Сафронов Виктор Викторович

Алмазная цепь

Посвящается Алёне

ВСТУПЛЕНИЕ

У нас все при деле. Куда ни глянешь, все чем-то занимаются. Кто-то арифметику на электронике считает, вычисляет разы качественного рывка народного благосостояния и свободу слова. Кто-то за письменным столом увеличивает надои. А есть еще те, кто мусор выносит. Ей-богу, грех жаловаться… Да и условия для этого созданы подходящие, иногда даже и зарплату платят.

Соответственно, все вокруг умные, есть даже интеллигентные…

Именно в таких благостных условиях сидим, работаем.

Мужик ворвался. Кричит:

- Там, нашего бьют!

Человек примерно десять, не меньше, в основном интеллигенция, сорвались с насиженных мест.

Кроссворды, чай, бутерброды, все… буквально все побросали, побежали смотреть. Интересно же.

Смотрим.

Точно.

Нашего бьют.

Двое.

На всякий случай отодвинулись подальше.

Стоим.

Смотрим.

Мать честная! Да, не просто бьют — уродуют. И все это происходит днем, в наше полнолюдное время. На улице не средневековье, какое-нибудь, а век победившего технического прогресса…

Кто, как может, сочувствует. Наш все-таки!

Проходящая мимо старушка с веслом тоже стала его жалеть. Шамкнула: «Это ж, итить, вашу мать… Озорники…»

Школьники подошли.

Позже подтянулась милиция. Помогая себе руками, сурово сдвинула лоб в гармошку, с таким строгим выражением посмотрела окрест. Выяснила, что ничего страшного не происходит и пошла дальше, бороться с преступностью.

Наш-то?

Ничего себе, пока держится.

Лежит на земле достойно. Отодвинулся от грязной лужи и лежит.

Клубочком свернулся.

И стонет. Достоверно так, жалобно. Кровь в жилах стынет от таких стонов.

Ну, мы, конечно, еще дальше отодвинулись, чтобы кровью не забрызгало.

Интересуемся у тех двоих:

- За что бьете, ребята?

- Да, ни за что, — отвечают. — Так просто.

- Ага. Шутейно, стало быть, — догадались мы и сразу, как-то полегчало.

Получается, что ничего страшного не происходит. Ведь без злобы все движется, а то люди сейчас, у-у-ух… Очень злые. Агрессии много в обществе накопилось. Плюнуть спокойно нельзя, обязательно в злого попадешь.

Солнце выглянуло, озарило посветлевшие лица.

Наш к тому времени уже затих.

- Может, желающие есть вмешаться или прийти на помощь? — интересуются они, продолжая наносить нашему побои и увечья.

- Нет… — говорим. — Ничего страшного. Не обращайте на нас внимания. Мы и так постоим…

- Тогда ладно, — соглашаются они.

Еще побили… Потом добавили…

Да и пошли себе, должно устали.

А наш, ничего себе.

Молодец!

Полежал еще минут двадцать.

Встал.

Отряхнулся. Видно, что не лахудра какая-то. Аккуратист.

Да и пошел работать.

Вот такие они — наши люди.

Приятно за них.

Посветлевшие, с глубоким чувством собственного мужского достоинства и большой человеческой гордости за наших, разошлись и мы.

ГЛАВА 1

Почему кто-то постоянно уговаривает себя и других: весна, весна — природы пробужденье. Ничего хорошего в ней нет, в этой весне. Грязюка, сырость, насморк со всех сторон… Проще говоря — зябко и неуютно.

Неприятный, вечерний дождь, нудно лупил по спинам двух теней, явно не по своей воле, бредущих в кромешной темноте. Моросящая дрянь, норовила хлестнуть по лицу, попасть за шиворот и сделать жизнь, еще противней, чем она есть на самом деле.

Вытаскивая ноги из очередной вязкой лужи, одна из теней вдруг совершенно спокойно и буднично произнесла.

- Смотри, Житан, подведешь меня, головы тебе не сносить.

Тот, к кому обращались, испуганно втянул голову в поднятый воротник плаща и поежился. Холодный ветер, моросящий дождь и прогулка по непролазной грязи заброшенной стройки, настроения и так не добавляли, а здесь еще этот неприятный, таящий скрытую угрозу голос.

- Ты, че, Старшой, — он отмахнулся, как будто в первую очередь уговаривал себя. — Все, будет нормально. Или я тебя когда-нибудь подводил?

Тот, которого назвали Старшой, ничего не ответил, только неприятно ухмыльнулся. По его выразительному, неприятному оскалу чувствовалось, что подводил, и еще, как подводил…

- Ладно, не бзди, — он остановился, прислушался к завыванию ветра и произнес. — Пошли быстрее, на месте разберемся с твоими проблемами.

И немного погодя, задал основной вопрос: «Значит, говоришь, деньги большие предлагали, за то, если ты найдешь и приведешь меня к этим людям».

- Точно… И ведь они вышли на меня совершенно случайно. Я их хорошо не знаю, но богатые… Угощение выставили славное, с мощной выпивкой… — Житан хотел еще что-то добавить, но они уже вышли к тому месту, где была назначена встреча.

* * *

Среди непролазной грязи стройплощадки, бывшей когда-то ударной стройкой районного социализма, одиноко и сиротливо стояла покосившаяся строительная бытовка, с выцветшими буквами перед входной дверью «Штаб ударной стройки». Дверь во внутрь была полуоткрыта. Оттуда пробивалась тонкая полоска, неестественного в условиях разрухи и запустения электрического света.

Старшой опять остановился, чутко прислушиваясь к тому, что происходило внутри. Ничего такого, что могло указывать на опасность, он не почувствовал.

После того, как первым в негостеприимную дверь шагнул Житан, он ступил вслед за ним. Внутри хоть и стоял тепловатый запах сырости, но по-своему было тепло и уютно. Тусклый свет засиженной мухами лампочки, бросал на стены причудливые тени находящихся там людей.

Прибывшие, не очень заботясь о чистоте хозяйских полов, внося на обуви, большое количество грязи зашли вовнутрь.

Их уже ждали.

Нет, угощения на газете развернуто не было. По причине отсутствия стола, ничего другого также не было. Ни в подкидного дурака"перекинуться, ни козла забить. Однако, судя по тому, с каким нетерпением встречающий протянул руку и стал активно трясти, поданную жесткую ладонь Старшого, играть в домино сегодня не придется. Наступило время других игр.

* * *

Встречающий их человек на первый взгляд производил впечатление невысокого и плотного господина. На второй взгляд, первоначальное мнение о нем только укреплялось, внося и другие разнообразные характеристики и наблюдения.

По рыхлой фигуре было видно, что по жизни он передвигается на автомобиле и с физическими нагрузками не дружит. На лице, от хронического несварения желудка и страдания от застарелого геморроя, сальная печать уныния. Большое количество выкуриваемых сигарет не добавляло его лицу красок и здоровья. Живот начальника, спина подчиненного, ладони влажные, под глазами синюшные мешки изрядно выпивающего простолюдина.

Разговор сразу перешел в деловое русло.

- Как мне вас называть?

Вопрос относился к тому, которого назвали Старшим. Тот, соблюдая дистанцию и пытаясь казаться более солидным, сразу не ответил. Сперва он подошел к висящему на стене рекламному плакату и вслух прочитал:

«Только у нас. Большая партия искусственных поминальных цветов. Оптовым покупателям скидка. Если собрались в последний путь, то только с нашими цветами, и, последний путь, покажется вам гораздо короче. «Хоронить с комфортом, хоронить со вкусом» — вот наш девиз. Не откладывайте на завтра то, что можно сделать сегодня. Похоронное бюро «Удачный выбор», ждет вас по средам и пятницам.»

- Так! С наглядной агитацией все в порядке. Можно начинать и знакомиться. — Он недобро усмехнулся. — Харатьяном… Сегодня зовите Харатьяном. В настоящий момент, это мое самое распространенное имя. Да вы его, видно и сами знаете? В свою очередь, как мне к вам обращаться?

- Можете называть меня…

Харатьян торопливо поднял вверх руку, призывая к вниманию и не давая собеседнику назвать себя.

- Я вспомнил, как вас называл ведущий телепрограммы «Осколки», — он, не мигая смотрел на своего собеседника. — Поэтому оставим эти церемонии, товарищ… Начальник.

Прибывшему герою телеэфира льстило, что его узнали… Он даже, как истинный «слуга народа» смутился, мол, стоит ли об этом… Мол, разные странные мелочи случаются в нашей жизни. Да, ладно, ей-богу… Не будем акцентировать…

* * *

Они начали вести странный разговор, состоящий из намеков, междометий и длительных пауз…

После всех этих: «ну; само собой; фу; а как же; согласно плакату, за похороны можно быть спокойными; ага; угу и т. д.» беседа шла с обоюдным успехом.

Переговорщики владели инициативой попеременно. К концу беседы чувствовалось, что собеседники остались довольны друг другом, а главное результатами своей встречи.

Житан, приведший Харатьяна на встречу с Начальником, сидел рядом на покосившемся стуле, боясь даже громко дышать, только бы не пропустить что-то важное и не привлечь к себе лишнего внимания, чтобы не выперли из помещения. По его напряженной позе и сморщенному личику, по капелькам выступившего на лбу пота и выставленного раздвоенного кончика языка, чувствовалось, как тяжело и мучительно, он пытается запомнить все то, о чем говорили на своем новоязе собеседники. По всем вышеперечисленным признакам было понятно, что из услышанного им разговора, он не понимает буквально ничего, хотя знакомые слова в диалоге не без труда, но узнавались.

Через несколько минут все, что следовало сказать, было сказано. Договоренности о дальнейшей связи и сотрудничестве достигнуты без принуждения и насилия.

Передавая задаток, толстый пакет с деньгами, Начальник сказал, как бы раздумывая.

- Я думаю, что мне не стоит объяснять вам, — он неопределенно мотнул головой и прикрыл уставшие глаза. — Предполагаемое дело не терпит посторонних глаз, не любит лишних свидетелей и вообще, не терпит суеты…

- Странно, — Харатьян повернулся к своему собеседнику всем телом. — Я думал, что перед тем как направлять вас сюда, меня достаточно ясно охарактеризовали… Вы могли всего этого и не говорить…

После этого он молниеносно выхватил пистолет, приставил его к голове сопровождающего его Житана и выстрелил. В вечерней тишине, выстрел грянул неожиданно громко… По правде сказать, он всегда так звучит, особенно в ограниченных пространствах.

Начальник вздрогнул и закрыл лицо руками. Но ожидаемого выстрела, уже в его голову не последовало. Раздвинув пальцы, он осторожно посмотрел на такой прекрасный, а главное осязаемый мир. Из под пальцев было видно следующее:

Харатьян, старясь не испачкаться в крови вытекавшей из виска Житана, ногой толкнул его, все еще сидящего на стуле в бок. То, что минутой ранее было Житаном, с глухим звуком упало на пол. Харатьян рывком рванул рубашку на его груди, обнажая странные, судя по всему, рукотворные наросты человеческого тела. Срывая лейкопластырь, которым на груди покойного был зафиксирован миниатюрный микрофон и рассматривая его, спокойно пояснил:

- Пусть это будет доказательством возникшей между нами дружбы и моей привязанности к вам. Этот человек, — он ткнул в сторону лежащего у его ног трупа. — Хотя всегда и был полным дерьмом и пустышкой, но долгое время служил со мной бок о бок. Бывал в разных интересных обстоятельствах, даже прошел «горячие точки»…

Он опять, как-то нехорошо ухмыльнулся и предостерегающе добавил.

- Вы должны правильно понять, предательства, а также желания подставить, навредить мне и моим людям, я не потерплю. Свое отношение к человеческой жизни, мною только что, вам было продемонстрировано. Надеюсь, вы понимаете, насколько она хрупка и беззащитна…

Тот к кому он обращался, только и смог дрожащими руками промокнуть выступивший пот и заикающимся, хриплым шепотом прошепелявить:

«В следующий раз… Гм… хм… Убедительно прошу вас… Хкм… — он начал натужно кашлять, после, промокнув выступившие слезы раскаяния, закончил мысль. — Предупреждать меня о своих нестандартных поступках. Сердце, знаете ли, слабое…»

Харатьян не обратив никакого внимания на взволнованную речь нового работодателя, начал скручивать провода, испачканные кровью Житана.

Вместе с микрофоном и снятым с пояса миниатюрным диктофоном, на котором и находилась запись их беседы, Харатьян резко, выбросив руку под самый нос Начальника, со словами: «Берите, пригодиться…» Попытался передать ему собранные трофеи.

Однако тот, так резко дернул головой в сторону и так испуганно замахал руками, словно ему хотели вложить в них гадюку.

* * *

Путаясь в собственных ногах, ожидая выстрела в спину, Петр Петрович Петух, в миру известный, как губернатор-рефарматор из «молодой» генерации, спешно покинул старую бытовку. От пережитой, непривычной сцены убийства, его слегка поташнивало и мутило

Проваливаясь в ямы и оступаясь в холодные лужи, пачкая в грязи туфли, брюки и даже подол дорогостоящего кашемирового пальто, кабинетный деятель, не стесняясь в выражениях, во весь голос проклинал себя за легкомысленной желание помочь своему шефу в поисках контактов с необходимыми людьми для выполнения рискованных поручений.

Выбравшись на узкую полоску асфальта, продолжая свои стенания и стоны, Начальник с облегчением рухнул в мягкое кресло теплого и уютного салона персонального автомобиля.

Еще раз выматерившись и тем самым сбросив напряжение последних страшных минут, он почувствовал, как опять возвращается уверенность в себя и надежда на то, что завтра будет, лучше чем вчера.

- Давай, Егорка, — он привычным движением, стукнул кулаком по шее водителя. — Давай, жми отсюда во весь опор… Ох, тяжела работа. Врагу не пожалаяшь… Да, ты, рази поймешь? Одно слово, шоферюга…

Окончательно осознав себя русским богатырем и былинным героем, тот, кого называли «Начальником», поехал докладывать могущественным руководителям, приславшим его на эту встречу, о положительных результатах и своих отрицательных впечатлениях.

ГЛАВА 2

Все было, как обычно если не сказать, как всегда.

О… Это очень интересные состояния — «как обычно» и «как всегда».

В той местности, откуда мы ведем свой репортаж, под этим понималось традиция. Устоявшийся порядок взаимоотношений. Привычки и вкусы, передающиеся от одного поколения другому. Утро, наступающее вслед за ночью. Воздух, пропитанный туманной сыростью. Глоток коньяка после ужина. Друзья остающиеся ими на протяжении всей жизни. Любовь и пристрастия, которые уходят лишь со смертью, оставляя потомкам память. Привычные маленькие и большие радости, и такие же огорчения… Короче говоря — здоровый консерватизм, являющийся главным фактором, сплачивающим семью и цементирующий общество в целом.

Нынешний глава большого банковского семейства Константин Петрович Алексеев, был человеком, привыкшим к определенному укладу жизни. Поэтому ко всем новшествам, ежедневно наполняющим нашу жизнь, он относился без лишнего брюзжания, но все же с некоторой долей скепсиса и подозрения.

Нет, конечно, к старой двухэтажной постройке девятнадцатого века, где в течение полутора веков, находилась генеральная дирекция известной финансовой корпорации «Сельскохозяйственный Банкъ России», в течение прошедшего времени постоянно пристраивались какие-то новые помещения. Однако никому не было позволено менять, даже малейшую деталь фасада здания.

Доподлинно было известно, что если бы в свое время, здесь, под крышей НКВД, не разместили засекреченный физико-технический институт, здание давно развалилось и ничего этого не осталось. Но, как не кощунственно звучит — повезло.

В настоящий момент «на обломках самовластья», можно было прочитать разные забавные имена. Правда, чтобы они не отвлекали банковских служащих от создания добавочно стоимости, их периодически закрашивали, но это помогало мало, т. к. через некоторое время имена опять проявлялись, как на фотобумаге снимки. Может кто-то из конторских их рисовал, баловался?

Сейчас, в этом известном по многочисленным картинкам и фотографиям питерском особняке, расположенном на мысу Максвелла находился банк, с тем же, дореволюционным, старым названием ставшим, своего рода символом богатства и процветания,

Этот известный на всю Россию особняк, давно перешедший в нарицательное значение, по-прежнему не бросаясь в глаза, незыблемо возвышался в старинной части города.

Добрые и такие ласковые языки поговаривали, что Алексеев являлся прямым потомком основателя «Сельскохозяйственного Банка России» Г.-Х. Андерсена. Но видно, врут люди. В очередной раз переписывают историю в угоду тому, кто за это платит. А платит ли, это еще вопрос? Да и кто его знает, как там оно было на самом деле?

* * *

Потомок не потомок, но близкие и дальние к Алексееву историографы знали, что деньги он любил страстно и работал с ними давно, еще с того момента, когда был валютным фарцовщиком-спекулянтом и славно «бомбил» в гостиницах города на Неве, пьяных финнов.

Было всего два перерыва, когда обстоятельства отвлекли его от любимого дела. Один раз, в начале шестидесятых годов прошлого века. Тогда прошло громкое московское «дело Рокотова», закончившееся расстрелом и большими сроками для его фигурантов. «Предполагаемый потомок Г-Х.» на пару лет притих, работал приемщиком в химчистке. Однако, для него работа с деньгами, это даже не вторая натура, а все то, что называется истиной в последней инстанции… И он вернулся к полюбившемуся и основному делу своей жизни.

Второй раз, перерыв был побольше. За «валютные махинации» в начале восьмидесятых годов, по справедливому приговору самого народного суда в мире, Алексеев получил семь лет с конфискацией всего имущества. Сидя в камере, он очень «горевал и переживал» по одному существенному поводу: когда в его хоромы (однокомнатная «хрущоба» на выселках), пришли с этой самой «конфискацией», там нашли только продавленную раскладушку, да пару нестиранного белья с корзиной изношенных носков. Для диктатуры пролетариата мелочь, а Алексееву было приятно слушать стенания следователя о неотвратимости наказания для преступного «паразита, сосущего кровь на теле социализма».

Кстати, все семь лет, он не отсидел.

Оставшиеся в «подполе», не конфискованные «крохи», помогли и справку получить, о неизлечимом заболевании в последней, предсмертной стадии, и в соцсоревновании среди «зека», стать «лучшим по профессии — кладовщиком-каптером». Эти мелкие детали из биографии, позволило ему через два года, вновь появиться в Северной Пальмире и вместе с декларируемыми ветрами демократических перемен, уже вполне легально продолжить свое любимое дело.

Говориться это не для того, чтобы уесть побольнее или оскорбить уважаемого человека? Нет. Перелистать страницы памяти, нас заставила только любовь к констатации фактов и страстное желание более полно отразить героические вехи славного пути, исторической справедливости — для.

Льстивые чиновники и служащие его финансового концерна, конечно не в надежде на барские милости и продвижение по службе, любили повторять, чтобы он слышал: «Пока стоит наш Банк и им руководит Константин Петрович, до тех пор существует могущество страны.»

Такое мнение хоть и зависимых от тебя, но неподкупных и честных служащих (в местных кругах перешедшее в разряд народного творчества: песен, пословиц и скороговорок) не только льстит и ласкает слух, но и ко многому обязывает.

* * *

Что же там, уж такого выдающегося и необычного было в этом домике, если фасад здания лепили прямо на деньгах одного переходного правительства? Пошли, глянем.

Снаружи: колонны, искусная лепнина, большие окна, застекленные террасы и бросающиеся в глаза, установленные по периметру здания камеры слежения. Внутри: вдоль стен резные, сделавшие бы честь любому музею, потемневшие от времени дубовые панели. Легкая скорее даже ажурная, со всевозможными завитушками мебель XIX века. Мебель собирали по сусекам, но собрали достаточно много, для того чтобы украсить ею несколько музеев или оба этажа Банка. На стенах несколько янтарных панно очень похожих на те, которые входили в собрание похищенной и не найденной Янтарной комнаты.

Посреди просторного кабинета главы корпорации старинный массивный стол. На полу наборный паркет с замысловатым рисунком, прикрытый толстым персидским ковром. Если у кого-то хватит ума убрать его с глаз долой или, хотя бы сдвинуть на время в сторону, то сведущего человека будет ожидать необычный сюрприз. Вооружившись справочниками и пособиями, он сможет узнать много нового из истории возникновения масонского движения в России.

Что еще? Конечно же, огромные, под самый потолок книжные шкафы, набитые старинной и современной скучной, специальной литературой. «Вопросы бытия долгосрочного банковского кредита.» «Дебет и кредит в народных былинах и сказаниях.» «Банкир — современный форейтор прогресса.» Et cetera…

Если любитель современных, популярных бестселлеров, попав в этот кабинет, захочет найти полюбившуюся книгу о гусеницах-убийцах или того пуще, о продавцах-мутантах Пулковского рынка, его будет ждать разочарование. Чтива подобного рода, там просто не могло быть. А с другой стороны, если это изначально было невозможно, то позвольте полюбопытствовать, как такой библиофил-любитель, смог бы туда попасть? А?

Ах, никак! Тогда прекратите морочить трудящимся голову… И без вас хватает сказочников и в газетах, и в телевизоре…

Современных посетителей главного кабинета этого здания, тех, кого называли «молодежью» удивлял и огромный, в человеческий рост камин, с постоянно горевшими не поленьями, а лучше сказать бревнами, смолистыми и не потухающими.

Сегодня камин горел не для обогрева помещения, а, опять же, исключительно, как дань традиции.

Это повелось издавна, с тех самых благодатных времен накопления первоначального российского капитала, когда любые ненадежные бумаги, пока представители контролирующих органов Империи, поднимались по лестнице и ожидали в небольшой приемной позволения войти, быстро отправлялись в огонь, не оставляя следа «грабительской сущности империализма и колониализма» — согласно более поздней доктрине К.Маркса, правда, существовавшего и неплохо жившего, за точно такие же грабительские деньги, своего дружка и собутыльника — Ф.Энгельса.

Яркой приметой того, что цивилизация не обошла стороной данное архаичное место, был отдельный, стоящий в правом углу кабинета стол с компьютером и другой необходимой для работы периферийной аппаратурой.

Недавно установленная новейшая система кондиционирования, поддерживала в кабинете температуру восемнадцати градусов и создавала режим морского бриза с легким ароматом ливанского кедра и тропического сандалового дерева. Но если случайно, кому-то попадет шлея под хвост и он, спроста, захочется прослыть оригиналом, можно было подпустить ароматов Древней Греции.

Будьте любезны — незабываемые миазмы Авгиевых конюшен, с нетерпением ждут вас. Пока смелых и не боящихся экспериментов людей не находилось. «Чисто-конкретная» оговорка, введена в повествование в (стиле мелких брызг против ураганного ветра), дабы прочувствовать серьезность момента…

Это то, что касается места, где работал председатель и совладелец, могущественного и преуспевающего российского банка.

Зато, его внешность до сих пор заставляла дам вздыхать и томно закатывать глаза. Личность, несущая во всем своем облике, ярко выраженное амплуа героя-любовника с романтическим, неугасимым огнем пылающей страсти в чуть примасленных бесцветных глазах.

Высокий, сухощавый господин, несколько подрастерявший когда-то пышную шевелюру, но с прекрасной, для его шестидесяти трех лет выправкой. В классической мировой литературе о таких людях говорят просто — истинный джентльмен. Нам до понимания высот классической литературы далеко, поэтому «истинного джентльмена» переиначиваем на свой лад — молодец, что в свое время не дал себя расстрелять и сегодня не попался на хищениях бюджетных денег по фальшивым авизо.

* * *

Усевшись в свое любимое, привычное для уставшего седалища кресло, Алексеев, со вздохом умиротворения, углубился в ворох деловых бумаг. Биржевые сводки деловой активности, курсы акций, котировки валют, аналитические прогнозы и многое другое, включая обычную управленческую деятельность.

Долго ему этим заниматься не пришлось. Телефонный звонок, отвлек его от ежедневной текучки. Недовольно и невнятно что-то буркнув, он, услышав голос своего собеседника, а позже и его должность, так приятно улыбнулся, как будто ему, прямо из трубки, в рот положили конфетку.

Судя по всему, хозяин кабинета знал того, с кем разговаривал. Курсовые разницы не обсуждались, глупого хихиканья и двусмысленных смешков по поводу женского пола, также ни-ни. Простой разговор, во время которого, Алексеев стоял навытяжку, по стойке смирно. В результате, собеседники договорились встретиться во время обеда в закрытом клубе, который содержался во многом на его, алексеевские деньги.

Впрочем, по дальнейшему напряженному развитию сюжетной линии, лучше бы и звонка не было, и обеда.

Для себя и своих близких, сегодня следовало устроить разгрузочный день, попить водичку, сделать пару очистительных клизм со скипидаром и вообще, походить голодным.

Но, как там говорят про соломку? Правильно. Знал бы, где упадешь, там бы ее и подстелил.

ГЛАВА 3

Судя по количеству пустых бутылок, стоящих под бильярдным столом, разговор давно перешел все границы здравомыслия и сдержанности. Сейчас беседа находился в стадии яростного спора и градус непримиримого духа с оскорбительной аргументацией только возрастал.

Раньше о длительности и беспощадности спора, могли свидетельствовать переполненные пепельницы и клубы табачного дыма, витающего над собравшимися. Таким избитым приемом, часто пользовались кинематографисты времён соцреализма.

Однако сегодня, представители правящих элит, тех самых, строящих исключительно под себя либеральные системы госустройства и рыночные отношения, отказались от никотиносодержащих взбадриваний, гробя здоровье чрезмерным потреблением алкоголя, под извечную чиновничью попевку «кто из нас больше, матери-истории ценен?»

О вреде алкоголя, им еще доходчиво не объяснили, поэтому пока можно было злоупотребить…

* * *

Стаканы были по-прежнему полны. Голоса возбужденно срывались на крик. Каждый старался перебить другого, в переносном смысле слова, хотя с удовольствием сделал бы это и в прямом. Несколько человек уже выдохлись и тупо глядя перед собой, расслабив галстуки и брючные ремни сидели в удобных глубоких креслах.

- Я тебе, мудаку гребаному, об-ёб-ясняю… говорил головастый мужик, другому мужику в генеральских погонах. — Даже «Усатый таракан» и тот, не позволял себе ставить телегу впереди лошади, а над армией человека из гэбе. Не позволял себе, так явно ставить всех нас под подозрение. Обратите внимание, ведь всюду натыканы бывшие чекисты… Работать не дают, жить не дают. Сколько прекрасных людей уже сидит в тюрьмах, а сколько еще сядет? А…

- Что-то ты, товарищ Утехин Константин Леонидович, не на шутку разошелся, — неожиданно встрял пьяный голос. — Забыл, что под каждым стулом могут стоять микрофоны?

Константин Леонидович, услышав последнее замечание, от неожиданности присел и только ойкнул. Торопясь и заикаясь, он пролепетал:

- Вы только не подумайте… Это, я так… Это, я к слову сказал… — у него задрожал подбородок, а на глазах выступили трезвые слезы чистосердечного раскаяния. — Что вы, товарищи… Только не подумайте чего… Случайно вырвалось… Все водка проклятая…

Он чуть не плакал от досадного недоразумения, так не вовремя случившегося с ним. Он ждал сочувственных и оправдывающих его возгласов и криков, но в ответ раздался злой смех.

- Экий ты, кухонный герой. Чуть, что и сразу обосрался, — чувствовалось, что говорящий эти слова был зол на всех. — Видать, жалко терять нахапанные на приватизациях и ваучеризациях миллионы? Ясно, что жалко. Запомни, здесь тебя жалеть некому и… Только не заплачь от жалости к себе.

* * *

Возникла отрезвляющая пауза. Некоторые, из наиболее трезвых присутствующих, стали оглядываться и делать вид, что они здесь оказались совершенно случайно. Утехин, закрыв лицо руками, сидел с каменным лицом и больше за вечер не произнес ни одного слова.

Пару человек из собравшихся уже давно жалели о том, что пришли сюда. Особенная жалость состояла в том, что они остаются на месте и тем самым, как бы поддерживают ведущиеся здесь крамольные речи. Тем более, было не ясно, кто первым побежит в инстанцию докладывать о состоявшемся собрании заговорщиков. «Да, черт с ним со всеми. Главное, самому не опоздать, не опростоволоситься, — думалось многим».

- Кончай гнилой базар, начальник, — блеснул знанием жаргона милицейский генерал, обращаясь к молчащему до этого представительному и осанистому мужчине. — Давай, чисто конкретно, предлагай дело, а то галдим, как галки на вороньей свалке. Дело говори.

- Что нам необходимо для полного и окончательного построения счастья? — задал вопрос тот, к кому обращался генерал.

По тому, как другие уважительно уставились на него, было ясно, что он здесь за главного. Глаза человека под темными, толстыми стеклами были видны плохо, но зато, очень хорошо чувствовался его цепкий, колющий шилом неприятный взгляд.

Собеседник, которому был адресован вопрос, спокойно ответил:

- Желание, — подумал и добавил. — Воля, жёсткая организованность и дисциплина…

- А кроме этого? — казалось он допрашивал, а не спрашивал.

- Это зависит от многих обстоятельств… Впрочем, главным всегда были, и будут оставаться, конечно, деньги.

- Деньги, это ты, Петька, хорошо сказал, — из угла послышалась усмешка. — Многие живущие до нас так же думали, но забрать с собой не смогли, не успели…

- Где нам их взять?

Пламенный оратор, не обращая внимания на нетрезвую выходку одного из присутствующих, задумался, пожевал губы и продолжил размышления о построении счастья в конкретном и индивидуальном случае.

- К бюджетному пирогу приникать не хотелось бы. Во-первых, слишком заметно, а во-вторых, там давно и без нас все, что можно было спокойно взять, уже украдено. Поэтому надо быть на месте того, кто все эти средства распределяет. В начале девяностых не успели, значит сегодня появился шанс, забрать полагающееся нам… — он снял очки, протер стекла и продолжил. — Да! Для этого придется и самим повоевать, и другим нервы попортить. Иначе нельзя, без этого не удастся достичь нужного нам результата.

«Дело, ох дело Сашка говорит, — лихорадочно думал генерал Стырин, лениво ковыряясь вилкой в закуске. — А если обманет? Если снова, всю скатерть-самобранку, только на себя одного дернет? Сколько раз уже всех собравшихся вокруг него лохов разводил? — Он еще раз внимательно посмотрел на того, кого называл Сашкой. Налил себе водки, залпом выпил и пришел к окончательному выводу, что и на этот раз, пламенный оратор обманет обязательно».

* * *

Шолошонко Александр Ильич, бывший губернатор Птурской области, волею судеб поднявшийся до должности вице-премьера правительства страны, в глазах собравшихся крупных чиновников и генералов, казался выскочкой. За глаза его звали Сашкой и не очень любили.

Однако, именно сейчас, Сашка забрался выше их всех, «принципиальных и честных», по бюрократической лестнице успеха. Поэтому — хочешь, не хочешь, а надо улыбаться и делать вид, что внимательно этого паразита слушаешь.

Шолошонко, ободренный тем, что сегодня его внимательно слушают даже те, кого раньше он считал умнее себя и вслух называл «своими учителями» продолжал развивать свою долгую, нескончаемую мысль.

- Значит, раз такое дело, за необходимыми деньгами, следует обратиться к тем, кто, так же как и мы недовольны нынешним авторитарным, чекистским режимом.

По пронесшемуся одобрительному гулу собравшихся, чувствовалось, что «начальник, дело говорит». Тем более, что к ним, имеющим большие миллионы наворо… Пардон, заработанных честным трудом средств, никто с пламенными призывами и требовательными воззваниями не обращался. Судя по всему, имелись в виду совсем другие люди.

- А с теми, кто доволен нынешней ситуацией в стране, необходимо провести воспитательную и «профилактическую работу», чтобы от удовольствия и следа не осталось… Чтобы они кровавым поносом срали, суки… — небрежным тоном развивал свою мысль Шолошонко, — С нашими возможностями и развитым карательным аппаратом, т. е. правоохранительными органами, это сделать легко и просто. Пару нефтяных маршалов в кутузку, пару банкиров и телемагнатов на нары, все остальные сами прибегут брататься с нами и делиться деньгами. Генерал, я правильно говорю?

Стырин с таким удовольствием затряс головой, что со стороны казалось, будто его кто-то с силой таскал за волосы

- Как говорили классики, чтобы не потерять целое, придется отдать часть.

Задиристо блеснул эрудицией и подвел итог, представитель региональных заговорщиков, тучный господин, для особо приближенных, просто — Петька. Именно он, Петр Петрович Петух, после ухода на повышение Шолошонко, занял место губернатора Птурской области.

В большой затемненной комнате, своим безвкусным убранством, живо напоминающим времена правительственных дач и полного гособеспечения для их владельцев, присутствовало человек шесть…

Еще раз пересчитали по головам….

Да, точно шесть.

Все они, вслушиваясь внутри себя в «петушиное» утверждение, приняли глубокий и задумчивый вид. Да и шутка-ли, найти пару сотен миллионов долларов, часть из которых, это уже, как издревле заведено украсть, а остальные пустить на важное дело.

* * *

Как мы обратили внимание, решение задачи легального поиска денег, было подсказано испытанным еще в эпоху Гражданской войны способом. Тогда, чтобы добиться своего от тех, кто по-дворянски брызгая слюной и задыхаясь от чувства собственного достоинства, гордо отказывался от сотрудничества с властью большевиков, поступали «новаторски».

Строптивца или сразу расстреливали, или посылали «на политическое оздоровление» в СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения), или, в крайнем случае, брали заложников из состава семьи упрямца. И, знаете ли, батеньки мои, помогало… Еще как помогало. Хотя, следует сказать прямо, заложников все равно расстреливали. То есть, как и сейчас, люди работали вдумчиво и царских патронов, для победы всемирной революции не жалели.

Многие, из желающих поучаствовать в «Мероприятии» беззаветно и страстно любили деньги, тем не менее, опыт прожитых лет и инстинкт самосохраненя, подсказывал, что за оказываемые услуги, брать большие суммы наличности было опасно. (Главное, где эти чемоданы потом хранить, не в банк же тащить, под объективы налоговиков и ФСБ.) Опять же, родня или прислуга, прознав-пронюхав о имеющихся сокровищах, под покровом ночи или другой какой оказии, незамедлительно удавят их обладателя, или, не побрезгуют, накормят крысиным ядом.

Все эти тончайшие проблемные нюансы требовали незамедлительного разрешения, а то разбредутся заговорщики по своим феодальным схронам и норам. Им там гораздо спокойнее. Воровать можно и по-маленькому, зато стабильно и наверняка. Тем более, не подвергая жизнь опасности. Если они разбегутся, с кем скажите, пожалуйста, брызгать слюной, с кем лезть на баррикады? С ЦРУ и Госдепартаментом США? Так они, как и всюду после подобных акций, главных активных борцов из местной элиты сопротивления, сами и уничтожат за милую душу.

Исходя из всего перечисленного, следовало подыскать иной способ оплаты услуг, мелких консультаций и бескорыстного служения идеалам демократии, другой, но желательно опробованный и не на много отличающийся от традиционных.

Ответ, как это часто бывает, подсказала сама жизнь.

Шолошонкин взгляд, чуть задымленный выпитым алкоголем, сфокусировался на подарке птурских сослуживцев. Удобно сидящем на пальце, бриллиантовом перстне (стоящим огромные тыщи и поэтому конфискованном на поднадзорной таможне.)

Указательный палец с драгоценностью, вцепился в обычный граненный стакан, произведение скульптора Веры Мухиной. Она умела создавать и «Рабочего и колхозницу», и для них же, непритязательную, удобную стеклянную тару на двести пятьдесят граммов.

«Пару таких стаканов, с подобными камнями и проблема решена. — Подумал и прямо просветлел вице-премьер. — Такое, хоть в заднице, хоть в пепреднице носи, никто не догадается, а цена на твердый минерал только увеличивается. Одна унция бриллиантов, по стоимости равна ста восьмидесяти килограммам золота… Попробуй, побегай с таким соотношением».

Он объяснил свое озарение другим. Особо одарённым объяснил на пальцах. Все аплодировали, а некоторые аплодировали и старались цепко ухватить подробности, для более подробного доклада вышестоящему руководству и следственным органам.

* * *

Дело это темное, до конца непродуманное.

Получиться, не получиться, кто его знает? Поэтому лучше всего все подробно расписать, пихнуть в конверт и послать куда следует.

А лучше всего, самому занести и самолично отдать в прокурорские руки. Там же и покаяться. Пусть ребята занимаются готовящимся антиправительственным выступлением, отрабатывают оклады и государственные квартиры.

ГЛАВА 4

Обед проходил в клубе промышленников и банкиров. Для этого стол был накрыт в голубом зале «Ордена Демьяна Пустозванного».

Меню было достаточно традиционным для русского стола, хотя и не без роскоши. Но излишества можно было понять. Это был не просто обед, а официальное мероприятие. В таких случая больше говорят, чем едят. И все же, все же… Ради любопытства, глянем в карточку метрдотеля.

Устрицы, спинка краба, семга, икры жбан, запеченная форель с овощами. Непонятно, сегодня, вне графика — рыбный день? Впрочем… Хотя вряд ли, т. к. следующим пунктом программы значился большой яблочный бисквит со взбитыми сливками…

Вроде бы еще… А вот же… Нет, этого не было…

Потом коньяки-виски-водки, ликеры братьев бенедиктинцев и разнообразный выбор табачных изделий, включающий в себя сигары и трубочный табак. Все это на кумачовом фоне легкой, расслабляющей музыки скрипичного квартета.

Но, когда введутся трудные и неуступчивые финансовые переговоры, на все это, особого внимания не обращаешь.

После окончания делового обеда, не принесшего положительного результата, прибывшие переговорщики откланялись и солоно хлебавши, со всем необходимым политесом отправились восвояси. Их раскрасневшиеся лица и возбужденные голоса еще долго звучали в стенах чопорного заведения для деловой и богатой публики, именуемой злыми языками — элитой нашего общества.

* * *

Константин Петрович Алексеев, председатель правления и совладелец одного из крупнейших российских банков, ради встречи с которым, представителям федеральной власти пришлось лететь в Санкт-Петербург, разворачивая папку с документами, обратился к своему старшему сыну Егору. Тот, кроме всего прочего, выполнял при родителе роль главного собеседника, заместителя и его правой руки.

- А говорят, что правительственные чиновники, чтобы не оторваться от своих деревенских корней, много пьют? — просматривая дневной выпуск биржевых сводок, не поднимая головы, проронил он.

Они ехали в роскошном, предназначенном для таких выездов автомобиле. Отец на переговоры подобного рода, все чаще брал с собой старшего сына, явно намечая, этого сдержанного, шагнувшего к пятому десятку лет мужчину, в свои преемники.

- Эти не похожи на портовых грузчиков, впрочем, первоначальное мнение, как правило, бывает ошибочным.

Невпопад ответил сын, думая как раз о том, чему свидетелем он был полчаса назад.

- Манеры у них именно такие, — передавая ему просмотренные материалы заметил отец. — Или это мне только показалось?

- Что поделаешь? Все кто обладал манерами, в большинстве своем, даже до 1939 года не дожили. А те, кому удалось продержаться на плаву, позже все равно сгинули. В нашей интересной стране, только кровавые палачи, становятся национальными кумирами…

Он стал просматривать то, что передал ему отец и, между делом продолжил беседу:

- Сказать по правде, те, кто сегодня умеет себя вести за столом… Знает последовательность использования лежащих вилок и крышку с солонки не снимает, чтобы «элегантно» набрать на кончик ножа соли… — он потянула за очередной бумагой. — У этих «знатоков» нет денег, чтобы для деловой беседы летать на обед… Их содержат в специальных резервациях и показывают в ночное время, в умной передаче. Они там, что касается манер, на разные каверзные вопросы отвечают…

- Ладно, о манерах поговорим позже…

Старший Алексеев, продолжая деловито шуршать бумагами и стараясь не отвлекаться от их содержания, с удивлением спросил:

- У них, в самом деле так плохо?

Отец и сын понимали друг друга с полуслова и могли общаться только на междометиях. Поэтому сын не стал уточнять, у кого «у них» и что «так плохо».

- Катастрофически. Дело идет к смене власти… — он передал отцу очередные просмотренные им бумаги и задумчиво добавил. — Что за этим последует, никому не известно. Но нам неплохо бы быть готовыми к любому развитию событий…

- Ты утверждаешь, или говоришь просто к слову, для поддержания беседы?

Алексеев все-таки был вынужден отвлечься от бумаг. Отложил их в сторону, чуть погодя, нетерпеливо поднял брови:

- Что там конкретно происходит?

- В очередной раз обворовали всю страну… Название, какое красивое придумали — «дефолт». И ведь повторно грабанули, босота. Воровала небольшая группка жуликов, прорвавшихся к власти над «кнопкой» и нефтяной иглой. Отвечать же, в очередной раз, пришлось всему народу.

- Странно это от тебя слышать, ты становишься моралистом, — старший Алексеев с удивлением посмотрел на сына. — Ты говоришь не как банкир или экономист. Ты произнес речь в стиле прокурора. Наша нелюбовь к «ним», не может переоценивать холодный и выверенный расчет. Тем более, что этот, как ты его называешь «дефолт», в очередной раз принес нам чистую прибыль. Он задумался, однако вспомнив цифру сухо добавил. — Где-то, порядка триста тридцати миллионов долларов. Поэтому, давай не будем обобщать… Предоставь мне свои соображения по итогам состоявшейся встречи.

- Хорошо… — сын чуть запнулся. — Папа.

В отсутствии посторонних, он мог так его называть и делал это с удовольствием. Даже удивительно было слышать эти теплые нотки из уст холодного и расчетливого банковского бизнесмена.

- Торопить тебя с выводами не буду, — отец сказал это вполне по-деловому. — Записку и анализ, я буду ждать… Завтра… Ну, скажем — к девяти утра.

- Хорошо. — Сын посмотрел на часы. — Я успею.

Лимузин, мягко зашуршав шинами по ухоженной дорожке, остановился во внутреннем дворике.

Обдумывая состоявшуюся встречу, они разошлись по своим кабинетам.

ГЛАВА 5

После поспешного ухода Начальника, больше известного по газетным заголовкам, как новатор-губернатор Птурской области, в строительную бытовку зашли двое одинаково одетых близнецов.

Присмотревшись к вошедшим более внимательно, можно было совершенно определенно сказать, что и по возрасту и по росту они были совершенно разными людьми, однако специфика сегодняшней службы, наложила на их внешности отпечаток. С такими и им подобными ребятами, весь день будешь на улицах родного города толкаться-встречаться, нос к носу сталкиваться, а спроси, потом, указывая на них, понуро стоящих у места для мусора, видел ли кто их сегодня? Большинство только пожмет в недоумении плечами и отвернется, как от ничего не стоящей детали унылого, урбанистического пейзажа.

Не обращая совершенно никого внимания на убитого, вошедшие, как ни в чем не бывало, расположились на еще не остывших стульях для продолжения содержательной беседы.

Один из вошедших, начал неторопясь сматывать провода и изымать из разных потайных щелей, заранее развешанную и установленную подслушивающую аппаратуру. Бережно и осторожно он снял камеры видеонаблюдения. Второй обратился к Харатьяну:

«Ну, что? Задача в целом понятна, — при этом он орудовал отверткой, занимаясь снятием со стен аппаратуры. — Деньги платят неплохие. Я думаю, можно согласиться. Хотя, окончательное решение за тобой.»

«Чего кочевряжиться? — Харатьян раздумывал вслух. — После поднятия занавеса, публика уже расселась на свои места. Они ждут за заплаченные деньги, веселого представления и результативных действий. Чувствую, что будет много грязной работы. Ладно. Громкий плач и безутешные страдания по убиенной старушке, оставим очкастым интеллигентам и Достоевскому. Поехали на базу, там в деталях разберемся с поступившим предложением: хорошо, а главное, небезвозмездно провести свободное от смерти время.»

Он подошел к двери и негромко сказал в темноту:

- Халявченко!

- Че, случилось та? — раздался в ответ приблатненный говорок. — Ты, Старшой, меня к какому делу мастыришь?

Посмотри, не забыли ли чего? — и добавил жестче. — Неплохо было бы здесь основательно прибраться. Давай, меньше гундось и начинай…

Перед окончательным уходом, Халявченко принес в бытовку канистру бензина. Из нее долго поливал остывающий труп Житана. После остатки горючей смеси разлил и разбрызгал по всему периметру помещению. Чиркнул спичкой и поджег. Дождался когда пламя разгорится и аккуратно закрыв за собой дверь побежал догонять остальных.

ГЛАВА 6

Суть предложений, прибывших представителей правительственных и банковских кругов России, была проста и сложна одновременно. Прибывшие, ничтоже сумняшеся, хотели в самое короткое время получить у «алексеевского банка» кредитную линию.

Сумма варьировалась от чётырёх до девяти миллиардов долларов. Правительство России, в лице прибывших, готово было выдать под эту кредитную линию, любые финансовые гарантии. И хотя встреча была неофициальной, но состав участников заставлял задуматься о серьезности этих намерений.

Возглавлял неофициальную делегацию из двух человек, вице-премьер правительства Шолошонко. Другой чиновник, что тоже небезынтересно, числился согласно надписи на визитной карточке, одним из заместителей председателя Национального банка по фамилии Уткин.

Но это только верхушка — т.с. галстуки-манишки. Перечисляем прибывших по-фамильно, просто чтобы в ходе дальнейшего повествования к этому больше не возвращаться, а главным образом обращать внимание на суть переговоров. (Желание поскорее отдать дань традиции при совсем необязательном шапочном знакомстве.)

У людей совмещающих полезное и приятное, со служебным и скучным, так всегда бывает. Сперва знакомишься, тщательно присматриваешься, а потом уже начинаешь заниматься переговорами и тотальным обманом. В ходе этого процесса, сам для себя решаешь: хочешь чтобы было скучно, значит будет. Но, если в переговорные дела добавить чуть фантазии, основательно поперчить, посолить, спрыснуть уксусом и дождаться когда забурлит-запенится, то полученной бодягой, можно и себя развлечь и другим не дать скиснуть от вселенской скуки.

* * *

После рюмки, кстати, и не одной, доброго старого ирландского виски и хорошей кубинской сигары. Существующая сдержанность и чопорная скованность у прибывших правительственных переговорщиков пропали.

Глаза замаслились, узлы галстуков ослабились, но галстуки не снимались. Иначе можно было увидеть, что и пуговки на брюках чуть ослаблены, а галстуки, хочешь, не хочешь, прикрывали эту некоторую вольность поведения за богатым столом с легкими закусками и тяжелыми переговорами.

После очередного опрокидывания в горло спиртного, начали проступать более четкие контуры и интересные подробности предполагаемого получения кредита.

Выяснилось, что эти большие деньжищи, нужны были для благородного дела. Кредит, кровь из носу, должен был быть получен для уплаты Международному валютному фонду, расположенному в городе Вашингтоне (МВФ — США) процентов за долги и уплаты части основного, государственного долга России.

Шолошонко говорил со страстной убежденностью первых проповедников формирующихся религий. Именно тех, пламенных и бескомпромиссных, отстаивающих идеалы добра, справедливости и спасения человеческих душ. Тех, беспощадно борющихся за счастье всего человечества, отработанным и испытанным путем, а именно: поголовного физического уничтожения оппонентов и небольшой группы сомневающихся в праведности слов и богоугодных дел.

С подобными предложениями, поданными в столь агрессивной форме, Алексеевы за свою довольно богатую историю сталкивались не часто.

Отец с сыном переглядывались, надували щеки и делали на своих лицах одинаковые всепонимающие выражения. Хотя, по правде сказать, ни черта не понимали. Нет, то, что у них сперва будут требовать, а позже, клянчить деньги, это было понятно сразу. Но, в чем главный смысл финансовых притязаний, или говоря на современном жаргоне, в чем основная фишка, пока не въезжали.

* * *

Сущность сказанного, как и все, что легче воды, всплыла и плавала поверху. На нее просто следовало обратить внимание.

После очередной дозы спиртного, когда подводная часть выпукло всплыла и стала распространять неприятный запах, выяснилась основная и самая интересная, скрытая от посторонних глаз, часть переговорного процесса. Она заключалась в следующем.

После получения кредитных денег, на них, как бы для того, чтобы они приносили казне доход, до момента их фактической передачи в «сторону вашингтонщины», у того же «Сельскохозяйственного банка» покупаются акции и облигации на предъявителя «скажем, стоимостью несколько миллионов каждая», как выразился один из прибывших.

В неказистом чемоданчике, он может быть даже старым, потертым и потрепанным, эти миллионы передаются на хранение выпустившему их банку.

Комиссионные от этой сделки предлагались совершенно немыслимые и запредельные для любого банка — десять процентов. В определенный момент, старенький чемоданчик меняет своего заранее оговоренного предъявителя, или иначе владельца. Банк гасит ценные бумаги и перечисляет деньги, туда, куда укажет предъявитель, за минусом процентов.

* * *

В качестве справки.

Последний раз о таких громадных суммах комиссионных, шел разговор с представителями филиппинского диктатора Фердинанда Маркоса. Было это давно и не на территории России.

Тогда, размер банковского вознаграждения, как плата за молчание и помощь в легализации двенадцати миллиардов долларов на европейском рынке, колебался в размере шести процентов. Кто бы, что не говорил, но это крупные деньги. Смысл переговоров сводился к тому, чтобы спрятать украденные Маркосом у филиппинцев деньги в немецких и английских банках.

Изгнанному диктатору, ни о чем с теми банками договориться не удалось. Они не получили сверхприбыли, но сохранил репутацию.

Злые языки утверждали, что украденное изгнанному диктатору удалось пристроить в швейцарских банках. Рядом с теми сейфами, где хранились награбленные во время Второй Мировой войны нацистами сокровища. Однако, при помощи тех, кто помнил о золотых коронках выдираемых в фашистских концлагерях у живых и мертвых узников, все это вскрылось.

Проверили утверждения «злых языков». Точно. Деньги осели в Швейцарии.

Как результат алчной уверенности в том, что деньги не пахнут. Репутация всех кредитных учреждений, страны «банков и шоколада», была серьезно подорвана. После чего, мировые капиталы потекли мимо этого, ранее законного и вечно благоухающего финансового рая.

Чтобы хоть как-то сохранить цвет благородной седины, оттеняющей непорочность и «святость» финансового лица, в ущерб общему делу, позоря незыблемый престиж страны, швейцарцы были вынуждены принять беспрецедентный в банковском мире закон, о возможности приоткрывать финансовую тайну вкладов. Все это было оформлено, под маркой борьбы с российской мафией.

Т. е. в очередной раз, все спихнули на привычного и удобного «козла отпущения».

Западные банки и финансовые компании, обворовывают всех на право и налево, а виновата «русская мафия»… Высший класс жульнического пилотажа.

И что, тамошние финансовые советники, которых мы заманиваем к себе большими деньгами, именно этому нас обучают? Как оставаться чистым, спихивая все свои грехи на беззащитного и беспомощного?

Эх-хе-хе…

Но проценты уж слишком заманчивы. С другой стороны, после ряда закрытий крупных банков и громких судебных процессов над банкирами, умные финансисты поняли, что играть с этим государством в азартные игры, весьма опасно. Кредитора проще разорить и посадить в тюрьму, чем отдавать ему долг.

* * *

Очень не хотелось повторять чужие ошибки. Настораживало и смущало во всей этой затее, несколько существенных моментов.

Один из них заключался в том, что обеспечение кредита, по словам подвыпивших переговорщиков, могло быть увеличено вдвое и даже втрое. Для тех, кто забыл, что это такое, напомним на самом примитивном примере. Допустим, ты просишь у соседа в долг, скажем, тысячу рублей. Чтобы он был спокоен и уверен в тебе, и твоей честности, оставляешь у него в сундуке, бабушкины фамильные бриллианты — на три тысячи.

То есть, если ты окажешься полной скотиной и вместо покупки утюга и шнура к нему, пропьешь полученные деньги. Сосед-кредитор спокойно продаст не принадлежащие тебе драгоценности и будет еще, от твоей глупости и болезненной страсти — в серьезном выигрыше.

Именно этот момент и настораживал старшего Алексеева, опытного и хитрого лиса. Поступившее предложение заставляло серьезно задуматься о последствиях… С какой это стати, такая «царская» щедрость?

Еще один тревожный звонок.

Деньги они просили на год, от силы — два. На первый взгляд, ничего тревожного или… Тоже мне, срок. Ерунда…

Однако, с последними политическими выкрутасами родного «монарха», с его нестабильностью и склонностью решать спорные вопросы о власти, при помощи танков, расстреливающих родной и дорогой каждому монархически настроенному патриоту, парламент… С такими «рамсами» в руках… И полгода — был очень рискованный отрезок времени.

Получается так, берут одни и с охотой, а отдавать будут должны, без всякого желания и охоты, уже другие… Эти могут сказать, что мы у вас вообще ничего не брали… И посоветуют сходить, к вашей собственной «матери», а то и того дальше… За кокосами.

Странная особенность славянского менталитета, появившаяся с уходом татарского ига? Для решения возникшей проблемы, отсылать «по материнской линии». А если она умерла, что тогда? Идти за кокосами?

Но был еще один, т.с. — моментик. Никто и не собирался полученные кредитные деньги возвращать, по крайней мере, добровольно… Выяснить эту достаточно неожиданную деталь, удалось нетрадиционным способом знакомства с вероятным партнером.

У людей при власти и с карательным аппаратом в руках есть множество любопытных схем, чтобы алчным банкирам долги не отдавать. Тем более, великое «есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы» пока никто не отменял.

ГЛАВА 4

Интересная особенность. В заповедных и закрытых условиях работы высших эшелонов власти, имеется своя, особая специфика жизни на благо народа и деятельности, во имя процветания государства… Только вчера, нынешние бюрократы были нормальными ребятами, с вполне человеческими лицами и желаниями. Но, перейдя за заборы и бронированные двери, став «неприкасаемыми», они попадают в эти нелепые сети «великих и недоступных.»

Созданные «небожителями», для своего же обслуживания спецслужбы, не остаются в стороне от этой интересной и занимательной формы существования живых существ. Работа кипит и пенится. Все при деле и все довольны.

Каждый следит за каждым. В свою очередь, за каждым следящим, надзирает специально приставленный к нему контролер. Над контролером имеется свой инспектор и так далее…

Поэтому, вся используемая для подслушивания и подсматривания аппаратура, создается таким образом, чтобы ее можно было использовать в расширенном варианте. Например, если ты что-то из электророзетки выдернул и оно перестало скрипеть и пугать беременных женщин, это еще совсем не значит, что оно перестало наносить, лично тебе невосполнимый вред.

Диктофон с микрофоном, снятый с груди убитого Житана, был не просто записывающим устройством. Он еще с успехом выполнял функции передатчика.

Машина сделала свое дело, что с нее, с машины взять, все передала куда следует. Записала и… продолжала передавать и записывать все речи и досадное молчание покойного и вздохи сожаления людей из группы Харатьяна. Даже когда диктофон, небрежной рукой Старшого, был отключен, спокойствие не наступило. Только и делов-то, что качество звука повысилось и все.

* * *

Когда, примерно, через час, после прибытия Петьки Петуха в резиденцию Шолошонко, в его большом кабинете была прослушана запись, со всеми причитающимися выстрелами и предсмертными хрипами, у собравшихся слушателей возникло некоторое замешательство.

«Что-то, господа, не то мы слушаем, — зябко передернув плечами заметил Утехин. — Как вам кажется?»

Собравшиеся товарищи думали, что им дадут послушать «шепот, робкое дыханье, трели соловья…», из алькова военного атташе посольства США, с очередной обученной и подставленной путанкой-интриганкой. А тут, видишь, как все некрасиво получилось? Эстетикой, надо прямо сказать и не пахло. Да, дела…

В самом деле, практически в прямом эфире, произошло жестокое и немотивированное убийство. Следовало ударить в набат, созвать народ и с помощью духовенства — противопоставить вселенскому злу, нашу организованность и силу. По крайней мере, обратиться в ФСБ, на худой конец в бесполезную прокуратуру, пусть одни и вторые не ленятся, начинают расследование.

Однако, томительная пауза продолжала выматывать душу. Все молчали. Просто смотрели перед собой или рисовали чертиков на лежащей перед ними бумаге… Н-да, не так все должно было начинаться, как хотелось.

Чтобы снять возникшую неловкую паузу, хозяин кабинета, предложил имеющиеся образцы голосов «направить в ведомство генерала Стырины, в фонетическую лабораторию на исследование и идентификацию голоса». Пусть погоняют на своей аппаратуре и скажут, кто у нас объявился такой смелый, да еще с фамилией Харатьян?

Все вздохнули с облегчением. Казалось, злобным «планам сатаны» не суждено сбыться и человечество будет спасено.

Сейчас… Еще секундочку… Еще мгновение, легкий поворот отверткой… И их, голубчиков, выведут на чистую воду. После чего, можно будет отрапортовать телевизору об очередном грандиозном успехе спецслужб по предупреждению и профилактике распоясавшейся преступности.

Но, не тут-то было.

Не успели, даже по рюмке выпить, а уже принесли результаты. Для собравшихся они были обескураживающими

Тот, кто любезно предоставил свой голос, видно предполагал подобное развитие ситуации. Как не пытались на сверхумной машине разложить теноры и басы на низкие и высокие частоты, после этого в сравнении с другими образцами выявить говоривших и стрелявших, ничего не получалось.

Или говорившие не числились в картотеке, что само по себе в нашей стране невозможно, или была использована более умная аппаратура, искажающая голоса до неузнаваемости. Например, один образец, очень напоминал незабываемый, чмокающий всех подряд баритон, генерального секретаря и всем товарища — Леонида Ильича Брежнева.

Слушая шепелявый басок, главного на протяжении долгих лет коммуниста страны, было обидно думать, что тебя считают за идиота, предлагая подобный образец голоса. Кстати, аппаратура, со стопроцентной уверенностью показала, что говоривший и был Л. И. Брежневым.

Люди, собиравшиеся поиграть, в пока еще непонятную и от этого еще более пугающую деятельность, заранее показывали свое превосходство над теми, кто нанял их для своей деятельности. Это, если сразу и не раздражало, то очень настораживало и, уже только потом, раздражало неимоверно.

* * *

Град упреков обрушился на стыринскую голову. И поделом. С такими-то результатами экспертизы. Позор, да и только. Генерал только пожимал плечами:

«А что вы хотите. Недофинансирование из бюджета, отсюда неукомплектованность кадрами, заставляет брать на службу всякую шелупонь… Поэтому и результаты такие… Нормальные люди лучше к бандитам прибьются или пойдут трудиться в коллектив, похожий на группу Харатьяна… Поэтому, перестаньте ваши наезды наезжать, а не то я, ненароком и сам наеду.»

Все это было так. И кадры беспомощные, и необученные, и отсутствие нормального финансирования… Но… Отказываться от услуг Харатьяна, никто не собирался. Именно такой: злой, беспощадный и безжалостный им был нужен. Отсутствие сантиментов и морали, как нельзя лучше, характеризовала наемного работника.

Когда вопрос касается больших денег, такие как Харатьян, только и способны к созидательной деятельности. Самим работать за деньги и страх их не получить, и других, за тот же страх, заставлять шибче двигаться. Ну не за совесть же трудиться, в жестких тисках рыночной экономики.

ГЛАВА 8

Состоявшаяся встреча планировалась давно. Подготовка к ней велась обстоятельно и серьезно, без спешки и штурмовщины. Поэтому, когда она состоялась, Алексееву можно было вздохнуть спокойно. На завершающей стадии подготовительного периода, когда нервы начали чуть тренькать от нетерпения, включился «мастер промышленной разведки».

Противоположная сторона, правильно бы назвала того, кто действует против ее интересов, не разведчиком, а шпионом, но это вопросы этики, к делу не относящиеся. Как мы уже отмечали в предыдущем коротком репортаже с места событий, уж больно большие деньги запрашивались противоположной стороной, видно оттого этику с эстетикой, пришлось отправлять в долгосрочную командировку подальше от «большой земли».

* * *

Усилиями младшего Алексеева, давно присматривающего специалиста широкого профиля, способного и стрельнуть из винтаря с накрученной оптикой, и из эфира нужную информацию снять, такой человек был найден.

Выходец из недр ГРУ, майор Азовкин, хоть и был от рождения блондином, однако являлся руководителем технической службы банковского гиганта.

В момент глубоких и томительных переживаний, связанных с расставанием с вооруженными силами, майор сильно запил. Как это часто бывает в современных сказках, появился «добрый и бескорыстный» человек, протянувший ему руку.

Помощь была оказана своеобразная, и, как это не странно звучит, через задницу. Вернее через ягодицу, куда сильно пьющему Азовкину, была вшита «торпеда». Своеобразное профилактическое лечение от пьянства, закончилось успешно. Как говориться, спасли человека для семьи и общества. Правда, семьи у него к тому времени, уже не было.

После того, как его освободили от пагубной страсти выпивать сверх меры горячительных напитков, выяснилось, что майор Азовкин, личность многогранная, развитая, но противоречивая, со своей дурью и придурью. Последней могло быть поменьше, но, что есть, то есть. Успокаивать себя можно было тем, что дорогу осилит идущий, а если он еще при этом будет и трезвым, это случится гораздо быстрее.

* * *

Товарищ шпион-Азовкин, лично сам, и, конечно с помощью своих сотрудников, тряхнул стариной и взялся за выполнение поставленной задачей с огоньком и энтузиазмом.

Алексеевым было интересно знать, с чем прибудут к ним представители Белокаменной столицы. Видать поэтому, частью во время полета правительственного самолете, а частью после его прибытия, во время прохождении обычных авиапроцедур, к «объектам» были присоединены и прилажены всевозможные «хитрые штучки», правильнее было бы сказать: объекты были ими «нашпигованы» сверх всякой меры.

Все, что было у VIP- персон в багаже, что было одето на них самих. Чемоданы, подошвы, галстуки, часы, заколки, бритвы… И еще много всякой всячины. Ко всем необходимым предметам приладили самоуничтожающуюся электронику. Когда надобность в ее использовании отпадает, нажимается клавиша «Enter» и ни каких следов слежки и подслушивания.

Сомневающиеся ребята, умудренные большим опытом проживания в нашей стране и знакомства с жизнью аэропортов, могут скептически спросить, как подобные мероприятия можно сделать и провести? Закрытая зона, особоохраняемый объект.

Как обычно, — ответит умудренный — при помощи больших денег. И будет прав. Именно так и поступил Азовкин, плюс его бывшие дружки и собутыльники по службе в вооруженных силах.

Приспособления, которые носили на себе ничего не подозревающие «объекты любопытства», являлись довольно оригинальными разработками в этой специфической сфере технической мысли. Кроме изображения и звука, они могли выявлять радиоактивные, наркотические и химические отравляющие вещества. Но основным было не это.

Приборы умели ловко скидывать полученную информацию на стоящие в километре от них, сканирующие устройства. И такой мелкий штрих: впустую они, как трансформаторные будки не гудели, а работали тихо, имея длительный ресурс своей деятельности и возможность внешней подзарядки, от импульсных пульсаров, находящихся от них на достаточно далеком расстоянии.

К моменту встречи с прибывшими представителями, глава Сельскохозяйственного банка, в общих чертах уже кое-что знал о планах и дальнейших действиях «москвичей». Полученными данными с Егором делиться не торопился. Ему было интересно, как сын без технических подсказок, отреагирует на вживую услышанное и увиденное.

Если можно так выразиться, проводилось очередное практическое занятие, целью которого было проверка возможности принятия сыном, будущим главой концерна, быстрого и правильного решения. Без дураков и игры в поддавки: «A la guerre comme a la guerre.»[1]

* * *

Складывалось забавная ситуация. Правительство или тот, кто выступал от его имени, готовы были предоставить любые финансовые и имущественные гарантии под обеспечение сделки. А вот деньги возвращать, не собиралось ни при каких обстоятельствах. По крайней мере, именно об этом, один из прибывших, открыто проговорился.

Что? Точно?

Стопроцентная уверенность!

Нынешний состав правительства, чьи представители прибыли для подготовки соглашения, не собирался этого делать не под каким соусом и видом… Значит, деньги уходили неизвестно куда, а платить в дальнейшем будет «чужой дядя», т. е. государство, но уже в составе другого правящего органа. И будет ли?

Кто-то сошел с ума?

Выясняем.

Складывается очень неясный пасьянс и запутанная шахматная комбинация.

В данном случае напрашивается вывод, либо здесь замешаны наиболее серьезные люди из окружения самого президента, либо готовиться резкий поворот государственного корабля. В связи с последним вариантом развития событий, возможность утолить голод «хапуна», т. е. ухватить что-нибудь с бесхозного государственного стола является последней.

Действия кукловодов власти, неимоверно ускоряются. Кризис доверия к ним усиливается.

Получается, что честный «Банк» сманивают получением призрачной сверхприбыли, при совершение грязной и преступной трансакции.

Все это, могло выглядеть не так подозрительно и настораживающе, если бы в это же самое время, серьезные российские дяди и их профессиональные переговорщики, не валялись в ногах, и не стояли на коленях перед представителями Всемирного банка, МВФ и других, хорошо организованных капиталистических контор, умоляя их об отсрочке оплаты старых долгов и о выделении новой, мизерной кредитной линии.

Весь бюджет страны, ранее огромной и мощной ядерной державы, на сегодняшний день, был меньше бюджета ЦРУ. Хотя, из нищей и разоренной страны, по данным банковского сообщества, ежегодно и нелегально, выводятся и уплывают десятки миллиардов долларов.

* * *

Всегда обидно, когда садясь играть с тобой за одну шахматную доску, соперник заранее считает тебя дураком. Алексеева-отца это задевало. Он хоть и бывший фарцовщик-цеховик, а все равно обижался на такие мелочи.

В таких случаях, даже в ущерб своим интересам, хочется показать своему оппоненту, ошибочность поспешно принятого им решения.

Путем своей элегантной победы над ним, в первую очередь доказать себе, что ты сильнее и чего-то стоишь.

Хотя…

Конечно, рискнуть можно было… Соблазн манит и лишает сил к сопротивлению, уж больно прибыль весомая.

Алексеев начал учащенно вздыхать, пытаясь таким образом понять свои чувства. Что лучше, быть благородным, но «бедным», либо наоборот, не очень законопослушным, но богатым?

Ответа найдено не было. Это не физика, опытным путем, ошибочность утверждения и пагубность устоявшегося мнения — не докажешь. А жаль…

ГЛАВА 9

- Деньги были получены?

- Были.

- Особенности работы и детали были оговорены.

- Ну.

- Давай, сынок, начинай отрабатывать.

Кто и с кем вел такие беседы, было неясно. Однако от незнания спиться лучше. А бабье любопытство: кто это был, а почему он так сказал, а я обижусь — все это, в настоящем случае выметается со двора поганой метлой и складывается в ведьмину ступу.

В последней беседе, с теми же неясными собеседниками, разговор шел о Лондоне, о его туманах и дожде. Также ненавязчиво упоминалась «алмазная биржа».

Ну и при чем здесь «Биржа»?

В добавление к «Бирже» можно было услышать грубые слова: ограбление; взорвем; разъеб…ним там все к такой-то матери… «Камни» будут… А я говорю, будут… Не волнуйся и не боись — не пропадем.

Судя по всему, готовилось что-то непонятное, но очень похожее на ограбление или бандитский налет, на фабрикантов и других буржуев.

* * *

Разработанный и предложенный Харатьяном план нападения, казался авантюрой чистой воды. Вдали от родины, вдали от родной, продажной милиции, которая сама, за очень небольшой процент от полученного, помогла бы убивать и грабить. Да просто язык общения ненормальный, нечеловеческий. Все вокруг трындят на своем, на непонятном… Еда непривычная. Проще говоря, дрянь, а не еда. Высушили мясо до фанерной скрипости и асфальтового вкуса, и называют это беконом… Чудаки, ей богу. Не зря они живут на острове…

Все эти и другие составляющие плана казались нереальными. Однако, Харатьян настаивал именно на нем: «Нападение и экспроприация должна состояться только, и, исключительно в Лондоне…»

Почему? Зачем? Отчего, именно Лондон?

Зная крутой и неуправляемый нрав главаря, другие участники лишних вопросов не задавали. Они могли и спросить, но все равно он ничего бы им не сказал. В его плане были какие-то свои крючки и зацепки. Остальные об этом знать не могли, а если бы и узнали, жить им в этом случае, осталось бы не долго… Во, как!

* * *

В течение некоторого времени за передвижениями автомобилей охранной фирмы «Барклей и родня» следила группа наблюдателей. С привлечением самых обычных прогнозистов из «бюро погоды», были рассчитаны действия работников охранного ведомства, прокладывающего и разрабатывающего маршрут следования спецгруза. Их мышление оригинальностью не отличалось.

Все шло в строгой последовательности и без каких-либо неожиданностей. Было восемь-десять маршрутов следования бронемобилей в сторону аэропортов… Все они с неизменным постоянством повторялись.

В свое время у англичан, их собственные налетчики, брали на гоп-стоп, целые поезда с деньгами. Думалось, что после этого можно было быть и более осмотрительными, ан, нет. Сытый, буржуазный образ жизни и вера в то, что всевышний в очередной раз защитит и не даст в обиду, привели к предполагаемым Харатьяном последствиям.

Высчитав алгоритм принятия решения по разработке маршрутной карты, не составило труда, на заключительной фазе направить автомобиль именно к тому светофору, который в нужный момент зажегся правильным светом.

Дело техники и специалистов-взрывников, было рассчитать силу взрыва так, чтобы броневичок не улетел в космос и не скукокожил все, что имелось внутри, вместе с лондонскими коммуникациями впридачу.

Подготовка велась основательно. Что давало людям, руководящим действиями Харатьяна уверенность говорить о том, что большие, а главное — серьезные силы заинтересованы в том, чтобы акт экспроприации произошел подальше от русской земли и без, малейшего намека на то, что опять «проклятая русская мафия», приложила руку к творящимся на гостеприимной английской земле преступлениям.

- До того момента, пока рак на горе не свистнет и свежие ветры перемен, не сдуют всю наслоившуюся, вековую буржуазную пыль, до того момента нам удачи не видать, — туманно и достаточно витиевато, вещал Харатьяну представитель заговорщиков.

«Нет. Свистком рака, здесь не обойдешься, — думал про себя Харатьян, прилаживая взрыватель к бруску тола. — Нужны более кардинальные меры.»

ГЛАВА 10

Следующее утро, глава семейства Алексеевых, провел за внимательным изучением аналитической записки сына.

В очередной раз пришлось признать, что его мальчик оправдывает возлагаемые на него надежды. Всегда приятно, когда твои усилия, введенные в определенное русло, приносят желаемый результат. В записке, содержащей несколько страниц текста, в короткой и сжатой форме излагалась точка зрения сходная с тем, что было известно от радиоэлектронной службы Азовкина.

Лирические отступления, в виде гневных обличительных речей, кипящего негодованием «финансиста и гражданина» — все это было опущено. Только сухой анализ, факты, выводы и предложения.

После изучения материалов, пришло время ознакомления расшифрованных и переведенных на понятный язык бесед и разговоров тех, кто приехал. Материалы были предоставлены подразделением радиоперехвата. Там, не за страх и, даже не за совесть, а за очень хорошие деньги, трудились перспективные ученые.

В свое время, группу талантливых ребят-электронщиков, ушлые алексеевские вербовщики отговорили ехать в Америку и продавать свой талант на чужбине. Зачем? Когда это же, за чуть меньшие, но все равно солидные деньги, можно было сделать на родной земле. И они оправдали доверие.

Поставляемой бесценной информацией, о деятельности конкурентов, неоднократно были минимизированы финансовые риски и сохранены огромные средства. Все эти действия по развитию радиоэлектронной службы состоящей из молодых и честолюбивых работников, полностью оправдывали выделяемые на них деньги.

