Алексей Слаповский

ВСПЯТЬ: ХРОНИКА ПЕРЕВЕРНУВШЕГОСЯ ВРЕМЕНИ

Взойди сюда, и покажу тебе,

чему надлежит быть после сего.

Откр. 4, 1

6 октября, суббота

МГЕРИЯ ПРАЗДНУЕТ СМЕРТЬ БУТАФАНИ

РАКЕТА-НОСИТЕЛЬ «СОЮЗ-М» СТАРТОВАЛА С КОСМОДРОМА КУРУ

ИЛГА КАНИЕВА РОДИЛА ДОЧЬ

НОВГОРОДСКАЯ СВЯТЫНЯ ЗАВТРА БУДЕТ В ТОЛОКНОВЕ

ШКОЛЬНИК-НАРКОМАН ПОЛТОРА ЧАСА ВОЗИЛ ПАССАЖИРОВ НА УГНАННОМ ТРАМВАЕ

Душа просила такого праздника, чтобы видело и слышало все вокруг.

Поэтому счастливый отец невесты, глава городской администрации Петр Сергеевич Перевощиков, распорядился поставить столы не в залах своего дома-замка и даже не на чудо-дворе, широко раскинувшемся газонами, цветниками, рощицами и прудиками, а на берегу близтекущей речки Шашни. Да и погода располагала: вот уже вторую неделю держалось бабье лето, необычайно теплое для наших краев, с солнечными паутинами и ясным голубым небом. Такое небо всегда напоминает о детстве — когда лежал под ним, смотрел на высоко плывущий серебристый самолет и мечтал оказаться там, не зная еще, что мечта не только осуществится, но станет заурядным делом, и ты, взрослый и грузный, ворочаясь в узком кресле, будешь недоволен, что долго лететь, что невозможно вытянуть ноги, что место попалось сзади, возле туалетов, откуда воняет, что где-то впереди орет младенец, а дура мамаша не может его заткнуть, что нельзя курить, а при турбулентных встрясках сок из стакана того и гляди выплеснется на брюки…

По обычаю свадьба длилась два дня. Первый — регистрация в загсе, венчание в церкви, все торжественно, официально, гости уважительно и пристойно радостны, живой оркестр играет складно, поздравительные речи произносятся в должном порядке. На другой день слегка распоясались, стало как-то домашнее, уютнее, шумнее и привычно бестолковее. Оркестр уже иногда заплетался звуками, «Горько!» выкрикивали уже не после тостов, а когда кому в голову взбредет. Невеста Анастасия и жених Анатолий даже притомились вставать и целоваться, улыбаясь и как бы смущаясь — хотя чего стесняться здоровым молодым людям, которые вот уже три месяца любят друг друга вполне плотно, регулярно и с аппетитом?

— Надоели, идиоты, — бормотала Анастасия, услышав очередной призыв к лобзанию, но ритуала нарушить не смела, вставала, обнимала Анатолия. — Орут и орут.

— И не говори, — отвечал он. — У меня уже губа верхняя опухла.

— Это ты вчера о лестницу рожей упал, — напомнила Анастасия, девушка образованная и культурная; слово «рожа» она произнесла, конечно, не в прямом смысле, а шутливо, интимно — на правах жены, начав таким образом утверждать эти права.

— Я затылком упал. Может, свалим отсюда?

В отличие от Анастасии Анатолий не спешил просторечием утвердить свои права мужа, его «свалим» означало только пренебрежительное отношение к свадебному действию и никак не аттестовало самого Анатолия, тоже, кстати, культурного и образованного молодого человека.

Вот и попробуй в наше время опиши героя с помощью речевых характеристик, попробуй отличи парламентария, задетого в своих худших чувствах, от грузчика, которому доска упала на ногу, президента, наставляющего министров, от домоуправа, поучающего дворников: все говорят на одном языке!

— Полчасика посидим еще, — сказала Анастасия. — А то родственники обидятся.

За столом были не только родственники, но и весь административный цвет Рупьевска, и вообще все, кто хоть что-то значил в общественной и личной жизни. А также соседи, друзья и бывшие одноклассники невесты.

Все радовались, любуясь на красивую и статную Анастасию и не менее приятного внешностью высокого Анатолия, сына Игоря Анатольевича Столпцова, директора и совладельца местного горно-обогатительного предприятия (сокращенно ГОП). Анатолий приехал в Рупьевск всего полгода назад из Москвы с тем, чтобы стать помощником, а потом преемником отца. Сразу же выделил из рупьевских красавиц Анастасию, познакомился с ней и так себя повел, будто ей предопределено стать его женой. Анастасия, девушка от природы мятущаяся, обрадовалась такому предопределению, хоть дружила до этого с молодым человеком Ильей Микеновым, местным уроженцем и технологом ГОПа[1]. Илья был тоже красив, умен, талантлив, человек с перспективой, но при этом мягок и однообразно нежен; Анастасия безошибочным чутьем поняла, что в будущей семье она будет главной, придется принимать решения, касающиеся быта, а ей этого не хотелось. Знала, что через год-другой начнет понемногу раздражаться, причиной при этом будет не Илья, а она сама. С Анатолием, конечно, тоже начнется обычная житейская нуда, Анастасия видела это у всех и была к этому заранее готова. Но уж лучше пусть не она сама, а другой будет источником досады; Анатолию с его волевым характером и желанием править людьми виноватость обеспечена: кто в жизни командует, тот и виноват.

Однако Илью на свадьбу позвала, чтобы тот не подумал, будто она придает бывшим отношениям какое-то остаточное значение. Никакого значения, все кончилось.

И Микенов пришел. Решил вытерпеть. Ему даже хотелось горя: чем сильней болит, тем быстрей пройдет, считал он.

Сидел за столом боком к жениху и невесте, молча ел, выпивал, смотрел перед собой, а когда кричали «Горько!», отворачивался к реке, будто интересуясь, как она там.

И вот, отвернувшись в очередной раз, он увидел, что осенние палые листья плывут не по течению, а обратно.

Это мне от моего горя кажется, подумал Микенов, выпил рюмку и опять обернулся. Листья продолжали движение не туда.

Что ж, подумал Микенов, бывает. Ветер, должно быть, сильно дует в другую сторону, вот и гонит листья против воды.

Он напрягся телом, которого раньше совсем не чувствовал из-за своей печали, он вернул его в действительность, чтобы ощутить ветер.

Ветра не было.

Значит, что же получается? Получается, река течет вспять?

Чтобы проверить свое впечатление, Микенов налил внеочередную рюмку, выпил, повернулся: то же самое. Не туда течет река. Илья, будучи по натуре интеллигентом, то есть человеком, склонным сомневаться сначала в себе, а уж потом в окружающем, предположил: это не река обратно течет, это у меня мозги в обратную сторону закрутились. И, чтобы восстановить правильное кручение мозгов, выпил еще одну рюмку. И опять посмотрел на реку. Она по-прежнему тихо несла мутные холодные воды и разноцветные листья справа налево, а не слева направо, как обычно.

Тут Микенова осенило. Я же сижу к реке спиной, подумал он. Если пересесть, всё восстановится.

Он поднялся, обошел стол, втиснулся на скамью между поющим главой финансового управления Заместновым и низко задумавшимся над столом начальником отдела внутренних дел майором Чикиным и посмотрел на реку с этой позиции.

Шашня по-прежнему текла справа налево.

Наверное, подумал Микенов, это мое субъективное ощущение. Я ведь мнительный. Сам себе что-то внушу, и сам в это верю. Сейчас спрошу кого-нибудь, желательно того, кто не знает сомнений, он подтвердит правильность течения реки, и я успокоюсь и увижу, что она течет нормально.

Не знал никогда никаких сомнений майор Чикин, так что далеко ходить не надо было. Тронув задумавшегося Чикина за плечо, Микенов сказал не прямо, а окольно, как бы заранее посмеиваясь над своим заблуждением:

— Вот до чего доводит трезвый образ жизни! Выпил пару стаканчиков, и мне уже кажется, что река не туда течет!

Он просчитался: слова насчет трезвого образа жизни показались майору обидными и даже оскорбительными.

С трудом приподняв голову, он повернул ее в сторону Микенова, приоткрыл один глаз и спросил:

— Ты что хочешь этим сказать?

Это была укоренившаяся привычка майора. Профессия научила его, что люди говорят одно, имея в виду другое. Поэтому он никогда не отвечал сразу на запросы жизни, будь то доклад подчиненных о какой-нибудь драке, мелком воровстве и хулиганстве или скучное любопытство жены по поводу слишком позднего возвращения.

— А что вы этим хотите сказать? — спрашивал он подчиненных, и им тут же становилось неловко.

В самом деле, ну, подрались парни у клуба, ну, обокрали квартиру хозяина мебельного магазина, ну, разбили витрину подростки, это же не просто факты, за ними какая-то трактовка, которую ждет Чикин, а они ее не приготовили, оплошали. Факт — да, налицо. А что этим фактом можно сказать — непонятно. Жене в подобных случаях тоже было стыдновато: может, человек замучен службой, а она своими вопросами как бы хочет что-то такое сказать, будто собирается его уличить.

— Я говорю: мне кажется, река не туда течет, — повторил Микенов, убрав неуместное вступление о трезвости.

— Куда надо, туда и течет, — ответил майор, жалея, что его вывели из состояния задумчивости.

И даже на реку не посмотрел: если он интересовался природой, то с точки зрения практичности, а не красоты — съездить в дальний колок кабанчика подстрелить, бреднем рыбки наловить, шашлыки на берегу пожарить.

Тогда Микенов обратился к Заместнову, подождав, пока тот закончит петь. Ждать пришлось довольно долго: Заместнов по два раза повторял припевы, наслаждаясь своим голосом. Наконец умолк, выпил и закусил, очень довольный тем, что доставил людям эстетическое удовольствие.

— Да, хорошие есть песни, — и в данном случае не прямо к делу приступил интеллигентный Микенов. — О реках особенно. Издалека долго течет река Волга. Или: а быстрая река больно глубока. Или: широка река, глубока река, не доплыть тебе с того бережка. Кстати, Константин Романович, вам не кажется, что Шашня не туда течет?

Заместнов посмотрел на воду и сказал:

— Как это не туда? Она течет в Медведицу, а Медведица в Дон.

— Это понятно. Но она же всегда в ту сторону текла, — показал Микенов. — А сейчас такое ощущение, что течет обратно.

— Минутку, — ответил Заместнов, который, как и майор, не любил спешить, отвечая на вопросы. Он знал порядок вещей. Государство, например, распределяет бюджет по регионам, регионы по городам и районам, районы по населенным пунктам. А не наоборот. Дон не может течь в Медведицу, а Медведица в Шашню. То есть, конечно, при слиянии, принимая воду Медведицы, Дон и сам отдает часть своей воды, этакий получается как бы откат, а Медведица в свою очередь делится с Шашней. Но в общем и целом все течет как положено. Не может такого быть, чтобы населенный пункт назначал бюджет району, а тот области, а тот региону.

— Что значит — обратно? — уточнил Заместнов.

— Справа налево, а не слева направо.

Заместнов подумал, соображая, где право, где лево. И сказал уклончиво:

— Это откуда смотреть. Если с этого берега, то да. А если с другого, то нет.

— Но мы же как раз на этом берегу.

— И что?

— Если смотреть с этого берега, Шашня текла всегда туда, — показал Микенов направо. — А теперь течет туда, — он показал налево.

Заместнов посмотрел сначала направо, потом налево.

— Это кажется, — сказал он.

— То есть вам тоже? — спросил Микенов, не зная, радоваться или огорчаться.

— А хоть и всем покажется, что с того? — рассердился Заместнов. Он привык рассуждать с точки зрения государства, а не личных прихотей или пусть общих, но беспочвенных и мелких потребностей. — Дело не в том, что кому кажется, а в том, что есть на самом деле!

— А вдруг она на самом деле течет обратно?

— Этого не может быть! — отмахнулся Заместнов и затянул новую песню, которую тут же подхватили два или три голоса.

Беспокойство Микенова нарастало.

Он решил спросить у двоюродной (по покойному отцу) сестры Натальи. Та сидела не за общим столом, а за отдельно поставленным столиком, где находились дети. И потому, что собственный ее сын Виталик там сидит, и потому, что где же ей еще быть, если она заведующая детским садом?

Илья подошел, встал поодаль, позвал Наталью взглядом. Она кивнула, кому-то вытерла рот, у кого-то отняла вилку, чтобы не ковырялся ею в соседней девочке, кого-то похвалила, кого-то пожурила и только после этого подошла.

— Домой собрался? — спросила она. — Давно пора. Сидишь, терзаешь сам себя.

— Домой я успею. Посмотри на реку, Наташа. Тебе не кажется, что Шашня не туда течет?

— Напился, — с горечью сказала Наташа, не глянув на реку.

— Ты же знаешь, я никогда не напиваюсь. Посмотри, посмотри!

— Делать мне больше нечего! У меня вон дети.

Наталье очень не хотелось смотреть на реку. Вдруг она и в самом деле почему-то потекла обратно? Это нарушит привычный ход вещей, который в последнее время ее вполне устраивал. Кончились скандалы с бывшим мужем Сергеем, пьяницей, занудой и самодуром, которого она, решившись, прогнала наконец из дома, удалось устроиться воспитательницей в садик, где находится ее Виталик, быстро поднялась до заведующей, время от времени случаются приятные разговоры с соседом Лядовым, человеком одиноким, и хоть в возрасте, но живущим опрятно и без вредных привычек.

— Дети никуда не денутся, — сказал Илья. — Я не понимаю, в чем проблема? Посмотрела, да и всё.

— Это тебе кажется, что не денутся, а они… Миша, ты опять вилку взял? — она бросилась к детскому столу.

— Иди домой, а завтра все будет нормально! — крикнула она на ходу Илье.

«Может, и правда домой?» — подумал Илья.

Но нет. Пусть Анастасия видит, что он здесь, что он проявляет мужество до конца.

Илья пошел к своему месту, почувствовав вдруг голод, и тут увидел под деревом школьного друга Владю Корналёва, тоже работавшего на ГОПе — заместителем заведующего лабораторией. Владя сидел на трухлявой доске, прислонившись к стволу, смотрел в небо и жевал травинку.

Илья сел рядом. По праву дружества он мог не заходить издалека, а начать речь прямо.

— Хочешь верь, хочешь нет, а Шашня в обратную сторону течет.

— Да брось ты, — сказал Владя. — Когда я на своей Галине женился, Костик Сухин тоже, если помнишь, страдал, завидовал. И что вышло? Вышло то, что у меня с Галиной развод, с сыном не дает видеться, алименты плачу, квартиру снимаю, как приезжий, а Сухин в Москву убрался, свободен, кем-то там работает, счастлив. И, между прочим, к женщине, которую любил, возвращаться не собирается. И у тебя, если б ты женился сдуру, было бы то же самое: такое бы нашел в своей Анастасии… Или она бы в тебе нашла. В общем, не завидуй жениху, а сочувствуй.

— Я не про это. Река не туда течет. Встань и посмотри.

Владе не хотелось вставать.

— Допустим, она течет обратно, — согласился он. — И что? В истории примеры были. Особенно в древней. «И воды Ганга обратились вспять!» — процитировал он. — Или тот же Иордан неоднократно обратно тек. Будто бы и сейчас случается.

— У нас не Иордан.

— Жаль, — сказал Владя. — Вообще жаль, что мы не евреи. Или индийцы.

— Ты хочешь быть евреем или индийцем?

— На время. И китайцем. Побывать в каждой нации понемногу и вернуться.

— Зачем?

— Глупый вопрос, — пожал плечами Владя.

Настаивать в таких случаях было бесполезно. То, что Владя знал и понимал, он терпеть не мог объяснять. В ходе объяснений его разветвленный ум неожиданно находил контраргументы тому, в чем Владя до этого был твердо уверен. К примеру, он долго был убежден, что лесостепной, умеренно континентальный климат, в зоне которого находится Рупьевск, очень полезен для здоровья, но, когда бывшая жена Галина попросила объяснить почему, Владя начал длинно рассуждать и кончил тем, что в этом климате, где восемь месяцев из двенадцати слякоть, хмарь, холод и света божьего не видно, жить вообще нельзя. Еще разительней был их последний разговор: Владя, страдавший от семейных неурядиц, взялся защищать распадавшийся брак, приводил резоны, почему необходимо еще потерпеть и подождать, и пришел в результате к выводу, что ждать и терпеть нет никакой возможности и смысла, а самое непонятное — как он с такой женщиной прожил целых пять лет и не повесился.

— Встань и посмотри, — попросил Илья.

— Ну, допустим, течет обратно, — не глядя согласился Владя. — Может, зачем-то где-то впереди плотину поставили, вот вода временно и течет назад. Хотя нет, — тут же возразил он себе. — До плотины вода бы дотекла, а потом скопилась бы и перелилась бы. У нас же не Саяно-Шушенская какая-нибудь ГЭС, такой высоты плотину не построят. Но зато не будет и аварии, — попутно заметил он. — И зачем вообще плотина на Шашне? И кто ее будет ставить в выходной день? Это просто какой-нибудь водоворот. Временный.

«Действительно! — подумал Микенов. — Вот что значит, когда у человека нет печали и его ум свободен!»

Он спустился к реке, не заметив, что за ним следят несколько внимательных, хоть и хмельных, глаз.

Встал над водой.

Никакого водоворота. Вода течет ровно, гладко, тихо, таинственно. Раньше, когда река текла слева направо, никакой таинственности не усматривалось, а вот теперь появился какой-то смысл. Илье показалось — ехидный, издевательский смысл. Может, река над ним смеется, что так легко отдал свое счастье?

Илья присел над водой, сунул руку. Текущая вода приятно охладила ее, обволакивая справа.

Однако у берега всегда свои течения и струи. Единственный способ окончательно понять, куда течет Шашня, — войти в нее и поплыть по течению. Если она понесет на юго-запад, к городу Лиски, значит, все нормально, если же на северо-восток, в направлении Тамбова, значит, что-то все-таки не так.

И Микенов, не потрудившись даже раздеться, шагнул в воду.

Тут же сзади загомонили, послышался топот множества ног, несколько рук схватили Микенова, выволокли на берег, уложили на землю, кто-то начал делать ему искусственное дыхание, будто он утоп, хотя на самом деле Илья даже не успел колени замочить. Костлявые кулаки мяли ему ребра, но того мало, чьи-то жесткие губы накрыли его рот и вдохнули за один раз столько перегара, что Илья, бывший до этого относительно трезвым, сразу охмелел.

Отпихнув от себя непрошеных спасителей, Илья сел и спросил:

— Вы чего, с ума сошли?

— Пойдем домой, Илюша! — сказала стоявшая над ним плачущая мать его, Ирина Ивановна. — Пойдем, я тебя прошу!

Матери Илья отказать не мог, поднялся, она взяла его под руку, будто больного, и они пошли.

Илья успел только заметить, что Анастасия посмотрела на него странным, осуждающим и благодарным взглядом. Осуждала, наверное, за скандал, а благодарна была за любовь. Все теперь будут говорить, что из-за нее чуть человек не утопился. Это приятно.

И никто, кроме Ильи, так и не заметил, что Шашня действительно некоторое время текла вспять.

А потом не только в Рупьевске, но и во многих других местах России и мира вспомнили, что наблюдали в этот день странные явления.

Жители канадского города Килливак, например, видели большую стаю перелетных птиц, которые направлялись не с севера на юг, а с юга на север, причем хвостами вперед.

В мозамбикском Иньямбане прилив сменился не отливом, а еще большим приливом, затопив жилые дома, а последующий отлив обнажил дно на несколько километров.

Китайский крестьянин Баи Циньлянь из провинции Гуандун не только видел, но и снял на телефон змею, ползущую задом наперед, и многим показывал это видео, но никто всерьез не принял.

Неподалеку от индийского города Нагарджун, в селекционном ботаническом хозяйстве, разновидность бамбука, называющаяся «мадаке», вместо того чтоб вырасти за день почти на метр, уменьшилась на ту же длину.

В окрестностях приволжского города Саратова, где звездопад обилен не только в августе, но и всю осень — на радость тем, кто любит загадывать желания[2], многим показалось, что звезды падали, коротко прочерчивая небо, не сверху вниз, а снизу вверх.

А самую, возможно, странную картину видели в аэропорту новозеландского города Уонгануи: самолет компании Air New Zealand, выполнявший рейс в Веллингтон, едва поднявшись, вдруг завис и тут же начал снижаться задним ходом, сел обратно на взлетную полосу, будто в кино прокрутили пленку назад, подрулил к аэровокзалу, пассажиры вышли и отправились в здание, где и остановились с крайне недоуменным видом.

Таких странных происшествий было много, но СМИ о них не сообщали ввиду очевидной несуразности. То есть, конечно, сообщили, но уже потом, когда кое-что прояснилось. Хотя слово «прояснилось» меньше всего подходит к тому, что теперь уже можно смело считать самым туманным периодом в жизни не только Рупьевска, Килливака и Уонгануи, но и всего человечества.

Лента новостей в тот день бесстрастно информировала, что власти демократических стран приветствуют убийство Бутафани, диктатора маленькой африканской страны Мгерии, с весны кипевшей революцией, что мы, несмотря ни на что, продолжаем освоение космоса, что модель и телеведущая Илга Каниева родила дочь, в городе Толокнове готовится крестный ход, а в Амурской области обнаружили «черный ящик» недавно разбившегося самолета, — ну, и т. п., обычная мешанина страшного, смешного, большого и маленького.

Для Ильи вечер закончился заурядно: придя домой, он повалился на постель, чтобы всё обдумать и прийти к каким-нибудь выводам, но вместо этого сразу же заснул.

А ровно в двенадцать ночи что-то дрогнуло, какое-то легкое сотрясение почувствовалось в почве, но и на это мало кто обратил внимание. Сотрясение волной прошло по всей Земле, обогнув ее ровно за сутки. Встревожились сейсмологи, особенно в Японии, Турции и других опасных местах. Как выяснилось, они беспокоились не напрасно, но к событиям, о которых будет рассказано, это не имеет отношения.

5 октября, пятница

ПРОПАВШУЮ ПОД НОВОСИБИРСКОМ ДЕВОЧКУ ИЩУТ ОКОЛО 300 ДОБРОВОЛЬЦЕВ

ЖУРНАЛИСТАМ ПОКАЗАЛИ УБИТОГО БУТАФАНИ

ПРОПОВЕДНИК ДЖ. БРИДС ИЗ ТЕХАСА НАЗНАЧИЛ КОНЕЦ СВЕТА НА СЕГОДНЯ

ВОДКА И СИГАРЕТЫ ПОДОРОЖАЮТ В ДВА РАЗА

«СЛАВИЯ» — «СПАРТАК» — 2:2

Илья проснулся с тяжелой душой, но его утешало, что сегодня воскресенье, не надо идти на работу и ловить на себе сочувственные взгляды. И дежурства сегодня нет. Хотя, надо сказать, родное предприятие он патриотически любил, и было за что.

ГОП «Рупьевское» построили десять с лишним лет назад, и это стало счастьем для погибающего города.

А на погибель Рупьевск был обречен чуть ли не с самого основания, как и многие русские города и городки, возведенные по бывшим пограничным рубежам. Они устраивались не потому, что люди в ходе естественного перемещения находили удобное, приятное и выгодное место для жизни, труда и торговли, а обычным российским административным порядком втыкались то сям, то там в виде крепостей с гарнизоном и обслугой. Но границы быстро отодвигались на восток, а люди в городах оставались. Приходилось заводить какие-то ремесла, торговлю, а окрест продавались за бесценок земли на вывод — для переселения крестьян из других волостей. При этом земли были скудны (а то бы землепашцы, губа не дура, сами раньше заняли), дороги плохи, но все же какое-никакое хозяйство в новоявленных поместьях завязалось, а в городах завелись мукомольные, кожевенные, маслобойные, винокуренные и другие предприятия, связанные с сельской продукцией. Так оно все и прозябало, а во времена становления советской империи почти везде построили так называемые градообразующие предприятия, которые вернее было назвать градооправдывающими: город есть, люди есть, а чем жить? Там кирпичный завод возвели, там ликеро-водочный, там текстильную фабричку, но больше всего было оборонных предприятий и филиалов. Города не расцвели, но зажили более или менее полнокровно.

Когда империя рухнула, рухнули сначала оборонные предприятия, а за ними и остальные: новая страна, существуя за счет продажи природных ресурсов, предпочитала не вкладываться в заводы и фабрики, все необходимое покупалось за границей. В Рупьевске остались мельница, лесопилка, еще кое-что по мелочи, зато появилось множество магазинов с недоступными ценами и почему-то впятеро выросло количество аптек: было две, а стало десять.

Как и многие другие населенные пункты, Рупьевск стал городом, если можно так сказать, жительским. То есть обитают там люди, а для чего, если рассматривать в государственном масштабе, — непонятно. Огороды и сады, козы и куры, а у кого и корова, это само собой, это как всегда, но пользы для страны от города не было, поэтому и деньги из федерального бюджета выделялись по минимуму, лишь бы ноги не протянуть. Рупьевск хирел, пустел, ветшал и напоминал не очень еще старого, но заболевшего человека: и умирать рано, и жить тяжело.

И тут в окрестностях, в овраге, где всегда был небольшой щебеночный карьер, нашли минерал креозолит, который встречается крайне редко и незаменим при производстве высокоточных приборов для космической и другой сложной техники. Руководство Рупьевска даже испугалось находки, и не зря: деловые люди разного масштаба и пошиба из областного и республиканского центра немедленно начали борьбу за подряд на разработку ценного месторождения; тут как тут подоспели и бандиты новой формации, которые, в отличие от своих буйных предшественников, почти никого не убивали и не пытали — разве только для напоминания о себе, а спокойно выжидали, кто будет хозяин, чтобы с него безмятежно брать покорную дань. События разворачивались бурно, одни претенденты сменялись другими, кто-то, выиграв торги и конкурсы, тут же проворовывался, двое или трое человек попали под суд, один был похищен и не найден до сих пор, пару раз ночью испуганные жители слышали непривычную для себя стрельбу… Но, как ни странно, добыча креозолита в результате все-таки была налажена. Хотели назвать производство комбинатом, но постеснялись: на краю карьера торчит длинное кирпичное строение, гордое имя комбината ему никак не идет. Поэтому решили: ладно, предприятие. Горно-обогатительное. Правда, и здесь некоторое лукавство: обогащать креозолит не требуется, только выбрать из руды, промыть и слегка почистить. Выход готового минерала достигал в год пятидесяти килограммов, что составляло половину мировой добычи — вот насколько он был редок.

Через пару лет все вошло в нормальную колею, кого надо устранили, кого надо нейтрализовали, а кого надо ввели в состав правления акционерного общества. Директором прислали из Москвы Игоря Анатольевича Столпцова, он тут же отстроился и выписал семью: жену и дочь.

И Рупьевск зажил стабильно и уверенно. ГОП кормил всех: хоть выход креозолита из руды был скудным, зато половина трудоспособного населения занималась различными подготовительными и сопутствующими работами. Одни рыли, грузили, сортировали, другие обеспечивали процесс, третьи понадобились для создания в городе так называемой инфраструктуры, то есть прибавилось магазинов, кафе и, естественно, дополнительных аптек, торжественно открыли новый детский сад и даже восстановили городскую библиотеку, в здании которой десять лет до этого существовал культурно-досуговый центр «Радуга», проще говоря — игорный зал, еще проще — казино, где азартные рупьевцы проигрывали последние деньги.

Дошло до того, что тротуары всех центральных улиц замостили бетонными кирпичиками разных цветов, положенными не просто в ряды, а узорчато — где шашечками, а где елочкой, насадили деревьев, ежегодно красили бордюры белой краской, а работники ГОПа, причем не только руководящие, взяли привычку регулярно летать на отдых в Турцию.

Вот на ГОПе и трудился, как уже было сказано, Илья Микенов, но сегодня был рад, что идти на работу не надо: выходной.

Он сладко и сильно потянулся стройным телом, до струнного дрожания жилок и мышц, чтобы напомнить себе, что он молод, здоров и вся жизнь впереди, включая новую любовь, о которой он просто еще не знает.

Отодвинув занавеску, в комнатку-спаленку заглянула Ирина Ивановна Микенова, женщина не старая, но рано увядшая и подурневшая из-за долгой болезни мужа Геннадия, отца Ильи, который отмучился и был похоронен две недели назад. Ирина Ивановна все никак не придет в себя, не осознает его смерти, вскакивает среди ночи, чтобы посмотреть: как там муж? Видит пустую постель и плачет…

— Разоспался? — улыбнулась она. — Тебе на работу разве не надо?

— Воскресенье же.

Глаза матери опечалились: она понимала, почему у сына в голове такая путаница. Сама она тоже не чувствовала времени. Раньше было просто и четко: в семь утра Геннадию белье менять, кормить его, в восемь лекарства давать, к девяти на работу бежать, в двенадцать отлучаться (начальство разрешало), чтобы опять покормить, сменить, переложить… — и так до вечера, у каждого часа было свое назначение. А потом она потеряла часы и дни, ей стало все равно, но радио и телевизор напоминали. Вот и сегодня с утра кухонный приемник сказал:

— Здравствуйте, сегодня пятое октября, пятница. В эфире радио России. С выпуском новостей вас познакомит… — и диктор назвала того, кто должен был познакомить с выпуском новостей. Мужской голос начал знакомить. Голос этот слегка подрагивал и даже как бы прерывался. Раньше, в пору бедности Рупьевска, это было обычное дело: радио трещало и шумело, телевизор рябил, да и свет отключали постоянно. Но сейчас все иначе, все налажено, поэтому Ирина Ивановна слегка удивилась, но задумываться об этом не стала.

— Пятница сегодня, сынок, — сказала она.

— Мам, кто из нас вчера пил?

— Не обижай меня, я вообще не пью. Вставай, а то поесть перед работой не успеешь.

Тут Илья тоже услышал радио. Что-то его насторожило. Он встал и вышел в зал, то есть единственную просторную комнату их старого дома традиционной среднерусской планировки советской поры: длинные, вдоль всего торца, сени, где хранилась всякая домашняя утварь и стоял мучной ларь (напоминание о прежнем быте, когда муку покупали мешками), потом вход собственно в дом, в кухню, где до сих пор стоит большая русская печь, и мать иногда в ней готовит, но чаще пользуется газовой плитой, из кухни дверь в большую комнату, ее и называют залом, а к залу примыкают две каморки: в одной спал Илья, а вторая, бывшая родительская спальня, пустовала. Отец, болея, предпочитал лежать в кухне, чтобы чаще видеть мать. И она с ним рядом спала на невысокой печке, откуда удобно быстро слезть, если что. И сейчас там спит, не переходит в комнату.

Стоя в одних трусах, Илья напряженно вслушивался в радио, а потом включил телевизор. Он нашел канал, где на экране показывались дата, а также время и температура воздуха.

— Пятое, — сказал он. — Как пятое? Мама, вчера же было шестое. Суббота вчера была!

— Не знаю, что у тебя было вчера, а сегодня пятое, пятница.

— Постой. Ты не торопись. Вчера свадьба была?

— Была, — грустно сказала мать.

— Второй день свадьбы, верно?

— Второй.

— А в пятницу, пятого, первый. То есть позавчера. Потому что вчера была суббота, шестое. И ты хочешь мне сказать, что после шестого пятое пришло, что сегодня — позавчера?

— Совсем ты меня запутал. Вот же тебе показывают: пятница, пятое! Что тебе еще надо?

— Но вчера-то суббота была! Шестое!

Тут и до матери стало что-то доходить.

— Действительно, — пробормотала она. — Я же вчера тоже на работе не была, не моя смена. И еще радовалась — гуляй два дня подряд, субботу с воскресеньем! А проснулась сегодня, смотрю, говорят — пятница. Подумала, что напутала. И на работу, между прочим, опаздываю! — Ирина Ивановна посмотрела на часы.

Она работала на почте, с девяти до девяти через день.

— Пойду, — сказала она. — А там разберемся.

А ты поешь и тоже иди к людям. Нельзя тебе одному сидеть сейчас.

Она ушла, Илья, умывшись, сел к столу, развернул полотенце, которым была обернута кастрюлька. В ней — картошка и котлеты. Он начал есть прямо из кастрюльки, глядя в телевизор.

Транслировалась утренняя информационно-развлекательная программа. Ее вели в паре мужчина и женщина. Они старались быть бодрыми и веселыми, но что-то сквозило в их лицах — странное. Диалог прерывался репортажами и информационными выпусками. Один из репортажей был о задержании в аэропорту некоего юноши с наркотиками.

Илья понял, что уже это видел. Точно видел — и этого молодого человека в капюшоне, и суету вокруг него.

А потом ведущая неуверенным голосом сказала, что сегодня День учителя и День работников уголовного розыска, православные поминают Иону, кроме этого, пятого октября родились такие замечательные личности, как изобретатель кинематографа Луи Жан Люмьер, актриса Инна Чурикова и президент Чечни Рамзан Кадыров.

После этого показали интервью с президентом.

И это интервью Илья тоже видел — именно в пятницу, пятого! Он помнит этот кабинет, большой стол, ковры, резное красивое кресло. Илья позавидовал — не Рамзану Кадырову (он вообще не умел завидовать людям), а этому дому. Он хотел бы иметь такой. И еще Илья помнит, что, когда смотрел, на него нахлынула тоска о неизбежности сегодняшнего дня — дня бракосочетания Анастасии с Анатолием. Если бы она вышла замуж за Илью, он обязательно построил бы для нее и детей такой дом, с кабинетом, книгами, с деревьями за окном.

Потом человек с черной бородой начал излагать гороскоп на пятое октября. Илья был Рак, родился 29 июня. Человек с бородой пророчил ему, как и прочим Ракам, что этот день несет с собой трудности и хлопоты. Вероятно, говорил астролог, сегодня вы получите известие от близкого человека, которое может на многое повлиять и в корне изменить ваше положение. Возможно, вам даже придется прийти ему на помощь.

И это тоже было! Илья помнит, как он взволновался: может, еще не все потеряно? «Известие от близкого человека» — а вдруг это Анастасия передумала, вдруг поняла, что любит Илью, вдруг она выходит замуж за Анатолия по каким-то причинам, связанным с чем-то таким, что обязывает ее?.. Например, ее отец, глава администрации Петр Сергеевич Перевощиков, имея общие дела с директором ГОПа Игорем Анатольевичем Столпцовым, замешан в чем-то криминальном или задолжал директору ГОПа, из-за этого вынужден пожертвовать дочерью? А Илья придет на помощь и спасет ее!

Это был, конечно, чистый бред, но он был, эти мысли — были, этот гороскоп — был!

А уж когда начался репортаж о днях российской моды во Франции и показали дефиле наших красавиц, у Ильи не осталось никаких сомнений: сегодня точно пятое и точно пятница. Он помнит, как увидел девушку, очень похожую на Анастасию, только похуже, похудее (недаром в русском языке слово «худоба» от «худа» происходит!), и ком подступил к горлу, и он выключил телевизор.

Сейчас выключать не стал, начал искать телефон, чтобы позвонить, еще не зная кому.

Но тут телефон сам зазвонил — он оказался в спальне, на тумбочке. В трубке зазвучал голос именно того человека, которому Микенов, скорее всего, и сам позвонил бы, — голос Влади Корналёва.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Владя.

— Нет, а ты?

— Я видел кино «День сурка», но это, во-первых, фантастика, а во-вторых, там повторяется один день одного человека. Одного! Другие даже не подозревают об этом! А мы, похоже, все попали в позавчера. Вернее, во вчера, если считать, что вчера было завтра. То есть если иметь в виду, что мы из шестого попали в пятое, то во вчера, а если из седьмого, какое должно было наступить сегодня, то в позавчера. Вопрос: куда мы попадем завтра? В четвертое? Или все восстановится и тогда сразу в восьмое?

— А еще был какой-то фильм про человека, который родился старым, потом начал молодеть и впал в детство, — сказал Илья.

— «Загадочная история Бенджамина Баттона», — тут же выдал справку Владя, который, благодаря своему теперешнему холостому положению, мог смотреть в Интернете фильмы в неограниченном количестве, хоть по три штуки за вечер. Он этим и раньше увлекался, что, кстати, было одной из причин развода с женой, хоть и не главной. — И этот фильм был, и «Портрет Дориана Грея», книга и фильм, и «Назад в будущее», и «Зеркало для героя», и… — Владя долго еще перечислял названия, которые Илье ничего не говорили, а потом заключил: — Но везде люди попадали в прошлое или будущее поодиночке или небольшими группами. А тут все, ты понимаешь? Все! И не в фантастическом кино или в книгах, а натурально, в жизни!

— С чего ты решил, что все? Может, это только у нас…

— А ты смотрел телевизор? Ты видел, как ведущих колбасит, они ведь наверняка уже что-то знают, но пока не говорят. Стоп! Похоже, сейчас сообщат. Включай!

— Уже.

— …временные сбои во времени, — нескладно говорил ведущий, глядя куда-то вкось. — Причины выясняются. Проведены консультации с ведущими учеными, политиками, экономистами…

Тут же появился ученый с раздраженным лицом на фоне необозримых стеллажей с книгами и на английском языке с переводом сообщил, что происшедшее с точки зрения всех известных современной науке законов и процессов абсолютно исключено. Мистические версии мы не рассматриваем, заявил ученый. Скорее всего, это массовый психологический феномен, природа и последствия которого, вероятно, потребуют глубокого и всестороннего изучения.

Потом на экране возник известный российский обозреватель, которому обычно доверяют комментировать самые важные международные события.

С приятной и отчасти злорадной ехидцей он что-то такое сказал о сговоре определенных сил с другими, тоже определенными силами, которые нет нужды называть, ибо их и без того все знают. Панику следует оставить как раз этим силам, рассчитывающим на деструкцию и дестабилизацию, сказал комментатор, а мы должны сохранять спокойствие.

Этого златоуста сменили сразу двое, разделенные на экране чертой, они вели диалог. Один был из США, второй наш. Оба говорили о том, что фондовые индексы имеют значения, соответствующие не ожидаемым на сегодня, а пятничным. Курсы валют тоже именно такие, какими были в пятницу. Как это получилось, никто не понимает, но оба экономиста сходились на том, что нас ждет очередная волна кризиса.

Слушая это, Илья и Владя не выключали телефоны, прижимая их к ушам.

— Ты чувствуешь? — спросил Владя. — Они все говорят вокруг и около, но никто не сказал, какое, блин, сегодня число, в конце-то концов! День какой?

— В телевизоре и без того обозначается.

— Обозначается, да, но они почему молчат?!

Выступали и еще какие-то специалисты, был даже священник, который объявил, что все во власти Божьей и происходящее следует принимать как Его волю.

— Он бы лучше сказал, на работу нам идти или нет! — сказал Владя.

Это был и для Ильи важный вопрос. Не пойдешь, сославшись на то, что пятницы после субботы не бывает, а другие возьмут и пойдут. А технолога нет. Будет повод у Столпцова-старшего привязаться. Да и Анатолий, молодожен, не упустит возможности уесть бывшего соперника. Хотя вряд ли он сегодня на работе.

Минутку! Но если сегодня все-таки пятница, утро, тогда Анатолий еще не молодожен! Они только готовятся пожениться! И значит, возможно, еще не все потеряно!

— Лучше все-таки пойти, — решил Илья. — На всякий случай. Мало ли. Да и вообще, там народ будет, вместе как-нибудь разберемся.

— Разве что, — согласился Владя. — Я пока один плюс точно знаю.

— Какой?

— А такой, что после вчерашнего у меня голова должна раскалываться, я же себя знаю. Мучаюсь всегда. А сейчас — ничего.

— Почему? — рассеянно спросил Илья, думая о своем, то есть об Анастасии.

— А потому что утром в пятницу у меня голова не болела!

Илья торопливо одевался, а сам гадал: что с Анастасией? Она тоже проснулась в пятницу? Значит — не с Анатолием? Не в супружеской постели? Одна?

Эта мысль омывала его сердце радостью.

Анастасия действительно проснулась одна и не в супружеской постели, а у себя дома, в любимой своей спальне. У нее их было две: на втором этаже и на третьем, в мансарде, под большим окном, вделанным в наклонную крышу, через которое в ясную погоду можно видеть звезды.

Сейчас, конечно, никаких звезд не было видно — рассвело.

Но почему она вообще здесь?

Они с Анатолием должны находиться, как и прошлой ночью, после первого дня свадьбы, в его доме, построенном Анатолию отцом, — двухэтажный особнячок умеренных размеров, но вполне просторный и с современным дизайном: без этих всяких башенок, завитушек, но и без лишнего стекла и бетона. Дом благородно простой, дышащий при этом солидностью и долговечием.

Ничего не понимая, Анастасия встала и умылась, чтобы освежить глаза: вдруг все изменится?

Ничего не изменилось.

Она взяла трубку радиотелефона (таких трубок от одной базы в доме было пять) и нажала на кнопку «2». Это цифра мамы Ольги Егоровны. «1» — папа, «3» — горничная тетя Люба, «4» — Григорий Павлович Стельный, мужчина, отвечающий за все техническое в доме и гараж, — обычно он готовил машину Анастасии к выезду, «5» — охранник в будке у ворот. Мама ответила сразу:

— Проснулась, Настенька?

— Я-то проснулась, но почему…

— Сейчас зайду, — торопливо сказала Ольга Егоровна.

И через минуту вошла в спальню.

— Ты только не волнуйся, доченька, — сказала она, хотя лицо у самой пылало красными пятнами. — Но как-то так получается, что сегодня у нас опять пятница, пятое. Папа в администрацию уехал, чтобы разобраться, а я…

Ольга Егоровна села на стул и, не сдержавшись, заплакала.

— А я не знаю, что делать. И ведь чувствовала, что это добром не кончится!

— Что?

— Да всё. Свадьба в том числе.

— Это почему же свадьба добром не кончиться должна? — обиделась Анастасия. — Потому что Анатолий тебе не нравится?

— Мне-то Анатолий нравится, — слукавила Ольга Егоровна, — я просто боюсь, что он тебе не подходит. Если подумать?

— Я его люблю без всяких «если подумать», — твердо сказала Анастасия. — И больше к этому не возвращаемся. Нет, но если пятница, то что тогда? Опять в загс ехать и опять свадьба, что ли?

— Зачем? С другой стороны… Понимаешь, Настюша, по телевизору говорят, что это аномалия. Что все должно вернуться. Но когда, никто не знает. Поэтому по всем каналам советуют поступать так, как будто ничего не произошло.

