Фэй Уэлдон

Жизнь и любовь дьяволицы

1

Мэри Фишер живет в Высокой Башне у самого моря — она пишет о любви, книгу за книгой. И все врет.

Мэри Фишер исполнилось сорок три, и любовь к себе она воспринимает как должное. Всегда находились охотники быть с ней рядом, любить ее — случалось, даже страстно и самозабвенно; порой и она отвечала взаимностью, хотя влюбляться до самозабвения, думаю, ей не доводилось. Она сочиняет любовные романы. Врет себе и всему миру.

Мэри Фишер хранит свои деньги в банке на Кипре — чтобы платить поменьше налогов. Денег у нее 754 300 американских долларов, что равно 502 867 фунтам стерлингов, или 1 931 009 немецким маркам, или 1 599 117 швейцарским франкам, или 185 055 050 йенам, и так далее, но, впрочем, денежная единица тут не главное. Во всем огромном мире женская доля, в сущности, одинакова. И куда ни кинь взгляд, всюду видишь одно и то же: тому, кто имеет, как Мэри Фишер, дано будет и приумножится, а Кто не имеет, как я, у того отнимется и то, что имеет.

Мэри Фишер все свои деньги заработала сама. Ее первый муж, Иона, внушал ей, что капитализм — явление постыдное, и она верила ему, поскольку от природы была кротка и нестроптива. Если бы не это, Мэри Фишер давно вложила бы деньги в акции и уже сколотила бы солидный капитал. А так все ее имущество — это четыре дома общей стоимостью от полумиллиона до миллиона долларов, в зависимости от колебания цен на рынке недвижимости. Понятно, что любой дом, с финансовой точки зрения, может представлять интерес, только если есть желающие купить его и если, с другой стороны, вы как хозяин готовы с ним расстаться. В иных обстоятельствах дом просто место, где живете вы сами или кто-то из ваших близких. В лучшем случае обладание недвижимостью обеспечивает душевный покой; в худшем — это лишняя головная боль и бесконечные хлопоты. Мэри Фишер я желаю худшего.

Мэри Фишер миниатюрная, смазливенькая и хрупкая; ей ничего не стоит хлопнуться в обморок, разрыдаться или переспать с одним-другим мужчиной, хотя она усиленно делает вид, что не из таких.

Мэри Фишер — любовница моего мужа, которого она наняла вести ее бухгалтерию.

Я люблю своего мужа и ненавижу Мэри Фишер.

2

Планета вертится, жизнь идет: морские волны бьются о скалы у подножия башни, где живет Мэри Фишер, — то прилив, то отлив. В Австралии могучие эвкалипты тянутся вверх, сбрасывая лоскуты старой, отсохшей коры; в Калькутте мириады разрозненных, мерцающих искр, которые создают энергию толпы, вдруг сливаются воедино, возгораются и снова затухают; в Калифорнии чайки, слившись на миг с волнами, брызгами и пеной, вновь взмывают ввысь, в бесконечность, в вечность; в крупных городах по всему миру, связанные незримыми узами недовольства и протеста, возникают кучки одержимых диссидентов, от которых в черноземе нашего земного бытия расходятся корни грядущих перемен. Но я связана по рукам и ногам, и мне не вырваться из пут, имя которым — здесь и сейчас; не вырваться из собственного тела, не вырваться из этой жизни, в которой мне остается только одно — ненавидеть Мэри Фишер. Больше мне жить нечем. Ненависть поглощает меня целиком и преображает все мое существо: я сама теперь ходячее воплощение ненависти. И я только недавно это поняла.

Лучше ненавидеть, чем горевать. Да здравствует ненависть, живительная ненависть, дающая энергию и силы! И пусть умрет любовь.

Если, стартовав у башни Мэри Фишер, вы будете двигаться в глубь суши, все время удаляясь от моря, то сначала вы проедете по гравиевой подъездной дорожке между рядами чахлых тополей (садовнику платят жалование 110 долларов в неделю — ничтожно мало в пересчете на любую валюту, и, возможно, он просто мстит хозяйке за скупость), потом выедете за пределы ее частных владений — на шоссе, которое бежит вверх и вниз по западным холмам, а затем спускается в долину, к бескрайним пшеничным полям; но вы едете дальше, еще километров сто, пока не въедете в наше предместье — и там вы увидите мой дом: небольшой зеленый садик, где играют наши с Боббо дети. Тут, наверно, тысячи таких домов — один похож на другой — к востоку, северу, западу и югу. А мы как раз посередине, в самом центре района с названием Райские Кущи. Ни город, ни деревня — что-то среднее. Все утопает в зелени, во всем чувствуется достаток, и многие даже считают, что тут красиво. Спорить не буду — лучше жить здесь, чем, скажем, на улице в центре Бомбея.

Я точно знаю, что мой дом стоит в центре предместья (хотя центр этот никак и ничем не выделяется), потому что я не один час провела над картами. Я должна выяснить, какая взаимосвязь существует между неудачей и географическим местоположением. Расстояние от моего дома до башни Мэри Фишер — сто восемь километров, или шестьдесят семь миль.

От моего дома до станции сто двадцать пять километров, а до магазинов шестьсот шестьдесят метров. В отличие от большинства моих соседок я не езжу на машине. У меня плохая координация. Четыре раза я сдавала экзамены по вождению и все провалила. Люблю пройтись пешочком, говорю я, много ли у меня дел? Из углов вымела, пыль вытерла — отчего не пройтись по нашему местному раю. Вообще в этом что-то есть, говорю я, и мне верят, — воображать, что гуляешь в раю.

Мы с Боббо живем в доме 19 по Совиному проезду. Это самая престижная улица в самой престижной части Райских Кущ. Дом совсем новый — мы первые, кто в нем живет. Так что никаких отзвуков прошлого, все чисто. У нас с Боббо две ванные, большие окна с видом на сад, со временем и деревья подрастут, закроют нас от соседей. Чего еще желать?

В Райских Кущах люди живут дружно. Мы с соседями ходим друг к другу в гости. Обсуждаем всякую всячину, а не идеи; обмениваемся информацией, а не теориями; и вообще стремимся сохранить душевное здоровье, не позволяя себе думать ни о чем, кроме разных мелких частностей. Все, что выходит за рамки частного, порождает страх. Стоит углубиться в прошлое — и увидишь позади себя пустоту, заглянешь в будущее — и впереди то же. Да и в настоящем все должно быть тщательно продумано и взвешено. В последнее время хозяйки взяли моду угощать гостей свиными ребрышками на китайский манер — с бумажными салфетками и полоскательницами для рук. Одним словом, повеяло переменами. Мужчины только кивают да посмеиваются, а женщины нервно улыбаются и роняют тарелки.

Мы живем хорошо. Так говорит Боббо. Теперь он все реже появляется дома, и я слышу это реже, чем раньше.

Любит Мэри Фишер моего мужа или нет? Заглядывает ли она ему в глаза, ведет ли с ним безмолвный разговор?

Однажды меня повезли к ней знакомиться, и на пороге гостиной я зацепилась за ковер — настоящий кашмирский ковер стоимостью 2540 долларов. Росту во мне метр восемьдесят восемь — прекрасный рост для мужчины, но не для женщины. Волосы у меня черные, как сажа (у Мэри Фишер светлые, как лен), и еще у меня типичный для высоких брюнеток длинный, чуть выступающий вперед подбородок и нос крючком. Плечи у меня широкие и костлявые, бедра тоже широкие — и мясистые, а ноги сильные, как у атлета. Зато руки — ей-Богу не вру — непропорционально коротки. Моя внешность никак не соответствует моему характеру. Что ж, бывает, скажете вы, не повезло: вытащила несчастливый билет в лотерее под названием женская доля.

Когда я зацепилась за ковер, Мэри Фишер презрительно усмехнулась, и они с Боббо обменялись быстрыми взглядами, словно заранее знали, что так и будет.

— Расскажи мне о твоей жене, — наверно, шептала она ему в истоме, едва отдышавшись после страстных объятий.

— Большая — слон в посудной лавке, — должно быть, отвечал он. И, если мне в тот момент вдруг выпала удача, мог добавить:

— В общем, не красавица, но сердце у нее доброе. Да, я почти уверена, что он говорил ей именно это, хотя бы ради того, чтобы оправдать себя и принизить меня. Нельзя требовать от мужчины невозможного — хранить верность жене, которая только и умеет, что быть безупречной матерью и добродетельной супругой: такой образ страдает существенным изъяном — отсутствием эротичности.

И потом, решив, — эх, была не была, — с виноватым хохотком говорил ей: «У нее на подбородке аж четыре родинки, и из трех торчат волоски». Говорил? Думаю, да. Трудно устоять против такого соблазна, когда, немного отдышавшись, затеваешь в постели невинную дурашливую возню — со щекоткой, смешочками, повизгиванием, — словом, веселишься и радуешься жизни.

И еще мне кажется, что рано или поздно Боббо должен был обязательно изречь сакраментальную тираду всех неверных мужей: «Вот ведь что интересно: я по-своему люблю ее. Люблю — но не влюблен. А в тебя я влюблен. Понимаешь?» И Мэри Фишер с умным видом кивает — она-то понимает, еще как понимает!

Я знаю, как устроена жизнь, и знаю, как устроен человек. Каждый занимается самообманом, принимает желаемое за действительное. Это, если хотите, правило без исключений, а неверные супруги вообще классический пример. У меня теперь есть время обо всем этом подумать — особенно днем, когда посуда перемыта, и дом наконец затихает, и гулко тикают часы моей жизни, и мне больше нечем заняться, только гадать, что там сейчас поделывают Боббо и Мэри Фишер, и представлять их вдвоем, сейчас, вот в эту самую минуту! Непостижимая вещь время. Я все думаю и думаю, и попеременно играю обе роли — то за него, то за нее. И мало-помалу мне начинает казаться, что я полноправный участник этого спектакля для двух актеров. Я, для которой здесь уже роли нет. А потом звонит Боббо и говорит, что не придет домой, а тут как раз и дети возвращаются из школы, и в доме воцаряется какая-то особая, уже привычная тишина — пушистое, мягкое, белое одеяло, которое накрывает нас с головой. И даже когда кошка поймает мышь, то визг и писк, кажется, доносятся откуда-то издалека, из другого мира.

Боббо интересный мужчина, и мне просто повезло, что у меня такой муж. Соседки при каждом удобном случае мне об этом напоминают. «Вы и сами не знаете, как вам повезло. Иметь такого мужа, как Боббо!» Неудивительно, читаю я тут же в их глазах, что и дома-то он почти не бывает. У Боббо рост метр семьдесят восемь, он на десять сантиметров ниже меня. Зато он на пятнадцать сантиметров выше Мэри Фишер, у которой, кстати, ножка миниатюрная, почти детская, и только в прошлом году она накупила туфель на 1200 долларов 50 центов. В постели со мной, несмотря ни на что, у Боббо не возникает никаких проблем. Он закрывает глаза. Очень может быть, что он закрывает глаза и когда он в постели с ней, но я так не думаю. Мне это видится иначе.

Я пришла к выводу, что многочисленные женщины, населяющие Райские Кущи, гораздо лучше меня умеют себя обманывать. Ведь у них самих мужья сплошь и рядом не приходят домой. А они ничего — живут и даже сохраняют какое-то самоуважение. Ну чем, как не бесконечным враньем самим себе, это можно объяснить? Иногда, конечно, и вранья не хватает для самозащиты. То одну вынут из петли в гараже, то другую найдут уже окоченевшей в супружеской постели — и рядом пустой пузырек из-под снотворного. Это жертвы любви, не вынесшие ее предсмертной агонии, — любви калечащей, злой, неизлечимой. Любви, которая, мучительно умирая, сама становится убийцей.

И как при всем этом умудряются выживать некрасивые женщины, те, кто может рассчитывать разве что на жалость? Все эти, как нас называют, мымры. Я вам отвечу, как: глядя правде в лицо, закаляя себя под натиском постоянных унижений, пока кожа не задубеет, не станет прочной и холодной, как у крокодила. И еще мы ждем старости, которая уравнивает все на свете. Из нас получаются отличные старухи.

Моя мать была вполне миловидная женщина и всегда меня стеснялась. Я видела это по ее глазам. Из детей я была самая старшая. «Вылитый отец», — говорила она, глядя на меня. К тому времени у нее, разумеется, был уже другой муж. Отец остался где-то там, в тумане прошлого, ненужный, жалкий. Две моих младших сводных сестры пошли в нее: обе хрупкие, узкокостные. Я привязалась к ним. Они знали, как завоевывать сердца, и даже меня сумели покорить. «Бедный мой гадкий утеночек, — чуть не плача сказала как-то мама, пытаясь пригладить мои непослушные жесткие волосы. — Что ж нам с тобой делать-то, а? Что-то с тобой будет?» Она, может, и любила бы меня, если бы могла. Но все уродливое, неэстетичное вызывало у нее инстинктивный протест: и тут уж ничего нельзя было поделать. Она сама не раз в этом признавалась, не говоря, конечно, обо мне напрямую, но я-то знала ход ее мыслей и сразу видела, куда она клонит. Я родилась, как мне иногда кажется, с обнаженными нервами — нервные окончания не были у меня спрятаны под кожей, как у всех нормальных людей, а торчали наружу, подрагивая и звеня. И я становилась все более заторможенной и неловкой из-за постоянных попыток хоть как-то прикрыть их, притупить чувства, притупить сознание.

Верите ли, даже ради мамы я так и не смогла одолеть науку улыбаться — просто улыбаться и сохранять спокойствие. Мой мозг работал как безнадежно расстроенный рояль, на котором играет кто попало, ни на минуту не оставляя его в покое. Она дала мне имя Руфь, и я думаю, уже в первые дни моей жизни у нее появилось желание по возможности забыть обо мне. Короткое, как прощальный взмах руки, печальное имя. Моих маленьких сводных сестер звали Джослин и Миранда. Обе они удачно вышли замуж и исчезли с моего горизонта, окунувшись, несомненно, в жизнь, полную довольства, и радости, и всеобщего восхищения.

3

Мэри Фишер, хозяйка Высокой Башни! Что у тебя сегодня на ужин? А может, ты и сама не знаешь, может, этим у тебя ведает прислуга? А кто составит компанию? Может, у тебя и другие любовники имеются — будет с кем постоять возле огромного окна с видом на бухту и морской простор, полюбоваться восходом луны, вечерними красками на небе? Может, ты и за стол не садишься, если, помимо яств, твой аппетит не подогревается предвкушением жарких объятий? Что ж, тебе можно позавидовать! Но сегодня тебя будет ублажать кто угодно, только не Боббо. Сегодня Боббо ужинает со мной.

Я раскрою в столовой окна — они выходят в сад: конечно, если ветер не поднимется. И тогда в комнате будет пахнуть цветами, которыми увита стена гаража. Стекла в окнах у нас двойные.

Счет за мытье окон в доме Мэри Фишер только за один прошлый месяц составил 295 долларов 75 центов. Именно эта сумма была перечислена из кипрского банка на здешний счет Мэри Фишер, с которого она снимает деньги на содержание дома. Боббо, в те редкие дни, когда он приходит домой ночевать, частенько приносит с собой счета Мэри Фишер. В такие ночи мне не до сна: я выбираюсь из постели — очень тихо, очень осторожно — и иду в его кабинет, чтобы поближе познакомиться с обстоятельствами жизни Мэри Фишер. У Боббо сон крепкий. Он ведь приходит домой отдохнуть, отоспаться, наконец.

Я сама мою окна в нашем доме: высокий рост тоже иногда может пригодиться.

Сегодня у нас, в доме 19 по Совиному проезду, будет подаваться грибной суп, слоеные пирожки-волованы с курятиной и шоколадный мусс. К нам в гости придут родители Боббо. Ему не хочется их огорчать, и поэтому он будет старательно изображать добропорядочного семьянина, хозяина дома в респектабельном, тихом предместье и наконец займет давно пустующее место во главе стола. Иногда он будет поглядывать в сад, на желтофиоли, шток-розы, виноград. Я люблю ухаживать за садом. Люблю, чтобы природа меня слушалась, чтобы вокруг было красиво.

Дела у Боббо идут прекрасно. Он очень преуспел в последнее время. Начинал он скромно, простым инспектором в налоговом управлении, но потом оставил государственную службу, махнул рукой на всякую осторожность, в том числе и на гарантированную пенсию по старости, и стал оказывать частные услуги как специалист в области налогообложения. Теперь он зарабатывает хорошие деньги. И его вполне устраивает, что я сижу себе в Райских Кущах и носа оттуда не показываю. У Боббо прекрасная квартира в центре города, в пятнадцати километрах к востоку от нашего дома, то есть еще на пятнадцать километров дальше от моря и от Мэри Фишер. Там он иногда устраивает неофициальные приемы для своих клиентов, там он, кстати, впервые свел знакомство с Мэри Фишер и там он периодически ночует, когда дела задерживают его в городе допоздна. Во всяком случае, так он объясняет свои отлучки мне. В квартире у Боббо и в его офисе я была буквально считанное число раз. По причине моей якобы чрезмерной занятости домашними делами. Зачем ставить Боббо в неловкое положение перед его нынешней шикарной клиентурой? И он, и я, мы оба понимаем, что это было бы неразумно. Ну Боббо и жену себе откопал — слонопотам какой-то! Для заурядного налогового инспектора оно бы еще туда-сюда, а уж для частного эксперта по налогообложению, да еще прокладывающего путь к богатству и успеху, — извините!

Мэри Фишер! Как бы я хотела, чтобы сегодня тебе подали на ужин розового консервированного лосося из какой-нибудь вздувшейся банки и чтобы ты заработала ботулизм. Увы, напрасны мои мечты! Мэри Фишер подают только свежевыловленного лосося, и, кроме того, ее чувствительное небо мгновенно распознало бы даже микродозу яда, который у едока попроще, погрубее, проскочил бы за милую душу. Как быстро, как деликатно она выплюнет попавший ей в рот недоброкачественный кусочек и спасет себя от верной гибели!

Мэри Фишер! Как бы я хотела, чтоб сегодня поднялась буря и чтоб у тебя в Башне повышибало все окна и чтоб волны ворвались внутрь и ты бы захлебнулась, хватая ртом воздух и воя от ужаса!

Я раскатываю тесто и вырезаю перевернутой рюмкой одинаковые кружки, потом собираю в комок ажурные обрезки и леплю из теста фигурку, очертаниями весьма напоминающую Мэри Фишер. Потом я включаю духовку, и она раскаляется все сильнее и сильнее; тогда я сую туда фигурку и жду; пока кухня наполняется диким чадом — даже вытяжка его не берет. Уф, хорошо!

Как бы я хотела, чтобы вся эта башня сгорела дотла вместе с Мэри Фишер, и запах жареного мяса разнесся над волнами! Я бы сама поехала и запалила ее логово, но я не умею водить машину. Я могу добраться до башни, только если меня туда свезет Боббо, но он больше не берет меня с собой. Сто восемь километров. Далековато, говорит.

Боббо, раздвигающий Мэри Фишер гладенькие ножки — ах, какая шелковистая кожа — и сующий, по своей давней привычке, палец туда, куда затем энергично последует его напряженное естество.

Я знаю, что он проделывает с ней все то же, что и со мной, потому что он сам мне рассказывал. Боббо верит в честность. Боббо верит в любовь.

— Потерпи, — говорит он мне. — Я не собираюсь тебя бросать. Просто я влюбился, а у любви свои законы, тут уж ничего не поделаешь.

Любовь, говорит он! Любовь! Боббо любит порассуждать о любви. А Мэри Фишер пишет о любви, ни о чем больше, кроме любви. Любовь — это главное, что нужно в жизни. Вероятно, я люблю Боббо, потому что он мой муж. Добродетельные женщины любят своих мужей. Но любовь в сравнении с ненавистью — чувство бледное, слабенькое. Одна суматоха, да хлопоты никому ненужные, а копни поглубже — безвыходность и тоска.

Вот, нагулявшись в саду, пришли мои дети. Мальчик и девочка, погодки. Мальчик стройненький, в мою мать, и такой же, как она, капризный. А девочка громоздкая, неловкая, как я сама, вечно ворчит, вечно чем-то недовольна — маскирует таким образом свою чрезмерную чувствительность и ранимость. А вот и кошка наша, и собака тоже тут как тут. Морская свинка возится, пофыркивает в своем углу. Я только что вычистила ее клетку. На плите булькает шоколад для мусса. Вот оно — счастье и конечный смысл неторопливой семейной жизни в тихом предместье. Это наша судьба, и мы должны быть довольны и счастливы. Из сточной канавы необузданных страстей — к ухоженным лужайкам супружеской любви. Вот наш путь.

Брехня все это, сказала, отходя в мир иной, моя бабка, мать моей матери, когда священник напутствовал ее обещанием вечной жизни.

4

Мать Боббо, Бренда, крадучись, пробиралась вокруг дома 19 по Совиному проезду, где жил ее сын. Она была шалунья, в отличие от ее куда более рассудительного сыночка. Бренда задумала поиграть с Руфью: тихонечко подкрасться к окну и прижаться к стеклу носом. «Ку-ку, а вот и я! — скажет она, усиленно шевеля губами и делая страшные рожи. — Карга страшная, свекровь ужасная!» Так она как бы извинится за то, что ей поневоле приходится играть в семье двойную роль, и положит удачное начало предстоящему вечеру: хорошая шутка — лучший способ забыть о любых семейных неурядицах.

Каблучки Бренды ступали по ухоженной лужайке, что не шло на пользу ни каблучкам, ни лужайке. Трава была аккуратно подстрижена. Руфь любила следить за своей лужайкой. Она управляла косилкой играючи, даже одной рукой — раз, два, и все готово, не то, что ее малорослые соседки, с которых вечно семь потов сойдет, пока они, проклиная все на свете, сражаются с перерослой травой. А все почему? Да потому, что они неделями попусту препираются с мужьями, пытаясь доказать, что подстригать лужайку — мужская работа.

Мать Боббо заглянула в окно кухни, где потихонечку кипел грибной суп, в который осталось только добавить ложку сметаны, да влить стопочку хереса, и одобрительно покивала. Она любила, чтобы все делалось, как положено — при условии, что занимался бы этим кто-то другой, не она. Проходя мимо столовой, она через открытую балконную дверь увидела накрытый на четверых стол, свечи в подсвечниках, начищенное до блеска серебро, сверкающий чистотой буфет — и восхищенно вздохнула. Серебро у Руфи всегда в идеальном состоянии. Пальцы у нее сильные: разок протрет, и уже ни пятнышка. Бренде, чтобы как следует почистить серебро, приходилось пользоваться электрической зубной щеткой — такая нудная процедура, просто ужас! Так что тут она, пожалуй, немного завидовала Руфи: завидовала тому, как ловко невестка управляется с серебром.

А вот тому, что Руфь имеет такого мужа, как Боббо, его мать, Бренда, не завидовала. Бренда своего сына никогда особенно не любила. Она относилась к Боббо хорошо, и к мужу своему она тоже относилась неплохо, но большой глубиной ее чувства не отличались.

Вечерний воздух наполнился ароматом цветов.

— Как замечательно она со всем справляется, — сказала мать Боббо своему мужу, Энгусу. — Повезло Боббо, честное слово!

Энгус стоял на садовой дорожке, терпеливо дожидаясь, когда у жены пройдет приступ игривости, и она наконец перестанет бегать от окна к окну. На Бренде было бежевое шелковое платье и золотые браслеты на запястьях — она одевалась как женщина «без возраста». На Энгусе был коричневый клетчатый костюм, коричневато-желтая рубашка и синий в крапинку галстук. Независимо от того, насколько состоятельны или бедны они были в тот или иной период их совместной жизни, Бренда всегда выглядела чуть элегантнее, чем того требовали обстоятельства, а Энгус почему-то всегда производил малость нелепое впечатление. У Бренды был аккуратный маленький носик и широко распахнутые, чуть удивленные глаза, а у Энгуса нос был большой и бесформенный, а глаза узкие, как щелочки.

Боббо носил костюмы серых тонов, белые рубашки и неброские галстуки. Он стремился производить впечатление человека серьезного и уравновешенного, делового, одним словом, человека, у которого каждая минута на счету, и уверенность в себе не показная. Нос у него был прямой, правильной формы и глаза как раз такие, как надо.

Бренда заглянула в окно гостиной и увидела там обоих детей перед телевизором. На столе стояли тарелки с остатками ужина. Дети были помыты, причесаны — в общем, готовы ко сну. Вид у них был здоровый и довольный, хотя и малосимпатичный. Впрочем, чего ждать от детей, которых произвела на свет Руфь?

— Она такая прекрасная мать! — шепнула Бренда Энгусу, сделав ему знак подойти поближе и оценить талант невестки. — Тут ей надо отдать должное. Верно?

Бренда потопала, постучала каблуком о каблук, стряхивая с туфель налипшую землю, и, продолжая обход дома, поравнялась с комнатой для стирки, где и обнаружила Боббо, который в эту минуту выбирал из стопки выстиранного и выглаженного белья свежую сорочку. Пока что на нем были только майка и трусы, но какие могут быть стеснения, когда этого самого Боббо Бренда когда-то купала голышом? Глупо было бы тушеваться, застав собственного сына полураздетым, разве нет?

Бренда не заметила аккуратные маленькие следы от укусов на плече сына, а может, и заметила, да решила, что его покусали какие-нибудь букашки. Безусловно, эти следы не могли быть оставлены зубами Руфи — у нее зубы были широкие, крепкие и неровные.

— Она такая образцовая жена! — сказала мать Боббо, едва сдерживая слезы умиления. — Ты только взгляни, сколько у нее белья переглажено! — Мать Боббо шла на любые ухищрения, чтоб только не брать в руки утюг. Какое было золотое время, когда они с Энгусом могли себе позволить жить в гостинице, где только пожелай — и тебе вмиг все почистят и отутюжат. — И Боббо, такой, право слово, примерный муж. Кто бы мог подумать! — И если при этом у нее промелькнула мысль, что ее сын самодовольный петух — это же надо столько времени разглядывать себя в зеркало, — то она сочла за лучшее об этом промолчать.

А Боббо, придирчиво изучая в зеркале свои ясные, безупречные по форме глаза, высокий умный лоб и чуть припухший рот, видел не себя, нет: он видел человека, который удостоился любви Мэри Фишер.

Одеваясь, Боббо пытался составить в голове некий прейскурант применительно к сексу. Ему было как-то спокойнее, когда любой интересующий его предмет удавалось представить в денежном выражении. Не то, чтобы он был скупердяй, отнюдь: с деньгами он расставался легко и даже охотно. Просто у него было ощущение, что жизнь и деньги — в сущности, одно и то же. Его отец, если не прямо, то косвенно, постоянно внушал ему эту мысль.

«Время — деньги», — назидательно говорил Энгус, поторапливая сына быстрей собираться в школу. «Жизнь — это время, а время — деньги». Иной раз Боббо ходил в школу пешком, потому что денег не было даже на автобус. Но бывало и так, что к школе его доставляли на «роллс-ройсе» с шофером. Пока Боббо рос, Энгус ухитрился сколотить два миллиона и потерять три. Жизнь, сплошь состоящая из взлетов и падений, — не каждый, мальчишка проходит такую школу. «Пока ты тут возишься, — говорил он малышу Боббо, который непослушными пальцами пытался завязать шнурки на своих детских ботиночках, — я бы уже тыщу фунтов заработал, не меньше».

Секс-прейскурант, рассуждал Боббо, должен был бы учитывать, с одной стороны, финансовые потери (количество времени, помноженное на стоимость одной минуты каждого из партнеров) плюс затраты энергии, а с другой стороны, меру полученного удовольствия плюс стимул для новых дел и свершений. Акт совокупления с министром, даже если он наполовину импотент, тянет долларов на 200, тогда как домохозяйка, пусть даже самая темпераментная, все равно больше жалких 25 долларов не стоит. Получалось, что половой акт с Мэри Фишер, принимая во внимание высокий уровень ее доходов и щедро растрачиваемую энергию, может быть оценен в 500 долларов. Любовь его жены — 75 долларов за раз, но тут, конечно, неизбежен постоянный сдвиг в сторону дебета из-за частоты употребления и доступности. Чем чаще имеешь дело с одним и тем же сексуальным партнером, считал Боббо, тем ниже получаемое удовольствие.

Мать Боббо в очередной раз выдернула каблуки из рыхлой, ухоженной земли Руфиной лужайки, поманила мужа и вместе с ним направилась к парадному входу. По пути она заглянула в окно гостиной и там, надо же, увидела прямо перед собой внушительную спину и зад Руфи, которая склонилась над проигрывателем, выбирая подходящую музыку, чтобы услаждать слух гостей до и после ужина.

Руфь распрямилась и треснулась головой о дубовую балку над камином. Дом явно не был рассчитан на обитателей с такими габаритами.

Когда свекровь приблизила лицо к окну, чтобы немного пошалить, Руфь обернулась. Даже через стекло было видно, что она плакала. Лицо у нее опухло, веки покраснели.

— Хандра! — вполголоса объяснила Бренда Энгусу. — Обычное дело в этих пригородах! От нее никто не застрахован, будь ты хоть трижды благополучен.

И тут у них на глазах Руфь воздела руки с растопыренными, как когти хищной птицы, пальцами к зеленовато-синему потолку гостиной — и выше, к небу, — словно призывая какого-то карающего бога, какую-то неотвратимую судьбу сойти на землю.

— По-моему, она сегодня немного не в себе, — сказала мать Боббо, вынужденная против воли признать очевидное. — Надеюсь, она расстроилась не из-за Боббо. Родители Боббо отошли от окна и уселись на низенькой скамейке в саду; там, глядя, как над Совиным проездом сгущаются вечерние сумерки, они от нечего делать поговорили о жизни — своей собственной и вообще.

— Подождем тут, пусть успокоится, — сказала мать Боббо. — Гостей принимать ох как непросто, даже если собираются только свои — все на нервах!

У нее на все случаи жизни было припасено участливое слово и милое объяснение. Просто непонятно, в кого Боббо уродился таким неугомонным, деятельным, тщеславным — вечно-то он был недоволен тем, что имел. Отец Боббо вполне разделял склонность жены к так называемому позитивному образу мыслей: в шестидесяти шести и двух третях случаев из ста этот способ мышления себя оправдывал. Когда считаешь, что все что ни делается — к лучшему, то, как правило, так оно и бывает, и следовательно, самое мудрое — отойти в сторону и пустить все на самотек. Но Боббо, в отличие от своих родителей, не желал полагаться на волю случая. Боббо желал иметь стопроцентные гарантии успеха, на меньшее он был не согласен.

Боббо наконец закончил одеваться. Вещи его всегда были безупречно выстираны и лежали наготове аккуратными стопочками, и он привык принимать это как должное. Когда он оставался у Мэри Фишер, обязанность содержать в порядке его вещи брал на себя слуга, Гарсиа; и э то тоже Боббо принимал как должное.

«Что у Мэри Фишер сегодня на ужин?» — подумал Боббо, не ведая, что тот же вопрос чуть раньше задавала себе его жена, и ему захотелось стать кусочком изысканного деликатеса, который его любовница положила бы себе в ротик. Ах, какое блаженство, когда тебя вот так целиком, без остатка, поглощают, вбирают в себя!.. Ломтик лосося, долька апельсина, глоток шампанского!..

Вот чем любила полакомиться Мэри Фишер, дразня ваше воображение и пробуждая разные фантазии. Ох уж эта Мэри Фишер! Изысканна до невозможности. «Если купить немного свежезасоленной семги, — приговаривает она, — это выйдет не дороже, чем много-много банок консервированного тунца. Зато вкус — не сравнить!»

Это не совсем ложь, но и не правда, это так типично для всего, что Мэри Фишер изрекает и что она пишет.

Боббо вошел в гостиную и увидел свою великаншу-жену, хватающую воздух растопыренными пальцами.

— Чего ты плачешь? — спросил он.

— Да головой больно стукнулась, — сказала она, и он удовлетворился этой ложью, поскольку с минуты на минуту должны были появиться родители и, кроме того, он с некоторых пор потерял интерес к тому, что говорит или что делает его жена и почему она плачет. Уже в следующую минуту он напрочь забыл о Руфи и задумался над вопросом, который в последние дни все чаще его беспокоил: как бы поточнее узнать, что за отношения у Мэри Фишер с ее лакеем Гарсиа? Гарсиа нарезал к столу прозрачными ломтиками семгу, открывал шампанское и протирал снаружи и изнутри оконные стекла на нижних этажах. Остальную, более грязную работу по дому, он перепоручал женской прислуге. За свои труды Гарсиа получал 300 долларов в неделю, то есть в два раза больше, чем слуги-мужчины получали у других клиентов Боббо. Гарсиа подавал хозяйке кофе в маленьких кофейничках, которые он оставлял для нее на большом стеклянном столе с тускло отсвечивающим стальным стержнем вместо ножки; за этим столом Мэри Фишер писала свои романы — на тончайшей бумаге, ярко-красными чернилами. Почерк у нее был мелкий, ажурный, как паутинка. Гарсиа был высокий, упитанный молодой брюнет с красивыми длинными пальцами — знать бы еще, не забредают ли эти его пальцы куда не надо, невольно подумал Боббо. Лет Гарсиа было двадцать пять, и вид у него был такой, что мозг Боббо тотчас настраивался на сексуальную волну.

«Фи, Боббо! — укоряла его Мэри Фишер. — Уж не ревнуешь ли ты? Побойся Бога! Гарсиа мне в сыновья годится!»

«Ничего, Эдипу это не помешало», — ворчливо буркнул тогда Боббо, и Мэри Фишер ужасно смеялась. Какой очаровательный у нее смех, и как легко ее насмешить. Боббо хотел, чтоб никто, кроме него, не слышал, как она смеется. Но невозможно же в самом деле все время сидеть возле нее? Хотя это был единственный способ удержать ее при себе и надежно обеспечить ее верность. Но, с другой стороны, Боббо нужно было зарабатывать деньги, трудиться, выполнять отцовские обязанности и, между прочим, супружеский долг, какой бы неуклюжей, слезливой и надоедливой ни была его жена. Он понимал это так: женился — неси свой крест до конца. Он терпит, и Руфь потерпит.

Жена казалась ему настоящей великаншей, а с тех пор, как он поведал ей о своей любви к Мэри Фишер, она в его глазах достигла и вовсе гигантских размеров. Он поинтересовался, не прибавила ли она в весе, но она сказала: «Нисколько», — и для доказательства влезла на весы. Девяносто. Вроде даже на полкило похудела! Надо же, значит, это ему только показалось, что ее так разнесло.

Боббо поставил на проигрыватель пластинку. Он надеялся, что музыка заглушит рыдания жены. Для успокоения нервов — ее и своих собственных — он выбрал Вивальди. «Времена года». И что зря слезы лить? Чего ей от него надо? Можно подумать, он когда-то говорил, что любит ее. А может, и верно — говорил? Напрочь выпало из памяти.

Руфь вышла из комнаты. Он услышал, как открылась дверца духовки — потом вскрик, грохот железа. Пальцы себе обожгла. И все волованы попадали на пол, как пить дать. А пронести-то противень нужно было всего чуть-чуть — от плиты до стола.

Боббо врубил музыку на полную громкость и, войдя на кухню, увидел на линолеумных плитках пола месиво из полужидкой начинки и теста. Собака и кошка уже были тут как тут и дружно принялись за дело. Он слегка поддал прожорливым бестиям ногой и вытолкал их в сад, потом решительно усадил Руфь в кресло и строго велел ей подумать о детях, которые из-за ее поведения на себя не похожи, и принялся методично собирать с пола все, что можно было собрать, не нарушая норм гигиены. В результате ему удалось в общем и целом воспроизвести первоначальный замысел пусть не в виде пирожков, но по крайней мере некое подобие большой ватрушки с куриной начинкой вновь возникло на противне. Из соображений гигиены, нижний слой, непосредственно соприкасавшийся с полом, Боббо не тронул. Ущерб от пропавших таким образом продуктов он оценил приблизительно в два доллара.

Он стал звать кошку и собаку, чтобы они пришли и подлизали остатки, но те обиженно сидели за порогом и возвращаться не желали. Мало того, они демонстративно устроились на стене ограды, неподалеку от его родителей, и, последовав их примеру, стали дожидаться, когда семейная атмосфера переменится к лучшему.

— Ну, хватит, уймись, ради Бога! — взмолился Боббо. — Что ты из всего делаешь событие? Велика важность — родителей в гости пригласили! Не тот случай, когда надо выворачиваться наизнанку. Обычный ужин, безо всяких там выкрутасов, вот все, что им нужно!

— Не все, не все! Но я не из-за этого плачу.

— А из-за чего?

— Сам знаешь.

— А, вот оно что. Мэри Фишер. Понятно. — Он попробовал ее урезонить: — Ты что же думала, если я женился на тебе, то я уж и влюбиться ни в кого не могу?

— Представь себе, думала. Все так думают.

Он обманул ее, предал, это было для нее яснее ясного.

— Но ты-то же не все, Руфь.

— Куда уж мне, уродине! Ты это хотел сказать?

— Да нет же, нет, — и в голосе его зазвучали сочувственные нотки, — я это к тому, что у каждого из нас свои особенности.

— Но мы с тобой муж и жена. Мы как бы одна плоть.

— Мы с тобой поженились только потому, что в тот момент нас обоих это устраивало. Надеюсь, память тебе не изменяет?

— Конечно! Ты очень даже удобно устроился!

Он рассмеялся.

— Что тут смешного, не понимаю?

— Да то, что ты мыслишь штампами — и штампами говоришь.

— Не штампами, как я догадываюсь, мыслит Мэри Фишер.

— Само собой разумеется. Она же творческая личность.

Энди и Никола, их дети, вдруг возникли на пороге кухни: он — маленький, легонький, она — крупнотелая, массивная. Все наоборот. В нем было больше девчоночьего, чем в ней. Боббо во всем винил Руфь, подозревал, что она это нарочно подстроила. Когда он смотрел на детей, у него сердце кровью обливалось. Изо дня в день повторялась эта пытка, эта игра на обнаженных нервах. Чем так, лучше бы им было совсем не появляться на свет, хотя при всем том он их любил. Но они стояли между ним и Мэри Фишер, часто снились ему по ночам, и в этих странных снах все кончалось очень плохо.

— Можно мне пончик? — спросила Никола. Когда у них дома накалялись страсти, она всегда просила дать ей поесть. Весила она много больше, чем следовало. Естественно, в ответ она услышит «нельзя», и тогда у нее будет повод надуться, разобидеться, и тут-то папа с мамой наконец перестанут мучить друг друга. Им будет уже не до того — надо же отчитать ее как следует, и, значит, между собой они ругаться больше не станут; по крайней мере, ей это представлялось именно так. Но вышло иначе.

— У меня заноза в пятке! — заявил Энди. — Видите, как я хромаю?

Старательно припадая на одну ногу, он прошел через кухню, прямо по размазанным по полу остаткам начинки, и заковылял в гостиную, оставляя на ковре жирные следы. Ковер был темно-зеленый, стены посветлее — цвета авокадо, а потолок выкрашен под морскую волну, с голубоватым оттенком: все вместе создавало спокойную, традиционно-респектабельную гамму. Боббо прикинул, что жирные пятна на ковре обойдутся в лишних 30 долларов, когда дело дойдет до чистки. На сей раз обычной чистки будет недостаточно, придется заказывать специальную.

В саду перед домом, выждав условное количество минут, Энгус и Бренда наконец решили, что Руфь уже поуспокоилась и можно входить. Они поднялись со скамейки и по дорожке направились к дому. У двери они позвонили в музыкальный звонок: блюм-блям!

— Сделай милость, не позорь меня перед родителями! — взмолился Боббо, и Руфь заплакала еще громче: она с шумом хватала ртом воздух, вздымая могучие плечи. И слезы-то у нее не как у нормальных людей — льют в три ручья. Вот у Мэри Фишер, вспомнил Боббо, слезки аккуратные, трогательные, катятся одна за другой, словно бисер. На матримониальном рынке, буде таковой вдруг открылся бы, слезы Мэри Фишер котировались бы куда выше, чем эти потоки. Да, если бы такой рынок и впрямь существовал, он первым делом сбыл бы с рук свою жену.

— Входите, входите, — сказал он родителям, открыв дверь. — Прошу! Молодцы, что приехали. Руфь на кухне, лук дорезает. Вся зареванная, так что не пугайтесь.

Руфь опрометью бросилась наверх в свою комнату. Когда Мэри Фишер бежала по лестнице, слышно было только легкое, дробное постукивание. Руфь тяжело переносила весь свой вес с одной ноги-колонны на другую — от каждого ее шага дом сотрясался. Дома в Райских Кущах не были рассчитаны не только на такие габариты, но и на такой вес.

5

В романах Мэри Фишер, которые выходят в ярко-розовых с золотом блестящих обложках стотысячными тиражами, маленькие отважные героини поднимают на красавцев мужчин полные слез глаза и, благородно уступая их другим, завоевывают их сердца. Маленьким женщинам легко смотреть на мужчин снизу вверх. Но для женщин ростом метр восемьдесят восемь это, поверьте, несколько затруднительно.

И вот что я вам скажу: я завидую! Я завидую всем без исключения хорошеньким маленьким женщинам, которые живут на этой земле и привычно смотрят на мужчин снизу вверх. Если хотите знать, зависть гложет меня. О, если бы вы знали, какое это неусыпное, ненасытное чувство! Но что мне до них, резонно спросите вы. Что мне мешает принимать себя такой, какая я есть, просто не думать об этом, успокоиться и тихо радоваться жизни? Разве нет у меня своего дома, мужа, который содержит меня, детей, которые нуждаются в моей заботе? Так чего же еще мне надо? «Много чего», — отвечаю я. Я безумно хочу, я умираю от желания вкусить той, неведомой мне, эротической жизни, самой, самой иметь возможность выбирать, отдаваться порыву, плотской страсти. Не любви прошу я, о нет, не так банальны мои желания. Я хочу брать все и ничего взамен не отдавать. Я хочу иметь полную власть над мужчинами — над их сердцами и кошельками. Это единственная власть, на которую можем рассчитывать мы, живущие в Райских Кущах, в этом земном раю, — но и в этом мне отказано!

Я стою у себя в спальне, в нашей спальне, в нашей с Боббо спальне, и пытаюсь привести в порядок лицо, чтобы поскорее вернуться к своим обязанностям, вновь исполнять долг мужней жены, матери и, наконец, невестки — ведь меня ждут свекор со свекровью.

Вот почему я мысленно проговариваю затверженные назубок Восемь заповедей добродетельной супруги. Вот они:

Я обязана притворяться счастливой, когда я несчастлива. Так лучше для всех.

Я никогда не должна жаловаться на свою жизнь. Так лучше для всех.

Я обязана испытывать благодарность за крышу над головой и кусок хлеба на столе, и все дни употреблять на то, чтобы эту благодарность наглядно демонстрировать — мыть, стирать, готовить и вообще почаще отрывать зад от стула. Так лучше для всех.

Я обязана приложить все усилия, чтобы понравиться родителям мужа и чтобы он понравился моим родителям, так лучше для всех.

Я обязана жить по принципу: кто приносит в дом деньги, у того дома больше прав. Так лучше для всех.

Я обязана постоянно укреплять в муже уверенность в его мужских достоинствах и не имею права выказывать расположение другим мужчинам — ни наедине, ни на людях. Я должна смотреть сквозь пальцы на то, что он унижает меня, во всеуслышанье рассыпаясь в комплиментах женщинам моложе, красивее и удачливее меня, равно как и на то, что он при каждом удобном случае стремится с ними переспать. Так лучше для всех.

Я обязана оказывать ему моральную поддержку во всех его начинаниях, какими бы аморальными они ни были. Так лучше. Если хочешь сохранить брак. Я должна делать вид — всегда и во всем, — что я стою на ступеньку ниже.

Я должна любить его в достатке и в бедности, в горе и радости, и всегда быть преданной ему душой и телом. Так лучше для всех.

Но заповеди не срабатывают. Вместо того, чтобы успокоить, усмирить меня, они разжигают во мне огонь. Я дрогнула — верность моя дрогнула! И тогда я обращаю взор в себя, и я вижу ненависть — да, ненависть к Мэри Фишер: жгучую, бешеную и сладостную, и ни капли любви, ни единого, даже слабенького, дрожащего росточка. Я разлюбила Боббо! Вверх по лестнице я бежала любящая, ревущая навзрыд. Вниз я спущусь разлюбившая, и глаза мои будут сухими.

6

— А все-таки почему она плачет? — спросила Бренда у Боббо, когда Руфь затопала вверх по лестнице, сотрясая весь дом. — Дамские дела?

— Скорее всего, — ответил Боббо.

— Бедные женщины! — заметила Бренда, и Энгус смущенно кашлянул.

А вот и Руфь: с приветливой улыбкой она сошла вниз и стала разливать по тарелкам суп.

Без малого двенадцать лет прошло с тех пор, как Боббо впервые встретил Руфь. Она тогда работала у Энгуса в его машинописном бюро. В то время Энгус торговал канцтоварами, и очень успешно: он уже вышел на финишную прямую к своему второму миллиону, но тут ввели налог на добавочную стоимость, и от этого миллиона остался один пшик. Так уж совпало, что знакомство их произошло в оседлый период жизни Энгуса и Бренды, которые по большей части кочевали из одной гостиницы в другую; а теперь они поселились в доме, к вящей радости Боббо, хотя сам он в это время учился в другом городе и дома бывал только наездами. Чтобы досконально освоить бухгалтерское дело, требуются годы и годы, поэтому сын — а, как правило, это сын — попадает в затяжную финансовую кабалу к собственному папаше.

Руфь отличалась обязательностью, исполнительностью и собранностью в работе и не страдала широко распространенным среди девушек недостатком — без конца смотреть на себя в зеркало. Правильнее сказать, она обходила любое зеркало за километр. Она жила отдельно от своей семьи, хотя ей не было еще и двадцати. В один прекрасный день ее спальня понадобилась отчиму, чтобы разместить там модель железной дороги — другого места в доме не нашлось. Просто поделить комнату между ней и железной дорогой было бы слишком рискованно, учитывая ее патологическую неловкость, с одной стороны, и хрупкость миниатюрных моделек — с другой. Поэтому кто-то из них двоих должен был уступить Место, и чисто технически проще было выселить Руфь: попробуй-ка заново смонтировать все эти рельсы, узлы и разъезды — не один месяц провозишься, а деваха молодая всегда где-нибудь пристроится.

Так Руфь попала в общежитие, в котором обитали в основном молоденькие продавщицы — а это ведь особый тип девушек: все тоненькие, стройненькие, хорошенькие. Изящные пояски, которые они с легкостью застегивали на своих осиных талиях, могли бы пригодиться Руфи разве что как подвязки для чулок, и то не факт.

Момент расставания с родительским домом прошел без лишних эмоций: всем, включая саму Руфь, было очевидно, что здесь ей давно стало тесно. Она вообще избегала драм. Ее школьными учителями были монашки, скорее суеверные, чем набожные, и к тому же не слишком образованные; основной упор делался на то, чтобы привить каждой девочке добродетели будущей жены и хозяйки дома. Они даже экзаменов не сдавали — только по стенографии и машинописи. Воспитание велось в духе стоического отношения к жизни, а любые проявления эгоизма и слезы напоказ сурово осуждались.

Сводные сестры Руфи, Миранда и Джослин, были на хорошем счету в школе Св. Марфы. Особенно заметные успехи они делали в греческом танце, и в конце каждого семестра выступали на традиционном школьном концерте, радуя глаз своими грациозными движениями. Руфь тоже принимала участие в концерте — она передвигала декорации. «Вот видите, — говорили монашки, — нет бесполезных людей, у каждого свой талант. Каждому найдется применение в этом мире, в сем чудном творении Господа нашего!»

Вскоре после того, как Руфь переселилась в общежитие, ее мать ушла из дома. Возможно, она тоже почувствовала, что еще немного — и ее саму задвинут в какой-нибудь угол, поскольку места для железной дороги требовалось все больше и больше. А может, она начала страдать от катастрофического снижения сексуальной активности у мужа — вещь в общем-то обычная для человека, целиком посвятившего себя любимому хобби. Или, может, все было иначе — так, как представляла себе Руфь: едва старшая дочь скрылась с глаз долой, мать наконец вздохнула свободно. Короче говоря, она сбежала с горным инженером в Западную Австралию, на другой край света, захватив с собой Миранду и Джослин. А отчим Руфи тут же подыскал себе другую женщину, у которой были не столь высокие требования, но которая, однако, никак не могла понять, почему Руфь продолжает ходить к ним в дом. В конце концов, она же не кровная родственница, и вообще никакая не родственница.

Вся эта печальная история стала известна Бренде со слов Энгуса, и она прониклась к девушке сочувствием и жалостью.

— Надо протянуть ей руку помощи, — сказала Бренда. Именно Руфь, и никто другой, снимала трубку телефона, когда бы Бренда ни позвонила — рано утром, в конце рабочего дня или в обеденный перерыв, — всегда неизменно вежливая, выдержанная, предупредительная. Остальные девицы вечно носились по магазинам, покупая какие-то шарфики, сережки, тени для век и Бог еще знает что, и все во время работы, то есть за счет Энгуса (то-то он так часто становился банкротом), а вот Руфь — никогда.

— Я сама когда-то была гадким утенком, — призналась Бренда Энгусу, продолжая начатый разговор. — По себе знаю, каково это!

— Она не гадкий утенок, — возразил Энгус. — Гадкий утенок рано или поздно превращается в прекрасного лебедя.

— Я вот что думаю, — сказала Бренда. — Девочке сейчас нужнее всего нормальный дом, ведь у нее переломный момент в жизни. Может, пусть поживет у нас? Я ей помогу, чем смогу — и не такие устраивают свою жизнь, а она зато немножко меня разгрузит: где-то приберет, что-то сготовит, разумеется, вечером, после работы. И гладить я больше не в силах, надо срочно кого-то нанимать! Разумеется, жить она будет не бесплатно. Она девушка гордая, из милости жить сама не захочет. Пусть отдает нам часть жалованья — ну, скажем, треть.

— Да у нас и так тесно, — сказал Энгус. — Куда мы ее поселим?

И действительно, дом у них был очень маленький. Они сознательно выбрали такой, иначе им было бы в нем неуютно. Но Бренда с готовностью объяснила, что она имеет в виду комнату Боббо — он тогда еще учился в колледже, и в течение всего семестра его комната пустовала.

— Это просто глупо, — заявила Бренда. — Незанятая комната — это глупость и расточительство.

— Ты так привыкла жить в гостиницах, — пошутил Энгус, — что теперь рассуждаешь, как гостиничный администратор. Ладно, ладно, я все понял — мысль интересная.

Бренда и Энгус единодушно придерживались того мнения (хоть и не любили его высказывать вслух), что детство Боббо несколько затянулось и пора бы уже ему перестать висеть на шее у родителей — давным-давно пора! И комнату неплохо бы освободить, чтобы они могли распоряжаться ею по своему усмотрению. Слава Богу, не маленький! А если уж понадобится свободную комнату чем-то заполнить, Руфь это сделает лучше, чем кто бы то ни было.

— В крайнем случае, Боббо поспит на кушетке, — сказала Бренда. — Ничего страшного.

Боббо был удивлен и обижен, когда, приехав домой на Рождество, услышал, что отныне он будет спать на кушетке, и увидел, что его старые школьные учебники, всегда стоявшие у него в шкафу, уступили место разбитым башмакам новой жилицы.

— А ты считай, что Руфь тебе как бы сестра, — посоветовала Бренда. — Могла ведь быть у тебя сестра?

Но поскольку Боббо был единственным ребенком в семье, образ воображаемой единокровной сестры, как это нередко случается, вызвал у него волнующие ассоциации на тему кровосмесительства, так что слова матери он мысленно воспринял как напутствие и, дождавшись глухой ночи, решил осуществить свои фантазии и тихонько пробрался в свою же бывшую кровать — в конце концов, это его законное место! Руфь была теплая, мягкая и широкая, не то что кушетка — холодная, жесткая, узкая, как солдатская койка. Руфь ему понравилась. Она не смеялась над ним, не говорила, что он этого не может, того не умеет, как это делала Одри Сингер, тогдашняя подружка Боббо. Боббо был очень доволен собой — молодец он, что придумал соблазнить Руфь, эту необъятную, на все готовую громадину. Подумаешь — Одри, больно много воображает! Это был акт сексуального самоубийства, разыгранный с подлинной страстью. «Вот, полюбуйся, что ты наделала! — восклицала его душа, обращаясь к неблагодарной Одри. — Полюбуйся, до чего ты меня довела! До Руфи — ниже падать уж некуда!» — «Полюбуйся, — теперь его душа с укором обращалась к матери, решив, по-видимому, убить всех зайцев сразу, — вот чего ты добилась, вышвырнув меня из моей комнаты, из моей законной кровати. А я все равно влез обратно, и так будет всегда, хоть крокодила мне туда подложи!»

Такой неожиданный поворот событий вполне устраивал Руфь. Она бережно прижимала к сердцу тайну своей неожиданной любви, и впервые в жизни почувствовала себя почти такой, как все, только ростом повыше — а если лечь, так и вовсе разницы нет. И когда новая жена отчима позвонила на Рождество справиться, как она поживает, ей не пришлось кривить душой, отвечая, что поживает она просто замечательно, после чего у них исчезли последние угрызения совести и они с облегчением вычеркнули ее из памяти. Примерно в это же время пришло и письмо от матери — последнее письмо, поскольку, объясняла ей мать, ее новый муж настаивал, чтобы она раз и навсегда порвала с прошлым: дело в том, что оба они теперь исповедовали удивительное новое учение, согласно которому жена во всем должна быть послушна воле мужа. Через смирение и кротость, писала ей мать, обрящешь мир в душе своей. Еще она посылала ей свое материнское благословение (и благословение Учителя, к которому ее допустили, чтобы поговорить о Руфи и получить его мудрый совет: Учитель суть воплощение Божественной воли на земле, как жена — проводник мужниной воли) и благодарила судьбу за то, что Руфь уже взрослая и в состоянии сама о себе позаботиться. Будущее Миранды и Джослин внушало ей куда больше тревог, ведь они еще так юны, но Учитель обнадежил ее, сказав, что и тут все наладится. Это письмо было последним любящим прости.

— Родители, — сказал Боббо, — посланы нам как испытание свыше!

Он упивался ощущением своей полной власти над Руфью: он расхаживал по комнате, и ее глубокие, лучистые глаза ловили каждое его движение. Он с удовольствием спал с ней. Она всегда ждала его — теплое, темное, надежное пристанище, а если почему-то было слишком светло, так глаза ведь можно закрыть.

— Может, они поженятся, — сказала Бренда Энгусу. — И съедут отсюда сразу оба.

Руфь тратила на себя существенно больше горячей воды, чем Бренда могла предполагать, особенно когда принимала ванну. В гостиницах горячая вода бесплатная, а если и платная, то этого как-то не ощущаешь.

— Сомневаюсь, — сказал Энгус. — Такому, как Боббо, нужно жениться с умом, присмотреть кого-нибудь с деньгами, со связями.

— А у меня, вспомни-ка, ничего ведь не было, — сказала Бренда. — А ты взял и женился! — И они поцеловались, мечтая, чтобы их наконец оставили в покое, чтобы эта молодежь поскорей куда-нибудь делась.

Боббо снова вернулся в колледж, сдал выпускные экзамены по своей бухгалтерии, приехал домой и слег с гепатитом. А Руфь обнаружила, что она беременна.

— Все, хватит, пусть женятся, — сказала Бренда. — Я уже не в том возрасте, чтобы ходить за инвалидом.

Пока Боббо был болен, Руфь перебралась на кушетку и сломала в ней все пружины.

— Жениться?! — ужаснулся Боббо.

— Да другую такую еще поискать, — сказала Бренда. — Даже не знаю, как отец будет без нее справляться с делами. Работящая, старательная, и главное — порядочная!

— Но люди, люди-то что скажут?!

Бренда пропустила этот вопль мимо ушей и занялась продажей дома. Они с Энгусом приняли решение снова переехать в гостиницу, поскольку сын теперь встал на ноги и мог обеспечивать себя сам. Одри Сингер объявила, что выходит замуж за другого. Боббо выпил бутылку виски, спровоцировав тяжелый рецидив болезни, и женился на Руфи, которая к тому времени была уже на пятом месяце. Как известно, гепатит — болезнь изнурительная, сопровождающаяся упадком сил и угнетенным состоянием духа, поэтому Боббо махнул на все рукой и подумал, что, может быть, мать и права: такая ли жена, другая ли, какая разница? К тому же у Руфи имелось одно серьезное преимущество — она уже была при нем.

Когда Руфь вышла в своем белом атласном платье — они ехали регистрировать брак, — Боббо начал понимать, что, видимо, он ошибался: наверное, между одной женой и другой все-таки есть разница, и немалая. Ему казалось, что все на них оглядываются и мерзко хихикают. Не успела она родить, как тут же забеременела снова.

После этого Боббо заставил Руфь пойти к врачу и вставить спираль, а сам начал присматривать себе более подходящий объект для излияния нежных чувств и сексуальной энергии. По мере того, как он избавлялся от вызванных гепатитом болезненных проявлений, он без особого труда решал эту задачу. Он не собирался вести себя бесчестно и двулично и был готов делиться с Руфью подробностями того, что произошло, или обсуждать с ней то, что произойдет. Он сказал ей, что она, в свою очередь, тоже вольна экспериментировать в сексуальной сфере, сколько ей заблагорассудится — ради Бога!

