скольких мы с тобой великими сделали. Я всегда говорил: если надо, дайте мне средненького писаку, а я из него гения сотворю, медалей навешу, весь мир признает, потому что лучшего у нас просто нет. Эх, Илья Викторович, в Писании-то говорится: Иуда продал Христа за тридцать сребреников. А у наших клиентов сребреников не водилось, и в казне тоже. За последний грош, бывало, продавались. У Осипа Мандельштама — опальный поэт, а замечательный, такие стишки есть: я не хочу средь юношей тепличных разменивать последний грош души… А они меняли, да с охотой. Мы из них людей делали, а не они нас. Про нашего брата чего только сейчас не пишут, но нам чужие грехи брать на себя не следует, мы ковали знаменитостей, расчищали им дорогу. Только и всего. Сам слышал, как Юрий Владимирович высказывался: сознание материально, стало быть, поддается управлению. А управлять надо не пыточными методами, а покровительством и продвижением. Уверовав в свое величие, и бездарь обретет осанку человека с мировым именем. Тогда его начнут почитать за такого не только внутри отечества, а и за рубежом. Между прочим, там престиж высоко ценится. Они ведь к себе на фестивали, да и другие сборища не каких-нибудь опальных, а именно всяких народных да лауреатных приглашали. Юрий Владимирович ведь правильно внушал: мы политические воины партии. И те, кто от нас едет туда, на передний край, — ученый он или писатель, — наш посланец, а стало быть, наш борец. Сейчас такое и не упомянешь. Забьют. А ведь все правда. Это, конечно, Пастернак себе позволить мог: мол, позорно, ничего не знача, быть притчей на устах у всех. Так потому его и в дурной пахучей жидкости вывозили, а кроме прочего, он и в самом деле гением был. А вот когда балбес себя Пастернаком возомнит, то его купить ничего не стоит, а не продастся — поправить мозги пошлют, и все дела. Но это уж не наших рук дело, я в такое не влезал, хотя кое-что организовывать приходилось. У нас с тобой направление одно было: делать из дерьма конфетки, пардон. Делали.

Илье Викторовичу начинала надоедать болтовня Судакевича, тот выпил две большие рюмки вина, с удовольствием закусывал, крошки вылетали у него изо рта, но Илья Викторович не мог его оборвать, понимал, разговор этот Судакевич ведет не зря, и ждал. Но все же надоело, решил спросить напрямую:

— Говори наконец, к чему ты это?

Судакевич дернул носом, взгляд его сразу отвердел.

— Ладно, — сказал он почти сурово. — Играем открыто. Ведь едва твой звонок раздался, как я уж сообразил: долетел до тебя слушок о Луганцеве, вот ты и решил вмешаться, так?

«Молодец», — мысленно похвалил Илья Викторович.

— Так, — улыбнулся он. — Можешь подтвердить, что его двигают в замы к премьеру?

— Премьер еще не утвержден. Но их обоих проголосуют. Сомнений нет… Так скажи мне, дорогой генерал, зачем тебе Луганцев? Пусть идет своей дорогой. Мы свое прошли. Сам ведь должен понять: Луганцева всерьез готовили. И он нужен у руля власти. Он! Так решили. Так и будет. А ты с ним счеты хочешь свести. Зачем?.. Ну, отправил он тебя на покой. Скажи спасибо. Живи мирно.

— А он отправил? — обрадованно поймав на слове Судакевича, произнес Илья Викторович.

Тот на минутку замялся, проговорил уверенно:

— А ты такой ребенок? Не знал?

— Знал.

Конечно, он знал. Но его ненависть к Луганцеву все же странная, скорее всего она похожа на ненависть к нелюбимому пасынку. Судакевич прав: он сам сотворил этого государственного мужа, из мальчишки-осведомителя вознес его до генерального директора научно-производственного объединения, работающего на военку. Не все, конечно, Илья Викторович делал по своей воле, чаще по приказу. Уже тогда было ясно: Луганцева готовили на самые верха, ведь не бездарный он человек, верткий, умеет завоевывать людей, да и много лет о нем пишут, говорят, приводят его высказывания, хотя славу крупного ученого пришлось ему приклеить за счет других, более светлых умов — наука-то нынче коллективная. Но коль уж эта слава была создана, то соскрести ее с Луганцева стало невозможным, да и не нужно было этого делать.

Хотя, если бы он свернул в сторону, нашлось бы немало способов открыть его подлинную суть или вообще его зачеркнуть. Но Луганцев служил исправно. И все же беспокойство жило в этом бородатом академике, его начинали одолевать сомнения и тревоги, когда рядом появлялся самостоятельный, независимый ум, легко угадывавший цену Луганцева и не способный идти на компромиссы. Возникала в Луганцеве внутренняя паника, он метался душой, а давно известно — паникер, спасая себя, может дойти до предела жестокости. Так и случилось с Тагидзе. Как ни пытался Луганцев его укротить, прибрать к рукам, ничего не выходило: ни внешняя защита, ни возвеличивание, ни запугивание, ничто не действовало на этого странного человека. Поэтому-то Луганцев и уничтожил Тагидзе, хотя ни себе, ни кому другому он бы в этом не признался.

Когда Луганцев укрепился окончательно, то более других ему начал мешать Илья Викторович. Слишком много знал о нем этот генерал, слишком много лишнего, и Луганцев добился своего.

После того как Илье Викторовичу сообщили, что его направляют на пенсию, он постарался узнать: кто же был инициатор. Ему шепнули — Луганцев. И он тут же поехал в объединение. Луганцев выдержал его в приемной полтора часа, чего никогда не бывало, а когда принял, руки не подал, из-за стола не встал, сидел, проглядывая бумаги.

— У меня пять минут. Говорите.

Это было неумно. Занесся бородач. Вот тогда Илья Викторович совершил непредвиденный поступок даже для самого себя. Он чуть ли не прыжком оказался возле Луганцева, схватил его за бороду, дернул вверх. Глаза Луганцева остановились не столько от боли, сколько от изумления.

— Ты, засранец, забыл, как мне свои подтирки притаскивал, на дружков стучал. Хочешь, я ими все стены твоего вшивого объединения обклею?

