Мёллер Канни

Поздравляю, желаю счастья!

Поздравляю

Я говорю:

— Поздравляю.

Ты, конечно же, не отвечаешь.

Просто лежишь как ни в чем не бывало.

Как будто меня здесь и нет.

Я сажусь к тебе на постель, совсем рядом — ну, посмотри же на меня!

Уголок рта дрогнул — это что, улыбка?

А как ты смеялась раньше! И все, кто слышал твой смех, взрывались хохотом.

— Привет! Это я!

— Привет, — медленно произносишь ты.

Я кладу подарок тебе на живот. Может, хоть откроешь? Это от меня. От Элли. От твоей младшей сестры, которая тебя любит. Какой бы ты ни была.

Я спешу снять оберточную бумагу, но тебе все равно.

— Лу… — я разворачиваю кофту, держу ее перед тобой. — Можешь поменять, если не нравится цвет… Или я сама поменяю… Там были и розовые…

— Красивая, — медленно произносишь ты, — спасибо.

Кладу кофту на стул, хочется просто сбежать. Ну почему моя сестра такая? Разве это она — в постели, с перевязанными запястьями — разве это Лу? Лу ни за что не стала бы резать себе вены осколками стакана, закрывшись в ванной.

Только увидев маленькие, едва заметные пятнышки крови над раковиной в ванной, я все поняла.

— Ты ведь скоро вернешься домой, да? Тебе все время звонят, спрашивают…

Ты бросаешь на меня недоверчивый взгляд.

— Кто, например?

— Микаэла…. И Карин… — неуверенно отвечаю я. Тебе, конечно же, все равно.

Да и как заставить тебя поверить, что все звонят и спрашивают, если звонили всего двое. Да и то, чтобы узнать, собираешься ли ты сдавать деньги на день рождения какому-то учителю. И стоило мне сказать Карин, что ты в психиатрической лечебнице, как она бросила трубку, даже не спросив, в каком отделении, — так что навестить тебя она, наверное, не придет.

Входит медсестра, дает тебе таблетки из красной пластмассовой баночки. Ты садишься на кровати, сосешь пилюли, как конфетки, и снова с блаженным, умиротворенным видом сползаешь на подушки.

— Сестренка, пожалуй, устала, — слышится писклявый вредный голос медсестры.

— Но у нее же день рождения, — говорю я.

Как будто это имеет значение. Свечи на торте ты сегодня задувать не будешь и в игры играть тоже, я и не жду. Мама с папой наконец-то приносят торт с семнадцатью свечками, но ты уже спишь. Мама с расстроенным видом накрывает стол в больничной столовой. Гремит тарелками. За столом появляется толстая-претолстая девочка, похожая на муми-тролля. Мама кладет ей на тарелку большой кусок торта со взбитыми сливками. Девочка проглатывает его в один присест. Жует, как бетономешалка, чавкает, смотрит с жадностью.

Наконец ты выходишь из палаты и, шаркая, приближаешься к столу, будто тебе исполнилось не семнадцать, а все сто. Садишься рядом с толстой девочкой, которой положили еще кусок. Мне с трудом удается проглотить несколько ложек — чтобы не доводить маму до слез. А ты только мотаешь головой. Разве не ты наш главный поедатель тортов, Лу?

Я-то пирожные не люблю и никогда не любила. И мама это знает.

Помнишь тот домик, который мы снимали на острове Вэрмдё несколько недель назад? Стояла жара. Надвигалась гроза.

Ты плывешь так, словно готовишься к соревнованиям. Откуда только силы берутся — в такую-то жару? Я лежу на скале, еле дыша, отмахиваясь от слепней. Если мухи кусаются — точно будет гроза. Ты обещала маме не заплывать далеко — туда, где ходят корабли, — но вот, не прошло и ста часов, как ты возвращаешься в залив.

Поднимаешься по скале, с трудом переводя дыхание, и, конечно же, обрызгиваешь меня водой — ледяные капли на горячую кожу.

— Перестань, чучело! — кричу я тебе, но гнаться за тобой сил нет — а ты, наверное, только этого и хотела. Слишком жарко.

— Знаешь, что? — говоришь ты, наклоняясь ко мне.

Я подозреваю, что ты собираешься обнять меня мокрыми руками, но вместо этого ты взваливаешь меня на плечо, как мешок картошки.

— Отпусти! — пыхчу я: очень трудно дышать, когда ты прижимаешь мой живот к своему твердому плечу.

— Ну-ка, малютка, давай искупаемся, папа придет — а ты чистенькая и свеженькая! Папе не нравится, когда девчонки пахнут потом!

Она шагает по камням к краю скалы.

— Только попробуй! — кричу я. — Никогда не прощу! — я вишу вниз головой, кровь приливает к лицу.

Она сидит на краешке пирса и болтает ногами, а я отплёвываюсь, еле дыша от холода. Потом привыкаю к воде — как приятно! — и плыву в хрустальном море солнечных бликов. Сегодня у меня день рождения, пятнадцать лет. Вечером должен приехать папа.

Но папы всё нет. Он звонит, чтобы поздравить меня и сказать, что ему никак не выбраться.

— Увидимся через пару дней, — говорит он, как будто сегодня самый обычный день.

Я, конечно же, расстраиваюсь. Но не так, как Лу. Она злобно ругается и выбегает прочь. Хватает велосипед, прислоненный к стене: заднее колесо совсем спущено но она не замечает.

Есть еще один велосипед, но она не зовет меня с собой.

Хоть это и день моего рождения.

Ночью я проснулась от звука маминого голоса. Сначала я подумала, что она отчитывает Лу, но потом увидела, что та спит в кровати рядом со мной.

Мама говорила по телефону. Упреки. Длинная цепочка смачных упреков.

А потом — абсолютная тишина.

И удар.

Как будто мама опрокинула телефонную тумбочку.

Когда я вышла из дома, она сидела на крыльце и курила. Рядом — бокал коньяка. Может быть, она не слышала, как я подошла, а может быть, ей было все равно. Ей уже давно ни до чего нет дела.

Как давно?

Да, пожалуй, уже год.

— Наконец-то он решился, — произносит она, гася окурок.

— Вот как, — отвечаю я. Как бы напомнить ей, что у меня всё еще день рождения? Что неплохо бы и отметить…

— Ну и пусть уходит, — продолжает она, — наконец-то я заживу по-настоящему.

Я беру бокал и допиваю остатки коньяка.

— За мой день рождения, поздравляю! — говорю я, и прыщик на подбородке щиплет от коньяка.

Между нами холодная стена.

— Он хочет развестись, — говорит мама в ночную пустоту. — У него есть другая. Я уверена, пусть он и не признается. Ему на нас наплевать.

— Вовсе нет! — во мне все закипает. — Вы не любите друг друга, но ему не наплевать на нас! Ни на меня, ни на Лу!

— А на твой день рождения он приехал? Или это я что-то перепутала?

— Придержи язык, ведьма! Вот теперь-то я понимаю папу!

Она усадила меня на лестницу и прижала к себе. Я размазывала по шее слезы вперемешку с соплями. Ее слезы и ее сопли. Сложно сказать, чего больше. Через минуту я высвободилась.

— Пора взрослеть, мама. Хватит цепляться за других.

Она взглянула на меня опухшими глазами — прямо скажем, не красавица. Но я-то знаю, какой красивой она бывает. При других обстоятельствах.

Уборка в ванной

Спустя три недели, в последний день каникул, мы стали прибираться в ванной.

Тогда все и произошло. Как ты могла, Лу?

Я принесла из кухни все, что было нужно для уборки: ведро, жидкое мыло, щетку, резиновые перчатки. Мои руки не переносят чистящих средств, даже жидкое мыло не переносят, хотя это натуральный продукт. Уж натуральные-то продукты можно было бы и потерпеть: разве я сама не натуральный продукт?

Назавтра все должно было начаться с чистого листа. Мой первый семестр в старших классах, и мы снова в одной школе — Лу и я. Давно мы не ходили в школу вместе, мне так этого не хватало!

Сидеть рядом в метро, ничего не говорить — ведь и так хорошо.

Мы решили отпраздновать это, прибравшись в ванной.

На маму мы больше не рассчитывали. Нам, конечно, было жаль ее, но зачем ходить с таким видом, будто ты первый в мире человек, которого бросили?

Ты защищала маму, Лу. Стоило мне сказать, что я понимаю, почему папа сбежал, как ты вставала на ее сторону.

— Она зануда, у нее такой узкий взгляд на вещи!

— А ты? — слышалось твое презрительное фырканье. — Что ты такого великого сделала?

Я не находила что ответить. Ничего особенного я для окружающих не сделала. Разве что с Рождеством поздравляла.

— Ты только и делаешь, что выгораживаешь папу, — продолжала Лу, — а папа — проклятый эгоист! Удалось найти себе новую девицу — вот и сбежал от нас! Не впервой.

Мы и раньше спорили об этом: о папиной бесхарактерности и о том, не по его ли вине мама стала такой занудой.

В конце концов, мы решили устроить уборку. Мы, конечно, не надеялись спасти таким образом брак наших родителей, но, как настоящие эгоистки, стремились создать уют в собственном доме: нельзя же превращать квартиру в помойку.

Кажется, именно мне пришло в голову снять мерзкую занавеску в душевой. Ты затолкала коврик в стиральную машину, а еще мы решили постирать все махровые полотенца — не осталось ни одного чистого.

Я вспомнила, как однажды, когда мне было шесть лет, я решила перекрасить гостиную. В кладовке, где хранились велосипеды, нашлась банка отличной огненно-красной краски. Вот это сюрприз, то-то все обрадуются! В гостиной семьи Борг начнется новая яркая жизнь.

Вскоре гостиная была краснее красного. Не только стены, но и пол, и даже диван приобрели дивный алый оттенок.

Как только папа переступил порог дома, его лицо тоже стало красным, а мамино побелело. Единственный раз в жизни мне показалось, что папа побьет меня. Но этого не случилось: он только закрыл лицо руками. Когда папа поднялся с пола, красным у него было не только лицо, но и зад. Ничего удивительного — в шесть лет трудно не расплескать краску.

Но на этот раз мы задумали удивить маму — сияющей ванной. Лучше, чем в рекламе чистящего средства. И если она, по причине плохого настроения, не оценит наш подвиг, мы с Лу все равно будем наслаждаться тем, что в ванной больше не пахнет размножающимися насекомыми и бактериями.

Я отправилась на кухню в полной уверенности, что ты наводишь порядок в шкафчике, поэтому и удивилась, обнаружив, что дверь в ванную закрыта и, мало того, заперта.

Я поставила ведро на пол и пошла на кухню, чтобы сделать себе бутерброд. Всем порой бывает нужно спокойно посидеть в туалете, а если у тебя, например, внезапно начались месячные, особенно противно, когда кто-то ломится в дверь.

— Хочешь бутерброд? — крикнула я но дороге на кухню. Ответа не последовало, но я все же сделала бутерброд с паштетом и для тебя. Хоть ты и не ешь паштет.

Я стучала и стучала в дверь ванной и, в конце концов, поняла, что случилось что-то страшное.

Потом у меня словно провал в памяти. Помню только, как отперла дверь ванной запасным ключом, который висел в прихожей.

Ключ висел там с тех самых пор, когда мы были еще совсем маленькими. Мама сделала запасной, потому что мы часто запирались в ванной и не могли потом открыть дверь. Странно, что я вспомнила про этот крючок в прихожей — но вспомнила ведь. Сначала ключ никак не хотел пролезать в замочную скважину, пришлось взять на кухне шило и протолкнуть им первый ключ — тот, звякнув, упал на кафельный пол.

А ты не издавала ни звука.

А я все говорила и говорила, да? Наверное, умоляла тебя открыть, но ты решила ни за что не отпирать дверь.

Потом — пустота. Ничего не помню. Как будто меня ударили по голове, и я отключилась.

Хорошо, что вскоре пришла мама, иначе бы ты, наверное, не выжила, Лу. Она отпихнула меня в сторону. Повсюду валялись осколки стекла. Я, кажется, стояла и трясла тебя. Как будто хотела, чтобы ты поднялась, встала на ноги.

В детстве, прежде чем заснуть, мы сочиняли сказки. Ты сочиняла лучше. Помнишь Мишек-Бормотушек? Ты говорила, что они понимают друг друга без слов — просто бормочут, словно напевая себе под нос. Ты бормотала Витым добрым голосом Папы-Мишки и высоким маминым голоском. У них были дети-близняшки — девочка и мальчик.

Вечером, когда тебя увезли в больницу, я лежала в твоей постели, пытаясь уловить в темноте их голоса. Я пыталась изобразить низкое шмелиное гудение Папы-Мишки, чтобы успокоиться, почувствовать, что ты в безопасности. И мне удалось ловко изобразить его голос, пробормотать, что твои раны затянутся, и все снова будет хорошо.

И раны затянулись, и тебя отпустили домой. Но зачем ты стала снова резать себе руки? Не очень глубоко, а так, чтобы оставались уродливые шрамы.

А потом ты перестала разговаривать с нами, и это уже было невыносимо.

Мама плакала в телефонную трубку.

Иногда домой возвращался папа и оставался на несколько дней. Но лучше от этого не становилось, наоборот — только хуже. Не успевал он снять куртку, как мама обрушивалась на него с обвинениями.

Но именно папа сказал, что так больше продолжаться не может. И хорошо, что сказал. Он увез тебя на машине в больницу — для обследования. Обследовали тебя долго. Расследовали и распутывали: так сложно переплетено оказалось все у тебя внутри.

Мы с мамой остались вдвоем. Встречаться с папой мне не хотелось. Я решила, что во всем виноват он. Ведь началось все с того, что он нас бросил.

Когда мы с мамой остались одни, я почувствовала, что в квартире плохо пахнет. Я распахнула окна и вынесла мусор, но это не помогло: остался затхлый запах, и заметнее всего он был в гостиной, около дивана.

Мама утверждала, что мне просто кажется — она ничего не чувствовала.

Народ и капитал

Был вечер пятницы. В кои-то веки я выбралась в город. В школе висели афиши, где было написано о какой-то вечеринке под открытым небом. Кое-кто в классе говорил, что это важный праздник: народ хочет вернуть себе улицы, захваченные капиталом, — уверяли они. Городской транспорт и важные дяди должны вернуть центр города людям. На афишах красной и черной тушью было написано: «Площади и улицы — место встречи людей!»

Я пошла туда, чтобы развеяться. Мне не хватало воздуха.

Уже в метро был слышен доносившийся с улицы гам. Поднявшись наверх, я увидела автомобиль с громкоговорителем, стоявший посреди площади. Гремела музыка, вокруг танцевали люди. Я словно оказалась в какой-то далёкой стране, а вовсе не в привычной Швеции.

Я стояла у невысокой парковой ограды, стараясь поймать праздничное настроение. Услышав визгливый. пронзительный смех, долетающий из парка, я направилась туда. Густая листва деревьев заслоняла обзор, и мне казалось, что я за кем-то подглядываю.

На скамейке сидела девушка, которую со всех сторон окружили голуби. Они были повсюду. Может быть, потому, что она пригоршнями разбрасывала вокруг себя хлебные крошки. Ведь голуби их любят? Похоже, именно хлебные крошки она и бросала. А у самых ее ног прыгал какой-то парень. Он тоже пытался ловить крошки, потому она и смеялась, до того громко, что привлекла мое внимание. Парень был больше похож на собаку, чем на человека, и, похоже, и его разинутую пасть попадало довольно много крошек.

Наконец он утомился и опустился перед девушкой на колени, а та по-прежнему сидела на скамейке. На ней была короткая красная юбка, и мне показалось, что он стал лизать её бедра. Сначала она смеялась и фыркала, как сумасшедшая, потом стала кричать, чтобы он немедленно прекратил. Он не слушал, и тогда девушка разозлилась и стала лупить его своим рюкзачком. Парень упал на землю и покатился, прикрывая голову руками, но она продолжала колотить его.

А потом она ушла, гордо задрав нос. Она прошла мимо, вплотную ко мне. Так близко, что я почувствовала слабый запах индийских специй. Мне хотелось запомнить, куда она идет: такая замечательная девушка! Не знаю, что произвело на меня большее впечатление: юбка, запах или то, как она отшила нахала.

Вскоре она растворилась в толпе и звуках музыки.

Парень укрылся под скамейкой. Я осторожно уселась на самый край. Не знаю, может быть, мне просто было интересно, не начнет ли он и мне лизать колени. Попробовал бы он! Хотела бы я посмотреть на язык, который может пробраться под мои зеленые армейские штаны.

Но он не стал и пытаться. Спустя пару минут он стал выбираться из-под скамейки, выпутывая руки и ноги из перекладин. Я не стала возражать, когда он уселся рядом. Просто отодвинулась на несколько миллиметров, чтобы дать понять: я не из тех девиц, кто только и ждет, когда к ним подсядет какой-нибудь парень.

Он ничего не говорил.

Потом пошел дождь. Несильный, изморось. Он откинулся назад, вскинув лицо кверху. Я последовала его примеру.

— М-м-м, — промычал он.

— М мм, — ответила я.

— Дождь, — произнес он.

— М-м-м, — ответила я.

Наверное, мы сидели так довольно долго: когда я собралась идти домой, музыка и танцы уже закончились. А брюки мои намокли, как плавки от купальника.

— Пока, — сказала я. Он вскочил, вид у него был заспанный.

— Уже?

Я кивнула. Во-первых, мне вовсе не хотелось заработать воспаление мочевого пузыря. Во-вторых, не стоило доводить маму до полного бешенства.

— Это наше место, — торжественно произнес он, глядя мне в глаза. У него были серо-зеленые глаза, а у меня… пока не скажу, какие.

— Ну, до следующего дождя? — спросила я.

— Здесь, — ответил он, указывая на скамейку — самую обыкновенную деревянную зеленую скамейку.

Папа в ванне

Вернувшись домой я, конечно, не стала включать свет. Раз уж явилась в пять утра, не стоит будить маму, которая, наверное, не так давно уснула. Я спокойно прошествовала в ванную и стянула с себя мокрую одежду. И только повернувшись к ванне, чтобы включить горячую воду, я вскрикнула от неожиданности.

Ванна была занята.

В ней, укрывшись полосатым махровым полотенцем, лежал папа. Вместо подушки он положил под голову, скомканный мамин халат. На краешке ванны пристроилась бутылка виски.

— П-папа, — выдавила я из себя, вновь обретя дар речи, — мне надо принять душ, я замерзла.

Но он лишь сполз пониже, даже не открывая глаз.

— Папа! — крикнула я. — Что ты делаешь?! Ты что, не можешь вести себя… по-человечески?!

Кажется, он что-то пробормотал в ответ, но вылезать явно не собирался.

Я разревелась — наверное, от злости — и отправилась в спальню к маме. Она спала, очень красивая в своей зеленой шелковой пижаме. Половина двуспальной кровати пустовала и казалась мне гораздо привлекательней, чем моя холодная постель.

— Почему папа спит в ванне? — прошептала я прямо маме в ухо.

Она затрясла головой: наверное, подумала, что в ухо залетела муха, — но тут же снова опустилась на подушку.

— Бывает, — пробормотала она, — спи скорей.

Но, ощутив сквозь зеленый шелк прикосновение моего ледяного тела, мама мгновенно проснулась.

— Боже мой, что ты делала?

— Я хотела принять теплый душ, но папа не хочет вылезать из ванны.

— Знаю, — вздохнула мама. — Наверное, лучше его не трогать.

— Почему?

— Так бывает. Иногда хочется поспать в ванне.

— Что, и мне тоже захочется? — спросила я, чтобы развить тему.

— Не исключено. Может быть, когда-нибудь…

Я улеглась, прижавшись холодными ступнями к маминому тёплому животу: моя любимая поза с самого детства. Когда мы гуляли в лесу, она садилась на пень, и я грела ледяные ноги о ее мягкий и теплый живот. Но сейчас мама явно не была готова к этому: мне даже показалось, что она вот-вот накинется на меня с руганью, но потом она успокоилась. Я передвигала ступни с места на место в поисках нового теплого местечка, а она только вздыхала, и мало-помалу мои ноги оттаяли, зато мама изрядно замерзла.

Весь следующий день папа лежал в ванне.

И следующую ночь, а потом еще день.

Возможно, он выбирался из ванны, когда мы не видели.

Самое странное — что мы привыкли. Так быстро?

Похоже, мама была довольна. Папа вернулся к ней, и она не хотела отпускать его ни на шаг: он жил в карантине. Наверное, она намеревалась спустя какое-то время забрать его к себе, в спальню.

Самым трудным было навещать Лу. Все меньше и меньше в ней оставалось от прежней Лу, все больше она становилась кем-то другим, незнакомым, непонятным и пожалуй, неприятным.

— Я устала, я не помню… — отвечала она всякий раз, когда хотела уйти от разговора. Похоже, она постоянно спала, чтобы убить время, а таблетки помогали ей в этом.

Зачем я туда ходила? Больница нагоняла на меня тоску. Все ее обитатели были такими, как Лу: и толстяки, похожие на персонажей книжек про мумии-троллей, и ходячие скелеты.

И еще эти странные звуки…

— А, это просто Лотта бьется головой о стену, — зевнула Лу, когда поблизости раздался явственный стук, словно кто-то забивал семидюймовый гвоздь в бетонную плиту. Лу ни до чего не было дела.

— Давай сбежим! — умоляла я. — Здесь тебе станет еще хуже.

Она посмотрела на меня незнакомым, пустым взглядом, зевнула и улеглась в постель. Возможно, она даже не заметила, когда я ушла.

И все же я продолжала ее навещать, уговаривая ее сбежать.

Наверное, я и приходила-то только для того, чтобы сказать:

— Бежим отсюда! Скорее!

— Может, хватит? — шипела она в ответ. — Я больна, ты что, не понимаешь?

— Как это — больна?

— Оставь меня в покое!

— Ты не больная, просто чокнутая.

— Может быть, я скоро вернусь домой.

— Когда?

Она пожала плечами.

— Ты как маленькая, Элли. Можешь не приходить сюда, если не нравится.

— Пока!

Я хлопнула дверью — громко. Лу удалось задеть меня.

Ко мне тут же подошла медсестра и напомнила, что моя сестра больна и ее нельзя расстраивать.

— Fuck you! — ответила я, хлопнув входной дверью так, что стекло задребезжало. Несколько муми-троллек, оставшихся за дверью, захлопали в ладоши. Ничего более жизнеутверждающего в этой больнице я так и не

Короткие круглые ногти

Я побежала на автобус. Увидев свое отражение в оконном стекле, я поняла, что превращаюсь в привидение. Шел дождь.

Хорошо, что я это заметила: мне тут же стало ясно, что надо делать. Водитель автобуса сделал удивленное; лицо, когда я протиснулась в уже почти закрывшиеся двери.

Парень, похожий на мокрую собаку, был на месте. Невероятно: по дороге к парку я готова была поверить, что назначенная встреча под дождем у скамейки — плод моего воображения.

— Какая ты мокрая, — улыбнулся он, когда я подбежала к скамейке, и поймал ладонью несколько дождевых капель с моей челки. А потом выпил их.

Мы откинулись на спинку скамьи, раскрыв рты. Дождь был очень кстати: побывав у Лу, я иссохла, как безводная пустыня. Так мы просидели очень долго.

— Как тебя зовут? — спросил он, наконец.

— Элли, — мне было приятно назвать свое имя в ответ.

— Ругер, — представился он, протянув руку. Я пожала ее, и тут в него словно вселился бесенок: он вскочил на спинку скамейки и принялся расхаживать по ней, как канатоходец, жонглируя крышками от бутылок, пока я его не остановила. Мне не нравилось, что ему так легко удается меня рассмешить.

Он уселся на место, не задавая лишних вопросов, и через какое-то время наши пальцы соприкоснулись, переплетаясь. У него были сильные прямые пальцы и короткие круглые ногти, которыми он щекотал мою ладонь. Я своих рук стесняюсь: они вечно красные из-за аллергии, но я и об этом забыла, как только он взял мою ладонь.

— Вот бы дождь пошел сильнее, — сказал он.

— Угу, — прошептала я: дождь был нашим лучшим другом. Если бы дождь прекратился, нам пришлось бы вернуться в реальность и вспомнить о разных делах и обязанностях. О том, что надо встать со скамейки и идти, потому что уже вечер, что надо поесть, что надо, надо и надо.

Его нос мне тоже нравился; он медленно приблизился к моей шее, и я почувствовала, как он глубоко втягивает воздух, оказавшись у меня за ухом. Это мгновение словно бы выпало из потока времени.

— Растерять все слова, потерять деньги, потерять ключи», — думала я. Пожалуй, этого мне и хотелось. Потерять всё. Кроме Ругера.

— У меня есть домик, — сказал он. — Мы можем жить там. Ты и я.

— Ты сумасшедший, да? — спросила я, надеясь, что он ответит «да».

Но он, кажется, почти обиделся.

— Прости, — сказала я. — Я не хотела. Просто среди людей так мало чудаков. Таких, как ты.

— А, вот ты о чем! — он просиял. — Конечно же, я и есть. чудак!

Он сказал, что знает место, где, образуя треугольник, растут три дуба. Правда, это не очень близко.

По дороге туда мы съели на углу улицы по хот-догу. Продавец улыбнулся и сказал нам, что денег не надо.

— Спасибо, папа, — поблагодарил Ругер, слизывая горчицу с кончика сосиски. — Это Элли, — добавил он, и я вежливо протянула руку. Хотя вовсе не была уверена, что это и в самом деле его папа. Они ничуть не походили друг на друга.

Когда мы наконец добрались до дубовой рощи, уже совсем стемнело. Дождь закончился, но мы успели промокнуть и замерзнуть. Я почти жалела, что пошла с ним. Могла бы отправиться домой и принять горячую ванну. Но потом я вспомнила, что с ванной ничего бы не вышло.

Мы забрались на дуб, это оказалось совсем не сложно — ветви росли именно так, как нужно. Добравшись до места, где ствол раздваивался, как рогатка, я увидела домик. С крышей, стенами и полом.

Я уставилась на Ругера. Он улыбался во весь рот. В домике было несколько одеял, и не успела я опомниться, как Ругер развел огонь в печке вроде буржуйки, сделанной из старой бочки.

— Садись, грейся, — пригласил Ругер, — а я посмотрю, нет ли чего поесть.

В какой-то коробке он отыскал пару шоколадных вафель, торжественно сорвал с них обертку и бросил ее в печку. Огонь вспыхнул с новой силой, и через какое-то время в домике стало тепло и уютно.

— Ты здесь живешь?

Он пожал плечами.

— Это мое место. О нем знаешь только ты.