— У нас будет свободный брак, — настраивал он ее еще до того, как они поженились. Она была на четвертом месяце и периодически страдала от приступов тошноты.

— Да-да, как скажешь, — отвечала она. — А что это значит?

— Это значит, что каждый из нас должен жить полнокровной жизнью и что мы всегда должны говорить друг другу правду. Брак — это как бы внешняя оболочка жизни, а не паутина, которая нас опутает. Это, так сказать, линия старта, а не финишная черта.

Она согласно кивала. Время от времени, сдерживая рвотный позыв, она зажимала рот рукой. Вот как сейчас, когда он рассуждал о необходимости личной свободы. Ему это было, прямо скажем, неприятно.

— Подлинная любовь не имеет ничего общего с собственническим инстинктом, — втолковывал он ей. — Забудь о так называемой любви до гробовой доски. А ревность? Недостойное, низкое чувство. Ну, это вообще прописная истина.

Она снова кивнула в знак согласия и опрометью бросилась в туалет.

Очень скоро он не без смущения обнаружил, что удовольствие, которое он получает от интимных встреч на стороне, во много раз усиливается предвкушением той минуты, когда он сам обо всем расскажет жене. Он как бы отделялся от собственного тела и со стороны наблюдал за эротической сценой со своим же участием. Это давало ему дополнительный стимул и в какой-то мере освобождало от ответственности, поскольку ответственностью он мог теперь поделиться с Руфью.

Для каждого из них было очевидно, что изначально во всем виновата Руфь, вернее ее тело — отсюда и пошли все неприятности (которые он, кстати сказать, неприятностями вовсе не считал). С этим ее телом он связал себя брачными узами против воли, по ошибке, и хотя он не намерен был уклоняться от исполнения супружеских обязанностей, он просто не мог и никогда не Смог бы привыкнуть к ее гигантским размерам, и Руфь это понимала.

Пожалуй, только его родители считали, что он должен быть верным супругом и проявлять терпение и заботу, а как же иначе, ведь именно так Энгус относился к Бренде, и Бренда к Энгусу. Они оба воспринимали Боббо и Руфь как настоящую супружескую пару, безо всяких оговорок, и отказывались видеть в их союзе простую игру случая.

Руфь сажала обоих малышей в коляску и шла с ними гулять в парк — купит им по фруктовому мороженому (да и сама нет-нет с удовольствием лизнет) и читает какой-нибудь любовный роман, ну, хотя бы Мэри Фишер: она тогда прочла несколько ее книжек. А Боббо тем временем прокладывал себе путь наверх.

Однажды, вскоре после того, как они обосновались в Райских Кущах, Боббо, окинув взглядом толпу приглашенных к нему, в его городскую квартиру, гостей, вдруг заметил Мэри Фишер, и она тоже заметила его и сказала:

— Можно напроситься к вам в клиенты?

И он сказал:

— Считайте, что вы уже в списке.

И все прошедшее вмиг поблекло, отошло на второй план, все, включая его мучительную страсть к Одри Сингер, и настоящее стало всевластным, а впереди маячило будущее — загадочное, опасное, манящее.

Вот так начался их роман. Когда гости разошлись, Боббо и Руфь помогли Мэри Фишер добраться до дому. Свой «роллс-ройс» она припарковала очень лихо (не терпелось повеселиться), но крайне неудачно: машина стояла так, что мешала нормальному движению транспорта, и пока Мэри Фишер вертела хвостом и пускала пыль в глаза хозяину дома, подъехала полиция, и машину отбуксировали неизвестно куда.

Ерунда, сказала она беспечно, утром ее слуга Гарсиа съездит и пригонит эту дурацкую машину обратно. Но это завтра, сказала она, а сегодня, может быть, Руфь и Боббо смогут подкинуть ее до дома, тем более что ехать к ней как раз мимо них?

— Ну, конечно! — вскричал Боббо. — Конечно, сможем! О чем речь?

Руфь подумала, что Мэри Фишер просто оговорилась и на самом деле к ним нужно было ехать мимо нее, но когда Боббо затормозил на углу Райской авеню и Совиного проезда, с явным намерением высадить Руфь и двигаться дальше, она осознала свою ошибку.

— Да уж подвезите ее к дому, — с королевской снисходительностью, которую Руфь не сможет простить ей до конца дней своих, сказала Мэри Фишер, но Боббо только рассмеялся:

— Кому-кому, а Руфи бояться нечего. Она сама кого хошь напугает, правда, дорогая?

И Руфь преданно отвечала:

— Не беспокойтесь обо мне, мисс Фишер. Понимаете, наш дом в конце тупика, в темноте пока развернешься — намучаешься! И дети дома одни, Я уж лучше сама добегу, быстрее будет.

Ее все равно никто не слушал, поэтому она открыла заднюю дверь (Мэри Фишер сидела впереди, рядом с Боббо) и стала выбираться из машины; и прежде чем дверь захлопнулась, она услышала, как Мэри Фишер сказала: «Вы будете меня проклинать — ко мне ведь ехать на край света. Почти на берег моря. Вернее, не почти, а прямо на берег». И Боббо ответил: «Вы думаете, я не знаю, где вы живете?» И тут дверь закрылась, и Руфь осталась стоять в темноте. Взревел мотор, и машина рванула с места, и через мгновение мощный красный свет задних огней поглотила ночь. С ней Боббо отродясь так не ездил — вжик, вжик! А уж как она боялась доставить ему малейшее неудобство, о чем-то попросить: куда-нибудь подбросить, за чем-нибудь съездить. Он такую историю вечно раздует — лучше не связываться. И как это у Мэри Фишер хватает нахальства? И, главное, как так получается, что он не злится на нее, а, наоборот, млеет от радости. Шутка сказать — подкинуть до берега! А Руфь будет шлепать в темноте под дождем, лишь бы сэкономить пятнадцать секунд его драгоценного времени!

Она пошла домой и всю ночь об этом думала, лежа без сна. Боббо, конечно же, домой не явился, и с утра пораньше Руфь накричала на детей, а потом казнилась, что вымещает на них свои неурядицы, и кое-как взяла себя в руки и, оставшись одна в пустом, притихшем доме, заглотила подряд четыре сдобные булочки, густо намазывая их абрикосовым джемом.

Боббо пришел домой в полном изнеможении, от еды отказался и прямым ходом направился в кровать и спал, как убитый, до следующего утра, и в семь часов, проснувшись, заявил: «Теперь я знаю, что такое любовь», после этого встал с кровати и оделся, непрерывно глядя на себя в зеркало, словно увидел там Бог знает какую невидаль. Он не приехал ночевать и на следующую ночь и с тех пор не ночевал дома раза два-три каждую неделю.

Иногда он говорил, что будет допоздна работать и заночует в городе; но иногда, под влиянием усталости или перевозбуждения, он признавался ей, что был у Мэри Фишер, и без умолку рассказывал, какие люди собираются у нее в доме — разные знаменитости и богачи, о которых даже Руфь что-то слышала краем уха; что подавали на ужин; какие остроумные, милые и солененькие шуточки она отпускала; какое на ней было платье и как все было потом, когда он мог наконец это платье с нее снять.

— Руфь, — проникновенно говорил он, — ты мой единственный друг; ты должна радоваться, если мне хорошо, если судьба мне улыбнулась. Жизнь так коротка! Потерпи. Не заставляй меня отказываться от этой любви. Я тебя не брошу, не бойся — на этот счет можешь быть совершенно спокойна. Ты ни в чем не виновата, тебя не за что бросать. Наконец, ты мать моих детей. Наберись терпения — это пройдет. Прости, если я делаю тебе больно. Но позволь мне, по крайней мере, рассказывать тебе все без утайки.

И Руфь улыбалась, и слушала, и ждала, ждала, но это не проходило. Она пыталась понять, в те дни, когда ей не было совсем тошно, как могут некоторые женщины абсолютно не думать о других женщинах — женах.

— Мне кажется, — сказала как-то она, — тебе следовало бы хоть раз взять меня с собой на ужин в Высокую Башню. Неужели ни у кого не возникает вопроса, почему ты всегда один, без жены?

— Да это совершенно не твоя компания, — ответил Боббо. — Писатели, художники и прочие в этом роде. А что до жен, так сейчас ни один уважающий себя человек вообще не женится, если хочешь знать.

Но, по-видимому, он все-таки передал Мэри Фишер ее слова, потому что вскоре Руфь получила приглашение на ужин в Высокую Башню. Кроме них, гостей было всего двое — местный адвокат и его жена, оба уже в возрасте. Мэри Фишер сказала, что остальные в последний момент не смогли приехать, но Руфь ей не поверила.

Боббо всеми силами пытался удержать Мэри Фишер и не дать ей пригласить Руфь, но потерпел поражение.

— Раз она часть твоей жизни, милый, — сказала Мэри Фишер, — пусть станет частью и моей жизни тоже. Я намерена принять ее как подобает — в конце концов, она же не просто случайная попутчица, которую ты высадил на углу среди ночи. Ни одна из моих героинь не потерпела бы такого обращения! Знаешь, что мы сделаем? Устроим по такому поводу строгий, респектабельный ужин, веселиться будем в другой раз.

Время от времени Боббо спрашивал Мэри Фишер, за что она его любит. За то, отвечала Мэри Фишер, что он одновременно и ее возлюбленный, и отец семейства, и что запретное и дозволенное, все сплелось в один клубок, а вообще любовь — великая тайна, и Амур пускает свои стрелы наугад, да и к чему докапываться, разве нельзя просто принимать?

И Боббо принимал. Руфь получила приглашение и прибыла на ужин. Она спотыкалась и краснела. А когда они сидели за столом, свет падал так, что волоски над ее верхней губой и на подбородке особенно бросались в глаза. Она залила вином скатерть и что ни говорила — все невпопад и не к месту, повергая всех в полнейшее недоумение и сбивая с толку.

— Вам не кажется, — говорила она, обращаясь к адвокату, — что чем больше у нас полицейских, тем больше преступлений?

— Вы хотите сказать, — терпеливо поправлял ее адвокат, — что чем больше полицейских, тем меньше преступлений. Да, именно так.

— Совсем не так! — в волнении протестовала Руфь, не замечая, что у нее по подбородку течет шпинат. И Боббо пришлось двинуть ее под столом ногой, чтобы она замолчала.

Временами Боббо казалось, что Руфь вообще малость того. Не только внешне она не была похожа на всех нормальных людей, она и вела себя не как все — никогда нельзя знать, что она выкинет.

Боббо очень боялся, что после того ужина, когда Мэри приняла Руфь «как подобает», она могла несколько охладеть к нему самому. Хуже нет, когда тебя невольно ассоциируют с людьми несчастными или невезучими. Любовь, успех, жизненная энергия, здоровье, счастье всегда шагают рука об руку, образуя некий замкнутый круг, самодостаточную и самовоспроизводящуюся систему, сбалансированную, однако весьма не надежную. Задень одну спицу в колесе, и весь механизм начнет давать сбой, а то и вовсе заглохнет. Улыбка судьбы с такой легкостью превращается в злую гримасу! Вот сейчас он любит Мэри Фишер, так любит Мэри Фишер, ах как любит Мэри Фишер, и родители пришли к ним в гости, и его жена пустила слезу, и устроила истерику, и вывалила весь ужин на пол, и он не испытывает к ней добрых чувств. Руфь встала у него на пути, когда до счастья рукой подать, — встала во весь свой рост! Ну, скажите на милость, где и когда, за всю историю человечества, перед бедным мужем вставала бы преграда таких немыслимых размеров?

Однажды Боббо спросил Мэри Фишер:

— Мэри, ты не чувствуешь угрызений совести?

Все-таки у тебя роман с женатым мужчиной. И Мэри ответила:

— А ты вполне уверен, что у нас с тобой роман? — И его сердце гулко забилось в груди от страха, и он затаил дыхание, пока она не сказала:

— Я-то считала, что наши отношения гораздо глубже и серьезнее. Я чувствую, что это так! Я чувствую, что это на всю жизнь. — И он от счастья потерял дар речи, а она продолжала: — О каких угрызениях совести ты говоришь? Нет. Над любовью никто не властен. Так уж вышло, что мы полюбили друг друга — и тут ничьей вины нет. Ни твоей, ни моей. А кто от жизни ничего не ждет, как Руфь, тот, боюсь, ничего и не получит. И если Руфи на роду написано жить без радости, то почему мы тоже должны страдать? Ты сделал для нее все, что мог, даже женился из жалости, и за это я люблю тебя еще сильнее, но теперь, любимый, пора сделать что-то и для меня. Оставайся жить со мной. Здесь, сейчас, насовсем!

— А дети?

— Для Руфи они бесценное сокровище, ее отрада. Счастливица! Вот у меня детей нет. У меня никого нет — только ты.

Она говорила именно то, что он хотел услышать. И он слушал, как завороженный. А теперь он сидел за скучным семейным столом вместе со своей матерью, с отцом, со всем своим прошлым, и думал о Мэри Фишер и о том, как он ей необходим, и мечтал о будущем — и тут наконец появилась Руфь с супницей в руках.

Руфь опустила глаза на открытую супницу, и бодренькая улыбка медленно сползла с ее лица. Свекор со свекровью смотрели на нее с выражением ласковой доброжелательности, предвкушая долгожданное угощение. А Руфь не могла оторвать взгляд от трех ворсинок, трех собачьих волосков на густой сероватой пене, которая всегда бывает в наваристом грибном супе, щедро сдобренном сметаной.

Собаку звали Гарнес. Боббо подарил ее Энди на день рождения, когда тому исполнилось восемь лет. Ухаживала за псом Руфь. Гарнес Руфь не любил. Он воспринимал ее как великаншу, скандальное отклонение от естественного порядка вещей. Он соглашался принимать от нее пищу, но при этом спать он устраивался непременно там, откуда она его постоянно гоняла. Он то и дело норовил залезть под какой-нибудь шкаф и хватал ее за руки, когда она шарила по полу, пытаясь выволочь его оттуда. Он грыз обивку кресел и диванов и подымал истошный лай, если его запирали там, где он не желал находиться. Он повсюду оставлял свою шерсть, воровал еду и жрал масло (если мог до него добраться) огромными кусками — и тогда его начинало рвать. Боббо, если в воскресенье он оказывался дома, любил прогуляться с Гарнесом по парку, и Энди всегда увязывался за ним, и в эти часы отец с сыном чувствовали себя счастливыми, нормальными и довольными жизнью. Руфь оставалась дома и с остервенением счищала со всевозможных поверхностей следы собачьей и кошачьей шерсти, орудуя специальной щеткой-пылесосом на батарейках. Нет, не любила она Гарнеса.

— Не надо ждать, пока суп совсем остынет, Руфь, — сказал Боббо таким тоном, будто она всю жизнь подавала ему остывший суп.

— Там шерсть! — только и смогла вымолвить Руфь.

— Собачка домашняя, чистенькая, — сказала Бренда. — Нас это нисколько не смущает, правда, Энгус?

— Само собой, — сказал Энгус, которого это еще как смущало. В детстве Боббо без конца приставал, что хочет собаку, но Энгус сумел этому воспротивиться.

— Неужели ты даже этого не можешь — приготовить суп так, чтобы не выкупать в нем собаку? — Зря он это сказал, он сам понял, что зря, едва закрыл рот. Он, правда, старался следить за собой и не говорить Руфи «неужели ты даже этого не можешь», но эти слова почему-то сами срывались у него с языка всякий раз, когда он был ею недоволен, то есть в последнее время все чаще и чаще.

У Руфи на глаза навернулись слезы. Она схватила со стола супницу.

— Я процежу! — сказала она.

— Прекрасная мысль! — одобрила Бренда. — Процедить, и все дела!

— Поставь суп на место! — заорал Боббо. — Не сходи с ума, Руфь! Из-за чего весь сыр-бор? Подумаешь, три собачьи шерстинки. Вылови их, и все!

— А вдруг они не от собаки, а от морской свинки? Эта тварь бегала по буфету. — Морскую свинку она не любила больше всех их домашних животных, которых завели ради детей. У зверька были противные, глубоко посаженные глазки и толстый загривок. Она усматривала в свинке сходство с самой собой.

— Ты просто устала, — сказал Боббо. — Переутомилась, иначе ты бы не говорила такой чепухи. Сядь на место!

— Не трогай ее, сынок, — сказала Бренда. — Хочет процедить — пусть процедит.

Руфь успела уже дойти до двери. Но там, передумав, она обернулась.

— Устала, не устала — можно подумать, ему до этого есть дело! — сказала Руфь. — Да он теперь двух минут обо мне не думает. У него голова занята только одним — Мэри Фишер. Слыхали про такую? Романы пишет. Любовница его.

Боббо был поражен этим коварством, этим, прямо скажем, гнусным предательством — и в то же время ему словно бы даже стало легче: на Руфь ни в чем нельзя положиться. Так он и знал.

— Руфь, — сказал он, — как тебе не стыдно? При чем тут мои родители? С какой стати ты их втягиваешь в наши семейные проблемы? Им-то что за дело до всего этого? Ты бы хоть стариков пожалела, помочь они все равно ничем не могут. Постыдилась бы!

— Постой, постой, мне очень даже есть дело до всего этого, — сказала Бренда. — Твой отец не позволял себе ничего подобного, уж не знаю, где ты этому научился.

— Прошу тебя, мама, не лезь в мою жизнь! — сказал Боббо. — Не тебе читать мне нотации. Если на то пошло, у меня и детства-то нормального не было.

— Вот как! И что же такого ненормального было в твоем детстве? — потребовала у него ответа Бренда, постепенно пунцовея.

— Мать все правильно говорит, — вступил в разговор Энгус. — По-моему, ты должен перед ней извиниться. Но, справедливости ради, Бренда, тебе лучше не встревать. Молодые без нас разберутся.

— Вот-вот, в этом ты весь, папа! — сказал Боббо. — Да будет тебе известно, что именно это твое всегдашнее ко всему отношение отравило мои детские годы. Какая это была пытка — врагу не пожелаю!

Мэри Фишер недавно очень кстати объяснила ему истоки всех его несчастий.

— По крайней мере, твоя мать никогда из-за меня не плакала, — сказал Энгус. — Ты можешь говорить обо мне что угодно, но я за всю свою жизнь ни разу сознательно не обидел женщину.

— Выходит, — вскинулась Бренда, — ты делал это бессознательно.

— Женщинам вечно что-то мерещится, — пробурчал Энгус.

— В чем в чем, а в этом Руфь любую за пояс заткнет, — подхватил Боббо. — Мэри Фишер — мой клиент, притом из самых дорогих. Получить такого клиента — все равно что выиграть лотерею. Вместе с тем, не буду скрывать, я ценю ее как человека творческого, одаренного — она невероятно талантлива, и мне приятно сознавать, что между нами установились дружеские отношения. Но при чем тут все остальное? Я могу отнести это только на счет болезненной подозрительности, которой, по-видимому, страдает наша бедная Руфь.

Руфь посмотрела на свекровь, потом на свекра, потом снова на свекровь, потом взглянула на мужа — и выпустила из рук супницу. Грибной суп растекся по полу как раз в том месте, где заканчивался линолеум и начинался ковер, и тут прибежали дети и с ними все их домашние животные, почуяв, что в доме происходят какие-то новые потрясения. Руфь могла побиться об заклад, что, глядя на все происходящее, Гарнес смеялся.

— Может быть, Руфи имеет смысл устроиться на работу, не запирать себя в четырех стенах, — сказал Энгус, стоя на коленях на полу и орудуя ложкой, как черпаком, в попытке вернуть суп обратно в супницу, пока он весь не стал добычей прожорливого толстого ковра. Энгус с силой вдавливал ложку в густой ворс, отвоевывая последние капли драгоценной сероватой жидкости. — Больше дел — меньше будет времени для разных фантазий.

— Какая работа! Все места давно заняты, — резонно возразила Руфь.

— Ерунда! — сказал Энгус. — Было бы желание, а работа найдется.

— Зачем говорить неправду? — сказала Бренда. — А как же инфляция, спад производства… Постой-ка, ты что, считаешь, что мы должны это съесть, Энгус?

— Кто кусок бережет, до нужды не дойдет! — провозгласил Энгус.

Боббо вдруг мучительно захотелось оказаться где-нибудь далеко-далеко отсюда, вместе с Мэри Фишер, услышать ее переливчатый смех, взять ее бледную руку в свою и один за другим подносить ко рту ее изящные пальчики, пока дыхание ее не начнет учащаться и она проведет по пересохшим губам своим восхитительно розовым язычком.

Никола пихнула ногой кошку по имени Мерси, чтоб не путалась под ногами, и та в мгновение ока прыгнула на коврик у камина, подняла хвост и мстительно, бесстыдно нагадила, и Бренда, тыча пальцем в Мерси, истошно завопила, и Гарнес пришел в неистовое возбуждение и стал как-то не вполне пристойно наскакивать на Энди, а Руфь стояла посреди всего этого, огромная и неподвижная, и ничего не предпринимала, и тогда Боббо окончательно вышел из себя.

— Полюбуйтесь, из чего состоит моя жизнь! — кричал он. — И так всегда. Там, где появляется моя жена, все летит вверх дном! Удивительная способность всем устраивать веселую жизнь, всем без исключения!

— Если бы ты хоть немного любил меня! — причитала Руфь.

— Да как же можно тебя любить?! — орал Боббо. — Тебя в принципе любить невозможно.

— Будет вам. Вы сегодня оба не в себе, — сказал Энгус, отказываясь от дальнейшего единоборства с ковром. — Успокойтесь — все встанет на свои места. Устали, заработались…

— Еще бы, такую лямку тянуть! Шутка ли — двоих детей поднимать, — заметила Бренда. — Кстати, Боббо, характер у тебя всегда был не подарок, даже в детстве.

— Да что ты привязалась к моему характеру! — истерично завопил Боббо. — Что ты о нем знаешь? Тебе всю жизнь было не до меня!

— Пойдем, Бренда, — сказал Энгус. — Меньше слов, меньше слез. Поедим в ресторане.

— Мудрое решение! — не унимался Боббо. — Скажу вам по секрету, что моя драгоценная женушка успела вывалить все волованы на пол!

— Нервы, нервы! Надо быть добрее! — сказала Бренда. — Вон в Лос-Анджелесе строят дома без кухни — там давно уже никто сам не готовит. И правильно делают!

— Ну вот, для кого же я старалась? Весь день у плиты провела, — жалобно всхлипнула Руфь. — Никто даже не хочет попробовать.

— Да что там пробовать — все равно жрать нельзя! — рявкнул Боббо. — Почему мне так не везет? Всю жизнь мучаюсь с женщинами, которые элементарно не умеют готовить!

— Я позвоню тебе утром, детка, — сказала Руфи Бренда. — По-моему тебе нужно сейчас принять ванну, лечь пораньше и хорошенько выспаться. Вот увидишь, сразу станет легче.

— Никогда не прощу тебе, что ты так по-хамски вела себя с моей матерью, — ледяным тоном сказал Руфи Боббо — достаточно громко, чтобы мать могла услышать.

— Твоя жена меня ничем не обидела. А вот ты действительно вел себя по-хамски. И я отлично умею готовить, только не вижу в этом большого смысла.

— Семейная жизнь — вещь непростая, — философски заметил Энгус, надевая плащ. — Как, впрочем, и воспитание детей — с наскоку тут ничего не добьешься, это труд, ежедневный, кропотливый труд. Конечно, распределить обязанности поровну не всегда получается, кому-то приходится львиную долю забот брать на себя.

— Да уж! — со значением произнесла Бренда, сердито натягивая перчатки. Глаза у нее рассеянно блуждали. Справа под мышкой — где она забыла побрызгать дезодорантом — на ее элегантной телесно-бежевой блузке расползалось темное пятно. Из-за этого она казалась слегка асимметричной.

— Ну, довольна? — обернулся к Руфи Боббо. — Рассорить моих родителей — это, знаешь ли, надо постараться! Но ты же не можешь спокойно видеть, когда другим хорошо, тебе надо тут же все испортить. Так уж ты устроена.

Бренда и Энгус удалились. Они шли по дорожке рядом, но не касаясь друг друга, каждый сам по себе. Семейные неурядицы — заразная штука. И те, кому повезло в браке, трижды правы, если сторонятся тех, кому не повезло.

Руфь укрылась в ванной и заперла за собой дверь. Энди и Никола извлекли из холодильника шоколадный мусс и на пару его уничтожили.

— По-настоящему, мне надо бы тебя проучить и сию же минуту отправиться к Мэри, — прокричал Руфи Боббо, пригнувшись к замочной скважине.

— Натворила ты сегодня дел! Всех взбаламутила, всех вышибла из колеи — родителей, детей, меня! Даже животные, и те занервничали. Но зато теперь мне все с тобой ясно. И где только раньше были мои глаза? Ты просто жалкая, ничтожная личность. Ты плохая мать, никудышная жена и отвратительная хозяйка. Да что говорить, разве ты женщина? Знаешь, кто ты? Хочешь я тебе скажу? Ты дьяволица, чистая дьяволица!

Едва он произнес эти слова, как ему показалось, что в неподвижной тишине за дверью произошло некое качественное изменение. Он подумал даже, что ему, вероятно, удалось поразить ее в самое сердце, и вот сейчас дверь тихо откроется, и она выйдет к нему с повинной головой и станет просить прощения, но сколько он ни стучал, ни бился в дверь, она так и не вышла.

7

Так. Понятно. Я-то считала себя преданной женой, которую судьба, как водится, решила подвергнуть испытанию — пусть даже на пределе человеческих сил. Ан нет. Он заявляет, что я — дьяволица.

Пожалуй, он прав. Иначе как объяснить, что у него в жизни все складывается так удачно, а у меня, напротив, из рук вон? Я поневоле вынуждена согласиться, что да, он-таки прав. Я и точно дьяволица.

Но это же замечательно! Восхитительно! Стоит сказать себе, что ты дьяволица, сознание моментально проясняется. Уныния как не бывало. Нет больше ни стыда, ни чувства вины, ни изнурительных попыток быть хорошей. Есть только то — по большому счету, — чего ты хочешь. И теперь я сумею получить то, что я хочу. Я — дьяволица!

А чего я хочу? Вообще говоря, вопрос непростой, кого-то он мог бы поставить в тупик. Всякие сомнения, шатания и колебания по этому поводу могут продолжаться всю жизнь — у большинства людей обычно так и бывает. Но к дьяволицам это, само собой, не относится. Сомнение — удел добродетели, не порока.

Я хочу мстить.

Я хочу иметь власть.

Я хочу иметь деньги.

Я хочу быть любимой и не любить самой.

Я хочу, чтобы ненависть шла своим путем — пусть прогонит любовь, пусть ведет меня за собой; а когда она все сметет на своем пути, не раньше и не позже, тогда я подчиню ее себе.

Я смотрю на себя в зеркало в ванной. Я хочу увидеть в знакомом отражении что-то, чего раньше не было.

Я снимаю одежду. Я стою совершенно голая. И смотрю. Я хочу стать другой.

На свете нет ничего невозможного — для дьяволиц, во всяком случае.

Содрать с себя шкуру жены, матери, добраться до сути, до женщины и — вот она, прошу любить и жаловать — дьяволица!

Прекрасно!

Сверк-сверк. Неужели это мои глаза? Так сверкают, будто свет зажегся в темной ванной.

8

После того, как Энгус и Бренда с испорченным настроением (от их привычной бодрой жизнерадостности не осталось и следа) скрылись в надвигавшихся сумерках, и дети затолкали в рот последнюю ложку шоколадного мусса, и кошка по имени Мерси устала жевать пропитанный супом ковер, и пес Гарнес, забившись под кухонный стол, изрыгнул из своего чрева соседский мусс из авокадо, и Руфь засела в ванной, решительно меняя самые основы своего естества, — Боббо собрал дорожный чемоданчик. Он был из натуральной кожи, с латунными замками и, несмотря на компактность, довольно увесистый.

— Ты куда? — спросила Руфь, выходя из ванной.

— Я ухожу от тебя, поживу у Мэри Фишер, — сказал Боббо, — пока ты не научишься вести себя прилично. Всему есть предел. Сколько можно закатывать истерики и срывать на всех свое дурное настроение? Лично я сыт по горло.

— И надолго? — чуть выждав, спросила Руфь, но Боббо не удостоил ее ответом. — А можно узнать причину? — задала она следующий вопрос. — Я имею в виду истинную причину. — Но она сама знала ответ. Причина состояла в том, что Мэри Фишер имела рост метр шестьдесят, сама себя обеспечивала, не была обременена детьми, не держала дома животных, кроме, кажется, попугая-какаду, не хватала, как безумная, воздух растопыренными пальцами, и могла без смущения быть предъявлена в любом обществе. Не говоря уже о Таинственной власти той пылкой любви, которую эта мерзавка Мэри Фишер воспламенила в чувствительной душе Боббо.

— А как же я? — спросила Руфь, и слова эти унеслись во вселенную, слившись с мириадами других «а как же я», которые растерянно произносили в этот день мириады других женщин, оставленных своими мужьями. Женщины в Корее и Буэнос-Айресе, и в Стокгольме, и в Детройте, и в Дубае, и в Ташкенте — но навряд ли в Китае, разве что в исключительном случае, поскольку там это наказуемо. Звуковые волны не умирают. Они без конца курсируют туда-сюда. Все, что мы изрекаем, бессмертно. Наше жалкое, бесполезное блеяние кругами носится по вселенной, и продолжается это целую вечность.

— В каком смысле — как же ты? — сказал Боббо, но на этот вопрос еще никому не удавалось вразумительно ответить. — Деньги я тебе перешлю, — благородно добавил Боббо, укладывая в чемоданчик сменные рубашки. Они были выглажены так тщательно и сложены так безупречно, что сделать это было проще простого. — Уверяю тебя, ты не почувствуешь никакой разницы: есть я, нет меня — не все ли равно? Тебе ведь очень мало до меня дела, даже когда я здесь, а до детей и вовсе дела нет.

— Зато соседушки сразу заметят, — сказала Руфь. — Они и так со мной почти не общаются, а уж теперь от них лишнего слова не дождешься, это точно. Ведь все считают, что невезенье — заразная болезнь.

— При чем тут невезенье? — сказал Боббо. — Ты пожинаешь плоды своих собственных действий. Кроме того, я, наверное, скоро вернусь.

Однако у нее на этот счет было другое мнение — неспроста он прихватил с собой еще и большой зеленый тканевый чемодан, и галстуки, которые надевал только на выход, тоже не забыл.

Потом он ушел, и Руфь осталась одна. Под ногами у нее был темно-зеленый ковер, а вокруг стены цвета авокадо. Наутро взошло солнце, и, когда первые лучи ударили в огромные окна гостиной, стало очевидно, что стекла неплохо было бы помыть — и что Руфь этого делать не намерена.

— Мам, — сказала Никола, — у нас окна грязные.

— Не нравится — помой, — отрезала Руфь. — Не маленькая.

Никола не стала ничего мыть. В полдень Боббо позвонил из офиса и сообщил, что он сделал Мэри Фишер предложение и что она приняла его, и, следовательно, домой он не вернется. Он посчитал, что Руфь имеет право знать об этом, поскольку отныне она может строить свою жизнь как ей заблагорассудится.

— Но… — сказала Руфь.

Он повесил трубку. В закон о разводе недавно были внесены существенные послабления, и теперь не требовалось непременного согласия обеих сторон для того, чтобы разделить семейную пару на две самостоятельные единицы. Желание одного из супругов — вполне достаточная причина.

— Мам, — сказал Энди, — а где папа?

— Уехал, — коротко ответила Руфь, и Энди не стал ни о чем ее расспрашивать.

Дом был записан на Боббо. Все правильно — куплен он был исключительно благодаря помощи его родителей. Руфь пришла к нему ни с чем. Если не считать внушительного роста и физической силы — а это по-прежнему оставалось при ней.

— А что на обед? — поинтересовалась Никола.

Но обеда не было. Тогда она намазала несколько кусков хлеба арахисовым маслом — себе, брату и матери. Она выковыривала из банки масло хлебным ножом и порезала палец, и очередной готовый к употреблению кусок украсили ярко-алые капельки крови. Но никто ничего не сказал по этому поводу, как будто так и надо.

Ели в полном молчании.

Никола, Энди и Руфь поглощали свои бутерброды, сидя перед телевизором. Так едят малочисленные компании — из женщин и детей, — когда мир разваливается на куски.

Но вот Руфь что-то пробормотала.

— Что ты сказала? — спросила Никола.

— На помойку, — сказала Руфь. — Некрасивым и добродетельным одна дорога — на помойку.

Никола и Энди закатили глаза, как бы призывая небо в свидетели. Они решили, что она сошла с ума. Отец, кстати, не раз утверждал то же самое. «Ваша мать чокнутая», — то и дело говорил он.

Утром Энди и Никола ушли в школу.

Через несколько дней Боббо позвонил снова — на сей раз сказать, что он разрешает Руфи с детьми еще какое-то время пожить в его доме, хотя такой огромный дом им совершенно не нужен, это очевидно. В небольшом, скромном домике — совсем небольшом — им будет гораздо уютнее.

— Что значит «еще какое-то время»? Как долго оно продлится? — поинтересовалась она, но он не ответил. Сказал только, что будет выплачивать ей 52 доллара в неделю (в дальнейшем сумма может быть изменена, о чем он заблаговременно ее известит), то есть на двадцать процентов больше официального минимума. По новому закону, который более последовательно, нежели предыдущий, защищает интересы жен во втором браке, ему в обязанности вменялось лишь материальное обеспечение рожденных от него детей. Физически полноценные жены от первого брака должны, образно выражаясь, стоять на своих ногах.

— Руфь, — сказал ей Боббо, — с ногами у тебя все в порядке. Дай Бог каждому такие ноги. На этот счет я спокоен.

— Но на один только дом уходит в неделю не меньше 165 долларов, — сказала Руфь.

— Так я же и говорю — придется его продать, — сказал Боббо. — И потом ты забываешь одну простую вещь: меня-то ведь уже нет, значит, расходы должны существенно сократиться. У женщин и детей уровень потребления намного ниже, чем у мужчин — это не мои домыслы, а данные статистики. И, кроме того, дети ходят в школу, они уже не маленькие, можно сказать, совсем взрослые — самое время потихоньку выходить на работу. Куда это годится, чтобы женщина замыкала себя собственным домом:

— Но дети болеют, и в школе бывают каникулы — полгода, если все сложить. И главное — где взять работу?

— Было бы желание, а работа найдется, — сообщил ей Боббо. — Это прописная истина.

Он говорил с ней из Высокой Башни. В дальнем углу просторной комнаты Мэри Фишер, прелестно изогнув гибкую шейку, писала что-то проникновенное о подлинной любви.

«Внезапно он поднял руку и коснулся ее лица. Затрепетав, она почувствовала, как он медленно, словно дразня, провел кончиками пальцев по ее щеке, дотронулся до мягких, дрожащих губ…» — написала Мэри Фишер. Боббо опустил на рычаг трубку, и она отложила перо, и они слились в поцелуе, скрепляя им, как печатью, свое совместное будущее.

9

Мэри Фишер живет в Высокой Башне с моим мужем, Боббо, и пишет о любви, и не понимает, что же мешает людям жить счастливо.

Собственно, с какой стати она должна думать о нас? Мы бессильны и бедны, мы никто и ничто. Мы даже не входим в число тех, кто подразумевается под словом «люди».

Наверное, Боббо иногда просыпается среди ночи, и она спрашивает, что с ним такое, и он отвечает — все думаю о детях, и она говорит: ты поступил правильно, лучше сразу отрезать, не видеть и не встречаться; и он верит ей, потому что Энди и Никола не из тех обаятельных детишек, к которым любой прикипел бы всем сердцем, а раз так, чего ждать от человека, чьи волосатые ноги обвиваются вокруг аккуратных, шелковистых ножек Мэри Фишер?

И даже если он когда-нибудь вдруг скажет: «Интересно, как там Руфь без меня справляется, а?» — она сей же миг заткнет ему рот — кусочек семги, глоток шампанского — и скажет: «Руфь не пропадет. У нее есть главное — дети. Не то, что у меня! Какая я несчастная! У меня в целом мире только и есть — ты, Боббо!»

Двое моих детей подходят и отходят, тычутся в меня наугад, в надежде, что мать их согреет и накормит, но мне нечего им дать. Откуда? У дьяволиц сухие сосцы. Дьяволицей — в полном смысле слова — не станешь в мгновение ока. Поначалу чувствуешь себя совершенно выпотрошенной — уж я-то знаю. Самоосуждение и добропорядочность успели пустить глубокие, разветвленные корни; они проросли сквозь плоть, и извлечь их безболезненно нельзя — их надо вырывать с мясом. Иногда по ночам я так кричу, что бужу соседей. А дети не просыпаются никогда, кричи — не кричи.

В конце концов я научилась заряжаться энергией от земли. Я шла в сад и поддевала вилами комья земли, и небывалая мощь входила в пальцы ног, поднималась по тугим икрам и оседала в моих, уже дьяволицыных, чреслах — как постоянное напоминание, как зуд. Это был знак: пришел конец ожиданию, настала пора действовать.

10

Карвер жил в сарае на краю Райских Кущ, возле стадиона, где он работал сторожем. Ему перевалило за шестьдесят, лицо у него было небритое и морщинистое, но глаза блестели по-молодому. На руках кожа у него была грубая и красная, зато на животе — белая, тонкая и упругая. Сарай стоял на стыке теннисных кортов и беговой дорожки и служил для того, чтобы Карверу было где хранить газонокосилки и прочий инвентарь и где находиться самому, карауля вверенное ему имущество в течение дня. В последнее время он и ночевал тут же: устраивался на каком-нибудь мате, прикрывался замусоленным одеялом — иногда спал, иногда просто лежал. Жалованье ему платили из местной казны — отчасти из милосердия, отчасти за работу. Он исправно докладывал о налетах пчел на охраняемую территорию и нещадно гонял мальчишек и влюбленные парочки.

Считалось, что Карвер повредился головой, спасая тонущего ребенка, — было это давно, на каком-то далеком побережье. По этой причине представительницы женского населения Райских Кущ, подавая очередную петицию с требованием найти ему замену, не настаивали, чтобы его попросту вышвырнули с позором, а лишь просили досрочно отправить его на пенсию. Замужние женщины, матери семейств, по дороге в школу за детьми или в магазины вынуждены были ходить мимо стадиона, поскольку именно там пролегала дорога и в школу, и в магазины, и всякий раз им приходилось ускорять шаг и прятать глаза. Иногда он просто пялился на проходящих женщин, а иногда расстегивал штаны и кое-что им показывал. И хотя ни одна из обвинительниц лично с этим безобразием не сталкивалась, у всех находились какие-то знакомые, которые это видели.

Карвер смотрел на дорогу, по которой к нему приближалась Руфь. Ему нравилось, что ее темные глаза полыхают огнем, нравилась ее могучая поступь. В отличие от прочих замужних дам и мамаш, обутых в изящные туфельки на каблучках, она не семенила мелкими шажочками. На ней были туфли без каблуков — может, потому что на ее Ножищу ни одни модельные туфли просто не лезли. Карвер не сомневался, что рано или поздно она зайдет к нему на чашку чая. Он всегда заранее знал, с кем у него возникнет близость, как знал и другое: все, что от него (и вообще от любого) требуется, когда будущий партнер зафиксирован сознанием, это набраться терпения и ждать. А любовь — и это он понял очень давно — не что иное, как способность предвидеть либо блаженство, либо муку.

Карвер умел желать — но желать не до безумия, он умел надеяться — но не до отчаяния, и ждать — но не до бесконечности. Карверу нравилось плыть по течению судьбы: то немного отнесет в одну сторону, то в другую, то вдруг бросит в водоворот желаний и надежд — словно рыбка в безмятежном потоке времени.

— Заходи, чайком побалуемся, — окликнул он ее из-за ограды теннисного корта, когда она поравнялась с ним. И она зашла.

Руфь пила чай из потрескавшейся кружки. В железной печке у дальней стены сарайчика догорали дрова, хотя стояло лето. Они устроились поближе к огню, рядышком, близко-близко как если бы на дворе была зима. Старые газеты покрывали пол сплошным ковром. Они сидели, прижавшись друг к другу. Она занимала ровно в два раза больше места, чем он, но ни его, ни ее это, по-видимому, не смущало. Глаза ее сверкали. Он вслух удивился, отчего это.

— Глаза у меня сверкают, когда я знаю, чего хочу, — сказала она.

— Чего же ты хочешь?

Ответ он знал наперед: деньги или секс — важнее в жизни нет ничего.

— Тебя, — ответила она. Его рука скользнула ей на плечо. Он наклонил голову, и кожа на подбородке собралась дряблыми складками. Стариковским, неподвижным взглядом он посмотрел ей в глаза. Он прекрасно знал определенный тип женщин — сколько их перебывало у него в свое время в его сараюшке возле теннисных кортов. Добропорядочные женщины предместья, опрятно одетые, чистенькие, которые в поисках чего-то запредельного, непотребного и поэтому наполовину мистического, семеня изящными ножками на каблучках, наведывались в его логово. Быстротечная, запретная любовь кидает друг к другу мужчин и женщин, барахтающихся и лавирующих в ручейках времени. И это нормально. Но на сей раз случай был нетипичный: ее привели к нему иные побуждения. А вот какие — непонятно.

Из родинок на подбородке у нее росли волосы. Что ж, у него волосы торчали из ноздрей. Груди ее были словно две взбитые подушки. Он опустил на них свою старую голову. Она улыбалась. Его не одолевали пустые волнения: получится, не получится. Эрекция пусть заботит молодых, а он вполне управится руками, если дойдет до дела. Но когда дошло до дела, он дрожал и плакал — желанный гость, который по собственной вине топчется у запертой двери, мерзнет на холоде, когда там, внутри, так тепло и уютно.

— Я не могу, — сказал он. — Что-то не так. Почему ты пришла ко мне? Зачем?

— Это первый шаг, — сказала она. — Я преступила первое правило.

— Что за правило? — Правила — это он понимал. Это то, что было написано на щите у входа на стадион. Правда, Карвер их не читал. Когда-то он умел читать, но теперь разучился.

— Закон дискриминации. — Смех у нее был низкий, грудной. Ему понравилось, как она смеется, и на этот раз у него уже получилось лучше.

Карверу вдруг привиделось: он, Карвер, пролетел сквозь толщу беспокойных облаков и оказался в открытом космосе. И тут он увидел Руфь — она стояла в неизвестной вселенной, совершенно нагая, от ее тела исходил мягкий золотистый свет, а вокруг, словно кружась в медленном танце, вращались неизвестные, новые звезды. Он опустил голову, зарываясь в ее сокровенное, в ее плоть, от которой пахло не естественными соками, но самим живым естеством… Силы покинули его. Он был рожден для старого мира не для нового.

Несчастный старик, он трясся от любви и желания; глаза его закатились, сверкнув белками; электрические разряды пронзили мозг, парализуя его, как бывало всегда, с самого начала болезни. Видения изнуряют старческую плоть. Он стоял на коленях. Потом рухнул на пол.

Руфь в изумлении смотрела на распростертое тело. У Карвера случился припадок падучей, и ей было жаль его, но помочь ему она не могла.

Руфь была довольна собой. Она и этот корчащийся в припадке гражданин пожилого возраста совместными усилиями создали некий фундамент, на котором должен был отныне держаться остов ее новой жизни, как мебельная обивка держится на каркасе. На каркасе из страдания и радости, унижения и торжества, возвышения и падения — что судьба ни пошлет; такая конструкция выдержит любые нагрузки, пройдет любое испытание на прочность. Правда, кое-где еще остались слабые места — один неверный шаг, и сорвешься вниз. Так что все время нужно быть начеку.

Пена изо рта и конвульсии прекратились. Карвер лежал в теплой луже собственных испражнений и мирно спал. Руфь вытряхнула из открытой пачки на столе сигареты, положила их к себе в карман и вышла, и пошла прочь по направлению к главной улице, чтобы купить арахисового масла, несколько удлинителей и заказать на утро такси, — крупнотелая, некрасивая женщина в расхожих уличных туфлях без каблуков, с хозяйственной сумкой, женщина, которая, по-видимому, должна быть благодарна за то, что имеет.

11

Так-так! С кем же Мэри Фишер успела переспать в своей Высокой Башне? Вполне вероятно, что число счастливчиков невелико. Она дама привередливая. Садовника можно исключить сразу, не то его садоводческие успехи были бы куда внушительнее, да и жалованье тоже.

Возможно, в прошлом, один-другой миллионер или какой-нибудь издатель — кто-то из нужных людей, чтобы помочь ей пробиться к успеху. Их влиятельные, седеющие головы, должно быть, не раз опускались на ее пуховые, пастельных тонов, подушки.

А вот с Гарсиа все не так просто. Думается, он может ей кое на что сгодиться, особенно если ночь черна и одинока, и нужные слова не идут на ум, и перо выпадает из рук. А он уж тут как тут: шмыг к ней в кровать, нырк в нее. Когда я споткнулась о ковер, я поймала молниеносный понимающий взгляд, которым обменялись эти двое — слуга и хозяйка, точно два заговорщика. Сначала она метнула взгляд на Боббо, но сразу после — на Гарсиа. Боббо это бы не понравилось, факт.

Чтоб они все стали импотентами! И Боббо, и Гарсиа, и садовник! Да, и садовник — за то, что он не в состоянии вырастить прямое, сильное дерево, даже такое неприхотливое, как тополь. Каков садовник, таково и дерево. Может, ему и желать ничего не надо — скорее всего, он и без моих пожеланий ничего не может.

Я желаю, чтобы Мэри Фишер покрылась струпьями с головы до ног — посмотрим, как ей это понравится. Хорошо бы запустить в систему центрального отопления вирус, скажем, плодовой гнили, чтобы он проник во все уголки ее дома — и, когда она уляжется, переплетясь ногами с Боббо, на длинном, белом как снег, диване, весь воздух будет уже отравлен коварной, незримой заразой. Чтоб ей распухнуть от гноя, чтоб ей гнить заживо! У меня в жизни было только двое мужчин — Боббо и Карвер. С Карвером мне было лучше. Боббо отнимал у меня силу. У Карвера силу отняла я.

Мне страшно. Мне теперь нигде нет места — ни среди уважаемых обществом, ни среди осуждаемых им. Сейчас такое время, что даже шлюхи обязаны быть красивыми. Мой удел как женщины — старый сбрендивший эпилептик. И я с открытыми глазами принимаю это, а коли так, я сразу лишаю себя своего насиженного места, своего стула у стены бального зала, где вместе со мной сидят вдоль стеночки еще миллионы — миллионы! — таких же, как я: сидят испокон века, с завистью и восхищением провожая глазами кружащиеся пары, никогда не танцуя, никогда не претендуя на внимание к себе, предпочитая не рисковать, дабы не испытывать унижение, но втайне всегда на что-то надеясь.

В один прекрасный день, говорит нам внутренний голос, мимо вдруг проскачет рыцарь в сверкающих доспехах, взглянет пронзительно и сразу оценит красоту наших душ, и тогда он посадит свою избранницу к себе в седло и водрузит ей на голову корону, и будет она королевой.

Но в моей душе нет красоты, и мне нигде нет места, и значит, я должна сама себе его обеспечить; и раз я не в состоянии изменить мир, я изменю себя.

Я ощущаю прилив новых сил. Ток самопознания и трезвой рассудочности растекается по моим жилам — холодная, медлительная кровь дьяволицы.

12

В субботу утром Руфь приготовила настоящий завтрак для Энди и Николы. Она разбила на сковородку все яйца, которых им должно было хватить до четверга (по четвергам в местный магазин завозили свежие яйца), и выложила весь без остатка бекон. На дне морозилки нашлось несколько кусков нарезанного белого хлеба (после отъезда Боббо уровень продуктов в морозилке опускался все ниже и ниже), и она сунула их в тостер. Она выставила на стол масло вместо маргарина и велела детям доесть весь мед — целых полгоршка. Они смотрели на нее с опаской — и ели.

У самой Руфи начисто пропал аппетит. Она только выпила черного кофе, сваренного из зерен, которые ей удалось соскрести с бугристого льда на дне морозилки.

Она скормила Гарнесу целый фунт масла, но не стала ходить за ним по всему дому, чтобы вовремя заметить, где его вырвет. Ей почему-то казалось, что он напакостит под двухспальной кроватью, на которой она так часто лежала в одиночестве. Дверь в спальню — небывалый случай — была оставлена открытой: прежде, опасаясь Гарнеса и Мерси, она этого никогда не допускала. Она дала Мерси две нетронутые банки сардин, вполне пригодных и для людей.

А вот Ричарду, морской свинке, она не дала ничего. Он прогрыз столько дыр в шерстяных свитерах, причем впереди, на самом видном месте, что она не могла заставить себя позаботиться и о нем тоже. С какой стати ублажать Ричарда? Ее-то никто не ублажает.

После завтрака Руфь не стала убирать грязную посуду и велела детям хорошенько обыскать весь дом на предмет денег. Они кинулись отгибать края ковров, заглянули в щель между плитой и холодильником, перетряхнули коробки с игрушками (до самого дна, покрытого шлепками спекшейся грязи), и детские книжки на полках, и образцы собственного творчества, грудами сваленные на столах, сервантах и в шкафах и, конечно, не забыли про складки диванов и кресел. В результате этих поисков им удалось собрать монет на общую сумму 6 долларов 23 цента.

— А теперь, — скомандовала Руфь, — шагайте в «Макдональдс» и покупайте себе, что вашей душе угодно — «Биг-Мак», «Супер-Мак», рыбное филе, яблочный пирог, молочные коктейли — пейте, ешьте сколько влезет, но при одном условии: домой вы вернетесь ровно в одиннадцать. Ровно! Ни минутой раньше, ни минутой позже.

— Нам не хватит этих денег, — проворчала Никола.

— Больше у меня нет, — сказала Руфь. — Я отдала вам все, что у меня было, запомните это. А что у меня в жизни было? Объедки и остатки.

Они ничего не поняли, да не очень-то и пытались понять и, обиженно ворча, поплелись в «Макдональдс».

Лето в том году было долгое и знойное. Солнце стояло уже высоко, выпаривая из воздуха остатки ночной влаги. И ветерок дул приличный.

Руфь обошла дом и, как любая хорошая хозяйка в такую погоду, открыла окна. Потом она зашла в кухню и вылила во фритюрницу целую бутылку растительного масла — вровень с краем — и поставила ее на слабый огонь. По ее расчетам, масло должно было закипеть минут через двадцать. Она расправила занавески в полном соответствии с замыслом дизайнера — то есть так, что они почти касались края плиты. Она включила в сеть все имеющиеся в доме электроприборы (кроме лампочек, поскольку свет мог привлечь внимание соседей), воспользовавшись удлинителями и тройниками, купленными специально для этой цели. Посудомоечная и стиральная машины, сушилка, вытяжка, кондиционер, три телевизора, четыре электронных игры, два радиатора, музыкальная аппаратура, швейная машинка, пылесос, миксер, три электрогрелки (одна была уже очень старая) и утюг. Все рычаги она вывела на максимальную мощность и затем все включила. Дом загудел, и в считанные секунды в воздухе появился пока еще очень слабый запах паленой резины. Подобные звуки и запахи были обычным делом в Райских Кущах, особенно в воскресное утро. Может быть, на сей раз они были чуть назойливее, когда ветер подхватил их и понес по Совиному проезду.

Руфь вернулась в кухню и включила газ в духовке, затем опустилась на колени, поднесла к горелке электрическую зажигалку и нажала на клавишу. Эти зажигалки устроены так, что если держать их металлическим наконечником книзу по меньшей мере секунд девять-десять, то специальный стержень накаляется докрасна и высекаются искры — и только тогда газ воспламеняется. Эта электрическая штуковина всегда действовала ей на нервы. В то утро она выждала секунд восемь, не больше. Потом она убрала палец с клавиши и закрыла дверцу духовки, даже не убедившись, что огонь зажегся.

Руфь прошла в комнату Энди. Перед уходом он рисовал, и на полу было разбросано с полсотни листков бумаги и штук тридцать фломастеров, в основном без колпачков. Она подтащила его детское кресло-пуф с начинкой из полистирола вплотную к электрическому камину, который он любил включать перед сном в холодные вечера. Стены в комнате были увешаны плакатами и вымпелами.

Кабинет Боббо, в задней части дома, укрытой от любопытных взглядов соседей, был завален бумагами. Руфь успела тщательно изучить содержимое всех ящиков, разложить все по стопочкам: это его, это ее — его жизнь, ее жизнь, все отдельно, чтобы больше они не смешивались. Две вместительные корзины для бумаг были наполнены доверху, и кроме них на полу стояли два черных полиэтиленовых мешка (дешевые, непрочные, легко рвущиеся), набитые квитанциями, счетами и письмами. Мешки стояли, привалившись к письменному столу, и были явно приготовлены на вынос. Руфь задернула занавески, чтобы солнце не било в глаза, села за письменный стол Боббо и закурила одну из тех сигарет, которые прихватила со стола у Карвера. Курила она неумело (она вообще-то не курила, разве иногда баловалась) и как будто без удовольствия, и, едва выкурив полсигареты, затушила остаток и бросила в корзину для бумаг, прямо под занавеской. Сигарету она затушила кое-как, та еще слабо дымилась. Да ведь некурящему и в голову не придет, что это опасно, верно? Ведь если огонь затушен, он обычно сам по себе вновь не воспламеняется.

После этого Руфь вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Потянуло сквознячком. Она еще раз вернулась в кухню, где на плите масло уже начало пузыриться, и, подумав секунду — другую, великодушно позвала Гарнеса и Мерси, которые были так ошарашены небывалым вниманием с ее стороны, что Гарнес тут же кинулся в спальню и забился под двухспальную кровать, а Мерси в мгновение ока оказалась на той же кровати сверху, обуреваемая, как всегда, злобной мстительностью и страхом одновременно.

Не обращая внимания на зубы и когти, она схватила обоих и вышвырнула их на улицу. Про морскую свинку, Ричарда, она забыла. Но он заслужил такое отношение. Она стянула с кровати двухспальный матрас, подтащила его к перилам прилегающего к спальне балкона и столкнула вниз, в сад, что не прошло мимо внимания ее соседки, Розмэри.

Руфь принялась поливать матрас из шланга. Розмэри наблюдала за ней поверх низкой изгороди. Вся голова у нее была в бигудях.

— Что это вы делаете, Руфь? — поинтересовалась она.

— Вот заводи животных! Потом хлопот не оберешься, — сказала Руфь. — Не покупать же теперь новый матрас! А запах у кошек, сами знаете!

— Надо вовремя прооперировать, и тогда все будет в порядке, — сказала Розмэри и ушла к себе в дом. Но вскоре она вновь возникла на пороге со словами: — По-моему, пахнет горелым, вы не чувствуете?

— Нет, — сказала Руфь. — Если и пахнет, то кое-чем другим, от матраса.

Розмэри снова ушла к себе и почти тут же вернулась.

— Вы уверены, что нигде не горит? — обеспокоенно сказала она. — По-моему, у вас из задних окон идет дым.

— Боже правый! — охнула Руфь. — И верно!

В ту же секунду в кухне грохнул взрыв. Было десять часов утра, ровно десять ноль-ноль. Обе женщины бросились в дом Розмэри к телефону — вызывать пожарную бригаду и полицию.

— Слава Богу, детей в доме нет! — сказала Розмэри. — Где они, кстати?

— Пошли в «Макдональдс», — сказала Руфь, и Розмэри даже в такой момент не удержалась и неодобрительно покачала головой.

Руфь рыдала, причитала и цеплялась за соседку, а над домом поднимались клубы черного дыма — горел полистирол. Из-за этого пожарные не успели вовремя подоспеть на помощь Ричарду, морской свинке. Его безжизненное тельце, слишком поздно извлеченное из клетки с тлеющим сеном, было вынесено на траву перед домом.

— Он умер сразу, не мучился, — сказал пожарник, — задохнулся от дыма.

— Я так любила его, так любила! — убивалась Руфь, и прибывший на место происшествия полицейский чин сочувственно подумал: жаль ее, такая огромная и такая беспомощная — привязалась, поди, к зверюшке, а теперь вот осталась ни с чем.

— Давно пора запретить этот новомодный полистирол, — сказал пожарник. — Хватит, насмотрелись. Дома горят, как спички. Не успеешь оглянуться, а дома уже нет.

Это объяснение, похоже, было им на руку. Не то могло показаться, что своими шлангами они только подливают масла в огонь. Над Райскими Кущами клубились облака дыма, такого густого, что весь Совиный проезд погрузился во мрак. Соседки, через одну в бигудях, сбивались в кучки, хватали друг друга за руки и тревожно перешептывались.

— Пришла беда, отворяй ворота, — говорили они. — Руфь-то, бедняжка, что ж ей теперь делать-то? Ни мужа, ни дома — морская свинка и та померла.

В глубине души они были рады, что ей здесь больше не жить. Она так и не стала своей. Если она устраивала обед и созывала гостей, что-нибудь обязательно случалось. Кроме того, Энди подглядывал за девочками, а Никола, по слухам, была не прочь прибрать к рукам что плохо лежит.