Луганцев опомнился, отвел руку Ильи Викторовича, приняв вид оскорбленного достоинства, произнес:

— Вы, Илья Викторович, всегда были шантажистом. Фальшивки у вас всегда на руках. — Внезапно лицо его перекосилось, и он истерично закричал: — Вон отсюда, чекистская мразь!

Илья Викторович заставил себя успокоиться, неторопливо полез в боковой карман.

— Я тебя сейчас пристрелю, как последнего клопа. И точка.

Он согнул руку под пиджаком в кулак, потому что никакого пистолета у него не было, и увидел, как Луганцев осел, побледнев, и внезапно шмыгнул за тумбу стола.

Илья Викторович рассмеялся, сказал:

— Живи, гаденыш! Еще не вечер…

Все эти годы Илья Викторович пестовал в себе жажду мести; он жил рутинной жизнью пенсионера, но знал: удар надо будет нанести в самый решающий момент. Конечно, Судакевич прав: Луганцева готовили к рулю управления, его начали готовить еще тогда, когда в комитете восседал голубоглазый ангел в очках, ставший потом генсеком; он знал: рано или поздно понадобятся власти такие, как Иван Кириллович, их легко держать в узде, потому что о них все до мелких деталей известно и они будут проводить ту политику, какую им укажут.

Но ведь не одного Луганцева вели по этому пути, были наверняка и дублеры, в таких делах не рискуют. И если Илья Викторович уберет Луганцева, то выдвинут вперед дублера, тот, скорее всего, уже готов, и в принципе ничего не изменится, дублер наверняка поведет себя на высоком посту точно так же, как Луганцев.

Зато Илья Викторович, стоящий уж одной ногой не на земле, уйдет в небытие удовлетворенный, выполнив данное себе слово.

Конечно, в этом есть элемент дешевого романтизма, но тут ничего не поделаешь, это сильнее Ильи Викторовича. Он нанесет удар в парламенте в самый последний момент; найдет способ, чтобы там зачитали документы о Луганцеве, а вообще их достаточно сунуть в парламентскую комиссию, как слухи сразу же распространятся. В прежние годы ничего подобного сделать бы не удалось, а сейчас… Ох, какой грандиозный фейерверк можно устроить, как взорвется зал, хотя там в удобных креслах восседает немало таких, как Луганцев, но они-то больше других раскричатся, радуясь, что не они попались, а другой, вот и поделом ему!

— Не балуй! — неожиданно строго сказал Судакевич, словно услышал размышления Ильи Викторовича. — Я тебе по-дружески… Не лезь не в свое дело. Смута в отечестве, смута, и рука на руле должна быть верная. А то все наши дела, вся жизнь — кошке под хвост. А если уж к свободе идти, то тоже под хороший марш и в ногу. Придут когда-нибудь к ней, придут, только поспешать не надо. Что Богом дано, то и приемли. Наши людишки еще живут в мути, им до чистой водички далеко. Перебрось их в чистое — сдохнут. Вон Моисей повел свой народ из Египта, из одной среды обитания в другую, из рабства к свободе. Сколько же бунтов было сотворено! И не туда идем, и не так. Предательства тоже были. Когда же Господь призвал Моисея на Синай и даровал ему для народа заповеди, — а ведь и поныне лучше этих заповедей на свете нет ничего, — да, даровал заповеди и уложения, как жить свободными, люди вроде приняли их, но тут же в грех вошли, золотого тельца сотворили. Вот тогда-то Моисей сообразил — не готов народ, нет, не готов народ, потому еще сорок лет водил его по пустыне, чтобы вымерли те, что были рабами, и народились бы новые люди, принимавшие новые заповеди и уложения как естественный закон жизни. И вот что любопытно, Илья Викторович, когда дошли до земли обетованной, Господь и Моисея в нее не пустил. Сподобил взглянуть на эту землю с высоты, да перед Иорданью Моисей и отошел. Знал Господь, как ни велик Моисей, но ведь и он хлебнул рабства, нес в душе своей, хоть незаметные, его капли, и потому не дал ему ступить на землю обетованную. Вот так-то… Депутатишкам-то нашим надо бы в Библию заглядывать да думать над нею, тогда бы они, может, и покорились тому, кто пытается их направить.

Илья Викторович рассмеялся.

— Ты что? — вскинулся Судакевич. — Думаешь, я в поповство ударился? Просто порассуждать люблю.

— Да не об этом я, — махнул рукой Илья Викторович. — Но ведь те, кто пытается направить, может быть, большие рабы, чем все другие. Тебе ли этого не знать, эх ты, Судакевич!

Глава одиннадцатая

Римма Степановна встретила его в прихожей, улыбнулась.

— А я заждалась. Думала — позвонишь. Греть обед?

Он поцеловал ее в щеку, снял шляпу, плащ, повесил на вешалку, протер очки, запотевшие от холода, чистым отглаженным платком.

— Не надо. Я сыт. Немного позднее — чаю.

— Ты приляжешь?

Он снова ее поцеловал, ответил:

— Немного посижу у себя. — Он прислушался, звуки музыки доносились из большой комнаты. — Что-нибудь интересное по телевизору?

— А-а, так, чепуха, — махнула она рукой.

— Никаких звонков не было?

— Я бы сказала.

Он кивнул и пошел в свою комнату, переоделся в домашнее и удобно уселся в кресло возле письменного стола.

Все-таки встреча с Судакевичем утомила его, и теперь, вспоминая, как нелеп временами был Степан Степанович, как пил, облизывался, поглядывая на официанток и актрис, подумал, что вполне мог бы обойтись без этой встречи, ведь ничего нового она не дала. А может быть, все-таки дала?

Если честно, то он колебался: а стоит ли в самом деле сводить счеты с Луганцевым, так ли уж это нынче необходимо, ведь скорее всего такая потребность возникла в нем не от жажды мести, которая заметно приугасла за последнее время, а от желания выйти из привычного рутинного круга жизни и заняться хоть каким-то делом. Но он не задумывался над этим, а во время разговора с Судакевичем дрогнул. Ведь этот лысый черт во многом прав: они и в самом деле отжили свое, ушли со сцены, хватит суетиться, надо доживать, и доживать достойно.