— Почему ты мне его показал?

— Потому что ты — именно тот человек, который должен здесь побывать.

Он снова улыбнулся, и я обнаружила, что он красивый. Серо-зеленые глаза, такие большие, что казалось: у него непременно должно быть острое зрение. Может быть, он видел даже в темноте.

Мы съели вафли, и он спросил, хочу ли я остаться. В домике. С ним.

Я засмеялась — некрасивым смехом. Жестким и холодным

— Только малышня притворяется, что живет в домике на дереве.

Меня будто черт за язык дернул.

Ругер просто смотрел на меня, и уже ничего нельзя было исправить.

Мы познакомились совсем недавно, он показал мне своё тайное жилище, а я уже успела все испортить. Оставалось только сбежать оттуда.

Спускаясь по стволу, я поранилась. Ветви росли вовсе не так удобно, как прежде. И когда я спрыгнула, земля оказалась дальше, чем я рассчитывала. Потому что глаза у меня не такие, как у Ругера, и в темноте не видят.

Неудачное приземление отозвалось во всем теле, от макушки. Ковыляя прочь, я слышала, как Ругер зовёт меня.

Я не откликалась.

Со мной все было ясно. Никакой я не чудак, а просто злобная тварь.

Бывает или не бывает

Когда я влетела в квартиру, было уже довольно поздно. Я чувствовала себя глупой и жалкой.

Из ванной доносились голоса: мамин и папин. Я опустилась на пол в прихожей, попутно стащив с вешалки пальто и укрывшись им с головой: теперь я в домике, никто меня не заметит.

В ванной мама говорила решительно и твердо:

— Можешь ничего не говорить. Я и так все понимаю. Она выгнала тебя, и теперь тебе плохо. Но это не дает тебе нрава безвылазно сидеть в нашей ванной!

Папиного ответа я не услышала — если он вообще что-то ответил. Через минуту в ванной раздался грохот — как будто ванна пошатнулась и ударилась о кафель.

Открыв дверь, я увидела, что папа стоит посреди ванной, мама — в нескольких шагах, с улыбкой протянув к нему руки. Я не верила собственным глазам. У нее порозовели щеки. Папа смотрел на нее, несмело улыбаясь.

— Браво! Вот видишь, совсем нетрудно! Надо взять себя в руки, Фред!

— Папа! — закричала я, бросаясь ему на шею: теперь-то уж мы снова станем нормальной семьей! А в нормальных семьях дети часто бросаются папе на шею, и папа обнимает и крепко прижимает их к себе. И гладит по спине, чтобы они никогда больше не чувствовали себя одинокими и замерзшими.

Но мы не были нормальной семьей. Папа не обнял меня и не прижал к себе. С испуганным видом он сделал несколько неуверенных шагов, словно и в самом деле забыл, как надо ходить. Через несколько секунд он снова оказался в ванне.

— Прости, прости! — пропищала я.

— Жаль, — вздохнула мама. — Ты не виновата, Элли.

Она обняла меня, и мы вместе вышли в коридор. Мама погасила свет. Как будто в ванной никого не осталось.

Не знаю, сон это был или просто мысли: не может у человека быть папы, который все время лежит в ванной. И в мальчика, похожего на собаку, нельзя влюбиться. Мальчика, теплого и мягкого, как собака, который, к тому же живёт на дереве. А сестра, которая только и делает, что спит, — такое бывает?

Что бывает, и чего не бывает?

Красные цифры будильника светились в темноте, и я понимала, что надо что-то делать.

Дверь в мамину комнату была приоткрыта, и я прокралась внутрь. Папина половина кровати по прежнему пустовала.

— Папа не должен жить в ванной.

— Знаю. Но ты же не собираешься принять ванну прямо сейчас? — зевнула она и забралась под одеяло.

— Ты больше не любишь его? Совсем не любишь?

— Кого? — она бросила на меня испуганный взгляд, высунувшись из-под одеяла.

— Папу, кого же еще!

— Люблю, конечно. Поэтому мне и больно от его предательства.

— Но откуда тебе знать, что… — я не могла подобрать слов, но она и так поняла.

— А куда он, по-твоему, уходит, когда его нет дома? У него точно есть другая, просто он ей надоел. Потому и вернулся…

Она снова нырнула под одеяло, и оттуда раздались всхлипывания.

— Мама!

— Угу.

— Иногда не получается быть собой… иногда в человека как будто бес вселяется и говорит разные вещи…

— Элли, умоляю, не бери пример с сестры, ты же знаешь, до чего этак можно докатиться!

Мама выбралась из-под одеяла, лицо ее побледнело.

— С тобой такого не бывает? — настаивала я. — Неужели ты никогда не совершаешь поступков, о которых потом жалеешь?

— Да, но это совсем другое! — вздохнула она с облегчением. — Я думала, ты имеешь в виду… ну, ты понимаешь… Как Лу. Это уже болезнь.

— А ты здорова?

— Надеюсь, — ответила она, и голос у нее снова стал испуганным.

— А папа? Он здоров или болен?

— Он… он безнадежен! — всхлипнула она. — Абсолютно безнадежен! Разве он имеет право так себя вести?!

— Спокойной ночи! — сказала я. — Ты не ответила на мой вопрос, но мне пора.

Перед тем как отправиться в свою комнату, я наведалась в туалет.

Папа спал, натянув махровое полотенце до самого подбородка. Лицо его было спокойным и умиротворенным.

— Папа! — прошептала я.

Он чуть пошевелился, но глаза не открыл. Я наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Все будет хорошо, — сказала я, зная, что так оно и будет.

Я была уверена, что в жизни все можно исправить и наладить.

Поворотный момент

Так оно и было: все наладилось, по крайней мере, с Ругером Похоже, он привык к людям, которые говорят не подумав.

Мы сидели на каменной ограде, он болтал ногами. На этот раз дождя не было: просто в какой-то момент мы почувствовали, что теперь можем встречаться в любую погоду.

— Иногда я сама не понимаю, что на меня находит… — начала было я.

— Знаю, — ответил он, — как будто в тебя кто-то вселяется.

— Классный у тебя домик, — сказала я, уставившись на свои ботинки.

— Значит, ты не против снова там оказаться?

— Да, — кивнула я.

— Только не рассказывай никому, это место только для нас тобой.

После этих слов я почувствовала, что теперь могу прижаться к нему, прислониться к его плечу. Он слегка подвинулся — ровно настолько, чтобы мне было удобнее сидеть, прижавшись к нему.

— Мой папа уже три недели живет в ванной, — неуверенно начала я.

Похоже, Ругеру это вовсе не показалось странным.

— Значит, там его укрытие.

— Три недели!..

— Наверное, скоро наступит поворотный момент, — произнес Ругер таким тоном, словно был известным специалистом по проблемам людей, живущих в ванной.

— Возможно, ему требуется время, чтобы залечить раны. Вот он и лечит их, — задумчиво произнес Ругер.

— А что это за раны, как ты думаешь?

Он посмотрел на меня и тут же отвернулся.

— Разные бывают раны. Когда ты вдруг оказываешься ненужным. Когда никому нет до тебя дела.

Я почти ничего не знала о Ругере, но поняла: с ним такое бывало. Чувство, когда ты никому не нужен. Может быть, домик на дереве стал его укрытием, его «ванной». Вопросы вертелись на языке, но не смели выбраться наружу. Вдруг я спрошу его о том, о чем он не хочет говорить, и тогда он спрыгнет с ограды и уйдет? Вот чего я боялась.

— Как зовут твоего папу?

— Фред. Фредрик Борг.

— Если через неделю он не выберется из ванны, я приду к вам домой, — решительно произнес он.

— Ладно, — согласилась я, подумав, что такие меры пожалуй, не понадобятся. Но если… то я буду только рада… Ну, что Ругер поговорит с моим папой.

На следующий день у нас не было первых уроков, и можно было спать все утро. Учителей отправили на семинар «Школа и новые информационные технологии». Классный руководитель сказал, что такие занятия ждут и учеников, только позже. Никто, разумеется, от таких известий в ладоши не захлопал.

Прежде чем открыть дверь в ванную, я некоторое время стояла и прислушивалась. Мама час назад ушла на работу в банк. Она сообщила, что ей поручили распределение фондов. Я не имела ни малейшего понятия о том, что это такое. Заметила только, что в последнее время она почти никогда не успевала навестить Лу. А о папе она вообще не вспоминала, как будто его и не было.

Исчезни я — она, наверное, и внимания не обратила бы.

Если бы я перебралась жить на дерево, она, пожалуй, не заметила бы разницы. По-прежнему уходила бы утром в свой банк, чтобы, как обычно, вежливо улыбаться клиентам. Может быть, время от времени ей бы казалось, что чего-то не хватает, но ей и в голову не пришло бы, что это что-то — я. Банк стал бы ее новой семьёй. Банк, столь важный в жизни отдельных людей и. промышленности в целом, как она объясняла. Голос у неё стал незнакомый, обезличенно бодрый и приветливый. Как будто она превратилась в другого человека.

Похоже, мама ходила в туалет и принимала душ только на работе. С тех самых пор, как однажды вечером ей удалось заставить папу встать, она не появлялась в ванной. Видимо, решила обречь его на Полное Одиночество. Она хотела, чтобы он сам сделал первый шаг. А если не может шагать — пусть ползет к ней.

А теперь папу, к тому же, вот-вот должны были выгнать с работы. Пришло письмо о том, что для продления больничного в школе, где он работал учителем истории и обществознания, ему нужна справка от врача. Но никакого врача в нашей ванной и в помине не бывало.

Может быть, это и вообще не болезнь, когда человек не хочет вылезать из ванны.

Из-за двери раздавались звуки, похожие на топот маленьких лапок. Я наклонилась, чтобы заглянуть в замочную скважину.

Он стоял, пошатываясь, между ванной и раковиной и смотрел в зеркало.

Я крепко зажмурилась, чтобы не видеть, как это исхудавшее, бледное тело покачивается над зеленоватым кафелем. Он был как легкая пена на гребне волны, как пух одуванчика — вот-вот мог растаять и исчезнуть.

Я вошла в ванную и обняла его.

Он ойкнул, будто я сделала ему больно.

Он шатался так, словно вот-вот упадет, но я не сдавалась; схватив его, я решила не отпускать.

— Папа! Не уходи!

Но он вырвался и неуверенной походкой отправился к ванне, а там снова натянул на себя махровое полотенце.

Мне больше не было его жаль. Я сорвала с него полотенце — он сопротивлялся, но я оказалась сильнее. Он сжался на дне ванны, будто испугавшись, что я буду его бить. Тогда мне и в самом деле захотелось его ударить побольнее. Чтобы он, наконец, понял.

— Ты все прячешься! — рявкнула я. — Ты что, забыл, что ты мой отец — и отец Лу тоже?

Он попытался изобразить ироническую улыбку.

И тогда в меня снова вселился бес: рука сама взвилась в воздух, и я влепила папе пощечину.

Он изумленно уставился на меня. Щека покраснела.

Мне удалось взять себя в руки. Хотелось вся объяснить.

— Я знаю людей, у которых есть настоящие папы, — рыдания душили, подбирались к горлу, но я пыталась прогнать их. Справившись с этим, я откашлялась.

Он по-прежнему смотрел на меня большими влажными глазами. «Как маленький», — подумала я.

В следующее мгновение он заткнул ванну пробкой и открыл краны. Вода полилась прямо на полотенце и на папу. Похоже, в него тоже вселился бес, иначе зачем бы ему вздумалось мочить большое полосатое полотенце?

Я хотела закрыть кран, однако папа оказал неожиданно мощное сопротивление.

— Ты же ошпаришься! Включи хотя бы холодную воду!

Но мой отец превратился в упрямого осла, которого не интересовало, что я говорю. Я бросилась к крану и в результате не только сама угодила в ванну, но и ударилась лбом о переключатель душа, а челюстью — о край ванны. Помню только взрыв в голове и звезды перед глазами, совсем как в комиксах.

Наверное, я потеряла сознание. Пришла в себя только на руках у папы. Он сидел на крышке унитаза и покачивал меня, прижимая к себе. У меня текла кровь — изо рта и из раны на лбу, — а он бормотал скороговоркой:

— Можешь простить меня? Сможешь ли ты простить меня?

— Не знаю… Наверное, нет, — прошамкала я, нащупав языком, что во рту не хватает как минимум одного зуба.

Вот так я вытащила папу из ванны.

Мы оба принялись искать мой зуб. Нашли мы его одновременно — он блестел маленьким камешком на дне ванны.

— Папа, оденься, — скомандовала я, пока мы ждали такси. Зуб я положила в спичечный коробок, будто боялась, что он сбежит.

Вот так и вышло, что мой папа наконец выбрался из ванны. Ему пришлось натянуть на себя весь комплект одежды: брюки, рубашку, носки и ботинки, а выходя из прихожей, он прихватил и куртку.

Мы прождали три часа. А когда, в конце концов, оказались в кабинете зубного, он сообщил, что уже поздно — прошло слишком много времени. Зуб, лежащий в спичечном коробке, нам больше не пригодится, а мне поставят новый, из пластмассы.

Выбора у меня не было. Пластмассовый — так пластмассовый. Ему суждено было вечно оставаться белым на фоне темнеющих с годами настоящих зубов. Но тогда я ещё ничего не знала об этом. О том, что будет потом с моим зубом. И со всем остальным.

Мы отправились домой. Был погожий октябрьский день, и пана неожиданно оказался в отличном расположении духа. Вот это сюрприз! Я не могла припомнит чтобы кто-то из нашей семьи в последнее время был таком хорошем настроении.

Он сказал, что ему нравится гулять со мной по городу.

— Может быть, купим продуктов и приготовим что-нибудь вкусненькое? — торжественно предложил он.

— Для мамы это точно будет сюрприз! — я хотела улыбнуться, но нёбо после операции ужасно болело.

— И для Лу, — добавил он, — она-то уж точно не рассчитывает на праздничный ужин?

— Да уж, — согласилась я.

— Ах да, — спохватился он, — она же не дома. Наверное, она попала в больницу из-за меня? Как думаешь? Скажи правду!

— Может быть. А может, и нет. Какая разница?

Он задумчиво кивнул, словно размышляя над моими словами.

Мы зашли на рынок и купили лосося и экзотических фруктов, похожих на морские звезды и бабочек. У папы явно был прилив сил, и вскоре пакет, который он нес в руках, оказался набит до отказа.

У меня болела голова, и я опасалась, что это сотрясение мозга. Вдобавок к выбитому зубу. На лбу у меня красовался большой кусок пластыря, а в черепной коробке пульсировала боль.

Но я ничего не говорила, чтобы не испортить папе настроение.

Дома мне пришлось лечь: перед глазами плыл туман.

Папа напевал: кажется, раньше я никогда такого не слышала. Во всяком случае, на кухне он не пел. Выстрелила винная пробка, звякнула крышка кастрюли, которую папа уронил на пол.

А потом пришла мама. Я услышала, как хлопнула входная дверь и как во всей квартире наступила ужасная абсолютная тишина.

Сюрпризы

Вообще-то мама должна была обрадоваться, что папа выбрался из ванны. И что он хозяйничал на кухне, тоже должно было ей понравиться. Но то, что он зажег свечи в праздничном канделябре, — это было уже слишком.

Когда мне надоело прислушиваться к тишине, я осторожно вышла из комнаты. Папа замер с обгоревшей спичкой в руках. Канделябр не чистили уже лет сто — с тех самых пор, как к нам в последний раз приезжала бабушка, — а теперь в нем сияли четыре свечи.

Папа попробовал улыбнуться — это и стало главной его ошибкой. До того момента катастрофы еще можно было избежать, но дурацкая папина улыбка все испортила.

Сами стены затаили дыхание, когда мама ухватилась за спинку стула, выкрашенного голубой краской.

— Позвольте поинтересоваться, что это мы празднуем? — произнесла она тоном Снежной Королевы.

— Мы просто… как бы приготовили ужин… — пробормотал папа, чуть громче тиканья кухонных часов.

— И как бы зажгли свечи. И как бы открыли бутылку вина! Что за безумие! Чем сегодняшний вечер отличается от остальных???

— Я выбрался из ванны, — пискнул папа мышиным голоском.

Мне захотелось его пнуть, чтобы он понял, что выбрал в корне неправильную линию поведения. Гитта Борг, моя мама и папина жена, стояла подбоченившись и всем своим видом напоминала артиллерийское орудие. А папа, глядя на нее, то краснел, то бледнел.

— А я, между прочим, ужасно хочу есть, — сказала я.

Усевшись на стул, я принялась нарушать тишину всеми известными мне способами: двигала стул, постукивала ножом о тарелку, а ложкой для салата — о миску. В конце концов папа очнулся и откашлялся:

— Тебе нельзя есть твердую пищу ближайшие двадцать четыре часа.

Я с оглушительным звоном уронила ложку в миску.

— Аккуратней! — сказала мама. — Это нам подарили на свадьбу.

— Я сварю тебе суп, — быстро добавил папа. — Из шампиньонов?

— Ты прекрасно знаешь, что у нее аллергия на грибы. Почему бы ей не поесть лосося?

И мне пришлось рассказать. Папа только поддакивал и комментировал. Например: подумать только — прождать три часа с зубом в спичечном коробке!

Тут мама впервые посмотрела на меня. Она осторожно приоткрыла мой рот, и папа сообщил, что левый передний зуб ни в коем случае нельзя трогать.

— Цемент сохнет двадцать четыре часа.

— Господи боже мой! — мама схватилась за голову. Похоже, именно сообщение о цементе окончательно лишило ее самообладания. Она плюхнулась на стул рядом с моим, и папа воспользовался моментом, чтобы налить ей бокал вина.

— И ты по-прежнему считаешь, что нам есть что праздновать? — мама вопросительно взглянула на него.

— Могло быть и хуже, — миролюбиво ответил папа. — Голова-то цела. И аппетит у нее есть.

— Давайте суп из шампиньонов, — сказала я, — про аллергию я придумала, когда была маленькая.

Потом мы принялись за еду. Ели в полной тишине. Пламя свечей зловеще трепетало от нашего дыхания. Меня не покидала надежда на то, что мама поймет — еще не поздно обрадоваться. Чем плохо: ее муж встал, оделся, вернулся к жизни? Каждая женщина хочет, чтобы ее муж был дееспособен — разве не так? По-крайней мере, мне так казалось. Но, видимо, последние месяцы её слишком измотали, и она была не в силах осознать собственное счастье.

— Завтра я навещу Лу, — сообщил папа таким тоном, будто собрался на Луну.

— Если только она захочет тебя видеть, — съязвила мама, и я готова была возненавидеть ее за этот тон.

— Ну конечно, ей решать, — ответил пана, и на какое-то мгновение мне показалось, что он вот-вот шмыгнет обратно в ванную. Но он всего лишь повязал фартук и включил воду.

— Я займусь посудой, — сказал он, повернувшись к нам спиной. Может быть, он плакал и не хотел, чтобы мы услышали — в таких случаях очень помогает включить на полную мощность кран и греметь посудой.

— Значит, теперь можно принять ванну? — поинтересовалась мама, похоже, с иронией.

Папа ничего не ответил. Я задула свечи.

Этой ночью папа спал на суше. Мама положила его пижаму и постельное белье на диван в гостиной.

Когда он расстилал постель, вид у него был вполне довольный. И музыкальный центр, и телевизор были рядом. Мы вместе слушали Чета Бэйкера. Этим вечером я даже Фрэнка Синатру послушала бы с удовольствием.

Войдя в свою комнату, я увидела, как в окно светит тоненький месяц. Я открыла окно и долго вдыхала свежий воздух. Маму тоже надо понять, думала я. Она до сих пор не может поверить. Да и я, пожалуй, тоже. Я боюсь нового разочарования, боюсь, что папа снова уйдет от нас.

Как можно верить людям?

Как можно поверить тому, кто однажды предал?

Лу, поэтому ты и заболела, да?

Поэтому ты только и делаешь, что спишь?

Но я же не предавала тебя.

Или я предаю тебя, продолжая жить как раньше, делая прежде, когда тебя нет рядом? Может быть, нужно поскорее уйти из старой семьи и постараться создать новую, лучше?

С Ругером?

Думая о нем, я словно погружаюсь в чудесный теплый источник. Я, конечно, никогда ни в какие источники не погружалась, но могу представить себе, как это приятно. Зато я знаю тепло печки в его домике.

Жар опасен. Жар может опалить и прожечь насквозь. Жар находит свою жертву. И этой жертвой лучше не становиться.

Через стенку мне слышно, как мама ворочается с боку на бок в своей одинокой постели. Так она и будет маяться бессонницей, но папу не впустит. Она непоколебима, как солдат на затянувшейся войне. В учебнике по истории была картина, изображающая похоронную процессию Карла XII в норвежских горах. Мама вполне могла бы быть одним из солдат с носилками на плечах. Вперед, только вперед! Неизвестно, доберемся ли мы до цели, но — вперед, только вперед! А люди гибнут один за другим, но ты не задавай лишних вопросов — вперед!

Я не хочу так жить.

Лучше бы мы сидели вечерами вокруг костра и рассказывали друг другу сказки. Вместо того, чтобы воевать.

Луна спряталась за трубу на крыше. Но ведь я должна верить, что следующей ночью она вернется?

Может быть, Ругер как луна? Плывет по небу и порой исчезает?

Откуда мне знать, что он по-прежнему со мной, когда я его не вижу?

И что он делает все то время, когда я его не вижу?

Осторожно трогаю новый зуб языком. Он не шатается, но мне все же кажется, что сидит он некрепко. Очень хочется впиться зубами в большой хрустящий хлебец, но лучше, наверное, подождать до завтра.

Может быть, Ругер тоже проголодался там, в своем домике на дереве. А до земли далеко, спускаться долго, да и найти хот-дог посреди ночи нелегко.

Так что, может быть, мы оба сейчас голодны.

Вместе, хотя и но отдельности.

Бутерброд, который я съем завтра, будет самым вкусным бутербродом в моей жизни.

Спокойной ночи, Лу, моя спящая красавица.

Ты спряталась от нас, но я не оставлю тебя в покое. Слышишь? Я разбужу тебя! Торжественно обещаю!

Сосед снизу открывает окно. Дым его сигареты струится вверх. Извивается, как змея, в прозрачном лунном воздухе.

Сосед смотрит на меня.

— Зачем ты сидишь на подоконнике, свесив ноги?

— Вы бы сами попробовали, — отвечаю я, поджав пальцы ног. Подальше от его похотливых взглядов, думаю я, но тут же вспоминаю, что его девушка похожа на Джулию Робертс. Так что вряд ли он станет бросать похотливые взгляды на мои ступни. К сожалению.

Окно так долго было открыто нараспашку, что я оказалась в выстуженной комнате с ледяной постелью.

Я сжимаюсь в комочек, ведь согреть маленький пятачок легче, чем всю постель. Если рассуждать логически. И ещё я пытаюсь массировать ступни. Приятно. То есть ….. более-менее. Но лучше бы это делал кто-нибудь другой.

Не захотела

Лу не захотела встречаться с папой.

Вернувшись домой, он прямиком отправился в ванную. Я слышала, как он босиком прошлепал к ванне.

Вылазка на природу

— Одевайся, поехали!

Комок в кровати и не думает шевелиться, а я-то прогуляла уроки, чтобы вытащить Лу на прогулку. Эта мысль пришла мне в голову утром: поехать к морю вдвоём с Лу.

Лу обожает море. Море ее исцелит. Как же это я раньше не догадалась?

— А вдруг еще можно купаться, — соблазняла я, хотя на дворе стоял октябрь.

Почему же она не отвечает?

Я бросилась к постели и сорвала с нее одеяло. Ну слава Богу — она жива! Да еще как — даже покраснела от злости.

— Устраивай скандалы в другом месте!

— Пожалуйста!.. — умоляла я. — Ну, выгляни в окно…

Она подняла голову с подушки, щурясь от осеннего солнца. Ее лицо казалось ненастоящим: бледно-серая кожа и мешки под глазами. Минуту она просто лежала в потоке солнечных лучей. Потом взглянула на меня.

— Что тебе надо?

— Поедем к морю, на электричке. На скалы. Ты и я.

— И больше никого?

Я покачала головой.

— Без медсестер?

— Только ты и я.

— Не могу, — она бессильно опустилась на подушку.

Джинсы и красный джемпер Лу лежали на стуле. Я кинула одежду ей. Она взяла и стала медленно, словно во сне, одеваться. Меня охватила нервная дрожь, но я понимала, что эксперимент не удастся, если я не наберусь терпения.

— Нам нельзя ехать, — произнесла она вдруг, перестав застёгивать пуговицы на джинсах. — Не отпустят меня ни к какому морю! Ты что, не понимаешь?

— Застегивай до конца, — сказала я, — с врачами я договорюсь.

Вернувшись, я застала ее полностью одетой.

— Зеленый свет. Я обещала, что ты вернешься к ужину.

Сначала у нее был совершенно ошарашенный вид, потом она расхохоталась. Никогда прежде мне не доводилось слышать ничего прекраснее.

Как брызги малинового сока на солнце.

Она жаловалась на солнечный свет, который жжет глаза, поэтому для начала нам пришлось купить темные очки. Я решила, что этот день дорогого стоит, поэтому на улице Дротнинггатан я просто стояла и любовалась, а она брала очки из рук уличных торговцев с растаманскими дредами и примеряла пару за парой. Она улыбалась, глядя на свое отражение в витрине. Наконец она выбрала очки в пол-лица, с золотистой оправой.

В электричке она сдвинула очки на лоб и посмотрела на меня.

— Я потом отдам тебе деньги, ладно?

— Не надо, — ответила я.

Она наклонилась и поцеловала меня. Тогда я пересела на ее скамейку, поближе к ней, и положила голову ей на плечо. Она снова была моей старшей сестрой.

Когда мы вышли из вагона, солнце уже скрылось, но Лу не стала снимать очки. На скалах было скользко от еле заметного моросящего дождя.

Мы карабкались по скалам, удаляясь от домов и дороги. Я накупила целую сумку еды: хлеб, помидоры, молоко, кусок сыра. Лу шлепала вдоль кромки воды, волны лизали её штанины, а я плелась позади с пакетом в руках.

Вначале она еще время от времени говорила, а потом умолкла. Я стала беспокоиться, но от мыслей об этом беспокойство только усиливалось. Может просто внушила себе, что стоит нам поехать к морю, как тут же начнется милая болтовня и веселье. На самом деле все оказалось наоборот. Как будто природа вокруг нас была на несколько размеров больше, чем нужно. Небо, вода, горы — все мешало и казалось лишним.