* * *

Если кто-то думает, что миллиарды можно было выдавать просто так, по первому требованию просителя-заемщика, то он или уже совсем глуп или не понимает элементарного положения финансовых вещей.

Когда речь заходит о таких суммах, никто не ограничивает себя, только изучением «кредитного портфеля» потенциального заемщика. Если для пользы дела потребуется, то для изучения всех потенциальных рисков и в задницу к нему придется забраться.

Что значит неприятно? Что значит, плохо пахнет? Кредит хочешь? Хочешь. Терпи.

И только убедившись в том, что геморроя в прямой кишке нет, а до простатита, как до луны, можно проводить дальнейшие переговоры.

Когда дело касается таких громадных сумм, то включается весь огромный аппарат финансового концерна, а при необходимости подключается и государственный аппарат.

Все помнят крах и резкое понижение курсовых котировок российского рубля на мировых рынках. А все потому, что правительство, в угоду небольшой группы бандитов-импортеров, посчитало возможным, устраниться с финансового рынка. Не на словах, а на деле продекларировав его свободу и невмешательство со стороны государства. Мол, у нас рынок, мы же ж, типа — цивилизованные люди…

Самоуверенностью и глупостью правящей элиты, изучавшей особенности капиталистической системы по учебникам научного коммунизма, незамедлительно воспользовались биржевые спекулянты, причем, российские в большей степени. Расчетливо сыграв на понижении котировок национальной валюты, несколько человек положили себе в карманы сочные и полновесные миллиарды самой разнообразной валюты.

По секрету напомним… Только… Т-с-ссс. Именно тогда, свой громадный куш, сорвал и алексеевский банк… Конечно, пришлось, кое с кем поделиться, и из администрации президента, и из высших функционеров правительства. А как же? Играешь в азартные игры, соблюдай условия катранщика, впустившего тебя на свои сотки.

В результате того, что кто-то, мягко скажем: скуки ради, из-за очевидной глупости чиновников, (по крайней мере, ссылаться на глупость, всегда спокойнее, нежели подозревать предательство) обогатился на многие века вперед (и теперь ему будет, что забрать с собой в могилу), государственный долг от таких действий, увеличился почти в полтора раза. Арифметика проста. За дорогие доллары, приходилось отдавать больше дешевых рублей. Остряки называли их тогда «деревянными»… Просто, обхохочешься.

Поэтому, чтобы такое не повторялось впредь, госаппарат не только оказывал ненавязчивые консультативные услуги этой сфере возрождающегося бизнеса, но и вел за ним гласный, крикливый и весьма назойливый контроль. Оставаться в стороне и пускать дело на самотек, оказалось слишком накладно для всех. Хочешь, не хочешь, а пришлось забывать признаки национального чванства и хотя бы в этом случае, менять смысловую нагрузку пословица «мой дом, моя крепость» на более общее и не привычное для русского понимания «наш дом, общая крепость». И еще: «Боже, Царя храни…»

* * *

Из полученных и расшифрованных бесед, было вычленено много недосказанностей, полутонов, полунамеков. После необходимой чистки, получился интересный пейзаж. Такой, знаете ли, цветастый и мордастый марьяж, в одних руках.

Будучи в качестве почетных гостей, на гостеприимной питерской земле, приехавшие «из столицы с любовью и бубновым интересом», особенно нос в воротник не прятали и темные очки на глаза не одевали. И хотя, мысли на прямую не высказывали, но и особенно не таились.

Это в старое время, каждый командировочный, перед такой поездкой, проходил в специальных кабинетах детальный инструктаж. Как более элегантно обдурить делового партнера. А в каждой группе был какой-нибудь прикрепленный сотрудник Шурик, следивший за моральным порядком и напивавшийся во время дружеских посиделок и деловых мероприятий первым. Сейчас этого всего уже не было. Кухарки стали управлять государством уже по-настоящему… Конечно не сами, а их дети…

Сегодня, на чужой территории, люди вели себя свободно и раскованно. А любопытным и заинтересованным, можно было узнать много интересного, сопоставляя сказанное вчерась за завтраком, с сегодняшним, произнесенным в бане-с, за ужином-с.

Именно из всего сказанного и вырисовывался занимательный абрис.

По всему выходило, что нынешний российский правитель и самодержец в течение ближайшего полугода уйдет в отставку. Сам он об этом и не помышляет, надеясь после сложнейшей операции на сердце — аортокоронарного шунтирования, жить и править вечно. Но специально обученные люди, уже готовили его добровольную и, что приятно отметить, обдуманную отставку.

Те, кто занимался данной проблемой, после изучения краха империи в 1917 году, понимали, что затянувшуюся болезнь, проще и эффективней лечить сверху, всевозможными бумажными манифестами и зажигательными речами, нежели снизу, при помощи ножей, топоров и бомбистов, называемых «русским вариантом выходом из кризиса власти». Тем более, на расстоянии протянутой руки, имелся и латиноамериканский вариант развития. С хунтой, диктатором и братской, интерконтинентальной помощью США.

Если еще год назад, президентские рейтинги, даже подсчитанные ручными и прикормленными социологами, были хоть и с погрешностью в пару процентов, но положительные, то сегодня, по всем статистическим опросам, недовольных казалось больше, чем самих жителей страны.

«Еще одной революции, с русским бунтом, кровавым и беспощадным, страна просто не выдержит. Еще одного эксперимента, на излом и сопротивление материала, не получится. Развалиться всё. Под обломками будет погребен весь мир и мы с вами». — Это были слова одного из приехавших. Создавалось впечатление, что говоривший являлся последней надеждой «думающей» части России.

* * *

Дальше можно было не читать. Алексеева больше интересовали мнения и выводы аналитиков из его службы внешних влияний. Интересовал, в том числе и вопрос, связанный с отставкой президента, а также, какая группа в России, была в этом более других заинтересована.

От ленивого состояния неспешно перебирания страниц, не осталось и следа. По резким, лихорадочным движениям, с которыми он начал пролистывать страницы, казалось, он учуял след зверя и сейчас погонит его на номера, под выстрелы затаившихся охотников…

Предполагаемой отставкой и уходом президента со своего поста, говорилось в следующем разделе реферата, в первую очередь должны были воспользоваться те, кто представлял его или, как говорили в российских газетах, интересы «семьи». Загодя, на неприметные, но ключевые посты в бизнесе и госаппарате назначались и расставлялись, близкие и дальние родственники, приближенные и доверенные лица.

В конце бумаги имелся и вывод. Просчитав пиковую симптоматику возможных моделей поведения нынешнего президента. Выведя некий, общий алгоритм его действий. В конце концов, был получен обоснованный прогноз того, что отставку следовало ожидать в преддверии одного из ближайших любимых народом праздников.

Правитель был известен своими неординарными и мало предсказуемыми поступками, но исходя из закалки партаппаратчика старой формации, он не мог себе отказать в том, чтобы следовать выработанным условным рефлексам поведения.

Психологами аналитической службы «Банка», это также учитывалось. Как видно, кроме них, это учитывали и те, кто сегодня уполномочил вести переговоры о получении, за счет государства огромного и необоснованного кредита. Судя по всему, методики вычислений у них были одинаковы.

Попытка получить громадные деньги, для тех, кто смог договориться с «Банком» на организацию и проведение переговоров по данному вопросу, в принципе была последней.

- Кто-то учитывал, что самые лакомые куски останутся в «семье», поэтому, эти «кто-то», решили под шумок перестановок, не обидеть и себя, — подумалось Алексееву, когда он прочитал все материалы»

Как можно будет увидеть дальше, умудренный банкир в своих выводах ошибался. Конечно, деньги и ресурсы были необходимы и для собственных нужд расхитителям национальной собственности. Но главная цель получения громадных деньжищ, состояла в другом. Об этом ниже.

* * *

До сих пор приемника президента никто не знал, что могло только помешать такому кандидату. Однако, нынешний премьер-министр, с берега питерского моря-окияна, смотрелся очень перспективным государственным деятелем.

Многим казалось, что именно такой человек обладает необходимой волей и сильным характером, способным сдвинуть с места эту махину коррупции, всеобщего пофигизма и мега-воровства. В последнее время стало казаться, что кандидат готов был даже выслушать горькие обвинения по поводу нарушения прав человека… Что вы? Кремень, а не человек. И нервы у него из… Да у него их вообще не было, нервов этих…

Глава правительства, плоть от плоти представитель спецслужб, если можно так назвать экс-директора Службы Безопасности России. «Личность без компромата» — так дословно переводилась с английского его имя в западной политической журналистике.

Уж кто-кто, а эта «личность» обладала достаточными знаниями персонального состава тех, кто на тот момент, сидел с ним за одним столом. Главным образом это касалось непосредственно тех лиц, кто рулил и рулит государственной машиной, сконструировав и приспособив этот неповоротливый механизм так, чтобы он стала безопасной, персональной кормушкой.

У него, как у человека отличающегося от других завидным прагматизмом и отстаиванием государственных интересов, имеется достаточно власти для того, чтобы сломать хребет любому противнику интересов страны. Правда, пока было не известно, пойдет ли он на такие действия, воспользуется ли ситуацией? Но то, что уставшее население страны готово к принятию и поддержке любых жестких действий, ведущих к установлению порядка, это было бесспорно.

Публика нахлебавшись демократии и c непривычки подавившись ею, стала тоскливо вздыхать о «железной руке». В такой ситуации, всегда найдется политическая организация или отдельный лидер, кто с удовольствием воспользуется представленным случаем эту сильную руку продемонстрировать.

Еще раз, перечитав место, где было образно сказано по поводу «хребта», Алексеев усмехнулся. Оказывается, один из авторов аналитической работы, был любителем жесткой литературной метафоры. Он отвел глаза от листа бумаги. Задумался о чем-то, но очнувшись продолжил читать дальше…

Выводы записки Егора и аналитиков совпадали — денег не давать.

Отказ можно было выразить в любой форме. Прибывшие переговорщики не являлись знаковыми фигурами российского истеблишмента. Они просто исполнители чужой воли, хотя пока, при правительственных должностях.

По всему было видно, что приехавшие находятся на своих постах последние дни. Таких обычно убирают с должностей в первую очередь. Назначают для проведения одноразовой акции, а потом с легкостью, наподобие туалетной бумаги выбрасывают.

«Но после этого, их всегда держат под рукой, в качестве главных виновников всех бед и несчастий народа, — усмехнулся Алексеев, вспоминая недавнюю историю своей отчизны. — В случае бунта черни, потакая ее кровожадным инстинктам, таких людей в первую очередь бросают разъяренной толпе на растерзание. Нате смерды! Жрите! А я, пока вы утоляете ненасытную жажду крови, пойду паковать чемоданы с награбленным.»

ГЛАВА 11

К чести Азовкина и его людей, они сумели не только записать разнообразные беседы прибывших чиновников, но и заснять в достаточно занимательных ракурсах, заключительную встречу Алексеевых с представителями правительственной стороны.

На пленке получилось интересное и, сравнительно малобюджетное кино. Зрителей с первой минуту держало в напряжении борьба характеров и нежелание сторон уступать друг другу. Интрига всецело владела вниманием зала, не оставляя места посторонним эмоциям, прохладительным напиткам и воздушной кукурузе.

Особенно захватывающей была вполне прогнозируемая финальная сцена встречи: реакция прибывших господ на известие о невозможности выделения кредитов, из-за отсутствия свободных и необходимых финансовых средств.

- А сколько вы можете дать? — капризно оттопырив губу, недовольно спросил слуга народа, вице-премьер Шолошонко. — Назовите сумму и ваши условия, мы заранее готовы согласиться почти на все из них.

- К сожалению я должен констатировать, что вы меня не правильно поняли, — председатель правления Алексеев, строго посмотрел на своих собеседников. — Когда я говорю о том, что нет свободных средств, это значит, что их нет вообще.

- Тогда, займите у другого банка…

Втолковывал чернявый вице-премьер, по привычке начиная диктовать свои условия. Он не понимал, как, будучи в здравом уме, можно отказаться от комиссионных, почти в сто-двести-триста et cet. миллионов. Понимание таких нелепостей, лежало за пределами его компетентного ума… Он нетерпеливо, с капризными нотками в голосе повторил:

- У вас же есть деловые партнеры, знакомые банкиры, вот у них и займите, и, отдайте нам… — постучал пальцами по этрусской вазе, вслушался в звук веков и закончил с угрозой. — Вы, наверное забыли, что за неделю до обвала рубля, именно те люди, чьи интересы мы с коллегой сегодня представляем, предупредили об этом лично вас… После чего, в результате ваших бурных действий, тридцать шесть банков разорились, а у вас на счетах оказалось более миллиарда прибыли… И это были не рубли, а доллары… Пришло время поделиться…

- Мы, таким рискованным кредитованием не занимаемся, — жестко пресек его рассуждения Алексеев. — Тем более, когда нас пытаются шантажировать и обвинять в грехах нашей славной и боевой юности. Это тем более странно, что таких грехов, за нами никогда не числилось…

После сказанного тряхнул головой, поднялся во весь свой могучий рост, давая понять Шолошонку, что переговоры закончились.

- Всего доброго, господа.

- Ну, в крайнем случае, порекомендуйте нас свои деловым партнерам, — увеличивая градус капризности, почти заплакал вице-премьер. — Дайте ваши рекомендации, а то в этом регионе у нас, кроме вашего банка, других источников финансирования нет…

- Для чего? — очень удивился ноющим ноткам в голосе глава финансовой корпорации. — Если можно, то постарайтесь объяснить свою просьбу.

- Чтобы мы, могли с ними договориться о кредите… — Шолошонко смешался, не зная и не понимая почему, на каком основании ему отказывают? Он по-прежнему пытался добиться своего. — Если с вами не получилось, может с другими прокатит.

- Вы перепутали места, — Алексеев опять сел и уже говорил, изучая свои бумаги и не поднимая на своих посетителей глаз. — Мы финансовое, банковское учреждение, а не брачная контора по знакомству женихов и невест. Матримониальные контакта с нашими коллегами, устанавливайте сами…

- Это следует понимать, как ваше категорическое, нет? — нетерпеливо перебил его вице-премьер.

- Если угодно, то — да.

После этих слов не выдержал второй представитель делегации, тот который был заместителем председателя Национального банка России, он вскочил и резко выругался.

- Ваш отказ, очень нас расстроил, — раздраженно пояснил вице-премьер. — Мы очень на вас надеялись… Не только мы, но и весь многострадальный русский народ…

Алексеев удивленно посмотрел на все время молчащего сына и развел руками, как бы показывая, глубокое сожаление по этому поводу.

Говоривший воспринял этот жест, как поощрение к дальнейшим рассуждениям о бедах и страданиях великого, русского народа. Он хотел произнести речь, которую недавно озвучил на заседании Государственной Думы. Конечно не всю, только ее основные, ударные тезисы. Не пропадать же добру, когда заучивал эту фигню наизусть. Он хорошо помнил, что даже закаленные в классовых боя коммунисты и те прослезились.

Однако, внимательно посмотрев на своих собеседников, не стал этого делать. Их лица, особенно этого наглого молодчика, сына Алексеева, смотрели не то чтобы презрительно, но как-то уж слишком насмешливо.

Запал агитатора и пропагандиста, во враждебном финансовом окружении, да еще под их понимающими, чуть ироничными взглядами сам собой увял и потух.

В ихней демократии по-питерски, огню испепеляющего красноречия, разгореться не дали. И после этого, эти выскочки и хамы, еще смеют требовать, считать себя культурными людьми? Просто дикари какие-то…

ГЛАВА 12

Прибывшие, со вздохом глубокого сожаления, допили специально привезенный для них из Чугуева «марочный крымский» портвейн. Поднялись мрачные и финансово неудовлетворенные. Сухо откланялись.

Пока ехали в машине, они еще держались. Все-таки, посторонний шофер, явно из ненадежного окружения их контрагентов.

Но после прибытия в гостевую резиденцию, выпитый портвешок начала действовать. Шутка ли, этот заполярный разлив, валил с ног потомственных металлургов и закаленных шоферов-дальнобойщиков, а не то что этих хлюпиков, не познавших счастья созидательного труда при минус пятидесяти.

Вскоре радиоразведка зафиксировала очень заковыристые ругательства и проклятия. Здесь, как дома, стесняться было некого и бурным эмоциям, был дан еще более бурный выход. Создавалось полное впечатление, живого общения и пребывания в спецприемнике Ладожкого ж/д узла, в момент ареста и задержания группы пьяных пэтэушников.

- Надо было брать у талибов, а не у этих подлецов и мерзавцев, — кричал банкир, разбрасывая казенные вещи и круша посуду. — Вот тогда не надо было, не перед кем отчитываться… Чистоплюи! Героиновые деньги, видишь ли ты, им не нравятся. Как будто без средств, комфортнее… Сейчас, пусть сами у себя, сосут х…

Когда вице-премьер услыхал о талибах, даже его, несмотря на кажущуюся безопасность и закрытость санаторно-ромашкового учреждения, заметно покоробило и передернуло.

- Ты откуда знаешь о талибах? — спросил он, на всякий случай отодвигаясь, от не в меру знающего и громкоголосого субъекта. — Об этом могли знать только единицы. Давай, сявка, выкладывай…

Он навис над болтуном из банка, всей административной массой своего рыхлого тела.

- Тоже мне нашел секрет. Об этом пол-Москвы знает… — веско заявил пьяненький банкир. — «В России все секрет и ничего не тайна.» Забыл, это наши с тобой предки говорили. Хотя твои, судя по замашкам, были крепостным скотом…

Он продолжал нервно бегать по комнате. После, издав победный рык человека, вспомнившего код камеры хранения, куда он поставил свои вещи, открыл бар. Достал водку. Налил. Лихорадочно выпил.

- Не смотри так на меня. Все знают, обо всем догадываются. Особенно эти новые… Пришедшие из недр КГБ, тьфу ты, путаю все время…Из ФСБ… Они-то точно, все знают… — опять налил и, расплескав больше половины вылил в рот. — Все знают. И за какие деньги, многие уголовники становятся губернаторами и президентами… И про палёную водку… И про наркотики, переправляемые от соседей в тюбетейках, и про оплаченные смерти солдат в Чечне, все знают…

- Ты, столько знаешь… И до сих пор жив? — вице-премьер прищурившись посмотрел на банкира. — Прикуси язык, пиз…к припадочный. Ты забыл, сколько таких же умных банкиров превращались в живую мишень… А насчет уголовника и губернатора, это намек в мою сторону?

- Да пошел ты в… на… — банкир запнулся, подыскивая подходящий адрес для Шолошонка, но ничего оригинального вспомнить не удалось, поэтому он закончил просто, с легкостью перейдя на личности. — Шестерка, холуйская морда и вонючий жополиз…

После чего произошла самая банальная, грубая и безобразная драка.

* * *

Общий смысл коммунально-кухонного визга, на понятный язык переводился плохо. Но уж радистам в их наушниках, сегодня было веселье. Хоть что-то бодрящее и тонизирующее, случилось во время рутинной смены. Они, как нормальные мужики, после острых выпадов и оскорблений оппонентов, ждали обязательной в таких случая драки с кровавым мордобоем. Дождались. Ничья. И уж совсем невпопад, все закончилось внезапным примирением.

После того, как предполагаемые дуэлянты, умыли кровь из под носов, собрали пуговицы и разорванные в клочья рубахи, вволю накричались и чуть поостыли, разговор продолжился в том же ключе и направлении… Этому в должной мере способствовало немаловажное обстоятельство — бар с разнообразным алкоголем, стараниями обслуживающего персонала, был полон под самую горловину… Денег на это не жалели. Все было рассчитано правильно. На дармовщину — и не выпить, что ж мы не русские люди?

Языки оппонентов заплетались, громкость — то увеличивалась, то пропадала. Заготовленные и сидящие в холле, истинные размалёванные леди — опытные и закаленные в половых боях наемные проститутки, ждали сигнала к наступательным действиям. Впрочем, их активное поведение, сегодня могло только помешать беседе, полной откровений и новых неожиданных открытий двух пьяных несмышленышей.

* * *

С отрицательным результатом их в Москве не ждали. Это было ясно и без вчерашнего крика.

Поутру, вице-премьер созвонился с Москвой, объяснил ситуацию. Судя по всему, собеседник оказался человеком вспыльчивым и невоспитанным. Такой вывод напрашивался из-за того, что он на него не просто грубо наорал, а выматерил по полной программе и за милую душу.

Оплеванный с ног до головы Шолошонко, даже не пытался оправдываться. Градус напряжения был так высок, что не выдержала хваленная, подслушивающая техника. Крякнулась, не успев проститься.

После окончания разговора, вице-премьер вытер со лба пот и со вздохом обратился к своему собутыльнику-банкиру.

- Придется задействовать каналы Ивана Петровича, любимчика Лаврентия Павловича… — он еще раз вздохнул. — Не хотелось обращаться к этому палачу и мерзавцу, с его запрещенными приемами… Однако, сам видишь, на этого старого мудака Алексеева, иначе не повлиять. Он должен, просто обязан поделиться… Для этого придется влиять на него неформальными методами…

- Какими? — с испугом спросил московский банкир. — Ты, что имеешь в виду?

- Самыми действенными, — зло ответил неопохмелившийся вице-премьер. — Чтобы и другим это был хороший урок на ближайшее будущее…

После произнесения последних слов, вполне уместным было бы звучание «Интернационала», мощного и могучего хорала, вплетенного в канву данного повествования.

Цель обозначена. Методы её достижения определены и приняты. После прослушивания гимна надежды, можно представить сплошной, чеканный звук, марширующих колонн. Однако, возможности бумаги ограничены, приходиться под шорох перелистываемых страниц подключать воображение.

ГЛАВА 13

Математики в погонах поработали на славу. Что называется на высоком профессиональном уровне.

И в самом деле. Люди болеют за порученное им дело, отсюда и результат. Чего попусту удивляться?

Бронированный автомобиль Курьера, перевозящего под эскортом многочисленной охраной, небольшой саквояж, надежно упакованный в специальном сейфе, был взорван необычным, почти ювелирным способом. Даже не сам способ был необычен, больше удивляли выверенность и точность расчетов связанных с таким взрывом…

Маршрут движения броневика, был известен только двоим руководителям охранного агентства, самым непосредственным образом, отвечающим за безопасность и сохранность груза. Поэтому стоило только удивляться тому, как другие, стоящие со своими преступными намерениями, с другой стороны баррикады, смогли все это так точно и главное, тонко рассчитать… Или утечка информации произошла другим способом.

Для того чтобы выяснить все эти моменты, следует сделать не многое, схватить преступников и у них об этом спросить. Путь скажут, как было, а то ведь что, преступления совершать это мы можем, а отвечать на поставленные следствием вопросы, стесняемся?

* * *

Во время движения кортежа, а шел он по Лондону красиво — с завывающими сиренами, мигалками, по бокам автоматчики на мотоциклетках. Так вот, во время этого триумфального шествия, ничего не предвещало трагического финала обычной поездки.

В дальнейшем, представители английской полиции (тому, кто не читал Конан Дойля с Шерлок Холмсом поясняю — полиция называетс Скотланд Ярдом) в принципе, пришли к правильным выводам. Основным моментом плана преступников, на котором и строился весь их подлый расчет, являлось законопослушание.

Да, да, вы не ослышались и это не полиграфическая опечатка — именно законопослушание. То есть обязательное соблюдение всех правил и инструкций существующих в Британском королевстве. Поэтому, если по ходу движения колонны, на перекрестке загорается красный свет, водитель обязан притормозить, остановиться и пропустить другие машины.

Канализационный люк, над которым остановился автомобиль, оказался обычным, совсем недавно сооруженным колодцем. Необычного в нем было только то, что он был начинен взрывчаткой в разрушительном тротиловым эквиваленте.

* * *

Подрыв кумулятивного заряда, очень направленного действия, снизу прожег броню автомобиля, не оставив из четырех сидящих внутри, никого в живых. Автоматы и бронежилеты не спасли представителей охранной службы. Хотя пряжки ремней и детали оружия сохранились.

Автомобиль сопровождения, в котором находилась дополнительная охрана и специально нанятый для консультаций эксперт по алмазам, был подбит из обычного гранатомета. Вот там, возможно, кто-то и остался жив… Преступникам проверять это совершенно не было времени… Следовало торопиться.

Неизвестно откуда появились два дюжих молодца, облаченных в серебристые, огнеупорные костюмы, со стороны казавшиеся пришельцами из космоса. Пришельцы, без суеты и спешки, как будто им таким делом приходилось заниматься каждый день, проникли в раскуроченный бронеавтомобиль.

Внутри броневичка, чем-то погремели, постучали и, с необходимыми предосторожностями, вытащили из него небольшой сейф. Металлическую штуковину, перегрузили в поджидавший их потрепанный «Мерседес» и быстро уехали. Вот они-то отъехали просто, без сирен, мигалок и не нужной помпы.

* * *

От момента взрыва и до отъезда автомобиля с нападавшими, прошло не более минуты…

Полиции прибыла через две минуты. Стоит только восхищаться, такой слаженной оперативности Скотланд-Ярда.

Полиция, просто на загляденье, действовала быстро и профессионально. Автомобиль, на котором преступники спешно покинули место преступления, ими был найден через полтора часа за углом. Хорошо, что хоть за ним не пришлось устраивать опасных погонь… Да вот он стоит. Чего за ним гоняться?

Так, а почему с техническим средством преступления не проводятся следственные действия?

А… Ясно… С двух сторон, на лобовом и заднем стекле, приклеены таблички «Заминировано».

Когда ближе к ночи стало ясно, что по поводу минирования, это была злая шутка скрывшихся преступников, следователям можно было детально осмотреть орудие преступления.

Ни следов, ни тем более алмазов, в нем не было… На заднем сидении был оставлен только вскрытый, пустой и, как уверяла фирма, поставлявшая его на тамошний рынок сверхнадежный сейф.

Английский план перехвата «Охота на дикобраза», ничего не дал. Всех подозрительных на трассе останавливали и проверяли. Нашли у одного северного ирландца, заточенную отвертку, но через восемь месяцев его пришлось отпустить, т. к. он смог доказать, что к взрыву не причастен, а отвертку заточил — свиней колоть.

* * *

Пока перекрывали квартал, пока выселяли оттуда жильцов. Потом взрывотехники вместе с собаками нюхали повышенное средство опасности. За это время, все, у кого в этом была настоятельная необходимость, приземлились на одном из бывших военных аэродромов Прибалтийского военного округа.

Чартерный авиарейс, перевозящий на родную землю группу «геологов-нефтяников», прошел в режиме приятного полета и высокого уровня обслуживания, с богатым выбором прохладительных напитков.

ГЛАВА 14

Константину Петровичу не спалось. Он попытался уснуть на левом, специально для этого предназначенном боку. Не получилось. Таблеток в таких случаях он не употреблял принципиально. Однако возраст, давал о себе знать уже хотя бы тем, что появлялась реальная возможность, пересмотра отношения к медикаментам. Чем больше употребляешь, тем меньше от них толку.

Что-то тревожило. Какие-то молоточки стучали внутри головы… Хотелось, в качестве ответной любезности, постучать в обратную сторону. Впрочем, на смену состояние беспокойства и тревоги ничего иного, спокойного и умиротворенного не приходило. Сна не было, а тут еще застарелый простатит постоянно напоминает о себе.

Другая напасть. Суставы на древней шарманке, завели свою заунывную песню печали. Они беспощадно тянули и тянули, эту нескончаемую питерскую мелодию, переходя иногда на многоголосье, меняя тональность и громкость звучания. За окном танцевала воющая, мокрая ночь. Ноющий звук, переходил в тоскливую, зудящую боль. Следовало отвлечься, обмануть сидящего внутри дирижера.

В такие часы, покряхтев и покрутившись, на неуютной и какой-то неудобной кровати, хорошо спуститься в кухню и выпить для успокоения медового раствора — чайная ложечка липового меда на стакан теплой воды. Не панацея, но ему помогало.

* * *

Он так и поступил. Но принятие медового снадобья в сон не увлекло. Такое бывает по случаю роящихся в голове мыслей и куда от них деться, как только думать и вспоминать.

Плеснув горючей смеси на заранее сложенные дрова в камине, он чиркнул спичкой. Сложенные домиком колобашки, встрепенулись синими огоньками и стали живо, обгоняя друг друга разгораться. Он уселся рядом в глубокое кресло.

Впитывая распространяющееся тепло и глядя на неугомонные языки пламени, любуясь озорной игрой красных сполохов и причудливыми тенями на стене, обратился во внутрь себя, в свою молодость, туда, где все любимые, включая родителей, были живы и здоровы. Друзья верны и бесстрашны. Когда любые трудности были по плечу, а планы выполнимы… Как же быстро все это закончилось…

Прошлым жить хорошо, но скучно… Особенно тем, молодым и бесшабашным — советским прошлым, когда за анекдот и неосторожное высказывание о светлом пути по кругу всеобщего концлагеря, семь человек из многочисленного семейства его деда, без следа сгинули во чреве ненасытного, коммунистического Молоха… После тех событий и друзей не стало, и любимые как-то уж слишком быстро испарились… Жилось тогда муторно, голодно и трудно…

Н-да, такие воспоминания, тем более в сон не клонят…

Пришлось, плюнув на гипертонию и повышенный сахар в крови, выпить рюмку коньяку. После этого, сидя у камина, забыться в полусне, полусознании…

* * *

Сквозь забытье и косматые обрывки вчерашних событий, он мучительно пытался отыскать причину своего беспокойства. Что-то хотелось обдумать?

Какая-то проблема связанная с бизнесом? Вроде нет.

Забота и тревога о детях и внуках?

Вроде, там все в порядке. Учатся в Америках, да Парижах, чего за них волноваться? Он улыбнулся в темноту. Эти мысли всегда приводили его в состояние умиротворения.

Ни о чем думать не хотелось. Совсем скоро наступит утро. Уныло моросит дождик. Сегодня, возможно выглянет солнце. За окном, темные пятна ночи, сменялись на серые зябкие утренние сумерки. Все меняется. Если верить Шекспиру, даже сознание Макбета сменило свои одежды… Ох-хо-хо, цикличность неизбежна…

Он поднялся и пошел в спальню. Улегся.

Когда, все для себя решив, спокойно начал засыпать, почувствовал, как его холодную, застывшую руку, взяла в свою теплую ладошку его единственная и самая любимая женщина в мире. После чего, в очередной раз, поблагодарив судьбу за то, что она подарила ему эту женщину, спокойно уснул.

* * *

Зачем-то он все-таки вставал? Может, деньги хотел перепрятать? Ладно. Все утром… утро… утр…

ГЛАВА 15

Сообщение о том, что приобретенная, т. с. пробная партия алмазов-бриллиантов, пропала, исчезла, растворилась, непосредственно в спокойном городе Лондоне, было очень неприятным известием.

Как???

Зачем???

Украли?

Караул! Грабют!

Спаси и сохрани. Где икона?

Все это, холодным душем обрушилось на Шолошонка.

Даже то, что погибло много заграничного народа, не так сильно огорчило, загадочную славянскую душу, как тяжелое и мрачное сообщение о разбойном нападении ненавистных, заграничных бандитов.

Он ожидал всего, что угодно, кроме подобного известия. Для тех, кто «желал добра» России и при этом, (здесь, по замыслу автора должен быть бо-о-ольшой восклицательный знак) тем же «добром», и себя не собирался обидеть, последние события прозвучали даже не тревожным звонком… Набатным колоколом встряхнули они устаканившийся ход событий.

* * *

По всем расчетам и сдачам получалось, что колода, которой игроки расписывали данную партию была крапленой. В стройных рядах соратников по борьбе, затесался тот, кто шагает «правой», когда все грохают «левой».

- Стукачок, ети его за ногу… Пробрался, затаился среди толпы непримиримых борцов за народное счастье и разрушает организационное единство изнутри?

- Точно тебе говорю. Сидит, сука, меж нами и гадит.

- Что значит, нет?

- Именно так, получается.

- Следовательно…

- А что, собственно говоря, следовательно? Подурели вы там все? Надо же что-то делать… На крупные деньги, нас беззащитных сироток кинули представители международной преступности… Один раз ихней мафии такое простишь, всю оставшуюся жизнь разутым, раздетым будешь на отечественной паперти милостыню просить…

- Доспехи почисть, если воевать собрался, герой.

- Я к слову… Вообще, так с-с-с-ать…

- Будем искать в своих рядах того, кто сдал информации и впредь придется более тщательно готовить подобные операции.

- Ну, тогда желаю успехов в продолжительной и творческой жизни!

* * *

Шолошонко, чиновничья душа, вновь собрал тех, с кем планировал все эти мероприятия, кстати, цель которых была по-прежнему не ясна, поэтому, так и спросили: «А зачем все это? Куда идем, типа: «Quo vadis?»

Он в ответ долго рассказывал про любовь к родине, к ее вооруженным силам и красавице-природе Колымского края… Потом спел: «Во поле береза стояла…» Продекламировал: «Все пройдет, как с белых яблонь дым…»

Судя по всему, получалось, что будут задействованы военные, которые своими боевыми патронами, поддержат восставший народ. Тот самый — «проклятьем заклейменный». Листовки и другую наглядную агитацию будут печатать и распространять через Интернет. «До каждой деревенской избы дойдем, до каждого рабочего подростка достучимся…» — уверенно закончил Шолошонко удовлетворять законное любопытство заговорщиков.

Те уже были и не рады, что спросили, так он утомил их подробностями. Многие прибились к этому бедламу, просто от скуки, от жира решили побеситься и после, когда устанут прекратить. Скажи такому сегодня, что он преступник, он просто рассмеется и не поверит злобной клевете и навету.

Но это частности. В свою очередь, совещание шло по накатанной колее, своим чередом…

В конце концов, в резолютивной части решили. Во-первых, в следующий раз, на тщательную охрану не скупиться. Во-вторых, в связи с тем, что после шлифовки и превращения алмазов в бриллианты, след камней теряется навсегда и отыскать их простому чиновнику невозможно, в следующий раз покупать только бриллианты, тем более, что каждый из них помечен, т.с. лазером отбит.

* * *

Милицейский генерал, наморщил лоб и заставил себя задуматься. Многие, увидев его в таком состоянии, после этого на него сильно серчали и обижались. Они-то решили, что он над ними издевается и строим им козью рожу, а он просто решил подумать.

К его удивление — помогло. А раз помогло, он и подсказал собранию, что у него имеется на примете пару человек, крепких, а главное честных профессионалов, способных доставить камни в точно указанное место и в указанный срок. Кроме того, он готов поднять свои старые связи в других службах и там подыскать определенных человечков.

Прямо из кабинета руководства, генерал Стырин позвонил некоему загадочному Вовке Курдупелю и тихо о чем-то с ним переговорил. Тихо-то тихо, но все слушали очень внимательно, поэтому окружающим были слышны короткие обрыви разговора:

«Нужен скромный паренек… Есть? В чем..? Проблема говорю в чем? А в этом… И сильно пьет?…А сейчас?…Да правильно, кто сейчас не пьет?…Да ты что… И с наркотой дружил? До сих пор, играет на «баяне»?…Кто его знает? Я его не знаю. А, ты не в этом смысле… Человек он хоть надежный? Да ты что… Очень надежный! А годков мальчонке, скока? За сорок… Про физическую подготовку… ну пробежать там, прыгнуть-стрельнуть, можно не спрашивать, ты ручаешься? Ясно, спасибо. Нам, именно такой и нужен…»

* * *

Одним из тех, кого утвердили в качестве предполагаемого Курьера по перевозке драгоценностей и был загадочный человек по фамилии Гусаров.

Бывший, представитель службы внутренних агентурных подразделений, в настоящее время, со слов руководства — крепко пьющий пенсионер.

Сказки про то, что такие, как непонятный Гусаров, выпадают из общей обоймы, Стырину можно было не рассказывать. Он знал наверняка. Не выпадают. Тем более, что Гусаров был засекречен до такой степени, что сущность его службы, т. е. то чем он конкретно занимался и куда внедрялся, даже Стырин, не последний чин из милицейского министерства — не знал.

Или не хотел?

По-видимому все-таки не хотел. Потому, что так жить спокойнее.

Хотя, героя вспомнил.

Но где их линии пересекались? Как не тужился, как генеральский ум не лохматил, вспомнить не мог.

ГЛАВА 16

У меня уже было столько жизней и разнообразных биографий, что иногда я сам себе пугаюсь. Обливаясь холодным потом, как недопохмелившийся пацан, с криком и плачем лезу в шифоньер или шкап, нахожу там заветную краснокожую паспортину и, с удивлением вглядываясь в свою физию, читаю, как это так, меня сегодня зовут-величают, и кто я такое есть по имени-отчеству…

Фу-ты, ну-ты… Узнал… Я это. Кажись, пронесло.

Хотя… Впрочем…

С пьяных глаз, вот специально, возьми, окликни меня жалкого и нетрезвого, одним из старых агентурных имен. Ей-богу, я обязательно проколюсь, откликнусь.

На этом мое безмятежное стояния в очереди в булочную, закончится так и не начавшись. Так как по легенде, разработанной умными людьми, человека, на чье имя с такой охотой откликнулся, я знать не должен. Он всю жизнь прожил в Бомжайске, а я, согласно выписке из наркологической поликлиники, коренной питерский или, упаси господь, представитель Киева — матери городов русских… (Сейчас, такое исторически-обусловленное утверждение, может привести к дипломатическому демаршу, с отзывом посла. Или, например, разоткровенничаешься на эту тему, где-нибудь на Крещатике, в очереди за салом, так могут и по шее дать, не посмотрят на прошлые заслуги.)

* * *

Вы только не подумайте, что я жалуюсь или пытаюсь выкрутиться. Доволен всем. Всего ж навалом. Было б только время, все это съесть.

Правда семья у меня получилась неполная. В свое время, изменщицу-жену, вместо меня взорвали. Хотели меня, а по ошибке рванули ее. Земля ей пухом!

Я не злорадствую и не пытаюсь высасывать глубокую мораль из пальца. Факт, остается фактом. Взорвали так, что в гроб ее укладывали кусками… До сих пор, как вспомню, рука поневоле тянется к стакану. Как до стакана дотянусь, так сразу и глотну, чего там налито… А после, само собой, вспоминаю, что в момент взрыва и похорон, меня рядом не было. В очередной раз выполнял задание родины…

Зато остался сын. Кровиночка и папина радость. Ненаглядное дитятко, правда живет с моей мамой и другими моими братьями и сестрами по месту моего рождения, вместе с их детьми и женами. Знаю точно, там скучать времени нет. Со мной, правда, также особенно не поскучаешь, но здесь другая особенность. Быть рядом со мной, иногда опасно для жизни.

Но, не подумайте, я тоже не последний гад, спихнул дитя мамане — и рад. Один раз в четверть, вернее в квартал, проще — в три месяца, навещаю. А как же, обязательно… А, коли позабуду, замотаюсь или отцовские чувства и такой же долг, заменит проклятое хлебное вино, так маменька, тут как тут. Позвонит, обстоятельно все объяснит и без дипломатических экивок таких, пиз…лей отвесит, что я весь красный от стыда, все бросаю и как угорелый, бегу исполнять отцовские обязанности.

До сих пор не могу понять, как она узнает мои, так часто меняющиеся номера телефонов?

* * *

Последний раз заезжал и, не узнал своего пацана, этого розовощекого, голубоглазого крепыша.

Я искал, заморенного глистами и желудочными инфекциями доходягу. И был «приятно удивлен», когда тяжелый молодой человек, прыгнул мне на спину, причинив боль и выворачивая из спины зачатки остеохондроза.

Отматерившись и промакнув рукавом слезы, неожиданным открытием было узнать, что пострадал не от бестолкового племянника, а от самолично произведенной и вылитой моей копией…

Это неожиданное открытие проняло меня, просто до печенок и слез… Ужас. Сентиментальным становлюсь на пороге мудрости, даже как-то странно.

Специфика бывшей службы не давала мне возможности с ним часто видится, но в остальном доволен всем. Главное ведь что? Я сегодня этим очень горжусь… Ни он, ни моя маманька, ни остальные члены многочисленного гусаровского клана, нужды ни в чем не знают. Снабжаю регулярно и полновесно.

Что касается женского пола, это я так глупо намекаю на то, что у моего сына может появиться новая мать. Гм… Хм… С этим у меня проблемы. В свое время пришлось очень серьезно отнестись к выполнению плевого задания… Так, мелочевка, всего-то проникнуть в законспирированный героиновый гадюшник и подорвать его изнутри. Только поэтому, и ни как по другому, для того чтобы казаться своим чуваком в доску, пришлось начать колоться. Дело это, на первых порах приятное, втянуло меня основательно и вставило круто. Пару раз от передозировки, натурально подыхал, но в последний момент, как-то спасали.

После таких «фортелей в кителе», женщин я могу удовлетворять только глазами. Сейчас организм показывает время — только полшестого, вместо обычного для здорового мужика — двенадцати. Сексопатолог, к которому я побежал, как только очухался, пообещал, что это скоро пройдет. После тяжело вздохнул. Такие вздохи, просто так на пустом месте не рождаются, но и верить им — себя не уважать.

Не знаю, возможно, отсутствие женского пола — это к лучшему. Уж, если нет родной мамаши, то суррогатная ее не заменит, а самая распрекрасная мачеха, естественного материнского ухода, с подзатыльниками и регулярной поркой, не обеспечит. Тем более, что как я говорил выше, всего этого имелось в большом избытке у моей собственной матери, следовательно, у его бабушки.

Для чего я это все рассказал, по одной причине чтобы почтенная публика знала обо мне, как можно больше и не путала меня с вечно пьяными сотрудниками райотделов милиции, или упаси господь, разбойниками с большой дороги — гаишниками…

* * *

Сегодня вокруг меня плетутся новые сети. Подвернулась новая работенка. Почему именно работенка, да потому, что заданием я это назвать не могу. Причина простая. По всем официальным, открытым бумагам, в милицейском или другом (для меня более родном) ведомстве, я никогда официально не числился. Вроде того, что в основном стоял на подхвате, к примеру — если надо принести что или там выкопать.

С такими как я, очень удобно. Если прокол какой случиться или убьют нечаянно, с начальства спросить нельзя, а ему, начальству, насчет торжественных похорон или пенсии по случаю потери кормильца, тоже не стоит беспокоиться. Причину указал выше. Я не отношусь к ведомству.

Но, уж если я за свой страх и риск работаю, то и условия, будьте любезны, создайте соответствующие. Да и про повышенную зарплату не забудьте. Даром корячиться, за идею борьбы с преступностью я не согласен. Причина этого сегодня известна всем, основная преступность наверху и когда эти ребята отдают разные приказы, я, в свою очередь, отдаю себе отчет, от кого все это поступает. Поэтому оплата повышенная, да и за риск накиньте маленько.

Риск быть брошенным на произвол судьбы с оплатой полученной в виде годового аванса сводиться к минимуму. Да я и сам себя не забываю. При первом же удачном рывке в борьбе с «синей гидрой», перехожу на хозрасчет и самофинансирование. Начальники об этом может и догадываются, но мне до их догадок, как до Луны. Пусть станут на мое место, а я со сторону полюбуюсь, на первую же «прописку» в тюремной камере. Потом вместе посмеемся, над их рассказами, как они выкручивались.

Желающих нет?

Нет!

То-то же… И не надо считать чужие деньги. Тем более, что я, ничего и не брал. Сдавать по акту нечего…

ГЛАВА 17

Только во время завтрака Константину Петровичу стала понятна причина ночной бессонницы и нервного беспокойства.

Только он намазал джем на аппетитный хрустящий кусок булки… Только собрался примазать туда же свеженького, деревенского творога… Как его… Ну, прямо, как током пробило… Странные ассоциации, не правда ли? Хрустящая булочка, а в итоге током ударяет.

Может быть, сквозь нежнейший аромат свежеиспеченной сдобы, ему пригрезились голодные, изможденные лица? Почудились, тянущиеся к нему с мольбой о помощи, худые руки несчастных, голодных и страждущих?

Вынужден успокоить многоуважаемую публику — нет. Всего этого не было. По показаниям очевидцев, банкиры, кушая свои диетические продукты, меньше всего об этом думают…

Причина резких телодвижений, была проста и незатейлива. До Алексеева наконец-то, стал доходить смысл сказанного вчера приехавшими правительственными чиновниками.

Он оттер со лба холодный пот. Неприязненно оттолкнул от себя чашку ароматного чая, отложил в сторону аппетитный круасан.

Это ж, как понять? Получается, что эти ребята, посмели ему угрожать…

Он еще раз прокрутил в памяти все, что давеча довелось услышать…

* * *

Алексееву очень не понравились, даже, отчасти разозлили, явные намеки прибывших на принятие к нему, неформальных переговорных шагов. Все это попахивало грубым шантажом и разбойным вымогательством. И все для того, чтобы получить кредитную линию?

Что делают деньги с людьми? Уж-жас!

Старший Алексеев был непросто недоволен, он был чертовски зол. Оно и понятно, попирались впитанные им с детства, может быть даже с молоком матери-Родины, идеалы добра и правопорядка. Конечно… Обдурить, облапошить, оставить ни с чем — это сколько угодно, как говориться, кто кого… Победитель получает все, поэтому его и не судят… А здесь…

То, что предлагали «дорогие бюрократы», в одном стакане с банковским консерватизмом удержаться не могло. Бурлило и агрессивно шипело углекислым газом, выделяя какой-то неприятно пахнущий продукт нравственного распада… Плескалось и выплескивалось на склонившиеся над ним лики святых, вымарывая светлый образ добропорядочного гражданина.

Все это было, тем более неприятно, что тебе открытым текстом, прямо в рожу, уже даже не намекают, а с угрозой орут: «Дорогой господин Банкомат! Все полученное у тебя в виде кредитов, в дальнейшем будет разбазарено и разворовано. Сам ты от понимания очевидных фактов, усохни и несмей вякать. А не то, я тебе так вякну, что всем чертям тошно станет!»

Досаднее всего прочего, являлось искреннее желание прибывших, как вполне привычное дело, сделать и его прямым соучастником преступления.

Свое он уже отсидел и хорошо запомнил все сопутствующие отсидке прелести. Тем более, что выйти тогда раньше времени на волю, в его случае стоило больших денег.

Такой беспардонной наглости очень хотелось противостоять. По нашему, по-джентльменски — легко и элегантно. Но бурливший алексеевский гнев, основательно замешанный на сибирско-татарских бунтарских традициях его предков, не позволял придумать что-то весомое и достойное. Скопившемуся негодованию необходимо было срочно найти выход. В его годы, ходить с таким грузом, было просто опасно для здоровья.

* * *

Он ослабил воротничок шелковой пижамы и тяжело засопел. Любимая жена Анна Павловна понимающе вздохнула.

Дело не терпело отлагательства на потом. Да и по правде сказать, было боязно.

«Что эти бандиты, придумают в ближайшее время? Как они себя поведут? Неизвестно. Совсем скверно, когда один придерживается общепринятых правил ведения поединка, а второй их игнорирует. Предпочитая оставаться на позициях: «Цель оправдывает средства.» Чего от этих уродов можно будет ждать уже завтра? Неизвестность и ожидание, это проклятие рода человеческого».

Он одернул себя: «Только без излишней патетики».

Необходима была коллективная мозговая атака на решение создавшейся непростой ситуации.

Как уже бывало в подобных ситуациях, основными советчиками могли быть только близкие люди. Поэтому он связался со своим сыном, а жена, она всегда рядом, всегда на месте.

* * *

Чай остыл, булка зачерствела, утренняя газета осталась лежать не прочитанной. Да, что газета? Ширинка на пижаме и та, по забывчивости была расстегнута.

Безрадостная картина…

Однако, не до еды сейчас.

Беда постучала в наш дом… Пора супостата идти воевать, а не кофе-чаи гонять.

ГЛАВА 18

Все честь по чести, комар носа не подточит.

Согласно всем правилам оперативной работы, вызвал меня навстречу мой непосредственный координатор, верный старший товарищ и номинальный начальник — полковник Курдупель. Тоже… Тот еще — яркий представитель темных сил…

Прибыл по известному многим адресу. Доложил, что такой-то такой, явился сполнять подрывное ремесло, али другую какую оказию… Хозяин только покехекал от удовольствия, безошибочно признав во мне своего собутыльника…

У меня сложилось твердое мнение, что у него даже служебного кабинета никогда не было. Возможно, он был просто ему не нужен.

Сидит себе на даче и в ус не дует, по поводу того, что где-то на тучных нивах ЦРУ в Ленгли, сидят занятые люди и ломают себе голову разными кроссвордообразными каверзными вопросами о его существовании в таких условиях.

А Курдупель в этот момент, в каком-то немыслимом малахае, явно снятом с чучела, с вилами наперевес бродит по участку в поисках колорадских жуков… Поливает разведенным, жидким дерьмом помидоры и делает вид, что всю жизнь, буквально с самого рождения, сидит на пенсии и больше его абсолютно ничто не интересует, а разные просители-посетители, всевозможные министерские машины, как правило прибывающие под завывание сирен и проблеск мигалок, это юннаты, приезжающие обмениваться опытом и выпить пахучего самогона собственного изготовления.

Самогон, скажу прямо, великолепен. Многие считают, что хлебное вино, домашнего изготовления, это напиток грубый, напиток бездушный. Якобы, примешь его вовнутрь и тянет в депрессию, а потом и на насилие. Ответственно заявляю, ложь и подлые инсинуации, рожденные нашими врагами. Прости, господи, за такие слова.

Когда после жуткой, героиновой эпопеи мне пришлось у него на сотках отлеживаться и заодно лечиться… Вот тогда-то сподобился я с этим напитком очень хорошо познакомиться и даже подружиться.

Что вы? Разнообразие и выбор богатейший. И на лесных ягодах, и на березовом грибе, и на дубовой почке настоянном, и даже, лично для меня, на мухоморах. С последним, конечно, дозы были микроскопические, а результат? Да, что говорить? Все нормально. Только с женским полом активно не могу дружить, а во всем остальном великолепно.

Полковник, после моих хлипких причитаний и стыдливых жалоб на отсутствие привычной мощи в штанах, пообещал помочь. Говорит, есть, какой-то, им самим выращенный корень… И если мне правильно… В полночь… В нужное место… Дать им попользоваться. Говорит, что у мертвых, все это хозяйство, колом встает… Божиться, что сам проверял. А кому, если не ему, еще верить?

* * *

Воспоминания о самогоне отвлекли от сути разговора.

Зачем-то я ему понадобился? Не просто же переться, почти двое суток трястись по дорогам, чтобы он погладил меня по голове и спросил: «Как дела, Леша? Как успехи в школе?» Я думаю, что нет. Какое-то дело у него до меня было.

Вызвал он меня на свои сотки. Я и приехал. Гостинец привез, полиэтиленовую упаковку долларов. Он, как увидел, так прямо и расцвел. Правда, сперва погладил меня по голове и спросил: «Как дела, Леша? Как успехи в школе?»

Пришлось мне увясть. Он, не обращая внимание на мое исказившееся страданиями лицо, говорит:

«Вот спасибо! Не забыл старика, низкий поклон тебе, добрый молодец! Куплю внучатам гостинцев, а себе: новые кеды, годовую подписку на газету «Правда» и лопату… — насчет лопаты пояснил. — Чтобы было чем, по заветом «Никиты-Кукурузного» закопать гидру империализма.»

Мне говорят, а я — наивный, плачу.

Границу подобных, внечеловеческих планов, вдумчивый и эрудированный человек, пересечь и не пытается, все равно не осилит, не одолеет.

Курдупель отечески посмотрел на меня и также попытался с сухой, дубленной щеки смахнуть скупую мужскую слезу. Тер, тер что-то задымилась, но слеза не появилась, не набежала. Он досадливо хекнул и перестал. Юморист.

Взвешивая в руке, как бы на вес полученный брикет, только и спросил: «Откуда?»

Пришлось честно ответить: «Трофеи захвачены в бою, с превосходящим силу противником. Все честно, бумажки правильные, американские. С их же подписью и печатью…»

* * *

Смотрел я на него, растерянного, стоящего с большой суммой денег в одной руке и все больше убеждался в том, что денежки с портретом заокеанского президента, мой друг и учитель, вряд ли побежит сдавать по акту и под расписку в финчасть родного управления.

Прибирая упаковку в подпол, Курдупель прочитал на моем лице торжество сомнения по поводу этого заурядного поступка. Еще раз внимательно глянул на меня и сухо, чтобы больше к этому не возвращаться проронил: «Правильно, Леша думаешь.»

Перед обедом, кстати, мы его сами и готовили, хозяин дачи ввел меня в курс дела. В общих чертах я понял, чего от меня хотят высокопоставленники, и выслушал его рекомендации по поводу всего происходящего…

«Принимать решение тебе, а подумать можем вместе.»

Это у него, после каждого исполненного «куплета», был такой необычный припев.

В конце своей долгой речи, взмахнув импровизированной дирижерской палочкой, он провозгласил: «Так, все, на этом остановимся и подведем черту… Если мозги позволят, продолжим позже… После священнодействия».

* * *

Пиршество богов, включало в себя, все то огромное разнообразие и наполнение, которое может дать скромный приусадебный участок сорока соток, небольшая пенсия и гонорары за услуги консультанта.

Нам обоим пришлось основательно упереться, а как же? Хочешь вкусно кушать, надо стараться. Кухарок нет, они заняты управлением государством, поэтому всё сами.

Зато, когда приготовление закончилось, перед взорами изумленной и несколько ошалевшей публики, предстала картина из красивого сна, только здесь все было настоящее. Это настоящее включало в себя следующее великолепие:

Окрошка с островками мелко нарезанного, разнообразного мяса и щедро засыпанная свежайшим зеленцом, только что сорванным с грядки. Опять же, чугунок картошечки, горячей и разваристой недотроги. Кольцо копченной, на специально приготовленных ольховых опилках, домашней колбаски и чуть рыжеватое, одуряюще вкусно пахнущее коричневое сало из той же коптильни. Огромные ломти хлеба, соленные огурцы и моченные яблоки. Петрушка, укроп, листья салата и горчицы…

И, ребята внимание, конечно же, королевская, плавающая в море жира яичница. Ее, родимую красавицу, сухим вином портить не будешь. Не делай опрометчивых поступков и непродуманных шагов… Не глупи. Здесь нужен более основательный и крепкий аргумент.

Само собой разумеется, что такое произведение искусств можно приготовить только на воле, на природе, на просторе.

Да, что говорить, когда на вытащенной из печи огромной сковородке, шипящей и весело потрескивающей, видны только желтки, а рядом громадные куски, зажаренного свиного бочка в крупных кольцах лука, тогда, из-за обильной, выделяющейся слюны, словам места нет. Им на смену является бессмысленное, страстное мычание и полный паралич воли. Явления природы связанные с желудком, надолго отсекают разум и критическое отношение к себе.

Высота этого дымящегося яично-мясного чуда, ни как не меньше трех пальцев… Все это, нетерпеливо урча и пуская дымы, сексуально-призывно шептало со сковороды: «Любимый! Наконец-то мы вместе. Я твоя… Возьми меня… Быстрее… Съешь… Съешь меня красивую…»

Кроме всего прочего, в воздухе плавал букет нежнейшего гастрономического аромата, от которого кружилась голова и пропадало чувства реальности. Рядом с источниками вожделения, забывались все правильные слова о вреде холестерина и алкоголя.

Кто кого больше алкал, сие сторонним наблюдателям неведомо, ибо в этом историческом эпизоде, все наблюдатели находились в глубоком, гастрономическом нокауте.

«Патриотизм выражается в том, что стоит на твоем столе и что ты ешь, — нанося последние штрихи на натюрморт чревоугодия, глубокомысленно заявил полковник. — А бегать по улицам, размахивая флажками и портретами, после чего угощаться в закусочных американскими бутербродами, это не патриотично и ведет к двойным стандартам, радикальному поведению и, если угодно, к пособничеству мировому терроризму. Будем здоровы!»

ГЛАВА 19

Хозяин, как опытный и умудренный богатым прошлым сибарит, налил по три четверти стакана, вкусно пахнущей обжигающей жидкости, после, прикрыв глаза от удовольствия, степенно выпил. Закрыв глаза от резкого перепада внутренних переживаний, подождал… пока жидкость доберется до желудка и только после этого удовлетворенно крякнув, не торопясь, начал закусывать.

Разложив снедь на тарелке, смачно захрустел огурцом и подцепив аппетитный кусок розового с мраморными прожилками сала, отправил его вслед за зеленым, пупырчатым красавцем.

Я, как молодой и послушный школяр, в точности повторил все действия наставника. После ухватил огромный пук зелени и свернув его в здоровенный жгут, обмакнул в миску с домашней аджикой. Зажмурившись от удовольствия и задохнувшись от искрящегося чуда, отправил все это обжигающее, пряное украшение жизни себе в рот.

Только после второго стакана, наступил этап закусывания горячими блюдами. По-прежнему все движется чинно и благородно. Неторопливость священнодействия, создает особо торжественную атмосферу.

* * *

К третьему стакану, как зверь на ловца, подкатился и курдупелевский сосед по даче.

Обиженно глядя на Курдупеля, поинтересовался, чего, такого мы празднуем? Хозяин не ответил на вопрос. Вместо этого налил ему полный стакан «первача-нектара» и мы молча выпили…

Сосед, Валерий Аркадьевич Федорчук, обиженный тем, что не получил ответ на свой вопрос, заплетающимся языком начал доказывать преимущества его службы перед соседской. (Видно, они все время спорят по этому поводу.) После того, как из-за большого наличия еды, опять не был удостоен ответа, рассказал нам, то ли притчу, то ли историю из своей богатой, оперативной жизни.

Как вы понимаете, он был точно таким же, как и хозяин дачи полковником, и так же относился к какому-то хитрому ведомству… Курдупель говорит, что Аркадьич, был плоть от плоти выходцем из ГРУ и специалистом по промышленному шпионажу… Мне, по правде сказать, до их перцев не было никакого дела, компанию не портит, уже хорошо.

Историю Федорчука, придеться рассказать в другое время, так как, все хорошо в меру и вовремя… Сейчас же, не стоит вставлять палки в колеса празднику…

Когда после трех полных стаканов, соседа все-таки вынесло сквозняком туда, откуда его принесла «нечистая сила», я, попробовал было, вернуться к нашим баранам (так, в переносном смысле, я рискнул бы назвать «заказчиков»). Однако, Курдупель, так угрожающе глянул на меня из под кустистых бровей, что я, чуть было раз и навсегда не подавился домашней колбаской с тмином и райским запахом…

Откашлялся, оттер слезы и больше глупых попыток, отвлекаться во время праздничных мероприятий на всякую ерунду, не решался.

С таким гостеприимным и строгим хозяином «монастыря», следует придерживаться установленного им порядка. Болтать за едой о нестоящих пустяках, себе дороже.

* * *

После строгого двухчасового застолья, когда в финале, для глотка чистого воздуха, мне пришлось расстегивать верхние пуговицы форменных брюк, мы с Курдупелем уложили на каждого, еще минут по двести крепкого сна.

Букеты разнообразных сухих трав, подвешенных к потолку, горы сухофруктов, что-то еще… Все это создавало чудесную атмосферу и великолепный запах, очень располагающий к объятиям Морфея.

Пробуждение было ленивым и не торопким. Покряхтели для порядка, почесали грудь или, что там у кого зачесалось ниже. Сходили на оправку… И все это беседуя и комментирую, без крика и шума, уважительно и спокойно.

Соорудили крепкого чайку и с липовым медком, обжигаясь и прихлебывая, привели себя в порядок… Потом попарились в баньке, еще с утра истопленной чьей-то заботливой рукой. Для контраста, поныряли в небольшом, холодном бассейн выкопанном в двух шагах от баньки… Все же рядом… Грех, не воспользоваться.

Чистые, распаренные, смывшие с себя грехи и скверну, опять вернулись к свежему и ароматному чайку, заваренному на лесных и луговых травках, с сильнейшими настоями из дикорастущих плодов и ягод.

Пока то да се, солнце упало за сосновые верхушки огромных деревьев. Чайник на плите, продолжал не смолкая, исполнять свою горячую, радостную трель. Затянули свою спокойную песню кузнечики и соловьи. Откуда-то издали, пахнуло ароматом свежескошенных луговых трав и янтарной, хвойной живицы.

У каждого на шее по здоровому льняному полотенцу, которым мы вытираем выступающий на лице пот.

Из недалекой деревушки, пришла добрая баба-Галя принесла парного молочка и домашнего сладкого сыра.

Под студень густого яблочного повидла, бесконечно сменяемую череду домашнего варенья и пирог с ревенем, разговаривали долго и весьма продуктивно.

Когда цепкая лапа ночи начала ослаблять свою хватку и где-то в далекой деревне, раздались голоса первых петухов, мы с полковником, очень довольные друг другом разошлись по светелкам. Сутки промчались на славу. Что и говорить — повезло.

* * *

Чисто для протокола, чтобы не было недоговоренностей, неясностей и дурного сглазу.

Утром-то я спал, а вот ближе к вечеру, когда мы распрощались и я отбыл по месту жительства. Вот тогда… По дороге позвонил по одному интересному телефончику и доложил все, как есть.

И о поступившем, странном предложении, и о том, что Курдупель, предлагая мне эту работенку, сослался на того, с кем я на тот момент беседовал… Короче, выложил все, как на духу.

На том краю повздыхали, но ничего предгрозового и разрушительного от этого не случилось.

- Хорошо, — сухо сказал седой генерал.

И я тут же представил себе, как в темном, прокуренном кабинете, начал лихорадочно работать большой оперативный штаб. Забегали курьера, зашуршали карты местности. Опера стали чистить оружие и проверять рации… Генерал повторил:

- Хорошо, занимайся. А пока извини, мне некогда, есть дела поважнее, — с его стороны провода, раздался истошный крик полный мучений и невыносимых страданий, от которого я инстинктивно вздрогнул, а начальник доверительно сообщил. — Клизму внуку ставлю. Съел паршивец, какую-то немытую дрянь, а деда от этого больше всех пучит и напрягает… Вот и стараюсь.

Н-да, с прокуренным кабинетом, получается ошибочка вышла.

ГЛАВА 20

Встреча состоялась в этот же день, ближе к ночи. Нормальный ужин трех любящих людей. Если бы кто-нибудь спросил любого из них, любит ли тот один одного, он бы очень удивился недоуменной реакции того, кому адресовался вопрос. Он и сам не знал, любит не любит? Несомненным являлось то, что жить без знания о том, что все его близкие живы и здоровы, было тяжело — это точно.

Кроме любящих и дорогих, Алексеев решил пригласить и специалиста по безопасности Азовкина. Проследив за тем, чтобы антитеррорист к вечеру не напился, подчиненные доставили его скучного и мрачного прямо к столу.

Встретились. Поели. Посмотрели, как работает выключатель люстры. Настороженно проследили за тем, как светит лампочка, полюбовались рельефными, выпуклостями тарелок… Скучно… Странно как-то — сегодня без выпивки. Когда такое случается, руководитель службы безопасности обращает внимание на всякую ерунду.

Порывистый Егор все время пытался узнать причину встречи. Его отец отмалчивался переводя разговор на погоду, а жена только таинственно улыбалась.

После достаточно сытного ужина, напичканного холестерином и тяжелым бараньим жиром (это для молодёжи, впрочем, что не говорите, но отбивные были великолепны, тем более спаржа с артишоками, так те вообще, просто таяли во рту) перешли в зал боевой и трудовой славы.

В нелишенном роскоши помещении, по стенам были развешены живописные полотна, рядом с ними, стояли, частью засушенные, частью законсервированные рыцари в металлических латах.

Неподалеку от бильярдного стола, был накрыт ломберный столик, на зеленом сукне которого, вместо безумного исчадия порока — игральных карт, стояли бутылки с сиропом и кофейники с недавно сваренным кофе. Имелся табак и сигары. Кефира и обезжиренного йогурта не подавали принципиально, сегодня пусть каждый выкручивается самостоятельно.

- Мой милый отец, что на этот раз стряслось с нашими делами, — для затравки разговора сладко щурясь, поинтересовался Егор. — Грядут очередные перемены? Только, умоляю тебя, не надо начинать серьезный разговор с рассуждений о скверной погоде.

Он выпустил длинную струйку дыма. Благодушие и сытость были основными составляющими его настроения. Азовкин же напротив, был мрачнее ночи. Сперва, увидев бутылки, он оживился. Но прочитав на самой красивой из них: " Сироп смородиновый». Увял и сник еще больше. Однако, просить у шефа или его сына выпивку так и не решился. Выучка.

* * *

Крутя в пальцах статуэтку «Писающего мальчика», старший Алексеев выглядел растерянным.

По рассеянности, отломив от скульптурной композиции струю, он решил, что здесь, среди близких и особо доверенных людей можно говорить прямо, а не хитрить и по привычке не лицемерить. Он решительно рубанул рукой воздух и начал говорить.

- Я попросил вас собраться для совета. Посторонних не хотелось вмешивать, больно вопрос деликатный. Да и касается только нас…

Он рассказал о том, что все и так знали, т. е. о недавнем визите делегации правительственных чиновников. Об их странной просьбе связанной с выделением кредитной линии на огромную сумму. О возникших у него подозрениях. О возможных провокациях и шантаже, по отношению к нему и, соответственно в отношении любого из них. Что, по мнению невысокой и не моральной договаривающейся стороны, должно было якобы, ускорить принятие положительного решения по их вопросу.

В отличие от Егора, слушавшего с большим вниманием, от благодушия которого не осталось и следа, трезвый и потому мрачный Азовкин, во время печального, полного внутреннего напряжения и драматизма рассказа, начал рассеяно улыбаться и мечтательно пускать дым в потолок. Вся эта ситуация с деньгами его умиляла.

«Поглядите, православные, капиталистический пролетариат забавляется игрой в экспроприацию экспроприаторов, — Азовкин с интересом наблюдал, как табачные кольца нанизываются одно на другое. — Вот умора. Карла-марла, если бы сейчас был жив, очень порадовался. Согласно марксизьмы-ленининзьмы, вскрывается хищническая сущность капиталистов».

Казалось, взволнованная речь старшего товарища и непосредственного начальника, его абсолютно не тронула. Поди, разбери этих трезвых. Складывалось полное впечатление, что услышанные сведения и подробности, не явились для него внезапным и неожиданным озарением. Он не то чтобы ни разу не ахнул, во время прослушивания печальной повести, но даже не дернулся ни разу, сидя в старинном, фамильном кресле конца XX века. Не крутился, не ерзал, демонстрировал стальные нервы. На зависть одним и на удивление другим… Видно это было связанно с тем, что он во всем этом принимал самое непосредственное участие. Хотя как знать, как знать?

* * *

Все вроде шло как всегда. Один — старается, рассказывает другой лениться слушать. Думает о чем-то своем, отвлекается. Однако, когда в конце печальной повести, Азовкин услышал имя некоего, упомянутого правительственными чинами, Ивана Петровича. Мечтательность с его лица сползла, как, блин… Со сковородки, блин.

Он быстро переспросил имя. Рассказчик повторил, недоумевая. Слушатель посуровел и сжался, превратившись в самосвал готовый к прыжку с обрыва. Он делово попросил распечатку беседы, причем без перевода, т. к. русский язык он знал великолепно. Кроме распечатки затребовал и саму фонограмму беседы. Здесь уже были важны языковые нюансы и такие важные детали, как допустим — междометия. Одно «ну», чего стоит. Этим самым «ну», в родном языке, можно и в любви признаться и в качестве последнего слова отстреляться на… Ну, в общем, сами знаете, где… Зарифмуйте и все становиться понятным.

Впрочем, рифмы оставим на потом.

Случилось что-то необъяснимое. Волнение одного передалось и остальным, какие здесь еще нужны рифмы? Все волновались.

Пока Азовкин связывался с неким своим источником по старому месту службы и заманивал его на халявную выпивку. Пока по телефонным сетям, подчиненные Азовкина пересылали необходимые сведения, сам он, превратившись в пламенного оратора, раскрыл собравшимся причину внезапного волнения.

ГЛАВА 21

Некий мифический Иван Петрович, оставался «terra incognita», до того момента, пока, предатель для несгибаемых спецслужб СССР, а для остального мира, соответственно, светлая личность, борец с режимом и настоящий, русский патриот, полковник Олег Гордиевский, в многомесячном марафоне допросов, пару раз успел таки упомянуть, о такой личности, как Петрович.

Англичане и их старшие братья из ЦРУ, долгое время думали, что Петрович это фамилия такая, сербская, но после рассказов еще одного «патриота» по фамилии Шевченко, бывшего работника ООН, все выяснилось, нет — отчество.

В самом деле, в одном из сверхзасекреченных подразделений «бойцов невидимого фронта» был такой офицер, с редким для России отчеством. Ранее он подчинялся, непосредственно международному отделу ЦК КПСС, а позже перешедшего под начало…

Так, стоп… Это секрет новой, демократической России.

Именно в этом «секрете» его следы и терялись.

Никто из «предателей-патриотов» не знал, кто на это раз командовал этим диверсантом-аналитиком, а главное — где его искать? Может, он умер давно?

По полученным, как уже отмечалось от настоящих рыночных патриотов сведениям, Иван Петрович был выходцем из числа тех, особо засекреченных и специально подготовленных членов диверсионных групп, которые в свое время готовил, некто Павел Судолатов. В приснопамятные годы, они создавались по прямому указанию Берии.

Благая цель создания таких отрядов, т. с. сущность их деятельности, сводилась к тому, чтобы в случае возможного антикоммунистического переворота на территории СССР, группы партпатриотов явились первичными боевыми ячейками, оказывающими вооруженное сопротивление новой власти.

Сплачивая вокруг себя регулярных плательщиков партийных взносов и тех, кто постоянно получал продовольственные пайки, они, своей деятельностью, должны были зримо доказывать прогрессивному мировому сообществу и, чего греха таить, всему человечеству, активное неприятие советским народом новоявленных путчистов.

Беспощадные борцы с антинародным режимом, путем проведения диверсионных актов на электростанциях, канализациях, водопроводах, со всей силой пролетарского гнева, должны были сеять в душах простого народа, зерна недовольство новой властью.

Кроме проведения диверсий, бериевские орлы и сталинские соколы, должны были с первых же дней переворота, войти во вновь создаваемые структуры гражданского, военного и партийного сообщества, глубоко внедриться в них и являться активными участниками, а по возможности и функционерами, т. е. теми от кого зависело принятие жизненоважных решений.

К тому времени, методы борьбы уже были проверены самой социалистической жизнью и назывались провокационными. Желательно в партийных, исполнительных и правоохранительных органах насаждать коррупцию, воровство и бюрократическую волокиту. Готовить изнутри революционную ситуацию, сплачиваясь с уголовниками и другими социально-близкими слоями населения.

С помощью «люмпена» и искренних обещаний дать ему возможность некоторое время, безнаказанно убивать и грабить, поднимать русский народ «проклятьем заклейменный» на «последний и решительный бой». Затем следует триумфальное возвращение коммунистов к власти, с публичным, на площадях, при огромном скоплении счастливого народа — «закручивание гаек».

В свое время эта модель была хорошо опробована в Северной Корее. Где, как известно, борьба могучего корейского народа, закончилась изгнанием американских агрессоров с территории их великой страны и продолжением строительства марксизма-кимерсизма на необъятных просторах народного государства, с опорой на собственные силы и идеи «чучхе».

Но, что-то в схеме не сработало и руками «ближнего круга», Сталина не уберегли. Отсюда и поперло…

После того, как Берия был подозрительно быстро расстрелян своими соратниками и подельниками по строительству коммунистического рая. Судоплатов получил двадцать пять лет лагерей. Радостный, что оставили в живых, отправился отматывать срок…

Можно было подумать, что таким, как Иван Петрович пришел полный и окончательный… Пиз… Конец… Весь предыдущий исторический опыт, ясно говорил о том, что от них начнут избавляться с известной поспешностью, расчищая конституционное поле, но…

Вновь прибывшие к вершине власти, хрущевы да брежневы, правильно посчитали, что такими кадрами не разбрасываются.