Как быстро, как нелепо пролетела эта жизнь, хотя в ней столько было разных поворотов; если попытаться ее обозреть, то она действительно похожа на калейдоскоп, который подарили ему в детстве: трубка с цветными стеклышками и зеркальцем; когда ее вращаешь, то возникают различные узоры, не повторяющие друг друга, хотя стеклышки одни и те же, — так было и у него.

Вообще, если на все посмотреть трезвым взглядом, то Илья Викторович прожил довольно спокойно; тот арест незадолго до смерти Сталина — не в счет, он только помог ему. Ну, были срывы еще до войны, когда арестовали тестя, знатока истории ВКП (б), и когда спилась жена, но к тому времени Илья Викторович успел защитить кандидатскую диссертацию, а это не так уж мало.

Война помогла ему сделать крутой рывок вверх; его определили в СМЕРШ, сначала дивизионный, потом корпусной, затем в армейский; так вот и получилось, что войну он закончил в звании полковника. Нет, не так уж скверно все складывалось у него, и стоит ли именно сейчас затевать возню с Луганцевым, чтобы нанести тому смертельное поражение? Вряд ли этот бородач опомнится от такого удара. Надо подумать, надо еще подумать…

Илья Викторович неторопливо достал связку ключей, вынул из ящика стола папку, хотел ее раскрыть, и внезапно рука его дрогнула: уголок папки чуть был отогнут именно в том месте, где он ставил метку. Он достал из другого ящика лупу, чтобы проверить, не нарушена ли метка из не видимой обычным глазом нитки. Не снимая очков, приблизил лупу к папке. Нитка была оборвана.

Он сам, конечно, мог, пряча папку в ящик, ненароком сорвать метку, но внутри были еще две; и он, откинув серую обложку, поддел первую страницу скрепленных бумаг, разглядывая в лупу края. Страница отогнулась, нитки не было.

У него задрожали руки, он отложил лупу и посидел, чтобы успокоиться. Теперь не оставалось сомнений, что, пока он встречался с Судакевичем, в деле Луганцева рылись. Кто? Римма Степановна не должна была выходить из дому, она ждала его телефонного звонка, к нему в кабинет нельзя проникнуть через окно, можно только войти в двери.

От обрушившейся на него догадки ему стало страшно… «Нет, этого не может быть!.. Этого не должно быть никогда… никогда…»

Кончики пальцев продолжали дрожать. Но есть ведь еще третья метка! Как за спасительный аргумент ухватился за это. Он всегда маркировал шестнадцатую страницу, в этой папке она начиналась с выцветших красных чернил.

Снова схватил лупу и тут же опустил ее.

«Если это так, все кончено… Вот как они меня достали».

Илья Викторович откинулся на спинку кресла и посидел, жадно глотая воздух, захотелось открыть форточку, но он не сдвинулся с места. Постепенно начал овладевать собой, не спеша закрыл серую крышку папки, снова убрал ее в стол, так же как и лупу, и посидел, сложа руки на груди и чувствуя, как учащенно бьется сердце.

«Нет… Это не годится… Надо успокоиться…»

Встал, прошел к стенке, где стояли книги, и внезапно вспомнил, что здесь, в ящичке с секретом, хранится старый пистолет «ТТ», хорошо смазанный, с обоймой; этот пистолет нигде не значился, он привез его с войны, как многие из тех, кто возвращался с фронтов.

Илья Викторович нажал кнопки секретного ящичка, книжки сдвинулись, открылось затемненное пространство. Пистолет был на месте. Он взял его и, не проверяя, заряжен ли, сунул в карман куртки; проделал он все это механически, затем вернулся к креслу и усилием воли придал себе беспечный вид.

— Римма! — позвал он.

Она, видимо, из-за включенного телевизора не услышала, и ему пришлось повторить снова, но более громко:

— Римма!

Открылась дверь, она спросила:

— Ты звал?

— Да. Мне нужно кое-что тебя спросить.

Он старался, чтобы голос его звучал буднично, и кивнул на стоящий рядом со столом стул с мягким сиденьем.

— Садись, пожалуйста, — попросил он.

Она покорно села, машинально поправив сборки на платье.

— Что-нибудь случилось? — спросила она, и тут же щека ее дернулась в привычном тике.

— Ты была все время дома?

— Да, конечно, — кивнула она. — Я ждала, что ты позвонишь.

— И у нас тоже никого не было?

— Заглядывала соседка… А что?

— Ты пустила ее в комнаты?

— Нет. Ей нужны были спички, только и всего… Оказывается, сейчас и спички в дефиците. Какой ужас.

Он посидел, откинув голову на спинку стула, прикрыл ненадолго глаза, потом, словно стряхнув с себя сонливость, решительно вынул серую папку из стола и положил ее перед собой.

— Если ты не уходила, — тихо сказал он, — и у нас никого не было, то кто же рылся в этих бумагах?

Лицо ее ничего не выражало, она сидела, собрав пальцы в горсть, положив их на колени, и молчала.

Он выждал паузу, телевизор все еще работал в большой комнате, оттуда доносились голоса и смех, это раздражало, но встать и выключить телевизор сейчас он не мог.

— Я ведь спросил, — все так же тихо произнес он.

— Ты в этом уверен? — сказала она.

— Конечно, — кивнул он. — Я оставил метки. Они нарушены. Ключ есть только у меня. Или…

Она молчала.

— Я спрашиваю: есть ли у тебя ключ?

И она неожиданно, с подчеркнутым спокойствием, не меняя позы, ответила:

— Есть.

— И давно?

— Он был у меня всегда.

— И ты им пользовалась?

— Да, когда было нужно.

Снова щека ее дернулась в тике, но лицо не изменилось, она смотрела в сторону, словно избегая его взгляда; в ее позе было нечто от послушницы или школьницы, вызванной к завучу за какую-то провинность, которая готова принять любые попреки, лишь бы быстрее отделаться, но страха не ощущает. Ему это не нравилось.

«Значит, все рухнуло», — снова подумал он, и ему захотелось закричать от боли, но он не имел на это никаких прав, он должен был нести свой крест спокойно, иначе потом не простит себе, что выдержка покинула его. Чутьем угадал — главное испытание ждет впереди, надо для него сохранить запас сил, и потому не торопился.