Я прикусила губу: хороший способ успокоиться. Наверное, мы и раньше гуляли у моря молча? И слушали волны, а не друг друга — разве не так? Ведь мы и прежде стояли, упрямо уставившись на странные ветки, выброшенные волной на берег? Ведь все так и было, правда?

А когда ты занят такими делами, то времени на разговоры просто не остается.

— Смотри, — я указала на гладкую белую ветку: ночью можно было бы принять за чью-то руку.

Лу не отвечала. Я посмотрела по сторонам — ее нигде не было видно.

Страх обрушился на меня и вцепился острыми вороньими когтями, превратив мой голос в противный визг:

— Лу! Лу!!

Тишина.

Мокрый песок под ногами. Я бежала, поскальзываясь на мокрых камнях.

Затем остановилась и, переводя дыхание, посмотрела на воду.

Октябрь. Если она уплыла далеко, ей не хватит сил вернуться — вода слишком холодная.

Я во всём виновата! Я сказала ей, что еще можно купаться!

Было холодно, я побежала дальше — и вдруг увидела её.

Она сидела в каком-то углублении вроде пещеры. Вход в пещеру был затянут паутиной, в которой притаился жирный паук.

Лу сидела, прислонившись к скале и обхватив колени руками. Глаза светились в темноте.

— Красивый, правда? — прошептала она, с нежностью глядя на паука.

— Выходи, — проскулила я, не смея даже подумать о том, чтобы пробраться к ней сквозь паутину.

В пещеру можно было протиснуться и с другой стороны, между двух валунов. Я втащила сумку с едой и села рядом с Лу. Мне было холодно и казалось, что она тоже мерзнет.

Лу шепотом сообщила, что этот мерзкий паук пригласил ее к себе, что она может оставаться здесь сколько захочет. что он защитит ее от всех опасностей. Он съест голоса, которые звучат у нее в голове, и она сможет спокойно спать.

— Здесь? Здесь оставаться нельзя. Пауки противные!

Она бросила на меня сердитый взгляд.

— А ну-ка сейчас же попроси у него прощения! Лу и паук уставились на меня с двух сторон.

— Шутишь, — жалобно пискнула я, — как можно просить прощения у паука!

Тогда она сделала самое ужасное. Взяла паука и поднесла ко мне. Чудовище таращилось на меня, сидя на ладони у Лу.

Если какое-то существо и способно источать зло, то как раз вот такой отвратительный паук. Он мог в любой момент прыгнуть мне в лицо.

Я закричала и поползла к заднему выходу.

Надо вытащить оттуда Лу, думала я, иначе паук сожрет её или она сойдет с ума!

Но Лу вышла сама: обернувшись, я увидела, как она вытирает руки о штаны.

Солнце вышло из-за туч, и снова стало тепло, как летом, но меня била дрожь.

Лу съела почти всю еду.

Мне казалось, что молоко пахнет пауком, а хлеб слишком крошится. У горизонта собрались тучи.

Вышло так, что домой первой заспешила я, а не Лу.

Витаминный компот и галеты

Когда я, проводив Лу, вышла из больницы, снова начал моросить дождь. Самая подходящая погода встречи с Ругером. Он сидел на скамейке и перебирал струны сломанной гитары.

— Привет!

Он едва взглянул на меня.

— Я нашел ее в мусорном баке. Она почти целая.

— У нее только две струны.

— У тебя, случайно, нет клея?

— Совершенно случайно — нет.

— Корпус немного потрескался. Но если бы у нас был клей, можно было бы починить.

— Поищи малявок, которые нюхают клей.

Он бросил на меня быстрый взгляд, и я поняла, что кажусь ему недотепой. Он продолжал монотонно бренчать на двух струнах.

— Ты вообще когда-нибудь на гитаре играл? — язвительно поинтересовалась я. Так себе вопрос.

Он покачал головой и улыбнулся.

— Думаю, это нетрудно. Здесь только две струны.

Я быстро поцеловала его в ухо, мне так хотелось, чтобы мы не ссорились и любили друг друга больше всех в мире. Он увернулся. Не знаю, что это означало. Возможно — что в эту минуту больше всех в мире он любил свою гитару.

Потом я рассказала ему о поездке к морю, но он почти не слушал, а только сидел и гладил растрескавшееся тело гитары. Пока я не рассказала о Лу и науке. Тут он вдруг оживился.

— По-моему, твоя сестра очень необычный человек.

— Ага, конечно, — сердито ответила я. — Лу гораздо необычнее, чем я. Куда мне до нее.

— Давай навестим ее! — его так увлекла эта мысль, что он бросил гитару в ближайшую урну.

— Ладно, когда-нибудь навестим, — нехотя согласилась я.

— Нет, сейчас!

— Не выйдет.

— Почему?

— Потому что мне надо домой, пока!

Он удивленно смотрел мне вслед, я спиной чувствовала его взгляд.

Зачем я рассказала ему о Лу? Я и не думала, что она заинтересует его больше, чем я.

Я сердито шла вперед, не оборачиваясь. Пусть мокнет под дождем и гадает, что он сделал не так! Чокнутый дурак!

Почти добравшись до дома, я вдруг передумала и перешла на противоположную сторону перрона. Двадцать минут, которые заняла дорога обратно в город, казались вечностью. Он наверняка успел уйти домой.

По дороге я купила витаминного компота и галет. Если бы не вылазка к морю, ради которой пришлось раскошелиться, я обязательно купила бы что-нибудь повкуснее.

На этот раз я с большим трудом добралась до нижних веток дуба, с которых можно было начинать карабкаться вверх. Я пыхтела и отдувалась, а дерево, между тем, словно издевалось надо мной, пряча те ветки, за которые я хотела ухватиться. Хотя дерево, конечно, не может прятать ветки. И уж тем более издеваться.

Наконец я вползла в домик, но Ругера там не было. Пусто, никого нет дома. Какое-то время я просто сидела, стараясь отдышаться и справиться с разочарованием. Я воображала себе, как он обрадуется моему приходу. А ему и дела нет. И самого его нет. Тогда я решила приготовить сюрприз к его возвращению. Для начала вытряхнула одеяла. Это оказалось непростым делом. Дощечка у входа казалась очень шаткой. Двигаться н было осторожно и медленно. Я передумала насчет генеральной уборки. Может быть, ему вообще не понравится, что я роюсь в его вещах.

Так что вместо уборки я занялась поеданием витаминного компота и галет. Отличная еда, если бы только не было так холодно. И так одиноко.

И уж если ты так долго ждал кого-то, какой смысл с того ни с сего уходить? Ведь наверняка сработает закон подлости: он вернется, как только ты уйдешь. Нет, раз я ждала его до сих пор, то останусь и подожду еще много. Иначе все ожидание окажется бессмысленным.

Поэтому я зажгла пару свечных огарков и завернулась в одеяла.

Стоило улечься, и я тут же почувствовала, как скрипит дерево в бесконечной мелкой дрожи. Домик потрескивал и поскрипывал, и я пыталась представить себе, что это потрескивание костра. Но у меня не очень-то получалось. В щели между досками было видно ночное небо и звезды.

Я больше не мерзла.

Я ждала Ругера.

Это согревало меня.

Покачивание дерева убаюкивало. Дерево заботилось обо мне, а я ждала. Листва шелестела, словно шелковая, пиане думала о том, что шелест листьев бывает разным: летним и осенним, например. Сейчас дерево затаило свои драгоценные соки, чтобы следующей весной отдать их новой листве. Соки пульсируют, медленно двигаясь в древесном теле, в его тонких сосудах, похожих на вены. Почему бы всем людям не жить в домиках на деревьях? Ведь у каждого дерева доброе сердце. Рядом с пятисотлетним дубом любой из нас просто букашка. Можно написать об этом книгу, думала я в полудреме. О том, что возможно, были деревьями. Раньше. Или, может быть, все понемногу превратятся в деревья?

А вдруг только так, став деревом, и можно сделать что-то по-настоящему важное? Без деревьев Земля была бы мёртвой планетой.

Ядовитым шаром, несущимся сквозь вселенную.

Я задула свечи и уснула.

Рассвело. Я даже- не догадывалась, который час.

Ругера не было. Я мерзла — скорее, от беспокойства. I м ч ничего не знала о человеке по имени Ругер. Может, его вовсе и не Ругером зовут? Может быть, он мифоман? Врет так хорошо, что сам верит в свои россказни?

Может быть, он вовсе и не живет в этом домике. Я огляделась в поисках каких-нибудь обычных мальчишечьих вещей. Ни хоккейного шлема, ни геля для волос, ни тонального корректора для прыщей, ни грязных носков, скомканных в углу. Ни комиксов, ни порножурналов, ни журналов о музыке.

У меня в голове было два (2) варианта:

1. На самом деле он живет дома с родителями, у него есть обычная комната с постерами на стенах и грязными носками в углу.

Либо:

2. Ругер не такой, как все. В таком случае, он и вправду живет в этом домике, и у него нет вещей, без которых не могут обойтись другие парни. Вроде тонального корректора и тому подобного.

Издалека доносился звон колоколов, я слишком поздно спохватилась и стала считать удары. Который теперь час? На улице, во всяком случае, было светло Я высвободила руку из-под одеяла и дотянулась до компота и галет. Вполне себе неплохой завтрак.

Если выберусь из свертка, будет слишком холодно, так что я просто лежала и думала, не остаться ли еще ненадолго. Можно лежать и думать о важных вещах, а потом, наверное, придет Ругер. Может быть, за это время я успею сделать мысленный набросок книги об отношениях между людьми и деревьями. Вдруг получится бестселлер? Потом я решила, что гонорары — это неважно. Но нелишне. Деньгам можно найти применение. Так или иначе.

Ветер усилился. Дерево дрожало, ветки терлись друг о друга, жалобно постанывая. Кажется, в тропиках самая распространенная причина смерти — падающие на людей стволы и ветви.

Шум дуба, все больше напоминавший вопли, заставил меня подняться. Не могла же я лежать и ждать, когда, меня раздавит упавшая ветка. Я открыла дверь, чтобы выйти на мостки и оглядеться. Нога повисла в воздухе. Стоять было не на чем. Внизу, в нескольких метрах от домика, болтались обломки досок, застрявшие между ветвей. Я сглотнула, постепенно осознавая, как мне повезло — возможно, даже вдвойне.

Во-первых, развалился не весь домик. Во-вторых, тридцать секунд назад, когда я открыла дверь, не зная, что никаких мостков больше нет, я не полетела вниз.

Быстрый осмотр при утреннем освещении показал, что домик Ругера, скорее всего, не отвечал требованиям государственных строительных нормативов. Многое в основной конструкции вызывало большие сомнения. с другой стороны, теперь уже ничто не могло упасть сверху на голову. Над головой было только небо. У дуба больше не было кроны. Она исчезла. Бесследно, окончательно, бесповоротно.

Пытаясь стать невесомой, я забралась на крышу домика. Вниз я старалась не смотреть — это правило знакомо мне с детства. Когда я впервые забралась куда-то высоко, взрослые закричали один громче другого: «Ради Бога, не смотри вниз!» — и я, конечно же, посмотрела. И почувствовала, как манит к себе земля. Некоторые не могут бороться с ее зовом: кто почувствовал однажды, тот поймет. И больше не захочет лезть наверх.

На этот раз взглянуть вниз меня заставил женский голос. На женщине была красная куртка, она кидала палки мохнатой рыжей собаке. Теперь пути назад не было. Я вцепилась в ветку, зажмурившись и пытаясь побороть головокружение. Мне казалось, что меня вот-вот вырвет, либо я брошусь вниз. Нельзя было допустить ни первого, ни второго. Поэтому я медленно досчитала до десяти и открыла глаза.

Теперь женщина с собакой была подальше, еще дальше виднелись шпили церквей, а у горизонта — Глобен[1], похожий на НЛО, которому пришлось сделать вынужденную посадку. Меня интересовали не церкви, а как набраться храбрости и спуститься вниз.

Я выпила остатки витаминного компота и зажевала его пригоршней печенья, мысленно осыпая бранью Ругера. который так и не появился.

Спуск на землю занял ужасно много времени. Я дрожала, и движения мои были нестройными, как игра духового оркестра, состоящего из второклассников.

Запах Ругера

Идти прямо в школу я была не в состоянии. В нашем классе важно всегда пахнуть так, будто ты только принял душ и почистил зубы. Все ужасно боятся пахнуть чем-то, кроме дезодоранта, пенки для волос, блеска для губ, лосьона, бальзама и спрея. Любой естественный запах может тебя разоблачить, а потому его нужно скрывать. Хорошо бы вступить в борьбу за право пахнуть человеком, но только не сейчас.

Домой и в душ. Надо постараться успеть на математику, начало в десять сорок. Я надеялась, что дома никого нет: мама в банке, а папа вовсю строит новую карьеру Но уже в прихожей я услышала сердитый мамин голося

— Ну и где она тогда, по-твоему? Можешь мне сказать?

Папа что-то бормотал в ответ. Я надеялась, что он говорит что-то логичное и умное — например, что я переночевала у подружки.

— Но я обзвонила всех, кого знаю! — шумела мама. — У нее, конечно, могли появиться новые друзья в старших классах. Но чтобы она стала ночевать у кого-то из них?! Ты как думаешь?

Похоже, папа выбрал самый неудачный вариант ответа, потому что тут же раздался мамин вопль:

— У мальчика! Что ты имеешь в виду? Она заночевала у какого-то мальчика?!

Я тихонько проскользнула в ванную и закрыла дверь на защелку. Но мамин тонкий слух уловил гудение водопроводных труб. В следующее мгновение она уже дергала ручку двери.

— Элли? Выходи, нам нужно поговорить с тобой!

— Я в душе! — крикнула я.

Когда я вышла, они оба стояли в прихожей, загораживая входную дверь.

— Ты никуда не пойдешь, пока не расскажешь, где провела ночь.

— На дереве, — честно призналась я.

У мамы был такой вид. словно она вот-вот влепит мне пощёчину.

— Не надо шуток, — умоляюще произнес папа. Он побрился и стал похож на обычного папу, которого ждет обычная работа.

— Это правда, — сказала я. — я знаю одного мальчика, который живет на дереве.

— Мальчика? — переспросила мама.

— На дереве? — повторил папа.

— Если ты на работу, папа, то пойдем вместе, — предложила я.

— Ладно, — согласился он.

И мы пошли.

— Папа, — сказала я, когда мы шли через площадь к метро.

— Что? — отозвался он.

— Хорошо, — ответила я.

Он вопросительно взглянул на меня.

— Хорошо, что ты встал, и вообще…

— Хорошо, что ты вернулась домой, — ответил он и о меня.

— Ну конечно, вернулась. Я люблю свою комнату.

Он помахал мне, и я скрылась в дверях метро.

Нельзя сказать, что кто-то из нас особо откровенничал. Но, может быть, чтобы любить друг друга, необязательно раскрывать все тайны.

На математику я опоздала всего на пятнадцать минут.

После обеда шел дождь, и я, несмотря на усталость, отправилась в город. И не зря: Ругер ждал на нашей скамейке.

— Хорошо! — сказал он, обнимая меня одной рукой, как ни в чем не бывало, словно мы жили одной жизнью. Но ведь на самом деле все не так. Я ничего о нем не знала.

— Где ты был ночью? — спросила я, чувствуя, как мамин обвинительный тон эхом отзывается в моих словах.

Он удивленно взглянул на меня.

— Ты сердишься?

— Совсем не сержусь, — оскорблено ответила я. — Просто я ждала тебя. Всю ночь! Я замерзла, была буря, твой домик чуть не развалился, мне было страшно до смерти, а ты не пришел!

Он присвистнул.

— Так значит, это ты ела печенье? Я видел крошки.

Я кивнула и уткнулась носом в его шею. И все снова стало хорошо. Вот так — внезапно. От него пахло не потом и не дезодорантом. От него пахло человеком. Особенным человеком. От него пахло Ругером.

Добравшись до дома, я взбежала по лестнице. Не умею я следить за временем. Часов не наблюдаю, а о минутах и говорить нечего. Они исчезают, как светлячки в темноте, стоит только протянуть руку.

Я наверняка опоздала к ужину, а мама, конечно же, уже вцепилась в телефонную трубку. Ей хватит непосредственности позвонить среди ночи в социальную службу и рассказать, что она не в силах справиться со своими дочерьми. Ни с одной, ни с другой.

— Пожалуйста, поймите: я плохая мать. Вы должны что-то сделать! Я люблю ее и поэтому прошу вас забрать ее у меня!

Я сняла ботинки, из кухни не доносилось ни звука.

Они сидели за кухонным столом друг напротив друга. Мама произнесла, не сводя глаз с папиного лица, как будто меня и не было:

— Еда на плите.

Перед ними стояли бокалы с вином. В канделябре горели свечи, у мамы пылали щеки. На окне красовался большой букет красных роз.

— Они вкусные, — произнесла я, чтобы привлечь к себе хотя бы немного внимания. — Розовые лепестки. Если нарезать их в салат. Говорят, это улучшает потенцию.

— Не вздумай ничего резать, — произнесла мама, по-прежнему не сводя глаз с папы. — В кастрюле рыбные тефтели. В омаровом соусе.

— Шикарно, — отозвалась я, — что празднуем?

— Папа нашел новую работу, — ответила мама счастливым голосом.

Рыбные тефтели, которые мне только что удалось подцепить, скользнули обратно в соус, а я уставилась на человека, который приходился мне отцом. Человека, который в это самое мгновение поднимал бокал с вином.

— Пока еще нет стопроцентной гарантии, но я, кажется, все-таки получил работу.

Я внимательно посмотрела на него. У мамы был такой гордый вид, словно ее мужа только что выбрали на пост премьер-министра.

— И что это за работа? — спросила я, поскольку никто из них, кажется, не собирался ничего рассказывать добровольно.

— Фред будет заниматься распространением лечебных препаратов. Налаживать контакты с магазинами, — сообщила мама таким тоном, будто речь шла о спасении человечества.

— «Вивамакс», — сказал папа. — В таблетках и флаконах.

— Никогда не слышала о таком, — недоверчиво произнесла я.

— Ну, конечно, не слышала! Это совершенно новый продукт! — вставила мама, наливая ещё вина себе и папе.

— Им нужен коммивояжер в северном регионе. — сказал папа.

— Абсолютно натуральный продукт, изготовленный в соответствии с тысячелетними традициями, — выпалила мама, словно разучивая роль.

— Значит, ты будешь разъезжать туда-сюда и сбывать этот товар, да, пап?

— В магазинах товаров для здоровья, — кивнул он.

— А что если ты станешь колесить с полным фургоном этого «Вива…» как его там… и никто не захочет его покупать?

Папа явно пытался подыскать подходящий ответ, но мама успела первой:

— Этот препарат должен помогать людям, подверженным депрессии из-за недостатка солнечного света. А там, на севере, так темно! Бедные северяне…

— Но папа уже спешит на помощь… — брякнула я.

— Лекарство также улучшает общее состояние здоровья и повышает тонус, — произнес папа несчастным голосом.

— Можно мне немного этого «Вива…» как его там, — Я протянула руку, — кажется, мне будет полезно.

Но вместо того, чтобы дать мне целебного средства, папа встал и обнял меня. Казалось, его что-то тревожило. Возможно, он не особо верил в чудесные качества этого самого вива-препарата.

— А где ты будешь жить в поездке? — обеспокоенно спросила я.

— Наверное, в гостинице. А потом вернусь домой и буду отдыхать десять дней подряд.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, — сказала я.

— Боже мой, — вздохнул он, — тебя же почти не бывает дома.

— Прости, — я села за стол вместе с родителями, — можно мне тоже немного вина?

Как это ни странно, мама без возражений встала, принесла для меня красивый хрустальный бокал и наполнила его почти до краев.

— За то, что мы втроем собрались за столом! — бодро произнес папа.

— И за то, что Лу тоже скоро вернется домой, — добавила мама.

— Когда? — спросила я после того, как мы выпили. — Когда вернется Лу?

— Сегодня я говорила с врачом. К Рождеству ее точно выпишут.

Я ничего не ответила. До Рождества было еще очень долго. Похоже, мама тоже не очень-то ориентируется во времени и плохо понимает, что будет скоро, а что не очень.

— А разве не опасно так много ездить на машине, когда на дорогах скользко? — сказала я.

— Может быть, и опасно, — отозвался папа, — надо действовать разумно.

— Постарайся так и делать!

Он кивнул.

— Ну конечно! Разум — самое важное, что есть у человека.

Я ждала, что он откашляется и сделает какое-то важное дополнение. Например: «самое важное после любви» или «после радости и желания делать то, что тебе нравится». А потом уже разум. На третьем месте. Но он ничего не добавил и не исправил, зато погладил маму по руке. Я почувствовала себя лишней, но не встала из-за стола, пока не доела тефтели и не выпила еще полбокала вина.

Кажется, они не заметили, как я ушла.

Спустя какое-то время я услышала, как они закрывают за собой дверь спальни. В такие минуты чувствуешь себя немного одиноко. Когда другие закрывают за собой дверь спальни.

Одиночество особенно плохо тем, что им ни с кем нельзя поделиться.

Некоторые вещи

Лу прописали новое лекарство. И называлось оно вовсе не вива-что-то-там. Но уже через пару недель лекарство отменили: видимо, оно слишком взбодрило Лу. Каждый вечер она бегала в солярий, пока чуть не спалила кожу. Накупила кучу вещей: одежды, косметики и дисков — даже не интересуясь ценой.

Но продолжалось это, как я уже сказала, всего пару недель, а потом Лу снова впала в спячку. Правда, не совсем. Теперь ее можно было вытащить из постели: позвать в кино или в кафе.

Но к морю ей больше не хотелось.

— Если мы поедем на то же место, то я там и останусь.

— Как это — останешься?

— В пещере. У паука.

Ее взгляд обратился в неведомую глубину, куда мне ни за что не проникнуть.

— Эй, — я забеспокоилась, — хочешь еще чаю?

Ее взгляд снова вернулся ко мне. Мы спокойно пли в кафе за круглым столиком у окна. Я налила» е еще чаю с корицей — невероятно дорогого. С одной стороны, пить чай в кафе — это транжирство, потому что чай — это почти вода. С другой стороны, оно того стоит.

— Как узнать, любишь человека или нет? — спросила я. Мне хотелось застать ее врасплох, удержать ее внимание еще на некоторое время. Ведь она моя старшая сестра. И о некоторых вещах она должна знать больше, чем я. Но любовь ее, похоже, не интересовала. Она снова принялась нести чушь о пауках. Что они как люди, только гораздо лучше: их сети на виду, их можно обойти стороной.

— Как люди, — повторяла она, — но люди фальшивые, внутри у них невидимая липкая масса, от которой невозможно спастись.

— Только не у Ругера, — сказала я.

— Скоро ты поймешь, что ошибалась, — фыркнула она.

— Ты его не знаешь! — сопротивлялась я.

— Знаю, знаю!

Я подумала, что она снова несет чушь из-за своих дурацких таблеток.

Искать того, кого любишь

Ругер исчез. Первую неделю я хандрила и все ждала на скамейке у дуба. На дерево было невозможно забраться: ветви передвигались все дальше от земли. А может быть, у меня просто не хватало сил вскарабкаться наверх.

Спустя неделю я стала расклеивать по всему городу объявления. На скамейках. На деревьях. Я объявила розыск, написав на листочках, что ищу его, что хочу с ним встретиться.

Однажды я встретила продавца хот-догов, которого Ругер называл папой, но он лишь печально покачал головой:

— Нет, я не видел его уже несколько недель.

— Ругер! — кричала я под дубом, в ветвях которого был его домик. — Ругер!!!

Шурша осенней листвой, ко мне подбежала маленькая собачка. За ней спешила запыхавшаяся хозяйка в красном берете.

— Зачем ты зовешь мою собаку? — сердито спросила она, взяв своего Ругера на поводок.

— Простите, пожалуйста, — сказала я. Кажется, эта дама не заметила, что я плачу. — Как мне найти своего Ругера? Он потерялся… — всхлипывала я.

— Надо искать, — ответила дама, — и ждать. Возможно, стоит заявить о пропаже в полицию. В лучшем случае, окажется, что его кто-нибудь подобрал.

— Вы думаете? — с надеждой спросила я.

— У него был ошейник с отметкой налоговой службы? — спросила дама.

Я покачала головой.

— Это уже хуже. Тогда его могут забрать насовсем, Поскорее звони. Иначе его могут… ты наверняка знаешь, что собаку без отметки налоговой службы могут усыпить. Если вовремя не появится хозяин.

— Но я не его хозяйка! Я просто люблю его.

— Это, конечно, усложняет дело, — сказала дама и отправилась дальше.

Возможности

Все вокруг стало каким-то бежево-тусклым. Жизнь словно исчезла вместе с Ругером. Почему такая несправедливость: я искала его, столько думала о нем, что даже не могла спать, а он, кажется, даже не вспоминал обо мне! Ведь иначе он не стал бы так поступать. Не пропал бы без вести.

Я сидела под дождем на нашей скамейке, а он не приходил.

Я обнимала дубы и хлюпала носом, уткнувшись в их кору. Я бормотала, словно заклинание: «Ругер, пожалуйста. вернись! Прошло столько времени! Я скучаю по тебе, я с ума схожу — ты же не хочешь, чтобы я совсем сошла сума?»

Но он не приходил.

В школе я не слышала, когда ко мне обращались. В голове крутились одни и те же мысли: «Не должно быть так, чтобы один человек все время думал о другом, если тот, другой, вовсе о нем не думает. Так не должно быть! Это противоестественно!»

Папа сказал, что у меня бледный вид, и дал мне бутылочку «Вивамакса».

— По чайной ложке утром и вечером, — сказал он, — не больше!

Вкус мне не понравился, но я принимала ложку за ложкой, чтобы порадовать папу. Мне же лекарство радости не прибавляло. Я знала, чего мне не хватает, и это нельзя было измерить чайными ложками.

Наступил вечер пятницы. Сюзи и Лотта уговорили меня пойти с ними в клуб, где, по их словам, было ужасно весело. Они уже ходили туда несколько раз и уверяли, что этот клуб точно вернет мне хорошее настроение.

— Соберись! Выше нос! — сказала мне Сюзи.

— Ты должна взять ситуацию в свои руки, — подхватила Лотта. — По тебе сразу видно, что ты безответно влюблена.

— Да ладно, — ответила я, — вовсе нет.

— Да брось, — сказала Сюзи, — это же заметно. Что за придурок? Наверное, гад какой-нибудь?

— Честно говоря, выглядишь ты не очень… — подтвердила Лотта. — Вид у тебя измученный… как это называется… трагический! Ни один парень не стоит таких переживаний!