Действительно, к этому часу телевизор выдавал именно такую информацию. Растерянность в высших политических кругах, охватившая буквально все страны Земли, сменилась решимостью действовать. Начались переговоры, консультации — чтобы выработать единую стратегию. Руководители понимали, что, если пустить события на самотек, может начаться хаос. Люди перестанут работать, считая, что они свое уже за пятницу отработали, и во всех сферах экономики, транспорта, финансов и т. п. моментально возникнет коллапс. Когда выяснилось, что абсолютно всё находится именно в той точке, в которой находилось пятничным утром, решили от этой точки и двигаться вперед, надеясь, что к концу дня все восстановится, завтра будет хотя бы суббота, а в идеале лучше бы перескочить сразу в понедельник и жить дальше заведенным порядком. Правда, страны были в неравных условиях: первой испытала на себе феномен соскока времени Россия: как известно, новые сутки начинаются на долготе Берингова пролива, Сахалина и Камчатки, и там уже перевалило за полдень, а в обеих Америках день только начинался, зато жители этих континентов были предупреждены. Что, впрочем, сумятицы убавило ненамного. Оставалось только ждать, когда на Камчатке наступит новый день, и тогда будет что-то ясно.

Во все СМИ были спущены соответствующие рекомендации и указания, как освещать события и к чему призывать граждан. Тем не менее многие газеты и каналы, считающие себя независимыми, не захотели идти на поводу у властей, истерически нагнетали эмоции, обвиняли правительства своих стран во лжи и желании скрыть возможные последствия катастрофы. Первым результатом было то, что тиражи паникующих газет выросли, а рейтинги правдивых интернет-порталов и телеканалов взлетели. Узнав об этом, владельцы честных СМИ поняли, что поступают правильно, и продолжали в том же духе.

Однако нас в данный момент волнуют не мировые события, тем более что их все равно не охватишь и не опишешь даже в малой приблизительности, как не сосчитаешь количество пластиковых бутылок в Большом тихоокеанском мусорном пятне[3]; нас заботят судьбы конкретных людей.

— Значит, ты хочешь сказать, что опять замуж надо выходить? — повторила вопрос Анастасия. Она делала это всегда: переспрашивала и дважды, и трижды, чтобы потом, когда что-то выйдет не так, был повод припомнить матери ее настойчивость и обвинить ее в навязывании своего материнского мнения.

Однако Ольга Егоровна эту повадку дочери давно изучила.

— Вовсе я не хочу это сказать. Я просто рассуждаю: если сегодня почему-то каким-то образом неизвестно, с чего опять вышла пятница, то, может быть, свадьбы как бы и не было?

— Как же это не было, если она была?

— Я согласна, Настюша. Но после свадьбы жених с невестой становятся мужем и женой, они вместе, извини, конечно, за выражение, спят, а где твой Анатолий?

Это был неоспоримый факт: Анатолия не было.

Но тут раздался сначала турбинный рев мощной спортивной машины Анатолия, и почти сразу снизу послышался его голос; ему что-то ответила тетя Люба. И тут же стук в дверь:

— Можно?

— Конечно! — крикнула Анастасия, садясь на постель и прикрываясь одеялом.

И вошел Анатолий — в костюме, бодрый, свежий, веселый и энергичный.

Он выглядел таким уверенным, словно ничего особенного не произошло, и мать с дочерью обрадовались, хотя Ольга Егоровна действительно недолюбливала Анатолия.

Вообще-то Анатолий, если рассматривать его отдельно от дочери, нравился ей по всем статьям. Но у Ольги Егоровны было почти сверхъестественное чутье — возможно, от покойной бабушки, про которую говорили, что она безошибочно предсказывала будущее, видя его в тазике, где замачивала полынь, чабрец и кровохлебку, а затем вливала в воду несколько капель керосина и по радужным разводам легко растолковывала все, что требовалось. Ольга Егоровна, как только появился Анатолий, поняла, что он будет добиваться ее дочери и добьется. Она предвидела и дальше — что Анастасия родит ему двоих детей или даже троих. При этом безошибочным нытьем материнского сердца она чуяла, что через десять лет, а то и раньше, Анатолий бросит Анастасию. Пытливо изучала она лицо будущего зятя, когда тот общался с Анастасией. Как опытный разведчик перехватывает и разгадывает шифрованные сообщения, она прочитывала взгляды Анатолия. Вот он вроде бы любуется пышной грудью Анастасии, а в глубине зрачка читается: «Что же станет с этой красотой, любимая, через десять-пятнадцать лет? Увянет она, эстетически пожухнет, буду я, молодой и крепкий, стараться не глянуть лишний раз на нее, обнаженную, чтобы не отбить в себе охоту к супружескому долгу, изменю, пожалуй, тебе, а потом и вовсе брошу». Или, было дело, покупали вместе туфельки для невесты, красивые туфельки сорок первого размера, и опять Анатолий восхищался тем, как ладно они сидят на гладкой, слегка загорелой ножке Анастасии, но Ольга Егоровна видела, как тусклой точечкой покалывает в глазах Анатолия сумеречный отсвет будущего, и этот отсвет сигнализирует: «В молодости хороша, любимая, твоя крепкая стопа. Но начнет она мозолиться, трещинки пойдут по желтеющим пяточкам, милые выпуклости суставчиков вырастут в бугры, которыми ты будешь меня ночью задевать до боли, раскинувшись во сне. А я буду лежать, бессонный, думая о том, что кто-то нежится рядом с юным телом без признаков подагрической бугристости на стройных членах. Да, милая, ты сейчас кровь с молоком, но кровь варикозно загустеет, молоко юности твоей створожится и превратится в целлюлит… Нет, Анастасия, пожалуй, изменю я тебе, а потом и вовсе брошу».

У таких мужчин, как Анатолий, знала Ольга Егоровна, чувство самоуважения преобладает над умением любить. Когда человек любит, ему плевать на сорок первый размер и разные изменения в теле любимой. То есть не плевать, конечно, но возникает что-то такое… Сочувственное, что ли… Союзное, со-переживательное. Вроде того: ты жива еще, моя старушка, жив и я, привет тебе, привет, — вспоминала Ольга Егоровна известные стихи своей учительской памятью. Но это не для Анатолия. Для него и ему подобных нужно только самое лучшее и только самое свежее.

Вот и ее Петр Сергеевич такой. Довольно быстро остыл, охладел, а лет пять назад и целовать перестал, она какое-то время молча таила обиду, а потом все же завела об этом разговор, он слегка смутился и пробормотал: «Не молоденькие уже», — то есть на возраст списал. Однако, несмотря на возраст, завел себе подругу в городе Придонске, что быстро стало известно Ольге Егоровне. Месяц она мучилась, спала отдельно, оправдываясь гриппом и последующим осмыслением, плакала, думала: что делать? Решила: ничего не делать. Дочь надо растить и стараться, чтобы мужу в доме было хорошо.

Вырастили дочь, выдали замуж, и Ольга Егоровна ждала, что теперь Петр Сергеевич объявит: «Ну, Оля, а теперь слушай правду!»

Не объявил пока, но Ольга Егоровна приготовилась: вот-вот скажет, вот-вот. Почему-то думала, что сразу после свадьбы и скажет. Нет, промолчал. Дает, милосердный человек, время порадоваться хотя бы несколько дней. А уж потом — как обухом.

Анатолий об этих мыслях Ольги Егоровны не догадывался, он вообще не подозревал, что женщины способны мыслить так глубоко и подробно. Зато в американской высшей школе бизнеса, где он пробыл два года, его научили бесценному качеству: воспринимать все как есть, трудности считать временными, ориентироваться на коллектив, но полагаться на себя. А главное: что бы ни случилось, сохранять присутствие духа. Если ты чего-то не понимаешь или не знаешь, не спеши признаваться в этом. Делай вид, что все понимаешь и знаешь, при этом потихоньку старайся понять, узнать — и использовать.

Он был одним из немногих людей не только в Рупьевске или в России, но, возможно, и вообще в мире, кто лишь несколько минут был озадачен, а потом сказал себе: «Это произошло, теперь это так. Почему произошло и что именно, разберемся после. Пока же будем жить и действовать исходя из имеющегося».

— Что приуныли, дамы? — галантно спросил Анатолий.

После этого поцеловал Анастасию в щечку, а Ольгу Егоровну, играючи, в ручку.

— Приуныешь тут, — сказала Анастасия, в сердцах не заметив неграмотности, недостойной девушки, окончившей школу с золотой медалью и гуманитарный университет с красным дипломом.

Ольга Егоровна при женихе не стала делать ей замечание.

— А в чем дело? — удивился Анатолий.

— Ты не знаешь, что ли? Пятница почему-то вместо воскресенья.

— Бывает!

— Как это бывает, если никогда не было?

— Мало ли. Не было, а теперь есть.

— Но что делать, Толя? — спросила Ольга Егоровна, сейчас не думающая о том, какую несчастную судьбу уготовил ее дочери этот человек.

— Жить дальше!

— Будто ничего не произошло? — спросила Анастасия. — И мы все-таки женаты?

— Нет, — отверг Анатолий. — Не будем обманывать себя. Но и не будем подчиняться обстоятельствам. Сначала всё расставим по местам. Пойдем по конкретике. Например, позвоним в загс. И отцу Власию, который нас венчал.

— Зачем? — не поняла Анастасия.

Анатолий приподнял палец и слегка покачал им: подожди, вот буду говорить с загсом и отцом Власием, из этого разговора и поймешь, — к чему же тратить время на двойное объяснение?

В загсе Анатолию сказали, что бракосочетание, конечно, помнят, но казус в том, что в книге регистрации записей нет, фото и видеоматериалов, которые были подготовлены работниками загса, тоже нет, в общем, нет никаких осязаемых и наглядных свидетельств состоявшегося бракосочетания.

— Будут, — заверил Анатолий.

Отец Власий тоже не утешил: да, обряд венчания состоялся, вокруг аналоя водили, всё свершили как подобает, но вот какие странности: обручальные кольца, купленные в церкви, а также свечи, иконки и прочее вернулись на свои места, а вот деньги, за эти атрибуты венчания уплаченные, из церковной кассы, напротив, исчезли.

Услышав это, Анастасия глянула на свою руку (почему-то до этого не приходило на ум), увидела, что кольца нет. И на безымянном пальце Анатолия не было кольца. Анастасия заплакала. Заплакала и Ольга Егоровна, да так горько, будто все, что она предвидела, уже свершилось и Анастасия только что развелась с Анатолием.

— Спокойно, женщины! — сказал Анатолий голосом главы семьи. — Раз такое дело, придется повторить.

— А если потом опять вернемся в пятницу? — не успокаивалась Анастасия.

— Если вернемся, разработаем другой план. А если нет, будем жить дальше. Ну, будет пятница, и что?

— Как что? В одном дне все время жить? — спросила Анастасия.

Анатолий ответил глобально:

— Жизнь человеческая по сравнению с существованием не только Вселенной, а хотя бы всего лишь нашей планеты — даже не день и не минута, и даже не секунда, а так, фить! — он присвистнул, — и нет ее! И что, убиваться по этому поводу?

Его слова ободрили мать и дочь.

— Ладно, — сказала Анастасия. — Пойдем по второму кругу. Но надо с платьем что-то делать, я на него вино вчера пролила.

Анатолий улыбнулся:

— Никак до тебя не дойдет, Настя! Платье твое абсолютно белое и чистое, и ты его сейчас будешь надевать, а я поеду, осмотрю лимузин. В прошлый раз грязноватым пригнали, мыть заставил.

И действительно: бросившись вниз, в гардеробную, Настя нашла свое платье на манекене — новехонькое, без всяких признаков того, что им пользовались.

К ГОПу, хоть и с некоторым опозданием, поодиночке и группами начали подтягиваться работники. И предприятие продолжило работу, словно это действительно был обычный будний день. Правда, короткий: тем, кто не участвовал в круглосуточном цикле, заранее было объявлено, что в связи с женитьбой сына директора можно уйти на два часа раньше. Многие были приглашены на торжество — пусть будет время приготовиться, приодеться, а остальным предоставлялась возможность солидаризоваться с ними заочно, каждому в своем семейном кругу.

Обнаружилось, что итоговый (с начала года) показатель выработки креозолита равен утреннему пятничному уровню. Куда девалась продукция, добытая в пятницу и субботу, никто не знал: не было ни самой продукции, ни учетных складских документов, хотя завскладом Мухляев точно помнил, что все принимал и учитывал.

— Как же это? — спрашивали его.

— Отстаньте, — отвечал Мухляев. — Я сам об этом начал думать и чуть не рехнулся. А перестал думать — полегчало. Так что вы тоже не думайте, а работайте, вот и всё.

Так и поступили: начали работать, стараясь не отвлекаться на посторонние мысли.

И многие обнаружили плюсы повторной работы. Например, встал экскаватор Сергея Рузина из-за поломки подшипника. Точно такая поломка имела место и в прошлую пятницу, то есть не в прошлую, а в эту же, но первую, если считать, что сейчас вторая. В первую пятницу Рузин целый час искал ремонтников, ругаясь, потому что зарплату имел с выработки и простой оборачивался для него убытком.

А на этот раз прямиком отправился в дальний закуток транспортного цеха и нашел там ремонтников, играющих в домино. Те поразились его смекалистости, хотели было возмутиться, как накануне, что покоя не дают, но тогда счет был пять — пять, решающий момент, было из-за чего волноваться, а в этот раз не кончили даже первой партии. Поэтому пошли без ругани, сменили подшипник и вернулись к игре. Вскоре выяснилось, что играть неинтересно: костяшки выпадали каждому такие же, как и в предыдущую пятницу, и счет стал таким же, пять — пять, хотя некоторые даже пытались поддаваться, чтобы искусственным образом изменить ход игры и вызвать азарт. Стало совсем скучно. И ясно, что будет дальше: сейчас два раза подряд выиграют хихикающий Кеша с задумчивым Василичем (играли до семи победных партий), после чего проигравшие нервный Рома и заикающийся Жублов пойдут через дыру в заборе к ближайшему магазину, чтобы купить водки. И купят, и принесут, и выпьют, причем проигравшим тоже достанется, и появится бригадир Лукин, и обматерит их — впрочем, вполне дружелюбно, учитывая сегодняшний праздник, то есть женитьбу директорского сына. И это лишало игроков чувства приятной опасности, оглядки, подпольности того, что они делали.

Так все и вышло: и счет стал семь — пять, и Рома с Жубловым сходили за водкой, и выпили, но даже и водка пошла как-то уныло. Закон ведь прост и не мной выведен, хотя я уже его упоминал по другому поводу: русскому человеку интересно делать лишь то, что делать нельзя, а то, что можно, ему делать никакого интереса нет.

— Сейчас Л-л-лукин п-п-придет, — тоскливо сказал Жублов.

Его товарищи угрюмо промолчали. Но тут Кеша, молодой и свежий умом, предложил:

— А если еще за пузырем сбегать? И за плиты перейти?

Он имел в виду штабеля бетонных плит у забора — одно из потайных мест, давненько не использованных.

Все оживились. Для справедливости за водкой сбегали на этот раз Кеша и Василич. Устроились за плитами, положили фанерку на кирпичи, выпили, смешали доминошные кости, разобрали, обрадовались: на этот раз расклад был новый. Игра пошла весело, с дружественными матерками, выпивали с горьким и острым наслаждением, поглядывали по сторонам — не идет ли бригадир? — с бодрой опаской.

А бригадир Лукин испытывал психологические сложности. Он и так уже лет восемь работает в своей должности, исполняя каждый день одно и то же. Но не до такой же степени однообразия! Вот он знает, например, что в углу транспортного цеха сидят четверо бездельников, играют в домино и пьют водку — и что, опять идти ругать их? Точно так же, как в предыдущую пятницу? А завтра, может, опять придется делать то же самое?

Но в Лукине было сильно чувство долга. И он пошел в цех. И с радостью увидел, что доминошников там нет.

В другом месте спрятались, заразы! — догадался Лукин. Не прошло и десяти минут, как он отыскал это место. Разразился ругательной тирадой, но не мог удержаться от невольной улыбки. Улыбались и доминошники, и даже предложили Лукину опрокинуть стаканчик. И он сделал то, чего ни разу не позволял себе за восемь лет беспорочного бригадирства: опрокинул.

Так эти люди эмпирическим путем обнаружили, что повторяемость событий не фатальна: жизнь, даже и застряв в одном дне, может быть разнообразной.

Вещи же материальные, судьба которых лишь косвенно зависела от людей, вели себя так же, как и накануне. Но и тут обнаружились положительные стороны. В частности, диспетчер Сколков, внимательно сидевший у спектральных мониторов, показывающих в тянущемся по ленте рудном потоке крапинки креозолита, чтобы вовремя дать сигнал о замедлении хода ленты и повышении готовности выборщиков, помнил, что накануне в пятницу густота пошла в 12:10. Поэтому до двенадцати не очень напрягался, а потом сконцентрировался, и тютелька в тютельку в 12:10 как раз началось. И кончилось в 12:25. А следующий наплыв — в 14:12. И точно, в 14:12 мониторы отразили существенную прибавку богатой руды в дробленой породе.

В общем, надо отметить, что, несмотря на некоторую оторопь и легкие приступы растерянности, никогда, пожалуй, так ладно и спокойно не работали на ГОПе — благодаря знанию каждого шага, каждого грядущего момента производственного цикла.

Но неспокоен был в своем кабинете Игорь Анатольевич Столпцов. Да, дело идет, все механизмы крутятся, но проблема остается: почему сегодня опять пятое, пятница, а не седьмое, воскресенье? И что будет дальше? В лучшем случае, конечно, наступит суббота. Значит, это только временный сбой. А если нет? Если все будет крутиться в одном дне или, того хуже, покатится назад? Ведь тогда начнет уменьшаться выработка, а это чревато такими последствиями, что не хочется и думать.

И как со свадьбой быть? В прошлую, позавчерашнюю пятницу он, отдав все необходимые указания, убыл с предприятия, чтобы присутствовать в 15:00 на регистрации, а потом в 17:00 на венчании — как и теперешний его тесть Петр Сергеевич Перевощиков. Или, получается, пока еще не тесть? А встретились они, кстати, заранее, около двух часов пополудни, в здании администрации. Выпили коньяку и благодушно побеседовали. А если не поехать, не выпить и не побеседовать, что будет? Как повлияет на события?

Впрочем, пока есть дела текущие. Первым делом — планерка.

Игорь Анатольевич нажал на кнопку селектора и сказал секретарше:

— Запускай.

Вошли дожидавшиеся в предбаннике начальники цехов, производств, отделов и участков. Расселись. Исподтишка посматривали друга на друга.

И с ожиданием — на Столпцова: что-то он скажет.

Столпцов начал с вопроса, обращенного к начальнику погрузочного цеха:

— Что с краном?

В четверг — тот четверг, который был перед нормальной пятницей, — один из самых загруженных мостовых кранов под конец смены вышел из строя. Им управляли с земли, с помощью пульта и кабеля. И вот то ли кабель перетерся, то ли в пульте контакты заклинило: кнопки действовали через раз, тросы с крюками опускались вместо того, чтобы подниматься, а сам кран начинал вдруг ехать по балке-рельсу не в ту сторону или вообще намертво тормозил. Пытались разобраться сами — не смогли. Искали гениального электрика Трепищева — не нашли. Столпцов приказал найти его хоть ночью, хоть под утро, приволочь и заставить все починить. Но, увы, обнаружили Трепищева лишь к обеду пятницы. Вернее, он сам явился, сказав, что отсутствовал по уважительной причине, к нему брат приехал, и если где в трудовом договоре написано, что родственников не надо уважать, то пусть ему покажут эту запись, а если кому его, Трепищева, логика не нравится, то пусть ему предъявят логику другую, Трепищев готов выслушать, но не гарантирует, что согласится. С этими разговорами, однако, он в считаные минуты разобрал пульт, поковырялся там, дунул, плюнул, собрал — и все опять заработало как часы.

— Опять стоит кран, — честно ответил начальник цеха.

— Или еще, — поправил Столпцов.

— Или еще, — согласился начальник цеха. — Вы же сами знаете, Трепищев только к обеду появится.

— Если появится… — побарабанил пальцами по столу Игорь Анатольевич. — Хотя да, скорее всего. Раз уже появлялся, то, значит, и опять… Идем дальше, у кого какие проблемы?

Присутствующие выступали и высказывались точно так же, как уже делали это позавчера.

Игорь Анатольевич слушал с подчеркнутым интересом. Этим он хотел показать подчиненным пример, что, несмотря ни на какие аномалии, надо продолжать работать. Да, показатели оказались на уровне позапрошлого дня. Но, если ничего не делать, они так и замрут, а так есть шанс их к следующему дню повысить. То есть к субботе, которая должна наступить. А не наступит — ну, тогда будем думать о резервных планах.

Этих мыслей он вслух не высказал, довел совещание до конца, напутственно произнес несколько твердых и деловитых слов, и все вышли от него в хорошем рабочем стимуле.

Теперь опять думаем: ехать к Перевощикову или не ехать? Будет повторная свадьба или не будет?

Решить вопрос помогла жена Лариса. Она позвонила и сказала, что Анатолий отправился к невесте в полной готовности начать все заново.

— Он у нас молодец! — сказала Лариса.

— В меня пошел, — ответил Игорь Анатольевич.

— Это точно, — согласилась Лариса, всегда преданно уважающая мужа, а в последние годы особенно, потому что за нею была вина: мимолетно влюбилась в режиссера рупьевского Дома культуры, руководителя народного театра. Лариса, не работая (муж не позволял) и не имея домашних дел (была прислуга), увлеклась этим театром, играла главные роли, и вот приехал тридцатилетний Борис Клокотаев, авангардист, сразу замахнувшийся на сложные постановки. Ларису он не воспринимал ни как актрису, ни как женщину, ее это сначала задевало, потом она почувствовала себя оскорбленной, а потом произошло странное. Проходя с нею наедине роль второго плана, играя за партнера, Борис объяснял: вы вся от него зависите, а он вас, то есть вашу героиню, просто усыпляет, как цыганским гипнозом, при этом заранее объясняет свои действия.

— Сначала этот подлец нагло заявляет, что снимет с героини одежду, — говорил Борис, снимая с Ларисы одежду.

— А потом этот негодяй говорит, что сейчас начнет обнимать и целовать героиню, и она не сможет противиться, — говорил Борис, обнимая и целуя Ларису.

И она не смогла противиться.

— И наконец этот сукин сын в глаза хвастается, что сейчас бессовестно поимеет героиню, — говорил Борис, имея Ларису так обыденно и естественно, будто занимался этим всю жизнь.

Она даже толком не поняла, что это было, а Борис не объяснил — делал вид, будто ничего не произошло. Лариса пылала и горела, у нее начался тик на нервной почве, она бросила репетиции и не выходила из дома, а через неделю узнала, что премьерный спектакль, поставленный по отрывкам из пьес классических авторов в переводе на современный язык, провалился — его не приняли и не поняли зрители, он возмутил культурное руководство. И Бориса Клокотаева след простыл, уехал куда-то — по слухам, в Иркутск, в очередной народный театр (государственные и профессиональные он не любил, считая закостеневшими), а в рупьевской труппе осталось недоумение, все как бы спрашивали: что это у нас такое мелькнуло? — и никто не мог ответить. Остались также разнообразные впечатления у женщин народного театра, у кого приятные, а у кого не очень. И осталась беременность у юной Лизы, а в положенный срок родился сын, которому сейчас уже почти два года.

— Значит, как бы второй раз в одну и ту же воду? — спросил Столпцов Ларису.

Ее такая философская постановка вопроса не смутила: то, чего не бывает в философии, вполне может случиться в жизни.

— А почему нет? Людям будет только приятно.

— Ты думаешь?

— Конечно.

Перевощиков, как и Столпцов, тоже с утра провел совещание. Городские руководители ждали указаний, но их не последовало, Перевощиков сказал только:

— Ну что ж. Каждый на своем посту понимает, что делать. Пока всё нормально?

Присутствующие молчанием подтвердили: да, нормально.

Майор Чикин не стал сообщать, что отпущенный в пятницу вечером цыган Яков Яковлевич, подозреваемый в сбыте наркотиков и убедительно, с аргументами в руках, сумевший доказать лично Чикину свою невиновность, опять оказался в отделе, в «обезьяннике», — сидит там, обиженный на майора.

Финансовый руководитель Заместнов не решился огорчить Перевощикова тем, что изрядная сумма бюджетных субсидий, поступившая из центра в конце позавчерашнего дня, исчезла со счета администрации. Авось опять появится.

В этом же духе рассуждали (молча) и остальные.

Поэтому Перевощиков всех отпустил и начал размышлять о более важном.

Ему предстояла повторная встреча с Кирой Скубиной, на которой он собирался жениться (угадала чуткая Ольга Егоровна!) через некоторое время после свадьбы дочери. Кира была очень эффектная женщина двадцати семи лет, журналистка, заехавшая в Рупьевск из Придонска полгода назад сделать фоторепортаж о городе и ГОПе, взять интервью у главы администрации. Не она первая, не она последняя, Перевощиков каждый месяц дает интервью газетам и телевидению, но, когда вошла эта стройная, строгая девушка, при виде которой почему-то подумалось о французском кино и зазвучал в голове непрошеный голос когда-то любимого Перевощиковым Шарля Азнавура, что-то в нем дернулось, похожее на сердечный перебой, но не в сердце, а под ложечкой, и еще раз, и еще — до боли.

Перевощиков зачастил в Придонск, встречался Кирой, чувствуя себя лет на пятнадцать моложе, действовал активно, с элегантной наглостью, сам себе удивляясь, — на самом деле он просто напрашивался на отказ и поражение, но отказа и поражения все не было, наоборот, случилось невероятное в одну из щемящих ночей, когда веришь, что вся жизнь еще впереди.

Потрясенный могучей красотой собственного чувства и прелестью доверившейся ему молодой женщины, он вглядывался в ее лицо, подперев голову рукой, лежа спиной к окну, скрытый тенью, говорил из этой своей полутемноты в ее свет:

— Нет, но со мной все ясно. Мне крепко за сорок, а ты молодая и красивая. И главное, я никого так в жизни не любил. Я даже не знал, что так бывает. Вот и снесло голову. А ты-то с чего?

— Это необъяснимо. Если хочешь версию — за жизненную силу, энергию, ум. За то, что от тебя будут крепкие, хорошие дети.

— Ага, значит — только версия? А если всерьез?

— Всерьез: ты богатый, не старый, а мне пора замуж, я не люблю много работать. Когда стану твоей женой, буду время от времени что-нибудь писать и фотографировать. И воспитывать детей. Идеальная жизнь.

Петр Сергеевич и верил, и не верил.

И тут свадьба дочери, и решение само пришло: один жизненный цикл закончен, можно начинать другой. Пора делать официальное предложение. Поэтому он и позвал Киру в эту пятницу (то есть в ту) — как бы для очередного интервью и репортажа. В одиннадцать она у него была, он вместо интервью вручил ей перстень, своей стоимостью подтверждающий серьезность намерений, Кира всплакнула, благородно поинтересовалась, не будет ли это слишком тяжелым ударом для жены. А потом, проведя жарких полчаса в комнате отдыха, они расстались.

Сегодня утром она позвонила ему и коротко сказала:

— Я еду!

И вот около одиннадцати, как оно уже и было, Перевощиков увидел в окно черную машину Киры — «БМВ». Кира, сама хрупкая, машины любила серьезные, мощные, и, когда Перевощиков привел ее в автосалон (не в Придонске, а в другом городе, чтобы не светиться), долго не раздумывая, указала именно на эту. И через час уже уверенно ехала на ней, будто всегда каталась только на таких машинах, а не на жигулевской «десятке», подаренной отцом.

Кира вышла из машины, у Петра Сергеевича привычно кольнуло под ложечкой: до чего хороша!

В прошлый раз она появилась в кабинете как-то тихо, смущенно, с вопросительной улыбкой. Спросила:

— Почему по телефону нельзя было? Почему сам не приехал? Что-то особенное хочешь сказать?

Перевощиков не сказал ничего, он только достал коробочку с перстнем и раскрыл ее. И положил на стол перед Кирой.

— Это подарок? — спросила Кира.

— Это не просто подарок.

— А что?

— Выходи за меня замуж.

Кира, дотянувшись через стол, поцеловала Петра Сергеевича в щеку, потом надела перстень.

— Будто для меня сделано. Никогда теперь не сниму.

Сейчас она вошла молча, села перед Петром Сергеевичем и вытянула руку, расставив пальцы.

Перстня не было.

— Засыпала — был, — сказала Кира, — проснулась — нет его. Ничего не могла понять, искала полчаса. А потом слышу по телевизору… Что это все значит, Петр Сергеевич?

— Ты так говоришь, будто это я устроил.

— А кто?

Перевощиков не ответил — что он мог сказать?

Да Кира и не ждала ответа.

— Не может быть, чтобы все тупо и просто повторилось, — сказала она. — Позавчера к тебе гнала, опаздывала, меня на двадцатом километре тормознули, штраф пришлось платить. Сейчас еду мимо двадцатого, уже знаю, что там в кустах машина стоит, скорость сбавила, а они все равно выскочили, остановили. Я говорю: ребята, алё, за что? А они говорят: а за прошлое нарушение, мы тебя помним! Я говорю: вы за прошлое взяли уже! А они говорят: взять-то взяли, только у нас эти денежки куда-то уфуфукались. Так что плати, девушка, или будем разбираться долго и нудно. Понимают, гады, что разбираться мне некогда, видно же, что спешу. Ладно, лезу в бумажник, а там те же самые купюры, которые я им уже отдала.

Я одну запомнила случайно, уголочек у нее оторван. Понимаешь? То есть что-то повторяется точь-в-точь, а что-то все-таки по-другому.

— Да, это хорошо. И какой вывод? — любовался Перевощиков умом и красотой Киры, не очень даже, если честно, интересуясь в данный момент выводом.

— Я же говорю: что-то совпадает, а что-то нет. То есть не совсем по кругу идем. И обязательно повернем обратно. То есть время повернет. Что ты так смотришь?

— Люблю тебя.

Кира рассмеялась.

— Вот! И этого ты прошлый раз не говорил. Всё по-другому!

— А я не хочу по-другому. Я хочу так же. Только перстня нет.

— Неужели? А ты посмотри.

Перевощиков выдвинул ящик стола — в самом деле, вот она, коробочка!

— Как это? — удивился он, будто фокусу.

— Раз мы вернулись в этот день, значит, все остальное вернулось.

— Тогда… Кира… — начал он многозначительно.

Кира тут же выпрямила спину, будто на экзамене.

— Черт, — сказала она. — Второй раз, а все равно волнуюсь. И это тоже хорошо. Есть вещи, к которым не привыкаешь.

— Примерь, вдруг не подойдет, — сказал Перевощиков, улыбаясь.

— Начинаешь шутить? Значит, все налаживается.

И опять она надела кольцо, и опять они уединились в комнате отдыха, и все было еще лучше, чем в предыдущую пятницу.

— Завтра же все скажу жене, — пообещал Петр Сергеевич.

— Разве еще не сказал?

— Пусть свадьба пройдет.

— А, да, свадьба. По второму разу гулять будете?

— А как иначе? Получается ведь, что ничего не было.

— Ладно. Поеду. И жду тебя. Очень жду.

Перевощиков поцеловал ее на прощанье. Бог ты мой, сколько лет до Киры он так не целовался, не чувствовал так женских губ! Вся в них суть, больше, чем в любом другом месте, потому что другие места далеки от глаз Киры, от ее мозга, а ведь именно это он больше всего любит — ее глаза и то, что в ее уме. С женой так давно не было, последние поцелуи, о которых он помнит, осуществлялись даже не губами, а челюстью: приблизишь свое лицо, вдавишься в ее лицо, ну и как бы обряд исполнен. Хотя иногда и не без нежности, не такой уж он подлец, чтобы жить с нелюбимой женщиной, он ее по-своему любит — до сих пор. И сейчас, проводив Киру, подумал о жене с ласковостью. Позвонил:

— Ну что, собираетесь?

Она сразу поняла, о чем речь.

— Да, Настя успокоилась уже. И Анатолий приехал, очень поддержал.

— Умницы мои!

После этого звонок Столпцову:

— Игорь Анатольевич, я жду. Ситуация, конечно, нелепая, но врагу не сдается наш гордый «Варяг». Хотя и тонет. Приезжай, выпьем.

— Выпить надо, — согласился Столпцов. — Выпивка проясняет. В смысле, тебе иногда уже все равно, в прошлом ты, в настоящем или в будущем.

И Столпцов приехал, и Перевощиков достал ту самую запыленную бутылку раритетного коньяка, которую привез из Франции, где побывал в одноименном городе (то есть городе Коньяк), и которую они с Игорем Анатольевичем накануне уже распили.

И они опять стали пить этот коньяк, с каждой минутой относясь к тому, что произошло, всё легче и легче.

Но тут прозвенел звонок телефона, стоящего на дубовом столе. Это был прямой телефон, не через секретаршу, соединенный с Москвой.

Перевощиков снял трубку:

— Да, Гедимин Львович?

Столпцов насторожился. Гедимин Львович Милозверев — человек, от которого зависели судьбы многих людей, а Перевощиков и Столпцов были при любой раздаче первыми в очереди: Милозверев являлся фактическим владельцем ГОПа и, следовательно, всего Рупьевска.

Милозверев что-то говорил, Петр Сергеевич слушал.

— Обязательно разберусь, Гедимин Львович. Но вы же понимаете… Нет, я не оправдываюсь… Разберусь, конечно…

Положив трубку, Перевощиков сказал протрезвевшим голосом:

— В пятницу вечерним поездом к Гедимину поехал Иванченко. С портфелем.

Столпцов кивнул. Он понимал, с каким портфелем поехал Иванченко.

— В субботу утром, шестого, он приехал и позвонил Гедимину. Но в субботу Гедимин был занят, и они договорились на воскресенье, на седьмое. Улавливаешь? Встретиться в определенном месте и… Так вот, Гедимин сегодня ждал, но Иванченко не приехал. Гедимин в претензии. Ему как раз очень нужны… Ему нужно то, что должен был передать Иванченко. Иванченко нет. Портфеля нет.

— И странно, если бы он был, ведь сегодня-то не воскресенье! Пятое, а не седьмое!

— Я пытался ему объяснить. Но такое ощущение, что Гедимин этого или не знает, или не хочет знать. Воскресенье, пятница, портфель обещали — должен быть. И весь разговор.

Тут в кабинет постучали. Стучаться так к Перевощикову не может никто, даже секретарша. Предварительное общение — только через телефон. Значит — что-то неординарное.

— Да! — крикнул Перевощиков.

Тихо вошел неприметный серый человек. Это и был Иванченко.

— Петр Сергеевич… — начал он.

— Без предисловий!

— Все было нормально. Приехал, позвонил…

— Уже знаю.

— Короче, назначили на воскресенье, я проснулся…

— А портфеля нет?

— Нет. И портфеля нет, и вообще, смотрю, а я дома, хотя заснул в Москве, в гостинице. Чуть с ума не сошел, такой был шок, Петр Сергеевич, — пожаловался Иванченко. — А потом жена объяснила, что сегодня пятница, что я позавчера вечером уезжал, а сегодня ночью она меня обнаружила с собой. В супружеской, так сказать, постели.

— Хорошо, что не в чужой. А могло быть и так: ты просыпаешься, а с вами третий!

— Какой третий?

Перевощиков не стал объяснять туповатому Иванченко нюансы своего тонкого юмора. Он встал, подошел к сейфу, набрал комбинацию цифр, открыл дверцу и достал оттуда портфель.

Иванченко выдохнул, будто вынырнул из водной глубины, сел на стул и начал медленно розоветь. Правда, через некоторое время снова стал нормально серым.

— И что теперь? — спросил он.

— Как что? Опять повезешь!

Столпцов с сомнением щелкнул языком, Перевощиков посмотрел на него.

— А если завтра опять будет пятница? — высказался Столпцов. — Или, того хуже, четверг?

Первощиков не хотел об этом даже думать.

— Не может быть!

— А если все-таки?

— Если, если! Мы обязаны деньги отправить? Обязаны. И отправим. А уж как получится, так и получится. Но наша совесть будет чиста!

И Петр Сергеевич залпом выпил большую рюмку коньяка.

Пыхнул спиртным жаром из своей широкой груди и сказал:

— Может, у меня вкус не развитый, но, честное слово, хоть этому коньяку и тридцать лет, а армянский трехзвездочный приятней!

И достал бутылку армянского трехзвездочного.

В прошлый раз, кстати, ограничились одной бутылкой.

Значит, уже нет простого повторения. Это настроило Перевощикова на оптимистический лад.

— Выпей и ты! — пригласил он Иванченко, хотя до этого считал правилом никогда не выпивать с подчиненными.

Исключая, конечно, такие особые случаи, как свадьба собственной дочери.

Они выпили, повеселевшие оттого, что деньги хоть и не доехали до цели, но оказались целы. Пофантазировали, раз уж мелькнула тема чужой постели, что наверняка кто-то действительно мог заснуть субботним вечером в своей постели, а проснуться пятничным утром в чужой. Или наоборот: заснул в субботней чужой, а проснулся в пятничной своей, подобно Иванченко.

И оказались правы: таких случаев в Рупьевске оказалось несколько, не говоря уж обо всей России и тем более обо всем мире.

Например, школьный друг Ильи Микенова и Владислава Корналёва, тоже Владислав по фамилии Посошок, которого, чтобы отличать от Влади, все называли Славой, заснул вечером в субботу в рупьевской больнице, а проснулся ранним утром пятницы в кустах за придорожным кафе «Встреча».

Если быть точным, он не заснул, а, как бы это сказать…

Событие настолько невероятное, что даже боязно: упрекнут в мистике или во лжи…

Но придется все-таки сказать правду, какой бы необычной она ни была: Слава в ночь с субботы на воскресенье умер. Врачи, как говорят в таких случаях, сделали всё возможное, но Славино сердце перестало биться. Это произошло за час до полуночи. Врачи, опытный Тихон Семенович и старательная Ольга, молча пошли выпить чаю. Сидели, уставшие, не глядя друг на друга.

— Горе какое для родителей, — сказала Ольга. — Он один у них был.

— Может, горе, а может, отмучились. И он отмучился. Так пить — другого финала и быть не могло. Позвонить бы им надо.

Ольга с таким пиететом относилась к Тихону Семеновичу, своему учителю, лучшему врачу Рупьевска, что взяла на себя эту неприятную миссию. Стала обзванивать людей, которые могли знать телефон родителей Посошка, по цепочке вышла на дальних родственников, они сказали номер, Ольга соболезнующим голосом, осторожно выбирая выражения, сообщила трагическую новость. Мать Славы, с которой она говорила, хотела немедленно приехать, но Ольга отсоветовала: ночью в больницу посетителей все равно не пускают ни в каком случае, а утром или даже лучше к обеду, когда оформят все документы, можно будет спокойно со Славой попрощаться в морге и оставить его там до похорон. Или забрать домой, это уж на усмотрение.

— Спасибо, — сказал Тихон Семенович Ольге.

Она кивнула и пошла звать санитарок — везти усопшего Славу в морг.

И тут, ровно в двенадцать ночи, она словно потеряла сознание, провалилась куда-то.

И проснулась утром у себя дома.

Дома проснулся и Тихон Семенович.

Оба удивились: у них было дежурство в больнице до утра, как это их домой занесло?

Поспешили на работу.

И узнали, что Славы нет в морге и вообще в больнице — уже потому, что такой больной среди поступивших не значится. Помнят, что принимали, а куда делись записи и сам Слава — неведомо.

А Слава Посошок в это время проснулся там же, где проснулся позавчера, — в кустах за кафе «Встреча», что на окраине Рупьевска, у автобусной станции и заправки. Точнее было бы назвать кафе — «Проводы». Здесь обычно пили чай или пиво те, кто дожидался автобуса в Придонск и кого провожали знакомые или родственники. Те же, кто в Рупьевск возвращался, сворачивать в кафе привычки не имели: дома будет и что выпить, и чем закусить.

Впрочем, кафе обслуживало преимущественно трудяг — дальнобойщиков и всех прочих, кому выпала надобность ехать по этой трассе республиканского значения из Придонска или в Придонск. Кормили сносно, давали и выпивку: водитель сам своей судьбы хозяин, знает, можно ему пить или нет. Хотя чаще, конечно, выпивали пассажиры, и это объяснимо: в русских долгих дорогах есть что-то хмельное, каждый новый десяток километров все больше вгоняет едущего в подобие транса, ему начинает нравиться это состояние, вот он и хочет его усугубить.

Слава Посошок, получивший, как и его друзья, хорошее образование, неглупый и даже иногда работящий, тем не менее, увы, спился.

Во всем виноваты счастливое детство и неразделенная, но тоже счастливая любовь. Родители очень любили своего позднего сына, сделали всё, чтобы его детство было безоблачным. И оно было таким. Славе казалось, что весь мир его любит, и он любил весь мир. Детскую пору он вспоминал как непреходящее состояние радости, близкое к эйфории. Быть может, просто в его организме был переизбыток какого-то гормона счастья. Родители забеспокоились, сводили к врачу психологу, врач-психолог сказал, что это обычное дело, хотя мальчик, конечно, весел выше нормы, но к подростковому периоду пройдет.

И оно прошло бы, но тут Слава влюбился в одноклассницу Катю. Она не ответила ему взаимностью, однако Славе этого и не надо было. Он любил, весь насыщенный этим своим чувством, наэлектризованный, светящийся, шальной, ему достаточно было прийти в школу, увидеть Катю — и впасть тут же в состояние блаженства. Да и видеть не обязательно, просто подумать о ней — а думал он каждую минуту. Так что можете себе представить. А потом кончилась школа, Катя сразу же уехала в Придонск и вышла замуж за военного, который через пару лет увез ее в неизвестные дали. Некоторое время Слава продолжал ее любить, а потом все понемногу сошло на нет. И образовалась пустота. Надо заметить, что до этого Слава даже не пробовал спиртного. Не раз предлагали — не хотелось. Непонятно было зачем. Даже запах не нравился. И вот на чьем-то дне рождения он все же попробовал. Выпил некоторое количество, оглядел всех удивленными глазами и рассмеялся. Он понял: вот оно, мое детство, вот она, моя любовь, вот оно, состояние, близкое к привычному органическому блаженству.