Нет, он не сорвется, он просто выпьет эту чашу до дна, если уж она его не миновала.

Он вынул из куртки пистолет и положил его на папку с делом Луганцева. Римма Степановна покосилась на него, но не изменила ни выражения лица, ни позы.

— Кто тебя заставлял это делать?

Она не ответила.

— Но ведь не сама же ты ради любопытства шарила в моем столе?

Она продолжала молчать, видимо, что-то обдумывая. И он внезапно увидел парня в спортивном костюме с желтой полосой, а потом женщину в клетчатом жакете и понял: они вовсе не вели за ним слежки, они пасли его, чтобы успеть предупредить Римму Степановну, когда она изучала папку с документами; скорее всего фотографировала их. Конечно же, они его пасли, потому-то, едва он направился домой, они исчезли и больше не возникали, да и сегодня не появлялись.

Какого черта он сейчас думает об этом! Впрочем, так поставлены его мозги. Но разве это нынче главное? Рушится вся его жизнь, все его многолетнее спокойствие домашнего уюта, который он так ценил и оберегал. Только что он думал: надо все остановить, не лезть больше хотя бы в дело Луганцева, но они сами по-мышиному пробрались в его дом и занесли сюда чуму.

— Так кто же все-таки тебя заставил?

Она коротко вздохнула, ответила:

— Судакевич.

Ну, что же, это похоже на правду. Да и кто другой мог это сделать?

— Давно?

— Лет десять назад.

— И на что он тебя поддел?.. Не могла же ты сама к нему прийти. Наверняка он тебя чем-то запугал… Чем?

Она посмотрела на пистолет и покорно ответила:

— Если ты уберешь пушку, то я скажу. Мне все равно.

— Что значит «все равно»?

— Я знала: когда-то это кончится. Убери пушку.

Он взял пистолет, хотел сунуть его в ящик стола, но она покачала головой:

— Нет. На место.

Значит, она знала и о тайнике. Он поднялся к полке, сунул пистолет в тайный ящичек и снова вернулся к своему креслу; пока он двигался, чувствовал — ноги держат непрочно, да и в горле пересохло.

— У меня был любовник. Инженер. Его уже нет. Он умер… Погиб… Если бы не умер, я бы, наверное, ушла к нему. Хотя он этого не хотел.

— И что?

— Меня вызвал Судакевич и показал фотографии… Я не знаю, как их сделали. Но он показал фотографии и предупредил, что может познакомить тебя с ними…

— Так чего же ты испугалась, если собралась уходить?

Она помолчала, потерла щеку, видимо, боясь, что она опять дернется.

— Любой мужчина, — проговорила она, — увидев такие фотографии, может убить… Может, — кивнула она.

Они уже несколько лет не спали вместе, она не приходила к нему, а он не стучался к ней; жили спокойной, тихой, размеренной жизнью, мало общаясь друг с другом. Их вполне можно было бы определить как чужих людей, но он и представить не мог, что весть о ее давней измене так зло ранит его. Даже тошнота подступила к горлу, понадобилось время, чтобы подавить ее.

— Это ты сообщила, что я занялся делом Луганцева?

— Я.

— Но теперь-то зачем? Неужели ты боялась тех фотографий?

— Не знаю… Может, привыкла подчиняться.

Он окончательно собрался, подтянулся и спросил жестко, как на допросе:

— Где пленка?

— Я закончила ее только сегодня и передала, когда ты ушел. Ко мне пришли через час после твоего ухода.

Теперь он знал все. Он взял папку с делом Луганцева, открыл ящик, сунул туда бумаги и охрипшим, жестким голосом произнес:

— Позвони своему Судакевичу, пусть он вышлет машину. Два часа на сборы, и чтоб твоего духа тут не было. Или я в самом деле тебя пристрелю. Будешь жить у сестры. И не попадайся мне на дороге.

— Хорошо, — сказала она. Покорно поднялась и пошла к дверям.

Внезапно остановилась, он подумал — сейчас она начнет просить, умолять, но удивился, какое отвращение исказило ее лицо.

— Я должна была уйти раньше, — сказала она. — Не получилось… Но хоть сейчас… Будь проклята наша жизнь!.. Ведь жить с тобой — все равно что грызть вонючие кости на помойке. Ты должен это знать. Если бы не было тебя рядом, не было бы и Судакевича и других подлецов. Плюю я на вас. Плюю! — И она громко хлопнула дверью.

Только сейчас он почувствовал, что весь мокрый, и лоб, и спина, и грудь, даже руки были липкими, а в голове стоял шум; стол начал качаться перед глазами. Он бережно снял очки, медленно пошел к дивану, неторопливо лег и сразу уснул, как провалился в тяжелую яму.

Разбудил его телефонный звонок. Он нашарил в темноте трубку и услышал голос Судакевича:

— Ты что же, старый дурак, с женой сделал?.. Ты что, не знаешь — все наши жены на учете. Эка невидаль!

Илью Викторовича взорвало:

— А пошел ты…

— Ну, дурак и есть дурак, — прогудел тот. — Да я же тебя из этой квартиры одним ударом под зад вышибу.

Илья Викторович не любил мата, а тут выругался от души, бросил трубку, зажег свет, оглядел комнату. Голова слегка кружилась. Но он все же двинулся в комнату жены, там все было разбросано, ящики комода выдвинуты, дверцы шкафа раскрыты.

Он прошел в прихожую и зажег свет. Связка ключей валялась на коврике. Вернулся к себе в кабинет, сел в кресло и неожиданно для самого себя заплакал. Он размазывал слезы по щекам и содрогался плечами. Постепенно ему становилось легче.

Илья Викторович вышел на кухню, долго и жадно пил воду. Снова зазвонил телефон, но он не стал снимать трубки.

Внезапно злость охватила его. «Ах вы, гады, — подумал он. — Гады… Гады… Черта с два вы меня остановите… Черта с два!»

Подошел к столу, вынул серую папку, вместе с ней записную книжку и нашел нужный номер телефона. «Только бы она сама сняла трубку, — взмолился он. — Там ведь коммунальная квартира».