Я зашла в школьный туалет и посмотрела в зеркало. Как я ни таращилась на свое безнадежно бледное отражение, на глаза мне попался только прыщик с левой стороны у рта. И еще один, пробивающийся на поверхность, у самого носа. Ничего похожего на «трагические чувства» я на своем лице не нашла. Вид у меня был просто жалкий. Позор какой-то.

Сюзи и Лотта были королевами класса, у обеих — длинные волосы, которыми они красиво встряхивали при каждом удобном случае. На них заглядывались все мальчишки. На фоне подружек я была гадким утенком.

— Я не пойду с вами, — шепнула я им на математике.

— Пойдешь, пойдешь, — ответила Сюзи.

— У меня болит живот, — сказала я.

— С нами ты забудешь про свой живот, — ответила Лотта.

— Надо пробовать, хвататься за новые возможности, Элли! Ты даже не представляешь себе, что такое по-настоящему веселиться.

— Попрошу вас прекратить разговоры и сосредоточиться на уроке, — вмешался учитель математики.

Разговор мы прекратили, но сосредоточиться на уроке я не могла.

Рядом с Лоттой и Сюзи я чувствовала себя дошколенком в шуршащих брезентовых штанах.

— Туда младше восемнадцати не пускают, — сказала Сюзи, хлопая накрашенными ресницами.

Они, можно сказать, нарочно раззадоривали меня, чтобы я пошла с ними. И мне, в общем-то, нечего было терять. Я и так была самой жалкой девчонкой в мире.

Может быть, я наигралась в домики на деревьях — пора заглянуть и в нормальное место? Посмотреть, чем занимаются нормальные люди. Просто чтобы расширить кругозор. (Мама говорит, что это важно — расширить кругозор. Что многие об этом забывают. Особенно в наше время.)

Собиралась я целую вечность. Взяла кое-что из вещей Лу: шелковый топ на тонких бретельках и туфли из высоком каблуке. Черную юбку с разрезом. Сюзи и Лотта сказали, что одежда вполне годится, а вот мое лицо — нет.

В женском туалете на вокзале они колдовали надо мной до тех пор, пока кожу не стало жечь и щипать, посмотрев в зеркало, я себя не узнала. Вот и хорошо. Прыщики покоились под слоем крема.

— Ой, какая ты красотка! — ворковала Сюзи с горящими глазами.

Губы у меня блестели, как мокрые, веки были странного красно-розового цвета.

— Не падай в обморок, если увидишь там какую-нибудь знаменитость, — хихикнула Сюзи. — Например, того… как его зовут… который снимается в рекламе пастилок от кашля…

— А, этот придурок! — фыркнула Лотта. — Он всегда ошивается там. Но есть и другие.

Они обменялись многозначительными взглядами у меня за спиной. Я прекрасно видела это в зеркале.

На улице было мокро, по улице Кунгсгатан мы ими под дождем. Чем ближе мы подходили к клубу, тем отчетливее я ощущала, что стала другой. А вдруг я прямо сейчас встречу Ругера? Но он вряд ли узнал бы меня, и прошел бы мимо, не догадываясь, что это я шагаю в таких туфлях, что за косметикой Сюзи и Лоты скрывается мое лицо.

— Не трусь, — подбадривала меня Сюзи. — Все как надо! Ты выглядишь на двадцать два!

Очередь у входа была длиннее, чем поезд «Стокгольм — Мальме». И почти не двигалась.

— Может, пойдем в другое место, где не надо стоять, пока задница не отмерзнет? — ворчала я.

— Нет, — ответила Лотта, — здесь лучше всего.

Мне хотелось натянуть на себя джинсы и большую шапку с «ушками». Но, в конце концов, наступила наша очередь предстать перед лысыми толстыми охранниками. Как это ни странно, они впустили нас внутрь. Возможно, просто пожалели нас, глядя на синие губы и красные носы.

Внутри было жарко, как в пекле. Я почти сразу вспотела, но как только у меня в руках оказался большой бокал пива, я решила, что настало время вести себя как нормальная девчонка.

Поэтому я стала пробираться вперед, усердно покачивая бедрами и изображая пружинистую походку. Время от времени я нарочно выставляла вперед левую ногу, чтобы был виден разрез юбки.

Сюзи и Лотта растворились в толпе на танцполе. Я приткнулась к какому-то столбу, проливая пиво на себя всякий раз, как меня кто-то задевал. Затем мне показалось, что вдалеке есть свободное место за столиком, и я решительно направилась туда — как мне казалось, сексуальной походкой. Надо было сесть за стол, пока всё пиво не оказалось на моей одежде.

У парня, который в одиночестве сидел за столиком, ногти были накрашены черным лаком, а на ресницах толстым слоем лежала тушь. И еще глаза у него были подведены карандашом. Вид у него был слегка припухший, ему было, наверное, около сорока. Он сидел, обводя толпу взглядом из-под полуопущенных век. Меня он не видел, хотя я стояла едва ли не вплотную к нему.

— Привет, — произнесла я, — здесь свободно? Он, казалось, не слышал, поэтому мне пришлось повторить свою реплику, только в два раза громче.

— О’кей, — ответил он наконец и убрал свою куртку со свободного стула, улыбнувшись кроваво-красными губами и добавив: — Пей и не болтай.

Я осторожно пригубила пиво, умудрившись тут же поперхнуться. Из-за этого накрашенного типа я ужасно нервничала. Он нагнулся, чтобы постучать меня по спине.

— Поосторожней, — произнес он, и мне показалось, что я где-то слышала этот дурацкий тон.

— Вы, случайно, не Юханнес Тотт? — неуверенно спросила я.

— Почему бы и нет, — ответил он.

— Я просто спросила.

— А я просто ответил. А ты случайно не Робин?

— Не-ет, я Элли Борг.

— Ах вот как, ты — та самая Элли Борг! Кру-уто! — протянул он все тем же деланным тоном. — Клево познакомиться, Элли. В реальности ты даже еще красивей. Можно твой автограф? Ну пожалуйста?

Поскольку я не очень-то люблю людей, которые надо мной издеваются, я отодвинула свой стул как можно дальше от него. Но он придвинулся ко мне, оторвал кусок бумажной скатерти и протянул его мне. И отвинтил колпачок старомодной перьевой ручки — на вид довольно дорогой. Все это было просто ужасно, и я сделала вид, что не вижу, как он подставляет свое голое плечо.

— Пожалуйста! — притворно умолял он, хлопая накладными ресницами.

Народ вокруг пялился на нас и гоготал. Это раззадорило Юханнеса Тотта, придурковатую звезду сериалов и рекламы пастилок для горла.

— Элли Борг, ну что тебе стоит, это же займет всего пару секунд! — ухмылялся он, перегнувшись через столик. Изо рта у него несло пастилками «Вике Бло».

Я как можно быстрее нацарапала своё имя, чтобы поскорее смыться. Но на мое плечо опустилась чугунная рука.

— Ты же не просто так села за мой столик? — ворковал он, хлопая ресницами так, словно долго репетировал этот жест.

— Здесь просто был свободный стул, — прошипела я, пытаясь увернуться от пятерни с черными ногтями.

— Пойдем-ка потанцуем, — он потянул меня за собой, положил руки мне на плечи и вытолкнул на танцпол, как тележку. Остальные посетители со смехом расступались, так что за нами образовывалась дорожка. «Как только он меня отпустит, я сбегу!» — повторяла я про себя на протяжении всего этого позорного шествия.

Но он и не думал отпускать. Наоборот. Он ухватил меня, как заправский танцор танго, продолжая бороздить толпу, словно поле, от края до края. А потом обратно. Люди расступались, спотыкаясь. Я надеялась, что кто-нибудь наскочит на него в ответ, но связываться с парнем из рекламы пастилок никто не хотел.

— Божественно танцуешь! — пыхтел он.

Скоро он выдохнется, думала я, как только ослабит хватку, я вырвусь!

Но он устроил настоящий танцевальный марафон, вцепившись наманикюренными пальцами в мои бедра. Мне казалось, что юбка задралась до предела, а разрез имелся до талии. За бретельками я, по крайней мере, могла следить, они по-прежнему держались на плечах. Пока марафонец не схватил меня сзади за шею. Я почувствовала, как одна бретелька зацепилась его кольцо с печаткой и лопнула.

Самым ужасным было то, что к этому моменту на танцполе остались только мы.

Все стояли вокруг и таращились на партнершу, которой, к несчастью, была я.

Девчонку, которой, словно тряпичной куклой, вертел потный психопат.

Юханнес Тотт устроил шоу: публика аплодировала и ликовала.

Я оказалась неизвестной статисткой с улицы. Никого не интересовало, нравится мне эта роль или нет.

После бесконечного метания от одного края танцпола к другому, сопровождавшегося наступанием друг другу на ноги, Юханнес Тотт упал как подкошенный прямо центре зала. Очень эффектно. Все аплодировали. Наконец-то я могла сбежать. Как мне казалось. Пока в мои лодыжки, подобно волчьим зубам, не впилась пара рук. Естественно, я грохнулась. Рухнула, как сосна на лесоповале. Это был такой позор, что я даже не заметила, больно мне или нет. Нужно было смываться, неважно как: испариться или провалиться сквозь землю. Но омерзительный Юханнес Тотт продолжал представление. Слоя на коленях, он изображал величайшее страдание:

— Жестокие боги! Зачем отнимаете у меня мою голубку? О боги, лишите же меня жи-изни! — последнее слово он тянул, как бельевую резинку, а затем ударил себя в грудь, и завершилось все приступом кашля.

Кто-то в толпе крикнул, что поможет пастилка «Вике Бло», но у него явно не было с собой никаких пастилок. Изо рта у него капала слюна, пальцы скрючились, как у вампира. Можно было представить себе, как у него отрастают и желтеют ногти. Как он облизывает губы и лязгает зубами. Как он с урчанием склоняется к моей шее. Но я не могла позволить какому-то жалкому кандидату в вампиры пить мою кровь, а потому вмазала коленкой по самой чувствительной части его тела.

Юханнес Тотт взвыл и покатился по полу.

— Проклятый урод! — крикнула я, вставая на ноги, и продолжала кричать, пробираясь к выходу.

Эти слова относились не только к Юханнесу Тотту, но и ко всем идиотам, которые стояли вокруг и ухмылялись.

Я схватила куртку и бросилась на улицу, на морозный воздух — как в прорубь зимой. Чудесно! У меня сразу прояснилось в голове, и я увидела, что юбка задралась до самой талии. Я расправила и пригладила ее. Потом встряхнулась, как мокрая собака, пытаясь избавиться от чужого пота и запаха.

Лотта выбежала за мной, не взяв своей куртки и явно собираясь вернуться.

— Ты уже уходишь? — спросила она, ежась в своем топике с огромным вырезом.

— А ты как думаешь? — злобно ответила я.

— Ну… ты что, шуток не понимаешь? Ты же видела, кто это такой?

— Извини, но это не важно.

— Но он всегда такой! Все это знают!

— Отлично. Я пошла.

Она схватила меня за руку, пытаясь удержать.

— Вы здорово танцевали, честно!

— Спасибо, — ответила я.

— Ну хватит, не будь занудой! Не уходи!

Но я решила быть занудой. И ушла. По дороге домой я плакала. Из-за того, что мир такой мерзкий. Из-за того, что тот, кто был достоин любви, исчез.

Умри я сейчас — никто бы и не заметил. Как несправедливо. Как все безнадежно.

Водолей

За то время, что ушло на поиски Ругера, я разобралась с несколькими вещами.

Юханнес Тотт был из мира насекомых-вредителей. Тех, что забираются в твою кору и пьют твой сок. Таких, как он, не перечесть.

А таких, как Ругер, стоит ждать и искать.

Долгое время мне казалось, что от меня пахнет Юханнесом Тоттом, хоть я и мылась так усердно, что кожа едва не слезала клочьями. Заявить на него в полицию было невозможно, а если бы основание для этого и нашлось, он бы только посмеялся. Надо было пережить обиду. Не смертельную, но отвратительную.

Отвратительного вообще хватало. Взять, например, маму с папой. После нескольких дней воркования они стали готовиться к очередной войне. Я поняла, что новое папино исчезновение — всего лишь вопрос времени. И если он не отправится распространять свой «Вивамакс», то, значит, просто скроется в неизвестном направлении.

Вообще в мире была куча вещей, с которыми надо было что-то делать. Страны-агрессоры и концерны-гиганты, которые вели себя, как Юханнес Тотт: делали что хотели, не интересуясь, что думают остальные. В пьесе о судьбе мира была всего пара главных и масса эпизодических ролей. И еще миллиарды статистов. Им не давали и рта раскрыть, а только гоняли туда-сюда, распихивая по лагерям для беженцев, фабрикам и борделям, где их ждала рабская жизнь.

Исполнители главных ролей пожирали бифштексы с кровью, л статисты рылись в мусорных бачках. Сколько ещё это должно длиться?

Н чувствовала, что во мне просыпается гнев.

С этим городом тоже надо было что-то делать. Пока я искала Ругера, я успела заметить, что нищих в метро стало больше, и это были не только обычные пьяницы, но и женщины вполне нормального вида. То есть они не были похожи на алкоголичек или наркоманок. Просто бормотали, что им нужны деньги на чашку кофе. Или вообще стояли, молча протянув руку.

Как-то вечером мы с мамой стали говорить о нищих.

— Всё равно они тратят все деньги на выпивку и наркотики, — заявила она. — Мы платим налоги, чтобы те, кто по-настоящему нуждается, получали помощь.

— Но откуда тогда берутся нищие у входа в метро, и почему кто-то спит у нас в подъезде? Если они могут обратиться за помощью?

Мама вздохнула и захлопнула дверцу посудомоечной машины. В последнее время машина стала капризничать, и мама пробормотала что-то вроде «папа мог бы и починить дверцу». Мол, у него достаточно времени.

Я поняла, что она не настроена продолжать разговор о нищих, которые есть, хотя их не должно быть. Потому что она, очевидно, считала, что мы живем в лучшем из миров.

— Где папа? — спросила я, намазывая себе бутерброд: ни у кого не было желания готовить ужин.

— Может быть, сварить яиц? Оставь мне немного икорной пасты, будь так добра! — попросила мама, уставившись на тюбик в моих руках так, словно я выдавливала не пасту, а ее, мамы, жизнь.

Было видно, что она устала. Она повесила пиджак на спинку стула и выпустила блузку поверх юбки. Под мышками виднелись темные пятна пота. Такой я маму раньше не видела.

— Трудный был день?

— Хочешь яиц? — повторила она.

— Угу, — согласилась я. — Мама, ты какая-то рассеянная. Как будто не слушаешь меня вовсе.

— Конечно, слушаю, — вздохнула она. — Ты спросила, трудный ли был день?

— Да ладно, ничего.

— Ну и день! — Она бессильно опустилась на стул. — Компьютеры зависли, наверное, из-за какого-то вируса — а вообще я не знаю. И эта папина работа — еще неизвестно, что с ней будет. Учитывая его характер. Они наверняка возьмут кого-нибудь другого. И это значит, что он снова может в любой момент исчезнуть. Или залечь в ванне.

— Мама, — произнесла я, гладя ее по» волосам — совсем не таким блестящим и гладким, как обычно. От этого прикосновения она заплакала. Вода для яиц кипела вовсю, кухонное окно запотело. Мы сидели в аквариуме и, наверное, уже превратились в двух плотвичек.

— Как несправедливо… — всхлипывала она.

— Ну-у… — беспокойно мямлила я, — с папой нужно быть терпеливой. Может быть, с этим «Вива…» как его… все будет в порядке.

— Да это наверняка никчемная микстура! Одно надувательство. На производителя вообще нужно в суд подать.

Честно говоря, я не понимала, с чего она так завелась. Какая-то невинная биодобавка… которую она сама, к тому же, расхваливала.

— «Вивамакс» — какой позор! — с отвращением повторила мама.

В этот момент яйца взорвались — вода в кастрюльке выкипела до дна.

Мама искоса взглянула на меня и отправилась в душ.

Я сделала бутерброды и приготовила нам чай.

Этой ночью папа вернулся домой очень поздно. И тут же прокрался в ванную.

Наутро он лежал в ванне. Снова. Аллилуйя.

Полосатое полотенце было натянуто до самого подбородка. Он спал.

Бедные и богатые

Я нашла Ругера дождливым вечером. К тому моменту я успела полностью разувериться в том, что когда-нибудь снова увижу его.

Он сидел на нашей скамейке, которая так долго пустовала. Никаких объяснений, ничего. Он вел себя так, словно мы расстались вчера. Я понимала, что человека, который так долго пропадал, не стоит спрашивать, где он был.

— Я кое-что придумала, — сказала я вместо расспросов. — Рассказать?

— Да, только не сейчас, — ответил он. — Сначала я хочу кое-что показать тебе. В домике.

Это был ежик. Ежик в домике высоко на дереве. Он никак не мог забраться туда сам.

— Ему нужно понравиться и прийти в себя, — объяснил Ругер. — Я нашел его на улице, он попал под машину.

Я склонилась над ежиком, чтобы получше разглядеть.

— Осторожнее, — предупредил Ругер. Ежик выставил свои бесчисленные иголки и стал похож на дрожащий мячик.

— Как же ты его нес? — спросила я.

— Закатил в рюкзак палочкой, а потом вытряхнул.

— Но ежикам лучше жить на земле, а не здесь, в небе, — возразила я.

— Он временно госпитализирован, — ответил Ругер, наливая в блюдце молока.

Я сидела на матрасе Ругера, и домик покачивался, потому что дело было в один из многих ветреных осенних вечеров. Мне нравилось сидеть и смотреть, как Ругер возится с ежиком — тот убрал иголки и поглядывал на нас блестящими глазками. Наверное, силился понять, на какую планету попал.

— Так что ты хотела рассказать? — спросил Ругер, снимая обертку с шоколадной вафли. — Будешь?

Он бросил мне упаковку, не дожидаясь ответа. Ведь он и так знал.

Я хрустела вафлями, смотрела на Ругера, который кормил ежика крошками, и собиралась с мыслями, поскольку то, что я хотела сказать, касалось довольно важного дела.

— Ну, в общем… — начала я. И умолкла.

Ругер смотрел на меня и ждал.

— Ну? Если ты хотела сделать мне предложение, то мой ответ — не знаю. Я не готов связать себя семейными узами.

— Не валяй дурака! — нетерпеливо оборвала я его. — Мне нужно сосредоточиться. Просто я не знаю, как сказать. В общем, в мире столько несправедливости. Так ведь не может продолжаться всегда?

— Несправедливость? Ты имеешь в виду тех, у кого есть все, и тех, у кого ничего нет?

— А ты к каким относишься? — спросила я. И сама удивилась. Вопрос не требовал ответа. Но ответ прозвучал.

— К богатым, конечно же. Ведь у меня есть собственное жилище.

— Так, может быть, с этой ситуацией надо что-то делать? — сердито спросила я.

— Разумеется.

— Мама говорит, что давать деньги нищим бессмысленно. Что они все пропивают. И что такие, как она, платят большие налоги, чтобы всем было на что жить. А если кому-то жить не на что, то он сам виноват. Что такой человек сам хочет быть несчастным.

— Не будем больше о твоей маме, — сказал Ругер, откинувшись назад и прислонившись к моим ногам. Длинные мягкие волосы волной легли мне на колени. Он смотрел мне в лицо. Кажется, я покраснела — раньше мне не приходилось встречать людей с таким открытым взглядом, который не прячется через секунду, боясь неловкости.

Ежик уснул и сопел во сне — возможно, был простужен.

— С этим действительно надо что-то делать, — сказал Ругер, устраиваясь поудобнее у моих ног. Мои пальцы отправились гулять в его волосах.

— Можно устроить праздник для нищих, — предложил он, и, похоже, не в шутку. — Большой праздник в парке. С кучей угощений. — Он еще сильнее прижался головой к моим коленям и наморщил лоб. Наши взгляды словно обнимали друг друга.

— Да, большой праздник… — повторил он. — Отличная мысль! — У него загорелись глаза — так, что я заморгала.

— А где мы возьмем еду? Если устраивать большой праздник, то потребуется много всего… И кого мы при гласим, и кто будет все организовывать?

— Ты, конечно, мастер задавать вопросы, — похвалил Ругер, но меня эта похвала не обрадовала. Как будто я была занудой-пессимистом, который только и делает, что бракует чужие идеи. Но потом вдруг, откуда ни возьмись стали возникать ответы: как маленькие упругие мячики, которые летят прямо в руки. Вскоре мы трещали наперебой, причем об одном и том же. А именно о том, что устроителями праздника для нищих и бездомных станет не кто иной, как мы сами.

— Надо обойти магазины и поговорить с руководством. Чтобы они предоставили продукты для праздника, для них это будет что-то вроде рекламы: «Еда для голодных от магазина «Хуго»!»

— Можно попробовать, — согласилась я. — Просто никто раньше не догадался, что можно так делать.

— А в городе мы расклеим афиши, где будут указаны время и место. Все должно происходить в центре. Мы будем раздавать еду всем, кто придет.

Может быть, и получится, думала я. Пожалуй, такой план одобрила бы даже мама.

Сейчас мне нужно успеть рассказать о волосах Ругера запускать пальцы в его шевелюру — это жутко приятная вещь. Мои пальцы любят кожу его головы, ладони любят щекотное прикосновение длинных запутанных прядей. Мне нравится перебирать его волосы, разделяя спутанные прядки на отдельные тонкие. Цвет? Представьте себе пшеничное поле под дождем.

Склонившись над ним, я обнаружила, что, пока распутывала его волосы, он уснул.

Он спал, сладко и спокойно.

Я ничего не знала о нем.

Кроме того, что люблю его. И никогда не решусь сказать ему об этом.

Суп в ванне

Половине моих одноклассников идея устроить праздник с угощением понравилась. Вторая половина считала, что мысль идиотская и на практике ни за что не сработает. Когда настало время действовать, свою помощь предложили пять человек.

Мы бегали по магазинам и в каждом из них спрашивали директора. Многие из управляющих, выслушав нас; говорили, что могут дать овощей, хлеба, масла, сыра, рыбы. Мы раздобыли даже шоколада и бананов.

Продукты мы решили забирать сразу, поэтому нужно было спешить: овощи и рыба могли начать портиться.

В некоторых домах недалеко от нашего парка — то есть нашего с Ругером «дождливого парка» — только что сменили сантехнику. Мы оказались поблизости, как раз когда старые ванны грузили в три больших грузовика. Когда уехал последний, оставалась еще одна ванна. Это сразу решило одну из самых главных проблем. Ванна была достаточно велика, чтобы сварить в ней уху.

Мы с Ругером притащили ванну в парк. Проходившие мимо парень и девушка лет двадцати пяти поинтересовались, что мы делаем. Когда мы, отдышавшись, рассказали о своей затее, они радостно принялись помогать резать овощи. Какие-то потрепанные панки искали мусор, чтобы развести огонь. Например, доски от ящиков, в которые были упакованы новые ванны, привезенные в близлежащие дома. Доски были сухие и наверняка должны были отлично разгореться. В мусорных контейнерах мы нашли сломанные стулья и столы и тоже притащили их в парк. Никто не представлял, сколько дров понадобиться, чтобы сварить целую ванну супа. Следующей задачей было раздобыть воды: не таскать же ее в ведрах из туалета в метро.

— Сейчас все устрою, — самоуверенно заявила Сюзи и отправилась к киоску в конце парка, где продавали кебаб. Вернулась она со шлангом, тянущимся из киоска. Сюзи была ужасно довольна собой. — Сначала продавец разозлился и стал говорить, что это нелегальная конкуренция, что ему приходится брать двадцать пять крон за самое дешевое блюдо, чтобы не разориться. Но как только он понял, что мы собираемся раздавать еду бесплатно тем, у кого и двадцати пяти крон не найдется, сразу согласился. Мы можем брать сколько угодно воды. Киоск тайком подключен к пожарной станции, так что вода оттуда.

Тем временем часть нашей команды бегала по городу, расклеивая афиши о раздаче супа. Мы написали, что всё начнется впять.

Уже в половине пятого возникла очередь, хвост которой виднелся далеко за пределами парка:

— Но из чего они будут есть суп? — спросила вдруг Лотта. — Не могут же они хлебать прямо из ванны, и в ладони суп не нальешь… надо купить бумажных тарелок!

— Купить? — произнес Ругер таким тоном, будто впервые слышал это слово.

— Одноразовые предметы — преступление против планеты, — сказала девчонка из нашего класса, состоявшая в кружке юных экологов.

Я подошла к стоящим в очереди нищим и рассказала, как обстоят дела. Чтобы получить супа, нужно найти, из чего его есть. Гости в мгновение ока разбежались к мусорным контейнерам и помойкам и очень скоро вернулись с разными банками в руках. В ход пошли даже треснувшие вазы и цветочные горшки.

Мы вытащили шланг на лужайку, чтобы гости могли вымыть свою посуду. Несколько старичков заодно и помылись сорвав с себя одежду, они терли белые волосатые тела под струей ледяной воды.

Наконец можно было начинать праздник. Бородатые и длинноволосые, в шапках и без, старички в ожидании выстроились перед ванной, на время превратившейся в суповой котел. Под эмалированным дном потрескивал костёр, нам приходилось изо всех сил перемешивать суп, чтобы овощи и рыба не пригорали ко дну Хозяин киоска с кебабом принес специй и помог продегустировать суп. Еще он дал нам несколько пластмассовых мисок, которыми мы пользовались вместо поварешек, вылавливая из бурлящего супового моря морковки, картофелины, брюкву, сельдерей, лук и сайду.

Среди старичков появились и несколько женщин и потертых плащах. Одна из них везла с собой тележку в которой хранилось все ее имущество: никто не хотел сдавать ей жилье. Она ждала, держа в руках красивую тарелку, расписанную розами, и серебряную ложку, которая досталась ей от бабушки. И, хотя ее бабушка готовила отменную уху, женщине ни разу не доводилось пробовать ничего похожего на наш приправленный южными специями суп. Она трижды подходила за добавкой, каждый раз что-то рассказывая о себе: трое ее детей жили в разных районах города, но ни один не звал ее к себе.

— Неохота им возиться со мной, — говорила она с хриплым смешком. — А может, такие уж они стали благородные, что мне там не место.

Многое из того, что она рассказывала, просто не укладывалось в голове. Например, как родные дети могут позабыть о матери.

Над парком витал запах костра и вареных овощей. Уровень супа в ванне понизился, а очередь и не думала заканчиваться, по-прежнему извиваясь среди скамеек и кустов. Люди сидели на лужайках среди мокрой листвы и ели.