Соседки стали наперебой зазывать пожарных на чашку чая, и те, скинув сапоги и каски, опускали свои прокопченные, мужественные тела на полистироловые диваны, а поскольку дети и мужья в это время суток отсутствовали, одному-другому герою удалось даже наведаться в спальню. Огонь, опасность, дыхание беды, как известно, сближают людей.

— Итак, вы хозяйка дома, — сказал представитель страховой компании. Он прибыл в десять пятьдесят пять, чтобы осмотреть место происшествия, выяснить степень вины владельца и оценить масштабы нанесенного ущерба. О пожаре его известила полиция. Сообщения о пожарах жилых домов передаются немедленно. В последнее время такие случаи участились.

— Да. Бывшая, — сказала Руфь, браво улыбаясь сквозь слезы.

— Молодец, что не унываете — так держать! И положитесь на нас, мы вас в беде не оставим. Да, сгорело основательно, можно сказать, дотла. Но, по крайней мере, все живы, это главное!

— А моя морская свинка? — жалобно простонала Руфь.

— Мы поможем вам приобрести другую, — заверил он. — Ну, не целиком, но на шестьдесят процентов можете смело рассчитывать! Если, конечно, пожар не случился по вашей неосмотрительности. Я успел на скорую руку пролистать наш с вами договор, прежде чем отправиться сюда. Он протянул ей открытую пачку сигарет.

— Курите?

Она взяла сигарету.

— Спасибо. Да, курю, особенно в последнее время, с тех пор как меня бросил муж. Нервы, сами понимаете.

— Так, может, в этом все дело? Окурок, корзина для бумаг. Не затушили сигарету как следует — и готово. Знаете, как это бывает?

— Да, может быть, — тихо сказала Руфь. — Я как-то об этом сразу не подумала, но ведь действительно, я как раз разбирала бумаги у Боббо в кабинете, расплакалась и — ох! — Она в ужасе зажала рукой рот. — Что я говорю!

— Правда всегда лучше, — заметил он, деловито записывая что-то в свой блокнот.

— Ой, Нет, не надо! — взмолилась Руфь. — Бедный Боббо, он этого не переживет!

Ровно в одиннадцать появились Энди и Никола, очень довольные тем, что им перепало неожиданное угощение, и собственной пунктуальностью. Одновременно к тому месту, где когда-то стоял их дом, подъехало такси, и Руфь, прижимая к груди черный полиэтиленовый мешок со спасенным из огня скарбом, усадила детей на заднее сиденье, а сама села на переднее рядом с водителем. Тот с беспокойством подумал, что рычаг ручного тормоза будет задевать за ее объемистое бедро. Она являла собой странное зрелище — черное от дыма и копоти лицо и пылающие огнем глаза.

— Мы едем к морю, — объявила она детям. — Навестим папочку.

Шофер в изумлении смотрел на черный остов ее когда-то любовно ухоженного дома.

— Ваш? — спросил он голосом, полным благоговейного ужаса. Дети на заднем сиденье тихо плакали, но поскольку животы у них были до отказа набиты вкусными гамбургерами, горевали они больше для порядка; так что в целом их неокрепшие души не подверглись серьезной травме, как она и предвидела.

— Прошу вас, уедем отсюда скорее! — взмолилась Руфь. — Не надо, чтобы дети смотрели на этот кошмар. Ведь это конец всей их прежней жизни!

Он с готовностью нажал на газ. Когда машина поднялась на вершину холма, Руфь посмотрела назад, на дом 19 по Совиному проезду: пустой, черный остов, который нелепо торчал посреди поселка, словно гнилой корень в белозубом, улыбающемся рте, — и ей стало хорошо.

— А как же Гарнес, как же Мерси? — скулили дети. Они не спросили про морскую свинку, а она не стала им напоминать.

— Они целы и невредимы, — сказала. — И я уверена, что соседки присмотрят за ними — они ведь так любят животных!

— А наши книжки, наши игрушки! — еще пуще скулили они.

— Сгорели. Все сгорело. Но ничего, отец купит вам новые.

— А мы будем жить у него, да?

— Где же вам еще жить, мои дорогие?

— И ты тоже?

— Нет, — сказала Руфь. — Ваш отец живет теперь с другой, и тут невозможно что-либо изменить. Но я уверена, что она примет вас с радостью, она ведь так любит его!

13

Мэри Фишер живет в Высокой Башне. Ей там хорошо. Кто еще может похвастать таким шикарным адресом: Высокая Башня (бывш. Маяк), Край Света? Когда Мэри Фишер пять лет назад приобрела башню, это была просто старая развалина. Теперь это наглядный символ ее успеха. Она любит смотреть, как лучи заходящего солнца тянутся по морской глади к старым камням и окрашивают все вокруг в теплые, нежные, розовато-золотистые тона. Зачем надевать розовые очки, когда жизнь и без того прекрасна? Человек всего может добиться, если захочет. Вот, посмотрите на Мэри Фишер.

Опасно слишком привязываться к домам, опасно видеть в домах залог своего счастья.

Зачем нужен рыцарь в сверкающих доспехах, когда рядом есть Боббо — в безупречно свежей, белоснежной рубашке, в прекрасно сшитом, отутюженном костюме из тончайшей, мягчайшей шерсти, такой обожающий ее как женщину, такой уважающий ее как личность. Все, о чем Мэри. Фишер писала в своих книгах, воплотилось в жизни. Человек всего может добиться! Она же добилась!

Опасно слишком привязываться к мужчинам, опасно видеть в любви залог своего счастья.

Но еще опаснее, когда на одной чаше весов оказываются и дом, и мужчина.

Я могла бы поделиться своими мыслями с Мэри Фишер, да она меня не просила. И вообще дьяволицы советов не дают. С какой, собственно, стати?

Ах, какой замечательный был пожар! Даже моя остывшая кровь чуть-чуть отогрелась.

14

Гарсиа очень нравилось работать в Высокой Башне. Он умел располагать к себе, обладал недюжинной силой и при этом был добродушен и приветлив — просто создан для такой работы. Только он умел держать в повиновении доберманов, охраняющих владения Мэри Фишер: псы вечно бегали за ним по пятам, и это очень помогало ему держать в повиновении и весь штат прислуги — двух горничных, кухарку и садовника. У Гарсиа была в доме своя комната, с видом на море, и зимой в ней было тепло, а летом прохладно. У него были молодость и здоровье. Свое жалованье он посылал матери в Испанию; он не знал, что она снова вышла замуж. В свободное время он спускался в деревню пропустить стаканчик. В него были влюблены сразу три деревенские девушки и два юных рыбака, а поскольку он умел ловко заговаривать зубы и сексуальной энергии ему было не занимать, никто из его обожателей не имел повода жаловаться. Если и был на свете счастливый человек, этот человек был Гарсиа.

Гарсиа преклонялся перед Мэри Фишер, воздавая должное ее тонкому вкусу, внешности и богатству. Он привык считать, что она где-то там, наверху, очень высоко над ним — как блестящая луна над скованной ночью землей: там, где сама природа повелела ей быть. За четыре года, что он провел у нее в услужении, он был близок с ней пять раз. Он считал это в порядке вещей — оказывать ей любые услуги, когда в них возникнет необходимость, всегда Предельно тактично, помня свое место. И если ночью она плакала, он немедленно к ней являлся, а наутро они были снова хозяйка и слуга, и дистанция между ними сохранялась.

Другие ее любовники приезжали и уезжали, и все они были куда богаче, шикарнее и могущественнее, чем он сам, но они не вызывали у него недобрых чувств. С какой стати? У них было больше прав в этой жизни, чем у него. Всяк сверчок знай свой шесток, и так далее. А без любовников ей никак нельзя — и без него, Гарсиа, кстати, тоже: потому что ей надо работать, книжки сочинять. Как Мэри Фишер сумеет поведать о томлении плоти, об изнывающем сердце, если сама не будет всего этого испытывать? Это все равно как муки роженицы — без практики быстро стираются из памяти.

Когда Боббо заявился со своими двумя чемоданами, Гарсиа в первый момент слегка растерялся, не более того. Когда Мэри Фишер повела Боббо в дом, зарумянившись от удовольствия и радостного возбуждения, и освободила в гардеробе место для его вещей, Гарсиа понял, что это ему не нравится. Он-то полагал, что если уж Мэри Фишер когда-нибудь с кем-нибудь соединит свою судьбу, этот кто-то будет еще богаче и шикарнее, чем она сама. И тогда она больше не будет для него недосягаемой луной — но станет солнцем! А этот, Боббо, по смутным ощущениям Гарсиа, был разве что самую малость лучше любого слуги — подумаешь, бухгалтер-консультант, вкалывает за кусок хлеба. Типичный городской житель, который ничего не смыслит ни в море, ни в жизни на морском берегу; который при каждом удобном случае подходит к краю скалы, чтобы показать, какой он смелый, и во время шторма разгуливает вдоль кромки прибоя, изображая царя природы; который попросту не понимает, что морская соль творит со стеклом, или с деревом, или с кожей человека, и потому приказывает распахивать в доме все окна, когда с моря дует шквальный ветер — желает, видимо, проникнуться величием морской стихии. Не только могуществом не обладал этот человек — у него не было элементарной житейской мудрости.

Гарсиа надулся, замкнулся и велел, чтобы утренний чай отныне подавала горничная.

Когда Гарсиа увидел, как к Высокой Башне подкатывает такси и из него выходят Руфь и дети, он испытал мстительную радость. Если появилась Руфь, готовься к сюрпризам, это он уже усвоил. Как-то раз она была приглашена на ужин, и что же? Насквозь прорвала дорогой персидский ковер и залила красным вином белую кружевную португальскую скатерть — пятно так и не удалось вывести, даже с помощью химчистки.

Мэри Фишер уединилась с Боббо в своем кабинете, где они и находились, когда к дому подъехала машина. Гарсиа счел своим долгом предупредить их по внутреннему телефону, но ни Мэри, ни Боббо трубку не сняли. По-видимому, догадался он, слишком заняты любовью, чтобы отвлекаться на звонки. Он рассердился и почувствовал себя обездоленно и неуютно — точно петух в курятнике, когда одна из хохлушек отдает предпочтение другому, младшему по званию.

Руфь позвонила в колокольчик на массивной дубовой двери. В ту же минуту к двери, как оглашенные, рванулись доберманы — загавкали, запрыгали, сотрясая толстые доски. Гарсиа услышал, как жалобно заверещали до смерти перепуганные дети. Приструнив собак, он открыл дверь.

— Я хочу видеть своего мужа, — заявила Руфь, пытаясь перекричать весь этот гвалт. — А дети желают видеть своего отца.

Она стояла на крыльце подобно каменному изваянию — гигантская шахматная фигура, тяжеловесная черная ладья, явившаяся бросить вызов хрупкой, выточенной из слоновой кости белой королеве. Псы заскулили и умолкли. Гарсиа показалось, что в ее глазах он видит то же выражение, тот же красноватый отблеск, что был в глазах его матери в день, когда она вышвырнула забулдыгу-папашу из дому, не побоявшись, что он прибьет ее. Гарсиа перекрестился. От Руфи слегка попахивало дымом, и это навело его на мысль о геенне огненной. Он отступил в сторону, и она вошла. Она внушала ему страх — и в то же время желание помериться силами. Гарсиа, к услугам которого было целых пятеро на все согласных сексуальных партнеров — три любовницы и двое любовников, — считал, что ему сам дьявол по плечу. Отчего бы и не потягаться с ним? Против страха одно средство — заставить его отступить.

— Где они? — спросила она, и Гарсиа глазами показал наверх. Он не видел причин выручать Боббо и Мэри Фишер — сами заварили кашу, сами пускай и расхлебывают. Руфь коротко кивнула и стала подниматься наверх по винтовой лестнице, которая вилась вдоль центральной оси здания. Ступеньки были широкие, низкие, прохладный камень укрыт теплым розовым ковром. Дети плелись за ней, хныча, почему нет лифта. Руфь вздымала свои необъятные телеса все выше и выше, виток за витком, с поразительным проворством. Гарсиа, замыкавший процессию, вдруг подумал, что, может быть, ему удалось бы с ней совладать — и тогда она одна с лихвой заменила бы его трех нынешних подружек. Ритуал ухаживания, который в обязательном порядке требуют соблюдать эти деревенские дуры, сразу сократится на две трети, а эффект тот же. Память с готовностью подсказала нужное выражение: «брать товар оптом».

Руфь поднялась на верхнюю площадку маяка. Огромный кабинет Мэри Фишер располагался под сводом с выступающими дубовыми балками. Дерево было темное, крепкое, пропитанное соленой морской водой. Когда-то эти балки служили остовом елизаветинских боевых фрегатов — так, во всяком случае, уверял архитектор. Перестройка маяка под жилой дом обошлась примерно в 250 ООО долларов; к работам было привлечено множество людей, как местных жителей, так и приезжих. Обо всем этом Руфь была хорошо осведомлена: в свое время она познакомилась со счетами Мэри Фишер. Мало того, что Боббо часами просиживал над ними у себя в конторе, он еще притаскивал их в дом на Совиный проезд. Видно, никак не мог с ними расстаться.

Боббо и Мэри Фишер предавались любви на широком белом диване (иного Гарсиа и не ждал), когда внезапное вторжение Руфи нарушило их идиллию.

Боббо был в своей лучшей белой шелковой рубашке и сером пиджаке — больше на нем ничего не было. На Мэри Фишер просто не было ничего. Она негромко, по-кошачьи, мурлыкала от удовольствия, но это не те звуки, отметил про себя Гарсиа, которые могли бы заглушить телефонный звонок. А коли они сами почли за благо не отвечать, пускай теперь пеняют на себя. Боббо и Мэри Фишер не сразу осознали появление Руфи и ее детей. Когда же они их все-таки заметили, то реагировали по-разному: Боббо желал немедленно прекратить. Мэри Фишер — продолжать.

Энди и Никола стояли, разинув рот. Их мать даже мизинцем не шевельнула, чтобы уберечь их от созерцания родного папаши, одержимого любовной истомой и без штанов, который с усилием отлепляет от себя Мэри Фишер.

— Убери детей! — рявкнул Боббо, натягивая брюки и совершенно позабыв о трусах. — Нечего им тут делать!

— Только тут, и нигде больше, — невозмутимо ответила Руфь, — они воочию могут лицезреть акт совокупления.

— Бедный Боббо, — вздохнула Мэри Фишер. — Как я тебя понимаю! Она действительно невыносима. — И накинула на плечи большую желтую шаль с бахромой и подпоясалась розовым шелковым шнурочком, из-под которого, как полы экстравагантного платья, свисали концы шали, и когда при движении они немного расходились, в просветах мелькало ее восхитительное тело.

— Гарсиа, — обратилась к нему Мэри Фишер, — тебе не следовало допускать это беспардонное вторжение.

— Прошу прощения, мэм, — сказал Гарсиа, отводя взгляд, словно нагота хозяйки была для него большая невидаль. — Но ее невозможно было остановить.

— Да, боюсь, это нелегко, — согласилась Мэри, прощая слуге его оплошность.

— Энди, Никола! — сказала Руфь. — Вы попали в необыкновенный, удивительный дом. Раньше это был маяк. Вот почему нам пришлось так высоко лезть по ступенькам. А это очень знаменитая, очень богатая тетя. Она пишет книжки. Ее зовут миссис Фишер, и ваш папа ее очень любит, и потому вы тоже должны ее любить.

— Мисс Фишер, — поправила Мэри Фишер.

— Я просто уверена, что вам здесь понравится, — продолжала Руфь. — Взгляните! Прямо перед нами летают чайки, а если посмотреть вниз, можно видеть бассейн — он высечен в скале у подножия маяка. Ну, разве не чудесно?

— А бассейн с подогревом? — спросила Никола.

— Я боюсь смотреть вниз, — сказал Энди. — От высоты у меня кружится голова и тошнит.

— Тогда посмотри сюда, Энди! Видишь, какой миленький бар устроен тут в толще старой каменной стены? Сколько всяких газировок, орешков, печенья! Думаю, вы с этим быстро разберетесь. А миссис Фишер тем временем распорядится принести апельсиновый сок. Она ведь распорядится, Боббо?

Боббо стоял между своими двумя детьми, словно собирался защитить их, только сам не мог понять, от кого и от чего.

— Гарсиа, — произнесла Мэри Фишер, — вероятно, эта женщина чем-то расстроена. Пожалуйста, отведи детей в кухню, покорми… я не знаю, в общем, сделай с ними, что положено.

— Это же не медведи в зоопарке, Мэри, — укоризненно сказал Боббо, — чтобы служитель выдавал им корм.

Но Мэри Фишер, по всей видимости, не была в этом убеждена.

— Руфь, — деловито сказал Боббо, — пожалуйста, отвези детей домой. Если ты хочешь поговорить со мной, встретимся в городе за чашкой кофе. Хотя, на мой взгляд, обсуждать нам нечего.

— Я не могут вернуться домой, — сказала Руфь.

— Придется, — вставила Мэри, решительно сложив губки. — Собственно говоря, вас сюда никто не приглашал. Вы вторглись в частное владение. И, к вашему сведению, я держу сторожевых псов. Скажите спасибо, что я не спускаю их на вас, хотя могла бы. Закон на моей стороне. Гарсиа, подтверди!

— Если позволите, мэм, — произнес Гарсиа, — я бы не советовал спускать собак — никогда и ни на кого. Это же доберманы! Сегодня их добыча — ваши враги, завтра мы с вами. Они в точности как акулы: стоит им почувствовать вкус крови — и они будут бросаться на всех без разбору.

— Тем не менее, — не сдавалась Мэри Фишер.

— Мэри, — сказал Боббо, — успокойся. Не нужно так расстраиваться. Совершенно очевидно, что дети здесь оставаться не могут. Они должны вернуться домой, в привычную обстановку, вместе с их матерью.

— Почему, интересно знать, это так уж очевидно? — настаивала Руфь. Тем временем Никола пристроилась к орешкам, а Энди включил небольшой переносной телевизор — и довольно-таки громко. Им было ясно, что, когда взрослые примут то или иное решение относительно их дальнейшей жизни, им об этом сообщат. А пока лучше в разговор не вникать: еще услышишь что-нибудь обидное, и главное — скучное.

— Потому что я просто-напросто не умею обращаться с детьми, — объяснила Мэри Фишер. — Да вы посмотрите на меня. Ну, какая из меня мать? Не говоря уже о том, что если бы я и решила завести детей, то только своих, и никаких больше. Верно, Боббо?

Она любовно возвела глаза на Боббо, а Боббо любовно посмотрел на нее, и перед мысленным взором обоих возникли их дети — разумеется, ничего общего не имеющие с Энди и Николой.

— И кроме того, — продолжала Мэри Фишер, — этот дом не приспособлен для детей. Здесь слишком мало дверей и слишком много лестничных проемов и еще, не забудьте, злые собаки. Я правильно говорю, Гарсиа? Так что лучше всего им оставаться с вами, Руфь, в своем доме, возле родной матери. Боббо, конечно же, должен рано или поздно их навестить, и он непременно это сделает, как только вы немного успокоитесь: не мне вам говорить, что он как огня боится скандалов. А ваши дети? Каково им присутствовать при подобных сценах? Мы должны щадить их чувства.

— Помяни мое слово, — примирительно сказал Боббо, — как только ты переберешься в дом поменьше, ты сразу почувствуешь облегчение. Дел у тебя намного убавится. Не будешь переутомляться — и настроение улучшится. И потом, ты что думаешь, я какой-нибудь чурбан бесчувственный? Я же понимаю, каково тебе жить в Совином проезде: куда ни глянь, одни воспоминания — о прежней жизни, обо мне. Есть от чего расстраиваться! Так что с какой стороны ни посмотри, надо скорей избавляться от этого дома. Другого выхода нет.

— А я даже рада, что мы наконец поговорили начистоту, — заявила Мэри Фишер. — Словно гора с плеч. Боббо сейчас понадобятся все финансовые ресурсы — все, что он сможет собрать. Мы ведь планируем соорудить ему здесь что-то вроде офиса — уже есть проект выносной пристройки. Знаю, знаю: на вид башня кажется очень большой — даже трудно поверить, какая она на самом деле маленькая. А между тем, новейшие достижения в области информационных систем дают ему прекрасную возможность вести все свои дела прямо отсюда и выезжать в город, в офис, не чаще двух раз в неделю. Мы не подгоняем вас, Руфь, но чем скорее дом будет продан, тем лучше. Боббо хочет сам оплатить все расходы — не хочет чувствовать себя обязанным, понимаете? Ну, что я вам объясняю, вы, конечно, и сами все понимаете.

— Беда в том, Мэри, — сказала Руфь, — что продавать, увы, нечего. Сегодня утром дом сгорел. Мне просто-напросто некуда увезти детей, разве что вырыть нору в пепелище. Им придется остаться здесь — иного выхода нет.

Когда Боббо высказал Руфи все, что он думает по поводу ее преступного легкомыслия, а Мэри Фишер позвонила в полицию и в пожарную службу и убедилась, что Руфь не врет, а дети наконец поняли, что морской свинки больше нет в живых, и когда воцарилась тишина, прерываемая лишь судорожными, как у астматика, вздохами Боббо, Мэри Фишер произнесла:

— Что ж, в таком случае дети пусть побудут у нас день-два, посмотрим, что тут можно придумать. Гарсиа, будь любезен, отвези миссис Пэтчет на станцию. У нее сегодня был трудный день. Она еще успеет на вечерний поезд, если отправится прямо сейчас.

И с этими словами она вышла из комнаты, ясно давая понять, что больше разговаривать не намерена — ее аккуратненькая белая попка проглядывала сквозь желтые полы шали. Правда, напоследок она успела краем глаза заметить, как Никола, неуклюже ступая, расплющила печенину на персидском ковре, а Энди, ни с того, ни с сего чихнув, забрызгал каплями пепси-колы свежепобеленную стену.

Руфь пошла к выходу.

— А как же вещи? — спохватился Боббо, идя за ней следом. — Где же их вещи? Майки, трусы, карандаши, игрушки — где все?

— Сгорело. Все сгорело. Купи заново.

— Я, между прочим, деньги не печатаю. И потом, сегодня суббота, магазины закрыты, а завтра воскресенье.

— Да, так всегда и бывает, — невозмутимо сказала Руфь. — Только подумаешь: надо купить то-то и то-то — хвать, а магазин закрыт.

— А как же школа, Руфь? Им ведь надо ходить в школу.

— Подыщи им какую-нибудь новую школу.

— Но поблизости нет ни одной школы!

— Было бы желание, а школа найдется, — сказала Руфь.

— А ты-то сама куда едешь? — строго спросил Боббо. — К друзьям?

— К каким таким друзьям? — ответила она вопросом на вопрос. — Впрочем, я могу остаться, если хочешь.

— Ты не хуже меня знаешь, что это невозможно.

— Тогда я пошла.

— Но ты хоть адрес оставь.

— Нет, — сказала Руфь. — У меня нет никакого адреса.

— Но ты же не можешь вот так просто взять и бросить детей?

— Могу, — сказала Руфь.

Гарсиа проводил Руфь к выходу. Доберманы жадно дышали ей вслед. От нее исходил какой-то необычный запах — смесь триумфа, свободы и страха. И этот запах, судя по всему, ударил им в голову: отталкивая друг друга, они поддевали носами подол ее серо-зеленого платья.

— У собак хороший вкус, — заметил Гарсиа. Он усадил ее на заднее сиденье «роллс-ройса». — Куда едете? — спросил он. — На восток? На запад? Платформа один или два?

— Все равно, — сказала она. — Посадите меня в какой-нибудь поезд, и дело с концом.

Он догадался, что она плачет. Покосившись через плечо, он увидел, как вздрагивают ее толстые плечи.

— Я не могла иначе, — сказала она. — У меня не было другого выхода. Или они, или я.

— Я присмотрю за ними, — пообещал Гарсиа, пообещал не для красного словца. — Звоните в любое время — буду держать вас в курсе дела.

— Спасибо, Гарсиа.

— Хотите, чтоб он вернулся к вам? — спросил он. Он полагал, что она скажет да. Мужчинам вообще с трудом верится, что женщины могут без них обойтись.

— Да, — сказала Руфь, — но только на моих условиях.

— Это на каких же?

— Ну, это отдельный разговор, — сказала Руфь и надолго замолчала.

Она села в поезд, идущий на восток. Невероятно высокая, невероятно толстая женщина с перепачканным лицом, воспаленными глазами, облаченная в серо-зеленое бесформенное платье, и с черным полиэтиленовым мешком для мусора, перекинутым через плечо, в который были уложены кое-какие ее пожитки.

— Почему эта тетенька такая странная? — спросил маленький мальчуган, усевшись напротив Руфи.

— Тише, тише! — цыкнула на него мать и увела его в другое купе.

15

Мэри Фишер воздвигла вокруг себя башню и скрепила камень банкнотами и стены изнутри выложила краденой любовью, но этого еще недостаточно для неуязвимости. У нее есть мать.

Миссис Фишер живет в доме для престарелых. Я знаю об этом, потому что каждый месяц старухе отпускается определенная сумма, и всякий раз возникают сложности с освобождением от налогов тех денег, что тратятся на «гостинцы» — бутылка хереса раз в неделю и четыре пачки шоколадного печенья. Документов набралась уже пухлая папка.

Боббо всегда интересовали мельчайшие детали и подробности — в чем, в чем, а в этом он толк понимает. Да и Мэри Фишер не отстает. Вон как ловко Боббо проводит языком по левому соску Мэри Фишер — раз-раз, слева направо, — и она от удовольствия аж тихонько постанывает.

Но сейчас мне нужно время, нужна передышка. Скоро я приду в себя, но пока мне еще больно. Дьяволица зализывает рану — сна уползла в свое логово и слышит, как снаружи топает ножищами прожорливое чудище — материнство.

Я должна заставить себя относиться к душевной боли, как к физической. Должна постоянно помнить, что время лечит все: как срастается перелом, так затянется и рана в сердце. Даже уродливых шрамов никто не увидит — рана-то внутренняя, снаружи незаметно.

Я женщина, приучающая себя к разлуке с собственными детьми. Я змея, сбрасывающая кожу. И то, что мои дети, Никола и Энди, может быть, не самые симпатичные дети в мире, ровным счетом ничего не меняет. Ребенок есть ребенок, а мать есть мать. Я корчусь и извиваюсь от боли, от вины, хотя прекрасно знаю, что чем спокойнее я буду, тем быстрее исцелюсь, сброшу старую шкуру и, уже обновленная, снова войду в мир.

Я тоскую по ним гораздо сильнее, чем они по мне — в этом у меня сомнений нет. Они для меня — смысл жизни; я же нужна им лишь для того, чтобы удовлетворять их все возрастающие потребности — для того же в свое, время нужна была дочери старая миссис Фишер.

16

Джеффри Тафтон всегда останавливался в этой дешевой туристской гостинице — три раза в год он приезжал в город и методично обходил все фирмы, предлагая им приобрести новые информационные системы. Было время, когда его посылали в разные страны — работа та же, только масштаб иной: тогда он заключал сделки на десятки, а то и на сотни тысяч долларов. Но потом вдруг что-то случилось: то ли он кому-то не понравился, то ли стал допускать промахи, а может, всему виной его жена — не хотела соблюдать светские правила, никогда не пыталась стать «своей» в кругу его сослуживцев; и пока он терялся в догадках, ему все реже предлагали лететь самолетом и приходилось все чаще трястись в поезде, да и по службе его не продвигали, а между тем инфляция сжирала чуть не весь его заработок. В общем, по его нынешним меркам, эта гостиница еще не самое плохое место, и выпить можно тут же, в баре, списав расходы на счет фирмы.

В этот день ему исполнилось пятьдесят один, и не с кем было даже отметить такую дату, хотя, с другой стороны, не ахти какое событие. Он взвесился и с удивлением обнаружил, что стал тяжелее на целых пять килограмм. Это бы еще полбеды, но его замучил конъюнктивит — один глаз беспрерывно чесался, слезился и выделял какую-то гнойную мерзость. Врач высказал предположение о возможной нервной природе недуга, отчего он окончательно пал духом. Хорош, нечего сказать — страшный, толстый никчемный мужичонка. Он сидел в углу бара, больным глазом к стене, пил и наблюдал, как его собратья-коммивояжеры «снимают» девочек, которые затем и наведывались сюда, и ясно понимал, что у него самого шансов нет. Его глаз для них все равно что стоп-сигнал. Будь ты просто не первой молодости или толстобрюх, они и бровью не поведут, разве только таксу увеличат; другое дело — кожная сыпь, красные, воспаленные глаза, болячки на губах. Тут они начинают не на шутку нервничать. Может, и правильно. В глубине души он был даже рад этому, поскольку ему бы не хотелось изменять жене, хоть она и подпортила ему карьеру, — правда, рад он был только отчасти, потому что недавно она сама устроилась на работу и стала получать чуть ли не больше мужа, лишая его жизнь осмысленности, отнимая у него последнее утешение — думать, что ее благополучие целиком зависит от него.

Он увидел, как в бар вошла Руфь. Ей пришлось нагнуть голову, чтобы не задеть ею за полукруглый псевдотюдоровский свод над входом. Она была одета в белый брючный костюм из какой-то блестящей ткани, и все глаза мгновенно на нее уставились, и по бару пронесся вздох изумления, и одна из девочек — та еще «девочка», лет этак под пятьдесят, судя по голым до плеч рукам, даром, что волосы на голове были собраны в хвост, — громко прыснула. Толстяк, сидевший по соседству с Джеффри, доверительно шепнул ему: «На такую не всякий польстится. Видать, у нее особая клиентура. Небось извращенцев обслуживает, точно вам говорю».

Джеффри стало жалко эту неуверенно озиравшуюся по сторонам великаншу, и он пересел на стул рядом с ней и заказал ей выпивку. Он полагал, что спасает ее от унижения. Трудно было рассчитывать, что она не заметит его больной глаз.

— Плохо дело, — сказала она, приглядевшись повнимательнее. — Золотом потереть не пробовали?

— Нет, — удивился он. — А что, помогает?

— Помогает, — сказала она. — Собственно, надо не тереть, а катать. Чтобы все зло выкатилось наружу.

И она показала ему, как это делается: сняла с пальца обручальное кольцо и немного покатала его по воспаленному глазу. Ощущение от гладкого отполированного металла было удивительно приятное, и вскоре глазу стало легче.

— Да, действительно, — начал он, — но я что хочу сказать — я ж не злодей какой-нибудь. Я, конечно, понимаю, что вид у меня не очень, но это же только глаз. Сам-то я человек безобидный. Нет, правда.

— Наверно, есть что-то, чего вам не хочется видеть, так я думаю, — сказала она. У нее самой глаза были лучистые, прекрасные. Временами в них мелькал красноватый отблеск, по-видимому, от светильников с красными абажурами. Так он решил. Он перевел взгляд на других девиц, и ему показалось, что все они — тени, что еще немного, и они просто исчезнут. Потом он снова посмотрел на Руфь — она была словно высечена из гранита, просто перед окончательной отделкой скульптор вышел перекусить, да так и не вернулся. Ее монументальность действовала на Джеффри успокаивающе.

— Откровенно говоря, — сказал он, — мне теперь все кажется каким-то нереальным. Разве такой представлял я свою жизнь? А мне ведь сегодня стукнуло пятьдесят один. Поздно начинать все сначала.

Она ничего на это не сказала, только протянула ему кольцо.

— Возьмите, еще пригодится.

— Но ведь это ваше обручальное кольцо!

Она пожала плечами. Он ощупал глаз. Опухоль стала гораздо меньше, и зуд уже не был таким невыносимым.

— Думаете, золото помогло? — спросил он.

— Ну, конечно.

Он знал, что золото тут ни при чем. И он вдруг почувствовал безмерную радость, легкость освобождения и признательность. Ему почудилось, что произошло нечто невероятное — его избавили от недуга, которого он в себе даже не подозревал; а имя недуга — утрата веры.

Он заплатил бармену за бутылку шампанского и вместе с бутылкой и Руфью отправился наверх в свой номер. Кто-то — может, даже не один — гаденько захихикал им вслед, но ему было на это наплевать.

— Внешность — дело десятое, — сказал он.

— Не думаю, — сухо ответила она. Ей хотелось, чтобы все происходило в темноте и под одеялом, и он ничего не имел против. Когда-то и у него с женой на заре их супружеской жизни все происходило именно так, но потом она пристрастилась к чтению дорогих журналов для женщин и в один прекрасный день решила, что секс, нагота и разные физические недостатки — это не то, чего следует стесняться. Тогда он подумал, что это не честно и не по-товарищески, но промолчал. У жены было красивое тело, а у него нет. Кроме того, жена под влиянием, вероятно, тех же журналов, стала отдавать предпочтение оральному сексу и весьма замысловатым позициям, и это еще больше смущало его. Руфь же просто лежала под ним, и, в конечном счете, может, это совсем неплохо? Она рассказала ему, что муж сердился на нее за неизобретательность, но что она могла с собой поделать?

Он прожил в гостинице целую неделю и оплатил гостиничный счет Руфи за все эти дни. Наутро в понедельник глаз совершенно прошел, и больше болезнь не возвращалась. Руфь была сама покладистость и сговорчивость — на нее словно нашло какое-то оцепенение. О себе она почти не говорила, да он ее ни о чем и не спрашивал.

Как-то он проснулся среди ночи и увидел, что она плачет.

— Что с тобой? — спросил он.

— Я плачу, потому что вспомнила о подруге. Мы с ней жили по соседству. Вообще-то с соседями у меня отношения не ахти, а вот с ней мы дружили по-настоящему. Она умерла три года назад. Но я до сих пор ее вспоминаю. Она покончила с собой.

— Из-за чего?

— Поссорилась с мужем. Ее звали Баблз, у них было двое детей. Он ударил ее, и она страшно обиделась. Взяла и ушла жить к своей матери, а его оставила с детьми, хотела его проучить — ей все твердили, что давно пора: он вечно приходил домой в стельку пьяный. Но он, недолго думая, привел в дом подружку, чтоб та присматривала за детьми, и она моментально от него забеременела, и когда Баблз надумала возвращаться, место было уже занято. Тогда она выпила бутылку виски и наглоталась таблеток — мать нашла ее уже мертвую в комнате, той самой, где она спала, когда была маленькой девочкой.

— Что поделать, бывает. Тут даже винить некого.

— Ладно, — сказала Руфь, — дело прошлое. У каждой из нас своя судьба. Я не буду больше плакать, никогда не буду. Да и сейчас я плакала не столько по ней, сколько по себе самой, если уж говорить начистоту.

Он положил голову на ее пышную грудь и услышал замедленное биение ее сердца. Ему показалось, что еще никогда в жизни он не слышал, чтобы сердце билось так медленно. Он даже что-то произнес по этому поводу.

— У меня холодная кровь, — сказала она. — Поэтому она течет так медленно. Да, холодная кровь, и с каждым днем она становится все холоднее и холоднее.

Его вдруг осенило, что они могли бы и дальше быть вместе, что он мог бы уйти от жены — скорее всего, жена была бы этому только рада, — и такие долгие, темные, благопристойные ночи продолжались бы всегда, но она сказала нет. У нее слишком большие планы.

— Какие планы? Какие могут быть планы у женщины?

Она рассмеялась и сказала, что собирается бросить вызов самому Господу Богу. Люцифер однажды попытался это сделать и потерпел поражение, но ведь он мужчина. А она женщина, и в этом ее преимущество.

17

В понедельник утром, совершенно исцеленная, Руфь встала с гостиничной кровати, навсегда распрощалась со своим теперь уже вполне ясноглазым любовником и отправилась на городскую окраину. Она остановилась у входа в большой особняк со множеством окон (некоторые были зарешечены), утопавший в зелени. Кусты вокруг него были посажены в строгом порядке — все одинаковой породы, из самых неприхотливых.

Руфь позвонила в звонок с табличкой «Для посетителей». Дверь открыла сама миссис Трампер. Ей было немногим за пятьдесят, лицо испещрено красными пятнами от лопнувших кровеносных сосудов. Мощная челюсть, недобрый взгляд, расплывшаяся талия. Большинству ее подопечных она казалась дородной, Руфи она показалась чуть ли не маленькой.

— Вам кого? — спросила миссис Трампер, не слишком дружелюбно, но и не чересчур враждебно, чтобы не попасть впросак: на прошлой неделе одна старушка померла, и ее комната до сих пор пустовала. Кто знает, может, у этой великанши имеется подходящая мамаша, которую ей желательно пристроить, может, даже не просто подходящая, а почти идеальная — скажем, с признаками преждевременного маразма, но пока еще не страдающая недержанием. Государственная дотация на уход за такими больными часто выражается в довольно приличной сумме, причем считается, что диагноз «старческий маразм» автоматически предполагает недержание, и за это платят отдельно, независимо от состояния — конкретного больного.

— Миссис Трампер? — осведомилась Руфь.

— Да. — Миссис Трампер затушила сигарету, опасаясь, как бы гостья не оказалась представительницей местных органов здравоохранения. Во-первых, у нее был крупный, волевой подбородок, а во-вторых, — миссис Трампер по опыту это знала, — если у женщины на лице волосатые родимые пятна и она ничего по этому поводу не предпринимает, такая женщина, как правило, обладает непоколебимой уверенностью в собственном превосходстве. Люди этого сорта часто занимают инспектирующие должности — выискивают недостатки у других.

— Если не ошибаюсь, вам требуется помощница с постоянным проживанием? — сказала Руфь, и миссис Трампер, взглянув на затушенную сигарету, решила, что ее еще можно будет докурить. Она провела Руфь в свой кабинет. Конечно, ей требовалась помощница — обслуживающего персонала всегда не хватало. Старых больных людей вообще гораздо больше, чем готовых ухаживать за ними молодых и сильных.

Руфь сказала, что до последнего времени жила на севере страны, недавно овдовела и имеет опыт по уходу за престарелыми.

У миссис Трампер и в мыслях не было проверять, насколько все это соответствует действительности. Кандидатура ее вполне устраивала: сразу видно, что сильная — а это первое требование для такой работы, и опрятная — у посетителей останется благоприятное впечатление. Честность тут особой роли не играла, поскольку при всем желании красть у постояльцев было почти нечего — в этом возрасте людям незачем обременять себя лишним имуществом, а главное, дай им волю, так через пару дней у них в комнатах черт ногу сломит.

Миссис Трампер провела Руфь по всему зданию, по пути объясняя, в чем будут состоять ее обязанности и как вообще поставлена работа в Рествуде — именно так называлось это заведение. Вдоль переднего фасада, в одноместных комнатах с окнами в сад, размещался наиболее привилегированный контингент — те, кого поместили сюда состоятельные родственники. Была тут даже одна титулованная старушенция, которой надлежало уделять особое внимание, потому что ее присутствие благотворно сказывалось на престиже Рествуда; сей даме была выделена персональная ванная. В задней части здания, в двух-, трех- и четырехместных комнатах проживали родственницы из семей победнее. Недельная плата за проживание в Рествуде троекратно превышала размеры пенсионного пособия, так что в целом это было более или менее элитарное заведение.

— А, старичье есть старичье, — сказала миссис Трампер. — Вся эта элитарность — чистая блажь. Не позволяйте им садиться себе на голову. Построже с ними, построже! Помните: это те же дети. Вам приходилось иметь дело с детьми?

— Приходилось, — ответила Руфь.

— Тогда все будет в порядке, — заверила ее миссис Трампер. — Заметите мокрую простыню, запах — немедленно мне докладывайте. И учтите, они все жутко хитрые: доходит до того, что могут уволочь мокрый матрас на улицу, лишь бы их не застукали — и такое бывало! Ну, да от меня не утаишь, это уж дудки!

— Не утаишь чего? — спросила Руфь.

— Недержания! — сказала миссис Трампер.

Если пациентка начинает мочиться в постель, значит, ей пора расставаться с Рествудом, пояснила миссис Трампер.

— Наверное, им здесь очень нравится, — заметила Руфь, — если они идут на такие ухищрения, чтобы только остаться.

— Да, — согласилась миссис Трампер. — Что правда, то правда. Сказать по совести, я иногда слишком долго терплю, а не надо бы, себе же во вред. Уж больно у меня сердце доброе, вот сама себя и наказываю.

Комнату Руфи выделили крохотную, да и кровать оказалась коротковата, и жалованье положили всего 85 долларов в неделю. Миссис Перл Фишер, мать Мэри Фишер, жила в одной из задних комнат с Руби Айвен и Эстер Свит.

— Какие чудесные у вас у всех имена, — сказала Руфь, когда на следующий день рано утром принесла им в комнату чай, пробудив их от тяжелого наркотического забытья. Приходящий доктор назначал пациенткам валиум и могадон — как средство от депрессии и бессонницы, причем дозы прописывал лошадиные. А что ему еще оставалось? Он искренне полагал, что чем меньше старушки будут понимать, где они находятся, тем для них же лучше. Ведь деваться им все равно некуда.

Миссис Фишер, миссис Айвен и миссис Свит такое начало удивило и обрадовало, и с той поры они стали считать Руфь своим другом. В их глазах весь обслуживающий персонал Рествуда распадался на два лагеря — стан друзей и стан недругов. Миссис Трампер была типичным недругом. Она постоянно вынюхивала и выслеживала, чтобы, не приведи Господи, не упустить момент, когда кто-то из ее подопечных намочит постель — провинившегося немедленно выгоняли вон, в безжалостные руки родственников, а там жди-дожидайся, пока они подыщут какой-нибудь дом престарелых, где бы для подобных случаев была предусмотрена регулярная смена белья. Но таких заведений — кого хотите спросите — просто не существует на свете. И, значит, все, приехали. Дорога под названием «жизнь» в этом месте утыкается в тупик.

Руфь подбадривала и поглаживала, переворачивала и причесывала, подтирала и поливала дезинфицирующим составом — и так продолжалось примерно с неделю, после чего она как-то раз между прочим обмолвилась миссис Фишер, что знает ее дочь, Мэри, но миссис Фишер лишь посмотрела на нее бессмысленным взором и никак не прореагировала. Руфь стала давать ей вместо валиума витамин В, а вместо могадона витамин С и спустя еще неделю вновь завела этот разговор.

— Говорите, знаете ее? Хм, интересно, — проговорила миссис Фишер. — Но вообще-то я сомневаюсь, что кто-то знает Мэри, а меньше всех — ее мать, то есть я. Ну, так как она?

— У нее все прекрасно, — сказала Руфь. — Недавно завела нового любовника.

— Фу, мерзость какая, — прокомментировала миссис Фишер. — Да она просто сучонка — у нее вечная течка. Всю жизнь она такая была. Я-то ее давным-давно раскусила. Ей самое место на помойке, уж я знаю, что говорю — сама оттуда.

Она в сердцах плюнула. Помотала головой, собирая побольше слюны, — и плюнула. Плюнула аж в самый дальний угол комнаты, поверх коек миссис Айвен и миссис Свит, которые, в отличие от нее, были типичные божьи одуванчики. От этой выходки они и вовсе оробели. Руфь вытерла со стены плевок. Слюна была жидкая, водянистая, точно белок залежалого яйца.

— Она ведь и мне свинью подложила, — продолжала солировать миссис Фишер. — Увела у меня кавалера. А кавалер-то был, между прочим, богатенький. Я была вполовину его моложе, а она, выходит, в четверть — вот и обработала его в два раза быстрее. Старый пень! Поделом ему. А еще социалист!

Поощряемая Руфью, миссис Фишер начала потихонечку вставать с кровати и даже передвигаться при помощи металлической рамы — ходунка. К концу месяца миссис Фишер уже могла ходить без опоры, а еще через неделю-другую самостоятельно спускалась по лестнице.

— Хотите лишних неприятностей себе на голову? — сказала миссис Трампер. — Нет, конечно, посетители будут в восторге; еще вчера бабка шевельнуться не могла, а сегодня ишь как скачет, не унять. Только ведь, с другой стороны, всем спокойнее, когда они лежат себе и не рыпаются, разве нет?

Руфь кормила миссис Фишер бобами, и яблоками, и шинкованной капустой, и неполированным рисом-падди, и мало-помалу старуха перестала жаловаться на рези в желудке. Она то и дело рыгала и пукала, и миссис Айвен и миссис Свит стали проявлять беспокойство.

— Вам нужна отдельная комната, — говорила ей Руфь. — Вы теперь не лежачая, и у вас есть право на дополнительную площадь.

Она же в общем виде изложила миссис Фишер содержание требуемого письма. Для миссис Фишер было полным откровением узнать, что у индивидуума есть какие-то права. Она привыкла считать, что каждый урывает, что может, в этом по большей части враждебно настроенном мире. Новые идеи невероятно пришлись ей по душе, и она принялась рьяно воплощать их в жизнь.

— Я имею право на две порции бекона, — заявляла миссис Фишер, расхаживая взад и вперед по коридору. Человек имеет право не страдать от голода. — Или: — Вот захочу и буду принимать ванну два раза в неделю — мое право! — Или: — После всего, что я сделала для этой страны, неужто я не заслужила права на резиновое кольцо под зад, чтоб нормально спать ночью? — Или: — Любая мать имеет законное право плевать, пукать, сморкаться в два пальца, когда и сколько ее душе угодно. — И одобрительное ворчание и мычание эхом проносилось по палатам, и отголоски его бывали даже слышны в общей комнате, где ходячие больные сидели вдоль стен в пластиковых креслах и глядели в телевизор: там на экране что-то мелькало, что-то, чего они не понимали, поскольку не имели ни сил, ни желания что-либо понимать.

Посетители, прежде такие сговорчивые и за все благодарные, вдруг стали без конца чего-то требовать: то подавай им дополнительные подушки, то блюдца к чашкам, то воду в вазах неплохо бы менять почаще, особенно в сезон георгинов.

— Ишь какие привередливые! Ну и держали бы своих старух при себе, ухаживали бы за ними по всем правилам, верно? — вопрошала миссис Трампер, обращаясь к стакану с джином. — А то сбагрили их на мою голову, а теперь еще чем-то недовольны.

Миссис Трампер отдавала себе отчет в том, что все неприятности начались с появлением Руфи, и она разрывалась между желанием немедленно уволить ее и беспокойством, удастся ли найти замену: все-таки Руфь была на редкость сильная, чистоплотная и работящая. Кроме того, она побаивалась Руфи — уж больно здорова. Ей бы ничего не стоило раздавить миссис Трампер, как козявку. И ее глаза так странно сверкали.

Миссис Фишер потребовала отдельную комнату.

— На какие, интересно, шиши? — ехидно поинтересовалась миссис Трампер. — Ваша дочь и так присылает тютелька в тютельку. К старикам ведь как относятся? С глаз долой, из сердца вон. Так-то, миссис Фишер. Я этого нагляделась во как! Правда и то, что каждый под конец получает, что заслуживает. Вначале все зависит от удачи, но в конце воздается по справедливости. Выходит, вы, миссис Свит и миссис Айвен друг друга стоите.

Она любила эдак слегка пошутить со своими подопечными. Впрочем, они, как правило, все равно ничего не понимали. Иногда миссис Трампер чувствовала себя бесконечно одинокой.

— А я возьму и напишу дочери! — заявила миссис Фишер.

— Не напишете, — возразила миссис Трампер. — У вас нет ее адреса.

— А вот и есть! — сказала миссис Фишер. — Так что заткнись и не вякай! — В действительности она выразилась еще грубее и определеннее, недаром она говорила Руфи, что сама вылезла из помойки.

И миссис Фишер написала дочери письмо. Руфь ей диктовала.

Милая моя Мэри! Что-то ты меня совсем забыла, уж не помню, когда навещала. Я понимаю, ты у нас человек занятой, но иногда не грех было бы вспомнить о тех, кто тебя вырастил и помог встать на ноги. Мне легче было бы стерпеться с моей горькой судьбой, если бы ты подсобрала денег и заплатила бы миссис Трампер за отдельную комнату для меня, с телевизором. Тогда мне было бы не так тоскливо тут одной, ведь ко мне никто не приходит. Желаю всего самого доброго тебе и твоим близким и поцелуй от меня милых крошек.

Любящая тебя мама,

Перл.

— Но у нее же нет никаких «крошек», — возразила миссис Фишер.

— Раньше не было — теперь есть, — сказала Руфь.

— Ну и дела! — удивилась миссис Фишер. — Вот ведь сучка скрытная! Мать всегда обо всем узнает последней!

Но, судя по всему, дальнейшие подробности ее ничуть не интересовали.

Руфь самолично отправила послание миссис Фишер, потому что с почтой все время случались разные накладки и письма где-то терялись. Вскоре пришел ответ: Руфь подняла письмо с коврика под дверью — благоухающее духами, написанное изящным, мелким почерком Мэри Фишер. Из него явствовало, что изыскать дополнительные средства не представляется возможным. Одновременно Мэри Фишер выражала искреннюю надежду, что ее мать пребывает в полном здравии и всем довольна. Ей, Мэри, несладко приходится в последнее время: что поделать, инфляция — работаешь за двоих, а получаешь вполовину меньше, чем прежде, и нужно еще ухитряться прокормить столько ртов! Она даже хотела попросить маму войти в ее положение и несколько снизить оговоренную ранее недельную норму хереса. Ах, с какой бы радостью она поменялась с ней местами и жила бы себе тихо-мирно, как живет сейчас ее дорогая, любимая мамочка.

— Бедняжка! — вздохнула Руфь. — Ваша дочь, как видно, совсем выбилась из сил. Надо бы ей помочь, миссис Фишер. Вы сами-то как считаете? Разве матери не естественнее быть подле дочери в трудную для нее минуту — конечно, если силы позволяют?

Но миссис Фишер вместо ответа лишь поудобнее устроилась на своих мягких новых подушках, включила телевизор и, посмотрев на Руфь как-то искоса, пробормотала что-то насчет того, что у Руфи небось свой интерес на уме, но она ей верит, хоть и не понимает пока, что к чему. Только пусть знает: она к дочке жить не поедет.

И тут она вспомнила о некой сестре Хопкинс, которая хорошо к ней относилась, но потом получила какое-то наследство и ушла из Рествуда. С тех пор миссис Фишер считала, что ей лучше лежать в кровати и не рыпаться.

— Эта самая сестра Хопкинс, — говорила миссис Фишер, — росточком не вышла, зато была поперек себя шире и силищи в ней было дай Бог каждому. Ну, ты-то любого за пояс заткнешь — вон какая здоровая! Это хорошо; при такой работе, как здесь, очень даже полезно.

— И куда же она потом подевалась?

Сестра Хопкинс перешла работать в психушку для уголовников, объяснила ей миссис Фишер, а там весь персонал такой, что она своим видом никого не удивит. Вот бы Руфи с ней познакомиться — они бы поладили, как пить дать. Добрый друг — тоже не последнее дело. Но, как хотите, а с дочкой она жить не будет. Чего ради она должна идти на поводу у этой сучонки?

— Ну-ну, надо уметь прощать. Для начала вы могли бы просто погостить у нее, разве это так трудно? Сели в поезд да поехали — повидаетесь, посмотрите, что да как.

— Стара я разъезжать.

— Да вам всего только семьдесят четыре. Не о чем говорить!

— Ну, может, и съезжу, — сдалась миссис Фишер. — Как-нибудь в воскресенье, днем.

— В поезд я вас посажу, — сказала Руфь. — И обратный билет куплю, и предупрежу по телефону, чтоб слуга вас там встретил.

— Слуга?! — изумилась миссис Фишер. — Э-э, да меня, похоже, водят за нос!

— Похоже, похоже.

— От меня правды не утаишь! — заявила миссис Фишер. — Я ее насквозь вижу. Живо выведу на чистую воду!

И вот в воскресенье утром Руфь высыпала из пузырька безобидные витамины, которыми она потчевала миссис Фишер, и вновь заменила их таблетками валиума и могадона. Затем, пока миссис Фишер обедала в столовой, Руфь вылила содержимое ночного горшка миссис Айвен на кровать миссис Фишер и внесла в комнату вазу с увядшими георгинами, чтобы, пусть ненадолго, отбить все прочие запахи. Вскоре после этого миссис Фишер, наряженная в свое лучшее зелено-фиолетовое с грязно-черными разводами платье, была посажена в поезд, и Руфь вручила ей билет до ближайшей к Высокой Башне станции.

После чего она вернулась в Рествуд и из кабинета миссис Трампер позвонила Гарсиа — предупредить о визите матери миссис Фишер и попросить встретить ее на станции. Отрапортовав все это официальным голосом, она повесила трубку прежде, чем Гарсиа успел сообщить суть дела Мэри Фишер и спросить, какие будут распоряжения.

Руфь села в кресло возле телефона и стала ждать, когда раздастся звонок — ждать пришлось недолго. Из трубки рвался голос Мэри Фишер. Не дав себе труда выяснить, с кем она говорит и тот ли это, кто ей нужен, она разразилась гневной тирадой, и голос ее звучал на октаву выше обычного.

— Этому просто нет названия, миссис Трампер! — кричала Мэри Фишер. — Начать с того, что сегодня вечером даже нет обратного поезда. Во-вторых, меня обязаны были предупредить по крайней мере за неделю, и, в-третьих, вы вообще соображаете, Что делаете? Отправлять беспомощную, ничего не смыслящую старуху одну на поезде куда ей вздумается! Да с ней Бог знает что может случиться!

— Это не миссис Трампер, — уточнила Руфь, изменив голос и придав ему интонации безукоризненной вежливости, — но в данный момент я ее замещаю. Миссис Трампер сейчас на похоронах. Если, как вы говорите, сегодня нет вечернего поезда, то правильнее всего будет оставить вашу мать у себя и проводить ее обратно завтра утром. Мы не имели возможности предупредить вас заранее по той простой причине, что ваша матушка сама нас ни о чем не предупредила. Она живой человек и к тому же полноправный член общества, а не почтовая бандероль, и никто не может запретить ей ехать, куда ей угодно. И напрасно вы думаете, что она ничего не смыслит. В последнее время состояние ее намного улучшилось, и все мы от души за нее рады. Ну, а вам, как дочери, это должно быть приятно вдвойне.

Мэри Фишер молча повесила трубку, поняв, что имеет дело с равным противником и дальнейшие пререкания ни к чему не приведут. Руфь осталась ждать у телефона. Раздался звонок. Гарсиа сообщил, что миссис Фишер вернется в Рествуд завтра утренним поездом, и просил послать кого-нибудь встретить ее на вокзале.

— Разумеется. Но, вы понимаете, расходы на такси придется записать на счет миссис Фишер.

Она приготовилась ответить еще на один звонок и немного поспорить относительно того, кто должен платить за такси, но телефон молчал.

Миссис Трампер вернулась с похорон миссис Свит в половине седьмого. С тех пор как миссис Фишер, присоединившись к ходячим, все чаще и чаще покидала комнату, миссис Свит стала таять на глазах. Очевидно, для поддержания жизненных сил ей требовалась сбалансированная диета из неприязни, отвращения и злобного бессилия. Одного лишь хлеба насущного ей было явно недостаточно. Этим наблюдением миссис Трампер поделилась с Руфью, когда открыла дверь своего кабинета и обнаружила ее у телефона, причем в голосе ее слышался упрек.

— Неважно, сколько ты живешь, — сказала на это Руфь, — важно как.

— Да-да, все понятно, — сказала миссис Трампер. — Но в результате я имею незанятую койку и подозрительно высокий процент смертности. Кому это понравится?

Руфь известила миссис Трампер о том, что миссис Фишер, по настоянию ее дочери, отпущена к ней до следующего утра.

— Да пусть делают, что хотят, — махнула рукой миссис Трампер, — лишь бы компенсации не требовали. Кстати, сама я ничего не имею против этой старой грымзы — наоборот. Она хоть не такая зануда, как остальные. В заведениях вроде нашего недолго и помереть со скуки. И ведь мрут, что интересно! Взять эту миссис Свит — наглядный пример. Ладно еще матрас в приличном состоянии оставила. И на том спасибо.

— Да, кстати, — сказала Руфь. — Я подумала, что пора вам сообщить: в последнее время у миссис Фишер кровать что-то сыровата.

— Сыровата?! — взвизгнула миссис Трампер. — Точнее!

— Мокрая.

— Все ясно — недержание! — поставила диагноз миссис Трампер, и все ее недавнее расположение к миссис Фишер как рукой сняло — она немедленно вскочила с кресла, настроенная действовать самым решительным образом.

— Если то, что вы сказали, подтвердится, — говорила она, грозно устремляясь вверх по лестнице, — значит, дело принимает серьезный оборот. Но я обязана лично все проверить. Чтоб потом не говорили, будто в Рествуде с кем-то обошлись бессовестно или бессердечно.

Миссис Трампер ощупала и обнюхала матрас миссис Фишер.

— Такое за один-два раза не устроишь, в чем в чем, а в этом я разбираюсь. Когда это началось?

— Наверно, с месяц тому назад, — сказала Руфь. — Я не хотела вам говорить, жалела миссис Фишер. В сущности, она ж не виновата.

— Вы уволены! — заорала миссис Трампер, бурля и клокоча от праведного гнева. — Полюбуйтесь, во что превратился матрас!

Матрас действительно был мокрый насквозь. С недавних пор Руфь вместо хереса стала приносить миссис Фишер пиво, не очень крепкое, зато в изрядном количестве.

Миссис Трампер позвонила Мэри Фишер и объявила, что миссис Фишер ни на каких условиях не может быть принята назад в Рествуд — ни завтра, ни вообще когда-либо. Рествуд — это пансионат для престарелых, а не богадельня для выживших из ума старух, которые к тому же мочатся под себя.