Иван Петрович был востребован всеми приходящими партийными властями. И с успехом начал претворять в жизнь все то, к чему его готовили. Особенно он был жалован в качестве военного советника и духовного наставника всевозможными азиатскими и африканскими народными демократиями, как сегодня выяснилось, возглавляемыми людоедами и патологическими психопатами-убийцами.

Вот только российским «демократам», в первое время их бытия, он пришелся не по нутру, хотя возраст был самый боевой. Уже далеко за семьдесят, когда многое списывается на старческий маразм. А с таких, как говорят в России, «взятки-гладки».

Полгода он пожил вольным стрелком, на нищенской генеральской пенсии. Но не дали старику насладиться спокойной и размеренной старостью. Как гениального мастера разработки всяческих хитроумных комбинаций, он был востребован и демократами. Вернее даже не ими, ничего не умеющими преподавателями научного коммунизма и партийными функционерами, а теми, кто пришел к ним на помощь (иначе — в услужение) для конкретной работы.

Они-то и вспомнили о Иване Петровиче с теплотой и любовью. Тем более, что такими поступками, как изумительная по тупости предательства, сдача прослушивающей системы американского посольства, по примеру мерзавца Бакатина, он не отличился. Опять же оговорка — «мерзавца», это с позиции русского департамента внешней разведки, а вот с позиции тех же американцев, его, как и настоящего генерала КГБ Калугина, готовы были за заслуги перед США, принять на полное государственное обеспечение, даже с оплатой стоматологического лечения и, что немаловажно, зубного протезирования. Так сказать, сполна расплатиться за оказанные услуги по качественному обслуживанию друзей-работодателей…

То есть Петрович, оказался человеком изумительным во всех отношениях… Еще…

* * *

Дальнейшие воспоминания и рассказы о героическом фантоме Петровиче, прервало пришедшие на компьютер записи разговоров. Азовкин сразу же прослушал интересующий его отрывок и убежденно сказал:

- Это, именно тот старичок, о котором я вам только что рассказал, — без тени, хоть какого-нибудь сомнения, подтвердил Азовкин свою первоначальную догадку. — С этим дедушкой, придется держать ухо востро…

Оставалось только удивляться, как за такое короткое время, после столь сытного ужина и отсутствия доброго коньяка, он сумел все это вспомнить. Расслабление у слушателей, как рукой сняло, уж больно доходчиво им все было поведано.

Вполне возможно, что рассказчик, отрабатывая получаемые в банке деньги, немного приврал. Это и понятно, деньги-то большие, приходиться щеки надувать основательно. Но даже если и так, все равно неприятно. Глядишь, а и сейчас, «дедушкино ухо» приклеилось к окну и слушает, о чем это, на первый взгляд, занятые люди, беседуют в столь позднее время? А может, какой-нибудь любитель стрельбы, вместо посещения стрелкового тира, завис сейчас на осине и целиться из ружья в окно?

- Что же делать? — смешавшись, с запинкой переспросил сын Егорушка. — Может серьезно подготовиться к встрече… Как-нибудь и…

- Воевать собрался? — язвительно поинтересовался друг семьи, а больше жены банкира Азовкин. — Нет, воевать мы с ними не будем. Придется поднимать старые связи, я по своим, а вы Константин Петрович, по своим каналам. Ответим на их шантаж, нашим дружным и мощным контршантажем… Тебе Егор Константинович, я оставлю чемодан с красной кнопкой. Чуть, что — жми в центр…

- С какой еще красной кнопкой?

Не понял юмора Егор, с которым они вместе не росли, не были ровесниками и понимания с полуслова, не достигли. Разница несущественная, всего-то восемь лет, а одинакового в них, с гулькин нос, т. е. катастрофически мало.

- Зачем мне с красной кнопкой? — обиделся сын банкира. Пистолет мне лучше почини, которым в прошлый раз открывал пивные бутылки и сбил прицел…

- Да, пошутил я. Зачем тебе чемоданчик с ядерной кнопкой. Такого и в природе не существует, — он был вполне серьезен, говорил отрывисто и сухо. — А за напоминание о пистолете спасибо, я после того завтрака, плавно переходящего в ужин… И следующий завтрак… С ног сбился, его разыскивая. Казенная вещь, как-никак…

- Предлагаю тост, — совсем не к месту провозгласил Егор, поднимая кофейную чашку.

Однако отец, как старший товарищ остудил его попытку организовать очередную пьянку.

- После тосты будешь произносить. Не время сейчас… И не к месту теперь…

Азовкин деловито посмотрел на часы и стал собираться.

- Мне сегодня же необходимо поработать с данными документами, — кивнул на лежащие бумаги. — Пришло время активного сопротивления.

Давая понять, что пора прощаться, он поднялся с кресла и двинулся в сторону прихожей, на ходу просматривая переданные ему бумаги и сортируя по их значимости. Как бы рассуждая сам с собой вслух, добавил: «Поэтому тост перенесем на более подходящий момент. Пошли, Егор, я сегодня на машине, подброшу…»

- Я живу в двух минутах отсюда, ты что забыл? — удивился тот. — Но раз подбросишь. Пойдем. Только невысоко…

Алексеев-старший подозрительно посмотрел на начальника своей охраны.

- Куда это вы братья-разбойники собрались.

- Не волнуйтесь, по домам, — как-то уж слишком спокойно произнес кадровый разведчик и, видя недоверчивый взгляд Алексеева, побожился. — Ну, ей-богу по домам.

Пока он произносил эту незамысловатую фразу, кончик его носа начал наливаться сливовым цветом и приобретать грушевидную форму. Профессионалы знают, что это означает.

Для непосвященных в святая святых шпионского ремесла поясняю. Все эти фруктовые признаки, ясно дают понять о том, что их обладатель в ближайшее время напьется в «рваный лоскут» и «полное дерьмо». Сбросит, т.с. накопившееся напряжение разведчика-нелегала.

Когда сливовые разноцветья и грушевидная форма деталей лица превратятся в однородную субстанцию коровьей лепешки, тогда считай, что и наступило это состояние. Но настоящий профессионал шпионского ремесла, должен оставаться джентльменом, даже в таком состоянии.

- Ну, всего хорошего, — Азовкин небрежно затолкал в папку полученные бумаги. — Поцелуйте от нашего имени супругу, и… Пожелайте ей приятных снов…

Алексеев проводил их до самой двери, не обращая внимания на некую двусмысленность последнего высказывания. Супруга весь вечер была рядом, на расстоянии вытянутой руки. Сам скажи, если такой куртуазный.

Уже стоя на крыльце особняка, хотел что-то предостерегающее сказать на прощание, но лишь махнул рукой. Как-то несолидно это выглядело, даже по отношению к собственному сыну, не говоря уже о боевом офицере рекомендованным ему…

Он задумался. Да, точно… Просила о его принятии на работу именно жена, сославшись на некую мифическую подругу, у которой, якобы муж, после службы в горячих точках остался без работы…

«Каков, миляга? Не забыл пожелать жене спокойной ночи.» Константин Петрович, умиленный и растроганный таким вниманием, поплелся спать.

ГЛАВА 22

Азовкин с Егором подошли к стоящему у крыльца автомобилю. Моросил прекрасный ночной дождик Северной Пальмиры, нудный и заунывный, как тяжелое питерской небо, повиснувшее всей своей тяжестью на плечах этого города.

Они молча сели в машину. Дождь продолжал динамично и в своем особом ритме колотить по крыше. И хотя в машине было сухо, но этот ритмичный, мокрый гул будил внутреннюю тоску и уныние. Оба молчали, думая о своем, а может быть, слушая ровный и уверенный говорок автомобильного двигателя, их мысли потекли в одном русле.

- Так, что ты там говорил? — спросил Азовкин, включая дворники и небрежно вытесняя тишину из салона.

Он выжидательно смотрел на младшего Алексеева.

- Ты же, что-то говорил?

- Где? — удивился тот.

- Как это, где? — поперхнулся собственными мыслями Азовкин. — У отца своего… За столом… Пять минут назад.

- Ничего я не говорил, — еще больше удивился тот.

Все просто из рук валиться и раздражает неимоверно.

Паразит-Егорий отказался от элегантного и достойного предложения красиво избавиться от бремени нудного и дождливого вечера.

- Э… э… Постой. Ну, как же… Про тост, это были твои слова, — начал он уговаривать внезапно заартачившегося попутчика.

- Да нет же, — упрямился Егор. — Ты меня путаешь со своими шпионами. Даже, смешно… Сам выдумает черти-что и сам потом еще спрашивает…

После этого, они довольно долго выясняли кто, что говорил? Где сидел и что пил. Егор стоял стеной: «Ничего не знаю, тебя бес попутал.»

- А не пропустить ли нам по стаканчику? — наконец-то сдался Азовкин понимая, что иначе этого хитреца, в питейное заведение не заманить.

- То-то же, — с удовольствием произнес Егор. — По стаканчику всегда можно пропустить, тем более погода уж больно сырая, как бы перед битвой с дураками-бюрократами не простудиться.

- Так ты уверяешь меня, что по стаканчику всегда можно выпить?

- Нет, майор, на этот раз не обдуришь, инициатива выпить с последующим продолжением, происходит от тебя и не старайся переложить ее на мою неустойчивую голову.

Он пояснил причину своего непонятного упрямства.

- В прошлый раз, когда ты не только свой пистолет у меня на кухне под мойку засунул, но и забыл свой «лаптоп», со всеми нашими финансовыми секретами, меня, твои коллеги, неделю трясли. Душу мне выматывали. Слежку за мной устроили. И ты с упреками через три дня приперся: «Где компьютер? Где компьютер?» Забыл уже?

- Ладно, Егорий! Убедил. Я был не прав. И хоть прошло много времени, прошу у тебя прощения. Но и ты тогда должен согласись, что про тост, все-таки ты предлагал?

Дождавшись открытия ворот, машина выехала на городской простор. Выруливая на умытую вечернюю улицу, Азовкин сделал последнюю попытку добыть горькую, но правду.

- Про тост… Ну, вспомни… Твои ведь слова…?

- А вот на этот вопрос, я буду отвечать только в присутствии своего адвоката, — окончательно заупрямился Егор, зная, что в беседе с бывшим шпионом, давать слабину нельзя ни в коем случае.

-Тебе не плохо было бы, чтобы не обижать ослов, я не буду говорить «с ослиным упрямством», с твоим упрямством, работать в дипломатических структурах, а лучше в разведке инквизиции, — он осторожно двигался по мокрой брусчатке. — Стоишь на своем, на смерть… Убеждения такие странные, создается впечатление, что ты в них искренне веришь…

Вылезая из машины у круглосуточно работающего кафе «Кронверк», Азовкин начал культурно-дискуссионную часть начинавшегося отдыха.

Судя по всему, на сегодня им было о чем поговорить, посудачить, поспорить.

Не будем им мешать. Но на одну деталь, все-таки придеться обратить внимание.

Азовкин выйдя в туалет, позвонил из этого скопища хлора в далекое далеко. В телефонную трубку для автоответчика, от наговорил следующие слова: «Иван Петрович! Клиент историю о подвигах выслушал с большим интересом. В настоящий момент, он безмерно напуган. Все идет по плану. Как вы и говорили, деньги выдаст обязательно. До следующей связи».

ГЛАВА 23

Конечно, вкушать яства, да еще рядом с интересным собеседником, это всегда весело и приятно. Но праздники у разведки закончились, начались будни. Их наполнение было самое обычное, пахать с утра до вечера и к ночи валиться в постель без «ног и головы» радуясь, что не рухнул в сон, еще в жарком душе…

Короче, ни сказать, чтобы я проходил подготовку в этом частном пансионе, рядом с дачей Курдупеля. Меня уже давно всему научили, ко всему подготовили. Переподготовка — так можно с большой натяжкой назвать то, чем я занимался в бывшем пионерском лагере «Юные ленинцы». Понуждение организма к возврату в активный образ жизни «борца за дело коммунистической партии, будь готов! Пошел ты на х..!»

Кроссы, перекладина, штанга. Стрельба обязательно.

С парашютом попрыгать — это само собой разумеется.

Ногами помахать с инструкторами. Растяжка с гирей на яйцах… Для укрепления кистей рук, чтобы кости не ломались после первого удара в незащищенную скулу соперника, пришлось «козлом безрогим» попрыгать и постучать по боксерской груше.

* * *

Прыжок с двухметровой высоты, приземление на полусогнутые ноги. Движение чуть вперед. Кувырок. Стойка. Четкая постановка рук. Колени разведены и согнуты. Выхватывание из наплечной кобуры пистолета. Передергивание затворной рамы, плавное нажатие на курок и выстрел.

Норматив. За две секунды, из шести патронов спортсмен-олимпиец, должен срезать пятерых противни…

Отставить.

Поразить пять мишеней.

Если по каким бы то ни было причинам, мишени не упали. Ну, там — соринка в глаз попала, или во время исполнения сальто, руку сломал, короче говоря — разные причины бывают. Давай, бедолага, начинай все с начала.

Не попасть в цель, можно только при одном условии, когда спортсмен из разряда профи, переходит в разряд любителей. В этом случае, в некрологе всегда делается печальная ссылка.

Вообще-то, попадать надо в шесть мишеней, но норматив есть норматив, если срубил всех, молодец, потраченные усилия принесли свои плоды. Сейчас иди пресс качай, наращивай рельеф. Будет чем перед малолетками, на пляже козырять.

Такие вот нелегкие будни.

* * *

Потом собралось пару человек, принимать товар лицом. Товаром был я, а они на меня лицом смотрели.

Смотрели, смотрели. Старичок, перед которым Курдупель стелился степным ковылем, только и прошамкал: «А он часом не старый? Ети, его мать…»

«Никак нет, — колесом грудь, рявкнул полковник. — Иди сюда.»

Это он меня, запыхавшегося, к себе подозвал. Достал изо рта у старичка цыгарку и потушил мне о ладонь. Я даже не ойкнул, только закусив губу, показал руководству, как от нестерпимой боли, у товара зрачки расширились.

Фокус этот старый, как мир, но на старичка подействовал безотказно.

«Ну, коли так, давай, привлекай вьюношу. Ему объяснили, что к чему?»

«Еще нет.»

«Объясните, самым тщательным образом проинструктируйте и с богом…»

Я не удержался и прыснул от хохота.

Ссылающимся на бога, был не кто иной, как заплечных дел мастер, широко известный в узких кругах генерал Натоптыш. Личность кровавая и легендарная. Многие думали что он убит, умер, погиб от подлой руки родственников замученных им людей. Ан нет, как Ленин — живее всех живых.

О том, что мы с ним старые знакомые и именно он, научил меня фокусу, тушить цыгарку о ладонь, вслух говорить не стоило, вокруг же все свои, чего зря выпячиваться и языком болтать?

ГЛАВА 24

Через два дня после описываемых событий, в кремлевском кабинете президента состоялся, как он сам обычно любил подчеркнуть или, вернее уточнить, разговор с лучшим другом по сарапульской ссылке Костей Алексеевым.

Стоит пояснить, что ссылкой это было тяжело назвать, т. к. перевод проштрафившегося чиновника из Москвы в Сарапул, на должность первого секретаря горкома, допустим, для местных бюрократов было венцом карьерных мечтаний и сладких снов. Собутыльник Костя, служил там??? То-ли председателем горисполкома, то-ли директором банка, а может вообще нигде не работал… (По нашим сведениям, Алексеев после лагеря отбывал там ссылку.)

Баня, водка, сводки-сверки, уборочная да посевная. Хотя, баня и водка по своему значению, пожалуй, были повыше, чем остальные служебные занятия.

Будущий президент вернулся в Москву в качестве несломленного диссидента и современного непримиримого декабриста, а Костик Алексеев тогда, чуть не помер от цирроза печени, но, зато с будущим президентом был на короткой ноге. Не ждал, не гадал, а вон как оно все повернулось. Ведь пригодилось и исполнение песни про «ой, мороз, мороз…» И это шикарное застольное знакомство… И сам самодержец…

Все это в прошлом, а сейчас, поговорили, понимаешь ты, просто.

Пятое-десятое… Вспомнили боевое и шипучее житье-бытье. Кто умер сам, а кого понесли в небытие без его согласия… Обеспокоились давно волнующим вопросом, когда в Сарапуле поднимем футбол, а в Рио-де-Жанейро хоккей? Дальше-больше… Обсудили виды на местный урожай и цены на заграничную шерсть. Вспомнили комсомольско-молодежные забавы. Что-то еще… Короче говоря, дружеская рутина… Оркестром, как в Германии с другом Гельмутом не дирижировали и на том, от благодарных потомков, искреннее спасибо.

Что в разговоре было приятно и оставило хорошее впечатление, так это то, что смешков всяких, хихиканий, понимаешь ты, не было. Президент и сам чувства юмора не имел и другим это в вину ставил. Спроста не забалуешь, не зачудишь.

Но что-то там все-таки не устаканилось. Где-то беседа дала протечку в сетях и чтобы настроение поднялось или аппетита прибавилось — такого нет, не случилось…

После беседы с дружком закадычным, веселых песен и энергичных танцев не последовало.

Из кабинета главы государства раздавался, понимаешь ты, недовольный гул и грозовое предупреждение. О причине произошедшего, кроме сурового референта, никто, ничего не знал. И даже не догадывался. Но, чуть погодя, их величество, повелело собрать свою челядь. Мол, быстро, всем предстать, пред ясны очи… Слово молвить буду…

Через час прибыли начальники. Президент к таким посещениям особенно не готовился. Чай не боги с Олимпа пожаловали, обычные люди, просто так повернулось, что сегодня они стали начальниками. Поэтому, принял их в костюме, при галхстухе и будет с них.

* * *

Когда все собрались, демократический самодержец, выдержав приличествующую для такого момента паузу, неторопясь вошел в «тронный» зал для планерок и совещаний…

Грузно опустившись на трон, тяжело посмотрел на подобострастные и искрящиеся истинной к нему любовью лица. От сладости и елея глядящих на него начальников, у него внутри случилось что-то неприличное. Это начал танцевать задорную «джигу» сахарный диабет. Так всегда бывает, когда кровь от переизбытка сахара превращалась в сироп…

- Филимонов? — вопросительно поинтересовался президент, без интереса рассматривая незнакомых людей, сверившись по списку еще раз переспросил. — Филимонов есть?

- Я, — вскочил со стула начальник всей государственной безопасности.

- Сидите… Хотя нет. Вставай, поднимайся гебистский народ… В качестве наказания, понимаешь ты, придется у меня здесь, стоя слушать, — президент недовольно запыхтел. — Скажите. Вот вы считаете, что мне, или вот председателю министров, других дел нет, как только собираться и выслушивать ваши неискренние оправдания?

- Виноват, — покорно рявкнул начальник, а сам подумал: «Хорошо, что хоть, как в Совете безопасности, сразу в угол не поставил».

- Объясните, прямо сейчас… Но так, чтобы я понял, — продолжал президент. — Почему, мне должен звонить мой бывший друг из Ленингр… т. е. Санкт-Петербурга и жаловаться на вас. Тем более, не так давно, вы, вместе со мной пользовались его гостеприимством… Он нам тогда еще, понимаешь ты, по бутылке виски подарил. Давайте и мы уже, в качестве ответной разрядки… международной напряженности, принимайте меры. Разбирайтесь со своими, как там его…

Президент тяжело поднялся, подошел к письменному столу и посмотрел свои записи.

- Иван Петрович, какой-то, — недоуменно проговорил он. — Ты смотри, без фамилии совсем… Ты понимаешь, безобразие. Мне дружок сказал, что это еще из бериевских кадров? Как такие, у вас до сих пор работают?

- Разберемся, — четко доложил начальник.

- Мне пора в теннис играть, — президент сурово посмотрел на собравшихся, как бы давая им понять, что государственных дел по горло, а они сидят. Чуть смягчившись, примирительно добавил. — Ответственней подходите к выполнения своих служебных обязанностей… А если что не ясно, не надо стесняться. Возьмите мою последнюю книгу «Президент в танковом шлеме», там на многие наивные и неясные вопросы, даны простые, но исчерпывающие ответы…

* * *

Когда все поднялись со своих мест, он на прощание обратился к председателю Совета министров.

- А вас, я ответственно попрошу, построже работать со своими кадрами. Жестче с них спрашивайте и контролируйте деньги, которые мы выделяем в разные секретные фонды. А то, понимаешь, понабирают людей без фамилий. Вон, даже посторонние люди, далекие от госбезопасности, не знают их фамилий. Безобразие.

Что оставалось делать председателю министров? Он покорно кивнул. Хоть, убей его, не понимал, почему обычные люди должны знать фамилии секретных сотрудников.

- Все свободны, — закончил совещание президент. — Тем более не за горами Новый год. Давайте хоть к нему подойдем без сюрпризов. А то, понимаешь ты, виску взял, а у самого люди без фамилий…

* * *

Направляясь к своему автомобилю, премьер, обращаясь к начальнику ФСБ, давнему своему знакомому и сослуживцу, обобщил итоги совещания и всего сказанного на нем.

- Он сам назвал срок. Вот к Новому году, без нервотрепки, нездорового ажиотажа и будем готовиться… — и, как-то мрачно пропел строку из разучиваемой с сыновьями песенки. — Весело, весело встретим Новый год…

Стоя у автомобиля помолчали. На вопросительный, молчаливый взгляд начальника ФСБ, с сожалением произнес:

- Понимаю. Конечно, жалко. Но с Иваном Петровичем придется расстаться… Как не секретились, как не скрывались, однако опять произошла утечка важной информации.

- Жалко, — коротко сказал начальник ФСБ.

- Сам знаю, но уж если «засветил пленку, выбрасывай и фотореактивы»… - и тоном, в котором приказа не было ни грамма, но и не выполнить такую просьбу было нельзя, добавил: — Тем не менее, направление по разработке и внедрению наших людей в структуры и высшие эшелоны организованной преступности, прошу не только не сворачивать, но и активизировать начатую работу. Скоро все это… — он задумался, подыскивая нужное слово, — дерьмо, придется самым жест

ким образом разгребать. За нас с вами, это не кто делать не будет. Поэтому и не стоит расслабляться.

Его собеседник, еще пару минут назад, в кабинете президента безвольный, тупой вояка, с потухшими глазами и покорной спиной. Сейчас — собранный, подтянутый и бравый офицер, немногословный и всёпонимающий, согласно кивнул головой.

* * *

То о чем говорил премьер, была особо разработанная, стратегическая операция, по внедрению в уголовное сообщество своих агентов с тем, чтобы возглавить организованную и коррумпированную верхушку преступной пирамиды и руководить этим «раковым наростом», в нужном для общества направлении. Цель благая, не дать злу разрастись и не позволить уничтожить государство.

Нынешний премьер, еще будучи начальником ФСБ сам предложил и разрабатывал ключевые моменты этой операции. Под все это были выделены и деньги, и люди. Смыл её был следующий. Если мы не можем уничтожить уголовное сообщество в принципе. Это невозможно сделать, хотя бы из-за национальных черт и самосознания большинства населения, не очень давно освобожденного от крепостного права и всего, что ему сопутствовало. Значит, воровство и казнокрадство следует направить в нужное государству русло и минимизировать потери неизбежно связанные с ними.

Конечно, это был смелый и не стандартный ход. В свое время, в начале 70-х годов XX века, итальянцы предложили такую форму борьбы с мафией. Кое-что получилось, кое-что нет. Но главное было в другом. Через несколько лет, практически все боссы «Коза ностры», как в Италии, так и в далекой Америке, были арестованы и по приговору суда, получили свои пожизненные сроки без прав на амнистию. Сегодня, многие из них, уже смогли покинуть свои комфортабельные тюремные камеры, переместившись на кладбище.

В нашей стране это дело было новое, как оно пойдет дальше, было неизвестно. Наверное, исходя из большего количества вопросов, чем ответов на них, решили пока официальные госструктуры не засвечивать и формально не привлекать. Действовать приходилось не всегда в соответствии с законами и нормами морали, поэтому и негласное руководство, вернее кураторство решили поручить человеку, формально давно ушедшему на пенсию.

В случае провала задуманной операции или, что еще хуже, выхода ситуации из под контроля (предательство в правоохранительной среде, приобрело угрожающий для государства и катастрофический для общества характер). Действия назначенца, всегда можно списать на собственную и оттого неудачную инициативу. Пенсионный возраст, утрата оперативного чутья, в конце концов, прогрессирующий маразм — со всеми вытекающими из него последствиями, всем этим можно прикрыться на первое время.

Однако, ни одному, ни второму собеседнику красноречиво молчащих и лишь во время этого молчания странно кивающих головами, как бы соглашаясь с мнением собеседника, до сегодняшнего дня, ничего не было известно о том, что их почетного сотрудника Ивана Петровича, по недосмотру или чьему-то недомыслию, могли использовать и другие находящиеся у власти силы. При чем, на направлениях, о которых они даже не догадывались.

По всему получалось, что слишком передоверившись своему сотруднику, проверенному перепроверенному, они перестали контролировать и направлять его действия. В результате, возможно даже не желая этого, он их подвел. Подставил на какой-то ерунде, занимаясь странной, не санкционированной самодеятельностью. Все это придется сегодня же выяснить.

ГЛАВА 25

Огромная квартира. В центре Петербурга. Моя… Заметьте, не чья-то там, а моя. Говорю это с гордостью частника-домовладельца.

Купил по случаю. Денежные брикеты, добытые в кровавом бою с наркомафией, стали «жрать» крысы и мыши.

Да, да, прямо в банковском хранилище. Позже, оттуда же, они стали пропадать. Клерки, вполне серьезно стали меня уверять, что грызуны, моими трофеями обустраивают свои гнезда.

По поводу «грызунов», пришлось через частных сыщиков, кое-что уточнить и разузнать. Действительно, на тот момент, на берегу Рублевского водохранилища, «грызуны», практически уже возвели себе гнездышки. Очень меня это известие разозлился, а потом обескуражило… Или наоборот — обескуражило, а потом разозлило? Впрочем, это и не важно. Только помню, что был я чертовски зол на всю эту систему и их компанию…

Ну, не в милицию же мне на них жаловаться. Деньжищи я складывал внавал, причем в отдельный банковский сейф-ячейку… Так крысы и туда пробрались.

Пришлось потратиться. Закупить у подмосковных пацанов выплавленного из авиабомб тола, и парочку, почти готовых, трехэтажных «крысятников», красиво и элегантно взорвать, вместе с железобетонными перекрытиями и фундаментными блоками.

Грех на душу не брал. Даже увесистых телят-волкодавов, стоящих на охране господского добра и тех, сперва усыпил, а потом оттащил за пределы зоны поражения.

Что там дальше было не знаю. В газетах сперва подняли шумиху, мол, рванула финансовая бомба, разметав закрома родины, но как-то все быстро прекратилось.

Поэтому и решил обзавестись недвижимостью подальше от столицы с ее крысами и искушением их всех собственноручно передавить. Да и деньгам, так будет целее, а мне спокойнее.

Увидел проблемный фильм о жизни питерцев, их громадные коммунальные квартиры, сказал себе «вот, это то, что мне нужно» решил стать «тимуровцем» и купить себе такой конструктор «Сделай сам». Опять же будет чем заняться в свободное время (надеюсь, что когда-то оно у меня появиться) создавая, а не разрушая, да и ребятишек из моей семьи, вместе с матерью, есть где приобщать к культуре жизни на асфальте. Хотя эти пораженческие настроения — больше в пользу бедных, чем умных.

Основная идея заползла в душу после других событий визуального ряда. Как-то в часы редкого досуга без веселящего пития, попалась мне на глаза занимательная книжица. Книжка и книжка, ничего необычного в ней не было, даже картинки и те отсутствовали. Главное заключалось в содержание, а вот в нем-то, скандалист и поэт из нобелевского созвездия, доверительно и с трогательной любовью сообщил мне, что: «… в Петербурге есть удивительная загадка — он действительно влияет на твою душу, формирует ее.» И совсем добил утверждением, что петербургская культура — необъятна.

Ознакомившись с таким мнением, пришлось икать и креститься, а все потому что, я хорошо запомнил основной закон страны необъятной: после смерти все бывшие гонимые, изгои и юродивые — становятся совестью нации и пророками… Пришлось поверить на слово. Раз поверил, следовало проверить. И вот я здесь.

* * *

Расселялся этот клоповник, где жило двенадцать семей, около года. Времени у меня на эти глупости не было, приходилось постоянно выполнять «задания Родины», поэтому пришлось нанимать специальную фирму.

Узнав об очередном выбрыке «богатого господинчика», ко мне в добровольные, а главное «бескорыстные» помощники, рвались и милиция, и бандиты, и еще какие-то подобные им темные личности из районной администрации. За «ускорение и перестройку», они просили недорого. Раз «братишки», без утюга и электропаяльника, не торгуясь, готовы на все, видно финансовый кризис коснулся и их интересов, .

С негодованием и брызганьем в разные стороны слюны, отверг их предложения о сотрудничестве… Мало этого, на всякий случай, если «отверженные» попытаются действовать самостоятельно, каждому спецпереселенцу, оставил координаты для контактов со мной в случае возникновения непредвиденных, спорных ситуаций.

Но это все в прошлом.

Обиженных не было. Трупов и безобразного насилия не было. Ничего, чтобы могло обидеть этих людей — не было.

Конечно, было трудно учесть все капризы и пожелания съезжавших, но пришлось. Стоило это все гораздо больше, чем можно было заплатить бандитам и милиции, зато сегодня чувствую себя человеком… и домовладельцем.

Трем бабушкам-блокадницам и двум пенсионерам МВД, переселенным в этот же квартал, доплачиваю какие-то небольшие деньги к пенсии. Считай, по двести долларов на нос и для них, на закате жизни мир улыбнулся во все тридцать два зуба, с бананами, печеньем и к завтраку, сдобной булочкой с маслом.

Добровольно взял над этим «отрядом неустрашимых» шефство и как пионер, помогаю и продуктами, и мелким ремонтом. Для них же подыскал одного мужичка с Варшавского вокзала (он там жил и питался, что люди подадут, кстати, бывший судья Конституционного суда, рядом расположенной независимой республики). Сейчас «юрыст» пишет для них и вместе с ними, всевозможные письма, воззвания и обращения в разные инстанции. Старики нашли себя. У них появился шанс осчастливить неразумное человечество. Жизнь приобрела свой первозданный, интересный смысл.

Вот такой я — благородный и бескорыстный, ибо, как сказано в Священном Писании «чем больше отдашь, тем больше тебе вернется». Может там такого и нет, но хотелось бы думать, что есть.

* * *

Прихлебываю горячий душистый чаек и смотрю в окно. Как меня пробьет на любовь, так я сразу поражаюсь и городу, и тому, что я в нем нахожусь.

До сих пор мне непонятны эти ощущения: и восторг, и счастье, и нежность, все вместе.

Касаясь рукой освобожденного от известки кирпича, можно поднапрячься и представить себе, что его касался великий Пушкин. Хотя, с каких капризов и напраслин, Пушкину — вдумайтесь — Пушкину, надо было хвататься за кирпичи и пачкать дорогостоящие лайковые перчатки, не ясно.

Ну, тогда другое:

По соседней улице, терзаемый сомнениями и противоречиями тонкой натуры сверхчеловека, прогуливался с топором Раскольников.

Я частенько хожу тем же маршрутом безумного Родиона, и, плачу, плачу со всех сил… Так мне всех жалко.

Н-да… Шутка. Не плачу я и не тянет. В описании чувственного, трошки перебор получился.

Вернувшись с маршрутов разных исторических личностей, среди всего этого мусора, развала и раздрая, иду на кухню, завариваю крепкий чай, там же сажусь к колченогому столу и пускаюсь в разные мыслительные завихрения.

Сидя на табуретке, прихлебывая обжигающую жидкость и красиво пуская дым в потолок, представляю себя интеллигентом. А то, бывало, как нахлынет, как припрет, так и дворянином. Если нахлынет основательно, с захлестом ноздрей, тогда, князем Юсуповым, тем самым, убивающим Распутина и не спасающим Россию.

Намечтавшись минут… пять или даже две, начинаю просто слушать сонную громаду.

Я не агностик, но прислушавшись к стонам, скрипам и другим неясным звукам, иногда слышится, что кто-то жалуется из 17-ого года, а иногда — многие плачи 37-ого… Это пугает и заставляет тревожно спать и без причины вскакивать… Знал бы лучше историю, могли быть и другие видения… А так, только такие. И хотя я человек привычный ко многим чудесам, однако, когда по-трезвяне слышу всякие стоны и плачи, именно поэтому, глаза ищут икону, а рука поневоле тянется перекреститься.

Дом мистикой полон, что радует и не дает возможности расслабляться и останавливаться на достигнутом.

* * *

Все моё… Ё-мое… Все моё.

Мои подшефные бабульки, жившие здесь с того момента, когда справедливая рабоче-крестьянская власть, переселила их родителей из бараков окраинных трущоб, на место жительство расстрелянного морского контр-адмирала, говорили, что почти все потолки в нераздробленных перегородками комнатах, были разукрашены изящными картинами, а забеленные печи сияли фарфоровыми изразцами.

Я уже чувствую зуд собственника этого сокровища. Хочется, размахивая руками, куда-то бежать, убеждая решать и громко переустраивать. Призвать реставраторов, стилистов, архитекторов и все восстанавливать, возводить по старым чертежам и планировкам. А может даже потереть самому ацетоном и цокая языком, восхищаться результатом.

Закончилось время разброса камней, пришло время их решительного «сбора» для этого необходимо: заменить трубы, полы, перегородки. Снять десяток слоев мела и краски с потолка и стен, обнажить фрески и картины…

Потом, ходи вокруг всего этого, жалей потраченных денег и любуйся изяществом линий. Живи, как дореволюционный буржуй или, чего греха таить, как поэт, ходивший в генеральских чинах — Федор Иванович Тютчев. Хотя, так высоко возноситься не следует, возвращаться тяжко.

Если же сподобиться заменить и давно сгнивший, пропахший всеми отвратительными запахами мира, туалет с ванной… Подправить косяки дверей и окон. Не забыть бы про печи, и… Можно будет узнать и на собственной шкуре почувствовать, каково жить в музее?

Но время движется вперед, оно же вынуждает меня, до поры до времени ничего в этом жилище не трогать, не менять. Я просто влюблен в эти клетушки и комнатушки, в эту огромную кухню, засаленную и пропахшую запахами тысяч борщей и перловых каш.

Эта кухня, ей гимн пою я, была свидетелем многочисленных бытовых схваток и локальных, кляузных боев с семейными драками. Подумаешь и как-то сразу теплее от всего этого. Что зря говорить, там даже обычный чай гораздо вкуснее заваривается. Может именно в этом и есть разгадка секрета, знаменитых питерских чайных посиделок.

Здесь пласт за пластом я изучаю жизнь. Было бы чуть больше времени, можно было не пролистывать страницы, а тщательно их прочитывать. Но я, как тот пацан из детства, которому на ночь, дали запретную книгу с картинками, тороплюсь, шуршу листками, стараясь ухватить самое интересное, то, о чем не говорят вслух, но о чем все вокруг думают.

Снимаю обои в коридоре, там где все время стоял телефон. И удивляюсь во-первых, количеству записей, а во-вторых, питерской моде, при наклейке новых обоев или газет, старые не отдирать, не выкидывать… Ну и прочитал, из последнего:

«Есть в мире люди, с которыми приятно общаться. Есть в жизни места, в которые приятно возвращаться. Добро пожаловать, в наш похоронный трест «Лебединая песня».

Наш адрес: Тунгусский аэропорт им. Фреди Меркури, 19.

Там, где аисты вьют свои гнезда».

ГЛАВА 26

Много разнообразных сюрпризов в таких домах ожидает пытливых и ищущих краеведов и исследователей родного края. В многочисленных щелях и укромных дырах в полу, можно отыскать двугривенный или ржавое перо от перьевой ручки. Поковырявшись в стенах, можно увидеть большие листы денежных знаков «временного правительства», т. н. «керенки» — ими, в свое время, интеллигенция оклеивала стены — протестовала против «буржуазных реформ».

Мне повезло больше.

* * *

Разбивая уродливый выступ в коридоре, наверное раньше это была кладовка под лестницей ведущей на чердак, нетрезвому археологу с ломом, открылись сокровища Али Бабы.

Батюшки-светы, ну, очень большое количество, самых разнообразных вещей и предметов. Глаза разбегаются и сдвоить фокусировку в исходное положение очень непросто.

Вот вы, говорите, что человек не меняется и остается однотипным практически всю жизнь. Зря, вы это… Во мне открылось смятение старьевщика, которому вынесли что-то драгоценное и давно ожидаемое.

Видно, убегая от революционной смуты, оставшиеся в живых хозяева, бриллианты и другие ценности вынесли на себе. Конечно, если их, на радость победившему пролетариату и примкнувшему к нему люмпену не расстреляла накокаиненая матросня из чека. Остальное имущество, упаковав его в листы толя и промасленную мешковину, предусмотрительные хозяева прошлой жизни, спрятали до своего «скорого» возвращения.

Господи прости, в руки взять боязно. Старинный фарфор, хрусталь, потемневшая бронза. Серебряные, с вензелями и завитушками тяжелые столовые приборы. Любимые книги, альбомы с фотографиями. Все здесь. Даже коллекция почтовых марок.

Я конечно не специалист. Но думаю, что если все это продать, то покупка квартирки очень даже себя оправдает. Но, считаю я плохо, а красивые безделушки люблю. Оставил все себе.

Стыдно сказать, захапал, загреб, прибрал под себя, как те бандюги, которые из-за подобного барахла, во имя мировой революции, убивали, насиловали и грабили хозяев этих вещиц.

Пристыдил себя. Вволю, от бесстыдства накраснелся и до лучших времен, сложил все обратно в чулан. Заколотил крепче прежнего, заклеил старыми газетами и как-то полегчало.

Приготовил для утилизации в ближайшей мусорке, только окаменевшие продукты питания. То, что было когда-то мукой, шоколадом, крупами, что-то еще…

Однако бес стяжательства и обогащения не давал покоя. Хотелось еще на дурку сокровищ… Рискнул пошуровать в крупе, бриллианты искал, но ошибся, там их не было. В старой гречке, сморщенной и засохшей, ничего не было, да и откуда им там было взяться? Вздыхай не вздыхай, а только окаменевшая крупа. Остальное я не стал перебирать, просто до кучи собрал и все…

* * *

Все драгоценности, в гораздо большем количестве, чем можно было себе даже представить, находились у меня на поясном ремне-скрутке. Вот там их было огромное количество.

Не так давно, именно из-за них и пришлось побывать на даче Курдупеля, где кроме еды и выпивки, пришлось обсудить интересное поручение нынешних правителей жизни государства.

Поручение плёвое — доставить камни в простой, питерский пригород Баженово. Небольшой курортный поселок, на берегу Финского залива, бывшее название Мяукалло. Все честь по чести. Адресок имелся, пароли-явки, только передавай ценности из рук в руки…

Для этого, с красивым дипломатическим паспортом, пришлось пару раз, быстренько смотаться на тучные бельгийские поля. Там встретиться с новоявленными кутюрье, которые облачил меня в пояс-лифчик, в нашитых карманах которого лежали бриллианты.

Путая и сбивая преследователей со следа, покрутился по Европам. Преследователей, как таковых я не видел, я даже их не чувствовал, но полковник меня предупредил, что они есть и несть им числа.

Послушал я его стройные мысли и выверенные фразы. Попугался вместе с ним и сложилось у меня впечатление, что куратор Курдупель, для более веселого продолжения наших забав, создавал и противостоящие мне боевые дружины… Если это так, как бы не пришлось ему, заиграться в свои игры.

Да, ладно. Я вот ведь о чем.

Состояние смертельной опасности имеется?

Имеется.

Выкручиваться и выворачиваться для спасения собственной жизни, придется?

Само собой.

А больше ничего и не надо. Все же под рукой.

Победа над собственными страстями и слабостями. Цветы по этому поводу — прямо в руки, а не на гранитную плиту памятника.

Праздник?

Само собой.

Адрена-а-а-а-а-лин! Больше чем достаточно и кушай его большой ложкой.

Так вот. Создать торжественность момента, ты можешь только сам, и, сам же отпраздновать его с тем же Курдупелем.

Пришлось постараться.

* * *

Женщины?

Вино?

Любовь к родине и родным пепелищам?

Нет, ребята. Когда идет опасная игра. Когда ставки неизмеримо высоки. Ничего другое, кроме самой игры, меня не волнует и не интересует. Ни женщины, ни вино, ни любовь к родине и ея гимну.

ГЛАВА 27

Между Санкт-Петербургом и Москвой давно существовала великолепная оптововолоконная связь. Собеседники не только хорошо слышали друг друга, но и видели. Правда, собеседнику, находящемуся в Москве, пришлось подняться в специально оборудованный зал спецсвязи, а вот Алексеев беседовал, находясь в своем кабинете.

Инициатором этой беседы, явился премьер-министр. Надо было, понимаешь, реагировать на критику поступающую сверху.

- В чем причина вашего беспокойства, — после приветствий и ничего не значащих деталей протокола, поинтересовался он.

- Я слышал у вас двое сыновей? — вопросом на вопрос ответил Алексеев.

- Да, — тепло произнес суховатый, глава правительства.

- Вы, волнуетесь за их самочувствие, за самочувствие других членов вашей семьи, за ваших близких? — банкир пожевал губами. — Прошу простить мне, столь бесцеремонное вторжение в вашу личную жизнь.

- Да, — пока не понимая к чем ведет его собеседник, но и не пытаясь торопить и форсировать события, подтвердил премьер. — Конечно, волнуюсь.

- Я также, как и вы, волнуюсь за свою семью, за их жизни и здоровье. Поэтому с помощью хороших знакомых, мне пришлось обратиться к президенту, — они изучающее смотрели друг на друга, Алексеев спокойно добавил: — Если у вас по этому поводу возникли неприятности, заранее прошу простить меня. Просто обстоятельства сложились так, что я больше не мог ждать. Угроза жизни и благополучию близких и родных мне людей, стала слишком реальной.

У старого банкира, сын был несколько младше чем его собеседник. Однако, несмотря на заметное различие в возрасте, судя по теплым взглядам, между ними возникло странное взаимопонимание, которое иногда возникает в результате обоюдной симпатии, у ранее незнакомых людей. Поверхностный взгляд, как правило, рождает такие же симпатии.

- Вы мне, господин премьер-министр, симпатичны, поэтому я постараюсь быть кратким…

Его собеседник, поневоле начиная привыкать к суровой действительности подхалимажа и окружающей беспощадной лести, кивнул головой.

Банкир начал доставать из ящика стола какие-то папки, затем снова их туда вкладывать, переставлять предметы на своем столе, вертеть в руках ручку… Неуместная суета и ненужные комплименты, говорили о его волнении. Премьер спокойно ждал. Откашлявшись Алексеев все же начал говорить.

- У меня имеются определенного рода документы и иные материалы, связанные с неблаговидными делами ваших подначальных. Я их озвучивать не буду, связь хотя и надежная, но это связь. Прошу указать возможность получения вами пакета со всеми материалами по этому делу…

«А банкирчик-то, ябеда, — не меняя выражения лица, язвительно подумал руководитель правительства. — Это хорошо. Коль скоро боится, бумажками размахивает, видно, что до сих пор, у самого рыльце в пушке.»

«Эко, он меня глазенками своими гебистскими, насквозь пытается пронзить, — скрывая под маской добродушного смятения, злое раздражение в ответ подумал Алексеев. — Будь сегодня у него возможность, расстрелял бы бывшего «валютчика» не задумываясь. А перед смертью, еще и пытки пришлось бы выдержать».

* * *

После обмена мыслями, когда каждый, казался еще более любезным, чем перед началом разговора, собеседники оговорили возможность получения и передачи документов.

Алексеев на правах просителя продолжил.

- Просмотрев и изучив то, что вы сегодня от меня получите, — он повернулся в кресле и развернул стоящие на его столе фотографии так, чтобы собеседник их видел, после этого неторопливо продолжил: — Вы поймете, почему у меня возникла настоятельная необходимость связываться с руководителем государства и совершать все последующие действия направленные на то, чтобы постараться уберечь моих близких от грозящих им неприятностей…

Премьер-министр вежливо покивал головой и своим характерным, спокойным голосом заверил, что постарается сделать все от него зависящее и возможное, чтобы у собеседника, исчезли причины для беспокойства.

Разговор длился не долго. Для себя, оба отметили это, как желание собеседника постараться беречь не только свое, но и чужое время. После беседы, оба еще больше прониклись обоюдной симпатией друг к другу.

«Все вы, бывшие жулики, трусливые и жалкие фигляры. — Сердечно улыбаясь, безо всякого преувеличения, думал премьер-министр прощаясь с Алексеевым. — Мафиозный пирожок с гнилой начинкой, чья притягательная сила мгновенно испаряется, стоит его только взять в руки. А ведь, испортил мужичок себе штанишки, при первых же признаках опасности обделался.»

«Странная должность, премьер-министр, — вытирая потные от испуга руки, пытаясь заискивающе улыбаться, думалось Алексееву. — Она, совсем не является гарантией того, что все вокруг хорошо относятся к ее носителю. С такими глазами, как у него, хорошо в онкологии вместо рентгена работать, рак выявлять или на таможне — светить контрабанду…»

* * *

К вечеру, вернее, даже ближе к ночи, посыльный офицер фельдегерской связи, доставил на правительственную дачу премьера небольшой чемоданчик. Корреспонденцию вручил непосредственно в руки премьера, так было оговорено еще днем. Щелкнув каблуками, вышколенный офицер удалился.

Доставленные аудиозаписи были прослушаны вместе с начальником ФСБ. Чем дальше слушали, тем больше мрачнели и накалялись нездоровым, бурым гневом. Эти люди за свою жизнь много чему были свидетелями, но в который раз, слушали подобные откровения с брезгливым любопытством.

То, что в современных условиях пытаются украсть, было неудивительным и привычным. Крали все. Поражал размах. Это уже был, даже «не пир во время чумы». Сегодня это бедствие, больше напоминало жестокое торнадо, засасывающее в свою воронку абсолютно все, мало-мальски ценное, что еще осталось на поверхности.

И ведь что интересно, с теми, кто разговаривал и пьяненько гнусавил в магнитофоне, оба слушателя, исходя из служебных обязанностей, как минимум — раз в неделю, виделись и, из тех же соображений, жали им руку и ободряюще улыбались.

И что?

И ничего. Все остаются на своих местах, грея толстыми задницами мягкую кожу служебных кресел.

* * *

Было и еще одно неприятное открытие, из разряда сенсаций. Оказывается, о том, что связанно с планируемыми, предновогодними действиями президента, знали совершенно посторонние люди не входящие в узкий круг посвященных.

Оба слушателя без удовольствия прослушали явный намек на то, что кто-то, определенно знал о будущих действиях главы государства, о которых он сам, был в абсолютном неведении и даже не догадывался. То есть, аналитические службы противостоящей стороны, в шапку не спали и давали точный прогноз предстоящих политических событий. Возможно, утечка секретов произошла из недр ФСБ. Именно они, со своим мощным аппаратом и классными специалистами, работали над завершающими деталями многоходовой комбинации.

Те, кто сегодня ближе всего находился у пышного и ароматного государственного каравая, пользуясь полученными прогнозами и сведениями, пытался основательно подготовиться к предновогоднему событию и хапнуть в последний раз, но «без дураков» основательно и по-крупному.

Дела?

ГЛАВА 28

Чтобы вкратце понять, чем придется заниматься, мне — серой, боевой, солдатской скотине, была организована изысканная обзорная экскурсия по будущим местам боевой и трудовой бриллиантовой славы.

Отвезли на бельгийские берега. Оказалось, что там есть очень забавный городишко, со смешным названием Антверпен. Именно в нем и расположена Бриллиантовая Биржа. Ребятки, если у вас когда-нибудь возникнет желание ее посетить, милости просим. Спросите улицу Пелликанстраат, по-нашему, улица Пеликанов и как раз рядом с ней, найдете это вычурное и помпезное здание. При чем, там торгуют только обработанными камнями. Если приспичит поинтересоваться, по поводу алмазов или чего другого, это уже в Лондон, на Алмазную биржу.

Пока сопровождающий, в стиле районного лектора на общественных началах, скучно терся по поводу горя и несчастий, которые сопровождали историю драгоценных каменьев, я сумел потеряться и в индивидуальном порядке, побродить по этому легендарному зданию.

Небольшие, уютные комнаты со столами застеленными листами белоснежной бумаги, с окнами обращенными на север. Как я понял, такое расположение окон обусловлено тем, чтобы прямые лучи солнца не помешали придирчивому покупателю, осмотреть и скоренько приобрести товар.

Если кто имеет у себя дома картины Марка Шагала, тот меня поймет. Там на благодатных нивах антверпенщины, оживают витебские пейзажи из еврейской жизни начала 20 века. Те же жилеты, пейсы и лапсердаки. Весьма оживляют неповторимый колорит данной местности — хасиды. В них сосредоточена все, что связанно с духом небольших еврейских местечек. После этого, когда мне показали цифры, я совсем не удивился. Двадцать процентов индийцев и восемьдесят, то есть все остальные проценты — евреи. Да, именно они, заняты этим тяжелым и неблагодарным трудом, продажей ограненных алмазов.

- Молодой человек. Молодой человек…

Странно и здесь говорят по-русски. Пока я, открыв от удивления рот, крутил башкой, пытаясь разобраться, откуда раздается эта странная речь, и, кто этот загадочный «Молодой человек», вокруг ничего не изменилось.

Я более настойчиво, поискал глазами источник звука и неожиданно наткнулся на колючий, настороженный нос и над ним, скорбные глаза. Все это было обращено в мою сторону. Я ткнул себе пальцем в грудь, как бы спрашивая, русский крик — это ко мне?

Нос утвердительно склонился вниз.

Видно старый торговец, узрел во мне потенциального покупателя и, заранее, с несвойственной для пожилого человека поспешностью, раскрыл бумажные конвертики с бриллиантами. Так вот оно что, «Молодой человек» — это ко мне.

Все еще боясь подвоха, я сделал шаг навстречу своей всевидящей судьбе

Торговец безошибочно вызнал во мне русскоговорящего богача.

- Молодой человек! Я покамест, докричался до вас, так окончательно сорвал себе голосовые связки. Ну, так же нельзя себя вести, в приличном месте, — он с укором смотрел на меня, после выражение плавно изменилось на приветливо-деловое. — Сегодня у меня до вас грандиозное сообщение. Вы будете смеяться, но вам, так еще никогда в этой жизни не везло… Уверяю вас, что и в будущей жизни, дай бог вам здоровья, такого ожидать так же не стоит… Нате смотрите…

Деловито достав из конверта, ничего так себе камешек, приложил мне к среднему пальцу и, как бы залюбовавшись неземным великолепием и изяществом линий, в восхищении зацокал языком. Я присмотрелся, и впрямь красиво. Дело за малым.

- И скока? — сглотнув слюну и поперхнувшись, спросил я, превращаясь на глазах изумленной публики, в ценителя и знатока драгоценностей. — Денег, скока стоит?

- Для вас, такого красивого и умного, — он учтиво пожевал губами, поднял глаза к потолку, что-то там поделил, потом умножил и выдал результат. — В честь нашей будущей крепкой дружбы, всего, каких-то — тридцать тысяч евро.

Пришлось мне прикидываться крайне рассеянным и объяснять другу-торговцу, что деньги позабыл, позабросил в гостиничном номере.

- Идите быстрее, — встрепенувшись, он отчаянно замахал руками. — Я буду с нетерпением вас ждать. Вот на этом самом месте, вы меня и найдете…

И как-то понимающе улыбнулся.

Видно старый брильянтщик подумал, что перед ним стоит фраер с одесского Привоза, у которого за душой только воз и маленькая тележка гонору, а деньги он туда положить запамятовал.

Если бы «старьевщик» знал, сколько такого добра, на следующий день я потяну на себе, он бы очень удивился. Мне кажется, в дальнейшем от его понимающей и где-то даже, саркастической улыбки, ничего бы не осталось.

* * *

На первый раз, партия бриллиантов была сравнительно небольшой… Стакан… Ну, может еще рюмка. Хотя конкретно знать я этого не мог, так как сам не налива… не насыпал. Все было искусно вшито, прошито и помещено в специальном нательном поясе-лифчике, или, если угодно — бюстгальтере.

Прочитав краткую лекцию по правилам личной безопасности. Какие-то скучные типы с лисьими мордами, меня этой хитрой сбруей взнуздали и «сунули в рот удила»…

На всякий случай, если мне захочется в пути пару камней выковырить, предупредили, чтоб я этого не делал. Пояснение было вполне понятным. Чуть поодаль от меня, в качестве вооруженного сопровождения и охраны, будут находиться контролеры передвижения. Похлопав по плечу и пожелав творческих успехов, чуть ли не пинком под зад, выпроводили меня за дверь.

* * *

Злой, вспотевший и красный, от высказанного в мой адрес недоверия, отправился в путь-дорогу.

До конечной точки добрался без приключений. Сдал.

Ожидаемого спасибо не услышал.

Буркнули что-то нечленораздельное… В соседней комнате сунули в руки стопку денежных листов и… Бывай, служивый, здоров… И… Забудь адрес, куда наведывался.

Конечно, скептики, связанные с контрабандным промыслом, ухмыльнуться и спросят «как это ты, такой умный, до сих пор такой живой? Расскажи нам, как ты прошел через несколько границ и умудрился спокойно, преодолеть главный рубеж страны необъятной?»

Попытаюсь. Но не так для предполагаемых скептиков, как больше для себя, ну, чтобы, особо не расстраивая — успокоить.

Пацаны! Это не я такой удачливый и везучий. Это те, кто эти «окна» открывали и до моего прохода держали открытыми.

Таможня, так та очень даже демонстративно отворачивалась от меня, мол, иди по своему «зеленому коридору» на все четыре стороны. Однако, спины у некоторых инспекторов были напряжены сверхмеры. Чувствовалось, что дай им только волю, залезут они мне и в нос, и в рот, и в задницу. Все только для того, чтобы «им за Державу не было обидно» и живые деньги, которым должно лежать в их карманах, навсегда и попусту не уходили, по гулкому коридору отмерянной им власти.

И это скверно. Коли разыгрывается такая показушная демонстрация отсутствия всякого интереса к Курьеру, значит многие знали его и в лицо, и по походке, и даже — по документам.

* * *

Следующая поездка, намечается уже в Лондон.

Я не биолог и не специалист по собакам, но сейчас, перед вояжем в «аглицкое заморье», начало срабатывать какое-то необъяснимое чувство тревоги.

Ни с того, ни с сего, вдруг начал ловить себя на том, что начинаю тихонько скулить и повизгивать. При чем, ни каких видимых причин для беспокойства не было. Однако, в свое время, слишком часто это необъяснимое чувство, спасало мне жизнь. Поэтому отмахиваться от него я не мог. Адреналин, адреналином, но и заигрываться с источником повышенной опасности не следует.

Пришлось изо всех сил безопасить и страховаться, т. с. стелить солому даже там, где она и не очень была нужна.

И каждый раз, стелю солому и говорю, говорю и стелю солому, как заклинание, как молитву, как самую последнюю клятву. «Все. Хватит адреналина. Пора успокоиться и угомониться. Ведь убьют тебя, дурака…»

Это я внутри себя, сам с собой бурчу и беседую.

Деньги имеются, уже на несколько жизней вперед. Я их честно захватил в бою, в качестве компенсации за борьбу с преступностью и наркоманией.

Все, будя!

Но раны зализал. Выщипанные перья, что там еще осталось, почистил и опять в очередную авантюру. Только вот на этот раз, похоже что в самом деле достаточно.

Дыхание подводит. По ночам, икроножные мышцы ног сводит точечными судорогами — боль неимоверная. Сердцебиение и повышенная потливость, изъедают нижнее белье. Появился страх за свою драгоценную жизнь. А еще я в ответе за сына, которого родил и отдал своей маме.

Какого рожна, тебе еще надо?

Пора, мой друг, пора…

«Перед лицом своих товарищей, под сенью боевого знамени овеянного дымами побед, торжественно клянусь и… Ети его мать, торжественно обещаю. В такие и подобные смертоубийственные игры, больше не играть, а если и придется, то позор мне, а еще…»

Что это? Что за звуки я у вас спрашиваю?

Вот так всегда…

Только подступает желанный миг иступленной страсти, очистительный, ожидаемый и заранее подготавливаемый сюрприз-оргазм, как какая-то дрянь за окном, начинает не ритмично, не в лад и не в склад, выбивать ковры…

В таких условиях не до оргазма, не говоря уже про клятвы, молитвы и многое другое. Ладно, сакральное и таинственное перенесем на другое, более подходящее время.

ГЛАВА 29

Как Алексеев не пытался противостоять судьбе, как не пытался договориться с ней полюбовно, а деньги пришлось отдать.

Уже без помощи родни, он здраво рассудил, деньги-деньгами, а жить, все же хочется больше. Там, на верху (он по ошибке думал, что богатым жуликам, место после смерти, может быть только в раю) деньги уже не пригодятся. Именно поэтому, пока есть такая возможность, с их помощью требуется многое решить. Если повезет, то и по поводу Царствия небесного подсуетиться.

Одно дело, когда плохие мужики-начальники, разными намеками, друг дружке угрожают, да кулачком под столом стучат. И совсем другое — когда эти намеки, нарушая общественный порядок и нравственность, воплощаются в жизнь при помощи всевозможных специалистов.

Страна, как известно у нас всегда была военная, каждый день готовились бить агрессора на его территории, поэтому недостатка в диверсантах и подрывниках никогда не испытывали. Вели столько войн, стольким народам оказывали интернациональную помощь, что только диву даешься, какие чудеса совершали наши спецслужбы в тылу врага.

Где они сейчас? Как где? Все здесь, родимые.

Сидят без плаща и кинжала, недовольно потирают руки и гадко ругают правительство за то, что оно оставило их без любимого дела и полезного, хорошо оплачиваемого времяпрепровождения.

* * *

Алексеев еще раз вернулся к тому неприятному эпизоду, когда прекрасным, туманным утром, к нему прибыл растерянный Азовкин и рассказал, как на самом деле обстоят дела с теми, кто оказывает на них атмосферное давление.

Грубого шантажа не было — это банкир понял из сбивчивой речи своего начальника службы безопасности. Вымогательство носило сдержанный, силовой характер. Как раз им и занимались люди «с пламенным приветом».

Этим, без сдерживающих, аварийных колец в носу, только дай волю, они такого наворотят…

* * *

Короче говоря, встретились два специалиста на нейтральной территории.

От «хороших, но жадных» присутствовал — Азовкин, от «плохих, но справедливых» — Харатьян.

Сперва матом поугрожали один одному.

Потом поупражнялись, в умении выдергивать оружие. Каждый продемонстрировал, как он способен, ловко выхватывать пистоль из наплечной кобуры. До стрельбы, правда, тьфу-тьфу, дело не дошло.

После вспомнили одного общего знакомого, оба с уважением называли его Иваном Петровичем.

Тогда Харатьян вздохнул и сказал, что таких хороших людей, он имел ввиду Азовкина и убивать из-за чужих денег жалко. Азовкин, в свою очередь, посетовал и повздыхал по той же, правда, противоположной причине.

Наступила временная разрядка «местечковой» напряженности. Оба для порядка вздохнули и решили продолжить натянутое общение.

Харатьян, для закрепления доверия между сторонами рассказал юмористическую историю. Оба вместе посмеялись. Коротенько она сводилась к следующему:

«Кому-то, не будем озвучивать, кому конкретно, (Азовкин тогда еще пожал плечами, мол, само собой разумеется), понадобилось расчистить пространство, от не дающих нормально вздохнуть бандитов. Пришлось спровоцировать между ними вооруженный конфликт и «забить стрелку» на одном из пустырей, недалеко от военного полигона.

Когда обе банды, со своими машинами, «быками и буграми» подкатили на точку и стали активно «перетирать непонятки», всех кто там присутствовал накрыли реактивным залпом артиллерийского огня.

(В этом месте раздалось дружное ржание, т. к. оба принимали в той операции участие и воспоминания пока, были достаточно живы, чего не скажешь о бандитах.)

Ушлыми коммерсантами тогда много было сдано искореженного металлолома. По одним подсчетам 60-т, по другим около 120-ти человек, накрыло прицельным бомбометанием.

Ни продажные менты, ни другие прикормленные бандитами чиновники, предупредить их о готовящейся операции не смогли. В тот момент, на игровом поле появилась другая, малоприметная третья команда. Судя по всему, она обладала необходимым волевым началом и была способна провести эффективные действия и совершить нестандартные поступки…»

Азовкин невежливо и завистью переспросил: «Ты, что ли?»

Харатьян скромно пожал плечами.

* * *

Они еще раз вежливо посмеялись над веселым рассказом. А мораль повествования сводилось к одному знаменателю: это было сказание о том, как могущественный хозяин Северного порта, разом избавился от назойливого внимания криминала.

- Я ведь майор, тебе это рассказал для того, чтобы ты понял, меня прислали именно эти, третьи силы, — спокойно и даже дружески сказал Харатьян. — Деньги вам с боссом, отдать так или иначе, а все равно придется. Для устрашения твоего жадного и неумного начальника, никто из снайперской винтовки в него стрелять не будет, он нам нужен живой. Но вот в чем загвоздка, мои пиротехники уже давно бьют копытом, просят допустить их к настоящей работе… Я им обещал, поэтому думай…

- Я не уполномочен, — в очередной раз произнес условную фразу Азовкин. — Вести переговоры по сумме, которую сможет выделить корпорация.

Каждый раз, когда он произносил эту условную фразу, он ждал, что вот сейчас, распахнется дверь, ворвутся настоящие фанаты «Зенита» с шарфиками и…

Но никто бежать не торопился и улыбающегося блондина с белесыми ресницами, в полон не брал. Его отчаяние, заметил Харатьян. Поняв причину постоянных повторов «я, не уполномочен…» ухмыльнувшись, сообщил Азовкину интересную деталь связанную с его беспокойством.

Помещение, где в настоящее время они находились, ранее было обкомовской загородной баней. Люди сюда приезжали солидные. Цель — отдыхать и расслабляться по полной программе малообразованных партаппаратчиков. Поэтому, стараниями тех, кто наблюдал за ними издали, здесь все было тщательно экранировано и находилось вне зоны постоянного чекистского контроля. Бывшие властители жизни, еще больше, чем нынешние хозяева, не любили и главное, не терпели, чтобы их пьяные разговоры, становились доступными конкурирующим коммунистам, поэтому и старались исключить любые утечки…

«Зря только микрофон цепляли на волосатую грудь — с тоской подумал Азовкин. — Отрывать бесполезное устройство, будет очень больно».

* * *

Страдания Азовкина, были сущей ерундой, по сравнению со страданиями Константина Петровича.

Когда Азовкин доложил Алексееву в лицах, результаты встречи с Харатьяном. От себя добавив, что эти люди, для достижения поставленной цели, не остановятся ни перед чем и даже он, майор Азовкин, не сможет спасти жизнь и имущество от испепеляющего действия пластида. Вот тогда, для Алексеева и наступил ступор, именуемый в религиозной литературе, судным днем — «апокалипсисом».

Через трое, бессонных суток, полых тяжелых размышлений и тягостных разочарований в человеке. Когда все ждали от Алексеева принятия окончательного результата, он вызвал начальника службы безопасности и торжественно сообщил: «что ради сохранения жизней, ни в чем не повинных людей, он готов выдать беспринципным вымогателям, беспрецедентную сумму в один миллион рублей».

Азовкин рассказал это, в полученную от Харатьяна рацию.

Тот, скотина, только рассмеялся.

- Он не понял. У него просят не милостыню, — продолжал смеяться злой и неумолимый Харатьян. — Передай своему шефу, что речь идет, как минимум, о сумме в пятьсот тысяч раз больше.

Передал.

* * *

В результате торгов и обоюдных угроз, когда в качестве показательных выступлений, в Карнауховском парке взлетел на воздух, принадлежащий Сельхозбанку валютный обменник, в результате чего погибло девятнадцать человек. Только после этого, Алексеев согласился выдать, прошу заметить — под трехкратное обеспечение, пятьдесят миллионов долларов кредитных денег.

Что вы, о сумме, которую запрашивали вымогатели, даже речи быть не могло. За такие деньги, банкир готов был самолично подорвать и себя, и других. Что вы, кто ж такие бабки, под такие дурные басни выдаёт?

Все честь по чести, деньги сразу переводились в Бельгию, якобы на покупку оборудования для алмазодобывающей промышленности. Дальше шла закупка брюликов и прямой дорогой обратно.

ГЛАВА 30

Когда на электричке я добрался до жемчужины Финского залива, поселка Баженово, и едва выйдя на железнодорожную платформу, вдохнул воздух полной грудью… я не услышал запахов цветущего Залива. Это весьма озадачило, строили дамбу строили, самое время задыхаться от вони, а кроме запаха солярки и нагретого за день асфальта, ничего. Чудеса.

Зато, оглядевшись мне, показалось, что все славные правоохранительные силы местного закала, собрались в единый родительский комитет для моей торжественной встречи. До этого дня, законсервированные в сахарном сиропе дачного поселка, «защитники» горя не знали, будучи ленивой властью и беспринципными вершителями судеб. Сейчас пузатым хлопцам в штатском, показывать свою значимость и скучать времени не было. До рези в глазах, они глазели по сторонам, до конца не понимая, причину своего здесь нахождения.

«Значит, вместо одной вони, будет много другой, — с сожалением подумалось мне.»

Немного поразмыслив, буквально самую малость, понял, что уже с момента покупки билета на Финском вокзале, меня сопровождают разнообразные сексоты и шпики. Да и не одного меня.

Несколько метров по дорожке прошел, тут как тут, гладкий милиционер в форме. Руку поднял и не разжимая брезгливых, начальственных уст, громко скомандовал — «стой». Я остановился. А он, неугомонный, добродушно молвит человеческим голосом, так мол и так, куда, бродяга, путь держишь?

Начал ему плести о том, что у меня здесь загородный дом и меня ждут в гостиной с ужином и тещиным радушием. Однако он не дослушал и повел себя достаточно странно…

Мильтон вдруг скомандовал: «Руки в гору!»… Я испуганно, словно марионетка, вздернул грабки вверх…

Зажимая нос одной рукой, указательным пальцем другой, лейтенант издали, брезгливо и застенчиво, потыкал мне в область карманов. Наколол пальцы, по-бабьи взвизгнул и прекратил процедуру, именуемую в милицейских протоколах — личный досмотр.

Вытирая о сорванный лопух руку и стараясь рядом со мной глубоко воздух не вдыхать, служитель закона и начальника ОВД, понимающе посмеялся над тем, что я рассказал про ужин и тещу, по достоинству оценив мой грубый, английский юмор.

* * *

Причина милицейского заковыристого смеха, была вполне понятна. Стоит заглянуть на пару суток назад и восстановить хронологию событий, как все становиться ясным и понятным.

Мусчина! Задание ответственное?

Так точно!

Экипировка должна быть соответствующая?

А как же… Само собой!

В своей новой квартире, на антресолях громадного коридора, нашел достаточно поношенное пальто из модной когда-то бельевой, болоньевой ткани. Внешним осмотром остался доволен. Судя по всему, пол им не мыли и у входа в квартиру, вместо половой тряпки не укладывали. Умные люди здесь жили, понимали, что материалец химический, воду не впитывает и грязь со штиблет не снимает. Да и для насекомых не лакомый кусок, потому вещица и сохранилось.

Почему не выкинули на помойку? Я так понимаю, что это элемент нашей извечной бережливости. А вдруг пригодиться?

Бережливость, бережливостью, однако вид у вещицы такой жуткий, зажеванный и запыленный, что не только на себя одевать мерзко, смотреть и то противно. Что и требовалось доказать, т. к. мне того и надобно. Готовился большой «бродяга-маскарад», куда уж дальше.

Чем больше отвращения, тем меньше шансов, что кто-то сознательный и отважный, не опасаясь прихватить плодовитую семейку вшей, будет слишком внимательно заниматься дурнопахнущим субъектом.

На всякий случай, в карманы сыпанул вещественных доказательств: гайки, гвозди, пробки и битый кирпич. А под подкладку драного кармана, положил основательный документ: справку из санпропускника о том, что «Гр-н Плоский Руслан Л. помывку и санитарную обработку хлорсодержащими препаратами прошел».

Ни хухры-мухры, а типовой документ, дающий право переночевать в ночлежке и съесть там же, тарелку горячего супа.

Вооруженный по всем правилам оперативного прикрытия, как дисциплинированный человек, пошел выполнять порученное задание.

* * *

Документ был, вот только смелости не хватало им перед носом у власти помахать. Хватало, не хватало, а после встречи с милицией пришлось двигаться дальше.

Кроме пальтеца, наносящего своим «роскошным» видом, урон окружающей среде, на мне были одеты не лишенные элегантности, подпоясанные веревкой ватные штанцы. Судя по их лоску и блеску, этими пережитками социализма весь перрон и прилегающую территорию Финского вокзала — терли и прилежно мыли.

Кроме этого, на мне были подвязанные проволокой солдатские башмаки с теплыми онучами, много разных дырявых свитеров, рубашек и маек… Все это давало другим основание думать, что мне в таком обмундировании, по ночам на парковых лавках Петергофского дворца гораздо комфортнее и теплее спать. Ну, и, кроме внешнего содержания, внутреннее наполнение в виде соответствующего запаха.

Запах, не мудрствуя лукаво, был создан при помощи луковицы, головки чеснока и куска сала. Конечно, сало было баловством, но пришлось его принять в вышеперечисленную компанию, дабы не сжечь свои нежные внутренности. Как минимум, сутки, исходящие от меня зловония будут отпугивать все живое. Дело говорю — в качестве профилактического закусона, данный состав неоднократно был проверен мной и самой жизнью.

Представить меня такого красивого на сцене, с испанской гитарой, даже отмыв и отпарив в бане, было тяжело. Да и делать мне там было нечего. Играю я не для сцены, для себя стараюсь. Так как, по заветам «мхатовских стариков», люблю искусство в себе, а не себя в искусстве. Чистота эксперимента требует жертв. Поэтому — томлюсь, терзаюсь, волосы на себе рву… и терплю.

Глядя на «это», то есть на меня со стороны, без преувеличения можно было сказать перед вами: а) явно деградировавшая личность с утраченными нравственными ориентирами и установками; б) агрессивно настроенный, по отношению к гигиене собственного тела — типус.

Вот такие частности…

Поможет ли все это пробраться в логово заказчика? Смогу ли выполнить ответственное поручение?

* * *

Не доходя до нужного оврага, буквально какой-то сотни метров, начинался бетонный забор. Именно через эту преграду мне и следовало перескочить…

…Опять двадцать пять.

Двое в штатском, моего роста и телосложения. Но, судя по количеству разбросанных вокруг поста окурков, видно, что гораздо моложе меня. Раз здоровье позволяет столько курить, это означает только одно, ребятишки, гораздо сильнее и выносливее меня. А вот насчет мозгов, не знаю, не знаю… Сейчас проверим.

Так, что мы видим?

Оружие у этих стражей порядка не просто выставлено на показ, а снято с предохранителей. Глянул я на них, вроде трезвые. Как-то сразу стало поспокойнее. (Примета такая: увидишь пьяного, вооруженного мента — быть беде.)

Продолжаю обзор. Судя по туповато-сонному выражению лиц, думать они не любят. Это не их это профиль. В настоящий момент они при исполнении… И вообще — выполняют приказ.

Соответствую выбранному мной образу, поэтому, заранее, как бы не видя их, подобрал лежащий в трех метрах от «засады» толстый окурок. Возжег огня и глубоко затянувшись, сделал вид, что получаю неземное удовольствие…

Эти мордатики оказались более въедливые. Несколько раз, прочитали мою справку про то, что я вымыт хлоркой. Правда, понюхав воздух, также издали потыкали в места, где по идее портных, должны были быть карманы.