Он набрал номер, ответил женский голос.

— Мне нужна Людмила Петровна, — сказал он.

— Слушаю.

— Я сейчас к вам приеду. Не удивляйтесь. Но именно сейчас. Другого времени у меня не будет.

Глава двенадцатая

Сергей провозился с бумагами отца почти весь вечер, а утром встал пораньше, чтобы собрать их в одну папку. Действительно могла получиться солидная книга, здесь были и неопубликованные статьи, и подробные, интересные записи экспериментов, и описания приборов, даже серьезное исследование — взгляд в будущее, вернее рассказ о том, какими могут стать высокочувствительные приборы. Сергей прочел эти записи, не отрываясь, они и в самом деле напоминали повесть фантаста.

Но ему самому не справиться с этой книгой, будет справедливым, если редактором-составителем пригласят Клавдию Васильевну. Он не так давно видел эту женщину с железными зубами и вечно зажатой в них, как в тисках, папироской, она хоть и вышла на пенсию, но еще вполне работоспособна. Он скажет о ней Луганцеву.

Скорее всего Иван Кириллович сам примет его, ведь так и сказал, что хочет просмотреть то, что осталось от отца. А тревоги Люси… Мало ли что ей взбредет в голову; она в свое время обрушила на Луганцева статью, но ведь, по ее же признанию, это ничего не изменило и не могло изменить, только поставило под еще больший удар отца.

Люся живет своей жизнью, он своей; сейчас, может быть, у него выпал единственный шанс как-то изменить существование, уйти от рутины в лаборатории, где каждый день повторяется одно и то же и нет никаких надежд на перемены. Хоть беги в какой-нибудь кооператив, но и там нелегко найти место, к тому же нет уверенности, что если он его и найдет, то место станет постоянным и можно чувствовать себя прочно.

Нет, он не пойдет против воли Луганцева, тот обратился к нему с просьбой, и он ее выполнит; к тому же добьется, чтобы имя отца стало известным, выход такой книги — важное событие в научном мире.

Но даром ничего не делается. Он один честняга выискался на все объединение. Любой бы другой без церемоний заломил бы подходящую цену за такую работу. Генеральный может все. И надо подумать, что с него содрать.

Сергей не успел позавтракать, как раздался звонок в дверь, пошел открывать. На площадке стояла Люся в своей серебристой коротенькой курточке, волосы выбивались из-под съехавшего на затылок капюшона.

— Здравствуй, — сказала она, торопливо чмокнула его в щеку, но куртку снимать не стала, быстро прошла на кухню. — Я совсем на минутку.

Только тут он заметил, как она бледна, зеленоватые глаза излучали нездоровый блеск, под ними появились слабые тени.

— У тебя что-то случилось?

— Вот, — сказала она и положила на стол серую папку, на которой стояла надпись, сделанная фломастером: «И. К. Луганцев». — Это досье на него… Я всю ночь не спала… Совершенно взрывной материал. Можно сойти с ума… Я никогда… — У нее сорвался голос, и она отпила чаю из кружки, тяжело сглотнула. — Никогда бы и представить не могла, какой он подонок. Тут собрание сочинений доносов.

Он удивленно смотрел на папку:

— Откуда же они у тебя?

Она снова потянулась к кружке и снова сделала тяжелый глоток; чай был горячий, но, видимо, она не замечала этого. Ей мешали волосы, упавшие на лоб, она раздраженно откинула их назад, но они снова выскользнули, и Люся сунула их под капюшон.

— Черт его знает! Какая-то чудовищная история… Мне принес их генерал КГБ в отставке. Старый человек… Он меня знает. Так говорит… Но я не помню, чтобы мы встречались. У него какие-то счеты с Луганцевым. Мне сначала подумалось: он не в себе… А может, провокатор. Но он показал документы и сказал: вы знаете, что с этим делать… Конечно, знаю. Я ведь аккредитована на сессию Верховного Совета и смогу их всучить кому нужно.

— Но мне они зачем? — спросил Сергей, глядя на серую папку; волнение Люси было так сильно, что невольно передалось ему, и он смотрел на документы с некоторым страхом.

— Ты их прочти… Обязательно прочти. Тогда поймешь, кто довел твоего отца… Мне очень надо, чтобы ты понял.

И он неожиданно спросил:

— А потом?

Она остановилась с чуть приоткрытым ртом, словно и на самом деле произошло нечто необычное, но ведь он ничего особенного не произнес.

— Как тебя понимать? — внезапно охрипшим шепотом спросила она.

— Обычно, — растерянно проговорил он. — Ведь что-то должно последовать…

Тогда она рассердилась:

— Последует. Но это уж зависит от меня, — она быстро взглянула на часы. — Мне совсем некогда, Сережа. Ты садись, читай, я вечером забегу. У нас только сегодняшний день. Завтра я иду на сессию. Ну, все, все, — заторопилась она, снова поцеловала его в щеку и побежала к дверям.

Он услышал, как звякнул замок, потрогал папку, взглянул на часы и прикинул: пожалуй, он еще успеет позавтракать.

А спустя четыре часа, почти ровно в двенадцать, лифт остановился на четвертом этаже, дверь его мягко раскрылась; охранник в штатском приподнялся со своего места и кивнул Сергею: проходи. Он зашагал по ковровой дорожке, вошел в просторную приемную, где, как и в первое посещение Сергея, две девицы работали за компьютерами, а возле высоких дубовых дверей седой человек читал книгу. Но это не помешало ему заметить вошедшего, он легко поднялся, отворил дубовую дверь, с улыбкой сказал:

— Вас ждут.

И так же, как в прошлый раз, Луганцев расхаживал по кабинету в жилетке, держа подле уха трубку радиотелефона. Увидев Сергея, кивнул, указал рукой, чтобы тот шел к креслу, стоящему возле круглого столика.

— Все, я занят, — нажал кнопку и положил трубку на лакированный стол. — Ну-с, молодой человек, — произнес он, почесывая бороду, — с чем, сказать, пожаловали?.. Ого, я вижу, у вас солидный багаж.