— Иными словами, вы желаете повысить плату за необходимость чаще менять белье и всякое такое, — сказала Мэри Фишер. — Я, конечно, заплачу, выбора у меня нет. Но это чистой воды вымогательство.

— Вы, наверное, меня не поняли, — сказала миссис Трампер. — Просто всему свой срок. Недаром говорят: до поры у норы, а в пору — в нору. Вот так и ваша матушка, мисс Фишер, — видно, пришла ей пора заползать в свою нору. Обратно я ее не приму.

— Но что же мне с ней делать? — захныкала Мэри Фишер.

— То же, что делала с ней я на протяжении последних десяти лет, — ответила миссис Трампер. — Ухаживать за ней и мириться с ее присутствием.

— Но у меня нет никаких специальных навыков.

— А этого и не понадобится. Все, что ей нужно от вас — это ВЛЗ.

— Что это? Какой-то новый препарат? — Впервые за время разговора в голосе Мэри Фишер зазвучали нотки надежды.

— Это Внимание, Любовь и Забота, — просветила ее миссис Трампер с коротким смешком, который не дала себе труда подавить.

После непродолжительного молчания Мэри Фишер, которой, кстати, предстояло оплатить этот разговор, сказала:

— Но мы с Боббо собирались ехать отдыхать.

— Вот и возьмите ее с собой. Перемена места, новые люди — она будет довольна.

— Не мелите чепухи, — рассердилась Мэри Фишер.

— Ну, значит, оставайтесь дома, — посоветовала миссис Трампер. — Хотите знать, сколько времени у меня не было отпуска? — И она поудобнее устроилась в кресле, прижимая одной рукой трубку к уху и приготовившись выслушать то, что она называла про себя «речитативом отчаявшегося родственника». Свободной рукой она ловко открыла бутылку джина и немного налила себе для бодрости. Мэри Фишер, наконец, поняв, что ей не удастся уговорить миссис Трампер подержать у себя мать еще какое-то время, попросила назвать адреса домов для престарелых, куда можно было бы поместить страдающего недержанием пациента.

— Нет таких! — с триумфом объявила ей миссис Трампер. — Можно попробовать обратиться в одно-два места, но, не говоря уже об очень серьезной сумме, которую вам придется выложить, вы будете ждать и ждать — у них там очередь на пять-десять лет вперед.

В трубке послышались безудержные рыдания Мэри Фишер. Вполне довольная собой, миссис Трампер на этом разговор завершила. Она поднялась в комнату Руфи сообщить ей, что та восстановлена на работе, но Руфь уже укладывала вещи.

18

Мэри Фишер живет в Высокой Башне и много думает о том, что же такое любовь. Ей уже не кажется, что тут все так просто. Звезды по-прежнему исправно водят по небу хоровод, приливы сменяются отливами, и соленые брызги разбиваются об огромные прочные стекла, но взор Мэри Фишер обращен в глубины собственной души; все, что ее окружает, уже не доставляет ей былой радости. Да что говорить: ей сейчас столько дела до красот природы, что пересели ее в Совиный проезд — да и вообще куда угодно, — она бы и не заметила.

Мэри Фишер живет в Высокой Башне с двумя детьми, зловредной старухой-матерью, вконец запутавшимся любовником и мрачно-недовольным слугой. У нее такое чувство, что они едят поедом ее живую плоть. От шампанского у Мэри Фишер теперь то и дело случаются неприятности с желудком: вместо того, чтобы, как раньше, смаковать каждый глоточек, она залпом опрокидывает бокал, готовя себя к очередному семейному катаклизму.

Семгу Боббо находит чересчур соленой — у него наблюдается склонность к гипертонии, — и хотя Мэри Фишер пытается втолковать ему, что к семге нельзя относиться как к обычной пересоленной пище, он стоит на своем, и ему неприятно, когда она с аппетитом поглощает то, от чего он сам должен воздерживаться. На столе у них все чаще появляются сэндвичи с тунцом — как у всех нормальных людей.

Мэри Фишер пристально вглядывается в любовь и видит, как все тут сложно и запутанно. Взять хотя бы то обстоятельство, что она попала в мучительную сексуальную зависимость от Боббо — такого рода отношения нередко связывают лучшую подругу героини с героем в романах, сочиненных самой Мэри Фишер, когда вся история только начинается и героя с героиней еще не пронзило возвышающее душу чувство подлинной любви друг к другу, после чего лучшей подруге надо срочно уходить со сцены, или кидаться под поезд, по примеру Анны Карениной, или травиться мышьяком, как мадам Бовари. Такова участь лучших подруг. Но Мэри Фишер не чья-то лучшая подруга; она сама главная героиня своей судьбы — во всяком случае, ей хотелось бы так думать. Чем безраздельнее она владеет телом Боббо, тем она ненасытнее. Больше всего на свете она боится потерять его благосклонность: ради этого она готова терпеть что угодно — терпеть у себя в доме его детей, терпеть собственную мать; готова сама раньше времени превратиться в старуху! Его благосклонность означает еще одну счастливую ночь с ним. Рабская зависимость от секса — трагедия, и в жизни она не менее страшна, чем в книгах. Мэри Фишер понимает это, но что она может с собой поделать?

19

Боббо при всем желании не мог жениться на Мэри Фишер, потому что закон отказывался санкционировать его развод с женой, которую он физически не мог предъявить, но которой, с другой стороны, возможно, уже не было в живых. Вместе с тем закон не видел достаточных оснований для признания факта ее кончины и, как следствие этого, его вдовства. Руфь исчезла, обезумев от горя, утверждал Боббо, после того как он ее бросил, а их дом, в результате несчастного случая, сгорел. И теперь Боббо не желал слышать от Мэри Фишер никаких колкостей в адрес Руфи. Порой он даже сетовал на судьбу и жалел, что она вообще свела его с Мэри Фишер. Прожил бы он как-нибудь и без так называемой большой любви. Не то, чтобы он отказывался от этой любви или хотел ее зачеркнуть; просто в какие-то моменты он начинал понимать, что без нее было бы гораздо спокойнее.

И сама Высокая Башня была уже не та, что раньше. Дети оставляли отпечатки своих грязных пальцев на белой мебели и запускали футбольным мячом в намытые до блеска стекла, и лазили по спинкам диванов и ломали их, и растягивали стеганые покрывала и устраивали «прыжки на батуте», и без конца спотыкались о семейные реликвии. Энди, попытавшийся оседлать добермана, уронил старинные напольные часы, доставшиеся Мэри Фишер от двоюродного дедушки, и они разбились. Мэри Фишер рыдала.

— Это была единственная память о прошлом!

— Подумаешь — вещи! — заявил Боббо.

— Память о прошлом! Ну, уморила! — неожиданно подала голос старая, дурно пахнущая миссис Фишер. Ей снова стали регулярно давать предписанные врачом могадон и валиум, и теперь диагноз «недержание мочи» в полной мере соответствовал действительности. — Будто я не знаю, что твой первый муженек притащил их из лавки старьевщика. А тебе это и подавно известно, нечего прикидываться! Да и то сказать — твой! Ты ж у меня его и украла!

И прислуга злорадно хихикала, а Мэри Фишер, роняя слезы, сидела возле часов с раскуроченными внутренностями — что-то там еще дрожало и покачивалось, и жалобно звенело, что-то еще продолжало жить, как живет каких-то несколько мгновений тельце курицы, когда ей отрубили голову.

Но даже после этого Боббо не хотел позволить, чтобы детей как-то сдерживали, обуздывали — в общем, говоря его языком, ущемляли в правах. Он считал, что бедняжки и без того настрадались. Сам он ни в коей мере не чувствовал себя ответственным за выпавшие на их долю мытарства, но временами держался так, будто всему виной Мэри Фишер. Он стал вдруг невероятно заботливым отцом, с тех пор как они лишились матери.

— Здесь теперь их дом, — говорил он, — значит, и чувствовать они себя должны как дома. А ты их вторая мама — если не перед законом, то перед Богом.

И Мэри Фишер, у которой голова пошла кругом оттого, что губы его прильнули к ее уху, не смогла сказать: «Но я не об этом мечтала. Совсем не об этом!»

Девочка Никола умудрилась сломать великолепный музыкальный центр фирмы «Бэнг-энд-Олуфсен»: прислонилась — и готово. Мэри Фишер уже усвоила, что в таких ситуациях лучше не плакать, однако сдержать протяжного стона не смогла.

— Ничего, купишь новый! — отрезал Боббо. — В конце концов, ты можешь себе это позволить.

А могла ли она? Пытаться искусственно продлить век Высокой Башни и обеспечить там сносные условия для проживания теперь, когда маяк утратил свою изначальную роль — предупреждать моряков об опасных прибрежных скалах, — удовольствие не из дешевых. А ведь нужно платить и литературным агентам, и слугам, и машинисткам, и бухгалтерам — одним словом, содержать не только себя, но еще целую армию самых разных людей, которые пока что мирно покачиваются на волнах ее переменчивого и даже, вполне вероятно, временного успеха. Как любила приговаривать сама Мэри Фишер: «Я стою не больше, чем мой последний роман». А Боббо знал, что ее романы по большому счету не Бог весть чего «стоят», просто имеют коммерческий спрос — существенное различие, в котором она боялась себе признаться: ведь сегодня спрос есть, а завтра его может и не быть.

К тому же, если говорить о вкусах и привычках, то губа у нее была не дура. И пусть Боббо настоял на том, что вино он будет покупать на собственные деньги, для удовлетворения гастрономических претензий Мэри Фишер требовалось долларов сто, как минимум, если это был обычный легкий ужин, и раз в десять больше, если ожидались гости.

Правда, в последнее время гости случались все реже. Те, что нравились Боббо, не нравились Мэри Фишер, и наоборот. В такой ситуации лучше никого не приглашать. А тут еще дети — кстати, у Николы вдруг выросла не по возрасту внушительная грудь. «Видно, в мать пошла», — повторял Боббо. Справедливое наблюдение, ничего не попишешь. Энди и Никола из-за чего-то постоянно ссорились, и крик стоял на весь дом. Редкие гости долго не засиживались.

Боббо в оцепенении замирал перед огромными окнами Высокой Башни, глядя вниз на бьющиеся о скалы морские волны, и предавался раздумьям о жизни и смерти, о высшей справедливости и тайнах бытия, а кто-то тем временем должен был решать практические вопросы, и, кроме Мэри Фишер, заняться этим было некому. Вот на что (с удивлением обнаружила Мэри Фишер) толкает женщину любовь. Быт бурлящим потоком вторгается в жизнь; волны мелких повседневных забот захлестывают зыбучий песок любви. Кровать скрипит по ночам.

У Энди всегда невыносимо пахло от ног. Доберманы, почуяв запах, то и дело срывались с места и с лаем мчались через все этажи Высокой Башни. Ну, и спаниель Гарнес тоже, конечно, вносил свою лепту в общий бедлам — после пожара Боббо подобрал его по соседству с их старым сгоревшим домом. Мало того, что бедный пес пережил страшный шок, он еще подцепил блох, которыми впоследствии поделился с доберманами. Уж они чесались! Шкряб, шкряб, шкряб! По счастью, у доберманов шерсть короткая; зато у спаниелей длинная — шерстью Гарнеса был усеян весь дом. С другой стороны, доберманы — собаки крупные, и от их неистовых почесываний в комнатах днем и ночью сотрясался пол; даже толстые каменные стены, которым Назначено было выдерживать любые штормы, любой напор разбушевавшейся стихии, казалось, нет-нет да и подрагивали среди ночи: собаки чесались и встряхивались, чесались и встряхивались — и так без конца!

Кошка Мерси, которая также была доставлена в башню для воссоединения с членами семьи, испытывала сильное беспокойство и неудовольствие по поводу внезапных перемен и, видимо, поэтому вскоре подружилась со старой миссис Фишер — Боббо усматривал здесь некоторую закономерность. В последнее время у нее появилась привычка вспрыгивать на колени к Мэри Фишер и, уткнувшись носом в ее шелковое платье, воображать себя котенком, сосущим мать. Наверное, в кошачьей слюне есть обесцвечивающий элемент, и на платье у Мэри Фишер оставались пятна, против которых даже химчистка была бессильна. Действуя таким образом, Мерсишка одно за другим вывела из строя несколько лучших нарядов Мэри Фишер.

— Животное травмировано, — невозмутимо пояснял Боббо. — Со временем это пройдет. Давай ей побольше молока!

— «Со временем» — это когда? Сколько еще ждать?

— Год, два, три, — пожал плечами Боббо.

Каждую неделю Боббо на два дня уезжал в город поработать в офисе. Покидать Мэри Фишер больше, чем на два дня, ему не хотелось. Он не испытывал доверия к Гарсиа. В остальные дни он работал дома, безответственно переложив изрядную долю своих полномочий на плечи сотрудников. Среди его клиентов благодаря Мэри Фишер теперь было много писателей — если и не великого дарования, то завидного достатка.

В целом Боббо был доволен жизнью. Ему удалось получить более или менее то, к чему он стремился. Он всегда хотел иметь такую семью, такой дом, такой уровень жизни. Такую любовницу — богачку, красавицу, знаменитость, которая его обожает, только что не молится на него. А если он по тем или иным причинам бывал ею недоволен, он на время отлучал ее от своего тела и принимался расхваливать других очаровательных и, как правило, более молодых женщин, с которыми его сводила судьба, и таким нехитрым образом заставлял ее, испуганную и растерянную, в очередной раз пасть к его ногам. В последнее время она стала неважно выглядеть и сама об этом знала. Теперь, если у нее ломался ноготь, она не давала себе труда аккуратно подпилить его и покрыть защитным слоем лака, а подносила нервно подрагивающий палец ко рту и, ухватив зубами надломленный кончик, обгрызала ноготь под корень.

Мэри Фишер уже не могла, как прежде, вскрикивать в момент любовного соития, потому что у старой миссис Фишер уши были как локаторы, да и у детишек тоже. Никола чутко улавливала каждый звук, издаваемый Боббо, а Энди — каждый вздох Мэри Фишер. При первой же возможности он, улучив момент, принимался перебирать сложенное в шкафу шелковое белье Мэри Фишер. Никола изощрялась в нарядах, пытаясь подражать стилю Мэри Фишер, и выглядела на редкость нелепо. Мэри Фишер предложила Боббо установить дополнительные двери и перегородки, чтобы создать хотя бы видимость какой-то изолированности, но Боббо не желал даже обсуждать это.

— У тебя тут настоящие хоромы, — сказал Боббо. — Зачем же портить такую красоту и делать как у всех? Смотри, Мэри, так недолго превратиться в пошлую домохозяйку!

Слова словами, а на деле, пусть не до конца осознанно, он об этом и мечтал — к этому ее своими руками и подталкивал. Перестать работать, перестать зарабатывать, занять место у раковины с грязной посудой — стать тем, чем никогда не была, к примеру, его собственная мать. Принадлежать ему одному.

Мэри Фишер закончила очередной роман «Там, вдали, есть мост желаний» и отвезла рукопись в издательство. Роман был ей возвращен — по мнению издателей, он требовал серьезной доработки. Она была встревожена, расстроена и удручена. Ведь если Мэри Фишер потеряла чутье — если миллионы женщин, очнувшись от тяжелого валиумного сна, протянут руку за книжкой Мэри Фишер и, разочарованно полистав ее и не найдя там того, что им нужно, вновь погрузятся в забытье, — это уже настоящая трагедия. Трагедия не только для нее, Мэри Фишер, — для них тоже. Если в Ташкенте и в Мус-Джоу, и в Дарвине, и Сент-Луисе будут говорить: мы так верили Мэри Фишер, а она нас предала, — ее личная трагедия будет в миллионы раз тяжелее.

Но отчего же так случилось? Она не могла этого понять. Уж она так старалась! Ни в одну свою книгу она не вкладывала столько труда: думала, что чем больше усилий, тем лучше будет результат. По ходу работы она показывала рукопись Боббо, как поступила бы на ее месте всякая любящая женщина, и он даже кое в чем помогал ей. Например, советовал сделать героев-мужчин чуточку менее «роковыми», чуточку менее рослыми… («То есть пускай они будут похожи на тебя, да, Боббо?» — со смехом спрашивала она, но он недовольно хмурился и призывал ее говорить серьезно)… более восприимчивыми к изящным искусствам и не столь охочими до кровавых забав. Он исправлял грамматику, улучшал синтаксис, заострял фабулу и распекал ее за то, что она любит нанизывать одно определение на другое, будто слова — это кирпичи, и она задалась целью соорудить из них небоскреб. Боббо получил образование; она же, Мэри Фишер, университетов не кончала. Ему, конечно, лучше знать. Она умела заворожить, но он-то знал!

— Но ведь то, как я это делаю, срабатывает, — пыталась она возразить. — Что же, выходит, миллионы моих читателей ничего не смыслят? Ведь этого не может быть!

— Милая моя Мэри, к сожалению, может. Тут имеет значение не столько количество, сколько, так сказать, качество этих читателей. Ты достойна большего. Обидно видеть, как ты разбазариваешь свой талант, пишешь дешевку. А ведь могла бы стать серьезным писателем.

— Я и есть серьезный писатель.

Дешевку! Она съежилась, как от удара. Он обхватил ее хрупкое тело своими мускулистыми руками и жадно поцеловал. Да, да! Жадно! Иногда у них все было в точности, как в ее романах. Так почему же он не хочет поверить ей, поверить тому, что она пишет? Вернее, тому, что она писала прежде, когда любовь занимала только ее голову, никак не трогая плоть?

Ведь есть на самом деле и подлинная любовь, и вечная жизнь, и счастливый конец. И разве они оба — не живое доказательство того, что романтическая любовь не выдумка? Боббо и Мэри, навеки вместе, счастливые в своей Высокой Башне? Но голос у Мэри Фишер почему-то слегка дрожал, когда она провозглашала это вслух.

Мэри Фишер тайком переписала роман в своей испытанной слащаво-сентиментальной манере, восстановив — по крайней мере, на некоторое время — веру издателей в себя и собственную веру в свои возможности.

— Милая, — сказал Боббо, который не спал с ней вот уже три дня (целых три дня!), прошедших со дня выхода романа в свет, — пойми, дело не в том, что ты меня разочаровала, просто если уж тебе надо было что-то изменить, лучше бы ты поменяла издателя, а книгу не трогала. Тебе дано возвыситься над ширпотребом — почему же ты добровольно от этого отказываешься?

— Потому что за это меньше платят, — сердито сказала Мэри Фишер, разглядывая счет за расход электроэнергии. Пока она не познакомилась с Ионой, богатым стареющим социалистом, она жила в бедности. Отец бросил их, когда она была совсем крохой, и ее матери, чтобы платить за жилье, приходилось оказывать определенные знаки внимания то одному, то другому джентльмену — в их числе оказался и Иона. Бедняга, недолго он наслаждался семейным счастьем с Мэри Фишер. Помер. И тут как тут объявилась его дочь и оспорила завещание. С тех пор Мэри Фишер приходилось самой о себе заботиться.

— Но ведь мы вместе, — сказал Боббо. — Разве этого мало? Мои дела идут очень неплохо. И шли бы еще лучше, если бы в твоем лице я имел надежный тыл. Тогда тебе, может, и вовсе не пришлось бы писать. — Тут Боббо раздвигает языком ее губы, а своим телом ее бедра и говорит, что он принадлежит ей — весь, без остатка, и, как знать, может, это правда.

И Мэри Фишер размышляла над тем, что есть плотское желание, что есть человеческая личность и что значит жертвовать собой. Мэри Фишер была уже не та, что раньше, и сама понимала это. Маленький крепкий орешек, скрывавшийся в сердцевине ее хрупкого естества, треснул и начал разваливаться на куски. Она физически это ощущала. Похоть разъедает человека изнутри куда сильнее, чем любовь. Похоть — как удары тяжелого молота по наковальне, готового размозжить, раздробить все, что подвернется. А любовь — нежное, мягкое покрывало, которое спрячет и защитит. Похоть — грубая реальность, а любовь — то, из чего сотканы мечты; ну, а мечты — это то, из чего сделаны все мы. Миллионы, миллионы женщин не могут ведь заблуждаться? Ведь не могут?

Синие глаза Боббо смотрели прямо в ее глаза, и если она опускала веки, он пальцами подымал их — нежно-нежно. Он хотел, чтобы она взглянула правде в лицо.

Правда жизни, как недавно поняла Мэри Фишер, отчасти состоит в том, что ее финал, к сожалению, являет собой печальное зрелище. Тело и дух старой миссис Фишер утратили былую согласованность. Дух ее оставался по-прежнему несокрушимым, своенравным и напрочь лишенным каких бы то ни было сантиментов; тело же постоянно на что-то жаловалось и не могло обходиться без посторонней помощи. Чтобы она вела себя потише, ей нужно было давать транквилизаторы, но тогда она сразу начинала ходить под себя — от этого кровать и, что еще хуже, щели в кладке Высокой Башни пропитывались влагой. Прислуга стала роптать.

— Где же выход? Что делать, — спрашивала доктора Мэри Фишер.

— Сами видите, везде свои минусы, — отвечал доктор. — Идеального решения тут не существует. Это ваша мать, и вы должны любить ее и заботиться о ней — как она заботилась о вас, когда вы были малым ребенком. Вот и все.

Нелегко любить свою мать, если она сама тебя не любила. Тем не менее, Мэри Фишер, осознав свой дочерний долг, не пыталась от него увиливать. Старалась как могла.

В трехмесячный срок Мэри Фишер завершила новый роман. Она назвала его «Лучший из ангелов». Но издатели сошлись во мнении, что роману недостает художественной убедительности. Слишком много всего наверчено — куда подевалась та берущая за душу простота, которой так выгодно отличались ее прежние книги? И главное, настырно лезет какой-то уж очень бескомпромиссный реализм. Читатели этого не одобрят. В самом деле: на одной странице — сентиментальная любовь, на следующей — глубокомысленная притча, на третьей — обличительный памфлет! Издатели в недоумении переглядывались. М-да, стареет Мэри. Годы есть годы. А, кстати, сколько ей лет? Никто не знал.

Для Боббо не имело значения, сколько лет Мэри Фишер. По его представлениям, ей было около сорока — впрочем, ему казалось, что она неподвластна возрасту: шея у нее оставалась по-молодому стройной и упругой, а кожа на миниатюрных ручках безупречно белой, и он на удивление быстро избавлялся от воспоминаний о жене-великанше, об унизительном чувстве неполноценности, которое преследовало его с того дня, как он стал мужем этой уродины; и он любил Мэри Фишер и любил демонстрировать свою любовь; и он был словно шест, вокруг которого то закручивались, то вновь раскручивались вконец перепутанные клубки ее счастья — прочный, надежный, врученный ей судьбою раз и навсегда.

— Я все слышала, все! Тьфу, мерзость! Ну, и скоты же вы! — буйствовала миссис Фишер, в самый неподходящий момент оказывавшаяся тут как тут. — Да ей же все пятьдесят! Не веришь? А вот я тебе ее свидетельство о рождении покажу. Показать?

— Мне тут надоело, здесь так тесно! — ныла Никола, потолстевшая еще на пять килограмм.

— Меня сейчас вырвет, — жалобно икал Энди, и его действительно рвало, всегда и от всего.

На сей раз поблизости не было Гарсиа, чтобы быстро навести порядок — он повез к ветеринару Гарнеса, которому один из доберманов (не сука) здорово прокусил ногу, когда Гарнес, зайдя с тыла, стал на него неприлично наскакивать. Почему-то именно в этот день, не раньше, не позже, кошка Мерси вознамерилась справить малую нужду в постель миссис Фишер. Во всяком случае, миссис Фишер обвиняла кошку. Обе горничные немедленно заявили, что уходят. И поблизости не было неотразимого Гарсиа, чтобы сбить их решимость с помощью всего лишь одного — зато исполненного таких обещаний! — взгляда влажных черных глаз. Плюс ко всему фотограф из журнала «Вог», посланный со специальным шпионским заданием, застукал-таки Мэри Фишер за мытьем посуды, а у нее не хватило духу дать ему от ворот поворот.

Боббо начал замечать, что дорога от Высокой Башни до города отнимает слишком много сил. В последнее время он нет-нет да и оставался на ночь в своем офисе или шел к друзьям. К друзьям ли?

— Побойся Бога, Мэри! — возмущался Боббо. — Уж тебе ли ревновать? Ты прекрасно знаешь, как я тебя люблю. Только тобой и живу! — Исключая ночь со среды на четверг, — подумала про себя Мэри Фишер. Где же ты проводишь ночи со среды на четверг?

Раз в среду Мэри Фишер, доведенная до отчаяния семейной жизнью и супружеской любовью, рыдала в кровати, и это услышал Гарсиа, и пришел, и стоял перед ней — строгий и печальный, вспоминая прежние времена. Она попросила его уйти, но он не послушался — что же ей оставалось делать в этой ситуации? Он слишком много знал — и слишком мало понимал, — и если бы он потребовал расчет, она бы просто-напросто погибла. Это ей было совершенно ясно: тяжелые жернова настоящего и будущего растерли бы ее в порошок, и нужна была хотя бы тоненькая спасительная прокладка из прошлого, чтобы не было так больно. Вот почему она не подняла крик, когда он лег с ней рядом. Да и то сказать: кричи не кричи, кто прибежит на помощь? Доберманы? Мэри Фишер желала все иметь, ничего не теряя. Так уж она была устроена.

Роман Мэри Фишер «Лучший из ангелов» все-таки вышел в свет, хотя и с большим скрипом.

Гарсиа потребовал надбавки к жалованью. Выбора у нее не было, и она согласилась, несмотря на протесты Боббо.

— Тебе не кажется, что сейчас не время сорить деньгами, Мэри?

— Подумаешь — деньги! — фыркнула она презрительно, но презрение было показное. Гонорарные отчисления от продажи ее книг стали стремительно падать. Что, если она уже выходит из моды? Вот уже шесть лет ни одной экранизации ее романов, вдруг сообразила она.

— Как она выглядит? — спросила однажды Руфь. Она время от времени позванивала Гарсиа — просто узнать, как там дела в Высокой Башне. И он ей рассказывал — с готовностью и без малейших угрызений совести. Мэри Фишер перестала вызывать в нем чувство любви и преданности.

— Сдает понемногу. Стареет, — ответил он.

20

Мэри Фишер живет в Высокой Башне и уже близка, очень близка к тому, чтобы признать: чем так жить, лучше умереть. Внизу, под балконом, тяжелые морские волны с грохотом разбиваются о древние камни. Что же ей делать, как уцелеть?

Мэри Фишер должна отречься от любви, но сделать это она не в силах. А значит, Мэри Фишер должна жить как все прочие. Должна занять отведенное ей судьбою место между прошлым и будущим: хромая, приноравливаться к шарканью старцев и прыти юного поколения — другого выхода нет. А ведь она было нашла для себя выход — еще чуть-чуть, и она сумела бы стать своим собственным творением.

Но я ей помешала. Я, дьяволица, творение ее любовника, моего мужа. И пусть не ждет, что на этом я успокоюсь. Это только начало. Главное — впереди.

21

Всегда найдется способ заработать на кусок хлеба, если ты готов взять на себя труд, от которого другие воротят нос. Как правило, легко может найти заработок тот, кто согласится присматривать за чужими детьми, ухаживать за душевнобольными, охранять заключенных в тюрьме, чистить общественные сортиры, мыть и одевать тела усопших или застилать постели в третьеразрядных гостиницах. Вознаграждение за такой труд бывает очень скромное, однако его хватает, чтобы человек не умер с голоду и даже имел силы на следующий день вновь приступить к работе. Так что, как любят говорить предержащие власти, было бы желание, а работа найдется.

Руфь, как только она получила расчет у миссис Трампер, прямиком направилась в университетский квартал города, зашла в студенческое кафе и примерно эдак с час сидела там, потягивая кофе и наблюдая за молодежью. Наконец она поднялась и приблизилась к молодому человеку с очень бледным, но довольно красивым лицом, который сидел один в углу, обложившись книгами, и явно вызывал у всех прочих почтительный интерес. К нему то и дело подходили перемолвиться словечком, притом иногда из рук в руки передавались какие-то деньги, листки бумаги, небольшие свертки.

— Не могли бы вы мне помочь кое в чем? — обратилась она к нему.

— Это моя работа, — сказал он. — Правда, обычно я оказываю помощь молодым.

— А я и хочу начать жизнь сначала, — пояснила она. — Да вот убедилась, что без документов сделать можно очень много, но не все.

— Всегда найдется какая-нибудь лазейка, — заметил он. — Чем больше я думаю о мире, в котором мы живем, тем чаще он мне представляется в образе банки с червями — каждый ползает, извивается, ищет лазейку.

— Червякам легче: они маленькие, тоненькие, — сказала она, — не то, что я.

Он согласился, что здесь она, пожалуй, права, и таким, как она, наверное, и впрямь лучше позаботиться о необходимых документах. Само собой, устроить это куда труднее (работа потребует времени и соответствующей квалификации), чем, скажем, оказать услугу по части секса или наркотиков, и стоить будет прилично, но, так и быть, он подумает, что тут можно сделать.

Руфь получила две справки, удостоверявшие, что она аттестована по программе средней школы; одна справка за полный курс английского языка, другая — математики. За каждую она заплатила по 50 долларов. Она попросила, чтобы справки были выписаны на имя Весты Роз: в детстве она мечтала иметь это имя.

Со справками на руках Руфь села в автобус и поехала в центр по трудоустройству, куда в надежде найти работу — и большей частью безрезультатно — стекались безработные. Там она заявила, что хотела бы получить место в тюремной охране. В графе «Имя» она записала «Веста Роз» и указала какой-то вымышленный адрес. Она сообщила, что некоторое время жила за границей, где приобрела опыт по уходу за больными и немощными. И наконец, выложила свои справки.

— Какое у вас красивое имя! — промолвила девушка-инспектор, заполняя бумаги. Затем она подняла глаза и от неожиданности вздрогнула: волосы у Руфи были зачесаны назад, полностью открывая лицо, из-за чего подбородок казался особенно тяжеловесным, а глаза провалились еще глубже. За время службы в Рествуде она с лихвой восполнила тот вес, что ей удалось сбросить в туристской гостинице. Основу рациона пациентов и персонала Рествуда составляла пища, содержащая большое количество углеводов при недостатке белка.

— В тюрьме сейчас нет вакансий, — сказала девушка.

— А я слыхала, что есть, — в клинике Лукас-Хилл.

— Лукас-Хилл?! — удивилась девушка. — Ну, это другое дело. Там всегда нужны люди. Вы серьезно хотите туда устроиться?

— У меня там приятельница работает.

— Значит, вы отдаете себе отчет, что это за клиника? Мы ведь несем ответственность не только перед работодателем, но и перед тем, кого направляем на работу. Раньше эта больница называлась ТППО — тюрьма для правонарушителей с психическими отклонениями. Вывеску-то сменили, но контингент остался прежний, ха-ха!

— Этих несчастных можно только пожалеть, грешно их в чем-то обвинять и уж тем более смеяться над ними, — изрекла Руфь, и девушка тут же начала нервно звонить в клинику, чтобы договориться с тамошним начальством о том, когда Руфи следует к ним явиться.

Клиника Лукас-Хилл размещалась в симпатичном современном здании. Стены бледно-зеленого цвета были расписаны многочисленными красочными панно — работа профессиональных художников, старательно имитировавших стиль детских картинок. В коридорах Руфь увидела пациентов, которые слонялись, стояли, лаяли, визжали, и медсестер, которые сновали между ними, катя перед собой столики на колесах, — кому-то тут же отмеряли положенную порцию лекарств, кому-то всаживали шприц.

Двери здесь закрывались наглухо — автоматически срабатывали электронные замки; стекла в окнах были небьющиеся. Ни тяжелых связок ключей, ни железных засовов — надобность в них давно отпала. Среди медсестер были мягкосердечные, но были и недобрые, упивающиеся своей властью над теми, кто не мог за себя постоять. Были среди них и умные, хотя большинство умом не отличалось. За редким исключением, здесь работали те, кого в другом месте никто бы на работу не взял. Слишком толстые или слишком худые, не в меру глупые или зловредные, чересчур черные или, наоборот, белые — любая из них выглядела бы крайне нелепо, посади ее в публичном месте, скажем, в приемной офиса.

Начальница, ведающая работой персонала, не стала подробно выяснять, каким профессиональным опытом и навыками владеет Веста Роз. Довольно того, что на вид она казалась сильной, дееспособной и чистоплотной — и, судя по всему, была не до такой степени опасна и неуравновешенна, как пациенты клиники, среди которых имелось порядочное число убийц, поджигателей и виновных в публичных актах надругательства над общественной моралью. Поджигателей здесь — как, впрочем, и везде — боялись больше других; совершивших преступление на сексуальной почве — больше других ненавидели. Разумеется, кое-кто попал сюда по ошибке; кто-то в ходе следствия сам опрометчиво решил прикинуться невменяемым и в результате лишился свободы на неопределенное время — во всяком случае, до тех пор, пока не удастся доказать свою вменяемость, что в условиях Лукас-Хилла сделать было крайне трудно.

Руфь далеко не сразу сумела отыскать сестру Хопкинс. Штат клиники насчитывал две сотни сотрудников; пациентов было две тысячи. Наконец, она все-таки обнаружила ее в группе экстренной транквилизации — сокращенно ГЭТ — специальной бригаде, которая, приняв вызов, в мгновение ока оказывалась в нужном отделении. Задачей сестры Хопкинс было сбить с ног впавшего в буйство, брыкающегося пациента и, навалившись на него (или на нее) всем телом, удерживать в этом положении, пока кто-то другой из их бригады впрыскивал транквилизатор.

— Мне нравится эта работа, — призналась она Руфи за чашечкой кофе в местной столовой. — Столько интересных людей вокруг! И потом, всегда приятно знать, что ты кому-то нужна.

— Да, женщинам это всегда важно, — заметила Руфь.

— Кому-то надо идти на риск, — сказала сестра Хопкинс, демонстрируя свои шрамы — следы пущенных в ход припрятанных ножей и скрежещущих от бешенства зубов. — И все-таки это лучше, чем стоять сложа руки, когда у тебя на глазах умирают люди. Раньше я работала в доме для престарелых. А ты, Веста? Тебе не доводилось работать в таких домах?

— Нет, никогда, — сказала Руфь, не моргнув глазом.

— И Боже тебя сохрани! — сказала сестра Хопкинс горячо и искренне.

Сестра Хопкинс ростом была всего полтора метра, зато весила под сто килограммов. Что-то у нее было не в порядке со щитовидной железой. В двенадцать лет обеспокоенные родители повели ее к врачу, и тот прописал ей гормональный препарат, бывший в то время очень модным средством, который не только не разрешил проблемы, но лишь усугубил ее: она стала постоянно зябнуть и кутаться в несколько слоев шерстяных вещей, купленных, как правило, по дешевке в магазине для малоимущих.

— Выродки мы с тобой, пара выродков! — любила приговаривать сестра Хопкинс.

У сестры Хопкинс на счете в банке лежало несколько сотен тысяч долларов, оставленных ей родителями в искупление вины перед своим неудачным чадом, но она наслаждалась ощущением уверенности и нормы, которое давало ей пребывание, в Лукас-Хилле среди людей с гораздо большими аномалиями, чем у нее самой. Руфь предложила ей сдвинуть кровати спинка к спинке и спинки снять: тогда Руфь наконец сможет укрыть свои ступни одеялом сестры Хопкинс, да и той будет не так зябко. Ведь нарочно не придумаешь: одна длинная, как каланча, а другая совсем коротышка.

— Из нас двоих, — сказала сестра Хопкинс, — как раз получилось бы два нормальных человека, правда, не больно изящных.

Руфь попросила, чтобы ее определили в зубоврачебное отделение клиники. Работы там было невпроворот. Тем более что в это время в клинике вспыхнула повальная эпидемия — на пациентов вдруг напала охота кусаться, и самым неисправимым в качестве последнего средства приходилось вырывать зубы. А у кого-то просто были гнилые зубы, и лечить их не имело смысла. Пожилой врач-дантист прежде работал в Новой Зеландии, где каждый уважающий себя папаша считал своим долгом в день восемнадцатилетия дочери сделать ей подарок: заплатить кругленькую сумму за то, чтобы ей удалили ее собственные зубы и вставили вместо них искусственные — новые, ровные, которые никогда не потеряют вида, и, главное, никакой зубной боли до конца жизни. Доктор очень гордился своим умением виртуозно удалять зубы; он по достоинству оценил помощь Руфи и ее сильные, проворные, надежные руки. Это только дома у нее все валилось из рук — похоже, руки у нее взбунтовались гораздо раньше, чем голова.

— С тех пор как я взял тебя в помощницы, ни одного сломанного зуба, ни одного кровотечения, — похваливал он ее. Он много пил. Та область зубоврачевания, в которой он действительно был специалистом, удаление зубов, совершенно вышла из моды, и ему не оставалось ничего другого, как поступить на государственную службу.

— Не беда, — любил повторять он, — самое главное — знать, что ты нужен! Конечно, здешние бедолаги — подонки, отбросы рода человеческого, но и у них есть право иметь здоровые челюсти. Такое же право, как у всех прочих!

Он не раз говорил Руфи, как ему нравятся ее зубы — крупные, крепкие.

— А мне всегда хотелось иметь такие, знаете, мелкие, беленькие, про которые говорят «словно жемчуг», — сказала она.

— Хотелось, так имей, — буркнул он. — Повырывай старые, вставь новые, какие тебе по нраву.

— Так я и сделаю, — заверила его она. — Только; всему свой черед. Пока время терпит.

— Женщинам лучше ничего не откладывать на потом, — философски изрек доктор. — Мужчины — другое дело.

— А я хочу повернуть время вспять, — сказала она.

— Это никому не доступно.

— Каждому доступно абсолютно все, — возразила она. — Были бы только воля и деньги.

— Какими нас создал Господь Бог, такими нам и быть, — не соглашался он.

— Это заблуждение, — сказала она. — Цель нашего пребывания в мире как раз в том и состоит, чтобы улучшить первоначальный замысел Творца. Добиться торжества справедливости, истины и красоты там, где Он потерпел фиаско.

В этот момент их разговор был прерван внезапным появлением людей из ГЭТ с сестрой Хопкинс во главе, которые доставили в кабинет крошку Уэнди — несчастную полоумную девицу из отделения, носящего имя Элеоноры Рузвельт, — для того, чтобы ее избавили от верхних зубов. Ни убойные дозы ларгактила и триагрина, ни шоковая терапия не дали результата, и она по-прежнему с аппетитом жевала собственную нижнюю губу. Если не считать ее постоянной тяги к самоедству в самом буквальном смысле этого слова, она была ничем не хуже всех нормальных людей, а если говорить о внешности — так и получше многих.

— Вот, пожалуйста! Теперь вы понимаете, что я имею в виду? — сказала Руфь.

— Ну, не будем брать крайности, — сказал доктор. — Пути Господни неисповедимы, что тут еще скажешь?

Не успел он договорить, как раздался вопль сестры Хопкинс: Уэнди решила попробовать на зуб тех, кто пытался спасти ее от самой себя. Произошел небольшой переполох, срочно понадобились бинты, словом, работы хватило всем — тут уж не до разговоров.

Когда в зубоврачебном отделении наступало временное затишье, Руфь предлагала свою помощь в отделении трудотерапии. Здесь шли учебные занятия: одна половина обучаемых плела корзины из пальмового волокна, а другая половина их расплетала. Профсоюзным законодательством запрещалось продавать продукцию, в создании которой использован труд заключенных, и можно было хоть сто раз повторять, что речь идет о медицинском учреждении, а не о тюрьме, — это никого не трогало. Один раз дашь поблажку, потом хлопот не оберешься: у кого-то дома лежачий больной, у другого просто карантин по кори — и каждый будет показывать пальцем на Лукас-Хилл и кричать, что его случай тоже исключительный. Почему, дескать, Лукас-Хиллу можно, а им нельзя? Да и вообще, кому, скажите на милость, нужны эти корзины? Не надо мудрить — расплетай, и точка! Главное, чтоб люди были при деле, а выгода ни к чему.

В субботу днем в Лукас-Хилл пускали посетителей, и вечером тюремная охрана закатывала пир: фрукты, сладости, вино — все, что нанесли за день. Пациенты в большинстве своем (охрана была в этом убеждена) все равно не смогли бы по достоинству оценить эти яства, и, кроме того, практика показывала, что стоило дать им хоть что-нибудь, как они приходили в страшное возбуждение, и тогда им уже все было не так. Некоторые даже ударялись в слезы — верный признак регрессии и сигнал к тому, чтобы отодвинуть на неопределенное время срок освобождения.

Слезы в Лукас-Хилле рассматривались как проявление черной неблагодарности и явное сумасшествие, и нытикам приходилось пенять только на себя. То есть, раз уж вам посчастливилось попасть в Лукас-Хилл, в это исключительно приятное заведение, где вас окружают специалисты, готовые в любую минуту кинуться вам на помощь, будьте любезны, докажите, что вы это цените — ведите себя разумно!

Иногда кто-то пытался бежать — тогда полиция быстро возвращала беглеца обратно, и его запирали в звуконепроницаемый карцер, чтобы там он поучился быть благодарным. Стены, пол и потолок карцера были обиты специальным материалом, и, кроме унитаза без крышки, в нем ровным счетом ничего не было. Дверной проем был забран решеткой, через прутья которой заключенному просовывали бутерброды с сыром и вполне приличный апельсиновый сок в картонных пакетах. Снаружи решетка прикрывалась еще одной дверью, из особого стекла: охрана через нее могла видеть заключенного, а он их нет. Обычно проходила целая неделя, прежде чем дверь карцера отпиралась и заключенному разрешали выйти. И уж тут любой испытывал благодарность, да еще какую, и охота бежать почти у всех пропадала раз и навсегда.

Руфь записалась на секретарские и бухгалтерские курсы, и после работы ездила в город на занятия. Курсы были государственные, практически бесплатные, и принимались туда только женщины. Мужчин такая работа привлекает мало, поскольку они больше любят сами диктовать письма и тратить деньги, а не отчитываться за них перед другими. Руфь занималась очень усердно и делала успехи.

— Зачем тебе это? — спросила сестра Хопкинс.

— У меня большие планы, — отвечала Руфь.

— Но ты не собираешься уходить из Лукас-Хилла? — всполошилась сестра Хопкинс — впрочем, по мнению Руфи, всполошилась недостаточно сильно.

— Только вместе с тобой, — заверила ее Руфь и с удовлетворением отметила, что сестра Хопкинс радостно вспыхнула.

Однажды вечером (дело было во вторник) — Руфь тогда уже в достаточной мере овладела основами счетоводства и бухгалтерского учета — она села в автобус и отправилась в город. Доехав до Парк-авеню, она вышла. Здесь, на Парк-авеню, находился офис Боббо — на одиннадцатом этаже огромного современного здания с мраморным холлом и вестибюлями, оживляемыми звуками плещущихся струй в фонтанчиках. На другой стороне улицы, прямо напротив, была закусочная, где Руфь, выбрав уголок потемнее, и расположилась не спеша поужинать — печеный картофель, сметана, салат из зеленого лука. Так она сидела и ела, не сводя глаз с окна и поджидая, когда появится Боббо. Она не видела мужа с того самого дня, когда отвезла детей в Высокую Башню.

Боббо вышел из дверей с какой-то молоденькой блондинкой (определенно не с Мэри Фишер, хотя типаж тот же) — судя по всему, секретаршей или другой мелкой сошкой, уж больно подобострастно и восторженно она на него глядела. Он торопливо чмокнул девушку в щечку — ничего не значащий дежурный поцелуй, — и они расстались, но та еще некоторое время стояла и смотрела ему вслед с любовной тоской во взоре. Он не обернулся. Боббо производил впечатление уверенного в себе и во всех отношениях благополучного мужчины — ну как в такого не влюбиться! Он взмахнул рукой, останавливая такси, и побежал через дорогу назад, к притормозившей машине. На какой-то миг, как показалось Руфи, он устремил взгляд прямо на нее, сидящую за стеклом закусочной. Но он ее не узнал. Поразмыслив, Руфь пришла к выводу, что это, в сущности, неудивительно — ведь они теперь живут в разных мирах. Ее мир был ему неведом: те, у кого все складывается удачно, стараются как можно меньше знать о тех, у кого все идет наперекосяк. Обездоленные, эксплуатируемые и угнетенные, напротив, проявляют повышенный интерес к хозяевам жизни — они обожают разглядывать их фотографии в газетах, с замиранием сердца следить за всеми перипетиями их романов, открывать для себя их слабости. Это, наверное, единственная радость, которую можно извлечь из ежедневного, откровенного использования кем-то другим твоей собственной жизни. Руфь где угодно узнала бы Боббо, героя-любовника и многообещающего экономиста; Боббо же в упор не видел Руфь, больничную санитарку и брошенную мужем женщину с детьми. И хотя в свете того, что она задумала, ей было гораздо удобнее, и даже просто необходимо, остаться неузнанной, она в глубине души почувствовала себя уязвленной. И если еще тлели в ее сердце какие-то запоздалые сожаления, если еще оставались в ней следы каких-то, как принято думать, чисто женских свойств — сердечная доброта, готовность все понять и простить, долготерпение и кротость, — все было перечеркнуто этой минутой.

Боббо сел в такси и укатил. Руфь дождалась, пока на одиннадцатом этаже погасли все огни, и тогда проникла в офис Боббо. Дверь она открыла его личным ключом, который предусмотрительно припрятала, прежде чем устроить пожар в доме 19 по Совиному проезду. Ее планы, тогда еще смутные и невнятные, вращавшиеся главным образом вокруг мысли о необходимости научиться делать то, что делать не дозволено, — эти планы теперь были полностью сформулированы.

Офис Боббо был заново оформлен в желтовато-коричневых и бежевых тонах. Руфь подумала, что тут не обошлось без подсказки Мэри Фишер. Рабочий кабинет Боббо скорее походил на гостиную в отеле: один диван чего стоил — длинный, мягкий. Да, Боббо мог тут с комфортом отдохнуть, прихватив для компании, скажем, сотрудницу, на которую положил глаз. Этого Мэри Фишер не одобрила бы, здесь он явно обходился без ее советов. Все сотрудники — их было человек шесть — ютились в тесном, заставленном картотеками помещении, гораздо меньшем по площади, чем кабинет, который Боббо отвел для себя одного. Но так уж устроен мир.

Руфь опустила жалюзи, зажгла карманный фонарик и, позаимствовав со стола у Боббо авторучку, приступила к работе над картотекой с надписью «Клиенты». Она начала с буквы А. Из одного гроссбуха в другой она перенесла несколько наобум взятых сумм, выписала на имя Боббо чек на десять тысяч долларов, списав эту сумму с его бизнес-счета и приписав к его личному счету. Затем она напечатала на конверте адрес банка, вложила туда чек и фирменную карточку офиса Боббо и сунула конверт в стопку писем, приготовленных к отправке на следующее утро. В конторе у Боббо было заведено отправлять корреспонденцию именно утром, а не вечером, поскольку, как показывал опыт, утром реже случаются досадные пропажи и проволочки. Она приготовила себе чашечку служебного кофе, присела на диван — проверить, действительно ли он такой удобный, как кажется, — аккуратно все за собой прибрала, поставила поровнее фотографию Мэри Фишер, заглянула в ящики столов, где сотрудники хранили личные вещи, наткнулась в одном на письмо, по-видимому, от любовника (понятно, почему оно здесь хранилось — дома-то, поди, муж); затем вышла, как следует заперев дверь, и поехала назад в Лукас-Хилл, в свою комнату, где она жила вместе с сестрой Хопкинс.

Так повторялось каждую неделю, и мало-помалу она проработала всю картотеку, от первой буквы алфавита до последней, так что на личный счет Боббо поступила целая куча долларов, которые были переведены со счетов его клиентов. Она тщательно следила за тем, чтобы банковские уведомления о личном счете Боббо выглядели правдоподобно, и делала это очень просто: с помощью корректирующих бумажек «типекс» убирала лишние нули. У Боббо всегда была привычка подшивать банковские уведомления не читая — лишь скользнуть глазами по графе текущего счета и издать страдальческий стон. Тот, кто профессионально занимается делами других, очень редко уделяет должное внимание своим собственным делам. Тем не менее Руфь предпочитала действовать осмотрительно, хотя, конечно, трудно было поверить, что он успел радикально измениться в своих привычках, в том числе и в амурных: любовь одной женщины, кто бы она ни была, принесенная ему в дар и уже им принятая — это, конечно, важно и нужно сегодня, но завтра этого уже мало. Да, Боббо любит Мэри Фишер, но еще больше он любит предлагать и взамен получать удовольствие от мимолетных связей, и в этом смысле он ничем не отличается от большинства людей — как мужчин, так и женщин.

Из тех же соображений — желания лучше перестраховаться, чем поставить под угрозу успех всего предприятия, Руфь в один прекрасный день предложила сестре Хопкинс снова переставить кровати: сдвинуть их вместе, но не спинка к спинке, а бок о бок. Ей вдруг подумалось, что так им будет удобнее. А то, что ноги ее опять будут высовываться из-под одеяла, не беда — лето на носу. И сестра Хопкинс всегда сможет погреться возле рослой подруги. Сестру Хопкинс не пришлось уговаривать. Кровати тут же сдвинули, и теперь подружкам было очень удобно обниматься, целоваться и осваивать новую для себя область интимных отношений.

— Женщинам вроде нас с тобой, — сказала сестра Хопкинс, которая теперь порхала по клинике, распевая, словно птичка, — нужно всегда держаться друг друга. А то многие думают, что если у тебя внешность не как у всех, то тебе вроде и секс неинтересен. Как бы не так!

Сексуальная активность оказала тонизирующее воздействие на сестру Хопкинс: у нее наладился менструальный цикл, в глазах появился огонь, она похудела, перестала кутаться и приобрела небывалую прыть и резвость.

Когда работа над картотекой Боббо подошла к концу и Руфь с приятным чувством выполненного долга вернула на полку последнюю папку, она решила, что пришло время поговорить с сестрой Хопкинс по душам.

— Скажи откровенно, дорогая, неужели тебе еще не надоело торчать в психушке? Ведь это такая скука! Каждый день одно и то же: вопли, визги, припадки, инъекции; ну, сволокут кого-то в карцер — вот и все события! И больше ничего! Пациентам легче, с ними без конца что-то происходит — может, даже слишком часто. А с нами? Ничего. Ровным счетом ничего.

— Да, я понимаю, о чем ты, — задумчиво сказала сестра Хопкинс.

— Снаружи, за этими стенами, лежит огромный мир, — продолжала Руфь. — Там все возможно и все интересно! И мы с тобой можем стать другими — надо только высвободить из-под спуда нашу собственную энергию и энергию других женщин, которых заперли в четырех стенах и заставили гнуть спину с утра до вечера; а ведь среди них много прекрасных женщин, которых любовь и чувство долга загнали в ловушку, обрекли на жизнь, им ненавистную, которых нужда толкнула взяться за работу не просто нелюбимую, но губительную. Пойдем туда, познаем этот волнующий мир бизнеса, денег, удач и потерь, поможем всем, кто…

— Но я всегда думала, что бизнес — это ужасно скучно, — сказала сестра Хопкинс.

— Скучно?! Типичная выдумка мужчин, чтобы не пускать туда женщин, — сказала Руфь. — А ведь есть еще и другой мир — мир власти: мир судей, священников и врачей, тех, кто диктует женщинам, как им жить и что им думать. Это тоже замечательный мир. А уж если идеи и власть объединяются, то можно просто горы своротить!

— Еще бы! — сказала сестра Хопкинс. — Но только каким образом мы или подобные нам могут туда проникнуть?

Руфь наклонилась к сестре Хопкинс и прошептала ей что-то на ухо.

— На это нужны деньги, — сказала сестра Хопкинс.

— Умница, — похвалила Руфь.

Прощальная вечеринка в Лукас-Хилле удалась на славу. Тут было все: и смех, и слезы, и вино, по такому случаю щедро раздаваемое пациентам. Атмосфера всеобщего праздника, царившая в клинике, достигла такого накала, что бригаде ГЭТ пришлось немало попотеть, и заступившая на место сестры Хопкинс таитянка от усердия даже сломала одному больному ребро коленом. Впрочем, товарищи по спецбригаде ее за это не осудили. Пусть лучше их появления боятся и не хотят, чем ждут не дождутся: может, тогда и работы будет поменьше.

Руфь и сестра Хопкинс сумели найти свободное помещение под офис в дальнем конце Парк-авеню, куда редко забредает публика, населяющая респектабельную часть этой же улицы, и немудрено: грациозно устремленные ввысь современные конструкции уступают здесь место обветшалым старым зданиям, да и сама улица заметно сужается, и вдоль нее по обеим сторонам тянутся не нарядные тенты роскошных ресторанов, а кучи мешков с отбросами, сваленных перед замызганными витринами жалких лавчонок. Однако Парк-авеню на всем ее протяжении обслуживает одна телефонная станция, так что по номеру телефона невозможно догадаться, где снимут трубку — в респектабельной части улицы или, наоборот, в самой запущенной. И вот здесь, на деньги сестры Хопкинс, Руфь открыла агентство по найму.

Агентство специализировалось на том, что подбирало секретарскую работу для женщин, решивших — по собственному желанию или в силу необходимости — вернуться к трудовой деятельности; женщин, обладавших профессиональными навыками, но утративших веру в себя после долгих лет, проведенных дома. Подписавшие контракт с агентством Весты Роз проходили курс профессиональной переподготовки и еще один курс, который Руфь назвала «психологической закалкой». Для них при агентстве были организованы детские ясли и группы для детей постарше, а также закупка продуктов и доставка их на дом — чтобы женщинам не приходилось в обеденный перерыв бегать по магазинам, а можно было бы просто отдохнуть, как это делают, не ведая, что может быть иначе, работники-мужчины, и в конце дня налегке сесть в автобус и ехать домой, не волоча неподъемные сумки. Все эти удобства стоили немалых денег, но женщины отдавали их с радостью.

Сестра Хопкинс взяла на себя присмотр за детьми: ясли-сад размещались на верхнем этаже занимаемого агентством здания. Если она порой и прибегала к транквилизаторам, чтобы угомонить какого-нибудь расходившегося ребеночка, она, по крайней мере, знала, чего и сколько давать и каких побочных эффектов нужно опасаться. Вместе с Руфью они снимали квартиру, всего в квартале от агентства.

— Я теперь с тобой хоть на край света пойду! — повторяла сестра Хопкинс. — Никогда в жизни я не была так счастлива!

Прошло немногим больше месяца, и агентство Весты Роз прочно встало на ноги и даже стало приносить доход. Подписавшие контракт женщины — а они стекались сюда уже сотнями, добираясь из ближайших пригородов кто автобусом, кто электричкой, — были бесконечно благодарны, терпеливы, исполнительны и усердны; большинству из них было достаточно посетить два-три занятия у Руфи, чтобы понять, насколько проще работать секретарем в офисе, чем изо дня в день продираться сквозь дебри детской психологии — с обидами, ревностью, соперничеством, — или на ощупь находить верные ответы на вопросы, которые без конца задает семейная жизнь. Девочки Весты Роз, как их вскоре стали все называть, приобрели большую популярность у работодателей во всех концах города, и, пожалуй, не будет преувеличением сказать, что агентство добилось даже определенной славы; его все чаще приводили в пример, когда желали показать, как можно сказку сделать былью, и дать урок слабовольным и вечно ноющим: вот на что способны женщины, стоит им чего-то захотеть по-настоящему (раз уж им не повезло удачно выйти замуж). Сама Веста Роз была в каком-то смысле фигурой мифической: хотя время от времени репортерам удавалось взять у нее интервью по телефону, от личных встреч она неизменно уклонялась, а о том, чтобы ее фотографировать, и речи быть не могло. Сестра Хопкинс выступала ее полномочным представителем и с этой задачей справлялась прекрасно.

— Вот видишь! — говорила Руфь. — Совершенно незачем было тебе прятаться и хоронить себя заживо.

— Но если бы мы с тобой не встретились, — возражала сестра Хопкинс, — у меня ничего бы не вышло. Всегда нужно, чтобы кто-то был рядом.

По прошествии полугода Руфь внедрила своих машинисток, секретарей, бухгалтеров и специалистов по продуктовым поставкам практически во все сферы городской жизни. Клиентам очень нравилось, что она давала гарантию: подобрать замену любой вызвавшей нарекание работнице в течение двух часов после получения сигнала; но этим правом почти никто не пользовался — Девочки Весты Роз умели быть благодарными и старались ее не подводить: Агентство изымало в свою пользу всего лишь пять процентов от их заработка, плюс расходы на присмотр за детьми, приобретение продуктов и — спустя некоторое время — услуги прачечной и химчистки. Никто не стремился внушить им мысль, что пора заявить о своих правах, правах Женщины с большой буквы, и потребовать, чтобы мужчины на равных с ними участвовали в воспитании детей и брали на себя часть домашних забот, — нет, подразумевалось, что, хотя цель эта сама по себе в высшей степени благородная, для большинства женщин она в обозримом будущем вряд ли достижима, а потому, пока суд да дело, гораздо полезнее оказывать им чисто практическую помощь — раз уж женщина, даже работающая, вынуждена по традиции тащить на себе весь дом. И вот их мужья приходят вечером с работы, а стол уже накрыт, чистые рубашки лежат аккуратной стопкой, телевизор настроен на любимый канал — домашний быт плавно течет в привычном ритме. Так достигалась если не высшая справедливость, то, по крайней мере, стабильность и взаимная приязнь, и когда на супружеском ложе мужчина поворачивался к женщине, а она к нему — это, наверное, и было той единственно возможной компенсацией, какую можно получить за все вопиющие несправедливости современного брака.