Их брезгливость была моим основным козырем, а для них нормой поведения. Ни взад, ни вперед — ну, вылитые аристократы!

* * *

Чуть позже я понял, эти ребята искали не камни, о них они ничего не знали. Они терлись о мое хилое тельце, в поисках оружия и взрывчатки. Однако облом и незадача… Не нашли.

Началась беседа, скучающих в засаде сотрудников с задержанным.

- Так говоришь, бомжатка, бутылки собираешь?

Я щелкнул импровизированными каблуками, выпятил вперед живот и хрипло рявкнул:

- Так точно!

От звука моего голоса, который мог быть услышан начальством, сотрудники поморщились. Однако, продолжали строго и скучно вести опрос, пытаясь сбить задержанного с пути, и с панталыку:

- А сюда, зачем пожаловал?

Ребята оттачивали оперативное искусство ведения первичных розыскных мероприятий. Они пытались подавить мою волю и подловить предполагаемого нарушителя на оговорках.

- За бутылками, — держался я прежней версии.

- Врешь, поди…

Им было скучно. Ни про баб, ни про пиво с водкой, я с ними поговорить не мог, а другие темы они обсуждать не умели. Но находчивые и веселые, они нашли чем себя повеселить.

- Погавкай.

Это походило на оскорбление человеческой гордости и, я конечно извиняюсь перед образованной читательской публики — попрание прав человека. В другом обличие, брызгая слюной и краснея от негодования, я бы так и сказал. Но для правильного бомжа, гавкать на оперов, не унижение, а одно удовольствие.

- Гав-гав, — четко и раздельно сказал я и понуро сгорбившись, начал вилять хвостом.

- Ну, ты, сученок. Не сачкуй, давай позаливистей, — оценили они мое старание. — Ты не в цирке…

- Гау-у-ау-у, гау-у-у-ау… — загрустил я во всю ширину легких.

Мне откликнулись местные дворняги. В этот момент, у одного из сотрудников зазумерила рация.

-Тише, дурак, — это грозно мне и подобострастно в рацию. — Так точно, товарищ первый, все в порядке… Бомжа проверяем… Нет… Так точно, есть дела поважнее… Прием…

Отговорившись, опер опять обратил свой пронизывающий взгляд на меня. Я уже подумал, ну все, копец. Не-а, вроде обошлось.

- А сейчас помяукай, — продолжал гнуть свою линию. — Давай, как мартовский кот с начищенными, сверкающими яйцами…

- А на вино дашь? — почти согласился я.

- В морду не получишь и то — счастье, — зло сказал коллега из другого ведомства. Потом, наморщив лобик, подумал и доставая из кармана брюк денежку, подобрел. — Ладно, держи, оборвыш.

Я с благодарностью принял мятую бумажку и начал слаженно выводить: «Мау, мау…»

Служивых можно понять. Им скучно. Бронежилет давит грудь и эмоции… Выхода дурной энергии нет. Необходимый простор, для совершения давно запланированного подвига, под забором начисто отсутствует. Кругозор из под козырька фуражки и так не шибко широк, а здесь еще ссужен неимоверно разросшейся крапивой.

- Потанцуй…

- Слушаюсь…

- Давай минет.

- Давай…

После этого, я ласково и вожделенно улыбнулся, с шумом выдохнув воздух.

Увидев мои наполовину сточенные, черные и страшные зубы, любителю минета, пришлось зажимая нос и морщась, словно от зубной боли, ощущать запах гнойного коктейля из мусорного контейнера…

- Нет, пожалуй не надо, — застегивая ширинку, попятился главный поста, отказываясь от намерения «минетить» вокруг себя территорию. Второй «постовой», сочувственно рассмеялся.

ГЛАВА 31

На этот раз, Шолошонко собрал узкий круг приближенных в охотничьих угодьях «Кобелишки». Не успели люди выйти из машин, поесть, выпить. Не успели они нормально подышать полезным, сосновым воздухом, как он уже с расспросами и вопросами.

В первую очередь добрался до трезвого Стырина.

- Генерал, опять ты все просрал? — говорил мягко, даже непринужденно, без учета того, что беседует с трезвым и здоровым мужиком. — Почему курьер задерживается? Мне звонили из Бельгии, сказали, что деньги поступили, нам подобрали лучший товар… Ты, давай, «мусорская» морда, не будь мудаком, начинай работать. Не думай, что тебе удастся меня обмануть.

Стырин отмахнулся от вопроса, как от назойливой мухи и пошел в домик, где к приезду постояльцев уже был накрыт стол. Все остальные, т. е. Шолошонко и Петька Петух потянулись за ним.

Генерал подойдя к столу, не торопясь рассортировал по ранжиру бутылки, затем закуску. Рюмку, как бесполезную вещь, убрал в сторону. По привычке налил себе пол-фужера коньяку и крякнув, выпил. Подзарядившись, начал парировать обидные речи в свой адрес.

- Ты, Сашка, за языком-то следи, — он явно обиделся на намек, что якобы он пытается дурить подельников. — Тебя, начальника сраного, мы все, не жалея сил и здоровья, создавали, старались. Думали, что ты будешь человеком, а ты гадости в мой адрес пиз…шь. Смотри, бля…га, мы можем и поправить эту ошибку. Начинаешь собачиться с друзьями, подозреваешь нас в чем-то… Последнее дело так к нам относиться.

Ему бы промолчать. Но выпитый еще с прошлого вечера коньяк, говорил вместо него и почему-то изъяснялся во множественном лице.

Шолошонко услышанным был несколько обескуражен. Он и раньше слышал разные грубости он Стырина, но на этот раз тот уж слишком осмелел.

Пришлось резко давать крен и сбавлять обороты.

- Ты на меня, Стырин, не обижаться должен, а понять, — он говорил тише и без оскорблений. — Мы с военными завязались? Завязались. А у них сам знаешь, с понятием об офицерской чести не все в ладу, армия-то по-прежнему, рабоче-крестьянская… Вон бывший их министр, с его помощью пол-Германии разворовали, на миллиарды нагребли, а стоило, всего лишь про его машину, щелкоперу-писаке заикнуться, так они его взорвали вместе с редакцией.

Они опять помолчали. Стырин воспользовался паузой. Выпил и нагнувшись над столом, подцепил здоровой кусок отварной, мочалистой говядины. Намазал его горчицей и стал уплетать со здоровой краюхой хрустящего хлеба.

Шолошонко обратился к Петуху, удобно устроившемуся у стола и кидающего в свою топку все, что рядом стоит и до чего он мог дотянуться:

- А ты чего молчишь, архангела из себя строишь, или только водку жрать мастак?

Тот вскочил и сразу по привычке стал оправдываться.

- Что ты. Это не я, это все Стырин тормозит, — он стал одергивать пиджак и тыкать в сторону генерала. — Он… Он главный саботажник. Надо призвать к ответу распоясавшихся мерзавцев, пусть они знают, что у демократии…

- Еще одно слово, — не давая закончить яркий призыв газетной передовицы, угрюмо пробурчал генерал. — Прям щас, дам в зубы…

Петух притих, затравленно оглядываясь.

Ладно, — примирительно сказал Шолошонко. — Успокойтесь… Меня очень волнуют настроения военных. Мы должны были передать им первую партию камней еще две недели назад. Если так дальше пойдет, они нас или сдадут гебистам, или сами ухлопают. В этом случае, история и наш чумазый народ не простят нам то, что мы, как эти выжившие из ума «гекачеписты», не смогли воспользоваться историческим моментом и взять власть в свои руки.

Стырин пьяно ухмыльнулся.

- Не любишь, ты Сашка свой народ, — он откровенно издевался над своим дружком и когда-то начальником. — Разве так можно на него говорить — «чумазый»?

- Наоборот, очень люблю,

От искренности, Шолошонко даже наморщил свой мощный, двухпальцевый лоб. Но лучше бы он этого не делал, т. к. его роскошная шевелюра, съехала набок и упала под стол. Впрочем, Шолошонко, «обнажив нерв эпохи» — сияющую плешь, не обратил на ее утрату никакого внимания. Он продолжал излагать свою позицию:

- «Чумазый», это только любя. Я его люблю именно таким… Если бы не оно, если бы не это вороватое и спившееся стадо, — он на секунду задумался, вспомнил, что хотел сказать и продолжил. — Если бы вместо него, к примеру, было что-то организованное и сплоченное. Меня бы давно, кстати, вместе с тобой Стырин, на вилы подняли. А так, сам видишь, живу и за его счет радуюсь, хотя и кнут из руки не выпускаю.

Вот, вот, — заржал Стырин. — Я же говорю, не любишь ты нас, народ русский.

Шолошонко казалось не слышал его замечание, а еще активнее продолжал развивать свою мысль, которая быстро закончилась.

- Кнут для вас обязательно нужен. Вас сволочей только выпусти из загона, только перестань хлестать и начни кормить, вы такого нагородите, — он осекся, посмотрел на притихшего от ужаса Петю Петуха, потом на генерала и спокойно произнес. — Стырин, кончай меня дурить. Я все твои хитрики, наизусть знаю. Курьер выехал из Антверпена сегодня. Организуй ему встречу по первому разряду, чтобы не один волос не упал с его головы.

Генерал смешался. Казалось, даже звезды на его кителе и те покраснели, то ли от стыда, то ли от выпитого коньяка. В настоящий момент, это было не столь важно. Генерал набычился и молча вышел. Вслед ему неслось шолошонковское эхо.

- Смотри, Стырюга-ворюга, путем уменьшения звезд на плечах, генерал-лейтенант легко превращается в обычного прапорщика…

По тому, с какой силой хлопнула дверь кабинета, Стырин услышал этот крик.

- А ты, Петя, Петушок, Золотой гребешок, не будь козлом, понаблюдай за нашим «мусорком», чтобы этот скудоумок, не переметнулся в противоположный лагерь, — и для того чтобы окончательно его дожать, добавил. — Смотри, Петрович, на зоне, воры, очень быстро меняют Петуха с большой буквы, на самого обычного «петушка» с продырявленной задницей. На радость всем уркам, загоняют таких как ты под нары и делают из них пассивных педерастов.

Тот замахал руками и стал признаваться в вечной преданности.

Шолошонко, устало махнул рукой.

- Ладно уж, знаю я вашего брата… Иди себе с богом. Там у тебя такой же стол накрыт, закуси чем богаты и вали отсюда. Начинай выполнять поручение, — и добавил, обращаясь к себе уже тише. — Устал я с вами. Не знаешь с какой стороны и кто, нанесет удар в спину…

ГЛАВА 32

Эмоции, человеческая брезгливость, стереотипное мышление…

Было явно видно, что эти молодые «вьюноши» являлись моими бывшими коллегами по служению, велико-безликой Отчизне. С боем прорываться сквозь их реденькую цепь я не мог. Также они не дадут перескочить в их присутствии через забор, на охраняемую территорию дач и коттеджей.

Убивать их расслабленных и благодушных? Также никак нельзя. Во-первых, какие-никакие, а молодые люди, за койко-место в питерской общаге выполняющие задание руководства, а во-вторых, наложив на них руки, сразу раскрываю свое прибытие.

- Ладно, пиз…уй отсюда… Подальше, — с облегчением заявил любитель минета, пытаясь сохранить свое лицо, и, строже. — Чтобы мы тебя х-х-х…, больше здесь не видели.

- Если чего еще надо сделать, — просто сказал я, рассматривая десятирублевку. — Так вы только скажите. Тем более, что кроме чесотки, вшей и туберкулеза, у меня ничего не было, а сейчас вот деньги появились…

- Иди, иди, — повторил главный, инстинктивно отшатываясь и вытирая руки о молодецкую грудь. — Забирай свои бутылки и мотай подальше.

«Не говори, что мне надо делать и я не скажу, куда тебе следует идти.» Невпопад подумалось мне, отчего вид стал еще более дурацкий. Служивые поняли мое смятение по-своему.

К матери иди… — указали они мне конкретное направление. — К ней… К матери, дуй-****…

* * *

Мучительно гремя собранной коллекцией пивных и водочных посудин, я, гордо подняв голову, с чувством повышенного собственного достоинства, удалился по указанному операми адресу. Чтобы не страшно было ходить по густым зарослям, я громко декламировал стишок великого поэта-гуманиста (забыл, правда какого).

Страшно девочке-сиротке

Мимо кладбища ходить.

Там небритые вампиры…

Любят кровь людскую пить.

Соберут большую кодлу.

Схватят. Ну, колготки рвать.

Расчихвостят, словно воблу

И со смаком будут жрать.

Как напьются — наедятся,

Начинают клык точить.

Захмелеют — веселятся.

Отчего им так не жить?

Все вопросы без ответов.

Снова: «Быть или не быть?»

Страшно девочке-сиротке

Мимо кладбища ходить.

Если детально разобрать и проанализировать результаты встречи в низах, высокие договаривающиеся стороны остались довольны. По поводу предложенного минета, это конечно вряд ли. Да что говорить, перегнули хлопцы палку. Но я был готов и стишок им прочитать и выдуть бутылку горькой, а потом исполнить на колючей проволоке веселый танец… Все это пожалуйста.

Все эти подвиги, могли быть совершены исходя из интересов дела, для нормального выполнения порученной работы, суть которой осталась прежней: доставить и передать ценный груз, тяжелым камнем сдавливающим грудь и висевшим веригами на моем изнеженном, солдатском теле.

Посудите сами: на специальном, опоясывавшем меня поясе, который не снимался уже несколько дней, во множестве нашитых на нем карманчиках, находились такие интересные, специальные бесцветные камушки. Называются эти минералы — нубийские алмазы. Там же, но в других карманчиках, уже находились бриллианты, оттуда же, из Намибии. Кстати, в три-четыре раза дороже наших, якутских. Насчет стоимости, это я к тому вспомнил, что отечественных камней, было бы в три-четыре раза больше.

Сам я пояс не набивал, но именно так хотелось думать. Прощупывая, один за одним, плотно сидящие на мне туески, чувствовал, что некоторые экземпляры не уступали размером хорошей горошине, а были и крупнее…

* * *

Я не специалист. Я курьер. Все тонкости мне знать не положено, как не положено знать и то, почему люди, владеющие всей полнотой власти, идут на такие сложные и необъяснимые поступки.

На мой взгляд, висящую на поясе коллекцию минералов и драгоценных камней, можно было доставить на броневиках, под треск и лязг танковых гусениц и траков. Конечно, после такой доставки, сотни совсем необязательных, посторонних людей, будут знать об этом досконально и требовать за знание, своей доли сокровищ…

Ясно… Кому-то очень не хотелось делиться? Да и черт с ними со всеми.

В своих размышления я исходил из нормальной доставки груза. Принял — довез — сдал… Чего не учел? Мыслей тех, кто поручил и разработал все это. Вот их-то и не устраивал такой расклад. Как видно, эти умники посчитали, что последовательность звеньев в алмазной цепи, должна быть разорвана, именно на мне. То есть, агент не должен дойти до адресата… и… точка — ru.

После чего, можно сослаться на то, что покойный, я не оговорился, именно покойный марш-агент или попросту курьер, недосмотрел и проворонил момент своего убийства.

Конечно тяжело… А кому в наше трудное время легко? Если тупые есть, пусть сделают пару шагов в сторону стенки… Впрочем, я отвлекся.

Разыскивая в пределах бетонной ограды пустые бутылки и другие полезные для каждого бомжа предметы, постоянно натыкался на хорошо тренированных, скучающих молодых людей. Судя по количеству скрытых постов, было понятно, что конкуренты знали не только о том, что прибудет опасный человек с непонятным грузом, но даже, ориентировочно, время его прибытия.

Человек приславший меня сюда, убеждал, что круг лиц посвященных в детали операции был узок и весьма далек от народа. Искренне ли он, козья морда, заблуждался?

* * *

Продрог я, тягаясь по мокрой траве и постоянно находясь на нервном взводе. По сторонам зыркаю, лишний раз на глаза пытаюсь не попадаться…

Интересно, какой приказ или если попытаться выражаться на режиссерском языке, какая сверхзадача стояла у этих вооруженных ребят? Возможно, курьера следовало задержать. Отобрать камни. Дать ему по голове, но не до смерти. Изъятые камни отвезти тому, кто стоял над всем этим. Тому, кто мог собрать такой коллектив…

После такой сдачи крапленой колоды, вся вина ложиться на курьера. Убить его, стоящего в стороне и виновато шмыгающего носом, конечно не со зла, а в качестве наказания и предупреждения другим дело просто святое…

Да, грустно все это «майн либер, герр оберст». Зачем же было так явно меня подставлять? Тем более, что в очередной раз, а именно второго дня, сразу после моего возвращения из-за границы, мы с вами так душевно посидели, выпили. Я, не спавший до этого трое суток, великолепно выспался и отдохнул на сеновале устроенном для меня, прямо в центре светелки у камина…

ГЛАВА 33

Однако свои нервы и недовольство придется задвинуть подальше. Хотя так даже интереснее. Опять уровень адреналина подпрыгнул выше бровей. (Кого, если не себя, я пытаюсь убедить в том, что мне это нравиться? Кого угодно, но шея-то под топором все равно будет моя.)

Кто-то ищет удовольствия, выпивая без меры алкогольных напитков, а мне это без надобности. Сегодня мне подавай, туманящие остатки мозга, нервные перегрузки, потрясения, впечатления и постоянное преодоление барьера опасности и риска для жизни… Я от этого, не поверите, просто стал зависим, до икоты, до заикания… Хотя по поводу выпивки, следует признаться, что также, мимо рта не пронесу и всегда поддержу подобную правильную инициативу.

Не прекращая сбор бутылок, подобрался к месту, где всеоглядного поста не было, зато, там было болотце, ленивые пиявки и чавкающая грязь.

Одначе, чай, не баре.

Забрался в грязищу. Подтянулся на колючей ограде, благо одетые свитера да майки не позволили мне наколоть брюшину, и, перемахнул преграду.

Спрыгнув с другой стороны, ободравши пальтишко и поранивши руку, еле сдержал рвущиеся наружу слова возмущения.

Присел. Оглянулся окрест. Крашенный забор, декоративные кустики, но самое мерзкое, как в каком-нибудь Центральном парке культуры и отдыха, под забором богато нагажено.

В это дерьмо, я конечно и угодил. Но ничего. Невезуха… Однако не смертельно…

Ногу о траву оттер и в стиле Чингачгука, приседая и чутко вслушиваясь в шум и гам дачного поселка, двинул дальше.

* * *

Нашел нужный дом. Два этажа. Задранная в небо труба камина. Судя по всему, электричество имеется. Раз так, значит, есть сигнализация, телефон, телеграф… Взять их сейчас же, мне представлялось возможным.

Обстановка на лирическую пастораль не похожа. С чего бы это?

Куча песка, за которой я лежал, холодила тело и мешала сосредоточиться? Вроде, детская песочница? Нет, это не то место откуда, удобно вести наблюдение. Лежа на детских грабельках, правильного решения не примешь

Еще раз перемахнул, но уже через внутренний забор.

Посидел на соседнем участке. Пока наблюдал за домом, посинел, продрог, начал покашливать.

В доме должна быть хоть какая-то жизнь, тихо… Слишком тихо. Занавески от внутреннего присутствия жизни не прыгают. Движения нет. Возможно, я многого хочу от ночного времени? Однако интересуюсь дальше.

Терпению и выносливости пришлось обучаться еще во времена прохождения снайперской подготовки. Это хорошо помогает стоять в очередях за перловкой и здесь помогло.

Дождался полной темноты.

Однако огнями роскошью и богатством, жилище не засверкало. А ведь судя по выданным характеристикам, должно было всенепременно.

На втором этаже, пару окон, все-таки призывно горело. Кто-то сидящий там, подавал мне сигнал, мол «милости прошу, ждем не дождемся».

Тускло подсвечивалась и территория по всему периметру дома. Свет горит, а ощущения больше похожие на кладбищенские, так все выглядит нежилым и бесприютным. Стану мистиком, буду искать в таких ситуациях свою правду и удовольствие.

Холод начал заползать под майки и свитера, но вполне терпимо. Размяться не помешает.

* * *

Пришло время для физических упражнений.

Достал из штанишек подпоясывающую веревку. Сложил на половину, получилась удобная праща. Камнем дорожки декорированы очень живописно. Поднял булыган, раскрутил пращу над головой, и запулил им в сторону дома…

С непривычки снаряд нужной траектории не дал. Рудиментом ледникового периода, чуть себе зубы не выбил. Но терпение и труд, как известно все перетрут. В моем случае, они также принесли свои плоды. С пятой попытки, получилось запустить каменюку в сторону дома… И только с восьмой, я попал в здоровое, зеркальное стекло веранды…

Стекло в тишине сыпалось, как-то уж совсем громко и задиристо. Звон… Шум… Все имеющиеся за заборами собаки перепугались и от страха устроили вселенский ор…

Настоящие хозяева, в таких случаях, не обращая внимания на явную опасность, получить камнем в лоб, выскакивают из дома и долго, грязно ругаясь, грозят кулаком подлому и завистливому миру.

Забыв про озноб и холод, со смешанным чувством, восстановления социальной справедливости, ждал подобной реакции. Ноль внимания. Стало обидно за людей, за их такого наплевательского отношения к своему имуществу.

Перед тем как хулиганить и бить дорогостоящие окна, я поиграл в ниндзю. Поползал по участку, посмотрел, что да как. В общем, обучался ориентироваться на местности там же.

Быстро забежал вдоль забора к обратной стороне дома.

Окна продолжали гореть, но даже со стороны черного хода с проклятьями и пожеланиями никто не выскочил. Видно члены комитета по организации торжественной встречи курьера, подумали, что вместо прибытия «дорогого» гостя, их стали обстреливать из очень тяжелой и разрушительной артиллерии.

Сейчас ребята залегли и готовятся к отражению вероломного нападения?

Хотелось бы думать.

* * *

Нет, ребята, я к вам не пойду. Пойду-ка я лучше в другую сторону.

Через забор перепрыгну и привет. Ноги от дерьма о траву вытру и прямиком к железной дороге. Домой поеду, там ремонта непочатый край. Пришла пора испытать крепость эпохи на излом художественных ценностей. Пора покупать гвозди.

Буду крепить на стены новые обои, выявлять в себе творческое начало. Заодно и за найденным музейным барахлишком, следует присмотреть. Сейчас, именно в настоящий момент (я потираю от удовольствия руки) большие тыщи стоит, а пройдет еще время, каких-то пару десятков лет, вообще можно будет озолотиться.

С такими приятными во всех отношениях мыслями заправского барыги, перемахнул я через стену и уже в последней фазе полета, что-то ослепило меня, обезножило и обездвижело. Когда приземлился на ноги, в спину уперлись два неприятных ствола, за шиворот вполз еще один.

- Допрыгался, акробат. С прибытием, — услышал я спокойный голос. — Мы здесь уже стали волноваться, не заснул ли ты там часом? А ты, чужое имущество гробишь, осколками свой путь устилаешь, не хорошо это, не по-человечески.

Щелчок наручников, как выстрел, коротко и ясно дал понять, что с гвоздями для обоев придется повременить. Небольшая заминка. Из-за узости лба и невысокого качества единственной извилины, такой желанный и близкий карамболь не прошел, не получился. Печальное время воспитывало нас, но всего, к моему глубокому сожалению не предусмотрело.

Не хныча и не моля о пощаде, только понуро втянув голову в плечи, пошел туда, куда меня поволокла судьба в лице конвоя.

Бог начинается там, где заканчиваются слова и мысли. Здесь было и то, и другое… Только божественного, так и не появилось.

ГЛАВА 34

В дверь никто не звонил, собаки не брехали, все было спокойно и тихо. Собственно так, как и должно быть в три часа ночи. Но к удивлению хозяина дома — Константина Леонидовича Утехина, когда он, после выпитого на ночь, доброго бокала вина, собрался было сходить до ветру и избавиться от жидкости давившей на мочевой пузырь, что-то в окружающей обстановке кардинально изменилось.

Поднявшись с кроватки, хозяин дома к своему большому удивлению обнаружил, что в спальне, кроме его самого и молодой, храпящей жены, еще находилось четверо рослых и, судя по висящим на них автоматам вооруженных людей.

Невесть откуда возникшие фантомы вели себя спокойно и особо не хулиганили. Константин Леонидович решил не обращать на них внимания, тем более, что… Да, смутно, как-то все… Бокалов с вином, и, не только с ним, вчера было… Кто ж это вспомнит? Много их было, много… Не под ноги же себе журчать? Надо идти. Он и пошел.

Прошлепав выданными тещей тапочками, рядом с оторопевшими призраками, он удивился тому, что от фантомов шел запах табачища и ночной свежести… И только смывая руки и ополаскивая холодной водой лицо, до него дошел весь смысл происходящего.

Чтобы разогнать сомнения от явившихся теней, он теряя тапочки и наступая на штанины пижамы быстро вернулся в спальню.

Там, к его ужасу, по-прежнему находились непрошеные гости. Пришлось зажечь свет и повнимательнее присмотреться к ним.

* * *

О принадлежности гостей к бандитам, хозяину дома можно было догадаться с трех раз, но это исходя из его состояния, вообще-то другим, это было понятно сразу. Были они в масках, камуфляже и с оружием. Наличие масок, позволяло им вести себя грубо и бесцеремонно.

Старший бандит, в чистых, военного образца ботинках, вкратце, довольно внятно рассказал о цели их посещения. Пока он пересказывал не им придуманный текст, остальные бандиты, судя по их вопросительным позам, узнавали из первых рук зачем, собственно говоря, они здесь собрались.

Пока главарь говорил, Утехин все с возрастающим беспокойством не мог отвести глаз от его руки, испещренной шрамами и морщинами. Рука, на которой можно было прочитать «ВДВ-ДМБ- 82», лежала на белокурой головке его шестилетней дочери.

Девочка, как и ее мать, еще окончательно не проснулись. Обе его любимые женщины, смотрели на все их окружающее с удивлением и всевозрастающим ужасом не понимая, что происходит.

Когда старший бандит закончил свою убедительную речь, Константин Леонидович, чтобы его правильно поняли, кивая головой, сбивчиво и торопливо, почти мгновенно рассказал все, что знал по сути заданных вопросов. Глядя на огромную руку, лежащую на головке его дочери, он бы рассказал и то, о чем не знал, но его никто не спрашивал.

- Спасибо за откровенность и благоразумие, — с облегчением сказал бандит. — Не придется на твоих глазах убивать родных и близких… Когда, говоришь, он должен появиться?

- Завтра к вечеру.

- Ну, тогда мы здесь у тебя погостим. Ты же не против?

Бандиты, стоящие в расслабленных позах заржали.

- Чтобы тебе в голову не пришла мысль, из-за чужих денег совершить какую-нибудь героическую глупость, жену с дочерью придется изолировать в спальне, а ты будешь вместе с нами готовится к приему гостей… — он задумался. — Кстати, сколько их будет.

- В прошлый раз прибыло трое, — боясь показаться непочтительным, Утехин постарался ответить, как можно быстрее. — Количество курьеров каждый раз меняется.

- Да, да мне говорили.

Он поднял к губам рацию и предупредил все посты, что «предположительно, преступник может появиться завтра к вечеру, но расслабляться не следует, так как возможны неожиданности и разные нештатные ситуации…»

Услышав про «преступника», хозяину дома стало как-то легче. Если это милиция, а в том, что это они, или очень приближенные к ним структуры, уже можно было не сомневаться… Оставалась надежда, что на захваченных территориях, милицейские парни особо лютовать с мирным населением не будут. Хотя, по правде говоря, все равно страшно…

* * *

Неприятная история с надрывом голосовых связок и жутких, ночных страхов, разом поблекла. Возникли едва намечаемого очертания поэтического смысла повествования.

Где, где?

В…

Ниже смотри. Там оно.

За холодным ночным окном, стояла прекрасная, ранняя осень. Только видеть ее из окна спальни было нельзя, по причине полной темноты… Ее можно было ощутить, по дымку горящих болот, по хрусткой тишине поселка, по моросящей сырости… Бессознательный подбор образов, красок и метафор, ничего не отражающих, никуда не зовущих.

Ночь следовало чувствовать, тем более возможно она последняя в этой жизни. С другой стороны, изучая стихи автора гимна Михалкова, про дядю Степу-милиционера, советских граждан с раннего детства, приучали не бояться милиции. Но, стишки это одно, а ночная реальность, стоящая в двух шагах с короткоствольными автоматами, это другое. Что эти головорезы могут себе позволить в следующую минуту и, главное, какой у них приказ, было неизвестно.

Теплая, осеняя ночь продолжала свое движение к очередному рассвету, но до него еще было, ой, как далеко. Продержаться бы, выстоять, не сломаться. А утром, глядишь, и помощь подоспеет, и все будет хорошо, и прекрасно…

ГЛАВА 36

Завели меня понурого и злого в дом. Да, да, именно в то помещение, где пять минут назад, хулиганы разбили большое, витринное стекло

Зашли. Я поднял голову, огляделся. Ничего необычного. Пришлось больше внимания уделить личной безопасности. Под ногами хрустели осколки, того и гляди поскользнешься, порежешься.

- Капитан, оцепление можете снимать, — сказал в рацию их главный. — Мы его взяли.

- Обыскать его на наличие оружие? — буднично спросил один из подручных.

- Зачем ему оружие, он сам, как оружие, видел, как окна бьет? — то ли пояснил, то ли попытался напугать, тот, к кому был адресован вопрос. После, подумав, благосклонно обронил: — Ладно, освободи его от наручников, все-таки казенная вещь. Пропадет еще, ходи потом, пиши объяснительные…

Глядя на то, как я щурясь и зевая, начал растирать затекшие от наручников руки, а после озираться по сторонам, их начальник успокаивающе и предупредительно отсоветовал: «Даже не думай, — он показал на наплечную кобуру. — Мы о твоем прибытии «мучачос» и о тебе лично, наслышаны и проинструктированы по высшему разряду. Знаем о тебе даже то, о чем ты сам не догадываешься. Поэтому, поверь мне, подготовились со всей ответственностью».

- Поди, блефуешь? — пытаясь казаться беззаботным, спросил я и зачем-то добавил. — Слышь, начальник! Я не тот, за кого ты меня принимаешь.

Он рассмеялся. После резко оборвав смех, грозно закричал:

- Сымай, порты, — и рванув кобуру, грозно помахал у меня перед носом пистолетом.

Пришлось испугаться и отшатнуться. Этим своим действием, я вызвал дружный смех, окружавших меня бойцов без знаков различия. Все расслабились. Вооруженные и бесстрашные, они были самодостаточны в своем превосходстве надо мной, тем более, что у меня и оружия-то не было.

Конечно, пистолетик многозарядный, с повышенной убойной силой, в подходящий момент можно было из рук выбить и начать им манипулировать в разные стороны, но вокруг стояло еще четверо молодых и амбициозных парней. Судя по их лицам, они готовы были по первому же требованию главаря, порвать меня на куски и съесть живьем.

Правильно говорили умные люди, хочешь чтобы твои подчиненные ради тебя землю грызли, заинтересуй их как следует и результат не заставит себе ждать. А у этих ухмыляющихся хозяев земли, за такую хлопотливую работенку, судя по-всему и паек наваристый, высококалорийный, и перспективы с жильем ясные да прозрачные. Знай себе, служи, забыв на мою голову, про уважение и любовь к захваченному в плен.

Начальник добавил в голос металла и еще раз, но гораздо громче потребовал:

- Сымай, говорю порты.

Пришлось, в который раз, делать испуганное лицо и дрожащим голосом, вновь вызывая смех, тоненько спрашивать: «Зачем?»

- Не бойся, — перекрывая жеребячий рогот, оскалился он. — Нам твоя задница, без интересу. Мне нужен поясок, что на тебе висит. Согласись, лучше его снять с живого, чем с мертвого…

- Пояс мужской верности? — все так же тоненько переспросил я и попятился назад, прикрывая руками низ живота.

- Ну, вроде того, — он не понял, о какой это верности я толкую. Видно оттого и голос у него звучал не так уверенно. Кивком указал на меня. Его нукеры поняли все правильно.

- Начинайте, — он казался решительным, но вспомнив что-то важное тревожно напомнил. — Будете снимать, не забывайте о том, что там замок из пластида.

Головорезам дважды повторять приказ не пришлось. Они бесцеремонно сняли с меня штанишки, но пояс срезали бережно. Делали это очень осторожно и даже нежно.

* * *

Я был ошарашен и взбешен. От злости, не то чтобы потерял возможность к сопротивлению, но даже все правильные, матерные слова забыл. Как же так? Получается, что меня, в любой момент могли взорвать. Вот это сюрприз. Выходит, что если бы я попытался снять поясок, то мог порционно и готовым полуфабрикатом, взлететь вверх? Так с открытым ртом и стоял, уж очень меня обидело чье-то недоверие.

- Е-па мать! Это, что ж такое получается, добрые люди? — возопил я, давя из себя крупную слезу. — Получается, что эти пузатые дядьки, не доверяли мне и рисковали драгоценной жизнью «марш-агента», ради призрачных благ? Е-па мать?

- Точно, — участливо пожалел меня агрессор и добавил для моего спокойствия: — Мужик сделал свое дело, мужика можно уходить.

После этих правильных слов, оппонент потерял ко мне всяческий интерес. У него в руках было много драгоценностей, поэтому, при чем здесь я?

- Что с ним делать? — спросил плечистый юноша, указывая на меня пальцем. — А то он здесь стоял… Все наши планы выведал.

- Вместе с гостеприимными хозяевами, пусть в песочнице побудут, — незадумываясь ответил их старший. — Там хорошо, там леший бродит… Вместе бродить, им будет веселее…

Сказано это было буднично и спокойно. Но, потому, как коротко хохотнул вопрошавший, сомнений не оставалось. Там песочком и присыплют.

- Вы, давайте, побыстрее здесь приберитесь, — он говорил, продолжая рассматривать то, что сняли с меня. — А я с остальными, повезем эту поясную кладь на экспертизу.

Начальник уже более внимательно посмотрел на своих служивых. Видно, что-то ему не понравилось в их скучающих взглядах и ставшими постными и безучастными лицах. На всякий случай, ему пришлось для верности добавлять, указывая на срезанную с меня вьючную поклажу: «Это наркотики… Последняя разработка… Перевозится в стеклянных капсулах.»

Под мой горький, обреченный смех, большая группа оперов или кто там они есть на самом деле, торопясь и толкаясь, покинули гостеприимный дом и мое общество.

ГЛАВА 36

Поискал глазами того, с кем было предложено побыть в песочнице. Поискал, поискал, да и нашел.

Хозяин великолепного, загородного дома был выделен и узнан, по таким бросающимся в глаза признакам, как наличие линялой майки, одетой, почему-то на голое тело, домашним тапочкам без шнурков и отсутствие в руках оружия.

Еще в глаза бросались и другие признаки. Впалая грудь, дряблая кожа, широкий таз и узкие плечи. Ясно, банкир или чиновник. Но судя по всему — не боец. С таким, активного сопротивления грубой и беспощадной вооруженной силе не окажешь…

Захватив из дома покрывала (забота врагов о том, чтобы мы не простудились перед смертью на студеном ветру, меня умилила и несколько сбила с толку) нас вывели на свежий воздух и сквозь «тьму веков» повели в «детский городок».

Песочницу я не только узнал, я ее, еще и ощутил своим телом. Непосредственно в ней, можно было увидеть следы моего нефотогеничного тела. Глядя на них, подумалось с осуждением: какой же я все-таки неуклюжий и неловкий.

Трое охранников, как что-то привычное и вполне обыденное, расстелили вокруг песочницы принесенные покрывала.

Выдали нам с мужичком по лопате, найденные у него же в гараже. Мол, давайте, ребята, начинайте свое пыльное дело.

Сперва, нам было сказано песок из песочницы перебросать на покрывала. Затем выкопать траншею, примерно два, два с половиной метра глубиной и два с половиной в длину… И уже потом посмотрим, что «старшой» прикажет с вами сделать…

Глубина ямы говорила сама за себя, чтобы ни собаки, ни приборы тел обнаружить не могли.

* * *

Копать мы начали весело и с огоньком. Молодой человек (каждый, кто был младше меня по возрасту, уже являлся молодым), бросал песок и все приговаривал, обращаясь ко мне: «Они же нас не убьют? Вы же им все отдали? Ведь, правда? Они же нас не убьют..?»

«Конечно, нет, — зло отвечал я ему, продолжая ритмично махать лопатой и беседовать с ним на отвлеченные темы. — Они, в выкопанной яме… Эх-хе… Мечтают сложить, свои окурки… Эх-хе, армейская шутка… Только не понятно, эх-хе… чем они будут их прикрывать? "

Злой я и бесчувственный. Охранники, они же — конвойно-расстрельная команда, даже не прикрикивали на нас. И правильно. Зачем беспокоить и нервировать покойников?

«Они же нас не убьют? Ведь правда? Вы же им все отдали? Они же нас не будут убивать? — продолжал тоскливо курлыкать, прощальную лебединую песню мой разнорабочий-напарник. — Вы же им все отдали? Нас ведь не за что убивать..?»

А песочек-то, давно не поливали водой. Пересох неимоверно. Бросать его штыковой лопатой тяжело. Вроде бросишь, а только облако пыли остается, да и осыпается она с лопаты. Но помогать бандитам, предлагая выдать другую лопату, совковую, например, я не собираюсь. Что и говорить, если бы удалось оттянуть смертный час, то я готов и ломом копать эту сыпучую массу. Все дальше от рокового выстрела в затылок… В то, что он грянет в тишине, я ни сколечко не сомневался.

Да, а песок, тем не менее, сух и сыпуч.

Один раз, чуть повыше подбросил песчаную смесь.

Посмотрел.

Красиво получилось.

Второй раз, еще выше.

Серое облако в ночном воздухе держалось долго.

И так плохо видно, тускло и сизо, а здесь еще и пыль.

Но мою тягу к высокому и воздушному пресек окрик.

- Эй, ты, — я сразу понял, что так бесцеремонно обращаться к незнакомому человеку, могли только в мой адрес. — Кончай балдеть. И так пыли много. После тебя, нам её что-ли собирать?

- Ой, бомж, — другой голос и на этот раз наверняка ко мне. — Давай, потише швыряй.

«Ага! Щас! — подумалось мне, но усилия пришлось убавить. — Зачем этих сволочей злить?»

- Ты поосторожней с этим бомжем, забыл, что о нем старшой рассказывал? — раздался тревожный голос, который опять обратился ко мне, вернее в мою согнутую спину. — Слышь, чумазый, какое у тебя звание?

- Подполковник, — зло рыкнул я разгибаясь. — Может, хлопцы, отпустите? В самом деле…»

- Вы, товарищ подполковник, лучше нас знаете, что это невозможно, — он даже носом шмыгнул. — Прям, такой непонятливый, как мой сынишка. Говорю ему, не ковыряйся, а он пальцы из носу не достает. Что он там все время ищет и в рот себе сует, не знаю? Даже интересно.

Я пытался в его словах уловить нотки сочувствия.

Уловил.

И что после этого?

Ни-че-го…

* * *

Выпускать группу свидетелей? Возможно, даже коллегу по службе из соседнего ведомства? Эти предположения исходили из области сказок про неконтролируемые эмоции. А, как известно, эмоциям на службе — места нет. Есть приказ, который необходимо выполнить. Иногда ценой собственной, бездарной жизни. Как ее не жалко, но — плюнь, разотри, но все, что приказано — исполни.

- Они же нас не убьют? А, товарищ подполковник? Они же нас не убьют, ведь правда? — опять заныл беспринципный подручный олигархов. Тот, кто хотел иметь: все, сразу, много и при минимуме затрат. Но про то, что готов отдать полцарства, в обмен на жизнь, даже не заикается.

Странные люди эти начальники, подумал я о нем. Каждый день читают в газетах и смотрят по телевизору: то там взорвали губернатора, то здесь пристрелили чиновника администрации, а то, бывало, что и банкирчика, вкладчики банка на вилы поднимут… Знают ведь, что «служить» Отечеству опасное и неблагодарное занятие. А все равно — прут… И не просто прут, а давятся, толкаются, затаптывают слабых и менее наглых. Напирают сплошным потоком. Со стороны создается такое ощущение, что их невозможно остановить или просто согнать с должности. А все потому, что возможность, на их взгляд, «безнаказанно» хапнуть, оказывается сильнее инстинкта самосохранения.

Все они знают. Все.

Сейчас, стоит, слизняк, стоит и нестерпимо ноет. Заунывный, раздражающий фактор бытия. Не дает скотина сосредоточиться. Еще раз вякнет, придется пиз…нуть… Пардон. Огреть его лопатой по горбу.

ГЛАВА 37

Бросая земельку, пытался думать о чем-то приятном и радостном, при помощи этого вводил себя в позитивное мышление.

* * *

Когда мы в последний раз отдыхали в загородном доме у Курдупеля, зашел к нему сосед по даче и до того момента, пока от выпитого не сковырнулся навзничь, успел душевно рассказать, то ли притчу, то ли историю из собственного богатого прошлого — добрым молодцам (т. е. мне) намек.

Но рассказывать сосед стал не сразу, повода не было, чего зря языком молоть? Понесло его по извилинам и колдобинам памяти, после того, как мы не ответили на его вопрос, чего, такого празднуем? С каких таких чертей, выпиваем, закусываем?

Говорил тогда сосед Федорчук долго, нудно и заунывно. Сейчас, размахивая лопатой и возвращаясь в великолепие того вечера, только и остается мечтать о таком неспешном повествовании, хоть какое-то изменение сегодняшней действительности.

Со слов приснопамятного Федорчука, его рассказец, со дня на день, обещали внести на скрижали Священного писания внешней разведки «Протоколы кремлевских близнецов». Впрочем, к чему излишние рефлексии, махая лопатой, приятно еще раз вернуться к услышанному. Сами посудите, вот оно, само повествование.

«Было время когда шифровкам доверяли мало, поэтому наиболее ценные сведения пересылали из зарубежных резидентур специальными курьерами, — издали начал акын СВР свою песнь.

Вызвали как-то оперативного сотрудника забугорной резидентуры, дали ему незапечатанный конверт и говорят: «Давай, — говорят — «ехай» и передай сей, особой важности документ, как быть должно, прямо в руки, но сам, дурья башка, читать невздумай…

Он после услышанного заартачился, мол, не мой профиль, я не курьер, я — оперативник, и вообще, работы по ноздри, дышать и то некогда. Ему и говорят, кончай саботаж разводить, это приказ, а приказы, как ты, есть — боевая единица, обязан исполнять беспрекословно, иначе расстрел.

Делать нечего, взял он конверт, одел специальную сбрую курьера и отправился выполнять поручение.

Приехал он по расписанию. Встретили его в Центре хорошо. Что говорить? Приветливо встретили. Накормили, напоили. Почистил он после еды зубы, пожевал корень хрена, чтобы чесноком сильно не воняло. Потом руку к козырьку приложил и передал конверт по принадлежности.

Адресат прочитал, удивленно посмотрел на него… и как треснет ему в зубы… Наш парень от неожиданности — навзничь.

Тот, который читал цидулку, из-за стола выполз, плечи расправил и давай его болезного, ногами месить. Как в этих органах полагается, отбил ему часть внутренних органов, вложил конверт с посланием в руки. Поднатужился и с помощью порученца, выбросил из кабинета, как надоедливую жабу.

Избитый сотрудник побежал жаловаться к начальнику, а тот и говорит: — Раз ты мне казенные ковры своей пролетарской кровью измазал, выкладывай все начистоту.

Рассказал курьер, про то, как его послали передать пакет, он передал, после чего и был избит.

- Давай — говорит высший начальник. — Давай, теперь я прочитаю, хуже не будет…

Прочитал вышестоящий. Задрожал нервной дрожью. Гневно закусил губу и сам бросился лупцевать парнишку. Бил основательно. Окончательно отбил ему оставшиеся до этого целыми органы. После вложил конверт с посланием в руки и собственноручно выбросил прочь из кабинета.

Совсем загорюнился избитый. Ползет по ковровой дорожке, оставляя за собой глубокий, кровавый след.

Нежданно-негаданно, ему навстречу Берия…

- Ты, пачэму, тут, такой-сякой, портишь народное имущество, — и сквозь пенсне подозрительно смотрит. — Отвэчай, мать-перемать…

Опять начал бывший здоровый сотрудник рассказывать…

- Давай — говорит Берия, его перебивая. — Давай, теперь я прочитаю, хуже не будет…

Прочитал, изменился в лице, отдал бумагу назад. После того, как руку освободил, достал пистолет и несмотря на то, что дело происходит в коридоре учреждения, где следовает соблюдать чистоту, застрелил письмоносца до смерти…»

Тут Курдупель не выдержал и перебивая своего дружка Аркадьича, говорит: «Так, стоп! Хорош, врать! Быть такого не может, чтобы прямиком в коридоре.»

Аркадьич сощурился, пальцами этак в воздухе покрутил… Ноздрями воздух понюхал. Подправил оптический фокус, им нащупал стакан и жахнул еще самогонного нектара. Неторопясь закусил, сальным продуктом, его надо сказать, стояло на столе богато и говорит: «Погоди, полковник, это еще не конец истории.»

И рассказывает дальше.

«После убийства попал наш бедолага пред врата рая.

Как издавна повелось, на распределительном пункте встречает его Святой Петр и интересуется, мол, по какому, такому делу, вас товарищ, к нам сюда, прибило-занесло?

Снова расповел бывший заграничный опер, свою заунывную песню о неудавшейся судьбине, короче, исполнил, гусляр чужой воли, попурри на тему «Бродяга к Байкалу подходит…»

- Давай — говорит Святой Петр. — Давай, теперь я прочитаю, хуже не будет.

Прочитал. Отдал бумагу. И как даст дубиной ему в лоб. Тот прямо в ад и свалился.

Что и говорить, с сатаной-шайтаном, та же история, только тот, гад гладкоутюженный, поухмылялся, поскалился, да и говорит: «Забирай, дурья твоя башка, свои бумаги и мотай отседа. У меня, говорит, даже на сковородке для малопочетных грешников и то места для тебя, такого противного нет. Мотай, к морскому царю Нептуну, пусть он попытается отмыть тебя, черного кобеля добела…

Экс-курьер и не помнит, как оказался в воде, посредине моря-окияна… Плывет мужик, грабками по воде шлепает и думает, «за что мне эта злая и неудавшаяся стезя..?»

* * *

Мы сидим раскрыв рот, ждем чем история закончиться, а Федорчук, на последних словах, от ранее выпитого местечкового бренди, берет и натурально засыпает, да еще и храпит, совсем уж безобразно.

Злой Курдупель, аж подпрыгнул от неожиданного поворота линии. Достаточно бесцеремонно, подзатыльниками и щипками, растолкал дружка и нетерпеливо задает свой финальный вопрос:

- Ты, Аркадьич, давай, не сачкуй, — а сам у него перед носом бутылкой машет, заинтересовывает, не дает уснуть. — Чем дело закончилось, что в записке-то было написано?

Федорчук глаза протер и интересуется: «В какой записке?»

Я от внутреннего хохота и выпитого самогона, начинаю корчиться в конвульсиях. Но и самому интересно, что там случилось. Вместо невыдержанного Курдупеля, сам при помощи языка глухонемых, постукиваний по плечу и громких однокоренных матерных выражений, объясняю про записку.

- Ах, в записке, — начинает ориентироваться в пространстве Аркадьич. После того, как мы отмассировали ему уши, просыпается, вернее, ненадолго приходит в себя и завершает былину СВР:

- Стало курьеру интересно самому поинтересоваться, что там такое написано, из-за чего он понес столько страданий. Перестал он плыть баттерфляем, остановился посреди окияна. Откашлялся, открыл конверт, достал лист…

- Ну, ну, — подпрыгнул я от нетерпения. — Что там такое было?

- Прочитать не может, — грустно сказал тот. — Текст, напрочь, водой смыло…

Тьфу, ты, старый дурак, — скривило Курдупеля. — Столько времени украл у душевного застолья. Смысл-то, хоть в чем?

- Смысл в том, — совершенно трезвым голосом говорит Федорчук. — Что если есть возможность узнать, что у тебя за секретные задания, так узнай, хуже не будет.

После сказанного, глянул он тогда на меня совершенно ясным осмысленным взором. И только после этого, кулем повалился на палати и уже окончательно уснул.

Хозяин застолья, долго не мог тогда успокоиться, все ворчал себе под нос: «Что там могло быть такого написано, не понимаю? Вот ведь, старый мудак, загадал загадку, теперь мучайся…»

ГЛАВА 38

Шло время. Да, не просто шло. Неслось, как сумасшедшее. Выкопали мы в песочнице достаточно большую яму. Края неровные, обсыпаются. А я по-прежнему продолжаю ковырять землю и бросаю, бросаю, как заведенный…

Отвлек меня от копки собственной могилы «Полонез Огинского» одноименного автора. На чьей-то мобиле, эта мелодия заменяла звонок. Абонент четко и коротко перетер понятия: «Да… Да… Хорошо. Так точно, будет исполнено.»

После этого достаточно короткого монолога, я услышал тот же тихий голос:

- Пока мы здесь управляемся…

Один из охранников-надзирателей, начал тихо шептать другому. Говорят, что перед смертью, все чувства неимоверно обостряются, именно поэтому, я смог отчетливо услышать странный шопот-диалог и его продолжение.

- Давай, тащи из дома, дите и бабу этого дохляка, — он мотнул потной щетиной в сторону моего люто тосковавшего напарника по земляным работам. — Баба у него видная… Ты, тока, долго с ней не балуй. Оставишь, как в прошлый раз, следы спермяные, нам всем из-за тебя, ёбаря-шалуна, влетит. Однако, в хате напоследок пошуруй. Основательно проверь все… Да… Как их? Это… В комодах посмотри, не стесняйся. Может, что интересное сыщешь. Сам видишь, богато люди жили.

Один из охранников, радостно суетясь и горбясь, направился в дом.

Рассказ про то, «как люди жили», поверг меня в уныние. Не само безграмотное повествование, а то, что шло оно, почему-то в прошедшем времени.

Чувствую, настал неприятный момент: стрелять землекопам в затылок. Пришлось уже мне, исключать из сознания вселенскую любовь к людям, и, действовать автоматически, как обучали инструкторы и сама жизнь.

* * *

Пыльный песок, по-прежнему, тоненькими струйками, медленно стекал с бруствера назад в яму. Подручные средства спасения были предоставлены мне самой природой. Поудобней подставив лопату, как можно больше, набрал на нее сыпучей субстанции и играючи подбросил вверх…

Получилось неплохо. Эффект был такой, как будто неряшливая хозяйка, задернула пыльную штору, создавая хитрую завесу от взглядов завистливых соседок. Ей-богу, жалко было этим моментом не воспользоваться. Слишком долго я его готовил и приучал к нему сонных служивых.

Пока пыль не осела, саму лопату, в возвратном движении, метнул в сторону того охранника, который был ближе ко мне и в четкой зоне видимости.

По резкому хрусту ломаемых костей, понял — шанцевый инструмент, попал точно в цель.

Скоренько, выдернул лопату из рук, уже ни на что не реагирующего «чиновника» и с криком «держитесь, гады», бросил в другого.

По тому, как буквально через мгновение, по рукотворной могиле весело защелкали пули, понял, что не попал. Жаль… Очень даже неприятно в этом сознаваться… Попасть в объект, был просто обязан, хотя лопата не моя, к руке не привычная. Но оправдания сейчас не принимаются. Нужны действия.

Стрельба с противоположной стороны усиливалась.

Скоренько выкатился из ямы. Подхватил пистолет, лежащий рядом с пареньком, из которого торчала тупая лопата (не дай бог, никому такой смерти, уж лучше смерти, но мгновенной или раны — небольшой) и на звук, пульнул в сторону стрелка… Перекатился, раз, другой, и, еще раз пульнул.

С той стороны куда я запулил пол обоймы, раздался стон. Значит попал. Так. Итоги подведем позже.

* * *

Стрельба разгорелась не на шутку, как на передовой линии «невидимого фронта». От грандиозного шума спасало то, что все оружие было с наверченными на стволы «глушаками». Слышались легкие хлопки и злые проклятья. При чем, проклятия звучали гораздо громче, но, как и пули, носили вполне конкретный характер…

В ожидаемый мной момент, вполне возникла секундная пауза. Я вычленил его, по количеству хлопков со стороны моего противника-дуэлянта. (Интересно, далеко ли отсюда Черная речка?)

Пока мой визави-Дантес, пытался прыгающими от волнения руками, сменить обойму, метнул в его сторону свое разогретое перекапыванием песочницы тело и ударом рукояткой пистолета по шее, обездвижил и обезоружил несмышленыша.

Присмотрелся, вот это да… А в нем два ранения. Одно в бедро, а вот другое в живот. Терпеливый солдатик. Долго же он оказывал сопротивление с испачканными землей и вывернутыми наружу кишками. Да, неприятное зрелище.

Впрочем, с моей стороны, также были потери в живой силе. «Чиновник», (я даже не знал его имени), ставший для меня за это короткое время, почти однополчанином, лежал на дне ямы.

Как говорят французы: не надо быть курицей, чтобы представить, как она чувствует себя в кастрюле. Так и здесь… Поза у соратника-землекопа была неестественная, очень вывернутой и для живого человека ненормальная.

Нырнул в яму, схватил его руку, пульса нет. Сонная артерия, также молчит, не пульсирует. Мертв. Неприятный сюрприз. А я разные глупости про французских курей вспоминаю. Нехорошо это, не по-божески…

Парнишку, из которого торчала рукоятка лопаты, скатил в яму. Его раненного, разговорчивого сослуживца — туда же. Предварительно обыскал. Забрал оружие, телефоны, документы… Все забрал.

Бросился ко входу в дом. Затаился на террасе, за деревом в кадке.

* * *

Буквально через несколько минут, показавшимися мне очень долгими, из дома пошатываясь вышла молодая женщина с ребенком на руках. Следом чудак-охранник. Он даже оружие не доставал, такую чувствовал свободу в своих преступных действиях. Но мне было недосуг, разбираться в хитросплетениях его внутреннего мира.

Ударом по затылку, отключил его на время. Его же собственными наручниками, сковал сзади руки.

Даму попросил вернуться в дом и обождать там, буквально пару минут.

Она соображала плохо. Стресс, наркотики, или алкоголь? Также нет времени, вместе с Юнгом и стариком Фрейдом покопаться в этом странном и неизведанном для меня мире. Впрочем… Хотя… Да нет, больше склоняюсь к стрессу.

Пришлось аккуратно, чтобы не разбудить спящего у нее на руках ребенка, взять ее за плечи, и, развернув на сто восемьдесят градусов, отправить назад в дом.

* * *

Нашатырного спирта под рукой не оказалось, поэтому испытанным приемом: пару оплеух и один подзатыльник натруженной с водяными мозолями рукой, привел в чувство отключенного. Поговорил с ним несколько минут, вижу паренек неплохой, правда, после удара по голове соображает туго. Зато, к моему удивлению, прекратилось хамское «тыканье», ей-богу коробило…

- Да, мы вам не собирались ничего плохого делать… — он тяжело вздохнул. — Хотели только попугать и все…

- Какие вы добрые. Что же раньше не сказали? — похлопал я его по плечу. — Только, в отличие от вас, я не такой ласковый. С «толстовством» покончено навсегда. Тем более, сам посуди, хозяина дома успели угрохать. А наши, партизанские принципы помнишь? Те, которые мы всосали с молоком матери-Родины — кровь за кровь, смерть за смерть… Поэтому, придется тебя закопать живым, за компанию, с теми кто там лежит. Будем, так сказать, бить врага его же оружием и на его территории…

Ох, после сказанного и повело в сторону служивого. Ох и зазнобило, закуролесило… Я себе думаю. Сперва, его тяжелой рукояткой пистолета по голове огрели так, что искры из глаз до сих пор сыплются. А сейчас, как в народной сказке «Бой на Калиновом мосту», грозятся по самую макушку в землю втоптать. Земля хоть и кормилица, но все же, хочется по ней сверху походить, а не снизу полежать…

Я ему не мешаю. Даю несколько мгновений, детально разобраться со своим мыслям и сомнениями.

«Давай, думай, присягообязанный, а не то тебе, как тому Змею-Горынычу, окончательно присниться полный трындец…»

* * *

Изжить все колебания души и сомнения тела, ему помогла обзорная экскурсия к бывшей песочнице. Без натуги, подтянул его к краю обжитой мной, рукотворной ямы-могилы. Реквизированным фонариком подсветил подробности.

Н-да, та еще картинка открылась взору…

Говорю откровенно: вид очень неприятный. Скрюченные, по большей части мертвые тела… Кровь в темноте видна плохо, но ее приторный, сладковато-тяжелый запах, ощущался очень явно и ноздри щекотал до рвоты.

А вокруг-то — грязно… Много лишнего песка разбросано по всюду. А тут еще и паренька, стало люто рвать на родную землю. Смотреть на это без сожаления было и тяжело, и больно. А уж запах…

Короче говоря, в наступивших рыночных отношениях, выторговал я у новоявленного экскурсанта, служебную тайну в обмен на жизнь.

* * *

Чтобы все, было по-честному. Зашли мы в избушку, где куковала молодая вдовица с дитем. Судя по тому, что всюду валялись разбросанные части телефонных аппаратов и сами телефоны мобильной связи, позвонить, вызвать боевую дружину на помощь, ей не удалось.

Я более внимательно поводил по сторонам глазами… Задал даме пару наводящих вопросов. Она еще не знает, что кормилец убит и лежит рядом со своими убийцами. Поэтому, глядя на того, кто собирался ее сексуально эксплуатировать, хоть и запинается в ответах, но говорит пока без надрыва и истерики. Уже хорошо.

Как и ожидалось, видеокамера в таких избушках, предмет обычный, бытовой. Быстренько организовал источники света и, как заправский фронтовой оператор, заснял на видеомашинку всю, без исключения правду.

Пока я не начал развлекать себе и пленного, игрой в документальное кино и киносъемку, попросил молодую даму собраться в стиле — срочной эвакуации, что включало в себя, документы, денежные и иные ценности… Не помешает и кое-какую одежонку, для себе и ребенка.

Она, по-прежнему плохо соображает… Причину, по которой ей необходимо покидать собственный дом не уточняла, а послушно пошла собираться…

* * *

Что касается правдивых показаний молодого человека…

Вся правда включала в себя фамилии руководства, номер части и конкретное задание, полученное от врага, срезавшего у меня «пояс сокровищ». Очень коротенько, интервьюированный доложил основные вехи автобиографии. Кое-что из его слов, я подсматривал и перепроверял в бумажках, которые изъял у него… Вроде, не врет…

Показал свидетелю часть видеозаписи, он согласно закивал головой, подтверждая сказанное… Мол, всё, как на духу, мамой клянусь!

Обратно привел его к яме.

Пока он туда неловко спрыгивал и тихо ойкая подворачивал на трупе ногу, весь потом изошел, так бедолага испереживался. Ждал выстрела в затылок. Не последовало, хотя, по правде сказать и не должно было.

Приковал его оставшимися наручниками к раненому. «Давай, — говорю, — оказывай своему подельнику первую помощь.» После началась политинформация, в виде воскресной проповеди с амвона.

- Здесь два трупа, — указал на лежащего рядом с ним. — Этот, с пулевым ранением в живот, также может скоро предстать пред ясны очи всевышнего. Подумай о перспективах дальнейшем прохождении этой неприятной службы.

Говорил я строго, но уверенно. Пережитый стресс, очень мне в этом помогал. На нервной почве и на тощий желудок, красноречие лупило в ночную тьму длинными, беспрерывными очередями. Вылитый Цицерон в фуражке.

Вспомнив матерный запас, прочитал ему лекцию о том, что жизнь дается человеку только один раз и не следует ее, так глупо терять, нарвавшись на такого престарелого и немощного специалиста по защите прав человека, как я.

Он молчал, тупо уставившись в одну точку. Вряд ли, окружение в котором ему сейчас придётся находиться, будет способствовать тому, чтобы он глубоко проникся в мои душевные переживания и отеческие увещевания. Но когда, в качестве проверки рефлексов, я сделал в его сторону неловкое движение пистолетом, он испуганно отшатнулся. Незадача. Паренька опять стало рвать на все, что лежало и находилось рядом с ним, и под ним. Вид и особенно запах — весьма не эстетичный… Особенно запах…

- Скоро вас начнут искать, — присев на корточки, я продолжил прощальную речь на краю ямы. — За вами придут. Найдут здесь. В твоих интересах много не болтать. Бывай здоров.

Оглянулся на прощание, посмотрел на него. Кроме крупной, нервной дрожи, его могучие плечи сотрясали мощные рыдания. Что и требовалось доказать. А то, понимаешь, привыкли всякую интеллигентскую шелупонь, журналистов, да правозащитников в заплёванных подъезда, бить кастетом по голове… А здесь неожиданно получился облом и незадача.

Вишь ты… С непривычки-то, как служивого до слез проняло…

Ну, да ладно. Оклемается, глядишь — умнее станет и в следующий раз, будет думать головой — какой Отчизне служить, а какой прислуживать. Тщу себя надеждой на его правильный, а главное безошибочный выбор.

ГЛАВА 39

В небольшом медицинском кабинете, на покрытой казенной клеенкой кушетке, затейливо лежал человек. Из одежды, у него голове были одеты наушники, а сам он был опутан цветными проводами подключенными к всевозможным датчикам выведенным в соседнюю комнату. На подоконнике фальшивого окна, стоял горшок с настоящей геранью. Имеющийся цветок, вида голого дядьки не портил.

Над туловищем, укрытым простыней и защитным экраном из мелкой сетки, навис великолепный господин в белом халате и с бородкой «ля-эспаньёль», судя по-всему из плеяды тех, кто еще совсем недавно был «товарищем».

Выставив вперед правую ногу, он диктовал в небольшой микрофончик заранее написанный текст. Он не просто читал — бубня и гундося, безразлично глядя в листы желтого цвета. Нет, он вдохновенно декламировал, то понижая, то повышая звучание голоса, жестикулируя руками, с истинным артистическим воодушевлением пытаясь проникнуть в смысл сказанного, т. с. решить сверхзадачу поведения героя.

Вслушайтесь, хотя бы во фрагмент мелодекламации:

«… и если только вы, осмелитесь противиться и противоречить моей воле, забыв о том, что есть люди гораздо сильнее и достойнее, находящихся рядом с вами. Я уведу вас, как можно дальше, уведу от всех, и, только там сброшу с обрыва.

Но перед этим, мы будем долго гулять. Слушать пение птиц. Наслаждаться запахом свежескошенного сена и любоваться неповторимой голубизной неба. Я буду развлекать вас анекдотами про чукчей и белорусов. У нас даже будет пикник по дороге и вы наконец-то попробуете белужью икру и «Божоле» нынешнего урожая… Во время прогулки, вы вспомните давно забытые детские ассоциации. Например то, что запах теплой, солнечной осени могут дать только антоновские яблоки… Если же вы не будете слушаться меня, то всего этого не будет…

И только там, на каменистом склоне, любуясь раскрывающейся перед нашим взором перспективой, я сброшу вас в пропасть, как планетарное зло, как национальную катастрофу великой России. Я избавлю страну от такого мерзавца как вы. Если только вы посмеете противиться моей воле и откажетесь выполнять мои указания — все будет именно так. И останетесь вы без «антоновки» и даже без персонального почета и уважения.

Но сразу предупреждаю, ни пытать, ни унижать, ни оскорблять я вас не буду. Я буду даже вами восхищаться, ни от кого вы не услышите столько добрых, искренних слов, сколько скажу я вам. Я припишу вас к пассионарному ведомству. Вы будете — Прометеем, принесшим людям огонь и избавившим их от несчастий. Но все это будет только в том случае, если вы будете подчиняться моей воле и выполнять мои указания.

Самым искренним образом уверяю вас. Вы самый лучший, бесстрашный и умный человек в обозримой вселенной — поэтому потом, вам такому прекрасному и расчудесному, будет гораздо труднее и тяжелее умирать, сброшенному сверху на острые скалы. Вы будете лежать на них, истекая кровью, пока орел будет выклевывать у вас печень.

Все это случиться только при том случае, если вы откажетесь подчиняться моей воле и выполнять мои указания.

Вы будете рисковать только тогда…»

Он не успел закончить предложение, как дверь приоткрылась и в кабинет заглянул молодой врач. Звание? Судя по спине, никак не выше майора.

- Иван Петрович, заканчивайте. У него серьезная аритмия в работе сердца.

- Как скажете, — недовольно пробурчал тот, заканчивая очередной сеанс нейро-лингвистического программирования.

- И еще. Вас срочно к телефону, — доктор показал пальцем на потолок. — Оттуда…

* * *

Когда Иван Петрович, на глазах молодого военврача, из яркого оратора и характерного театрального трагика, превратился в серое, незаметное пятно, Оно стеная, покряхтывая и хватаясь за сердце выбралось из кабинета. Врач вроде и привык ко всяким выходкам Петровича, но и на этот раз, восхищенно проводил его глазами… Через секунду, как будто вспомнив что-то уж совсем несущественное, занялся пациентом лежащим на кушетке.

Проведя какие-то манипуляции с проводами и громко сказав: «Просыпайтесь. Сеанс окончен.» Он вывел пациента из состояния гипнотического сна.

Тот устало открыл глаза. С помощью доктора, опершись на рука тяжело опустился на расплющенную, бюрократическую задницу. Свесив с кушетки, тонкие чиновничьи ножки, он тряхнул головой, как бы приводя себя в чувство. Это был вице-премьер правительства. По вопросу выделения кредитной линии, недавно навещавший, так нелюбимый им Санкт-Петербург.

Молодой врач, помог ему одеться. Похвалил за то, что сегодня он в гораздо лучшей форме. На что чиновник серьезно заметил.

- Чтобы посторонним не бросалась в глаза моя бледность, вызванная недоеданием и сверхнапряженной работой, мне пришлось, — он горестно вздохнул, — на время покинуть родину и отправиться на пляжи Флориды. А там тяжело. Без родины-то, сам знаешь… Да, что говорить, просто невыносимо как — тяжело. Все же здесь: и дым Отечества, и могилы предков, и бесплатная медицина…

Как бы в доказательство последних слов, пациент достал из кармана именной золотой «Ронсон» украшенный бриллиантами, (он эту игрушку получил в подарок от Всемирного валютного фонда) щелкнул и закурил американскую сигарету.

Действительно… Явно потянуло «дымком Отечества».

- Не жалеете вы себя. Все о нем, о народе… Все о нас, неразумных — заботитесь. На износ трудитесь. Пора уже и о себе подумать, — в тон ему, вполне серьезно, только гораздо более уважительно продолжил врач. — Смотрю на вас и просто восхищаюсь самоотверженностью, и беззаветному служению идеалам. Какой же вы все таки матерый человечище… Просто идеал чудовища… — ума.

Так как в этих кругах, юмор, как понятие, был напрочь уничтожен в исправительно-трудовых лагерях, еще… Когда же это было? Ну да… Еще в тридцатых годах. Поэтому. Шутить? Такой вольности никто себе не позволял, да и других от этого быстро отучали. Оттого-то, чиновник сарказма врача не услышал. Да и не было его там.

А что прикажете делать? Крысиного яда, пузану сыпануть? Тогда, позвольте спросить, а кто будет пастухом у послушного стада баранов? А? Придет другой. Уверенный, наглый, с красной книжицей вместо манка. И опять, под знаменем марксизма-ленинизма, поведет на штурм коммунистических химер. Так мы все, уже там были. На практике испытали, знаем — высоты оказались низинами колымских лагерей.

Поэтому, не-а… Несогласны. Пусть остается этот гад. Опять же классик когда-то заявил, что ему «милей ворюга, чем кровопийца». Как известно, после смерти, они, т. е. классики, в своих высказываниях полностью и безоговорочно правы и уже ни в чем не ошибаются.

* * *

Чрезвычайно довольный словами лечащего врача про «матерого человечищу», правительственный чиновник в сопровождении охраны отправился восвояси. Пока он туда добирался, бормотал себе под нос:

«Привыкли, понимаешь только критику наводить. А вот чтобы, просто так, от души, от щедрого сердца, за труды праведные, похвалить, воздать должное… Нет, не могут. Да мы, сами виноваты. Отучили народ, разной демократической дрянью и хваленными свободами оттого, что ему так свойственно — от любви к начальству… Теперь вот мучайся. Э-хе-хе… Сволочи и быдло…»

ГЛАВА 40

Для эвакуации молодой вдовы с дитем, пришлось позаимствовать на соседнем участке, средство передвижения — старенькую «Ниву».

«Позаимствовал» — это крик души.

Если говорить начистоту, т. е. без протокола — украл я ее. Там еще на стене дома, велосипедная рама висела, однако с самого начала возникновения преступного замысла, от ее хищения пришлось отказаться, без колес далеко не уедешь.

Так вот, поковырявшись гвоздиком в специальном устройстве, о котором кричать на каждом углу не рекомендуется, аппарат чуть-чуть покашлял, покряхтел, высморкался, испортил воздух и только тогда завелся. Я чуть не рехнулся, а он спокойно тронулся с места.

Но, как известно, благими намерениями вымощена дорога в ад, кажется так говорят любители читать «ужастики» на ночь. Так и с моей дорогой.

Судя по стойкому запаху зловоний в салоне, в последнее время средство передвижения использовали для перевозки скота и навоза. Но не до жиру… Катиться вперед и на том спасибо.

Едем спокойно, не привлекая лихачеством к себе внимания.

* * *

Пока пытался делать вид, что смотрю за дорогой, а сам в это время, краем глаза наблюдал за растерянной молодой матерью, чуть не окосел, напрочь. Удевляло то, что губки оказались, чуть тронуты помадой, глазки подведены чёрным, а волосы аккуратно причёсаны… Никогда не пойму женщин. Чуть не изнасиловали, не убили… И когда только успела?

Глядя на дорогу, мы оба довольно отчетливо и выразительно молчали. Если она и догадывалась о финальном и трагическом аккорде сегодняшней ночи, то вида не показывала.

Глядя на ее растерянное, осунувшееся лицо, но очень красивое лицо, решил вечер ужасов и трагедий, с леденящими душу подробностями и своим свистящим шепотом, перенести на более подходящее время. Сейчас это было, очень даже не ко времени.

До боли в переносице, продолжаю косить в ее сторону. Скажи ей, что муж и кормилец лежит в яме и уже вряд ли из нее поднимется, так еще помрет не доехав до города. Позже. Все это позже.

Она, не глядя на утренние сумерки и стойкий запах свиных и человеческих испражнений, начинает мне нравиться. Странная связь, с чего бы это? Видно нервы подводят.

Создание хрупкое, нежное, эфирное, зовущее не к борьбе, как та тетка у ВДНХ, а по большому счету, к любви и сладким грезам. Впрочем, для кого-то мечты и грезы, а для кого-то просто жена, нечесаное существо низшего порядка, обитающее на кухне, все время что-то жующее и постоянно требующее денег.

Однако женщина, если она по-настоящему женщина, остается ее при любых обстоятельствах. В руках моей попутчицы, невесть откуда-то появилось зеркальце, пудреница, помада. В дребезжащем всеми частями «керогазе», не очень легко наводить на лице порядок и там же возрождать былую красоту.

Оказывается, возможно и мои скептические ожидания были посрамлены. Все просто. Женская обязанность и предназначение заключается в том, чтобы окружающие мужички любили и восхищались ими, а они снисходительно принимали эти знаки внимания. Ну-ну…

* * *

Девочка спала. Мамаша, лет двадцати пяти — тридцати, подправив ранее подправленное лицо, стала постепенно выходить из ступора. О том, почему ее разлюбезный муж не поехал с нами, не спрашивала. Наверное догадывалась, а может просто боялась узнать правду. Машину мерно покачивало на ухабах…

От тряски, звона, запаха салона, вони исходившей от меня самого, стало ломить в висках. Но держусь огурцом, невозмутимо и стойко.