Разливая суп, пришлось попотеть, хоть от костра и осталась лишь куча тлеющих углей. Ругер, похоже, был знаком едва ли не с половиной гостей: многие перешучивались с ним, говорили, как хорошо, должно быть, у него идут дела, раз он устроил харчевню прямо в центре города.

Внезапно и я увидела знакомое лицо: мамино. Она стояла недалеко от ванны с донельзя удивленным видом. На ней был узкий синий костюм, в котором она выглядела очень строго. Я надеялась, что она уйдет. Но она подошла поближе, наверное, желая понять, на самом ли деле перед ней ее дочь, или у той появился двойник, который посреди парка помешивает суп в ванне.

— Хочешь супа, мам? — спросила я, прежде чем она успела открыть рот. — Может, у тебя в портфеле найдется чашка или что-нибудь такое?

Мама попыталась улыбнуться, но это стоило большого труда: улыбка скорее напоминала гримасу. Мама судорожно глотала воздух, и дар речи вернулся к ней, лишь когда парень в кожаной куртке нетерпеливо похлопал ее по плечу и спросил, стоит она в очереди или нет.

— Поговорим, когда вернешься домой, — сказала мне мама и быстро удалилась.

— После ее визита мной овладело беспокойство. Я стала замечать в окнах соседних домов лица. Все смотрели на нас. Может быть, кто-то уже позвонил в полицию?

Последние кусочки морковки мы с Ругером разделили между собой. Оглядевшись по сторонам, мы увидели Нескольких старичков, которые сидели на скамейке в лучах вечернего солнца, но уже не с тарелкой супа, а с бутылкой водки.

— Пока! — прощались Сюзи и Лотта. — Было так здорово! Может, устроим что-нибудь такое еще раз?

— Позовете нас, ладно? — Лотта с любопытством смотрела то на Ругера, то на меня, словно желая разгадать какой-то секрет. Но никакого секрета она не услышала.

Мы с Ругером, усталые, наконец присели. Парк казался грязным и затоптанным. Надо было срочно придумать, чем завершить наш праздник. Решение было принято за пару секунд: объединив усилия, мы потащили ванну по гравиевой дорожке, к стене дома, где мы ее и раздобыли. Тащить было нелегко, старички с бутылкой водки могли бы встать и помочь. Когда мы наконец поставили ванну на тротуар, нас окружила группка очень сердитых людей. Они заявили, что варить суп в их парке не позволено, что их ванну использовали без разрешения и что мы вот уже несколько часов загрязняем и портим парк. За нами наблюдали из окон, и вот-вот прибудет полиция. А они пока проследят, чтобы мы не сбежали. Вот что они сказали.

Мы собрали с лужаек мусор и попытались запихнуть его в и без того переполненные мусорные корзины. Хозяин киоска с кебабом нам помог, и к приезду полиции мы почти избавились от следов костра.

Старички все еще сидели на скамейке, распивая новую бутылку водки. Но нашей вины в этом не было. Я собрала еще немного мусора, валявшегося на дорожке, и распихала по карманам Ругера — в мои уже не влезало.

Мы назвали свои имена, а я продиктовала адрес и номер телефона. Ругер сказал, что живет у престарелой родственницы, которая может умереть от сердечного приступа, если к ней в дом заявится полиция. Один молодой полицейский улыбнулся и кивнул другому.

Предупредив, что больше устраивать подобные праздники не стоит, полицейские развернулись и пошли прочь.

Некоторые из жителей, звонивших в полицию, преследовали стражей порядка до самой машины. Вид у них был крайне недовольный.

Интересно, какого наказания они нам желали?..

Тоскливо-синий папин взгляд

— Неужели у вас в школе нет уроков обществознания? — спросила мама, склоняясь над глубокой тарелкой. Она тоже приготовила суп. Из свежих лисичек.

— Где ты их нашла? — спросила я: с некоторых пор меня очень интересовало все, что связано с супами.

— На Хёторьет. Если варить целую ванну, выйдет дороговато.

Папа был одет и выбрит, но вид у него был виноватый. Любое упоминание ванны он принимал на свой счет.

— Если бы вас как следует учили в школе, ты бы знала, что такие вещи нельзя затевать без специального разрешения.

— А что ты сделала? — поинтересовался папа, глядя на меня тоскливо-синими глазами. — Пожалуйста, расскажите мне, что натворила моя дочь!

— С удовольствием, — елейным голосом проговорила мама. — Она устроила сходку преступников и бездомных со всего города. И разводила огонь в общественном месте.

— Но зачем? — простонал папа, едва не задыхаясь, словно его ударили в живот.

— Спроси ее, — посоветовала мама, делая глоток прохладного белого вина.

— Элли, расскажи! Пожалуйста!

И я, конечно, рассказала. Я по-прежнему считаю, что мне нечего было стыдиться.

Подробный рассказ занял довольно много времени. Я говорила о том, как мы бегали по большим магазинам, договариваясь о бесплатных продуктах в обмен на размещение логотипов этих предприятий в месте проведения праздника.

И тут я вспомнила, что мы забыли. Разместить логотипы. У нас было столько хлопот: вода, дрова и прочие вещи.

— Уверена, что они были бы только рады узнать, их предприятия не упоминались в связи с этим безобразием, — вздохнула мама — Не удивлюсь, если нас привлекут к ответственности. “Нелегальная раздача. из ванны, — она сделала вид, что читает протокол, — в общественном месте». Кстати, это небезопасно для здоровья. Ванну хоть предварительно помыли?

— А этот Ругер, о котором ты иногда говоришь, — деликатно поинтересовался папа. — он кто?

— Один мальчик, — ответила я. — иногда он живет в домике на дереве.

— Это невозможно, — мама застыла с ложкой в руке.

Может быть, подумала я. Может быть, это и в самом деле невозможно?

— А что если позвать его в гости? — предложил папа.

— Сюда? — возмутилась мама- Ну конечно, если выбрать день, когда ты не лежишь в ванне…

При этих словах папа словно усох.

Я улыбнулась ему.

— Ничего страшного. Он все о нас знает.

— Все? — испуганно переспросила мама. — Ты рассказала ему о нас?

— Естественно.

— О Лу и о папе?

— И о тебе тоже.

Мама вскочила со стула. Через несколько секунд дверь ее спальни с силой хлопнула.

Старшая сестра оказывает поддержку

Я видела, что окно Лу приоткрыто. Забраться по пожарной лестнице было проще простого, а окно я открыла своим армейским ножом. Спасибо, папа! Именно для таких случаев ты и подарил мне на день рождения этот нож, чтобы окно не стало преградой на пути к старшей сестре.

Я точно спрыгнула на пол, но Лу не проснулась.

— Лу, — шепнула я. Она не шевелилась.

Тогда я забралась под одеяло и прижалась к ней.

— Все так сложно, — шептала я, гладя ее по щеке. — Ты моя старшая сестра, и другой у меня нет.

Ее веки чуть дрогнули, и я решила, что она меня слушает. Может быть, ее в первую очередь интересует папа, подумала я и решила начать с него.

— Не понимаю, чем он занимается. Уходит из дома утром, но мне что-то не верится, что у него есть работа. Иногда он ночует в ванне. Может быть, он устал быть человеком и хочет в море. Возможно, скоро он куда-нибудь уплывет. Станет китом или дельфином. Ведь он всегда отлично плавал под водой. Может быть, он стал человеком по ошибке.

Лу открыла глаза, мне показалось, что она напугана.

— Но он, конечно же, останется с нами, — добавила я, чтобы успокоить ее. — По крайней мере, до следующего лета. Он хочет взять нас с собой, я уверена. Хотя мама вряд ли станет китом. Скорее уж, директором Центрального банка. Она считает, что все беды людей от того, что они не знают, куда лучше вкладывать деньги. Сказала, что наша суповая затея — преступление. Что люди могли заболеть, потому что в старых ваннах есть ржавчина и тяжелые металлы. Может быть, это и в самом деле была бредовая мысль. Может быть, и вправду не стоит устраивать такое снова. Но ведь люди обрадовались. Это же нормальное дело: прилавки магазинов ломятся от еды, но многие ничего не могут купить. Ну ладно, положим, когда у них заводятся деньги, они покупают вовсе не еду, а спиртное и прочие штуки. Но ведь и алкоголикам нужно есть, и наркоманам тоже? Или не нужно? Неужели лучше, чтобы они умерли? Как ты думаешь?

Лу повернулась на бок, спиной ко мне, с нетерпеливым стоном. Но я схватила ее за плечо, ей не скрыться от меня. Она повернулась ко мне и с трудом открыла заспанные глаза.

— Что… что ты тут делаешь?

— Я пришла, потому что ты моя старшая сестра. И я обо всем рассказываю тебе. Ты должна мне помочь.

— Прекрати, — снова простонала она, закрывая глаза. — Поговори с кем-нибудь другим. Должен ведь у тебя быть кто-то еще.

— Ну да, у меня есть Ругер.

Она приоткрыла глаза, в которых блеснуло любопытство.

— Какой Ругер? Я его знаю?

— Не думаю.

— Почему ты не рассказывала о нем раньше?

— Не знаю, что и сказать.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что думаю, а может быть дело в том, что я не знаю, что думает он. А может быть ничего вообще нет.

— Бред какой-то. Как будто у тебя шизофрения.

— Не знаю, происходит ли все это на самом деле.

— Но он существует на самом деле или нет?

— А как узнать?

— Его можно потрогать?

Я кивнула.

— Он пахнет человеком?

Я улыбнулась.

— Он пахнет приятно. И еще у него в домике живет ежик.

— Почему?

— Потому.

— Зачем ему ежик в домике?

— Затем, что Ругер живет там, а ежика он подобрал, когда тот попал под машину.

На этот раз она кивнула, словно что-то поняла. Поэтому я решила рассказать ей кое-что еще.

— Мы с ним сварили суп в ванне.

— Осторожно, кажется, скоро ты тоже окажешься здесь, Элли.

— Ни за что. Я вполне здорова.

— Сколько лет этому парню? Одиннадцать с половиной, да?

— По-моему, он старше меня. Хотя я не уверена.

Лу села в постели и строго посмотрела на меня. Наконец-то она толком проснулась.

— Элли, я твоя старшая сестра, и я запрещаю тебе встречаться с каким-то старым пьяницей или чокнутым торчком, с которым ты покатишься по наклонной плоскости!

— Что? — не поняла я. — С чего ты взяла, что он алкоголик или наркоман? Я же сказала, он приятно пахнет! Как будто в лесу, он весь пахнет лесом. Хлорофиллом, влажной землей. А двигается он, как собака.

— Как собака??? Где он?!

— Сейчас?

— Да, сейчас!

Лу начала одеваться. Если бы она не натянула свитер и джинсы поверх пижамы, можно было бы подумать, что она в полном порядке. Только из горловины выглядывали фланелевые мишки.

— Сейчас он, может быть, и в домике, — неуверен ответила я. Я не имела ни малейшего представления о том, как часто Ругер ночует в домике на дереве. Может быть, у него несколько мест, и он кочует из одного в другое.

— То есть, ты не знаешь, где он? — спросила Лу, балансируя на одной ноге с носком в руке.

— Поэтому я и пришла к тебе.

— То есть, ты ни в чем не уверена? — она отбросила носок в сторону и опустила ногу на пол.

— Нет, в одном я уверена. Он всегда ждет меня на особой скамейке но вечерам, когда идет дождь.

— Когда идет дождь? — бесцветно повторила Лу, опускаясь на стул. — Ты уверена, что не выдумала его?

— А как это узнать?

— Большинство хороших вещей — просто плод нашего воображения. Потому что мы фантазируем о том, чего нам хочется. Потому что нам кого-то не хватает. Его нет, Элли. Это же сразу ясно.

— Но я не могу без него, — в ужасе произнесла я Если он всего лишь мечта, то в следующий раз он, наверное, не будет ждать меня на скамейке под дождем! Неужели я больше не смогу ночевать в его домике?

— Стоп! Больше ни слова! Пойми, что это фантазии! Иначе ты сойдешь с ума!

— Он есть, — я вдруг жутко рассердилась на свою старшую сестру, которая ничего не хотела понимать.

— Ты точно ненормальная. Но есть хорошие лекарства, — спокойно заявила она, стаскивая джинсы. На ногах тоже были фланелевые мишки. Она сняла свитер и снова стала похожа на пятилетнего ребенка.

— Я никогда не стану такой, как ты, — сказала я. — Ругер — не фантазия.

— И откуда ты это знаешь? Может быть, ты психолог?

Я больше не желала ни минуты оставаться со своей напичканной лекарствами, отупевшей сестрой. Я надела ботинки и открыла окно.

— Иди ложись, и не забудь принять таблетку! — бросила я на прощание. — Прости, что разбудила.

— Ты куда? — жалким, испуганным голосом спросила она.

— В парк, на скамейку. Но тебе не понять. Потому что это просто фантазия.

Я спускалась по грохочущей пожарной лестнице. Я была высоко, и это не фантазия. Если бы я упала, то непременно разбилась бы. Оказавшись на земле, я посмотрела вверх. Кажется, она стояла у окна и смотрела на меня.

Но, возможно, она считала, что я всего лишь плод воображения.

Существовать

Луна освещала мой путь. От моих пугливых шагов листва шуршала, как страницы телефонного каталога.

Я по-прежнему сердилась на Лу. Моя сестра просто не умела думать. И чувствовать. Теперь я знала, что от нее нечего ждать. Это был последний раз. И вообще, больше я не собиралась ни навещать ее, ни вытаскивать на увеселительные прогулки. И очков от солнца больше не буду ей дарить. И других подарков тоже. Пусть так и остается там, на третьем этаже психиатрического отделения.

— Сиди там, пока не сгниешь, — бормотала я.

Наконец я очутилась под дубом Ругера. Руки дрожали, и, карабкаясь вверх, мне приходилось бороться за каждый сантиметр. Надо же было Ругеру выбрать именно это дерево! Время от времени я останавливалась, не находя ни единой выемки или выступа для пальцем и ступней. Но удивительнее всего то, что карабкаться вместе с Ругером было проще простого.

Соскользнув вниз в третий раз и ободрав ладони, я решила прекратить попытки. Вместо этого я сложила ладони рупором и стала звать Ругера, выкрикивая его имя в вышину.

В этот момент я вдруг поняла, что, возможно, Лу права. Что стоять и кричать в небеса — это безумие.

Наконец в вышине показалась его лохматая сонная голова. Дуб пару раз удивленно скрипнул, и Ругер спустился ко мне. На нем была пижама. Белая с коричневыми мишками. Эта пижама стала самой большой неожиданностью.

— У моей сестры такая же, — сказала я.

— А у тебя нет? — спросил он сочувственно.

— Нет, с мишками — нет. Есть с мячиками и зонтиками. Не такая красивая.

Он положил руку мне на плечо и уткнулся носом в шею.

— От тебя немного пахнет больницей, — он задумчиво принюхался.

— Я была у Лу, — ответила я. — Она говорит, что тебя не существует. Поэтому мне пришлось пойти сюда и проверить, права она или нет.

— И?

— Кажется, ты есть. Поправь меня, если я ошибаюсь.

— Я редко бываю по-настоящему уверен. Но ты ведь все равно поднимешься ко мне?

— Я только что пробовала, несколько раз, но ничего не вышло.

— Значит, у тебя не было нужного настроя.

— Как это?

— Просто ты была не в том расположении духа. Ты хотела застать меня врасплох. Прокрасться ко мне, пока я сплю. Чтобы доказать мне, что меня нет. Что я никто.

Я улыбнулась и он, должно быть, неправильно меня понял.

— Значит, ты не пойдешь ко мне? — прошептал он, и слова печально повисли в воздухе. Ругер стал медленно карабкаться обратно.

Прочь от меня.

— Погоди! — крикнула я. — Помоги мне!

Он спрыгнул с космической скоростью и обнял меня, и я больше не сомневалась, что он есть. По крайней мере, здесь и сейчас. Он существовал. И его руки, обнимавшие меня, тоже существовали. И мягкие губы, касавшиеся моего лица. И волосы, которые лезли в глаза и ему, и мне, заставляя моргать и смахивать слезы.

— Элли, — сказал он, — я тоже никак не мог поверить, что ты есть. Я тоже считал, что выдумал тебя.

В буржуйке потрескивал огонь. Мы лежат, завернувшись в одеяло и тесно прижавшись друг к другу. Ночной ветер укачивал нас в вышине, надо всем миром.

Но мы есть, и мы знаем об этом.

Любовь пахнет деревом и смолой

Теплым телом и корой

Любовь не знает границ

Между тобой и мной

Пробирается внутрь

В самую плоть

К древесным сокам

Хлещет через край

Смешивая потоки

Вбирает цвет крови и —

Ба-бах!!! — оглушительно взрывается!

Поздней октябрьской ночью

В густой дубовой листве

Под луной.

Любовь хочет все изменить.

Хочет точно знать,

Что теперь все не так, как прежде.

Потому что мы поселились

Друг у друга в снах.

Мы есть, даже если никто

Нас не видит

Даже если никто

В нас не верит

Потому что ты в моей чаше

А я — в твоей

Эти чаши ждали целую вечность

Когда их наполнят.

Существовать дальше

На следующее утро мы проснулись поздно. Так поздно, что было вовсе уже и не утро. Огонь в буржуйке погас, и мы очень долго не могли решиться вылезти из своих свертков. Мы лежали, а наши ладони путешествовали. Было так приятно скользить ладонями по худым плечам Ругера, вдоль длиннющего позвоночника, до самого последнего позвонка. Я осторожно трогала его — копчик, из которого и не думал расти хвост.

— Где ежик? — спросила я, вспомнив, что давно не видела его.

— Он стал беспокоиться, и я посадил его в рюкзак и спустился вниз. Может быть, у него есть семья, которая его ждет.

— Зимой ежи должны спать, — пробормотала я. — До холодов ему нужно успеть найти хорошую кучу листьев или что-нибудь такое.

— Наверное, поэтому он и спешил прочь.

Его пальцы осторожно гладили меня от макушки до самых пяток. Кончик его носа на мгновение замер у моего пупка. Мне было щекотно от его дыхания, а когда я засмеялась, стало совсем горячо.

Чуть дальше в парке было летнее кафе. К этому времени оно уже, разумеется, закрылось, но Ругер привел меня туда. Под досками веранды был спрятан ключ от подвальной двери.

Я стояла в нерешительности.

— Что нам здесь делать?

— Примем душ. Почистим зубы. Можешь взять мою щетку. А потом позавтракаем.

— Но это же не твой дом?

— Нет. Но я знаком с владельцем. Думаешь, иначе я ходил бы сюда?

— То есть, если нас заметят, это не будет считаться взломом?

— Никто нас не заметит.

— Но вдруг?

— Это не взлом. Мы просто пришли в гости.

Вдоль стен стояли мешки с пустыми бутылками из-под лимонада, но Ругер привычным движением нащупал выключатель лампы, а потом включил электробойлер. При звуке воды, бегущей по трубам, его лицо озарила улыбка.

Он взял меня за руку и открыл дверь в самом конце подвала. Там была душевая, туалет и умывальник. В углу стояла банка с кистями, на которых виднелись следы зеленой краски.

— Я помогал им красить этот домишко летом — нравится цвет?

Я улыбнулась. Ну разумеется: в какой же еще цвет Ругер мог покрасить дом, если не в цвет деревьев и травы? Зеленый снаружи и внутри.

Он достал из морозильника несколько булочек и поднялся по лестнице.

— Я приготовлю небольшой завтрак — можешь принять душ первой!

Я разделась и задернула шторку душевой. На ней были красные рыбы и желтые морские звезды. Я потрогала воду: сначала она казалась чуть ржавой, но потом посветлела. Я снова закрыла кран, чтобы вода еще немного согрелась, и посмотрела в зеркало над умывальником. Я разглядывала свое лицо, словно никогда раньше его не видела. С моими глазами явно что-то произошло. Обычно они напоминали две мутные лужицы неопределенного цвета — что-то между зеленым и карим. Теперь же они были скорее зелеными, чем карими, а зрачки чернели, как тоннели. Губы тоже переменились, хотя что именно с ними произошло, я не могла понять. Во всяком случае, они стали крупнее.

В запятнанном зеркале я увидела взгляд Ругера, внезапно возникшего у меня за спиной. Он положил руки мне на плечи и обнял за шею. Я смотрела прямо в отражение его глаз. Дна в них не видно, хоть даже встань на цыпочки.

Мы вместе вошли в душевую. Сначала я стеснялась: В домике мы скорее чувствовали, чем видели друг друга, а стоять без одежды в безжалостном свете лампочки — совсем другое дело. Наверное, и Ругер стеснялся: намыливался он, повернувшись ко мне спиной. Я тоже отвернулась и только протягивала руку за мылом. Но в душевой было тесно, и при любом движении наши тела касались друг друга. Я вздрогнула, когда его попа коснулась моей. Мы засмеялись, и от счастья дрожали не только наши ягодицы.

Мы, не сговариваясь, повернулись лицом друг к другу, и мыло упало на пол. Тело Ругера было скользким и мягким от пены. Душ поливал теплым летним дождем, и нас внезапно охватило новое желание — разрушить все преграды. Все преграды. Снова и снова.

Потом мы сидели в кухне на стульях, выкрашенных зеленой краской, и пили кофе с сухим молоком. Огромные булочки с корицей казались совсем свежими: мы разогрели их в микроволновке. За окном понемногу темнело.

Пальцами ног мы искали друг друга под столом. Сумерки сгущались.

За окном промелькнул чей-то силуэт.

Я мгновенно выпрямилась, одновременно поперхнувшись кофе. Из-за кашля я не могла вымолвить ни единого слова, но показала рукой на уходящего вглубь леса ссутулившегося мужчину.

— Не волнуйся, — сказал Ругер, гладя меня по спине. — Он не видит нас. И ничего он нам не сделает. Он часто проходит мимо с мешком в руках.

Я сделала глубокий вдох.

Ругер поставил свою чашку на стол, не сводя с меня глаз.

— Это мой папа, — произнесла я, ничуть не сомневаясь в том, что это правда.

Ругер присвистнул, взял в руки чашку и сделал медленный, задумчивый глоток.

Мы вымыли посуду и заперли за собой дверь. Я чувствовала, что теперь пора возвращаться домой.

— Можно с тобой?

Но я покачала головой.

— Не сейчас. Но скоро.

Он, конечно же, все понял. Что некоторые вещи должны оставаться в кругу семьи. Например, то, что папа неизвестно зачем бродит по лесу с мешком в руках. И не только сегодня: Ругер много раз видел, как он проходил мимо.

Я была совсем сбита с толку. Что за секреты у моего папы?

Мясной рулет

Папа сделал вид, что ничего не понимает.

— Сегодня? В каком часу примерно?

— Около четырех.

— Это невозможно. Ты видела кого-то, похожего на меня. В сумерках легко обознаться.

— Но это был ты, — настаивала я. — Я узнала твой мешок.

Папа улыбнулся, качая головой. Его поведение не вызывало подозрений.

— Можно задать тебе один вопрос? — поинтересовался он, глядя мне прямо в глаза. — Что ты делала в этом парке?

— Я часто там бываю.

Наверное, прозвучало это немного агрессивно, и папа сник. Он осторожно положил руку мне на плечо.

— Расскажи мне все, Элли!

— Что? Что я должна рассказать?

— Где ты была ночью?

— Сначала у Лу, потом у Ругера.

Папа открыл рот, но я опередила его вопрос.

— Не беспокойся, мы предохраняемся. Ты же это хотел спросить? Пользуемся ли мы презервативами? Ведь ты не собирался спросить, люблю ли я его? Родителей не интересуют чувства. Лишь бы дети пользовались презервативами, а остальное неважно, так?

Он улыбнулся.

— Ну конечно, я хочу узнать больше. Ты любишь его?

— Да. Думаю, да.

Казалось, он был рад слышать это.

Затем мы услышали, как мама поворачивает ключ в замке, и папа замер.

— Это был я, — быстро шепнул он. — Я обещал Гитте найти тебя и привести домой.

— Если хочешь, я могу сказать, что ты меня и нашел И привел домой.

Он бросил на меня благодарный взгляд.

Странный получился вечер. Вообще-то я хотела показать, как я счастлива, рассказать о Ругере, о его веснушках, зеленых глазах и обо всем, что мне казалось в нем удивительным и необычным. Но таковы, видно, законы природы: родителям о подобных вещах не рассказывают.

Тем не менее, когда мама опустилась на колени перед стиральной машиной, я присела рядом с ней.

— Расскажи, как ты познакомилась с папой! Ну, пожалуйста!

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

— Ты хочешь узнать о нашей первой встрече, когда я решила, что он полный недотепа? Или о том, как мы встретились четыре года спустя, и я решила, что не такой уж он и недотепа?

— Расскажи и о том, и о другом!

— Впервые мы встретились в церковном лагере перед конфирмацией[2], где-то в Смоланде[3]. Нам было лет по четырнадцать. Нет, не стоит и рассказывать…

Запихивая белье в стиральную машину, она все же не могла удержаться от смеха, и, в конце концов, села, прислонившись к стене. Глядя на маму, я без труда могла представить себе ее четырнадцатилетнюю. Наверное, только щеки были круглее.

— Однажды мы решили искупаться в полночь. Голышом. Мальчишки должны были выбраться из своего корпуса, мы — из своего. Никто, конечно, не должен был нас видеть: мы были уверены, что купаться голышом запрещено. А ведь гораздо интереснее делать то, за что могут наказать.

Вид у нее стал мечтательный, она перестала хихикать.

— Был прекрасный августовский вечер, луна висела большая и желтая. Девчонки завернулись в простыни и спустились по пожарной лестнице. Затем мы прокрались к корпусу, где жили мальчики, и увидели, как они вылезают через окно. Хотя им пришлось труднее. Сначала нужно было перебраться через перила балкона, а потом — съехать по водосточной трубе.

— И папа тоже спускался? — нетерпеливо спросила я. — Он тоже съезжал по водосточной трубе ночью, обмотавшись простыней?

— Конечно, — кивнула она и снова засмеялась, даже закашлялась от смеха. — Дело и было в простыне. Она зацепилась за какую-то неровность на стыке двух жестяных листов, и он повис, беспомощно болтаясь в воздухе и пытаясь отцепиться.

Она закрыла лицо руками, плача от смеха, и слезы просачивались сквозь пальцы.

— Простыня зацепилась за трубу, но выпутаться ему удалось: он выкатился из простыни, как мясной рулет, и шмякнулся вниз!

— Он ударился? — спросила я, не понимая, что во всем этом смешного.