Раз в неделю, когда ее подопечные приезжали получить жалованье (минус пять процентов — а то и пятьдесят, если они пользовались всеми услугами агентства), Руфь разговаривала с ними о том о сем, с каждой в отдельности — обсуждала какие-то их проблемы, пыталась помочь с ними справиться; заодно немного — а порой и много, если ее что-то заинтересовывало — расспрашивала их о тех фирмах, где они работали. Иногда она просила, не подымая шума, оказать ей одну-другую небольшую услугу, и они с готовностью соглашались, тем более, что в этом случае вычеты из их жалованья сводились к минимуму.

Руфь ждала восемь месяцев, пока наконец в агентство обратились из офиса Боббо. Это время она употребила на то, чтобы, как говорится; слегка «расшевелить» их общий с Боббо счет в банке, которым они когда-то на пару пользовались — пока он, незадолго до пожара, уничтожившего их семейный очаг, не снял с него все, что там было, оставив несколько жалких центов для формального сохранения счета, которые так и лежали без всякой пользы. Она стала вносить на этот счет различные суммы — иногда пересылая чек по почте, иногда заходя в банк и выкладывая наличные: скажем, сегодня сотню долларов, в следующий раз тысячу, и так далее, — изымая соответствующие суммы из собственных законных средств, заработанных совершенно легально благодаря доходам от агентства Весты Роз; в то же время она иногда снимала деньги со счета — допустим, сегодня двадцать долларов, в следующий раз пятьдесят, и так далее, получая наличные или чек, — на имя Боббо. В один прекрасный день она сняла с личного счета Боббо две тысячи долларов, подделав его подпись, и тут же внесла эти деньги на их общий счет. Эта операция потребовала от нее вновь несколько раз наведаться ночью в офис Боббо и еще немного поработать с типексом над банковскими уведомлениями, которые теперь поступали один раз в три месяца. Кстати, младшим оператором в банке работала очень милая молодая женщина, Ольга, из агентства Весты Роз, которая водила своего страдающего аутизмом малыша в садик сестры Хопкинс и потому охотно согласилась сделать для Руфи все, что было в ее силах. Это она переставила карточку текущего счета Боббо из ячейки «Уведомление один раз в месяц» в ячейку «Уведомление один раз в три месяца», таким образом избавив Руфь от лишних хлопот и волнений. Та же Ольга позаботилась о том, чтобы уведомления о состоянии общего счета Руфи и Боббо систематически «пропадали» из стопки приготовленных к отправке писем, то есть попросту не доходили до Боббо.

Звонок из офиса Боббо был сделан с целью оставить заявку на двух квалифицированных, надежных в деловом отношении женщин: одна должна была в течение нескольких часов исполнять секретарские обязанности по средам, другая — по понедельникам и пятницам (то есть в те дни, когда Боббо сидел дома, в Высокой Башне). Может ли агентство Весты Роз, о деловой надежности которого они весьма наслышаны, помочь им?

Ну, разумеется! О чем речь! И Руфь послала Элси Флауэр работать у Боббо по средам. Элси была миниатюрная, женственная и внешне чем-то напоминала Мэри Фишер. Ее маленькие ручки легко порхали по клавиатуре, а шея трогательно склонялась к машинке. Под стать покорно склоненной шейке был и ее послушный ум: казалось, она каждую минуту ждет, что судьба обрушит на нее какой-то удар — однако, скорее приятный, чем наоборот. У нее был муж, который ей смертельно надоел — она однажды сама призналась в этом Руфи. Короче говоря, она вполне созрела для небольшого приключения. Руфь все прикинула и решила, что Боббо может клюнуть на Элси.

Для работы по понедельникам и пятницам Руфь выбрала Марлен Фейгин. У Марлен было четверо сыновей-подростков от трех разных отцов, которые все исчезли без следа, так что она, как никто, была благодарна агентству — все необходимое ей доставлялось прямо на дом. Прежде она страшно уставала от тяжестей — шутка сказать, принести продуктов на пять ртов сразу! Притом мальчики обожали кока-колу и готовы были пить ее с утра до вечера, а как известно, бутылки тоже весят немало. После таких перегрузок конторская работа казалась ей отдыхом. Она была более чем готова пойти навстречу Руфи и подправить кое-какие цифры в бухгалтерских Книгах Боббо, тем паче что Руфь уже не раз сетовала на неудобства, связанные с доставкой продуктов в отдаленные пригороды, — Марлен жила далеко от города, — поскольку для фирмы это сплошное расточительство.

В ближайшую пятницу, когда Элси пришла получить жалованье, Руфь спросила ее:

— Ну, как хозяин — понравился?

— Заигрывал, — сказала Элси. — А у самого на столе фотография женщины. Постыдился бы!

— Что значит «заигрывал»?

— Потрогал мои волосы и сказал, что они у меня как шелк.

— Ты дала ему понять, что тебе это не нравится?

— А надо было? — Девочки Весты Роз предпочитали, чтобы Руфь сама говорила им, как надо и как не надо. Это было в их же интересах — иногда оказывалось, что из жалованья не вычтен даже минимальный процент в пользу агентства.

— Лично я считаю, — начала Руфь, — что если человеку предоставляется случай испытать себя, то нужно им воспользоваться, а не прятаться в кусты. Жизнь коротка. И, как я наблюдаю, больше всего мы жалеем не о том, что когда-то совершили, а о том, чего не совершили.

— Ясно! — сказала Элси обрадованно. Бывает, женщине только и нужно, что получить разрешение.

На следующей неделе Марлен доложила, что в офисе Боббо все судачат по поводу Элси и босса — говорят; в среду вечером она задержалась в конторе после работы.

— Я в курсе, — сказала Руфь. — Она попросила оплатить ей сверхурочные.

Элси получила сверхурочные и продолжала получать их в течение шести последующих недель, а на седьмой, зайдя в агентство за жалованьем, она призналась Руфи:

— Для меня это больше, чем просто связь. Вы даже не можете себе представить, какой он! Он такой… такой необыкновенный!

— Значит, любовь?

Элси закусила нижнюю Губу мелкими жемчужными зубками и потупила голубые глазки.

— Не знаю, — сказала она. — Но любовник он просто бесподобный!

— А как же твой муж, Элси?

— Я люблю его, — сказала Элси, — но я в него не влюблена. Вы понимаете, что я имею в виду?

— О, да! — сказала Руфь.

— Только пока я не знаю, как он-то ко мне относится, — сказала Элси.

— А ты говорила ему… как его зовут? Боббо?.. как ты сама к нему относишься? — поинтересовалась Руфь.

— Нет, что вы! — сказала Элси. — Я не могу. Для меня это слишком серьезно — то, что я к нему чувствую.

— Но ведь и ты вправе рассчитывать на серьезное чувство, — сказала Руфь. — Скажи ему, что ты его любишь, не то он может подумать, будто ты ищешь легких развлечений, все равно с кем. Ему ведь, может, невдомек, что для тебя это все не просто так.

— Мне не хотелось бы его отпугнуть.

— Ну-ну, как же может такое признание его отпугнуть?

На следующий день Боббо позвонил в агентство и потребовал прислать замену Элси — в рамках гарантии, предусмотренной агентством.

— Конечно, сэр, — сказала Руфь голосом Весты Роз — безупречно вежливым и довольно-таки высоким. — Могу я поинтересоваться, чем вы не; довольны? Машинистка она отменная, работает быстро. И рекомендации прекрасные.

— Вполне возможно, — сказал Боббо. — Но уж очень она эмоциональна. А вообще, позвольте вам напомнить, по условиям вашей гарантии я не обязан давать какие бы то ни было объяснения — зато вы обязаны немедленно прислать замену.

— Будет сделано, сэр, — сказала Руфь.

— Мне кажется — или ваш голос мне откуда-то знаком? — спросил он.

— Не думаю, сэр, — сказала Руфь.

— А-а, все понятно, — сказал он. — Вы говорите, как моя мать.

— Приятно слышать, сэр, — сказала она. — А теперь, не будете ли вы так любезны попросить миссис Флауэр, не откладывая, заглянуть к нам в агентство.

— Она уже ушла, — сказал Боббо. — Слезы в три ручья. Почему — один Бог знает. Скажите, сотрудников мужского пола у вас, конечно, нет?

— Нет, сэр.

— Очень жаль, — сказал он и повесил трубку.

Элси пришла, заливаясь слезами. Она рассказала, что на днях призналась мужу в своей любви к Боббо, и он заявил: «Все, с меня довольно!» — и ушел от нее. Тогда она все рассказала Боббо — и как любит его тоже, а он сказал: «Это шантаж!» — и заявил, что она уволена, что он не позволит устраивать в офисе спектакли — у него нет на это ни времени, ни желания, дел и так невпроворот.

— Я-то думала, — всхлипывала Элси, — если спишь с шефом — карьера тебе обеспечена. Ну, там денег побольше, отпуск подольше, потом повысят в должности, потом еще что-нибудь. Все ерунда! Уволят в два счета, и дело с концом! Что я наделала, всю жизнь себе поломала!

— Жизнь на каждом шагу преподносит нам урок, — сказала Руфь. — Главное, чтобы эти уроки не проходили даром. Видимо, сейчас тебе больше всего хочется начать все сначала.

— Ах, если бы! — сказала Элси, у которой до этой минуты и в мыслях ничего такого не было.

— И лучше где-нибудь подальше отсюда — где тихо, спокойно и много красивых мужчин, скажем, в Новой Зеландии.

— Ах, Новая Зеландия — моя мечта! — вздохнула Элси. — Но где же мне взять денег на билет?

— И правда — где их взять? — сказала Руфь. — Как ограничена наша жизнь из-за того, что нам вечно не хватает такого пустяка — денег!

— Как все несправедливо! — воскликнула Элси.

— Я ведь мужу зачем рассказала? Хотела встряхнуть его немного. Откуда ж мне было знать, что он так это воспримет? А все Боббо виноват, мерзавец! Никогда ему не прощу!

— Есть одно испытанное средство — написать его даме, — посоветовала Руфь. — Она ведь тоже имеет право знать, что к чему.

— Отличная мысль! — вскричала Элси Флауэр и немедленно взялась за дело. Ответа она не получила.

— Наверное, ей просто наплевать! — обиженно сказала Элси.

— Сомневаюсь, — сказала Руфь.

— Какая я несчастная! — сказала Элси. — Он попользовался мною и выбросил, будто я мусор какой-то!

— Я чувствую себя ответственной за то, что произошло, — сказала Руфь. — Как-никак это я послала тебя к нему. Так что позволь от имени агентства вручить тебе…

И она вручила Элси два билета на самолет, оба первого класса — один до Люцерна рейсом швейцарской компании «Свиссэр», другой от Люцерна до Окленда самолетом компании «Кантас».

— Ух ты! Первым классом! — Элси не верила своим глазам. — Я привыкла, что женщины меня не очень-то, но вы… вы так ко мне относитесь!

— У меня будет к тебе небольшое поручение, — сказала Руфь. — В Швейцарии.

— Но мне не придется нарушать закон? — Элси немного нервничала — уж как-то все слишком гладко складывалось.

— Господи, с чего ты взяла! — сказала Руфь. — Пустячная финансовая операция. Не секрет же, что наше налоговое законодательство — совершеннейший кошмар, особенно в отношении женщин. В Швейцарии с этим гораздо лучше.

— Я постараюсь, — пообещала Элси. Она с легкостью дала себя уговорить, как это свойственно всем людям, когда путь к желанной цели преграждает какой-то не вполне ясный моральный принцип.

— Постойте-ка, — сказала она, разглядывая билеты. — Вот этот, до Окленда, выписан на имя Оливии Хони.

— Ах, да, — сказала Руфь. — Совсем забыла. Вот, возьми. — Она вручила Элси паспорт, без труда добытый при посредничестве молодого человека из студенческого кафе. Паспорт также был оформлен на имя Оливии Хони, и в него была вклеена очень удачная фотография Элси — в агентстве хранились фотографии всех сотрудниц, выполненные с большим мастерством. В графе «Возраст» значилось: «Двадцать один».

— Приятное имя, — заметила Элси.

— Кому-то, наверное, понравится, — сказала Руфь. — А кому-то нет.

— Имя Элси мне никогда не нравилось, — сказала Элси. — Ой, смотрите-ка! Я потеряла целых пять лет!

— Точнее сказать, приобрела, — сказала Руфь. — Пять лет жизни или, если угодно, пять лет молодости — впрочем, это, в сущности, одно и то же.

— Я согласна! — сказала Элси.

— Я знала, что ты согласишься, — кивнула Руфь.

— Кто ж откажется?

В общей сложности Руфь перевела с личного счета Боббо на их общий с ним счет порядка двух миллионов долларов. Затем она обратилась в один из швейцарских банков в Люцерне — швейцарские банки не задают лишних вопросов — и от имени Боббо попросила открыть у них новый общий счет, на который внесла чеком упомянутые два миллиона. Уведомление швейцарского банка, подтверждающее, что деньги благополучно поступили на счет, было перехвачено Ольгой со стола управляющего, и таким образом вся операция прошла как по маслу, ни у кого не вызвав подозрения. (В свою очередь, сестра Хопкинс официально усыновила Ольгиного больного малыша и тем самым развязала ей руки, чтобы она вновь могла вернуться на эстраду, к пению, — что та и сделала, притом весьма успешно.) Руфь тоже полетела в Люцерн, встретилась там с Элси, перевела всю сумму на счет, который Элси только-только успела открыть на свое имя, и стала ждать, пока банк подтвердит законность операции и счетом можно будет свободно пользоваться. Элси сняла все деньги, наличными, передала их Руфи, тепло расцеловала ее на прощание и скрылась в здании аэропорта — уже как Оливия Хони.

А Руфь ненадолго вернулась к сестре Хопкинс и агентству Весты Роз.

— Дорогая моя, — сказала она, — пришло время нам расстаться.

Сестра Хопкинс горько заплакала.

— Никогда не жалей себя, — сказала ей Руфь, — и не вини родителей за все свои беды. Пусть они напрасно давали тебе в детстве гормональные препараты, но они любили тебя и желали тебе добра, и, самое главное, они оставили тебе деньги. Деньгами нужно пользоваться, а не молиться на них. Я оставляю тебе агентство Весты Роз — управляй им; и Ольгиного мальчика — люби его. Это мое наследство, и у тебя с ним будет достаточно хлопот, особенно с мальчиком, — больше чем достаточно, чтобы убиваться по мне.

— А что у тебя в чемодане? — спросила сестра Хопкинс. — И куда ты держишь путь?

— В чемодане деньги, — сказала Руфь. — А путь я держу в мое будущее.

Исчезнуть со сцены было самое время. На следующей неделе в офис Боббо пожаловали аудиторы с ежегодной проверкой финансовой отчетности. На этот раз они возились с бумагами неслыханно долго, тормозя ему всю работу, и Боббо уже начал подозревать их в некомпетентности.

А затем явился полицейский.

— Я не понимаю, о чем вы говорите! — возмутился Боббо.

— Только не пытайтесь строить из себя невинную овечку, не надо! — сказал полицейский. — Нам все известно. Шустренькая мисс Элси Флауэр натянула вам нос. Интересно, где ж вы с ней собирались начать новую жизнь? Небось в Южной Америке?

— Элси Флауэр? — растерянно повторил Боббо.

— Кто это? — Он честно старался, но вспомнить ее не мог. Начальники редко запоминают машинисток.

22

Мэри Фишер живет словно в бреду. Что происходит? Оказалось, что ее счастье почему-то налито в дырявый таз, и с каждой минутой оно куда-то утекает, и сделать ничего нельзя. Сначала письмо от какой-то девицы, утверждающей, что Боббо с ней спит. Боббо все отрицает, разумеется, не признаваться же ему! Мэри Фишер теперь понимает, что письма такого рода чаще всего говорят правду, а это письмо и подавно. Она также понимает, что за счастьем всегда следует несчастье, за удачей — неудача. Что любить значит стать уязвимой для ударов судьбы, самой навлекать на себя ее гнев. В конце концов Боббо уже не отрицает — ладно, говорит, сдаюсь, было дело, но все в прошлом, все несерьезно, какая-то машинисточка — сегодня пришла, завтра ушла, и скатертью дорога, ха-ха; Мэри, моя дорогая, лишь тебя я люблю, ты мое солнце, моя жизнь, ты звезда моя путеводная; ну как же ты можешь так унижать себя, так расстраиваться из-за письма какого-то ничтожества? Злобного ничтожества, заметь! И Мэри Фишер прощает его — что же ей еще остается делать? Разве только потерять его, но если она потеряет его, ей кажется, она умрет.

Да и как она может не простить, как может не простить, когда следы от прикосновений Гарсиа на ее теле еще не стерлись? И все же, все же, почему так: что кошке игрушки, то мышке слезки?

Мэри Фишер живет в Высокой Башне у самого моря, за толстой стеной достатка и права на неприкосновенность частной жизни, в полном единении с природой. Было время, она лишь издали кокетничала с миром по ту сторону стен, но сейчас, вместе с любовью, этот мир врывается в ее жизнь — за валом вал. Сперва дети ее возлюбленного, затем ее собственная мать, и вот наконец полицейский, который стучится в ее дверь. То-то доберманы подняли такой лай, то-то они пританцовывают, дрожа от возбуждения! Она в недоумении, и Боббо тоже в недоумении.

— Вот ведь несчастье! Какой-то злой рок, не иначе, — говорит она.

— Это ты, ты во всем виновата, — говорит он.

Мэри Фишер шатает, как от удара. Неужели и вправду так? Выходит, что так. Кто, как не она, если разобраться, спровоцировал эту любовь — на горе им обоим? Кто, как не она, в те далекие беззаботные дни, когда любви еще не было и в помине, велел Боббо отвезти ее домой, кто позволил ему переступить через Руфь, кто лишил детей матери, кто?.. Не счесть всего, за что она в ответе.

Боббо рыдает.

— Наверное, мне все это снится, какой-то безумный кошмар, — говорит он, ставя уже под сомнение реальность земли, по которой она ступает.

Мысленным взором она видит, как Высокая Башня начинает качаться, рушится и превращается в никому не нужные руины. Что ж, все может быть.

Гарсиа стоит в дверях и слушает. Он с наслаждением следит за крахом обитателей Высокой Башни.

— Чем выше влезешь, — говорит он мне, — тем больнее падать. Закон природы, справедливый закон.

— Природы или не природы — это еще вопрос, — смеюсь я в ответ. Дьяволицам природа не указ: они сами создают себя — из ничего.

Полицейские наведываются в Башню, когда Мэри Фишер нет дома. Они устраивают обыск и находят сложенный листок — письмо Элси Флауэр — в шкатулке с драгоценностями Мэри Фишер, в запертом на ключ выдвижном ящике, среди жемчужных ниток и брошек с изумрудами, которые она хранит в силу ностальгической сентиментальности, втайне от ненаглядного Боббо. Она все же не до конца порвала с прошлым ради настоящего — нет, не до конца.

Гарсиа сам подводит их к заветной шкатулке. Ни стыда, ни душевных терзаний он не испытывает. Она первая предала его. Прежде она была для него солнце в небе, а теперь — ничто. Связалась с Боббо и стала сама как он. Ничто.

Полиция накладывает арест на офис Боббо, опечатывает двери, конфискует все бухгалтерские документы.

— Ничего не понимаю, — в который раз повторяет он. — Мэри! Я люблю тебя.

Мэри Фишер сидит в Высокой Башне и ждет, что друзья придут ей на помощь, но все словно воды в рот набрали. Да и что они могут сказать? Твой любовник, твой друг сердечный, взял и прикарманил наши денежки. А мы ведь литераторы, люди не от мира сего, непрактичные, доверчивые. Полюбуйся, что с нами сделали по твоей милости. Твой сердечный — вернее, бессердечный — друг едва не сбежал со своей машинисточкой, только она заграбастала деньги первая, и поминай как звали. Из сострадания к Мэри Фишер друзья хранят молчание.

Боббо сидит в Высокой Башне, и на душе у него с каждым днем все чернее. Он забывает бриться, кожа на подбородке становится дряблой, щетина — седой.

— Ты еще веришь в меня, любимая? — спрашивает он.

— Я в тебя верю, — говорит Мэри Фишер.

— Тогда спаси меня! — просит он.

Мэри Фишер нанимает самых дорогих в мире адвокатов. Они разбросаны по всему свету, но она оплачивает им дорогу, и они прилетают. Никто из них не говорит свободно по-английски, и ей приходится нанять еще и переводчика.

— Это будет дорого стоить, — предупреждают они ее. — Такие дела иногда тянутся годами.

— Ох, Боббо, — вздыхает Мэри Фишер. — Если бы ты не изменял мне, ничего бы этого не случились! — Она еще не успевает закончить, как видит, что любовь утекает куда-то из его глаз — и, странно, словно по закону сообщающихся сосудов, наполняет ее глаза. Ее судьба определена навек: чем меньше любит он, тем больше она.

Кто-то стучит в дверь Высокой Башни в три часа ночи. Полиция. Мэри Фишер звонит адвокатам, которые живут за ее счет в роскошной отеле, но они не понимают, чего она от них хочет. Переводчик куда-то отлучился. Боббо уводят.

Наутро переводчик появляется, и она слышит: «Лишение свободы — главный вопрос любого законодательства, это на девять десятых и есть закон. Постараемся сделать, что сможем». И адвокаты стараются, но просто поразительно, как мало они могут. Они подают прошение об освобождении арестованного под залог, начинают готовить аргументы для защиты в суде и в то же время заняты еще одним чрезвычайно сложным и деликатным делом о предоставлении им самим политического убежища. Глупо ведь покидать страну, где живут такие Мэри Фишер!

Мэри Фишер выставляет один из своих домов на продажу, хотя рынок недвижимости переживает не лучшие времена. Адвокаты заявляют, что одного дома на все не хватит. А кстати, сколько их у вас? Только три? О Боже! Ну, ладно, до суда, может, как-нибудь и дотянем. Слушание начнется месяцев через девять. Раньше и думать нечего. Сами знаете, какие сейчас времена, к тому же судьей назначен некто Генри Биссоп — человек непредсказуемый, авторитетный и страшно занятой. Но они сделают все от них зависящее, чтобы вызволить Боббо под залог, вернуть его в объятья Мэри Фишер.

Гарсиа больше не навещает по ночам Мэри Фишер. У него пропала всякая охота. Его радуют доносящиеся из спальни рыдания. Чего ради он должен ее успокаивать?

Мэри Фишер лежит ночью одна, и не спит, и плачет в тоске по Боббо. Он ей и ребенок, и отец, кто угодно — все на свете. Одно только утешение: в тюрьме он вряд ли сможет ей изменить.

Над Высокой Башней созвездия кружат свой обычный хоровод, как будто ничего не случилось здесь, на земле. Мэри Фишер гадает, видит ли Боббо из своей тюремной камеры это небо, думает ли о ней. Почему-то когда она приходит к нему на свидание, у нее не поворачивается язык спросить его об этом.

23

Судья Генри Биссоп жил в большой роскоши в доме на холме, откуда открывался прекрасный вид на город. Дом был построен из рыжеватого бетона, расчерченного на аккуратные прямоугольники и до блеска отполированного: похоже на мокрый кирпич. Вокруг на площади в один акр зеленела искусственная трава, которую не нужно подстригать — достаточно лишь помыть из шланга. Судья боялся воров, изрядно повидав их на своем веку, поэтому в доме было несметное количество замков, задвижек, засовов и металлических решеток. Но суровую необходимость постарались обернуть на пользу эстетике — все эти препятствия на пути грабителей были изобретательно и с большим вкусом выполнены мастерами художественной ковки. В зависимости от ракурса, дом выглядел по-разному: то как старинный замок, то как современный дом-бунгало.

Внутри, в комнатах, всюду лежали пурпурного цвета ковры — такие пушистые, что пушистее уже не бывает, кругом были понатыканы какие-то маленькие светильнички с ярко-розовыми атласными абажурами, расшитыми золотой тесьмой, пухлые диваны щеголяют баснословно дорогой оранжевой кожей. Стены были украшены полированными панелями — фанеровка под красное дерево — или темно-красными обоями под ткань, какие часто видишь в индийских ресторанах. Все это отражало вкус леди Биссоп, отнюдь не самого судьи, но он сознательно предоставил ей тут полную свободу действий — впрочем, только тут и ни в чем больше. Он любил наблюдать за выражением лиц визитеров, когда приглашал их пройти в гостиную, — уловить беглую тень замешательства, с которым уже в следующее мгновение гость умело справлялся. Во многом благодаря этой способности подмечать перемены в выражении лиц и быстро находить им психологическую мотивировку судья и заслужил репутацию необыкновенно проницательного человека. И он никогда не упускал случая попрактиковаться в этом искусстве.

Наивно полагать, размышлял судья, будто достаточно одного природного дара, чтобы тут же распознать лжеца. Нет, талант требует работы, его нужно неустанно развивать — и тогда обязательно увидишь: этот трет ухо, тот провел языком по пересохшим губам, другой на долю секунды отвел в сторону взгляд.

— Ну как, нравится?

— Да, конечно, господин судья. Изумительно!

— Это все моя благоверная. Она у меня наделена редким вкусом, вы не находите?

— Да-да, разумеется!

— И сама прехорошенькая! Как по-вашему?

— Очень, очень мила! Вам крупно повезло, господин судья.

Вранье, кругом одно вранье!

Леди Биссоп, хоть и была значительно моложе своего супруга, красотой не блистала. Поэтому он и остановил на ней свой выбор. Он всегда боялся поддаться соблазну красоты — боялся иронии судьбы. Примеров он наслушался и навидался на своем веку предостаточно. Пойдешь послушать концерт — вор тем временем умыкнет у тебя из дома дорогостоящий рояль; закажешь художнику портрет жены — глядь, она с этим же художником и сбежала; залюбуешься прекрасным цветком, начнешь растроганно изумляться вечному чуду творения — и в один миг твоя хватка ослабела, и мироздание покачнулось, и на тебя со всех сторон обрушиваются самые непредсказуемые беды. Если судья Биссоп мысленно рисовал себе образ Господа Бога, ему виделся великий небесный сценарист, который, как блины, печет забористые, но сомнительные по качеству сюжеты, обильно уснащая их самыми невероятными событиями, совпадениями и мотивировками.

Итак, леди Биссоп не принадлежала к тем женщинам, с которыми убегают художники и из-за которых может пасть Троя. У нее был большой нос и скошенный подбородок, тусклый взгляд и вечно скорбное выражение лица. Она родила судье двоих сыновей — оба получились похожими на нее, оба тихие, вежливые. Судья воспитывал их теми же методами, какими в свое время учили уму-разуму его самого; то есть, если они почему-то выводили его из себя, он хватал первое, что попадалось под руку — земля, песок, соль, — и запихивал им в рот. Тут были определенные неудобства, но способ отличался безопасностью для здоровья (если соблюдать чувство меры), быстротой и эффективностью. Чем старше становились дети, тем старательнее они следили за тем, чтобы никоим образом не досаждать родителю и не выводить его из равновесия. Он полагал, что им это только на пользу, и если леди Биссоп придерживалась другого мнения, вслух она его не высказывала.

Сам судья, даже в свои шестьдесят, был на редкость привлекательный мужчина — высокий, широкоплечий, с правильными чертами лица и завидным самообладанием. Густые, белые, как снег, волосы были всегда красиво подстрижены и уложены — каждую неделю он посещал парикмахера. Всякий раз, когда члены судейской коллегии заказывали групповой фотопортрет, судью Биссопа непременно ставили на передний план, потому что он выглядел именно так, как должен выглядеть настоящий судья — представительный, умудренный жизнью, строгий — но — справедливый.

Судья относился к своей работе серьезно. Он понимал, что по отношению к рядовому человеку он должен стоять выше и чуть в стороне — только так можно уберечь себя от промаха, обезопасить от подкупа. Он прекрасно знал, как редко встречаются люди, подобные ему самому, как мало, слишком мало тех, кто готов без трепета вонзить клинок правосудия в уязвимое тело общества; как тяжело одним махом перечеркнуть жизнь другого человека, который лично тебе ничего плохого не сделал; как странно обворовывать его, выхватывая из отпущенного ему земного срока куски величиной в несколько лет — год за то, полтора за это, десяток лет за что-то еще. Как угнетает, лишает покоя сознание, что именно ты должен сказать: это плохо, это еще хуже, а за это, голубчик, ты заплатишь сполна! Что ж, такая у него работа — работа, которая стала призванием. Он был рожден для нее.

Семейству судьи отводилась особая роль — смиренно нести свой крест; такова плата за счастье состоять в близком родстве с выдающейся личностью. Они всегда должны были помнить, что его ни в коем случае нельзя будить посреди ночи, нельзя докучать ему просьбами и досаждать болтовней. Они должны были существовать в принципе, потому что мужчине для эффективного функционирования во внешней среде нужно иметь за спиной прочный семейный тыл, где его неуемная энергия в сфере секса и деторождения будет удовлетворяться как и сколько угодно. Но они должны стараться, чтобы их было как можно меньше видно (и даже слышно) — то есть существовать не слишком явно.

Сколько бесконечных ночей провела леди Биссоп, шагая взад и вперед по комнате с плачущим ребенком на руках, — где-нибудь подальше от спальни судьи, в другом конце дома; сколько раз, когда мальчики немного подросли, она на рассвете пробиралась в детскую и часами шепотом с ними разговаривала, чтобы их звонкий щебет не потревожил его сон. Ну и что? Разве это не ее святая обязанность? Разве судьба несчастного на скамье подсудимых не зависит от того, с какой ноги он встанет утром? Пять лет тюрьмы или пятнадцать — есть разница?

Судья Биссоп не хотел оказаться отгороженным от потока нормальной человеческой жизни. Ему необходимо было постоянно припадать ухом к земле, чтобы улавливать глухие раскаты общественного мнения. В конце концов, он ведь слуга народа; но одновременно он должен уметь смотреть вперед — предвидеть и рассчитывать. Сегодня ты безжалостно расправился с насильником, а в недалеком будущем народные массы потребуют кастрировать всех, кто совершает преступление на сексуальной почве. Сегодня ты проявил снисхождение к двоеженцу и тем самым немного отодвинул печальное завтра, когда вообще все брачные установления будут отброшены за ненадобностью. Глас народа должен быть услышан, это так, но, с другой стороны, как же его услышишь, когда сам народ желает видеть судей там, куда молва не долетает, — восседающими в париках на высоких тронах, в залах суда, напоминающих более театры, чем общественные учреждения, где населению давались бы основные ориентиры, помогающие выбрать правильный курс в жизни?

Вот почему судья, когда выдавалась свободная минута, читал популярные газеты и при каждом удобном случае вступал в непринужденный разговор с теми немногими представителями населения, которые встречались на его пути, — разносчиками газет, официантами, парикмахером, продавщицами программок в оперном театре и, наконец, с собственными домочадцами.

Недавно его жена, воспользовавшись услугами агентства по найму, взяла в дом новую работницу — высоченную страхолюдину по имени Полли Пэтч. У нее были прекрасные рекомендации, справки об образовании и диплом квалифицированной детской нянечки. Жена предложила ей место прислуги с проживанием.

Судья Биссоп не верил, что новая прислуга задержится в доме надолго. Леди Биссоп без конца кого-то нанимала и увольняла и делала это с одинаковой легкостью. Вечером, впав в меланхолию, она делилась с горничной своими печалями, а наутро, слегка приободрившись, обвиняла беднягу в том, что та ведет себя бестактно, и указывала ей на дверь. Бессмысленно было пытаться восстановить справедливость — люди подневольные всегда целиком и полностью зависят от прихотей тех, кого они ублажают. Судья надеялся, что, может, Полли Пэтч сумеет продержаться хотя бы месяц-другой. Некрасивые люди возбуждали в нем интерес. Ему казалось, что им открыта какая-то иная реальность, иное знание, неведомые ему самому: Его жизненный путь, как он смутно ощущал, был слишком легок благодаря на редкость удачному стечению обстоятельств: импозантная внешность, обеспеченная семья, природный ум. Для родителей он был награда, для школы — находка, для профессионального цеха — гордость. И он подумал, что, быть может, Полли Пэтч, эта великанша, заслонявшая собой дверной проем и взвалившая на себя самое хлопотное и неблагодарное дело — ухаживать за чужими детьми, знает все тайны настоящей жизни как свои пять заскорузлых пальцев, и именно ей суждено просветить его на этот счет. Тогда наконец и он поймет, что в действительности творится вокруг.

Человеку, даже если это судья, необходимо некое мерило, которое можно приложить к себе самому, если он хочет знать, что он собой представляет. Судье достаточно было бровью повести — и его жена и дети моментально таяли, сливались с обоями, исчезали вовсе. Поди заставь исчезнуть Полли Пэтч! Вся шершавая, как наждачная бумага, притом крупнозернистая — не вдруг ее сотрешь.

Мисс Пэтч, к его большому облегчению, вела себя вполне «тактично», и поэтому опасность увольнения ей как будто не угрожала. Леди Биссоп сама ее немного побаивалась. Глаза у Полли Пэтч были навыкате, и временами в них вспыхивали красноватые искорки — возможно, оттого, что все комнаты в доме леди Биссоп были освещены ее любимым розоватым светом, — но, так или иначе, это невольно заставляло держаться с ней почтительно. Если сравнивать ее с женой, прикидывал судья, она будет раза в два больше — и в два раза умнее. Внешность у нее, конечно, подкачала — для женщины это серьезное Препятствие на пути к карьере и браку: вот и пришлось ей довольствоваться местом няньки при чужих детях. А может, она, как свойственно большинству женщин, просто тянется к теплу домашнего очага — уютные, мягкие диваны, огонь в камине, надежно запертые на ночь двери, раз и навсегда заведенный ритм работы и отдыха и негромкое урчание стиральной машины, усердно восстанавливающей, воскрешающей чистоту. И поскольку для нее самой все это недостижимо (женщине из низов не обойтись без поддержки и денег мужчины), она пытается приблизиться к этому идеалу единственным доступным ей образом — поступая в услужение к чужим людям в благополучный дом.

Судья поначалу отнесся к новому лицу в доме с некоторой опаской: проходившие перед его глазами мужчины и женщины — преступники, изгои, запутавшиеся неудачники, — как правило, отличались внешней непривлекательностью (конечно, случались исключения, и тогда у подсудимого было больше шансов рассчитывать на оправдательный приговор — в конце концов, судьи тоже люди). Он понимал, что было бы заблуждением полагать, что раз преступники все как на подбор отвратительны внешне, то и все откровенно некрасивые люди обязательно преступники; и тем не менее на дне души оставался какой-то неприятный осадок и внутренний голос шептал, что в этом утверждении есть своя правда. Кто знает, может, она наводчица и ее специально подослали, чтобы она как следует все проведала и затем помогла ворам лишить его имущества? Придешь однажды домой, а там ни красных ковров, ни рыжих диванов, ни ужасного столового серебра современной работы, ни сюрреалистических картин — ничего! Все украдено по ее наводке какой-то воровской шайкой. Может ведь такое быть? Но чем дальше, тем больше он в этом сомневался. У нее был неплохой вкус: она вывернула наизнанку тканевые пододеяльники на детских одеялах, обратив их наружу сдержанно-золотистой стороной и скрыв от глаз огненно-рыжую, так что теперь он не вздрагивал всякий раз, входя в комнату к детям поцеловать их на ночь. (Он свято соблюдал этот ритуал, прекрасно зная, что они только притворяются, будто спят. В этом мире все друг друга обманывают — почему его семья должна быть исключением?) И хотя хороший вкус сам по себе не является препятствием к совершению противозаконных действий, он говорит об отсутствии криминальной предрасположенности. И даже гораздо чаще приводит к тому, что его обладатель рано или поздно окажется в роли жертвы — не вора, а обворованного. Судья проникался к ней все большим доверием. Ему нравилось, как она легко, без усилий подхватывает расшалившихся детей — одного под одну руку, другого под другую — и быстро уносит их куда-нибудь подальше, чтобы их визги, писки и рев никому не действовали на нервы.

Но окончательно Полли Пэтч покорила его, когда он завел с ней разговор об арахисовом масле. Генри Биссоп строго-настрого запретил в своем доме употреблять арахисовое масло — ни с того ни с сего, словно с цепи сорвался, впав в безрассудную ярость от непроходимой тупости тех, с кем он вынужден был делить свою жизнь и труд, — то есть, по сути, всего остального человечества. Незадолго до этого и очень некстати группа исследователей в области социальной статистики, занимавшаяся изучением первопричин преступности, привлекла его внимание к тому обстоятельству, что подавляющее большинство правонарушителей в период времени, непосредственно предшествующий преступлению, потребляли арахисовое масло в ненормально больших количествах.

От такой явной подтасовки фактов под видом научной статистики его попросту затрясло: с первой же минуты для него было совершенно очевидно, что фигурировавшее в отчете арахисовое масло, этот корень зла, которому в исследовании отводилась такая сенсационная роль, на самом деле потреблялось во время предварительного заключения в тюрьме, где подследственные ожидали суда (арахисовое масло традиционно составляет основу тюремного рациона). Таким образом, исследователи вывели свое заключение на основании данных о лицах, уже подвергшихся наказанию, — деталь, которая совершенно выпала из поля зрения этих, с позволения сказать, ученых. Вот почему, когда в ходе судебного разбирательства представители защиты начинали жонглировать теми или иными эффектными, но не выдерживающими серьезной критики статистическими выкладками, стремясь выставить своих клиентов в более выгодном свете, а то и вовсе переложить ответственность на общество в целом (адвокаты очень любят клеймить безработицу или ссылаться на деградацию современного сознания вследствие отравления свинцом, на неправильное питание или безграмотность, которые якобы и приводят их клиентов на скамью подсудимых), — судье было достаточно остановить на красноречивом адвокате тяжелый взгляд и вслух заметить: «Я запретил держать в моем доме арахисовое масло. Не хочу, чтобы мои дети выросли преступниками», — и красноречия как не бывало: бедняги начинали сбиваться, путаться и, кое-как скомкав заготовленную речь, умолкали. Он просто шутил, да вот беда — никто этого не понимал.

Судья жил с незатухающей надеждой, что в один прекрасный день его жена Морин наконец воспротивится абсурдному запрету на арахисовое масло — хотя бы потому, что это было любимое лакомство детей, — и поставит под сомнение выводы статистического исследования, и устроит ему хорошую выволочку; но этот день все не наступал: она, как и адвокаты, сдалась без боя. Наверное, нелепо было ждать, что она сумеет блеснуть интеллектом там, где опытные юристы потерпели фиаско. И все же при виде этого безнадежного скудоумия душа его корчилась и кричала, и тогда в отместку им всем он провозгласил вечный запрет на арахисовое масло.

Леди Биссоп, женщина и вообще не смелого десятка, с каждым годом становилась все смиреннее, послушнее, сговорчивее. Ему казалось, что она мало-помалу вновь превращается в маленькую девочку и вместо того, чтобы взрослеть и мужать, потихонечку впадает в детство. Он со страхом думал, что, если так пойдет и дальше, он, чего доброго, однажды начнет запихивать ей в рот пригоршню соли, как если бы это была его дочь, а не жена. Именно стремлением удержать жену в состоянии адекватно функционирующей взрослой женщины, не дать ей скатиться до уровня девочки, не вступившей в пору половой зрелости, и объяснялось то, что судья подвергал ее довольно суровым сексуальным испытаниям. Во всяком случае, так он сам впоследствии объяснял свои действия Полли Пэтч. Дескать, пока он кусает и теребит зубами ее соски, он знает, что грудь ее не исчезнет. Пока он дергает и наматывает на палец ее лобковые волосы, они не перестанут расти. То есть все для ее же пользы.

Вершить суд над другими людьми — тяжелое бремя еще и потому (так он объяснял Полли Пэтч), что это занятие порождает в человеке мощный садистический импульс. Та же сладострастная дрожь, сплетение душевной муки и наслаждения, какая пронзает нас, когда мы слышим жестокие подробности чьей-то насильственной смерти или кровавой катастрофы, — пронзает чресла тех, кому доверено, более того, вменено в обязанность причинять боль и страдание — выносить приговор. Как правило, поскольку в судах сидят дряхлые, немощные старцы, этот прилив сладострастия, подразумевающий также необходимость сексуальной разрядки, затухает в них сам собой, не оставляя никакого следа. Но судья Биссоп был еще полон сил, а леди Биссоп, как всякая жена, целиком зависела от специфики мужниной профессии. И если жена доктора вынуждена отвечать на бесчисленные телефонные звонки, жена моряка — мириться с длительными отлучками мужа, то жена судьи должна терпеливо сносить его жестокость.

Судья, преследуя отнюдь не только свои интересы, но и ее тоже, взял себе за правило в течение месяца подкапливать приговоры и затем выносить их один за другим, выделив для этого всего одну неделю. К исходу очередной недели леди Биссоп бывала так разукрашена синяками и ссадинами, что не могла показаться за завтраком, но зато впереди ее ждали три недели для восстановления сил. Словом, он был не без царя в голове. Благодаря браку с ним она получила все, чего желала, — деньги и положение; что ж, как говорится, любишь тепло, терпи и дым.

Судья откровенно делился с Полли Пэтч этими и другими мыслями. Он проникся к ней большим доверием после того, как у них состоялся разговор об арахисовом масле. А дело было так. Они сидели вдвоем в пурпурной гостиной возле газового камина; детей уже уложили спать, а леди Биссоп отмокала в горячей ванне.

— Признайтесь, вас, наверное, удивляет, почему я запретил у себя в доме употреблять арахисовое масло, — наконец прервал молчание судья. — Причина проста: известно, что большинство осужденных за те или иные акты насилия незадолго до того ели много арахисового масла.

Полли Пэтч немного подумала.

— Скорее всего, — сказала она, — это потому, что, прежде чем сесть на скамью подсудимых, эти люди, как правило, содержатся под следствием несколько недель, месяцев, даже лет — тюрьмы-то у нас переполнены; тут и возникает арахисовое масло — основа тюремного рациона, да оно и понятно: дешево и сытно. Так что само по себе арахисовое масло ни при чем, если говорить о преступности или преступных наклонностях. Можно смело давать его вашим детям!

Судья от избытка чувств сжал в своих руках ее огромную ручищу. Он понял, что ей можно доверить самое сокровенное. Для нее имело значение, что ей говорят, а не кто говорит. Такое нечасто встречается. Он по достоинству оценил ее. Ему даже пришло в голову, что если бы он уже не был женат на Морин, он, весьма вероятно, остановил бы свой выбор на Полли Пэтч. Приятно было бы, подумал он, иметь подле себя человека, который не трепетал бы перед ним. Они с ней были одного роста, и это ему тоже нравилось. Он знал за собой особенность — помыкать теми, кто ниже его, а таких было очень много, особенно среди женщин. И еще он мог обсуждать с ней дела, которые слушались в суде, и вскоре обнаружил, что тяжкое бремя вынесения приговора стало для него гораздо менее тяжким и гораздо менее возбуждающим его сексуально, и его отношения с леди Биссоп уже не доходили до прежних крайностей, в результате чего судья избавился от постоянного беспокойства, правда, впал в меланхолию — но это более пассивная и приятная форма проявления внутренней неудовлетворенности, подвигающая человека не к действию, а к философскому созерцанию.

— Эх, качели-карусели, — говорил он с печальным вздохом. — Сумма человеческих страданий — величина постоянная, и судья лишь меняет местами кое-какие слагаемые так, чтобы получилось более или менее справедливо. Но вот беда: стоит добиться справедливости тут — потеряешь там. Моей жене в этом смысле не повезло — она из тех, кто всегда теряет. Справедливость — что детские качели: то один конец вверху, то другой; а я в точке опоры. На одном конце сама Беспристрастность, на другом — леди Биссоп. Не успеешь оглянуться, а она уже стукнулась о землю. И так всякий раз!

Он рассказал ей, как одна жена извела мужа — целых три года травила его ядом, пока тот не умер. С другой стороны, муж своей жестокостью отравлял ее существование куда дольше — лет шесть или семь. Она впервые подсыпала ему яд, когда врачи определили у нее рак. А с того дня, когда он испустил дух, болезнь перешла в стадию ремиссии. Что Полли Пэтч думает обо всем этом?

Глаза Полли Пэтч вспыхнули, и она сказала, что смерть рано или поздно приходит ко всем. Важно не это, а то, как ты живешь.

— Если бы она захотела, чтобы ее признали невменяемой, тогда у меня по крайней мере была бы возможность упрятать ее в какую-нибудь тихую клинику для умалишенных, — сказал судья, но Полли Пэтч эту идею не одобрила. Они принялись обсуждать, какой срок должна получить отравительница — семь лет, пять или три года (лучше брать нечетное число, когда определяешь срок за убийство). Преднамеренность ее действий — отягчающее обстоятельство, провоцирующая их ситуация — смягчающее. Закон обязан прореагировать и наказать преступницу, в противном случае страна скоро будет усеяна трупами мужей. Однако наказание должно быть не слишком суровым — иначе смертные случаи среди жен еще более участились бы и проблема стала бы еще неразрешимее, чем сейчас.

Они сошлись на трехлетнем сроке, причем, судя по сочувственным ноткам, отчетливо различимым в голосе судьи, у обвиняемой были все шансы в недалеком будущем рассчитывать на условное освобождение.

— Выносить приговор — все равно что ставить отметки ученикам, — сказала Полли Пэтч. — Четыре с минусом, тройка с двумя плюсами, двойка с плюсом и Минусом и так далее.

— Верно, верно, — согласился судья, — только в сто раз интереснее.

В самом начале своей службы Полли Пэтч выговорила для себя возможность иногда отлучаться для визитов к дантисту, и после каждой такой отлучки она возвращалась либо с удаленным зубом, либо со спиленным под самый корень.

— Я надеюсь, у вас хороший врач, — сказала леди Биссоп, обращаясь к Полли, довольно-таки неуверенно. Ей было непонятно, какая необходимость вырывать пусть великоватые, но на вид совершенно здоровые зубы, но она не решалась спрашивать Полли напрямую, опасаясь ненароком ее обидеть. Она ни в коем случае не хотела, чтобы Полли попросила расчет. Напротив, она просто мечтала, чтобы та осталась у них навсегда: судья привязался к ней, и под сенью ее надежной защиты дети ожили и выглядели веселыми и счастливыми, и жизнь в доме текла безмятежно. Судья после разговоров с Полли, уже не такой взвинченный необходимостью выносить приговоры, по ночам оставлял ее в покое и почти совсем забыл о таких проявлениях супружеской страсти, как кнут и веревки, за что — оправившись от неизбежного удара по самолюбию, поскольку муж в качестве собеседницы предпочел ей служанку, — она могла сказать только спасибо.

— Лучший зубной врач в городе, — сказала Полли, слегка пришепетывая. — Во всяком случае, самый дорогой.

— А что все-таки вам делают? — спросила леди Биссоп осторожно.

— Я хочу, чтобы мне подправили челюсть, — сказала Полли. — У меня есть виды на будущее. — И леди Биссоп пожалела бедняжку: зачем напрасно мучить себя? Челюсть будет меньше выступать вперед — лоб станет заметнее, а он у нее и так как у Франкенштейна.

— Наверное, вы правы, что пытаетесь исправить то; что дано вам природой, — сказала она, все еще с сомнением в голосе.

— Меня не интересует, права я или нет, — отрезала Полли. — Я решила, значит, так и будет. Жаль только времени — уж очень долгая история. Ну, да ничего. Я использую это время с пользой.

— Господь посылает нас в сей мир с определенной целью, — сказала леди Биссоп. — И мы должны смиренно принимать то, что Он нам даровал, будь то нос, зубы и все прочее.

— Пути Господни настолько неисповедимы, — сказала Полли, — что я с ними больше мириться не желаю.

Леди Биссоп была воспитана в том духе, что назначение женщины — приспосабливаться к эпохе, в которой она живет, к домашней и семейной обстановке, которая ее непосредственно окружает, и что для осуществления Божьего промысла необходимы смирение и вера; и думать и рассуждать здесь больше не о чем. Она даже перекрестилась — до того ей стало не по себе. И все же она не хотела лишаться Полли.

— Лишь бы детей не напугать, — сказала она. — А так, что ж, лично я ничего против не имею.

Детей беззубый рот Полли приводил в неописуемый восторг. Они наперебой лезли заглянуть в черную расщелину ее рта и радостно взвизгивали — драконы, там в глубине живут драконы, докладывали они. Драконы и демоны. Они теперь кинулись рисовать драконов и демонов, и Полли развешивала их рисунки на стенах. Леди Биссоп опасалась, как бы детей не стали по ночам мучить кошмары. Но опасения ее были напрасны. По ночам весь дом мирно спал — судья, жена судьи, нянечка, дети. Все без исключения.

Детей укладывали в восемь; леди Биссоп ложилась в десять. Судья и Полли засиживались вдвоем до полуночи — и что там было, то и было.

Одно дело из тех, что вел судья, особенно его занимало, и он в подробностях обсуждал его с Полли. Дело это тянулось уже много месяцев — адвокаты обвиняемого пытались построить защиту, но все у них что-то не клеилось. Гражданская жена обвиняемого беспрестанно вмешивалась — отказывалась от одних защитников, нанимала других, и так без конца.

— Женская преданность — вещь совершенно непостижимая, — заметил судья. — Чем негоднее мужчина, тем меньше женщина хочет это видеть. Я сам сколько раз это замечал.

Дело касалось одного бухгалтера, который на протяжении нескольких лет помаленьку наживался на своих клиентах: неаккуратно выплачивал проценты по счетам, которыми он по их поручению распоряжался, стараясь подольше задержать причитающиеся им деньги у себя. История, в общем, обычная, многие этим грешат. Уж очень велико искушение, особенно когда процентные ставки держатся на высоком уровне, хотя по букве закона это не положено. Но впоследствии этот негодник пошел дальше: воспользовавшись вверенными ему деньгами клиентов, он провернул выгодную валютную комбинацию — у него, по счастью, был к этому очевидный талант, этакое чутье, подсказывающее, в какую сторону будут изменяться валютные курсы. Клиентам, само собой, никакой прибыли не перепало; из бухгалтерских книг соответствующие записи куда-то испарились, как и сами деньги — ну, деньги-то скорее всего попали к нему в карман.

Обвиняемый настаивал на своей абсолютной непричастности к этим нарушениям и утверждал, что не иначе как какой-нибудь злоумышленник добрался до его бухгалтерских книг. Респектабельные преступники, из тех, кого принято называть «белые воротнички», заметил судья, всегда отрицают свою вину до последнего. Им кажется, что с их умением заговаривать зубы они кого хочешь вокруг пальца обведут. Зато «синие воротнички», работяги, признаются сразу и во всем, часто даже в том, о чем их никто и не спрашивает, — и сдаются на милость правосудия.

Принадлежавший бухгалтеру дом некоторое время назад сгорел, и множество важных бумаг и документов превратилось в кучу пепла, что вконец запутало следствие.

— Очень кстати! — прокомментировала Полли, и они с судьей понимающе рассмеялись.

— Наглость этого прохвоста не знает границ, — продолжал судья. — Убедившись, что мелкое мошенничество благополучно сошло ему с рук, он стал прикарманивать чужие деньги без зазрения совести. Несколько месяцев подряд он переводил внушительные суммы — в общей сложности миллионы долларов — на свой личный счет, а оттуда в некий швейцарский банк на счет одной молодой особы, с которой он состоял в любовной связи.

— Так у него была любовница! — подхватила Полли. — Небось собирался сменить имя и начать с ней новую жизнь?

— Да, такой вывод напрашивается сам собой.

— А что же его несчастная жена? — спросила Полли. — Полагаю, он женат. Такие молодчики, как правило, женаты.

— Исчезла вскоре после пожара.

— Очень кстати! — снова сказала Полли. — Пусть скажет спасибо, что его обвиняют всего лишь в мошенничестве, а не в поджоге и убийстве в придачу!

— М-да, любвеобильный господин, — сказал судья, вытягивая свои длинные, отвыкшие от физической нагрузки ноги и переводя взгляд на ее ноги — массивные, волосатые. На ней были белые носочки и белые кокетливые тапочки, составлявшие разительный контраст ее смуглой коже и общему отсутствию кокетства в ее внешности, что навело его на раздумья о том, где та черта, разделяющая реальность и иллюзию, правду и вымысел, и его сознанием овладела странная неуверенность, и он уже начинал понимать, что единственным избавлением от этого неприятного чувства был бы бурный физический контакт с ней, а еще лучше — небольшое сексуальное истязание.

— Освободившись от жены, он перешел жить к своей любовнице — она у него писательница, сочиняет бульварные романы. Надо будет спросить мою благоверную, может, она что-то читала. Но на самом деле все это время он вынашивал план грандиозного побега, новой жизни — с новой, заметьте, спутницей и, главное, на денежки его клиентов.

— Похоже, ничего хорошего ему не светит, — сказала Полли Пэтч.

— Совсем не светит, — подтвердил судья. Грудь у нее была необъятная, как сама жизнь. Впрочем, она вся такая.

— Так что же все-таки ему помешало?

— Что-то помешало. Может, красотка надула его и сбежала с деньгами, а может, он просто ждал от нее условленного звонка — наверняка сказать трудно. К нему в контору как раз наведались ревизоры, заподозрили неладное, вызвали полицию, и дело пошло-поехало.

— Женщинам верить нельзя! — проронила Полли Пэтч, и судья порадовался, что она такая несовременная и позволяет себе откровенно антифеминистские высказывания, которые в прежние времена придавали пикантность и остроту общению мужчин и женщин, приятно будоражили воображение.

— Полагаю, обвинение может считать, что дело в шляпе, — сказала Полли.

— Думаю, да, — произнес судья. — Но защита настроена решительно, просто так они не сдадутся.

— Надеюсь, ему не удастся выйти сухим из воды, — сказала Полли. — Похоже, это отвратный и опасный тип.

Судья завороженно смотрел в темный провал ее рта. Она говорила с сильным пришепетыванием.

Жена заверила его, что как только десны заживут, ей вставят искусственные зубы, по крайней мере, на время, пока она дожидается косметической операции — ей будут на семь сантиметров уменьшать челюсть. Его давно подмывало поговорить с ней об этом.

— Болит? — решился он наконец.

— Само собой, болит, — сказала она, — как и положено. За все нужно платить, если хочешь чего-то добиться. И, наоборот, если ты готов заплатить соответствующую цену, то добиться можно практически чего угодно. В данном конкретном случае я плачу физической болью. У Андерсена русалочка хотела, чтобы вместо хвоста у нее были ножки, — и тогда ее дорогой принц полюбил бы ее. Она получила ноги и с ними, соответственно, все остальное. И с тех пор каждый шаг отдавался в ней такой болью, словно она ступала по ножам. А чего другого, спрашивается, можно ждать? Такая ей была назначена цена. Как и она, я сама сделала выбор — и не жалуюсь.

— А принц оценил ее жертву? — спросил судья. — Полюбил ее?

— Ненадолго, — сказала Полли Пэтч. Отблески огня придавали ее черным волосам красноватый оттенок. Судья взял ее руку в свою. Ему почему-то казалось, что рука должна быть теплой, но она была холодная. Полли вновь заговорила о бухгалтере.

— Кому доверяют больше других, — сказала Полли Пэтч, — тот больше других грешит, злоупотребляя доверием.

— Да, но у таких людей и искушение сильнее, — сказал судья. — Правосудие должно быть отмечено печатью милосердия, гуманности.

— А он проявлял милосердие к своим клиентам? — спросила Полли, и ее пальцы неожиданно нежно, ласково шевельнулись у него в руке. — А ведь это все писатели, художники, люди, не умеющие постоять за себя в нашем жестоком мире.

Судья, которому, в силу его профессии, чаще доводилось лицезреть писателей в роли плагиаторов, пасквилянтов и нарушителей авторского права, был не так уж уверен, что эта братия заслуживает большого сочувствия.

— Сколько вы ему дадите? — спросила она. Они сидели уже совсем близко, и его костистое, затянутое серой шерстяной фланелью бедро прижималось к ее бедру, упругому и широкому. В любой момент, завершив омовение, могла войти леди Биссоп.

— Год, — сказал он, — чуть больше, чуть меньше.

— Год?! Это после того, как несчастной, обезумевшей, умирающей женщине вы присудили целых три! Да он в сто раз хуже! Человек, облеченный доверием, позволяет себе хладнокровно, цинично, с преступным умыслом обманывать и подтасовывать — попросту плюет в лицо обществу, от которого он ничего худого не видел. Это будет скандал! С такой непростительной мягкотелостью вам никогда не стать Главным судьей.

— Так-то оно так, — сказал он, — но и один год для человека среднего класса, с привычкой к определенному уровню жизни, к положению в обществе, — это как другому все пять. Нельзя забывать, что он и так сурово наказан: прошел через унижение, его семья разрушена, он лишился всего — друзей, карьеры, пенсии!

— Простые люди, — сказала она, — как правило, действуют по наитию, их проступки более или менее случайны, а вот господа из среднего класса все заранее планируют и просчитывают. И наказывать их за это надо с удвоенной строгостью, а не вполсилы.