Луганцев сел в кресло напротив, складки собрались на его ляжках, он вынул из жилетного кармана очки, нацепил их на нос, приготовясь читать.

— Вот здесь документы отца, — сказал Сергей, пододвинув Луганцеву зеленую папку. — Может получиться и в самом деле хорошая книга.

— Так, так, так. — Луганцев толстым пальцем перелистнул страницы, разглядывая их. Очки то и дело сползали у него с переносицы, он вскидывал голову, чтобы водворить их на место, при этом борода его задиралась вверх. — Интересно, сказать, очень интересно, — бубнил он, улыбаясь и открывая подвернутую верхнюю губу, при этом обнажалась влажная розовая десна. — Ну, что же, будем работать, будем… Все?.. Или еще что-то…

— Еще что-то, — строго сказал Сергей и пододвинул к нему серую папку.

— И. К. Луганцев, — чуть насмешливо почти пропел Иван Кириллович. — Любопытно, — он опять почесал бороду и легко откинул обложку, снова вскинул голову, чтобы очки оказались на месте, и на какое-то мгновение замер. — Та-ак…

Посидел некоторое время неподвижно, потом неторопливо начал перелистывать страницы, затем взял их несколькими пальцами и откинул, чтобы заглянуть в конец. Резко снял очки, посмотрел на Сергея, глаза его совсем сузились, почти утонули в глубине, и невозможно даже было различить, какого они цвета.

Луганцев тяжело выдохнул из себя воздух, взял папку, встал и вразвалку двинулся к письменному столу, положил папку, снова перелистнул несколько страниц. Прошелся вдоль полок с книгами и макетами, достал из стола пачку сигарет, неторопливо закурил; внешне он был спокоен, но сдвинутые брови и натянувшаяся кожа на лице показывали, как напряженно он думает. О Сергее он словно бы забыл на какое-то время. Сделав несколько затяжек и глядя, как пластами расходится дым от сигареты, он неожиданно круто повернулся к полкам, открыл какую-то дверцу, вынул оттуда бутылку коньяка с замысловатой этикеткой, рюмку, налил и торопливо выпил. Только после этого снова взглянул на Сергея, кивнул на бутылку:

— Хочешь?

— Благодарю, — сухо ответил Сергей. Луганцев внимательно посмотрел на него, надел пиджак с депутатским значком, одернул, словно собирался выйти на трибуну, взял со стола серую папку, подержал ее в руке, взвешивая, и снова направился к полке, но уж в другой ее конец, загремел ключами, открыл дверцы, нажал кнопки — видимо, там был сейф с кодом, и Луганцев бросил документы в него. Щелкнули замки.

Пока все это происходило, Сергея одолела икота, он едва с ней справлялся; такая же икота возникла у него, когда он утром читал бумаги, он жадно пил воду, но это не помогало, потому что страх, вызвавший такую реакцию, был сильней, налетел волнами, заставляя содрогаться тело.

«Зачем это мне? Для чего она принесла?» — зло думал он. Только за одно знание о серой папке могут убить, ведь его недавно избили только потому, что он в курилках стал пересказывать идеи отца. Клавдия Васильевна права, теперь уж он в этом не сомневался: его решили припугнуть, да, видимо, перестарались, и он угодил в больницу… Да, конечно, его предупреждали, хотя доказать такое он бы не смог. Но все равно он пуганый.

Господи, какой же Луганцеву надо обладать силой, волей и даже мужеством, чтобы, все пройдя, добиться своего. Он в этой борьбе не гнушался ничем, не испугался быть поверженным и обесчещенным, ведь подобные действия обычно считают подлостью, а то и гнусным предательством, но так их величают, когда они открываются для всеобщего обозрения, а когда хранятся в тайне, то сродни подвигу. Сергею бы не хватило сил отважиться на такое. Луганцев оборачивался неожиданной стороной, как человек, уверенно идущий к цели и ради этого движения готовый на все, и от этого у Сергея захватывало дух.

Бороться с Луганцевым? Люся безумна! Он сотрет их обоих, как танк, против которого пошли с голыми кулаками.

Люся вечером заберет документы; даже если Сергей ей откажет, она сама кинется в омут, но и его утащит туда. Страх его не отпускал до тех пор, пока он не нашел единственно правильный выход…

Теперь, когда он ждал ответа от Луганцева, страх возник снова. Чтобы унять икоту, Сергей потянулся к бутылке с водой, но не успел ее открыть.

Луганцев неожиданно легко и быстро прошел через весь кабинет по мягкому ковру к Сергею, оперся одной рукой о столик, другой о ручку кресла, склонился, дыхнув коньячным запахом, маленькие глаза его были тверды, как пуговицы.

— Другой экземпляр есть?

— Нет.

Он долго смотрел на Сергея, не меняя позы, словно хотел убедиться, что тот говорит правду, и неожиданно приказным тоном сказал:

— Ты не читал этих бумаг.

И, зачарованный его напористостью, Сергей ответил:

— Не читал.

— Ну и умница, — с легким вздохом произнес Луганцев и приподнялся, выставив вперед схваченный жилеткой живот. — Книгу твоего отца мы сделаем. Редактора сам найдешь. Об остальном распоряжусь.

Он отошел от Сергея на несколько шагов, снова посмотрел на него, словно оценивая, и объявил:

— Приказ будет сегодня. Переберешься сюда, на четвертый, референтом. Оклад — шестьсот. Право вызова машины. Ну, а дальше посмотрим… Извини, мне некогда, — и он не спеша, вперевалку пошел к своему столу.

Сергей поднялся и двинулся к двери, ему нужно было пройти всего несколько шагов, чтобы оказаться по ту сторону кабинета. И пока он шел, то чувствовал, как уверенность в правильности свершившегося утверждается в нем; он поступил так, как и должен был поступить, ведь настоящая удача выпадает один раз в жизни, да и то не всегда.