Прямиком отправились в сторону Питера. Простенькая схема: пробираемся в большой город, а там, чисто конкретно — в районе большого, продуктового магазина, затаиваемся на конспиративной квартире, меняем документы, пол и внешность.

Попытался было объяснить свой гениальный план молчаливой попутчице, но общение не заладилось. Нет, слов хватало и мои симпатии были на ее стороне, но…

Во-первых. Я очень боялся того момента, когда «гений чистой красоты» должна была открыть рот. Такое уже бывало. И рост, и грудь, и лицо — ну, все, понимаете, все манило и притягивало. До момента: «Слово предоставляется — гению чистой красоты».

Открывался рот, а оттуда тоненькая струйка несвежего поносика, лексика биндюжника с припортового рынка и морского боцмана с тральщика «Гунявый». После этого стоишь оплеванный и чтобы тебя, в очередной раз, ненароком не заметили, боишься грудью глубоко вздохнуть.

Во-вторых. Я, до сих пор так и не узнал, ее имени. Это мешало. Называть ее, с бухты-барахты «черной вдовой», портить взаимоотношения еще до их возникновения. Для этого совсем не стоило ее тащить в такую светлую даль, следовало просто оставить ее в собственном доме, а утром… Хотя каким утром? Для нее и дочери, все закончилось бы сегодняшней ночью и вчерашний рассвет, был бы последним в ее молодой жизни.

В который раз я убедился, женщины самые удивительные и ни кем не разгаданные существа.

Она, каким-то только ей ведомым чутьем поняла мои мучения, просто протянула руку и спокойно, уставшим голосом произнесла: «Алла».

- Что? — не сразу понял я.

- Меня зовут Алла, — она с удивлением посмотрела на меня и, видно не удовлетворившись осмотром дурнопахнущего, туповатого субъекта, растерянно пояснила. — Имя такое — Алла…

- Ах, Алла, — я облегченно вздохнул, будто сделал давно ожидаемое открытие. — Ну, конечно же, Алла. Какое прекрасное и неожиданное имя…

Темперамент зашкаливает, в этом вся штука. В моем случае, это помогает идиоту.

Я не искал форму изложения своих чувств, я токовал о том, что видел вокруг.

Сейчас понимаю, какую я тогда нес ахинею, но в тот момент, называл все произнесенные благоглупости — поэтическим вдохновением. Что было неожиданным, так все это принималось за чистую монету. Я купался в ее прелестных глазах, я забыл про запахи и свою кражу. Я перестал обращать внимания на липкие руки, заляпанные вражеской кровью… Да, что говорить, я сам себе в тот момент, очень нравился.

Позже, после душа и обильной, малокалорийной еды, до меня наконец-то дошло: она просто не слушала мой заливистый вздор и хлопотливый шелест крыльев самца на токовище, которыми я пытался произвести на нее впечатление. А мне казалось, что в восхищении от моего искусного красноречия, у нее перехватило дыхание и попросту не хватало слов.

Оказалось, что сегодня мне было «не дано предугадать, как слово наше отзовется…» Возможно это к лучшему.

ГЛАВА 41

Остановившись на заправке. Тормознул водилу какой-то прачечной, он и подвез нас в центр. На запах, исходящий от меня, шофер старался внимания не обращать… Полученных денег, для этого вполне хватало, а большего и не требовалось.

Весь прибывший табор, проходным дворами и питерскими закоулками, привел к себе на новую-старую квартиру.

Любовь-морковь? Не до нее сейчас. Подступало время неприятных событий.

До момента захлопывания за спиной двери Алла держалась хорошо, а потом кроха-дочка, возьми да спроси: «А когда папа приедет?»

Она, брык в обморок. Меня, соответственно, качнуло в другую сторону. Конечно, при огнестрельных ранениях или, там, при переломах конечностей, я мог оказать первую помощь, не ванёк-валенок. А здесь оплошал.

Стою над ней, смотрю оторопев и начинаю что-то нечленораздельное мычать. Пытаюсь разводить беспомощно руками, как-будто оправдываюсь… Еще незадача, во время падения, Алла ударилась головой о косяк двери и видно рассекла кожу.

В чувство меня привел вид крови вытекающей из под ее головы. Хошь не хошь, а пришлось начинать резво скакать и приступать к активным действиям.

Рот в рот, провел процедуру искусственного дыхание. Поднял голову. Прислушался к ощущениям, процедура понравилась.

Оглянулся. Рядом стоит маленькая девочка. Дрожит подбородком, что для меня ничего хорошего не предвещает и смотрит, что это такой чужой дядя, делает с ее мамой.

Вспомнил, что в заветном чулане, видел достаточно много бутылок. Голыми руками, аки Геракл-воитель, совершил подвиг — отодрал доску. Схватил бутылку, оказавшуюся шустовским коньяком, налил ей полбаночки из под майонеза. Влил в рот… Любовь-морковь… Она губы облизала и как бы пришла в себя.

Дала волю слезам. Это уж, как в таких душещипательных сценах водиться. Я, в качестве «рыцаря — чего изволите-с», с початой бутылкой в руках, дурень-дурнем стою рядом. Жду-с…

Малютка-дочка, увидев, что мама рыдает, перестала дрожать подбородком. Широко открыла рот, тщательно отдышалась, набрала в легкие побольше воздуха и заголосила так, что у меня уши заложило. Квартирка-то пустая, акустика великолепная.

Ничего другого не придумал, как взяв их обеих в свои объятия отнес на персональный, видавший виды надувной матрас. Поставил рядом бутылку. Не жалко, только лечись и не плачь. Перевязал ей кое-как голову. По моему разумению сделал все правильно.

* * *

Алла чуть успокоилась, погладила меня по шершавой щеке, у меня от счастья «клыки затупились и запахло ромашками».

«Вы, — говорит. — Добрый. Вот деньги, какие-то бумаги из сейфа мужа, посмотрите. Боюсь, что из-за них… Решите сами, что с ними делать.»

Очень я удивился, когда она о своем супруге говорила, как об ушедшем в безвозвратную даль. Я еще ничего не сказал, а она уже все поняла.

Прибрал я увесистый портфельчик туда, где хранил сокровища старьевщика. Сам, будучи на общественных началах Иванушкой-дурачком, пошел принимать водные процедуры. Хотелось стать таким молодцом, «что ни вздумать, ни взгадать, ни в сказке сказать, ни пером описать…»

Вполне понятно, что проще было Сивке-бурке, вещей каурке в ухо залезть и выбраться красавцом, но не было ее под рукой, не было… Пришлось под душем, при помощи «Земляничного» мыла, самому карячиться.

До крови драил вонючее тело мочалкой. Остервенело чистил зубы, сломал щетку… и думал. (Вот же человеческие слабости, прости господи, чуть приперло, а он сразу хватается думать.)

Познание нового берега, забота о чужих людях.

Мне не хватает времени для своих, самых родных, а здесь еще красавица Алла с ребенком. Не знаю, сколько годков дочери, но оказалось, что она умеет говорить. Детский голосок и прервал мои опасные упражнения с разумом.

- Мама, — говорит девочка негромко, но в пустой квартире прекрасная акустики. — Дай, пожалуйста, булочку…

Мама, всхлипывая, начала что-то ей успокаивающее шептать, а я умилился: «Какая культурная девочка.»

* * *

По правде сказать, этап умиления, закончился так же быстро, как и начался. Глянул по сторонам. Тот еще вид: пыль, грязь, окурки… Очень мне все это не понравилось. Не говоря уже о том, что из-за безнадежного голода и маломальских перспектив пожрать, даже мыши с тараканами покинули это гиблое место. А здесь ребенок.

Ремонт и не начинался. Вчера ведь только уехал. Всюду тлен, прах, глумление над гигиеной… и еще… мерзость запустения. Вода на кухне из крана, так грозно капает, будто отсчитывает последние минуты жизни и дом с минуты на минуту взлетит на воздух…

Что я с ними буду делать? В таких условиях могут находиться только особи, любящие и понимающие толк в экстремальном туризме. Этим изысканным девочкам, доказывать на деле теорию Дарвина, по поводу выживания сильнейшего, нет никакой необходимости.

Больше меня взволновало то, что перед выездом на работу, в помещении окурков не было. Кто-то же их принес. Да и приклеенный к входным дверям волосок, был отсоединен.

Повздыхал для вида и с виноватым видом отвел маму с дочкой в соседний дом. Передал на попечение бабушкам, которым доплачивал персональную пенсию из собственного кармана. Это я к тому, что имел право. Покопался в ванной комнате за сливным бочком унитаза, достал упаковку ненавистных долларов… Вынул, сколько там, полагается… И их бабушкам.

Я не мог знать, сколько времени придется потратить на то чтобы прятать мамашу и дочь ея. Зато знал, что это необходимо. По крайней мере Алла, видела и слышала нападавших, значит свидетель. Свидетелей оставляют живыми, только по недосмотру или чьей-то оплошности… Последнее утверждение, так же очень хорошо подходило и ко мне. А что, лично со мной может случиться через полчаса и куда через час, меня забросит судьба? Вопрос? То-то же.

* * *

Дежурная «Арина Родионовна» была определена. Комната и удобства выделена. Бабульки, поджав губы, успокоили меня, что все будет в порядке.

Им очень хотелось услышать детальные подробности истории о низости морального мужского падения, о том, как негодяй и мерзавец, бросает на произвол судьбы и откупается от своей крали с ребенком…

Нет, ничего не объясняю. Остаюсь грустным, по-прежнему серьезным и загадочным.

Веду бабу Нюсю в ванную комнату, по дороге подозрительно оглядываюсь. Запустив посильнее водную струю и прижав палец к губам, тяжело дышу ей в ухо: «Более подробно объяснить ничего не могу. Этих, красавиц следует тщательно спрятать. Им грозит смертельная опасность. Тем более, что несколько часов назад у них, убили отца и мужа…»

У Анны Куприяновны, от серьезности положения, глаза становятся, чуть шире, суше и строже. Выйдя из ванной, баба Нюся, решительно, как дежурный фельдмаршал, собирает военно-хозяйственный совет.

Скромно потупясь, я стою в коридорчике, жду окончательного их решения, решения похожего на приговор умудренного опытом синклита поколений.

Не веря до конца в то, что я рассказал, махнув рукой и буркнув на прощание: «не волнуйся», меня, тем не менее отпускают… Вернее, упирая в спину свои твердые кулачки, решительно выпроваживают из квартиры.

ГЛАВА 42

Давно у Шолошонко не было такого тяжелого разговора.

День начинался великолепно. Утро, птички. Солнце вовсю светит в рыбий глаз.

Личная официантка Светка под боком, молодая, красивая и глупая. Всю ночь она подавала прохладительные напитки и закуски, умаялась и по рассеянности уснула голая и расхристанная прямо у него в постели.

После водных процедур и щадящего завтрака, традиционный, триумфальный проезд по наглой и зажравшейся Москве, сейчас стоявшей перед ним навытяжку…

Дальше-больше…

В Совмине — выстроившаяся по ранжиру челядь, с увлажненными от счастья глазами. Еще бы — они могут видеть и лицезреть его, пока еще не владыки вселенной, но уже стоящего на самых подступах к этому званию…

И в конце дня… Тьфу ты, ей богу… Такой неприятный и даже противный разговор.

Самое глупое и обидное в этой ситуации было то, что Александр Ильич сам напросился поболтать с армейскими генералами по душам, так сказать взлохматить кое-какие общие темы и причесать возникшие вопросы.

* * *

От бани служивые отказались, а вот, по рюмке водке выпили. Светка опять оказалась на высоте, хотя, нет, сегодня была уже Люська. Впрочем какая разница… Но генералы на спецпайковую красоту не клюнули, на широкую задницу и другие изящные линии не смотрели. Пили хмуро, без красивых тостов и привычных славословие в его «шолошонкину» честь.

Он не мог понять, ё-птыть, в чем дело? Что случилось? Может пока он, то да се для блага и процветания родины делал, власть изменилась и, прости-прощай, приняли новую Конституцию? Отменили вкусную демократию и ввели привычную тиранию и тоталитаризьму? От этих ненормальных всего ожидать можно… Было непонятно и тревожно.

После выпитого, вместо того, чтобы закусить и вновь повторить, генералы переглянулись и… Начался этот «кровоточащий геморрой».

«Начальник тыла армии» сунул руку в карман, достал оттуда груду бесцветных камней, из переданной ему недавно партии бриллиантов. Небрежно бросил всю жменю на мраморный столик, да так неряшливо, что некоторые из них покатились на пол.

Этим «генерал тыла» не ограничился. На глазах теряющего дар речи Шолошонко, он взял коллекционный каменный нож из гробницы Тамтутхамона и его рукояткой, как кусок сахара, раздавил лежащий ближе к нему крупный бриллиант.

- В прах?

- В пыль!

- Александр Ильич, так себя нормальные люди не ведут, — генерал исподлобья посмотрел на него. — Вы нас за кого принимаете. За уголовных лохов? Пытаетесь совершить государственный переворот, стать наместником бога в стране, а сами? С первых же шагов обустройства России, с самого начала жульничаете?

* * *

Последний раз, таким недопустимо грубым тоном с Шолошонком разговаривал следователь прокуратуры.

В те далекие времена, когда вместо каждодневной, кропотливой работы, на вес золота ценилась трескучая фраза и показная верность первому секретарю горкома, Шолошонко был строителем. Он тогда возглавлял Башкалымский стройтрест № 30.

Следователя митинговый треск тогда вообще не трогал. У него был застарелый гастрит, злая жена и, как облако надоевшей мошкары — обнаглевшие преступники. Поэтому его интересовали приписки к акту приемки строительства школы.

По всем бумагам и актам ввода объекта в строй, современная красавица-школа с нетерпением ждала своих учеников. На самом деле, первоклассников могли поприветствовать только лягушки, плавающие в строительном котловане, заполненном водой…

Давно это было. Но как и тогда, сейчас по спине будущего «главного начальника страны» пополз неприятный холодок, а в мозжечке, в свою очередь заискрило: расстреляют или просто посадят, расстреляют или просто посадят, расстреляют или прос…

* * *

Пришлось выкручиваться просто, по-начальницки.

- Генерал! Вы забываетесь, с кем говорите! Я отказываюсь понимать ваши солдафонские шутки, — беспорядочно брызгая слюной на посягнувших, отставив назад ногу и заложив руку за отворот предполагаемого наполеоновского сюртука, как можно жестче сказал он. — Вы решили меня разыграть?

- Это ты нас… Е-у… ё… ё… Ты, именно ты, не решил, а уже разыграл по полной программе, — легко переходя на «ты», заявил другой генерал, главный армейский химик. — Мой дорогой, ты не просто обманщик, ты шулер, жулик и выжига… Что ты нам подсунул?

Генерал взял крупный, ограненный камень и сунул под нос Шолошонке. Да так резко, что при этом, чуть не разбил вице-премьеру, багровое от перепадав кровяного давления лицо.

- Это даже не хрусталь, что можно было предположить исходя из природы алмаза, — казалось «химик», сей момент лопнет от гнева. — Это обычное, бутылочное стекло, я в своей лаборатории лично проверял. Более грубой подделкой, торгуют только молдавские цыгане, на кишиневском рынке. Только там, они не заламывают десятки тысяч за такие, с позволения сказать «намибийские бриллианты»…

Положив стекляшку на стол, генерал, в подтверждение своих слов, краем бутылки, легонько стукнул и расколол ее на несколько частей.

- Ты хотел… Чтобы мы, на джантыльменских условиях тебе помогли? — интендант насмешливо смотрел на пунцового от стыда и не пришедшего в себе Шолошонко. — Считай, что мы тебе помогли… Разговоров у нас с тобой, никогда, никаких не было…

Пузатые защитники Отечества, тяжело поднялись, и, не подавая на прощание Шолошонке руки, с достоинством вышли вон.

ГЛАВА 43

Александр Ильич Шолошонко, несмотря на этапы большого и извилистого пути, считался человеком способным управлять своими эмоциями. Он мог их контролировать, не выставляя наружу клокочущий гнев и лохматые, раздерганные в лоскуты нервы.

Однако в нашем случае, он, разве что только по полу не катался, так сильно переживал и гневался.

Откатавшись по полу и собрав с него клочья пены, как уже повелось в подобных ситуациях, на военный совет были званы основные бунтовщики и заговорщики.

Узнав о том, что явилось причиной торжественного собрания, нашли и притащили даже хитрого Харатьяна.

Обыскались, но так и не смогли отыскать перевозчика драгоценностей. Гусаров, как сквозь землю провалился. Те, кто так говорил, были не далеки от истины.

- Харатьян, ты был последний, кто держал пояс с камнями перед тем как его доставили к нам, — загудел милицейский генерал Стырин. — Там оказались фальшивки, ты, что темнила, решил поиграть с нами? Так мы тебя, быстро от этого отучим. Как предателя народных интересов, в двадцать четыре часа пустим в распыл и поминай, как звали…

К удивлению собравшихся, Харатьян не выглядел не растерянным, не виноватым. Мало того, он выбрал беспроигрышный, наступательный стиль ответов на вопросы начальства. Гранаты в ответ не швырял, отбивался словами.

- То, что мне было сказано принести, я и принес, — он говорил жестко, при этом рубил ребром ладони воздух. — Если ваш курьер, оказался более подкованным малым, чем вы предполагали, то это вопросы не ко мне. А к тем, кто за этим не уследил и проворонил партию…

- Найти курьера… Из-под земли вытащить… Из задницы у слона, если он там спрятался… Или носорога… Достать и на цепях, в кандалах сюда притащить, — вдруг грозно закричал Шолошонко. — Первая партия камней пропала, вторую доставили, но так — по мелочам. А самую большую… Почти сорок миллионов за нее проплачено, просрали…

- Как сорок, — встрепенулся милицейский генерал. — Раньше говорили, что все пятьдесят ушло.

- Обстоятельства изменились, — внезапно споткнувшись, запнулся Шолошонко и опустив голову, начал рисовать в блокноте чертиков. — Пришлось платить, исходя из наличия реального товара…

- Вам не кажется, что в нашем случае, все как-то уж больно странно получается, я не хочу никого подозревать, но из этого узкого круга постоянно просачивается лишняя информация, — каким-то глухим голосом, заявил Шолошонко, переводя стрелки на другую тему разговора. — Генерал, это по твоей линии, проведи расследование. Надо найти того, кто работает на двух хозяев. Я тебя, раздолбая сраного, из этой засиженной мухами, птурской дыры, сюда тащил и для этого тоже…

Генерал кивнул головой и гневно сжал кулаки.

- Из под земли выну, а тебе его труп доставлю, — после вспомнив что-то важное, деловито спросил. — Когда найдем, что нам с курьером делать.

- Его еще найти следует, — зло и подозрительно бросил Шолошонко.

- Найдем, — легкомысленно и даже весело обнадежил Стырин. — За живого не ручаюсь, слишком уж он шустрый, а так…

- Если камни у него, провести бартер, — не дослушав умную мысль генерала, Шолошонко ухмыльнулся чему-то своему, потаенному. — Бриллианта забрать для нас, а ему другой камень, на шею… И в воду, связывать концы…

- А если камней у него нет, — не унимался вечно сомневающийся милиционер. — Говорю, что будет если камни «брызнули» не у него, а до того момента, когда они попали ему в руки?

- Что ты пристал, как приклеенный клеем гондон, — вице-премьер начал не на шутку раздражаться. — Ты лучше меня знаешь, что лишние свидетели всегда мешали делу… Какая разница, виноват, не виноват? Он и так, был слишком глубоко посвящен во многие детали нашего дела.

Собравшиеся переглянулись… И по достоинству оценили степень шолошонкиного откровения. До этого момента, никто из них, вот так в открытую, при людях, не позволял себе высказываться о явном криминале.

- Если всем все ясно, давайте к столу, выпьем-закусим, — Петя Петух, сглаживаю остроту последних слов шефа, хлебосольным жестом пригласил всех к столу.

По тому, как собравшийся народ ринулся на халявную выпивку, создавалось впечатление, что представителей сиротского приюта, впервые пригласили поесть от пуза. Каждый рвал и урчал от удовольствия. Подхваченный общей сверхзадачей и сам хозяин, так же безжалостно рвал теплых цыплят руками и запивал нежное мясо, ледяной водкой.

* * *

Милицейский генерал, с видимым сожалением, сославшись на срочные дела отказался от застолья с богатой выпивкой и жирной, горячей закуской…

Постоянно оглядываясь на накрытые столы и судорожно сглатывая слюну, Стырин, забрав с собой безучастного Харатьяна, пошел обсуждать с ним планы дальнейшей работы по пропавшему Гусарову и поиску камней.

Забравшись в членовоз, и отгородившись от водителя матерчатой занавеской, генерал откинулся на мягкие подушки сидений.

- Так, твою долю камней, ну тех, лондонских, я спрятал в надежном месте, — генерал Стырин говорил громко, никого не опасаясь, понимал, что Харатьян, как и водитель, сынок родной сестры, не те люди, которые могут подвести. — Можешь забрать их когда захочешь, вот код сейфа и название банка.

- Где все-таки могут быть камни? — Харатьян потер возбужденно руками. — Такая партия, шутка-ли, сорок миллионов.

- Да, а Сашка все же всех обдурил. Как корова языком, слизнул десять миллионов и не поморщился. Погубит его эта жадность, — генерал говорил больше с восхищением, чем с осуждением. — Раньше барщина была десятина, а он… пятую часть хапнул. Ну, чем не герой?

- Что будем делать для поисков? — он повторил вопрос. — Как не крути, а сорок миллионов это хорошие деньги. Даже… Если продать их тем, у кого купили… За половину стоимости… — он начал шевелить губами силясь получить искомый результат и вдруг выдал: — Хватит всем и еще нашим детям останется…

После последних слов Харатьян как-то странно хохотнул. Казалось, Стырин не обратил внимания на странные смешки своих подчиненных.

- Сперва следует тряхнуть «старого лиса» Курдупеля, — это единственный верный шаг… Да, обязательно посмотреть в Питере. Там Гусаров был в последнее время… Перелопатить почву вокруг квартиры гонца, кто да что? Должен же он был там хоть как-то наследить… Заодно выяснить, откуда у него такие бабки на квартиру? Возможно, он подрабатывает в соседнем ведомстве? Черт его знает. Все так запуталось. Времена непростые, ухо надо держать востро…

- Найдем… — спокойно обнадежил Харатьян. — Куда он от нас денется. Уж сколько иголок в сене находили, — демонстрируя успехи, он протянул руку в сторону Стырина. — Во, глянь, все пальцы искололи, а это человек…

Возникла объяснимая пауза.

* * *

-…И все-таки, — Харатьяна мучил этот вопрос, видно от его ответа зависело многое и для него лично. — Что нам с ним делать, когда его найдем? Как не крути, а это наш боевой товарищ, можно сказать сослуживец…

- Харатьян, как твоя настоящая фамилия. Можешь не говорить, но это приказ, — совсем не к месту, вдруг спросил Стырин.

- Извините, товарищ генерал, — тот был озадачен такой резкой сменой ритма беседы. — Но вы сами, запретили мне ее произносить при любых обстоятельствах…

- Ну вот, сам видишь, бывают такие моменты, когда даже ты, мой сын, не выполняешь отданные тебе приказы…

- И что?

- Здесь подобный случай. Понимаю, что сослуживец и наш товарищ, тем не менее придется сделать так, чтобы и для Шолошонки с его мудаками, и для всех остальных, Гусаров пропал навсегда, просто растворился. Шутка-ли — сорок миллионов.

Вспомнив о деньгах, генерал приободрился. Ему захотелось размять ноги. Попросив остановить машину, они вышли на оживленную улицу и пошли пешком.

- Но, мы-то с тобой, герои. Предотвратили заговор, взбесившихся от вседозволенности местечковых диктаторов, — вдруг мечтательно улыбаясь, заявил Стырин. — Денег, вернее оплаты для оловянных солдатиков, нет… Нет и переворота. Получается, мы с тобой, в самом зачатке, остановили очередную гражданскую войну, предотвратили кровопролитие?

- Хоть это и приятно, однако нам всем следует очень сильно постараться, чтобы найти и вычислить этого Гусарова. Давай генерал, помогай, — Харатьян перейдя в ранг сына, уже утверждал и даже приказывал. — Последнее усилие и «Прощай, немытая Россия…» Как ты говорил, «еще и детям останется»? Вот то-то же… Все изъятое, перейдет на нужды семьи Стыриных… Нас ждут с тобой пляжи Капакабаны и пальмовые рощи Фиджи…

- А может останемся? — сейчас уже Стырин выглядел растерянным. — С такими деньгами и здесь хорошо.

- Ага. Щас! Столько лет карабкаться по трупам, лебезить, прятаться, убивать и… Да ты и сам лучше меня знаешь… И все для того, чтобы остаться здесь и каждую минуту бояться, что кто-то тебя раскроет и подведет под многогодовую статью уголовного кодекса. Все время думать о том, что бывшие дружки, обиженные на судьбу и маленькую пенсию, распорют тебя, как консервную банку от уха до уха, — очень зло отпарировал Харатьян. — Нет, уж, уволь. Оставаться здесь это явная паранойя, а у нас с тобой и так нервы на пределе…

Оба синхронно вздохнули и надолго замолчали.

Генерал подозвал машину. Молча сел и непрощаясь уехал, а оставленный посреди улицы Харатьян растворился в толпе, как будто его и не было.

ГЛАВА 44

Если кто-то сомневается в пользе быстрого бега и умения сливаться в предполагаемых обстоятельствами с местностью, тот счастливый человек. Я к подобным бесшабашным представителям человечества не отношусь. Совсем наоборот, задыхаясь от быстрого бега по пересеченной местности, меняя внешность и мокрые брюки, приседая и подпрыгивая, пытаюсь одновременно стать и хамелеоном, и гепардом…

Все о чем я говорил выше связано с одним интересным наблюдением пришедшим ко мне после преодоления рубежа в сорок лет. Чем ближе к финальному аккорду в цветах и завываниях баб по найму, тем больше жить хочется. «Во многих знаниях огромные печали» с этим утверждением классика согласен. Но от себя добавлю, что не только «многие печали», но и познание истинного вкуса к жизни.

Кажись, распробовал… Разгрыз орех познания. Пришел к тому, о чем, как бы и догадывался, но особого значения не придавал. Понял, что эта, такая короткая жизнь, слаще любой ширазской халвы и прекрасней всех красот мира.

Все это, заставляет меня не только сбивать ноги в кровь, в поисках очередной дозы эндорфина (гормона удовольствия вырабатываемого самим организмом и сходного по действию с морфием), но и не забывать об элементарных нормах предосторожности.

* * *

Прибыв домой, сразу же проверил и приклеенный на дверь волосок и под половичком у входной двери, полюбопытствовал много ли под ним раздавленных крупинок гречки. Вроде все было в порядке.

Уже в квартире, надуваясь от важности и серьезности момента, провел еще ряд манипуляций. Достал хитрый приборчик, походил с ним вдоль стен и электрических розеток. Стрелка не отклонялась и сигнал не пищал. Не ограничившись все этим, понюхал воздух. Кроме запаха нежилого помещения, ничего другого в ноздрях не наблюдалось. Поэтому, спи спокойно, дорогой товарищ, и приятных тебе снов.

Все просто и незатейливо.

За долгие годы своей суматошной и взбалмошной жизни, я привык к такому укладу. Не помню, говорил или нет, но в свое время меня очень удивило и поразило странное открытие. Оказывается, профессиональные монтажники-высотники, работающие на огромных высотах, никогда не пристегиваются страховочными поясами к страховкам, т. е. на высоте работают без этой призрачной защиты. Специалисты пояснили, что это делается для того, чтобы быть в постоянном тонусе и ни на секунду не снижать внимание.

Один из способов обмануть постоянную опасность? Наверное. А может и несусветная глупость, но оттого-то они и живут дольше молодых коллег, оттого, что приучили организм надеяться только себя, а не на страховочный пояс. Тысячу раз пристегнулся, а на тысячу первый, что-то отвлекло, задумался, покачнулся и большой привет с очень большой высоты.

Рассуждать о всякой всячине, из области деятельности монтажников-высотников, это просто. Совсем непросто, придерживаться своих собственных установок, связанных в первую очередь с личной безопасностью. Особенно тяжело уследить за всем этим, когда наплевав на собственное величие суперагента, в компании с грузчиками из соседнего гастронома, выпиваешь веселящего хлебного вина. Расслабляешься т.с. до рвотных рефлексов. А по другому, как снять напряжение? К психоаналитику, что-ли тащиться? Если среди читателей появились умные, пусть подскажут.

Поэтому, в тот же вечер, после приема гвардейских ста граммов, в переводе на общедоступный — это литр сорокоградусной жидкости, пришло это великолепное состояние когда забываешь, как тебя зовут, кто ты по национальности и к какой примыкаешь профессии. Так хорошо становиться на душе и ниже, что прямо слов никаких нет, так хорошо. И ноги весело несут тебя в разные стороны, по этой разукрашенной земле, но в конце концов, притаранивают к тому месту, где есть твой персональный плохо надутый матрас и кухня с газовой плитой и початой пачкой чая.

* * *

После всех необходимых манипуляций у входной двери, зашел в квартирку. Даже не зашел — вполз… Здрасте-пжалуйста… Вот он я, явился на свой, законный пляж…

А в моем жилище пахнет воровством, там гости, именно те, «которые хуже татарина»… Старые знакомые с новыми лицами и судя по всему — плохими намерениями. Я и позабыл, что на чужой даче, где чудом остался жив, мои документики заботливо были прочитаны и внимательно изучены. Странно, я же отчетливо помню, там были совсем другие координаты…

Пришлось строго… Ик… Этих невоспитанных граждан… Возмущенно потребовать… Ик… Да, да… Именно потребовать. Немедленно покинуть мое жилище и не нарушать… ик… пр-р-р-рава граждан, защ-у-у-ищаемых великой конституцией и вождем…

У меня для подобных моментов, была приготовлена красивая и достаточно убедительная речь… Однако…

Удар ногой в скулу, конечно, не отрезвил но, кое в какое душевное равновесие привел.

«Что ж вы, сучьи дети делаете?»

«Пьяного бьем и грабим, — отвечают, эти самые дети суки. — Может, вскорости, будем пытать-убивать.»

«Нехорошо это, не по-божески» — пытаюсь их урезонить и призвать к следованию христианских заповедей.

Но, нет. Не слушаются нехристи, щерятся мне в лицо своими желтыми клыками. Судя по небритым мордам, кривым ногам и их гортанным выкрикам, страшно далеки эти дети гор от норм и ценностей христианского мира.

А у меня в авоське, аптечный запас пива на завтрашнее утро. Чтобы и праздник в индивидуальном порядке продолжить, и к грузчикам овощного магазина, по поводу смысла жизни и иных философий попусту не бегать.

Так я, а с пьяного-то что возьмешь, ближайшего ко мне налетчика этой сеткой и огрел. Снизу вдарил. Получилось без замаха, но хрястко.

По идее и замыслу бандитов, я, как минимум, пять минут назад, должен был валяться у них в ногах, воя о пощаде и умоляя о снисхождении… Но в замысле организатора нападения, что-то не срослось… Один из бандюков, с разбитым подбородком и вывернутым черепом, полетел по коридору, летел явно к дождю — низко над поверхностью и где-то в темных глубинах квартиры затих.

Второй, видя странное поведение жертвы, то есть меня, опять стал целиться ногами в нос и рвать из наплечной кобуры ствол. Как мог покачнулся и увернулся от его наскоков. Оставшимися мокрыми и пахучими бутылками, уже движением сверху вниз, одел мою «утреннюю свежесть» ему на башку. Этот, к дождю не полетел. Указывая на длительную засуху, люмпен рухнул у ног.

Пива было жалко. Но видно судьба, переться за ним еще раз.

Пока собирался в путь-дорогу, присмотрелся… Мать-честная, здоровые же бугаи, ворвались ко мне в хату на бой.

По своей старой оперативной привычке, порылся у них в карманах на предмет наличия огнестрельного оружия. Так, мелочёвка, «макарычи». Еще порылся. Ни наркотиков, ни психотропов. Только документы, милицейских офицеров. Почему-то выданных в Вологде. Где, где? В Вологде. Где ж еще?

Звери, а не люди. Пока ногами махали, последнюю нормальную кастрюлю мне помяли. А в чем я себе буду пельмешки варить, они подумали? Вот такие у меня, неприятные коллеги живут в Вологде… Хотя, конечно, Вологда здесь не причем, да и не в Вологде дело…

Бережно приподнял драгоценную сетку со стеклобоем. Она пивными слезами сочится и плачет бедная, что есть сил. Отхлебнул от тонкой пивной струи. Чуть успокоился.

Посмотрел в закрытые глаза сотрудников. С плохо скрываемым сожалением осмотрел смятую кастрюлю… Гады, такую вещь испортили. Бросил её в угол с мусором.

Ну, не убивать же их… Свои ведь парни. А кастрюлю, да куплю я себе еще такую. Выволок их за шиворот из квартиры и оставил на лестнице. Аккуратно щелкнул французским замком, закрыл дверь.

Самому, пришлось огородами и чердаками уходить на запасные явки.

ГЛАВА 45

Пошел к бабулькам. К тем самым, где была Алла с дочкой.

В свое время удалось отломить жирный кусок от денежного, наркотического пирога. Сдавать захваченные мешки с долларами государству было глупо. Знал, все равно разворуют, а потом пропьют… Так уж лучше я сам буду банкиром-распорядителем бала, сам, из бандитских денег смогу доплачивать, тем кто заслужил. Но именно сам, а не собес или райисполком. Родная страна, в лице бездушных бюрократов, показала достойным людям кукиш, вместо обеспеченной и, главное, сытой старости. А я за справедливость… (Н-да, робингудством в стиле Юрия Деточкина засемафорило!)

Бабульки, с их неразгаданной русской душой, хотя и ворчали по поводу моего разгульного образа жизни, но души во мне нечаяли. Тем более, что «нечаянная радость» приперлась с деньгами, заметьте, без водки и вместо драки и разговора по душам, сразу рухнула спать… С помятой рожей и сивушным запахом недавнего замеса, с Аллой по душам не поговоришь, только напугать можно…

Когда проснулся, накормили наваристыми мясными щами и напоили крепчайшим чаем.

Как будто знали, все мои тайные пристрастия и привязанности. Для меня в этом и есть счастье. Ты мне, болезному и неприкаянному, улыбнись сюда… в лицо. Одари своей чарующей улыбкой, так я для тебя все, что не попросишь, сделаю…

* * *

Однако улыбками жизнь не ограничивается. У меня всегда так, сперва зрительные эмоции, изобразительный, пейзажный ряд и только потом чарующая музыка. Вот для нее-то, для родимой музыки волшебной и требуется определенная подпитка, т. с. эмоционально-желудочный заряд. По идее он будет определять мою драматургию на пластике изображения…

Прямо с утреца, вместе с разбитым лицом, вышел восполнить вчерашнюю потерю пива. Хотелось солнца, нежных объяснений и ласковых объятий, а без пива эти проблемы не решить.

Взял другую сетку. Проверил обойму в пистолетике. Зная, что без денег пива не дают и их взял в избытке. Душа поет, под эту мелодию и двинулся.

Зашел в продуктовый магазинчик, затоварился от души…

Иду по Набережной Мойки, радостный. Всем встречным-поперечным, без причины улыбаюсь… В общем — вид идиота с пивной сеткой. В этот момент, со стороны за мной понаблюдать… Подозрительный тип, не нашего, не хмурого покроя.

Чувствую, что возвращаюсь, куда-то не туда…

* * *

После вчерашних ударов по голове, забыл, что начал столоваться у бабулек.

От этого или от чего другого, но поперся прямым ходом в свои порушенные хоромы. Спохватился только тогда, когда в парадном, дверь у меня за спиной хлопнула неестественно громко, а запах мочи, жителей и гостей «славной колыбели революции», стал осязаться совсем уж резко и круто.

«Поверни назад, герой. Все еще, может быть, наладиться, — бзденькнуло мне сверху.» Но с ослиным упрямством, более подходящим для теоретической физики, поперся туда, где вчера оставил лежать двоих загрустивших парней.

Даже не открывая дверь в квартиру, у меня сложилось впечатление, что вашего покорного слугу там уже поджидали, новые господа и хозяева жизни.

- Эй, Ваха, Аслан, он сам пришел, — почти у меня над ухом раздался торжествующий, гортанный голос и уже ко мне. — А мы уже стали волноваться, не случилось ли чего с тобой… такой ты, рассякой, да разэтакий…

Очень ребята обрадовались тому, что я появился в зоне их наблюдения. Снизу стали подниматься, сверху спускаться какие-то незнакомые, низкорослые люди. Их лица, не обезображенные интеллектом и познанием неизведанного, также не светились в мою сторону человеколюбием… И тем не менее, многочисленные близнецы, радовались мне как родному…

Я прислушался, если можно так выразиться, к внешнему, окружающему меня со всех сторон миру.

Ну, дела…

В парадном создается эдакий новомодный, фоновый шумок… Такой, знаете ли, возбуждающий, застиранного цвета хаки, портяночный… Привычный и успокаивающий… Сейчас, если вечером в собственном подъезде, кого-то не зарежут, не придушат, а за окном не рванет припаркованный автомобиль, заснуть не возможно. Такая вот интересная, для устойчивой славянской психики экстравертная штуковина или иначе, штатная ситуация.

Левая рука у меня заблокирована пивом, правой я пытаюсь открыть дверь. Только я бутылки у ног поставил, как чернявый Ваха, а может и Аслан, наставил на меня свой корявый пистолет. С видом триумфаторов, мол, попался «гад драчливый», и другие поступили точно так же.

* * *

Не поверите… Я, как оружие увидел, как будто пастушьим бичом по мозгам хлестнуло. Ничего другого не оставалось, как выдергивать засунутый за пояс спортивного трико пистолетик, валиться в бок и начинать из него палить по сторонам.

Стреляю экономно. Навскидку. С колена. В падении. С пяти выстрелов, судя по разбросанным телам, пять попаданий. Эффективность: сто процентов.

Помощь высших сил здесь ни при чем. Ситуация внутри страны, вражеское окружение вокруг, заставляет экономить боезапас. Отсюда и чудеса выживания.

«Экономика — должна быть экономной». Помните? Ну, Ильич, еще любил повторять. Рекордные показатели надоев и такие же показатели в стрельбе происходят из этой песни. Здесь же находиться и причина огорчения, явно читаемая на застывших от напряжения лицах моих предполагаемых убивцев. И надо им было спускаться с гор, чтобы сдохнуть с дыркой в теле, в обосцаном питерском подъезде? Я хоть и не фаталист, однако ж, предположу — у каждого свой путь.

Чудеса быстро заканчиваются. Нонконформизм и свободолюбие, заставили меня любить жизнь больше чем родину, больше чем ностальгию по юности и детству моему босоногому, в коротких штанишках, на помочах.

Судя по остывающим лицам и позам, охота на меня началась основательная и серьезная. Только какой был смысл им меня убивать — не понятно. Может быть, плохое знание русского языка привело к тому, что ребятишки не верно поняли поставленную задачу? Опять вопросы?

* * *

Забрал я сетку и отправился к бабулькам допивать оставшееся пиво. Кушать полезные для мозга рыбные консервы. Вести разговоры за жизнь, о «делах давно минувших дней, преданьях старины глубокой». Потом прятаться и скрываться от озлобленного врага, у старушек на их перинах-антресолях. Вместо того, чтобы бессмысленно болтаться по Эрмитажам, или там БДТ, буду любоваться Аллой с дочерью…

А бандитскими разборками и их трупам пусть разбираются следственные органы. Люди говорят, что они у нас не источены язвами коррупции и другими социальными болезнями, поэтому пусть оправдывают доверие народа и оклад личного содержания.

ГЛАВА 46

В самом деле, окончание жаркого лета в российской глубинке удивительно и неповторимо. Хотя этого явно и не видно, но уже чувствуется, природа готовиться к осенним дождливым неприятностям и зимней спячке. Чем чувствуются? Да, разными местами, у кого — как…

Крестьяне в преддверии финала уборочной страды, с удовольствием потирают руки, с охотой готовясь, крепко выпивать и закусывать заранее заготовленными соленья-варенья. Конечно… Стоит потерпеть, порулить на комбайне и поухаживать за набирающими вес телятами, после чего наступит спокойное время, без штурмовщины и битвы за урожай. Останется только засыпать в подвалы и бурты картошку, да свеклу. Заварить свежего мучного напара и дожидаться приготовления пенистой браги, а потом… «гуляй, рванина, от рубля и выше»…

Но это все позже. Пока же позднее лето, вместе с готовящимися к отлету аистами, неспешно гуляло по широким российским просторам…

* * *

Посредине ночного буйства природы и гавканья потревоженных псов, в простой русской избе, раздался настойчивый стук.

- Кто там? — сонным голосом, спросил пенсионер Курдупель, откликаясь на настойчивые удары в дверь. — Тише вы, недоумки, дверь сломаете… Кто там?

В левой руке у него был предмет, напоминающий пистолет.

- Это мы, сослуживцы твои, — ответили ему на чистом русском языке, только не из-за двери, а у него из-за спины. — Пришли, по старому тимуровскому обычаю, проведать подшефного орденоносца-пенсионера…

После чего, ударом рукояткой по шее, отключили старика на время.

- Смотрите внимательно, этот дедушка большой любитель разных сюрпризов, — сказал ударивший, поднимая с пола пистолет упавшего старика и показывая поднятое оружие, с уважением произнес. — Во, смотри, Халявченко, если эту кнопку отжать, выстрел пойдет в обратную сторону, как раз в лоб целящемуся…

- Слышь, старшой… Это… А че мы ищем? — блатной скороговоркой проговорил тот, кого назвали Халявченко.

- Матерчатый пояс с нашитыми на нем карманами… — ответил старшой, оказавшийся при зажженном свете известным незнакомцем Харатьяном. — Только его… И не оставляйте следов, не шумите. Соседей будить не стоит… Да, во время нашего лихого набега, дачу сжечь нам вряд ли удастся, каменная… Короче говоря — матерчатый пояс…

- А что там, в поясе? — не унимался пытливый Халявченко, почесывая грудь, с новой безграмотной татуировкой.

Харатьян внимательно посмотрел на любопытного и голосом не предвещавшим ничего хорошего произнес:

- А не много ли ты, Халявченко, сегодня задаешь вопросов?

- Виноват, товарищ майор, — торопливо вытягиваясь, произнес тот. — Просто, когда знаешь, чего именно ищешь, проще определять отправные точки и направления поисков.

В этот интересный момент разговора, застонал начавший приходить в себя хозяин дома. Харатьян присел перед ним на корточки.

- Ну, что коллега…

Он хотел спросить что-то язвительное, юморное, наподобие: «Сам, партызанен, путешь гофорить или я, путу тьебя, чуть-чуть пытать, а потом, мало-мало вешат… за яйцо и шею?».

Но спокойной и непринужденной беседы не получилось. Юмор получился довольно грустный.

Стонущий Курдупель резким движением головы, ударил Харатьяну точно в нос, тот опрокинулся навзничь. А старичок… Откуда, что берется… Вскочил и побежал из собственного дома в такой же двор. Наверное, он думал, что закрывшись в отапливаемом туалете на щеколду, он пересидит там налет «гопников» (грабителей) а после все будет в порядке?

С улицы раздался крик, шум, незапланированные выстрелы. Ей-богу, очень похоже на осуждаемое прогрессивной общественностью, занимательное и интересное голливудское кино…

* * *

Через насколько минут, дюжие хлопцы внесли в хату, извивающегося и оказывающего активное сопротивление старичка Курдупеля. По дороге со спринтерской пробежки, дедуля успел до крови прокусить одному налетчику кисть руки, а второму, как и Харатьяну, сломать нос.

«Старшой», мягко сказать, был вне себя. Крайнюю степень его раздражение, скрывала огромная гематома, сплошным синяком покрывающая лицо, которое на глазах очевидцев событий, последовательно превращалось в морду, рожу и фиолетовую свиную харю. Следует отметить, впечатления от этих превращений, носили достаточно неприятный характер и имели отталкивающий вид. Еще бы: мужик превращается в хряка…

- Я не для того боролся за счастье рабочего класса и прогрессивной интеллигенции, — вдруг закричал во все горло Курдупель. — Чтобы всякая уголовная шваль врывалась в мой дом и устраивала в нем несанкционированный властями, антикоммунистический шабаш.

Все сперва опешили, а потом рассмеялись, поняв по-своему, шутку старого диверсанта. Один Харатьян не смеялся, законспирированному сыну генерала было не до смеха, уж, очень сильно болел нос и прилегающее к нему пространство…

- Дедуля, мы к тебе не за митингом пришли, — успокоил его паренек в маске, у которого была прокушена кисть. — Можешь весь коммунистический хлам, оставить себе, на него никто не зариться. Тем более нам известно, кто и за какие деньги, возводил тебе и еще девяносто четырем доверенным лицам, подобный твоему, оборонительный укрепрайон… Поэтому…

Начавшийся веселый диспут и карнавальное шествие, прекратил Харатьян. Он, как гоголевский Вий, поднял себе веки и угрожающе навис над идеологом-диверсантом.

- Ну что, старая гадюка, — свистящим шепотом гундося произнес он. — Хотел я с тобой, как со своим сослуживцем поговорить, но расстроил ты и меня, и мои планы. Придется тебя, в твоем же стиле — о том, о сем порасспросить. Не обессудь, разговор будет долгим и невсегда приятным.

- Халявченко! — заорал он, голосом законченного невротика.

- Чё, шеф, — раздалось в ответ, явно расслабленное и ко всему безразличное.

- Посмотри в подполье, у этого сталинского пердуна должны быть свои казематы.

- А не заминировано?

- На себе проверишь и мне скажешь… — зло хмыкнув, равнодушно произнес товарищ начальник. — Не боись, Халявченко, если рванет, я услышу…

* * *

- И что ты, дядя Вова, молчишь, — Харатьян присел на корточки перед старичком, связанным по рукам и ногам. — Быстренько говори, сивый мерин, заминирована светелка или нет?

- Вовка, тезка, так это ты, что ли? — связанный казался удивленным сверхмеры. — То-то я смотрю, уж больно бандит похож на моего крестника, сынка дружка моего закадычного…

- Давай, колись, дядя Вова, тебе спокойнее и мне, грех на душу брать не придется. Как не крути, а мы с тобой, типа, сродственники. — он зевнул, но от боли скривился. — Да и поздно уже… Глянь за окно, ночь всюду, спать пора.

- Ты о чем это, сынок, — ласково спросил лежащий, но спросил, как-то не очень правильно. Так прошелестел, что Харатьян, вроде и не пацан зеленый, в испуге попятился. Однако быстро пришел в себе.

- Да все о том, — он нагнулся к уху. — О поясе привезенном и переданным тебе курьером…

- Так ты за бриллиантами, за камнями — оцененными в сорок миллионов долларов, — в надежде, что все находящиеся в пределах ста метров его услышат, почти закричал немощный и вредный старичок. — Так это, ты… Пришел… Явился, убивать и грабить старого, больного человека из-за этих стекляшек…

- Ну, да… — Харатьян подозрительно посмотрел на старика, после на того же Халявченко, стоящего рядом в ненадежной равнодушной позе и внимательно слушающего беседу двух религиозных родственников. — Как-то, старик, слишком быстро ты, согласился помогать органам и признался в содеянном…

- Быстрее, посмотри мне на правую руку, — вдруг закричал связанный, он почти рыдал от нетерпения. — Быстрее, а то можно не успеть…

Рука была отведена за спину и там примотана липкой лентой к телу.

Чтобы не пропустить, имеющих значение важных подробностей, Харатьян приказал направить на правую руку старика, свет всех имеющихся фонариков. Когда лучи сошлись в одну точку, за спиной мощно качнулся воздух, которому он не придал этому значения.

Харатьян, чтобы видеть еще лучше и отчетливей, нагнулся… Подсветил своим фонариком отведенную руку немощного старика… И увидел фигу.

За спиной «Старшого», раздалось неприятное солдатское ржание его подчиненных…

- Вот это, ты, вместе с твоим батей, а моим дружком и собутыльником, Стыриным, получишь от меня, заместо драгоценных камней, — гордо и безапелляционно заявил несгибаемый большевик, с картины Бор. Иогансона «Допрос коммунистов». — Если плохо рассмотрел, можешь уточнить детали, я подожду. — Продолжал глумиться над крестным сыном, крестный отец.

Харатьян поморщился. Болело разбитое лицо, а здесь еще дуля и этот раздражающий смех подчиненных. Чужие шутки, носящие характер сатиры и издевательства над руководящими кадрами, до адресата находящегося в плачевном состоянии, доходили тяжело и не тем путем.

Харатьян пожал плечами и пробормотал: «Пути господни неисповедимы, зато мудрость начальства беспредельна». Затем взял липкую ленту и основательно заклеил «крестному отцу» рот. Проверил качество проделанной работы и остался им доволен.

Глянул на часы. Н-да… Время поджимало, а цель посещения юннатами-тимуровцами старого человека, все еще достигнута не была…

Следовало торопиться, скоро утро.

ГЛАВА 47

Итак — подведем итоги. Дебет-кредит, положительное с отрицательным.

Пояс со стекляшками у меня забрали. Это минус.

Наследил я там достаточно. Трупы в яме. Рядом с мертвяками лежат тяжело раненые в шинель. Очень велика вероятность, что сдуру, оставил свои выразительные отпечатки пальцев — еще минус.

Во всем произошедшем, включая разбойное нападение на мирноспящую семью, буду обвинен только я. Очередной минус.

Что-то, мало уважаемый суд, многовато минусов получается…

Зато жив остался. Огромный плюс.

Спас две ангельских жизни.

Разве спас? Еще как… Два плюса.

Короче говоря, как не крути, как не пытайся объехать судьбу на кривой кобыле, а… Есть повод хряпнуть.

* * *

Через дней пять или семь, возвращаясь от бабулек, зашел в овощной павильон, приобрел винно-водочных изделий и немудреной консервно-овощной закуски. «Шустовский» для опьянения пить, только портить. Напиток богов для них и предназначен… Да и отнес я бутылку бабкам, пусть узнают вкус, прочувствуют все нюансы и детали, чего их в свое время лишили большевики.

Отодрал липкие фиолетовые печати от двери. И пошел смотреть на бурые пятна у себя в коридоре, ну, что натекли на паркет из налётчиков. Не торкнуло. Переместился в другое место.

Сидя на кухне, под мерные удары капающей воды, раскупорил «флакон» сорокоградусной. Выпил.

Подождал пока провалиться. Кажись, упало, без эксцессов.

Опять повод.

«За темпераментное воздействие алкоголя на организм», - еще дернул. Опять дождался пока вниз провалиться…

Опять налил… Тем временем, пищевод и желудок, перестали воспринимать алкогольный ожог, как грубое насилие над собой — смирились.

Эдаким фраером, потыкал постаревшей алюминиевой ложкой в овощную солянку. Кинул в отверстие. Дрянь продукт, запах дает мерзкий и изжогой догоняет. Снова опрокинул стакан. Прислушался к ощущениям… Внутри начался этап умиротворения и созерцания.

* * *

Солянки уже не хотелось. Пошел надул матрас, прилег. Полежал.

После отдыха принял необычное решение — прибрать барахло. Что не нужно, все на свалку истории. В мусорку.

Когда поднатужившись, стал поднимать узел, чтобы кинуть его в мусорный контейнер, случилась незадача, развязался он у меня и вся дрянь высыпалась под ноги.

Я тогда еще подумал, ага, знак свыше: «Парень, не старайся быть самым умным. Научись правильно воспринимать указания сверху…» Этот текст, я сказал в свой адрес.

Глядя на рассыпанные под ногами старинные упаковки от продуктов, еще подумал. На сегодняшний день, сами упаковки, поблекшие и утратившие былую красоту, уже большая редкость. Доступа воздуха не было, оттого и ничего во влажной питерской атмосфере не испортилось, не заплесневело. Каждый уважающий себя элитный магазин украшает свои витрины подобным хламом, а я в мусорку?

Решил банки-склянки не выбрасывать. Мысль была какая? Вот обзаведусь приличной кухней, ну, там, шкафчики-тарелки, проведу торжественное возложение найденного хлама по углам и украшу им свой холостяцкий (?) быт. Будет с чего пыль вытирать.

Заинтересовало только, что могло стать с содержимым банок. Шутка-ли, столько времени. В ожидании чуда, начал лениво перебирать и перетряхивать чуть заржавевшее нутро…

Чудо не заставило себя ждать.

* * *

В красивой банке из под кофе, что-то громыхнуло и звякнуло…

Ого…

Ну, конечно… Кофейные зерна превратились в камни, вот и громыхают, — я попытался правильно ответить на звук исходящий из под крышки. А руки у самого прыгают, пытаются лихорадочно крышку отодрать, чуть зубами не грызу. Глаза наполнились алчным светом безнаказанного обогащения.

Что же, по-вашему я — не русский? Ни черта не делать, просто открыть банку, а там золото-бриллианты, или щука молвит маринованным голосом: «Проси, — говорит, — что хошь. Для тебя, краса ненаглядная, всенепременно, в лутшем виде желания сполню.»

Ясно, что мне, дитю неразумному, можно было еще долго играть этой погремушкой, но озадачил вес банки. Тяжеловато, даже для окаменевших зерен.

Чтобы привести мысли в порядок, побежал к раскатанной скатерти-самобранке… Налил еще в стакан «горючих вдовьих слез». Сюрприз не должен вызывать горечь разочарований. Выпил. Как можно более аккуратно, крышку отодрал с мясом…

Закрыл глаза. Ну, думаю, джин или еще какая хренотень?

Открыл. Джина нет. Разговорчивой щуки… Да, что разговорчивой? Самой обыкновенной, и то, нет. Обидно. Во всех умных книжках написано, что стоит только открыть емкость и оттуда, посыплются чудеса. Но все-таки, что-то там, имело место быть? От отчаянья, стал трясти емкость…

И точно. Сперва, сыпануло под ноги каменными зернами, а потом вывалилось…

Глядя на железки, я застыл от неожиданности. Поднял. Взвесил на руке. На массивной цепи из желтого металла, висят разнообразные побрякушки. На манер рыцарского ордена, с разными геометрическими фигурами.

Знак судьбы — поощрение сверху. Наверное, это старинный орден «За борьбу, потуги и заслуги».

Делать нечего. Для интересу нацепил на себя. Вместо горностаевой мантии, на линялой майке, украшение смотрится очень даже колоритно.

Не подумайте, что я уж такой законченный пьяница, но повод выпить, по случаю награждения меня орденом из банки, очень даже появился.

Так я и выпил. Прости, господи.

* * *

Когда я побежал в «аптеку» — рядом стоящий гастроном, за новой партией бутылок и банок, меня захватили враги. Сорвали цепь с бляхой, забрали именные часы и деньги. Когда тащили по брусчатке, еще и основательно намяли бока.

Во, невезуха поперла. Так всегда бывает, то «шестеркой» вдаришь и загребешь весь банк, а то бывает, что все козырные масти на руках, а с акции протеста уходишь голым. Хоть волком вой, хоть голодовку объявляй.

Захватили они, значит меня и повели на лютый расстрел. Привели в сырой подвал, наставили в грудь безжалостные двустволки, но сразу не стреляют… Чего-то ждут…

Ждали они штампа. Самого обычного, моего любимого литературного штампа.

Вслушайтесь. Всмотритесь. Такое без слез читать невозможно: «Томительно заскрипела тяжелая дверь каземата… Пламя горящих факелов встрепенулось, но в затхлом воздухе быстро успокоилось…

Вошли главные палачи, в каракулевых шапках и бобровых воротниках.

На меня смотрят подозрительно. Пришлось растопить лед недоверия и поприветствовать их на английском языке.

Они тут же своих кровавых подручных выгнали. Зашумели, засуетились. Было видно, как им приятно слышать знакомые заграничные слова. Назвали меня «Мессиром» и «Великим Магистром». Стали прикладывать пухлые руки к мясистым грудям, кланяться.

Откуда взялась бездна здравого смысла и вслед за ним желание их не переубеждать, ума не приложу. «Вы, заблуждаетесь, господа! Я не тот, за кого вы меня приняли.» Как раз, таких-то слов и не было.

После почет и уважение… Угощение, соответствующее моему высокому положению. На ужин подавали свежую рыбу, про овощную солянку, из пол-литровой банки, не было даже напоминаний. А вот во рту от их угощения, все те же, мерзкие ощущения…

* * *

От пережитого послевкусия заслуженного почета, уважения и что приятно — почитания, пришлось проснуться.

Судя по всему вещий сон.

Радуясь, что из-за элементарной лени, не выкинул банку с орденом Великого Магистра, побежал тискать и щупать ржавчину…

Насорил еще больше, чем было… Но к моему удивлению и даже возмущению, ордена нигде не было. Ни в дореволюционной посудине, ни рядом с ней. Подумал, видно завалялся где-то, пощупал майку на груди. Потом, выворачивая суставы, на спине… И там его нет. Странно, он так приятно давил грудь и отрицательные эмоции.

Единственное объяснение, которое у меня родилось над горой старого и затхлого мусора — сперли, сволочи пока я спал. Воспользовались моментом и слямзили, прямо с груди увели погремушку.

Правильно, одних пьянство закаливает, а у других в моменты удовольствия, пропадают ценные и заслуженные ими предметы культа. Куда мы с такими, не красящими наше общество поступками движемся? А? Ума не приложу?

Очень я переживал по этому поводу. Но делать нечего. Оставаясь подполковником, без красивого ордена с мастерком и циркулем, смирился с очередным ударом судьбы…

* * *

Сюжет по-прежнему продолжает двигаться при помощи героических поступков и мощных характеров действующих лиц. Современный мир сквозь призму моей глупости, все больше расцвечивается и украшается самыми разнообразными красками и оттенками.

В бутылке у меня еще осталось пару капель в богатырскую жилу, они должны, просто обязаны будут снять горечь утраты по ордену и возродить былой интерес к жизни. Воспользуюсь…

ГЛАВА 48

Состояние сонное, летаргическое, наполненное отсутствием любых желаний. Прилипшая жирная прядь, реденьких волосиков и та указывала на состояние полного покоя и мертвящей атмосферы.

Продавленный диван, найденный в парадном, на котором перебывало не одно поколение питерского люда, даже когда я лежал на нем совершенно неподвижно, гордо скрипел, как бы давая понять, что у него все под контролем.

С самого утра, тучи сошлись над головой. К обеду дунул ветер, ленивые предгрозовые облака разбежались. Солнце выглянуло в образовавшийся на небе разрыв, наползло мне на нос, заставило морщиться, щуриться и переворачиваться на другой бок.

Глаза по-прежнему были закрыты наглухо. Части тела расслабленны, они податливо принимают форму, предлагаемую выпирающими пружинами и складками простыни, в виде старых газет.

С появлением солнца, появились робкие позывы к странным действиям. Неведомо откуда, мягкой кошачьей лапой, изнутри стало пробиваться желание спуститься вниз, купить продуктов питания, поесть самому и накормить тех, за кого мы в ответе.

Но, от одной только мысли, что придется жевать и глотать, а до этого мыться, бриться, одеваться, заставило отказаться от благих намерений, которыми, еще раз повторюсь, как известно вымощена дорога в ад.

Нет. Ничего не хочу.

Опять провалился досмотреть свой интересный сон, что-то там было занимательное и интересное. По-моему, в одной из его частей я победил свой комплекс неполноценности и наконец-то вместе с сыном наелся досыта.

Тем не менее, вставать надо, хотя бы для того, чтобы сходить в туалет, и так терплю из последних сил…

С трудом перевалился на бок. Кряхтя и чертыхаясь, но смог свесить свои изнеженные о кирзу ножки с дивана на холодный и грязный пол. Придерживаясь за стенку, шатаясь поднялся. В вертикальном положении была своя прелесть — очень хотелось лечь обратно.

Так, что дальше?

Дуть, прямо здесь, себе под ноги, неудобно. Самому потом этими запахами и наслаждаться. Завалиться опять в горизонтальное положение, потерпеть еще, себе дороже, того и гляди, пузырь даст протечку…

Значит прямая дорога в туалет. Прошлепал проторенной дорожкой к ржавой сантехнике… А там мерзко и противно. Мокрицы, тараканы, мухи противные. Ремонт туда еще и не думал добираться (как и впрочем и в другие места), все потому, что мне легче на лежанке прохлаждаться, чем с нужником дуриться.

Н-да, делать нечего… Стряхнул со ствола пару капель на стенку и поплелся обратно.

Переступаю через лужи засохшей крови, все руки не дойдут затереть следы битвы добра со злом, двигаюсь сквозь разруху…

ГЛАВА 49

Они что, с цепи все сорвались?

Голову не могу высунуть наружу, как уже по этой голове, кто-то норовит стукнуть или пулей продырявить.

Устроили на меня форменную охоту. Здесь и загонщики, и стрелки, и выжлятники и другие участниками соревнования под жизнеутверждающим девизом: «Кто быстрее стреножит гада?»

По городу спокойно невозможно пройти, в каждом встречном-поперечном, вижу происки сатаны и адские муки с карами в придачу.

Вот, и сегодня… Как видно не в последний раз, случай-незадача.

* * *

Как всегда, по городу двигался хитроумным зигзагом. Рысью пересекая дворы-колодцы, исподлобья любуясь окружающими пейзажами.

А пейзажик? Тот еще — Петров-Водкин без закуски… Красного коня, правда, никто не купает, зато всюду грязь, мусор, да мерзость запустения, почти как у меня в светёлке. Канализационные люки — настежь, оттуда сплошным потоком прет венерической заразой и разными другими нечистотами.

Это, ежели каким пьяным ветром сюда присквозит и с нетвердого шага, мутного взгляда, не разглядевши опасность, кувыркнешься табуреткой вниз… Ей-богу, сгинешь в таком колодце безоглядно. В результате, кто-то удачно сэкономит на похоронах без вести пропавшего постояльца.

Впрочем, эти рассуждения, по-большому счету, несут критическое и сатирическое направление. Они, по идее, должны помочь коммунальным властям города, как говорят бюрократы, расшить узкие места и преодолеть временные трудности.

От частностей… взглядом… перехожу к общему, и… В этот момент, пытливые глаза натыкаются человеческие фигуры. Вижу — двое идут мне навстречу.

Идут молоденькие ребятки. Руки в карманах, походка вразвалочку, огромным усилием воли на меня не смотрят. Так обычно ходят неопытные оперативники, усиленно пытаясь скрыть принадлежность к правоохранительному ведомству.

Они идут, и я, тем же макаром, двигаюсь. Боковым зрением лихорадочно обшариваю окрестности, в поисках спасительной двери проходного подъезда. Таковой не наблюдается…

Делать нечего, продолжаю движение с независимым видом.

Иду на сближение, под щебетанье птиц, дикие вопли брачующихся котов и звуки кованных башмаков идущих на меня сотрудников.

Эти двое, не дойдя до меня метров двадцать, начинают приветливо улыбаться, как будто готовы поделиться со мной своим денежным довольствием.

* * *

Продолжаю движение с единственной мыслью, постараться избежать очередного столкновения с исполнителями чужой воли.

По натянутым улыбкам понял, стрелять на поражение, у ребятишек команды нет. Поэтому чтобы они меня сразу своими кованными модельными туфлями не свалили, пришлось на всякий случай продемонстрировать им свою зажигалку.

Прямо вот так, запросто. Достал из широких штанин и показал улыбчивым вьюношам, что дядька носит у себя в брюках.

Как и ожидалось, среагировали они правильно. Улыбки и приветливость с их лиц испарились и через мгновение, исчезли напрочь. Остались только злоба и ненависть, т. е. лица приняли правильное милицейское состояние.

Все эти метаморфозы связанны с тем, что уж больно хороша у меня зажигалка. Увесистая и солидная. Кроме того: новая, матовая, светит томно и даже греет. Для непосвященных лиц поясняю, этот предмет декоративного народного творчества, очень похож на ручную гранату.

Они быстро пришли в себя. Стали что-то сердитое в рукав пиджака балаболить. Там видно рация. После этого из эфира я услышал: «Оставайтесь на связи…» Вслед за этим, невдалеке взвыли сирены и мат.

Под звуки подбегающих с разных сторон оперов, я своим трухлявым голосом просипел туда, где они кучковались всем кагалом.

- Мне, парни, терять нечего, — сам озираюсь, жду обещанной помощи с небес (зря что ли, тратился на свечку?), но разговор продолжаю в движении. — Убив моего лучшего друга Утехина (я его один раз, да и то, в сумерках видел) вы забрали самое лучшее, уничтожили самое светлое и человечное…

Что-то я еще неубедительное плел, сам пытался выбраться из этих чертовых дворов-колодцев, они, видно учуяли в моих словах отсутствие убедительности и стали смелее идти на «гранату».

Эх молодость, молодость… Инстинкт самосохранения атрофирован напрочь и в нужный момент не срабатывает.

Пришлось на глазах будущих героев, выдернуть предполагаемое кольцо и продемонстрировать его затаившей дыхание оперативной публике.

* * *

Затраты на свечку оправдались полностью.

Ребята, вы не поверите, в тот раз был мой день.

Помощь с небес не заставила себя долго ждать. Сам удивляюсь. Хочется посетовать на то, что дуракам везет, но язык не поворачивается произносить подобные гадости в собственный адрес.

Представьте себе, мимо проезжала машина, собирающая петербургские бытовые отходы. Причем, своим мощным, рокочущим звуком она разделила враждующие стороны на два противоборствующих лагеря, на мгновение, скрыв меня от оперов.

Когда мусоровоз поравнялся со мной, пришлось пристроиться к нему и рвануть рядом. Ох, и поперло тело в усиленном, скоростном режиме.

От такой скорости, от такого резкого ускорения с непривычки чуть не окочурился. Не те годы, чтобы играть в спринтера-олимпийца, неся на спине собственный язык.

Бежал, задыхался, но по ходу движения, успевал просить-умолять «того», кто послал мне этот дурнопахнущий агрегат, чтобы он не остановился у ближайшей мусорки. После подумал, а почему собственно бью коленные суставы и стираю подошвы у почти новых штиблетов. Прыгнул в вонючий мусоросборник… Захотел, видишь ли, проехать с комфортом.

По завывающим сиренам и заполошливым крикам понял, что ребята спохватились и сейчас несутся вслед мусорному дилижансу. Не просто бегут, а давясь от злобы мчатся придерживая личное оружие и клокочущую ярость. Не завидую сам себе при мысли, что будет когда догонят?

«Загрызут, загрызут… — молотило по моей голове, висящее ведро с заплесневелым хлебом.»

Пришлось на полном скаку покидать обжитое место. Во время прыжка, чуть не поломал ручки-ножки, угодив в открытый колодец канализации.

* * *

Сами понимаете, времени для глубоких размышлений было немного. Ребята, попадись я им в руки, разгоряченные погоней и показанной гранатой, забыв о приказа взять живым, просто могут забить досмерти.

Ничтоже сумняшеся, без колебаний решил на время переквалифицироваться в диггеры-спелеологи. Страх в моем случае, оказался хорошим советчиком.

Под завывание милицейских сирен и топот кованных башмаков, догоняющих мусоровоз, сиганул я солдатиком в открытый люк… Во время длительного затяжного полета, у меня хватило времени поблагодарить коммунальные служба за то, что руки у них не дошли закрыть колодцы.

Когда приземлился, казалось сломал обе ноги. Но, то ли до меня сюда прыгали после чего подстелили соломки, то ли во время октябрьского переворота семнадцатого года, жандармская лошадь свалилась. Что мягкое спасло и ноги, и жизнь… От хлынувшего мне в лицо удушливого смрада, на время пришел в себя и на четвереньках споро потрусил по трубе.

Во время движения, распугивая злые полчища крыс и другой шелестящей и кровососущей нечисти, опять упрашивал того, кто остался там, сверху, чтобы он дал мне силы не потерять сознание от удушливых ОВ (отравляющих веществ).

* * *

Долго ли, коротко, играл я в «ковбоя подземелья», но найдя место чуть посуше и потише, рядом с трубами магистрального отопления перевел дух. Прилег на какую-то груду тряпья… После этого, вне зависимости от нереальности предположения и невозможности совершения, чуть не родил вне срока…

Тряпье зашевелилось, назвало меня «мудаком» и чудесным образом превратилось в чумазое существо. По отдельным, чуть заметным в темноте признаком, груда ветоши напоминала человека.

Познакомились.

Он назвал себя Нельсоном Манделой, я — Василием Блаженным.

Чем хорошо знакомство в таких условиях? Тем, что там друг друга детально расспрашивать не принято. Если конечно хочешь когда-нибудь выбраться на поверхность. Меньше спрашивай, дольше проживешь. Я перерезал пуповину искушений «все знать», и, потому, подняться над толпой.

ГЛАВА 50

Перекантовался в условиях подземелья достаточно успешно. Это я к тому, что хотя бы сейчас, могу об этом сказать.

С удивлением узнал, что под землей существует свой огромный мир, с большим количеством самых разнообразных жителей, избегающих с нами, живущими наверху, любых контактов.

Подземные фантомы. Тени. Мистика, потусторонняя круговерть. Чьи-то оскаленные рожи, похожие на крысиные. Когтистые лапы на моей тоненькой и давно немытой шее. Танцующие приведения и живые упыри… Влажная, чуть сладковато-теплая не меняющаяся ни при каких условиях атмосфера…

Время остановилось.

Что я ел? Из какого источника пил? Спал ли? Чем ещё занимался?

Все скрыто за занавеской дымящегося нечистотами тумана…

* * *

Как нырнул туда, в ночь так и оставался в ней пока, чья-то услужливая рука не подсунула мне под голову газету. При свете коптилки, сделанной из артиллерийского снаряда, прочитал число и удивился, а потом опечалился. Долго же я здесь прохлаждался.

Только через неделю и смог выбраться на поверхность.

Сидел бы и дальше, да вот захотелось посмотреть в газете предпоследнюю, спортивную страницу. Как там играет любимый «Реалист»? Все ли в порядке? Не травмировал ли опорную ногу — защитник Кузьма Заныло? Достаточно ли у него в рационе витаминов, есть ли в суставе трение и в каком месте? Но, пока пытался вспомнить, с какой стороны у газеты предпоследняя страница, наткнулся на очень знакомый портрет.

Посмотреть, физия — хоть куда, наглая и противная. Это особенно противно, в нездоровой обстановке подземелья, когда здоровый цвет лица и уверенный взгляд, нас, живущих в условиях глубокого залегания человеческих пластов, раздражает неимоверно. Хотя фотка черно-белая, но детали домысливаются автоматически.

- Вишь, какой мордатый гад, — показал газету Манделе. — Хорошо ему. Видно, с-с-скотобаза, без проблем живет…

- На тебя больно похож, — неожиданно поделился наблюдениями, глазастый Мандела. Склонился над снимком, еще раз посмотрел. — Вылитый ты… И фамилия похожая — Гусаров, он же Новиков, он же Лермонтович… Так… Покажи, покажи… Ага… Серийный убийца… Насильник детей… Как интересно, — Мандела присвистнул пытаясь и меня заинтересовать тем, что читал, после он ткнул пальцем в текст. — А вот здесь, интересно… Преступно сожительствует с собственной бабкой… По линии восьмой, двенадцатилетней жены, заражен СПИДом… Содержатель сети наркопритонов, вооружен…

- Вот же врут, щелкоперы… — присвистнул Нельсон. — Но на тебя, все равно очень похож. Точная копия, мамой клянусь.

- Бывают же такие сходства, — фальшиво загундосил я, пытаясь сгорбиться и изменить походку. — Прямо, как все равно… Что, как будто… Ну, да… Если присмотреться… Э-э… Потому что, в общем…

Короче говоря, еле выкрутился. Пустил Нельсона М. по фальшивому следу.

* * *

Хотя Мандела и уговаривал остаться, чем-то я ему приглянулся, но, нет. Потянуло меня наверх, в стаю, к птицам.