Ну и стал блаженствовать. И доблаженствовался до того, что ничем другим заниматься не мог, да и не хотел. Слонялся, почти не появляясь дома, чтобы не видеть несчастных глаз родителей и не слышать их упреков, перебивался случайными заработками, а чаще, скажем честно, просто попрошайничал. В городе ему уже никто не давал взаймы, никто не угощал, но он нашел неиссякаемый источник в кафе «Встреча», где обосновался в дальнем углу, возле мойки с посудой. Иногда помогал убирать со столов и мыть посуду, но больше сидел и созерцал. Владельцы и обслуга кафе его не притесняли:

Слава всегда был тих и благопристоен. И развлекал проезжающих, что было даже плюсом: шоферы вспоминали про чудика в кафе и сворачивали сюда. Даже выражение появилось: «Заехать к Славе».

Обычно Посошок действовал так: приметив, допустим, двух солидно и обильно обедающих дальнобойщиков, подходил к ним, желал приятного аппетита и декламировал:

— Желаю вам, чтоб мощная машина вас без помех до цели довезла. Не дрогнет руль, не прохудится шина, не будет ни помехи вам, ни зла. И пусть не тронет вас лихой гаишник, пусть вас дождется дружная семья. А если вам не жаль рублишек лишних, с семьею вместе буду рад и я.

Эти стихи собственного сочинения действовали безотказно. Возможно, Посошок был не самый лучший поэт, но оказался знатоком человеческих душ. Водители суеверны, каждый думает примерно так: человек доброго пути желает и просит всего несколько рублишек, если его шугнуть, не дать, то путь может выйти недобрым. К тому же слава о Посошке распространилась довольно быстро, и уже появились легенды: некий водила будто бы не только не дал денег, но и обматерил Посошка — и что же? На ровном месте, не доехав до Придонска трех километров, заснул за рулем. Сковырнулся в кювет, чудом остался жив, но покалечился. Другой того хуже — не только обругал, но и пихнул Посошка ногой сзади так, что Слава упал (эту деталь — подлое пихание ногой сзади — обязательно упоминали), и в тот же день начал обгонять фуру и врезался в автобус с детьми (или в другое транспортное средство — детали зависели от фантазии рассказчиков и их художественной кровожадности), сам погиб, дурак, и других погубил. Были иронисты и скептики из тех, что любой мёд готовы испортить дегтем из-за нелюбви к сладкому, утверждавшие, будто в аварии попадали и те, кто давал денег Славе, но им не верили.

К тому же само угощение стихами людей, уставших от нудной дороги, казалась чем-то необычным, сулящим и впредь необычное: кому выигрыш в лотерею, кому премиальные за быструю доставку, а кому и любовь.

В общем. Посошку давали денег.

Иногда угощали и спиртным, но он, как ни странно, уклонялся: Слава не любил пить как попало и что попало, он хотел сам распоряжаться своими желаниями. С утра зарядиться стопочкой чего-нибудь крепкого, потом до обеда еще парой стопок, потом поесть что бог пошлет на собранные деньги, поспать, потом до вечера пить винцо типа кагора, портвейна или вермута, вечером три-четыре стопки опять крепкого, лучше водки, залакировать это на ночь бутылкой выдержанного пива, которое, как известно, обладает седативным и снотворным эффектом, и заснуть.

Но то пятничное утро, которое на следующий день обернулось больницей, началось несчастливо: подойдя к кафе. Посошок увидел табличку «Закрыто». Не «Учет», не «Перерыв», не «Санитарный час», а именно эту, напугавшую его своей категоричностью и одновременно неопределенностью. Работники заправки объяснили: ночью приезжали люди в форме и увезли всех — и владельца Рафика, и повара Сурена, и кассиршу тетю Валю, и даже двух официанток-убиралок Надю и Люду.

Зачем-то постучав в дверь, потоптавшись на крыльце. Слава побрел в город, чувствуя особенную слабость в ногах, дрожание в теле и, чего раньше не бывало, какое-то болезненное трепетание сердца. Слабость и дрожание были привычными, а вот на сердце Слава никогда не жаловался, обычно просто не чувствовал его.

Он вступил в город, минуя проходную ГОПа, и тут увидел, как подъехали друзья Владя Корналёв и Илья Микенов. Они жили по соседству друг с другом. Илья часто подвозил Владю, у которого с недавних пор не было машины: при разводе он благородно оставил ее жене.

Слава обрадовался и подошел к ним. Ему не повезло: друзья оказались в скверном настроении. Владя расстроился, что Посошок увидел его в унизительном положении, на чужой машине, а Илья думал о предстоящей свадьбе Анастасии. И они отказали Славе. Они поступили в соответствии с логикой, которую осудили бы сами, если бы им предложили рассмотреть ситуацию теоретически и в спокойной обстановке. Логика следующая: а с чего это тебе должно быть хорошо, если нам плохо?

Для Славы это был удар.

— Ребята… Мне поправиться только… — пробормотал он. — Иначе сдохну.

— Поправишься — скорее сдохнешь! — ответил Владя, обнаруживая полную некомпетентность: на самом деле шансы в данном случае примерно равны, особенно если после поправки продолжить. Но если притормозить, вероятность выжить намного больше.

— И вообще, пора тебе завязывать! — добавил Илья. — А то совсем не человек уже!

И тоже попал пальцем в небо. Советовать завязать в такой момент может только тот, кто не знает силы настоящего похмелья. Это раз. И второе: о том, что такое человек, мы судим исходя из социального и духовного опыта, из книг и заветов предков, из наших сложившихся представлений: в этом смысле Слава Посошок точно знал о себе, что он человек, а если чем отличается от Ильи, то лишь умением не осуждать других.

Друзья ушли. Ушел и Слава. Вскоре ему встретился сосед дядя Миша, тоже человек пьющий. Слава обратился к нему, рассчитывая если не на помощь, то на сочувствие. Но дядя Миша ответил со злобой и раздражением и даже сплюнул, отходя от Славы. Славу это не удивило: он знал, что пьющие люди в периоды трезвости бывают жестоки по отношению к своим мучающимся собратьям. Было время, когда Посошок, выпив, любил кому-нибудь позвонить и о чем-нибудь поговорить. И вот интересное дело: трезвенники выслушивали если не благосклонно, то терпеливо, а пьющие, но трезвые, обрывали, отговаривались делами и т. п. Поразмыслив, Слава догадался, в чем дело: трезвенники, слушая пьяницу, ошибочно думают, что он говорит хоть и хмельные, но душевно осознанные вещи.

Пьющие же, которые и сами не раз звонили знакомым и часами разговаривали, знают, что наутро обычно сам не помнишь, какую чушь порол и что тебе отвечали. А коли так, нет смысла тратить время и слушать чужую пьяную болтовню, которая назавтра сотрется из памяти говорящего. Все равно что воду решетом черпать: процесс есть — результата нет. (Если не любоваться брызжущими струйками веселой воды…)

Короче говоря, Слава все утро бесплодно бродил по городку, а потом решил пойти в дом отца и матери — последний приют и прибег.

И пришел — тихий, смирный, покорный. Мать обрадовалась, стала кормить супом, который не лез в горло, отец смотрел телевизор, сидя боком, но Слава странным образом чувствовал сверлящий взгляд его, будто в виске у отца был тайный глаз.

Не выдержав, Слава, попросил.

— Рюмочку хотя бы.

— Я тебе дам рюмочку! — вскочил и закричал отец. — Рюмочку дам и вторую! И бутылкой дам — по балде! Негодяй! Убил меня с матерью!

Славе было жаль отца и мать, хотя он знал, что его вина не в том, что он плохой, а в том, что не такой, как они хотели. Казалось бы, чего должны хотеть родители от ребенка? Чтобы он был счастлив.

Слава давно уже счастлив, найдя смысл своей жизни. Но нет, для них это горе. Потому что на самом деле ценят они, как и все люди, не сына, а мнение людей о сыне, думал Слава, — впрочем, без осуждения.

— И сам ты для нас все равно что умер! — кричал отец. — Уйди, видеть тебя не могу! А ты молчи! — повернулся он к матери.

Но та и не смогла бы говорить: все силы потратила на сдерживание рыданий.

Слава ушел.

А вскоре выбрел на свадьбу, которая была уже в таком градусе, что не различала ни своих, ни чужих, кто-то схватил Посошка за плечи, потащил к столу, усадил, налил…

И пил Слава, не имея ограничений, весь этот вечер и весь следующий день, но настала минута, когда успокоившееся сердце опять затрепетало, причем не так, как вчера, а уже всерьез, пропадая надолго. Слава начал задыхаться, почувствовал, как странно немеют ноги. Попросить вызвать скорую помощь он постеснялся, сам поковылял в больницу, где и упал без сознания прямо перед дверью приемного покоя.

Там его и подобрали, отнесли на руках в реанимацию, там над ним и бились Тихон Семенович и Ольга, там он и умер.

Но вот опять он здесь, в кустах за кафе «Встреча», проснувшийся и понимающий окружающее меньше других, потому что не слушал радио, не смотрел телевизор и не общался с людьми.

То, что он не помнил вчерашнего дня, было не удивительно: это с ним случалось регулярно. А вот что на кафе висела страшная вывеска, это помнилось. Но, может, все уже вернулось на круги своя?

Взяли людей, помытарили, отпустили. Мало ли вообще в кафе наведывалось всяких проверок, людей в погонах и без погон? Правда, до закрытия не доходило.

Слава потащился к кафе.

Нет, закрыто.

И те же заправщики зубоскалят. Как-то при этом зло и мрачно.

Слава отправился в город. На этот раз он не встретил друзей (те приехали позже), зато какая-то прохожая женщина шарахнулась от него. Посошок смутно помнил, что она работает где-то по лечебной части. В больнице, кажется.

Ему было опять очень худо и, как и в первую пятницу (хотя он и не знал еще, что была первая и что он находится во второй), он побрел к родительскому дому.

Вошел.

Обычно мать хлопотала на кухне, а отец смотрел телевизор.

На этот раз не было кухонных запахов, а телевизор почему-то завесили кружевной салфеткой.

Мать с отцом сидели на диване рядом, подпирая друг друга плечами.

— Вы чего это? — спросил Слава.

— Живой?! — вырвалось у матери, и она бросилась к нему, плача, и крепко стиснула его руками.

— А мы, понимаешь ли, к тебе в морг собираемся, — скрипуче пробасил отец.

— Мам, ты это… Не мни. — Слава морщился и потирал грудь. — Нехорошо мне.

И тут произошло невероятное. Отец встал и, вытерев согнутым пальцем уголок глаза, сказал:

— Поправим!

И открыл дверцу холодильника.

Но вернемся к свадебным приготовлениям.

Все повторилось, но как-то скомканно, без подъема. Анастасия уже не любовалась так долго собою в зеркале, разглядывая свадебное платье, народ не дивился белому длинному лимузину, который Анатолий заказал в Придонске, сваты не были торжественны и взволнованны, у служительницы загса не звенел голос, когда она произносила торжественный брачный приговор.

Не было и того благолепия в церкви, где происходило венчание, присутствующие переглядывались, а некоторые даже подносили горсткой ладонь ко рту, будто кашляя, а на самом деле подавляя смех.

Но главные действующие лица держали марку: Анастасия и Анатолий все проделывали с полной серьезностью, будто первый раз, Перевощиков и Столпцов с супругами тоже вели себя в соответствии с моментом. Ольга Егоровна даже всплакнула, причем не притворно: женщины, в отличие от мужчин, не устают от повторения сентиментальных мгновений.

Поехали к накрытым на берегу Шашни столам, там гости перестали иронично посматривать и подхихикивать: хорошая еда и выпивка с иронией несовместимы. В самом деле, сочный кусок мяса, салат «оливье», стопка холодной водки — какая в них ирония? Кому приходилось в жизни есть ироничную котлету? В еде, таков закон существования, заключены полный серьез и удовольствие. Поэтому через час-полтора застолье разошлось так, будто всё натурально, будто предыдущее не считается. Вставали, произносили речи. И даже стали уже впрямую пошучивать над случившимся казусом, хотя до этого остерегались темы повторения времени.

— И пусть даже завтра опять будет пятница, — сказал, например, Петр Сергеевич Перевощиков, — ничего, мы повторим! Таких жениха и невесту хоть круглый год поздравлять можно! Устроим, так сказать, вечную свадьбу и вечную молодость!

Все одобрили эти слова. Особенно о вечной молодости многим понравилось. Некоторые, кто помоложе, даже задумались, прикидывая: а вдруг и в самом деле придется остаться в этом возрасте — хорошо это или плохо?

Так что напрасно надеялся Илья Микенов на какие-то изменения: все неизбежно шло к тому, что Анастасия опять станет женой Анатолия. Собственно, уже стала.

Поэтому он, как и в прошлый раз, сидел мрачный, отворачивался, когда кричали «горько». И видел при этом, что воды Шашни текут туда, куда надо. Впрочем, они и в прошлую пятницу так текли, фокусы начались в субботу. Которая будет завтра — если будет.

В разгар пиршества к Перевощикову подошел его заместитель Илесов и что-то шепнул. Петр Сергеевич встал из-за стола, отошел, вынул телефон и начал с кем-то разговаривать. Разговаривал долго.

Вернулся, сел рядом с Ольгой Егоровной и сказал:

— С востока сообщения идут. Четверг у них там.

— Какой четверг?

— Такой. Который перед пятницей.

— Это какое же число получается? — от растерянности не могла понять Ольга Егоровна.

— Четвертое. И если это так, то завтра с утра меня здесь не будет.

— Как это?

— А так, что я четвертого утром из Москвы прилетел, а ночевал перед этим там. Там, значит, и окажусь.

— А может, обойдется?

Перевощиков не ответил.

Он сделал знак Столпцову, Игорь Анатольевич кивнул, выждал минуту, встал и отошел — будто бы не по делу, а размяться. Прошелся к раскидистому дереву, под кроной которого ожидал его Перевощиков.

— Опять? — спросил Столпцов.

— Хуже.

— Куда хуже-то?

— Четверг будет. За Урал уже перевалило. Илесов говорит: по радио музыку передают, по телевизору на половине каналов «Лебединое озеро», а на других мямлят, ничего объяснить, само собой, не могут.

— И что теперь? Теперь, получается, на моем ГОПе выработка будет четверговая? То есть меньше, чем сегодня?

— Нашел о чем думать!

— А о чем еще? От ГОПа вся наша жизнь зависит, Петр Сергеич! И твоя тоже, извини.

— Если так пойдет, то не будет никакого ГОПа! — выкрикнул Перевощиков.

Люди у столов обернулись, поэтому высокие рупьевские лица решили отойти подальше.

— Куда же он денется, о чем ты, Петя? — спросил Столпцов дрогнувшим голосом.

— Ты рассуждай сам: если завтра четверг, послезавтра — среда, потом вторник и так далее. Сначала днями время назад пойдет, потом неделями, а потом годами. И дойдет до того года, когда никакого ГОПа не было!

Столпцов понял, но не хотел соглашаться.

— Не может быть, — сказал он. — Это фантастика какая-то.

— А то, что сегодня вторая пятница, — не фантастика? Что четверг уже почти наступил — не фантастика?

— Ну… Временный сбой…

— А если не временный? Если время назад пошло?

Они стояли и молчали. Оба пытались представить, как это будет, если время пойдет назад. И оба не смогли. Даже в приблизительных чертах — не сумели.

Меж тем чуткий Микенов издали следил за ними. Он вдруг догадался, о чем речь. Он видел, как Илесов по очереди подходит то к майору Чикину, то к финансисту Заместнову, то к другим персонам рупьевской верхушки и что-то им тихо говорит, оглядываясь по сторонам, следя, чтобы не подслушали. И многие после этого смотрят на часы. Тут уж совсем дураком надо быть, чтобы не догадаться, о чем речь.

Микенов тоже посмотрел на часы. Без десяти двенадцать.

Взволновавшись, он взял рюмку и крикнул:

— Тост! Хочу поздравить, прошу внимания!

Владя Корналёв, сидевший рядом с ним, дернул его за руку:

— Не надо. Илья. Перетерпи. Глупостей же наговоришь.

— Настя! — полнозвучно произнес Илья. — Настя и Анатолий! Нет. Анатолий ни при чем. Настя! Я охотно верю, что тебя привлекли духовные качества твоего жениха, а не его положение, деньги, машины, дом, который для вас уже построили! Я верю. То есть — хочу верить! Я просто не могу понять, объясни мне. Полгода назад, даже меньше, ты говорила мне… Говорила мне своими собственными словами, что никогда никого не сможешь полюбить после меня… Что это было? Заблуждение? Обман? Или ты сама в это верила?

— Илюша, перестань! — попросила мать Микенова.

— Сейчас, мама, — вежливо успокоил ее Илья. — Действительно, не будем ворошить прошлое! Зачем его ворошить, если оно само придет? И ты мне еще объяснишь, так сказать, в режиме реального времени. Через полгода, которые наступят шесть месяцев назад!

Гости слушали и не понимали. Кто хмельнее, ждал крика «горько», чтобы выпить, кто трезвее, молча осуждал Илью: нельзя на свадьбе напоминать невесте о прошлых увлечениях. Мало ли что бывает, все мы люди, все мы ошибаемся. И даже не ошибаемся, а так жизнь устроена: сегодня — одно, а завтра — другое. Вон с краю пристроился несчастный алкоголик Слава Посошок, горе своих родителей.

Многие, кто постарше, помнят, что младшим школьником Слава любил останавливаться у пивной, рядом с памятником бывшему Ленину, и то ли дурачась, то ли умничая, кричал утоляющим жажду мужчинам: «Зачем вы пьете эту гадость! Жизнь и без нее прекрасна!» А прошло время — и где те слова, и где теперь Посошок? Пьет сам эту гадость и не кричит, что жизнь без нее прекрасна.

— Ты поздравить хочешь или что? — спросил Анатолий Илью. — А то, если будешь говорить всякое хамство, лучше сядь и помолчи.

— Да, поздравить! — сказал Илья, посмотрев на часы. — Сейчас. Как говорят при запуске ракеты, которая, между прочим, в нашем случае никуда не взлетит, — хихикнул он, — начинаем обратный отсчет!

Пять, четыре, три, два, один. Горько!

Анатолий и Анастасия встали, потянулись друг к другу губами, но поцеловаться им не пришлось: они исчезли.

Этого никто не заметил, ибо замечать было некому: исчезли все.

Где-то вдали послышалась мелодия «Подмосковных вечеров», позывные радиостанции «Маяк». Ах, эти плывущие звуки, от которых вибрирует душа и увлажняются глаза, особенно у людей старшего поколения! Вспоминаются первая полученная квартира-хрущевка, бабушки на лавочках у подъездов, выкрики матерей из окон, своими руками построенная дачка-там «Маяк» звучал из транзисторов особенно часто, сопровождаемый созидательным перестуком веселых молотков, — первые объятия с девушкой, первый ребенок: нечто орущее, красное и крохотное, которому сейчас за тридцать, а то и под сорок…

Так и хочется сказать что-нибудь глупое, но бесспорное, вроде «Боже ты мой, как летит время!»

4 октября, четверг

БУТАФАНИ УБИТ

ПАДЕНИЕ САМОЛЕТА В БОТСВАНЕ

ЗУБ ДЖОНА ЛЕННОНА ВЫСТАВЯТ НА ТОРГИ

ДЕВОЧКА. ПРОПАВШАЯ ПОД НОВОСИБИРСКОМ. НИКУДА НЕ ПРОПАДАЛА

«СЛАВИЯ» ГОТОВИТСЯ К МАТЧУ СО «СПАРТАКОМ»

В новостных лентах все перепуталось. Бутафани, которого уже успели похоронить, с утра оказался жив, но к полудню опять убит, как это и было уже в прошлый четверг по сравнению с нынешним, но тот же самый… Поневоле сам запутаешься!

Зуб Джона Леннона, уже проданный, каким-то образом опять попал на аукцион.

Девочка пропала вечером, следовательно, утром оказалась там, где была, то есть дома, где с нее не спускали глаз счастливые родители.

«Славия», сыгравшая уже вничью со «Спартаком», оказывается, вовсе еще и не играла. Обе команды готовились к переигровке, надеясь на этот раз победить. О том, что день игры может не наступить, старались не думать.

Еще страннее обстояло дело с предыдущими новостями. Ракета-носитель «Союз-М» вернулась на космодром и торчала перед изумленными взорами тех, кто ее уже запустил. Илга Каниева, родившая прелестнейшую дочурку, обнаружила утром пустую кроватку, а себя — опять беременной. Город Толокнов, ждавший новгородскую святыню, узнал, что она дальше от них, чем была накануне, а отцы города сокрушались, что пошли прахом старания по благоустройству, все стало как прежде (эти старания объяснялись тем, что местное руководство стало относиться к Церкви как к начальству — на всякий случай). А школьник-наркоман, угнавший трамвай, заранее был изолирован правоохранительными органами, что вызвало взрыв возмущения у местных борцов за права человека и ребенка: как можно осудить за еще не совершенный проступок?

Печальный казус случился с самолетом в Ботсване. Он ведь действительно разбился в полдень четвертого. Но погибшие люди утром оказались в своих постелях целыми и невредимыми. При этом, естественно, они знали, что с ними случилось. Но вот парадокс: почти все явились в аэропорт, потому что у всех нашлись неотложные дела или, к примеру, туристическая путевка с оплаченным перелетом. Не полетишь — потеряешь деньги. Лишь несколько человек по разным соображениям остались дома. Пассажиры, правда, подстраховались: потребовали тщательного осмотра самолета и смены экипажа. Все было сделано, но на взлете новый экипаж, помня о судьбе предыдущего, занервничал, первый пилот нажал что-то не то, а второй решил поправить и усугубил… И самолет все же упал.

Однако родственники и близкие не торопились горевать: они надеялись, что завтра будет третье октября — следовательно, пассажиры опять окажутся живы-здоровы.

Основания для таких надежд были серьезные: выяснилось, что по всему миру те люди, кто погиб в авиакатастрофах и автоавариях, оказались целы, вернувшись в прошлое. А это, если считать только автомобильные крушения, согласно статистике, три тысячи человек в день!

Да еще плюс люди, ожившие после своей естественной смерти, что вызвало радужные эмоции и у воскресших, и у родственников, за исключением случаев, связанных со сложными человеческими отношениями, о которых здесь не хочется упоминать.

Те воскресшие, что трагически погибли на дорогах, проснувшись заново живыми, знали, где именно и каким образом случится смертельная авария.

И почти все избежали повторения трагедии. Конечно, с одной стороны, они могли смело броситься навстречу опасности: третьего жизнь вернется. Так-то оно так, да вдруг не так? Вдруг не вернется, вдруг колесо времени именно сегодня остановится и закрутится обратно?

Сотни тысяч женщин, родившие, подобно Илге Каниевой, детей к тому моменту, когда время пошло вспять, стали опять беременными и пребывали в страхе: то ли придется рожать второй раз, если время выправится, то ли беременность пойдет на спад и кончится тем, чем началось, то есть ничем.

Но, значит, и все дети в скором времени будут последовательно убывать — тем скорее, чем меньше их возраст? То есть смерти обернутся воскрешениями, но зато рождения станут чем-то вроде смерти?

Об этом было думать страшно.

Напуганные обыватели боялись читать, смотреть и слушать о том, что происходит, — к тому же происходит везде. Им хотелось, чтобы хоть где-то было по-другому. Или вообще жить так, будто не знаешь этого кошмара, будто все идет как было: вчера ходил на работу, ну и сегодня пойду, а то, что вчера стало завтра, а сегодня стало вчера — это не важно. То есть важно, но кто-нибудь рано или поздно разберется. Или все само наладится.

СМИ бросили игры в правду и стали публиковать позитивные высказывания. Спасибо уже за то, писали обозреватели, что время идет назад скачкообразно, раз в сутки переключаясь: можно прожить хотя бы один день в нормальном режиме. Кто-то выдвинул лозунг, который был тут же подхвачен: «Завтра будет вчера!». Это значило — не отчаивайтесь, завтра обязательно наступит. Пусть даже вчера.

Была другая форма лозунга: «Вчера будет завтра!» Смысл тот же самый, но важно правильно ставить ударение. В первом случае на слове «будет», во втором на «вчера». Главное — обещание, надежда.

Рупьевск, привыкший за последние годы к благополучию и размеренной жизни, был деморализован. Многих охватила паника: значит, это теперь навсегда? Значит, вместо будущего будем перемещаться в прошлое? А ведь до этого рупьевцы, особенно пожилые, о прошлом вспоминали со светлой печалью, говорили, что прежде жизнь была хоть и победнее, но проще, спокойнее, бескорыстнее, без этой суетливой ежедневной маеты насчет денег и барахлишка. И отношения были добрее, говорили они, люди жили теснее и общественнее, начиная с бабушек на лавочках у домов, кончая праздничными демонстрациями с флагами и гулко разносившимися над городом приветствиями. Теперь все это светлое мигом забылось, зато всплыла в памяти грустная рупьевская обыденность до постройки ГОПа, вспомнились очереди, талоны на спички, макароны, водку, вспомнили, что вместо двадцати восьми телевизионных каналов, доступных теперь каждому рупьевцу (а у кого спутниковая тарелка, то и все сто!), было два — первый и второй. В общем, не захотели рупьевцы в светлое прошлое, затосковали.

Но тосковать можно сколько угодно, суть не в этом. Что конкретно делать, вот вопрос! Легко было Гамлету, у которого имелся выбор — быть, видите ли, или не быть. Бродит по замку, с жиру бесится.

А вот попал бы он в положение, когда выбора нет: быть — и всё! Хочешь не хочешь — быть! И что сделаешь? Повесишься от отчаяния? Так назавтра все равно окажешься живым, и даже без следа на шее!

Но бросим теоретического и вымышленного Гамлета, обратимся, например, к практическому и невыдуманному экскаваторщику Рузину. Он вчера работал без передышки, дал полуторную норму, а сегодня явился к вырытой накануне яме и увидел, что на ее месте даже не пятничная выемка, а четверговое ровное место, будто не касался руды его трудолюбивый ковш.

Или вечные доминошники Кеша, Василич, Рома и Жублов. В прошлый четверг они целый день возились с одним из транспортеров, работали ударно, чтобы закончить хотя бы за час до конца смены и успеть забить в домино партию-другую. Все им тогда удалось, транспортер после этого работал как новый. И вот опять стоит. Ладно, взялись заново чинить, надеясь, что домино их потом утешит.

Починили. Сели играть. А кости опять пошли те же самые. Поменялись партнерами, но кости словно ориентировались на места, а не на людей: Жублову выпадало то, что раньше было у Василича, а Кеше — что у Ромы. Конечно, они не помнили наизусть ходов уже сыгранной игры, но в общих чертах представляли, чем все кончится. И ведь интерес раньше был еще в том, кому бежать за водкой, а сейчас, хоть и поменялись партнерами, но всех терзала мысль, прежде никогда не замутнявшая сознание: допустим, сегодня побегут не Кеша и Василич, а Кеша и Рома — и что? Что изменится от этого в масштабе не дня, а недели, месяца и года?

Кому-то было еще хуже. Иванченко, отправленный вчера вечером с портфелем в Москву, сел в Придонске на поезд, лежал на полке, не смыкая глаз, боялся пропустить момент перехода одних суток в другие. Как и в прошлый раз, с ним в СВ ехал одноногий старик, ветеран труда, как и в прошлый раз, старик долго рассказывал, что его настигла болезнь заядлого курильщика — облитерирующий эндартериит, из-за чего отрезали ногу, показывал протез, рассказывал, как ему делали операцию, и строго-настрого запретили курить. Он попробовал, но понял, что не сможет. Два-три дня терпел, а потом — бессонница, кашель, головные боли, раздражительность. Чем такая жизнь, лучше уж второй ноги лишиться. К чему и шло — он ехал в Москву на обследование, которое, похоже, тоже кончится операцией.

— Вы мне это рассказывали, — буркнул Иванченко.

Старик его не помнил и удивился:

— Когда?

— Мы уже ехали вместе.

— Да? Может быть. У меня память на лица, извините… Но даже если я это рассказывал, я сейчас по-другому расскажу. У меня теперь совсем не такая перспектива. Я мог бы даже не ехать, но дали билет льготный, даром, почему не прокатиться? А на самом деле, раз все обратно пошло, никакой операции у меня на другой ноге не будет! Больше того, у меня и первая нога отрастет! И курить смогу, сколько хочу! Брошу только тогда, когда начал, а начал я, между прочим, в двенадцать лет!

Старик сиял счастьем, представляя долгие годы сладостного и безнаказанного курения.

Его слова навели Иванченко на мысли о том, что, может, действительно, есть что-то и хорошее в случившемся? Вот у него язва открылась три года назад, значит, через три года пройдет?

Убаюканный этими размышлениями, он заснул, не дождавшись полуночи, а очнулся в первую секунду новых суток, разбуженный сердитым локтем супруги.

— Ты вот что, хватит! — сказала она. — Так и будешь меня пугать? Лежу тут, как дура, и жду, когда ты с неба свалишься! Мне это приятно? Больше чтобы никаких поездок!

— Не пошлют, не бойся, — сказал Иванченко. — Обычно в пятницу посылают, а сегодня четверг.

Но утром ему позвонил Перевощиков из Москвы. А Первощикову до этого позвонил Милозверев и поинтересовался, почему опять не появился курьер.

— Гедимин Львович, но вы же сами понимаете… Дела такие творятся…

— Какие?

— Четверг сегодня. Я в Москве вообще-то.

— А, сам приехал! С чемоданчиком?

— Нет. Я здесь оказался, потому что уже был.

А приехал еще в ту среду. То есть среды не было еще, но она, наверно, будет завтра, и я тогда приеду, но, независимо от этого, я уже тут, хотя еще не приехал, — от растерянности Перевощиков путал и себя, и Милозверева, поэтому бросил объяснять и только сказал, оправдываясь: — Вы же знаете, что со временем творится!

— Слышал я про время! Мне все с утра отговорками уши причесывают! Объясняю. Петр Сергеевич: куда бы календарь ни закрутился, жизнь продолжается только вперед. Вы мне сказали: завтра всё будет. И вот завтра пришло. Где ваше всё?

— Нет, но оно же не завтра на самом деле, а вчера!

— Это по календарю вчера! А по факту завтра. Мы с вами когда говорили?

— Мы? В среду, третьего…

— Вот! А среда, третье, было вчера. Сами себе противоречите! Если мы говорили вчера насчет будущего завтра, будущего, заметьте, а не прошлого, то когда оно наступает фактически? Сегодня! — заключил Милозверев.

Хитры они тут, в Москве, подумал Перевощиков. Или наоборот, заумничались до полной дурости: привыкли людей вокруг пальца обводить, думают, и время обвести можно. Но решил не перечить, придумал выход и тут же доложил:

— Мы так поступим. Гедимин Львович: я курьеру позвоню, чтобы он немедленно мчался в Придонск, успел на дневной самолет и к вечеру прилетел в Москву. Только…

— Что?

Перевощиков хотел сказать, что, даже если Иванченко и привезет чемодан, завтра он все равно исчезнет: слишком велика вероятность, что завтра будет среда. Но передумал: пусть Милозверев сам догадается о бесплодности своих попыток идти наперекор времени. А ведь мог бы сообразить, что надо не суетиться, а спокойно дождаться того дня, когда у него чемоданчик будет наверняка — потому что уже был.

Петр Сергеевич дал по телефону указания Иванченко, объяснил, как открыть сейф, взять чемоданчик, ничего больше не трогая и, упаси боже, даже краем глаза не читая бумаг, которые там хранятся, выразил убежденность, что Иванченко не подведет.

Иванченко не стал говорить жене, что опять срывается в Москву, сказал, что просто идет на службу.

Забегая вперед, скажем, что чемоданчик он взял, помчался в Придонск, улетел в Москву, доставил чемоданчик вечером Милозвереву, Милозверев удостоил Перевощикова покровительственным звонком: «Ну вот, можете, когда захотите!», — а в среду обнаружил, что чемоданчика опять нет. Перевощиков надеялся, что Гедимин Львович успокоится — ничуть не бывало. Позвонил, серчал, читал нотации. Перевощиков пытался объяснить, что он может опять послать курьера, но в этом нет смысла, если все повторится, — наступит вторник, и чемоданчик опять исчезнет!

— А может, не наступит? Может, все обратно пойдет? — спросил Милозверев. — И я, получается, ни с чем останусь?

Перевощиков понял, что объяснять что-либо Милозвереву бессмысленно: Гедимин Львович, разъяренный самоуправством времени, пошел на него лоб в лоб, не желая с ним считаться.

И с этого момента каждый день несчастный Иванченко вынужден был летать в Москву, вручать Милозвереву чемоданчик, который назавтра исчезал, Иванченко опять летел, опять вручал… до той поры, пока в сейфе Перевощикова этого чемоданчика не оказалось, потому что он еще не был наполнен.

Но это отдельная история.

Анастасия и Анатолий стали еще дальше от свадьбы, чем были накануне. Но Анатолий заявил:

— Плевать! Свадьба была? Была. В церкви венчались? Венчались. Брачная ночь с пятницы на субботу была? Была. Мы муж и жена, будем жить вместе.

Ольга Егоровна присутствовала при разговоре.

Она возразила:

— Вы извините. Анатолий, но мы Настю воспитали в обычаях традиционных и даже отчасти религиозных, она у нас крещеная, между прочим!

Анастасия слушала с удивлением: она впервые слышала, что ее воспитывали в обычаях традиционных и даже отчасти религиозных. Но решила пока помолчать, дослушать.

— И поэтому, — продолжила Ольга Егоровна, — мы гражданского брака не признаём, особенно такого, который не зарегистрирован.

Анатолий предвидел такой поворот и был готов к нему.

— Не беспокойтесь. Ольга Егоровна! — сказал он. — Я уже всё продумал. Больше того, я договорился и в загсе, и в церкви. С утра регистрируемся и быстро венчаемся — и живем нормально, как муж и жена. Без всяких свадеб, правда, не каждый же день свадьбы устраивать! Зато законно. К вечеру все истекает, если предположить, что время будет и дальше идти назад, но мы повторим процедуру.

Немного хлопотно, конечно, но…

— Но вы не учли, — перебила Ольга Егоровна, — что не к вечеру все истекает, а в полночь! Значит, вы ляжете в постель, извините за выражение, как супруги, а после двенадцати начнутся уже внебрачные отношения?

Анастасия хотела сказать, что внебрачные отношения у них уже давно, но почему-то опять промолчала.

— Хорошо, тогда регистрируемся и венчаемся сразу после полуночи. Броня на сутки, — пошутил Анатолий.

— Но вы же, Анатолий, через полгода вернетесь обратно в Москву, — напомнила Ольга Егоровна. — Зачем же травмировать Настю? Она будет об этом постоянно помнить.

— За полгода, Ольга Егоровна, многое может случиться.

— Вот пусть сначала и пройдет полгода, — довольно сухо сказала Ольга Егоровна, ободренная молчанием дочери: она решила, что Анастасия на ее стороне.

И это было почти так. Вернее. Анастасия была на своей стороне — она думала о том, к чему действительно приведет странный брак, обращенный не в будущее, а в прошлое. Детей не будет, это уже понятно. Дом, окончательно отделанный только месяц назад, через месяц начнет как бы разрушаться, то есть не строиться, а, если можно так сказать, расстраиваться: крыша исчезнет, потом стены — и как жить в таких условиях? Это будет выглядеть смешно, а Настя не любила и не хотела быть смешной.

Анатолий не собирался сдаваться. Видя препятствие в теще, как он ее мысленно называл. Анатолий, однако, решил с ней не спорить, обратился к Анастасии:

— Ты-то как думаешь?

— Глупо как-то получится, — пожала плечами Настя. — Ночью в загс тащиться, потом в церковь…

— Я могу договориться с работницей загса и отцом Власием — на дом к нам придут.

— Вы еще церковь домашнюю тут постройте! — хмыкнула Ольга Егоровна.

— И построю! — ухватился за идею Анатолий.

— А ее на следующий день уже не будет!

Анастасия даже рассмеялась, представив это, — но смех был, конечно, не веселым, а скорее нервным.

Анатолий оскорбился.

— Я вижу, то, что происходит, кому-то даже нравится! — сказал он, глядя на Анастасию прямым взглядом свободного в своих поступках и словах человека. Так его учили в американской высшей школе: что бы ни говорил, смотри в глаза. Это обезоруживает.

Но рядом с Анатолием на лекции Анастасия не сидела и не знала этого коммуникационного закона, поэтому обезоружить ее оказалось непросто.

— Ты меня в чем-то обвиняешь? — холодно спросила она.

Ольга Егоровна отвернулась к окну, чтобы посмотреть, как там погода. Моросило, мокрые листья болтались на дереве, они даже на вид казались холодными, Ольга Егоровна невольно поежилась, и это помогло скрыть довольство, которое она испытала от слов дочери и ее правильно взятого тона.

— Тебя, — подчеркнул Анатолий, — я ни в чем не обвиняю.

И это опять же был верный ход, каким он описывался в американских лекциях: никогда не осуждай впрямую человека. К примеру, нельзя плохому работнику говорить: «Ты плохой работник!» Нужно мягко укорить: «Ты не очень хорошо справился с этим делом!» Анатолий, помнится, спросил, почему бы без всяких разговоров не уволить плохого работника к чертовой матери? Профессор горячо возразил: ни в коем случае, это дискриминация, нужно сначала несколько раз указать работнику на те задания, которые он выполнил не очень хорошо, а после этого, пожалуй, и уволить, но обязательно с корректной формулировкой. Допустим, с такой: «Ты хороший работник, но мы сейчас оптимизируем производство, поэтому большое количество хороших работников нам невыгодно, извини!» И дать ему при увольнении приличную аттестацию, чтобы человек смог устроиться на другую работу, не чувствуя себя ущемленным в своих демократических правах.

Но Анастасия и в этом случае поняла все по-своему:

— А кого ты обвиняешь? Мою маму?

Анатолий удивился: при чем тут мама? То есть вообще-то он, конечно, именно ее имел в виду, но надеялся, что это прозвучит как намек на широкие обстоятельства, на местную ментальность, на фокусы времени — и т. п.

— Я вообще никого не обвиняю, — возразил он.

— А в чем же дело?

Теперь не понял Анатолий. Он так и сказал:

— Я не понял.

— А если не понял, как я тогда тебе объясню? — спросила Анастасия.

О, эти загадочные русские вопросы, особенно вопросы женские! Отвык от них Анатолий, отвык от их двойного и тройного дна!

— Что объяснишь? — напрягся он.

— То, что ты не хочешь понимать.

— А что я не хочу понимать?

— Ты меня спрашиваешь? — поразилась Анастасия. И обиженно поджала губы.

Анатолий стоял, слегка выпучив глаза, абсолютно растерянный. Давненько с ним такого не бывало.

Но опять американские лекции пришли на помощь. Вспомнилось: «Если ты чувствуешь, что потерял инициативу или нить беседы, вернись к той цели, которая перед тобой стоит».

«А какая цель стоит передо мной?» — задался вопросом Анатолий.

Ответ был очевиден: перед ним стояла Анастасия. Она и была его целью. Он слишком уже привык наслаждаться ее красотой, ее телом, ее темпераментом. В сущности, все равно, женой она будет или нет, главное, чтобы подольше была с ним.

И тут Анатолия озарило: если время необратимо пошло вспять (не хочется верить, но — допустим), то завтра будет среда, третье! А в среду третьего они были в Придонске: приехали туда во вторник и переночевали в лучшей придонской гостинице. Следовательно, без всяких разговоров завтра Анастасия окажется в его руках — горячая, счастливая, любящая. Значит, надо не тратить время на пустые разговоры, а спокойно дождаться полуночи.

Зато есть повод еще раз блеснуть отточенной университетской наукой, один из постулатов которой гласит: «Если ты уверен в своей будущей победе, заранее смягчи своего врага, чтобы он не захотел отомстить тебе».

Анатолий шагнул вперед, взял за руки Анастасию и Ольгу Егоровну (сумел дотянуться), как бы объединяя их собой.

— Дурак я, — сказал он. — Но поймите сами: я так мечтал, чтобы Настя стала моей женой! У меня просто голову снесло, вот я и предлагаю всякую чепуху. Мы вместе обдумаем и что-нибудь решим, правда?

После этого он немедленно ушел, чтобы не портить кульминацию. А мать и дочь почувствовали себя неловко.

— Все-таки хороший он человек, — вздохнула Ольга Егоровна, словно сожалея об этом.

— А я тебе всегда говорила! — с досадой сказала Анастасия, но досадой не злой, а укоризненной, почти ласковой.

И они обнялись, глядя за окно, где на глазах темнело и холодало — как оно и было перед свадьбой. А до этого вообще были заморозки. Значит, опять будут.

Илья Микенов не находил себе места от радости: если так пойдет, Анастасия неизбежно вернется к нему! И опять у них будет то, что было. Его распирало, хотелось поделиться с кем-то. В обеденный перерыв он зашел в лабораторию. Там было всего несколько человек — Владя, лысый юноша, сидящий за компьютером, худощавая девушка, завернувшаяся в теплую кофту, глядевшая хмуро, в тон погоде, унылившейся за окном, и полная женщина в углу, вяжущая шерстяной носок и шмыгающая красным носом; из глаз ее текли слезы. Владя сидел за перегородкой, там, где было место заведующего, который отсутствовал.

— Начальствуешь? — спросил Илья.

— Его и в прошлый четверг не было, на больничном сидел. А вот половина сотрудников просто не явилась. Я и сам неизвестно зачем пришел. Все расчеты и анализы будто черт языком слизал, какой смысл работать?

— Смотри, Столпцов узнает.

— Узнает — и что? Я удивляюсь, как он других умудряется заставлять работать. Грозит: зарплату не выдам. И дураки ему верят.

— А вдруг и правда не выдаст?

— Она уже выдана! В прошлом! И мы неизбежно идем к этому дню, дню зарплаты. Пусть и прошедшему. Правда. Столпцов всем говорит, что если с переменой суток сделать ничего не может, то в течение дня он всему хозяин. Закроет кассу, и всё. И верят, и боятся. Не могут сообразить, что, если он второго числа кассу закроет, перед этим, третьего, деньги у людей все равно появятся в полном объеме!

— Почему?

— Ну, Илья, хоть ты-то должен соображать! Элементарно: день после выдачи зарплаты наступит раньше, чем день самой выдачи! С уже выданными деньгами!

— Действительно, я не подумал! — рассмеялся Илья.