А в это же самое время Судакевич, низко наклонив над столом лысую голову и поводя обрубленным носом, словно внюхиваясь, рассматривал полученные из лаборатории ксерокопии фотоснимков с документов и радостно всхлипывал: «Ай да Илья, ах, молодец! Вот что значит настоящая выучка. Ни одной запятой не потерял. Ну, что же, любезный Иван Кириллович, дорогуша наш, господин заместитель премьера, а ведь еще сгодятся эти бумажки. Вполне могут сгодиться. Никому не ведомо, в какую ты сторонушку вильнешь, власть получив. А мы не дадим вильнуть, нет, не дадим. Для того и созданы. Вот то-то, мой милый. Привет!»

…Илья Викторович направлялся в булочную, дошел до перехода, неподалеку от которого все еще желтела глинистая лужа, огражденная предупредительным знаком — канаву до сих пор не зарыли. Из-за этого ограждения вырвалась машина, Илья Викторович, заметив ее, рванулся, чтобы отскочить, но ноги не послушались.

Когда прибыла «неотложка», Илья Викторович еще был жив, спросил у склонившегося к нему врача: «Кто меня сбил?» Но ответа не услышал. Да и нужен ли был ему ответ?

Самолет выпрямился и лег на курс, Люся почувствовала себя свободной, словно все несовместимое в сознании отвалилось и можно, прикрыв глаза, хотя бы на время забыться. Чувство самосохранения подсказало: надо срочно покинуть Москву, чтобы через несколько часов оказаться в зауральском поселке, в родительском доме.

Ничего хорошего ее там не ждет. Если попытается матери или отцу рассказать о происшедшем, то вряд ли они поймут, даже если что-то и дойдет до их сознания, не ответят сочувствием, у них достаточно забот о хлебе насущном; столичная суета и страсти властных людей непостижимы для жителей поселка. Они пребывают в ином земном измерении, в иной плоскости бытия. Переход в эту плоскость и казался Люсе спасительным.

За свою жизнь она навидалась немало преображений, вроде бы попривыкла к ним, но все же удар, нанесенный Сергеем, был слишком силен, чтобы принять его покорно. Поначалу этот парень, которому она так доверилась, исчез; она металась в поисках, боясь поверить в самое страшное, а когда оно подтвердилось и она услышала по телефону глухой, с надменной ноткой голос: «Не знаю… не могу знать», — то пришла в такую ярость, что готова была на все.

В редакции Люсю долго приводили в порядок, пока она окончательно не поняла: дело проиграно, пусть не до конца, но проиграно…

Она дремала в самолетном кресле под успокаивающий гул двигателей. Григорий Тагидзе склонился над ней, приблизились его печальные глаза, и она услышала его рассказ, тот самый, который принес он однажды в ее неуютную комнатенку коммунальной квартиры, мучаясь тоской.

Когда распят был Учитель на Голгофе, ученики покинули его, только жены-мироносицы остались ему верны, они-то и понесли ученикам весть о воскрешении, чтобы те оповестили все народы. Может быть, не будь верных женщин, не узнал бы свет о свершившемся.

Она тогда не поняла, что Григорий наставлял ее: храни. Лишь теперь открылся ей тайный смысл его завета. Она вздрогнула, словно очнулась от забвения, и тотчас решила: нет, она не поедет к своим, она тотчас вернется в Москву и продолжит свое дело; она должна его продолжить и довести до конца.

Боже, помоги мне.

Последний год жизни Иосифа Герасимова

Мы были знакомы много лет. Я читал его книги, которые всегда впечатляли актуальностью темы, напряженностью действия, глубиной подтекста — поистине «Предел возможного», как назывался один из романов Иосифа Герасимова, — и позволяли догадываться о личной выстраданности, о многотрудной жизни на пределе возможного.

Иногда мы пили водку в писательских компаниях. Наши беседы были доверительны. Но это было лишь приятельством, а не дружбой — дружба возникла позже, и ей был отпущен краткий срок.

В декабре 1989 года Иосиф Герасимов позвонил мне и предложил вместе с Юнной Мориц, Яковом Костюковским и еще несколькими писателями «Апреля» создать новое издательство, которое опиралось бы на финансовую поддержку недавно созданного Союза объединенных кооперативов.

Мы встретились с руководителями этого Союза — академиком ВАСХНИЛ Владимиром Тихоновым (вот он-то и был стародавним другом Герасимова), бизнесменом Артемом Тарасовым, завоевавшим легендарную и скандальную славу, их коллегами. Спонтанно родилось название будущего издательства — ПИК, что можно было толковать как «писатели и кооператоры».

В ту пору и тем и другим приходилось круто: Моссовет, возглавляемый В. Сайкиным, объявил о запрещении кооперативной деятельности в столице, а писателей «Апреля» со всей яростью атаковали хозяева Желтого дома (так, не без едкости, называют резиденцию Союза писателей России), что в конце концов обернулось постыдным антисемитским дебошем «Памяти» в Центральном Доме литераторов.

И когда некоторые осторожные кооператоры задавали Тихонову вопросы: «Не слишком ли политизированно выглядит программа издательства ПИК? Что связывает коммерческий бизнес с «Апрелем»?» — Тихонов отвечал: «И нас, и их хотят уничтожить…»

А творческая программа ПИКа выглядела и впрямь боевито!

Первые места в плане изданий заняли отнюдь не писательские имена: Андрей Сахаров, Юрий Афанасьев, Гавриил Попов, Олег Калугин, Владимир Тихонов… И не было предела нашему ликованию, когда Борис Ельцин решил передать право издания своей «Исповеди на заданную тему» именно новорожденному ПИКу.

В ту пору, казалось, все шло нам в помощь и удачу. Бумажники Светогорска дали отличную бумагу «на Ельцина». Полиграфисты московской типографии № 7 «Искра революции» взялись — вне всяких графиков и планов — выпустить эту книгу.

Летом 1990 года Иосиф Герасимов и я решили немного отдохнуть (перевести дух после бурного старта ПИКа) на Рижском взморье, в Доме творчества Дубулты.

И в один из прекрасных июльских дней мы увидели широко шагающего по кромке залива высокого, седовласого, загорелого, улыбающегося человека в спортивной майке. К нему со всех сторон сбегались люди — пожать руку. Это был Ельцин, только что избранный на пост председателя Верховного Совета Российской Федерации.

— Борис Николаевич, — спросили мы, — где вы предпочитаете получить авторские экземпляры своей книги — в Москве или здесь, в Юрмале?