Поднялся на поверхность где-то в районе свалки химреактивов, глотнул воздуха-чистогана и, как пацан, после первого стакана «сучка» (гидролизного спирта) с непривычки рухнул наземь. Так крепко штормило, что слов нет. Отдышался кое-как и… нам нет преград, на море и на суше… Потихоньку, полегоньку, тронулся в путь дорогу.

* * *

Честолюбие, решительность и бесстрашие оставил молодым охотникам-дровосекам. Им, молодым, только руби. А у меня «рука бойцов колоть устала».

Бегу, пригибаясь и падая при первом же появлении опасности… Уступаю… Покидаю поле битвы, под вой сарацинов и улюлюканье толпы, требующей моей крови. А хрена с опилками — не хотите?

Предрассудки страхи и невежество, заставили меня уходить, как можно дальше из колыбели революции. Да, да, именно из Питера, где лысый мужичек в кепке, так в свое время начудил, что до сих пор — гребем, гребем, воюем, воюем и никак не можем совладать, с чудищем выпущенным им на волю.

Территория густо заросшая хвойными деревьями. Я ее видел так явно, что казалось протяни руку и иголки до крови ее расцарапают…

Меня влекло туда, где находился Курдупель.

Влекомый звериным инстинктом я пытался оторваться, уйти от погони. Залечь и отлежаться в чужом логове, зализывая раны и скуля о несбывшихся надеждах на сытую, спокойную жизнь совка-инженера.

По старой памяти, надеясь на магические способности полковника, я задумал двинуться в его сторону… С его настойками, едой и запахом луговых, лечебных трав. Там, под покровом дачного кооператива «Малюта Скуратов», я попытаюсь найти убежище и, хоть призрачную, но все же охрану от угроз внешнего мира…

Я почти стал на знакомую тропу, ведущую меня на просторы Подмосковья, но пришлось осадить гнедых, гаркнув на них «Тпррру…» Вспомнил, что перед дорогой я должен, нет, просто обязан, зайти повидаться, а может и навсегда попрощаться с Аллой и ее дочерью.

ГЛАВА 51

В чем обычно застревают ноги?

У кого как.

У меня, например, они застряли в задн… Нет, не так. В полу, они у меня застряли. И, ведь было, отчего им там оказаться.

Такое увидеть?

Чтобы чувствовать свои конечности, для подобных случаев, необходима специальная подготовка. Так с кондачка и не поймешь, где ноги, а где руки.

А дело, вот в чем.

Чтобы перед дальней дорогой проведать Аллу с ее дочерью, все честь по чести, пришел я к бабулькам. Сами понимаете, мало ли что, такая на меня была устроена охота, что мог геройски погибнуть в любую минуту. Перед приходом, посетил баню, снаружи попрыскался одеколоном, переоделся во все чистое и эдаким «мачо» явился…

* * *

Пока до дыр протирал коврик у двери, бабули делали вид, что мой приход им совершенно неинтересен, они так долго делали этот безразличный вид, а я так долго тер ноги, что пришлось им вспомнить о том, что жизнь коротка и тратить ее, глядя на чудака протирающего подошвы до носков, непозволительная роскошь. После чего, разошлись по своим светелкам.

Анна Куприяновна, уступившая свою комнату женщине с ребенком, постучала в дверь и звонким девичьим голосом проворковала:

- Аллочка, к вам гости.

После чего, походкой фотомодели удалилась на кухню.

Отворилась дверь, вышла Алла…

Именно этот момент повествования, можно считать отправной точкой возникновения вопроса, в чем застревают ноги?

* * *

У вышедшей на стук молодой дамы, под мышкой была зажата… отрезанная мужская голова… Не рука, что было бы неудивительно, не нога, что можно было объяснить, а именно голова…

Увидев новоявленную воительницу с такой необычной ношей, ноги меня и перестали слушаться. При чем, мужик зажатый почти под грудью молодой дамы, сильно мне кого-то напоминал…

Не до конца придя в себя, кивнув на голову, спросил:

- Что это?

- А, это, — она довольно легкомысленно рассмеялась. — Вот, решила чуть развлечь дочь… Мы с ней уже вторую отрезаем…

Что и говорить… От услышанного, я — обомлел. Застыл соляным столбом.

Она… Нет, этого не может быть…

Она ничего не отрицает… Заранее во всем добровольно сознается. Удивительно… Не стесняется, не боится. Вот так, свободно, с чужой головой в руках, расхаживает по квартире.

* * *

Я начал готовиться упасть в обморок. Стал пиджачком, куце одетым на меня, побелку со стены вытирать и неловко заваливаться на бок.

Алла, видя мое движение, неправильно его истолковала, подумав, что я хочу пройти в комнату. Сделала шаг в сторону пропуская меня, как бы приглашая вовнутрь.

Падать навзничь я поостерегся. Мало ли что? Решил не ударяться головой о паркет, а подумать ею.

И напрасно…

После этого началось.

Почему она, с головой под мышкой? Чему так подозрительно улыбается?

Для чего заманивает меня туда?

Бал вампиров? Так? Интересно. А я на нем? Моя роль? В качестве приложения к карликам-уродам, имеющим смелость веселить собравшихся кровососов или… О, ужас… Или в качестве десерта?

Опозорить себя бегством? Мне, будущему Герою России. Как-то несолидно…

Выхода другого нет.

Иду… Проникаю в логово.

Отступление могло пошатнуть, мою давно загубленную членством в КПСС, репутацию.

Делать нечего. Шагнул вперед как на амбразуру вражеского дота…

Лучше бы я этого не делал.

В комнате, всюду разбросаны отрезанные руки, ноги, туловища. На полу сидит ребенок и указывая на меня ножом, как бы приглашает поучаствовать в разрезании тел…

* * *

Как каждый начинающий врач, оставляет после себя, густо заселенное кладбище, так и начинающие модельеры, готовят выкройки и новые платья при помощи ножа и ножниц для вырезаний из журналов разных частей тела.

Фу ты, ну ты, лапти гнуты… Только сейчас до меня дошло что голова и разбросанные части тел, это все вырезки из журналов кино и мод.

- Так это все не настоящее… Бутафория. Игра разума, породившая чудовище воображения? — задает мне раздраженный, внутренний голос вопрос. — Зачем тогда, столько времени голову дурить?

- Так, что? — скромно давя нервный смешок, отвечаю я. — Случайно пошутить уже нельзя?

- За такие шутки, в зубах бывают промежутки, — зло рычит внутренний собеседник. — Ты своей дурной башкой думай… Это ж Алла… Как никак, явление хрупкое, нежное. Сам посмотри, даже после замужества остающаяся ранимой и беззащитной. А ты такие глупости задумал ошибать?

В качестве эмоционального пострига, пришлось срывать с себе скрытое толстовство, брать ножницы и помогать дитю, вырезать разные глупости.

- А дедушка Сеня, спрашивал меня… — помогая себе ножом и кромсая ножницами очередную страницу, совершенно безадресно спросила девочка. — Куда меня отдадут, когда маму посадят в тюрьму?

Для несведущих поясняю. Дедушка Сеня, это старичек-пенсионер долгое время прослуживший в большом доме на Литейном.

* * *

Видать известия о лихих людях, сожительствующих со своими бабками, уже были разосланы во все стороны и заслуженный пенсионер зазеркальной системы, каким-то образом прознал о них.

- А что будет с моей песочницей? — не унималась девочка. — А еще, там много всяких игрушек и клоун «Лыгорович».

- В самом деле, что-то надо делать с оставшимся домом. — Алла посмотрела на меня, как будто я, мог знать. — Может вы сможете посоветовать?

Мы по-прежнему были строго на «вы» и никаких веских оснований переходить на «ты», пока не предвиделось. В этом месте, как деталь, как некий штрих непростых и запутанных отношений между героями, неплохо бы смотрелся крупный план дымящейся сигареты, зажатой в хрупких, женских пальцах, пахнущих ладаном.

- Могу, — не стал артачиться я. — Если есть человек, которому можно доверять, пусть посмотрит за домиком, чтобы не растащили имущество. Хотя я уверен, что там, все прокуратурой описано и висят большие печати… — и зачем-то добавил. — В надлежащих местах, насыпано опилок…

Еще что-то хотел сказать, но осекся. Обругал себя «распиз… вернее дураком» и резво выбежал искать дедушку Сеню. Очень хотелось о том, о сем расспросить старого пердуна, поговорить с бывшим расстрельщиком по душам…

Начал колотить в его дверь.

- Дедушка Сеня, а… Дедушка Сеня, — заголосил я, продолжая наносить техничные удары по двери. — Выдь на крылечко смелей, получишь сейчас ****ю…

- Он, минут пять, как вышел, — появляясь со стороны кухни, сказала баба Зина, прерывая упражнения версификатора. — Только вы пришли. Я смотрю себе, Сенька-керосин покрутился по коридору, как вынюхивал чтой-тось. Посля взял «хлюшку», одел кепку и торопясь куда-то убег…

- Спасибо… — мне не понравился поспешный уход экс-представителя НКВД и обращаясь уже к старушке добавил. — И за гостеприимство большое спасибо, и за все другое. Мы с Аллой переселяемся в гостиницу…

До меня стало доходить, что этот гнилой мухомор, услышав, что кто-то пришел, походил рядом с комнатой, почуял мой запах и голос, после чего побежал, извиняюсь за тавтологию, докладывать доклад.

Эх-хе-хе, а я, добрая душа, еще старому сексоту доплачивал двести баксов к пенсии.

Заскочил в комнату к Алле, объяснил ей ситуации с небольшим пояснением.

Прижимая руки к масластым грудям, сокровенно поведал о том, что ее жизнь под угрозой и уж, коль скоро мы станем родственниками, следует срочно тикать из этого дома и города.

- А, он еще угощал Ксюшу конфетами…

- Какую Ксюшу, — не поняв переспросил я, и, тут же осекся, обругав себе в душе ослом. Это имя ее дочери, о котором я до сих пор не удосужился спросить. — Простите, конечно же Ксюша… Простите, замотался.

- Нам необходимо срочно исчезнуть, — пытался начать балагурить и шутить, сказал я и шмыгнул носом, типа — «мамой клянусь.»

* * *

Пришлось надеяться на ее память.

Пока мы дружною гурьбою, спускались по лестнице парадного, объяснил маршрут. Все разобъяснил, крутя пальцами у собственного виска: и куда она сейчас без меня поедет; и где выйдет; куда опять поедет; обратно же, где выйдет. И… в конце концов, где мы с ней встретимся.

Посадив ее в проходящее такси, сам уселся в другое, разъехались, чтобы через пару часов встретиться.

Мы никак не могли выбираться из «волчьего логова» вместе. Я предполагал, что розыскные бумаги, могли ориентироваться на поиск преступников изображающих из себя семью из трех человек.

Правильно предполагал. Так оно и было.

ГЛАВА 52

Вход в курдупелевский подвал был найден на кухне, в достаточно неожиданном месте, под газовой плитой.

Боясь сорвать газовый вентиль и понести незапланированные потери в живой силе, харатьяновские налетчики, аккуратно сдвинули плиту и увидели большой люк. Судя по сбитым деревянным стыкам и неряшливым пятнам бурого цвета им неоднократно пользовались.

Найденной на кухне шваброй, проверили входное отверстие на наличие «сюрпризов». Все было безопасно и опасений не вызывало. Хотя, когда в темноте палкой с привязанной тряпкой шуровали, показалось, что, что-то хлопнуло, очень похоже на выстрел. Но решили, что все-таки показалось.

Харатьян спустился в подземелье, нашел там невысокую металлическую дверь, напоминающую ворота в противоядерное убежище, открыл и удовлетворенно хмыкнул.

То, что когда-то ему говорил отец, предупреждая о Курдупеле, как о страшном человеке, держаться от которого следовало, как можно дальше, подтвердилось в полной мере.

Перед глазами открылась, полковничья пыточная лаборатория и для удовольствия — подземная тюрьма на четыре клетки.

* * *

Злые языки поговаривали, что когда спор со скрытым врагом советской власти или демократических преобразований, заходил совсем уж в тупик, любил старик, входя в полемический раж, угостить «дорогого гостя», чем бог пошлет. Напоить, накормить, спать на мягкой перине уложить. Проявить к нему, непереубежденному, истинное славянское хлебосольство и радушие. Даже тосты произносил «За убеждения» и «За правду»…

Утром гость просыпался в подвале… В специально для этого оборудованном гробике, без доступа воздуха и удобств санитарного характера.

Через несколько суток перековки идеологических противников и несогласных с генеральной линией партии, доставали из занозистого «прокрустова ложа», как правило, седых и чуть подвинутых рассудком.

Назвать вынутое тельце, каким-нибудь красивым именем, типа «гвозди бы делать из этих людей, в мире бы не было крепче гвоздей» язык не поворачивался. Моральный дух у изъятого дурно пахнущего субъекта, опускался ниже нуля и воля подавлялась окончательно. Получался пластилин с запахом мочи и дерьма, из которого начинали лепить все, что угодно скульптору-новатору.

Разное люди говорят. Некоторые, предаваясь воспоминаниям о трудных буднях контрразведки и борьбе с идеологическими диверсантами, всевозможными там художниками и писателями, утверждали, что если человек не ломался, его могли и взаправду закапать? А что? Как известно — «если враг не сдается, его уничтожают». Правильный подход, оттого и принципы в этой сфере приложения человеческого разума, до сих пор не меняются.

Времена Соловков с их грубой «ломкой об колено» умных и несогласных, закончились давно. На уговоры и увещевания упрямых и принципиальных, истощенных разными «перестройками и ускорениями» гебистких сил, сегодня никто тратить не собирался. Работали дешево и сердито, не давая в дальнейшем проследить ушлым журналистам путь сгинувших. Пропал и пропал. Ошибок Катыней и Раулей Валленбергов, никто повторять не собирался.

* * *

Еще раз окинув взглядом неуютный каземат, Харатьян угрюмо что-то себе под нос хмыкнул и невесело ухмыльнулся.

Его подручные, не очень церемонясь с заслуженным человеком, имеющим неоспоримые достижения перед органами госбезопасности и страной советов… Да, что заслуженным? В отцы им всем годящимся. Подняли и, как бревно на субботнике, толкая и пиная, спустили Курдупеля в его собственный «лабиринт Минотавра».

Харатьян показал, куда следует положить «объект исследований».

Место напоминало, одновременно прозекторский стол и рабочее место таксидермиста (изготовителя чучел из животных). Сам прикрутил тело Курдупеля сыромятными ремнями к специальным выступам и нишам…

И уже после всех проделанных манипуляций, не вытирая со лба выступивший пот, стал старика бить. На стенных стеллажах для этого, было приготовленного огромное количество необходимых пыточных инструментов и приспособлений.

Что и говорить? Бил страшно. Старик после первых ударов только что-то нечленораздельное замычал, а потом только носом выл на одной нескончаемой, протяжной ноте.

Когда он терял сознание, Харатьян садился на табурет, закуривал, выпивал водички. Отдыхал, тяжело раскинув ноги и тупо глядя на свои руки.

После требовал ведро студеной, колодезной воды, выливал ее на голову Курдупеля и убедившись, что тот очнулся, снова начинал бить.

Самое жуткое во всем этом садистском действии было то, что он бил без всякой злобы и каких бы то ни было эмоций. Бил, ничего не спрашивая, не издавая никаких звуков. Только меняя орудия пыток, прежде с удивлением их разглядывая.

* * *

Почувствовав, что еще минута и Курдупель может уйти в далекий мир теней, «крестный сын» прекратил «активные мероприятия». Не боясь испачкать в кровавых соплях, сорвал с лица экс-палача липкую ленту и не повышая голоса спросил:

- Ну, что, крестный, готов к разговору, или продолжим?

Беззвучно заплакав, тот закивал головой. Шейные позвонки у него еще не были сломаны, поэтому кивать он ещё мог.

- Ну раз готов, я повторю свой вопрос: «Где камни, переданные тебе курьером?» — при этом, он разглядывал длинные иглы и набор разнообразных напильников. Удивляясь еще больше, спросил: — А это зачем? — и как очнувшись поспешно добавил. — В принципе, можешь не говорить, я сам попытаюсь догадаться, тем более, что «лабораторный материал» под рукой…

Услышав про возможность проверить свои догадки, жестоко избитый Курдупель показал глазами на стеллаж и окровавленным ртом прошамкал: «Там, в сейфе… Код — 52 ЖАК 19…» Говорить ему было трудно, выбитые и раскрошенные зубы, своими заостренными концами, изнутри резали и кромсали распухший язык…

- Молодец! Батька будет тобой доволен, — похвалил его Харатьян и подумав добавил. — Конечно, если я ему расскажу о нашей незабываемой встрече… Но, будь уверен, привет от тебя передам обязательно.

Подойдя к указанному встроенному шкафу, долго рассматривал его стыки и полки, как бы примериваясь, а потом решительно отодвинул в сторону. В глубине открылась дверца сейфа. На его электропанеле тускло поблескивало панно. Он набрал указанный код.

Сейф потрескивая, что-то недовольно побурчал и с мелодичным звонком, мягко открыл путь к сокровищам «злого полковника».

Света вполне хватало, чтобы разглядеть содержимое хитроумного ящика. Сверху лежал свернутый брезентовый пояс. Под ним располагались какие-то папки с документами, деньги в стопках, пакетах, брикетах… коробочки с орденами и медалями героя.

Харатьян не обращая внимания на документы и деньги, достал пояс и держа его перед собой на весу, вопросительно посмотрел на прикрученного к препараторскому столу полковника в отставке.

Тот кивнул головой и сделав над собой усилие, было видно, как ему трудно говорить, сказал непонятный текст:

- Это стразы… — он еще раз сделал над собой усилие, обронил. — Ради этих стекляшек, не стоило меня убивать и мучать.

- Ничего старик, ты еще у меня на свадьбе потанцуешь, — ухмыльнулся Харатьян, но улыбка мгновенно сползла с его лица, так как, лежащий на столе пыток крестный, тяжело и неестественно выдохнул и вытянувшись во весь рост, обмяк и затих…

- Халявченко, — отворив дверь, заорал садист-крестник. — Быстро аптечку…

Давать ему умирать, не узнав, что такое «стразы» было нельзя. Прямой укол в сердце, вернул старика к жизни, а надолго ли? Да, черт его, старого хрыча, знает.

Эх-хе-хе! Много еще было неясного в этом деле?

ГЛАВА 53

Когда вице-премьеру Шолошонку, при помощи слов, выражений и других способов человеческого общения, доложили о том, что он уже ноль без палочки, он даже сперва не поверил…

И в самом деле? А как же этот красавец кабинет? Недавно привезенное из Эрмитажа царское кресло? Телефоны с гербами? Это все кому?

Он засмеялся и замотал головой… «Только не надо таких злых розыгрышей. Не следует всуе, поминать мое имя, даже…»

Ему громко, по складам повторили еще раз. Он и со второго раза не понял, о чем это ему говорят? И даже рученькой своей атласной, аки лебедушка крылом, пытался отмахнуться. Чур меня, чур…

Кстати… Всегда помогало…

Бывалоча, проснется вот так на совещании, махнет дланью наманикюриной… И вместо решеток некованых, и параши нечищеной, наблюдается алый бархат скатёрки президиумной.

Но не помогло заклинание, должно устарело, истерлось, истрепалось.

Тогда он попробовал другой способ избавиться от дьявольского наваждения.

Угрозы в адрес принесших это скверное известие угрожал и кулачком своим пухленьким, по столу стучал. До синяков, до ощутимой физической боли.

Показывал даже указательным пальцем на то место у своих ног, где все они: антидемократы и скрытые антирыночники, будут валяться в слезах и грязи, вымаливая у него прощение.

Короче говоря, видя, что и это не берет нечистую силу… Указ и подпись под ним — не исчезает, он опустился до похабной, площадной брани…

И что?

И ничего.

Не помогло, не подействовало…

Бумага с именным указом, своего содержания не изменила. И это был не сладкий сон в президиуме. Это была жуткая, неотвратимая реальность.

* * *

Оставалась последняя надежда… Тонкая, почти незаметная соломинка из меню вегетарианца…

Ну да… Именно это.

Шолошонко с похолодевшей спиной и выступившей по всему телу сыпью, попытался достучаться до своего благодетеля, до президента любимого. За телефон с любимыи горбиком, т. е. гербиком влажными рученьками хватались и выли в него, выли тоску навевая на пришедших…

Но выстрел прозвучал холостым пуком, так как «отец родной» либо работал с документами — т. е. был зело пьян, либо играл в теннис — что означало на общедоступном, отлеживался от пьянки и никого не принимал, не слушал.

Да и сами президентские домочадцы, стоя на страже мира и добра, блюли тишину и покой страны. Не допускали до грузного, державного тела нежелательных элементов в виде пройдох просителей. Вон, во Франции не досмотрели, так он после тамошнего угощения, вернулся в свою разоренную и разворованную его соратниками страну, с признанием Россией (на огромную сумму), еще царских долгов.

Если бы тогда еще, хоть на один день остался. Если бы чиновное окружение и супруга, его тогда насильно не посадили в самолет, все — японцы свои Курилы получили, что называется на золотом подносе и с извинениями.

Короче говоря, чтобы не повторились события 1993 года с разгоном и расстрелом парламента, никого и близко не подпускали на вельможные глаза, отгоняя всех поганой метлой, включая и начальника личной охраны.

Наконец-то поняли, дошли своим умом, что не надо будить медведя и выгонять его на мороз из берлоги. Иначе он такого наворотит, что «Девяносто третий год», покажется милой забавой В. Гюго на детском утреннике, по сравнению с неожиданными поворотами небритого, недопохмеленного мозга.

* * *

Дюжие добры-молодцы из президентской администрации, под самый нос поднесли вице-премьеру, указ о снятии его со всех государственных постов и наделении почетной приставкой «экс».

Когда все это, поднесли еще и на деревянно-глиняном блюде, как бы с намеком на гроб в глине. Ох, и похолодело у «бывшего небожителя» во всех местах сразу. Ох, и вспучило у него в желудке. Ох, и понесло его по кочкам, да буеракам…

Это ж, как жить дальше, оставшись без копейки в кармане, Без своих законных двухсот или даже трехсот тысяч долларов в месяц. А уважение… А мягкий, такой ласковый язык подхалимов, нежно вылизывающий тебя с ног до головы… А мигалка, со звуком сирены… А длинноногие секретарши с пухлыми референтшами???

Нет, он не скрипел зубами от злобы и досады. Он не кричал, куда-то вверх подняв кулачки, с угрозами «все у меня… на чистой воде попляшете». Он не проклинал до тринадцатого колена и не тыкал булавки в разные места идентичных кукол ву-ду…

Он просто выл. Натурально, по-волчьи, тоскливо и безнадежно.

Прибывшие гонцы, хоть и явились из администрации президента, где сантиментам нет места, но тем не менее, они были в курсе дела, где красное, а где кислое. Эти ребята, заранее догадывались о такой, прямо скажем, предсказуемой реакции на указ.

Умудренные прошлыми событиями, сами понимаете, опыт накоплен богатый. Добры молодцы, захватили с собой бригаду красных девиц — реаниматологов и психиатров.

Работы хватало всем. Вроде человек был один, а танцевать вокруг него пришлось человекам десяти, не меньше. И успокаивающие уколы делать. И лохматую пену, повалившую изо рта трахнутого указом пациента собирать на анализ. И судна, полные зеленого поноса, одно за другим выносить да менять.

Занимались и вспоминали, вспоминали и сравнивали.

Когда снимали, примерно, таким же образом бывшего премьера, никто и в мыслях не держал, что этот тучный дядька способен сигануть в окно. Хорошо, что стекла оказались пуленепробиваемыми, бетоном залитые. Успели тогда, его, отскочившего от стены, как мячик, словить и провести активные противострессовые мероприятия.

Но тот, гармонист и златоуст, хоть нахапал «бабла» на десятки поколений вперед. А этот, бедняга, не успел и очень, очень переживал от внезапно навалившегося на него вселенского горя.

* * *

В соответствии с национальной традицией, все прибывшие стали его жалеть и успокаивать. Делали это уже даже не для улучшения медицинских показателей, а от чистого сердца, хотя знали наверняка, что перед ними хапуга, мерзавец и выжига. Но одно дело, когда берет чужие взятки от таких же как и сам, а другое, когда хлещет себе под ноги, не замечая, что творит и при этом еще воет дурным голосом.

Впрочем, как только он чуть-чуть пришел в себя и стал различать окружающих. Ему, предварительно переодев во все чистое, горькую пилюлю все же подсластили…

При чем, это был не указ о его амнистии и полном помиловании. Нет, о том, чтобы посадить его в холодную, даже речи быть не могло. Ведь не пацан, какой-то… Вице-премьер все-таки, как никак. Какая тюрьма? Смеетесь, что-ли? Да ну вас, ей-богу…

Одного посади, другого засунь в сырую камеру, так завтра работать будет не с кем. Или от разрыва сердца все одноразово гикнутся, наблюдая за бездушным отношениям к кадрам, или сбегут в жаркие страны, тратить наворованное. А трудиться на благо родины, с кем? С Интерполом? Вот то-то же.

То-то! Так-то, вот-то. Когда глаза у экс-начальника сфокусировались в пучок и стали смотреть в одном направлении… Когда голова перестала трястись как цыганский бубен, ему дали почитать протокол планового отчетно-выборного собрания.

В бумаге, черным по-белому было написано, что он Шолошонко, со всеми его почетными званиями и регалиями, единогласно — был избран председателем Независимой центрально-азиатской ассоциации химиков-гудронщиков. С неплохой зарплатой, большой персональной машиной и даже возможностью, по-прежнему бесплатно, пользоваться услугами Центральной клинической больницы.

Тот прочитал и на глазах окружавших его людей ожил.

Медицина дала команду ослабить узлы смирительной рубашки. У всех присутствующих от сердца чуть отлегло. Немного отпустило.

Однако успокаивающие уколы, все-таки продолжали делать. Мало ли что?

* * *

Когда сердечные ритмы приблизились к норме, а глазные зрачки стали реагировать на яркий свет, бывшему зампремьера в последний раз включили персональный телевизор. Он специально попросил.

Должна была выступать его любимая женская группа «Слащавые». Он сам когда-то приложил руку к ее созданию.

В закрытом от простых министров доме отдыха, девчата из номенклатурной самодеятельности, удовлетворили его на все сто десять правительственных процентов. Именно тогда, утомленный их зажигательным темпераментом и неутомимыми фантазиями он им сказал: «Чего просто так заголяться? Вам путанки надо идти в телевизоре выступать. Нам всем, уже давно надоело на этих старых бля…ей смотреть. А на вас, на молодых, одно загляденье. Пусть и другие любуются. Мне вашего сисястого добра, для моего народа не жалко».

Чуток, конечно грубовато. Но у нас таких простых и открытых народу начальников, больше любят, чем тех, кто к месту и не к месту произносит «отнюдь» и «диверсификация»… Как плевок в душу, ей-богу…

Однако, вместо концерта с зажигательными мелодиями и крутящимися в разные стороны грудастыми сексушками, телевизор передавал траурную рамку и грустную мелодию.

Мрачный голос за кадром, сообщал трагическое известие.

«…В неминуемой автокатастрофе, скоропостижно погиб зам. председателя Национального банка…» Основной упор в сообщении делался на то, что погиб думающий товарищ, многознающий и компетентный специалист.

Предупреждали его дурака компетентного, попридержи язык, да думай меньше. Нет, не послушался, проигнорировал. Умнее всех хотел быть. Результат закономерен. Ну что ж, не он первый, не он последний… Теперь на его примере, будут учить других многознающих и компетентных…

Траурное сообщение неоднократно прерывалось коммерческой рекламой с рвущими душу словами: «В нашем крематории «Анютины глазки» получается самый качественный пепел. Обряд кремации, сопровождается исполнением популярных песен рок-группы аналогичного наполнения».

ГЛАВА 54

Нет, други мои разлюбезные, сейчас я должен прямо заявить, что одно дело, в одиночку скакать подкованной блохой по опасным прериям и совсем другое, когда тебя держит за руку, маленькое синеглазое чудо Ксюша, а рядом, смешно наморщив носик, чутко спит второе, совершенно не приспособленное к жизни произведение матери-природы.

Раньше, для меня, уходить от погони, стрелять в ответ из рогатки и плевать из-за угла врагу на спину, было сплошным удовольствием. Теперь же я должен покончить с прошлой жизнью и заботиться, и беречь двух девчонок. Наступил-таки, этот неприятный для каждого адреналинщика момент, когда увлекательная игра превращается в нудную, постылую тягомотину.

Такие мысли приходят ко мне во время движения по оживленной трассе Санкт-Петербург — Москва.

Едем мы не без комфорта. Там где мы встретились с Аллой, т. е. на заправке, обзавелись личным водителем. Судя по его блудливым, вороватым глазам, этот паренек, с простым шоферским именем Жорка, был малый не промах и в совершенствии овладел всеми преимуществами, которые можно получить, крутя баранку. Из-за отсутствия времени, пришлось, без проверки документов и штампа о прописке, нанимать его за сто долларов в сутки (бензин за мой счет) прямо на АЗС.

Шофер постоянно что-то оживленно бубнит себе под нос. Слов не разобрать, но это и не требуется. Главное, чтобы он не заснул во время скоростного движения. Зато меня от этого монотонного зуда клонит в сон.

В салоне хоть и грязно, но тепло. Машину мерно покачивает, шины шуршат… Я посмотрел назад. Обе красавицы, уютно устроились на заднем сидении, обнявшись и укрывшись своими куртками, постоянно спят.

Мне спать нельзя, я должен развлекать водилу, чтобы он не клюнул носом и не заснул. Рассказываю ему про футбол, про выплавку алюминия с уборкой льна-долгунца, старые анекдоты. Хорошо, что Жорка не связан с авиацией. Как-то в свое время мне уже удалось пройти урок экстрима с названием: «Перелет через грозовой фронт, с пьяным летчиком». До сих пор поражаюсь, как мы тогда не разбились?

* * *

Я смотрел на спящих и думал, что пора ускорить развязку событий, чтобы прекратить эту бессмысленную гонку полную опасностей. После этого водила подозрительно замолкал, я толкал его в бок и спрашивал в очередной раз: «Значит, говоришь, выпили вы тогда по литру и пошли на танцы драться с пушкинскими? А дальше то, что было?»

Опять начинался гундеж о нетрезвых подвигах героя-шофера в штатской жизни.

Почему штатской?

Наколка у него была интересная на руке, чуть выше запястья. Такой обычно себя украшают спезназовцы войск стратегического назначения. На ней указывается группа крови, код воинской специальности и кое-что еще.

Клюя носом и борясь с желанием уснуть, я в который раз ловил себя на мысли, что о своих похождениях Жорка рассказывает, как будто повторяет наизусть выученный урок. Ни тебе нормального мужского вранья, ни тебе обычных проговорок и интересных дополнительных деталей. Даже Маринка-буфетчица, с его слов «лярва и прорва» и та у него одним цветом мазана, почему-то отдающим фиалками и конской мочой… Видать, легенду для паренька сочинял «поэт-не разгаданный гений», не сумевший воплотить свой дар в сборнике эпохалок и литературных гонораров.

Но это шутка. Вероятность того, что его мне подставили, была крайне мала. Но сбрасывать со счетов, такой скучный, сюжетный поворот этой истории, было крайне легкомысленно и неразумно.

Что меня серьезно в шофере раздражало, так это его постоянная присказка, «не ходите дети в Африку гулять» выдававшая в нем, человека начитанного и высококультурного. Он постоянно ее повторял, до того момента пока я вежливо культурно не попросил его заткнуться.

Он обиделся, но как-то уж слишком деланно. Больше обрадовался, чем обиделся.

На ближайшей заправке побежал отлить накопившееся.

После «акта облегчения» и чтения надписей на стенке туалета, больше от скуки, чем из-за недоверия к шоферу, последил взглядом за его суетливыми телодвижениями. Очень удивило меня, с каких-таких шишей, кассирша АЗС пустила его в свою будку. Решил подойти поближе, может он грабитель и ему нужна помощь?

Но вязать распоясавшегося бандита не пришлось. Как я и предположил, он знал волшебное слово, видно, поэтому его впустили позвонить. Связь у нас известно какая, чтобы тебя услышали приходиться достаточно выразительно орать и материться. Поэтому, особо не прислушиваясь я услышал:

«С мобилы нет сигнала… Его из себя? Вывел… На двести километров залил… А когда ждать? Ждать говорю, когда? Лады, до следующей связи…»

Он еще что-то орал в трубку, но я не стал слушать. Просто мне стало не по себе, от того, что я только представил, какого олуха мне подсунули.

Сейчас можно было с удовольствием поиграть в исконно русскую забаву — «прятки». Я прячусь, остальные на нескольких тысячах квадратных километрах меня ищут. Победителю приз — он остается живой. Но с игрой пришлось повременить. Из-за девчушек — маленькой и совсем маленькой?

* * *

Когда пришло время следующей заправки, приблизительно через двести километров. Случилось очень неприятная ситуация. Пока Жорка бегал звонить, а я в туалет, Алла с дочерью растворились. Зашли в туалет… И оттуда уже не выходили.

Полчаса, под мои рассказы, об удивительном строении женской мочевой системы, Жорка терпеливо стоял у скошенной, облезлой будки, ожидая их выхода. Затем, не владея клокочущими эмоциями, заскочил под букву «Ж», а там пусто.

Я, взволновано предположил, что они, по ошибке, сели не в ту машину и мы еще сможем их догнать, нам только следует, как можно быстрее проехать вперед.

Мы быстро загрузились и только собирались мчаться на всех парусах вдогонку, а машина не поехала, она вообще не завелась. Возможно, от такого количества мата, который вывалился на головки цилиндра древнего «дредноута» у него просто заклинило двигатель и переплело всю колесную систему.

Ох, Жорка заметался, ох, начал скакать сольную партию гопака.

- Чини, водила, агрегат, — волнуясь за судьбу пропавших, грубо потребовал я. — Аппарату лет тридцать, не меньше, т. е. к починке пригоден, давай, давай…?

- А мне говорили, что не подведет, — в ответ он плаксиво затянул «песню лоха». — А мне говорили, что надежнее машины, вооще нет.

- Кончай ныть, иди двигатель смотри, — я не стал уточнять, кто и что говорил, зато попробовал проявить настойчивость.

- Если их… Как их? Этих… О! Моих самых родных и… это… близких… Украли, и, завтра потребуют выкуп. Все. Я что-нибудь с собой исделаю… О, боги, дайте силы мне… — и дальше шло довольно сносно исполнение трагического текста, раздосадованного проделками Яго генерала Отелло.

Вся моя простодушная трагедия, была сооружена из мыльных пузырей. Сказал и сам не понял, чо ляпнул? Но Жорку, после «о, боги, дайте силы мне, преодолеть коварство…» тряхнуло, как от массивного разряда тока…

* * *

Короче говоря…

Пока Жорка бегал звонить-докладывать, прошу этот факт особо отметить в рапорте, как мою находчивость. Я вручил Алле стопку денежных знаков. Затем, так уж получилось, посадил ее вместе с Ксюшей в проходящий мимо рейсовый автобус, объяснив где следует пересесть в другое транспортное средство. Сам, легким движением, оторвал один из проводков, соединяющих гнездо зажигания и стал дожидаться «засланного казачка».

Пока ждал, предался воспоминаниям. Четко, в покадровой разбивке, разложил момент найма этого водилы к себе в кучера. Никого другого на пустой АЗС я и не мог выбрать, только его.

Воспоминания прервал водила-самоук. Он сбил меня с мысли своим весельем и удалой находчивостью…

Глядя на его акробатические номера и пробежки вдоль машины, я пришел к твердому выводу, что механик из него, как…

Коровий блин на минном поле из него, а не механик.

Высунув от усердия язык, он и по колесу стучал.

Ничего.

И крышкой капота ударял со всей силы.

Ноль.

И пытался, кряхтя и тужась, встряхнуть аппарат, наподобие встряхивания шейкера для коктейлей.

Безрезультатно.

Вытирая пот со лба, он рискнул прибегнуть к последней «по шоферскому замыслу» самой важной процедуре починки забарахлившего агрегата.

Он взял…

Я поразился его смекалке.

Он взял и…

У меня голова от удивления, отвисла в обе стороны одновременно…

Он взял тряпку… И протер ветровое стекло.

Затем, новоявленный Одиссей с видом победителя «троянцев», уселся в агрегат, мало напоминающий коня и повернул ключ зажигания.

Каково же было его удивление, когда машина даже обычного хрипящего пшика не издала. После этого он опять забегал, запричитал, в общем выглядел очень раздосадованным и виноватым.

Пришлось этого смекалистого парня, чтобы попусту не раздражал и зря не маячил перед глазами, послать подальше… Под машину послать… Любоваться видом заднего карданного вала. Перед этим долго объяснял, что это такое и где оно висит. После просил не спутать с передним. В общем, кое-как…

ГЛАВА 55

Мне важно было выиграть время, чтобы Алла смогла, как можно дальше удалиться от того места, где мы с Жоркой плотно засели.

Выиграть-то выиграть, но могли подъехать головорезы и устроить мне болезненное харакири. В прочем это было маловероятно, хотя сбрасывать со счетов такое развитие ситуации было нельзя…

Однако, на самый главный вопрос, ответа я так пока и не нашел.

Незапланированное сопровождение, это кто? Простые «бандитос-гангстеритос» грабящие доверчивых граждан с детьми. Или те, кто не дает мне вздохнуть нормально и, как полоумный бегает за мной, пытаясь выведать у меня заветную тайну «трех карт» старухи-графини?

Хотя в моем случае, возможно, ребята мечтают догнать меня и спросить, почему я геройски не умер в питерской канализации… Или… Черт его знает, что еще у них на уме?

Судя по заполошливому выражению жоркиного лица, я не сомневаюсь, у них ко мне, накопились кое-какие вопросы.

* * *

Пока Жорка откручивал-отвинчивал карданный вал, я сподобился позвонить матери своей единственной. Женщина она у меня строгая, напрочь лишенная каких бы то ни было сантиментов. Покудахтав с женой брата или племянницей (я их постоянно путаю) о нежданной радости общения родственников, маму-таки позвали к телефону.

Она сходу, обругала меня за то, что я не узнал своего сына, именно с ним и разговаривал. Но, узнав, что еду к ней чуть смягчилась и тоном не терпящим возражений, вежливо приказала привезти мешок сахару.

Пока говорил о сахаре и варке варенья, краем глаза наблюдал за тем, как с открученным карданом, вокруг меня, пританцовывая (так ему было интересно, с кем и о чем я трындю?) скакал водитель.

- Ну что, профи, открутил? — строго спросил я, вешая трубку на рычаг.

- Ну, вроде же ж… оно как, — виновато шмыгнул носом Жорка.

- Пошли примерять, — направляясь к аппарату, безапелляционно позвал его за собой.

- Держи здесь, только покрепче держи, — строго приказал я, ткнув в неизвестное мне сочленение проводов.

Пока он, до побеления пальцев давил провода, я скрутил место обрыва и повернул ключ зажигания. Двигатель, недовольно чихнув, стал набирать обороты.

- Вот…

- Что вот?

- Что и требовалось доказать, — довольный, я похлопал его по плечу. — Ведь можешь, когда припрет, а партия требует — надо. Стоит только захотеть и горы пойдут вспять, идущим наперерез… им рекам. (Слова были заимствовано из армейского эпистолярного наследия недавних политзанятий.)

Услышав знакомые обороты похвальной речи, он зарделся от смущения, а меня подмывало спросить какое у него звание, но сдержался.

- Сейчас затолкаем аппарат на эстакаду, там и прикрутим карданный вал на место.

* * *

До позднего вечера, мы, два механика-экстремала, прикручивали этот вал. Даже скучающей в своей бронированной будке кассирше, надоело слушать этот долгий и хриплый мат. Не выдержав такого тяжелого словесного пресса она пригрозила, что если мы не успокоимся, она вызовет милиции, поле чего мат только усилился. А все почему?

Как не прикрутим, как не приладим дурную железяку, все равно — горсть болтов и гаек остается. Сколько не прикрутим, столько и остается.

В конце концов, сам умаялся и измазался, как свинья, но и Жорку заездил до основания. Мне совсем не улыбалась перспектива оставаться здесь ночевать.

В наступающих сумерках, я решительно перестал подсыпать собранные здесь же железки. Только напоследок, просто для того чтобы шоферу служба медом не казалась, еще раз собрали-разобрали и все.

* * *

Точно по хронометражу, восемь с половиной часов, Жорка со своими начальниками, надо мной измывался. Кто кого больше дурил, это пусть решает история? Однако, посрамив сомневающихся скептиков, вал все же был поставлен на место.

Руки бензином сполоснули, рот от скверны карамельками очистили и можно начинать новую жизнь. Выпить, закусить и/или спать и/или пускаться в погоню?

Осталось только определиться в какую сторону ехать и можно трогать.

Водила по поводу выносливости, оказался хлипок. На вид здоровяк, здоровяком. Но с целеустремленностью полный обруб. Только тронулись, он тут же начал засыпать, на руль наваливаться. Пришлось в потемках находить копешку сена. Сруливать с трассы федерального значения и укладываться в нагретые за день, пахучие луговые травы.

Перед тем как заснуть, вспоминал Курдупеля с его аппетитными разносолами. От таких преподносимых памятью вкусных крупных планов, вволю наглотался слюны и исчесался до нервной экземы.

Позже картинка стала тускнеть, образы размываться, мысли провалились ниже желудка — объятия Морфея, оказались сильнее остальных чувств, голод отступив на задний план, оставил место только сну.

* * *

Когда с утречка, я выбрался в нижнем белье из стога и стал осматривать театр предполагаемых военных действий, четких построений войск маршала Нея не наблюдалось. Вражеская конница, в лице старого мерина, увидев меня в соломе и семейных трусах типа «Нежность» жалобно заржала и ковыляя на все четыре копыта, скрылась в тумане.

Нет, это было не Бородино и даже не Можайск. Туда еще переть и переть. Хотя боком ко мне, зазывно стоял некий рекламный щит. Я полюбопытствовал, что можно размещать в поле, к чему призывать народ? И прочитал, будь оно не ладно.

«Грандиозная уценка до 5 %! Только у нас.

Добро пожаловать на сезонную распродажу эсклюзимных гранитных памятников и импортных гробов. Спешите.

Наш адрес: Тунгусский аэропорт им. Фреди Меркури, 19.

Это ваш шанс, не упустите его!»

Видно, пошутил кто-то, — начал успокаивать я себя. Но настроение катастрофически упало. Пошел, сыграл водителю сигнал подъема и общего построения, он только пробурчал что-то недовольное и повернулся на другой бок.

Через пять минут, удалось-таки растолкать его. Спросонья, он послал «дежурного» по матушке, но вскорости проснулся. Долго чесался, потом сосредоточенно вытряхивал с волосатой груди мошек, личинок и муравьев, хлопал глазами… С трудом, но пришел в себя.

Хлебнув из придорожного ручейка водицы с марганцовкой, отправились дальше.

По дороге, в каком-то архаичном сельмаге, купил требуемый матушкой мешок сахара. Затолкал его сзади, между сиденьями, сам устроился там же, сзади. Решил поспать…

Но, въехав в какой-то лес, случилось забавное происшествие. Из-за него-то, мне и не удалось выспаться.

* * *

Если бы Жорку, не разорвало на куски, можно было даже посмеяться. Но когда ты совсем растерянный, оглохший, в кусках мяса, мозга, кровищи и еще чего-то непонятного, охота смеяться пропадает напрочь.

Получается, спасибо — мама дорогая, вовремя сахарок загрузил. Вот тебе и «не ходите дети в Африку гулять».

За последние пару лет, лично меня взрывают во второй раз. И каждый раз, что-то стоит преградой на пути моего перелета в потусторонний мир. Как я выбрался из горящего факела, я не знаю, я также не знаю, почему произошел взрыв. Пока, ничего не слышащим бревном, я таращился вокруг себя… Смог сфокусировать взгляд на том, что минутой ранее, было повышенным средством опасности.

Я смотрел, как из горящей машины вытекает раскаленный сахар. Пора было отсюда уходить, а я не мог сдвинуться с места. Смотрел, как ползет карамель, а потом начинает гореть. Запах жженной резины и горящей карамели… Если бы не разбросанные повсюду Жоркины части тела, можно было похлебать этой расплавленной лавы, но брезговал. А тут еще, от постоянного гула в ушах и навалившейся тошноты, сердце прихватило.

Заставил подняться себя и поплелся в обратную сторону.

ГЛАВА 56

Ворота бесшумно открылись, вооруженный автоматами медперсонал в пятнистом камуфляже, отдал честь и две машины, практически одновременно, выехали с территории Центральной клинической больницы.

У большого, черного лимузина, стекла были задернуты шторками и увидеть пассажиров не представлялось никакой возможности. Ее особенность была в том, что тяжелый бронированный членовоз, сразу за воротами по просьбе пассажира Шолошонко, врубил свои мощные сирены и мигалки. Распугивая все живое на своем пути он, понесся по улицам стольного града, одним своим видом, возбуждая ненависть и злобу ко всему, что связанно со словом власть.

Второй же автомобиль, не очень чистое и потертое проклятие отечественных автомобилистов, правда с немецким форсированным движком, повернул в обратную сторону и незаметно отправилась за пределы МКАДа. Как мы правильно догадались, по направлению к Березовому поселку.

* * *

Через три дня, после серьезного разговора с председателем ФСБ, когда из незаметного дома Березового поселка, Ясеневского района можно было услышать, тихое и нетерпящее возражений: «…но вы коммунист и вы должны!» И еще: «Исполните свой долг до конца, докажите своим гордым уходом, что сотрудник КГБ, не торгует дорогими его сердцу идеалами».

Потом, если уж очень постараться, можно было услышать громкое, со старческим надрывом: «Мелкие купчишки! Дайте же мне пистолет с одним патроном и вы, ничтожное, безнравственное племя, увидите, как уходят настоящие офицеры. В конце концов…»

Да, что говорить. В результате этого громкого разговора, содержания которого никто, так и так, не узнает…

Так вот, в газетах было опубликовано печальное известие, о безвременном уходе из жизни Героя Советского Союза, генерал-майора войск стратегического базирования, Ивана Петровича Натоптыша. Гражданская панихида, состоится у пьедестала бывшего памятника, пламенного сына польского народа Ф. Э. Дзержинского. Отпевание пройдет в бывшем здании Свято-Никольского райкома КПСС. Само погребение — на Ваганьковском кладбище?

По правде сказать, с последним были проблемы. Место погребения, почище чем в каком-нибудь Токио или Осаке, стоило сто семнадцать тысяч тяжелых денег или даже дороже. Платить, дураков в рыночной экономике не оказалось. Но решили не менять, оставили как есть, уж больно красиво смотрелось в тексте: на Ваганьковском. Рядом со многими популярными и любимыми людьми нашей эпохи.

Честь по чести, в той же газете, был опубликован и состав траурной комиссии из братьев по оружию и примкнувших к ним, по должности, а не по убеждению начальников.

ГЛАВА 57

Жить без кумиров тяжело.

Отсутствие правофланговых, создает ненужную толчею и путаницу в определении очередного идола.

Горластая цепь наступающих на догмы, при движении вперед спотыкается и ломают прямую линию. Отсутствие на российских просторах конструктивизма и супрематизма с «черным квадратом», замена этого звена на «черную пятницу», черт знает к чему может привести. Хотя что это такое, я не знаю, но уж больно красиво звучит.

Одним слов, вместо «архитектонов» — глобальный Хаос, Бунт, война…

Это скверно. Нарушается порядок мирозданья, еще одного неверно выбранного лидера, земной шар, прости господи, просто не выдержит, сломается и лопнет от возмущения.

Ожирение мозгов?

Потеря классовой бдительности?

Все это, как результат волнения и излишней нервотрепки, приводит к неумеренному потреблению горячительных напитков и курева без фильтра. А здесь недалеко и до ошибки…

То Сталину молишься — гадом оказавшемуся. Потом вспомнишь Ленина — ему бьешь поклоны… На всех открытых площадках и площадях, начинаешь возводить в его честь истуканов. Копнули глубже. Выяснили. Этот добрый дедушка, собственного ребра не пожалел. Создал, выпестовал и вскормил из соски — предыдущего людоеда.

Сейчас кумиров выбираем в основном из голозадой попсы и тупых бандитов. Фильмы о них снимаем, книжки пишем, прославляем уголовников. Где надо и где не надо — к стенке их ставим, на веревки вешаем — и весьма небезуспешно. Их потихоньку, не только в губернаторы и главные начальники стали выдвигать и выбирать, они, познав вкус власти, сами к трону подкатились. Уже там норовят мертвой хваткой вцепиться…

Выдвигаемые на роль национальной гордости гомосексуалисты, ай-люли-люли-малина, на роль лидеров и символов гордых славян не тянут… Пока не тянут. Но придет новая генерация, глядишь и они сгодятся, в телевизор же проникли, осталось во власти покуролесить…

* * *

Топал я непослушными ножками от горящей машины и думал всякую ерунду. Мечтал, хоть как-то отвлечься от контузии, но от такой закуски, только хуже стало. Голову распирало давление, как будто через уши заливали воду, мутило, как после доброго перепоя…

Не диво…

Подо мной рванул серьезный боезаряд. Мозги капитально встряхнулись, но думать ими легче не стало…

Точно. Это отсюда, забористые идеи о роли кумиров и национальных идолов (по правде сказать, украденные из передовиц черносотенных районных газет).

О себе в такие моменты думается плохо, лучше чего-нибудь глобального порешать, глядишь и полегчает. А себя, в сердцах, за просчеты и недосмотры, называть «козлом» это совсем беда, теряешь последние остатки самоуважения. Лучше, уж какую-никакую глобалуху, привести к общему знаменателю…

В этом месте рассуждений, меня здорово вывернуло чем-то фиолетовым. Рвало долго и нудно, а так как, почти сутки ничего не ел, рвота шла чистым желудочным соком… В очередной раз сжег гортань…

Но не помогло. Вид испачканной мать-сырой-земли облегчения не принесло… Хотя трава тут же пожухла и пожелтела.

Мысли все время возвращаюсь к случившемуся.

Как же они, суки подколодные, меня со всех сторон обложили. Ведь улицу спокойно не дадут перейти, обязательно из гранатомета шмальнут, подляну устроят.

Взрывное устройство было установлено сегодня ночью, иначе, когда с Жоркой чинили машину, монтировали этот конструктор «Сделай сам», бомбу должны были увидеть и обезвредить.

Точно. Подложили, когда мы с ним почивали в копенке.

Следовательно, каждый шаг контролируется. Хорошо, что я вовремя отправил Аллу с дочкой подальше от себя. Хоть за них спокойнее.

После этих мыслей, голова вообще стала раскалываться от боли (как будто знак какой)… А ею думать надо, принимать правильные решения…

* * *

И куды хрестьянину податься?

Так, к матери пробираться нельзя, там своих проблем выше всяческих пределов. Надо будет обязательно, позвонить и предупредить ее о том, что визит откладывается. К генералу Натоптышу, под огонь полковой артиллерии, тем более. Кроме упреков и громовых разносов, там вообще ничего не добьешься. Опять же следует помнить, что мы оба, как бы уже давно за пределами службы…

Тогда куда?

Одна дорога… Туточки… Недалечко. Пару сотен верст и, я в холе и неге — на перине, у Курдупеля на знакомой даче.

ГЛАВА 58

Обычно я не притягиваю к себе неприятности, но уж коли наступила полоса, они сами липнут ко мне и множатся невообразимо, как блохи на бродячей собаке. Но, как говориться: то тебе, вместо мусора находить клад с разными дорогими безделушками, то тебе ходить голодным по родным, бескрайним просторам страны необъятной.

* * *

Плелся по дороге, вислоухий романтик с грустными глазами и почему-то ему было не весело. Ласковое утро не радовало, солнце раздражало… Болела голова и улыбаться, только от того, что жизнь продолжается, совсем не хотелось.

После меня вновь вырвало, какой-то зеленой тиной, едкой и тягучей.

Контузия дело нешуточное. Я вспомнил подробности взрыва. Это еще хорошо, что в салоне машины все окна были открыты настежь. Взрывная волна, прежде чем оглоушить меня, частично вырвалась на волю. Если бы не окна, получился бы «эффект маленькой и глупой головы в большом барабане». Кому не терпится попробовать стать глухим, может рискнуть вложить в голову в большой барабан и пусть кто-нибудь из недоброжелателей в него стукнет…

Двигаться дальше сил не было. Мутная сетка перед глазами, взгляд туманится и тускнеет. Зашел в лесок. Подложил душистую кочку под голову и лег отдохнуть. Как в прорубь провалился, ни ощущений, ни укусов кровососущей мошкары… На смерть.

* * *

Когда проснулся, даже правильнее, пришел в себя, солнце было с другой стороны. Нестерпимо хотелось пить. Пришлось подняться и тронуться на поиски воды.

Добрался до мосточка, под ним ручей. Как мог, стал принюхиваться к живительному источнику… С таким же успехом и результатом, мог дышать и у керосиновой лавки… Ноздри ничего не чувствуют. Тем не менее, вроде, вода нормальная. Набрал в ладони, ополоснул рот… С видом знатока-гурмана почмокал… Судя по всему, вытекает из местных лесных родников, а не из свиноводческой фермы. Еще почмокал. Точно. Не из фермы. Напился вволю. Чуть не лопнул от счастья… И так мне хорошо стало, что и пером не описать. На радостях даже умылся…

Только поднялся наверх, рядом машина заграничная остановилась. Из нее выглянули отечественные, библиотекой не изуродованные лица.

Присмотрелся, прикинул — лет двадцати-двадцати пяти. Привычные оболтусы, местного замеса. Такие уверены, что если не земной шар, то по крайней мере, то место, где он сейчас находится, принадлежит только ему. По системе «IQ», интеллекта в них, примерно так, баллов на семь-восемь, из ста пятидесяти…

- Может подвести куда надо, а, дядя?

Глумливым тоном, спрашивает чья-то лысая голова. Слишком развязно и неуважительно. Но это я потом понял, а пока послышалось, что очень даже уважительно.

- Подвезите добрые люди, — вздохнул я. — Спасибо вам за доброту, за ласку, за внимание к одинокому спутнику…

Кое-как взобрался. Оказался четвертым на задних седушках. Они меня своим плечами придавили, вдавили вовнутрь… Дышать тяжело и трудно, зато еду, а не иду.

Глянул на них, парни плечистые, кровь молоком. Румянец на щеках алеет, так, что жаром во все стороны, как от горящей бани пышет.

Сознаюсь, грешным делом подумал, что это взрывники меня нащупали, а сейчас добивать везут.

Однако, тщательнее принюхался… Вряд ли это диверсанты.

Что-то очень знакомое… Как конь, громко втянул ноздрями воздух и даже всхрапнул. Да нет, точно, не они.

Почему, почему?

Да, уж больно очевиден родной запах самогона. Враги, которые меня преследовали и нещадно взрывали, вряд ли могли напиваться перед взятием в плен меня — грозного и неуловимого.

Само собой разумеется, что запах самогона заставил меня напрячься неимоверно. По всему чувствовалось, что парни не зря тормознули рядом.

* * *

Двигались молча. Причина молчания заключалась в… Не знаю в чем она заключалась, но молчали все. Пацаны слушали клёвый музон, явно не Магамаева «…глючило, глючило, глючило меня» и даже в такт музыке, прихлопывали по моим выступающим вперед частям тела.

Доехав до какой-то развилки свернули в сторону…

- Все, дядя, приехали, — сказал наиболее фасонистый из «бескорыстных» у него была самая лысая голова. — Вылазь.

- Спасибо добрые люди, — простуженным голосом произнес я, выбираясь наружу и собираясь до земли поклониться им, в благодарность за благое деяние.

Местные оболтусы, так же выкатились из своего заграничного, четырехколесного чуда. Стали крутить шеей, разминать ноги, размахивать руками. Все как в настоящих гонгонгских боевиках…

Я, в яркой полосе фар, закрывая глаза от невыносимого света, еще раз слабеньким голосом чирикнул: «Сисиба»…

- Ты куда? — голос был грозный, принадлежал их главному бритоголовому и несулил ничего хорошего. — А платить, кто будет? Мы на тебя, козла вонючего, бензин тратили, шины протирали… Слышь, ты, урод! Ща, за все платить надо… Этот… Сейчас базар такой.

Мелких у меня не было, я достал десятку и протянул им. Продолжая закрывать глаза от яркого света фар, держу денежку, но ее никто не берет.

- Наглеешь, дядя, — задохнулся от возмущения местный Франкенштейн. — Если бы щё десять долларов, а то десять рублей. Парни, он нас за козлов принимает.

Оратор уже обращался не ко мне. Для него я перестал существовать. Он подогревал остальную шоблу. Так сказать, жег их сердца невыносимым глаголом и разными другими частями речи. Когда подобный юношеский задор замешан на самогоне, быть беде.

- Посмотрите, у него на лице написаны «Вы, байстрюки… Еб…тая деревня… И долбанные… это…как его… дойные козлы». — Продолжал заниматься подстрекательской и провокаторской работой, лысый череп, с пока еще целыми зубами.

* * *

Повеяло скверным самогонным духом — это парни обиженно засопели.

- Придется тебя чуток поучить… — не унимался их застрельщик и заводила. — Чтобы не считал нас за козлов…

После чего, я тут же ощутил удар в скулу.

Обиднее всего в этой ситуации было то, что для ответной, поздравительной речи, никто не собирался предоставлять мне слово.

Пришлось вываливаться из яркой полосы света и уже оттуда, из темноты, отбиваться по настоящему.

Меня вынудили отбросить «сисиба» и заставили вспоминать другие слова, страшные и хриплые. Подобной лексикой пользуются бойцы спецназа и ОМОНа для психологического подавления и деморализации противника.

Правильно говорил мой тренер по рукопашному бою, прапорщик Кобзон, «талант не пропьешь». Руки, ноги стали раскачиваться, как часовой маятник. Тело перешло в режим автопилота.

* * *

Конечно, если бы ребятки догадывались, что перед ними стоит специалист в области помахать кулаками с питерской шпаной, любитель подраться с токийской якудзой, они бы и линию атаки перестроили, и прихватили бы с собой в рейд дедову берданку, а возможно и под страшными заклятьями зареклись нападать на этого незнакомца… Но, головой они пили… А думать ею, никому обещаний не давали.

Сознаюсь, пьяных бить хотя и жалко, но проще и гораздо легче. Как? Да, без всяческих напряжений дивизионной разведки и артиллерийской подготовки. Кто не верит, может вовремя ближайших сельских танцульках, на собственном опыте опробовать мой тезис.

Впрочем, вернемся к тому, что творилось недалечко от большака.

Многие из нападавших, очень скоро пожалели, что ни кола, ни двора, ни топора — под рукой не оказалось. Сшибить меня издали, вроде кегли в кегельбане, было нечем. Да, что говорить? Камня, обычного булыжника — оружия пролетариата и того не было.

Самые горячие и крепкие парни, из-за полученного бабкиного наркоза даже с переломами конечностей пытались вскакивать, думая, что упали случайно. Но, поднявшись из позиции «тихо лежать и громко стонать» опирались на сломанную или вывернутую ногу и заново падали. Уже надолго. И поделом… Крестообразные связки, совместно с суставными сумками колена, отказывались держать исходное положение.

Крики, безграмотные угрозы и грязные ругательства в мой адрес, сменились молящими воззваниями о помощи и вселенском сострадании.

Громкое: «спаситя… не бейтися» и «дяденька, тольки не убивай» широким потоком неслось над погрузившейся во тьму российской глубинкой.

Остановиться было тяжело. Перед глазами стоял «некто в штатском», кто в погоне за призрачными сокровищами, гонял меня по всей стране, нещадно бомбя и не жалея жизней даже своих сотрудников. Поэтому, ударяя в эти оскаленные морды, я целился и в его нос.

Когда стихли мольбы о помощи, я вроде тоже поостыл. На место адреналинового взрыва, вернулась тянущая боль в висках и тошнота.

Прислушался.

Кузнечики, испуганные невообразимым шумом двуногих существ, пришли в себя и опять затянули свой брачный стрекот.

Шорох, ветер… Хорошо.

Но мне, слабому и подозрительному, за каждым кустом мерещились враги, а двигаться к поставленной цели было необходимо. Пришлось у «поверженного сучьего племени» изъять на время машину.

Трофеи, всегда были одним из необходимых элементов проводимых войн, а этих сельских головорезов, иначе, как неприятеля я, и оценить не мог. Поэтому — контрибуция, заслуженный итог сегодняшнего вечера. Там еще в бардачке, была колбаса «пальцем пиханая», луковица и краюха черствого хлеба. Давно, так вкусно не ел… Чуть собственным языком не подавился. Но силы восстановил.

* * *

Не можешь укусить — не стоит гавкать. Данное утверждение, как и многие другие, вызывают недовольство и чувства досады. Поэтому все подобные максимы и лишние слова, выкусываю и вычесываю из себя, как ненужных насекомых.

До меня не сразу, но дошло, доперло, что местные конюхи и трактористы, из-за отсутствия танцев в клубе, решили развлечься неоднократно испытанным и безопасным способом. Избить беззащитного бродягу. Не в этом ли, для добрых молодцов заключается основная удаль и возможность отдохнуть.

Жаль, бродяга оказался строптивым. Может, он какой-нибудь боксер? Да кто их, бродяг-то, разберет. Панаприходют тут… А мы потом, ходи с побитой мордой…

Это я про себя так говорю. Говорю, говорю и чувствую, что-то странное со мной после еды произошло. Прислушался внимательнее…

Елы-палы, а голова-то перестала болеть напрочь. И желание лечь на землю, полностью исчезло.

Прислушался голова к голове…

От нее, от слабенькой и непрочной, стали исходить лучи, даже не лучи — флюиды триуфатора-победителя несносных варваров Аттилы. Какое интересное чувство…

Я воспрял духом и уверовал в древнее утверждение Ювенала: «Mens sana in corpore sano»[2]

Может вернуться и еще пацанам отвесить. Добавить, чисто в профилактических и воспитательных целях.

Я резко притормозил машину… Такой нестерпимый, педагогический зуд во мне начался, что я позабыл и о разорванном у меня на глазах Жорке. И Алла забылась, и Ксюша.

Машину от моего невнимания понесло юзом, еле выровнял.

Все же поехал дальше. Черт с ними, со всеми. Следует торопиться.

ГЛАВА 59

Неприятным, скрипучим звуком зазумерил телефон. Харатьян посмотрел на панель, высветилось слово «шестой».

- Говори, — сухо обронил он.

Внимательно выслушав короткий доклад, без всякого намека на свое настроение, сообщил абоненту:

- Продолжай их вести. Только не давайте свернуть в сторону. Они к вечеру должны быть под Москвой… Подвезите, если потребуется… И смотри, не потеряй, как в Питере…

Отключившись, набрал еще один номер.

- Что у тебя? — опять долго слушал пространную речь и в конце жестко произнес. — Самостоятельность будешь показывать в цирке… Когда, когда? Когда будешь летать на тюремной параше над головами изумленной публики… Я сам подключусь… Да, буду у вас через сутки… Все отбой.

* * *

«Стразы» по словам избитого и жалобно стонущего Курдупеля, оказались не мясными клецками польского происхождения «зразами», а искусно выполненными фальшивками по блеску и игре очень похожие на драгоценные камни, разные там бриллианты-изумруды…

Тем самым молотком, которым Харатьян ломал пальцы Курдупелю, он ударил по одному из камней. «Драгоценный бриллиант», только что блиставший всеми огнями, такого варварства по отношению к себе не выдержал и в знак протеста превратился в кучку стеклянной пыли…

- Ни хрена себе, — в слух произнес раздраженный молотобоец и на всякий случай перекрестился… Не помогло.

Согласно полученным знаниям в очень средней школе, молоток после удара должен был подпрыгнуть вверх, а не превращать драгоценность в песок.

Харатьяну все это очень не понравилось. Отбросив ненужную доброту и либеральный подход к своему знакомому, которого знал с раннего детства, он жестко сказал:

- Раз ты со мной, сучок, решил шутки шутить, я сейчас тоже с тобой пошучу… — его глаза стали искать электророзетку, чтобы подключить электродрель, голос не предвещал ничего хорошего. — По настоящему, с музыкой будем шутить… Ты — будешь «лампочкой Ильича», а я Ильичом…

И только было собрался опять начать измываться над теряющим сознание старичком, как тот взмолился и так жалобно, что обагренные кровью руки палача, сами собой, безвольно опустились долу и он был вынужден выслушать короткую, покаянную речь.

- Вовчик, камни я думаю, могут быть только у Лешки Гусарова, у него — алкоголика и мерзавца. Я-то мыслил себе, что это останется только между нами. А сейчас, ценой своей жизни, я не собираюсь его покрывать. Драгоценности в красивой упаковке, должны были достаться мне… Все честно: ему — идеология, как при отце-родном, Иосифе-Первом, а мне, как при Леньке-Застойщике остальное…

Старикан опять стал картинно закатывать глаза и по настоящему умирать.

Пришлось делать незапланированную паузу, во время которой были проведены необходимые реанимационные процедуры.

* * *

Когда Курдупель пришел в себя он, продолжил каяться, как ни в чем не бывало.

-…Ему, перед исчезновением и окончательной пропажей, было выдано чуток денег за услуги… И еще, красивое объяснение, мол, преступники, творящие вселенское зло, вместо бриллиантов, якобы им привезенных из-за бугра, получат шиш на постном масле… А видишь, как вышло все, он переиграл нас всех, а главное меня — старого дурака. Как он смог это все провернуть — не понимаю. Мощнейшие замки, основательная защита. Но вишь как, он оказался умнее и защиты, и меня, и всех нас…

После опять утеряв нить беседы, глаза у бывшего диверсанта, по совместительству исследователя человеческих пороков, подернулись пленкой безумия и он бессистемно перешел к наиболее волнующей его теме.

- Не бей меня сынок, я тебе все сказал, можешь забрать все, что есть в сейфе, только не убивай. Если бы ты только знал, как на старости лет хочется жить?

- Ну, ты меня, крестный, за какого-то бандита принимаешь. Я же не грабитель. Меня послали выполнить задание… Кто? Извини, сказать не могу… Вот я и стараюсь, а ты такие обидные слова говоришь…

Со стороны могло показаться, что палача начала мучить совесть и у него появилось сострадание к тому, что раньше было лишь куском мяса. Он чуть ли не оправдывался.

- Но ты тоже хорош. Зачем было бодаться с дубом… да, еще, находящимся при исполнении служебных обязанностей? Смотри, что мне с мордой сделал, куда я сейчас с такими украшениями смогу пойти? Не в филармонию, ни в музей, только в пивную. А там порок…

Все он правильно говорил. Все правильно объяснял. Но, зациклившись на своих неудачах, не обратил внимания на некоторые неточности и непонятные обороты в речи полковника.

Для него это все было несущественным. Стояла главная задача, отыскать бриллианты, все остальное было второстепенно и несерьезно. Тем более, что защиту он уже раз преодолевал, ничего там страшного нет.

* * *

«Бандит и есть, — думал Курдупель, глядя на расплывшееся лицо своего «хрестника». Чтобы тот не понял о чем он сейчас думает, на всякий случай, в глаза не смотрел. — Без стыда и совести… Ох, не зря батька, с самого детства лупил его, как сидорового козла и постоянно жаловался, что младшенький всех собак и кошаков во дворе передавил. Ведь прямо на общей кухне устраивал им образцово-показательные казни. Как Стырин рассказывал? Дай бог память… А, ну да — закрывал в духовке, и поджигал. Ему очень нравились вопли бедных животин, поэтому он их живыми зажаривал. Да, не доглядели… Хотя, надо отдать должное детской непосредственности и фантазии, иногда его штучки помогали в проводимых нами оперативных мероприятиях».

По идее повествования, после последнего воспоминания, ветеран «нашего» движения, должен был радостно улыбнуться. Но не получилось. Болело все. Особенно сильно, тщательно отбитые его же курдупелевским, собственным кастетом, лицевые мускулы. Не до улыбок.

А что еще «сынок» придумает? Страшно было даже подумать. Им и так, было сделано и сказано слишком много такого, после чего свидетели не живут по определению.

- Так может, Вовчик, не будешь меня сничтожать, а? Мы же старые знакомые, — опять начал просить своего палача Курдупель. — Честное чекистское слово, клянусь именем своей матери, сказал все как на духу, честно и откровенно.

- Дядя Вова, как же я могу тебя грохнуть, если и камней нет, и твой протеже-сродственник, подставленный нам в качестве курьера пропал. Бесследно исчез на бескрайних отечественных просторах? — удивленно и даже обиженно спросил Харатьян. — Нет, даже если бы ты просил меня, скажем, как невольник чести, невынеся нестерпимой боли, все равно смерти не дождался бы.

Харатьян начал внимательно осматривать подвал. Через некоторое время он удовлетворенно хмыкнул.

- А вот и камеры слежения… — радостно сообщил он тому, кто их устанавливал и добавил в продолжение разговора. — Извини, но ты мне нужен очень живым и здоровым. Мои люди, за тобой посмотрят, витамины тебе поколют, укольчики болеутоляющее. А пока, тебе придется в своей же клетке посидеть, расслабиться.

Он открыл одну из клеток, вошел во внутрь. Проверил решетки, покачал прутья. Оставшись довольным, отвязал старика от стола, помог ему спуститься вниз. Тот, при каждом движении жалостно вскрикивал и охал.

Бывший мучитель, почти на руках внес Курдупеля в его клетку временного заточения.

- Пока ты будешь здесь отдыхать, набираться сил и лечить ушибы и кровоподтеки, мы у тебя немного похозяйничаем. Так сказать, организуем на твоей базе, временный штаб по розыску брюликов…

- Да, да конечно, — поспешно закивал головой хозяин усадьбы.

Он хорошо помнил, что делают любознательные юноши с пожилыми и строптивыми хозяевами.

* * *

Когда Харатьян вышел, Курдупель усиленно занимался внутри себя, уговорами, что может быть все еще и обойдется. Этим он старался поддержать свой пошатнувшийся дух и веру в успех. Хотя и понимал, что это вряд ли. При проведении операций подобного рода оставлять свидетелей было крайне неразумно и глупо.

Попытался улечься на жестком решетчатом полу, но нестерпимо болело избитое тело. По его просьбе принесли одеяло и подушки, ведро воды стояло здесь же наготове. Вроде смог найти точку опоры, но не для переворачивания мира, а для того чтобы хоть на время забыться тяжелым сном.

ГЛАВА 60

Отдав последние распоряжения по охране Курдупеля. Харатьян, с основными силами своего летучего отряда отправился туда, где был замечен Гусаров.

Задача стояла простая. Гусарова стоило подвести к мысли, что спрятаться, укрыться он может только здесь, у своего непосредственного куратора. Приведя, его под белы руки к «благодетелю» именно там, выведать большую бриллиантовую тайну.

Поэтому, пока еще не ясный маршрут движения, срочно следовало изменить и держать строго по направлению к Курдупелю. «Объект» по замыслу тех же психологов, должен находиться в состоянии постоянного цейтнота. Не имея времени для расслабления и отдыха. Принятые им взвешенные и осмысленные решения, могли сильно навредить делу Харатьяна…

* * *

Пока все шло правильно, в заранее просчитанном и определенном психологами-аналитиками русле.

Гусаров, только зашел в квартиру (где для него (им же самим) была разложена приманка в виде Аллы Утехиной с дочерью) а бывший милицейский капитан, пенсионер НКВД с 1956 года, уже звонил по заранее указанному телефону.

Его появление там, было вычислено заранее, люди его ждали как в соседней квартире, так и на улице. После появления в зоне видимости, «наружка» приклеилась к нему основательно и из своего поля зрения не выпускала.