Он сидел на углу стола, качал ногой и выглядел легкомысленно счастливым.

— Что это с тобой? — спросил Владя. — Все с ума сходят, а он радуется!

— Если честно, Владя, радуюсь. Почти счастлив. Ведь если так пойдет, я опять буду с Настей!

— Не обязательно, — охладил его Корналёв. — Человек — не руда, не анализы, как у нас. — Владя поморщился, вспомнив об утраченных результатах и пропавшей работе, — он может менять поведение. С другой стороны, — сказал он, не дождавшись возражений Ильи, потому что и сам умел себе возразить, — в момент переключения времени он беспомощен. И если когда-то Анастасия в этот момент была с тобой…

— Была! И не раз! — кивнул Илья.

— Значит, хочет не хочет, а опять будет. Но ведь может тут же и сбежать.

— А я не дам. Уговорю, придумаю что-то… Не буду таким лопухом, как раньше, понимаешь? Я изменю прошлое! Я добьюсь того, что, если все повернется назад, она не захочет выходить замуж за этого… За директорского сынка.

— Хм! — сказал Владя. — А я, значит, вернусь к жене? И получу обратно свою машину? И могу не оставлять ее Галине, когда все повернется назад, то есть вперед?

Однако, верный себе, он и тут нашел возражения.

— Но она же, гадюка, опять захочет развестись, как уже было.

— Почему?

— Потому что я с Вероникой опять свяжусь. И дернуло меня…

— А ты не связывайся.

— Время свяжет. Опять мы с ней поедем с пробами грунта в Придонск, опять она меня к своей тетке пригласит, а тетки дома не окажется, пустая квартира, вино, музыка…

— Откажись!

— Смысл? Мы с ней как раз в полночь оказались в горизонтальном положении, которое соответствовало обоюдному желанию, — витиевато выразился Владя. — И опять я буду мучиться, зачем я с ней связался.

— Сначала будешь мучиться, а потом свяжешься, — поправил Илья.

— Вот видишь, даже я путаюсь. Главное — факт измены обойти нельзя. Он был — и будет. И я признаюсь Галине. И кончится наш, в общем-то, вполне нормальный брак, который на самом деле не лучше других, но и не хуже.

— А если не признаешься?

— Но она-то знает! Она уже знает, Илья! Прошлое не изменишь! Я уже переспал с Вероникой, и этого исправить нельзя! И пересплю я с ней второй раз или нет, не имеет значения.

— Почему? Мы только пощупали, что такое это прошлое, мы в него еще как следует не въехали. Да, возможно, его изменить нельзя, но из него, из нового прошлого, можно как-то изменить новое будущее, которое потом наступит — после того, как все кончится!

— Ты считаешь?

Владя с сомнением покачал головой.

— Ну, посмотрим, — сказал он. — А пока — полная депрессуха. Ты посмотри на моих.

Он приоткрыл шторку.

— Вон Эльвира Даниловна, страдалица, — указал Владя на плачущую женщину, — носочки внучкам вяжет, позавчера целый носок был, а сегодня с утра — только краешек. А завтра клубок пряжи будет. А послезавтра и он исчезнет, а Эльвира Даниловна пойдет в магазин заново пряжу покупать. И она ведь понимает это, а перестать не может, потому что иначе жизнь для нее окончательно обессмыслится.

А Люся, — соболезнующее посмотрел он на девушку, — влюблена в меня, глупенькая. И знает, что я знаю, хотя не признавалась. Раньше веселая была, бодрая — потому что человек всегда надеется на лучшее. Вот и она надеялась, что когда-нибудь я ее оценю. В будущем. А будущего нет, кончились и надежды.

— Печально, — согласился Илья. — А паренек, я вижу, не унывает.

— Толик-то? Это верно. Нашел себе нишу: играет в компьютерные игры. Он вообще компьютерозависимый или, можно сказать, зависаемый, судя по тому, что вечно не высыпается. Наголо подстригся, нет времени голову мыть. А в игры сейчас играет не длинные, чтобы успеть за день до конца пройти. Однодневное удовольствие. Одноразовое. Я думаю, в будущем, то есть в прошлом, цену будет иметь только одноразовое. То, что живет в одном дне.

— Ты глубокую мысль выразил. Владя, — задумчиво сказал Илья.

— Сам не ожидал, — поскромничал Корналёв. — Кстати, ты знаешь, что Слава Посошок умирал и воскрес?

— Что-то слышал.

— Вот кто счастлив по-настоящему. Откинул копыта в ночь с субботы на воскресенье, а потом воскрес, потому что оказалась ночь с субботы на пятницу.

— А мы ему опохмелиться не дали, — вспомнил Илья.

— Сволочи. Слушай, а пойдем к нему, он во «Встрече» ошивается. Выпьем тоже.

— Можно. Хотя я пить не очень хочу.

— А я хочу! — загорелся Владя. — Я всегда хотел, но похмелья боялся, у меня страшное похмелье даже после бутылки пива, организм такой.

— Да, ты говорил.

— Обязательно напомнить? Да, говорил! Но на том и дружба строится: чтобы один мог сто раз повторяться, а другой слушать с неослабным интересом!

— И опять ты мудр. Владя.

— Не сбивай с главного! Я теперь могу ужраться — и завтра ничего не будет! Потому что в среду четвертого у меня похмелья не было!

Перед уходом Владя строго, но по-дружески сказал покидаемому коллективу:

— Я ненадолго. И давайте попробуем все-таки поработать.

— А смысл? — спросил Толик, не отрываясь от игры. — Завтра все пропадет.

— Смысл в том, чтобы навыки не растерять.

— Навыки тоже пропадут.

— Ошибаешься, — возразил Владя. — Время идет назад, но ум человека развивается только вперед. И навыки тоже. Иначе не бывает.

Когда вышли, Илья спросил:

— Ты действительно так считаешь?

— Нет, — признался Владя. — Я хочу так считать. Не исключено, что мы растратим всю мудрость, которая из нас сегодня так и прет, и станем такими же, как были. И даже хуже. Если движение назад не прекратится, нам будет двадцать, потом пятнадцать, десять, пять. А если не растратим мудрость, еще хуже. Представляешь себя в пять лет с сознанием взрослого мужчины?

— Не дай бог!

— То-то!

Илья задумался. На самом деле в то, что станет когда-нибудь вновь пятилетним мальчиком, он не очень верил. Он боялся другого: поворот времени в обратную, нормальную сторону произойдет до того, как они с Анастасией опять будут вместе. И принял важное решение: не дожидаться. Попробовать уже сейчас наладить отношения. Надо только обдумать, как именно.

А Слава Посошок блаженствовал.

Кафе «Встреча» открылось, его хозяева и работники с торжеством вспоминали, как забрали их, будто преступников, темной ночью, увезли в Придонск, морально издевались, задавая унизительные вопросы, и как потом они преспокойно вернулись обратно, будто ничего не было. Правда, люди в форме сердито приехали опять, но им объяснили, что в силу обратно идущего времени хоть сто раз увози работников кафе в Придонск, они все равно будут возвращаться. Впрочем, люди в форме и сами об этом знали, их просто послало начальство. Один из них, лейтенант Валера Беленький, был грустен.

Звание лейтенанта ему присвоили всего лишь неделю назад. Значит, через неделю он его лишится? Или все-таки учтут заслуги и что-нибудь придумают? У его товарищей тоже были различные проблемы, связанные с поворотом времени, наводящие на грустные думы, к которым они не привыкли, будучи профессионально оптимистами, — поэтому они охотно согласились, когда Рафик предложил им угоститься.

— Учитывая обстоятельства! — уточнил Беленький, усаживаясь за стол.

— Конечно, конечно, — с понимающим видом кивал Рафик и подмигивал выглядывавшему из кухни Сурену.

Он не стал напоминать, что раньше и Беленький, и многие его коллеги из Придонска наведывались в кафе без всяких обстоятельств. Не так давно Рафик, и без того кормивший бесплатно рупьевскую полицию, высказал заезжим гостям претензию. Причем в опосредованной форме: подавая начальнику отдела оперативной информации придонского УВД майору Ивану Дмитриевичу Сусало порцию толмы, он вздохнул, глядя поверх головы майора — так далеко, будто видел всю глубину армянской многовековой истории, — и сказал древним скорбным голосом:

— Разорюсь я скоро…

А майор был не один, с гостями из Москвы, поэтому отреагировал не как должно, а сугубо вежливо:

— С чего бы ты разорился? Не даром кормишь!

И выдал Рафику пару тысяч своих кровных. Присовокупив при этом, что сдачи не требуется. Московские гости сделали было вид, что тоже тянутся к бумажникам, но Сусало протестующе выставил руку: не тревожьтесь, угощаю по законам гостеприимства!

А в Придонске, дома, Ивану Дмитриевичу жаль стало этих кровных двух тысяч, весьма весомых при его официальной зарплате — так жаль, будто у него их из кармана вынули. Вот и дал он указание лейтенанту Беленькому провести мероприятия, которые отучат Рафика вздыхать когда не надо, да еще вслух.

Но сейчас Рафик не вздыхал, он угощал от чистого сердца. Да и Сурен постарался, сделал толму не дежурную, присыпанную нарезанным луком и петрушкой, а настоящую аштаракскую, с яблоками и айвой, курагой и черносливом, с эстрагоном и укропом.

Слава же сидел в компании дальнобойщиков, один из которых. Румпаков, высокий тридцатилетний мужик, погиб в пятницу в Вологодской области, а сейчас вот сидит, как ни в чем не бывало, на пути в туже Вологодчину, и рассказывает водилам-товарищам:

— Иду, значит, под восемьдесят, туманит так слегка, но видимость терпимая. Не то чтобы нормальная, но и не как молоко. Впереди поворот.

Я, само собой, на всякий случай посигналил, потому что мало ли дураков, кто повороты напрямик режет!

Товарищи кивнули, одобряя действия Румпакова и осуждая тех дураков, кто срезает повороты.

— Смотрю, — вдохновенно продолжал Румпаков, — а на меня летит джип. Причем именно не едет, летит, потому что дорога-то влажная, а он, вместо чтобы маневрировать, по тормозам ударил. Ну, его и несет. Болид, тля, курва, бобслей-двойка! А мне куда?

Товарищи покачали головами, представляя себя на месте Румпакова.

— Смотрю, а там баба! В смысле — девушка! — хлопнул себя по колену Румпаков.

Товарищи опять покачали головами: да, уж если не повезет, то не повезет по полной.

— Значит, на нее надежды нет, начинаю уходить вправо, но понимаю же, что она мне в фуру долбанется, поэтому после вправо даю опять сразу влево, чтобы она скользящим ударом хотя бы.

Товарищи молча оценили мастерство и благородство Румпакова.

— И тут меня валит, — сказал Румпаков. — Валит меня на бок, ничего не могу сделать. Мало того, впереди сосна. Прямо передо мной. Группируюсь, сжимаюсь весь. То есть грамотно все получилось.

И я бы цел остался, но кто же знал, что у сосны сук обломанный с мою руку толщиной и что он через стекло прямо в меня вонзится?!

Все кивнули: знать и предвидеть такие вещи невозможно. Это судьба.

Румпаков вытер вспотевший от воспоминаний лоб, отхлебнул пива.

— Больно было. В позвоночник мне сук этот въехал, а там же нервные окончания. У меня остеохондроз когда схватит, и то от боли скрючиваюсь, а тут — вы представьте. Прямо так больно, что заорать хочу. Хочу — а не могу. Думаю, почему это я не могу? И почему мне, между прочим, уже как бы и не больно? И тут догадываюсь: я же умер! И вы не поверите, так мне спокойно сначала стало. Так… Ну, будто в теплую ванну залез. А потом жену вспомнил, детей. Жалко их. Но, обратно, как жалко? Ну, как бы это сказать…

— Внеэмоционально, — подсказал Посошок.

— Чего?

— Жалко, но без участия чувств. Умом.

— Вот! — подтвердил Румпаков. — Умом жалко, а чтобы переживал из-за этого — нет. Думаю: ну, умер и умер, что ж теперь.

— Как же ты думал, если ты умер? Чем? — удивились слушатели.

— Не знаю. А потом темнота… А потом бац — и я дома, просыпаюсь по будильнику, ничего со сна не соображаю, Нинке своей говорю: быстро собери пожрать, мне еще груз получить, а завтра, как штык, в Вологду попасть. А она говорит: да я еще вчера собрала. А потом как закричит! Она же тоже спала, не сообразила сначала. Коля, орет, ты же вчера уехал! Я думаю: в самом деле, как же это? Ну, а потом постепенно стало проясняться. В свете происходящих событий.

— А эта фитюлька на джипе, наверно, умчалась и даже назад не посмотрела! — сказал кто-то.

— Это я еще выясню. Завтра окажусь на том повороте — и она там окажется. Я на этот раз вообще на обочину въеду и встану. Дождусь и напомню ей. Кстати, девушка ничего себе, симпатичная…

— Извините, ничего вы не выясните, — огорчил Румпакова Слава Посошок.

— Почему?

— Потому что это же в пятницу было. А завтра будет среда.

Румпаков вспомнил, что происходит в мире, да и другие вспомнили. Молча посидели, обмозговывая.

— Нет, но ехать-то все равно надо, — обреченно вымолвил Румпаков. — Я подрядился, аванс взял. Что же мне, возвращать его?

— А у вас и не будет аванса, — сказал Слава.

— Ты что, издеваешься? — посмотрел на него Румпаков мутноватыми пивными глазами, по которым ясно было видно, что он может быть не только благородным, но и совсем наоборот.

— Ни в коем случае! — опроверг Слава. И тут же, чтобы успокоить водилу, продекламировал одно из заветных стихотворений, для шоферов сочиненных: — Пусть нас сама собой ведет дорога, но, приключений вовсе не боясь, доставим груз мы ценный до порога, и нас не устрашат ни снег, ни грязь!

— Точно! — воскликнули застольщики-шоферы, а Румпаков налил Славе, хлопнул его по плечу и сказал:

— Выпей за мою вторую жизнь!

И Слава выпил. Он теперь никому не отказывал. Он ходил от стола к столу, слушал диковинные истории, к хмельному блаженству добавилось ощущение чего-то необыкновенного. В отличие от других, он не мудрствовал лукаво, хорошо оно или плохо, главное — все живут не как обычно, горячее, взволнованнее. Казалось бы, будущее должно волновать больше — там мы ничего не видим, только догадываемся, а прошлое известно и скучно. Но нет, день ото дня прошлое становилось все загадочнее и непредсказуемее. Знаешь только, что окажешься в таком-то положении в таком-то месте, но зато сутки до следующего поворота — твои, и ты волен делать, что угодно, поскольку это никак на тебе и на других не отразится!

Этой мыслью он поделился с пришедшими Ильей и Владей.

Они выслушали и переглянулись.

— Вот что значит, когда ум лишними знаниями не испорчен, — иронично сказал Владя. — Думаешь, без тебя не доперли? А я для чего тут? Напиться — потому что на мне это никак не скажется.

— Напиться — пустяки! — махнул рукой Слава. — На мне это и раньше не отражалось, вернее, только в хорошую сторону. А я вот вечером лежал и представлял, что будет, когда люди поймут, что можно не только безнаказанно напиваться, а, например, убивать. Ведь убитый завтра воскреснет! Это может превратиться в спорт, в забаву. Или — не понравился человек, раньше бы просто обругал его или сделал замечание, а сейчас возьмешь да и убьешь.

— А если время завтра повернется в нормальную сторону? — спросил Илья.

— О том и речь! Люди могут зайти очень далеко, думая, что им за это ничего не будет. И такого наворотят… И даже твое безобидное пьянство, Владя, учитывая твою неприспособленность, может для тебя завтра обернуться похмельным гибельным кошмаром, потому что это будет именно завтра, а не вчера. А ведь в самом деле это же в любой день может произойти! — воскликнул Слава, подумавший, что, пожалуй, зря он так безоглядно радовался приключению со временем.

— Не пугай, — сказал Владя. Принесли заказ — обильную выпивку и закуску. Владя тут же разлил: об опасности пьянства интереснее говорить, будучи пьяным.

Правда, разговор свернул на другое.

— Расскажи, Слава, как там? — спросил Илья.

— Где?

— Там, где ты побывал.

— Вы тоже знаете, что я был покойником?

— Весь город знает.

— Если честно, не успел рассмотреть. Это незадолго до двенадцати было. А в двенадцать я уже вернулся.

— Если время повернется, тебе бы надо осторожней быть, — посоветовал Илья. — Раз уж ты знаешь, что с тобой в будущем может случиться.

— Когда повернется, тогда и буду осторожничать, — махнул рукой Слава. Собственная судьба его интересовала меньше, чем судьба мира.

— А я вот о чем думаю, — сказал Владя. — Как это все-таки может быть? Земля крутится вокруг своей оси туда, куда и крутилась. Грубо говоря, от утра к ночи, а не наоборот. Почему происходит этот перескок? Ведь это что должно означать? Это должно означать, что Земля начала в какой-то момент вращаться вокруг Солнца в обратном направлении, смена времени суток сохранилась, а смена времен года будет теперь задом наперед: осень, лето, весна, зима и так далее.

— Чего быть не может, — заметил Илья.

— Теоретически может, если мы стали бы Южным полушарием. И было бы как в Австралии.

У нас лето, в Австралии зима. У нас осень, у них весна. Это я еще как-то могу представить, хотя с трудом. Но время-то все равно должно двигаться вперед!

— Второй закон термодинамики, — кивнул Илья.

— Он о чем, этот закон? — поинтересовался Посошок.

— Если упрощенно: энтропия изолированной системы не может уменьшаться. Только увеличиваться. Только вперед. К тепловой смерти Вселенной, — объяснил Илья.

Слава не понял, но догадался.

Так они приятно беседовали и не заметили, как стемнело. Кафе закрывалось в двенадцать, и около полуночи обычно Рафик просил гостей разойтись. Но сейчас он не сделал этого: знал, что в двенадцать заведение само освободится.

Так оно и вышло, а сам Рафик обнаружил себя в подсобке на мешках с картошкой — с официанткой Людой, как и было в прошлую среду. Обнаружила себя, конечно, и Люда, стелившая на мешки свой рабочий халат. И вдруг призадумалась. И сказала:

— Вот что, пойду-ка я домой. А то прошлый раз сожитель меня ждал, злился. Павлику моему со зла по затылку дал. Мне что, своего ребенка не жалко?

— Выгони этого сожителя. Или я могу ему тоже по затылку дать. Зверь, разве можно детей трогать?

— Ага, выгони. Пробросаешься так.

— Ты же его не любишь, ты меня любишь.

— Мало ли. Он человек хороший вообще-то.

— А я плохой?

— Ты тоже хороший. Но по-другому. И у тебя тоже семья.

— Это правда, — сказал Рафик. И ему вдруг захотелось домой, в семью.

3 октября, среда

БОИ ЗА ПОСЛЕДНИЙ БАСТИОН БУТАФАНИ

САМОЛЕТ МОСКВА — ТЕГЕРАН СОВЕРШИЛ АВАРИЙНУЮ ПОСАДКУ

В КИЕВЕ МУЖЧИНА ЗАРЕЗАЛ ЛЮБОВНИКА ЖЕНЫ

ЛИТЕРАТУРНУЮ ПРЕМИЮ «ПЕВЦЫ» ИМЕНИ РАССКАЗА И. С. ТУРГЕНЕВА ПОЛУЧИЛ В. ЧЯПУЛОВ

УЧЕНЫЕ ОПРОВЕРГАЮТ СЛУХИ О ТОМ, ЧТО «ЗЕМЛЯ ПЕРЕВЕРНУЛАСЬ»

Новости, как известно, отражают события не столько сиюминутные, сколько недавние, в основном вчерашние. К тому же многие газеты и интернет-порталы в полночь оказывались такими, какими были накануне после полуночи. Поэтому на ходу приходилось корректировать то, что устарело или не соответствовало правде.

В частности, выяснилось, что бои за город, где находился Бутафани, не велись. Какой смысл, если убитый диктатор ожил? Повстанцы предложили ему сдаться, напомнив, что он все равно умрет.

Бутафани через посредников ответил, что еще неизвестно, кто умрет первый. Госпожа Клакстон, представительница ООН, оказавшаяся в Мгерии (потому что была там с ночи четвертого октября), собиралась дать ценные советы на ближайшее будущее, но все и так знали, что там было и чем кончилось, поэтому она решила приободрить описанием перспективы в грядущем прошлом: «Войска повстанцев, — энергично сказала она, — в августе возьмут столицу, в апреле Совет Безопасности ООН примет резолюцию о защите граждан Мгерии, а в феврале в городе Гонзиби начнутся народные волнения!» Повстанцы не приободрились: госпожа Клакстон закончила речь, но они помнили, что после февраля, то есть в январе, вернется прежний режим.

Самолет Москва — Тегеран аварийной посадки не совершил: зная, что это случилось в предыдущую среду, соответствующие службы приняли профилактические меры.

В Киеве ревнивый муж не убил любовника жены (в пятницу похороненного, а в среду ожившего), его заранее забрали в милицию, предотвратив преступление. Вообще правоохранительным органам во всем мире стало работать намного легче — не потому, что они, потирая руки, ждали грабителей и разбойников в местах, где те должны были совершить злодеяния, просто сами грабители и разбойники отказались от своих планов, зная, что, если они даже хапнут большой куш, на следующий день от этого куша не останется ни гроша.

Писатель В. Чяпулов оказался в странном положении. Да, он стал лауреатом премии, присуждаемой за лучший рассказ о народных талантах, результаты огласили второго октября вечером. А четвертого он получил на банковский счет премиальные деньги (удивительная оперативность!). Пятого и шестого тратил их направо и налево, особенно на подарки жене, очень его поддерживавшей в творческой работе. Потом время повернулось. Подарки исчезли, деньги на счет вернулись и тут же испарились. И вот третье октября, он проснулся похмельный и счастливый, потом подумал: минутку, а как же будет завтра, то есть вчера, то есть второго? Повторно, что ли, объявят лауреатом? Непонятно!

Кстати, это смущало и членов жюри: что за соревновательность, если результат заранее известен? Может, дать премию кому-то другому? Но с какой стати? И практический вопрос: организовывать ли вообще церемонию объявления и вручения, если все уже объявлено и вручено? Непонятно!

Их бы заботы тем писателям, художникам, композиторам, у которых каждый день не исчезали написанные строки и картины, сочиненная музыка! Они были просто в отчаянии, пытались восстановить по памяти, но на следующий день исчезало и восстановленное, и созданное раньше.

Были новости и о самом животрепещущем. В частности, широко опровергались, тем самым распространяясь, еще слухи о том, что перевернулась Земля. Появились утешительные известия о способах приноровиться к изменениям. Некоторые, поняв, что нет смысла хранить и приумножать капиталы, которые всё равно исчезнут, бросились покупать вещи и продукты. Продукты немедленно съедались, вещами интенсивно пользовались. Гоняли, например, на дорогих спортивных машинах, частенько разбивая их — просто из озорства и куража. Торговые компании не спешили радоваться такому спросу: ведь выросшая в разы выручка завтра, то есть вчера, уменьшится до прежнего уровня. Но и не огорчались: большинство товаров тоже вернется, те же спортивные автомобили будут целехонькими красоваться в торговых залах потому, что так было во вторник, второго.

Анатолий, как и рассчитывал, оказался ночью в Придонске, в лучшей гостинице города, рядом с Анастасией. И даже не рядом, а вместе. И не просто вместе, а слитно.

Он этого ждал, он помнил, когда был миг слияния (многие мужчины в эти моменты почему-то смотрят на часы — так полководцы фиксируют время начала сражения), а у женщин со временем другие отношения: Анастасия помнила, что было, прикрепленность же этого было к каким-то абстрактным цифрам ее абсолютно не интересовала. Поэтому, когда пробили антикварные часы в родительском доме и она немедленно перенеслась из своей спальни в гостиницу, где увидела не звездное небо над головой, а потное трудолюбивое лицо Анатолия. Ей стало неловко, у нее возникло ощущение, что всё происходит с нею, но без ее участия. И она уперлась руками в грудь жениха.

— Настя, Настя, Настя, — горячо зашептал Анатолий. — Милая моя, хорошая, сейчас, сейчас!

Анастасия пожалела Анатолия, отвернулась и закрыла глаза, предоставив ему свободу действий.

«Но почему я ничего не чувствую? — подумала она при этом. Я же люблю его. То, что происходило здесь в среду, нравилось мне, почему не нравится сейчас? Вернее, не то чтобы не нравится, а как-то… Как-то почти все равно… То есть не все равно, а как-то… Как-то странно. Может, меня смущает фатальность: если это было, значит, опять должно быть? Получается, ничего не зависит от моей воли.

Да, в этом дело. Во вторник вечером, я помню, все началось по взаимной страсти, красиво и романтично. А сейчас — хочешь ты, не хочешь, а оно — вот оно».

Анатолий, застонав, упал рядом, тяжело дыша и победно улыбаясь.

Анастасия встала и пошла в душ.

Значит, уже что-то меняется. В прошлую среду они долго еще обнимались — сначала отдыхая, а потом вторично доведя себя до исступления. Теперь не так. Она стоит под душем, теплые струи воды смывают следы, и не хочется возвращаться в комнату.

В ванной все по высшему разряду, будто и не Придонск, а заграница — научились. Стильная керамика на полу и на стенах, ручки душа латунные, под старину, белые большие полотенца, два халата на вешалке, душистый гель в пакетиках. Но почему подташнивает от всего этого? А потому, быть может, что в ту среду, настоящую среду, Анастасия оказалась здесь впервые и ей все было интересно уже из-за своей новизны. И стены, и ручки, и гель с приятным запахом. Все казалось важным, немножко роскошным (Анастасия это любила), она, помнится, надорвала пакетик с гелем и обрадовалась, что он зеленый — один из ее любимых цветов, зеленый с прожилками жемчужного цвета, вылила на ладонь, полюбовалась малахитовой лужицей и провела по коже, ощущая двойную гладкость — кожи и геля. А теперь все кажется подержанным, уже использованным — и ощущения тоже словно подержанные. Анастасия разорвала пакетик. С чего она взяла, что этот густой и приторный запах приятен? Чем ей понравился этот химический оттенок зеленого с этими отвратительными прожилками? Анастасия брезгливо, двумя пальцами, бросила пакетик в пластиковое ведерко, что стояло в углу. Не попала — пакетик плякнулся об пол с живым звуком, как мутировавшая до неузнаваемости лягушка, потекла жидкость, похожая на зеленую кровь чудовищ из фильмов ужасов.

Тут Анастасию стошнило уже по-настоящему.

Анатолий ждал ее, раскинувшись, как идеальная фигура на рисунке Леонардо да Винчи. Анастасия хорошо помнила этот рисунок, где у человека как бы четыре руки и четыре ноги в разных положениях. А ведь так оно и есть — Анатолий лежит одновременно и сегодняшний, и тот, из прошедшей среды. То есть их, Анатолиев сегодняшнего и тогдашнего, как бы двое. От этого с ума сойдешь.

Анатолий с ума не сходил. Пока Анастасия была в душе, он успел опять любовно проголодаться. Он смотрел на нее, вышедшую из ванной в халате, белую, как ангел, и радовался за себя, что стал владельцем этой красоты, и представлял зависть тех, кому повезло бы увидеть, как Анатолий обладает Анастасией. Нет, в самом деле, подумал Анатолий, люди в своем прогрессе отношений наверняка дойдут до того, что отбросят ложный стыд и будут заниматься тем, что им приятно, на глазах у всех. Нравится же нам ехать на красивой машине и ловить завистливые взгляды? Вот и любовью с красивой женщиной почему не заняться на глазах у вздыхающих мужчин? Это повышает самооценку, стимулирует…

Он лежал с закрытыми глазами. Так было в прошлый раз: закрыл глаза, лежал, ждал, а потом губы Анастасии прикоснулись к телу, будто ласковым током ожгло…

Услышал какие-то звуки, открыл глаза.

Анастасия одевалась.

— В чем дело?

— Не знаю.

— Ты меня не разлюбила, случайно? — спросил Анатолий иронично.

— Нет.

— А в чем дело?

— Не знаю. Как-то все неправильно. Будто все заранее уже известно.

— Ну и что? Женщины обычно любят стабильность. А нам эта стабильность как минимум на месяц обеспечена, если время не повернется.

На месяц? Почему на месяц? — удивилась Анастасия. А, ну да, месяц назад они впервые сблизились. Вот что он считает стабильностью и, возможно, самым главным. Для нее же главное началось раньше — месяца три назад, когда почувствовала, что хочет быть с этим человеком. Но не бросилась сразу к нему, пожила с этим чувством ожидания и терпения, предвкушения и сомнений, которые иногда искусственно в себе вызывала… Теперь этого ничего не будет.

— Мне надо подумать, — сказала Анастасия.

— О чем?

— Не знаю. Обо всем. Я поеду домой.

— Сейчас? У тебя машины нет. Я могу тебя отвезти, конечно, но — смысл? Объясни.

— Вызову такси. Или позвоню отцу, у него в Придонске резервная машина всегда наготове, шофер исполнительный, вежливый. Не удерживай меня, пожалуйста.

В очередной раз всплыли в памяти Анатолия строки замечательных и действенных американских лекций. Например: «Если ты видишь, что человек хочет настоять на своем и сам при этом не понимает причин своего упорства — в силу особенностей характера или из-за элементарного желания одержать верх, позволь ему сделать это, но покажи, что его победа раздавила тебя. Дальнейшее зависит от степени милосердия партнера. Если оно недостаточно, прибегни к другим способам».

Степень милосердия Анастасии Анатолий считал высокой.

И, не прибегая к другим способам, печально сказал:

— Хорошо. Если хочешь, мы совсем не будем видеться.

— Это невозможно, — сказала Анастасия. — Завтра, то есть вчера, мы опять будем вместе. Даже если я буду все время уходить, я буду возвращаться.

— Ты хочешь все время уходить? Это твое право. Я никогда не покушался на свободу другого человека.

Анастасия села на край постели. Ей было жаль огорченного Анатолия. И она как-то сразу устала. Представила дорогу до Рупьевска — ночью, в темноте. Свет фар выхватывает только то, что близко, все остальное невидимо и почему-то кажется опасным. Никогда не любила ездить ночью. И Анастасия прилегла, уткнувшись лицом в подушку. Рука Анатолия погладила ее волосы. А потом он сильно придвинул ее к себе, крепко обнял.

«По крайней мере, такого не было, — подумала Анастасия, почувствовав неожиданный прилив возбуждения. — Может, не все еще потеряно?»

Анатолий же, достигнув желаемого, думал: все-таки не зря он учился за границей, пригодилась тамошняя наука!

Игорь Анатольевич Столпцов одиноко сидел в своем кабинете и смотрел на график добычи, который для наглядности был повешен на стене. Кривая укоротилась, и с этим ничего нельзя сделать.

Впервые Столпцов чувствовал себя беспомощным. Он всегда славился умением организовать дело, работу, производство. Расставить людей. Дать четкие задания. Направить процесс. Перегруппировать мощности. Инициировать инициативу снизу. Проявить строгость, когда понадобится. Теперь все эти умения превратились в труху, в ничто. Он может с бешеной энергией взяться за организацию, перегруппировку, проявить строгость и добиться увеличения сегодняшней выработки и вдвое, и втрое. А понадобится, и впятеро. Но завтра все вернется к тому, что было, а график укоротится еще на один отрезок.

Из окна он видел, что люди и механизмы передвигаются по двору предприятия медленно, как во сне. И с ужасом чувствовал, что равнодушен к этому. Всю жизнь он работал на прибыль — общую и свою.

Но видел смысл не только в прибыли, айв работе: он очень любил работать.

Нельзя расхолаживаться, уговаривал себя Игорь Анатольевич. Это не может продолжаться бесконечно. Завтра или послезавтра все повернется. Люди могут отвыкнуть за это время от ритмичного труда. Ты обязан не допустить этого. Встань, иди к ним, призови, успокой, заставь, в конце концов.

Но, думая так, он оставался на месте.

Его жена Лариса, Лариса Юльевна, тоже была неподвижна. С утра она лежала с больной головой (в прошлую среду голова тоже болела) и думала о режиссере Борисе Клокотаеве. Неужели он опять появится? Да, появится, если время продолжит идти вспять. Ну и что? Вполне в ее силах не допустить того, что случилось. Это было пошло, унизительно, ей до сих пор стыдно. Лариса, как и многие, уже догадалась, что, попав в прошлое, можно избежать нежелательных поступков, за исключением тех, которые ты совершал ровно в полночь. А она в полночь никогда с Клокотаевым не встречалась. Откуда же это волнение?

И тут Лариса вынуждена была признаться себе, что этот мелкий, пошлый, погано любвеобильный Клокотаев был чуть ли не самым светлым воспоминанием в ее жизни. Как это может быть? Связи с ним стыдилась. Вспоминала с гадливостью и презрением. Или это было возможно лишь потому, что гарантировалось неповторение позора? Но вот появился призрак возвращения в это положение — и вдруг потянуло туда. Да что же я за тварь такая? — нарочно подумала о себе Лариса таким словом, какое к себе никогда не применяла. Она вообще ненавидела бранные слова.

Нет, наваждение. Ничего не будет. Клокотаев вернется, и ему тут же выставят моральные счета все женщины, которых он обидел. А Лиза предъявит кое-что посерьезнее — ребенка, от Клокотаева родившегося.

Минутку. Ребенка-то не будет! И даже беременности Лизы не будет, то есть она будет, но пойдет на спад. И, пожалуй, опять начнется необъяснимое увлечение женщин Клокотаевым!

Лариса неожиданно почувствовала, что заранее ревнует.

Нет, глупости. Не будет этого. Она давно уже не играет в народном театре и не собирается возвращаться. И даже если в силу переносов во вчера окажется там физически, тут же уйдет.

Лариса облегченно вздохнула, улыбнулась. Даже голова прошла. Она заплакала, но не испугалась этого — так бывает, когда утихает боль.

Сергей Петрович Перевощиков был в Москве, сидел в приемной думского деятеля Арестофанова, человека своеобразного, известного больше не своими делами, а частыми выступлениями по телевизору. Его постоянно приглашали на ток-шоу — у него всегда была четкая позиция, а редакторы и ведущие это очень любят: удобно заранее знать, кто что скажет, это облегчает планирование дискуссии. Позиция Арестофанова, вполне принципиальная, заключалась в следующем: «Человек слаб и любит выгоду. Даром никто ничего не делает. Все мы одним миром мазаны». Это был своеобразный альтруизм: какие бы негодяи и негодяйства ни обсуждались. Арестофанов всегда выступал в их защиту, выставляя один и тот же аргумент: «Ничто человеческое никому не чуждо», — под «человеческим» понимая в том числе способность в определенных условиях украсть, убить и изнасиловать. Все любили его за эту доброту, да и власть жаловала: он поддерживал устоявшуюся атмосферу всеобщего уютного бесстыдства, в которой никого никто не имеет права судить, ибо — см. выше — «все одним миром» и так далее. Любой, кого хватали за блудливую руку, с укоризной говорил схватившим:

«А вот умница Арестофанов учит: все мы люди, нас понять надо, а не ловить на слабостях!» И схватившим становилось неловко: вспоминали о собственных изъянах.

С этим уважаемым деятелем, который по роду службы курировал богатые сырьем регионы, в том числе и Рупьевск. Перевощиков утром прошедшей среды, наступившей вновь, должен был обсудить кое-какие вопросы, которые он накануне уже обсудил и услышал обнадеживающие слова. По сути, второй раз возвращаться к обговоренным темам было бессмысленно, но не явиться на прием — нехорошо, неудобно.

В назначенное время его впустили к Арестофанову.

В очередной раз Перевощиков отметил, до чего хорош кабинет Леонида Алексеевича: антикварный стол с зеленым сукном, стоящий на персидском старинном ковре, высокие книжные шкафы из ценных пород дерева, потолки с лепниной, тяжелые шторы гобеленовой фактуры, с рисунками, изображающими природу и благополучную сельскую жизнь неизвестного времени и неизвестной страны — с тучными полями, коровами и поселянками.

И сам Арестофанов был хорош — в великолепном костюме, на котором депутатский значок смотрелся как орден, в рубашке цвета куршевельского снега, в ярком, по моде, галстуке, купленном, должно быть, в каком-нибудь Париже. Полноватое лицо со сладкими губами гурмана и женолюба, капризно-ласковый голос (будто всегда с кем-то спорит), беспокойные глаза, но беспокойные не от тревоги мысли, а от чрезмерной живости характера и бродящих в организме соков.

Он с величайшим удовольствием отхлебывал чай из чашки (несомненно, фарфоровой), чай с душистыми добавками — аромат разносился по всему кабинету. Арестофанов радушно предложил чаю и Перевощикову, тот не отказался.

— Рад вас видеть. Сергей Петрович, — с удовольствием сказал Арестофанов. — А я, как видите, переехал.

Опять имя-отчество перепутал. И опять, как в прошлый раз. Петр Сергеевич не стал его поправлять.

Арестофанов переехал в новый кабинет полгода назад, но не уставал этим хвастаться, хотя, конечно, помнил, что уже рассказывал Столпцову, у него была замечательная память на события, на лица, вообще на людей, их слова и поступки, что очень облегчало ему продвижение: если кто-то забывал о совершённом добром деле, Леонид Алексеевич, улучив момент, напоминал. Но мог напомнить и о деле недобром, это тоже все знали. Только вот имена, случалось, почему-то путал.

— Да, красиво устроились, — сказал Перевощиков.

— Не то слово! Если я все дни провожу на работе, почему у меня должно быть некрасиво и казенно? Вот — стол, знаете, откуда стол? Из Саратова! А знаете, кто за ним сидел? Столыпин в пору своего губернаторства! Его собственный стол из карельской березы, отреставрированный, конечно. А вот ковер — персидский, ему полтораста лет, знаете, где лежал? В кабинете Николая Борисовича Юсупова, а от него перешел к зятю, графу Феликсу Феликсовичу Сумарокову-Эльстону, получившему заодно княжеский титул. Он, кстати, отец того самого Юсупова, тоже Феликса Феликсовича, который участвовал в убийстве Распутина. Может, на этом ковре и прикончили!

И Арестофанов еще долго рассказывал про обстановку кабинета, в том числе о шкафах и содержимом шкафов — редких книгах, некоторые сохранились в единственном экземпляре.

«Я уже все это слышал, зачем он рассказывает?» — думал Столпцов.

Арестофанов будто уловил его мысли и повторил почти дословно. Петру Сергеевичу даже стало не по себе.

— Вы, наверно, думаете, зачем я все это рассказываю, если вы это уже слышали? Согласен, слышали. Но ведь интересно же, правда? И чай вы тоже пили, но он от этого хуже не стал. Вкусный чай?

— Очень.

— С Тибета травки привозят. Ну, а теперь о делах.

Как и в прошлый раз. Арестофанов начал подробно рассказывать Перевощикову, что необходимо сделать ради получения желаемых льгот. Сходить к А., наведаться к Б., посетить В., непременно застав его в тренажерном зале, потому что В. очень гордится своей физической формой и рад, когда видят эту форму во всей красе. Каждому Арестофанов давал меткие характеристики по одной и той же схеме: сначала рассказывал, какой А. или Б. подлец, сквалыга и жулик, всё это с интонациями прокурора, обуреваемого гражданским гневом — однако гневом приличным, без истерики, а потом переходил к симпатичным чертам А. или Б., расписывая их с такой гордостью, будто А. и Б. приходились ему родственниками.

Это тоже все было. Но если расхваливать кабинет и пить чай имеет какой-то смысл, то советы Арестофанова насчет будущих визитов абсурдны: Перевощиков все равно в ближайшем будущем не попадет ни к А., ни к Б., ни к В. Или Арестофанов имеет в виду отдаленную перспективу, когда все повернется назад?

Сергей Петрович хотел спросить об этом, но Арестофанов опять упредил его.

— Считаете, наверно, что я время трачу? Что вам никуда идти не придется? Что ж, может, и не придется, — развел руками Арестофанов, — но ведь интересные люди, согласитесь? А об интересных людях и рассказывать интересно!

И тут Перевощиков понял. Арестофанов оказался мудрей многих. Он не думает ни о будущем, ни о прошлом, он живет тем удовольствием, которое ему дает настоящий момент. От того, будет завтра вторник или четверг, не ухудшится вкус чая, не уменьшится удовольствие Леонида Алексеевича чувствовать на себе прекрасный костюм, а под ним наверняка прекрасное белье, надетое на вымытое и умащенное кремами холеное тело, не притупится интерес к рассказу об интересных вещах и людях. Видно, что это доставляет Леониду Алексеевичу органическое удовлетворение, он любуется собой так, будто сам сидит напротив себя и сам себя с восторгом слушает.

Пожав на прощанье мягкую и гладкую руку Леонида Алексеевича. Перевощиков вышел из кабинета в задумчивости. Как будто открыл для себя что-то не просто новое, а, может быть, даже спасительное в накатившем нелепом преображении времени. Найти, что любить, и получать от этого удовольствие — вот в чем спасение.

Естественно. Петр Сергеевич тут же подумал о Кире и захотел к ней. Когда они виделись в последний раз? Неделю назад? Но кто мешает сделать это раньше — в рамках одного дня? Надо только, чтобы сутки еще раз перевернулись и оказались в том времени, когда Перевощиков только готовился к поездке в Москву.

Ольга Егоровна пребывала в странном душевном состоянии. Она заранее учила себя одиночеству, чтобы не впасть в отчаяние, когда дочь выйдет замуж, а Петр Сергеевич уйдет к своей Кире (имя разлучницы она знала). Задолго до этих неизбежных событий она обходила дом, когда дочери и мужа не было, и представляла: вот здесь, в этой комнате, жила Анастасия, когда училась в старших классах.

Они тут говорили о фильмах и книгах, доверительно шептались. На самом деле этих разговоров и доверительного шепота почти не было. Если честно, то и вовсе не было. Но Ольга Егоровна так часто представляла, что они все-таки были, что уверилась в их реальности. А здесь, в столовой, она хлопотала по утрам, готовила завтрак. Домработница Люба убиралась и варила обед, а завтраки и ужины — дело слишком интимное, чисто семейное, к нему Ольга Егоровна Любу не допускала. А здесь, в кабинете. Петр Сергеевич по вечерам иногда работал, Ольге Егоровне нравилось приносить ему чай с печеньем или кофе с молоком, как он любит. Петр Сергеевич радовался: «А я как раз хотел, моя умница!» Постояв рядом с ним и его важными делами, как бы витающими в пространстве кабинета, Ольга Егоровна с улыбкой спускалась вниз, чтобы потом опять подняться и приготовить постель. В супружеской спальне теперь будет пусто, она покажется неуместно огромной. Пожалуй, Ольга Егоровна не будет спать здесь, а устроится в одной из гостевых комнат, одомашнив ее своими любимыми мелочами. Приляжет с книгой под лампу, начнет читать, потом задумается, слезы потекут по щекам… И Ольга Егоровна уже пробовала: ложилась, брала книгу, читала, задумывалась, плакала.