— Ты бы видела его, когда он обнаружил, что стоит совсем голый, а мы таращимся на него во все глаза! В конце концов, он побежал к реке и первым бросился в воду. Надо же ему было где-то спрятаться.

— Какой смелый, — сказала я.

— Может быть, — ответила мама. — Но нам это не привело в голову. Той ночью ему и дали прозвище Рулет.

— Дураки…

Она кивнула.

— Непонятно только, почему он потом влюбился в меня. После таких приключений…

Я ждала, когда она продолжит рассказ о том, как Рулет стал моим папой, но ей, видно, требовалось время для размышлений. Она утрамбовала белье в стиральной машине, насыпала порошка и только после этого заговорила снова:

— Это было летом, после окончания школы. Мы не виделись, пока учились в старших классах, но, устроившись на пару месяцев поработать, я в первый же день встретила его. Мы оба сортировали почту, в одну смену. Каждый день приходилось ехать в Йевле и, выполнив работу, возвращаться в Стокгольм первым утренним поездом. Во время этих путешествий мы и разговорились друг с другом.

У нее снова стал мечтательный вид.

— Никогда не встречала такого необычного человека, как он. А когда я оказалась у него дома…

Она умолкла на полуслове и стала теребить пуговицы на кофте.

Я не понимала, чего она стесняется. Может быть, она стеснялась и там, дома у парня, с которым вместе работала и который потом стал моим папой? Вдруг она подняла глаза, взгляд у нее был восторженный.

— Этот запах я почувствовала уже в прихожей. Острый, сильный запах. В кухне стояла картина, над которой он работал. Повсюду виднелись банки с краской и кисти. Он открыл окно, но я не видела ничего, кроме этой картины.

— Что там было? Ты помнишь, что было на этой картине? — я не могла скрыть возбуждения в голосе.

— Помню ли я? Да она до сих пор у меня перед глазами. Огромный дуб. Казалось, ему тысяча лет, но он был живой! Ветви словно шевелились, и чем дольше я смотрела на него, тем больше он напоминал человека.

— Где она сейчас, эта картина?

— Спроси у папы. Не понимаю, почему он перестал рисовать…

— Но картину же он не мог выбросить? Если она была гак хороша?

— Не знаю, не знаю… — вздохнула она. — Мне и вправду жаль, что картина исчезла. Тебе бы она понравилась, Элли. Мы могли бы повесить ее над диваном. Если честно, я думаю, что папе этим и следовало заниматься в жизни — живописью. Человек, который пренебрегает своим даром, становится несчастным.

Я вскочила и бросилась в гостиную.

— Где твоя картина? На которой дуб?

Он поднял голову от газеты и растерянно посмотрел на меня.

— Мама рассказала о том, как вы вместе работали на почте. Как она пришла к тебе домой, а ты рисовал огромный дуб. В кухне.

— Ах, та картина! — он засмеялся. — Она не удалась.

— Но я хочу ее увидеть, — упрямо повторила я. — Ведь где-то она должна быть?

Он задумался.

— Кажется, я отдал ее соседу, который сделал из нее столешницу.

— Какому соседу? Где?

— Успокойся, не здесь. И как его звали, я не знаю.

— Ну давай же, Рулет! Вспоминай!

Он помрачнел.

— Прости, я не хотела…

— Значит, она и об этом рассказала?

Я грустно кивнула.

— Ты был такой храбрый — первым бросился в воду… — начала было я, но у него сделался очень несчастный вид.

— Неважно, что говорили другие. Больнее всего было слышать, как она кричит «рулет!» Это было самое ужасное. Мне хотелось лечь и умереть.

— Она нравилась тебе уже тогда?

— Нравилась? Да я любил ее. Только так и можно было назвать это чувство.

Я обняла его: уж я-то понимала, что он имеет в виду.

На следующее утро мы встали рано. Папа спешил на поезд в Умео[4]. Мама помогла ему собрать чемодан, Она была счастлива, хоть папа и уезжал на дне недели Первые две недели в качестве представителя фирмы «Вивамакс». В Умео его должен был ждать служебный автомобиль.

— Папа, будь осторожнее на дороге! — попросила я, обнимая его. — Не сбей лося! Их легко не заметить, особенно в сумерках.

— Буду стараться, — ответил он.

— И если кто-то не захочет покупать лучшее лекарство века, помни, что ты не виноват!

— Конечно, им же хуже!

Настала пора

Несколько недель подряд лил дождь. Осень стала вязкой как смола. Хотелось забыть обо всем и свернуться клубочком рядом со свечкой или у буржуйки в домике на дереве.

Я помогала Ругеру чинить крышу его жилища. Однажды, придя к нему после школы, я застала его сидящим на полу с очень серьезным видом.

— Настала пора, — произнес он.

— Что? — не поняла я.

— Я хочу познакомиться с твоей семьей.

Я тоже присела и задумалась, растопырив пальцы в шерстяных носках.

— Может, не сейчас…

— Ты всегда так говоришь! — ответил он, слегка раздраженно. Никогда прежде я не замечала у него такого тона.

— Ладно, давай, но сейчас дома только мама.

— И она сидит там одна, пока ты здесь?

Об этом я не подумала — вдруг маме и вправду было одиноко?

— Едем к тебе домой, прямо сейчас, — сказал Ругер, поднимаясь. Он потушил огонь в буржуйке — уходя, он никогда не забывал это сделать. Иначе дерево могло сгореть.

Когда мы покидали парк, было уже темно.

На асфальте мигали отражения красных автомобильных фар. По дороге к метро Ругеру пришла в голову еще одна неожиданная мысль:

— Может быть, сначала зайдем к Лу?

— Сейчас не приемное время, — ответила я.

— Но мы же члены семьи! К тому же, мы можем забраться в окно.

— Спасибо, больше не хочется, — отказалась я, вспоминая, с каким ужасом карабкалась по пожарной лестнице в прошлый раз.

Стеклянные двери открылись — нас впустили. Дежурная узнала меня, но на Ругера посмотрела вопросительно. Он с улыбкой поздоровался и слегка поклонился, тряхнув волосами: это произвело на нее благоприятное впечатление.

— Я предупрежу ее, — сказала дежурная и удалилась.

— А почему нельзя просто войти? — прошептал Ругер.

Я пожала плечами.

— Так положено. Может быть, для того, чтобы пациент мог отказаться от посещения, если не хочет никого видеть.

Теперь в палате Лу был телевизор: она сидела у стены, поджав коленки, и смотрела детские передачи.

Я представила Ругера, и Лу смущенно взглянула на него.

— Скоро начнется «Рождественский календарь», — произнесла она, нарушив затянувшееся молчание.

— Здорово, — отозвался Ругер.

— Начнется, но только через месяц, — сказала я, немного стыдясь того, что моя сестра ведет себя как ребенок.

— Через пару недель, — неожиданно возразил Ругер. Я и не думала, что он так хорошо помнит, когда начинают показывать «Рождественский календарь».

— Тебе тоже нравится? — спросила Лу, чуть порозовев.

— Сейчас у меня нет телевизора. Но я помню, как смотрел «Календарь» в детстве.

— Можешь приходить и смотреть здесь, — быстро произнесла Лу.

Я надеялась, что Ругер и без расспросов начнет рассказывать о своем детстве, но Лу явно сгорала от нетерпения. Она с любопытством посмотрела на него:

— А ты открывал окошки в рождественской коробке с шоколадом раньше времени, чтобы посмотреть?

Ругер покачал головой.

— Я жил у тети. Она была строгой. Но доброй. Я люблю ее. Когда наступала пора рождественского шоколадного календаря, она готовила глинтвейн с изюмом, и мы по очереди открывали окошки.

— А где были твои родители? — спросила Лу.

— Они пропали.

Мы замолчали. Слышна была только развеселая музыка по телевизору.

— Папа был очень ненадежным человеком. «Угораздило же твою маму с ним связаться…» — говорила тетя Роза. Ей, наверное, не приходило в голову, что я не появился бы на свет, если бы моя мама не встретила папу. Видел я его только на фотографиях. Он участвовал в автогонках и, видно, только об этом и думал — о своих соревнованиях. Наверное, его уже нет в живых. Так, во всяком случае, решила тетя Роза, когда отец перестал присылать открытки.

— А мама? — не отставала Лу.

— Она оставила меня у тети Розы, потому что решила учиться. С самого детства она работала в цирке: ухаживала за животными, но иногда и выступала на арене — клоунессой. А хотела стать акробаткой.

Мы с Лу смотрели на него во все глаза. Он рассказывал так спокойно и уверенно, что не поверить было нельзя.

— И что, стала она акробаткой? — спросила я.

— Наверное. Хотя я не знаю точно. Она не вернулась из Москвы.

— Можно отыскать ее, — произнесла Лу таким тоном, будто только и занималась розыском пропавших.

— Мне не хочется, — признался Ругер с удрученным видом. — Если она не желает вспоминать обо мне, я не буду ее беспокоить.

— Но вдруг… Вдруг она больна? Может быть, ты ей нужен?

Ругер ничего не ответил, только съежился. поджав ноги и уткнувшись подбородком в колени, и я увидела, что он дрожит.

Лу погладила его по плечу.

У меня защемило сердце. Почему он не рассказывал об этом раньше? Почему рассказал сейчас, когда мы пришли к Лу, если мог сделать это, когда мы были наедине? И почему он прижался к Лу, почему она обняла его, почему она проводит пальцами по его запутанным волосам?

Мне было стыдно, но противный комок в горле уже застрял, и его никак не удавалось проглотить.

Наверное, Ругер почувствовал это.

— Иди сюда, — он протянул мне руку. Я прижалась к нему, и когда его рука оказалась у меня на спине, мне сразу стало легче. Лу положила голову Ругеру на плечо с другой стороны. Я украдкой взглянула на нее: она казалась совершенно счастливой. Такой я не видела ее с лета: с того самого дня, когда она задремала на скале, подставив спину горячим солнечным лучам.

Вскоре раздался негромкий стук и в дверь заглянула Астрид, которая впустила нас в отделение. Она зажгла верхний свет, но, увидев нас троих, вместе сидящих на кровати, быстро выключила лампу. Лу нащупала выключатель и включила ночник.

— Мне пора принимать лекарство? — спросила она тоном малыша, которому должны дать что-то вкусное.

— Можешь принять чуть позже, — ответила Астрид, — никакой спешки.

Она закрыла дверь, и мы услышали ее шаги вниз по лестнице.

Но умиротворенность исчезла: Лу напряглась, было заметно, с каким нетерпением она ожидает лекарства.

— Ну ладно, мы пойдем, — сказала я, опуская ноги на пол.

— Хорошо, — сказала Лу, даже не уговаривая нас остаться.

Мама тоже сидела перед телевизором. Точнее, лежала. Плотно укутавшись в плед. Она смотрела кино или, скорее, спала. По крайней мере, она не услышала, как мы вошли. На журнальном столике стоял наполовину пустой бокал вина, пакет чипсов на полу возле дивана скрашивал мамино одиночество. Я подошла к ней на цыпочках: в голубом свете экрана вид у мамы и вправду был заброшенный.

— Мам, привет, — вполголоса произнесла я, но она вздрогнула, как от пистолетного выстрела.

— Ты спала?

— Нет-нет, — соврала она, как обычно в таких случаях. Как будто заснуть посреди фильма — самое страшное преступление.

— Ты поела? — спросила я. Внезапно мной овладело беспокойство: может быть, ей и вправду приходилось несладко в последнее время?

— Все нормально, — устало ответила она. — Хорошо, что ты дома, который час?

— Десять, — ответила я. — Мы задержались у Лу. А это Ругер.

Мама медленно подняла голову с подушки и посмотрела в сторону двери. Застыв на мгновение, она вдруг вскочила и отбросила в сторону плед. Прежде чем протянуть Ругеру руку, она поправила пояс своего желтого халата.

Мама, конечно, не устояла перед его улыбкой, ей словно тоже передалась его лучистая радость.

— Поставим чайник? — предложила она, проведя рукой по волосам.

Мы сидели на кухне, мама зажгла свечи в канделябре. Ругер взял пять кусков поджаренного хлеба и намазал джемом, а сверху положил сыр. Мама терпеть не могла, когда папа так делал, но на этот раз не подала виду.

— Папа звонил?

Мама покачала головой:

— Нет, со вторника ни весточки. Он, наверное, ещё и не начал толком работать. — Мама сделала глоток чая с таким звуком, будто пыталась проглотить камень. Она поставила чашку на стол, глядя на пламя свечей, и я заметила, что в глазах у нее слезы. Тогда я пересела поближе к ней и обняла за желтые махровые плечи.

— Может быть, сами позвоним? Он оставил какой-нибудь номер?

— Он обещал позвонить, как только прибудет на место. Кажется, сначала он должен был оказаться в Арьеплуге.

Шмыгнув носом, она взглянула на Ругера:

— Мой муж распространяет лечебные препараты, — объяснила она.

— Я знаю, — ответил он. — Элли рассказывала.

— Мы немного беспокоимся, что из этого выйдет. Но ведь они не стали бы выпускать продукт, если бы не верили, что он будет продаваться?

— Конечно, не стали бы, — поспешно вставила я.

И он, конечно, не станет впадать в депрессию, если никто не будет покупать это лекарство. Он ведь не виноват.

Честно говоря, когда речь зашла о папе, я стала немного беспокоиться о том, что скажет Ругер. В жизни папы было немало загадочных моментов, но мне не хотелось заводить о них разговор сейчас.

— Как дела у Лу? — спросила мама, глядя на меня. Наверное, она тоже считала, что эта тема будет более уместной.

— Неплохо, — ответила я.

— А мне кажется, очень хорошо, — сказал Ругер.

— Вот как? — удивленно произнесла мама, переводя взгляд с меня на Ругера.

— Почему ее держат там? — невинным тоном поинтересовался Ругер. — Какая от этого польза? То есть с ней же все в порядке…

— Сегодня — да, — прервала его я. — Но, поверь, не всегда.

— Мы очень боялись, что не сможем остановить ее, если она снова вздумает навредить себе.

— Она только этим и занималась! — я заметила, что произнесла это немного агрессивно. Как будто Ругер не имел права сомневаться в правильности нашего решения.

— Я знаю, успокойся, — сказал Ругер. — Я только хочу сказать: может быть, ей уже лучше?

— На это мы и надеемся, — ответила мама, — что там ее вылечат.

— Я, но крайней мере, надеюсь посмотреть вместе с ней «Рождественский календарь», — заявил Ругер, допивая чай.

Сердце снова защемило, жестко и безжалостно. Я спрятала взгляд, чтобы не выдать себя.

— Как хорошо, что ты снова дома, — тихо произнесла мама, обнимая меня. — Надеюсь, ты идешь завтра в школу?

— Угу, — кивнула я, глядя на Ругера.

— Я могу постелить Ругеру на диване, — предложила мама.

— Не стоит. Лучше я буду спать с Элли в ее кровати, — спокойно ответил Ругер.

Сначала мама застыла, как статуя, но уже через мгновение рассмеялась легко и тепло.

— Ну, тогда спокойной ночи! Разбудить тебя, чтобы ты успела собраться? — спросила она.

— Конечно, — ответил Ругер вместо меня.

Моя лучшая вещь

Мы лежали в моей комнате, перешептываясь в темноте. Поначалу я никак не могла привыкнуть, что Ругер лежит рядом со мной, но вскоре мне уже казалось, что это самое обычное дело — пожелать маме спокойной ночи и вместе забраться под мое розовое одеяло. Бабушка сшила его из разных лоскутков, я очень люблю это одеяло. Возможно, это лучшая вещь из всех, что у меня есть. После Ругера, конечно. Хотя человека нельзя считать своей вещью. Можно только брать его на время, быть рядом с ним. Эта история с ревностью и вправду застала меня врасплох. До сих пор я думала, что этим страдают только очень неуверенные в себе люди с узкими взглядами на жизнь. Теперь я знала, что ревность касается и меня. Пусть Лу и Ругер нравятся друг другу, но не слишком сильно и не так, чтобы я осталась в стороне.

— Мне очень нравится твоя сестра, — внезапно произнес Ругер.

— Знаю, — отозвалась я, как можно более спокойным тоном. — Это заметно!

— Неужели ей и вправду нужны все эти лекарства?

— Не знаю. Она, по крайней мере, считает, что нужны.

Он гладил меня теплой ладонью вдоль позвоночника, зная, как я люблю, когда он с силой проводит ладонью по коже — до мурашек.

— Ты волнуешься за папу?

Меня вдруг разозлило, что он задает вопрос, ответ на который очевиден. А может быть, я просто хотела забыть об этой тревоге, и потому быстро сменила тему.

— Почему ты не живешь у тети?

— Как же — живу!

— Не заметила.

— Может быть, ты и не заметила, но я там живу.

— Понятно, — мне стало обидно. — Спокойной ночи.

— Можем как-нибудь сходить к ней, и ты все поймёшь, — шепнул он мне на ухо.

— Завтра? — Я повернулась к нему, не сомневаясь, что он ответит «нет». Что именно завтра неподходящий день. Но он кивнул. И мы договорились, что он будет ждать меня у школы после уроков, в половине четвертого.

— Только не говори ей заранее, — попросила и. — Иначе она станет хлопотать и готовиться к нашему приходу.

— То есть как?

— Печь пироги, делать уборку и все такое…

В темноте раздался смех Ругера.

— Сразу видно, что ты не знаешь мою тетю.

Затем он повернулся на бок и почти сразу уснул.

На следующее утро, когда мы с мамой завтракали, он еще спал. Я оставила записку, написав, что он может поесть, принять душ и вообще делать все, что угодно. Только пусть не забудет встретить меня в половине четвертого.

— Напиши, чтобы не забыл запереть дверь, когда будет уходить, — напомнила мама, натягивая красивые кожаные сапоги. С утра у нее был вполне бодрый вид образцовой банковской служащей. Трудно поверить, что тот же самый человек вчера лежал на диване, укрывшись пледом.

Тётя Роза

Он ждал меня, сидя на ступеньках и не обращая внимания на вопросительные взгляды прохожих.

Сюзи и Лотта остановились у велосипедной стоянки, чтобы понаблюдать за нами. Они, конечно же, давно поняли, что я с кем-то встречаюсь. Но то, что это был суповар из парка, стало для них новостью.

Я уже жалела, что попросила Ругера встретить меня у школы, чувствуя, что завтра не миновать настырных расспросов.

Ругер привел меня в узкие переулки, где раньше мне бывать не доводилось. Домишки, словно вынырнувшие из другой эпохи, нахохлились на старинных фундаментах каменной кладки.

— Тетя Роза плоховато слышит, но терпеть не может, когда ей кричат. Если она чего-то не услышит, делай вид, что ничего и не говорила. Мне кажется, она лучше понимает телом, чем ушами.

Когда мы поднялись на вершину горы, с которой был виден терминал финских паромов, Ругер остановился. У самого обрыва, скрытая буйно разросшимся кустарником, приютилась маленькая избушка. Она, должно быть, лепилась к деревьям — иначе давно уже сползла бы на шоссе, где вереницей выстроились машины. В подмороженной траве бродили, что-то поклевывая, несколько куриц и разноцветный петух.

— Добрый день, Шейх Абдул Хасан! — вежливо обратился Ругер к петуху. — Как дела? Дома ли тетя?

Петух вскинул гребень и озабоченно заквохтал, курицы тут же подхватили и закудахтали, окружив его.

На картофельной грядке возле избушки показалась старушка, с кряхтением разогнула спину и, растирая поясницу, внимательно посмотрела на нас.

— Это тетя Роза? — прошептала я.

Тетушка оперлась на лопату. На ней были огромные сапоги, явно с чужой ноги.

— Привет, тетушка! — произнес Ругер, отчего та подскочила на месте.

— Ты чего кричишь? Я ж не глухая!

— Это Элли, — добавил Ругер, подзывая меня поближе. Тетушка, щуря темные глаза, посмотрела на меня, отряхнула ладони от земли и протянула мне свою ручищу.

Когда моя ладошка оказалась в ее твердом кулаке, я почувствовала себя маленькой девочкой, которая встретила в лесу ведьму. Я сочла за лучшее вежливо поклониться и улыбнуться, чтобы ведьма не заперла меня в клетку для откорма, надеясь лакомиться всю зиму.

— Может, селедочки с картошкой? — спросила тетушка, пробираясь между грядок. Сапоги были сплошь облеплены блестящими комьями глины.

— Конечно, тетя, — ответил Ругер. — Мы голодные, как тролли.

— Какие тролли? — тетушка растерянно огляделась вокруг, словно ожидая обнаружить новых гостей.

— Никакие, — ответил Ругер. — Пойдем внутрь!

Ругер понемногу переговаривался с тетей, а я не могла избавиться от впечатления, что оказалась в фильме о сельской жизни в прошлом веке.

Тетушка запихнула в дровяную плиту пару отличных ровных поленьев и приоткрыла крышку котла, стоявшего сверху. Из котла повалил горячий пар, превратив кухоньку в баню. Тетушка проверила картошку на готовность, ткнув в нее спичкой.

— Еще минуточку. Ругер, накрывай на стол, а я пойду умоюсь.

С этими словами тетушка снова вышла. Протерев оконное стекло, я увидела, как она склонилась над лоханью, раздевшись до пояса на ноябрьском морозе. Я по пыталась представить себе, какова температура воды в этой лохани. Тетушка тщательно и аккуратно вытерлась. Когда она вошла в дом, лицо ее светилось, она выпрямилась: стало заметно, что когда-то она была очень статной женщиной.

Дар речи вернулся ко мне только за столом, когда мы ели горячую картошку.

— Я думала, все такие дома уже снесли…

— Этот держится с 1752 года, — с гордостью отозвалась она. — Теперь он культурный памятник. Ну, выпьем за это! — Она подняла свой бокал, в котором плескалась горькая жидкость, и залпом выпила, а затем стала смотреть, как я пытаюсь пригубить коричневое снадобье. Я, конечно же, закашлялась: напиток оказался еще крепче, чем я думала.

— Это с непривычки, — сказал Ругер, по-отечески улыбаясь.

В плите потрескивал огонь, в кресле мурлыкал кот, кровать была аккуратно застелена лоскутным одеялом.

— У меня почти такое же, — сказала я. — Бабушка сшила.

Тетушка вытянула ноги под столом, задев меня носками, и удовлетворенно вздохнула.

— Вы ложитесь на кровать, а я достану матрас.

Я ужасно покраснела от смущения.

— Но я не собиралась ночевать здесь, — еле выговорила я.

— Почему это? — она бросила на меня удивленный взгляд.

— Элли живет с родителями, — ответил Ругер. Это произвело на тетушку такое впечатление, будто он сообщил нечто из ряда вон выходящее.

— Вот оно как! Поздравляю! Жить у родителей — такое не каждому выпадает.

Она вдруг погрустнела. Ругер обнял ее за дрожащие плечи.

— Ну-ну, тетя… ты же большая девочка. И еще у тебя есть я!

— Но я-то хочу увидеться с папой, — жалобно проговорила тетушка. — И с мамой… и с братом… почему их здесь нет?

Ругер поднял тетушку на руки, словно она была маленькой девочкой, и посадил к себе на колени, бережно поглаживая тонкие черные волосы. Она положила голову ему на плечо, и уже через минуту дрожь унялась.

— Может, блинчиков на сладкое? — спросила она, утирая слезы.

Я кивнула, немного сбитая с толку такими перепадами.

— На меня иногда находит, — пояснила тетушка, выпрямляясь. — Как маленькая становлюсь.

Когда мы поели блинчиков, Ругер проводил меня к метро. Этой ночью он собирался остаться у тетушки, чтобы она не грустила.

— Дети — они такие, — сказал Ругер, — стоит выйти в соседнюю комнату, как им уже чудится, что ты пропал. Вот и тетушка так.

— А что с ее мамой и папой?

— Ее папа купил это домик, чтобы семья иногда здесь жила. Они были цирковыми артистами. Мой отец и тетя Роза жили здесь с няней. А родители приезжали на пару месяцев в году. Пока тете не исполнилось двенадцать. После они уже не появлялись.

— Родители не имеют право вот так пропадать! — возмутилась я. — Вот эгоисты!

— Может быть. А может быть, они умерли.

Я уставилась на него, ничего не понимая.

— Но ведь такое становится известно?

— Нет. Они выполняли опасный трюк. Тройное обратное сальто на высоте восемнадцати метров. Ошибиться можно было только один раз.

— А как же страховочная сеть?

Ругер покачал головой.

— Поэтому-то на них и приходили посмотреть. Они не пользовались сетью.

— Но у них же были дети! Это ведь преступление!

— Может быть, — Ругер загадочно улыбнулся и добавил: — Теперь у нее только я.

— Повезло ей, что у нее есть именно ты и никто другой. Правда, очень повезло!

Ругер рассмеялся.

— Повезло мне, что я встретил тебя. И никого другого, — прошептал он. — Не знаю, что сказала бы тетя, если бы я привел домой какую-нибудь нормальную девчонку.

— Нет никаких «нормальных» девчонок, — возразила я и поцеловала его. — Это парни так думают. Иди к тете, позаботься о ней!

— Угу, — ответил он. — Расскажу ей сказку на ночь.

Мы обнялись, стоя под старинным фонарем на старинной мощенной булыжником улочке. Как в фильме. О прежних временах.

Потом мы одновременно повернулись и пошли в разные стороны. Но, обернувшись, я увидела, что обернулся и он. Так мы и шли, пока я не налетела на какую-то тетеньку, уже у самого спуска в метро.

Вернувшись домой, я застала маму в самом плачевном виде.

— Звонили из больницы в Люлео[5]. Он там.

— Что? — я уронила куртку на пол.

Гипс

Вот как все было. Папину машину занесло на дороге на третий день командировки, и теперь он лежал в больнице с ногой в гипсе и весь в синяках. Я говорила с ним по телефону. Он почти ничего не рассказывал, но я все-таки узнала, что ему повезло: обошлось лишь ушибами ребер, отеками и переломом ноги.

— Они говорят, что это настоящая удача, — монотонно повторял он.

— Вот и хорошо, — отозвалась я. — Значит, скоро ты снова будешь дома?

— Не знаю, — ответил папа. — Ничего не знаю. Я, наверное, самый смешной и нелепый в мире человек.

— Значит, ты можешь попасть в книгу рекордов Гиннеса, — ответила я.

Он ничего не ответил, и мне стало стыдно.

— Может быть, ты ехал на слишком большой скорости? — мягко спросила я.

— А может быть, просто устал…

— Ты заснул?

— Ну, как сказать — заснул… Зевнул пару раз, а потом принял пару таблеток «Вивамакса», чтобы взбодриться.