Чтобы заставить ее замолчать, он свободной рукой закрыл ей рот, для чего ему пришлось встать и склониться над ней. Все-таки, когда не видишь этого рта, как-то спокойнее — нет опасения, что тебя могут ненароком проглотить.

Она оттолкнула его и встала спиной к огню, выделяясь темным силуэтом на фоне пляшущих языков пламени. Ни с того ни с сего огонь с громким треском взметнулся вверх.

— Вы обязаны выслушать меня, — сказала она, — ибо я глас народа, и другого случая приблизиться к народу, хотя бы на такое же расстояние, у вас не будет.

— Слушаю, — сказал он. И в самом деле, она стояла, заслоняя собой огонь, словно статуя Свободы в нью-йоркской бухте или фигура Фемиды, украшающая Дом правосудия в Лондоне, — олицетворение закона, сам закон во плоти. Судья смотрел на нее во все глаза и слушал во все уши.

Леди Биссоп вошла в комнату, завернутая в синий махровый халат, вызывавший у него особое отвращение.

— Морин! — рявкнул судья. — Иди спать!

Леди Биссоп дрожащим голосом спросила, может ли она поговорить с судьей с глазу на глаз. Полли Пэтч моментально покинула комнату.

— Прошу тебя, не рискуй, — взмолилась леди Биссоп. — Если Полли обидится и уйдет — что мне тогда делать? Я так привыкла во всем на нее полагаться.

— Радость моя, — сказал он, — позволь мне самому судить о том, что тебе на пользу, а что нет. Пожалуйста!

И леди Биссоп, успокоенная, отправилась спать, а судья проследовал вместе с Полли в гостевую комнату, где пробыл два часа. Он был человек долга, и ночным развлечениям отводил строго определенное количество времени, чтобы наутро встать свежим и отдохнувшим. Полли понимала его — она вообще многое понимала — и не просила его остаться.

На следующее утро, когда все собрались к завтраку, Полли приступила к своим обычным обязанностям — вытирала подбородки, искала затерявшиеся шнурки, — как всегда, бодрая и энергичная; что до леди Биссоп, то она, не потревоженная никакими знаками супружеского внимания, прекрасно выспалась, и ее синяки и ссадины могли спокойно заживать, — в общем, она сразу оценила все преимущества нового распределения ролей в доме. Она даже отправилась в город и привела в порядок волосы — такую она вдруг ощутила бодрость духа, такой моральный подъем.

Судья же, обнаружив в Полли гораздо более отзывчивого сексуального партнера, нежели его жена, избавился наконец от чувства вины, и, по-новому взглянув на окружающий его мир, нашел, что он не так уж плох. Пожалуй, судья был счастлив. Он стал менее суров с детьми. Им теперь даже разрешалось играть в саду — его уже не так беспокоило, что они могут нечаянно засадить мячом в какое-нибудь растение и сломать его. Он замечал, как жена у него на глазах все больше впадает в детство, но даже это его почему-то не трогало. Наконец, он решил более равномерно распределять в течение месяца вынесение приговоров, и хотя поначалу это вызвало небольшой переполох у его подчиненных, они скоро перестроились на новый режим. По ночам судья проводил с Полли несколько приятных часов (правда, ему приходилось попотеть), привязывая ее за руки и за ноги к кровати и отхаживая ее старинной бамбуковой выбивалкой для ковров.

— Больно я тебя ударил? — спрашивал он.

— Да, очень больно, — отвечала она вежливо.

— Я не садист, — заявил он однажды. — Это у меня такая реакция на работу.

— Я понимаю, — сказала она, — прекрасно понимаю. То, что вы обязаны делать в силу служебного долга, противоестественно, и это форма вашего внутреннего протеста.

Он почти любил ее. Она, по его мнению, была потрясающе умна и прозорлива.

Леди Биссоп пришла к выводу, что пурпурный слишком бьет в глаза, и все ковры в доме заменила на коричневатые, на восемьдесят процентов состоящие из натуральной шерсти, и в результате дом стал похож на другие дома, если не считать того, что происходило здесь по ночам в. гостевой комнате. Леди Биссоп даже начала понемногу принимать у себя, поскольку теперь муж относился к ее друзьям без прежней обостренной подозрительности и даже допускал, что у них могут быть иные намерения, кроме как посмеяться над ним либо изучить планировку дома и затем его ограбить.

Между тем встал вопрос об освобождении злополучного бухгалтера под залог. Полли Пэтч была категорически против.

— Но он отсидел в тюрьме целый год, — удивился судья, — До суда, заметь!

— Ну, всем же ясно, что он виновен, — сказала Полли. — И не только в мошенничестве, если на то пошло. Так что приберегите жалость для тех, кто ее заслуживает. Добропорядочные семьянины, простые трудяги, которые наломали дров сгоряча, но уж если дали слово, будут его держать, — вот кто заслуживает, чтобы их отпускали под залог. Но этот человек!.. Разве можно доверять такому?

— Деньги обязуется внести его любовница. Судя по всему, она готова потратить на него целое состояние. Если человек способен внушить такое чувство, он не может быть абсолютно порочен.

— Еще как может, — заявила Полли. — Она любила его, а он ее предал. Он жил с ней, а спал с другими. Он вынашивал план бросить ее. Так с какой же стати теперь он будет ей верен? Нет! Пусть несчастная женщина сохранит хотя бы свои деньги. Не будет ему никакого залога, говорю я! Иначе он попросту не явится в суд — ищи его тогда где хочешь.

Судья отклонил ходатайство защиты. И Боббо снова вернулся в тюрьму дожидаться суда.

Дантист вставил Полли Пэтч ряд сверкающих временных зубов, и теперь она меньше шепелявила и выговаривала слова гораздо отчетливее. Судья был этим даже слегка опечален. Он успел полюбить глухие раскаты невнятных звуков, вырывавшихся из темного лабиринта ее глотки. Ему нравилось проталкивать язык в свежеобразованную расщелину в десне, и проводить по крошечным, сточенным пенькам — все, что осталось от коренных зубов. В то же время она теперь стала выглядеть более заурядно и лучше вписывалась в изменившуюся обстановку и атмосферу дома.

Иногда у него возникало желание узнать, откуда взялась Полли Пэтч и куда она держит путь; впрочем, это случалось нечасто. Он давно привык к тому, что люди возникают перед ним из ниоткуда, словно выхваченные ярким лучом прожектора, прямо посреди зала суда — только для того, чтобы вновь исчезнуть где-то в темноте, за границей светового круга; и, быть может, именно благодаря своей профессии, а не вопреки ей он редко задавал вопросы. Он не обладал пытливым умом. Ему это было просто ни к чему. Задача судьи — терпеливо ждать, когда факты сами заявят о себе, а вынюхивать и выведывать — не его работа. Для этого есть другие.

Полли Пэтч как-то ночью сказала ему, что сексуальная энергия озаряет вселенную и ее, как факел, надо донести до самых темных уголков. И когда она озарит все вокруг, в мире больше не будет ни стыда, ни чувства вины, ни войн. Еще она сказала, что боль и наслаждение — одно и то же, и суть Закона в том, чтобы поступать сообразно своим желаниям.

Слова эти, исторгнутые из беззубого рта (зубы вновь вернулись к дантисту для подгонки), звучали как грозное прорицание оракула. Причем, немного подумав, решил он, вдохновение сей оракул черпал не на Олимпе, а в Аиде — не в раю, а в аду. На том Олимпе, куда он сам был вознесен судьбой и где горная вершина здравомыслия теряется в заоблачных высотах интеллекта, — все разговоры сводились к тому, как ущемляется душа, когда потакают низменным чувствам, Полли Пэтч и слышать об этом не желала. Она, словно ее устами говорил сам дьявол, провозглашала, что душа и чувства — неделимое целое: потакать одному, значит потакать другому.

Полли Пэтч села на диету из расчета 800 калорий в день; но похудеть не похудела. Никто не мог понять, в чем причина. Леди Биссоп, соблюдая ту же диету, теряла по пять килограммов в месяц и в конце концов до того истаяла, что судья ощутил признаки возрождающегося сексуального интереса к жене: чем более несчастной и жалкой она казалась, тем, увы, сильнее его к ней притягивало; но она так пронзительно верещала, что он счел за благо вернуться в гостевую к выносливой и защищенной подкожным слоем жира Полли.

Дело бухгалтера было вынесено на предварительное слушание. Общественность негодовала, поскольку обвиняемый по-прежнему не желал оказывать помощь следствию и до сих пор скрывал местонахождение своей сообщницы, тем самым препятствуя возвращению денег владельцам. Упомянутая девица непродолжительное время работала у него в офисе, затем была уволена (вероятнее всего, для отвода глаз, чтобы остальные служащие ни о чем не догадались), бросила мужа, села в самолет и улетела в Люцерн — там след и обрывался.

— Какой у него был вид на скамье подсудимых?

— Невзрачный, — сказал судья Биссоп. — Кожа землисто-серая, типичная для тех, кто давно сидит в тюрьме, цвет лица отвратительный — тюремная пища никого не красит.

— Небось на свободе все больше икорку да лососинку кушал, — сказала Полли. — Бедняжечка!

— Прибереги свою жалость для кого-нибудь другого, — сказал судья, — Это закоренелый злодей, ничем его не собьешь. Упорствует, мерзавец!

— Сколько вы ему дадите?

— Дело пока даже не передано в суд, — уклончиво ответил судья. — Неизвестно еще, что скажут присяжные. Но, по моим прикидкам, лет пять.

— Мало, — сказала Полли Пэтч.

— Мало?.. В каком смысле? — Он ее поддразнивал. Рука с выбивалкой для ковров замерла над ее голым задом. Когда он опустит ее и снова поднимет, у нее на теле отпечатается красивый узор из взбухших красных полос.

— Мало… для моих замыслов, — пояснила она.

— Семь лет! — распалялся он.

— Хватит! — сказала она, и он хлестнул ее с такой силой, что на этот раз и ее проняло, и она вскрикнула на весь дом, и мальчики заворочались во сне, и леди Биссоп протяжно, со стоном вздохнула — ей снился деликатесный консервированный грибной суп с перчиком, — и где-то за окнами, в черной ночи, гулко заухала сова.

— Поистине глас дьявола, покидающего преисподнюю, — восторженно воскликнул он, припадая жадными губами к истерзанной плоти, и кого он имел в виду — ее, себя самого, — кто знает? В последнее время он стал подумывать, уж не ближе ли ему Аид, где душа и тело суть одно, чем Олимп, в самом деле. Преступник берет от жизни, что может, — судья вправе сделать то же самое. Одному боль — другому наслаждение. Из ночи в ночь он, не жалея сил, доказывал эту истину, стирая всякую разницу, уничтожая все границы между святостью и грехом, белым и черным — истязая и терзая плоть, дабы стала она духом.

— Разумеется, — сказал он как-то ночью Полли Пэтч, продолжая разговор о бухгалтере, который теперь не шел у него из головы, — его могут научить подать прошение о признании его невменяемым. Тогда у Него появится шанс вместо тюрьмы оказаться в хорошо охраняемом сумасшедшем доме — и уж оттуда ему вовек не выйти. Наверное, такой исход дела был бы самым правильным, учитывая, что речь идет не просто о растратчике, а, по всей вероятности, о поджигателе и убийце.

— По-моему, суд расписывается в собственном бессилии, — заявила Полли Пэтч, — раз у преступника всегда есть лазейка: сказаться невменяемым и уйти от наказания. Судья обязан быть бескомпромиссным в оценке причиненного зла, а не прятаться за удобными отговорками о психической неполноценности. Судить должно преступление, а не мотив и не причину. Судьи существуют для того, чтобы наказывать, а не исцелять.

Давно, очень давно судья Биссоп не слышал подобных суждений, да еще в такой категоричной форме. Он воспринял ее слова как предвестие назревающих перемен в общественном мнении. Стрелка правительственного компаса на протяжении многих лет упорно смещалась влево, и людей гораздо больше беспокоили преступления против личности, чем посягательства на собственность. Но вот теперь стрелка дрожит, вибрирует, собираясь с силами для мощного рывка вправо — и тогда собственность и деньги вновь будут признаны святая святых, а на страдания человека и разные причиняемые ему неудобства будут смотреть как на мелочи жизни. Такие перемены он только приветствовал.

Когда бухгалтер наконец предстал перед судом, судью Биссопа уже не надо было убеждать в том, что он заслуживает сурового наказания. Двое детей подсудимого присутствовали в зале на нескольких заседаниях — тупо жуя жевательную резинку с видом полнейшей апатии вообще и равнодушия к судьбе родителя в частности. Одеты они были кое-как и кого-то отдаленно ему напоминали — он так и не вспомнил кого. У него мелькнула мысль, что по такому случаю их могли бы помыть, причесать и приодеть и что все вместе — их поведение и внешний вид — можно при желании расценить как откровенное неуважение к суду.

Ввиду серьезности предъявленных обвинений — холодный, расчетливый, предумышленный обман с целью наживы и злоупотребление доверием клиентов, — он не считает возможным (как он указал защите в своем заключительном слове) поднимать вопрос о вынесении приговора условно, даже принимая во внимание то обстоятельство, что обвиняемый уже несколько месяцев находится в заключении. Все задержки в слушании дела происходили по вине самого же обвиняемого, поскольку он не желал нести моральную ответственность за свои преступления, не предпринял никакой попытки хотя бы частично возместить ущерб пострадавшим, более того, отказался передать полиции необходимые сведения относительно его сообщницы. И если защита полагает, что имеет дело с добреньким судьей, то это заблуждение: он судья справедливый. Обвиняемый проявил бездушие, оставив жену и заведя двух или нескольких любовниц, и тем причинил моральный ущерб сразу многим; и хотя частная жизнь любого гражданина является его личным делом и не может служить предметом судебного разбирательства — о чем господа присяжные обязаны помнить, вынося вердикт, — тем не менее безответственность в одной сфере жизни распространяется на все остальное. «Кроме того, — заметил он напоследок, — собственность есть краеугольный камень, на котором зиждется все здание общественной морали». Он покосился в сторону журналистов, чтобы убедиться, что эта его сентенция занесена в их блокноты, и, убедившись, испытал удовлетворение.

Присяжные гуськом потянулись совещаться и почти сразу вернулись.

— Виновен, — сказал старшина присяжных.

— Семь лет, — объявил судья.

Вскоре после суда Полли Пэтч оставила службу у леди Биссоп. Судья вернулся домой с заседания комиссии по реформе закона об абортах (сам он придерживался мнения, что аборты должны оставаться в рамках государственного регулирования, а не быть частным делом каждого отдельно взятого родителя, и в принципе их следует запрещать на том основании, что белых младенцев из обеспеченных семей рождается явно недостаточно, и, увы, они-то чаще всего и гибнут, не родившись, под скальпелем хирурга) и застал жену в слезах.

— Ушла, ушла! — плакала она. — Полли Пэтч ушла! Подъехала машина с шофером и увезла ее. Она даже жалованье не взяла!

— Еще бы она взяла! — сказал судья по привычке. — Раз ушла без предупреждения, никакого жалованья ей не положено. — Но сам он тоже плакал, и дети плакали, и все они сплотились в общем горе, и между ними возникла душевная близость, дотоле им неведомая, но с благодарностью ими вспоминаемая до конца их дней.

— Я так думаю, она была нам послана Богом, — сказала Морин Биссоп.

— Или дьяволом, — сказал судья. — Иногда мне кажется, что дьявол добрее Бога. — Он что-то стал сильно сомневаться в непререкаемой добродетельности Господа.

Весьма скоро судье удалось оставить уголовное право и заняться налоговым законодательством; в результате их с женой сексуальная жизнь вошла в более спокойное, даже обыденное русло. Он перестал затыкать детям рты пригоршнями песка и прибегать к другим подобным методам, чувствуя, что Полли Пэтч этого не одобрила бы, и смутно понимая, что, если на одну чашу весов положить обиду и, мягко говоря, некоторый дискомфорт, испытываемый при этом его детьми, а на другую — его собственный покой, ради которого он это проделывал, то первое явно перетянет. Мало того, у леди Биссоп и судьи родилась девочка, которую по его настоянию назвали Полли (по счастью, прехорошенькая, в отличие от ее тезки), — забавная резвушка, принесшая в дом много радости. Видимо, благодаря ей леди Биссоп окончательно утратила пристрастие к ярким, кричащим тонам и прикипела к нежным, в мелкий цветочек узорам — простеньким, но миленьким.

24

Мэри Фишер живет в Высокой Башне и размышляет над тем, что есть утрата — и тоска. Она по-прежнему врет себе: так уж она устроена. Она искренне убеждена, что дождь идет, потому что ей грустно, буря бушует, потому что ее снедает похоть, а неурожай случается оттого, что ей отчаянно одиноко. За последние полвека это было самое гадкое лето, и это ей не кажется странным.

По моим понятиям, Мэри Фишер страдает не так, как другие. То, что она испытывает, называется досада. Ее угнетает необходимость в избытке иметь то, чего она иметь не желает вовсе — свою собственную мать и двоих чужих детей, и не иметь того, что ей действительно нужно, — Боббо, секса, всеобщего поклонения и светской жизни.

Мэри Фишер живет в Высокой Башне, и ей кажется, что еда безвкусна, а солнце не греет, — и это ей кажется странным.

Мэри Фишер не должна бы удивляться. Она, как мы помним, выросла в канаве, и мать у нее прирабатывала проституцией, но все это Мэри Фишер постаралась вытравить из памяти. Она упорно делает вид, что мир — не то, что он есть на самом деле, и сеет это заблуждение в умах других. Уроки жизни ей не впрок: она не хочет помнить. Она начала писать новый роман — «Чертог желания».

Боббо, сидя в тюремной библиотеке, строит новую жизнь и страдает от депрессии, несвободы и разлуки с Мэри Фишер, точнее с той частью ее тела, о которой у него сохранились наиболее яркие воспоминания. Иногда, в моем воображении, я вижу, как он пытается вспомнить ее лицо. Но черты Мэри Фишер столь заурядны, сколь и совершенны, поэтому запоминаются с трудом. У нее нет своего лица, как и положено женщине.

Что ж, время не стоит на месте: мало-помалу все приближается к намеченному мною концу. Я предпочитаю не доверять судьбе и не слишком полагаться на Бога. Я буду тем, чем я хочу быть, не тем, что Он предначертал. Я вылеплю новый образ себя самой из глины моего собственного замеса. Я отвергаю моего Творца — я сотворю себя заново.

Я сбросила с себя оковы, которые пригибали меня к земле, — оковы привычки, традиции, полового влечения; дом, семью, друзей — все естественные человеческие привязанности. Покуда я с этим не справилась, я не могла стать свободной, не могла сделать первый шаг.

Первым шагом ко Мне Обновленной стало удаление чуть не всех моих зубов. Точнее, вырвано их было не так уж много: каждый второй зуб был сточен до основания. Стачивание причиняло мне такую боль, что как бы судья ни старался, больнее он сделать не мог. Да и последующие ежедневные походы к врачу, обточка, шлифовка — тоже занятие не самое приятное; как, впрочем, и совместное проживание с судьей.

Il faut souffrir,[1] как я объясняла ему, если хочешь получить желаемое. Чем больше хочешь, тем больше страдаешь. Хочешь иметь все — выстрадай все. И, конечно, лишь сожаления достойны люди, страдающие просто так, не по делу. Пример перед глазами — леди Биссоп.

Мне было нужно, чтобы Боббо получил большой срок, поскольку и мне предстоял долгий срок. Я хотела, чтобы его, так сказать, на время заморозили, пока я не буду готова встретить его, как подобает.

Бывает, я сама себе удивляюсь: как я могу с таким безразличием относиться к душевному дискомфорту — не скажу «страданиям», потому что Боббо сыт, обогрет, избавлен от каких бы то ни было обязанностей, — человека, от которого я родила детей и который столько времени провел внутри меня. Самый факт, что я этому удивляюсь, тревожит меня. Я не до конца дьяволица. У дьяволицы нет воспоминаний. Каждое утро она рождается заново. Она живет лишь сегодняшними, не вчерашними чувствами — и она свободна. Какой-то ничтожной частичкой, остающейся во мне, я все еще женщина.

Дьяволица счастлива: у нее прививка против мук памяти. В миг своего преображения — из женщины в не-женщину — она сама делает себе инъекцию. Вонзает длинную острую иглу воспоминаний в живую плоть, прямо в сердце, и выжигает его. Какое-то время боль зверская, нестерпимая, зато потом — ничего.

Пусть умрет любовь, пусть отступит боль!

Посмотрите, как Мэри Фишер корчится, как она извивается на острие хранимого памятью блаженства. Как же ей больно! А тут еще в деревне судачат о ней, а она ведь все слышит. И некому отвлечь ее ласковым словом, веселым флиртом, сладостной любовной игрой. Вообще-то не столько о ней говорят, сколько ей слышится.

Там, в деревне — так, по крайней мере, считает Мэри Фишер, — говорят, что хозяйка Высокой Башни нарочно не заводит своих детей: только для себя живет, будто и не женщина вовсе. Говорят, тиранит несчастную старуху, свою мать, держит ее под замком. И детей сожителя своего ненавидит, вот уж поистине злая мачеха. Ей, разлучнице, видать, чужое счастье покоя не давало. Добилась своего — говорят, что жена любовника из-за нее руки на себя наложила, а то куда же она пропала, горемычная? Говорят, до того дошла злодейка в жадности своей ненасытной, что толкнула сожителя на преступление, а потом, то ли снюхавшись с красавчиком лакеем, то ли в отместку любовнику (он на ней жениться не захотел, раскусил ее подлую натуру), — предала его: не вызволила из тюрьмы.

Говорят, из-за таких богачек, как Мэри Фишер, которые приезжают неизвестно откуда, все цены на недвижимость взлетают к потолку: местным жителям уже не по карману жить в родной деревне.

Голос вины — вот что слышат уши Мэри Фишер; она в своем неведении принимает его за голос деревни, но это не так. В действительности она слышит себя и говорит сама с собой. А еще Энди с Николой нет-нет да и скажут что-нибудь такое, что сразу станет понятно: у них о ней мнение тоже неважное.

— Если ничего хорошего сказать не можете, — обрывает она их, — лучше помолчите. — Но Энди и Никола на это не реагируют. Они всегда все делают наоборот, назло Мэри Фишер. Не любят они ее. И она их не любит. Но что же делать, если они лишились матери, а затем и отца, и деваться им некуда, и они плоть и кровь Боббо, а Мэри Фишер любит Боббо (или думает, что любит), отдавая ему весь запас своих чувств, всю силу своего духа — любит так, что уже почти неважно, есть ли он рядом физически или нет.

Да, временами Мэри Фишер именно так и думает. Вот только вечерами, ложась спать, и по утрам, пробуждаясь, когда неудовлетворенная плоть напоминает о себе характерным зудом — не совсем боль и не то чтобы нестерпимая, скорее неистребимая, — тогда она думает иначе, тогда она признает, что да, ей нужно лишь одно: чтобы Боббо был рядом, здесь и сейчас. Так, может, поглотившее ее чувство — это плотское влечение, не любовь?

Гарсиа торжествует. Он охвачен любовью — или плотским влечением — и не к Мэри Фишер. Предмет его любви, или похоти, одна из деревенских девчонок, забеременела, и он привел ее в Высокую Башню и поселил там. Кто-то — не исключено, что это избранница Гарсиа, — перетаскал у Мэри Фишер все драгоценности. Все ее прелестные вещицы, преподнесенные ей в память о нежной страсти, очаровательные памятки искусства сексуальной дискриминации добоббовского периода, исчезли без следа. Девица эта, по имени Джоан, с наглым видом расхаживает по Высокой Башне, выставив вперед день ото дня растущий живот, хихикает по углам с Николой, а Мэри Фишер начинает страдать от собственной неполноценности — будто сама она вовсе и не женщина, раз у нее никогда не было ребенка, а теперь уж, понимает она, и не будет.

Было время, когда Мэри Фишер считала свою бездетность благом, избавившим ее от деградации, заурядности, бессмысленности материнства; теперь она так не считает. Теперь ей нужно хоть что-то — все равно что.

Ее душа и тело рвутся к Боббо. Она может писать ему одно письмо в месяц, и он ей столько же. Она пишет о любви, пуская в ход все свое профессиональное мастерство, а он пишет ей в ответ какие-то странные, вымученные письма о погоде да о тюремной кормежке, да еще беспокоится о собаке Гарнесе, кошке Мерси, и о детях — все ли у них есть?

Мэри Фишер пытается переложить заботы об Энди и Николе на родителей Боббо, но Энгус и Бренда не могут взять детей на себя — и не хотят. У них ведь нет даже своего дома, объясняют они; всю жизнь кочуют из гостиницы в гостиницу. Животные и дети в такую жизнь совершенно не вписываются. Один раз попробовали — с Боббо — и зареклись: сами видите, что из него вышло! Кроме того, считая Мэри Фишер виновной в жизненном крахе Боббо, они совсем не горят желанием протягивать ей руку помощи.

Но тем не менее они иногда наведываются, а Мэри Фишер и такой компании рада. Подумать только, до чего она докатилась!

— Для детей здесь просто рай! — говорит Бренда. На сей раз она одета во что-то розовато-лиловатое вперемежку с зеленым, во что-то даже не шелковое, как обычно, а совсем невесомое, газовое, словно желая показать всем, какая она непрактичная, какая ненадежная в житейском плане. — Такое раздолье! Грех допускать, чтобы столько места пропадало зря. И потом, детям тут так нравится! Они очень даже недурно выглядят при всем при том.

При том, хочет она сказать, что на них свалилось столько бед разом — по милости Мэри Фишер. Бренда всякий раз привозит детям жвачку, которую можно раздуть в пузырь, и она лопается, розовыми ошметками прилипая к носам, щекам и волосам, а изжеванная, потерявшая эластичность, оказывается прилепленной к нижнему краю столов и стульев, где на нее и натыкаются ни о чем не подозревающие гости.

— Бедные крошки, — вздыхает Бренда, задирая голову, чтобы посмотреть на своих внучат, ростом под потолок. Они берут у нее жвачку — отчасти, чтобы не обижать ее, отчасти пользуясь случаем позлить Мэри Фишер, и отчасти потому, что, хотя сами они без пяти минут взрослые, им очень хочется подольше оставаться детьми. Они еще помнят райское время, золотые деньки в доме 19 по Совиному проезду. И оттого они мрачнеют и замыкаются в себе. В школе оба едва успевают.

Никола надувает пузырь, и он лопается прямо над ухом одного из доберманов, и зверюга хватает ее за нос, и ей накладывают шестнадцать швов — пришивают оторванные куски, прячут внутрь поцарапанную кость. Никола плачет и зовет пропавшую мать — в первый и последний раз.

Мэри Фишер замечает, что Энди все чаще поглядывает на нее нехорошим, хищным взглядом. В его возрасте вообще не положено так смотреть, тем более на женщину, которую любит его отец, но что она может сделать? Она бы с радостью отправила обоих в какой-нибудь интернат, но это бесполезно: они все равно явятся обратно, точно так же, как когда-то ее мамаша, которая из любого дома для престарелых возвращалась назад, к ней. Они грозят, что так и будет, и она им верит. Боббо не желает, чтобы они навещали его в тюрьме.

— Пусть забудут, что я есть, — говорит он.

Мэри Фишер опасается, что понимать это следует скорее как его собственное намерение поскорей забыть, что они есть.

Старая миссис Фишер не встает с постели, ходит под себя и глотает валиум лошадиными дозами. Время от времени она вскидывается и громко говорит: «Бандитское гнездо! Вот кого надо сажать в тюрьму — держи ее!» И Мэри Фишер до того раздавлена, что слезы сами катятся у нее из глаз, и ей делается так горько — ведь в целом мире у нее нет никого, никогошеньки!

— А мы? — спрашивают Энди и Никола, не спуская цепких глаз с Мэри Фишер, куда бы она ни двинулась. Иногда ее охватывает такое чувство, будто она живет в фильме ужасов.

Мэри Фишер умоляет Энгуса и Бренду забрать хотя бы пса Гарнеса — ради Боббо, — но они неумолимы.

— Самое милое дело усыпить беднягу, — советует Энгус. — Собака без хозяина — не собака. Они же с Боббо были вот как! — И он, сцепив два пальца, показывает сплетение судеб собаки и человека.

Но Мэри Фишер не может усыпить собаку. Раньше могла бы, теперь нет. Она слишком хорошо знает, что будет чувствовать Гарнес. Я бы хоть дюжину собак извела, глазом бы не моргнула, если бы решила, что это в моих интересах. Я начала с плюгавой морской свинки — и вот, полюбуйтесь! Превратилась в дьяволицу. И я бы не удивилась, если бы в моем лице мир увидел обещанное ему второе пришествие (на этот раз в женском обличье). Как знать, быть может, я стану таким же символом для женщин, каким Иисус стал для мужчин. Он предлагал усыпанный каменьями путь на небо; я предлагаю автостраду в ад. Я несу страдание и самопостижение (вещи неразрывные) другим и спасение — самой себе. Каждая — за себя, вот мой девиз. И если меня распнут на кресте моего эгоизма, я не буду роптать. Я хочу только одного — жить по-своему, и, клянусь Сатаной, я этого добьюсь!

У дьяволиц много разных имен, и по умению вторгаться в чужую жизнь им равных нет.

25

Руфь, успешно достигнув своей цели в доме судьи и вынужденная еще около месяца ходить к дантисту-хирургу, принялась подыскивать себе жилье в Брэдвелл-парке, где, как подсказывала ей интуиция, можно было без труда сохранить свое инкогнито. Публика здесь обитала самая разношерстная — с точки зрения габаритов и внешнего вида вообще, — так что охотников смотреть ей вслед, можно сказать, не было. Брэдвелл-парк затерялся в гуще западных окраин: обширный, запущенный и безликий кусок огромного города. Здесь жили бедняки.

У Руфи на счете в швейцарском банке лежало 2 563 072 доллара 45 центов, но она предпочитала жить просто и скромно — по крайней мере, пока.

Богатые всегда на виду, бедняков никто не замечает — унылая серая пелена, скрывающая их жизнь, делает их невидимками. Руфи совсем не улыбалось привлекать к себе внимание полиции или финансовых органов, пока не пробил час. И, помимо всего прочего, в Брэдвелл-парке она наверняка не встретила бы знакомых из Райских Кущ, которые, увидев ее, воскликнули бы: «Как! Глазам своим не верю, да ведь это жена Боббо! Вы здесь? Какими судьбами?»

И Брэдвелл-парк и Райские Кущи, где Руфь жила прежде, в своей другой жизни, характеризовались как предместья, но разница между ними была огромная. Населяющие Брэдвелл-парк мужчины и женщины жили где и как придется, в то время как в Райских Кущах они помещали себя внутри аккуратненьких, со всех сторон ограниченных изгородью квадратиков. В Брэдвелл-парке было больше женщин, чем мужчин, меньше гаражей и меньше машин, всего-навсего один бассейн для общественного пользования с таким количеством хлорки в воде, что у купающихся глаза вылезали из орбит. Жители Брэдвелл-парка зарабатывали меньше, чем им хотелось бы, и здешних женщин, как правило, загоняла в угол нужда, а не путаница в собственных мыслях и чувствах — зато они могли утешать себя тем, что не просто с жиру бесятся и сами не знают, чего им надо, а имеют серьезные основания пенять на судьбу.

Руфь некоторое время стояла на улице возле дверей отдела социального обеспечения, пока оттуда не вышла подходящая кандидатура: молоденькая, до двадцати, женщина, беременная, с двумя цепляющимися за нее малышами, толкала перед собой детскую коляску, доверху заполненную пакетами с провизией. Миловидная, с пастозно-бледным лицом и безучастным взглядом. На автобусной остановке она остановилась и стала ждать; когда автобус подошел, Руфь помогла ей войти и погрузить детей, коляску, пакеты — кондуктор при этом стоял, сложа руки, — а затем подсела к ней, и они разговорились.

Звали девушку Вики. Ее Марте три годика, Полу два. Нет, мужа у нее нет и не было.

— Я хочу снять комнату, — сказала Руфь. — Не знаете, к кому бы обратиться?

Вики не знала.

— А у вас уголка не найдется? — спросила Руфь. — Я бы могла за детьми присмотреть, помочь по хозяйству. Ну, и немного деньгами приплачу — там договоримся. Главное, в соцобеспечении ничего не узнают.

Заманчивая перспектива ни за что ни про что получать деньги да еще и помощь в придачу оказалась сильнее небезосновательных опасений Вики, что ее жилище может отпугнуть кого угодно, особенно человека непривычного. И дело было сделано: Руфь поселилась в доме у Вики, в задней комнате, а спать устраивалась на раскладушке, которая в первую же ночь под ней развалилась. Комната эта почти не использовалась, потому что в ней было темно и промозгло, но Руфь несколько оживила ее яркими плакатами и все стены затянула рогожкой, чтобы штукатурка не осыпалась.

— Какая ты счастливая, что у тебя большой рост, — сказала Вики. — Тебе даже стремянка не нужна. Мне вот без стремянки никак, а у меня ее нету. А то я сама бы тут уже все в порядок привела. Правда, рогожка мне тоже не по карману. Да и вообще, с какой это стати я должна тут что-то делать — пусть хозяин сам следит за своим домом!

Вики бросила учебу в шестнадцать, быстро убедилась в том, что на работу ей не устроиться, и села на пособие. Ничего не делать было, по крайней мере, не так скучно, как вкалывать за гроши (ни на что другое она рассчитывать не могла), хотя еще неизвестно, от чего больше устаешь. В детстве Вики страдала астмой, и у нее имелась справка от врача, что легкие у нее слабые, поэтому та работа, на которую нанимались ее ровесницы в Брэдвелл-парке — большие прачечные комбинаты и химчистки, обслуживающие целые городские районы, — по состоянию здоровья была ей противопоказана. Постоянно впитывая водяной пар и испарения химических реактивов, самые молодые и здоровые легкие разрушаются очень быстро, так что Вики крупно повезло вовремя попасть в списки хроников — благодаря этому пособие ей со временем не урезали, как другим девушкам, подталкивая их быстрее соглашаться на любую, даже самую вредную работу. Короче, соглашаться на то, что есть, и не привередничать.

— Nil bastardi carborundum, — сказала Вики и рассмеялась невесело. То есть, не дай ублюдкам себя сожрать. Эту фразочку она подцепила у своего случайного любовника-студента.

В восемнадцать Вики вдруг стало себя ужасно жалко, и она подумала, что целью и смыслом ее жизни должны быть дети, и она принялась планомерно осуществлять задуманное. Когда есть кого любить — это так же важно, как когда есть чем себя занять. Стоило ей родить ребенка, отдел по благосостоянию малообеспеченных слоев населения взял на себя плату за дом, а фонд социальной помощи выделил ей талоны на электроэнергию и продовольствие, и, если бы она как следует взялась за чиновников из «Нет нужде», они как миленькие оплачивали бы ей и счета за газ, и абонементное обслуживание телевизора, и ремонт стиральной машины. Но это тоже работенка не из легких — ходить из отдела в отдел, да еще когда на тебе виснут двое детей, один другого меньше. Так ли, сяк ли, она наскребала детям еды на завтрак, но на ужин уже не хватало — или наоборот. Взамен государство требовало быть преданной ему всей душой — в отличие от любого из брэдвеллских мужей, которые вполне довольствовались телом. К сексу в Брэдвелл-парке относились в основном как к обязательной повинности, а не как к источнику взаимной радости и духовного обновления, и любой намек на интимную близость супругов воспринимался как непристойность — мужчинами и женщинами в равной степени.

Вики изворачивалась и негодовала, она честила на все лады государство и насмехалась над ним, своим кормильцем, точно так же, как иные жены поносят и высмеивают своих мужей, которые их и кормят, и холят, и любят. Второй ребенок Вики, Пол, личиком был вылитый отец — после рождения малыша тот прожил с ними еще полгода, чтобы затем выскочить однажды вечерком из дома купить пачку сигарет и больше не вернуться.

— Ты не переживай, — говорила рыдающей Вики медсестра в клинике по планированию семьи. — Ни под какую машину он не попал, и на летающей тарелке его не увезли. Все нормально, жив-здоров. Через месяц-другой сам найдется — тут же по соседству кто-нибудь его и приголубил, сердешного. Такое сплошь и рядом случается. Идет полное разрушение социальных основ общества, как теперь считают.

— Но он любил меня. Он сам мне говорил!

— Наверное, просто не хотел тебя расстраивать. Малютка Пол, согласись, у тебя не шибко спокойный, а потом, не всякий мужчина будет терпеть чужого ребенка — кстати, как там наша Марта? Золотуха прошла?

— Да было прошла, а теперь вот снова обкидало, — поплакалась ей Вики. — Все из-за него.

Марточка так привязалась к нему! Ребенок-то в чем виноват? Она, бедненькая, так ждет его, так скучает!

— Вики, — грустно сказала медсестра, — либо ты рожаешь детей в рамках системы, специально придуманной обществом для защиты женщин и детей, то есть в семье, либо ты живешь за рамками — тогда пеняй на себя и не жалуйся.

— Nil bastardi carborundum, — пробурчала Вики.

В скором времени место, освободившееся после отца Пола, занял другой мужчина — природа, как известно, не терпит пустоты в постели — и прожил с ними три месяца, пока не подыскал себе менее обремененную детьми женщину, к которой он и съехал, оставив Вики с животом.

Тут-то Руфь на нее и наткнулась.

Книги Мэри Фишер хорошо раскупались в Брэдвелл-парке. Женщины брали Мэри Фишер, а мужчины комиксы — скажем «Череп, который смеялся» или «Человек-монстр», — и всем на время становилось полегче. Большой популярностью пользовалось видео, и фильмы, состоящие сплошь из секса и насилия, составляли основу семейного развлечения по вечерам — в Райских Кущах о таком нельзя было бы и помыслить.

— Почему мне так не везет в любви? — спрашивала Вики Руфь, пока та перетряхивала ее дом — выметала из углов апельсиновые корки, безжалостно выбрасывала всякое старье, стирала занавески, не стиранные с тех пор, как их повесили, вытаскивала откуда-то совершенно новые, никем не пользованные покрывала на детские и взрослые кровати, воевала с грязью и безысходной тоской, которые ох как часто друг другу сопутствуют.

— Потому что ты всегда беременна, — объяснила Руфь.

Но ведь то-то и оно! Есть женщины, которые созданы для беременности — несмотря на все таблетки, спирали, колпачки и календари. И можно ли требовать от мужчины, чтобы он всеми доступными способами усмирял плодовитость своей подруги, тогда как очевидно, что беременность — это то, чего хочет она сама и хочет государство, готовое взять на себя заботу о ней. Когда есть кого любить и есть чем себя занять — что еще нужно человеку?

Руфь и Вики много смеялись по этому поводу, сидя перед газовым камином зимними вечерами. Вокруг — чтобы тепло не пропадало даром — были развешаны мокрые пеленки: на сушилку денег не хватало, но скоро поднаберется — благодаря тому, что ей доплачивала Руфь. Ну и жизнь! Вики слабо надеялась, что, когда на свет появится третий, хотя бы кто-то из детей — либо Марта, либо Пол — перестанут писать в штаны, но она почти ничего не делала для этого. А что можно сделать, если у ребенка так устроены почки, мочевой пузырь? Эти органы все равно не смогут работать по-другому раньше положенного времени, а приучать проситься на горшок, как советовали в клинике, бесполезно, и даже, бывает, травмирует ребенка. А тут еще в доме такой холод! Руфь иногда надевала на ноги сразу три пары мужских носков — отец Пола, в своем великодушном стремлении пощадить чувства Вики, ушел, оставив ей все свои вещи. Совсем недавно, в субботу, кто-то видел, как он, толкая перед собой детскую коляску, направлялся в магазин за покупками.

У знакомой сестры в клинике и тут нашлось объяснение.

— Встречаются такие мужчины, дорогуша, которые обожают сам процесс — беременность, рождение, младенчик в доме, а потом, когда дети подрастают, им вроде уже не интересно. Среди женщин такие ведь тоже бывают? Вот видишь, выходит, женщинам можно, а мужчинам нельзя. Несправедливо получается.

Вики жила под гнетом сильного разочарования и, главное, недоумения, отчего это все тарелки так легко бьются, кровати ломаются, долги накапливаются, а дети не только вечно болеют — то кашель, то насморк, — но еще такие горластые! Она ожидала совсем-совсем другого. Не о таком материнстве она мечтала; но у нее был бойцовский характер, и она, стиснув зубы, шла на очередную попытку. За проживание в задней комнате Руфь оплачивала стоимость бутербродного масла, которое дети намазывали на хлеб, и сгущенного молока, которое их мать добавляла себе в кофе, плюс пачка «Мальборо» ежедневно и билет на автобус до клиники, куда Вики ездила за моральной поддержкой и советами, как предупредить следующую беременность, когда разрешишься от нынешней. Но ведь может случиться, что именно следующий, четвертый по счету, ребенок окажется гением, может, это будет идеальный ребенок, а Вики сумеет стать для него идеальной матерью! (В своем третьем она успела разочароваться заранее из-за приступов тошноты по утрам.) Что, интересно, Руфь думает по этому поводу, вопрошала она, смеясь и всхлипывая одновременно. И разве предохранение от беременности не такой же грех, как аборт? Лично у нее есть ощущение, что большой разницы тут нет. А на что еще Вики могла полагаться в жизни, если не на собственные ощущения?

— Я думаю, в худшем случае мы лишимся гения, — спокойно ответила Руфь. — Впрочем, рассчитывать на гения — все равно, что готовиться выиграть главный приз в лотерее. Теоретически возможно, но на практике едва ли.

Между тем Руфь обратила внимание на то, что в католической миссии, расположенной прямо напротив здания, где размещалась служба социального обеспечения, энергичную деятельность развил некто отец Фергюсон: молодые мамаши могли оставлять там под присмотром своих детей, пока сами ходили по инстанциям, и даже немного подкрепиться — и все бесплатно. Когда Вики заглядывала сюда перехватить на ходу чашечку чая, перекинуться словечком-другим или просто передохнуть в приятной компании, возле нее тотчас возникал отец Фергюсон. Вики души в нем не чаяла. Отец Фергюсон утверждал, что Вики на правильном пути и живет как подобает Божьей дщери, а вот злосчастная клиника, которая дает советы по предупреждению и пресечению, а то и вовсе рекомендует стерилизацию, поступает дурно, точнее сказать, нечестиво. Счастье женщины и ее предназначение в том, чтобы приумножать поток душ, стекающихся к Господу. Однажды отец Фергюсон пришел проведать Вики, и Руфь пригласила его войти. Вики дома не было.

Он окинул взглядом чистенькую, прибранную, хоть и бедно обставленную комнату и сказал:

— Как тут все изменилось! Вероятно, это ваша заслуга?

— Моя, — ответила Руфь.

— Мне нужна экономка, — сказал он.

— Так ведь и Вики она нужна, — напомнила Руфь.

— Вики сама справится, — сказал он. — Какие у нее заботы? Только дети. У меня вы хоть жалованье будете получать.

Руфь сказала, что она будет иметь это в виду.

Отец Фергюсон был худощавый, аскетического вида мужчина, словно созданный для обета безбрачия. Он смело устремлялся в бушующий океан женской плоти — всех этих грудей, животов, потных подмышек — и ни разу не спасовал, не повернул малодушно к берегу. Его уши, настроенные на музыку сфер, изо дня в день подвергались испытанию: их терзали пронзительные, как крики чаек, приступы женского смеха и женских слезливых истерик — но он их мужественно не затыкал.

Рано утром, во вторник, когда земля была еще крепко скована морозом, Руфь вышла от Вики, чтобы в последний раз встретиться с мистером Фиртом, дантистом. Она посещала его под именем Джорджианы Тиллинг. Дорога в один конец занимала два с половиной часа. Одной из примечательных черт западных предместий является острая нехватка общественного транспорта и непомерная дороговизна тех немногих транспортных услуг, которые предоставляются жителям. Руфь должна была сперва полмили идти пешком в гору до ближайшей остановки автобуса, затем полторы мили ехать до ближайшей станции метро, и потом еще два раза делать пересадку с одной линии на другую, и только тогда она попадала, куда ей требовалось, а именно в ту часть городского центра, где практиковали самые дорогие и преуспевающие врачи и дантисты.

В хирургическом кабинете мистера Фирта плавали тропические рыбки, и на стене, в которую утыкался взгляд пациента, возникал занятный, постоянно меняющийся узор. Обезболивание мистер Фирт проводил с помощью акупунктурного метода и гипноза. У мистера Фирта были впалые щеки и выступающая вперед челюсть, а сам он был любезный, ухоженный и моложавый.

Руфь устроилась в его новом кресле и нашла, что оно неудобное — слишком короткое для нее. Мистер Фирт осмотрел ее рот.

— Поздравляю, мисс Тиллинг, — удовлетворенно сказал он. — У вас просто талант к выздоровлению, редкий талант! Теперь вашу челюсть можно уменьшить на целых семь сантиметров; обычно считается, что два с половиной это предел, но последние достижения в лазерной технологии и микрохирургии делают возможным то, о чем прежде нельзя было и помыслить. Вы войдете в историю пластических операций! Понятно, для этого нам пришлось удалить в три раза больше зубов, чем мы обычно это делаем, — чтобы затем можно было уменьшить челюстную дугу пропорционально по всей длине. Думаю, мне было больнее, чем вам самой: удалять такие здоровые, крепкие, упрямые зубы ради внешности, а не во имя здоровья — для зубного врача это сущее наказание. Однако, хочешь не хочешь, надо идти в ногу со временем. Надеюсь, вы согласитесь со мной, что иглоукалывание — эффективный и совершенно безвредный способ для снятия болевых ощущений.

— Лифно я никакого эффекта не пофуфстфофала, — сказала Руфь, и, сплюнув в металлическую плевательницу, в водоворотик розоватой воды, добавила: — Как вам известно не хуже меня.

Мистер Фирт не преминул отпустить еще несколько замечаний — по поводу антиобщественной сущности косметических операций, из-за которых специалисты высочайшей квалификации попусту тратят свое драгоценное время и умение, а также по поводу тщеславия и легкомыслия тех женщин, которые их на это толкают, — после чего вызвал из приемной свою длинноногую светловолосую секретаршу, чтобы та приняла от Руфи деньги. Руфь заплатила мистеру Фирту 1761 доллар, в том числе 11 долларов его миниатюрной старательной ассистентке, которая завершала обработку торчащих из десен острых краев и подгоняла временные коронки. Руфь объявила мистеру Фирту, что постоянные коронки она будет делать в другом месте.

— Как знаете, — сказал он. — Я вам указывать не могу. Только не удивляйтесь, если вас обманут. Сдерут деньги, а взамен поставят стандартные жемчужные зубки — безо всякого учета вашей индивидуальности — только людей смешить!

— В таком случае я подгоню свою индивидуальность под новые зубы, — отрезала Руфь. — Всего хорошего!

Выйдя от дантиста, Руфь отправилась на прием к мистеру Рошу, самому знаменитому в городе хирургу. Его конек был исправление носов. Когда-то он начинал как гинеколог, но бремя ответственности — шутка ли, постоянно давать и отнимать жизнь! — показалось ему непосильным. В сравнении с этим косметическая хирургия было занятие куда более легкое и благодарное.

По крайней мере, так он думал до недавнего времени. Но тут на его голову свалилась Руфь, развернувшая перед ним поистине грандиозную, наисложнейшую и даже рискованную программу. И он призвал на помощь своего протеже, мистера Карла Чингиза. Когда Руфь пригласили пройти в кабинет, она застала там обоих.

Мистеру Чингизу было под пятьдесят, на десяток лет меньше, чем мистеру Рошу, но в своих честолюбивых замыслах он давно обогнал старшего коллегу. На заре своей самостоятельной жизни он работал механиком в гараже; в возрасте около двадцати пяти ему удалили аппендикс, и тут его осенило, что человеческое тело — та же машина, и он переметнулся в медицину, обзаведясь для начала поддельным дипломом несуществующего университета, и вскоре зарекомендовал себя настолько блестящим врачом, что на эту маленькую провинность, выволоченную на свет Божий какой-то въедливой больничной сестрой, все попросту закрыли глаза.

Несколько лет подряд он ассистировал мистеру Рошу, затем переехал в Калифорнию — как раз когда начался бум вокруг генной инженерии. И по сию пору он периодически наезжал к мистеру Рошу и брал на себя тех немногих пациентов, перед которыми растерянно пасовал, опасаясь не справиться, его наставник и которые располагали солидными средствами. Солидные средства для тех, кто привык иметь дело с мультимиллионерами, означают, будьте уверены, большие деньги. Мистер Карл Чингиз был щеголеват, с гладкой кожей и гладкими манерами, энергичный и собранный, как пружина, и одновременно изящно-стройный. Глаза у него были добрые, ласковые, а цвет лица слегка смугловатый. Двигался он как молодой, ступая легко, словно на цыпочках, — того гляди, вспорхнет. Пальцы у него были бледные, длинные, сильные и немного сплющенные на конце, словно скальпель.

Он взял большие Руфины руки в свои, провел по ним, разглаживая кожу, долго что-то разглядывал — так мать разглядывает ручку ребенка, — затем поднял на нее глаза.

— Все можно изменить, только не руки, — сказал он. — Они всегда хранят печать наследственности, печать нашего прошлого.

— Значит, буду ходить в перчатках, — сказала Руфь, теряя терпение. Сознание того, что у нее есть деньги, и немалые, сделали ее весьма смелой и резкой на язык, и она теперь чуть что давала выход своему раздражению.

— Скажите, только честно, — вкрадчиво произнес он, поскольку был убежден, что доверительные отношения с пациентом — залог успеха, — чего вы хотите на самом деле?

— Я хочу смотреть на мужчин снизу вверх, — ответила она, сменив гнев на милость, и рассмеялась своим жутковатым, каркающим смехом.

— Вот чего я хочу.

Что ж, можно подтянуть голосовые связки, прикидывал он, изменить резонанс гортани, и смех зазвучит по-другому. Он отказывался принимать что-либо как данность. Человеческое тело он воспринимал, мягко говоря, как не слишком совершенный инструмент, который нуждается в тщательной настройке и подгонке, прежде чем будет достигнуто гармоничное единство тела и духа. Взять хотя бы его самого: раньше пальцы у него на ногах были некрасивые, деформированные; теперь же, с помощью маленьких пластиковых шин пальцы выпрямились, и в бассейне они прекрасно смотрелись и, конечно, гораздо больше соответствовали его внутренней сущности. Его мать жила в нужде, и он донашивал обувь после старшего брата — результат был печальный.

Мистер Чингиз и мистер Рощ раздели, взвесили, сфотографировали и досконально изучили Руфь во всех возможных ракурсах.

— Много — не мало! — шутливо заметил мистер Чингиз, обращаясь к мистеру Рошу. — Убирать всегда проще, чем добавлять. Как думаете, не загноится она у нас?

— Да вроде как не должна, — сказал мистер Рош. — Десны зажили просто замечательно. Видите?

И они в четыре глаза уставились ей в рот — точно лошадь покупали.

— А все-таки я не отказался бы сам повозиться с ее носом, — сказал мистер Рош.

— Я оплачу вам билет на самолет, когда очередь дойдет до носа, — сказал мистер Чингиз, сама любезность.

— Разве вы не здесь будете оперировать? — Мистер Рош, по-видимому, был удивлен. — Ей нужно ехать за границу?

— Ко мне в клинику, — пояснил мистер Чингиз. — В Калифорнию.

— Что ж, я не прочь на время сменить обстановку, — сказал мистер Рош, посмотрев на дождь за окном. Затем он вновь переключил все внимание на пациентку. — Сердечный ритм сильно замедлен.

— Медленно — не быстро!

— И давление пониженное, даже странно, — добавил мистер Рош.

— Это все нам на руку, — сказал мистер Чингиз. — Плохо другое — слишком много сала.

— А не хотите просто отчикать его — заодно уж? — предложил мистер Рош.

— Чересчур большая поверхность, — сказал мистер Чингиз. — Для нее же лучше, если она скинет вес сейчас, естественным образом.

— Какой именно вес? — поинтересовался мистер Рош.

Мистер Чингиз перевел взгляд на Руфь, натягивающую за ширмой одежду. Ширма едва доходила ей до плеч. — Похудеете килограмм на пятнадцать-двадцать, — сказал он, — тогда и начнем.

От совместного житья с Вики Руфь распухала как на дрожжах. Доступные по цене продукты были богаты углеводами, а тоска — неизбежная спутница безденежья — приводила к тому, что обе женщины беспрерывно что-то жевали, да еще подъедали за детьми. Сладкий кофе с печеньем помогал скоротать бесконечное утро, сладкий чай с булочками — кое-как дотянуть до вечера.

Руфь, придя домой, к Вики, заявила ей, что больше не нуждается в комнате.

— Но я же беременна! — взвыла Вики, как будто это давало ей какие-то особые права.

— Да ты всю жизнь будешь беременна, — сказала Руфь мрачно, собирая свои немногочисленные, огромного размера, вещи. Кровать здесь была для нее коротковата, но, с другой стороны, когда и где бывало иначе? Постельное белье было выношенное, дрянное — сколько его ни стирай, все равно все в кляксах от фломастеров: дети повсюду их разбрасывали, разумеется, без колпачков.

— Что теперь со мной будет? — стенала Вики, а Марта и Пол цеплялись за столбы Руфиных ног, но она без особого труда стряхнула их. Энди и Никола впивались в нее куда как больнее. Они до сих пор еще иногда снились ей, ее дети, — тянули к ней свои ручонки, — но стоило ей открыть глаза, и она мгновенно понимала, что за это время «ручонки» у детей успели вырасти и обнять обоих сразу будет трудновато.

— На твоем месте, — сказала Руфь, — я продала бы свое нерожденное дитя — прямо сейчас, не откладывая, — за большие деньги каким-нибудь приемным родителям. Пола и Марту, конечно, тоже неплохо бы продать. На свете достаточно состоятельных людей, которые мечтают взять на воспитание симпатичных, здоровых, белых малышей. В этом случае твои дети получат гораздо лучшие стартовые возможности, дольше проживут, приобретут более интересных друзей, более привлекательных сексуальных партнеров, и вообще будут жить более содержательной и наполненной жизнью, чем если, по твоей милости, застрянут здесь и станут барахтаться вместе с тобой на самом дне. Продай их!

— Но я их люблю! — вскричала Вики, потрясенная до глубины души.

— Так ведь и приемные родители будут их любить. В ком не проснется родительский инстинкт при виде эдакой крохи с распахнутыми глазами.

Что дети! Любой детеныш вообще! Стоит какому-нибудь малютке-крокодильчику захныкать, все племя людоедов кинется ему на помощь. Ты только подумай, Вики, какой праздник ты можешь себе устроить на вырученный барыш!

— Но они будут тосковать без меня. А «неразрывная связь» как же?

В клинике без конца твердили о неразрывной связи «мать-ребенок» и делали все возможное, чтобы связь эта крепла день ото дня. Социальным фондам все же легче было справляться, когда матери сами занимались своим потомством, а не перекладывали все бремя на государство.

— А все их болячки как же? — вопросом на вопрос ответила Руфь. — А простуды, а сопли?

Вики, обидевшись на «сопли», сказала, что, коли Руфь решила уходить, пусть уходит немедля, и что, может, оно и к лучшему: Руфь всю дорогу ела больше, чем ей полагалось, а по дому работала меньше, просто она, Вики, из благородства до сих пор помалкивала.

— И где же твоя хваленая женская солидарность? — возмущалась Вики. — Не ты ли мне внушала, что женщины должны держаться вместе? А сама!..

Руфь пожала плечами. Вики пошла за ней до дверей.

— Ты мне противна, — говорила она. — Ты испорченная, бессердечная, противная! Слава Богу, хоть я не такая! Ты думаешь, все счастье в деньгах? Как бы не так! Да разве я смогла бы променять родных детей, смысл всей моей жизни, на какие-то жалкие деньги?

Вики семенила за Руфью до самых ворот.

— Допустим, я была бы не я, допустим, я пошла бы на такое кощунство, — говорила Вики, — и кроме шуток захотела бы продать детей — как, по-твоему, я бы это провернула?

Руфь, успевшая изучить все ходы и выходы в городе, а также ловкость и находчивость огромного числа людей, живущих по ту сторону закона, в двух словах все ей объяснила. После чего она направилась к дому отца Фергюсона. Она знала, что преподобный крайне воздержан в своих привычках, а ей, если она хотела похудеть, необходимо было поселиться в доме, где еды мало и достаток скуден.

26

У Мэри Фишер совсем мало денег на счете в банке, а из недвижимости осталась лишь Высокая Башня. Другие дома пришлось продать, чтобы покрыть судебные издержки. Налоговые службы, имея на Боббо большой зуб, заодно невзлюбили и Мэри Фишер и решили, что, если подумать, она задолжала им уйму денег — недоплачивала налоги несколько лет подряд. Судья Биссоп собственной персоной поддерживает их притязания и отклоняет апелляцию повергнутой в изумление Мэри Фишер. Таким образом, ей предстоят новые расходы. Ее гонорары арестованы на несколько лет вперед. Роман «Чертог желания» почти закончен. Она возлагает на него большие надежды. Ей надо хоть на что-то надеяться. Человеку без надежды нельзя.

Мэри Фишер просыпается одна в своей постели, рыдает, мечется на шелковых простынях. Ей нужен Боббо, только Боббо, больше никто — да, собственно, больше и нет никого. Гарсиа любит Джоан, свою деревенскую подружку, и заваливает ее где только может, во всех укромных уголках дома. Мэри Фишер негодует.