Она так свыклась с этим ненаступившим будущим, так хорошо вжилась в него, что теперь не могла переключиться, ей было, как ни странно, жаль своего не наступившего одиночества.

Впрочем, ничего странного? В прошлом, если оно будет продолжаться, ее ждет первая измена мужа (возможно, не первая по счету, но первая серьезная — с Кирой), ждут терзания, боль…

Но, может, это не так фатально? Может, открыться Петру, сказать, что она все знает, и не допустить измены? Или самой что-то такое сделать, чтобы привязать его к себе? Нет, привязать — плохое слово. Но не важно. И Ольга Петровна, прихватив ноутбук, пошла в гостевую, полулегла на постель, стала, мысленно посмеиваясь над собой, стесняясь сама себя, просматривать в Интернете сайты, посвященные супружеским отношениям, набирая в поисковой строке слова: «как вернуть мужа» или «как опять стать желанной». Информации оказалось море. Ольга Егоровна увлеклась.

Послышались шаги, в комнату заглянула дочь:

— Ты чего это тут?

— А вы разве уже вернулись?

— Нет, я одна.

— Почему?

Анастасия не стала рассказывать, что после второго всплеска любви на нее вновь накатило ощущение нелепости происходящего и она все-таки уехала — на такси, отказавшись от предложения Анатолия подвезти: не представляла, о чем с ним говорить в дороге. Ответила коротко:

— Да так.

И это укрепило Ольгу в мысли, что возвращение в прошлое вовсе не означает, что неизбежны та же беда и та же боль. Прошлое можно переделать даже успешнее, чем будущее, — потому что знаешь о нем. Если у Насти все идет не так, как было, пусть в мелочах, значит, и более серьезные вещи изменяемы.

Да, но это хорошо в случае, если движение времени назад все-таки в какой-то момент прекратится.

А если нет? Настя будет все младше и младше… Ну и что! Зато какой ласковой, умной, светлой девчушкой она была!

А потом? Потом ее не станет?

Нет, лучше об этом не думать. Только о том шансе, который выпал сейчас: наладить отношения с мужем. Сейчас — пока время не перевернулось.

Наталья, двоюродная сестра Ильи Микенова, зашла к Ирине Ивановне и застала ее за хлопотами: она тащила из сарая что-то железное. Наталья тут же взялась помогать, отогнав от железяки своего вечно во всё сующегося сына Виталика.

— А что это, теть Ир? — спросила Наталья.

— Кровать.

— Чья?

— Гены кровать.

Наталья даже не поняла сразу:

— Какого Гены?

— Дяди твоего. Если так пойдет, он через две недели опять… — Ирина Ивановна запнулась, ей почему-то не хотелось говорить «оживет». И нашла другое слово: — появится.

— В самом деле, ведь может! Ой, теть Ир, конечно, это хорошо, но ведь какая мука для тебя опять начнется! Он же три года лежал почти без движения!

Наталья оглядела металлическую громоздкую кровать с поднимающимся изголовьем и другими приспособлениями, специально для ухода за лежачими больными, ее для отца Илья добыл в Придонске.

— Зато через три года встанет, — сказала Ирина Ивановна. — А через пять и вовсе выздоровеет.

— Действительно, не подумала, — согласилась Наталья.

Но тут она посмотрела на своего Виталика и охнула.

— Теть Ир, но ведь получится, что Виталику будет год! Через пять-то лет!

Ирина Ивановна опустила кровать, чтобы передохнуть, и тоже посмотрела на Виталика, который, найдя палку, сшибал осенние пожухлые стебли репейника.

— В самом деле… А может, все недолго продлится? Завтра проснемся — и будет опять… Что у нас там по календарю, я уже запуталась?

— Шут его знает. Или среда будет, или с чего началось — опять воскресенье. Главное, почему я раньше об этом не подумала? — удивлялась Наталья. И вдруг охнула, взялась за грудь.

— Ты чего? — забеспокоилась Ирина Ивановна. — Не надо бы тебе тяжести таскать. Я-то привыкла за столько лет…

— Да при чем тут это, я же сейчас не тащу! Я просто подумала: ведь Сергей вернется, опять начнется черт знает что!

— Сразу гони!

— Как его выгонишь? День пройдет, а он опять в доме окажется! Вот беда, теть Ир, вот это действительно беда!

— Но когда-то он хорошим же был, когда поженились?

— Был, пока с алкашами на маслобойке не снюхался.

— Ну вот. Дождись, когда это время придет, и живи счастливо.

— Какое это счастье, если Виталика не будет?

Женщины посмотрели друг на друга испуганно, растерянно. Они уже не знали, чему радоваться и чему огорчаться. Наконец Ирина Ивановна вымолвила:

— Я вот что думаю. Уж лучше пусть мертвые не воскреснут, чем живые обратно умрут. Мертвые-то уже свое прожили, а живых жалко, особенно когда маленькие.

— Зато тебе, теть Ир, пятьдесят пять лет еще жить. Если обратно.

— Мне сверх положенного не надо, — отказалась Ирина Ивановна.

Илья Микенов сидел в своей машине возле дома Перевощиковых и раздумывал: позвонить Анастасии или не позвонить?

То есть, конечно, позвонить обязательно надо, но что сказать?

Предложить встретиться — может отказаться.

Чем-то заинтриговать, чтобы не отказалась, — но чем?

И тут Анастасия сама вышла из дома в спортивном костюме — на вечернюю пробежку.

Илья выскочил из машины, улыбнулся, скромно встал перед нею:

— Здравствуй.

— Привет, — на ходу бросила Анастасия, обогнув Илью.

Однако остановилась, вынула наушники (бегала под музыку), повернулась к Илье.

— И что теперь? Будешь меня караулить? Я замужем. Илья, все кончилось.

— Говоря строго, ты уже опять не замужем.

— Мало ли. Завтра все вернется. Или послезавтра. Главное. Илья, то, что у нас с тобой было, этого уже не будет.

— Почему? Ты ведь так и не объяснила.

— О, боже ты мой! Обязательно объяснять?

— Да. Я не верю, что он тебе понравился. У вас просто деловой брак?

— Какой? — рассмеялась Анастасия.

— Деловой. Его отец — хозяин комбината, твой — хозяин города. Подходящая пара, — говорил Илья, с недоумением слушая себя и не понимая, зачем он говорит эту чепуху.

Он ведь хотел о другом. Он вообще не собирался касаться темы ее замужества и уж тем более обсуждать соперника. Илья намеревался просто спросить: куда так быстро подевалось то, что было между ними? И не надеялся на скорый и прямой ответ. Да и что тут ответишь? Но Анастасия хотя бы вспомнит, задумается, хотя бы тоже задаст себе этот вопрос: в самом деле, почему? И может, размышляя, поймет, что поспешила, обманулась, приняла временное настроение за что-то серьезное.

Но, как ни странно, его поспешные и неловкие слова подействовали на Анастасию. Вернее, к ней вернулись те смутные мысли, которые появились еще в гостинице. Конечно, ничего «делового», выдумал тоже Илья, в ее замужестве не было. Но некоторый расчет был. При этом Анатолий ей, безусловно, нравился. И сейчас нравится. Однако уже меньше, чем в первые дни и недели знакомства. Значит, дальше будет еще хуже? И куда вообще спешить? Свет, что ли, клином сошелся на Анатолии и на этом Рупьевске? Она может отыскать свою судьбу и в столице. Или вообще за границу уехать, как мечтала когда-то. В Париж. Она уже бывала в Париже, и он ей понравился своей неожиданной провинциальностью, особенно центр. Не то что сумасшедшая Москва или безумный Нью-Йорк, где она тоже была. В Париже много тихих и уютных мест, замечательные дворы, куда входишь и оказываешься в отдельном мирке: деревца, цветники, этакая гостиная, но гостиная не квартиры, а дома, — то, чего ни в каких Москвах и Нью-Йорках не найдешь.

Стоп, сказала себе Анастасия. Она никогда не переедет в Москву или Париж. Она там будет временно, проездом — потому что так было в прошлом.

А вот чтобы географически поменять судьбу коренным образом — не получится. Она обречена жить в Рупьевске, молодеть, что неплохо, а потом, возможно, впадать в детство, что отвратительно.

Но с легкостью, на которую, слава богу, способны почти все женщины, что отчасти и спасает наш мир, она отмахнулась от этих мыслей. Нет. Рано или поздно все повернется в будущее. И она обязательно поедет в Москву, в Париж, в Сидней, куда угодно! Анастасии стало легче, она улыбнулась.

Илья тоже улыбнулся, вглядываясь в ее глаза.

— Бегать расхотелось, — сказала Анастасия. — Я ведь стала бояться, что располнею, а если пока все назад идет, то, наоборот, буду стройнее и тоньше, правда?

— Правда, — согласился Илья.

— А поедем-ка мы с тобой в кафе «Аромат» и выпьем чего-нибудь легкого. Ты свободен?

— Конечно!

И они поехали в простенькое молодежное кафе «Аромат», где когда-то просиживали часами.

Там было пусто. За стойкой бара стоял Юрик. Он мог часами так стоять, облокотившись о стойку, не меняя позы, поджидая редких посетителей, совершенно при этом не скучая.

— Ты, наверно, о чем-то там себе думаешь? — спросили его однажды.

— Я ни о чем там себе не думаю, — спокойно ответил Юрик. — Просто стою, смотрю.

Илья слышал этот ответ, он показался ему гениальным, правда, в чем гениальность, понять тогда не успел — вечная наша пустопорожняя торопливость, когда автоматически кажется, что не хватает времени даже в те минуты, когда нас никто и ничто не торопит.

— В чем дело, Юрик? — спросила Анастасия.

— Нет никого, — указал Юрик на очевидное.

— А почему?

— А потому, что в прошлую среду у нас была неприятность: чего-то не дожарили или просто продукты тухлые попались, три человека слегка отравились. Скандальчик был, хотя мы им всё компенсировали потом. Но все равно — боятся. Потому что опять среда. Могли бы сообразить, что у нас сегодня вообще ничего не готовят на всякий случай.

— А выпить-то можно? Не отравимся? — спросил Илья.

— Ни в коем случае. С выпивкой мне теперь хорошо — ничего не надо заказывать с базы. Что было во вторник, то и будет. Правда, выручка тоже исчезает.

— Но удовольствие остается, — философски высказался Илья.

Правда, он не думал, что выражается философски, просто сказал. Однако Анастасия посмотрела на него так, будто с этими словами ей открылось что-то мудрое и глубокое. Правда, она пока не сообразила, что именно.

Юрик позвал официантку, не дождался, сам принес два коктейля, оформленные, как всегда, долькой лимона на краю стакана и зонтиком, который страшно раздражал всех посетителей «Аромата».

— И зачем ты его втыкаешь? — укоряли Юрика. — Его даже съесть нельзя, он бумажный, посмотреть и выкинуть. Мешает, в рот лезет.

— Если через соломинку пить, — объяснял Юрик, — как цивилизованные люди пьют, то не помешает.

— И с соломинкой мешает! — возражали посетители, вынимая и бросая на стол раздражающий зонтик.

Юрик, по правде сказать, и сам не знал, зачем это странное украшение, но на курсах барменов его именно так учили делать некоторые коктейли, значит — так надо.

Выкинув свои зонтики, Анастасия и Илья улыбнулись друг другу.

— Я как-то неожиданно рада тебя видеть, — призналась Анастасия. И тут же торопливо поправилась: — Только не подумай лишнего.

— А я и не думаю. Я тоже рад тебя видеть, и мне больше ничего не надо.

— Прямо-таки ничего?

— Ну… Чего я хочу, оно ведь и само наступит, — осмелился напомнить Илья.

— Ты думаешь? Думаешь, так все и пойдет назад?

— Честно говоря, я бы хотел. А ты?

— Слишком страшно. Если всё вообще иметь в виду.

— Нет, — успокоил Илья. — Я все-таки считаю, что это только до определенного времени. А потом опять все повернется.

— Значит, я опять выйду замуж, — рассмеялась Анастасия, и этот смех Илью очень ободрил: он начал догадываться, что у Анастасии могли поменяться планы насчет вернувшегося будущего.

И он взял ее за руку.

Анастасия не убрала руку: ей было приятно. В мире, где стало все непонятно, все пошло вкривь и вкось, где чувствуешь себя растерянной, не знающей, что делать дальше, это прикосновение было ясным и однозначным.

Илья вслух сказал почти то, о чем она думала:

— Что там будет завтра, что будет вчера, неизвестно, но сейчас я счастлив. Понимаешь?

— Да.

— Может, не надо дожидаться, когда все вернется в то время, когда мы были вместе? Если мы знаем, что это было, можно и ускорить.

— Зачем? — спросила Анастасия и убрала руку.

«Поспешил, дурак! — обругал себя мысленно Илья. — Так все хорошо шло, куда я гоню? Я же действительно был уже счастлив, ну и наслаждался бы моментом!»

Однако в любом случае наслаждаться моментом ему не пришлось бы: в кафе появился Анатолий.

После отъезда Анастасии он остался прохлаждаться в гостинице, чтобы спокойно ждать следующей полуночи: в ночь со вторника на среду, то есть теперь со среды на вторник, когда они с Анастасией тоже были вместе. Значит, опять будут.

Но в нем нарастала какая-то смутная тревога. Ночь-то будет, но не уедет ли она опять? И что она сейчас делает в Рупьевске?

И Анатолий вдруг мигом собрался, полетел в Рупьевск и безошибочным чутьем ревнивца отыскал Анастасию в «Аромате», при этом даже предварительно не звонил ей, как-то сам догадался.

Он подошел, подсел и сказал довольно ехидно:

— Здрасьте!

— Привет, — холодно ответила Анастасия, как бы не замечая ехидства. Ее возмутило такое шпионское появление Анатолия.

А Илья промолчал. Он вспомнил, как все начиналось у Анастасии и Анатолия: тоже вот так вот подсел, завел разговор — уверенный в себе, сильный (тренируется), обаятельный. Илья тогда, чтобы не показать себя провинциалом, был деликатен, вежлив — вот и доделикатничался.

— Сидим? — спросил Анатолий.

— А мы тебе что, отчитываться должны? — с открытой неприязнью спросил Илья.

— Вообще-то кто-то тут кому-то жена. Если не сегодня, то в перспективе.

— Твоя перспектива тю-тю! — присвистнул Илья и щелкнул пальцами.

— Юноша, ты не нарывайся, — предупредил Анатолий. — Могу и наказать.

— Ой, блин, натурально герой сериалов, я прямо весь обделался! — ответил Илья такими тоном и такими словами, какими никогда раньше не говорил.

— Даже так? — удивился Анатолий. — Молодец, мужик, дай пожму руку.

Илья снисходительно сунул ему руку, Анатолий сжал ее — сильно, до боли. Казалось, сейчас хрустнут костяшки, суставы зайдут друг за друга.

Неизвестно, что сделал бы Илья раньше, в той жизни, которая теперь не повторится — или повторится, но уже не так. А в этой он стал другим человеком. То есть на самом деле просто изменились обстоятельства, но Илья сейчас об этом не думал, он смотрел на стеклянный кувшин с бумажными цветами — такие кувшины стояли на каждом столике, это был фирменный стиль. Чтобы оправдать название кафе, официантки каждое утро сбрызгивали цветы пахучей туалетной водой (которая, правда, не всем нравилась, поэтому сразу же после сбрызгивания кафе проветривали). Кувшин имел довольно узкое горло, будто специально приспособленное для обхвата ладонью. А надо заметить, что Илья был левшой. Он подавал всегда правую руку для пожатия — люди так привыкли и не будешь же каждому объяснять, что ты левша. Следовательно, сильная и ударная левая рука у него была сейчас свободна. Илья, морщась и еле сдерживаясь, чтобы не закричать, схватил кувшин с силой, утроенной болью, и ударил Анатолия по голове.

Тот упал.

Кувшин оказался неожиданно тяжелым, он даже не разбился о голову Анатолия. Зато сама голова оказалась разбита. Она лежала (вместе с Анатолием, конечно) на каменном плиточном полу, и из-под нее выползала бурая густая кровь.

— Ты что наделал?! — закричала Анастасия.

Закричала — но ведь не бросилась к нему, неожиданно подумал Илья, хотя эти мысли совсем не подходили к моменту.

А Юрик уже набрал по телефону «02».

— Слушаем! — сказали ему.

— Кафе «Аромат», несчастный случай, человеку голову разбили.

— Так разбили или несчастный случай?

— А вот приезжайте и разберитесь, я вам что, эксперт?

После этого он позвонил в скорую помощь.

— Возьмите салфетки, прижмите, а то вся кровь вытечет, — посоветовал Юрик Анастасии и Илье, которые так и сидели, глядя на упавшего Анатолия, не шевелясь.

Илья опомнился, приподнял голову Анатолия, прижал салфетки, чувствуя, как руку обливает горячим. Он ждал, когда Анатолий откроет глаза, чтобы извиниться перед ним. Но тот глаз не открывал.

Врачи и полицейские прибыли почти одновременно.

— Что там? — спросил лейтенант Сурьев нагнувшегося над Анатолием врача.

— Да уж, — сказал молодой врач Костя Мачурин — кстати, приятель и школьный друг Ильи.

— Что «да уж»?

— Что пеньком об сову, что совой об пенек, все равно сове не жить, — народно выразился Костя.

— Ты пьяный, что ли? — приблизился Сурьев.

— В некоторой степени слегка нетрезв, но не пьян, — ответил Костя.

Он действительно в последнее время жил на умеренном допинге, потому что на трезвую голову воспринимать происходящее было невозможно: он уже который день выезжал с помощницей Варей на вызовы — сердечные приступы, переломы, ушибы, инсульты, комы, припадки, прободные язвы и т. п., принимал меры, доставлял страдающих в больницу, а они на другой день оказывались вполне здоровы. Ну, или не вполне, но в состоянии относительно самих себя удовлетворительном.

— Чего мы их в больницу таскаем, зачем реанимируем? — спрашивала уставшая Варя. — Сами завтра оклемаются.

— Завтра — если это будет вчера, — напоминал Костя. — А если оно будет именно завтра? Нет, я себя убийцей чувствовать не хочу!

И продолжал упорно делать свое, как он постоянно приговаривал, бесполезно-бессмысленное, но благородное дело.

— Я имею в виду, — объяснил Костя Сурьеву, — что даже если нанесен был удар, то он скончался не от него, а от того, что стукнулся об пол. Голова, надо сказать, у человека довольно тяжелая. — Костя уважительно покачал в руках действительно довольно большую и тяжелую на вид голову Анатолия.

— А что, разве головы на вес разные бывают? — с любопытством спросил лейтенант.

— Конечно. А ты не знал?

— Нет. Я понимаю — руки у людей разные, ноги, туловище, а головы, я как-то думал, более или менее одинаковые.

— Ты фуражку какого номера носишь?

— Пятьдесят четвертого.

— Ну вот. А у некоторых пятьдесят восьмой, а то и шестидесятый.

— Я думал, это объем, а вес — другое дело.

Этот интересный разговор был прерван криком Анастасии:

— Вы что?! Делайте что-нибудь!

— Извини, Настя, — сказал Мачурин. — Но сделать мы можем только одно: в морг отвезти.

Анастасия схватилась руками за шею и пошатнулась.

Костя вскочил и придержал ее: не хватало, чтобы и она ударилась об пол.

— Так, — сказал Сурьев Илье. — Пройдемте.

— Куда?

— Сам знаешь куда.

— Да он завтра оживет!

— А вдруг нет? Поехали.

2 октября, вторник

ЦЕНА ЗА БАРРЕЛЬ НЕФТИ СНИЗИЛАСЬ ДО 86 ДОЛЛАРОВ

ПОВСТАНЦЫ ЗАХВАТЫВАЮТ И ГРАБЯТ ПОСЛЕДНИЕ ГОРОДА БУТАФАНИ

НА КОНЦЕРТЕ ЗУЗЫ ГОЛЫЙ МУЖЧИНА ВЫСКОЧИЛ НА СЦЕНУ

ПЬЯНЫЙ ВОДИТЕЛЬ МАРШРУТКИ УСТРОИЛ СТРАШНУЮ АВАРИЮ В НАХОДКЕ

НАВОДНЕНИЕ В ГВАТЕМАЛЕ

И опять настало вчера, и опять в СМИ и на интернет-порталах выскочили сначала вчерашние новости. Какие-то соответствовали действительности: цена за баррель действительно снизилась, наводнение произошло (и предстояла еще неделя прошедших ранее ливней), захват городов Бутафани имел место (но факты грабежей повстанцы отрицали), другие же события еще не произошли, а некоторые были предотвращены. Заглядывая вперед, скажем, что концерт модной певицы Зузы в Государственном Кремлевском дворце 1 октября, в понедельник, состоялся, и на него пришла публика, хоть он был повторным: охрану утроили, безобразия не допустили. Перестраховавшись, вывели по недоразумению И. С. Репейцева, приличного человека, деятельного члена Госдумы и порядочного отца двух семей, который сидел у сцены и вознамерился снять пиджак — ему стало душно. Несчастный водитель с пятницы, с момента поворота времени, жадно ждал понедельника, когда его маршрутка раздавила насмерть трех человек и покалечила восьмерых. В этот день он не только не пил, но и не садился за руль, и люди остались живы. Впрочем, они уже и без того ожили, но чистая совесть человека что-то значит или нет? На радостях в воскресенье, когда миновал роковой день, этот водитель все-таки напился и, испытывая в хмельном виде непреодолимую жажду скорости, сел за руль маршрутки и начал лихо гонять по улицам, но обошлось мирно: машина на повороте воткнулась в столб, а водитель уснул, обняв руль, счастливый.

Илья Микенов провел предыдущий вечер, то есть в среду, накануне вторника, в камере предварительного заключения, а лейтенант Сурьев составлял подробный отчет о случившемся, постоянно исправляя и уточняя: преступлений со смертельным исходом в Рупьевске давно уже не бывало, лейтенант потерял навык. Он сидел в комнатке с открытой дверью, откуда было видно решетку камеры.

Илья тоже видел Сурьева и говорил:

— Витя, брось, не мучайся. Ты посмотри, двенадцатый час. Скоро вся твоя писанина исчезнет, потому что из вечера среды ты перейдешь в ночь вторника. И я исчезну, буду дома спать в своей постели.

И ты там же окажешься. То есть в постели. В своей.

— Постой, — соображал Сурьев. — Ночь вторника, говоришь? Но он ведь будет не с теперешней среды, а как бы с прошлого понедельника?

— Именно!

— Я в прошлый понедельник тоже допоздна сидел, часов до двух вторника, на компьютере играл, — сказал Сурьев. — Значит, буду тут же. Кстати, у меня пива было две бутылки холодного. Это бы сейчас хорошо бы. Ты говоришь — не пиши. А если время повернется обратно. Илья, ты об этом думал? Тогда Столпцов Анатолий Игоревич, тысяча девятьсот восемьдесят пятого года рождения, останется мертвым, а ты будешь убийцей.

— Типун тебе на язык!

— Знаешь, не надо! — обиделся Сурьев. — Мы хоть и соседи, а я сейчас при исполнении!

— Ну, извини. Попить дай.

Сурьев дал ему попить, а сам вернулся к старенькому служебному компьютеру — тюкать отчет. Но после слов Ильи охота у него пропала. Надо, в самом деле, дождаться двенадцати. Если перейдет на вторник, значит, нечего было и стараться, а если время пойдет в нормальную сторону, можно спокойно все закончить. Только вот пива в этом случае не будет. Лейтенант начал играть в незатейливую компьтерную игрушку, составляя ряды шариков, а Илья мрачно сидел на деревянных нарах.

Как быстро сбылось то, о чем они сегодня говорили с Владей Корналёвым и Славой Посошком! Они предположили, что люди могут перестать сдерживать себя в эмоциях, но имели в виду людей посторонних, не себя, и вот не посторонний человек, а сам Илья Микенов, добродушнейший парень, никого в жизни не трогавший пальцем, зверски, с убойной силой ударил человека тяжелым предметом.

Илья помнил себя в этот момент: никаких сомнений, освобожденная от условностей злость, ощущение безнаказанности и, увы, дикая радость от возможности повергнуть соперника. Прямо-таки первобытное что-то поднялось, нахлынуло и опрокинуло в один миг все его нравственные и, говоря солидно, социокультурные установки.

Когда стрелки часов, завершив оборот, перешли на другой, лейтенанта Сурьева слегка встряхнуло. Так бывает, когда нечаянно задремлешь и тут же очнешься. Он протер глаза. На мониторе компьютера игры в шарики не было, а был «Тетрис». А на столе появились две бутылки пива, одна начатая, вторая целая. Сурьев с наслаждением отхлебнул холодной жидкости и оглянулся.

И не понял.

Если, судя по пиву, настал вторник, то Микенов должен исчезнуть, а он лежит в углу на нарах, свернувшись калачиком. Почему? Сурьев встал, подошел к решетке, постучал ключом по прутьям:

— Ты почему здесь. Илья?

Фигура зашевелилась, приподнялась, повернула лысоватую и неожиданно пожилую голову. Сурьеву в полудремотном его состоянии даже подумалось: не скакнуло ли время теперь вперед лет на двадцать и не видит ли он перед собой пятидесятилетнего Илью? Но как же он сам, Сурьев, тогда выглядит?

И почему пиво на месте? Ну, с пивом легко понять: он, пожалуй, и через двадцать лет будет сидеть тут и пить его, только уже в другом звании, повыше.

И все-таки постареть вот так сразу… Но тут лейтенант вгляделся:

— Дядя Миша?

— И дома поспать не дают, и тут тревожат, — проворчал человек.

Это был действительно дядя Миша, тот самый, которого Посошок встретил накануне своей смерти и который нелюбезно его обматерил. Сурьеву он приходился дальним родственником. Дядя Миша был закоренелый пьяница, но при этом довольно смирный человек. Не выносил он только одного: нотаций жены Нины Тимуровны. Стоило ему появиться вечером домой, начинался бесконечный разговор на тему «Да сколько можно?», «Да когда же ты уже подохнешь?», «Да когда же тебе надоест?» Сколько раз дядя Миша отвечал ей: «Никогда не надоест, отстань!» Но она не отставала, зудила и пилила и час, и два, не давая дяде Мише спокойно заснуть, толкала его, если тот склонял усталую голову. Она добивалась, чтобы дядя Миша пообещал хотя бы завтра обойтись без этой отравы. Дядя Миша, имея характер, противился, он не привык бросаться обещаниями, но Нина Тимуровна не сдавалась, не умолкала ни на минуту и все-таки вырывала у мужа что-то вроде: «Ну ладно, завтра не буду», — после чего можно было наконец лечь спать. Естественно, слова своего дядя Миша не держал, оправдываясь тем, что оно вырвано у него под пыткой, и даже выдвигал аргумент, что, дескать, если бы ты, жена, не пилила меня вчера, я бы еще стерпел, а так — сама виновата! Нину Тимуровну это не сбивало с толку: она твердо знала, что, если мужику отпустить вожжи, он совсем зарвется, а так хоть какая-то опаска у него есть.

Поэтому дядя Миша иногда просился по-родственному переночевать у Сурьева, когда тот дежурил, и лейтенант не отказывал.

— Значит, это ты? — спросил Сурьев.

Дядя Миша не ответил на глупый вопрос, повернулся к стене и опять заснул.

А Сурьев возвратился к пиву.

Он пил и думал: так.

Так, думал он, как же это так?

В смысле: человек убил человека. Это преступление. Скорее всего, убитый сейчас ожил, но преступление совершено или нет? Совершено. Должен преступник получить по заслугам, хоть он и сосед, и друг детства? Должен. Сколько можно жить не по закону, а по понятиям? Конечно, жили — и не год, и не два, и даже не один десяток лет, особенно если вспомнить историю, — но почему жили, почему терпели? А потому, осенило Сурьева, что надеялись на будущее. Сейчас плохо, зато потом будет хорошо. Но, раз будущего теперь не предвидится, выходит, все останется по-прежнему? Но ведь надоело уже, если честно! Душа хочет справедливости. Потому что без справедливости не может жить человек, сказал себе Сурьев, приканчивая бутылку крепкого пива (он всегда уважал портер — за скородействие), берясь за вторую и одновременно залезая в ящик стола за пистолетом. Он принял решение.

Илья спал в своем доме. Ирина Ивановна, знавшая о случившемся, лежала на печи и думала: за что так судьба с нею обходится? То муж умер, то вот сын человека убил. Скорее всего, не со зла, случайно — люди, которые видели, так говорят. Но дело сделано.

А видели, оказывается, многие — непонятно, каким образом, ведь, кроме Юрика, в кафе никого не было. Рассказы о событии, передаваемые из уст в уста и облетевшие за пару часов весь Рупьевск, начинались сначала со слов: «Вдовина говорила, что ей Бучкова говорила, что она от Матяхиной сама слышала…», а потом превратились в прямые свидетельства: «Иду я, значит, мимо «Аромата», вижу: скорая, полиция, пять машин стоят и крики страшные!» Или: «Захожу в «Аромат», смотрю, ты не поверишь, бывший Настин дружок, технолог с ГОПа, фамилии не помню, Ирины с почты сын, схватил бутылку и Анатолия. Настиного жениха, по голове, по голове, по голове! Кровища!» Или даже так: «Сижу в «Аромате», вижу: Анатолий и Илья ссорятся. Надо, думаю, подойти разнять. А он, Илья, как на меня заорет: не подходи, убью! И хватает нож — и пырь со всей силы в Анатолия! Тот на пол, а он в него еще раз пять ткнул, а потом на Анастасию кинулся и на меня! Еле-еле я успел ее из «Аромата» вытащить, а то бы он и ее прирезал!»

Ирина Ивановна понимала: половина того, что рассказывают, чистый бред. Узнав о случившемся, она сама побежала в полицию, ее не пустил дежурный, но вышел Витя Сурьев и все более или менее растолковал. Легче, конечно, не стало, но что-то все-таки определилось.

Задолго до полуночи она все посматривала на часы и заглядывала в комнатку сына, будто надеясь, что переворот времени не обязательно случится в ноль часов ноль минут, может, и пораньше?

Но нет, Илья появился ровно в полночь. Ирина Ивановна тоже спала — потому что спала и прошлой ночью, когда еще ничего не случилось.

Через некоторое время раздался стук в дверь.

Ирина Ивановна, плохо понимая, что к чему, слезла с печи, пошла открывать.

Это был лейтенант Сурьев.

Мать сразу все вспомнила, бросилась в дом, в спальню сына, и вздохнула с облегчением: Илья спокойно спал, ровно дышал, обняв подушку и вдавив в нее щеку. Ирина Ивановна поправила подушку, погладила Илью по голове и пошла обратно к двери. Она была в халате. Как заболел Геннадий, так и перестала спать в ночной рубашке, чтобы всегда быть готовой вскочить к больному мужу. Да и неудобно ей казалось: муж рядом страдает, ничего не может, а она будет рядом в ночнушке блаженствовать, как молодая…

— Чего хотел? — спросила Ирина Ивановна Сурьева.

— Сами знаете, теть Ир. Илья человека убил.

— Если бы убил, он был бы мертвый, а он теперь уже наверняка живой. Ты в больницу позвони, узнай.

Сурьев подумал, что это действительно не помешает. Позвонил в приемный покой, ему сообщили, что Анатолий Столпцов, который поступил накануне вечером убитый, в полночь исчез.

Дежурная говорила спокойным голосом, будто не видела в этом ничего особенного. Видимо, она стала привыкать, что те, кого привозят умирающими или мертвыми, на другой день оказываются здоровы и освобождают койко-места, причем без всякой выписки.

Выслушав это, лейтенант, однако, не усомнился в правильности своих действий.

— Теть Ир, я все понимаю, — сказал он. — Но есть такая вещь: правосудие. Если я его не пущу в ход, завтра все друг друга поубивают.

— А послезавтра все опять оживут, — отмахнулась Ирина Ивановна.

— А если послезавтра не будет? Короче, разрешите пройти.

Ирине Ивановне пришлось посторониться, лейтенант прошел, разбудил Илью, предложил ему одеться и проследовать обратно в отделение.

— А сегодня что?

— Вторник.

— Значит, Анатолий жив! Ведь жив?

— Скорее всего, хотя факт до конца я еще не проверил. Но факт убийства как был, так и остался. Понимаешь. Илья? Так что извини.

Илья пожал плечами, но спорить не стал, начал одеваться.

— Вы что, совсем без ума? — спросила Ирина Ивановна. — Все целые, всё нормально, а вы в отделение опять собрались. Зачем?

— Мне надо протокол до конца составить, а потом, теть Ир, не беспокойтесь, я постараюсь, чтобы Илью под подписку отпустили.

— С какой стати? Убийства же не было!

— Было, теть Ир. А то, что убитый жив оказался, это уже другой вопрос. Может, будет квалифицировано как покушение, это не мне решать, а суду.

— Какой суд, о чем он, Илья? — совсем растерялась Ирина Ивановна.

— Как ни странно, рассуждает он логично, — сказал Илья.

Ирина Ивановна всплеснула руками и, видя, что двух балбесов (так она их мысленно в сердцах называла) не переубедишь, стала наскоро собирать Илье что-нибудь покушать. Заодно и на долю Сурьева добавила кое-что, включая бутылку пива.

— Это вы зря, теть Ир… — начал было лейтенант, но Илья осадил его несокрушимым российским доводом, не переводимым ни на какие другие языки:

— Да ладно тебе!

И Сурьева этот довод мгновенно убедил.

Ирина Ивановна, сдерживая слезы, провожала сына, но вдруг, глянув в сторону, удивилась:

— Илья, а ты куда кровать дел?

— Какую кровать?

— Отцовскую, я вчера притащила из сарая!

— В сарае и стоит. Потому что во вторник там была. Не надрывайся ты, мам, не таскай. Все равно она в сарае окажется, пока папа не оживет. А оживет, она сама по себе в доме будет.

Сурьев присвистнул:

— В самом деле, если все назад и дальше пойдет, дядя Гена вернется! Ну, дела!

Проводив Илью и Сурьева. Ирина Ивановна пошла в сарай.

Действительно, вот она, кровать, сложенная громоздится в углу, накрытая мешковиной от пыли.

Нехорошо.

Нет, что бы Илья ни говорил, а не дело это. Вернется Геннадий, где он будет лежать, на полу?

Ирина Ивановна при этом понимала, что чего-то не может сообразить.

Но умственных сил на то, чтобы копаться в сомнениях, у нее не осталось.

Надо дело делать, а не сомневаться.

И она опять поволокла кровать в дом.

Анатолий же и Анастасия оказались в эту ночь на берегу речки Шашни, то есть там, где начинался для них предыдущий вторник.

Это была тогда романтическая ночь: уехали за несколько километров от Рупьевска, развели костерок на берегу, выпили хорошего вина, Анатолий спел под гитару лирическую песню собственного сочинения, он давно этим увлекался, а потом они пошли в машину Анатолия, где заднее сиденье раскладывается так, что становится не меньше двуспальной кровати. При покупке машины Анатолий об этом отдельно думал.

Вот и сейчас, в полночь, вспыхнул над рекой костерок, возникла машина, возникли Анатолий с гитарой в руках и разнеженно слушающая его Анастасия.

— …золотые листы, — закончил куплет Анатолий, как оно и было в ту полночь. Рассмеялся, поняв, что произошло, и продолжил:

Но что б ни случилось, я не загрущу,

Я верю, что я тебя не отпущу,

Я тем отомщу, что всё я прощу.

И где б ты ни скрылась, тебя отыщу.

В прошлый раз Анастасия наградила его за это проникновенное пенье поцелуем, они упали на траву и оторвались друг от друга только для того, чтобы торопливо перебраться в машину, где сиденья были уже разложены предусмотрительным Анатолием.

Сейчас не так.

С прищуром глядя на огонь. Анастасия отпила вина и сказала:

— «Чу-щу» пишется через «у». Романс для пэтэушниц.

— Это ты нарочно, — не поверил Анатолий. — Что вообще происходит? Ты помнишь, что меня убили?

— Да? — Анастасия усмехнулась и посмотрела на Анатолия. — А как живой!

— А если бы сегодня наступило не вчера, а завтра? Кстати, о чем вы вчера так мило беседовали с твоим бывшим приятелем?

— О любви, — сказала Анастасия. — Он сказал, что меня любит, а я сказала, что сейчас никого не люблю.

— Совсем никого?

— Папу, маму, себя.

Анатолий налил вина, посмотрел сквозь стакан на огонь. Жидкость искрилась и вспыхивала бликами. Он вспомнил, что в прошлый раз почему-то подумал о своем будущем, которое представилось таким же красивым, искрящимся и переливчатым, как это вино. И, как внезапное опьянение, ударила тогда в голову нестерпимая, до слез, любовь к себе — не только будущему, но и теперешнему. Господи боже ты мой, думал он, до чего же хорошо жить, до чего я хорош, и костер хорош, и вино, и эта девушка. Весь этот мир меня любит, и девушка тоже. И накатил приступ невыносимого желания, которое было тут же утолено. Почему сейчас не так? Это неправильно. Несправедливо.

Анатолий выпил, поставил стакан, положил гитару, подсел к Анастасии, обнявшей руками свои плечи, осторожно, очень осторожно взял пальцами ее лицо, повернул к себе:

— Настенька… Ты просто растерялась. Не думай о времени, к черту все эти перескоки, главное — я тебя люблю, ты меня любишь. Можешь говорить что угодно, я не верю.

— Не загрущу, не отпущу, отыщу, — ответила Анастасия словами его песни.

— Если хочешь, да, не отпущу, — сказал Анатолий и, помня американские лекции о том, что женщина тайно жаждет насилия, которое поможет ей преодолеть собственную нерешительность (лектор, правда, оговаривался, что это не его мнение и он с ним не вполне согласен, а может быть, и не согласен совсем), крепко обхватил ладонями голову Анастасии, прижался губами к ее губам. Она начала отталкивать его. Анатолий терпел, ждал, когда толчки ослабнут и Анастасия честно отдастся страсти, но вместо этого она рванулась назад и упала. Анатолий бросился к ней, Анастасия перевернулась, чтобы встать, но дальше был откос к реке, и она покатилась, пытаясь ухватиться за траву, за кусты. Анатолий побежал за ней, упал, тоже покатился, наткнулся на тело Анастасии у самой воды. Навалился на нее, пытавшуюся встать, увидел под собой ее лицо с растрепанными волосами, испачканное в земле и от этого какое-то первобытно красивое, и сам себя почувствовал вдруг диким охотником, поймавшим добычу и уже в силу этого имеющим на нее право владения.

— Нет, ты хочешь этого! — хрипел он, разрывая на ней одежду.

Анастасия плюнула ему в лицо.

Анатолий засмеялся.

А для Анастасии самое ужасное было то, что она, кажется, действительно хотела этого — не Анатолия, а именно этого, что могло бы с нею случиться, но с участием не Анатолия, а кого-то другого. Но другого нет, пусть, значит, будет пока Анатолий. И она перестала сопротивляться.

Потом они спали в машине, измученные. Потом Анатолий отвез ее домой (по дороге молчали). Дома Анастасия долго лежала в ванне, позже валялась на постели, смотрела телевизор, читала, спала, опять смотрела телевизор, находясь в состоянии полного недоумения. Она ни о чем не думала, будто мозг утратил эту способность. Овощ я, просто овощ, сказала себе Анастасия. И пусть. Ничего не хочу.

По крайней мере, сегодня. А завтра будет завтра. То есть вчера. Или все-таки завтра? Неужели они не понимают, смотрела она на спокойные лица ведущих телепередач, какой кошмар происходит вокруг?

Не со временем — с людьми. Как мы будем жить дальше?

Позвонил Илья, сказал, что его выпустили, взяв подписку о невыезде, хотелось бы повидаться.

— Не сегодня, — отказалась Анастасия.

Звонила мать, звонил отец, еще кто-то звонил, всем она отвечала, что плохо себя чувствует и вообще спит.

Меж тем вокруг разворачивались непростые события.

Игорь Анатольевич Столпцов, как уже говорилось, пребывал в ступоре. Он все яснее осознавал, что до тех пор, пока время не повернется в правильную сторону, работать нет смысла. Что ни делай, всё впустую.

О вчерашнем событии, то есть убийстве сына, он узнал утром. Это объяснимо: вернувшись вечером с работы (какая к черту работа, само слово звучит издевательски!), где его то и дело беспокоили звонками из Москвы — кураторы, дольщики, пайщики, акционеры и прочая сволочь, все с тревогой спрашивали, что же будет дальше, — Игорь Анатольевич отключил телефон и попросил то же самое сделать жену. Лариса без вопросов отключила. Домашний тоже. И кабель Интернета был вырван из гнезда, и телевизор молчал, и прислугу отпустили; таким образом, они остались одни, в тишине, как того и хотел Игорь Анатольевич.

Поэтому не дозвонились до Столпцова ни из больницы, где хоть и предполагали, что его сын воскреснет, но хотели все же сообщить, ни лейтенант Сурьев, ни подчиненные Столпцова, ни подругизнакомые Ларисы, желающие выразить соболезнование по поводу безвременной кончины Анатолия.

А что было бы, если б родители узнали вчера, — страшно подумать. Увидеть сына мертвым, пусть на время, не дай бог никому. А вдруг не на время? Вдруг именно сегодня все повернется?

В общем, эта трагедия Столпцовых миновала.

Игорь Анатольевич сказал Ларисе:

— Истопи ты мне баньку, хозяюшка.

Он имел в виду сауну, выстроенную в самом доме, в углу большого помещения, где тихой водой ожидал желающих охладиться бассейн размером четыре метра на восемь: поплескаться и даже немного поплавать вполне хватает.

Топить сауну не надо было, только включить систему подогрева, что Лариса и сделала.

— Составь мне компанию, — предложил после этого Игорь Анатольевич.

Лариса слегка удивилась, но составила.