— А можно здесь? — спросил Ельцин.

— Постараемся.

Через несколько дней менеджер ПИКа привез в Дубулты несколько пачек «Исповеди», как принято говорить, «еще пахнущих типографской краской».

Импровизированная презентация книги состоялась в белом коттедже Дома творчества. Она была немноголюдной: корреспондент «Литературной газеты» Татьяна Фаст, известный латвийский режиссер-документалист Юрис Подниекс и его оператор Айвар Калниньш, писатель Юрий Щербак, мы — пиковцы, и, что важнее всего, автор.

Ельцин похвалил книгу («Лучшее из всех изданий»), поинтересовался планами издательства («Мы вам поможем, но не поступайтесь своей независимостью…»), поделился новостями из высоких сфер («А я ему говорю…»). Как положено в подобных случаях, выпили по бокалу шампанского. Автор сел надписывать книги — и первой была надпись: «Иосифу Абрамовичу Герасимову — основателю издательства ПИК. Спасибо. Автор Б. Ельцин. 25 июля 1990 г.»

Мы еще довольно долго беседовали. Я наблюдал на лице Иосифа какую-то очень детскую счастливую улыбку и не мог предполагать, что это, может быть, один из последних счастливых дней его жизни.

Тогда же, вслед за Ельциным, он вышел из партии, в которую вступил на фронте.

В конце лета Герасимов улетел в Соединенные Штаты, в Балтимор, где в одном из научных институтов работала по договору его дочь Таня, талантливый биолог-генетик, неповторимая женская ипостась Иосифа Герасимова. В Америке он встречался с известным ученым-экономистом Игорем Бирманом, писателем Семеном Резником, югославским философом-диссидентом Михайло Михайловым. Увлеченно рассказывал о ПИКе по «Голосу Америки» и «Свободе». Привез в Москву целый багаж книг, которые считал нужным издать.

Он страшно соскучился по делу, был полон инициативы и, когда я по телефону обмолвился об одной возникшей проблеме, тотчас среагировал:

— Об этом нужно посоветоваться с дедом. Он очень много знает!

— Да, — согласился я. — Но дело в том, что деда на днях схоронили.

Речь шла об отставном генерале КГБ, пережившем камеру смертников на Лубянке, а впоследствии много лет работавшем в аппарате Московской писательской организации.

— А что с ним случилось?

— Пошел в магазин через дорогу, среди бела дня. Откуда ни возьмись, выскочила «Волга» и на полном ходу сбила…

— Насмерть?

— Он успел спросить подбежавших: «Кто меня сбил?» Говорят, что накануне он звонил Олегу Калугину, хотел с ним встретиться. Ведь он и вправду очень много знал.

В трубке воцарилась пауза. Она была долгой. Я понимал, что новость впечатлила Герасимова. Но еще не мог предположить, что в этот момент — да, практически мгновенно, как он мне потом признался, — сложился замысел последнего его произведения, повести «Последний грош», написанной на одном дыхании и вошедшей в книгу, которую читатель держит в руках.

Ранней весной 1991 года мы с Иосифом Герасимовым поехали навестить в подмосковном санатории академика Тихонова. Повезли ему в подарок новинки ПИКа: к этому времени уже вышли «Коридоры смерти» Валентина Ерашова, «Зияющие высоты» Александра Зиновьева, «Блеск и нищета Административной Системы» Гавриила Попова, «Вид с Лубянки» Олега Калугина, шла верстка книг Сергея Довлатова, Андрея Сахарова, Юрия Черниченко… И читатели, и пресса — в нашей стране и за рубежом — уже обратили внимание на книги нового независимого издательства, пошли рецензии, отклики, письма, интервью, заказы, предложения. Впору было провести презентацию ПИКа перед широкой аудиторией в том же Центральном Доме литераторов.

Наш стол не был пуст, но застолье не веселило.

Был мрачен Тихонов, и, пожалуй, не только недавно перенесенная болезнь влияла на его настроение: видный экономист-аграрник, член Межрегиональной депутатской группы, он предвидел крутую, катастрофическую спираль падения экономики, не скрывал опасений, что правые готовят реакционный переворот в стране и что не последняя роль в нем будет отведена вице-президенту Янаеву.

Скрестив ладони на рукояти неразлучной трости, помалкивал Иосиф Герасимов. Может быть, в преддверии столь жутких катаклизмов он считал бестактным упрекать старого друга в том, что нас все более тревожило: заявив во всеуслышание об учреждении ПИКа, Союз объединенных кооперативов не сделал решительно ничего для становления молодого издательства. Мы не получили ни рубля стартового капитала, ни грамма бумаги, ни обещанной типографии, ни редакционного помещения. По сути дела, кооператоры лишь использовали факт создания демократического издательства для того, чтобы приукрасить подобным меценатством свой имидж. Но, в таком случае, чего стоила сама аббревиатура ПИК: «писатели и кооператоры»? Нам предоставили право на свой страх и риск барахтаться в жестоком шторме зарождающегося рынка…

Однако все это осталось невысказанным.

Через несколько дней Герасимов улетел с женой Капитолиной Васильевной в Чехословакию, отдохнуть в тихом курортном городке.

Здесь, посреди ночи, его насмерть сразил инфаркт. Он успел лишь выдохнуть: «Я умираю в чужой стране…» — и дважды перекрестился.

При вскрытии врачи обнаружили, что его сердце было подобно утлой сеточке — чем держалось?..

Ярким мартовским днем мы схоронили Иосифа Герасимова на Востряковском кладбище в Москве. Близ его могилы то и дело появляются вереницы благоговейно тихих людей, экскурсантов: неподалеку покоится академик Андрей Сахаров.

Александр РЕКЕМЧУК

1992 г.

Content

Иосиф Герасимов
Вне закона
(Авторский сборник)

ГОД УСЛОВНО

Глава первая

1

2

3

Глава вторая

1

2

3

Глава третья

1

2

3

Глава четвертая

1

2

3

Глава пятая

1

2

3

Глава шестая

1

2

ВНЕ ЗАКОНА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

ПОСЛЕДНИЙ ГРОШ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Последний год жизни Иосифа Герасимова