— Я буду делать, что мне нравится, — парирует Гарсиа. — И кто бы говорил! Было время, вы и сами не терялись — вам даже трубку телефона снять было недосуг, и чихать вы хотели, застанет вас кто или нет!

Мэри Фишер боится Гарсиа — он слишком много знает, еще вздумает распустить язык, хотя кому и о чем он мажет рассказать, она уже и сама с трудом припоминает. Но сердить его нельзя, это она помнит твердо.

Она все больше скатывается вниз: муки неутоленной страсти как-то сами собой притупились, а может, она просто привыкла. Она уплетает равиоли прямо из консервной банки, и целыми кульками — восточные сладости, и заметно расползается в талии. Она пытается вспомнить лицо Боббо и не может, как и он не помнит ее лица. Она, однако, помнит любовь и продолжает о ней писать. Она заканчивает «Чертог желания». Издатели довольны. Неужели она снова разбогатеет? Посмотрим!

Мэри Фишер не находит себе места, томится и ждет, когда наконец заполнится зияющая пустота внутри, — и пишет о любви. Теперь ее вранье особенно непростительно, поскольку она врет сознательно. Теперь она помнит, откуда она вышла, и знает, к чему она пришла.

Мэри Фишер совершила страшный грех, уединилась в высокой башне на краю высокого морского утеса и зажгла во тьме свет надежды. То был предательский свет: он обещал вам тихую гавань, и веру, и жизнь, тогда как на самом деле там подстерегали вас острые скалы, кромешный мрак и бури — даже смерть; и не завлекать надо было бы сюда мореплавателей, но предупреждать их о грозящей опасности. Так что я ищу возмездия не только ради себя.

Думаю, сама я, в конце концов, многое могу простить Мэри Фишер. У нее есть оправдание: все, что она делала, она делала во имя любви, пока я не помогла ей понять, что такое любовь — каково быть брошенной мужем, похороненной заживо, осужденной на унижение и тоску. Честно говоря, не поручусь, что я поступила бы иначе, окажись я волею судьбы в ее обольстительной шкуре. Но я отказываюсь простить ей ее книги. Прихоть, конечно, но дьяволицам позволено иметь свои капризы.

Звонит Гарсиа — спросить меня, усыплять ли ему Гарнеса. От Мэри Фишер он не может добиться вразумительного ответа: она, как и пес, неутешна в своем горе — из-за разлуки с Боббо. Гарнес, объясняет Гарсиа, стал беспокойным, гадит где попало, на улице норовит выскочить на проезжую часть, а недавно еще повадился таскать куски прямо из тарелки Мэри Фишер. Ветеринар и тот говорит, что лучший выход для этой собаки — уснуть вечным сном. Что по этому поводу думаю я?

— Я думаю, вам нужно последовать совету ветеринара, — говорю я. Я не могу допустить, чтобы Гарнес объедал Мэри Фишер. Чем она толще, тем я тоньше. Все познается в сравнении.

Гарнеса увозят к ветеринару, и назад он не возвращается.

— Ты веришь в Бога? — допытывается Мэри Фишер у Гарсиа.

— Конечно, верю! — отвечает он.

— Раньше я тоже верила, — говорит она. — Ах, если б я снова могла обрести веру! Мне это так помогало!

27

Отец Фергюсон жил в доме по соседству с церковью в центральной части города, где новые многоэтажки еще не успели вытеснить низкие каменные дома, когда-то определявшие облик города. Он давно пытался найти себе экономку, но безуспешно: дом был большой; холодный и ветхий и, согласно молве, с привидениями; зимой там не было отопления, летом кондиционеров. Отец Фергюсон избегал чрезмерных удобств — на душе у него было спокойнее, когда он чуть-чуть недоедал, терпел зной и холод или когда у него, скажем, болел зуб. Всем в городе примелькалась его тощая фигура, седая голова, изможденный вид; вот он рысцой бежит из церкви в миссию, что в Брэдвелл-парке, или наоборот, и так изо дня в день, утром и вечером. Пять миль в один конец.

— Ишь, как бежит! — говорили, завидев его, прихожане. — Просто диву даешься! Конечно, для священника у него довольно-таки странные представления, но священник-то он настоящий! Святой человек!

Ему было тридцать пять лет. Голова у него поседела в двадцать девять, когда он был вынужден принимать роды у матери-наркоманки в какой-то трущобе. Ребенок родился мертвым, к вящей радости роженицы. В тот миг им овладело такое чувство, будто миром правит дьявол.

Теперь он трудился в самой гуще людской. Церковные власти смотрели на него косо — мало того, что он вечно совал свой нос в политику, он вообще был непредсказуем. Например, позволял себе публично заявлять, что людям нужно прежде дать хлеб насущный, а уж потом кормить их духовной пищей. Во всех людских грехах он винил государство — чем не проповедь революции? (При этом в частной жизни он придерживался квиетизма, граничащего с идиотизмом.) Он боролся за то, чтобы вино для причащения было безалкогольным. Он подписывал воззвания против применения ядерного оружия. Паства тоже его недолюбливала, хотя все считали своим долгом восхищаться его подвижничеством: он призывал холостяков отказаться от половой жизни, а семейных — воздерживаться, если появление детей для них нежелательно. Понятно, прихожане решили, что он просто спятил: в наше-то время, когда на каждый социальный недуг есть свой антибиотик, когда существует контрацепция — на худой конец аборты, — чтобы предотвратить незапланированное деторождение, о чем это он толкует? Службы соцобеспечения считали его деятельность вредной, а его самого безнадежно устаревшим. Но с таким же успехом можно обвинить луну в том, что она светит ночью!

Церковь отца Фергюсона в буквальном смысле разваливалась на части, и никто не хотел поддержать ее. Не только в его доме, но и в церкви, по слухам, обитали призраки. И если ближе к ночи кому-то случалось открыть церковную дверь, то можно было услышать, почувствовать и увидеть тихую музыку, запах ладана, сполохи яркого света. Снаружи шумел большой современный город, движение на дорогах не прекращалось ни днем, ни ночью. Здесь же, в старой церкви, еще витала память о том давно ушедшем уютном, маленьком мире, который дал жизнь нынешнему, оставил ему в наследство свою поэзию и свои проверенные временем традиции, чтобы эту поэзию развивать и дальше. При одном упоминании призраков люди вздрагивали и поеживались, не понимая, что то духи рая, не ада. Болтали еще, будто в доме при церкви бродят тени монахов, хотя никакие монахи в этом доме отродясь не жили.

Сам отец Фергюсон ни призрачной службы у себя в церкви, ни призрачных монахов в доме ни разу не видел и яростно обличал тех, кто распускал эти бредни.

— Я верую в Господа нашего, — говорил он, — в призраков — нет. Кто верит в призраков, тот наносит оскорбление Творцу.

Одна компания, скупающая землю под застройку, пожелала приобрести участок, на котором размещались церковь и дом священника, с тем, чтобы застроить его стандартными высотными зданиями под офисы. Церковное начальство отца Фергюсона, испытывая финансовые затруднения, охотно пошло бы на эту сделку, но отец Фергюсон стоял насмерть. Местные газеты цитировали его высказывания, в которых он критиковал церковные власти за преступное забвение своего святого долга, за то, что самое сердце города они готовы кинуть на поругание дьяволу и феминисткам (компанию, претендовавшую на церковную землю, возглавляла женщина) и что сирых и страждущих они оставляют на произвол судьбы. Отец Фергюсон, по-видимому, отождествлял дьявола с капитализмом, что было, конечно, весьма прискорбно. Скандал разрастался и попал на страницы общенациональных газет, и тут отец Фергюсон всколыхнул прессу сенсационным заявлением: он предлагал разрешить священникам вступать в брак и настаивал, что каждый сам должен решать, принимать ему обет безбрачия или нет, — дескать, невозможно воспитывать род человеческий, неустанно плодящийся и размножающийся, если сам ты полумужчина. Это были его собственные слова.

— Отец Фергюсон, — сказали ему начальники, — мы не ослышались? Вы проповедуете брак без секса для паствы и брак с сексом для пастыря? Вы непоследовательны, вам не кажется?

— Не более, чем сам Иисус, — отвечал отец Фергюсон, ничуть не смущаясь. — Сегодня он проклинает несчастную смоковницу, а завтра смиренно подставляет щеку.

Отец Фергюсон каждую неделю печатал в газете объявление, что ему в дом требуется экономка. И она действительно была ему нужна. Он совершенно не справлялся с одеждой. Не жалея сил, он стирал свои рубашки, а они все равно выглядели несвежими. Он чуть не до дыр тер воротнички, но грязный след оставался; он не понимал, в чем дело. Каждый раз, когда он открывал дверцы огромного скрипучего гардероба, доставшегося ему от матери (свадебный подарок ее бабки), и вынимал оттуда брюки, он обнаруживал на них пятна, которых — он мог поклясться! — еще накануне не было. Может, он убирал их при тусклом свете, а доставал при ярком? Впрочем, с освещением в доме теперь всегда было неважно. Когда-то здесь кругом простирались поля, росли цветы и деревья, и через окна света проникало больше чем достаточно. Ныне дом со всех сторон обступили гаражи и многоэтажки, забирая весь Божий свет себе и оставляя на долю других лишь полумрак и выхлопные газы.

Иногда ему начинало казаться, что он живет в аду. Продукты в холодильнике у него постоянно портились. Он не мог понять, в чем дело. Ведь всем известно, что в холоде продукты хорошо сохраняются. Стены морозильной камеры изнутри были сплошь усеяны какими-то черными пятнами. Может, он оставлял продукты слишком надолго, забывая, что время все-таки не стоит на месте? Он плохо разбирался в еде и вообще мало ею интересовался, но все же ему было бы приятно без хлопот съесть на ужин кусочек сыра или яичко.

Когда Молли Уишент пришла наниматься к нему в экономки, отец Фергюсон сразу подумал, что его трудностям пришел конец. Перед ним была женщина особенная, на других непохожая. Уж ее-то прихожане наверняка не заподозрят в способности вызывать у мужчин эротическое влечение. Сильная, с хорошей речью, умная; явно не в ссоре с законом; а причина, по которой она согласилась наняться к нему на работу, — желание с пользой употребить время, пока она, согласно предписанию врача, сбрасывает вес, — показалась ему не совсем обычной, но достаточно правдоподобной. Такая не станет закатывать истерики, вопя, что в доме водятся привидения. Ей не придет в голову утомлять его пустой трескотней во время завтрака, и она не нацепляет на себя золотой крестик, надругаясь над смертью Спасителя, как это делают многие в наши дни. На лице у нее родинки, из которых торчат волосы, и, значит, ее нельзя упрекнуть в самовлюбленности — она не будет утром и вечером часами торчать в ванной, создавая для него неудобства. Не станет жульничать, предъявляя счет за продукты. Он подумал, что такая малость, как избавление от лишнего веса, вряд ли что-то изменит в судьбе этой несчастной — увы, красоты ей это не прибавит; но, разумеется, это не его дело и было бы глупо высказывать свои мысли вслух.

— Мы с вами никогда раньше не встречались? — спросил он.

— Я жила у Вики, помогала ей по дому. Это, если помните, беременная молодая женщина, уже мать двоих детей, без мужа, живет в Брэдвелл-парке.

— Что-то не припоминаю, — сказал он. — Их столько — таких!

— И будет еще больше, — сказала Молли Уишент, — если вы и впредь собираетесь наставлять их в том же духе.

— Все мы чада Господни, — пробормотал он, немало изумившись.

Он выразил надежду, что она не очень боится холода и не станет без крайней надобности включать электронагреватели. Она заверила его, что будет согреваться работой. Разговор происходил в ее первый день на новой службе. Спальню ей отвели в одной из комнат, под крышей, и всякий раз, когда внизу по улице проезжал грузовик, с потолка сыпалась штукатурка. Кровать была железная с провисшей сеткой и очень древним волосяным матрасом.

Спустя неделю Молли посоветовала отцу Фергюсону купить новые рубашки. Отец Фергюсон заметил, что им всего десять лет, а когда она сказала, что для рубашек это весьма солидный возраст, он возразил — у его отца рубашки держались двадцать лет; тогда ей пришлось сдаться. Она отрезала подшивку внизу и поставила заплаты под мышками. Воротнички у священника были съемные; по наследству от дяди ему достался еще десяток запасных.

— Господь не забывает рабов своих, — заметил отец Фергюсон.

Вскоре ей потребовались мыло и горячая вода — мол, без этого трудно справится со стиркой; а он вспомнил годы учебы в семинарии, в Италии, — там все стирали в студеной речной воде и безо всякого мыла. Молли высказала предположение, что, скорее всего, вода там была мягче, тогда как у них в городе вода жесткая; но она все же согласилась подобрать какой-нибудь стиральный порошок (благо они недавно появились), который одинаково отстирывает как в горячей, так и в холодной воде.

Она внимательно изучила пятна на его брюках и затем обследовала гардероб. На верхней крышке она обнаружила какой-то грибок, который время от времени выделял капельки липкой жидкости. Грибок сей же час был решительно искоренен.

Она ввернула стосвечовые лампочки взамен сорокасвечовых, которые всегда казались ему единственно возможными, и сразу стало понятно, откуда взялись пресловутые тени монахов: длинные занавески в холле, подхваченные сквозняком (когда в столовой зажигали камин, холодный воздух с чердака устремлялся вниз), приходили в движение, развевались — и наверху, в полумраке галереи появлялись загадочные тени. Отец Фергюсон беспокоился, как бы эти более мощные лампы не ввели его в расход, однако она заверила его, что разница в цене пустяковая.

Он ей поверил. Она вообще располагала к доверию. К концу первого месяца работы у него в доме она похудела на шесть килограммов. По-видимому, она слов на ветер не бросала. Она была одинока, и он ее жалел.

Убирать в церкви она наотрез отказалась. Безбожнице вряд ли пристало этим заниматься, сказала она со смехом. Она призналась, что не верит в Бога, а вот в дьявола — верит. Ей недавно представился случай с ним познакомиться, притом довольно близко, ближе, чем хотелось бы. Он рассудил про себя, что лучше иметь дело с кем-то, кто открыто признает дьявола, чем с толпами так называемых верующих, которые способны воспринимать Бога лишь на уровне примитивного антропоморфизма. То есть с теми, кто трактует Его вульгарно.

Он рассказал ей, что про его церковь распускают слухи, будто там водятся привидения, и она сразу сообразила, что слух пущен, несомненно, компанией, претендующей на церковную землю.

По прошествии примерно шести недель он пришел к выводу, что ей просто цены нет — в сравнении с другими женщинами она чистый бриллиант. При ее росте и габаритах двигалась она на удивление бесшумно. У него появилась робкая надежда, что, может, она останется у него насовсем. Он принялся соблазнять ее разными вкусными вещами — поначалу это были брусочки сыра, яблоки, но потом он стал захаживать в магазин на углу и приносить ей оттуда ватрушки с вареньем и слоеные пирожки с яблоками. Дороговато, спору нет, но чем быстрее она сбросит вес, тем скорее покинет его.

Ему открылось, что, пожалуй, можно получать от жизни удовольствие, не впадая в беспутство. Он согласился принять бутылку хереса — подношение одной из его прихожанок, которая, как выяснилось впоследствии, отдала троих детей (включая одного еще не родившегося) на усыновление. Все попали в семьи к добропорядочным христианам, проживающим, правда, в Ливане. Он пригласил Молли спуститься вниз с ее чердака и помочь ему справиться с угощением. Огонь в его запавших глазах полыхал в тот день не так яростно, а в ее глазах мелькал красноватый отсвет. Снаружи громыхали громадины-трейлеры, в доме звенели чашки и качались люстры, как при землетрясении. В этом доме никогда не бывало абсолютно темно и тихо — даром что его населяли призраки из непроглядной глуби веков.

— Как зовут вашу прихожанку? — спросила Молли.

— Вики, если не ошибаюсь, — ответил отец Фергюсон, и Молли подняла бокал.

— Сколько она за них получила? — спросила она.

— Даже в Брэдвелл-парке, — ответствовал отец Фергюсон, — женщины не торгуют своими детьми!

— И напрасно, — сказала Молли.

Вдвоем они уговорили всю бутылку.

— Иисус обратил воду в вино, — напомнила Молли. — Значит, не видел в нем большого зла.

— Верно подмечено, — сказал отец Фергюсон и открыл вторую бутылку, которая так кстати оказалась у Молли с собой. Сама она пить больше не стала, сославшись на диету, и ему пришлось управляться в одиночку.

— Раз открыли — надо пить, — сказала Молли, — а то выдохнется.

Отец Фергюсон на днях получил от епископа послание, в котором ему предлагалось, во-первых, не вступать ни в какой контакт с прессой без предварительной консультации с начальством, а во-вторых, серьезно задуматься, не обуяла ли его греховная гордыня.

— Разве можно, оставаясь смиренным, улучшить сей мир? — недоумевал он.

— Нельзя, конечно, — согласилась она, тем самым словно разрешая ему грешить дальше. — И потом, что значит гордыня? Слово, не больше, звук пустой. Да я совершенно уверена: у вас просто есть чувство собственного достоинства, а вот кто одержим гордыней, так это ваш епископ.

— А разве можно, соблюдая обет безбрачия, познать самого себя?

— Нельзя! — подтвердила она, тем самым как бы оправдывая фривольный ход его мыслей.

Он испытующе посмотрел на нее. Два ряда дешевых, временных зубов зазывно сверкнули в полумраке.

— Согласитесь выйти за меня замуж? — спросил он.

Она ошарашенно смотрела на него.

— Я имею в виду гражданский брак. И пускай попробуют отлучить меня, если посмеют!

Тут он краем глаза уловил — вернее, ему так показалось — какое-то беспокойное движение наверху, в галерее: будто фигуры в капюшонах бродили там взад и вперед. Он не сомневался, что это не более чем игра воображения, а может, следствие винных паров — он ведь не имел привычки к алкоголю.

— Вы ничего не заметили там, наверху? — спросил он.

— Ровным счетом ничего. — (Но она-таки заметила.) — Привидения мерещатся тем, кто чувствует за собой вину, — добавила она, и он подумал, что, наверное, она права.

Она сказала, что не выйдет за него — не может: она уже замужем, а по ее глубокому убеждению, в брак нужно вступать один раз на всю жизнь, до самой смерти. Что же касается всего остального — есть ведь и другие способы устроить совместное житье-бытье и помочь ему лучше познать самого себя и более успешно справляться с обязанностями приходского священника, — тут, как говорится, поживем — увидим.

Отец Фергюсон никак не ожидал, что его предложение может встретить отпор. Получалось, что священнослужителю мало отстоять право вступать в брак, чтобы в плотском союзе познавать противоположный пол, — получалось, что надо еще суметь вступить в брак, найти ту, которая согласится разделить с ним ложе. Он начинал понимать всю сложность земного бытия.

— Видите ли, в чем дело, — сказал он, — чтобы я как мужчина подарил свое целомудрие вам как женщине, нужны иные основания, чем, скажем, минутный порыв, — о зове плоти тут и говорить не приходится. Наш союз виделся мне как воплощение чистой идеи: союз людей, столь несхожих физически, нельзя трактовать иначе как единение душ — моей и вашей. Я предлагаю вам частицу моей бессмертной души — это высшая жертва.

— Какой вы настойчивый! — сказала она, давая понять, что готова уступить его настойчивости. При этих словах теснившиеся наверху призраки пришли в ужасное смятение, но она устремила в их сторону бесстрашный взгляд, и они испарились, слились с пустотой, а он, взяв ее за руку, повел в свою комнату.

Лежа подле нее, он ощутил себя согретым и укрытым от всех невзгод. Ему показалось, что никакая часть его естества не перешла в нее — вопреки его представлениям о сексуальном контакте, — напротив, что-то от нее передалось ему.

Они позавтракали яичницей с беконом, гренками с джемом и кофе. И он не попрекнул ее за расточительность. Будь его воля, он бы сейчас устроил небольшую пробежку в Брэдвелл-парке, да только потом разговоров не оберешься.

— Ты послана мне либо во благо, либо на погибель, — сказал он Молли. Когда же она набрала полтора килограмма, махнув рукой на всякую диету, он повторял только одно: — Ты мне во благо.

Он замечал, что сильно переменился: когда вскоре ему случилось исповедовать женщину, которая пользовалась противозачаточными средствами и от которой ушел муж, он, вопреки обыкновению, не стал ставить знак равенства между ее прегрешением и последующим развитием событий.

Прежде в подобной ситуации он бы сказал: «Дитя мое, ты приняла кару на земле, отпускаю тебе грех твой». Теперь же он произнес решительно: «Дитя мое, я убежден, что Отец наш небесный похвалил бы тебя за твое благоразумие. Ибо у тебя достало ума вовремя понять, что муж твой скоро покинет тебя, и ты не убоялась взять на себя грех и тем избавила государство от лишнего рта. Ступай с миром!» А другой, матери пятерых детей, из которых двое были слабоумные, и чей муж, известный пьяница и дебошир, продолжал настаивать на своих супружеских правах, он — не больше, не меньше — посоветовал обратиться в клинику по планированию семьи, напрочь забыв о своем любимом выражении: «отдельные оправданные исключения перерастают в дурное правило» — принцип, равно применимый как в сфере духовной, так и в мирских делах.

Конечно, ему хотелось сделать это достоянием гласности. Такая уж у него была натура. Ему хотелось крикнуть на весь мир, что он больше не полумужчина; заявить, что никто не отнимет у него права спать со своей экономкой, если ему пришла охота. Но Молли этого не одобряла.

— Понаедут, фотографировать начнут, — сказала она. — Ненавижу фотографироваться.

Что ж, ее можно было понять.

Шел третий месяц, и Молли купила ему новые рубашки и брюки на деньги из приходской кассы — он годами тратил на себя меньше, чем положено. Они устроили себе гнездышко в комнате Молли, а если было холодно, включали электронагреватель на полную мощь. Он начинал понимать — с нетерпением ожидая, когда же придет ночь и можно будет забраться в постель, — почему его паства так цеплялась за свое право на сексуальные утехи.

Однажды ночью, спустя еще месяц, Молли сказала, что главная проблема в западных предместьях не секс, который, как всем известно, есть священное таинство, а любовь. Не случалось ли ему в последнее время заглядывать на книжные прилавки? Сознает ли он в полной мере, что чуть не все умеющие читать женщины покупают любовные романы? На какое воспитание чувств, духовную зрелость, о нравственности уже речь не идет, можно после этого надеяться?

— В любви земной есть отблеск любви небесной, — сказал отец Фергюсон. — По-моему, все не так страшно, как тебе кажется.

Но он запомнил ее слова и на своей следующей пресс-конференции — он устраивал их каждую неделю с тех пор, как получил от епископа послание, призывающее его обуять гордыню, — заметил, что, поскольку мы живем в такое время, когда сочинители романов стали бесспорными властителями дум в национальном масштабе (ибо одряхлевшая церковь утратила роль духовного поводыря — его мнение на этот счет господам репортерам хорошо известно), — церковь должна установить над ними контроль. При этом особое внимание следует уделить не столько творениям, сколько творцам: о каждом ли можно сказать, что у него есть чувство гражданской ответственности перед обществом? Тот, кто благополучно выдержит проверку на благонадежность, получит карт-бланш и может писать, что ему вздумается. Это ни в коем случае не цензура, скорее призыв воспитывать внутреннего цензора в самом себе.

Что тут началось: шум, гам, протесты писательских организаций — словом, отец Фергюсон почуял, что попал в точку. Если ты ткнул наугад в некое политическое тело и оно взвизгнуло, — значит, что-то тут нечисто. Но вскоре от его начальства последовал реприманд за то, что он вмешивается в дела, не имеющие к церкви никакого касательства, и он благоразумно сложил оружие.

— Уж очень ты послушный, как я погляжу, — ворчала Молли.

— Я обязан подчиниться, — возражал он. — Пока что я еще священник.

— Но ты же знаешь, что церковь заражена чумой бюрократизма. Не ты ли сам твердил мне об этом? Они там все политиканы, а тебя ведет высшая сила — сам Господь Бог.

— Ну-ну, дорогая, это уж ты слишком. — Однако слова ее были ему приятны. Тем не менее он оставил писателей в покое. Он все с большим удовольствием предавался праздности, чтобы не сказать лени.

Молли к началу пятого месяца своей службы потеряла одиннадцать килограммов, а он двенадцать набрал. Теперь он просто не смог бы пробежаться трусцой до Брэдвелл-парка, даже если бы попытался, хотя в последнее время у него таких поползновений и не было. В вестибюле миссии он повесил объявление, где прихожанкам предлагалось обращаться за советом и наставлениями в клинику напротив, сам же приезжал в миссию раз в неделю, на такси, правда, испытывая при этом тягостное чувство вины.

Молли установила в доме центральное отопление. Он ощущал, как тепло проникает в его кости; мозг его теперь не работал с постоянным напряжением и холодной четкостью, а включался какими-то внезапными вспышками, и ему это, в общем, нравилось. Большую часть времени он находился во власти приятной, чувственной истомы. Старая дубовая мебель — сундуки, бюро, шкафы, — веками пылившаяся в темных углах, стала трескаться по швам и перекашиваться во все стороны под воздействием непривычно жаркого сухого воздуха. Призраки исчезли безвозвратно, вытесненные теплом, вином, яствами и сексом. Больше их никто никогда не видел.

Шел шестой месяц, когда Молли провозгласила, что отец Фергюсон по характеру скорее прирожденный администратор, а не рабочая лошадка. Наверное, ему лучше совсем не ездить в миссию в Брэдвелл-парке.

— Но это значит, миссия прекратит свое существование!

— Твое призвание, душа моя, в том, чтобы быть жалом в плоти церкви твоей — для ее же блага. Вспомни притчу о талантах.

И миссия закрылась, и отец Фергюсон избавился от чувства вины. Тогда он поглядел окрест себя в поисках, чем бы ему заняться.

— Может, имеет смысл вернуться к твоей теории относительно ответственности литературы перед обществом? — подсказала Молли.

— Слишком рискованное предприятие.

— Но, радость моя, риск — твоя стихия!

Он направил красноречивое послание шестерым самым известным авторам любовных романов список имен для него подготовила Молли. Четверо ответили, двое промолчали. Из двоих одна была Мэри Фишер.

— Думаю, тебе следует с ней повидаться, — сказала Молли. — Мне кажется, такое нельзя спускать — это же откровенный вызов! Вот так взять и пропустить мимо ушей обращение слуги Господня! Какая наглость! Это почти то же самое, что надругаться над самим Господом!

— Отрадно, что ты всегда на моей стороне, — сказал он. — Когда привыкаешь, что с тобой никто никогда не соглашается, а потом вдруг появляется человек, готовый во всем тебя поддерживать, — это как чудо.

Отец Фергюсон облачился в сутану, сел в свою новую машину и покатил к Высокой Башне. Молли махала ему вслед.

28

Мэри Фишер живет в Высокой Башне и размышляет над тем, что есть вина и что есть долг. Она часто плачет. Она уже целую вечность не была в постели с мужчиной. Она любит Господа, ведь ей некого больше любить, и наделяет Его качествами, присущими, по мнению отца Фергюсона, самому отцу Фергюсону.

Она бы и отца Фергюсона полюбила, но он священник, из чего она делает вывод, что он дал обет до конца дней своих не прикасаться к женщине; ей и в голову не приходит, что он не чужд сексуальности. Он для нее посредник между ней и Богом. Больше ничего.

Старая миссис Фишер время от времени вскакивает с кровати и вопит:

— Прочь, воронье семя! Попы всегда к беде!

Будто беда уже не обступила Мэри Фишер со всех сторон, словно волны Башню, с того дня, как Боббо бросил ради нее свою жену.

Отец Фергюсон говорит, что это не беда, а Божья кара за ее грехи. И в этом ей крупно повезло, говорит он, ибо на нее снизошло благоволение Господне. Кого Он решил покарать в сем мире, а не в ином, того Он воистину возлюбил.

Отец Фергюсон всласть отвел душу в винном погребе Мэри Фишер, перепробовав все ее лучшие вина. Правда, запасы оказались не так уж велики. Закупкой вина у Мэри Фишер всегда ведали мужчины, но в последнее время мужчины исчезли из ее жизни.

Это знак времени — все постепенно приходит к концу. И так всюду, куда ни взгляни. Ребенок Гарсиа и Джоан родился с пороком сердца. У нее нет оснований желать этому младенцу, тем более его нечистой на руку матери, какого-то особого счастья, но видеть их несчастье и отчаяние ей тяжело. Отец Фергюсон говорит утешительные слова и объясняет ей суть любви Всемогущего Господа Бога, и у него каким-то образом — она не может запомнить, каким именно, — получается, что любовь эта даже боль и муку делает сладостными.

Мэри Фишер рассказывает отцу Фергюсону о том, как она обошлась с женой Боббо и его детьми. Она говорит, что осознала, какое зло причинила им. Говорит, что сама понимает: любовь не может служить оправданием дурных поступков. Она хочет знать, как ей исправиться.

— То, что выходит из-под вашего пера, есть зловредное пустозвонство, — без обиняков заявляет отец Фергюсон. — Вы обязаны остановить себя. Это и будет первый шаг на пути к исправлению.

Как, еще и это? Отец Фергюсон разъясняет ей, что она сломала жизнь миллионам своих читательниц: она поселила в их душах ложные надежды. Она несет персональную ответственность за печальную судьбу несметного количества женщин. Даже пристрастие ее современниц к валиуму он ставит ей в вину. Рука Мэри Фишер, скользящая по листу бумаги, дрожит и замирает.

Отец Фергюсон говорит, что Господь всемилостив. Он простит искренне раскаявшихся, если они уверуют. Мэри Фишер жаждет прощения. Она желает уверовать, принять католичество — и принимает.

Обретя в новой вере душевный комфорт, Мэри Фишер заодно обретает былую округлость и привлекательность. Она и отец Фергюсон вместе совершают молитвы, два раза в неделю. Он ужинает у нее по вторникам и четвергам — в четверг еще и ночует. Спасти этот мир, а не усугублять бремя его страданий — вот на что она жаждет употребить свое имя, славу, репутацию. Она садится за новый роман — «Жемчужный чертог любви». Роман о монахине и ее борьбе за возвышенную, небесную любовь. Издатели в восторге.

Отец Фергюсон гораздо более сдержан. Он объясняет Мэри Фишер, что любовь небесная и любовь земная не есть понятия взаимоисключающие.

— Существует еще художественная правда, — говорит на это Мэри Фишер, переводя разговор в профессиональное русло, где она чувствует себя увереннее всего. — Для книги это самое главное. А если я на ней заработаю, как знать, может, я построю здесь часовню.

Его шокируют ее слова — во всяком случае, он делает ей внушение. Это происходит под вечер в четверг. Она уходит в свою комнату и там плачет, а он остается один. Гарсиа напрягает слух в ожидании шагов отца Фергюсона — вслед за ней, вверх по каменным ступеням, к серебристо-белой спальне Мэри Фишер, — но в доме тихо. Он доволен: он уже начал было ревновать. Мэри Фишер вновь являет собой предмет его вожделения — он разочаровался в Джоан, которая, во-первых, воровата, а во-вторых, произвела на свет неполноценного ребенка. И тогда он сам идет в спальню Мэри Фишер.

Все происходит так, словно время, давно остановившееся, впавшее в спячку, вдруг очнулось, заскакало как бешеное и проглотило собственный хвост — и она вернулась к тому, с чего все началось. Неужели она излечилась от Боббо — наконец-то?!

А потом в спальню входит отец Фергюсон, и Гарсиа в мгновенье ока исчезает — священник есть священник.

Мэри Фишер цепенеет от ужаса.

— Пусть ободрится дух твой, — говорит отец Фергюсон, запросто присаживаясь к ней на постель. — Сравнительно с другими, сей грех невелик и простителен.

Но она не верит ему. Она все понимает. Она исповедует любовь, а предается похоти, поклоняется Богу, но повинуется дьяволу. Даже страсть к Боббо не может ее спасти. Она теперь воспринимает его как существо мифическое, вроде русалки — ниже пояса один рыбий хвост и больше ничего.

Она раздавлена. Она, в ком отец Фергюсон признал христианскую душу, застигнута в разгар непристойного барахтанья и пыхтения — точно животное, точно сучка-доберманиха, если не хуже.

Мэри Фишер видит, как Бог удаляется прочь из ее жизни: становится все меньше и меньше, тает, исчезает в бесконечности — покидает ее без прощения, оставляет ее с ее виной.

— Настало время объявить перемирие, — на удивление спокойно говорит отец Фергюсон, — перемирие между добром и злом, душой и телом, духом и плотью. Добро Должно вобрать в себя зло, как целое — часть. Грядет новый Бог, который не отринет грех, но примет его в свои объятья. Ибо спасемся не иначе, как через познание самих себя.

Так, значит, он хочет забрать у нее последнее — ее вину! Больше ведь у нее ничего не осталось. Это единственный оплот порядка в безумном хаосе ее жизни.

— Все на свете должно меняться, — говорит отец Фергюсон. — И грех в этом смысле не исключение. — Но уж больно он в этот момент смахивает на чосеровского капеллана — упитанный, охочий до всего, и очень всем довольный, как будто он всю жизнь был тут неподалеку и только ждал момента, чтобы собрать дань. Он обхватывает ее миниатюрное тело большими, сильными руками, обвертывает его в просторную коричневую сутану. Сутана у него из тонкой шелковистой шерсти, не какая-нибудь колючая дрянь. — Не должно отвергать наши негативные порывы, — говорит он. — Мы Божьи твари, и все в нас — от Бога. Восславим же плоть, как славим мы душу!

Что ж, мои уроки он усвоил неплохо. Я желаю священнику добра, Мэри Фишер — зла. Гарсиа перестает подглядывать в замочную скважину, и я больше не вижу, что происходит за закрытой дверью. Но я знаю одно: если она не прочь с Гарсиа, то будет не прочь и с ним; если он не прочь со мной, то с ней и подавно — и на здоровье, жаль только дарить Мэри Фишер хотя бы десять минут удовольствия. Больше он ей не подарит.

Не спорю, мне нравится немного подразнить Мэри Фишер, потрясти у нее перед носом крохотной звездочкой надежды — чтобы тут же ее и отдернуть. Почему бы нет, собственно говоря? Я помню, как я готовила грибной суп, в надежде угодить Боббо, увидеть его благодарную улыбку, и волованы с курятиной, надеясь заслужить его одобрение, и шоколадный мусс — все ради того, чтобы он оставил ее и вернулся ко мне. А он не вернулся. Ну и пусть теперь получает все, что заработала, и не возникает. Ничего другого ей не остается.

Тем временем я приметила, что возле церкви ходит кругами страховой агент — тот самый, который приходил в Совиный проезд после пожара: пепел разгребал. Конечно, он вряд ли признает во мне ту покорную, раздавленную горем, надышавшуюся до тошноты едким дымом огромную тетку, которая смотрела, как в огне исчезает ее дом. Теперь я стройна, энергична, проворна. И все же осторожность подсказывает — пора уносить ноги. У стервятников острый глаз.

Однако я все-таки недостаточно похудела, нужно сбросить еще шесть килограммов. Разменивая монету достоинством в жизнь отца Фергюсона, превращая аскета в эпикурейца, я вынуждена была чем-то пожертвовать. Теперь я знаю совершенно точно: женщины толстеют по вине мужчин.

Я должна уйти туда, куда мужчинам путь закрыт. В любом случае, мне здесь больше не нравится. Отец Фергюсон, разумеется, продал землю компании по недвижимости — теперь у начальства в любимчиках. Рабочие из фирмы, подрядившейся снести дом, то и дело приходят произвести необходимые замеры — так гробовщики измеряют тело, прежде чем сколачивать гроб. Я видела, как этот дом умирал, я сама навлекла на него погибель. Теперь это уже неважно. Изгнав из него духов, я отняла у него душу.

29

Руфь вступила в коммуну феминисток-сепаратисток. Женщины эти не имели с миром мужчин никаких дел. Ее приняли радушно, как свою. Она назвалась именем Милли Мейсон. Одета она была в точности как они: джинсы, футболка, грубые башмаки и спортивная куртка; документов у нее никто не спрашивал. Она была женщина, за что и пострадала, и больше им ничего не требовалось. Ее новые подруги не употребляли в пищу ни мяса, ни молочных продуктов и сексуальное удовлетворение получали, общаясь между собой. Они были свободны от желания нравиться мужчинам, хотя многие явно не могли бы не нравиться. Амазонки, как они сами себя называли, жили лагерем неподалеку от города в домиках на колесах, сгрудившихся вокруг заброшенной фермы. Они возделывали поле площадью в четыре акра и выращивали зерно, бобы и лекарственные травы — окопник и тысячелистник: собранный урожай они обрабатывали и продавали в магазины, торгующие экологически чистыми продуктами. Они растили дочерей, но не сыновей — способы, с помощью которых они избавлялись от младенцев мужского пола, посторонним могли бы показаться варварскими; сами же они считали их вполне оправданными.

Руфь была физически сильна, расторопна и начисто лишена того, что Принято называть «женские штучки». Она честно старалась вносить свою лепту и помогать общине, но в душе радовалась, что задержится здесь ненадолго. Ей бы не хотелось остаться в их мире навсегда. В нем не было ни одной живой искорки — все сплошь джинсовое, все практичное, немаркое, словно насквозь пропитанное мутными сточными водами чистилища, нигде ни отблеска дразнящего адского пламени.

Но жизнь здесь была не из легких, пища богата клетчаткой и бедна жирами, и с каждой неделей джинсы все свободнее повисали на ней, пока она не жалея сил ходила за плугом или работала лопатой и мотыгой попеременно. Взвешиваться ей было не на чем, и даже зеркало удалось найти с большим трудом.

— Какая разница, как ты выглядишь? — отмахивались от нее старожилы. — Важно, как ты себя ощущаешь, остальное ерунда.

Но она-то знала, что тут они заблуждаются. Она хотела жить на стремнине, чтоб от скорости захватывало дух, а не хоронить себя в этом стоячем болоте незыблемых идейных принципов. Но вслух она этого не высказывала. Не то живо оказалась бы без крыши над головой. Феминистки не жаловали тех, кто не разделял их убеждений: таких торжественно объявляли антиамазонками.

Когда Руфь заметила, что ее талия и бедра по объему почти сравнялись, она позвонила мистеру Рошу из телефона-автомата. В коммуне телефонов не было, ведь телефон — это элемент мужской технократии, а значит, один из инструментов порабощения. И, кроме того, зачем вообще женщинам связь с внешним миром?

— Пятнадцать килограмм? Вы сбросили пятнадцать килограмм?

— Думаю, даже больше.

Он назначил ей явиться на следующей неделе, чтобы ее смог досмотреть мистер Чингиз, который, подчеркнул он, специально для этого прилетит из Лос-Анджелеса.

— Вы очень интересная пациентка.

— Это почему же?

— Есть над чем поработать!

— Мне нужно, чтобы я выглядела так, как я хочу, а не так, как хочет он, — напомнила она.

На несколько секунд воцарилось молчание.

— Это может вылиться в большую сумму, очень большую, — произнес наконец мистер Рош.

Руфь перевела свои деньги из Швейцарии в лос-анджелесский банк; никаких трений не возникло. Потом зашла в книжный магазин и купила экземпляр романа «Жемчужный чертог любви».

— Как продается? — спросила она.

— Хуже некуда, — сказала заведующая. — Кому нужно это религиозное занудство! — И она крикнула своей помощнице: — Элис, убери с полки всю Фишер. И заруби себе на носу: на полки ставить только ходовой товар!

Руфь вырезала из суперобложки портрет Мэри Фишер, а книгу выбросила в урну. Взгляд Мэри Фишер был устремлен в небо, на фоне которого выделялся ее аккуратненький, нежный профиль, — так, словно у нее прямой канал связи с самим Господом Богом. Глядя на нее, вы видели, какая она обворожительная, счастливая и — миниатюрная. Руфь прошлась по магазинам в поисках других романов Мэри Фишер, рассчитывая найти ее фотографию в полный рост, и ей повезло — она нашла то, что искала.

Взглянув на фотографии, мистер Чингиз даже присвистнул.

— Ну и ну! Задали вы мне задачу!

— А что такое? — спросила Руфь недовольно.

— Волосы не проблема, лицо тоже сделаем — черты классические, сами видите. Рост будет посложнее, но справиться можно. Челюсть уменьшим, и линия губ сама встанет на место. У нас такой принцип: сначала внутренние работы, потом наружные, насколько это возможно, разумеется. Тело тоже поддается существенным изменениям — сумели же вы похудеть до неузнаваемости! Кстати, как вам это удалось?

— Держалась подальше от мужчин, — сказала Руфь.

— Не самый популярный рецепт среди моих пациенток! Они скорей согласятся отрезать от себя сколько и где угодно. И все же, дорогуша, с пропорциями у нас не получается. Эта дамочка ниже вас, как минимум, сантиметров на двадцать.

— Значит, вам придется укоротить мне ноги, — сказала она. — Я знаю, это делают.

Он ответил не сразу.

— Больше семи сантиметров бедренной кости никто никогда не убирал. Собственно кость убрать — дело нехитрое: отпилил, и готово. Но мышцы, сухожилия, артерии — все нужно соответственно подтянуть или укоротить. Это совсем не просто и не совсем безопасно.

— Ответственность я беру на себя, — сказала Руфь. — Вы же ставите людям новое сердце, почки, печень, что угодно; а я всего только и прошу: убрать то, что мне не нужно.

— Но не столько же!

— Современная хирургия год от года все более совершенствуется технически. Уже есть микрохирургия, криохирургия, лазеры. Вы же можете все это использовать?

— Тело есть тело, — сказал мистер Чингиз, — и после любого хирургического вмешательства на нем остаются шрамы. Бывает, что и келоидные, от которых вся кожа вокруг безобразно стягивается, сморщивается. Жуткая картина! И если такое случается, мы бессильны. Короче говоря, мы не сможем уменьшить вам бедро больше, чем на семь сантиметров. Спорить тут бессмысленно.

— Тогда уберите еще кусок голени.

— Этого никто никогда не делал.

— Значит, вы будете первый. А то, хотите, пожертвуем несколькими позвонками?

— Нет!! — В его голосе звучал, неподдельный ужас.

Она снисходительно улыбнулась. Она уже поняла, что победа за ней. И он тоже это понял. Но отважился на последний отчаянный рывок.

— Есть еще одна особенность, с которой нередко сталкивается наш брат, — сказал он. — С помощью косметической операции можно изменить тело, но не личность. И мало-помалу — это может показаться мистикой, но мы это наблюдаем в реальности — тело начинает меняться, подстраиваясь под внутреннюю сущность человека. А внутренняя сущность тех, у кого достаточно отваги и воли, чтобы решиться на косметическую операцию, может быть прекрасной и замечательной, но не красивой в общепринятом смысле. Вы же просите, чтобы вас сделали красивой — простите за прямоту, шаблонно красивой.

Он и так зашел слишком далеко. И не стал продолжать.

— Моя внутренняя сущность обладает исключительной способностью к адаптации, — заметила Руфь. — Я перепробовала всевозможные способы приспособиться к телу, данному мне природой, и к миру, в котором мне суждено было появиться на свет, — и потерпела поражение. Революционного запала во мне нет. И раз мне не дано изменить внешние обстоятельства, я изменю себя. У меня нет ни малейшего сомнения, что я удобно устроюсь в своем новом теле.

— Вам это обойдется в миллионы. Стоит ли игра свеч?

— У меня есть эти миллионы. Да, стоит.

— На это уйдут годы.

— И они у Меня есть.

— Я могу сделать так, что ваш возраст не будет заметен, но вы все равно будете его ощущать.

— Не согласна. Возраст — это то, что видно со стороны, а вовсе не то, что ты чувствуешь сам.

Он сдался. Он дал согласие взять ее к себе в клинику для, как он выразился, глобальной реновации. Ассистировать ему будет некий доктор Блэк. По мере надобности будут привлекаться и другие специалисты. Когда придет время, он с ней спишется. А пока что пусть возвращается к своей обычной жизни.

Руфь вернулась в коммуну и принялась возделывать участок земли площадью в пол-акра. Она чувствовала, как работают мышцы ее сильных ног; чувствовала, как по ее мощной спине, под мужской джинсовой рубашкой, стекает пот. Она видела жаворонка — хрупкую пичужку с переливчатым, звонким голосом, — взмывающего все выше и выше в клочке синего неба, сквозь который проникали лучи жаркого полуденного солнца. Но вот набежали низкие черные тучи, сомкнулись, закрыли просвет, и кругом сразу сделалось темно, и молния вилкой воткнулась в небо — туда, где только что звенел жаворонок.

Руфь подняла лицо навстречу крупным, тяжелым каплям, и земля под ее резиновыми сапогами мгновенно превратилась в липкую грязь, и она пошла прочь с поля, к навесу, волоча за собой тяжелый плуг.

Вскоре все женщины собрались в доме — скидывали сапоги, дождевики, было шумно и весело. Они то и дело трогали друг друга — вообще прикосновения и объятья были у них нормой поведения. Руфь почувствовала, что слабеет, что ей почти хочется стать одной из них, разделить с ними радость всеобщей приязни. Но она не могла себе этого позволить. Она была из другой стаи. И еще она знала, что едва наступит ночь, кто-то будет лить горькие слезы — в эти короткие минуты веселого оживления, избавления от трудовой грязи кто-то кого-то полюбит, а кто-то разлюбит, — и что самые красивые будут страдать меньше других, а самые некрасивые больше: здесь, как и везде.

Спустя примерно дней девять Руфь получила письмо из клиники мистера Чингиза, в котором были перечислены основные стадии предстоящих операций с указанием ориентировочной стоимости каждой. Более точный подсчет не имел особого смысла, поскольку процесс реабилитации зависит от индивидуальных особенностей пациента; к тому же, как можно было понять из письма, хирург никогда не может знать наверняка, какие сюрпризы готовит ему тело пациента, пока он в него не влезет. Сама бумага была изысканного, нежно-сиреневого цвета, а слова «Клиника Гермиона» были вытиснены золотом, и под ними шла широкая, гладкая, стерильно белая полоса. Руфи припомнилась обложка одного из романов Мэри Фишер, которая выглядела бы точно так же, если бы туда добавить этот элемент стерильности. Бумага пробуждала надежду и одновременно вселяла уверенность. В ней удивительным образом сочетались наука и романтика.

Предполагалось, что в клинике уменьшат на семь сантиметров челюсть Руфи, подправят линию бровей, поднимут линию волосяного покрова, используя пересадку кожи, сделают необходимые подтяжки и уберут кожные складки над веками. Уши будут плотнее прижаты к голове, а длина и толщина ушных раковин уменьшена.

Ей предстоит слетать самолетом к мистеру Рошу, который займется ее носом — спрямит и укоротит его, — поскольку он «лучший в мире специалист по носам». (Руфь заключила, что ее нос — это его комиссионные.)

Что касается ее тела: обвисшая кожа на руках будет подтянута, а с плеч, спины, ягодиц, бедер и живота уберут жир. Если она по-прежнему настаивает на укорачивании ног, то плечи придется несколько отвести назад, чтобы скорректировать пропорции рук и тела. Дойдя до этого места, Руфь нахмурилась.

Ей следует иметь в виду, что все перечисленные этапы займут не менее двух лет, а если ей угодно уменьшить свой рост, то все четыре. Ее телу и сознанию потребуется время, чтобы восстановить силы после столь радикальных изменений. Она должна быть готова к тому, что ее ждет некоторый дискомфорт. (Руфь прекрасно усвоила, что ощущения пациента, предшествующие операции, квалифицируются хирургами как «боль»; после операции пациент испытывает только «дискомфорт».)

Она может сама выбирать время, когда ей будет удобнее ложиться в клинику для проведения очередного этапа, но следует учитывать, что ее ожидают длительные периоды строгого постельного режима — до и после каждой операции. Более детальный график будет составлен, когда ее госпитализируют и проведут дополнительные обследования.

Отдельно прилагалась примерная поэтапная смета. Ориентировочные суммы составляли около 110 000 долларов — за лицо, 300 000 долларов — за тело и 1 000 000 долларов — за ноги. Как она, несомненно, понимает, потребуется привлекать ведущих специалистов из многих стран мира. Впрочем, не исключено, что услуги некоторых из них могли бы быть оплачены фондами содействия научным исследованиям.

«Творить историю медицины (приписал мистер Чингиз от руки в конце третьей страницы письма) — удовольствие не из дешевых. Ногами мы будем заниматься в последнюю очередь — надо дать науке хотя бы скромный шанс: пусть попробует угнаться за человеческой мечтой. А пока могу порадовать вас вот чем: недавно разработана новая техника удаления значительных участков вен с последующим «завариванием» шва при высокой температуре. Метод уже испытан на кошках и дал отличные результаты».

Руфь читала это письмо за завтраком, в одиночестве сидя за длинным, в пятнах, столом — ближе к тому концу, где горел, отражаясь в металлических ножках стульев, огонь в камине. Она рассеянно жевала «мюсли» — дежурное блюдо, которое каждое утро готовила кто-нибудь из женщин, в порядке очереди. В тот день у духовки хозяйничала рыжеволосая пигалица Сью.

— Ну как, нравится? — спросила Сью. У нее было миловидное, неулыбчивое лицо с белесыми прямыми бровками, которые сходились на переносице, словно линия, делящая на две части не только ее лицо, но и саму ее натуру.

— Объедение, — похвалила Руфь.

— То-то, — сказала Сью. — Я хочу, чтобы за эту неделю мы приучили себя обходиться не только без сахара, но и без сухофруктов. Вот ты сейчас ешь овсяные хлопья, можно сказать, в чистом виде, почти без добавок. Как видишь, все, возможно, стоит только захотеть. Постепенно мы научимся получать удовольствие от того, что нам полезно. Главное, воспитывать себя в нужном направлении.

— И то верно, — кивнула Руфь. — Зачем пить молоко, когда есть отличная колодезная вода!

— Что интересного пишут? — спросила Сью, почуяв угрозу для устоев в листочках сиреневатой бумаги, такой соблазнительной и в то же время такой изысканно стерильной.

— Да вот мать письмо прислала, — сказала Руфь. Соврала первое, что пришло в голову. И тут же вспомнила, как и в самом деле, когда-то давным-давно, с наступлением Нового года, мать садилась за письма — благодарить всех, кто прислал поздравления, — и писала она их на бледно-лиловой бумаге, пропитанной запахом сирени.

Руфь позвонила в агентство Весты Роз, и ее тут же соединили с сестрой Хопкинс. В агентстве теперь был свой коммутатор, и девушки-телефонистки, обслуживающие его, разговаривали деловито, толково и корректно.

— Дорогая! Ну, как ты там поживаешь?

— Ах, дорогая! Я так по тебе скучаю, но у меня столько дел, что, честно говоря, скучать особенно некогда.

— Чисто мужской ход мысли, — заметила Руфь. — Как наш малыш? — Она имела в виду Ольгиного больного мальчика.

— Был малыш, да вырос! А силы сколько набрал — не справиться! — счастливым голосом пожаловалась сестра Хопкинс.

— Ну-ну, сил теперь и у тебя немало, так что не прибедняйся!

— Ты права, и, знаешь, я, кажется, нашла решение проблемы. В Лукас-Хилле сейчас испытывают новый транквилизатор; через одну из наших я могу доставать препарат в нужных количествах. Для ребенка начнется новая жизнь. Я в этом уверена!

— У нас есть кто-нибудь в Гринвейзе? — Так называлась тюрьма, где отбывал срок Боббо.

— Специалистка по изотерапии и секретарша начальника тюрьмы. А что?

— Хорошо бы мне с кем-нибудь из них познакомиться.

— Я бы попробовала начать с изотерапевта, — сказала сестра Хопкинс бодро. — Ее ребенок ходит к нам в ясли. Она оставляет его очень рано — для нее сделано исключение. Способная художница, мечтает устроить выставку. Звать — Сара.

Руфь встретилась с Сарой за чашечкой кофе в тихом, малопосещаемом кафе. Ее интересовал Боббо.

— Он понемногу успокаивается, — сказала Сара, — наконец-то!

— Наконец?..

— После оглашения приговора он на время впал в довольно-таки буйное состояние. Типичная паранойя, разумеется. Всём рассказывал, что судья подкуплен. По-моему, ему самоё место в Лукас-Хилле. Грань между безумием и криминальностью так условна!

— Но в Гринвейзе все же есть преимущество: оттуда выходят, — сказала Руфь.

— Да, в конце концов выходят, — согласилась Сара. Это была темноволосая, полнолицая красавица. Кофе она пила только черный, чтобы не набрать калорий, и от датского Печенья наотрез отказалась. По Сариным наблюдениям, Боббо сейчас пребывал в несколько подавленном состоянии. Она судила по тому, какого цвета соломку он выбирает, чтобы плести корзины на занятиях по изобразительному искусству. Вопреки ее уговорам брать яркие, чистые цвета он упорно цеплялся за болото и хаки. А посетители совсем выбивают его из колеи.

— Много посетителей?

— Да навещает иногда какая-то блондиночка.

— Дети?

— Нет. Может, и к лучшему, что нет. И без того скверно: после ее визитов он сам не свой. Уставится в одну точку и так сидит целыми днями.

— Может, лучше вообще прекратить эти посещения? Написал бы ей и попросил больше не приходить. Знаете, это как дети в больнице: гораздо быстрее привыкают, когда не видят родителей.

Сара нашла, что это правильная мысль. Она обязательно донесет ее до Боббо. У нее с ним вообще-то довольно теплые отношения. Они вместе что-нибудь сочинят в четверг, на лекции по моральному обновлению личности.

— Смотри-ка! Вполне приличная, кажется, тюрьма, — сказала Руфь.

— Просто отличная! — сказала Сара. — И почему там столько самоубийств — ума не приложу!

Руфь написала ответ в клинику «Гермиона», сообщив, что согласна на их условия, но просит по возможности обеспечить ей финансовую поддержку со стороны заинтересованных научных учреждений. Никогда нельзя показывать другим, что деньги тебя не интересуют.

Она прощалась со своим телом: в прихожей, где все держали сапоги и туфли, она разделась донага и стала пристально изучать себя в зеркале — единственном на территории коммуны, которое ей удалось обнаружить. Зеркало было прислонено к стене — громадное, георгианское, в золоченой раме. Стекло темное, в точечках, и местами — там, где по нему нет-нет да и заденут тяжелым башмаком — облупленное, с тонкой трещиной от одной стороны до другой; но центральная часть еще достаточно сохранилась, чтобы давать верное отражение.

Она разглядывала это тело, имевшее так мало общего с ее подлинной сутью, и ясно сознавала, что будет рада распрощаться с ним навсегда.

— Вот это я понимаю! — сказала пигалица Сью, специалистка по приготовлению «мюсли», которая вошла, чтобы снять урожай пророщенных бобов, тут же в прихожей, на темной полке. — Здорово иногда скинуть с себя всю одежду, правда? У тебя такое роскошное, сильное тело!

— Мне, наверное, придется отсюда уехать, — сказала Руфь.

— Как? Почему?

— Я устала все время быть на людях.

— Но почему? Ты что-то скрываешь? Скажи, самой же легче будет! Мы все — твои подруги. Мы всегда придем к тебе на помощь. И нечего глядеться в зеркала! Загляни в глаза других женщин, и ты увидишь свое настоящее отражение. Что зеркало! Там видно одно лишь тело. А дух? А женская душа? Сколько раз я просила вышвырнуть это поганое зеркало отсюда, но всем вечно не до того!

— Вещь-то ценная. Антиквариат, — промолвила Руфь.

И тут Сью схватила лопату и метнула ее в зеркало — и разбила его. Осколки посыпались на пол, и там они еще немного попрыгали и позвенели — верный признак, что разбитое зеркало было из хорошего, ртутью посеребренного стекла, — и наконец замерли.

— Тогда оно нам тем более ни к чему, — сказала Сью. — Хватит делать из женщин рабов имущества, хватит навязывать им мужскую шкалу ценностей. Не позволим!

Привлеченные звоном стекла, женщины быстро собрались чуть не в полном составе — в коммуне не было телевизора, и потому любая заварушка немедленно собирала толпу зрителей, — и Сью сообщила им скандальную новость о том, что Руфь их покидает. Они были страшно обеспокоены ее дальнейшей судьбой.

— Неужели можно по собственной воле, — восклицали они, — отказаться от любви и покоя, от животворящего блага женского братства — вернее, сестринства?

Но Руфь считала, что можно, и очень даже запросто. Ее заставили заплатить 27 долларов за пользование прачечной и конфисковали все ее скудные пожитки, включая будильник и кожаные садовые перчатки — за то, что она не предупредила их заранее, — и отказались подвезти ее до станции, находившейся в трех милях отсюда. Руфь пошла пешком. Ее провожали враждебные взгляды.

30

Мэри Фишер живет в Высокой Башне и жалеет об этом. Она жалеет, что живет вообще. Она — без тени кокетства — хотела бы умереть. Она хочет слиться со звездами, с пеной морскою, хочет, чтобы костер ее жизни догорел и погас — навсегда. Даже на грани самоубийства она неисправимо романтична.

Отец Фергюсон говорит:

— Так больше продолжаться не может, это грех.