Они посидели там какое-то время, обливаясь обильной влагой, потом поплавали и вылезли — посвежевшие и как бы даже помолодевшие. Игорь Анатольевич принес из кухни блюдо с вином, фруктами, зеленью, поставил на столик, всё это молча, с тенью печальной улыбки на лице.

— Я что-то забыла? — спросила Лариса. — У нас какой-то юбилей?

— Да нет. Просто поговорить захотелось.

В такие минуты и за такие минуты (а то и часы, и дни) Лариса любила мужа: когда он, вечно занятый, в делах, в хлопотах, озабоченный, вдруг бросал всё и то увозил Ларису понежиться на заграничных пляжах, то дарил ей путешествие по замкам Луары или просто предлагал вот так вот посидеть, поговорить, отключившись от всего, забыв обо всем, кроме друг друга. И кончалось это обычно супружеской нежностью, поэтому Лариса слегка волновалась и немного смущалась.

Игорь Анатольевич сначала говорил о простом и ожидаемом: что редко мы бываем вместе, что хорошо бы спрятаться на неделю в таежной избушке, а потом вдруг, помолчав, спросил беспомощно и почти жалобно:

— Ларис, а как дальше-то жить будем?

— Все придет в норму. Игорь, я уверена.

— А если не придет? Вот пишут, по телевизору говорят: конец света на носу. Апокалипсис. Я внимания не обращал: пусть бездельники языками треплют. А если это он и есть? Конец света в такой вот жестокой форме? Человечество пойдет назад, назад и назад и превратится в то, чем было, — в нуль. А?

— Вряд ли.

— Вряд ли — потому что невозможно? Так и то, что сейчас, невозможно, а оно есть! Вот я и спрашиваю, как жить?

Ум жены, как известно, заключается не в том, чтобы дать мужу правильный ответ (да и существуют ли правильные ответы?), а в том, чтобы дать тот ответ, которого он ждет, поэтому Лариса сказала:

— Да так же. Делать свое дело и ждать.

И Столпцов сразу повеселел, обнял жену, поцеловал, и произошла у них супружеская нежность прямо здесь, на коврике возле бассейна, чего давно уже не случалось.

Утром он пришел на работу подтянутый, энергичный, решительный. Глядя на него, приунывший коллектив ГОПа встряхнулся. Тем более что предстояло бодрое, веселое дело: разгрузить прибывшие спозаранку платформы с новым оборудованием. Это оборудование уже было смонтировано и работало до вечера вчерашнего дня, а ночью исчезло, но вот опять появилось. Казалось бы — пусть себе остается на платформах: придет завтрашнее вчера, и оборудование все равно окажется на них, причем не здесь, а только на пути к Рупьевску. Но Столпцов скомандовал: разгружать и монтировать. В любой момент все обернется в будущее, следовательно, лучше приготовиться, чем упустить время.

Взялись с охотой, с прибаутками, как в фильмах про первые советские пятилетки. О происшествии с сыном никто Игорю Анатольевичу не говорил, полагая, что он и так все знает. И какой толк попусту болтать: убитый Анатолий благополучно ожил. Да и вообще, не место на производстве личным разговорам. Дело кипело, всюду сновали люди, разгружали, распаковывали, устанавливали на приготовленные фундаменты, налаживали и запускали. Игорь Анатольевич вернулся домой поздно, Лариса, узнавшая о страшном, но миновавшем происшествии, решила не тревожить мужа на ночь. Сам же Анатолий был в тот день в Придонске.

Вот так и вышло, что Столпцов узнал о событии чуть ли ни позже всех.

Проснувшись после вчерашнего бодрого дня, он очень наделся, что наступило наконец будущее.

Увы.

Настроение сразу же испортилось. Он поехал на ГОП и увидел то, что и ожидал: пустые места там, где вчера стояли новенькие станки, красивые особой промышленной красотой.

Заглянул для проформы в диспетчерскую. Выработка опять снизилась.

Диспетчер Сколков, чувствуя себя виноватым, вздохнул и, отвлекая начальника от неприятных мыслей, решил перевести их на что-то другое, не производственное. Поэтому и спросил без задней мысли, от чистого сердца:

— Как там Анатолий себя чувствует?

— А что?

— Ну, все-таки убивали, не просто так. Слава богу, что все обошлось, но не может же быть, чтобы никаких последствий? Это я так думаю, — пояснил Сколков.

Игорь Анатольевич стал расспрашивать, потом позвонил сыну — и наконец узнал все, что упустил вчера.

Не откладывая, он велел подать машину и отправился к городскому прокурору с тем, чтобы спросить, почему убийца сына разгуливает на свободе.

Он ехал, нетерпеливо посматривая вперед, и чувствовал, как начал опять прощупываться совсем было ускользнувший смысл жизни.

Петр Сергеевич Перевощиков, бывший накануне, в среду, в Москве, где встречался с Арестофановым, оказался в начале вторника там, где ночевал перед поездкой, — у Киры.

Но ничего такого не происходило, ибо произошло раньше, они просто спали, а утром проснулись, чувствуя оба какую-то неловкость, Перевощиков выпил кофе и поехал по инерции к вокзалу, так как у него имелся билет на московский поезд, уходящий днем и прибывающий в столицу ранним утром.

А что я, собственно, делаю? — спросил себя Перевощиков. Ведь в Москву я, как пить дать, не попаду. Ночью перенесет меня в понедельник, а где я был в понедельник? Дома. Вот домой и надо ехать.

Он повернул домой. Узнал там странные новости. Попытался поговорить с Анастасией, она отмалчивалась.

Тогда Петр Сергеевич отправился в здание администрации, где не было половины сотрудников. Устроил всем разнос, добился того, чтобы к концу рабочего дня все явились. Провел общее собрание и строго предупредил, что ломать распорядок работы важнейшего городского органа власти не позволит.

— Чтобы к девяти все как штык! И раньше шести вечера из администрации ни шагу! Что вы там будете делать, на своих местах, это мы еще решим.

А за отсутствие буду лично принимать меры!

Аппарат выслушал: заместители и начальники отделов с подчеркнутым вниманием, а остальные, сотрудники среднего и мелкого звена, с плохо скрываемой иронией.

— Что он нам сделает? — перешептывались они, расходясь после совещания. — Уволит приказом?

А завтра приказ исчезнет, — и мы опять на своих местах.

— А если зарплату не будет платить?

— Как это не будет, если она уже в прошлом выплачена и нам ее только дождаться надо? У меня вот вчера, то есть в среду, всего две тысячи осталось, потому что я лодку резиновую для рыбалки купил. А сегодня опять восемь тысяч в кармане. Правда, и лодки нет.

— Опять купи.

— А она опять исчезнет.

— Да… Запутаешься тут!

— А ты не думай.

Петр Сергеевич и сам был недоволен результатами своих действий: он догадался о настроениях и мыслях коллектива. Поэтому поехал опять домой, заперся в кабинете, решил как следует выпить и обдумать положение.

Но, едва начал, пришла жена.

— Не помешаю?

— Чему?

Петр Сергеевич полулежал на антикварной кушетке, рядом стоял столик с коньяком и кистью винограда.

— Налей и мне, — попросила Ольга Егоровна, поставив на столик фужер, который принесла с собой из столовой.

Перевощиков плеснул.

— Еще.

Он добавил, вопросительно глядя на жену.

Ольга Егоровна выпила махом, стала кидать в рот виноградины и пережевывать, морщась от резкого вкуса коньяка.

— У нее был? — спросила она.

— У кого?

— Ты знаешь.

— А ты откуда узнала? — спросил Петр Сергеевич. В другое время он, может быть, стал бы отговариваться и выкручиваться, а сейчас не хотелось. Какие тут выкрутасы, когда вокруг такое творится?

— Узнала, — сказала Ольга Егоровна. И налила себе еще. Выпила, опять перетерпела жесткий вкус непривычного напитка (она вообще не любила алкоголь). Выдохнула слова вместе с жаром коньячных паров:

— Тебе разве важно, откуда я знаю? Важно другое: что ты собираешься делать? Уйти от меня? Жениться на ней? Так не тяни. Это слишком больно, Петя.

Ольге Егоровне и впрямь было больно — той болью, которой она так долго ждала и не дождалась из-за переворота времени.

Поэтому и вызвала мужа на разговор. И не жалела: боль оказалась, подобно коньяку, крепкой, обжигающей, но зато охмелила душу, опьянила сердце, стало жаль себя, Петра и даже эту девочку: она же, бедная, как ни поверни, чужим пользуется.

— На ком жениться? — спросил Петр Сергеевич. — Я скоро вообще ее знать не буду.

— Будешь. Время идет назад, но отношения людей — вперед. Иначе быть не может. Стареем мы при этом или молодеем — дело десятое. То есть это важно, но в пределах, допустим, года — пустяки.

Предположим. Петя, что это продлится еще год. Или даже больше. Я не выдержу. Я так не хочу и не смогу. Поэтому и говорю: решай.

В самом деле, подумал Петр Сергеевич, жена права. Жизнь одна, куда бы она ни двигалась. Каждый человек имеет право на счастье. А счастья при двойной жизни быть не может. И он посмотрел на Ольгу виновато и радостно, готовясь сказать наконец чистую правду. Но она подняла руку и покачала ею: не надо. Я и так все понимаю. А вслух сказала:

— Езжай к ней. Сейчас же. И ничего не говори, очень тебя прошу. Просто езжай — и всё.

И Петр Сергеевич уехал.

Он явился к Кире с цветами и шампанским, с очередным обручальным кольцом.

Кира, однако, пребывала в безнадежном настроении.

— К чему это, Петр? — спросила она.

— Я всё сказал жене, — порадовал ее Перевощиков.

— Зачем?

— Потому что… Я же так и так собирался.

— Ты собирался в будущем. А прошлое у нас не имеет никакой перспективы.

— Почему? Время, да, пойдет назад, но мы пойдем вперед, — поделился с нею Петр Сергеевич той мыслью, которую подарила ему жена.

— Куда именно? И как? Завтра будет понедельник, а в понедельник ты был дома — значит, там и будешь. Цветы твои исчезнут, кольцо тоже. Зря тратился.

— Хоть шампанского выпьем, — огорченно предложил Петр Сергеевич.

На это Кира согласилась.

Но пила шампанское без интереса, как чай. Молчала, смотрела в окно, сидя в кресле боком к Перевощикову, который разместился на диване.

— До тебя у меня был один, — сказала она вдруг. — Я не говорила, но…

— Я не в претензии. Ты журналистка, а вы все народ такой… Я предполагал, что у тебя была бурная жизнь, — наговорил Петр Сергеевич сразу кучу неделикатных слов, сбился, смешался, захотел тут же поправить, но вместо этого ляпнул совсем уж несуразное: — Я имею в виду, что это не считается.

— Моя жизнь не считается? — будто ждала этого Кира.

— Я не то хотел сказать…

— Значит — от души! Потому что, когда все вы говорите то, что хотите сказать, то, как правило, врете.

— Кто это «мы»? С кем ты меня обобщаешь? — в свою очередь обиделся Петр Сергеевич.

Кира не ответила: пусть сам догадывается с кем — со всеми мужчинами, со всеми начальствующими, со всеми, кому за сорок, или со всеми провинциалами (по сравнению с ней).

На самом деле в эти дни она думала о том, что предшествовало встрече с Перевощиковым. А предшествовал болезненный разрыв с главным редактором придонской газеты Львом Остальским, человеком умным, ярким, амбициозным, сделавшим газету «Придонье» лучшей не только в городе, но и в регионе, — ее даже в Москве продавали, на вокзалах южного направления. Полтора года длились их насыщенные, бурные отношения, как и должно быть у двух сильных личностей. Кире нравились упрямство, гонор и обидчивость Льва, хотя вслух она его упрекала именно за упрямство, обидчивость и гонор. Остальский же обвинял ее в снобизме и самовлюбленности, хотя, наверное, и ему тоже как раз это в ней и приглянулось. Самовлюбленные женщины, знала Кира по опыту, возбуждают сильных мужчин: они видят трудную задачу заставить такую женщину полюбить мужчину больше, чем самое себя. И Остальскому это почти удалось. Больше себя Кира его, конечно, не полюбила, но очень увлеклась. А он поступил так, как свойственно многим победителям его породы: одержав верх, быстро привык и стал скучать. Кира подогревала отношения непредсказуемыми поступками: отказывалась от свиданий без объяснения причины, уезжала в долгие командировки без предупреждения и т. п. И вдруг узналось, что Остальский проявил активный интерес к новой молоденькой сотруднице Даше. Та не была снобкой, самовлюбленностью тоже не отличалась, жила легко и свободно при небедных родителях, водила знакомство с маргиналами вроде музыкантов из группы «Донный Тих», работой в газете ничуть не дорожила и завоевала сердце Остальского, похоже, всего лишь тем, что при первых же его намеках на нечто общее, что может быть меж ними, ответила, рассмеявшись:

— Лев Тарасович, не беспокойтесь, меня есть кому!

— Я не об этом, а… духовное общение.

— Для духовного общения я к вам в кабинет буду каждый день на полчаса приходить. Хватит?

То есть обошлась как с безнадежно устаревшим бабником, а Льву было всего тридцать пять, и бабником он никогда не был, он любил женщин всегда одухотворенно, с выдумкой. Он обиделся, но решил, что девушка просто его не разглядела и не оценила. И продолжил осаду. Добился того, что Даша уволилась из газеты, положив на стол Остальскому заявление, содержание которого стало всем известно дословно, правда, непонятно, каким образом, сама Даша не была настолько мелко тщеславна, чтобы хвастаться подобными вещами. Написано было следующее: «Прошу гл. редактора г-на Остальского Л. Т. уволить меня против моего собственного желания, потому что он меня достал!»

Причем вместо слова «достал» написано было другое, грубое, неприличное. И даже без заменяющих некоторые буквы точек.

Конечно. Остальский потребовал переписать заявление, и Даша, не ломаясь, переписала.

После этого он и порвал окончательно с Кирой, решив вдруг, что он примерный семьянин и хватит уже в его-то годы и с его-то авторитетом посматривать по сторонам. Тем более что жена Элла как раз в это время сделала небольшую пластическую операцию и выглядела удивительно юно. Остальский с гордостью выводил ее на публичные мероприятия, явно гордясь красавицей женой.

А Кире было худо: впервые в жизни она чувствовала себя брошенной. Вот на этом-то фоне и появился в ее жизни Перевощиков — фигура крупная, ему прочили скорый перевод в Придонск, причем на весьма высокое место.

Вспомнив все это, Кира начала строить планы на будущее, то есть на прошлое, поняв, что до сих пор не разлюбила Остальского, хоть и скрывала это сама от себя. Шансы есть: они в любом случае через некоторое время окажутся вместе. А может, и раньше, если над этим поработать.

В общем, Кира, как и многие люди в то время, захотела воспользоваться необычной ситуацией и изменить прошлое в свою пользу-так, чтобы в результате изменилось будущее, когда оно вернется.

А Перевощиков, выпив после шампанского водки, что-то говорил, брал Киру за руки, заглядывал в глаза, просил оставить его здесь. Она сказала:

— На здоровье, все равно в полночь исчезнешь.

Что и случилось.

1 октября, понедельник

ВУЛКАН НИВЕЛУЧ ВЫБРОСИЛ СТОЛБ ПЕПЛА НА ВЫСОТУ 10 КИЛОМЕТРОВ

АРМИЯ БУТАФАНИ ПЕРЕШЛА В КОНТРНАСТУПЛЕНИЕ

НА КУРИЛАХ И КАМЧАТКЕ ПРОИЗОШЛО ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ

МАССОВЫЕ БЕСПОРЯДКИ И ГРАБЕЖИ ВО ВСЕМ МИРЕ

ПОДРОСТКИ В КОЛЛЕДЖЕ ГОРОДА БЛЕКВАЙТ УСТРОИЛИ ПЕРЕСТРЕЛКУ. 28 УБИТЫХ, 112 РАНЕНЫХ

Новости всё больше приходили в соответствие с действительностью — особенно к вечеру, когда рассказывалось о прошедшем дне. Естественно, повторились все природные катаклизмы. Армия Бутафани действительно предприняла наступление, которое уже было предпринято ранее, хоть и не привело к победе. Беспорядки и грабежи в самом деле охватили всю землю, их участники, люди молодые и маргинальные, увидели прекрасную возможность безнаказанно повеселиться. Они не боялись ни органов охраны правопорядка, ни войск, смело шли под пули (если что, завтра оживем!), разоряли преимущественно продовольственные магазины: еду можно употребить сегодня же, остальное завтра исчезнет. Толпы разгулявшихся шалопаев жгли машины, взрывали особняки — не ради результата, а ради процесса. Подростки военного колледжа Блеквайт, славившегося тем, что он готовил младших командиров и имел приличный арсенал, взломали двери в хранилище оружия, наскоро разделились на две армии, синих и зеленых, и устроили забаву, как при игре в пейнтбол, с тем отличием, что поражали друг друга не краской, а настоящими пулями. Родители рыдали, опасаясь, что завтра наступит не вчера, а именно завтра, уцелевших подростков забрали в участок, они не унывали, они верили, что теперь время покатится только назад. А может, и не верили, главное — отлично провели время!

Рупьевские жители пока воздерживались от экстремизма — не в силу законопослушания, этого у них никогда не замечалось, а в силу природной робости, которую русский человек вообще с трудом преодолевает, но если уж преодолеет…

Правда, многие бросили работать.

Даже ГОП, образцовое предприятие, пустело на глазах.

В другое время Игорь Анатольевич Столпцов сумел бы навести порядок, но он был занят: потрясенный убийством сына, он жаждал возмездия. Им двигали не только личные мотивы, он, как и Посошок, догадался, что может быть создан опасный прецедент. Вон уже какие ужасы показывают по телевизору. В Рупьевске пока один случай, но, если виновный не будет наказан, начнется такая же вакханалия, как и во всем мире.

Это он и собирался объяснить прокурору города Оптову Виктору Александровичу, цветущему полноватому мужчине — замечено, кстати, что многие прокуроры склонны к полноте, тут, возможно, что-то профессиональное, какой-то прокурорский гормон. Но суть не в этом. Оптов и Столпцов состояли в давних дружелюбных отношениях, кое в чем друг другу содействовали, поэтому Виктор Александрович был уверен, что Столпцов заехал по-приятельски обсудить сложившуюся ситуацию с переворотом времени.

У него ведь, как и у всех, началась на работе полная неразбериха: заведенные дела исчезали, владелец подпольного игорного притона, арестованный по его прокурорской санкции три дня назад, нагло разгуливал на свободе, ухмыляясь при встрече и уже не предлагая жалобным голосом решить дело, как он выражался, «на благо всеобщей пользы», перспективная история с избиением племянником майора Чикина какой-то девушки на дискотеке, позволявшая Оптову наконец-то приструнить зарвавшегося начальника городского УВД, превратилась в пыль: на текущий момент дискотека ушла в прошлое, то есть в будущее, избитая девушка оказалась нетронутой, а племянника в городе не было: он приехал к дяде в среду, во вторник исчез, а до этого год не появлялся — значит, и не появится. И как тут быть?

Но, оказывается. Игорь Анатольевич явился не обменяться мнениями о происходящем, а с конкретным делом. Наскоро и деловито поздоровавшись, он сказал:

— Надеюсь, Виктор Александрович, вы не позволите оставить без последствий убийство моего сына?

Обычно они звали друг друга по именам. Обращение по имени-отчеству означало, что Столпцов настроен серьезно. И Оптов ответил тоже серьезно, с полным уважением к вопросу:

— Можете не сомневаться, Игорь Анатольевич, убийца получил бы по полной программе, но есть процедурные трудности.

— Какие?

— Для признания совершения преступления необходимо, чтобы налицо были результаты преступления. К примеру: ограбили банк на миллион. Преступление. Начинаем расследовать. И тут миллион опять появляется. Расследовать нечего. Понимаете?

— Я-то понимаю. Витя, а вот ты, мне кажется, еще не уразумел, — перешел Столпцов на обычный дружеский тон.

И, хоть была в его словах язвительность. Оптову сразу же стало легче: свойская грубоватость лучше официальной вежливости.

— Тогда объясни.

— Объясняю. На примере хотя бы твоего же миллиона. Да, он, допустим, вернулся, но тот, кто ограбил банк, все равно остается грабителем?

Оптов подумал и согласился:

— В общем-то да.

— Так и в нашем случае. Толя, слава богу, ожил, но убийство — было?

Оптов опять подумал и опять согласился:

— Было.

— А тот, кто его совершил, убийца или нет?

И опять задумался Оптов, и опять вынужден был согласиться:

— В общем-то, да.

— Не в общем-то, а просто да! — поправил его Столпцов. — Тогда почему его отпустили?

— Насколько я знаю, не отпустили, он под подпиской о невыезде. Которой, правда, у него, наверно, уже нет.

— Почему?

— Потому что если она была выдана во вторник, то сегодня, в понедельник, ее уже нет.

— Поэтому я и говорю: никаких подписок! В следственный его изолятор до суда!

Оптов пригладил пухлой ладонью вспотевший складчатый затылок:

— Не спеши, Игорь, давай разберемся. Во-первых, это не мое прямое дело: сажать. Я могу выдать санкцию. И выдам, допустим. И его запрут в СИЗО. Сегодня же. Но завтра он автоматически будет на свободе. Вот ведь в чем колбаса. Игорь, у меня от этого голова уже пухнет! При всем желании мы не сможем осудить этого, как его?

— Микенов Илья. У меня, кстати, технологом работает. Хотя я его уволю — за прогулы.

— Не уволишь. Напишешь приказ, а завтра он исчезнет. С судом то же самое: это ведь не за один день решается, надо собрать свидетельские показания, всякие документы: медицинское освидетельствование, то-сё. Мы будем собирать, а оно все будет улетучиваться. И даже, предположим, как-то довели все-таки до суда. Объявили приговор. Сколько хочешь?

— Лет десять, не меньше.

— Реально. С Мутищевой, судьей, у меня отношения хорошие. Впаяет десятку и даже не чихнет. Но что дальше?

— Тюрьма.

— А как он там будет сидеть? Утром привезут, а ночью он окажется там, где был соответствующего предыдущего числа! И что, каждое утро его опять брать и в тюрьму везти, чтобы он ночью выскочил на свободу? Мне и так коллеги сообщают: в местах заключения буза идет: кто неделю или месяц назад сел, радуются: им скоро обратно выходить. А кто большие срока тянул — по фене, они, наоборот, в трансе: надеялись звонком откинуться в скором времени, а теперь им придется ровно столько сидеть, сколько уже отсидели. Бунтовать даже начали, товарищ мне из Барнаула письмо прислал по Интернету. Им грозят карцером и новыми сроками, а они орут: «Шалишь, начальничек, завтра не будет у нас ни срока, ни карцера!» Конвойных и контролеров начали заточками подкалывать.

— Черт знает что! И как же с ними?

— Да легко. Весь надзирательский состав просто уходит с зоны. Бунтуйте, бегите, что хотите делайте, завтра все равно к нам на кичман попадете. А вот жрачки можем вам и не дать, ее день в день готовят, а не заранее! Ночь ваша, суки, зато день наш! Ну, зэки сразу с понтов соскочили, перестали шебуршиться.

Игорь Анатольевич после этого рассказа задумался.

Оптов понял его настроение правильно: достал из встроенного в шкаф холодильника бутылку.

— Четвертый день ее пью. А утром опять появляется. Потому что месяц назад поставлена. Значит, месяц и буду ею пользоваться. Чудеса!

Разговор продолжился уже в русле спокойном, рассудительном.

— Но ты пойми. Витя, — говорил Столпцов, — в любом случае что-то надо сделать. Ты говоришь — утром сядет, ночью исчезнет? Пусть. А мы его опять берем — и опять сажаем. Не в тюрьму, а в СИЗО, тут, у нас, чтобы наглядно. Иначе, если все обойдется безнаказанно, ты представляешь, что может начаться?

Оптов представлял: он смотрел по телевизору и Интернету, что творится в мире. И даже, как выяснилось, кое-что придумал.

— Тюрьмы, суды, это все не годится. Игорек. Пусть мы будем обходиться без документов, научимся держать все в голове, а голова у нас, в отличие от всего остального, останется, мы память, к счастью, не теряем. Жили же люди вообще без бумаги когда-то, все устно решалось. Но этого мало. Нужны такие наказания, которые действуют здесь и сейчас.

— Например? — заинтересовался Столпцов.

— Пороть. Или пытать. В данных условиях это даже действеннее смертной казни. Казнь — это что? Повесить, расстрелять, посадить на электрический стул. Минута — готово дело, отмучился. А вот если какого-нибудь негодяя выпороть, да с утра пораньше, у него до вечера болеть будет!

— Гениально! — оценил Столпцов.

— Сам знаю. Одна закавыка: нет у нас в Уголовном кодексе таких наказаний.

— Ерунда! Мы попали в критическую ситуацию! Форс-мажор знаешь что такое? Условия, при которых договор перестает действовать. Стихийные бедствия и тому подобное. А разве сейчас не стихийное бедствие? Весь мир с ума сходит. Витя, давай попробуем хоть тут, в Рупьевске, у людей разум удержать!

— Надо бы, — кивнул Оптов. И высказал мысль, которую в те дни высказывали или молча обдумывали очень многие: — Иначе настанет день, когда все повернется — и тысячи убитых не оживут, ограбленное исчезнет, разрушенное не восстановится — да мало ли!

— О том и речь! Так и сделаем. Витя: соберем народ, устроим быстро и суд, и следствие, и тут же — наказание. Выпорем мерзавца. И всем будет неповадно.

Оптов сомневался в правильности идеи, хотя сам ее и выдвинул, и в том, что всем действительно будет неповадно: прокурорская практика убедила его — чужим примером никого не научишь. Но, может, в том и дело, что примеры обычно не публичные: где-то кого-то судят, где-то кого-то сажают, для большинства это абстрактно. А вот если, как в старину, на площади, чтобы каждое ухо слышало свист лозы и каждый глаз видел кровь на истерзанном теле… черт его знает, может, это действительно кого-то остережет?

Они размякли и, как водится, перешли от конкретного к общему, задаваясь удивительными вопросами, которые им в трезвом виде не пришли бы в голову.

— А вот интересно, — сказал, в частности. Игорь Анатольевич, — как теперь быть с религией?

— То есть?

— Ну, раньше как было: живи, терпи, не греши — и в рай попадешь, обретешь жизнь вечную. Имелось в виду: потом, после смерти. Я-то, если честно, считаю, это придумали из-за того, что много несправедливости в мире. А человек, сам знаешь, всё может вытерпеть, но несправедливость его мучает больше всего. Я даже не о том, что кто-то богатый, а кто-то бедный, у кого-то машина и яхта, а у кого-то велосипед. Это все дело наживное. Нет, коренные вещи: один человек красивым рождается, другой уродом.

— Или не другой, а другая, что существенней.

— Именно. Один здоровый почему-то, а другой, при таких же условиях, больной, как мой главбух Коломаха Матвей Аурельевич, который и не пьет, и не курит, и живет регулярной половой жизнью с единственной женой, а у него все равно печень на куски разваливается, легкие дырявые и аденома простаты… И ему, конечно, обидно. И всегда было людям обидно, что многое несправедливо, неправильно. Но человек как рассуждает? Он с древности в природе живет, а там то жарко, то холодно, то дождик, то сухо, в одном месте дует, а в другом полный штиль. Он делает простой вывод: если есть неправильное и несправедливое, значит, должно быть где-то правильное и справедливое. И смотрит на небо, и потихоньку начинает мечтать, что где-то там, потом… И успокаивается. Для успокоения, наверно, религию и придумали. А теперь как, если этого «потом» нет?

— Оно перешло во вчера, — предположил Оптов. — Но мысль интересная. Хотя я думаю, что религии понадобились для того, чтобы человек чего-то боялся. Библия была первым Уголовным кодексом.

Назвали преступления, пригрозили наказанием.

— А в мусульманском мире, наверно, переполох, — переключился вдруг Игорь Анатольевич.

— Почему?

— Ну, представь, у них же замуж только девственниц берут. А как ты поймешь теперь: девушка может куролесить сегодня сколько угодно, а завтра, то есть вчера, она опять девственница.

— Проблема!

И они еще поговорили о проблемах, но и о том хорошем, что есть в наступившем тотально плохом.

— Моложе становимся — плюс, — перечислял Оптов — Я вес сброшу наконец — опять плюс. Или такая мелочь: пять лет назад купил в Италии ботинки, а у меня ноги корявые какие-то, всю жизнь мучаюсь, так вот, первые ботинки попались, которые мне прямо по ноге. Пять лет, можно сказать, не снимаю, но истрепались уже, два раза каблук наращивал — а теперь они новеть начнут! Или, скажу тебе по секрету, очень мне в Придонске одна девушка понравилась. Был у нас там мальчишник, то есть мужичник, — ребята собрались отметить пятнадцатилетие окончания юридического, и один знакомый позвал девушек… Ну, понимаешь, каких… Корпоративных. И такая там была девушка! — лозинка, кожица персиковая, вся светится, глазки голубенькие. А я все равно не решился — очень заразы боюсь. А теперь бояться нечего: сегодня заболел, завтра, то есть вчера, опять здоров.

Заговорили о женщинах вообще — и тут, как нарочно, в разгар женской темы появился Перевощиков, у которого по совпадению тоже была женская тема, но без фривольности.

Он пришел к прокурору заявить об изнасиловании дочери Анастасии сыном Столпцова Анатолием.

Петр Сергеевич узнал об этом утром.

Жена сказала, что обеспокоена поведением дочери: вчера весь день не выходила из комнаты, утром ее не видно и не слышно.

— Из-за свадьбы, наверно, — сказал Перевощиков. — Обидно: была невеста, потом жена, а теперь непонятно кто.

— Понятно кто, наша дочь, — поправила Ольга Егоровна. — Я знаю только то, что она была с Анатолием и что-то там у них случилось. Ты отец все-таки, попробовал бы поговорить.

Вообще-то Петр Сергеевич редко говорил с дочерью на личные темы, но он понял невысказанную мысль жены: выполнение роли отца как бы окончательно вернет блудного мужа в семью. И он был рад этой возможности, и оценил мудрость Ольги Егоровны.

Пошел к дочери, постучал раз, другой.

— Ты не спишь?

Услышав голос отца, Анастасия удивилась, открыла ему и вернулась в постель, где так и лежала со вчерашнего дня.

— Не заболела? — спросил Перевощиков.

— Нет.

— С Анатолием поссорились?

— Нет. Я с ним ничего общего теперь не имею.

— Почему вдруг? И это просто физически невозможно, дочура: то, что у вас было, должно повториться.

— Не обязательно. Я хоть двадцать раз могу с ним оказаться ночью, но это ничего не значит. После того, что он сделал. Кстати, этого тоже раньше не было, но ведь произошло!

— Что произошло, объясни?

И Анастасия все рассказала отцу, плача, жалея себя и с благодарностью видя разгорающийся гнев в глазах Петра Сергеевича.

Перевощиков распалился, загорелся и, даже не позвонив предварительно, отправился к прокурору, с которым находился в таких же хороших отношениях, как и Столпцов.

*****

Он не ожидал, конечно, застать у него Игоря Анатольевича, но, застав, даже обрадовался и, протянув Оптову руку, обратился прямиком к Столпцову:

— Ты что это своему сыну позволяешь?

— Ачто? И почему не здороваемся, интересно, сват?

— Черт тебе сват. Игорь Анатольевич. Твой сын мою дочь изнасиловал.

И Перевощиков положил на стол прокурора заявление, которое дочь написала под его диктовку, хотя долго перед этим отнекивалась и отказывалась. Оно было составлено таким языком, какой, по мнению Перевощикова, должен быть в юридических документах. А именно: «В прокуратуру г. Рупьевска. Оптову В. А. Заявление. Я, Перевощикова Анастасия Петровна (дата рождения, паспортные данные, место жительства), находясь на отдыхе в районе р. Шашни у села Гуляй (1,5 км к северу от указанного населенного пункта) вместе с Анатолием Игоревичем Столпцовым, куда он меня привез под предлогом отдыха, была подвергнута с его стороны сексуальному насилию с причинением физического и морального ущерба. Требую возбудить уголовное преследование Перевощикова А. И. Подпись».

Анастасия, когда отец диктовал ей это послание, не могла удержаться от смеха, он сердился, она, подавляя неуместное веселье, дописала до конца, не относясь при этом всерьез к тому, что делала.

Если бы всерьез, никогда бы не написала.

Виктор Александрович перечитал заявление два раза. Спросил, кивая в сторону Столпцова:

— Можно ознакомить?

— Естественно, — произнес Перевощиков.

Игорь Анатольевич взял листок и тоже прочел два раза, словно не веря своим глазам.

— Ты не шутишь, Петр? — спросил он Перевощикова.

— Это у нас теперь шутками называется?

— Нет, но явно же какое-то недоразумение. Анастасия на что-то обиделась, взбрыкнула…

— Взбрыкивает. Игорь, лошадь, да и то дурная, а у меня дочь еще пока, слава богу, не дура.

— Постой. Какое насилие, если они фактически муж и жена?

— С каких это пор?

— А свадьбу не мы с тобой сами устраивали? Загс, церковь, этого что, не было? Ты скажешь, что потом все пропало, а я тебе скажу: никуда не пропало, надо привыкать жить по новым правилам, будущее ушло в прошлое, теперь будем считаться с фактами, а не с календарем и, тем более, какими-то бумажками. Этого заявления, кстати, завтра не будет, другое писать придется.

— И напишем! А по новым правилам — это как? Это значит, можно насиловать? Между прочим, в юридическом смысле все равно, муж изнасиловал или посторонний, я правильно говорю, Виктор Александрович?

— Ну, не все равно, но, если есть фактор несогласия, тогда может быть, — осторожно ответил Оптов.

— А убивать можно? — спросил Игорь Анатольевич, переходя в наступление. — Я, между прочим, не чай пришел пить к прокурору, — показал Столпцов на стол, где чая, действительно, не было, а был коньяк. — Сына моего убили, это что, семечки?

— Слышал, знаю. Но это тут при чем? Тем более, он живой.

— А при том, что убил бывший кавалер твоей Насти. Микенов Илья! И убил из-за нее, все знают. При ее попустительстве и, можно сказать, участии!

— Ты не городи лишнего, Игорь! Какое еще участие?

— А что он живой, — продолжал Столпцов, — так и твоя Настя сегодня цела и невредима, будто ничего не было. Можно экспертизу назначать, ничего не найдут.

— Но было же! — гневно возразил Перевощиков.

— И убийство было! — парировал Столпцов.

После этого они замолчали, а Оптов, пользуясь моментом, быстро достал из стола третью рюмку, налил, пододвинул, и оба махом глотнули коньяк, не глядя друг на друга.

— Вы прямо как эти, — сказал прокурор. — Ну, у Гоголя. «Как поссорились…» — кто там поссорился? Иван Петрович с Петром Ивановичем? Или как?

Перевощиков и Столпцов не помогли: оба не помнили.

— Тоже друзья были, а потом…

— Что значит — тоже? — тут же уцепился Перевощиков. — Никогда мы друзьями не были! А если я закрывал глаза на то, что там на ГОПе творится…

— А что творится? Что творится? — удивился Столпцов. — Чего это там такое творится, о чем ты раньше не знал? А касса, из которой мы Милозвереву деньги отстегиваем, у нас не общая?

— Всё, закончили, даже слышать не хочу! — поднял руки прокурор, ибо то, что он слышал, подлежало служебному реагированию, реагировать же Оптов не мог, поскольку и сам участвовал в кое-каких общих делах, как и вся городская элита.

Тут оба, и Перевощиков, и Столпцов, встали, показывая этим, что собираются уходить. Но вместе выйти было невозможно — придется о чем-то по пути разговаривать.

Перевощиков, человек большого административного опыта, тут же нашел способ выйти первым:

— Ну, вы тут продолжайте отдыхать, а мне некогда. Надеюсь. Виктор Александрович, заявление без внимания не останется. Что оно исчезнет, я и без господина Столпцова знаю, но кто вам мешает его запомнить? Вызовите обвиняемого, побеседуйте — ну, не мне вас учить. До свидания.

И удалился.

Столпцов, не садясь, проворчал:

— Некогда ему. Что он будет делать, в кабинете торчать, в окно глядеть? Сейчас что ни делай, никакого толку, завтра будет то же, что было. А идею мы отличную придумали, Виктор Александрович.

Прокурор то ли забыл, то ли сделал вид:

— Какую?

— Микенова выпороть.

— Я подумаю.

— И думать нечего. Конечно, способ экстремальный, даже дикий на первый взгляд, так и ситуация экстремальная!

И Столпцов вышел, успев заметить в окно, что машина Перевощикова отъехала от прокуратуры.

А Оптов взял бутылку, в которой оставалось чуть меньше половины, и выпил жадно, как воду. И сердито, со стуком, поставил бутылку на стол, что, наверное, означало на языке жестов: черт знает что творится!

А вечером произошло неизбежное. Трое подростков, чучел. Проня и Сопля, собрались прокатиться в Придонск, стырив у родителей денег (все равно завтра деньги вернутся). Дожидаясь автобуса, зашли в кафе «Встреча», чтобы чего-нибудь съесть и запить газировкой. Но худой и высокий Чучел, который считал, что выглядит на все шестнадцать, вдруг раздухарился и потребовал не газировки, а пива. Конечно. Люда и Надя послали его подальше, причем довольно вежливо, сказав, что пускай пиво приходит пить, когда ему исполнится восемнадцать.

— А если нам никогда теперь не исполнится, что же, и пива не попробовать? — мрачно спросил быковатый, приземистый Проня.

— Вот именно! — захихикал и заерзал маленький, задирчивый и вредный Сопля.

Девушки позвали на помощь Рафика, тот велел наглецам убираться. Дальнобойщики вступились:

— Ты, в самом деле. Раф, — сказали они сначала по-доброму, — пойми мальцов: им теперь ни пивка, ни баб не попробовать.

И, кстати, ошибались: пробовали все трое пиво, и не раз, и вино пробовали, и водку, а Проня и баб пробовал, вернее, одну, сорокалетнюю соседку-алкоголичку Сурепнову, причем в присутствии ее спящего на той же постели пьяного мужа.

— Пусть они пробуют, где хотят, кроме тут! — ответил Рафик. — А я отвечать за ними перед родителями и полицией не хочу! Я законность соблюдаю!

— Законность ты соблюдаешь? — грохнул кулаком по столу водила Семен Ломтев, страшно раздраженный из-за того, что в субботу был на подъезде к Хабаровску, где ему светило хорошее вознаграждение, проедал последние деньги, терпел холод и голод, и вот на тебе — с пятницы покатил обратно, три дня не верил, что всё так плохо, упорно ехал вперед и неизменно оказывался дальше от Хабаровска, чем был накануне, а теперь приблизился вплотную к Придонску, откуда выехал в понедельник. — Законность он соблюдает! — повторил Ломтев, поворачиваясь ко всем, и видел вокруг единодушную поддержку. — А сам кормит тухлятиной, обвешивает, обсчитывает на каждом шагу! Кормить дерьмом ребятишек можно, а пивка им хлебнуть нельзя?

Все согласно закивали, хотя некоторые были здесь в первый раз и ничего не знали про тухлятину, обвесы и обсчеты, а остальные до этого момента были в общем-то довольны и едой, и вполне умеренными ценами, и обслуживанием — иначе с чего бы они оставляли Наде и Люде чаевые?

Услышав оскорбительные слова «тухлятина» и «дерьмо», из кухни выглянул обиженный повар Сурен. Он был мастер своего дела, повар-интеллигент, еще молодым человеком заслуживший славу одного из лучших кулинаров Баку, откуда вынужден был срочно уехать с семьей и почти без вещей после сумгаитского погрома 88-го года, не дожидаясь, когда подобное повторится в Баку.

Один человек нерусской национальности — это всего лишь один человек нерусской национальности, если же их оказывается двое, это уже всем известное «понаехали тут». А дальнобойщики, надо сказать, люди в этом отношении не толерантные, каждый в душе националист, а то и черносотенец: как и все шоферы России, они обижены тем, что приезжие якобы отнимают у них работу.

Поэтому появление Сурена, даже не успевшего ничего сказать, вызвало общий сдержанный рык. Но Сурен, увы, не уловил настроения, он сказал:

— Если кого-то качество моего кушанья не устраивает, покажите конкретно, пожалуйста, что именно плохо приготовлено, и если вдруг это так, чего быть не может, то я вам моментально заменю и принесу свои извинения!

Эта тирада вызвала минуту молчания, после которой Ломтев громко выдохнул:

— Надо же! Мало что азер, он нам на нашем родном языке лекции читает!

— Мы не азеры! — крикнул Рафик.

— А какая разница? — ответил кто-то. — Тащи пиво, тебе говорят! Всем!

Но Рафик не притащил пиво. Он сразу понял, чем все может кончиться. Он сказал Люде. Наде и кассирше Вале:

— Вы свободны, женщины, уходите.

И ушел сам, взяв за локоть Сурена.

— Разграбят! — сказал Сурен.

— Пусть.

И начался действительно грабеж. Шоферы и пацанов угостили, и себя не обидели.

Оставив после себя сломанную мебель, опустошенный бар и побитые стекла, посетители удалились, а охмелевшие Чучел, Проня и Сопля захотели мести. Вооружившись столовыми ножами, они искали в кладовках и подсобках Сурена и Рафика и, конечно, не нашли. Тогда, позабыв о намерении ехать в Придонск, бросились в город с криками:

— Наших бьют!

Каких наших, кто бьет и за что, они не объяснили. Но этого и не потребовалось: два ящика крепкого пойла, прихваченные ими в кафе и тут же выпитые рупьевскими пацанами, ввели в курс дела без всяких слов.

И помчались.

Они мчались, не зная, куда мчатся, и оказались в центре города — где магазины, учреждения, заведения общепита, всякие частные конторы и, на площади с памятником Ленину, — кинотеатр. Как известно, магазины сейчас строят все со стеклянными витринами, чтобы с улицы был виден товар, а учреждения и конторы, наоборот, построены традиционно глухо, с нарочито узкими дверьми, чтобы посторонним ничего не было видно — мало ли что попадется праздному глазу? Естественно, все двери были тут же закрыты, но, если учреждения и конторы этим спаслись, то магазинам не помогло.

Увидев еду, одежду, всякие красивые вещи: телевизоры, телефоны, мотоциклы и мопеды — да мало ли! — подростки сразу же поняли цель своего набега. Витрины были сокрушены в считаные минуты.