Задание совсем упростилось, когда к удивлению сотрудников, Гусаров, закачал в трюмы терпящего бедствие судна, забортный балласт — в виде двух особ женского пола…

Эту троицу, наружное наблюдение ведет пока правильно. Эксцессов нет…

* * *

Буквально перед самым выездом на трассу, Харатьяну передали, что Гусаров с дамочкой и дитем, сел в оперативную машину к самому бестолковому из всех ведущих его сотрудников — Жорке-шоферу. Остальных, из-за своих хитростей и подозрительности, он, видите ли, даже не заметил. А здесь, (это касается дурака Жорки, которому опять повезло) что-то другое сработало в подсознании, «объект» клюнул и заглотил наживку. Осталось подсечь и можно без подсачека, доставать «карася» из воды.

Однако резких, непродуманных движений делать было нельзя. Только бы этот придурок не подвел… Спугнуть Гусарова запрещалось категорически, иначе он попросту раствориться, как недавно в Питере.

Харатьян, вспомнив недавние события, только горько вздохнул. Тогда его практически взяли. Уже было слышно его тяжелое дыхание, слышен запах дешевого одеколона (он, что, пил его перед встречей?). Но он пропал… Как призрак, у всех на глазах растворился в воздухе… и привет.

Больше всего Харатьян ругал себя за то, что на даче Утехина, он так бездумно оставил Гусарова с глазу на глаз, с молодыми и неопытными сотрудниками. Самому тогда нетерпелось быстрее отрапортовать об успешном выполнении задания. Оттого так и лопухнулся, стыдно до сих пор. Так глупо недооценить соперника.

Когда через пару часов, что-то заставило его встрепенуться и он примчался назад, то перед его глазами предстала совсем не та картина, которую он ожидал увидеть. Вместо закопанных трупов и разбитом на этом месте палисаднике, он нашел других мертвяков и сошедшего с ума своего сотрудника, пристегнутого к одному из трупов.

Все это было достаточно неожиданно и требовало безотлагательной сатисфакции. Однако, «бой с тенью» он вести не умел и не хотел выглядеть посмешищем в глазах подчиненных, поэтому мстительные желания пришлось отложить на более поздний период.

Впрочем, когда выяснилось, что в снятом с неофита поясе, были простые стекляшки, Харатьяну пришлось опять благодарить небо и его генерального секретаря за то, что Гусаров не валялся присыпанный песочком под благоухающими рододендронами, флоксами и пармскими фиалками. Иначе поговорить о объекте поисков было бы просто не с кем.

Вернуть частично умалишенного к нормальной жизни было тяжело, но к чести репрессивной психиатрии это удалось. Оказалось, что не такая уж и репрессивная.

После возвращения сознания, пришлось молодого офицера, отправлять дослуживать на космодром в Плисецк. Жаль. Подавал неплохие надежды. Пока же… Рядом с величественной ракетной техникой, считай на долгие годы, офицерик будет похоронен заживо.

* * *

Эти рассуждения и воспоминания, возникли в голове у Харатьяна в тот момент, когда он со своими людьми двигался в нескольких километрах поодаль от машины Жорки-шофера с его пассажирами.

Установленная аппаратура давала возможность не только слушать, но и смотреть черно-белое изображение в прямом эфире.

Ничего интересного в движении по плохонькой автотрассе не было, до того момента, когда на очередной заправке не исчезла Алла со своей дочерью.

Оп-паньки!

Движение перестало быть томной и непринужденной прогулкой с целью обозрения природы родного края. Время и обстоятельства требовали от харатьяновских подначальных служебного рвения и ратных подвигов.

По грозной команде командира, стая «гончих псов» сорвалась в погоню, а аналитики из его группа начали просчитывать варианты и модели гусаровского поведения. Во внимание брались такие его характеристики, как воля и бесстрашие, еще способность к неожиданным поступкам и неординарным действиям.

ГЛАВА 61

О, это незабываемое, ни с чем несравнимое чувство осязания кованного милицейского башмака, властно стоящего на твоей небритой щеке сверху и грязного, остывшего асфальта снизу…

* * *

О том, что сегодня не мой день, я еще раз убедился после расставания с сельскими бойцами, на это мне понадобилось, буквально каких-то двадцать минут движения по ночному шоссе.

Передвижной пост гаишников. Я краем глаза глянул на этих ребят в форме, а они при моем приближении, передергивают затворы автоматов и почему-то направляют стволы в мою сторону. Мне неподготовленному шоферу, было странно видеть такое специфическое радушие по приему иногородних водителей…

Повинуясь жесту полосатого жезла, даже притормозил для вида… Гаевые расслабились и палец со спускового крючка сняли… Показали куда должен припарковаться. Я, как бы неторопко двинулся, потом резко меняя намерения, вместо исполнения приказа человека в бронекаске, нажимаю по всем газам и вперед…

Само собой разумеется, за мной эффектная погоня. С криками через матюгальник, визгом тормозов и выстрелами в воздух.

Вот и на нашей улице, нежданно-негаданно праздник… Адреналин во мне опять разбежался, оттолкнулся и подпрыгнул так высоко, что под пулями перекрыл все существующие рекорды получения кайфа.

Погоня… Упоение опасностью… Ощущения слитности с четырехколесным агрегатом в одно целое…

Все что я нашел в салоне… Все, до чего смогли дотянуться руки загребущие… Все это, я честно и откровенно, начал швырять в лобовое стекло и фары машин преследования…

* * *

Времени с начала игры прошло немного, но и его хватило для того, чтобы преследователи стали уставать от нее. Им надоело мое настойчивое желание уйти от их навязчивого внимания. Они и пульнули по колесам из автомата. Ясно — попали.

Машину повело, повело… Юзом пустило… Она перестала повиноваться воле человека и стала вытворять черти-что…

У перегороженного «ежом» места, аппарат, как подфутболеную кедом пустую консервную банку, подбросило вверх, перевернуло и выбросило в кювет.

Попытался я быстро сбегать до ветру, а заодно и от погони, но ремень безопасности заклинило основательно. Я как рыба, подцепленная крючком за жабру, начал трепыхаться и создавать вокруг себя много лишней суеты… Движок-то бензиновый, в любой момент может рвануть, вот я и прыгал, как скипидаром ошпаренный… Спасли меня преследователи.

Подбежавшие смелые парни, полоснули ножом по ремню «безнадежности» и под ручки и ножки потащили меня, на ставший за эту ночь такой негостеприимный асфальт. Сзади раздался взрыв. Молодцы, касатики, успели. Не надо хи-хи… Спасли мне жизнь.

Бравые хлопцы, без церемоний стали одевать на меня наручники. Приковывали основательно.

Пока не били, и это плюс, который давал мне надежду — может все еще обойдется?

* * *

Однако, пока ребята в форме занимались любимым делом: рылись у меня в карманах и сковывали ручки-ножки стальными браслетами, я узнал кое-какие подробности о своем будущем.

Все…

К гадалке можно не ходить. Линия жизни окончательно вычерчена, определена и обжалованию не подлежала.

Текст, примерно был следующий и очень мне не понравился своими откровенными подробностями о тяжелых милицейских буднях.

- Этот бандит? — закуривая спросил милиционер, тыкнув в мое тельце пальцем и вытирая трудовую испарину. — Щас подсвечу…

После этого направил мне в лицо луч света и жестко, за мою жиденькую чуприну, рывком поднял голову вверх.

- Этот, — ответил другой. — Посмотри на его рожу. Вылитый еврей. Просто ужас.

Я лежу, нюхаю асфальт. Непротестую и невмешиваюсь…

- А что, собственно случилось? — спросил еще один незнакомец, в красивой маске Бетмена с дырками для глаз. — Почему потрачено столько нервов и государственного бензина?

- Он остановил машину моего племянника, просил подвезти…

Начался рассказ и моих подвигах, со слов эмбицилов, оставленных в задумчивой позе на развилке.

- Тот, добрая душа, хотя ему было в другую сторону, конечно согласился. Это он ехал после работы в библиотеку, газеты почитать… И… Ну, там… Книги заменить… Еще журналы, всякие.

- И что?

- Этот бандит, приказал им съехать у гадюкинской развилки и там, вместо самой элементарной благодарности, хоть бы спасибо сказал, стал избивать беззащитных парней…

-Вот же, подлец, — не сдержался еще один незнакомый голос. — Негодяй! Как только таких земля носит? И что дальше было?

- Бедные ребята, добрались до телефона, он у них лежал в кармане и, честь по чести, заявили о факте бандитизма и угона транспортного средства.

- Зачем нам следователи, — не снимая ботинка с моего лица, спросил его обладатель. — Давай, как тогда, когда банду четырнадцатилетних воров брали… Помнишь? Эти детдомовцы, еще говорили, что есть очень хотели, поэтому якобы и пошли на воровство?

- Да, помню, — голос вместо милицейского металла, приобрел оттенок воркующей любовной серенады. — Особенно, когда им жопы дырявили…

От этих приятных воспоминаний, все стоящие на мне сотрудники, дружно заржали.

- Вломим ему… как следует, по-гадюкински, — я услышал сверху странный звук удара кулака в ладонь. — Он, недельки две, кровью посцыт и сам благополучно сдохнет. Без продажного суда, либерального следствия и этих… Как их… Проституток… О, адвокатов.

О ком это они говорят таким странным языком? Но продумать все детали загадки мне не дали.

- Я согласен, — с сомнением сказал другой и повеселев добавил. — Если… Это… Прокуратура опять прицепиться… Как его? Это… Скажем, что при попытке к бегству пришлось утихомиривать распоясавшегося алимента…

ГЛАВА 62

Наслушавшись разных ужасов и своевременно догадавшись, что разговор ведется обо мне, я уже снизу собирался хрипло кричать, дескать, это не я… дескать, произошла грандиозная ошибка. Что, в конце концов, поделюсь с вами, благородные рыцари дорог и «Веселые Роджеры» в фуражках, нажитыми сокровищами, в обмен на свою никчемную жизнь… Проститя!!!

Да, и еще…

Чтобы достоверней виделось отчаянье обреченного…

Только я вдогонку ко всему задуманному (для правды жизни и искренности слов), собрался заплакать настоящими слезами и напустить себе в штаны настоящей мочи…

Только набрал в легкие воздуха…

После этого в головехе провал… Даже не провал, а вполне реальный провальчик… Словно самосвалом по ней проехали.

* * *

Мне очень четко запомнился сноп яркого света, до рези бьющий в глаза… Над ухом шелест шин, остановившейся надо мной машины…

Чей-то невнятный, пытающийся быть убедительным голос…

Кто-то тихо напевал арию «про тореадора»…

Затем аплодисменты и очень одиночные хлопки. Чьи-то сзади шаги… Снятие с меня всех наручников… И вдруг, нежный и тоненький материнский голосок:

- Вставай Лешенька. Пора до Курдупеля топать. Ты здесь, ленивым кабаном разлегся и ждешь, что кто-то за тебя будет делать твою работу… Давай, поднимайся. Иди, иди… Ищи свои бриллианты.

Контузия продолжалась. Только сейчас, она начинала принимать странные, болезненные формы.

Во-первых, моя маменька, никогда не обладала тоненьким голоском, тем более нежным. Во-вторых, она ничего не могла знать о камнях… В-третьих, с каких это высот, она здесь упала? И в-четвертых, раз я не ощутил подзатыльника, значит и ее рядом быть не могло…

После этих здравых рассуждений, я почти сразу сам, обо всем догадался. Это контуженные бесы, меня, ударенного взрывной волной соблазняют…

Пришлось троекратно осенять себя крестным знамением и громко читать «Отче наш»… Удивлению не было конца. Быстро же я стал истинным верующим. Одно было непонятным, откуда я узнал слова молитвы, если и не слышал ее никогда толком?

* * *

Но вера верой, а пора вставать…

Поднялся, пошатался гудящей башкой и осмотрел сумрачную действительность.

Человек я подготовленный и бывалый, но открывшийся вид меня буквально потряс. Все сотрудники милиции принимавшие участие в моем задержании-спасении, были аккуратно и надежно расстреляны. Как есть, лежали вокруг насмерть убитые.

У вас холодок по спине, в виде мурашек или лобковых вшей, никогда не бегал? Только не от говенного, натужного оргазма, когда каждый участник этого набившего оскомину, вынужденного действия, представляет себе свое и от этого тащится. Я имею ввиду взаправдашний холодок, могучий и ужасный, связанный со страхом или чем-то еще более пугающим?

Нет?

Вот и у меня, до сегодняшнего дня, эти насекомые не бегали, не прыгали и не скакали — о чем, находясь в твердой памяти и туманном рассудке, добровольно подписываюсь.

Как только я посмотрел на тех, кому аплодировали пистолеты с глушителями, отсутствие насекомых быстро закончилось. Одномоментно целый их ворох забрался мне за шиворот. И споро побежал по остывающему от жуткой картинки телу.

Вот это фокус. И кто здесь такой умный. Кто так вовремя оказал посильную помощь, оставив меня в живых? Это высшие силы, или стечение обстоятельств? За полчаса, совершенно в безвыходной ситуации, дважды остаться живым, это надо уметь.

* * *

О том, что это была катастрофа с привкусом триумфа, с оттенком торжества, не могло быть и речи. Слишком много трупов… Это не критика, констатация факта.

Один, два, три… Хоть садись рядом и плач… Четыре, пять… Парни молодые, здоровые, судя по всему, многие женаты… Восемь… Ни хрена себе… Восемь человек. Недавно меня спасли… Многие обезображены, им стреляли в упор, в лицо… Ради чего?

Осмотрелся.

Вспомнил, что это такое — состояние полного хладнокровия. Постарался привести себя в него. Ни хрена, не берет.

Наследил я здесь основательно, но времени вытирать отпечатки своего лица с чужих подошв, катастрофически не хватало.

Опять забрался, только уже в другую машину, там их целый выводок стоял и поехал дальше. Ехал странно. Руки похолодевшие, тело чужое, скула на которой стоял ботинок, саднит и жалобно ноет.

Темно…

Лоси дорогу переходят. В полосе света заяц побежал, я притормозил. Заяц это не к добру. Пушкин и тот, перед восстанием на Сенатской площади увидел длинноухого, повернул назад и жив остался…

Все ни как не могу избавиться от странного ощущения, как будто это я сам расстрелял пост.

Ну и что, это и есть радость победы?

Вряд ли, хотя очень похоже.

Вскорости машину пришлось бросить. Дрянь аппарат, уж больно времени много забирает. Заботься о нем: бензином заправляй, водой мой, полируй, а толку грош. Все равно, через пару минут, он, зараза, покроется грязью…

Впрочем, бросил больше потому, что еще пять минут такой нервной езды и смерть в дорожном происшествии обеспечена. С третьей попытки, за здорово живешь, могу гикнуться.

Для поднятия силы духа и морально-волевых качеств, подвел итог безмятежных дней своих суровых.

Веселые сутки.

Итак. Взрыв, контузия, авария, избиение подростков, еще одна авария… И в заключение, как я понимаю для более здорового сна — кровавые подробности фильма ужасов, с бегающими по спине мандовошками и другими насекомыми.

* * *

Дорога к успеху изрядно полита потом, кровью и слезами.

Но жив…

Дыхание участилось.

Оглянулся.

Мать честная! И вправду — жив…

ГЛАВА 63

Харатьян, слушая эфир наполненный глухими причитаниями Жорки и «умными» советами Гусарова, от охватившего его раздражения и злости, казалось, выскочит из машины и побежит им обоим бить морды.

Так нервы у человека измочалились, износились, просто спасу нет. Нам бы пожалеть его, но… как-то душа наружу не рвется, такое желание ее не греет… Разве что, под пистолетом.

Сдерживая себя по отношению к объекту слежки, Харатьян давал волю и рукам и словам, по отношению к находящимся рядом подчиненным. Отыгрался на них, пользуясь их рабским и зависимым положением.

- Что эти идиоты сейчас делают, — раздраженно ронял он сквозь зубы, все прекрасно слыша и наблюдая события на экране небольшого монитора…

- Снимают кардан, — с испугом отвечал, очередной агнец на заклание…

После чего, неизменно получал по морде.

- А сейчас? — еще более раздраженно спрашивал Харатьян, разминая кулаки…

Ставят кардан, — и опять звук удара по мягкой, податливой физиономии…

Правда к вечеру, когда машина за которой следило столько народу, все-таки с грехом пополам тронулась, генеральский сынок, чуть успокоился и остыл. Неудовлетворенно посмотрел на лица сотрудников и чуть успокоился. Мордуленции были раскрашены у всех… По-второму разу он лупить не стал. Их караван тронулся вслед за жоркиным аппаратом.

* * *

На этом, будоражащие нервную систему действия не закончились. Харатьян снова очень волновался, когда ночью пошел к огромному стогу сена, где спал дуэт антагонистов.

Волновался не так за дело, которое вел, как за свою жизнь. Умной взрывчатки в руках много, а кочек, палок, веток под ногами, еще больше. Сами знаете, упадешь не вовремя, автоматически замкнешь что-нибудь в адской машинке и все. Всем, ранее умершим друзьям и родственникам, можно лично передавать привет, т. с. непосредственно, с глазу на глаз.

Хотя страху вместе с ним натерпелся и весь личный состав, но обошлось.

Сам отнес «сюрприз». Никому не доверяя, сам его установил под бензобаком. Сам приладил электронику.

Заменили «батарейки», подпитали радиомаяки. Протерли камеры видеонаблюдения.

То есть, судя по всему вышеперечисленному, народный хлеб опера зря не ели и к делу относились добросовестно.

И только, когда ближе к утру, ближе к наступающему рассвету, послышались веселые крики диких петухов, сбежавших от сытой, колхозной жизни в лес. Работники смогли, даже не переодевая исподнего, на пару часов забыться тяжелым и нервным сном.

* * *

В очередной раз, вся компания преследователей серьезно разволновалась и похолодела, когда Гусаров с Жоркой, внесли в машину, мешок с каким-то непонятным веществом.

Что за мешок?

На нем написано — «сахар»…

Это для дураков. Что, в самом деле в нем находиться?

Издали. По виду — явно гексаген.

Подумали все вместе и вспомнили…

Точно. Террористы обычно маскируют эту взрывчатку, под мешки с сахаром.

Этот Гусаров, он что, собирается дом в населенном пункте взрывать? Для чего? В каком населенном пункте?

Хитроумный ход, чтобы в очередной раз сбить преследователей со своего следа?

Или… нет в это невозможно поверить, но…

Мы выводим его на Курдупеля, а он… Точно, он его и все следы связанные с данными мероприятиями, просто взрывает? Оставляя за собой только развалины…

Запросили по рации аналитиков. Они, вот так с ходу услышав простой вопрос, сами зашли в тупик. Однако, вероятность предположение о гексагене, смело подтвердили. Вполне возможно, что этот «отчаянный малый» мог пойти на такой поступок, уж больно ставки в этой игре (игре ли?) велики.

* * *

После отъезда машины с Гусаровым от сельмага, торговую точку проверили самым тщательным образом. Удивление возросло, но сомнений не развеяло. Его сообщница, продавщица Григорьевна, показала в подсобке точно такие же мешки, но там был сахар. А в машине у Жорки, тогда что?

В самом-ли деле у него был гексоген?

Включили камеры видеонаблюдения, глянули.

Точно — взрывчатка.

Мешок был загружен между сиденьями, Гусаров почти висел на нем, получалось как бы прикрытие.

Было решено, чтобы не доводить ситуацию до абсурда, Харатьян так и сказал «до абсурда», ликвидировать источник повышенной опасности.

Взрыв автомобиля планировали провести в каком-нибудь безопасном месте, например на АЗС или у воинской части.

Понятно, что никакой провокации это за собой не могло повлечь, только в качестве устрашающего фактора. Дождаться когда ребята покинут средство передвижения и рвануть. Подставить «объекту» другую оперативную машину…

«Старшой» посмотрел, прикинул, что к чему… Сейчас условия изменились, можно было шарахнуть авто и с седоками. Шутка ли? Мешок гексагена. С такой автоначинкой не шутят, а брюлики тогда придется искать без погибшего расхитителя…

* * *

В нужный момент, (Харатьян представил себя генеральным космическим конструктором), он зычно скомандовал «пуск» и машина с двумя ездунами рванула. Одна ее часть, согласно пиротехнической задумке, ушла в стратосферу, вторая стала красиво гореть, плавя резину и сахар. Все-таки сахар… Странно. Что-то здесь не так. Видно для гексагена детонирующая сила взрыва оказалось мала, вот он вместе с сахаром и горит?

Аромат по округе распространился, тот еще…

Наблюдатели с огромным удивлением увидели, как Гусаров (по идее разорванный в клочья), как будто ждал чего-то подобного, вывалился из «летального» аппарата, как будто ему за шиворот плеснули кипятком. Подорванный реагировал на этот «пук», вполне объяснимо.

С воем, стоном и проклятиями побежал, припадая и прихрамывая на обе ноги одновременно. Он бежал, неся впереди себя свое горе и неудавшийся полет.

Судя по хмыканью Харатьяна (беспредельщика-конструктора) Гусаров и не должен был отправляться к праотцам. Все произошло так, как и задумывалось.

Долго было непонятно, где взорванный? Стали волноваться. Может с ним, что-нибудь случилось?

Грешным делом подумали о том, что его сожрали людоеды-муравьи. Впрочем, все обошлось.

Сканируя радиоэфир, выяснили. Ближайший пост автоинспекции принял сообщение о том, что разыскивается угнанный автомобиль с преступником. Описание грозного «гопника» полностью совпадало с портретом Гусарова.

Когда Харатьян настроился на милицейскую волну, он знал все подробности погони и даже, штатного применения табельного оружия.

* * *

Ребята в форме, аккуратно собирающие дань на «приватизированной» большой дороге не знали, а им никто и не собирался говорить, что за их правонарушителем идет другая погоня, с более серьезными мотивами преследования.

Местному отряду милицейских стервятников, специализирующемуся на разгоне несанкционированных рынков и протестов очкастой интеллигенции, (требующих зарплату!) разные тонкости оперативной работы «столичных штучек» были невдомек.

Кумовья-гаишники, позвали их развлечься и, если получиться, сшибить чего-нибудь к чаю или кто, что, там любит… Они и согласились. Помочь коллегам по бизнесу — это святое.

Акция силовая и присутствие вооруженного автоматами наряда в бронежилетах, придает вес и солидность действиям автоинспекторов.

Поэтому, проезжая мимо стационарного поста, где под кованными милицейскими башмаками, отдыхал контуженный Гусаров. Харатьян, понимая все местные особенности, может специально, а может и по ошибке, дал команду «огонь на поражение».

С одной стороны, вполне возможно, что Гусарова спасли от неминуемой смерти, а с другой, в прямом смысле замазали милицейской кровью, выше всяческих пределов.

И тем не менее, Харатьяну, несмотря ни на что, было их жалко. Эти «сельские лопухи», уверенные в своем бессмертии и неуязвимости, (и в самом деле, кто здесь на милицию рискнет не то, что руку поднять, посмотреть косо?) умирали спокойно и скучно, что для его подручных было необычно. Никто из них, даже оружие не смог или не сумел применить и пульнуть в ответ… Попадали, как гнилые снопы и вся недолга.

После расстрела поста, группа Харатьяна сразу не уехала, заметая следы и путая преследователей.

Нет. Они включили свои камеры ночного видения и до конца досмотрели, что будет с их объектом. Не поленились, даже сняли с него наручники.

Посмотрели, как Гусаров пошатываясь поднялся, тряхнул удивленной головой и правильно сориентировавшись, пошел к стоянке машин, расстрелянных. Выбрал себе приличное авто и поехал туда, куда его, уже давно пытались вывести преследователи.

Опять возникает резонный (не резонерский — прошу не путать) вопрос.

Почему, собственно говоря, прямо там же на месте, не взять Гусарова за теплые жабры, и обвиняя его в массовом убийстве, не потребовать вернуть камни, спросят пытливые и недоверчивые? Типа, раз не твое — значит не лапай. И будут недостаточно, но правы.

Однако. Во-первых, камней при нем не было и быть не могло. К гадалке по этому поводу, также можно было не ходить. А во-вторых, аргументы для разговора с ним, были слабые и малосильные, должного эффекта они принести не могли, а его только разозлили бы.

Тем более, верх глупости, убивать его. Ведь труп, он и есть труп. Что с него можно взять? Только отпечатки пальцев и клок волос на память…

Это, что касается частностей, а вот общие места, здесь все легче и проще, как на карте сражения, когда самому участвовать в битве не надо…

Опять противным голосом, с сотрясением всего салона миниавтобуса заелозил телефон… Вечно не дают закончить…

Харатьян выслушал доклад.

- Береги, как зеницу ока… — безапелляционно заявил он.

Однако, с другой стороны эфира, прозвучало что-то фривольное и игривое. Собеседник ожидал, что тот откликнется на его юморок-с и они вместе посмеются. Но Харатьян был и сам не в настроении шутить, и другим этого не позволял.

- Завяжи своего «молодца» на узел, а лучше, от греха подальше, вообще отрежь его, чтобы потом, если ты его не туда окунешь, у меня не было соблазнов оставить тебя живым, чтобы ты все оставшееся время мучился от моих воспитательных мер…

Потому, как с другой стороны ахнули, как заполошливо восприняли добрый совет, он понял, что выразился понятно.

Вот такие странные выводы и сообщения, пошли в эфир.

ГЛАВА 64

Любоваться окружающей природой следует с умом. Не стоит умиляться каждой пролетающей букашки или мошке. При ближайшем рассмотрении и нарастающему гулу, они могут оказать тяжелыми бомбардировщиками, несущими смерть и разрушения.

Наше все в природе и мы сами ее неотъемлемая часть. Живя там и мирно существуя в этом храме, необходимо постоянно помнить, о своем долге перед ней. Каждодневно следует учиться любоваться ее красотами и…

Ну, в общем, разная другая фигня.

Это я, практически добрался до курдупелевской избушки пятихатки, т. е. состоящей из пяти хат, по дороге вспоминал разные красивости из жизни природы и то, что связанно, непосредственно с моим нахождением в ней.

* * *

В свое время, сэнсей Го-Вен-ко учил меня слышать, даже звук летящего тополиного пуха. Во время длительных, проникновенных бесед и занятий он говорил, постигнешь это состояние души и тебе будет проще услышать затаившегося в кустах дракона и крадущегося за тобой тигра.

Однако сколько я не старался, как ушами не тужился — шиш. Только хриплый сап инструктора Го, явившийся следствием чрезмерного употребления теплого саке и местной бамбуковой махры.

Он же учил меня постигать секреты восточной мудрости и место человека там же.

Одна из восточных лай-ан, составляющих основу первоучения С-сы, мне особенно пришлась по душе. Смысл ее заключался в постижении таинства звучания Фудзиямы, исходящие от Священной горы в пасмурную погоду.

Иначе говоря. Почему, наши меньшие, восточные братья так своеобразно употребляют свой рисовый самогон?

«Когда пьешь саке теплой, этой дряни в организм меньше входит, а эффект тот же, — при этом Го, своими миндалевидными глазами, делал непонятные, косоглазые восточные знаки. — Что, в свою очередь благоприятно сказывается на зарплате инструктора по восточным единоборствам»

Пару раз, совместно с «сэнсеем Го» я попробовал припасть к источнику японской мудрости. Получилось эффективно… В самом деле, пьешь мало, а винегретом (которого, кстати и не ел вовсе) рыгаешь много, как после отечественного литра. Всё так, как он говорил.

Практика — великая штука. Именно она расставила все по своим местам и приблизила ко мне Фудзияму.

* * *

К сожалению, со звуками у меня проблемы. От постоянных попаданий кулаком по голове и редких, но регулярных контузий, не то что, громко летящего тополиного пуха не могу услышать, но и звука пролетающей мимо стаи ворон, не удается постичь…

Поэтому, когда из-за забора послышался вкрадчивый голос, соседа и собутыльника Курдупеля — Валерия Аркадьевича Федорчука, я только с третьей попытки допер, что соломенный капелюх, разговаривает со мной.

- Леша… Леша-а-а-а… Ляксе-е-е-й… Твою мать… Тумба тугоухая…

- А, — с опозданием отреагировал я. — Чего?

- Не надо туда ходить, — услышал я вкрадчивый голос. — Там много лишних гостей, неделю уже сидят, все кого-то караулят… До этого были даже выстрелы, и, поверь мне, это был не праздничный салют…

- Спасибо, — мне только и оставалось поблагодарить бескорыстного помощника, спасающего жизнь знакомому собутыльнику… Вызывайте милицию…

- Эти мордатые бездельники уже здесь были, — недовольно зашипело из-за забора. — Покрутились, отдали честь их главному и смотались…

- Еще раз спасибо, — я тяжело вздохнул. — Но служба есть служба.

- Ни пуха, ни пера, — признав во мне охотника, не оборачиваясь, пожелал мне капелюх.

- К черту, — на всякий случай помянул я беса, выходя из зоны слышимости полета пуха и странностей чужого шепота.

* * *

- Дорогой ты наш, — раздался неприятный голос, когда у меня за спиной слишком резко захлопнулась дверь. — Гость ненаглядный, проходи, проходи же…

Ко мне навстречу, радушно раскинув руки, пошел мужик. Я вспомнил этого мордастого, развязного типа… На даче Утехина, бандюги называли его «Старшой». На своем распухшем, сине-желтом лице, он имитировал «хлеб-соль» и славянской радушие с водкой.

- Заждались, заждались… — ворковал он, заключая меня в свои объятия.

Мне ничего другого не оставалось, как лучезарно улыбнуться и раскинуть свои объятия в ответ.

Мы обнялись с ним, как добрые, старые знакомые.

Обнимались до боли… До хруста грудной клетки.

Он проверял наличие у меня оружия, я испытывал его физические кондиции. Они оказались великолепными, что было видно по моему сладко-уксусному выражению лица. Помял он меня основательно.

- Ну, садись… Давай, не стесняйся… — он ногой выдвинул табурет на середину просторной кухни. — Хозяин должен появиться с минуты на минуту. Вместе подождем, покалякаем о том, о сем… Расскажешь, как добрался, что там в мире слышно, по чем цены на мануфактуру и зерно?

Обойдя, услужливо подставленный табурет, я сел у стены на лавке. Так можно было не бояться получить удар сзади.

- Как голова, — проявил он подозрительную осведомленность. — Руки после наручников не болят. Представь себе… Вся милиция, все наши коллеги из других ведомств, с ног сбились. Не спят, не пьют, ищут того, кто мог перестрелять пост и уйти от погони. Оказывается, его нет ни в одной картотеке.

Я пожал плечами, мало-ли в мире всяких чудес бывает, а он продолжал токовать.

- Ну, сейчас-то они появятся. Столько следов, хороших и разных, только старайся… Розыски, мил человек… — он даже присвистнул от того, что твориться. — Ведутся самые активные. Их министр, говорят, уже доложил президенту, что в течение суток возьмет гада, живым или мертвым.

- Зачем, ты мне все это говоришь, — спросил я, без излишней щепетильности, легко и непринужденно переходя на «ты» с незнакомым человеком. — Столько людей, для чего собрал-то?

Постепенно до меня стал доходить смысл, что вся эта комедия посвящается мне.

- Вот…

- Что, вот.

- Вот мы и подошли к главной теме нашего разговора, почему я собрал столько народу? Отвлекая их от нашей службы, которая, как известно и опасна, и трудна, — он во всю балагурил и веселился. — Слишком долго я за тобой бегал, а ты меня, как «призрак коммунизма» обманывал и дурил.

Он сделал незапланированную паузу, подошел к столу, хлебнул водицы.

- Мои хлопцы, стали уже тебя бояться, это говорят всадник, хоть с головой, но без коня и… телесной оболочки, — он рассмеялся. — Ты, классных оперов, превратил в институтских благородных девиц, пугающихся собственной тени.

Я все ждал, когда этот весельчак закончит представление и перейдет к делу. Из-за всего происходящего у меня стала нестерпимо болеть, просто раскалываться голова.

- Халявченко, — вдруг гаркнул он. — Вишь человек с дороги, давай, мечи на стол продовольствие и фураж.

Почти мгновенно на столе появилось известное сало и фирменная курдупелевская колбаска… Намытая зелень и заветная четверть с самогоном.

ГЛАВА 65

Под «охи и ахи» сводок с поле раздающиеся из радиоточки, выпили по стакану. Глядя в потолок и в общую тарелку, похрустели огурцом.

По-прежнему, общих тем для обсуждения не находилось

Выпили по-второму.

Хмель начал разъедать меня изнутри, как вредная ржа. Налег на сало, единственное спасение в такой ситуации.

Тем не менее, несколько суток, не жравши, и я теплый. Чуть не падаю под стол. Это вам, ребятки, не теплое саке, это местный самогон из хлебных и других полезных злаков и монокультур.

- Ну что, танцы здесь будем устраивать или веселой гурьбой завалимся в клуб? — я начал требовать к хлебу еще и зрелищ и… плотских удовольствий. — Подеремся с местными парнями, за честь благородной дамы? Чего молчите, как на похоронах Советского Союза? Или вам, как и тогда, все по фиг?

* * *

Вот это дисциплина. Я балагурю, выгадываю время, а разговаривать да просто отвечать мне, разрешено только их командиру. А он, выпив, впал вместе со мной в некий своеобразный ступор… Набычился, белки глаз покраснели, синяки на побитой роже стали желтыми… и молчит… накаляется.

Что-то еще говорю, а сам глазами по сторонам интересуюсь. Вспоминаю. Где, какие вещи стояли? Имеются ли следы крови на полу или на потолке?

Судя по всему, полковник жив. Это радует. Но почему он не бежит обнять дорогого гостя? Странно.

- Что ты, сука, зыришь, что, мудило, вытаращился… Еще… Бляд…га, высматривает здесь что-то, — вдруг неожиданно брызгая слюной, недоброжелательно обратился ко мне Старшой. — На этот раз не выскочишь. От меня дважды, еще ни кому не удавалось сбегать… Т-л-лько… под землю…

* * *

Э, браток, а ты с двух стаканов-то, окосел и лыка не вяжешь. Это я думаю, но вслух мысли, не высказываю. Говорить, вооруженному и ранее обиженному пьяному, что он пьяный и вдобавок, дурной, как пень… Исходя из собственных интересов сохранения жизни, нет, этого делать не следует.

Старшой попытался встать, но задница оказалось тяжелее головы и никак не хотела выпускать его из-за стола.

- Так мы, что? Пить будем или только продукты изводить? — как можно более заплетающимся языком, спросил я. — Давай, тогда перед сном, шарахнем еще по стакану и на боковую? А?

Когда пьяному, считающему, что он умнее собутыльника говоришь одно, он обязательно сделает наоборот. Я стараюсь вывести его на противоположное действие. Но пока бестолку.

Он наливает… Больше выплескивает на стол, чем в стаканы.

Опять мы с ним выпили по стакану вкуснопахнущей жидкости. Нутро, каждый свое, прожгли основательно.

После чего, мне пришлось валиться на бок и под собственный храп, слушать о себе разные мнения.

* * *

Приводить и повторять услышанное не буду. Гадости и непотребства, хотя Старшой и защитил меня от нападок того, кого называл Халявченко.

- Слабачок, а шеф? — простуженным голосом заявил он. — Хлипкий фраерок оказался… Слушай! Может это… Не он тогда, увел бабу и стреножил наших дурней?

- Сам ты, фраерок, — полностью трезвым голосом ответил ему Старшой. — Он не жрал давно, а на тощий желудок, этот «адский лесоповал» кого хочешь угробит. Итак… Со мной наравне, три стакана сумел одолеть. Если бы не сидящий во мне антидот, я бы сейчас спал рядом с ним.

- Так давай вкатим ему сыворотку, — опять что-то гадкое предложил Халявченко. — Пусть скажет, что ты от него добиваешься и сдадим его местным ментам… Им, радость и почет — нам, проблема с плеч и уважение.

- Все-таки, Халявченко, неприятный ты тип, — это наш с тобой коллега, почти сослуживец, а ты так к нему относишься, — благородно произнес Старшой. После добавил — Пьяного сыворотка не берёт.

Мне его резоны понравились.

Наконец-то я понял, что никто меня сонного в капусту крошить не будет. С чувством исполненного долга, поевшего и подгулявшего за линией фронта разведчика «уснул» прямо за столом.

Приятных мне сновидений.

Спустили меня в какой-то подвал… Там же находился и старичок Курдупель.

Поговорил с дедулей по душам. Выяснил причину, такого к себе ласкового отношения и попробовал спать. Получилось отменно.

ГЛАВА 66

И снился мне сон. Что будто бы новый правитель, устав бороться с ядовитыми ростками демократии, повсеместно по всей стране, ввел сухой закон. И будто я, сидя на подоконники своего храма, прочитал это в газете.

Опечалился, загрустил я от таких известий. Но вовремя взял себя в руки… А потом, взял за руку сына, Аллу с Ксюшей и пристроил в хвост импровизированной колонны. Нацепил на грудь найденную бляху с мастерком и циркулем, и пошел таким макаром, в магазин за спиртным продуктом.

Чинно-благородно подошли, очередь растянулась на две трамвайные остановки…

Народ, увидев меня с бляхой, в окружении свиты и почетного эскорта, расступается…

Я без очереди подхожу к прилавку. Веду себя с достоинством и без спешки. Хлопнув о прилавок стопкой кредиток, говорю продавщице (ну, вылитый Курдупель, только в кумачовой косынке и вязаном фартуке): «Пять бутылок первака».

Продавщица (ну, вылитый Курдупель) довольно фамильярно отвечает в мой адрес: «В одни руки, только два предмета — зубную щетку и крем для обуви… — и щурясь на яркий свет, снизу небрежно добавляет. — Проходите мужчина… Не создавайте криминогенной обстановке в районе моего стратегического базирования…»

На такое неуважительное к себе отношение, я начинаю трясти бляхой и брызгать на продавщицу слюной. Во весь голос требую уважения к личности, намекаю на кой-какие связи, свой статус и заслуги перед отечеством.

В ответ слышу твердое и неизменное: " Продам только два предмета — зубную щетку и крем для обуви.»

Схватил я продавщицу за грудки… Сын плачет, Алла раздосадована, что в ее присутствии, я позволяю себе, хватать посторонних женщин за грудь… Она же тянет меня из магазина прочь…

Я начинаю отбиваться уже от всех, но продолжаю спорить.

Вместо словесных аргументов, продавщица, схватив старорежимные деревянные счеты, лупит ими мне точно по башке… Я — обливаясь кровью, падаю на грязный пол, но не сдаюсь и требую своего: «Пять бутылок первака!»

Стоящая насмерть глухая очередь, начинает поддерживать мою линию. Люди, все активнее просят торговлю, продать мне еще и рулон туалетной бумаги. Для более активной поддержки, мне бьют в область спины, потом ниже и, в конце концов, срывают бляху…

Тумаков становится все больше. Я, вынуждено отпускаю руку сына… Алла с дочкой теряется сама… Меня за волосья оттаскивают от прилавка и денег за товар не возвращают…

Короче говоря, выспаться мне не дали.

Под ударный бой часов, вылив на голову ведро холодной воды, тумаками и угрожающими криками, бессердечные и злые люди, подняли меня с топчана и потребовали ряд ответов, на их непростые вопросы.

* * *

Видно харатьяновский антидот действовал и с другим, более неприятным, даже чем алкоголь, направлением, т.с. проводил нейтрализацию и здоровых сил организма…

Посмотрел я на окружавшую меня действительность и усомнился, все ли в ней правильно расставлено. Вид у Старшого или, как еще я услышал — «товарища командира» был скверный и изрядно помятый. Мешки под глазами отвисали до носа и когда он гневался, неприятно хлопали по щекам. Цвет лица был даже не серый, а какой-то бурый, сам, как Кощей над златом, трясся мелкой дрожью…

Хмурый и неприветливый, даже не пожелав мне «доброго утра», он долго не рассусоливал. Сразу задал свой главный, каверзный вопрос, намереваясь еще врезать мне пендаля.

И… У- а- у-у…

Попал скотина точно под копчик…

Н-да. Если бы я, в этот момент не сидел на табуретке, то носок его башмака точно попал бы, а так у меня от боли, только и вырвалось — «у-у-у-уа, иес, ес, ес».

- Колись, сучий потрох, где украденные бриллианты, — начал он опрашивать свидетелей.

- Не понял, — начал валять ваньку я. — Какие украденные бриллианты?

Для человека, который ценой собственного здоровья, принимает всякие шарлатанские уксусные снадобья от вкусного алкоголя, после чего дурень дурнем, такое явное несогласие и скрытое сопротивление, тольки жгеть злобу и разжижает мозгу.

Он дурным голосом потребовал привести из подвала культового дедушку.

Быть беде, как чувствовал. Тем более такой сон, где Курдупель стоял за прилавком в женском обличье.

Эх, давно что-то меня не хоронили с торжественными почестями и военным оркестром пьяных прапоров. Лежал бы сейчас на воинском кладбище, горя не знал. А здесь просмотр таких невеселых картинок… Аж, зло берет…

* * *

Совсем ерунды не хватило, чтобы у меня на глазах разыгралась трагедия.

Преступник Харатьян, уже выхватил пистоль, чтобы воздействовать на мою неустойчивую психику и имитировать расстрел Курдупеля, уже рванул затворную раму на себя…

Но, как случается в каждой сказке, в самый подходящий момент, в светелку ворвался один из окровавленных подручных Харатьяна. Окровавлен он был по-настоящему, как все герои Шекспира — в Макбете…

- Там омоновцы, — не здороваясь, дурным голосом заорал он. — Еле вырвался… Скотобазы, бьют сразу, даже паспорта не спрашивают… Бьют же, Старшой… Бьют и возражений не принимают.

Не обращая внимания, на размазывающего кровавые сопли подручного (видно по сопатке ему неслабо досталось) Харатьян, трижды на левой ноге перевернулся, ударился о землю и превратился из заплечных дел палача в Илью-Муромца, готового к битве с Трехглавым-Змеем.

- К бою, — лихо скомандовал новоявленный былинный тугоум. — Дадим прикурить этим олухам. Они такие же омоновцы, как и я архиерей поместного собора. Бей, окаянных половцев! Вперед, за Россию-матушку…

Что-то он еще орал, нагнетая психоз и накручивая нервные обороты. Присмотрелся я, не вовремя разбуженный и понял, нас всех отделяет малюсенькая грань от того, чтобы с обеих сторон начали прыгать гранаты, литрами литься славянская кровь и гибли простые парни в бронежилетах.

Пришлось этому психопату давить на психику.

- Старшой, — гаркнул я. — Тебе что, Чечни мало? Столько там жизней оставили, стольких ребят потеряли. Кончай дурить. Выбрасывай белый флаг и начинай переговоры.

ГЛАВА 67

Оказывается, сосед Федорчук, который предупредил меня о засаде, еще раз вызвал милицию.

Слишком его, бывшего представителя ГРУ насторожило то, что я даже до ветру не выходил, хотя пьяные крики из избушки были отчетливо слышны. Со своей стороны забора он долго просидел у сортира. Но кроме трезвых парней с автоматами, никто нужник не посещал.

Милицию он вызвал, и, даже дал им мое описание… Но те, видно не разобрались и вместо участкового прислали «тяжелых».

По описаниям Аркадьича, уж больно я походил на того «елемента» перестрелявшего восьмерых сотрудников.

Ребятишки в масках, насмотревшись по телевизору милицейских обозрений, сходу заскочили во двор и ни слова не говоря стали применять силовой захват.

Силовой захват — это такой порядок действий, когда приказы отдаются исключительно матом, а их смысл, для особо непонятливых, разъясняют при помощи автоматного приклада и кувалды.

В результате отлаженных действий, местные хлопцы здорово потоптали курдупелевские георгины и кусты смородины… С корнем вырвали пару яблонь и здорово помяли харатьяновских молодцов. Те, тоже не дети, в долгу не остались. Практически один в один, началась серьезная заваруха… Но, вроде как до применения огнеметов дело не дошло. Хотя шума создали много, интересного и разного…

* * *

Перестав размахивать виртуальным мечом кладенцом, Харатьян был вынужден отозвать свои изрядно поредевшие силы на исходные позиции, после чего пойти на территориальные уступки и оскорбительные переговоры.

Показал их главной Маске бумажки с размытыми фиолетовыми печатями и неприятными лицами на фотках. Маска, в свою очередь, долго чесала затылок, после стала громко советоваться и удивляться, впервые увиденным и услышанным удостоверениям офицеров «войск стратегического базирования».

- Погоди, капитан, — уверенно дудел Харатьян. — Вот, смотри сюда. Видишь.

- Вижу, — неуверенно отвечал капитан, закуривая и как его учили, стараясь выгадать время. — И что?

- Как это что? — подпрыгивал на месте Харатьян, от непонимания коллеги. — А печать, а подпись? Пошли в дом, там у меня главные документы, там будет более понятно…

- Неразборчивая, какая-то у тебя подпись, — грустил капитан, опасаясь засады в доме и на всякий случай, снимая автомат с предохранителя.

- А вот… Здесь еще, — не теряя оптимизма, продолжал вещать тот. — На читай, читай вслух… Видишь, как специально для тебя, Фомы-неверующего написано: «Всем государственным и правительственным учреждениям оказывать содействие и не чинить препятствий, за неподчинение, наступает дисциплинарная и иная ответственность.». Ну, сам читай…

- Да, что ты мне свои бумажки тычешь, — совсем растерялся омоновский капитан, отступая на шаг и давая условный сигнал к возможному продолжению побоища. — Вижу, но и ты меня пойми, я такие «корки», первый раз в жизни в руках держу… Может, ты их за углом напечатал, а сейчас мне тычешь…

- Чудак человек..

В этот момент, вмешался сосед из засады.

- А вы спросите у хозяина дачи, — метров с двадцати зашептал тот, но слышно было всем. — Он полковник, человек серьезный… Если подтвердит, значит это те, за кого себя выдаю, а если нет — вяжи их ребята и тяни в участок…

Пока шла вся эта кутерьма, как специально бестолково и неумно разыгранная. У меня на глазах, Халявченко успел дедульке вкатить укольчик и когда сотрудники пришли проверять хату, там был улыбающийся и на первый взгляд, хорошо поддатый Курдупель.

- Подтверждаете, товарищ полковник? — С ходу спросил капитан. — Подтверждаете, что говорит этот человек и его удостоверение.

- Подтверждаю, сынки родные, защитники славного нашего Отечества… — заговорил скороговоркой Курдупель. — В случае чего, есть кому передать эстафету поколений, наших славных дел…

Дедок, после укола нес еще какой-то бред. Закрытые масками милиционеры посмотрели вокруг. На столе бутылки… В салоне — стойкий, сивушный запах… Повсюду — на столе, на тарелках, на половицах несвежая, засиженная мухами закуска.

Выводы напрашивались сами собой…

Менты, в испорченных детских шапочках, по поводу вызова правильно подумали… Мол, раз того старого хрыча из-за забора, не пригласили к раннему застолью, не взяли в кружок веселиться… Вот, он, чертова перечница, разозлился и мстит всем подряд. Зараза, сотрудников в полной экипировке вызывает, отвлекая от настоящей борьбы с преступностью и распоясавшимся терроризмом.

Делать нечего. Повтыкали яблони корнями вверх. Отдали честь и без извинений убыли восвояси. Служба есть служба, она дамских нежностей не предполагает.

* * *

После убытия ряженых и окончания утреннего маскарада, со стороны Харатьяна, опять продолжились пытки и попытки оказать на меня давление.

Спросите, почему я молчал?

Отвечу. Меня не спрашивали, а я и невыпячивался. Тем более, что перед глазами, как живые стояли трупы расстрелянного поста. Стрелял не я, но зато следы мои… Поэтому, до местного райотдела меня вряд ли, смогли довезти живым.

Вот поэтому и молчал.

ГЛАВА 68

От правительства и друзей покойного Героя СССР, генерал-майора войск стратегического базирования, Ивана Петровича Натоптыша, траурную комиссию по похоронам, пришлось возглавить бывшему вице-премьеру Шолошонку. Какое ни какое, а развлечение. За работой и траурными хлопотами, глядишь и забудет человек о своей невосполнимой беде и утрате.

А заместителя банковского председателя, просто так закопали, без создания комиссии. Экскаватором вырыли яму и вместе с машиной (там заранее до черноты, как в гробу, были тонированы стекла), из которой его было проще не доставать, чтобы не глумиться над трупом, землей засыпали и асфальтовым катком пару раз проехали, уплотнили грунт.

Да, мечтателям и правдолюбам сегодня приходиться несладко.

* * *

Во время проведения траурного митинга, посвященного безвременной кончине славного генерала и верного сына войск стратегического базирования, выступило много всякого народа, даже бывшие друзья из социалистического лагеря и те не поленились, сказали правду о дружбе и сотрудничестве. Но особенно всем запомнилась речь председателя траурной комиссии. Вот что значит некурящий человек, семь раз сказал, как один раз рублем отрезал…

-… В твои семьдесят три, ты только начинал жить… До этого беззаветно служил на ниве образования и счастья всех трудящихся…

По выражению кислой скорби на лице руководителя похоронами, читавшего по бумажке дурацкий текст, было видно, что оратору самому было неприятно и противно озвучивать ту безграмотную ахинею, которую ему подготовил референт, кадровый гебешник, которого приставили к нему в качестве соглядатая и доносчика. Но, подавив раздражение, он продолжил траурное вещание:

-… Дорогой товарищ! Ты навсегда останешься в наших сердцах молодым, добрым и веселым…

* * *

В глубине собравшихся друзей по оружию, в темных очках и с траурными лентами нашитыми на рукавах, стоял пожилой чекист с почетными знаками и правительственными наградами. Он, захлебываясь от внезапно постигшего горя, никого не стесняясь, рыдал в голос, заглушая траурную речь экс-вице-премьера.

Этим безвременно скорбящий и был Иван Петрович Натоптыш, собственной персоной.

Участие в собственных похоронах так его проняло, что… В смысле… В общем…

Короче — размяк старик и дал волю своим эмоциям.

В настоящий момент, он был в образе верного друга и однополчанина покойного.

До сегодняшнего дня, в минуты былых затиший и спокойного отдыха между допросами, вербовками и рутинными пытками, в виде испытаний новых психотропных препаратов, Натоптыш частенько задавал себе вопрос, как ему, верному бойцу коммунистической партии, будут организованы проводы в последний путь. И когда, несколько дней назад его спросили, чего бы он хотел перед уже окончательным уходом из органов. Он скромно попросил устроить ему его собственные похороны, чтобы поприсутствовать на этом представлении в качестве верного друга и товарища покойного.

Добро на этот, основательно отрежиссированный спектакль было получено на самом верху.

Исходя из героических заслуг и верного служения идеалам добра и справедливости, ему были оказаны последние почести по высшему, второй степени, разряду. С артиллерийским лафетом, почетным караулом и оружейным салютом.

Своим пламенным выступлением, председатель траурной комиссии задал правильный, оптимистический тон мероприятию с верой в победу науки и образования над религиозным дурманом и мракобесием.

«…Зажженная тобой звезда героических свершений, никогда не померкнет на небосклоне нашей памяти» — учитывая собравшийся контингент, эта фраза, просто прошла на «ура» и вызвала молчаливый гром оваций.

* * *

После председателя, выступали еще какие-то люди. Многих Натоптыш видел впервые. Зато говорили они простым и понятным ему языком. Например, говорили, что более близкого друга чем он, они в своей жизни не знали. Были даже друзья детства, из чьих слов следовало, что они, еще в детстве, были спасены покойным от рахита и заразной свинки…

Когда мощный поток речей, разом иссяк и обмелел, неожиданно для собравшихся грохнул прощальный, торжественный салют.

Стреляли не по толпе, пальнули в воздух. Тем не менее, многие из присутствующих товарищей, чисто автоматически рухнули на землю, перекатились на другое место и нервно выдернув свои стволы, залегли за могильные холмики… Однако, обошлось.

После казуса с салютом, заунывно завыли, рвущие душу медные инструменты. Оркестр исполнил попурри на похоронную тему. В некоторых местах музыкального произведения, прорывались отголоски партийного гимна «Интернационал», определённый контингент из числа присутствующих, слушая этот музон приободрялся неимоверно.

Под музыку, гроб с муляжом заколотили. Опустили в могилку

и солдатики быстро забросали яму землей.

Слушая стук камней и удары комьев земли о крышку гроба, казалось, большинство собравшихся задумалось о своей бренности краткого существования на этой земле… По крайней мере, головы были тяжело опущены вниз. То там, то сям раздавались тяжелые вздохи и всхлипы.

По отмашке полученной откуда-то сзади, рыдающая, безутешная, молодая вдова под одобрительный гул боевых соратников, потеряла сознание.

Ей дали понюхать флакон с настоящим нашатырным спиртом. Она, явно не ожидая такой подлости от старших товарищей, всхрапнув и дернувшись всем телом, «пришла в себя».

«Молодец лейтенант! Молодец. Пока все без ошибок» — зашептал ей на ухо «седой брат покойного», он же, ее непосредственный начальник.

Поэтому, чтобы оправдать авансы руководства, она рухнула уже непосредственно на могильный холмик и от несбывшейся любви, очень натурально забилась в конвульсиях…

* * *

Посвященные во все детали траурных мероприятий, терпеливо ждали заключительного аккорда, в виде накрытого поминального стола.

А что?

Если чекист, так и выпить нельзя?

Можно… И даже нужно.

И только траурная процессия, стараясь ступать след в след, потянулись тонкой змейкой в обратную от бутафорской могилы сторону… Вновь незапланированный конфуз.

Торжественность момента и желание сослуживцев поскорее выпить по-первой и с удовольствием пожрать, попытался испортить «покойный». Сосем не ко времени заявивший: «Вы идите, а я еще посижу на «его» могилке».

Он уже даже достал и подстелил на соседнем холмике газетку, намереваясь посидеть на ней и продолжая лить слезы.

Пришлось под белы руки, дружными усилиями, вести в поминальный зал, всхлипывающего от горя «соратника».

ГЛАВА 69

На поминках, как важная и неотъемлемая часть траурных мероприятий, продолжали раздаваться подобающие такому моменту поминальные речи и тосты. Но, как-то само собой, после трех увесистых, положенных традицией, поминальных стопок «за помин души и землю пухом» официальная траурная обстановка — незаметно угасла и исчезла.

Ей на смену, на вьющийся дымок кадила, заглянула свободная, раскованная и непринужденная атмосфера. С ее появлением галстуки расслабили, пуговки на фирменных брюках и портупеи под пиджаками расстегнули. Начались задушевные разговоры, воспоминания о героических буднях. Спели хором песню «про Катюшу», потом аккапельно исполнили про то, что «наша служба и опасна и трудна». Хотели даже посылать за баяном. Отказались — пока еще в клуб заскочишь, пока назад… Решили перенести на другое время.

В конце концов, когда все дружно посмеялись над рассказанным экс-вице-премьером анекдотом, тогда, устыдившись разгулу веселья, «скорбящая публика» разъехались в разные стороны.

Перед последним прости и произнесением проникновенных слов поддержки родным и близким покойного, они же, т. е. родные и близкие, не забыли захватить со столов недопитое и недоеденное, для продолжения индивидуальных траурных мероприятий.

Безутешную молодую вдову, организаторами похорон было решено отдать «на провожание, до дома, до хаты и утешение по поводу невосполнимой утраты» председателю траурной комиссии. Что и говорить? Заслужил.

Иван Петрович, доверительно склонившись над ухом своего собеседника, а ранее сослуживца, отвлек его от аппетитного бараньего ребрышка обильно пропитанного соусом «ткемали»:

«Вот так меня и похороните — горячо задышал он ему в ухо. — Очень мне все это понравилось. Так торжественно и красиво, что прямо дух захватывает!»

На что его собеседник, недовольно отрываясь от увлекательного занятия, вполне резонно ему ответил:

«Нет, дорогой вы наш покойник. Мы вас уже похоронили. Поэтому следующего раза не будет. Фондов на одно и тоже мероприятие у нас нету. Бухгалтерия не пропустит, — он налил коньячку и потянулся за гусиной печенкой. — Только, что урну с прахом после кремирования тела в этот бугорок закопаем. И все… Загорайте с почестями… И… Как говорится… Земля вам, пухом.»

И в самом деле — пухом?

К чему двигаемся? Куда идем?

* * *

Куда идем, не знал только Иван Петрович. Зато об этом неведомом пути, знала одна тусклая, смазанная рыбьим жиром и серым цветом личность. Со скорбным выражением на бесцветном, стандартном лице, подошедший склонился к «виновнику торжественных мероприятий».

- Все было хорошо и достойно. Спасибо. Но похороны без покойника, как-то не по-христиански? Кого мы обманываем? — он глазами показал на экс-вице-премьера и добавил. — Не чувствуется пульса времени… Мы просто вынуждены идти вслед за событиями. Их опережать нам непозволительно. Сегодня следует шепнуть волшебное слово кандидату в безвинно пострадавшие.

- А как же… — смутился «недавно похороненный». — Его речь? Пожелания долгих лет памяти?

- Это приказ, — безапелляционным тоном произнес «скорбящий со всеми». — Он уже уходит. Выполняйте.

Иван Петрович, смешно шаркая ногами, побежал прощаться с отъезжающим председателем траурной комиссии.

От лица ближайших родственников покойного, со слезами на глазах, долго тряс руку, благодарил от всего сердца. Потом порывисто обнял его и прошептел на ухо, что-то заковыристое, не так давно разучиваемое на сеансах гипноза и нейро-лингвистического программирования.

Бывшего начальника, словно кнутом ударили. Взгляд у него поплыл, самого качнуло. Однако он быстро пришел в себя и приобняв за ягодицы «молодую вдову» отправился помогать бедной женщине справляться с внезапно навалившимся горем…

* * *

Утром, в гостиной собственного загородного дома, законная супруга обнаружила окоченевший труп «любимого спутника» жизни.

Подвело сердце, невыдержавшее сверхвысоких перепадов, акробатических пируэтов и сверхволевых нагрузок.

Смерть, хоть и в собственном доме, но была признана результатом неразборчивых половых связей. Слишком обильно покойный был измазан помадой и пропитан духами.

Дальнейшие события, а именно вскрытие патологоанатомами, показало полное отсутствие в его семенниках, даже намека на семенную жидкость. В квартире повсюду валялись упаковки от стимулирующих половую функцию препаратов. Что зримо доказывало факт того, что очередная ведьма, заездила очередного молодца до почетной смерти…

* * *

«Спи спокойно, дорогой товарищ, свято место пусто не бывает. На оставленное капище, встанут тысячи борцов, твоих верных последователей и послушных учеников!

Организм, изношенный служением народу, не выдержал сексуальных перегрузок. В результате обширный инфаркт миокарда.

Вечная тебе память, дорогой товарищ… Нет… Дорогой, господин-товарищ!»

ГЛАВА 70

Алексеев-старший, несмотря на газетный титул — предприимчивого человека, дальновидного финансиста и банковского магната, на поверку оказался полным дураком.

Ну, сами посудите, не дурак ли?

В один из солнечных дней пришли к нему, с протянутой рукой добрые люди и, Христа ради, попросили денег на президентские выборы. Чтобы минимизировать боль утраты, по сути с небольшими деньгами, даже назвали его, скромнягу, самым достойным из всех достойных.

Он же, утратив последние крохи здравого смысла, послал просителей «без галстуков» подальше, а куда, говорить невелено, да и бессмысленно из-за подписки о неразглашении гостайны. Ребята оказались понятливые. Поулыбались, пожелали грубому банкиру дальнейших успехов и процветания в спокойных, камерных условиях и что-то оживленно обсуждая, спокойно удалились.

Когда с берегов кремлевской речки, задули долгожданные ветры перемен, Алексеев со всей своей фальшивой позолотой и непомерно раздутым авторитетом, оказался в тюремном каземате. Ему припомнили все прошлые грехи и еще больше накрутили нынешних. Главным было обвинение в подготовке и организации военного переворота, его финансирование и планирование.

В условиях изолированного помещения и низкокалорийной диеты, пришлось вспоминать, не только науку выживать в спокойных условиях ограниченного пространства, но и такую хитрую подробность, как: сколько, чисто конкретно, спичечных коробков чайной заварки, необходимо всыпать в пол-литровую кружку воды, чтобы сварить для безграмотного пахана приличный чифирь?

* * *

Что и говорить. От такого крутого поворота судьбы, сейчас Константин Петрович Алексеев ел суп с фрикадельками в Грановитых палатах, Института судебной психиатрии им. Сербского.

Он с удовольствием втягивал в себя макароны, ловил колечки моркови и пытался пальцем подцепить нити укропа. Потом, подняв голову, как будто вспомнив что-то, вскочил, побежал, забился в угол и зашептал оттуда: «Не я их ем. Они меня изнутри поедают. Они живые. У них моторчики». После этого, у него изо рта очень живописно, стала выползать толстая макаронина.

Грубые у нас люди. Никто не стал его утешать, успокаивать.

Наоборот.

Оставшиеся за столом, без удивления, почти хором поинтересовались у озаренного приступом: «Так ты, что? Доедать не собираешься?»

Не дожидаясь ответа, плотоядно щерясь, стали тянуться к его лохани. При этом, слабых отпихивали локтями, более сильных больно кусали, а дорвавшиеся до халявы, торопились заглотить не пережевывая оставшуюся алексеевскую еду.

На внезапно заболевшего коллегу по застолью, этот набросок с натуры подействовал лучше любого транквилизатора.

Взлохматив под очками брови, он, расшвыривая вокруг себя стулья с сидящим на них народом, вновь оседлал свое «трон» и быстро дохлебал, что там еще осталось. Торопился и давился, бормоча себе под нос: «Во, гады! Не дадут спокойно, психически поболеть, голодным оставят».

В этот момент, то ли показалось, то ли в самом деле, кто-то обронил скупую, мужскую слезу. Ее громкое, нравственное падение в пустую тарелку, подействовало на всех отрезвляюще, но изменить свое отношение к курсу лечебного голодание, не заставило.

Совет да любовь вам, симулянты вы наши, неполноценные.

* * *

Рядом с Алексеевым, на роскошных, больничных стульях, сузив лбы и наморщив нос, хлебали местное варево и другие персонажи настоящего водевильчика. Например, Петр Петрович Петух, чудом оставшийся в живых после губернаторской вольницы. Здесь же находился и схваченный за руку, за переход улицы в неположенном месте старший сын Алексеева Егор.

И поделом. Никому не позволено, так беззастенчиво топтать Правила дорожного движения. Прокуратура, в свойственной ей манере (повод хоть и плевый, но уж какой есть) решительно и бесповоротно, пресекла действия нарушителя, назначив для него меру пресечения — нахождение под стражей. Егор только головкой затряс, разрыдался и только потом выругался: «Хоть на этом, суки подколодные, подловили. Поздравляю! Тра-та-та-та-та!»

Еще были люди помельче, но все на стационарном обследовании с отрезвляющим запахом хлорки и скверной сиротской пищи.

Майора Азовкина ищут всем миром. Его назначили главной сволочью и неуловимым террористом. А он, словно провалился сквозь землю, как будто его и не было на этом свете.

Если работодатели его еще не закопали, он может опять, в любой момент вынырнуть на поверхность. Как стало ясно из вышеописаного повествования, специалисты его профиля всегда нужны.

Для оставшихся на свободе хочется напомнить, остается недописанной «Песня о нибелунгах». Слова, конечно есть, но не помешает и хорошая мелодия, за что выйдет неплохой приварок к куску хлеба. Поэтому пять-шесть лет упорного, кропотливого труда в изолированных условиях и можно будет праздновать творческую победу.

ГЛАВА 71

Напряжение, вместе со скукой нарастало. Из-за отсутствия взаимопонимания, все обоюдные действия пробуждали лень, зевоту и злобную апатию.

Харатьян, чтобы избежать скуки и хандры, пробовал меня даже бить. И все только для того, чтобы разнообразить и расширить литературные горизонта настоящего произведения. Ну и конечно, с целью моего чистосердечного признания.

На его попытки применения грубой силы, к моему изнеженному организму я, резонно и без обиды заметил:

- Слышь, животное! Деда не тронь, а если коснешься моего породистого лица, вообще ничего не скажу, хоть режь, хоть пытай, — после таких слов, я презрительно повернулся к нему своим юлианским профилем. — А убьешь, бубновый интерес тебе с бардадымом будет, а не то, что ты ищейка ищешь, вынюхиваешь…

И такая решимость, и такой уверенный «хевиметал» зазвучал в моем голосе, что он яростно и безвольно опустил руки, сжав свои подлые кулаки. Я же продолжал, каркать:

- Харатьян, ищи другие методы разговора с невинноподозреваемым, — он сделал такой рассеянный вид, как будто то, о чем я говорю, его не касается. Видя его тактические маневры, я умышленно перехожу на крик. — Времена сейчас на дворе изменились… Демократию, говорю, объявили с позавчерашнего дня. Слышь, Харатьян, отменили-то полицейское государство… С его слежкой за своими гражданами и преследованием инакомыслящих… Давай распрямляй извилину и начинай ширше и гибчей смотреть на решение поставленных перед тобой задач…

В дедовском палисаднике, после моего пламенного крика, все маковые головки, от удивления попадали вниз, оставив старика без источника будущих наслаждений.

Каркал, каркал и накаркал.

* * *

Харатьян, как-то уж совсем лениво.

Нет, правильнее сказать неестественно лениво и картинно, достал свой револьвер и у меня на глазах, как бы в шутку, застрелил полковника Курдупеля.

Вот так просто, достал ствол (у меня сложилось полное впечатление, что он решил проверить, все ли патроны на месте) приставил к седой, чекистской голове и ни слова не говоря, нажал на курок.

Выстрел ударил по ушам пастушьим бичом… Я было дернулся отомстить, применить на практике древний принцип — око за око, зуб за зуб… Подскочил резво, словно шилом в задницу укололи, однако, в глаз мне уперся зрачок еще дымящегося пистолета. Шкурные интересы и воспоминания о краткости земного бытия, скоренько усадили меня обратно на скамейку.

Он же дурак, Харатьян-то. А дурак с пистолетом, гораздо опаснее дурака без него.

Н-да… Сказал я все правильно, но себя успокоить не удалось.

Ни черта себе. Это что же, шутки закончились? На глазах такого свидетеля, как я. Просто так, за здорово живешь, полковников не убивают.

Внутри у меня, много чего похолодело, а по коже пошли неприятные волны. Стало быть, нутро понимало, что жить мне осталось совсем мало.

Харатьян, как и все буйнопомешаные, словно прочитал у меня на лице весь текст, пронесшийся ураганом «по волне моей памяти» на музыку Давида-строителя.

Прочитал. Усмехнулся и устало начал успокаивать меня:

- Ты, — говорит, — Гусаров, так сильно не переживай о погибшем на боевом посту пенсионере… Это ж он, — Харатьян так резко ткнул пальцем в труп, что казалось от такого тычка, тот должен был дернуться и подпрыгнуть, но ничего подобного не случилось и убийца продолжал… — Это он, дедушка Курдупель, меня на тебя навел. Он, он, грибок ядовитый, слезно обещал, что ты здесь появишься. Небось, угощал тебя здесь, прятал, выхаживал?

Я скромно пожал плечами. С какой это стати, я буду выдавать секреты оперативной работы? А он не унимается.

- Он мне, вообще, крестным был, — я, от удивления, чуть не подавился собственными мозгами. — Друзья они, с моим боевым папашкой…. У-у-у, что ты, не разлей вода. Считай, это он его воспитал. Из зеленого и глупого опера, сделал человеком… Смейся, не смейся, но в люди вывел. И еще, будучи коммунистом, не побоялся зайти в церковь и поучаствовать в моем обряде обрез… т. е. — крещения…

Чем больше он говорил, тем тяжелее мне верилось в то, что я слышал.

- Ну ладно, про папу-маму я тебе рассказал, теперь ты мне ответь на этот мой аргумент, — и он вторично, презрительно ткнул пальцем в моего благодетеля. — Давай, не томи, мне хочется скорее стать обладателем ценной бандероли… Колись, падла, иде она?

Вместо чистосердечного признания, я разразился площадной бранью, которой меня обучал бригадир грузчиков, бывший боцман торгового флота — Степан Фомич Кржижановский (списанный с корабля за чрезмерное пристрастие к спиртному и отчасти за фамилию, которую в условиях морских переходов было тяжело выговаривать). Я тогда работал грузчиком на овощной базе, поэтому времени запомнить и закрепить полученный материал было предостаточно.

-…Это вздор сивой блудливой кобылы, высосанный из твоего грязного пальца, пардон, х… — не думая сдаваться, я закончил свое пламенное выступление следующим. — Сто чертей тебе в глотку и ржавый якорь в жопу…

Харатьян, зажмурившись и мечтательно улыбаясь, выслушал звук льющихся на него помоев. Во время моей убедительной речи, его так пару раз здорово тряхнуло, что казалось от полученного радиоактивного удовольствия, у него наступил преждевременный оргазм.

Получив удовольствие, он ничего не говоря в ответ, поднялся и пошел наверх…

Буквально через минуту вернулся. Держа за руку, привел ко мне…

Кого бы вы думали?

Нет, не Халявченко… И никого другого из своей банды…

Даже для меня, готового ко всяким его подлостям, такое появление было неожиданным и повергло меня в шок.

За руку он привел за собой… Аллу с дочкой.

* * *

Увидев «родное» лицо, Ксюшка, бросилась ко мне, прижалась.

- Дядя Леша, — говорит и все сильнее прижимается, ища у меня защиты. — Ты меня с мамой защитишь? А то здесь такие страшные дядьки…

Алла стоит рядом, уткнулась мне в плечо и плачет, боясь смотреть туда, где лежит убитый старик.

При чем здесь они? Я был ошеломлен. Зачем было вовлекать их во все это?

Ох, и защипало у меня в носу… Эх, и затосковало сердечко… Забилось, как этот… Ну… Маленький такой еще… Едрить, твою… А? О! Птенец — выпавший из гнезда.

Харатьян, видя мое смятение и неуверенность в завтрашнем дне, как ни в чем не бывало говорит.

- Ты, Гусаров, сам довел ситуацию до этого абсурдного финала, — он покрутил шеей, как будто пытаясь избавиться от остеохондрозной боли. — Ты хотел более сильный аргумент, вот он…

- Ну, ты и скотина, — прямо заявил я. — На детках спекулировать… Ломать меня через колено, судьбой вдовы, судьбой беззащитного ребёнка…

В своем пламенном негодовании, мне хотелось быть искренним и правдивым, однако материться при женщинах не позволяло домашнее воспитание.

- Пошли в подвал… — язвительно говорит он. — Пусть ребенок с матерью поест спокойно, а то всю ночь не спали, не ели, чего-то моих парней боялись.

ГЛАВА 72

Было у меня непреодолимое желание, когда это животное повернулось ко мне спиной, дать ему по голове и для верности, сломать парочку шейных позвонков. Но побоялся, из-за девчонок. Его нукеры, были за дверью. Я-то, через их редкую цепь прорвусь, но опять же… Мне благородному и скромному, еще и о сиротках следует думать… Прости господи.

Из-за них, беззащитных и трогательных, пришлось последовать за мучителем и скверным типом. Кстати, запах у него изо рта, как и он сам, неприятен и мерзок.

Шел за ним и думал. Как с таким мерзавцем, можно по пятницам, по сто пятьдесят выпивать, под соленые огурцы и горячую картошечку с разговорами и после бани? Он же кипятком ошпарить может или вилкой в глаз ткнуть. Не удивлюсь если узнаю, что своих недоношенных детей он живыми изжарил и сожрал под пиво и разнузданный «внебрачный секс»…

Уж такова природа человеческая — думаю о нем гадости и на душе, как-то приятней…

Пришли…

* * *

Сейчас, по прошествии определенного времени могу сказать, что лучше бы я не спускался. Сентиментальным становлюсь, просто ужас. К тому, что Харатьян мне приготовил, надо готовиться отдельно, со множеством специалистов-психиаторов.

Поставил он мне на дивидишник диск и показал кино.