— Ты прав, — говорит Мэри Фишер. Она теперь верит в ад. Она уже там, и знает, что заслуженно. Ведь она вступила в связь со священником!

— Ты совратила меня, — говорит он.

— Да, да, ты прав, — говорит она покорно. Он укладывает свою холщовую сумку и идет проведать Элис Эплби, чьи романы успешно продаются повсюду и чье всепонимающее милое лицо смотрит с каждого книжного лотка. Любовник он пока не ахти. Так ведь и практики у него почти никакой. Возможно, Элис Эплби поможет ему проявить себя.

Мэри Фишер получает от Боббо письмо с просьбой больше его не навещать. «Наши свидания мешают мне обрести душевный покой…» Мэри Фишер кажется, что он каким-то образом узнал про Гарнеса. Эта мысль никак не идет у нее из головы. Еще одна жертва на ее совести!.. Она перестает ходить в тюрьму.

Она стоит у окна в Высокой Башне, и ей хочется прыгнуть вниз. Но разве она может себе это позволить? Она загнана в угол всем, что она лишь недавно поняла и открыла в себе, включая способность испытывать добрые чувства. Что будет с ее матерью, доживающей свой век, что будет с Энди и Николой, у которых еще все впереди? Мэри Фишер должна остаться с ними, чтобы любить их, потому что больше их любить сейчас некому, и, кто знает, быть может, не только сейчас. И какой же она подаст им пример, если сама отвергнет дарованную ей жизнь? Это как эстафетная палочка: ее нужно передать очень чисто, «грамотно», иначе эстафета будет немедленно остановлена. Да, любовь все равно ее погубит, но своим способом и в свой срок.

Мэри Фишер нездоровится. Она смотрит на себя в зеркало и видит, что волосы ее стали жидкими, лицо посерело. Она исхудала. Внизу, в деревне ее не отличишь от других таких же суетливых, стареющих тетушек, цепляющихся за жалкие остатки жизни. И ничей взгляд на ней не задерживается.

Из банка приходит бумага с уведомлением, что у нее на счете сильный перерасход. Нужно выставлять на продажу Высокую Башню. Она ничуть не жалеет об этом. Гарсиа и Джоан — другой прислуги уже нет — она говорит, что больше жалованья они не получат.

— Вы не можете так поступить, — говорит Гарсиа.

— Отчего же, могу, — говорит она, глядя ему прямо в глаза. Он отводит взгляд. Она сама удивляется, почему она не поступила так давным-давно. Чего боялась? Только и нужно было посмотреть правде в лицо, честно признать свою вину.

— Где же мы будем жить? — спрашивают дети и старая миссис Фишер. Они вдруг стали такими присмиревшими, трогательными. — И как мы будем жить?

— Как все люди, — ответила она. — В другом доме, поскромнее. На это денег хватит.

Но все приходит слишком поздно. Она устала, так устала! Успех и поражение идут рука об руку. Ее тело не упустило шанса воспользоваться ее недавним отчаянием и вышло из повиновения — машина разладилась. Безупречная основа, на которой ткался узор ее жизни, стала расползаться на глазах. И вот уже какие-то клетки в ее организме растут и множатся, как полоумные, почуяв свободу, — точно ребятня, гурьбой высыпающая на улицу после уроков.

Мэри Фишер все чаще беспокоит нудная ноющая боль в пояснице. Она идет к врачу. Тот направляет ее в больницу на обследование. Прогноз, как ему кажется, не слишком обнадеживающий.

Она ложится в больницу против воли, повторяя, как это свойственно абсолютно всем:

— Не могу я лечь в больницу! У меня просто нет такой возможности. Кто сделает за меня все, что нужно? Да они же пропадут без меня!

Мэри Фишер, сама того не сознавая, почти счастлива. Если счастье вообще существует на свете, то это — быть кому-то нужным.

Потенциальные покупатели приезжают на месте осмотреть Высокую Башню. Цены на недвижимость упали, и бензин нынче дорог. Никто не горит желанием забираться в такую глушь. Да и скала, похоже, осыпается, а ну как рухнет вся эта башня прямо в море? Чтобы такой неприятности не случилось, нужно вгрохать в это огромные суммы: все равно как если бы вы задумали обезопасить, подпереть и укрепить саму природу — всего только для того, чтобы можно было жить дальше.

31

Мистер Чингиз был влюблен в свою работу. Ему казалось, что если на свете и есть профессия, к которой нельзя придраться, то это косметическая хирургия. Если ты социальный работник, тебя всегда могут заподозрить в пособничестве системе; если обычный врач — в том, что ты продался фармацевтическим компаниям; если учитель — что ты порабощаешь неокрепшие умы; если художник — забавляешь немногих избранных; если занимаешься бизнесом, значит, способствуешь тому, чтобы неимущих мира сего продолжала давить железная пята капитализма; но косметическая хирургия вне подозрений. Уродство она превращает в красоту. Преображая человеческое тело, эту, так сказать, внешнюю оболочку души, мужчина, как представлялось мистеру Чингизу, получает едва ли не уникальную возможность прочувствовать, что значит материнство, — самому лепить, формировать, в муках производить на свет. Правда, строго говоря, муки выпадали не на его долю, а на долю его пациентов. Неважно, он все равно их чувствовал. Ничто не дается даром.

Он предвкушал, с каким удовольствием он будет возиться с Марлен Хантер. Она представлялась ему огромным свертком, который предстояло развернуть: такие свертки обычно посылают по кругу на детском дне рождения — заботливые мамаши намеренно заворачивают подарок во множество слоев мятой бумаги, чтобы неловким маленьким пальчикам легче было справиться. И вот, наконец, музыка смолкает — и глазам присутствующих открывается долгожданное сокровище! Он, как ребенок, ждал этого мига и ждал ее благодарности.

Он лично проводил мисс Хантер в ее палату. Тот же нежный сиреневатый цвет, тот же едва уловимый аромат, что она уже видела и вдыхала, держа в руках письмо из клиники. Капельницы, респираторы и сверкающие белые приборы, изобретения современной медицины, — все неприметно стояло в уголке, накрытое отутюженными простынями. За широкими окнами видна была красная пустыня; невдалеке высился отвесный утес, похожий на противотанковый эскарп. А под окнами разрослась изумительной красоты и пышности флора, какую обильное орошение порождает там, где естественные источники воды либо отсутствуют, либо труднодоступны.

— Вам здесь нравится? — спросил он.

— Моей матери понравилось бы наверняка, — ответила она.

Он подумал, что, может, не стоит трогать ее голосовые связки, оставить как есть: голос, кажущийся грубым в сочетании с монументальной комплекцией, при более стройном телосложении может восприниматься как слегка низковатый, с приятной хрипотцой, иначе говоря, сексуальный. Вообще он заметил, что именно соединение мужского и женского начал обладает наибольшей притягательной силой. Мужское по силе сексуальное желание в хрупком теле, глубокий голос на фоне сдержанных, робких жестов и так далее — словом, двойственность и изощренность, а отнюдь не естественная простота.

Мисс Хантер не выказала желания сойтись поближе с другими пациентами. Она почти все время проводила в своей палате — смотрела телевизор или перелистывала журналы.

— Вы могли бы на досуге поизучать какой-нибудь язык, — посоветовал он, начиная немного тревожиться за нее.

— Это еще зачем?

— Ну, может, вам захочется путешествовать, — сказал он, растерявшись от удивления. — Когда все будет позади. Многих наших пациентов потом тянет путешествовать. Им нравится показывать себя в новом обличье.

— Кому надо, пусть учатся говорить на моем языке, — сказала она.

— Все-таки какое-то занятие, — не отступал он. Рядом с ней он чувствовал тоскливую беспомощность: можно подумать, он призван исполнять ее желания, а не руководить ими. — В нашем деле ожидания неизбежны, часто длительные. Не говоря уже о том, что духовное самоусовершенствование еще никому не повредило.

— Я здесь для того, чтобы усовершенствовать свое тело, — ответила она. — С духовной сферой у меня и так все в порядке.

Он был ее Пигмалион, но она не желала признать свою зависимость от него, восхищаться им или хотя бы испытывать признательность. Он привык к обожанию женщин, им сотворенных. Благоговейное «ах!..» шелестело по коридорам вслед его шагам, куда бы он ни направлялся: одну проведать, другую благословить, еще кого-то пособлазнять будущим, вместе посокрушаться о прошлом, при этом он ни на минуту не забывал о своей летящей походке и о своем имидже в целом. Но мисс Хантер не желала присоединяться к хору его воздыхательниц. Ничего, всему свое время.

Он начал с ее лица. Слегка уплотнил ткань под глазами и подтянул подбровье, так что белок теперь больше проглядывал сверху, над радужной оболочкой, а не снизу, и от этого глаза вдруг стали распахнутые, искренние и наивные — и огромные в сравнении с ее небольшой головой. Эти глаза завораживали, как завораживают глаза котенка или, правильнее сказать, любого детеныша, даже крокодильего.

Ассистент мистера Чингиза, молодой доктор Джозеф Блэк — такой отчаянный смельчак на бейсбольном поле и дотошный педант у операционного стола, — с интересом всматривался в лицо, которое мисс Хантер желала обрести взамен нынешнего. В луче проектора на стене операционной перед ними красовалась увеличенная фотография Мэри Фишер, одна из тех, что вручила им Руфь.

— По-моему, я уже где-то видел это лицо, — сказал доктор Блэк. И вспомнил — где же как не на обложке книги в их больничной библиотеке. Вообще-то пациенты книг не читали — ну, еще журналы полистать, это да, поворчать, что дают старые номера, а им нужны свежие. Редко-редко кто осилит романчик или триллер. Но им нравилось, чтобы в библиотеке были книги, иначе они чувствовали себя обделенными. Все без исключения были убеждены, что в душе они заядлые читатели и только из-за стрессовой ситуации вынуждены временно отдохнуть от чтения.

Когда глаза мисс Хантер зажили, ей сломали скулы и несколько их расплющили; а когда синяк стал понемногу проходить, укоротили челюсть и изменили ее форму. Потом взяли полоску кожи из области крестца и пересадили вдоль линии волос, — отодвинув ее назад и создав тем самым красивый, чистый лоб. Кожу под подбородком подтянули наверх, натянули на щеки и, сделав надрезы, лишнее убрали. Мелкие морщины вокруг рта и носа заполнили силиконом, а лопнувшие кровеносные сосуды обработали лазером. Заодно ей сняли все родинки, волоски, в общем, все ненужное, и в довершение слегка приподняли уголки рта, придав ее лицу радостно-выжидательное выражение.

Один за другим в десны, подготовленные мистером Фиртом, ей имплантировали новые зубы: при этом метод был выбран самый трудоемкий и болезненный, прибегали к нему крайне редко. Зубной техник, у которого в качестве образца имелась лишь фотография Мэри Фишер, установил, что ее зубы не идеально ровные, но легкая неправильность лишь усиливает очарование. Чересчур крепкие, ровные зубы у женщины могут и напугать: обладательница таких зубов скорее укусит, чем соблазнит.

Теперь на прелестном личике мисс Хантер совсем уж нелепо торчал большой, крючковатый, страшный нос. Голова по сравнению с телом казалась непропорционально маленькой. Как и следовало ожидать.

Мисс Хантер выписывала чеки каждый месяц, без напоминаний, и собственноручно проставляла требуемую цифру, даже ни разу не поморщилась, хотя бывали дни, когда малейшее усилие причиняло ей нестерпимую боль. Тем самым она словно подчеркивала, что их отношения строятся на трезвой основе взаиморасчетов, и ожидать от нее восторгов по поводу сотворчества и. содружества с врачом-единомышленником не приходится. Мистер Чингиз был уязвлен.

Она добровольно вызвалась слетать к себе домой, чтобы привести в порядок нос. Мистер Рош предлагал ей остаться на месте — тогда он бы сам к ней прилетел, но она сказала, что у нее так или иначе дома есть кое-какие дела. Она отправилась в путешествие на носилках, в сопровождении больничных санитарок.

Чуть позже мистер Чингиз узнал от них, что, несмотря на сильные боли, она связалась с агентами и поручила им приобрести для нее какую-то недвижимость — полуразвалившийся маяк на краю скалы, вдали от всех и вся.

— Очень надеюсь, — отозвался на это доктор Блэк, — что она не собирается хоронить себя заживо. Это после всего-то!

— Она будет делать то, что ей заблагорассудится, — сказал мистер Чингиз. — И всего добьется. Она не такая, как все.

Они оба были немножко влюблены в нее. (Они уже признались в этом друг другу.) Теперь они не могли дождаться ее возвращения. Им почему-то не верилось, что мистер Рош окажется на высоте; они опасались, как бы он не воспользовался своим положением — положением, которым, случается, злоупотребляют врачи-мужчины по отношению к целиком и полностью зависящим от них пациенткам; женщины утверждают, что такое случается сплошь и рядом. Они оба слыхали подобные истории, и не раз. Само собой разумеется, к ним лично это не могло иметь никакого отношения. Жена доктора Блэка, маленького роста, невзрачная, занималась сбором средств для спасения исчезающих видов животного мира — энергии и решительности ей было не занимать. Так что доктор, как он сам объяснил мистеру Чингизу, никакой власти над ней не имел: к животным у нее сочувствия было куда больше, чем к людям. Немой укор в глазах ее песика-корги действовал на нее сильнее, чем укоризненные взгляды супруга. Там, откуда она родом, на мужей цена — пенни за пару; их там меняют как перчатки, благо выбор богатый. Мистер Чингиз, разумеется, вообще не был женат. По его собственным словам, причина заключалась в том, что он всегда знал: рано или поздно он не сможет устоять перед искушением сделать свою жену более совершенной физически, а едва совершенство будет достигнуто, он потеряет к ней всякий интерес. С женщиной хорошо, пока длится путешествие. В конце пути наступает охлаждение.

Они разговаривали, стоя перед объемной, в натуральную величину моделью мисс Хантер, отлитой из новейшего прозрачного материала под Названием «флексивоск» и пронизанной полиэтиленовыми трубками, которые имитировали сухожилия, кровеносные сосуды и кости; они вертели ее так и этак — тут кусочек отщипнут, там добавят, — доводя свое творение до совершенства. Они склонялись к мысли, что, пожалуй, придется изменить положение почек — поместить одну над другой, а не на одном уровне, как обычно. Сделать это довольно легко. Главное, чтобы все рабочие органы были должным образом подсоединены — их конкретное положение внутри тела ни на что не влияет.

Марлен Хантер вернулась обратно в пустыню — все еще на носилках, но с прелестным чуть вздернутым носиком и изящно вырезанными ноздрями. Лицо — сплошной синяк, и вокруг глаз черные провалы, но уже сейчас можно было смело сказать, что она чудо как хороша.

— Как вы думаете, она у нас получилась не слишком обыкновенная? — беспокоился доктор Блэк.

— Если вы на протяжении всей предыдущей жизни были чересчур необыкновенны, — рассуждал в ответ мистер Чингиз, — то почувствовать себя для разнообразия обыкновенной должно быть очень приятно.

— Но мы же не хотим, чтобы она была похожа на всех остальных наших пациенток?

— А почему, собственно, нет? — произнес мистер Чингиз, считавший себя очень проницательным. — В конце концов, она сама этого хочет; она всю жизнь только об этом и мечтала — быть, как все.

В том же июне они взялись за ее корпус. Сточили и сузили лопатки. Значительно уменьшили обе груди. Убрали лишнее мясо в верхней части рук, а обвисшую кожу подтянули к подмышкам. Разжижили и удалили жир из «вдовьего горба» у основания шеи. Затем пошли ниже. Подтянули мышцы живота, укрепили ягодицы. Ее почки в конце концов остались на своих местах, слишком близко к поверхности, но ее жизненно важные системы и так находились в угрожающем состоянии — пульс то замедлялся, того и гляди остановится, то вдруг бился с бешеной частотой, причем такая картина наблюдалась даже в периоды между операциями. Ее менструальный цикл приходилось все время стимулировать гормональной подпиткой. Короче говоря, общее мнение мистера Чингиза и доктора Блэка сводилось к тому, что чем меньше ее тело будет подвергаться полостным операциям, тем лучше. Это соображение перевесило страх, что лишенные жировой прослойки и потому слабо защищенные от возможных ударов почки в будущем могут представлять угрозу ее здоровью. В конце концов, если у нее после всего этого будет охота оперироваться, почки ей переставят в любой момент.

Мистер Чингиз подтянул мышцы влагалища мисс Хантер, а клитор чуточку передвинул назад, чтобы расширить границы сексуальной восприимчивости пациентки. Это привело доктора Блэка в некоторое смущение.

— По-моему, это уже вторжение в природное естество! — волновался он.

— Никакого природного естества не существует, — сказал мистер Чингиз. — И неприкосновенного тоже ничего не существует, все можно исправлять и все менять, и, как правило, это только на пользу.

Мисс Хантер требовались все большие и большие дозы героина, чтобы заглушить боль. Ее тело пристрастилось к наркотику, но зато она сохраняла присутствие духа и ее организм продолжал вырабатывать необходимые гормоны. А от наркотика ее отучат позднее, всему свое время. Пока же все поражались ее феноменальной воле и желанию скорее выздороветь.

Только однажды она дрогнула, в тот день, когда получила письмо из дома, — событие само по себе необычное. Она заплакала. Она лежала ничком на кровати, и глаза ее были пусты, и руки безжизненны; впечатление усиливалось благодаря тому, что кисти были почти полностью скрыты бинтами: незадолго до этого мистер Чингиз сделал серию тончайших надрезов между пальцами, чтобы посильнее натянуть кожу на тыльной стороне ладоней.

— Что случилось? — спросил он.

— У одной моей знакомой обнаружили рак, — ответила она. — Сейчас она в больнице, умирает.

— Хорошая знакомая?

— Я встретила ее на одной вечеринке, потом мы вместе ехали в машине домой. И еще раз я была у нее на ужине. Это все.

— Видимо она сумела произвести на вас сильное впечатление, если вы так расстроены.

— О, да! Сумела.

Он сказал, что если мисс Хантер желает, она может съездить домой, повидаться с умирающей подругой. Тем более что ее тело нуждается в передышке, как можно более длительной, прежде чем они займутся ногами. Если, конечно, благоразумие и осторожность наконец не возобладали и мисс Хантер не изменила своих намерений; может, она все-таки согласится оставить ноги как есть и удовлетворится своей нынешней внешностью? Что плохого в пропорциях античной статуи?

Но мисс Хантер сказала, что не может тратить свое время и жизнь на больничные визиты и что ногами следует заняться немедленно, поскольку, как выяснилось, времени у нее меньше, чем она предполагала; И, кстати, укорачивать придется не только ноги, но и руки. Сходство с гориллой ее не прельщает.

Если говорить по существу, длину руки уменьшить несравненно проще, чем ноги. Вес тела на руки не ложится. Просто этого еще никто не делал.

— Припугните ее ценой! — советовал доктор Блэк. — Объясните ей, что игра не стоит свеч.

Но деньги совершенно не беспокоили мисс Хантер. Они были для нее не более чем средством к достижению цели — она их презирала. Это не помешало ей распорядиться ими весьма удачно, хотя на первый взгляд довольно рискованно. В Нью-Йорке у нее был брокер, с которым она поддерживала регулярную связь по телефону: она по-крупному играла на бирже. Одна из девушек-телефонисток, обслуживающих коммутатор в клинике, подслушала их разговор и вложила все свои сбережения (несколько жалких сотен долларов) в те же акции, что и мисс Хантер; теперь у нее был солидный портфель инвестиций и сотни тысяч на счете.

Мисс Хантер, как и многие, кто достиг богатства, но рожден был в нищете, разделяла уверенность, что чем больше денег ты тратишь, тем больше тебе за это причитается. Мистер Чингиз и доктор Блэк вызывали для нее специалистов со всех концов света, и мисс Хантер без звука оплачивала все расходы. И чем крупнее был чек, тем с большим удовольствием она его выписывала.

Она становилась все более популярной личностью в клинике. Нянечки и медперсонал восхищались ее мужеством — и ее красотой. Она была обворожительна. На ее лице, постепенно проступавшем из синяков и отеков, было запечатлено выражение милой приветливости. Ее глаза дивно блестели, длинные ресницы (пересаженные откуда-то из другого места) смягчали проявление на ее лице любой слишком сильной эмоции, а голос — низкий, с приятной хрипотцой, — был на редкость выразителен. Все, мужчины и женщины — но в особенности мужчины — слетались к ней по первому ее зову.

Доктор Блэк, не без тайного умысла, пригласил мисс Хантер принять участие в ужине, который устраивался у него дома накануне операции на руках. Его жена рассматривала этот ужин как мероприятие по сбору средств в интересах ее общественной деятельности. Доктор Блэк и мистер Чингиз надеялись, что их пациентка произведет настоящий фурор и тогда наконец успокоится.

— Но я совсем не гожусь для светских сборищ, — стала отнекиваться она. — Никогда не знаю, кому что говорить.

— Бог ты мой, — сказал доктор Блэк. — С такой внешностью вообще не нужно говорить! Достаточно просто присутствовать.

И все-таки она не соглашалась. Тогда ей позвонила миссис Блэк.

— Вы просто обязаны прийти! — заявила она. — Выход в свет — это как раз то, что нужно для поддержания духа. К тому же у нашего вечера благородные цели — спасение белых медведей. Люди почему-то думают, что крупные животные не нуждаются в защите, тогда как в действительности все наоборот. Впрочем, кому и знать, как не вам! Муж столько мне о вас рассказывал.

Некоторое время в трубке молчали. Потом мисс Хантер сказала:

— С превеликим удовольствием, миссис Блэк.

Прическу мисс Хантер делали несколько часов. И вот теперь ее завитые и уложенные по последней моде волосы ниспадали золотой пенящейся волной, кое-где дополнительно украшенной локоном или завитком, чтобы прикрывать неприглядность шрамов. Кстати, от бесчисленных швов у нее на теле осталась лишь паутина тоненьких белых черточек. Она изумительно быстро шла на поправку — это отмечали и врачи, и сестры, — словно ее разъятая плоть не чаяла вновь сомкнуться, соединиться уже по-новому. А ведь известно, что у тех, кто перенес косметическую операцию, ткани, срастаясь, как бы стремятся воспроизвести прежнюю модель, отчего образуются грубые рубцы — свидетельство попытки организма повернуть вспять, к тому, что было прежде, отвергая новый вариант. Красный ободок вокруг глаз у нее почти пропал, теперь его едва можно было заметить. Двигалась она пока еще с осторожностью, говорила с расстановкой; от нее исходило удивительное ощущение новорожденности.

— Она сейчас как Афродита, — говорил жене доктор Блэк, — вышедшая из пены морской. Это такое очарование!

Миссис Блэк не переставала удивляться, до чего все-таки мужчины впечатлительны — даже врачи! Нет, в самом деле, чем они отличаются от продюсеров шоу-бизнеса, восторженно разевающих рот при виде поп-звезды, которую они сами же и сотворили? Поглощенная этими мыслями, она одновременно участвовала в сложных манипуляциях, целью которых было втащить в сад огромную клетку: в клетке лежал накачанный транквилизаторами, внушительных размеров и дружелюбного вида белый медведь, живой символ Общества спасения медведей, взятый напрокат в Северных территориях.

Мисс Хантер запаздывала. Молодой шофер-калифорниец, отряженный за нею в бледно-сиреневом больничном лимузине, повез ее окружной живописной дорогой, чтобы она могла насладиться красотами здешней природы. Мистер Чингиз, слегка взревновав и к тому же опасаясь, что интимные части тела пациентки еще не полностью восстановились после операции, переусердствовал с шампанским и привел в смущение остальных гостей — в основном представителей медицинских кругов. В этих местах было сосредоточено множество частных клиник. Земля стоила дешево, и ландшафт радовал глаз.

— Я ее Пигмалион! — кричал он. — Я создал ее! А она холодна, как лед — как лед! Где та Афродита, которая вдохнет в нее жизнь?

Он обвел глазами почтенное собрание в надежде увидеть ту, что была бы еще прекраснее, чем его собственное творение, но никого, достойного внимания, обнаружить не удалось — один только белый медведь бесформенной тушей громоздился в кухне. Он сделал миссис Блэк строгое замечание за то, что зверя выпустили из клетки, но миссис Блэк большой беды в том не видела.

— Все зло от человека, — сказала миссис Блэк запальчиво. — Не тронь зверя, и он тебя тоже не тронет.

Мисс Хантер и медведь были задуманы как два главных номера программы, а между тем мисс Хантер все не появлялась. Наслушавшись мужниных рассказов о клинике, миссис Блэк приготовилась увидеть этакого франкенштейновского монстра в юбке, с кусками скальпа, скрепленными железными болтами. У миссис Блэк даже вошло в привычку называть мужа Франкенштейном, приветствуя его утром за завтраком или укладываясь с ним вечером в кровать: «Спокойной ночи, Франкенштейн». Они поженились, подхваченные вихрем идеализма, каждый своим: она была одержима идеей спасти дикую природу планеты, он — избавить человечество от болезней. Теперь они жили в доме с сиреневыми занавесками на огромных, во всю стену окнах с видом на пустыню, и он изо дня в день совершал над природой насилие, вместо того, чтобы гармонично в ней существовать; и дети их, ничем не отличаясь от других, ели говядину и свинину; и весь мир, и люди, и животные, катился в тартарары.

Мисс Хантер наконец прибыла. Все головы разом повернулись ей навстречу. Миссис Блэк выступила вперед поприветствовать гостью. Та была одета в платье из золотой парчи — туалет, который показался верхом безвкусицы хозяйке дома, предпочитавшей появляться в дорогих, сшитых на заказ джинсах и батистовых блузках; платье плотно обнимало грудь и талию, а от бедер пышными складками, опускалось почти до пола, позволяя разглядеть только туфли весьма внушительного размера. Коротенькое меховое болеро и одна-другая золотые ленточки на плечах искусно прикрывали шрамы, но догадаться об этом, честно признала миссис Блэк, могли разве только те, кто был посвящен в ее тайну. Миссис Блэк показалось, что она видит перед собой ожившую иллюстрацию из какого-то старого выпуска «Эсквайра», самого модного журнала ее юности: несбыточная мужская фантазия, ставшая явью.

Мисс Хантер сказала, что ее познабливает, и она пока не будет снимать мех. У нее был приятный низковатый голос. Груди ее, довольно широко расставленные, посередине разделялись ложбинкой, и те, кто был ростом пониже, волей-неволей упирались туда глазами. Мужчины пялились на нее, обступая со всех сторон, и снова пялились, а кто посмелее, пытался увлечь ее в сторонку и назначить свидание, но она отказывалась, очень мило объясняя, что временно «изъята из обращения», и просила их не обижаться на нее и не ревновать. Легко сказать!..

Миссис Блэк заявила доктору Блэку:

— Это форменное издевательство над женщинами.

Самое смешное, что в ней нет ничего особенного, кроме роста — и того, как я понимаю, скоро не будет. Нет, ни ты, ни все твои приятели — вы не врачи. Обрезали человека со всех сторон и довольны.

— Мы только выполняли ее желание, — защищался доктор Блэк.

— Думаю, — сказала миссис Блэк, — она рассуждала примерно так: не можешь одолеть всех — стань как все.

— Давай прекратим этот разговор, — сказал доктор Блэк с явным неудовольствием. — На твоих глазах вершится живая история медицины, но тебя ведь ничем не проймешь. Не понимаю, зачем надо было выпускать медведя из клетки!

— Не тронь медведя, — провозгласила миссис Блэк, — и он тебя тоже не тронет.

Мистер Чингиз поворачивал перед собой мисс Хантер, как ваятель, придирчиво оглядывающий свое новое творение. Он остался доволен: ее глаза лучились и сверкали, губы влажно блестели. Вот она подняла бокал с шампанским, отпила, смакуя. Он знал, что челюсть у нее пока еще болит при малейшем движении, но она слишком горда и слишком своенравна и поэтому будет скрывать свою боль. Только иногда, словно по привычке, она негромко вздыхала: полувздох-полустон, вдох и выдох, — слабый звук, похожий на тот, который удрученная горем женщина издает в объятиях возлюбленного; в нем слышались мука и избавление, отзвук страшного прошлого и предчувствие греховного будущего.

Широкие окна были распахнуты настежь; занавески колыхались в душном ночном воздухе. Он любил ее. Он знал, что никогда не дождется ее благодарности. И уже смирился с этим. Он создал ее, как мать создает дитя — сознавая, что это будет не копия ее самой, но самостоятельный человек, со своими мыслями и чувствами. А всякий нормальный, правильно взращенный ребенок всегда достаточно безразличен к родителю.

— Вам нужно выйти за меня замуж, — сказал он ей. — Мы должны завести детей.

— Зачем мне дети? — возразила она. — Меня интересует только настоящее, до будущего мне дела нет.

Доктор Блэк, услыхав, как мистер Чингиз предлагает их подопечной руку и сердце, возмутился бессовестным поведением коллеги, который коварно, хотя и без видимого успеха, использовал свое преимущество — свой холостяцкий статус. Оскорбленный в лучших чувствах, он попытался как следует врезать мистеру Чингизу, но промахнулся и только сшиб с него очки, а сам упал на блюдо с вегетарианским салатом из зеленого горошка под густым соусом карри с орехами. Раздался грохот падающих бутылок и звон бьющихся бокалов, и кто-то из гостей, испуганно отскочив в сторону, наступил на очки мистера Чингиза и раздавил их в лепешку.

Шум и звон достигли слуха белого медведя и вывели его из ступора. Он встал на ноги и для начала ознакомился с содержимым кухонного шкафа, перевернув там все вверх дном и вывалив на пол все запасы муки и риса. Он еще немного пошарил вокруг, а потом привалился к наружной двери, ведущей в сад позади дома. Под его тяжестью дверь открылась, и он кубарем выкатился в ночную тьму, не обратив, как ни странно, никакого внимания на гостеприимно распахнутую дверь родной клетки, при виде которой всякое нормальное животное должно было бы радостно запрыгнуть внутрь, не чая поскорей оказаться дома.

Гости испуганно заметались и завизжали.

— Он никого не тронет! — пыталась перекричать всех миссис Блэк, но кто-то тем не менее настоял, чтобы вызвали полицию. Этот кто-то был человек армейский, из воинской части, расположенной по другую сторону эскарпа, где обширные участки пустыни использовались в военных целях, в частности, как ракетные полигоны — здесь, несомненно, крылась одна из причин, почему цены на землю в этих местах были такими доступными. Иногда странное зарево вдруг разливалось по небу, даже средь бела дня, — тут всякому становилось не по себе, не говоря уже о слабонервных.

Прибывшие полицейские изъявили готовность немедленно начать поиски сбежавшего зверя, который, как они заверили, при обнаружении будет застрелен на месте. За время своего турне по Соединенным Штатам, сообщили они миссис Блэк и всем ее гостям, он задрал четырех собак и покалечил двоих детей (по счастью, не смертельно) и попортил имущества на четверть миллиона долларов.

Миссис Блэк, намечавшая провести сбор пожертвований в самом конце вечера, поняла, что теперь об этом можно забыть и что вообще весь этот светский прием — против которого ее душа восставала изначально — с треском провалился. Гости один за другим уже потянулись к выходу и, судя по тому, как они сверхлюбезно прощались с хозяевами, завтра о происшедшем будет с хохотом говорить вся округа. Только мисс Хантер, разумеется, уходить не спешила.

— Ну, теперь-то вы довольны? Убедились наконец? — говорил доктор Блэк этой белокурой, жеманной куколке на длинных ходулях. — Из-за вас дерутся солидные мужчины. Не трогайте вы свои ноги, оставьте все как есть! Вы и так хороши, вы пользуетесь успехом, вы можете прийти в компанию и всех взбудоражить. Вы девушка из рекламной сказки — мечта лысеющего бизнесмена. Убрать лишнее с бедер, сделать постройнее икры — это пожалуйста. Только не надо трогать кости! Одумайтесь, пока не поздно! Заплатим специалистам отступного и дело с концом. Поймите же, вы рискуете — жизнью рискуете!

Мисс Хантер посмотрела на доктора Блэка и покачала головой.

— Ах вы, негодник! — сказала она, в точности как говаривала Мэри Фишер, когда-то очень давно. — Зачем вы разбили очки мистера Чингиза?

— У него есть другие, — оправдывался доктор Блэк, чуть не плача, и мисс Хантер, под носом у миссис Блэк, увлекла его на балкон, и там они сидели, обнявшись, будто никакой миссис Блэк не существовало в природе, и звезды в черном бархате неба горели как фонари. Именно так, в былые дни, повела бы себя Мэри Фишер.

Миссис Блэк, перемывая в кухне бокалы, твердо решила никогда, никогда в жизни не устраивать больше званых вечеров, более того, развестись с мужем и в следующий раз выйти замуж за человека, который, по крайней мере, не будет лицемерить, — может, даже за военного, в общем, за кого-нибудь, кто понимает, насколько отраднее просто вступить в бой и умереть за общее дело во имя великой идеи, чем всю жизнь влачить существование мелкого шкурника и обывателя. Между тем доктор Блэк повез мисс Хантер назад в клинику, напоследок отчитав миссис Блэк за непростительное хамство, которое та проявила в адрес его гостьи.

32

В Высокой Башне пусто и тихо, только ветер, шелестя, проносится по лестницам, вверх-вниз там, где раньше красовалась большая парадная дверь, сейчас была пустота. В эту дверь не так давно постучала Руфь, и в ответ залаяли доберманы, и предатель Гарсиа впустил ее в дом, и это было начало конца. Ветер свободно вырывается наружу через разбитое окно — может, даже не одно. Наверное, какой-нибудь перекупщик ехал мимо и прихватил с собой антикварную дверь, а вездесущие мальчишки кидали в окна камни для потехи. Покинутые дома у всех вызывают недобрые чувства. И правильно. В них чудится приговор всем надеждам и чаяниям. Рушатся стены — рушатся нравы, и наоборот. Никто не верит табличке «Продано», налепленной поверх щита с надписью «Продается». Башня торчит теперь на самом краю скалы, а скала осыпается. То ли скала незаметно отодвинулась назад, от моря, то ли башня подалась вперед, навстречу ему. Смотреть и то жутко.

Какое-то время по комнатам сновали мыши, а блохи, за неимением кошки и собак, набросились на старинные ковры — они шевелились и подрагивали, будто живые. Но теперь и паразитов не стало. Слизнякам пока раздолье на каменном кухонном полу.

Наверное, раньше было лучше. Наверное, что угодно лучше — лишь бы не полный покой.

Мэри Фишер доживает в больнице свои последние дни. Волосы у нее после химиотерапии все выпали. Гарсиа и Джоан уехали, и ребенка своего увезли — теперь он здоров: на последние деньги Мэри Фишер его удалось избавить от врожденного недуга. Они уехали, чтобы отныне жить вместе с матерью Гарсиа в Испании, утешать ее в старости, благо ее сынок в лучшие времена сумел накопить да наворовать немало денежек.

Никола живет в деревне с некой Люси Баркер, учительницей физики из ее школы. Никола любит только женщин. Энди работает механиком в гараже. Хозяин взял его к себе в дом из жалости. Энди ничем не выделяется среди деревенских мальчишек: часами топчется на улице и робко бредит о жизни, иметь которую ему не суждено.

Я побывала в Высокой Башне после того, как мне переделали нос: проехала через деревню в своем «роллс-ройсе» и по чистой случайности увидела Энди у его гаража — он вынырнул из-под машины в замасленном комбинезоне. Я узнала своего сына, но ничего не почувствовала. Он больше не имеет ко мне отношения. И я специально остановилась возле дома, где живет Никола, и дождалась, когда она вышла: лоб она морщит, как Боббо, а фигурой в меня. Она ходит сутулясь и глядит исподлобья, но при этом как будто живет с миром в ладу. Никогда ей не стать дьяволицей. Моих детей смыло волной и унесло в пучину заурядности, им уже не выплыть, они вернулись туда, откуда вышли: они ничем не выделяются из толпы и, как мне кажется, вполне довольны жизнью.

Старая миссис Фишер, вынужденная обходиться собственными силами, пребывает в отличной форме, чего не скажешь о ее дочери. Наконец-то она утерла ей нос! Она живет в том квартале, где когда-то родилась, сама себя обслуживает и делает это весьма успешно. Раз в неделю она ходит навестить дочь. Колченогая, вонючая старуха, от которой в страхе разбегаются больничные сестры, она стоит над ее кроватью и качает головой, приговаривая, что эта хвороба не иначе как за грехи. Мэри Фишер улыбается и гладит морщинистую руку, когда-то баюкавшую ее саму. Старшей сестрой на отделении работает немолодая женщина, за плечами у которой супружество, и материнство, и возвращение к активной жизни, ставшее возможным благодаря агентству Весты Роз. Она симпатизирует Мэри Фишер: ей обеспечен первоклассный уход.

Боббо не приходит к Мэри Фишер, хотя сострадания ради (ведь она умирает) ему, конечно, позволили бы навещать ее, если бы он об этом попросил. Он больше не желает ни видеть, ни слышать ее. Раньше он любил ее, но любовь не получилась. Однако он почему-то винит во всем не любовь, а Мэри Фишер.

Я стою у подножья Высокой Башни и смотрю на море, Стихию, неподвластную людям; я поворачиваю голову и смотрю на сушу, на холмы и поля, людям подвластные: любуясь ими, человек как бы наполняет их новой красотой. Мэри Фишер, расставшись с этим пейзажем, добавила ему красоты. Это так, и я открыла это давно. Разве смогли бы мистер Чингиз и доктор Блэк дать мне красоту, если бы не призвали на помощь любовь?

Я отстрою Высокую Башню, вознесу ее выше, чем прежде. Я вырву пучки травы, пробивающиеся между каменными плитами под ногами. Я подопру скалу, чтобы жить на ней стало безопасно, — но мой взор будет чаще устремлен на сушу, а не в морскую даль. Я буду сидеть и смотреть, как смотрела Мэри Фишер, сидя у окна своей спальни после ночи любви с ее ненаглядным Боббо — с моим Боббо! — туда; где над холмами, и долинами, и лесами восходит солнце нового дня, и буду, как она, восхищаться, и это будет дань ее памяти и моей скорби о ней — больше я ничего не могу для нее сделать. Она женщина: под ее взглядом окружающий пейзаж стал еще лучше. Дьяволицы ничего не могут улучшить — только себя. И победа в конце концов остается за ней.

33

В тот вечер, когда медведь устроил большой переполох, Руфь вернулась под целомудренный свод больничной палаты и твердо отказалась впустить туда доктора Блэка. Миссис Блэк, пояснила Руфь, самодовольно улыбаясь, будет огорчена, если ее муж не вернется достаточно быстро.

Руфь закрыла глаза и приготовилась уснуть, согреваемая мыслью, что красивой женщине приходится чаще отвергать мужчин, чем уступать им, точнее, чем ждать, когда кто-то обратит на нее внимание. Из этого следует, рассуждала она далее, что, вероятно, лишь у некрасивой женщины есть шанс обрести по-настоящему богатый сексуальный опыт, познать всю радость секса, тогда как красивая женщина пренебрегает такой возможностью: впрочем, в своей прежней жизни Руфь имела достаточно времени для приобретения и развития подобного опыта. Она употребит себе на пользу все, что предлагает каждый из миров — и рай, и ад. Она уснула здоровым, крепким сном. И не слышала ни выкриков, ни выстрелов, а между тем полицейские наконец выследили, окружили и пристрелили разбушевавшегося медведя — на самом краю больничной территории, в живописном тенистом уголке, там, где гербициды, удобрения, инсектициды и искусственно подкачиваемая, уворованная у Колорадо вода сотворили оазис с изумрудно-зеленой пышной растительностью, там, где сделавшие подтяжку пациенты любили погреться на солнышке, подставляя меченному пятнами светилу свои синюшные, в кровоподтеках физиономии.

То была последняя ночь, когда Руфь могла рассчитывать на крепкий сон — последняя на много, много месяцев вперед. Обещанный врачами «дискомфорт» на деле означал адскую боль; все возрастающие дозы морфия и транквилизаторов притупляли сознание, но все же не до конца отключали связь между ощущением и ответной реакцией. Она и сама не хотела совершенно освободиться от боли: боль, по ее мнению, была залогом исцеления. Боль знаменовала переход от ее прежней жизни к новой. И ей нужно было мужественно вытерпеть все сейчас, чтобы потом уже больше не мучиться. Как правило, боль тащится за человеком на протяжении всей его жизни — то тут кольнет, то там заноет, и так из года в год, долго и нудно. Руфь предпочитала испить всю чашу страданий залпом и покончить с этим раз навсегда. Однако она отдавала себе отчет в том, что этот путь чреват большим риском — боль такой концентрации, силы и охвата могла ее попросту убить.

По ночам она кричала, хотя и нечасто. Все лекарства прятали от нее под замок, а на окнах установили ажурные стальные решетки. Разумеется, она, даже если бы очень захотела, и шагу не смогла бы ступить на своих забинтованных ногах, но чем черт не шутит. Тем более что она — таково было общее мнение — человек неординарный. Ноги ногами, а ну как ей вздумается пойти на руках, кто ее знает?

Однажды началось землетрясение — отвратительный гул, хруст земной коры, готовой разверзнуться по линии разлома Сан-Андреас. Это случилось на следующий день после первой операции по укорачиванию бедренной кости — системы искусственного жизнеобеспечения пришлось срочно переподключать к аварийному генератору. Все думали, она испустит дух за те несколько секунд, что для этого потребовались. Руфь успела заметить растерянные, бледные лица. Позже, когда к ней вернулся дар речи, она промолвила:

— Напрасно вы так переполошились. Божья десница мне не страшна.

— Интересно знать, почему? — удивился мистер Чингиз. — Трудно представить, что Господь к вам благоволит.

— Он вынужден считаться с дьяволом, — сказала Руфь и тут же вновь провалилась в забытье.

Мистер Чингиз умолял ее довольствоваться уменьшением на шесть сантиметров, но она наотрез отказалась.

Накануне второй операции разразилась страшная гроза, и вновь вылетели все пробки. Подобные грозы не редкость в этих местах. Среди бела дня вдруг все вокруг темнеет, и в этой странной, неестественной темноте громоздятся тяжелые тучи, прорезаемые быстрыми, острыми зигзагами молний; но на сей раз, вопреки обыкновению, гроза была «сухая», без дождя. Ни капли благодатной влаги не пролилось на землю, чтобы потом, когда все будет позади, сердце возрадовалось бы новым зеленым побегам и пьянящему воздуху — этой награде за пережитой страх.

— Всевышний гневается, — сказал мистер Чингиз, впервые чего-то испугавшись и пожалев, — что в свое время оставил акушерство — Вы преступаете Его волю. Давайте остановимся, хватит!

— Еще бы Ему не гневаться! — сказала Руфь. — Ведь я себя переделываю.

— Вернее, мы вас переделываем, — с кислой миной уточнил он. — Заново создаем, причем в самом ничтожном и абсурдном обличье из всех, какие Он сотворил. — Мистер Чингиз к этому времени уже всей душой ненавидел фотографию Мэри Фишер.

Электрики работали ночь напролет, проверяя питание насосов, переключателей и клапанов, которые должны были — пусть только временно и посменно, не в слитном единстве, как действует живая система, — имитировать функции человеческого организма.

— Единственное, что нам неподвластно, — сказал мистер Чингиз, — это так называемая «искра», неуловимая искорка жизни. Но мы постараемся что-нибудь придумать. Да, и еще, конечно, погода.

— Имейте в виду, что ноги у вас будут болеть до конца жизни, — в который раз предупредил ее мистер Чингиз. — Вам придется регулярно принимать препараты, разжижающие кровь, и все равно угроза тромба будет висеть над вами постоянно. И одному Богу известно, как поведут себя укороченные артерии, — не исключено, что начнутся мышечные спазмы. Вы сумасшедшая!

Утром того дня она как раз получила от своих консультантов финансовый отчет.

— Сумасшедшая? Да — но мультимиллионерша. И вы будете делать то, что я вам велю.

Репортеры из медицинских журналов — та их разновидность, кто не жалея сил рыщет по миру в расчете где-нибудь в операционной наткнуться на диковинную пересадку, а в лаборатории — на собаку о двух головах или мышь размером с собаку, — буквально осаждали клинику. Но Руфь сумела хорошо замести следы: им ничего не удалось о ней выяснить — ни ее национальность, ни семейное положение, ни даже возраст. Некая женщина, пожелавшая стать меньше ростом: вот все, что им было известно. Они выкрали больничную картотеку с историями болезней, но папки Mapлен Хантер там не оказалось. В печати одна за другой стали появляться статьи, порой весьма серьезные и обстоятельные, авторы которых пытались установить взаимосвязь между ростом человека, складом его характера и формированием личности; конечно, припоминали низкорослых мужчин, впоследствии выросших в генералы, и высокорослых женщин, так и оставшихся никем; рассуждали о том, что важнее — внешность или внутренний мир. Много было тут размышлений на тему, почему собаки со временем становятся похожи на своих хозяев, жены и мужья — друг на друга, приемные дети на приемных родителей. Порассуждали, порассуждали, да и бросили, потому что практической пользы от всего этого никакой не было. Интерес к предмету иссяк.

Руфь балансировала между жизнью и смертью, протяжно постанывая, покорно уступая какой-то неведомой силе. И тут пришла очередная гроза, которая словно вдохнула в нее жизненную энергию; молния попала в телевизионную антенну на крыше клиники, и на шесть часов, если не больше, прием передач прекратился. С первым ударом грома Руфь открыла глаза, и в ближайшие несколько часов ее температура упала до нормальной, артериальное давление повысилось, ритм сердца восстановился — она села на кровати и велела принести ей поесть. Доктор Блэк, разочаровавшись в образе Афродиты, выходящей из пены морской, с тех пор, как Руфь его отвергла, обозвал ее порождением Франкенштейна, чудовищем, которого только разряд молнии способен пробудить к жизни, заставить пошевелиться. Слышавшие это понимали, что под Франкенштейном он разумеет мистера Чингиза, не себя; отношения между обоими коллегами в последнее время заметно испортились.

Прошло девять месяцев, прежде чем Руфь смогла сделать первый шаг. Мистер Чингиз хотел выждать и к рукам приступить месяца через три, но она настояла на безотлагательном продолжении. Вся эта тягомотина, сказала она, порядком ей надоела.

Кое в чем она все-таки уступила и, выздоравливая, изучила французский, латынь и еще индонезийский. Она прошла курс истории мировой литературы и эстетики. То есть успела сделать массу полезных вещей — другие его пациенты часто обещали заняться тем же, когда им придется соблюдать постельный режим, но почти у всех дальше обещаний дело не шло. Кроме того, она стала виновницей одного несостоявшегося самоубийства: молоденькая сестричка-практикантка, заметив, что ее приятель-доктор надо и не надо торчит в Руфиной палате, пыталась покончить с собой.

Руфь получила из дома письмо с черной траурной каймой. Письмо было от Гарсиа. На этот раз она не плакала: она улыбалась.

— Моя подруга умерла, — возвестила она. — Да здравствует моя подруга!

Она полетела домой, чтобы присутствовать на похоронах; передвигалась она пока в основном сидя в инвалидном кресле на колесах, но каждый день делала на шаг-другой больше, чем накануне, и такими же темпами разрабатывала руки. Она потеряла чувствительность в двух пальцах на руках, и шрамы на ногах и плечах были еще заметны. Но стояла зима, и это ее не тревожило. Впрочем, при ее богатстве она могла позволить себе ездить по миру вслед за зимой, если бы ей вздумалось. Размеры она теперь имела следующие: рост — метр шестьдесят восемь, объем груди — девяносто шесть, талия — шестьдесят четыре и бедра — девяносто четыре. Инъекции кортизона, проводимые по определенной схеме, придавали ее хорошенькому личику выражение детской наивности, исключавшее саму мысль о суровых жизненных испытаниях, а волосам — пышность и шелковистый блеск.

Руфь отправилась на похороны Мэри Фишер в черном шелке и брильянтах. Она прикатила в «роллс-ройсе», из машины не выходила и за церемонией наблюдала издали, через стекло. Кладбище было у моря — ветер оставлял на стеклах мелкие капельки брызг. Слова заупокойной молитвы, произносимые священником, ветром забивались ему обратно в глотку. Несколько старых друзей и былых собратьев по перу — жалкая горстка людей — смотрели на него во все глаза, силясь расслышать хоть слово. Старая миссис Фишер, любопытная бестия, подошла вплотную к машине Руфи — выяснить, кто да что, — и, щуря подслеповатые, слезящиеся глаза, покрутила рукой, жестом показывая, что просит опустить стекло. Руфь опустила — простым нажатием кнопки.

— Я уж было подумала, что это она, — сказала старая миссис Фишер. — Очень даже в ее духе — прислать свой собственный призрак на свои же похороны! Вот ведь сучонка непутевая! Ну, да что теперь говорить, все мы из грязи вышли, в грязь и обратимся. Однако я-таки ее пережила! Знала, знала я, что так и будет. — И она, сгорбившись, поплелась навстречу ветру, к могиле дочери, и там, как показалось Руфи, заплакала.

Николы и Энди на похоронах не было. Они ведь с ней не одна плоть и кровь. И разве не Мэри Фишер лишила их отчего дома, отца-матери? А этого ни за какие деньги не купишь — хоть Мэри Фишер не скупилась, — и забыть и простить этого тоже нельзя.

А вот Боббо там был — в сопровождении конвоиров. Но без наручников, поскольку эта мера предосторожности явно не требовалась. Веки у него набрякли, волосы поседели. Он шел как во сне, словно не сознавая, что значит эта открытая могила и вообще что к чему. Он увидел Руфь, которая стояла, опершись на руку своего шофера.

— Кто вы? — спросил он.

— Твоя жена, — сказала она и распахнула навстречу ему свои молодые пленительные глаза и улыбнулась своей новой нежной улыбкой.

— Моя жена умерла, очень давно, — сказал он.

Он хотел идти дальше и уже отвернулся, но конвоиры были начеку: они взяли подозрительно оживившегося арестанта с двух сторон под локотки, и ему ничего другого не оставалось, как взглянуть на нее еще раз.

— Вы моя жена, — сказал он. — Простите. Что-то у меня с памятью, все забываю. Но мне кажется, была еще какая-то Мэри Фишер. Это случайно не вы?

— Мы здесь на похоронах Мэри Фишер, — объяснил ему один из конвоиров, терпеливо, точно ребенку. — Какая ж это Мэри Фишер?

Они извинились перед Руфью и увели теперь уже окончательно расстроенного арестанта прочь от нее. Они, не сговариваясь, подумали, что врачам надо бы применять к нему какие-то более сильные способы успокоения. Пока что его лечили от депрессии методом электрошока.

Боббо был рад, что его уводят. Внешний мир на каждом шагу подсовывал ему какое-нибудь видение, которое, дрожа и мерцая, тут же исчезало и становилось частью кошмарного бреда, а потом с той же легкостью возвращалось вновь. Тюрьма — это, по крайней мере, что-то реальное. И безопасное.

Руфь наняла хороших адвокатов, и они энергично взялись вызволять Боббо из тюрьмы. У нее мелькнула мысль возместить «присвоенные» им деньги, но затем она передумала. В совете, ведавшем освобождением под залог, ныне сидели мирные, благожелательно настроенные люди; их так же мало интересовали деньги, как саму Руфь — абстрактная добродетель. Боббо и так скоро будет на свободе.

Она наняла архитекторов и строителей, каменщиков, плотников, маляров и сантехников для работы в Высокой Башне. Инженеры-строители, укрепляя скалу, попутно сумели подправить контур бухты — таким образом, чтобы мощь прибоя не была обращена прямо на башню. Вечерние чаепития будут отныне протекать не столь драматично, зато абсолютно безопасно для жизни. Она наняла садовника-дизайнера и еще несколько подручных в помощь ему, чтобы они возродили былую красоту участка земли вокруг башни. Всем она щедро платила. Парадный вход восстановили — архитектор выискал где-то массивную церковную дверь, которая отлично подошла по размерам и по стилю. Ей удалось разыскать и вернуть назад двух доберманов — оба пса были по ее указанию кастрированы. Почтенный возраст животных тоже сказывался: собаки стали вести себя гораздо солиднее. Она написала Гарсиа и попросила его обдумать предложение вернуться на службу в Высокую Башню.

Гарсиа не замедлил с ответом и сообщил, что принимает предложение мисс Хантер. Однако он был намерен прибыть один, без семьи — жена с ребенком останутся в Испании присматривать за его престарелой матушкой.

Руфь вернулась в клинику «Гермиона», чтобы пройти курс физиотерапии и подкорректировать кое-какие косметические мелочи: вросший ноготь на ноге; лопнувшие сосудики на щеках, которые надо было повторно обработать лазером; наконец, родинки на лице, настойчиво желавшие появиться вновь.

— С чего начали, тем и закончим, — философски заметил мистер Чингиз.

Доктор Блэк написал заявление об уходе. Они с миссис Блэк решили переселиться в страны «третьего мира»: он — чтобы трудиться на благо бесправных и обездоленных представителей рода человеческого, она — на благо крокодилов.

— Если ему угодно растрачивать Божий дар на то, чтобы делать работу полуграмотной фельдшерицы, — проронил по этому поводу мистер Чингиз, — что ж, дело хозяйское.

Наконец Руфь поняла, что пришло время возвращаться в Высокую Башню. Она могла теперь свободно ходить и даже немного пробежать. Могла поднять по килограмму веса в каждой руке. Проблемы с кровообращением при помощи лекарств пока удавалось контролировать. Она была уже в состоянии обходиться без «Гермионы». Без кого бы то ни было вообще. Она станцевала с мистером Чингизом, ступая босиком по утренней росе, и так они встретили восход солнца — красный круглый шар медленно поднимался над эскарпом, — и каждый шаг отдавался в ней такой болью, словно она ступала по ножам; но она поблагодарила его за дарованную ей жизнь и объявила, что покидает его.

34

Итак, я живу в Высокой Башне, и внизу подо мной приливы сменяются отливами: луна по-прежнему ходит по кругу и земля вращается вокруг своей оси — все как раньше, но не совсем. Гарсиа теперь приходится протирать совсем другие окна — брызги отлетают в другую сторону, и он не перестает этому удивляться. Еще бы, сама природа под меня подстраивается! Я плачу ему столько же, сколько платила моя предшественница. Раньше это было непомерно много, теперь недостаточно: инфляция сильно снизила реальную стоимость денег. Но ему самому это невдомек, а я его не просвещаю. Зачем? Если хотите, чтобы слуги оставались при вас подольше, обращайтесь с ними похуже. То же, по моим наблюдениям, относится и к любовникам.

Гарсиа по ночам частенько пробирается к моей спальне, униженно стучит и шепчет под дверью слова любви. Редко-редко я впускаю его. Главное для меня, чтобы Боббо был в курсе и страдал: это единственная радость, которую я получаю от тела Гарсиа. Переспать с ним — чисто политический, а не сексуальный акт, по крайней мере для меня: для него — другое дело. До чего все-таки мужчины сентиментальны!

Боббо любит меня, несчастный, запутавшийся человек: наливает мне чай, смешивает коктейли, подает сумочку. Теперь у него есть мы обе, в одной плоти — та, которой он пренебрег, и та, которая, по большому счету, никогда не была ему нужна. Две Мэри Фишер. Его глаза потускнели, как у старика, — сказывается постоянное унижение. Конечно, с его набряклыми веками можно было бы что-то сделать; несложная косметическая операция — и он сразу помолодел бы, но для этого ему нужно попросить у меня денег. Я жду, чтобы он заговорил первый, но он молчит. Как слаб человек! Как легко он смиряется с любым поворотом судьбы — будто существует такая вещь, как судьба, а не просто жизнь, с которой надо смело вступать в единоборство.

Иногда я позволяю Боббо спать со мной. Или развлекаюсь у него на глазах со своими любовниками. Что тут начинается, не передать: весь дом бьется в истерике. Даже у собак оскорбленный вид. Я причиняю ему такую боль, какую он когда-то причинял мне, и, пожалуй, ему еще больнее. Я стараюсь сдерживать себя, но главное тут не месть, не извечный антагонизм мужчин и женщин — а только вопрос о власти, который, в сущности, и всегда стоял на "первом месте. Вся власть теперь у меня. Раньше было наоборот. Мы поменялись местами.

Уф, хорошо! Мне нравится жить. Утром я сажусь в кровати и любуюсь видом из окна. Некоторые утверждают, что я погубила пейзаж, что все эти искусственные рощи, декоративные пруды с фонтанами и рыбками и прочее его испортили, — а мне нравится! Природа привыкла своевольничать безнаказанно. Пора прибрать ее к рукам. У меня уйма друзей. Я гостеприимна и очаровательна, и на вечеринках в моем доме царит атмосфера приятного возбуждения. Кормлю я отменно. Семга, шампанское — всегда в изобилии для тех, кто это любит; лично я предпочитаю что-нибудь восточное, более экзотичное.

Я попробовала написать роман и отправила рукопись издателям Мэри Фишер. Они сразу согласились купить его и опубликовать, но я сама не захотела. Довольно того, что я убедилась: и это смогу, если надо. Писать, кстати, оказалось не так уж трудно — не такая уж она была необыкновенная.

Я все та же великанша, только мне укоротили ноги и перекроили внешность. Веселый розыгрыш с серьезными последствиями.

Примечания

1

Приходится страдать (фр.).

Content

Фэй Уэлдон
Жизнь и любовь дьяволицы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Примечания