Всего подростков от двенадцати до двадцати лет было около сотни — огромное число в масштабах такого города. Полиция, МЧС и прочие органы власти не вмешивались, понимали, что бессмысленно.

Подростки пили, жрали, носились на мопедах и мотоциклах, кидались друг в друга пивными банками. Когда же взломан был магазин «Охота», повторилось то, что случилось в городке Блеквайт, а потом произошло в сотнях, а то и тысячах городков, городов и мегаполисов. Поселков и деревень, впрочем, тоже. Сначала стрельба велась по окнам, по огромным телевизорам в магазине «Электроника», по фонарям, по стеклам стоявших на площади машин, по памятнику В. И. Ленину — с наименьшим ущербом, потому что на бронзовом истукане почти не оставалось следов. В горячке кто-то кого-то задел случайной пулей, этот кто-то возмутился и ответил выстрелом, угодив не в того, кто стрелял, а в того, кто попал под пули. Это был, кстати. Сопля. Проня и Чучел вступились за Соплю и изрешетили обидчика из своих дробовиков. Но у того были друзья, они не остались в долгу.

Тут город понял, что дело серьезное.

Первыми прибежали матери с криками, воплями, слезами, увещеваниями, руганью. Ни у кого из погромщиков, к счастью, не поднялась на них рука. За матерями явились и отцы, отобрали оружие, за отцами подоспела власть. Уцелевших засадили в районный отдел милиции, забив до отказа и камеры, и кабинеты, а раненых и погибших отвезли в больницу.

Тихон Семенович с верной помощницей Ольгой были в шоке, как и весь персонал больницы. Заведующий клиникой Румчик Андрей Андреич вышел из своего кабинета, постоял, посмотрел и молча скрылся, из двери аппетитно повеяло малосольным огурчиком, копченой свининкой, слышалась приятная музыка и приглушенный девичий смех: Румчик явно устроил себе пир во время чумы.

— Что делать будем? — спросила Ольга.

— Мертвых в морг, раненых оперировать, — сухо сказал Тихон Семенович.

— А толку? Завтра все равно на них все заживет.

— А если нет? А если завтра будет вчера? То есть именно завтра? Если те, кого я сейчас могу спасти и не спасу, перекинутся насовсем, я что, потом должен буду про них кошмары во сне видеть?

И тут же в двух операционных началась работа, на помощь Тихону Семеновичу примчался Костя Мачурин, который был отличным хирургом, а в скорую помощь его перевели за использование помещения, где хранились матрасы, в качестве фотостудии. Там Костя, являясь заядлым фотолюбителем, снимал полуобнаженными стройных сотрудниц и пациенток — кто пожелает. Желали почти все, считая, что им есть что показать, главное — выбрать ракурс.

А ракурсы Костя как раз выбирать умел. «Понимание женской анатомии, — не раз говаривал он, — гораздо важнее понимания женской души. Ты разбуди ее анатомию, а душу она сама тебе раскроет».

Эти не имеющие отношения к делу подробности всплыли только потому, что очень уж страшно называть количество пострадавших в тот злосчастный вечер.

Но назвать придется — ради правды.

Их было 23 раненых и 8 убитых.

И никто не мог дать гарантии, что раненые завтра станут целыми, а мертвые оживут.

30 сентября, воскресенье

ПО ЕВРОПЕ ПРОКАТИЛАСЬ ВОЛНА ПРОТЕСТА ПРОТИВ ФИНАНСИСТОВ И БАНКОВ

В НИГЕРИИ ВЗОРВАЛИ ЕЩЕ ОДИН ХРИСТИАНСКИЙ ХРАМ

ВО ВСЕМ МИРЕ ПРОДОЛЖАЮТСЯ ГРАБЕЖИ И ПОГРОМЫ

АМЕРИКА ИЛИ РОССИЯ СБРОСИТ ПЕРВУЮ АТОМНУЮ БОМБУ?

В РУПЬЕВСКЕ ПУБЛИЧНО ВЫСЕКЛИ ПОДРОСТКОВ

Волны протеста прокатывались каждый день, по разным поводам, поэтому на подобные новости уже не обращали внимания. К сожалению, и весть о взрыве христианского храма относилась к числу привычных. Мечети взрывали тоже. И синагоги, и даже труднодоступные буддистские храмы. Религиозные экстремисты вообще оживились по всему миру. Их лидеры всегда заявляли, что возглавляют борьбу не против людей, а против зла и во имя идеи. К сожалению, в ходе борьбы гибнут и люди, но что делать, если они по-хорошему не понимают? Теперь появилась возможность бороться за идею без человеческих жертв во многих местах и каждый день.

В связи с этим многие заглядывали далеко вперед, гадая: будет ли повторен теракт 11 сентября 2001 года, предотвратят ли нападение самолетов на небоскребы в Нью-Йорке? С одной стороны, это надо сделать, с другой, если даже и не принимать никаких мер, десятого сентября башни будут стоять такими, как были, и все, кто погиб одиннадцатого, оживут. При условии, что десятое настанет.

Других занимал вопрос, успеют ли до поворота времени (а его продолжали ждать) ожить Стив Джобс, Бурхануддин Раббани, Юджин Найда и другие, кто покинул наш мир недавно.

Заголовки об атомной бомбе появились везде почти одновременно — с вопросительными знаками, как это и принято в желтой прессе; загадка в том, что никаких оснований для истерики не было: никто из серьезных политиков США и России даже не заикался на эту тему. То ли какой-то политический комментатор обмолвился, то ли брякнул какой-то балабол из нашей Думы или американской палаты представителей, то ли какому-то выжившему из ума генералу пришла в голову сладкая мысль, которой он с кем-то поделился, — о возможности припугнуть мир раз и навсегда, показать свою мощь, и пусть о ней помнят, не важно, в прошлом или в будущем.

Болтовня желтой прессы не прошла даром: тут же начались двусторонние консультации по телефону (личные встречи стали затруднительны из-за сдвигов во времени) на самом высоком уровне, главы государств заверили друг друга, что за опасным пустобрехством ничего нет и быть не может. Тем не менее службы внешней разведки обеих стран получили соответствующие задания об усилении контроля, а системы противоядерной защиты были приведены в полную боевую готовность, из которой они сами по себе вышли после полуночи, но их тут же опять настроили на боевой режим.

Самым печальным следствием слома времени стали уже упоминавшиеся погромы и безобразия, в считаные дни превратившиеся в пандемию.

Как видим, и наш Рупьевск попал в сводку российских и даже мировых новостей.

Прокурор Оптов наутро после бесчинств понял, что у него есть хороший способ реализовать идею о телесном наказании, но при этом не трогать пока Илью Микенова: все-таки интеллигентный взрослый человек, могут не так понять. А Столпцову объяснить, что, прежде чем покарать Микенова, надо было провести что-то вроде тестовой акции, для того чтобы оценить отношение к этому общественности и населения. То же самое можно сказать и Перевощикову, желающему отомстить Анатолию за бесчестие дочери.

Надо было всё надлежащим образом оформить. Виктор Александрович зашел к майору Чикину, благо тот был в соседнем здании, и изложил ему суть дела.

— То есть что ты этим хочешь сказать? — Чикин был верен своей привычке переспрашивать.

— Я хочу сказать, придурков наказать надо или нет?

— Надо. А то, паразиты, ночью исчезли все отсюда — и как ни в чем! Будто и не виноваты!

— В корень смотришь. Василий Павлович. Следовательно, без наказания оставить нельзя. Но такого наказания, которое действенно на день исполнения. Поэтому мы и решили: выпороть.

— Кто это — мы?

— Ну, я советовался кое с кем.

— Почему я не знаю?

— Теперь знаешь.

— Чудите вы… Хотя меня вот, между нами говоря, отец лупил, не ремнем, правда, и не розгами, а зажмет голову под мышку и кулаком по темечку постукивает. И вбил ум, между прочим, — я и образование получил, и сижу на хорошем месте, и уважают меня. Но все-таки… С юридической точки зрения как-то… У нас и в кодексе такого наказания нет.

— Мало ли. Вон горские народы до сих по шариату судят, и плевать они хотели на твой кодекс. А в казачьих станицах, я слышал, давно уже потихоньку порку ввели — на майдане, при общем сходе.

Власть знает, но закрывает глаза.

— Все равно, надо с Валентиной Матвеевной обсудить.

Чикин имел в виду председателя городского суда Мутищеву.

Оптов сказал, что как раз собирался это сделать.

Позвонили Мутищевой, пошли к ней: она находилась в другом крыле того же здания.

Валентина Матвеевна сходу начала жаловаться: суд дезорганизован, на заседания никто не является, ссылаясь на то, что они уже были, и вообще, если так дело пойдет, в стране наступит полная анархия. И уже наступила, если иметь в виду вчерашние события.

— О том и речь! — сказал Оптов.

И изложил свой план.

Мутищева, как и Чикин, сначала сомневалась, а потом поняла: другого способа обуздать бесчинства, наверное, просто нет.

Чикин дал команду своим сотрудникам, которые обрадовались конкретному делу и в течение нескольких часов отловили всех, кто принимал участие во вчерашнем погроме. Это было сделать нетрудно:

свидетелей уйма, соседи охотно указывали на хулиганов, боясь, что вчера они громили магазины, а завтра примутся за тех, кто живет рядом (некоторые уже и принялись: кто сарай поджег, кто в машину соседа камнем бросил — просто так, для озорства). Да и хулиганы не очень-то упирались. Свежие, бодрые, включая тех, кто вчера был убит, они, собранные в спортзале школы, с азартом и хвастовством вспоминали вчерашние приключения и, похоже, были не прочь еще покуролесить.

Спортзал был выбран не случайно: он имел крепкую металлическую дверь и окна из толстых стеклоблоков, которые без подручных средств разбить невозможно, а средств этих в спортзале не было — заранее убрали брусья, гимнастическое бревно и демонтировали шведскую стенку.

Родители арестованных подтянулись в центр, к административным зданиям, желая знать, что власть намерена сделать с их детьми.

Тут вышла секретарь суда и пригласила всех на экстренное заседание.

В самом суде не нашлось достаточно большого помещения, поэтому перенесли заседание сначала в зал совещаний администрации, а потом и вовсе в кинотеатр.

Не только родители и родственники подростков, весь город собрался в кинотеатре, что было на руку устроителям: они как раз и хотели широкой публичности. В первом ряду, но по разные стороны, сидели Столпцов и Перевощиков с женами. Анастасия не пришла. Илья Микенов явился по повестке и только здесь узнал, что судить собираются вовсе не его.

— До вас тоже очередь дойдет, — сказал ему многозначительно Оптов.

Начались слушания.

Свидетели и пострадавшие охотно рассказывали о том, что произошло.

Но, поскольку все разбитое и разграбленное оказалось цело, а все ушибы, увечья и повреждения испарились, обвиняемые, свидетели, адвокаты, да и публика, были настроены на шутливый лад. В дальнем ряду сидел Посошок с Владей Корналёвым и, хотя был в приподнятом алкогольном настроении, общего настроя не разделял.

— Зачем они это делают? — не понимал он.

— Для проформы, — отвечал Владя. — У нас всё для проформы делается. Отреагировать как-то надо? Вот они и реагируют.

Но тут зал вдруг затих. Слава и Владя поневоле прислушались к словам выступающего прокурора Оптова.

— Таким образом, учитывая тяжесть содеянного, — говорил он, — учитывая ту опасность, которую представляют для общества обвиняемые, учитывая, что может быть создан опасный прецедент безнаказанности, учитывая, что если сегодня обошлось и мертвые ожили, потому что после понедельника наступило воскресенье, но завтра может не обойтись и мы будем иметь гору трупов…

Тут Оптов сделал паузу, чтобы слушатели уяснили глубокий смысл его слов, и, судя по задумавшимся лицам, эффект был достигнут: очень многим впервые пришла в голову эта не очень сложная, в общем-то, мысль. Ведь могут не другого, а меня убить, подумал рупьевский обыватель. И завтра не воскресну, а — насовсем. Действительно… Нехорошо…

— Поэтому! — повысил голос Оптов. — Вина доказана, преступление совершено, и я прошу суд назначить наказание в виде… — Оптов замялся, ему не хотелось произносить слово «порка», — в виде телесного наказания посредством, — и опять он запнулся, — посредством подручных средств, как то… — и снова заминка, надо выговорить «розги», но не выговаривается, — посредством древесных прутьев.

— Розог! — строго поправила Мутищева.

Зал взорвался. Возмущение виновных подростков и их родителей потонуло в шквале одобрительных выкриков.

После этого выступали адвокаты, ссылавшиеся на двадцать первую статью Конституции, в соответствии с которой никто не должен подвергаться пыткам, насилию, другому жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению или наказанию, но их никто не слушал, зал в один голос требовал выпороть мерзавцев. Правда, некоторые склонялись в пользу порки ремнем. Им возразили ветхие старики. Ремень — баловство, сказали они. Ремень гладит, а розга сечет!

Слово взяла Мутищева.

— Суд считает вину доказанной, — сказала она, — и приговаривает обвиняемых к телесному наказанию в виде тридцати ударов розгами каждому.

— На каком основании? В каком кодексе вы эти розги нашли? — закричали адвокаты.

Мутищева усмехнулась, она была готова к этому вопросу. Взяв в руки книжечку с триколорной обложкой, имевшую государственный вид, внушающий уважение, она громко прочла, сделав голос нейтральным и как бы намекая этим: не я сужу, закон судит:

— «Статья пятьдесят пять! Права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом только (заметим ради полной правды, что сомнительное слово «только» Валентина Матвеевна выпустила) в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства. Статья пятьдесят шесть, пункт один! В условиях чрезвычайного положения для обеспечения безопасности граждан и защиты конституционного строя в соответствии с федеральным конституционным законом могут устанавливаться отдельные ограничения прав и свобод с указанием пределов и срока их действия. Пункт два! Чрезвычайное положение на всей территории Российской Федерации и в ее отдельных местностях может вводиться при наличии обстоятельств!»

Окончание фразы — «в порядке, установленном федеральным конституционным законом» — Мутищева тоже опустила во избежание ненужных прений. Зато слова «И В ОТДЕЛЬНЫХ ЕЕ МЕСТНОСТЯХ» произнесла четко и громко, оглядев при этом зал.

Народ был подавлен — но в хорошем смысле слова. Никто не ожидал, что в конституции может найтись оправдание для затеянной акции, а смотри ж ты, нашлось, да еще какое точное.

Мутищева же давно знала, что с помощью нашей конституции можно оправдать все что угодно, поэтому торжествовала, видя оцепенение людей перед лицом всеохватывающего основного закона.

Затем обсудили процедурные детали и, не откладывая, приступили к исполнению. Подростков, закованных в наручники или связанных (наручников не хватило), вывели на площадь. Среди них имелись и девушки, что вызывало кое у кого дополнительный интерес. Преступники были растеряны. Некоторые родители, в первую очередь, конечно, матери, пытались протестовать и даже отнять своих чад, но их утихомиривали и полиция, и общественность, да и отцы тоже. Немало нашлось и таких родителей, кто предстоящую порку вполне одобрил.

— Нам бы и самим давно надо было догадаться! — говорили они.

Кто и когда успел заготовить розги и сколотить десять лавок, неизвестно. Но они были готовы и ждали своих жертв.

— Только барабанной дроби не хватает, — заметил Владя Корналёв.

— В тишине страшнее, — глубокомысленно заметил Посошок.

И был прав: тишина делала процедуру жутковатой, но при этом значительной и торжественной.

Сечь вызвались владельцы разграбленных накануне магазинов, но им не доверили: во-первых, частные лица, во-вторых, из-за мотивов личной мести порка будет слишком жестокой. Решили это поручить людям государственным, лично не заинтересованным, — младшим чинам местной полиции.

Наказываемых уложили, наказывающие встали над ними, одновременно поднялись розги и одновременно опустились. Вопли исторглись из десятка глоток, какой-то пьяный папаша бросился вмешаться, но был остановлен. Дальше пошло легче. Получив свои тридцать розог, наказанные дрожащими руками натянули одежды, обратили несчастные лица к родным, Мутищева, взявшая на себя общее руководство в этом деле, разрешила им воссоединиться: для них наказание закончено.

— Может, хватит? — крикнул кто-то сердобольный.

Но все запротестовали, а в первую очередь выпоротые.

Поэтому довели до конца — высекли всех сто шесть приговоренных. При этом исполнители наказания, сначала робевшие и стеснявшиеся, вошли в азарт и на ходу овладевали мастерством: научились с первого удара просекать до крови молодую кожицу, а потом попадать по этому же месту, что было, конечно, больно. Одной из секомых стало плохо, она вдруг уронила голову и затихла, подбежала врач, осмотрела ее. Оказалось, у девушки слабое сердце. Ее сняли со скамьи, а Оптов шепотом сказал Мутищевой, что впредь надо не забыть всех, кто будет приговорен к порке, освидетельствовать у врачей и в зависимости от этого сокращать число ударов или даже вовсе освобождать, заменив чем-нибудь другим.

— Чем? — спросила Мутищева.

— Подумать надо.

Наконец экзекуция завершилась.

Довольные жители расходились, обсуждая мудрость властей (какой они даже и не ожидали), слыша стоны и крики выпоротых.

Неудовлетворенными остались только Петр Сергеевич Перевощиков и Игорь Анатольевич Столпцов.

Петр Сергеевич подошел к прокурору и нарочито громко, так, чтобы слышал Столпцов, спросил:

— А почему Анатолия заодно не высекли? Он что, лучше других?

— Во-первых, его нет в городе, — ответил Оптов. — А во-вторых, дело находится в стадии производства.

— А Микенова почему не разложили? — тут же спросил и Игорь Анатольевич, косясь в сторону Перевощикова.

— Во-первых, потому что его дело тоже находится в стадии производства. А во-вторых, опять-таки нет Анатолия, то есть потерпевшего, а без него судить как-то неправильно. Но я обещаю, все будет исполнено. Хотя помириться бы вам, — деликатно закруглил Виктор Александрович. — Сейчас бы пошли, посидели вместе, отметили почин, обсудили перспективы.

Но враги молча отвернулись друг от друга.

Поэтому обсуждали почин в этот день другие люди, в частности. Микенов. Корналёв и Посошок, выпивая в квартире, которую Влад снял после развода.

— Мне кажется, — сказал Илья, налив по первой, — я начинаю понимать, почему наши предки тысячелетиями практиковали телесные наказания и только недавно от них отказались. На первый взгляд, варварство. Но боль — ощущение очень конкретное, второй раз не всякий человек захочет его испытать. И потом, наверно, у людей было другое чувствование времени. Это мы всё дальше заглядываем вперед, для нас время — восходящая линия, а для них время было плоским, горизонтальным. То есть происходящее сегодня и сейчас было для них важнее, чем для нас.

— Не согласен. Не для всех, не везде. И вообще… — начал было развивать мысль Посошок, но Владя Корналёв, выпив и налив по второй, перебил его, обращаясь к Илье:

— Ты вот рассуждаешь, а завтра, может, тебя выпорют. Я слышал, Столпцов твоей крови жаждет.

— Мне говорили, — кивнул Илья. — Но есть разница: учить по заднице бессмысленных подростков и обращаться так с умным и взрослым человеком.

Я и без битья понял, что совершил ошибку. Извинюсь перед Анатолием, как только его встречу.

— Ага, значит, ты лучше других? Перед законом все равны, Илья!

— Закон законом, но суд должен учитывать личность преступника, — заметил Посошок. — Наша судебная и пенитенциарная системы никуда не годятся: в одну тюрьму, в одну зону пихают всех кого попало, независимо от рода преступлений, от того, случайно преступление человек совершил или уже не первый раз, и, главное, независимо от образования, культурного уровня и даже, насколько я знаю, от религиозных убеждений.

— А ты как хотел? — спросил Владя — Кандидатов наук к кандидатам, баптистов к баптистам, а таксистов к таксистам?

— Почему бы и нет? Главный смысл тюремного заключения есть именно заключение, то есть лишение свободы. А не унижение — грязным бельем, скудной едой, грубым обращением, да мало ли! Но к этому для человека более-менее культурного добавляется вынужденное присутствие в чуждой среде, причем среда эта агрессивная и совсем с другой иерархией, в первую очередь с иерархией силы, хамства и цинизма. Естественно, культурный человек проигрывает.

— Достоевский не проиграл. — Владя налил по третьей.

— Но и не думаю, что выиграл, — сказал Посошок. — Я о другом хотел сказать. Да, сегодня наказанным больно. Сегодня в городе тихо и спокойно.

А завтра? Когда их раны исчезнут?

— Но помнить-то будут! — воскликнул Илья. — Я бы такую порку на всю жизнь запомнил!

— Это ты, человек культурный. Ты бы воспринял это не только как унижение тела, но и как унижение души — и, кстати, ошибся бы. А им, я думаю, душу не затронуло, но они-то в своей дремучести по высшему счету правы!

— Ты прав. Слава, но не совсем, — возразил Владя. — Душа — это душа, высокие материи. Будем рассуждать проще. Вот дядя мой. По пьяному делу перевернулся на мотоцикле, старый «Иж Юпитер» у него был. Переломал себе все что мог, да еще срослось неправильно, в двух местах ногу заново ломали, и опять в гипсе лежал. Полгода лежал человек, все у него болело, ночами не спал, таблетки глотал горстями, просто выл от боли — ему еще нервы какие-то задело. Клялся и божился: да чтоб я еще хоть пять грамм этой гадости выпил! Это меня боженька наказал, спасибо ему!

В общем, страдал человек, страдал сильно. И вот сняли ему гипс с шеи, потом с руки, потом с ног.

И пришел день, когда он почувствовал, что у него все прошло. Он мне даже позвонил по этому поводу: Владик, племянник мой любимый, у меня за полгода впервые ничего не болит. Приходи, говорит, отметим!

— То есть опять начал? — спросил Посошок.

— Сразу же! Немедленно!

— Поэтому ты хочешь сказать, что эти подростки завтра всё забудут и опять начнут безобразничать?

— Именно. Сначала по чуть-чуть, а потом будет то же самое.

— Наверное, ты прав, — согласился Посошок, печально глядя в окно на серые осенние облака, которые куда-то гнало холодным ветром.

Он сказал это очень уж ясным и трезвым голосом, поэтому Владя только сейчас обратил внимание:

— Ты что, не пьешь. Слава?

— Не хочу.

— Быть этого не может!

— Да нет, выпью, наверно. Смысла-то все равно нет: хоть я пью, хоть не пью, а проснусь с похмелья. В этом и суть, друзья мои: не просто будущее исчезло, исчезла надежда. Я мог раньше надеяться, что брошу, хоть и не собирался. Но мало ли. Встретил бы какую-нибудь женщину, полюбил бы, тогда бы точно завязал. Я ведь от нелюбви пью, потому что без любви не могу жить, уж извините за пафос.

— Всё нормально! — сказал Илья, который хорошо понимал товарища: он тоже не мог жить без любви к Анастасии.

— А теперь что получится? Я сдуру обрадовался: помолодею, опять встречу ту, которая… Но это всё будет не то. Жизнь несправедлива. В будущем есть хотя бы надежда на справедливость, некоторые только этой надеждой и живут. А в прошлом справедливости нет.

— Согласен! — сказал Илья, вспомнив, как поступила с ним Анастасия.

— Нет, не согласен, — тут же исправился он, вспомнив, что хочет переделать отношения с Анастасией и именно восстановить справедливость.

— А вон жена твоя идет, — сказал Посошок.

— Чья? — встрепенулся Владя.

Выглянул и увидел свою жену Галину, которая шла мимо дома с сумкой, глядя в землю перед собой.

— Говоришь, нет в прошлом справедливости? — спросил он Славу. — А вот посмотрим.

И, высунувшись в окно, окликнул Галину.

Она, остановившись, повернула голову.

Крикнула:

— Чего тебе?

— Зайди на минутку!

— Зачем?

— Разговор есть.

— Какие еще разговоры?

Но, чуть помедлив, Галина повернулась и пошла к дому.

— Так, ребята, — распорядился Владя, — быстро собирайте всё это, чтобы и духу не было, и поднимайтесь на третий этаж, чтобы она вас не встретила. А потом спуститесь. Только не обижайтесь.

— Да мы понимаем!

Друзья быстро собрали бутылки, сунули в пакет объедки и огрызки. Владя вытер тряпкой пол и стол, забежал в ванную, побрызгался одеколоном. Надо бы и футболку сменить, да ладно, пусть не думает, что он специально наряжается, чтобы показать свою исключительную благополучность. Никакой исключительности, живет уютным домашним образом, не страдает. С сыном Вовкой только хотелось бы видеться чаще, вот и повод для разговора.

С этого Владя и начал.

— Я. Галя, ты знаешь, человек деликатный, но могу и по суду. Два раза в неделю с сыном встречаться — это дискриминация!

— Ну, по суду так по суду, — ответила Галя и повернулась, чтобы уйти, благо она даже не зашла в квартиру, стояла в прихожей. (Наверное, потому, подумал Владя, что боится увидеть следы присутствия другой женщины.)

— Нет, ты постой, — сказал Владя. — Ты раньше почему мне не разрешала часто с Вовкой видеться?

— Сто раз объясняла: чтобы не привыкал. Верней, чтобы отвык. Потому что я не собираюсь в молодом возрасте одиночкой оставаться. Встречу порядочного мужчину, Вовка к нему привыкнет, будет отцом называть.

— А меня тогда вообще, что ли, к нему не подпустишь?

— Чем реже, тем лучше. Отец один должен быть.

— Ты пройди, чаю выпьем.

— Чай я не пью, ты же знаешь. Кофе — если есть.

— Найдем.

Галя прошла. Владя начал шарить в ящиках и шкафчиках, ища кофе. Галя поняла, что он, хоть и довольно давно живет здесь, до сих пор не обвык, считает жилье чужим. И всё здесь от хозяев, вернее, от хозяйки — старушки, судя по кружевным занавесочкам на окне, допотопному кухонному оборудованию, картонным иконкам в углу, трем горшкам со столетником на подоконнике (да еще на холодильнике один), отсутствию электрического чайника (старый, с загнутым носиком, стоит на плите), затертой клеенке на столе и многим другим приметам экономной и пожилой женщины.

— Растворимый, — нашел Владя. — Будешь?

— Все равно.

Владя зажег газ, налил полный чайник, поставил греться. Пока делал это, старался окончательно протрезветь.

И сказал:

— Ты, Галя, похоже, не понимаешь простой вещи. Я ведь все равно вернусь. Время назад пошло, так что это неизбежно. И никакого порядочного человека ты уже не встретишь — ты же в будущем хотела это сделать, а будущего не будет. Где, кстати, ты его собиралась искать? Но это второй вопрос. Повторяю: мы неизбежно придем к совместному проживанию. Я не говорю, что так уж к этому стремлюсь, нам просто некуда деваться. Все будет как было.

— И эта тварь тоже будет? Как ее, не помню?

Галя, конечно, помнила имя Вероники, но Владя решил не напоминать.

— Я и сам забыл, — шутливо сказал он. — Как страшный сон.

— Не отвиливай. Владислав. Ты говоришь: у нас будет как было. Значит, и с ней будет как было.

— Не будет! Я же знаю теперь, чем это кончится.

— А тогда не знал?

— Не знал.

— Нет, но ты же все равно будешь с ней в Придонске, как тогда, значит — случится.

— Не случится! Это было не ночью, то есть началось не ночью…

— Не надо мне поганых подробностей, — поморщилась Галя.

— Хорошо, не буду. Короче, ничего не случится. Обещаю. Клянусь, если хочешь.

— Ага. А потом встретится опять какая-нибудь гадючка с ногами…

— Не встретится! Потому что не встречалась! Не было этого! А чего не было, быть уже не может!

На самом деле Владя понимал, что может — в течение одного дня, — но не стал на эту тему распространяться.

Галя посидела молча, рассеянно проводя ладонью по столу, будто сметая крошки.

— Вовка на прошлой неделе «Пего» собирал, — сказала она. — Слышу: пыхтит, злится. Он же молчком всё, как ты. А потом вдруг, забылся, наверно, кричит: «Пап!»

На глазах Гали навернулись слезы.

У Влади тоже защипало в глазах.

— Ладно, — сказала Галя. — Собирайся.

Владя вскочил, побежал в комнату.

— Да мне собираться — одну сумку с вещами уложить! — крикнул он.

И достал эту сумку, и начал запихивать в нее свои футболки, рубашки, брюки…

Однако движения его становились все медленнее.

Сейчас бы допил спокойно бутылочку, отдохнул бы, посмотрел бы телевизор, вдруг подумалось ему. Сам себе хозяин. А там начнется опять тотальный контроль, особенно в смысле отношений Влади к женскому полу. Ревнивая она слишком. Даже к красоткам из телевизора ревнует, смотрит сбоку и ехидно замечает: «Чего упялился? Со мной, что ли, сравниваешь? Ну, я хуже, радуйся!»

Странная логика.

И жесткий она вообще человек.

Галя вошла в комнату.

— Ты скоро?

Увидела застывшего над сумкой Владю, сразу все поняла.

— Сам предложил, я тебя не тянула.

— Да нет, я просто… Вспомнил, хозяйка через час придет, деньги ей отдать должен.

— Ты же вперед, наверно, платишь?

— Да. Но…

— А чего ж тогда платить, если ты жить не собираешься? Или собираешься?

И, верная своей привычке не давать возможности обдумать и ответить. Галя пошла к выходу.

— Галя! Я скоро! Объяснить я ей должен или нет? Ключи отдать?

Дверь хлопнула.

Владя пошел в кухню, чувствуя странное облегчение. Выпил, что было, ему стало хорошо. Пошел в комнату, сел на диван, включил телевизор.

Посмотрев что-то несколько минут, сказал вслух:

— Вот дурак-то!

И, побросав оставшиеся вещи в сумку, выбежал из дома.

Ключи потом отдам, подумал он по пути.

И подивился, насколько умеет человек, убеждая другого, убедить и самого себя: на самом деле хозяйка собиралась прийти только через два дня, но Владя и сам поверил, что она явится через час.

Остаток дня все провели в ожидательной медлительности. И не только в Рупьевске, но и во многих других местах. Дело в том, что после переворота прошло семь дней, если считать сегодняшний, еще не закончившийся. То есть неделя. А люди, градуировав и пронумеровав время, оказались сами загипнотизированы собственной магией цифр. Объективно, вне человеческого сознания, конечно, не существует никаких недель, деление на часы и минуты тоже условно. Смена времен года, обороты земли за определенный промежуток времени — это да, это существует. Остальное — человеческие выдумки. И всё же, как бы то ни было, люди напряженно ждали исхода седьмого дня. Распространились упорные слухи: если время повернется обратно, то оно должно повернуться в тот же день, то есть в субботу, вернее, в ночь с воскресенья на субботу — в ту ночь, которая стала поворотом на пятницу. А если не повернется, то не повернется уже никогда.

Ждали известий с Дальнего Востока.

А кто-то нарочно не включал радио и телевизор, не общался с соседями — чтобы раньше времени не огорчиться или, напротив, не обрадоваться.

29 сентября, суббота

ВРЕМЯ ПРОДОЛЖАЕТ ИДТИ НАЗАД. В МИРЕ ПАНИКА

Это была главная и практически единственная новость субботы. Были и другие, но они абсолютно никого не интересовали, кроме тех, кого касались, — как, например, жителей города Сочи, страдающих от последствий ливня, который, значит, теперь обрушится на них завтра, в пятницу.

Все впали в оцепенение.

До некоторых впервые дошло наконец, чем это чревато.

Перевощиков уже видел, как Рупьевск опять становится захудалым провинциальным городишкой, а он. Петр Сергеевич, вместо главы администрации возвращается на место рядового работника отдела планирования и градоустройства в одном из районов Придонска и спускается все ниже и ниже.

Столпцов Игорь Анатольевич тоже заглянул далеко назад и увидел там довольно паскудные годы первоначального накопления капитала; это сейчас он директор и совладелец солидного предприятия, а приходилось и в сомнительные аферы пускаться, пирамиды строить, спекулировать помаленьку — да мало ли чего худого было сделано ради того, чтобы получить возможность делать хорошее! Не он первый, не он последний!

Милозверев догадался наконец, что не дождется очередной порции денег, да и предыдущие начнут таять, а потом вернется он в комсомольскую юность, будет перед всеми свою гордую спину гнуть, в которой позвонки давно уже от этого отвыкли, в глаза заглядывать, задницы лизать — в моральном смысле, конечно… Грустно, противно, гадко…

Лариса Юльевна Столпцова с тоской предвидела, что мелкий бонвиван Клокотаев, появившись, опять сумеет охмурить ее, несмотря на то что сейчас и подумать о нем противно, — но ведь она будет моложе, привлекательней, слабее… Хотя — почему слабее? У нее же двойной опыт теперь: и прошлого, и будущего. Ничего, мы еще поборемся!

Кира Скубина готовилась к неизбежному унижению, связанному с вернувшимися отношениями между нею и Львом Остальским: то-то будет злорадствовать, сволочь, и вымещать на ней досаду из-за неудавшегося романа с гордой девушкой Дашей.

Лейтенант Валера Беленький, поглядывая на погоны, с грустью видел, как исчезает вторая звездочка и остается одна, сиротливая, младшелейтенантская.

Наталья, сестра Ильи Микенова, вскакивала по ночам: чудилось, что вернулся разбойник муж, хотя ему рано еще было, а потом подолгу сидела возле сына, перебирая шелковинки его волос и с ужасом представляя, что это исчезнет…

Илья Микенов понял, что радость его бессмысленна: даже если они опять будут вместе с Анастасией, то потом опять разлучатся — в силу малого возраста, когда дружба возможна, но только детская.

Посошок вдруг осознал, что он, тосковавший по счастью детства и первой влюбленности, не хочет ни детства, ни первой влюбленности: в любом случае они будут не такими, а других ему не надо.

Наступающее прошлое на самом деле — суррогат прошлого. Он и в самом деле бросил пить, хотя мучился похмельем каждое утро. Это был его вызов судьбе, его личная попытка что-то изменить в фатальном прошлом. Я в прошлом пил? А вот теперь — не буду!

И, кстати, обратил внимание, что с каждым разом похмелье мучило все меньше и меньше. Возможно, рассуждал Слава, это из-за того, что психологический аспект в абстиненции составляет никак не меньше половины. Ушла эта половина, ушла и половина мучений.

И вообще, рассуждал Слава, все идет назад, кроме психологии и того, что от нее зависит. Недаром слово «психология» переводится как знание души. Это знание только накапливается, психология не может двигаться назад. А что зависит от психологии? Да многое в личной жизни человека! Допустим, возьмем такую мелочь: Слава слишком болтлив, необязателен и вдобавок курит. Двигаясь в прошлое, он вполне может занять себя работой над своим характером: стать тверже, крепче на слово. И бросить курить. И это уже будет какое-то движение вперед!

И Слава мало того что бросил пить, он и курить бросил!

Хотелось по утрам невероятно, но терпел.

Он был уверен, что нашел новый смысл существования, пусть бытовой, предварительный, но лучше такой, чем никакого!

Однако, кроме Посошка, мало кто видел в неотвратимом прошлом что-то хорошее.

И только Ирина Ивановна, вдова покойного Геннадия Васильевича, отца Ильи, ждала с нетерпением того дня, когда упокоился муж. Она очень скучала по мужу и желала этого возвращения.

И больше ни о чем постороннем не хотела думать. Каждое утро перетаскивала из сарая кровать в дом, чтобы было готово, каждую ночь кровать исчезала, но Ирина Ивановна тащила опять, на уговоры сына перестать заниматься этим бесполезным делом отвечала молчанием.

Ждали, впрочем, воскрешения усопших и другие, не только в Рупьевске.

А что же делал Анатолий, которого мы на время упустили из вида?

Анатолий оставался одним из немногих людей, твердо верящих, что рано или поздно (и скорее рано, чем поздно) произойдет переворот в обратную сторону, в будущее. И лихорадочно обдумывал, какую пользу из этого можно извлечь.

Хоть он и рос в небедной семье, но ему всегда не хватало карманных денег, и одно из постоянных мечтаний детства было разбогатеть. Однажды он увидел фильм, как люди, попавшие в прошлое, прихватили кое-какие реликвии, которые очень выгодно продали. Это стало для маленького Анатолия любимой фантазией: попасть из настоящего в прошлое или будущее, а потом вернуться и сыграть на разнице стоимости вещей тогда и теперь. Например, вот он собирает марки (было такое недолгое увлечение, доставшееся от отца), и, эх, попасть бы в то время, когда выпустили какой-нибудь «Голубой Маврикий», или «Перевернутую Дженни», или тифлисскую марку с надписью «Город С.» стоимостью 6 копеек. Шесть копеек! А теперь — миллионы долларов! Или оказаться соседом художника типа Ван Гога, который отдавал картины за еду, а через сто лет они на аукционах продаются за такие деньги, что страшно подумать! А можно из современности взять что-нибудь, соображал он бойким мальчишеским умом. Вот сотовые телефоны появились — наверняка же, предполагал сметливый Анатолий, они будут меняться так быстро, что первые модели уже через три года все выбросят, зато потом они будут стоить в тысячи раз дороже! И, кстати, оказался прав: уже сейчас сотовые аппараты двадцатилетней давности стоят приличных денег.

Потом детские мечты забылись, и вот опять всплыли. Но Анатолий вертел и так и сяк, фокусы с перемещениями во времени не проходили. Нереально. А что реально? Реально вот что: учитывая, что поворот в будущее может произойти в любой день, надо попытаться вычислить этот день и накануне провернуть что-нибудь такое этакое. Поэтому он, запершись в дальней комнате отцовского дома и сказав всем, что уехал в Придонск, обложился гадательными книгами, учебниками по нумерологии, выискивал в Интернете информацию по этим вопросам. Он стал похож на завзятого лотерейщика, который уверен, что выигрышные цифры можно угадать, если правильно составить статистику и увидеть в ней закономерности. Анатолий ел и пил наскоро, не показывался родителям на глаза, не созванивался с Анастасией.

Двадцать девятого сентября, в субботу, когда всех постигло страшное разочарование. Анатолий занимался этими своими делами и не сразу услышал стук в дверь.

Стук тут же стал намного громче и строже.

Анатолий открыл.

В дверях стоял отец.

— Чего это ты бардак у себя развел? — спросил, входя. Игорь Анатольевич.

— Рабочий беспорядок.

— Чем занимаешься?

— Так…

Перевощиков оглядел книги, графики и прочее и не стал вникать: его заботило другое.

— Почему на работу не ходишь? — спросил он.

— Сегодня суббота. А вчера воскресенье было. А до этого меня, если помнишь, вообще убили. И разве кто-то ходит вообще? Какой смысл?

— Убили, вот именно. А ты, значит, позволил себе фактически плюнуть в лицо?

— В лицо не плевали, сразу по черепу.

— Он шутит еще! — взорвался отец. — Весь город смеется: сына Столпцова грохнули, а он и ухом не повел! Девушку на глазах у всех увели!

— Во-первых, не увели, во-вторых, не грохнули.

— Неважно! Люди это все равно запомнили!

Я никому не позволял так с собой поступать. Человек должен быть во всем первым, сынок, жаль, если я тебе эту мысль как следует не вдолбил.

— Что же я, тоже его убить должен?

— Может, и должен, тебе решать. Я со своей стороны добиваюсь, чтобы его наказали. Выпороли, как этих балбесов.

— Серьезно? — Анатолий рассмеялся. — Я бы посмотрел!

— Не так все просто! Перевощиков встречный иск подал: будто бы ты его Настю изнасиловал.

Анатолий припомнил последнее свидание с Анастасией. Да, он вел себя прямолинейно, но назвать это изнасилованием… Девушка явно загоняется. Он взял телефон, позвонил Насте, послушал гудки.

— Говорить не хочет… Ладно, мы с ней ночью по-любому встретимся.

— Не гордый ты, — укорил Игорь Анатольевич. — Не в меня пошел.

И удалился, осененный родительской печалью, которая оживила его душу — поскольку душе в последнее время было нечем жить.

Анатолий же подумал: в самом деле, как-то я не гордо поступил. С одной стороны, все это бирюльки: умер — воскрес, но, с другой стороны, самого процесса убийства Анатолий не пробовал, исключая компьютерные игры. Это, пожалуй, еще и познавательно.

И, с неохотой оторвавшись от своих расчетов, он достал пистолет, подаренный ему на позапрошлый день рождения отцом (сразу вместе с лицензией), осмотрел его, сунул в карман и отправился искать Микенова.

Он позвонил ему из машины (номер, конечно, был в его телефоне — они ведь с Микеновым состояли в служебных отношениях), Илья как-то очень быстро ответил, будто ждал звонка, и сразу же согласился встретиться.

— Я сам хотел позвонить и…

— Это потом. Ты лучше позвони Насте, пусть подъедет в «Аромат». Она мне не отвечает почему-то, — Анатолий умело подпустил в голос укоризны, чтобы Илья понял: именно он виноват в том, что Анастасия не отвечает. И Микенов торопливо согласился:

— Да, позвоню, конечно.

Через полчаса они были все трое, как и в прошлый раз, в кафе «Аромат».

Но, в отличие от того дня, кафе было заполнено так, что им с трудом нашли свободное место, зато укромное — в углу, за колонной.

Молодежь, а здесь были в основном люди именно молодые, обсуждала событие дня, заключавшееся в том, что не произошло ожидаемого события. Делились прогнозами, пытались шутить и выпивали больше обыкновенного, что вполне объяснимо.

Анастасия попросила коктейль и тянула его из соломинки с отчужденным видом.

Анатолий заказал себе и Микенову водки. Когда принесли, выпил, а Илья не стал.

Илья порывался начать разговор, принести извинения, что он давно собирался сделать (мог бы по телефону, но считал, что надо лично), но Анатолий обрывал его:

— Подожди, не гони.

Выпив, он сел с прямой спиной, слегка отклонившись и подняв высоко голову и положив руки на стол прямо и плотно, как учитель перед классом или как начальник перед подчиненными, готовясь начать речь, исполненную незаурядного смысла.

Илья принял это как сигнал готовности к разговору и опять начал:

— Анатолий… И ты. Настя… Во-первых, я должен извиниться за попытку искусственного изменения событий, которые…

Он сбился.

— Что которые? — спросила Анастасия без особого интереса.

— Которые… Вот так вот повернулись.