— И оказалось, что это снотворное?

— Ну, они, наверное, не рассчитаны на мгновенный эффект — их надо принимать продолжительное время.

— Я приеду навестить тебя.

— Это слишком далеко. А тебе надо в школу. Посмотри на карту — увидишь, где Люлео.

— Обнимаю тебя, пап. Скоро увидимся.

— Угу, — промычал он, и голос у него был мягкий, как французский сыр многомесячной выдержки.

Мама бродила по квартире, попутно наводя порядок: вытаскивала из шкафов папины вещи, бросала в кучу старые рубашки и брюки.

— Он скоро вернется! — протестовала я. — Ему что, голым ходить?

Она что-то пробормотала в ответ: мол, угораздило же выйти замуж за безнадежного типа.

Вечером я снова забралась в окно к Лу.

— Что-то мне неспокойно, — сказала я. — Теперь он считает, что совсем опозорился.

— Ну и шут гороховый, — отозвалась Лу маминым эхом.

— Эти оздоровительные препараты надо запретить! — злобно произнесла я. — И автомобили, и все эти магазины товаров для здоровья, и вообще весь Норланд[6]! Стереть с карты!

— Ты со мной говоришь или с кем? — вздохнула Лу, пытаясь распутать пряди волос, только что выкрашенных в рыжий цвет.

— Тебе и дела нет до папы, да? — я встала между ней и зеркалом.

— Конечно, есть, но мне все это осточертело! — она уронила руки, все в рыжих пятнах, на колени.

— Что — это?

— Вся эта морока.

— Потому что ты интересуешься только собственной персоной!

— Неправда — ну скажи, неправда! — голос у нее стал жалобный.

— Сначала докажи!

— Уходи!

— Ладно. Уйду. Продолжай в том же духе, раз тебе плевать на остальных! Раз папа тебя не интересует!

Иногда я жалела, что эта эгоистка — моя сестра. Например, как в этот раз.

На следующий день я решила, что так просто моей сестре не отвертеться.

Учебное время тянулось бесконечно медленно. За окном, тяжело опускаясь, кружили большие хлопья мокрого снега. На уроке английского я поняла, что нужно делать.

Папа оказался в отчаянном положении, а мама, очевидно, считала, что лучший способ помочь ему — перебрать одежду. Значит, поехать к папе должна я. Но не одна.

После английского я бросилась прочь из школы, не обращая внимания на Сюзи и Лотту, которые сперва припустили за мной, надеясь выведать пикантные подробности моей жизни.

— Ты уезжаешь с тем парнем?

— А может, вы снова будете варить суп в ванне? Тогда можешь рассчитывать на нашу помощь!

— Нет, ничего мы не будем варить, — огрызнулась я. — И вообще, дело не в Ругере!

— Ну пожалуйста, расскажи! Вы встречаетесь? Или вы просто друзья?

Я ответила, что мне нужно спешить и что меня, скорее всего, не будет несколько дней. А уж что они там подумали, меня не волновало.

Дома я разыскала свою банковскую карточку, на которую мама переводила мое ученическое пособие, и оставила на столе записку: мама имеет право быть в курсе.

Когда я ворвалась в палату, Лу лежала на кровати и вполглаза смотрела телевизор.

— Осторожно, ковер! — крикнула она. — Сними ботинки!

— Нет времени! Поехали! Вставай — бери зубную щетку и надевай ботинки!

Она, конечно, не разгадала моего плана, но сделала все, как я сказала.

Я удивилась и обрадовалась: кажется, Лу поняла, что на этот раз пререкаться некогда.

В автобус, идущий в аэропорт, мы сели, когда часы показывали уже четверть четвертого. Я не знала расписания авиарейсов, но надеялась, что самолеты на Люлео еще будут.

На улице почти совсем стемнело, дворники на лобовом стекле работали в полную мощность, чтобы водитель мог хотя бы что-то разглядеть. Нас окружали пассажиры в тщательно застегнутых пальто и плащах, с аккуратными маленькими чемоданами. Все большие чемоданы согнали, как скот в загон, в багажное отделение, огороженное перекладинами.

Мой багаж состоял из одной Лу. Она сидела рядом и пока не порывалась сбежать.

Похоже, она была не настолько больна, чтобы не понимать, что к чему.

Билет со скидкой

Мы успели на самолет в четверть пятого, купив билеты со скидкой. Когда мы поднимались по трапу, Лу резко затормозила.

— Я не могу. Мне нельзя!

— Пойдем!

— Я не взяла лекарства!

— Разберемся, пойдем!

Она остановилась, как упрямый осел, и пассажиры у нас за спиной уже начали нервничать. Я резко дернула ее за руку, прошипев:

— Идем сейчас же!

Я злобно тянула ее за собой, народ подталкивал нас сзади: казалось, Лу вот-вот расплачется. Выбора не было, и, наконец, она оказалась в самолете.

Мы сидели рядом, Лу — с каменным, застывшим лицом. Крашенные рыжие волосы казались совсем ненатуральными на фоне бледной кожи.

— Я не выдержу, — бормотала она. — Доктор сказал, что мне ни в коем случае нельзя пропускать прием лекарств, иначе… иначе…

— Что — иначе?

— Он говорит, что это опасно.

Моторы начали вращаться, мы сидели, пристегнувшись ремнями безопасности и чувствуя, как двигатель начинает работу.

Лу побледнела еще сильнее.

— Дыши спокойнее, — сказала я. — Всего-то час полета.

— В семь часов мне обязательно нужно принять лекарство!

— Разберемся! Обещаю! Только, пожалуйста, хватит причитать!

Как только мы поднялись в воздух и зажглась табличка «Пристегните ремни», над нами склонилась стюардесса.

— У вас что-то не так? Могу я чем-нибудь помочь?

— Нет, — с улыбкой ответила я. — Просто моя сестра немного боится летать.

— Ах, вот как, — с материнской заботой отозвалась дама в голубой униформе и удалилась, но уже через минуту вернулась с маленьким пластмассовым кубиком в руках.

— Вообще-то это детская игрушка, но некоторым взрослым она тоже нравится! — И она вручила вещицу Лу, которая, казалось, не поняла, в чем смысл подарка.

Это была ужасно дурацкая игра: нужно было составить как можно больше слов из «САМОЛЕТЫ САС»[7]. Буквы можно было передвигать по дну коробочки, но они все же были очень мелкими, и управиться с ними оказалось нелегко: игрушка явно предназначалась для детских пальчиков. Лу увлеклась и стала складывать слова вроде «ОМЛЕТ», «ЛЕТО», «САЛО», «СЕЛО», «МАЛО», «ЛОМ» и «ТЕЛО». Она на время забыла о лекарствах, и я благодарно улыбалась даме в голубой униформе, когда та проходила мимо. Затем нам выдали бутерброды и чай в пластиковых чашках. А потом мы пошли на посадку.

В половине шестого мы забрались в автобус, который шел из аэропорта.

Лу по-прежнему не вспоминала о лекарствах. Может быть, она и вовсе забыла о них, но я все же решила не полагаться на случай и найти какой-нибудь выход из положения. О «Вивамаксе» речи не шло: такое нельзя давать тем, кого любишь. Папа от этих таблеток уснул, и что они сотворят с Лу — это еще вопрос. Может быть, зелье пробудит в ней дикие мании. Наконец, я остановилась на одном варианте, не самом удачном: в крайнем случае, мы с папой могли бы попробовать проникнуть на склад медикаментов больницы. Хотя я, конечно, понимала, что это дурацкая мысль.

Мы вышли из автобуса, оказавшись среди зимнего пейзажа: звездного, прекрасного.

Интересно, подумала я, обрадуется ли папа, когда увидит нас.

Он лежал один в палате на четверых. Конечно, его можно навестить, сказала нам медсестра в приемном покое.

В палате было темно, но фонарь за окном светил, как луна. Свет падал на дальнюю кровать, в которой можно было различить бугорок.

Лу в нерешительности остановилась у двери: казалось, она подумывает сбежать. Я подошла к кровати с бугорком. Из-под желтого одеяла торчала прямая нога в гипсе. На подушке виднелась курчавая каштановая голова. Губы растянулись в улыбке, хотя улыбаться, наверное, было мучительно из-за раны — от верхней губы до виска.

— Привет, пап!

Он ничего не ответил. Затем я услышала пыхтение, похожее на звук велосипедного насоса. В этом пыхтении мне удалось различить смешок, хотя он был скорее виден, чем слышен. Папино лицо стало похоже на цветок, распустившийся после дождя.

— Ты все-таки приехала, — скорее прошептал, чем проговорил он.

— И Лу тоже.

Услышав свое имя, Лу тихонько подошла и встала рядом, словно для семейной фотографии.

— Это Элли придумала, — трусливо сказала она.

— Идите ко мне, — папа распростер объятья.

Мы улеглись по обе стороны от него: больничная кровать была узкой, но мы уместились.

Папа обнял нас, и в это мгновение я почувствовали, как он рал, что мы приехали.

Кажется, потом мы заснули. Поговорить можно было и после: сейчас нам просто нравилось лежать в папиных объятиях, в теплой постели. И знать, что мы все-таки добрались туда, где он.

Дверь распахнулась, и нас ослепил свет верхней лампы. Послышалось звяканье посуды и громкий скрип столика на колесах. Только оказавшись у самой кровати, медсестра, которая принесла папе вечерний кофе, заметила, что он в постели не один.

— Господи ты боже мой! — ахнула она, едва не уронив поднос.

— Позвольте представить моих дочерей! — произнес папа. — Встаньте, девочки! Это медсестра Анника.

Мы вежливо поздоровались, словно пятилетние девочки в нарядных платьицах в гостях у дальней родственницы. Медсестра Анника улыбнулась нам. Мне показалось, она вот-вот потреплет меня по щеке и спросит, сколько мне лет.

Папа прекрасно справлялся со всеми делами, несмотря на гипс.

— Можно мне позвонить, сестричка?

Сестричка Анника улыбнулась и кивнула: конечно, можно. И, если новых пациентов не появится, мы с Лу можем переночевать в папиной палате.

— Может быть, вы проголодались, девочки? Пойдемте-ка на кухню, посмотрим, что там есть!

Папа набрал номер и попросил меня поговорить с мамой.

— Пожалуй, так будет лучше, — быстро добавил он.

Мама с пониманием отнеслась к сложившейся ситуации. О том, что я уехала, она догадалась, прочитав записку, однако, как рядом со мной оказалась Лу, ей было непонятно.

— Она так хотела поехать со мной. — сказала я, надеясь, что мама не станет требовать, чтобы сестра подтвердила мои слова.

— А как же ее лекарства?

— Все в порядке, — соврала я.

— Вот и хорошо, — успокоилась мама, очевидно, ничуть не обескураженная тем, что вся ее семья внезапно оказалась в больнице города Люлео.

Папа взял трубку.

— Мы приедем завтра или, самое позднее, послезавтра. Справишься пока без нас?

— Справлюсь ли я?! — казалось, у нее перехватило дыхание.

В больницу Лу позвонил папа, но, пытаясь объяснить, куда она делась, запутался в словах, поэтому трубку взяла Лу и сказала, что мы очень спешили, поэтому сегодня она без лекарств. Женский голос на том конце провода звучал жестко, и Лу пришлось на мгновение отвести трубку от уха. Она слушала возмущенные реплики женщины, все больше меняясь в лице.

Папа снова взял трубку.

— То есть вы хотите сказать, что ей нельзя сделать небольшой перерыв? — осторожно поинтересовался он.

Слова в трубке посыпались автоматной очередью: так относиться к приему препаратов нельзя, неужели папа Лу этого не понимает?

— Тогда остается только один выход, — спокойно ответил папа.

— Она должна вернуться — сегодня же!

— Мы приедем завтра, — сказал папа. — Девочки устали, а мне нужно успеть выписаться.

— В таком случае нам придется отправить за ней полицию! — сообщил голос.

— Тогда у меня есть другой вариант, — ответил папа и позвал медсестру Аннику. Быстро вникнув в суть дела, она взяла трубку и огласила целый список успокоительных препаратов, которые имелись в больнице Люлео.

В конце концов, все уладилось.

Папа обнял медсестру Аннику, выразив огромную благодарность: он безумно счастлив, что рядом есть понимающий человек, который, к тому же, умеет думать сердцем.

При словах ««думать сердцем» перед глазами у меня возник Ругер. Это было о нем. Но как бы мне ни хоте лось поговорить с ним, я понимала, что в его жизни телефонов не существует. Так что мне оставалось только скучать.

Потом мы втроем плюс медсестра Анника сидели в больничной кухне. Мимо сновали другие медсестры, но Анника сидела как ни в чем не бывало — видимо, она могла себе это позволить, потому что много раз работала на перерывах. Мы с Лу ели разогретую еду, оставшуюся после ужина. Гуляш, на который не пожалели моркови, и бутерброды с сыром, которые почти не успели размякнуть.

Папа с Анникой пили чай, и папа поведал свою недолгую историю работы коммивояжером.

— В Арвидшуре у меня закупили сто банок и пятьдесят флаконов, сказав, что «Вивамакс» — именно то, что нужно северянам в темное время года. Но когда я начал выкладывать товар в Арьеплуге, на меня чуть не спустили собак. Они решили, что «Вивамакс» — чистой воды надувательство. Хочешь быть здоров — жуй ягель и обтирайся пижмой.

Анника рассмеялась и поперхнулась чаем, так что папе пришлось постучать ее по спине.

— И вот, по дороге из Арьеплуга я вдруг почувствовал такую сонливость, что решил — раз под рукой есть средство для поднятия духа, почему бы не испробовать его. К тому же я начал понимать, что всю партию товара мне сбыть не удастся, поэтому проглотил целую пригоршню таблеток. Правда, в инструкции написано, что надо принимать две в день.

— Пусть исправят текст на этикетке и напишут, что препарат помогает бороться с бессонницей, — предложила Л у.

Папа прыснул от смеха:

— Точно, как только свяжусь с руководством, надо предложить такой вариант. Хотя они, наверное, и слушать меня не захотят. Автомобилю теперь прямая дорога на свалку.

— Тебе очень повезло, — сказала Анника. — Машина могла налететь на пень подлиннее, и он проткнул бы тебя насквозь. Как шашлык. Такое уже случалось.

— Ума не приложу, что произошло. Помню только, что вокруг был лес, а дорога словно исчезла.

Я взглянула на папу. Невеселенькую историю он рассказал. Историю, в которой он мог погибнуть и больше никогда не вернуться к нам.

Анника выдала Лу лекарство, и та свернулась калачиком в больничной кровати. В отличие от меня, ей не нужно было привыкать к больнице, к шагам медсестер в коридоре, к скрипу дверей, которые то и дело открывались и закрывались.

— Папа? — прошептала я в темноте.

— Да?

— Просто захотелось проверить, на месте ты или нет.

— Все будет хорошо, — зевнул он.

По дороге домой

На следующий день папу выписали. Ему сделали рентген и сказали, что гипс можно будет снять только через пять-шесть недель. Документы должны были выслать в Стокгольм, в больницу, где папа числился постоянным пациентом.

— Ну что ж. прощай. Люлео. — сказал папа и поскакал прочь на костылях.

Медсестра Анника стояла с грустным видом.

— Впредь будь осторожнее. Фредрик Борг!

Папа заковылял обратно, чтобы погладить ее по щеке.

— Если меня когда-нибудь еще угораздит попасть в больницу, надеюсь, что я окажусь здесь, у вас!

— Для начала придется переехать сюда. Мы ведь не можем без конца подбирать столичных потеряшек!

— Как знать, — возразил папа. Никто не понял, что он имел в виду.

Наши места располагались прямо у правого крыла самолета. За бортом была прекрасная погода, впервые за несколько недель виднелось голубое небо. Когда я задремала, мне приснилось, что папа стоит на крыле самолета, еле удерживая равновесие. Может быть, он и хотел упасть, чтобы снова оказаться под присмотром сестры Анники.

— Папа?.. — сонно пробормотала я, дергая его за рукав. — Если вы с мамой больше не можете жить вместе… то есть, я хочу сказать, не надо мучаться только ради нас с Лу. Мы не пропадем.

Он посмотрел на меня и долго не говорил ни слова. Ногу в гипсе пришлось вытянуть в проходе между сиденьями, и стюардесса, проходя мимо нас. всякий раз перешагивала через нее, а папа мило улыбался.

— Иногда все не так просто, — медленно произнес он. — Но я думаю, что сразу опускать руки не стоит. Хотя я и не знаю, что обо всем этом думает Гитта Бергстрем.

Наверное, называя маму Гиттой Бергстрем, он видел перед собой ту пятнадцатилетнюю девчонку, которую любил, хоть она и дразнила его Рулетом.

Потом нам принесли овощное рагу с подогретым хлебцами.

Лу, сидевшая у иллюминатора, радостно вскрикнула, различив внизу Стокгольм. Глобен на юге сиял, как большой снежок.

— Скоро Рождество, — она посмотрела на папу. — Что тогда будет?

— Составь список пожеланий, — сказал папа. — И хорошенько подумай, что писать в первую очередь.

— А мы будем праздновать вместе? — брякнула она.

— Ну конечно, вместе, — он попытался произнести это уверенным тоном, но тут же прикусил губу и глубоко вздохнул.

Кажется, он боялся возвращения домой.

Мама преображается

Предрождественские недели напоминали американские горки. Папа смиренно искал работу, рассматривая варианты, которые совсем ему не нравились — поэтому, наверное, его и не брали. Мама все больше раздражалась. Возвращаясь домой из школы, я всякий раз смертельно боялась снова застать папу лежащим в ванне. Впрочем, теперь она вряд ли показалась бы ему такой удобной: ванна у нас маленькая, и папина нога в гипсе торчала бы вверх.

Однажды, решив выбросить мусор из корзины, стоявшей в гостиной, я обнаружила там рисунки. Целый ворох рисунков — в основном, карандашных. Лица, деревья, люди и улица.

Их мог нарисовать только папа.

Мне они очень понравились, но я ничего не сказала. Он же их выбросил.

Как-то вечером родители прийти домой вдвоем: они навещали Лу и разговаривали с ее врачом и психологом. Там же были секретарь социальной службы и куратор. И сама Лу. Но она все время молчала, уставившись в окно.

— Как будто речь шла не о ней, — сокрушалась мама, пытаясь ладонью разгладить морщинки на лбу, которые этой осенью стали только глубже.

— Да и ты не очень-то много говорил, — мама легонько пнула папин гипс — таким странным образом она привлекала папино внимание, когда он казался рассеянным. Больно ему не было, но выглядел этот жест довольно неприятно: а вдруг мама продолжит так делать, даже когда снимут гипс?

— Может быть, ей будет полезно немного пожить за городом, — осторожно произнес папа. — Может быть, весной ей так будет лучше?

— С какой стати?! — возмущенно крикнула мама, вскочив с места. Она схватила тряпку и принялась остервенело оттирать невидимое пятно на столе, прямо у папы под носом.

— Что такое? Вы о чем? Лу уезжает за город? Может быть, и мне расскажете?

Мама перестала тереть и повернулась ко мне.

— Для Лу нашли гостевую семью в Вагнхэреде. Но это не так далеко, как кажется.

— Но зачем ей туда? Ей что, нельзя жить здесь? — я почти кричала.

— Если она поживет несколько месяцев у этих людей, то, возможно, наберется сил… — объяснил папа.

— Наберется сил? Да ты просто трус! — прервала его мама, и тогда мое терпение лопнуло. Я выбежала в прихожую и надела куртку. Ну конечно, так и есть: папа — просто трус. Считает, что Лу вполне может отправляться в гостевую семью. Как будто нашей семьи для него не существует. Как будто легче согласиться, что мы плохая семья, в которой никто не в состоянии позаботиться о детях.

— Там ведь есть лошади, — произнес папа жалким голосом. — Лу любит рисовать, а папа в этой семье — художник… Он может чему-то ее научить…

Прямо в сапогах я бросилась в гостиную, чтобы достать рисунки, которые спрятала на стеллаже за книгами. Схватив всю стопку, я помчалась обратно в кухню.

— Ты тоже можешь кое-чему научить!

Папа выхватил листы у меня из рук. Но прежде чем он успел их скомкать, мама перехватила рисунки.

Удивительно, как быстро может преобразиться лицо. Злоба словно улетучилась, сердитое выражение сменилось изумленным, почти детским.

И с папой тоже что-то произошло. Сверкнув глазами, он одним прыжком оказался в гостиной, а вернулся оттуда с ручками и чистой белой бумагой.

— Так и сиди! — приказал он маме, словно пытаясь остановить мгновение.

— Вот так? — удивленно повторила она.

— Именно так. С таким выражением лица!

Я стояла на пороге кухни в куртке и сапогах, наблюдая за тем, как происходит доселе невиданное: мама молча сидела на стуле и делала все, о чем просил ее папа. Без возражений. А на бумаге тем временем вырастали контуры и линии: прежде чем уйти, я успела увидеть, как оживает новое мамино лицо.

Каштаны

Ругер положил целую гору каштанов на угли в буржуйке, чтобы поджарить. Было тепло и приятно пахло.

— Приглашаем вас на Рождество у тети Розы! — произнес Ругер, не сводя глаз с каштанов.

— Привет! — отозвалась я. — Ты вообще заметил, что меня здесь не было?

— Конечно, — ответил он. — Когда ты не со мной, ты где-то в другом месте. Вполне логично.

Он встал и посмотрел на меня.

— Хотя в некотором смысле, ты всегда со мной, потому что я знаю, что скоро снова увижу тебя.

Я обняла его и подумала, что именно так оно и есть.

— Я просто ездила в Люлео, чтобы забрать папу. Он сломал ногу и был весь в синяках, но, в общем и целом, справился неплохо. Будь тот пень чуть острее, он проткнул бы папу насквозь.

Ругер задумчиво кивнул и наклонился к печке, чтобы еще раз перевернуть каштаны.

— То есть с чудо-таблетками покончено?

Я кивнула и стала рассказывать, чем он занимается сейчас.

— Хотя они, конечно, снова могли начать ссориться. Прошел уже целый час с тех пор, как я ушла.

— Думаю, ссоры позади, — спокойно сказал Ругер. Огонь в печке ярко освещал его лицо. — Хочешь?

Я не знала, как очистить каштан и при этом не обжечься. Ругер показал: нужно зажать орех между большим и указательным пальцами, чтобы он раскрылся, как цветок.

— Тетушка была просто вне себя от радости, когда ей пришло в голову организовать большой рождественский ужин. Она обожает праздники, но не устраивала ничего подобного уже тридцать лет. А теперь решила, что настала пора.

— А кто придет?

Ругер пожал плечами.

— Насколько я знаю тетю, придет довольно много народа. Но она сказала, что ты — особо важный гость. И еще она хочет, чтобы ты пришла вместе с семьей.

— Папе придется ковылять на костылях по булыжнику, хотя он наверняка с радостью согласится, но вот Лу…

— С ней я уже поговорил.

Я уставилась на него, так крепко сжав каштан, что рука заныла.

— Когда ты с ней говорил?

— Сегодня. Я пришел к ней и спросил, не хочет ли она прийти сюда и поесть каштанов. Но она ответила, что слишком устала. Вы же только что вернулись из Люлео. И врачам наверняка не очень понравилось бы, что она снова сбежала.

Он спокойно обмакнул каштан в масло, посолил его и отправил в рот.

— Нет ничего вкуснее, — причмокнул он с закрытыми глазами.

Я сглотнула слюну, каштанов мне почему-то больше не хотелось.

— Значит, ты собирался есть каштаны с ней???

Он вопросительно взглянул на меня.

— Разве ты не хотела, чтобы она поскорее выбралась из больницы? Или я чего-то не понял?

Мне хотелось крикнуть прямо ему в лицо: ты — мой! И хотя мне удалось прогнать эти ужасные слова, вместо них получилось что-то нечленораздельное.

— Дело в том, что… Потому что…

Я почувствовала, что не могу подобрать слов.

Он недоуменно смотрел на меня, так что, в конце концов, мне пришлось отвернуться.

— Я, наверное, пойду…

— Почему ты рассердилась? — спросил он, не повышая голоса.

— Потому что… потому что ты, кажется, любишь Лу больше, чем меня.

Я злобно дергала шнурки ботинок, на которых было полно узлов.

— Я знаю, она же гораздо интереснее, чем я! Ее загадочность, ее болезнь… а я простой, обычный человек…

Я утирала слезы и сопли рукавом куртки и чувствовала себя хуже некуда. Во всех смыслах. Я словно пыталась унизить собственную сестру, чтобы удержать Ругера.

Он схватил меня за талию. Заставил сесть на одеяло и утер мое лицо подолом рубашки.

— Никогда так не уходи. Никогда не уходи от меня, пока сердишься.

— Я не сержусь. Я расстроилась, — всхлипнула я. — Потому что я тебе надоела. Потому что ты понял, что я зануда.

— Вот как? — он принялся массировать мои плечи.

— Прекрати! — крикнула я. — Не пытайся сделать вид, что все в порядке! Скажи правду, и я уйду. А потом уж показывай Лу, как забираться на это дерево. Я не буду мешать вам. Но тебя я больше видеть не желаю!

Если бы мы не сидели в домике на дереве, я бы просто бросилась прочь. Но в ту самую минуту я не могла этого сделать.

— Ты выговорилась?

Я кивнула.

— Точно? Может, хочешь добавить что-то еще — раз уж так разошлась?

Я покачала головой, чувствуя себя абсолютно опустошенной. Что еще я могла сказать? Мне казалось, что все кончено, ни в чем нет смысла. Что теперь делать по вечерам? Куда девать время, которое я до сих пор проводила с Ругером? Целая бесконечная, безнадежная пустыня.

Бесконечная череда бессмысленных часов… секунды отчаяния, которому нет ни конца, ни края…

Я, конечно, могла бы писать стихи. Черные, как ночь, слова, полные жалоб и стенаний.

— Мне очень нравится твоя сестра, — спокойно произнес Ругер. — Но люблю я тебя.

Легкие вышли из оцепенения, сердце снова заработало, разгоняя кровь по телу. Стужа превратилась в тепло Ругера и жар печки, которые наполнили меня до краев. Я обвила руками его шею и слегка куснула в ухо. Он куснул меня в ответ.

— Прости, — пробормотала я.

— За что? — удивился Ругер.

— За то, что я чокнутая, эгоистичная дуреха.

— Ты не чокнутая и вовсе не эгоистичная. Ты просто боязливая. Не смеешь доверять чувствам. Не верить, что чувства остаются, даже если меня нет рядом, даже когда ты уходишь. Ты веришь только в то, что можно потрогать, то, что у тебя перед глазами, правда?