Разные я занимательные съемки видел. И садомазохизм, и любителей зоофелии и даже копрофелию. О последнем скажу кратко: это кино про то, как группа любителей-энтузиастов, сядут в кружок, покакают, чем бог послал, а потом, извиняюсь, занимаются сексом и одновременно дружно кушают свои экскременты.

Это я к тому, что разное есть кино… Подобные хроникальные события, в основном вызывают рвотный рефлекс. Но всегда, сначала присутствует брезгливое любопытство, и только потом «рвота».

Но то, что мне с явным умыслом показал, садист Харатьян, это превосходило самые жуткие представления о звере-человеке… Любимчику 20 века, маркизу де Саду, в свое время такое даже присниться не могло.

Детское, извращенное садистское порно, самая страшная уголовщина. «Детки-модели», не больше семи-восьми лет, явно собранные с московских, привокзальных закоулков. Сперва их, большие садисты в масках, зверски насилуют. Потом, одного из мальчуганов, с белокурой головкой и ангельскими глазами, рубят топором и распарывают огромным тесаком живот. Еще живого, режут, кромсают, рубят… Он заходится в крике, задыхается от боли, жутко по-настоящему кровавыми слезами плачет так, что и сказать страшно…

Ох, и нехорошо мне стало, и если раньше о рвотном рефлексе я лишь фигурально выражался, то сейчас блеванул основательно. Самое противное, что легче от этого не стало.

- Есть у нас очень богатые особи, а также те, кто сидит на верху демократического государства, извини, людьми я их назвать не могу, — к моему удивлению Харатьян давал нелицеприятные характеристики, хотя от него можно было ждать детального смакования каждой просмотренной сцены, но он опустив глаза продолжал. — Так вот, эти типы, в погоне за возрастающими потребностями в извращенных удовольствиях, лично для себя, заказывают такое кино. Представляешь? Платят за эту дрянь, огромные деньги. И есть те, кто это снимает и им продает…

Я чувствовал подвох, но не знал куда он клонит, этот офицер войск стратегического базирования. А он нервно продолжал.

- Ты просил более серьезные аргументы вместо битья, — вспомнил же сволочь. — Вот тебе он… Чтобы твои обе красавицы не сыграли в подобном фильме главную роль, а у меня есть парочку извращенцев, ушибленных на службе Родине… Тебе придется ворованные камни отдать. Ты же офицер, должен любить кроме Родины и стариков, и женщин… Ты для них единственная надежда и опора…

- Ну, от любви к старикам, ты меня сегодня избавил, — сказал я, хлебнув из ведра водицы и тщательно прополаскивая рот от остатков рвотных масс. — А по поводу пояса… Так я его отдал Курдупелю…

- Хорошо, что ты его вспомнил, — вдруг посуровел он. — Пленочки, что мы смотрели, как раз принадлежали моему крестному папке… Он, козел старый, забавлялся просмотром…

- Конечно, старика рядом нет, — отмахнулся я, — Сейчас о нем можно говорить все что угодно, любую темнуху, любой грязью швыряй, возразить и опровергнуть некому… И мальчики кровавые в глазах…

- Показывать тебе следующий сюжет, я не буду, он еще более гнусный, — с укоризной заявил Харатьян, не правильно поняв намек про мальчиков. — Но скажу. Тот пояс, что мы нашли у твоего начальника, оказался пустышкой. Мы тебя пока здесь почти две недели ждали, весь дом раскатали по бревнышку, просветили рентгеном каждую доску. В найденном поясе были только «зразы» и все.

Про себя я его поправил — стразы, а не зразы. Но, делать нечего, поэтому слушаю его гневный монолог дальше.

-…Мне и так здесь надоело дурака валять, но ты меня вынудишь, и мои недоумки начнут прямо сейчас, в этом доме… На трупе убитого дедушки, главную героиню фильма, чихвостить во все ее маленькие, детские дырочки… Крупный план, неподдельный ужас и кошмар в глазах ее матери, наблюдающей все это со стороны… Поверь, пиратствующим начальникам и богатеям, это будет очень даже по вкусу…

- Ты больной человек.

- Знаю, — он отвлекся, перестав заниматься раскадровкой будущих съемок. — Но это не спасает тебя от ответственности за безвинно загубленные души… А делов-то, бриллианты, в обмен на две жизни.

Что и говорить. Пепел Клааса, совместно со стариком Достоевским и его слезинкой ребенка, властно постучали в мое сердце. Тот же стук я услышал в области висков, шеи, переносицы…

Ради ребенка и я был готов на все. Да и ради матери, так же. Они здесь вообще совершенно посторонние лица.

- Хорошо, — я поднял обе руки вверх, сдаваясь в плен превосходящим силам противника, — отпускай нас. Я шепну тебе, где поясок.

Вот же гад. Он только рассмеялся.

- За кого ты меня принимаешь? — казалось Харатьян был искренне удивлен. — Мы поедем все вместе. Мы проберемся на край света и там, на «Острове сокровищ» откопаем все, что спрятали в песке, на дне морском, завзятые пираты. Веди же нас, о проводник и учитель…

- Хорошо поехали, — наконец-то сломался я. — Только предупреждаю, поясок, ради которого было сломано столько судеб и погублено столько жизней, у меня далеко, аж в самом Питере.

- Главное, чтобы он там были, — новоиспеченный граф Монте-Кристо, от предвкушения обладания богатством, начал бессознательно потирать себе руки.

- Так… Кино ты — посмотрел. Последствия азартных игр со мной — должен себе представлять. Поэтому, во избежание незапланированных нападений на конвой и побегов с места отбывания наказания, ты, с дамами — едешь порознь. Встречаемся в граде Петровом там, где скажешь…

- Нет, определенно ты больной, — не давая ему до конца продекламировать «Медного всадника» встрял я с обобщениями. — Одначе, вишь как, со служебным-то удостоверением, где указано, что ты постоянно при исполнении, тебе легче передвигаться по жизни…

- Обещаю, что как только гонка за камнями закончиться, а эксперты подтвердят, что это не «зразы»… Я сразу иду лечить нервную систему и импотенцию. (Я его даже не поправлял, зраза — так зразы.)

Перед выходом на поверхность, на том и порешили.

ГЛАВА 73

О том, как всем табором добирались до Питера, отдельная и довольно-таки занимательная история.

Ноги кандалами, мне конечно Харатьян не сковывал. Но ехал я в фургоне на котором красовалась надпись:

«Только у нас.

Грандиозная уценка до 7 %!

Спешите. Сезонная распродажа гробов, венков и эск…жи…ных железныхбетонных памятников.

Первых посетителей, ждет приятная неожиданность в виде — букета натуральных цветов из искусственного волокна.

Наш правильный адрес: Тунгусский аэропорт им. Фреди Меркури, 19. Принимаются коллективные заявки.

Это действительно ваш последний шанс. Не упустите его!»

Текст был взят в розовую рамочку с розочками и ангелочками. Ехать с таким пожеланием по обе стороны сухопутного автолайнера, было жутко, но весело.

Все было хорошо, за исключением неудобного лежания в, не по размеру подобранном выставочном гробу и утомительной антисанитарии. Трудности пути угнетали, но бодрости духа не снижали.

Если бы еще в гробике, не было так жестко, тогда вообще можно было двигался с комфортом и порядком. Но средство захоронения не предназначалось для перевозки живых, оттого и не роптал, а терпеливо ждал окончания дороги.

* * *

Жди беды, когда собак больше чем костей…

В качестве надежной охраны, меня сопровождал подручный Харатьяна, со странной фамилией Халявченко. Впрочем, дело не в фамилии, а в том, как человек ею пользуется.

Как только мы тронулись в путь, Халявченко, сидя рядом в удобном кресле, что-то очень вонючее закурил, со смаком затянулся и без всяких предварительных намеков и подготовительных прощупываний собеседника, сразу перешел к решению возникшей у него задачи.

- Слышь, условно-арестованный, — говорил он шепеляво, но разборчиво. — Слышал я твой разговор со Старшим… Эсли ховоришь мне, хде сохрыл и положил сокровища, делим все на половину и разбехаемся в разные стороны… Слышь, дело ховорю.

- Ага, — я не скрывал сарказма. — Харатьяну с его провокациями передай привет… И вообще чего вы хотите, я же во всем добровольно сознался…

Машину тряхнуло, если бы Халявченко не снял для разговора гробовую крышку, быть очередной шишке у меня на лбу.

Он неподдельно удивился моим словам.

- Причем здесь Старшой? — он даже перестал жевать сигарету, не понимая, что это такое я сказал, но на всякий случай продолжил. — Что за люди, тахие? Ховорю, ну нихто не ригирует на всякую мое тахую… Слухай сюда, дурья твоя башка, больше тебе такова нихохда не скажуть…

После этого он долго убеждал меня, как будет здорово и отлично, если я расскажу ему про «сохровища» и он, как настоящий «жентыльмен» все поделит поровну, а до этого решит проблему Харатьяна и его подручных… Что будет «погано и не по теме», коль скоро, сокровища попадут в плохие руки, подлых и «нячэсных» людей, скрытно сочувствующих оппозиции и готовых на все… Что сокровища, гораздо легче и намного приятнее делить на двоих, а не на всю банду…

Здесь мне пришлось его остудить.

- Халявченко, кто тебе сказал, что с тобой кто-то будет делиться, ты ж на службе. Ты еще потребуй при разминировании склада боеприпасов своей доли иприта… — опять у меня лежачего прорезался скрытый и горький сарказм. — Ты головой-то иногда не только пей и закусывай, ты ей, родимой, чаще думай… Забыл, что делить лучше всего на одного?

Не уловив в моем спиче сатиры, он опять затянул что-то унылое и связанное с мнохолетними чаяниями и ожиданиями люмпена. Мол, сокровища надо поделить честно и по справедливости… Что после раздела разбежимся и будем жить каждый в своем отдельном доме и горя не знать… Но, судя по тому, как блеснули глаза и дернулась рука, про удачный раздел на одного, ему было известно гораздо лучше моего.

* * *

Я уже забыл и про антисанитарию, и про то, что нахожусь в гробу, и про все остальное… Слушая его скулеж о том, как здорово будет, правильно поделить сокровища, я уснул. Но сперва попросил его, не заколачивая, закрыть крышку гроба и дать мне возможность все детально обдумать.

У меня не было сомнений в том, что и эта машина напичкана микрофонами и Харатьян с удовольствием слушает горячечный бред своего подручного.

Не доезжая до Сконтова (захудалый городишко, где отвеку не ступала нога микробиолога, там сидели физики-ядерщики) как положено, остановились «по требованию» на трассе. Испортили трошки в еловой чаще экологию и рванули дальше, к разделу сокровищ и большого праздничного пирога «Халява с морковкой».

* * *

На оставшуюся часть пути, вместо Халявченко ко мне подсел неразговорчивый амбал с квадратными кулаками и трапециевидной головой. Этот угрюмый малый, меня своими планами передела неделимого, не развлекал, за что ему от меня «гранд мерси». Он всю дорогу смотрел в окно и только иногда, что-то ворчал в мою сторону, сквозь сон, единственно что разобрал так это: «Гляди ишо у мине.» И все…

Я с удовольствием спал. Что еще нужно уставшему, одинокому путнику?

Охрана надежная. Посты милицейские, проходим без проблем. Со слов навещающего меня Харатьяна, мой рисованный портретик, во множестве украшает их стенды…

В случае аварии, я и так уже в гробу, поэтому: или самортизирую, или избавлю устроителей траурных мероприятий от излишних хлопот.

Мысли мрачные, но лучше такие чем, если бы я начал замысливать побег.

Все время возвращаюсь к этому, все время пытаюсь посчитать свои поступки исходя из здравого смысла. Правильно ли я позволил себе добровольно улечься в гроб? Стоит ли из-за двух девчушек, подвергать свою жизнь опасности? Т. к. случись, что со мной, кто позаботиться уже о моем сыне.

Опять это подленькое послабление режима содержания совести, мол, каждый день в мире от голода и болезней, под колесами машин, в локальных конфликтах, умирают, погибают десятки тысяч и детей, и женщин. Второй сидящий во мне, зевая и почесываясь, поворачивается на правый бок и перед сном задает в пространство вопрос:

«Если бы ты не вмешался, то нормально жить уже вряд ли смог, а сыну в глаза смотреть и подавно не сумел бы… Курдупеля как сжили со света, забыл? Напомню. При тебе грохнули, дедулю. Увалили, как беспризорную собаку, а ему еще было, жить да жить. Самый рассвет жизни на пенсии, в неге и спокойствии. Подумай, как с этим смириться и обуздать будущие воспоминания? Поэтому, отчитайся перед совестью, хоть этими беззащитными существами человеческой природы…»

Торговля шла бойко, во всю, начались бартерные товаро-обменные операции… Они, там, внутри меня торговались, спать мешали.

Голос вопрошавшего затихая затухал, пропадал… Вместе с ним пропадал и я, в своем гробу, где многие давно меня хотели видеть. Ребята, сегодня ваши ожидания сбылись, я уже там…

* * *

Где-то рядом в этой колонне, или параллельным курсом, двигались две барышни. Чего зря дергаться? Страшное кино Харатьян показал. Намекнул, что возможно дедушка Курдупель на старости лет подрабатывал на съемках такого жесткого порно…

«Больших миллионов я за такое говно не получу, но девчоночки, если ее сразу не сломают, на пару съемок хватит. После в огромных количествах идет тиражирование, я ставлю клеймо — «единственный оригинал» и гребу (в местном понимании) неплохие деньги. Адреса любителей подобной клубнички, на всякий случай из сейфа у дедули взял, да их и в Интернете навалом. Впрочем, можно обойтись и без этих уголовных хлопот. Только сперва мне необходимо получить камни».

Он выжидательно смотрит на меня. Я согласен со всем, что он говорит и скажет в будущем, поэтому в знак признательности и полного согласия с оратором киваю головой. Харатьян продолжает.

- Тебе предметы роскоши и богатства, все равно без надобности. Куда ты их денешь, это даже не золото, которое, хоть стоматологи могли бы купить. А с этим куда податься?

Прав был плохой математик, в чем я не знаю, но классовым нутром чувствую, прав во всем. Ему, в отличие от плохого танцора, ничего в жизни не мешает. Знай, сиди себе, высчитывай собственную выгоду. А ошибся, приписал себе лишний нолик, ну так никто от ошибок не застрахован. На то они и существуют, ошибки и просчеты, чтобы их совершать.

Так и сплю. В мозгу возникают плохие картинки в траурных обложках.

Открываю глаза и вижу изнанку неплотно пригнанной крышки гроба. Когда совсем мощно трясет, сквозь сон матерюсь в адрес царских сатрапов-дорожников… Как будто не могли, еще каких-то девяносто лет назад, нормально проложить участок дороги, на котором я сейчас так мучаюсь…

И опять засыпаю…

ГЛАВА 74

Только в конечной точке запутанного маршрута, я окончательно проснулся и избавился от тягостного внутреннего монолога. По примеру литературного персонажа (только забыл какого) поприветствовал себя добрым словом и доступными для моего понимания пожеланиями.

Сдвинув крышку гроба, стал вглядываться в озаренные серым, дневным светом незнакомые улицы.

- Где это мы? — потягиваясь и щурясь, спросил я у спящего сопровождающего.

- Гляди ишо у мине, — проворчала горилла не открывая глаза.

- Ты, служивый, не ругайся, — на всякий случай, начал я к нему подъезжать. — Лихой перепляс кишек и нервишек, заставили меня нарушить твой отдых… Может есть, что пожевать… С маслом… или там… икрой, какой завалящей?

- Гляди ишо у мине, — не реагируя на рифмованное обращение, он продолжал исправно нести службу с закрытыми глазами.

Мысли о еде ушли на задний план и были оставлены до лучших времен.

Пришлось отодвигать траурные шторки и узнавать «колыбель российских революций» — провались они все разом, в Синявинские болота.

* * *

Что характерно. В город въехали — с купеческим размахом и шиком.

Внутри салона тихо и торжественно звучал Шопен. Благодаря мощным усилителям, выведенным на свежий воздух, эту музыку удалось послушать и многим городским прохожие, оказавшимся в этот урочный час на улице….

На внутреннем, городском посту, подкативших сшибить денег милиционеров, отправили подальше. Самого наглого мента, ко всем «чертовым бабушкам» отправлял лично Харатьян. С чувством исполнения хорошего поступка, сопровождающая меня колонна, отправились прямиком по проложенному ранее курсу, — к дому, где мной, своевременно были приобретены хоромы.

Адрес водилам, можно было не говорить, да они и не спрашивали. Все мои попутчики и так его великолепно знали. Ох, Курдупель, Курдупель… А еще боевой, паркетный полковник. Не выдержал пары оплеух и сдал… Сдал, как ненужную тару…

Прибыли. Выждали паузу. Вернулись дозорные, говорят, вроде все тихо… Пошли.

Впереди двое. Сзади двое. Я пристегнут наручниками к Халявченко.

Зашли на мои «сотки». Разруха, пыль и запустение. Хотя все мои метки и «контрольки» были нарушены, но в пустой квартире брать нечего, а о тайнике в уродливом выступе стены никто и не догадывается. Мало ли что там настроили, за годы нахождения в социалистическом лагере.

* * *

Харатьян — рога в землю, нетерпеливо бьет копытом. Торопит изо всех сил.

Я его понимая. Не было ни гроша и враз алтын, а к нему целый воз блестящих денег… Но подстраиваться под него не собираюсь. Каждый обязан сам справляется с эмоциями от нахлынувшего счастья, так сказать, по мере его поступления.

- Ну, где же? Слышь, Леха, доставай… — он так нетерпеливо начал потирать руками, что казалось прямо здесь, у меня на глазах из искры возродиться пламя… Слышь… Ну, того… Давай, быстрее…

Торопиться мне некуда. Примерный расклад колоды, после того, как сокровища будут переданы в преступные руки я знал. Поэтому и не торопился. На тот свет еще никто не опаздывал, мне, тем более незачем ломать сложившуюся практику. Дождался привода Аллы с дочерью. Посмотрел я на них, кивнул головой, вроде все в порядке.

* * *

Харатьян по-прежнему боится подвоха. Он наверное думает, что я в своей квартирке расположил засаду из отчаянных парней, готовых на все ради защиты сокровищ, ну и конечно моей чести, совести и деловой репутации…

Он смешон со своими страхами… Но смеяться, глядя на него мне недосуг. Постоянно оглядывается, вздрагивает. Пистолетик свой заграничный — «Агран 2000» из рук не выпускает, стволом в разные стороны дергает…

Если из-за умственных перегрузок и нервного возбуждения, всю команду не перестреляет тот же Халявченко, то возможно все еще и обойдется.

* * *

Харатьяна подвела, его собственная оперативная горячность и невыдержанность. Одно дело, для удовольствия кататься на форточке, привязанным к ней за шею. И совсем другое, экспроприировать не принадлежащие тебе громадные ценности. Пример, поголовно расстрелянных в 30-тые годы революционных комиссаров (промышлявших после Октябрьского переворота тем же, что делал сейчас грубый майор) нынешних бандитов, ничему не научил.

И вообще, в бриллиантовой горячке, он забыл главный закон жизни о том, что «сладких бриллиантов, всегда, не хватает на всех.»

- Ну, кончай издеваться, — каким-то заискивающим голосом заговорил Старшой. — Как там у вас? Сезам, откройся? Или по-щучьему веленью…

- Охолонь, трошки, — пытаюсь воздействовать на него посредством мистики. — Не гони вороных. Из-за твоей спешки, ни черта может не получиться.

На глазах одуревших от моих введических действий зрителей, стал валять того, кто был под рукой, т. е. дурака.

Я начал притопывая ногой очень динамично кружить на одном месте… Приседал, кланялся, при этом, чтобы открылся клад, скороговоркой бормотал заклятие: «Мой дядя самых честных правил… Темные силы нас злобно гнетут… В царство свободы дорогу, грудью проложим себе…» Еще что-то подобное получеловеческое, полуживотное, а закончил свои завывания словами «Спартак — мясо! ЦСКА — кони! Зенит — чемпион!»

После этого, не обращая внимания на готового разразиться матерными словами и площадной бранью Харатьяна, закрыв глаза, подошел к выступу в стене. Не открывая глаз, в религиозно-бриллиантовом трансе, открыл кладовку и из старинной банки из под кофе, достал пояс.

Перед тем, как отправляться к Курдупелю с отчетом, я его пихнул на место пропавшего ордена с мастерком и циркулем, а на себя одел, точно такой же, приготовленный генералом Натоптышем, после первого посещения заграницы. Все это я проделал не ради обогащения, а по заранее разработанному плану. Так спокойнее. Когда дело касается сорока миллионов долларов, следует подстраховаться всеми возможными способами.

* * *

- Ты смотри, опять тебя недооценили, — он побледнел, бережно принимая в руки сокровища и все еще сомневаясь, добавил. — Не поверишь, я до последнего сомневался в том, что такое существует.

Сказав это и тем самым, как бы выразив мне своё восхищение, он взвел свою оружию на боевой выстрел и не торопясь стал целиться в сторону моей головы с целью смертоубийства.

Опять у меня в животе стало холодно и одновременно жарко, и поносно, и жутко, и… Черт его знает, как еще…

А жить хочется, так нестерпимо хочется жить, что прямо слов нет, так хочется.

- Убьешь, — спрашиваю в открытую, но голосок дрожит. Все оттого, что боязно.

- Придется…

- Тогда, хоть девчонок выведи, — я начал очень картинно делать глаза и всхлипывать. — Не хочу, чтобы они видели, как я буду умирать… А перед смертью, умолять тебя оставить меня живым…

Аллу с дочкой, закрыли в одной из глухих комнат. Сторожем к ним был приставлен, все тот же Халявченко.

Я так понял, что машина, где он предлагал мне поделиться на двоих камнями, все же прослушивалась. Так как пистолетик у него, перед тем он повел барышень в соседнюю комнату, отобрали… И поделом, нечего считать себе умнее других.

Проводив взглядом плачущую процессию, я продолжил, свое тоскливое, журавлиное курлыканье на народную музыку.

- Неужто убьешь и на возникшую меж нами дружбу не посмотришь? — решил я зайти со стороны «мужской корпоративности и общих интересов». — Ведь у нас с тобой, мог получиться классический дуэт исполнителей чужой воли… Уже, многое стало получаться…

- Убью, — говорит и целится мне в переносицу, чтобы уж наверняка. — А что прикажешь делать, ты ж главный свидетель того как я мочканул крестного батю — Курдупеля. Думаешь, Натоптыш, который Иван, свет-Петрович, поверит мне, что старик от инфаркта ляснулся? А ты при очной ставке, начнешь суетиться, вносить в мою правду свои лживые детали… Когда именно ты и есть, его главное, доверенной лицо в этой операции?

* * *

Вот же сукин сын. Сказал такое, что мне от неожиданности пришлось втягивать голову в плечи и на этот раз, самому удивляться вражеской осведомленности.

Неужели генерал проговорился Курдупелю? Быть такого не может, я даже покачал головой. Больная подозрительность ни к чему хорошему не приведет.

- Слышь, Харатьяныч, раз ты окончательно решил убить, так хотя бы перед смертью скажи мне, — я грустно шмыгнул носом. — Откуда ты узнал эту большую, большевистскую правду?

От своей важности и значимости, он чуть не лопнул. В этот момент, я себя почувствовал таким маленьким, а его таким большим человеком, что прямо сам удивился происходящим во мне изменениям.

- Батя сказал, — пробасил он гордо. — В штабе заговорщиков — он главный. Да ты его должен знать, генерал Стырин…

Опять он меня удивил. Глядя на мою реакцию на это известие, он даже расхохотался. Развеселило его то, как я стал трясти головой, пытаясь протрясти мозги и понять то, что услышал…

Он хохотал, а я с нескрываемым любопытством смотрел за прыгающим стволом, то нацеленным мне в лоб, то чуток пониже, в мошонку…

- Получается что мы собой из одной команды?

- Вроде того.

- Тогда я не возьму в толк. Если мы с тобой из одной команды, какой резон тебе меня убивать?

- По причине простой и незамысловатой. О твоих подвигах я наслышан. И о том, как ты грохнул гору, превратив ее в щебенку, на которой собрались на свое толковище лидеры наркоторговли целого региона, и о том, как уложил известного и неуловимого киллера Ассенизатора, и о… Все это вызывает во мне симпатии, но служба есть служба… Короче, разболтался я с тобой…

Он подозрительно и строго посмотрел мне в глаза и сухо спросил:

- Ты, что это вопросы задаешь? — он подозрительно, стал обшаривать глазами углам комнаты, видно пытался засечь камеры видеонаблюдения. — Время выгадываешь?

- Нет, о том, что я сюда прибыл никто не знает, просто интересна причина своей смерти? Почему я не могу остаться в живых?

- Оставить тебя в живых, — он зло усмехнулся, сплюнул на грязный пол и добавил. — Ага, щас… А потом всю оставшуюся жизнь, вместо наслаждения ее прелестями, ждать выстрела в затылок или того хуже, взрыва… Нет, голуба ты моя, ненаглядная! Я уже свое отбегал, хочу спокойно пожить…

ГЛАВА 75

Напряжение продолжало возрастать. Я не отводил взгляд от прыгающего у меня перед глазами ствола. Кроме зрительных ассоциаций, мне явно почудились запахи… Пороха, ружейного масла, даже ветоши, которой протирали оружию… Весь мир, все его разнообразие, сосредоточились на пистолете, с интересом заглядывающем мне в жизнь и перекидывающим мосток в загробное существование.

Рано… Ой, как рано…

- Убьешь и камни не проверишь, — начал я разбрасывать вокруг себя семена сомнений. — А коли я догадался, что со мной должно произойти и привез тебя к очередной пустышке… А вдруг и это «зразы»? А вдруг…

- Друг, друг, друг… — ни с того ни с сего отозвалась квартира.

Мой неприятный собеседник, услышав эхо, втянул голову в плечи и проронил сквозь зубы.

- А ведь прав, покойничек… — подозрительность его не оставляла, поэтому он опять плюнул на пол, подняв облачко пыли. — С какой это стати, ты стал обо мне заботиться?

Я пожал плечами.

- Смотри сам, ты с пистолетом, тебе и решать.

- С чего бы это такая трогательная забота о человеке, который собирается тебя замочить… — широкий волчий оскал, украшенный рядом гнилых зубов, продолжал меня гипнотизировать. — Нет, здесь что-то не так…

Сомнений много. Организм и первобытное чувство самосохранения подсказывает плохому парню: «Берегись, Харатьяша. Вокруг одни заклятые враги и идеологические мины подвоха… А пояс? Так вот же он. Протяни руку. Коснись. Там бриллианты. Искушение слишком велико, чтобы просто так от него отказаться. Да, что он может сделать один и без оружия, а нас, вон сколько, один, два… пять… Семь… и Халявченко. Восемь, шутка ли, и все вооружены.»

- Возьми любой камень, — начал уговаривать я. — Подойди к окну и проведи им по стеклу. Останется след, услышишь скрип… Уверенности будет больше, что не обманул. Может после этого, мне будет суждено остаться живым и здоровым…

Сорок миллионов долларов… Да такое, только в мыльной опере, по телику и можно увидеть. В такой ситуации и более крепкий большевик, и нацпатриот дрогнет… А это обычный бандит и садист…

* * *

Харатьян, с натугой, как бы не веря себе, дал-таки команду своим подручным.

Видно они заранее отрабатывали свои действия, так как двое служивых, грозно скомандовали в мою сторону: «Хенде хох!». После чего поставили меня к стенке, на растяжку.

Растяжка — это такая поза, когда брюки между ног, трескаются от импровизированного гимнастического шпагата, а руки плотно уперты в стену, при этом, подбородок, как можно крепче должен давить грудь… Кроме этого, охранники свои стволы плотно прижали к моему тощенькому тельцу.

Стоя у стенки позабытым валенком, я только и смог, чуть слышно просипеть: «Жаль, не удастся увидеть бриллиантов.»

После сказанного, как по взмаху волшебной палочки, упор оружия в область почек ощутимо ослаб. Боковым зрением было видно, как оба цербера, словно по команде, повернули головы в сторону таинственных бриллиантов.

Оставшиеся четверо плотным кольцом окружили уже самого Харатьяна. Получился довольно милый зонтик из человеческих тел. Боясь пропустить мельчайшие подробности, они с интересом склонились над своим начальником, колдовавшим при помощи мата, над изъятым у меня поясом…

Трудности с открыванием были вполне объяснимы.

Закрывали специалисты, а открывать взялись любители. Харатьян начал нервничать, дергаться, материться… В отличие от меня, он стихотворных заклинаний не декламировал, поэтому получалось скверно…

* * *

Через пару минут, всех этих нервных действий, сопровождавшихся громкой, ненормативной лексикой и подсказками окружающих, раздался общий вздох облегчения и вместе с ним оглушительный взрыв. Взрыв, или мне это только показалось, прозвучал гораздо громче вздоха… Странно.

В одной из ячеек пояса, сработала, так называемая «защита от дурака», густо замешанная на взрывчатке С-4 (в просторечии именуемая пластидом).

Так как я, в определенных кругах числюсь человеком ловким и пронырливым, монтировали хитрую взрывчатку, что вполне естественно, именно от моего проникновения. Да видно не судьба. Старались для одного, а полегли другие.

Интересная деталь взрыва — это я потом с удивлением проник в его хитрости. Находящиеся в поясе камни не разлетелись. Своеобразной шрапнелью стали металлические шарики расположенные с двух сторон от взрывчатки, которая и поразила живую силу врага и противника.

Эти самые злые шарики, угрохали и Харатьяна и тех, кто окружал его плотным кольцом со своим интересом.

А ведь он должен был знать о взрывчатке, быть не может, чтобы его забыли предупредить. Я вспомнил. Еще в момент убийства Утехина на дачном участке, он об этом великолепно знал… А сейчас разнервничался… Поддался зомбированию, стал меня слушать. Потерял контроль над собой… Получается что, самая банальная жажда обогащения затуманила преступный разум?

Я вот о чем думаю. Если бы не взрыв, смог бы Харатьяныч выйти из дома живым? При таком то количестве желающих враз поправить свое материальное положение, тем более это не родня, а подначальный народец, у которого за годы службы много накопилось вопросов и нареканий к своему командиру.

Думаю, что вряд ли… Больно соблазн велик.

По себе знаю, преодолеть греховное искушение одномоментно обогатиться, не каждому дано. Это по плечу имеющим в себе крепкий стержень, из морали, чести и достоинства… Да, а здесь драгоценностей на миллионы, не до чести и других химер… Это ж, скажем, при экономном их использовании, ни на одно поколение жадных родственников хватит… Живи — не горюй… Только живи…

Но все сомнения в пользу проигравшего. Они ему сейчас, ой как пригодятся. А у меня нежданно-негаданно возникли свои, мелкие проблемы.

Те ребята, которые были отряжены на мою охрану, хотя и тянули головы посмотреть, что там такое, большое и вкусное достает Старшой из заветного туеска, оказались только слегка оглушенными. Поэтому, оставшегося живым неприятеля, пришлось обездвиживать и нейтролизовывать голыми руками. Получилось.

* * *

После того, как и моя охрана присоединилась к разбросанным по комнате трупам, я смог вздохнуть спокойно.

Проверил рефлексы, похоже, все в порядке. Порадовался за них. С такими-то рефлексами. Да с ними, вообще, ни о чем можно не волноваться. Еще кое-что в организме обследовал. Руки не поранил, только чуть содрал кожу на косточках…

Ты, смотри… Обошлось без ранений. Как-то необычно.

Не успел я разогнуться, здрасте-пожалуйста, уже с расстегнутыми брюками и восставшим членом, путаясь и в том, и в другом, в комнату неловко ввалился охранник Аллы, некто Халявченко. Тот самый, заслуженный деятель правоохранительной системы, любящий делить чужое. Ему бы, да с такой хваткой, где-нибудь при налоговиках пастись или федеральным судьей работать, самое место для таких жлобов и выжиг.

Будущий судья, спотыкаясь и падая, неловко попытался прицелиться в меня из пальца (ливольверт у него предусмотрительный Харатьян, от греха подальше изъял), одновременно приподнял брючата и пролепетал вопрос, наподобие «а, чё такое, здеся приключилася».

Выяснилось — оно, не Цезарь. Ничего из задуманного, у вышеозначенного и перечисленного не задалось, не получилось…

Из глубины раздавались глухие женские рыдания и детский плач. О причине этих жалобных всхлипов можно было догадаться сразу.

Пришлось работать больше на профилактику. Действовать на опережение, т.с. предупреждать уже сегодня, будущие завтрашние сексуальные преступления, тем более что, судя по набухшим и отвисшим семенникам Халявченко потенциал у него, простого деревенского парня, был огромный. По такому потенциалу было грех не промахнуться.

Ну и махнул. От души. По-футбольному…

После попадания между ног, Халявченко начал исполнять вокально-хореографическую композицию «Роды трёхглавого Змея» понять смысл которой можно было из припева «Больно, ох, как больно, Змею, когда ногой лечат гонорею…»

Как вы думаете? По условиям задачи, справедливость восторжествовала или все-таки воспеваемая «толстовцами» гуманность, победила здравый смысл?

- Алла, — закричал я вглубь квартиры, где рыдала молодая женщина. — Что этот сифилитик сделал…

- Ничего, — сквозь усилившиеся рыдания, ответила Алла. — Не успел, подонок…

Плакать ей помогала кроха-Ксюша. Сквозь обрывки слов я смог разобрать, что «мерзкий подонок» сперва хотел изнасиловать ее, а потом и ребенка.

Человеку не досталось бриллиантов и он превратился в зверюгу. Сейчас зверушка будет среднего рода и если, с беспощадно раздробленными придатками выживет, возможно (хотя это вряд ли) поумнеет.

- В следующий раз, вот так, ни за что ни про что и убить могут, — пытался наставить я его на путь истины. — Ты будь поосторожней, с природным влечением к особам женского пола, мало ли что…

Жалко, что от слез, разбухающих на глазах яиц, боли и обрушившейся беды он не слышал моих отеческих увещеваний.

* * *

По условиям захватывающих детективов, я их в детстве смотрел в кино. Главный «Плахиш», должен остаться в живых и произнести что-то наподобие: «…Товарищ Иванов, ты все-таки достал меня». Или: «Беркут! Ты опять оказался сильнее. Я знаю, что умираю. Прости меня, если можешь». И красиво так, в сторону положительного героя-меня, протянуть испачканные кровью руки.

Я уже начал работать над постановкой грустного, всепрощающего лица, и, даже подумал, что было бы неплохо, если Харатьян, окажется моим родным братом? Ну, в крайнем случае, двоюродным…

А?

Каково?

Индийским, метафизическим боевиком не припахивает, не намокает?

Что-то должно было произойти? Так, после взрыва, идет… Ща, посмотрю… Так, идет, приблизительно третья минута и…

Носком башмака, откинув харатьяновский пистолетик, я все ждал от него подобной сентиментальной прощальной речи, но не дождался. Видно терпения у меня не хватило.

Сосредоточиться мешал своим хныканьем Халявченко. Ему, видите ли, нестерпимо больно. Пришлось коротким ударом по лежащему и ноющему на долгой пронзительной ноте телу, вырубить его на некоторое время…

Но даже такое, жестокое по отношению к тяжело раненному в яйцо служивому, успеха не принесло. Выталкиваемая до этого из харатьяновской груди черная, венозная кровь и та, перестала пузыриться и пениться. Пришлось констатировать смерть и закрывать удивленные, и изуродованные взрывом глаза.

* * *

Пыль поднялось столбом. От всех этих взрывов, падающих тел и сыплющихся камней. Беспорядка в пустом помещении стало больше.

- Сидите спокойно, — зычным и требовательным голосом, я попытался успокоить и Аллу, и Настю. — На этот раз, похоже все закончилось окончательно.

Я окинул пытливым взглядом ристалище.

Псы-рыцари признаков жизни не подавали. Халявченко быстро очухался и продолжал исполнять полюбившийся припев. Двое парней, после ударов в область шеи, еще минут двадцать будут в полной отключке.

Именно в этом месте осмотра, когда взгляд зацепился за крюк от люстры, я показался сам себе былинным богатырем, одержавшим победу на Чудском озере… Или на Калиновом мосту? Где-то я уже или говорил, или читал подобное? Ладно, об этом позже…

Мечтания оставим на потом. Что следует сделать во-первых, во-вторых, et cetera?

Выводить девчат в комнату, где только что рванул взрывпакет с начинкой, было нельзя. Грязь кругом, кровь. Трупы как-то уж слишком неаккуратно разбросаны. Словно их специально так разложили, чтобы кого-то попугать. Нельзя-то нельзя, но и здесь, где этот «гнойный гнус» собирался насиловать малютку, также невозможно оставлять…

Вместо того, чтобы заняться устройством собственной судьбы и бежать успокаивать, с минуты на минуту готовую прибыть милицию и пожарников, пришлось аккуратно выводить из комнаты Аллу и ее дочку.

Пока выводил осторожно и бегло, осмотрел старшую девочку.

Говнюк Халявченко, не слабо над ней поработал, добиваясь своего. Она вся, с ног до головы исцарапана и даже, в области груди, и шеи покусана. Еще посмотрел… Кажется, не осталось целой, ни одной детали ее туалета.

Однако, молодец. Сопротивлялась до последнего.

Отвел их туда, где лежал мой матрац. Показал, где вода из крана течет, где нитка с иголкой…

Что-то еще…

Ах да, настоятельно попросил из комнаты не выходить…

ГЛАВА 76

Только собрался начать выковыривать из трупов поразивший их «елемент»… Только ножик достал, да проволоку, нержавеющую размотал, приготовил… Занес уже свою, незнающую сомнений руку над тем, что раньше было Харатьяном…

Неожиданный звонок в дверь. Я, нерегирую, как будто это в чужую дверь звонят. Хотя, рука дрогнула. Вот те и длань, не знающая сомнений… Опять вознес руку к небу… Прицелился и…

Непрошеные посетители начинают остервенело стучать. Попеременно: позвонят, ногами погрохают, позвонят, ногами себе помогут.

В пустом пространстве, разнородные звуки сильно ударяют по барабанным перепонкам…

Не выдержал такого напора, путаясь в разбросанных телах, побежал гавкнуть на дверь.

- Кто там, ломится в частные владения, охраняемые Конституцией? — грозно спрашиваю я со своей стороны, меняя голос на женский, визгливый. — И на каком, таком, незаконном основании?

- Откройте, — громыхнуло в ответ, на мой резонный вопрос и совсем непонятно добавило. — Это представители похоронного треста «Сделай мне красиво».

Ничего себе заявочки.

Открыл дверь.

Там вежливые люди в черном. Человек шесть. На голове старорежимные котелки, в руках искусственные цветы. Они не просто пытаются быть вежливыми, они предвосхищают вопросами мои ответы.

- Это вы Гусаров?

- Я, — отвечаю правдиво, так как скрывать свою личину под другой фамилией уже нет сил. На всякий случай требовательно переспрашиваю. — Чем обязан, товарищи?

Старорежимные господа, приподняв над головами свои уборы, говорят вполне современный текст.

- Не хотели брать наши ритуальные принадлежности с уценкой до 20 процентов? Ну что же… Как перспективному клиенту, мы их вам предоставляем даром, но только вместе с амбаром… (Извините, это вынужденный каламбур…) О своем сегодняшнем приобретении, ваши внуки и даже правнуки, будут слагать песни, сочинять стихи и рассказывать легенды…

Была еще какая-то чушь, основательно замешанная на мании величия и другой неизлечимой шизофрении. Слушать все это, мне было недосуг. Столько трупов в комнате… Пришлось их выставить…

И в самом деле… Ответственный момент… В повествовании близиться развязка… Финальная «песня волка» подступает с неотвратимой неизбежностью, как старость, как закат солнца… А они со своим навязчивым торговым предложением… Достали… Начинаю двигать руку к пистолетику…

- Спокойно, Леша… — раздалось у меня из-за правого плеча. — Это Петрович… Или известный тебе — генерал Натоптыш…

* * *

Я сперва подумал, ну, началось — пустой чайник со мной заговорил… Допрыгался, на пятом десятке до глюков. После спохватился… Не-а, это не чайник… И не треснувшее блюдце…

- Вовремя, — неприятным голосом отвечаю я висящему на стене, дореволюционному динамику. — Как раз поспели, товарищ генерал. Спасли Лехе Гусарову, его пропащу жизню.

- Ну, ты же не предупредил о своем прибытии, — начинает юлить и оправдываться бывший и непосредственный начальник. — А нам тебя раскусить тяжело, ты же, вон какой орел. Кто тебя знает, где приземлишся?

- Ах, так я еще и виноват? — прямо зло берет с этими стратегами и разработчиками. Видно он также был живо заинтересован в том, чтобы курьер «приказал долго жить». — Значит моя наивность и вера во внутренние органы, себя не оправдали?

Он молчит, не отвечает… Ладно! После разберемся в этих глубокомысленных молчаниях.

- Ребят моих, которых ты только что вытолкал в шею, верни, — говорит ласково динамик, пытается восстановить добрые отношения. Через секунду добавляет мне, как недоумку. — Они ждут в парадном. Давай, открывай. У них приказ, не дверь же им ломать… Впусти.

- А где же им еще ждать, — продолжаю гневаться я, — Странные вы ребята, питерские люди. Заплеванный и загаженный подъезд, продолжаете называть, ни как не меньше, чем парадное.

Радиоточка не ответила мне. Генерал отключился.

Пошел открывать дверь. Впустил отряд терпеливых и уравновешенных специалистов похоронного дела.

Его ребята зашли. Быстренько запаковали трупы в огромные, черные мешки на молниях.

Трое забрались на приставные лестницы, специальными приборами просветили стены, потолок, как раз в нем застряло множество драгоценной шрапнели. Я пытался протестовать, мол, разлетелись только шарики, ан нет, не поверили. И точно, рванули и стекляшки. Блестящая горка росла быстро. Ошибся я.

Пока удивлялся, другие ребятишки, подмели, пропылесосили, почистили. Следующие хлопцы, внесли кое-какую мебелишку, без инвентарных номеров.

Другие представители похоронной команды, эти были одеты во все белое, уже белили и красили…

Кто-то под окнами, ползал на карачках, сортирую и раскладывая по мешочкам, разлетевшиеся стеклянно-бриллиантовые осколки.

В общем и целом, работа шла. Только мне было не весело. Грустил я. То ли оттого, что устал, то ли оттого, что все так быстро закончилось? Не знаю.

* * *

Вскоре прибыл и сам генерал. Забрал Аллу с дитем, повез их к своим, за город. Говорит, там они быстрее отогреются душой, отойдут от нервных потрясений.

Это было весьма кстати. Алла выглядит, до такой степени уставшей и измотанной, что на окружающие события почти не реагирует… Только когда Натоптыш взял ее за руку, чтобы отвести в машину, она с такой болью посмотрела на меня, что пришлось вмешаться и объяснить ей ситуацию.

- Не бойся и поверь мне, — нежно поглаживая ей ладонь и ласково глядя в глаза попросил я. — Для тебя и, особенно для Насти, это будет только на пользу. Под охраной генерала, на его даче, ты будешь прекрасно защищена от всех напастей. После, через определенное время, я сам приеду и заберу тебя к своим. Перед нами большая и счастливая жизнь, как в большой красивой и нескончаемой книге с картинками и разукрашками… Поверь… Все будет хорошо и радостно…

Послушал я себе со стороны и удивился.

Я с этой молодой и шикарной женщиной не то что, не спал в обнимку (просто не рискнул бы, со своим свиным рылом в ее калашный ряд). Я с ней даже, по большому счету, не целовался, а разговариваю, как с любимой женой и подругой.

Оказывается двойная контузия за три дня и на меня подействовала определенным образом, т.с. ввела в состояние контуженного стресса… Но не травмы и контузии меня удивляют, их было огромное количество, а то, что все эти мои поглаживания и сказки про будущую красивую жизнь молодая дама принимает… И принимает с благодарностью…

Так может я рыцарь?

Хотя с такой рожей?

Впрочем, чем черт не шутит, пока ангелы спят?

Сконфужено извинившись, я побежал в ванную рассматривать свое зеркальное изображение…

Посмотрел. Рукавом протер стекла. Снова посмотрел…

А вот, что я там узрел и разглядел, не скажу — противно.

Вот так, под маской грубого цинизма и пренебрежения к нормам общечеловеческой морали, такие как я, скрывают легкую ранимость и поэтичность своих тонких натур. Тем более, трупы и троих тяжелораненых пленных из соседнего ведомства, из главного зала уже вынесли. Сейчас можно и о поэзии, с Омаром Хайямом и Музой… Абрамовной (соседка по птурской коммуналке), вместе взятыми.

ГЛАВА 77

Через день, Натоптыш принял от меня, все честь по чести, доклад и правдивый рапорт о том, куда могли испариться камни почти на двадцать миллионов долларов, а еще портфельчик, в свое время переданный мне Аллой, с разными секретами особой государственной важности.

По поводу портфельчика, я сразу заявил категорически и безапелляционно, знать не знаю, ведать не ведаю и на этом основании, прошу дурака из меня не делать…

Сам из себя, бумажный складень ничего ценного не представлял. Сущая безделица, судите сами: прошитый стальной проволокой каркас, замки из сверхпрочной стали, внутри устройство, для предотвращения проникновения посторонних и непосвященных. Устройство настроено на самовозгорание и уничтожение всего содержимого сумки. (Когда, примерно такой же испытывали, у меня настойчиво складывалось странное ощущение, что внутри емкости кто-то щедро набрызгал напалмом…) Но, как вы понимаете, я всего этого знать не мог, поэтому письменно, так и заявил — «ничего не знаю, я не местный и к пропаже важных бумаг касательства не имею».

Бумаги из портфельчика были не простые, а золотые. Они касались того, кто и сколько ворует, хрюкая про интересы «Великой и неделимой России» пристроившись у государственного корыта в правительстве и российской Думе. Главное, правда, было в другом — где прячет, сколько и номера кодированных счетов. Бриллианты, по сравнению с тем, что храниться на этих счетах, это полная безделица и сущие пустяки о которых и говорить не стоит.

Н-да, портфельчик я думаю, будет поважнее, чем все секреты нелегальной резидентуры находящейся за границей. Это я догнал своим скудным умишком, когда ради любопытства пролистал несколько листиков из простой картонной папки, находящейся внутри.

Как достал? Почему не сгорел заживо, крепко прижимая бумажку к груди?

Так ведь, вашбродь, обучены кой-чему, да и любопытство хорошее подспорье в таком деле, оно и скучать не дает, и быть на чеку заставляет…

Листаю и диву даюсь.

Караул!

Спаситя!

Это ж, каким надо быть веселым и бесшабашным малым, чтобы эту братию заставить заправлять страной с ядерной головкой в штанах…

Караул и полная гангрена!

Например, принимался бюджет России, скажем в двадцать два миллиарда долларов. (Величина равная бюджету Нью-Йорка). После чего, четыре с половиной, а то и все пять равнозначных бюджетов уходили за рубеж в оффшоры, нашими людьми и созданные.

Ребята-демократы, после августовского путча 1991 года, были сильно напуганы. Ожидая повторения бюрократического восстания, готовились сдать власть «озверевшим коммунистам», практически каждый месяц. Поэтому рубили капусту так, что лес и другие полезные ископаемые, просто «снопами валились».

Подлые бумаги показывают истинные объемы продажи на тот момент нефти, леса, газа, и др…

После ознакомления с цифрами и кое-какими выводами, становится понятной тогдашняя цена нефти в восемь долларов за баррель, против сегодняшних восьмидесяти пяти… Обвалили тогда все мировые товарные рынки, но и хапнули для поддержания боевого, демократического духа реформ, основательно и на века. При этом рубили ладонью воздух и весомо приговаривали: «Не дадим, поганым коммунякам, продолжать грабить Святую Русь… Не дадим… А вот, накось, выкуси…»

Лежа на пляжах Флориды, кстати — скупленной у бестолковых америкосов на корню, об этом можно было здорово порассуждать и остро поспорить с отцами-реформаторами.

* * *

Все это и многое другое, касаемое того, что я почерпнул из странного, готового в любой момент воспламениться источника финансовых знаний, пришлось в двух словах объяснить Алле.

Уже только одно то, что кто-то посторонний касался данных бумаг своими лапами, было очень серьезным основанием к полному уничтожению всего подозрительного, включая, близкую и дальнюю родню, знакомых и родню знакомых.

В таких случаях, в действие вступал план «выжженной земли» — ничего и никого живого. Пресекалась любая возможная попытка утечки информации, а заодно и профилактика возможных необдуманных действий…

Впрочем, это могло быть обычной туфтой, плодом разыгравшегося, воспаленного воображения, со всеми вытекающими последствиями. Но в таких случаях, лучше заранее поберечься или, как пишут в газетах: «Лучше перебдеть, чем недобдеть!»

Я специально отвлекся на эти существенные моменты, чтобы больше к ним не возвращаться, так как на любой вопрос касаемый существа портфеля, заранее говорю — ничего не знаю… не был… не состоял… не привлекался.

* * *

А по поводу бриллиантов на огромную сумму, так Натоптыш подозревал, что пока крутилась вся эта заваруха, я их нечаянно притырил в собственное пользование. Дескать, по ошибке положил в карман желтый бриллиант 22 каратов, стоимостью 5 миллионов у.е. и забыл… Сейчас, — это он так намекает, — пришла пора вернуть их в казну родного управления…

Такую мерзость мог подумать только человек длительное время прослуживший в органах. Когда «служение Отчизне благородной» становится повседневным, рутинным бытом, а не каждодневным праздником со слезами на глазах, как, допустим у меня. Именно поэтому, у людей с такими вывертами, как у Ивана Петровича Натоптыша, возникает болезненная склонность видеть во всех окружающих, врагов народа, саботажников и других террористов.

В раппорте я так и написал: не брал, не учувствовал, во время взрыва находился на удаленном расстоянии от емкости с драгоценностями. Стоял в раскоряку, прижатый к стене подручными Харатьяна (взятые в плен враги подтвердили)…

Почему не детонировали другие карманы с «защитой из пластида» — понятия не имею. Не я их устанавливал, не мне и судить. Спрашивайте у тех халтурщиков, которые все это монтировали.

Туфта конечно, но мне сказали написать, я и написал.

Что, в демократической процедуре написания рапортов главное?

Главное, чтобы все написанное, было понятно и доходчиво изображено для начальства. А правда это или нет, не мне судить.

ГЛАВА 78

Подозрительный Натоптыш долго читал текст. Выискивал закавыки, задавал каверзные вопросы. И все с подвохом, с двойным, а то и тройным смыслом. Все в глаза пытался заглянуть, все хмурил свои косматые, генеральские брови, дымил вонючим куревом в мое контуженное лицо…

- Смотри, если наеб… если обманул. Большая беда будет, если камни выползут где-нибудь помимо нашей делянки… Я тебе, не мама, — вдруг визгливо закричал он, гася в пепельнице окурок. — Я ведь и наказать могу.

Пришлось молчать и кивком головы соглашаться. Точно… Не мама. Хотя? Да, нет… Присмотрелся… Точно, не мама…

А старичок, имея в общей сумме — мое молчания, а в итоге — шиш, распалялся еще больше… Гневался и нервничал на полную катушку… Упаси господь. Того и гляди, кондратий хватит и заслуженной, чекистской пенсией с госдачей в придачу, не удастся в полной мере насладиться, попользоваться.

Вот ведь, неугомонный какой, спрашивает раскрасневшимся лицом и повышенным давлением.

- Ты, готов… — он покрутил пальцами у виска. — Пройти проверку на полиграфе? На простом детекторе лжи и снять грех с моей души? Ну, и там, другие обоснованные подозрения…

Как знал. Как чувствовал…

Поэтому внутренне готовился к отпору домыслов и недоверий. Вот сейчас, настал мой черед, от возмущения брызгать слюной в разные стороны и повышать голос.

- Я — как пионер-герой, готов ко всему, — гордо откинув со лба, воображаемую прядь белокурых волос возмутился я. — Но это не просто оскорбительно, это гнусно. Подвергать меня таким проверкам… Меня, до этого, поминутно рискующего жизнью… Делать из моих подвигов балаган? Да, это просто унижать меня, как офицера и… и… как гражданина…

Казалось, от возмущения и гипертонии, старичок вот-вот лопнет мыльным пузырем.

- У нас имеется запись, как ты выгребаешь камни из отдельных ячеек, — еще чуть и апоплексический удар обеспечен. — Все на пленке отображено и показано… Ах ты, сученок, про подвиги свои вспомнил… — таращит выпученными глазами, ртом воздух гребет, после отдышавшись спрашивает. — Но, как ты смог обойти защиту?

Я не удостоил его ответа, на малозначительные вопросы. Скрестив на груди руки и выставив вперед правую ногу, я стал в красивую позу Чайльд-Гарольда «обиженной дворянской добродетели». Проблема затрагивала мое доброе имя, приходилось говорить по существу.

- Это видеомонтаж моих недругов, направленный на мою компрометацию и пачкотню светлого образа православного офицерства, — презрительно процедил я сквозь зубы и еще более красиво выставив ногу с вызовом спросил. — На кого работаете, товарищ генерал? Чей политический заказ выполняете? Отчего, подобными приемами подлого шантажа, стали бить по своим?

Вот же человек. Он только рассмеялся.

- Тебе писателем надо идти работать, желательно сказочником.

- Зачем это, — бестактно перебил я его.

Пусть скажет спасибо, что перебил только словом, а не, допустим, ломом. (Не правда ли, получилась весьма уместная для сложившейся ситуации рифма.)

- Слишком глубоко веришь в то, что говоришь и пишешь в рапортах. Я думаю, что тебя и детектор не раскусит. Ладно, — он пребольно стукнул меня по плечу. — Будем считать имеющуюся запись, досадной ошибкой наших инженеров.

После он потребовал у порученца, она же домработница: «Николай Степанович, ему чай, мне валерьянки». Выпили. Запахло лекарством. Что внесло в раскаленную атмосферу, легкие пасторальные тона, кухонных баталий коммунальной квартиры… Ох, молодость, молодость…

* * *

- Так-то оно лучше, — размяк я, после крепкого чая и душистого печенья. — А то, необоснованные намеки и подозрения. Зачем? Кто и чего, этим хотел достичь?

Он молчал, старался из последних сил, пытаясь демонически воздействовать на меня своим пронизывающим взглядом. У меня сложилось впечатление, что старик меня не пугал, просто у него была такая профессиональная манера разговаривать с потенциальным подозреваемым, оттого его личным врагом.

С моей стороны, ни каких обиды. Пусть смотрит… Пусть хоть дырку своими глазами во мне просверлит…

Вдоволь насмотревшись на меня, генерал понял, что этого бравого парня, такими переглядками не пробить, махнул рукой на неудачу и продолжил.

- Главного я тебе не сказал, — он отвел-таки взгляд. — После череды ограблений и нападений на ювелиров, сейчас все новые камни, свыше одного карата проходят специальную маркировку. Они нанесены…

Он осекся и рассмеялся… Глядя себе под ноги, проронил:

- Нет, как и где расположена микромаркировка, я тебе говорить не буду, — обратив внимание на то, как на очередное отеческое предупреждение я хмыкнул, он засуетился. — Да ты и сам видно знаешь… Но, мое дело предупредить. Шутка ли, почти на двадцать миллионов долларов народного добра…

- С каких это пор бриллианты, предметы роскоши буржуазии, стали предметами, относящимися к народному добру? — возразил я, демонстрируя тайному и закаленному сталинисту твёрдые знания политграмоты. — Тем более камни, с нанесенными на них микрогравировкой и радиоактивной «черной» меткой…

Он даже не удостоил меня взгляда, правда посмотрел обиженно и даже презрительно… Очень презрительно… Слишком обиженно…

* * *

Я только сейчас заметил, что у него, под обоими глазами, разноцветными фиолетовыми радугами, светится по громадному фингалу. Возможно из-за его фиалковых взглядов, у меня и сложилось ложное впечатление грозы и угрозы.

- Иван Петрович, разрешите личный вопрос, — на этот раз он почему-то обиженно и слезливо кивнул мне головой, как бы ободряя, а я участливо поинтересовался. — Откуда синяки? Последствия инфляции демократических ценностей или все-таки бандитская пуля?

Генерал смутился, как, пардон, базарная баба.

Чувствовалось, что хотел он меня без лишних субординаций по-солдатски послать подальше. Да видно передумал, уж больно время сегодня непростое, люди вокруг нервные, чуть-что стреляют без особых на то оснований… Из-за сущих пустяков палят… Тем более, что до этого момента, в мой адрес и так прозвучало достаточно много оскорблений и неприятных критических намеков. Поэтому, чего ему со мной, контуженным спорить, он и начал рассказ…

- Ты понимаешь, незадача вышла. С Ленинградом-то у меня много добрых воспоминаний связанно. Скажу, что именно отсюда Судоплатов забрал меня к себе в свой аппарат… — он по-стариковки шамкнул губами и просительно спросил. — Может сигареточкой у тебя разживусь? Надо бы успокоиться, волнуюсь очень…

Он прикурил, только для него, случайно завалявшуюся сигарету глубоко затянулся и на самом деле волнуясь, продолжил.

- Решил я вчерась, проехать на общественном транспорте по своему старому маршруту… До своей бывшей службы на Литейном. Заглянуть, т.с. в Большой дом, — он снизил голос до шепота. — Работали тогда, как звери ни себя, ни других не жалели. Кровь из подвала и кабинетов следователей ведрами выносили.

Он опять глубоко затянулся, но видно переборщил, закашлялся и вытирая слезы, ни с того ни с сего начал смеяться. Мне от его зловещего смеха стало не по себе, уже не рад был что спросил. Получается, что ведра крови рассмешили его?

От души нахохотавшись, старичок продолжил.

- Еду. Народу в троллейбусе толпа. И без того жарко, а из-за набившегося электората, еще больше. Я стоял снизу, на ступеньке, т. к. подняться выше, было невозможно. Представляешь, у меня перед глазами маячила толстая, бабья задница… Был бы помоложе и внимания на это не обратил, а здесь… Гм… Кхе… Понимаешь, смотрю и вижу, что добротное, ситцевое платье у этой бабы, меж двух ягодиц затыкнулось и там застряло. Я, старый дурак, смотрел, смотрел и захотел помочь ей…

Он опять глубоко затянулся и продолжил рассказ, выпуская ядовитый дым.

- Начал я пальцем, выковыривать да вытаскивать потную и пахучую материю… Дама же, видать, не ленинградской закалки, культурности и выдержанности ей, явно не хватило. Ну-да… Почувствовав мой палец, ей бы радоваться, а она… Развернулась и кулачищем мне, в левый глаз, тресь… Господи прости! Свят, свят, свят…. Искры во все стороны. Пассажиры… Все ж наши люди, сперва замерли. Потом стали ржать, ну словно жеребцы при виде кобылы. Я окончательно растерялся и смутился. И когда она со словами «старый козел и наглый нахал» опять к мне повернулась своей задницей, чтобы хоть как-то, загладить перед ней вину… Ну-да… Кхе, кхе… Вобщем, стал я тем же пальцем, эту материю, заталкивать обратно. Гражданочка, авоську из руки переложила… И в правы глаза, как дасть, как махнет… Небо с овчинку и показалось. От хохота, троллейбус сперва качнуло, а после он остановился. Водитель подумал, что теракт и его средство перевозки развалилось вдребезги, в страхе бежал… А я вот, с украшениями вынужден ходить. Вот такие, брат, незадачи случаются.

Увидев, что я воспринял этот анекдот вполне серьезно, без всяческих легкомысленных ужимок и хихиканий, начал говорить главное, то, ради чего мы с ним собрались в узком кругу.

- Ты, Ляксей, давай пока в отпуск. Отпразднуй скончание нашего дела, — генерал начал представление, стилизованное под «российского, глубинного замесу сироту». - К матери съегздий, с сыном повидайся, со сродственниками поручкуйся… Самогона, что ли выпей, помяни раба божьего Вовку Курдупеля… Хороший был офицер, жалко только, что дурак, а так, все в ём было в полной норме.

Замолчал, задумался старик, утратив нить своих размышлений.

ГЛАВА 79

После длительной паузы, возникшей после предложения отправиться в отпуск и там помянуть Курдупеля, Натоптыш неожиданно встрепенулся.

- Главное-то я тебя еще не сказал, — он задумался, поднял вверх глаза и стал теребить казенную клеенку, после вспомнил и выдал верный диагноз. — Склероз. Старею.

Зная, что Петрович просто так никуда не смотрит, а всегда делает это со смыслом, я проследил за его взглядом. Точно. Мерцал объектив камеры, бездушно записывающей нашу милую встречу… Он почувствовал мой интерес к происходящему, спохватился и продолжил борьбу со склерозом.

- Так вот. Есть планы поработать в области воровской идеологии. Т.с. изнутри прощупать врага или, как говориться, взять его за яйца… Но изнутри…

Интересно, как он себе это представляет?

- При чем здесь я? — мое удивление было искренним. — И при чем здесь камни?

- С камнями этими, придется повозиться… — он откинулся на спинку стула и выжидательно посмотрел на меня.

— То есть? — не заставляя его ждать вопроса, спросил я.

- Тебе или, если ты не осилишь, кому другому, следвает проникнуть в самое змеиное логово нашей рассейской преступности, — генерал сделал большие глаза и понизил голос до шепота. — Они для тебя, или для кого другого, будут проходным билетом для покупки звания «вора в законе». Седни, оперативная обстановка требует от нас именно такого расклада. Готовили мы пару человек на внедрение… Да ты, одного из них знал. Так его, морду уголовную, тяжело ранили. Пришлось выводить из завершающей фазы операции… Чуть не сорвал нам все, ежик тараканий…

Он протяжно завздыхал, потянулся. И глянул на меня, будто бритвой полоснул. Мол, это только начало, сейчас начнется.

И, ведь действительно, началось…

- Ну раз уж, я тебе об этом сказал, — он хехекнул, как-бы откашливаясь перед тем, как сообщить мне что-то весьма интимное и совсем уж неприличное. — Раз, выдал тебе совершенно секретную сведению… Кхе, кхе… Видать именно тебе и придется впрягаться в это дело… Но ты не торопись. Хорошенько все обдумай… Коли весы имеются… Взвесь. Чуть погодя, я сам и приму правильное решение…

* * *

Что мне в таких старичках нравиться, так это их становая бескомпромиссность и железобетонная уверенность.

Однако, в определенных кругах, генерал, личность известная. Я в достаточно полной мере, наслышан о его подвигах и достижениях. Поэтому, спорить с ним, или, прости господи, возражать — себе дороже. Я и молчу.

- Ну, так что, принимаешь мое предложение? — он со значением поднял палец. — О тебе уже доложено на самый верх. Тут ведь, как? Раз с совершенно секретной операцией в ее главной, бриллиантовой фазе ознакомлен… То… Ты, как боевая единица или сполнять все правильным образом должен… Ну, а коли откажешься, сославшись на недомогание, али другие, какие сопли, тогда самому впору застрелиться…

Я молчу, после не выдерживаю и прорываюсь.

- Странный вы, Иван Петрович, человек, — в своем возмущении я был достаточно убедителен, что подтверждала вылетающая из моего рта пенистая и дурнопахнущая слюна в виде пены (и то, что в слове «странный» я от волнения, проглотил букву «т».) — Меня несколько раз чуть не убили. Я многократно был контужен. Пьяные подонки с такой же пьяной милицейской сволочью постоянно избивали меня… После этого еще и вы, мой боевой генерал начинаете мне угрожать?

Слушая мою речь, старик выглядел несколько сконфуженным.

- Ну, ну… Не горячись… Это я так, прощупал твои намерения и планы на будущее. Тем более, что наши аналитики и психиатры, убедили руководство, что тебе это понравится.

- Да, нравится, — я по-прежнему отчаянно жестикулировал руками. — Но зачем пугать, рассказывать про «совершенно секретную сведению»… Пугать «пуганного», только портить… Дайте же, хоть чуть-чуть отдышаться… Прийти в себя… Есть же предел человеческим возможностям, а вы меня…

- Отдыхай, отдыхай, — он замахал руками. — Понимать должен, я же для красного словца, тем более видишь, я и сам после троллейбуса чуток контуженный.

- Ладно… — обнадежил я его. — До следующей встречи.

* * *

После того, как вышел из теплого конспиративного помещения сразу ринулся выпить пива и съесть увесистый кусок вяленой рыбины.

Нашел такой рай на земле по запаху.

Секрет прост. Если вам, в центре города, в нос резко ударил запах мочевины, значит поблизости, ищи пивную точку. Поверьте, проверено неоднократно.

Стоя за стойкой, прокисшего пивного заведения, вдыхая любимые ароматы и цедя пивко, я заедал густую пену, тминными сушками и вкусной вяленой рыбкой. После третьего бокала… Украдкой посмотрел по сторонам… Подумал… Махнул на все рукой… И решил выпить четвертый.

Потом сходил в WC, отлил, вымыл руки. Самое время приступить к чему неординарному, Так тому и быть. Опять подумал, пораскинул умишком, тем, что там еще остался. И пришел к выводу. Прав генерал… Как не противно об этом говорить, а тысячу раз, все равно прав.

В самом деле, мне необходим был отпуск. Алле придется побыть под присмотром Натоптыша, в этом отношении на него, с хорошей натяжкой, но можно положиться. А мне пора в разгрузку организма, мыслей и сомнительных рефлексий.

О том, что когда-то придет это время, наступит долгожданный момент резкого слома ритма жизни, я догадывался заранее. Поэтому, примерно рассчитав все оперативные расклады: усушку, утруску товара, пробег письма и легкие ранения, а также другие прелести оперативной работы…

Исходя из всей суммы подсчетов, пять дней назад, заказал себе билет в сторону Японии. Главное, с визой вопрос был решен еще раньше. Были варианты по поводу бриллиантов, поэтому с Японией и неприлегающими к ней странами, мои командиры сами подсуетились.

Так вот… Время пролетело очень быстро… Сегодня вечером вылет.

Сверимся с ожиданиями.

Меня ждет Окинава, Хусю и Нехусю. После придется заглянуть на Тибет, подойти к Эвересту, если сил хватит забраться на него и уже оттуда, понаблюдать за жизнью нас, суетливо копошащихся внизу. Сказать сверху, какую-нибудь историческую фразу… Допустим… Пока затрудняюсь, но придется ее придумать…

* * *

О своем таком нестандартном отпуске, генералу говорить е следует. Человек он нервный, подозрительный… Наверняка подумает, что в Гималаях, где-нибудь в предгорьях Эвереста, я начну прятать пропавшие камни. Отсюда вытекает: слежка, доносы, слабительное в еду и питье, а это бесполезная растрата государственных денег. То есть, отпуск псу под хвост… А в условиях высокогорья, это еще и опасно для здоровья…

Нет, говорить генералу о своих планах, было бы весьма неразумно. Пусть лучше думает, что я запил, загулял по дороге к матери. По этой, такой традиционной русской причине, пропал с экранов радаров, и, из поля зрения его шпиков и филеров.

То, что они будут, в этом можно было не сомневаться ни одной минуты. Двадцать миллионов, это большие деньги, ради них и можно побеспокоить личный состав спецподразделений.

* * *

Выпить самогонки с родней и повидаться с сыном и матерью, это уже на обратном пути. Тем более, раз генерал об этом упомянул, там меня обязательно будут ждать разные интересные сюрпризы, в виде скелетов в шкафу, оживших покойников и висящих на стенах ружей…

Шутю, однако… Понимаете ли, милостивые государи и государыни, прорезалось игривое, предотпускное настроение, вот и шутки пошли густым, неудержимым поно… т. е. сплошняком.

Прохожу погранцов, таможню. Службисты удивлены малым количеством багажа, но на спецконтроль не посылают. Иду в отстойник, жду.

Пока направляюсь в азиатскую страну. Хочется на собственном опыте проверить правда ли, что там жизнь превращается в сказку? И наоборот…

Там ли птица-Сирин, сбежавшая в свое время на Японские острова от большевистских прелестей жизни с его культами и кульбитами. Так ли она хороша, как говорят знающие люди?

Или подающая из Тибета надежду, религия с переселением душ? Зачем она это делает, если скоро все равно умирать. Кому намек на поиски объекта для переселения?

То есть, внутри кое-какие вопросы накопились. Поэтому жду от поездки многого… Главное — в себе хочется разобраться. Говорят, что там в горах, из-за близости макрокосмоса и других непонятных явлений это отлично получается.

Добро пожаловать в мир высоких технологий, огромных гор и добрых сказок, где добро всегда побеждает зло.

ЭПИЛОГ

Как и предполагали аналитики ровно к Новому году в преддверии начала Нового века Правитель Всея необъятная и могучая, и прочая, и прочая… выступил в телевизоре с проникновенной речью и во второй раз в истории России XX века (после мартовского 1917 года отречения от престола самодержца Николая II) сам, добровольно отрёкся от престола.

Данному событию предшествовал длительный торг с членами большой и жадной семьи правителя. Ни пяди завоёванной земли, ни грамма фуража и пропитания они отдавать не хотели. Купленные замки, земли, пароходы и авиакомпании в швейцариях, франциях, англиях et cet. ими сразу и безоговорочно были исключены из предмета торговли. Это наше фамильное серебро, — кричали они, — и лапать его разным уполномоченным по борьбе с привилегиями и коррупцией, мы не дадим, умрем, но отстоим все принадлежащее нам по праву, переходящее из века в век благородным потомкам!

Неблагодарные потомки, отделив зерна от плевел, помогли утереть слёзы, сами утёрлись и с трещиной в голосе поклялись на книжке А.И.Солженицина «Бодался теленок с дубом» не трогать имущество, оставить взвод охраны и загородные резиденции, и, главное — быть хорошими мальчиками.

Через несколько лет, правда, заматерев и окрепнув у горнила, отловили парочку уж самых наглых и жадных жуликов. И чтобы они не топтали кремлёвские газоны и не портили воздух родной страны, предложили (после ознакомительной трехдневной тюремной отсидки) два варианта. Декабристский — в Туруханский край на перековку в рудниках, вместе с женами и челядью или герценовский — за кардон, с почётной приставкой «эмигрант». Как и предполагалось — беловоротничковые братишки бросили накопленное недвижимое имущество, похватали акции и записи зарубежных счетов и от греха подальше со вздохом облегчения, скрылись за дымчатой далью. Сейчас из-за бугра тявкают на новое руководство и общественный строй, а караван идет.

P.S. ЭПИЛОГ

Эй, вы! Существа без лица и пола!

Не бойтесь!

Я многого не договорил, о многом вообще ничего не сказал.

Не исполнил на своих тамтамах и тамбуринах громкую песню отчаянья и страха.

Тем более — я не сказал главного… Правды.

Именно в этом, после закрытия последней страницы и будет заключаться простое, до сих пор неведомое вам человеческое счастье.

Пусть родная земля, еще при жизни будет вам пухом!

Жизнь прекрасна!

Примечания

1

(фр.) На войне, как на войне

2

«В здоровом теле — здоровый дух» (лат.)

Content

Сафронов Виктор Викторович Алмазная цепь

ВСТУПЛЕНИЕ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 4

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 36

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ГЛАВА 46

ГЛАВА 47

ГЛАВА 48

ГЛАВА 49

ГЛАВА 50

ГЛАВА 51

ГЛАВА 52

ГЛАВА 53

ГЛАВА 54

ГЛАВА 55

ГЛАВА 56

ГЛАВА 57

ГЛАВА 58

ГЛАВА 59

ГЛАВА 60

ГЛАВА 61

ГЛАВА 62

ГЛАВА 63

ГЛАВА 64

ГЛАВА 65

ГЛАВА 66

ГЛАВА 67

ГЛАВА 68

ГЛАВА 69

ГЛАВА 70

ГЛАВА 71

ГЛАВА 72

ГЛАВА 73

ГЛАВА 74

ГЛАВА 75

ГЛАВА 76

ГЛАВА 77

ГЛАВА 78

ГЛАВА 79

ЭПИЛОГ

P.S. ЭПИЛОГ

Примечания