— Может быть, — вздохнула я, выводя пальцем узоры у Ругера на затылке. — Но во что же еще верить, если не в то, что можно почувствовать, подержать в руках?

— Однако чувства нельзя подержать в руках? Разве это означает, что их нет?

— Я могу почувствовать тебя, твою кожу, твои волосы — и тогда я верю и в то, что ты есть, и в то, что ты любишь меня.

— Многие люди трогают друг друга и произносят «я люблю тебя» самым нежным голосом, даже когда это неправда. Люди спят друг с другом и в то же время врут каждую секунду, Элли!

— И ты тоже смог бы так поступить?

— Тот, кто думает, что знает о себе все, просто идиот.

Он откинул голову, прижавшись затылком к моим ладоням.

— Любой может оказаться в ситуации, когда кажется, что единственный путь к спасению — это ложь. Но мне бы это не понравилось.

Его губы не улыбались.

— Так и договоримся, — по-детски уверенно произнесла я. — Никогда не врать друг другу!

— Мы знаем лишь то, что происходит с нами сейчас, — серьезно ответил Ругер. — Сейчас я люблю тебя. Хотел бы я пообещать, что так будет всегда.

— Нельзя давать обещаний на будущее, — прошептала я, впервые за долгое время чувствуя себя абсолютно спокойной. Того, что сказал Ругер, мне должно было хватить надолго.

Все слова, которые мы произнесли тем вечером, поедая каштаны, сделали нас ближе. У нас были одеяла, в которые мы могли завернуться, и уснуть, тесно прижавшись друг к другу.

Люсия-анорексия

Мы сидели на пожарной лестнице рядом с мансардой Лу. Она курила маленькими быстрыми затяжками. Я бросала на нее неодобрительные взгляды. Что будет, когда она вернется домой? Неужели повсюду будет пахнуть дымом? Хотя сейчас об этом говорить преждевременно.

Кто-то открыл окно на первом этаже, и вечернюю темноту пронзил гимн Люсии[8]. Нам следовало поторопиться, чтобы кому-нибудь не вздумалось отправиться нас разыскивать.

Лу раскраснелась. После Нового года ей предстояло перебраться в гостевую семью в Вагнхэреде. Она уже была там и осталась очень довольна.

— И еще они научат меня ездить верхом!

— Вот как, — произнесла я враждебным тоном.

— И тебе тоже можно попробовать, если захочешь… — она неуверенно взглянула на меня. — Спросить их?

— Нет уж, спасибо!

— И еще они спросили, хочу ли я праздновать с ними Рождество…

— Вот как.

— Я никогда в жизни не праздновала Рождество в деревне! — произнесла она таким тоном, словно виновата в этом была именно я.

— Ну и чего трепаться-то? Поезжай к ним! — огрызнулась я.

— Ну извини!

— Не обязательно все время трещать об этой семье…

— Я просто хотела рассказать…

— Поезжай к ним, хоть завтра же! Давай, давай! Вниз по лестнице — и на поезд, я тебя не держу!

Она взглянула на меня со слезами на глазах.

— Почему ты вечно такая сердитая, Элли?

Я умолкла, размышляя, права она или нет: может быть, я и вправду все время сержусь? Может быть, так оно и есть.

— Ругер не заходил? — буркнула я.

— Нет, — она бросила на меня неуверенный взгляд. — А когда он должен был зайти?

— Понятия не имею. Может быть, в тот день, когда мы вернулись из Люлео?

— Ах, да! — по голосу было слышно, что она хитрит. Я поняла, что она с самого начала все отлично помнила. — Он спросил, не хочу ли я пойти к нему в домик.

— И почему же ты не согласилась?

— Ну… мы же только что вернулись, — вывернулась она.

— Но вообще-то ты хотела, да?

Я чувствовала, как во мне шевелится злоба — мне нравилось мучить Лу. Но она держалась молодцом — откашлявшись, она решительно посмотрела мне в глаза:

— Наверное, скоро я все-таки загляну к нему в домик. Даже если ты разозлишься, я все равно пойду! Понятно?

Я обняла ее и заплакала, уткнувшись в ее свитер. Я плакала из-за своей неизлечимой подозрительности, из-за своей закоренелой злости, из-за того, что я по-прежнему не доверяю людям. Даже Ругеру. Даже своей собственной сестре.

Лу гладила меня по спине и выдыхала табачный дым, который змейками вился у меня над головой. И я чувствовала, что она моя старшая сестра. Я тесно прижалась к ней.

— Бедная моя! Нелегко жить в такой семье, как наша, — говорила она, гладя меня по голове.

Мы спустились вниз, где нас дожидалось имбирное печенье в виде кривых человечков и безголовых поросят.

— Тесто явно не удалось, — фыркнула Лу мне на ухо, увидев это безобразие. Почти все имбирные старушки тоже остались без голов, так что можно было грызть безголовые тела или хрустеть имбирными головами. Но это, похоже, мало кого волновало: собравшиеся уплетали печенье за обе щеки.

Мама, раскрасневшаяся от жары, стояла рядом с папой, не толкаясь, не ругаясь и не пиная папину ногу в гипсе: любо-дорого смотреть.

Люсия оказалась худющей, с длинными тонкими волосами. Под белой рубашкой, висящей на тощем теле, проступали лопатки, словно пробивающиеся крылья. Я узнала некоторых участниц шествия: например, толстушку, которая поедала торт на дне рождения Лу. На этот раз она набивала рот шафранными булочками с такой скоростью, словно боялась, что это последнее угощение в ее жизни.

И все же этим вечером в больнице было уютно. Нам, родственникам, предложили пройтись по коридорам и посмотреть на рисунки, развешанные на стенах.

Я остановилась у рисунка, на котором была изображена девочка с каштаново-рыжими, чуть взлохмаченными волосами и злобными каре-зелеными глазами. Она плотно сжала бледные губы, словно была готова взорваться в любую секунду.

Лу остановилась рядом со мной, и я заметила, как взволнованно она дышит.

— Любое сходство с реальностью, разумеется, случайно, — засмеялась она.

— Неужели я такая? Она пожала плечами.

— Может быть, кто-нибудь другой изобразил бы тебя иначе.

За спиной у нас остановилась пара костылей. Папа выдержал долгую паузу и лишь затем произнес:

— Злоба вполне очевидна — и это чувство, свойственное данному человеку, тебе удалось изобразить. Но ведь мы знаем, что это лишь одна сторона Элли.

Когда он сказал это, я почувствовала прилив благодарности: за слова и за его теплое дыхание, которое касалось моих волос.

— А другую сторону не нарисуешь никакими красками, — ответила Лу и исчезла.

Я осталась стоять, глупо уставившись на рисунок, который был мной.

Приготовления

За пять дней до Рождества по почте привели пригласительные открытки. «Сердечно приглашаем семью Борг отпраздновать Рождество на горе (над терминалом финских паромов) в 15 часов 24 декабря. Пожалуйста, захватите с собой большую упаковку хрустящих хлебцев. Добро пожаловать! Тетя Роза».

— Кто такая тетя Роза? — удивилась мама, и тогда я рассказала о том, как однажды оказалась в избушке на склоне.

Папа радостно пообещал раздобыть хрустящих хлебцев: это проще простого.

— Но, может быть, стоит взять с собой что-то еще? — задумалась мама

— Наверное, ящик рождественского лимонада? — предложила я. — Она же старая, ей столько не унести.

— И еще, пожалуй, запеченной салаки? — размышляла мама. — Или тетя Роза обидится?

— Не думаю, — ответила я, понимая, что наша семья практически приняла приглашение.

— Жалко, что Лу решила праздновать с чужими людьми, — сказала мама. — Ведь у нее есть мы!

Она произнесла это обиженным тоном.

— Но ведь можно рассказать ей о празднике у тети Розы, — дипломатично предложил пана.

Все дни до Рождества Ругер был занят тем, что помогал тете Розе в подготовке к празднику. Я поняла, что ждать его не стоит — ни на скамейке, ни в домике на дереве.

Вечером двадцать третьего я не сдержалась: мне было просто необходимо встретиться с Ругером. Уже в сумерках я стала подниматься по крутой улочке, мощённой булыжником. Избушка стояла, окутанная мглой, и только в окнах можно было различить слабый свет.|

Шейх Абдул Хасан с квохтаньем подошёл ко мне, за разноцветным хвостом следовали куры, выстроившиеся полукругом.

Я несколько раз постучала, но так и не услышала приглашения войти. Тогда я прижалась ухом к двери и смогла различить, как два возбужденных голоса что-то обсуждают. Толкнув дверь, я увидела тетю Розу и Ругера, склонившихся над столом, на котором лежал исчерканный лист бумаги. Худой палец тети Розы барабанил по бумаге.

— Тогда раздобудь разрешение полиции, Ругер! Потому что костры нам нужны! А то мы замерзнем! А моим гостям должно быть тепло и хорошо, иначе праздник не в радость — уж это в полиции должны понимать!

Осторожно кашлянув, я поздоровалась. Ругер поднял голову, а в следующее мгновение и тетя Роза заметила, что кто-то пришел.

— Привет, — сказал Ругер. — Ты пришла на день раньше!

— Я подумала — может, нужно помочь, — мне стало казаться, что я не к месту.

Ругер крепко обнял меня и поцеловал в губы, в лоб, в обе щеки и снова в губы. Тетя радостно захлопала в ладоши и налила нам по чашке глинтвейна.

— Ты как раз кстати, деточка, — сказала она. — Мы с Ругером что-то заскучали вдвоем.

— Я видела объявления на деревьях, — сообщила я, пригубив глинтвейн. — На всем пути от метро до вашего дома.

Тетя Роза радостно захлопала ресницами, изображая удивление.

— Вот это да! Неужели завтра здесь будет праздник. Кто же его устраивает?

— Только вот где все разместятся…

Я огляделась по сторонам. С тех нор. как я побывала здесь впервые, избушка не стала больше.

— Ты забыла, что у нас есть целая гора? И целый парк? — сказала Роза.

Мало-помалу я стала понимать, что это Рождество будет совершенно особенным.

У калитки остановился грузовик, с пыхтением поднявшийся по склону.

— Прекрасно! — воскликнула Роза. — Наконец-то закрутилось-завертелось!

Домой я отправилась довольно поздно, а добралась до дома еще позже: по дороге зашла к Лу.

На этот раз забираться по лестнице было не так уж и страшно. Я надеялась, что Лу не заперла окно на щеколду, и надежды мои оправдались. Я просунула пальцы в щелку, открыла окно и пролезла внутрь.

Лу, как всегда, спала беспробудным сном. Перебирая кучу одежды в поисках ее носков, я чувствовала себя рождественским гномиком на секретном задании. Отыскав то, что хотела, я спрятала в носки упаковку хрустящих хлебцев и домашние шоколадные конфеты, которые мне подарила тетя Роза. Сверху я положила красивую шишку, которую нашла на холме в парке. К шишке я прикрепила записку, в которой было всего лишь несколько слов:

«Приходи на праздник к тете Розе! Иначе пожалеешь».

Наверное, это звучало как угроза.

Пожалуй, это и была угроза.

Сочельник

Правильно я сделала, что напугала Лу. она позвонила наутро: оказалось, что она уже сообщила семье в Вагнхэреде, что приедет на пару дней позже.

Перед выходом мама ужасно волновалась.

— А может, лучше остаться дома — разве здесь не уютно?..

Она бросала жалобные взгляды на украшенную и светящуюся рождественскую елку, вид у которой был печальный. И неудивительно: остаться в одиночестве в этот вечер — самый главный вечер в жизни рождественской елки — это, пожалуй, настоящее невезение. Выключенный телевизор печально глядел серым экраном, и даже блюдо с орехами, казалось, грустно вздыхало.

— А как же «Дональд Дак», как же рождественские передачи?.. — вздохнула мама. — Да еще твоя нога, Фредрик! Элли говорит, что праздник, скорее всего, будет на улице. Это же просто безумие.

Папа осторожно взглянул на меня и беспокойно кашлянул.

— Сходим ненадолго — мы же обещали. Если замерзнем — сразу же пойдем домой!

Я ничего не говорила, но надеялась, что они наберутся терпения и не сбегут с праздника тети Розы прежде, чем он начнется.

Я несла пакет с теплой одеждой для Лу — пуховик и лыжные брюки. Хорошо, что я позаботилась об этом: она успела замерзнуть, ожидая нас у метро.

Мама несла под мышкой упаковку хрустящих хлебцев, а из пакета, который она держала в руках, пахло свежезапеченной салакой. Папа тащил несколько больших бутылок рождественского лимонада.

Оба они, конечно, думали, что больше угощения на этом странном празднике не будет — чего ждать от сумасбродного сборища, куда я заставила их отправиться?

Чем ближе мы подходили к избушке тети Розы, тем больше нам попадалось на глаза людей, взбирающихся по склонам.

— Какие странные, — прошептала мама. — Неужели это ее гости — все эти бродяги?

Она была права: многие из тех, кто спешил к избушке, казались такими же потертыми, как домишки вокруг, и такими же старыми, как булыжники, которыми были вымощены улочки. Кое-кого я узнавала: тех, кто обычно стоит на углу и продает благотворительную газету «Ситуация в Стокгольме». Старичок с длинной белой бородой улыбнулся мне и поблагодарил за суп, который мы сварили в ванне осенью.

— Он нас еще долго согревал! — сказал он, и его голубые глаза светились из-под косматых бровей. — А теперь вот снова праздник!

Он по-дружески ткнул меня плечо и хрипло засмеялся.

Мама взяла лоток с запеченной салакой поудобнее, и вид у нее был такой, словно ей опять хочется домой.

На калитке тети Розы красными буквами было написано «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!» Стрелочка указывала путь среди белых от инея деревьев.

— Ну да, ну да, — заквохтал бородатый старичок. — Так я и знал, что не здесь! А то как бы мы все разместились в ее маленькой избушке?

Стрелочки довели нас до театра под открытым небом. Над сценой был натянут огромный тент, и под этой временной крышей стоял длинный стол, ломившийся от еды. А у стола Ругер и тетя Роза, улыбаясь, здоровались за руку с гостями. Оказалось, что угощение с собой принесла не только наша семья, и все гостинцы выкладывались на стол. Копченые свиные ребрышки и мандарины, рыба, сыр и хлеб.

Передние ряды скамеек амфитеатра были покрыты оленьими шкурами и одеялами, тут и там горели костры.

Народ все прибывал: не только бродяги и нищие, но и подростки, и семьи с детьми, которые увидели афиши и решили разузнать, что происходит в парке.

Папа и мама удивленно оглядывались по сторонам.

Роза обняла меня, и ее праздничные браслеты звенели у самых моих ушей.

— Это и есть вся семья Борг? — спросила она, окинув нас внимательным взглядом.

— Других детей у нас нет, — с улыбкой ответил папа. Мама изумленно взглянула на него и тут же покраснела, как четырнадцатилетняя девчонка.

Мы словно забыли, что на дворе зима, а на градуснике несколько градусов ниже нуля. А может быть, нас просто было так много, и мы так радовались, и костры пылали так жарко, что зима временно отступила.

Только я не могла понять, откуда взялось столько еды, пока Ругер не указал на салфетки: на них значились названия магазинов, которые бесплатно дали продукты для рождественского праздника у тети Розы.

Несколько мужчин в меховых шапках встали из-за стола и утерли жир с усов. С инструментами в руках они спустились к сцене и принялись настраивать свои мандолины, балалайки, гитары, скрипки и гармошки.

— Это же те, кто играет в метро, — прошептала мама тихонько, словно опасаясь, что ее слова могут показаться надменными. — Но теперь они выглядят куда веселее!

Все началось с «Калинки» — и закончилось тоже «Калинкой», но между этими двумя «Калинками» они играли так, что звезды в небе икали от радости.

А когда у русских народных инструментов больше не осталось сил, им на смену подоспел латиноамериканский оркестр, состоявши из флейт, барабанов и гитар.

Люди у костров начали плясать уже под звуки балалаек. Теперь же папа схватил маму за руку и будто забыл, что нога у него в гипсе, а когда вспомнил, ему было уже не до того. Мама и Лу подхватили его под руки, и костыли остались лежать на земле. Я отодвинула их в сторонку, чтобы никому не пришло в голову использовать костыли вместо дров.

Ругер пробирался сквозь толпу, а рядом с ним шла Лу. Я приготовилась к тому, что у меня снова противно защемит сердце от ревности, но ничего подобного не произошло, хоть он и держал ее за руку. Наверное, потому, что я больше не боялась. Разгоряченные и радостные, они подошли ко мне, и мы стояли втроем, покачиваясь в такт музыке, от которой гудел и вибрировал весь парк.

— Что скажешь? — дыхание Ругера коснулось моих волос.

Я улыбнулась, тепло дыша ему в ухо.

— А где тетя Роза? — спросила Лу.

Мы стали высматривать ее в толчее и, наконец, обнаружили черное пальто и красный платок.

Подтанцевав поближе, мы увидели, как Роза схватила папу, и они, насколько это было возможно с его загипсованной ногой, принялись танцевать фламенко — папа и Роза. Она скинула пальто, под которым оказалось настоящее бальное платье в крупный красный горох, с маленьким черным шлейфом. Роза вышагивала вокруг папы, высоко подняв голову, словно павлин. Он же, со своей негнущейся ногой и прямой спиной был похож на заплутавшего аиста. Тетя Роза пощелкивала кастаньетами.

Папа расплылся в смущенной улыбке.

Рядом с ним, улыбаясь, стояла мама.

А Роза длинноного вышагивала вокруг своего загипсованного кавалера.

Это было похоже на короткие гастроли знаменитой танцовщицы в заснеженной стране.

Непостижимое

Костры не погасли даже к рассвету: люди спали возле тлеющих улей, укутавшись в оленьи шкуры. Никто не мог понять, где тетя Роза их раздобыла.

Городские лисы осторожно растаскивали и поедали остатки угощения.

Но шумные галки, населяющие парк, еще не проснулись. Поэтому рождественское утро было совершенно тихим.

Мы с Ругером проснулись в одной из оленьих шкур.

— А где тетя Роза, где мама с папой и Лу? — прошептала я.

— Они ушли. Праздник закончился, — прошептал он.

— А мы остались?

— Ты танцевала, как сумасшедшая, — не помнишь? Тетя, в конце концов, отправилась домой, а ты все танцевала. Кажется, Лу и твои родители ушли вместе с тетей.

— Пойдем туда? — спросила я, чувствуя, что, проснувшись, стала мерзнуть.

Но Ругер позвал меня на утреннюю прогулку: он хотел показать мне кое-что особенное.

Сначала я сопротивлялась: неужели нельзя сначала поспать пару часов в тепле, а потом уже отправляться на прогулку?

Но нет, Ругер утверждал, что нужно спешить: то, что он хотел показать, надо было видеть рано утром.

Я поднялась с тяжким вздохом. Мы бросили немного мусора на ближайшую кучу углей и согрели руки и ноги у вспыхнувшего огня. Из некоторых свертков раздавались похрапывания. Ближе всех ко мне оказался старичок с белой бородой. Он взглянул на меня из-под кустистых бровей.

— Ранехонько встала?

Я кивнула, он устроился поближе к огню и снова закрыл глаза.

Мы вышли из летнего театра и зашагали по хрустким от мороза лужайкам среди деревьев. Постепенно, в назначенный срок, как пишут в старых книгах, солнце должно было подняться высоко над горизонтом. А пока нам было довольно розовеющего на востоке неба.

Мы прошли мимо дерева с домиком, миновали летнее кафе.

Ругер шел быстро, я еле поспевала за ним. Ходьба разгоняла застоявшуюся в жилах кровь, вскоре я согрелась, и мне даже стало интересно.

Мы пересекли пустынную дорогу и железнодорожное полотно, по которому этим утром еще не ходили поезда. Лишь оказавшись у отвесной скалы, Ругер остановился.

— Нам придется карабкаться наверх? — спросила я, слегка испугавшись. Скала была совершенно гладкой — ни трещинки, ни щелочки.

Ругер взял меня за руку и повел вдоль стены — к выступу, почти полностью спрятавшемуся за огромным деревом.

— Видишь?

Я кивнула: да, я видела перед собой невероятно огромное дерево. Только не могла понять, почему нужно было идти так далеко, только чтобы посмотреть на него.

А догадавшись, все равно не могла понять.

У меня вдруг перехватило дыхание, потому что это дерево было настоящим чудом.

У него не было корней, оно росло не из земли.

И в тоже время это был нормальный дуб с древней узловатой корой, ветви его торчали в разные стороны, словно растопыренные пальцы.

Листва буйно зеленела, хотя на дворе была зима. Я смотрела не отрываясь, но как можно было осознать такое?

Мы стояли перед деревом, нарисованным на отвесной скале.

— Но кто это сделал? — прошептала я. — Ведь чтобы забраться туда, нужны лестницы или леса?

— Смотри! — Ругер полез вверх: его пальцы находили неровности, за которые можно было ухватиться, а ноги нащупывали выемки.

Я лишь робко топталась на месте, не в силах решиться.

— Ты справиться, Элли!

Казалось, что посередине ствола нарисовано что-то вроде дупла — как во многих старых дубах. Подняв голову, я не увидела Ругера.

— Ругер! — позвала я, едва не впадая в панику. Я вовсе не была такой любительницей приключений, как он думал.

Голос Ругера раздался откуда-то издалека, но в следующее мгновение его голова показалась прямо надо мной. Он протянул руку, и я смогла подняться к нему.

Мы оказались в маленькой пещере. То, что напоминало дупло, и в самом деле оказалось углублением. Узкий проход вел вниз, в пещеру, обставленную как небольшая комната. Ругер зажег фонарь, стоявший у стены.

— Здесь кто-то живет, — прошептала я. — Нельзя трогать вещи…

Тут я увидела спальник и банку с кисточками рядом. И еще грязный мешок со значком «Консум».

Я знала, что таких мешков — миллион, но все равно была уверена на сто процентов.

Я опустилась на спальник, наклонилась и принюхалась. К запаху сырости примешивался еще один — папин. Смесь разных вещей. Запах, который принадлежит только ему.

— Он здесь жил? Когда мы думали, что он у какой-то женщины… Когда мама ревновала?

Ругер пожал плечами.

— Осенью я довольно часто видел, как он идет по парку. Но на это произведение, должно быть, потребовалось много времени — может быть, даже несколько лет.

— Не понимаю… — пробормотала я, чувствуя, как голова идет кругом.

Ругер сел на спальник рядом со мной.

— Неужели он никому ничего не рассказывал?

Я покачала головой. Это было непостижимо.

Я снова стояла на земле, но все еще не могла прийти в себя. Смотрела вверх, на огромную зеленую крону. Чуть поодаль завистливо жалась стайка голых берез.

На полпути.

Когда рождественское утро превратилось в вечер, в парке было уже чисто и убрано. Извилистые цепочки следов на свежевыпавшем снегу говорили о том, что и в праздновании, и в уборке участвовало немало народа.

Теперь угощение было съедено, гости исчезли, столы и оленьи шкуры убрали подальше. Парк возвратился к обычной жизни. Лишь несколько сорок по-прежнему выискивали на гравиевых дорожках следы пиршества.

Тетя Роза отдыхала, лежа на лоскутном одеяле, пока в плите потрескивали березовые дрова.

Ругер разливал глинтвейн в кофейные чашки.

Так подходило к концу наше празднование, и я понимала, что скоро будет пора откланяться.

Мы подняли чашки и поблагодарили за праздник. Папа пролил немного горячего глинтвейна на гипс, ничуть не обжегшись.

— Когда его снимут? — спросил Ругер, кивая в сторону гипса.

Папа посчитал на пальцах.

— К Крещению, наверное. Если снимок будет хороший, конечно.

— И тогда вы сможете ходить без костылей? — продолжал расспрашивать Ругер, отчего вид у папы стал слегка озадаченный.

— Надеюсь…

— Вот и хорошо, — выразительно произнес Ругер, как будто только что узнал что-то очень важное.

Папа вопросительно взглянул на меня, но я только улыбалась ему.

Улыбалась, понимая, что время еще не настало.

У каждого есть право на тайну. И право решать, когда ее раскрывать.

Лу пошла домой вместе с нами. На следующий день она должна была уехать жить во временную семью, но пока мы были вместе.

Засыпая, я услышала, как открывается дверь в мою комнату.

Это была Лу, в пижаме с медвежатами.

— Можно полежать с тобой? В моей постели так холодно, непривычно.

Я подвинулась — конечно же, места хватало.

— Элли? — прошептала Лу в темноте.

— М-м-м, — отозвалась я.

— Так, ничего. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Знаешь что?

— М-м-м?

— Хорошо здесь. Хорошо лежать с тобой под одеялом. Как раньше.

— Знаю. Очень хорошо, — пробормотала я, погружаясь в сон.

Cannie Moller

Grattis, ha ett bra liv

М-47

Оформление обложки Владимира Камаева

Мёллер, К.

М-47 Поздравляю, желаю счастья!/ Канни Мёллер; пер. Лидии Стародубцевой. — М.: Гаятри., 2007. — 160 с.

15ВИ 978-5-9689-0117-0

УДК 82/89 ББК 84.4 (Швед.)

18ВЫ 978-59689-0117-0

© Cannie Moller, 2002

© Гаятри, 2007

Примечания

1

Здание концертного зала в Стокгольме, построенное в виде большого белого полушария.

2

Церковный обряд, который символизирует начало взрослой жизни.

3

Губерния в Швеции.

4

Город на севере Швеции.

5

Город на севере Швеции.

6

Северный регион Швеции.

7

Название крупнейшей авиакомпании Скандинавии.

8

День Люсии в Швеции празднуют каждый год 13 декабря, в преддверии Рождества, устраивая праздничное шествие в песнями, которое возглавляет девочка-«Люсия».

Content

Мёллер Канни Поздравляю, желаю счастья!

Поздравляю

Уборка в ванной

Народ и капитал

Папа в ванне

Короткие круглые ногти

Бывает или не бывает

Поворотный момент

Сюрпризы

Не захотела

Вылазка на природу

Витаминный компот и галеты

Запах Ругера

Некоторые вещи

Искать того, кого любишь

Возможности

Водолей

Бедные и богатые

Суп в ванне

Тоскливо-синий папин взгляд

Старшая сестра оказывает поддержку

Существовать

Существовать дальше

Мясной рулет

Настала пора

Моя лучшая вещь

Тётя Роза

Гипс

Билет со скидкой

По дороге домой

Мама преображается

Каштаны

Люсия-анорексия

Приготовления

Сочельник

Непостижимое

Примечания