— А как они повернулись?

Илья окончательно смешался.

А Анатолий, с презрением глядя на него, думал, как эффектнее прикончить этого придурка, что сказать при этом. Почему-то в голове вертелась всякая старомодность вроде: «Милостивый государь, учитывая оскорбление, нанесенное мне и моей невесте, я должен смыть его вашей кровью!» И выстрелить. Прямо в сердце. Или нет, в голову. Так страшнее. И надо встать. Сидя не стреляют.

Анатолий встал, вынул пистолет, наставил на Илью. Анастасия подняла голову, посмотрела, усмехнулась и опять занялась коктейлем.

Вместо «милостивый государь, учитывая оскорбление…» выговорилось совсем другое.

— Вот что, козел, — сказал Анатолий. — Меня еще ни один лох безнаказанно не убивал, понял? Поэтому я тебя сейчас завалю и очень надеюсь, что завтра будет не пятница, а воскресенье, и ты окажешься жмуриком!

Он сказал это громко — так громко, что в кафе все услышали и замолчали.

Особенно молчал брат Прони. Проня Старший, парниша лет восемнадцати. Ему слова Анатолия понравились, они повеяли зоной, тюрьмой, где Проня Старший еще не сидел, но мечтал сесть, и, судя по его поведению и поступкам, мечте суждено было сбыться. Проня Старший тоже имел пистолет — настоящий, убойный, хоть и переделанный из травматического. Это натолкнуло его на мысль.

— Постой! — крикнул он Анатолию. — Это не по-пацански, что ты делаешь! Ты со стволом, а мужик пустой. Пусть он тоже будет со стволом — и устроим дуэль.

И Проня Старший показал свой пистолет, предлагая его Илье.

Идея всем страшно понравилась, тут же раздвинули столы, образовав в центре пустое пространство. Юрику из-за голов было не видно, тогда он встал на стул и в результате получил лучшую точку обзора, чем сразу загордился.

— Ни к чему это… Я не хочу… Пусть стреляет… — бормотал Микенов.

Анастасия молчала.

Она видела, что большинство молодых людей мужского пола смотрят на нее с вожделением, а девушки — с завистью. Она понимала, что с ее умом и образованием должна быть выше этого низменного интереса толпы, но, увы, чувствовала, что ей это приятно. Ходят же модели иногда перед кем попало? — подумала она вдруг. Или знаменитые певицы поют на корпоративах перед всяким быдлом.

Наверное, не потому, что деньги нужны, просто они умеют уважать чувства простого народа.

И, смирившись с необходимостью уважать чувства простого народа. Анастасия позволила себе наслаждаться ситуацией.

— Пусть стреляет, не буду я в этой комедии участвовать, — повторял Илья. — Он имеет право, а я…

— Ты тоже имеешь, — вдруг сказала Анастасия. — Ты знаешь, что он меня изнасиловал?

— Кто?

— Он, — кивнула Анастасия на Анатолия, не называя его имени, словно ей было противно произносить его.

— Серьезно? Как? Когда?

Рука Ильи невольно, как и в прошлый раз, сжала горлышко кувшина.

Кувшины эти после несчастного случая, то есть убийства, сначала убрали, но хозяин заведения Коля Славутский, придя в кафе и увидев опустевшие столы, распорядился вернуть.

— А вдруг опять что-нибудь случится? — спросила маленькая и миленькая официантка Ульяночка, намекая на то, что она заботится о заведении и о хозяине, и заодно напоминая о закончившейся не так давно связи, которая вполне могла бы продолжаться.

Коля Славутский намека предпочел не заметить, хотя и понял, ответил деловито, без нюансов.

— То же и с кувшинами: если раз по голове ошарашили, кому-то повторить захочется.

Славутский, хоть и понимал, что слишком дружелюбная речь может ввести Ульяночку в заблуждение, не удержался от похвальбы своим умом и начитанностью:

— Закон театра. Ульяночка: если на сцене висит ружье, оно должно выстрелить. А если оно выстрелило один раз, значит, может и второй! Народ к нам просто повалит!

— Какой ты умный, — с уважением сказала Ульяночка.

И Коля подумал: не вернуть ли, в самом деле, прежние отношения? На время, конечно.

Вот так оно и бывает между мужчинами и женщинами: женщина брызги мужского тщеславия, которые, как из фонтана, летят во все стороны и случайно попадают на нее, принимает за любовь, а мужчина легко ведется на уважение, под которым женщина прячет любовь; в результате они оказываются либо друг другом одурачены, либо живут вместе счастливо до самой смерти.

Проня Старший подошел к Илье:

— Не фиг за посуду хвататься, держи! — и сунул Илье пистолет.

Дуэлянтов вывели в центр зала, поставили друг перед другом на расстоянии примерно восьми шагов. Проня Старший объявил:

— Считаю до трех! Когда скажу «три», стреляйте сразу оба! Раз!

— Постойте!

Это крикнул Слава Посошок, стоящий в дверях кафе. Неизвестно, как он узнал о происходящем, а может, случайно забрел сюда. Не важно. Главное, открыл дверь, увидел, сразу всё понял.

— Хватит! — крикнул Посошок. — Неужели вы не понимаете, что завтра все может кончиться? И вы оба будете мертвые! И другие, если кто еще захочет играть в эти дурацкие игры!

Илья и Анатолий не ответили. Они не отводили друг от друга глаз, словно боясь, что противник воспользуется и выстрелит.

А остальные загалдели:

— Слышали уже, ничего не кончится. Не ме-шай!

— Я заново считаю, — сказал Проня Старший. — Раз!

— И не только в этом дело! — закричал Слава. — Вы поймите, время идет назад, но люди идут вперед! И при этом что-то находят, но что-то могут и потерять! Поэтому, даже если завтра все восстановится, что-то в вашей душе может не восстановиться! Никогда! Илья, ты уже убил человека, неужели ты еще не понял: что бы теперь ни случилось, этого не исправишь, ты убил человека! Ты разрешил себе это, ты позволил!

— И еще раз убью, — сказал Илья, представляя, как Анатолий издевался над Анастасией.

— Уберите его, — приказал Проня Старший, показывая на Славу. — Надоел.

Тут же десяток добровольцев кинулись к Посошку, вытолкали его за дверь.

— Раз! Два! Три! — скомандовал Проня Старший.

Грянули одновременно два выстрела.

Послышался вскрик — но не на месте дуэли, а где-то дальше. Все оглянулись и увидели, как Юрик, схватившись за бок, оседает, а потом падает со стула.

Зоны за спинами стреляющих были освобождены от людей, но Юрик понадеялся, что стоит высоко и в стороне, ему ничего не грозит. На самом деле попасть в человека из пистолета даже с близкого расстояния очень трудно, если не имеешь опыта, это знают все, кто хоть раз пытался выстрелить из подобного оружия. И прицел слишком приблизительный, и отдача сильна для непривычной руки. Вот и дернулась рука Анатолия, и он попал в Юрика. (Как потом выяснилось — сквозное неопасное ранение.)

— Еще раз! — азартно закричал Проня Старший.

— Хватит! — сказала Анастасия, но ее слово было заглушено общим ропотом.

Хотели и ждали продолжения.

— Раз! Два! Три!

Анатолий не выдержал и выстрелил чуть раньше.

Микенов почувствовал страшный удар в грудь, отчего его палец, начавший движение, сильно и резко дернулся, нажав на спусковой крючок. Пуля угодила Анатолию в шею.

Оба упали, истекая кровью.

Приехала скорая помощь. Костя Мачурин, ругаясь и смеясь, запихал погибших в машину, втиснув друг рядом с другом (ему помогали доброхоты), повез в больницу.

А в «Аромате» продолжилось веселье. Вскоре вспыхнула еще одна ссора. Кто-то, подобравший пистолет Анатолия, наставил его на самого Проню Старшего, припомнив какие-то обиды. Проня отмахнулся — словом и выстрелом. Метким оказалось и то и другое, но друг убитого подобрал пистолет, подскочил к Проне и, пользуясь тем, что он отвлекся на глоток пива, вышиб ему мозги, приставив дуло для верности к самому виску.

И в Рупьевске, где до вечера все было тихо, а подростки почесывали зады, не чувствуя боли, но слишком еще помня, как вчера они болели, вдруг забыли эту боль, услышав выстрелы, и помчались в центр, боясь, что новое веселье обойдется без них.

Но из магазинов с утра убрали всё смертоубийственное (охотничий магазин опустел совсем), некоторые двери и витрины закрыли толстыми фанерными и металлическими листами, к тому же полиция, мобилизованная Чикиным, пресекала погромщиков четко — пристреливала самых буйных из табельного оружия.

Стало ясно, что принятые накануне меры не помогли.

21–20 сентября, пятница — четверг

ШТУРМ САРАРТА. БУТАФАНИ ПРИЗВАЛ СВОИХ СТОРОННИКОВ К МИРНЫМ АКЦИЯМ ПРОТЕСТА

ПРОДОЛЖАЮТСЯ МАССОВЫЕ УБИЙСТВА. ГРАБЕЖИ. ВЗРЫВЫ И ПОДЖОГИ. «ВАНДАЛИЗМ ОХВАТИЛ МИР. КАК ЧУМА», — ГОВОРИТ ПАПА РИМСКИЙ

«РУПЬЕВСКАЯ ИНИЦИАТИВА» СХОДИТ НА НЕТ

В Мгерии события развивались все страннее и страннее: успешные действия повстанцев приводили не к победам, а к отходу на прежде занятые позиции. Они не хотели деморализовать идущие за ними массы, поэтому вторично пошли на штурм уже захваченного, но потерянного города Сарарта. Точно так же и Бутафани не мог бездействовать, он знал, что демонстрации бессмысленны — и без них все шло ему на пользу, но Бутафани был человек слова: если уж намечены акции, они должны состояться!

Папа Римский выступил с обращением, в котором призвал всех христиан покаяться. С одной стороны, своевременный и правильный поступок, с другой — некоторые нехристиане тут же извратили святейшие слова: нам, заявили они, каяться не обязательно, значит, и грешить можно. Лидеры других конфессий понимали опасность таких суждений, но поддержать Папу Римского и присоединиться к его воззванию не могли. Ясно, что они обращались бы к своим единоверцам, а не к христианам, но сам факт поддержки христианского лидера был бы признанием его главенства, а это противоречило их принципам.

Рупьевская инициатива была с охотой подхвачена повсеместно в России, а потом и по всему миру. Рупьевцы даже гордились, что дали имя новому явлению — «наказать по-рупьевски» (punishment as a Rupevsk). Везде вводились телесные наказания за вандализм — ежедневное разрушение статуй Свободы в США, Христа Спасителя в Рио-де-Жанейро и памятника Петру Первому в Москве. Ставили заграждения и охрану, но всё это исчезало в полночь, разрушители тут же устремлялись к восстановившимся памятникам и часто оказывались быстрее и ловчее охранителей, успевая до их прибытия сломать, взорвать и исковеркать все что можно.

Поэтому массовая порка, показавшаяся сначала эффективной, была дискредитирована: попробуй, например, изловить миллионную банду, ежедневно спускавшуюся в том же Рио-де-Жанейро из фавел, попробуй их всех собрать вместе и выпороть — как бы они тебя сами не выпороли. В государствах со строгим режимом — не будем их называть, чтобы никого не обидеть, — ввели профилактические наказания, а также широко применяли принцип коллективной ответственности: виноват один — выпорют всех. И пороли, разложив, к примеру, всю деревню от края до края. Но и на это не хватало уже ни рук, ни розог.

Появились пораженческие настроения, кое-кто задавался вопросом: а надо ли вообще противодействовать этой чуме, как назвал ее Папа Римский, если назавтра все само возрождается? Но трезвые умы постоянно напоминали: в любой день может произойти Обратный Поворот, и это чревато неисчислимыми бедствиями: убитые не оживут, разрушенного не вернешь.

Они повторяли постулат, сформировавшийся одновременно в сотнях мест: «время движется назад, а человек вперед». Память человека сохраняется, сохраняются в его душе все злые и добрые дела, которые он совершил, поэтому, если распустить себя, можно дойти до полной моральной деградации.

К сожалению, умных людей мало кто слушал, но идея прослушивания жила и развивалась.

Она нашла много сторонников среди творческой интеллигенции. Хуже было художникам, скульпторам, всем, у кого творчество выражалось в материальном воплощении. Зато композиторы научились передавать другим людям свои только что сочиненные произведения, и те запоминали их, играли и пели. Поэты же и писатели полностью перешли на устное творчество. Как в древние времена, они публично исполняли свои произведения, едва успев их сочинить — кусками, фрагментами, отрывками. Слушание стихов, рассказов, поэм, романов и эпических сочинений стало одним из любимых занятий землян, не знающих, куда девать время. То, что нравилось, запоминали, что не нравилось — забывали. Это был естественный отбор, хотелось бы сказать — отбор лучшего, но, увы, как всегда, вкусы большинства не совпадали с объективной ценностью произведений (если, конечно, предположить, что объективность в искусстве существует). Стишок какой-нибудь красотки вроде:

Я такая как есть, я не буду другой,

Я такая как есть, я останусь такой!

Я наивна бываю, бываю вредна.

Но, такая, как есть, я на свете одна! —

запоминался с первого прочтения и передавался из уст в уста, хоть иногда и не без иронической улыбки, если же выходил глубокомысленного вида человек и читал:

Тысячами мостов и тропинок

пусть стремятся люди к будущему,

и все сильнее должна произрастать

между ними вражда и неравенство:

так внушает мне великая любовь моя.

Призрачные образы и символы

пусть изобретут они во вражде своей,

и величайшее сражение

состоится тогда между ними, —

его слова тонули в криках: «Отстой! Убейся об стену! Лузер! Не в склад, не в лад, поцелуй кошкин зад!» — и т. п. Некоторые замшелые старички шамкали: «Постойте, дайте послушать!» — но на них цыкали, стукали по голове, а иной раз под горячую руку и убивали, приговаривая: «Увидимся завтра!»

Не деньги, не машины, не драгоценности и недвижимость, не технологии, не компьютерные программы стали теперь самой большой ценностью, а — память Люди с хорошей памятью ценились на вес золота. Каждая организация и корпорация понимала, что, имея в штате такого человека, они получат базу данных, которая, в отличие от всех прочих, не исчезнет вдень Обратного Поворота и может принести колоссальную выгоду.

Но даже и при этом находились странные люди. Гомеры нашего времени, которые отказывались от меркантильных предложений, предпочитая сочинять, запоминать и передавать другим то, что являлось им в образах и, по их мнению, должно сохраниться в веках — хоть в прошлых, хоть в будущих, куда кривая вывезет.

Геннадий Васильевич Микенов умер утром в пятницу, 21 сентября Ирина Ивановна тогда задремала, а проснувшись, обнаружила его мертвым, чего не могла себе простить Теперь она сидела возле кровати, накануне внесенной в дом, — и наконец дождалась: Геннадий Васильевич появился в первую секунду 21-го числа, наступившую, как мы понимаем, сразу по завершении последней секунды 22-го. При этом он спал, дышал ровно. Ирина Ивановна пощупала пульс — более или менее. Хотела зачем-то разбудить, но передумала. Так прошел час, второй Геннадий Васильевич во сне кашлянул и облизнул губы. Пить хочет, подумала Ирина Ивановна и пошла за водой. Вернулась с кружкой, почувствовала необыкновенную тишину, хотя и до этого было тихо, уронила кружку, схватила мужа за руку, приникла к груди, выслушивая внутри сердце. Не успела. Опять не успела!

Так она и сидела, окоченев, прижав холодную руку мужа к груди, сидела весь день, но вот часы пробили очередную полночь, теперь уже с двадцать первого на двадцатое, с пятницы на четверг — и Геннадий Васильевич опять задышал Ирина Ивановна не могла поверить, сторожила до рассвета Геннадий Васильевич проснулся и сказал, что он с утра себя почти нормально чувствует.

Илья в эти дни тоже был дома (потому что был дома и тогда, когда умирал отец), но не вмешивался, только иногда заглядывал за ширму, отгораживающую кровать отца, спрашивал, не надо ли чего Ирина Ивановна молчала, будто что-то боялась спугнуть. И вот наконец вышла, перекрестилась, выдохнула:

— Слава богу!

Илья прошел к отцу, сел рядом, провел рукой по жесткой щетине:

— Как ты?

— Ничего…

— Может, тебя побрить?

— Мать побреет Мужик, что себе делает легко, другому делает плохо А женщинам все равно, они же себе этого не делают, поэтому им одинаково, — высказался отец в своем привычном подробном стиле, за что Илья всегда его уважал, считая, что ум отца получил по наследству.

— Такое ощущение, что я долговато как-то спал, — пошевелился отец.

— Ты не спал, — сказал Илья. — Ты…

— После поговорите! — вошла мать.

А потом, в сенях, сердито шепнула Илье, что рановато пугать отца известием, что он умирал: как бы ему плохо не было! Возьмет да от испуга опять помрет.

— Теперь не помрет, — успокоил Илья.

— Всё-то вы знаете! А если вы такие умные, почему у вас всё такой колбасой идет?

— Это не у нас, а вообще в мире.

— Ну и иди в мир свой, не мешай!

Ирина Ивановна хоть и любила сына, но очень хотела побыть с мужем наедине. Как раньше Как все эти долгие, мучительные и счастливые годы. Живой, родной, господи, да хоть бы никогда больше теперь никуда все не переворачивалось — и так хорошо!

Она постоянно подходила к нему, поправляла одеяло, спрашивала, не надо ли чего.

— Ты что-то совсем захлопоталась, — сказал Геннадий Васильевич. — У тебя выходной сегодня? Какое число вообще?

— Число-то? Да я и не помню Помню только, что не моя смена, а больше чего помнить, больше мне помнить ничего не надо! — сказала Ирина Ивановна и пошла к столу в кухне, встала перед ним и застыла, не зная, чем себя занять Сгорбилась, ссутулилась, ждала вопроса сзади, как удара.

И вопрос последовал:

— А где календарь, Ира?

На стене рядом с Геннадием Васильевичем всегда висел календарь. Не из тех новых, когда три месяца на одной странице на текущем дне красный передвижной квадратик, а отрывной, толстой книжечкой, старого типа.

День прошел — оторвал листик Когда-то эти календари были у всех одинаковые Число, день недели, под ними какая-нибудь дата, обычно день рождения или смерти выдающейся личности, какой-нибудь День шахтера или рыбака, а на обороте — сведения об этой личности или о шахтерах и рыбаках, об их трудовых, например, достижениях А кроме этого много полезного — рецепты, кроссворды, шахматные задачи, занимательные факты о городах, странах, явлениях науки и культуры. Бывала раз в месяц и страничка юмора: анекдоты и байки народов мира. Это были общие календари общего советского народа, составленные по принципу «всего помаленьку», со скромной обложкой, на плохонькой серой бумаге, черно-белые — только выходные дни и государственные праздники выделялись красным. А в новое время этих календарей появилась такая уйма, что растеряешься, какой выбрать, и все тематические, такие как «Худеем каждый день». «Астрологический», «Сад и огород с молитвой», «Фэн-шуй для женщин», «365 анекдотов и приколов» и т. п. Конечно же, эти календари Геннадию Васильевичу не нравились, но, по счастью, при почте есть киоск с печатной продукцией. Ирина Ивановна заранее просила оставить ей календарь традиционный, такие хоть и малыми тиражами, но пока еще выпускались.

Подобный календарь и висел над изголовьем Геннадия Васильевича. Она помнит, как муж оторвал последнюю страницу за 20 сентября и по обычаю прочел вслух Ирине Ивановне, что готовит грядущий день:

— Завтра, Ира, у нас Международный день мира. А также Рождество Пресвятой Богородицы Родились Герберт Уэллс, этого знаю. Стивен Кинг, этого не знаю, умерли Артур Шопенгауэр, что-то слышал, и Лидия Русланова, знаю, жалко женщину Так. Восход Солнца в семь тринадцать, заход в девятнадцать тридцать одну.

После этого он перевернул оторванный листок.

— А сегодня у нас было переселение Мухаммеда из Мекки в Медину. Хи… Хиджра И все, больше про это ничего. Дальше про Магеллана Тут подробно.

И он прочел сведения о кругосветном путешествии Магеллана, об открытии пролива, о том, почему океан назвали Тихим, и о смерти отважного мореплавателя.

После смерти мужа календарь с цифрой 21 висел некоторое время, а потом она убрала его к себе на печку, где листала и плакала, а потом тоже стала отрывать листки и читать сама себе вслух (воображая, будто ей читает муж) и дошла так до шестого октября А потом все пошло назад Если показать Геннадию Васильевичу этот календарь, он спросит, куда столько листков девалось.

Можно, конечно, что-то на первый раз придумать, но рано или поздно он все равно узнает правду. Лучше уж сейчас сказать, чтобы потом не сердился.

Ирина Ивановна подсела к мужу, взяла его за руку и сказала:

— Ты только не волнуйся, Василич, но такое вышло дело, что ты умер. А потом ожил Геннадий Васильевич помолчал, потом спросил, слегка охрипнув голосом:

— В реанимации откачали, что ли? Недаром мне виделось что-то… Что-то сначала будто белое, а потом черное, а потом кругами цветными…

— Нет, не в реанимации. Просто… Как бы тебе это. В общем. Гена, время у нас тут назад пошло.

— Что еще скажешь? — спросил Геннадий Васильевич с иронией — как всегда спрашивал, когда он хотел показать жене, что не очень ей верит.

— Ничего. Как говорю, так и есть.

— Так. И как же мы к этому отнесемся?

— Не знаю. Гена.

— Ты хочешь сказать, что мне опять мучиться? Опять с ума сходить? Опять умереть хотеть каждый день? Ну, спасибо!

Неизвестно, кому была адресована эта горькая благодарность, но Ирина Ивановна невольно почувствовала себя виноватой.

— Может, хочешь чего? — спросила она.

— Сдохнуть! — сказал он то, что говорил до этого сотни раз. И Ирина Ивановна со стыдом почувствовала себя счастливой.

Анастасия подъезжала к Рупьевску на своей машине, возвращаясь после бесцельной автомобильной прогулки. Впрочем, цель была: почувствовать движение, почувствовать скорость, почувствовать, что ты движешься вперед, хоть и неизвестно куда.

Она в последнее время искала то, что остается неизменным независимо от времени, — хотя бы относительно неизменным, хотя бы какой-то более или менее продолжительный период Например, взялась опять читать книги.

Классику Те тома, что стоят в шкафах с поры ее детства, и многое, надо сказать, было пропущено. Музыку тоже слушала преимущественно классическую Анастасия довольно давно, как и многие современники, забросила серьезное чтение, исключая некоторые модные новинки современных беллетристов, а слушала только то, что звучало в автомобильном радио, создавая настроение, не напрягая. Но эти новинки одна за другой исчезнут с книжных полок, а то, что звучало по радио по сто раз на дню на всех волнах, пропадет навсегда.

Она словно цеплялась за то, что называют вечным — условно, конечно, — вечные книги, вечную музыку, погрузилась в это, не смотрела телевизор, не читала новости в Интернете — и вообще вторую неделю не ходила в Интернет, хотя раньше с этого начинала день: кофе, душ, Интернет, а уж потом все остальное.

Очень раздражало то, что почти каждую ночь она оказывалась рядом с Анатолием — отношения у них перед свадьбой были горячие. В лучшем случае она просто спала рядом, обнаруживая присутствие Анатолия утром, но некоторые полуночи оказывались любовными. Анастасия уже без всяких церемоний отталкивала Анатолия и немедленно уходила. Несколько раз он пытался завести разговор о том, что, когда время повернется, они все равно станут опять мужем и женой.

— Мы разведемся, — отвечала Анастасия.

— Почему?

— Неужели непонятно?

— Нет.

— Тогда нет смысла объяснять, — отделывалась Анастасия своей излюбленной фразой.

На самом же деле она и сама не понимала, откуда в ней такая уверенность, что развод неизбежен. Нет, вообще-то все понятно — разлюбила, да и все. Вот и причина. Но почему разлюбила и почему так быстро? Или женщина любит в мужчине не только мужчину, но и свое будущее, связанное с ним? А раз будущего нет, нет и любви. Но ведь оно, как верит Анатолий, вернется. И все равно, даже в комплекте с будущим, Анатолий вызывал не просто неприязнь, а почти отвращение Анастасия проезжала мимо их с Анатолием дома, который так и не стал семейным гнездом Каждый день он убывает и тает. Вчера не было половины покрытия на стропилах, а сегодня совсем нет, стропила стоят голые, обдуваемые холодным ветром, вон щепка болтается и раздражает — да оторвись ты уже скорее, не морочь никому голову! Если во многом другом убыль, исчезновение и потери Анастасию пугали, таяние дома вызывало даже злорадство: так и нужно, скорее уж было бы здесь пустое ровное место! И забыть, как кошмарный сон.

Подъезжая к дому. Анастасия увидела машину Ильи Микенова, скромно поставленную поодаль.

Ждет.

Что-то опять хочет сказать?

После своей обоюдной смерти Илья с Анатолием уже не пытаются выяснить отношения Анатолий, за исключением неизбежных ночей, не появляется, а Илья кружит вокруг и около Анастасии.

То позвонит, скажет торопливо:

— Привет, я просто так, как дела?

— Нормально, — отвечает Анастасия и отключается.

То попадется как бы случайно на улице, на перекрестке, помашет рукой из машины:

— Здравствуй, ты куда?

— А ты?

— Домой.

— И я домой.

А то, как сегодня, подъедет на машине и стоит Просто стоит Анастасия открыла ворота, стала въезжать, но притормозила, остановилась, вышла, быстрым шагом подошла к машине Ильи Постучала в стекло:

— Чего стоим?

Стекло начало открываться — довольно медленно, автоматически. Илья даже налег на него руками, чтобы быстрее.

— Сломаешь, — усмехнулась Настя.

— Извини, — нелепо сказал Илья.

Оба вдруг рассмеялись.

— Послушай! — сказал Микенов, будто его только сейчас озарило (кстати, может, так оно и вышло). — Чего мы кочевряжимся? Мы что, просто пообщаться не можем? Не обязательно думать, будет у нас что-то впереди или не будет, вернемся в прошлое или в будущее Просто поговорить! Как раньше! Нам ведь было интересно Разве нет?

— Это мысль, — согласилась Анастасия и, обогнув машину, села рядом с Ильей. — Начинай Разговаривай.

— Начинаю. Я работать совсем перестал. И все перестали ГОП опустел ГОП — стоп, — невесело пошутил Илья.

— Да никто не работает, — сказала Анастасия. — Смысла нет Работай не работай, завтра с утра все будет так, как было.

— Именно. Но смотри что получается. Работа только для счастливых людей является самоцелью, так?

— Так.

— Для большинства она — средство добывания денег на прожитье, так?

— Так.

— Большинство мечтает избавиться от работы, как от проклятья, особенно если работа унылая и однообразная. И вот все избавились.

— И сходят с ума, — угадала Анастасия мысль Ильи.

— Да. Мужики рупьевские поголовно пьют, да и женщины многие тоже, детьми никто не занимается, а как ими заниматься, если само понятие «растить» обессмыслилось? Куда растить? Как воспитывать? Как учить? У меня вон сестра двоюродная в садике работает, говорит: перестали родители водить детей в сад А подруга ее, она учительница, рассказывает: в школе полная чехарда Проходить темы, которые уже прошли, нет смысла, пытаются идти вперед. Пока получается Но если все продлится не год и не два, а больше? По программе в четырнадцать лет им про капитанскую дочку рассказывать надо, а в семнадцать про доктора Живаго, именно рассказывать, сами все равно не читают. Но что теперь будет? В четырнадцать про дочку, а в одиннадцать про Живаго? Что они поймут? Но самое страшное, что как раз поймут, ведь возраст будет уменьшаться, но мозги сохранят то, что накопилось. Представляешь?

— Жуть.

— Еще бы не жуть! Девочки особенно с ума сходят, они же в четырнадцать уже ко всему готовы, еще год-два, и у них в жизни началось бы что-то похлеще, чем Живаго, и что для них поинтересней на самом деле. У них менструальные циклы начались, они… Ну, ты понимаешь.

— Вполне.

— Начались — и у кого-то уже опять кончились. Или завтра кончатся Поэтому они каждый вечер разбредаются во всяким домам, квартирам, где взрослых нет, по сараям, откровенно заигрывают со старшеклассниками или вообще со взрослыми, а те и рады, дураки. У них уже песенка появилась, это всё учительница рассказывает: «Раз-два-три-четыре-пять, завтра цепочка опять!»

Анастасия поморщилась.

Илья потянулся к бардачку, открыл, достал пачку сигарет.

— Будешь?

— Нет. А ты же не курил никогда.

— Начал. Слава Посошок, наоборот, бросил, а я начал Пытаюсь хоть как-то изменить прошлое, потому что с ума ведь сойдешь. Да, не курил, а вот начал И уже привык. Проблема только, что каждую ночь сигареты исчезают, с утра заново приходится покупать.

— А я год назад бросила. Думаешь, опять начну?

— А чего ждать?

Анастасия кивнула, взяла сигарету, закурила.

— Интересно ты говоришь, — выпустила она дым. — Я об этом думала, но не так систематически Что еще тебе в голову пришло?

Микенов молчал. Если что и пришло, то после того, как он тянулся к бардачку через колени Анастасии, все выветрилось Округлость этих коленей и все остальное, что он тут же вспомнил — ведь не так уж давно видел в подробностях, — выбило его из колеи Он почувствовал такое желание обнять Анастасию, прижаться к ней, что даже задрожали пальцы.

Анастасия заметила это.

— Ты что?

Илья не ответил.

— Чего ты? — засмеялась Анастасия.

Илья выбросил сигарету в окно и повернулся к Анастасии.

— От нас никотином пахнет, — сказала она и тоже бросила сигарету, забыв, что стекло не поднято. Сигарета отскочила, упала на Анастасию, на ее джинсы, а потом туда, под нее, Анастасия вскрикнула, приподнялась, Илья полез искать сигарету, нашел, обжег пальцы, выбросил окурок, а второй рукой уже шарил по телу, срывал одежду Они исхитрились, не отрываясь друг от друга, перелезть на заднее сиденье.

Вот оно, счастье вне времени, подумала Анастасия остатками угасающего сознания И еще там уместилась мысль о том, что с Ильей все равно будущего не будет. И раньше, кстати, не предвиделось Но почему тогда удовольствия с ним всегда было так много? Может, как раз поэтому? С Анатолием она никогда не могла по-настоящему расслабиться, помнила: он будущий муж, с ним жить, он каждое движение запомнит — ответственность давила. Вот почему мужчины ходят к проституткам! — догадалась Анастасия остатками остатков сознания Никакой ответственности, никакого будущего, если опозорился, она никому не скажет, а если был герой, что ж, можно и еще раз к ней заглянуть — пока не надоест.

На этом мысли кончились, сознание угасло.

Правда, через несколько минут она произнесла со счастливой мукой:

— Я люблю тебя!

И неважно, правдой это было или нет, важно, что захотелось сказать эти слова, пусть даже вне сознания, еще важнее, что они вечные, в отличие от происходящего вокруг

25 августа, суббота

МОЩНЫЙ УРАГАН ОБРУШИЛСЯ НА СЕВЕРНЫЕ РАЙОНЫ ФИЛИППИН

В ПРИМОРЬЕ НА СВАЛКЕ НАЙДЕН СНАРЯД

США ВЫВЕЛИ НА ОРБИТУ ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ ВОЕННЫЙ СПУТНИК СВЯЗИ

МГЕРИЙСКИЕ ВЛАСТИ СООБЩИЛИ О МЕСТОНАХОЖДЕНИИ БУТАФАНИ И ЕГО СЫНОВЕЙ

УБИЙСТВА И ГРАБЕЖИ ПРИОБРЕЛИ ХАРАКТЕР ПАНДЕМИИ

У ШКОЛЬНИКОВ НАЧАЛИСЬ КАНИКУЛЫ. НО НЕ У ВСЕХ

По-прежнему самыми достоверными оставались известия о стихийных бедствиях: ураган действительно обрушился на Филиппины. Будучи предупрежденными, многие спасли себя и имущество, если не находились в момент перехода в зоне бедствия — тогда все было фатально.

Снаряд в Приморье, найденный и обезвреженный два месяца назад, пришлось заново найти и обезвредить, поскольку он вернулся. При этом знали, что завтра опять вернется. И пусть бы себе лежал, как лежал до этого десятилетиями, не причинив никакого вреда, но власти не могли допустить бездействия и отдали соответствующие распоряжения. К тому же по-прежнему оставались люди, считающие, что завтра все повернется в будущее, и среди них не последним человеком был Слава Посошок, но это серьезная тема, заслуживающая отдельного рассказа, об этом чуть позже.

Спутник связи, благополучно летавший на орбите, в субботу утром оказался опять на космодроме.

И тоже возник вопрос, аналогичный тому, которым задавались в Приморье: запускать ли его снова, если вскоре он вернется даже не на космодром, а в цеха сборки, а послезавтра будет вообще только в проекте? Военные ведомства были непреклонны: деньги потрачены, надо запускать. Может, он вернется, а может, если вчера настанет завтра, продолжит полет, в противном случае теоретический противник может застать нас врасплох.

То, что Бутафани и его родственники окажутся в определенном месте, знали и без заявления повстанцев, сам обратный ход времени их туда поместил. Но, даже зная это, самоназванные власти Мгерии не смогли заранее подготовиться к захвату, ибо тоже были не там, где хотелось, а там, где их застал час перехода.

Но было и что-то новое.

Убийства и грабежи, каких свет не видывал, распространились во всей земле, за исключением небольших государств с патриархальным укладом, настолько малонаселенных и бедных, что там толком и убить было некого — все родственники.

И грабить нечего. Кое-как держались в пределах нормы Скандинавские страны, замкнувшие свои границы; правда, им приходилось оградительные мероприятия проводить каждую ночь, большим государствам это было, конечно, не под силу.

Со школьниками вышла путаница. Большинство из них, как только настало 31 августа, не пошли в школу, считая себя в полном праве: летние каникулы на то и называются летними, что бывают летом, а лето началось — и не важно, что с конца, а не с начала. Но администрации школ, а потом и Министерство образования озаботились тем, что сорвется план учебной работы, да и вообще, что за вольница? — всего месяц с небольшим проучились и опять три месяца гулять?

Срочно стали перекраивать планы и придумали: после небольших каникул, которые все равно должны быть осенью, продолжить обучение до начала лета, потом майские каникулы вместо новогодних, потом третья четверть. До начала января, и последняя до октября следующего, то есть предыдущего года. А вот с сентября по июнь, пожалуйста, практически через год еще на месяц сдвинуть, и всё будет как раньше, только наоборот. Выпустили соответствующие циркуляры, заучили их, устно передали по школам, колледжам и вузам.

Устная информация вообще все больше входила в обиход. Государственная машина, построенная на распоряжениях сверху и докладах снизу, держалась раньше на бумажных и электронных носителях. Составили документ, скрепили печатями-дело сделано. То же касалось и договоров, и не только государственных. Естественно, распоряжения, переданные на словах, и устные договоренности поначалу саботировались, игнорировались, толковались в свою пользу. Но довольно быстро перестроили всю систему: отныне всякий руководствующий собирал не менее трех слушальщиков, которые были одновременно запоминателями и свидетелями того, что указание произнесено, эти слушальщики в свою очередь при свидетелях передавали информацию ниже.

И дело наладилось бы во всех сферах, если бы время шло вперед, но сплошь и рядом распоряжения, указания и циркуляры не успевали выполнить: наступало вчера, и все возвращалось к исходному положению вещей.

Как бы то ни было, школьников и студентов вскоре вернули в лоно учебных заведений. О том, что дети, подростки и молодежь растут назад, старались не думать. Главное — хоть как-то удержать их в привычных рамках, иначе начнется полный беспредел, убедить, что накопленные знания пригодятся, когда произойдет обратный переворот.

Но все больше — к сожалению, все больше и больше — становилось людей, не верящих, что прежнее время вернется. Они бросили свои занятия и либо разнообразно бездельничали и пытались развлечь себя, либо без конца обсуждали судьбы народа и родины, как это у нас принято.

Или выясняли личные отношения.

Игорь Анатольевич Столпцов и Петр Сергеевич Перевощиков убедились в тщетности попыток отомстить за своих детей в законном или каком ином порядке. Но зато у них была возможность высказать друг другу претензии, которые накопились за время совместной работы.

Повод находился легко. Например, Столпцов, проезжая на комбинат, видел строящуюся дорогу (которая становилась все короче), звонил Перевощикову и говорил:

— Бюджетные деньги закапывают твои рабочие, Петр Сергеевич, асфальт на сырой песок кладут. Вот почему дорога через месяц вся в колдобинах стала!

— А ты раньше этого не видел? Бюджетные деньги тебя беспокоят? А я тебя просил помочь из средств ГОПа, ты мне что сказал?

— Что сказал?

— Не помнишь?

— Не помню.

— А ты заезжай, я тебе напомню, чего по телефону переругиваться?

И Столпцов заезжал к Перевощикову в администрацию, где ждали его уже коньяк и нелицеприятный разговор.

— Ты пришлый человек, Игорь, ты временщик, тебе наплевать на наш город! — выговаривал Столпцову Перевощиков.

— Сам тут без году неделя. А управленец из тебя никакой, у тебя под носом всё разворовывают, если с тобой, конечно, не делятся.

— А ты видел?

— Петр Сергеевич, имей совесть, я сам с тобой делюсь!

— Это еще неизвестно, кто с кем делится, учитывая, что твой ГОП на нашей земле стоит!

— Как же неизвестно? С Гедимином Львовичем мы все делимся. Кстати, что-то он не звонит.

Милозверев действительно не звонил: он был на Канарах в двухнедельном отпуске с молодой красивой женщиной, но не женой, заехал туда двадцать девятого и, следовательно, до пятнадцатого мог блаженствовать. В прошлый раз красотка его основательно растрясла, к исходу отпуска на кредитках оставалось всего ничего, десять с чем-то тысяч евро, но зато теперь деньги каждый день прибавлялись, наряды и украшения с красотки слетали, Милозверева это очень веселило.

Столпцов и Перевощиков продолжали ссориться.

— Ты мне, Игорь, с первого дня не понравился, — говорил Перевощиков. — Я сразу понял, что ты мужик от сохи, так и оказалось. Ни полета, ни выдумки. И сын у тебя такой же, хоть в Америке учился.

— Тебе и Америка теперь не нравится? — усмехался Столпцов.

— Представь себе, нет. И капитализм ваш не нравится.

— Почему же это он наш?

— А чей же? Я частной деятельностью не занимался, сразу пошел по общественной линии.

— Все дармоеды и нахлебники, кто дела делать не хотел, пошли по общественной линии, — отмахивался Столпцов.

— Ты вор! — неожиданно перескакивал Перевощиков.

— Да, вор, но ворую свое. А ты чужое! — отбивался Столпцов.

— Как раз оно мое, потому что я тут родился, в смысле в Придонщине, хоть и не в Рупьевске, а ты пришлый, и ничего твоего тут нет!

— Нет ничего моего и твоего, всё — общее. Божье! — теперь уже сворачивал Столпцов.

— Согласен. Но ты-то тут при чем, если в Бога не веруешь?

— Я не верую, другие веруют. Народ, люди. Да и ты сам все время говоришь, что веруешь.

— Конечно! — соглашался Перевощиков.

— А докажи! — приставал Столпцов.

— Этого не докажешь, — отвечал Перевощиков.

— А что не докажешь, я тому верить не обязан, — говорил Столпцов.

— А тебя никто и не просит вообще!

— Сам начал!

— Что я начал?

— Господи, и мне с таким дураком теперь столько лет работать! — восклицал Перевощиков. Или Столпцов. Запутаться нетрудно: при одной встрече так мог воскликнуть Столпцов, при другой — Перевощиков.

— Это я терпел и надеялся, что тебя уберут отсюда!

— Кого уберут, так в первую очередь тебя!

— Не надейся, не уберут! В ближайшем будущем, по крайней мере, то есть в ближайшем прошлом!

— И я с таким уродом еще породниться хотел!

— Да развелись бы они через месяц, потому что твой сын мизинца ноги моей дочери не стоит! — говорил Перевощиков.

— Мизинца? — хохотал Столпцов. — Видел я тот мизинец, когда мы купались прошлым летом, то есть этим — кривой и внутрь загнутый. Красота неописанная!

— Я, Игорь, и в морду могу дать.

— За что? За правду?

— Это не правда, а оскорбление.

— Даст он! — подначивал Столпцов. — Подтяжки не потеряй!

Перевощикову становилось невыносимо обидно, тем более что он никогда не носил подтяжек. И он, не в силах вытерпеть, давал в морду Столпцову. А тот отвечал. Начиналась драка. Секретарша Перевощикова испуганно приоткрывала дверь, не решаясь вмешиваться, да и как вмешаешься в битву двух тяжеловесных мужчин?

Как правило, через несколько минут выдыхались, садились в кресла, сипя и хрипя, поправлялись коньяком, ощупывали синяки и ушибы, которые болели, но не очень сильно, даже если были серьезными: мысль о том, что завтра все пройдет, уменьшала боль.

Так они встречались изо дня в день, изливая друг на друга накопившуюся неприязнь, и уже не могли жить без этих встреч.

И многие, очень многие и в Рупьевске, и по всей России, и по всему миру, занялись выяснением отношений, потому что делать все равно было нечего. Люди как никогда занялись друг другом, и не всегда это оказывалось приятно.

Воскресший Геннадий Васильевич поедом ел Ирину Ивановну, будто она виновата, что он вернулся к жизни.

— Я-то думал — отмучился, — кашлял и стонал он, — а теперь всё заново!

— Не гневи Бога, — кротко отвечала Ирина Ивановна. — Через год-другой тебе полегче станет, а потом совсем выздоровеешь.

— Пока я выздоровею, триста раз помру.

— Теперь уже не помрешь.

— Да? А что сын говорил, слышала? Что может все опять назад повернуться, но неизвестно когда! Это, значит, что если я года два или три буду чуркой лежать, а потом все повернется, то потом опять три года мучайся, пока снова не сдохнешь? Три срока получается? Ни за какие преступления столько не дают! Болит все, Ира, не могу, вколи что-нибудь!

Ирина Ивановна вкалывала обезболивающее, муж на время утихал, а потом вновь начинал роптать, ругать жену, капризничал. А она, несмотря ни на что, продолжала чувствовать себя счастливой, и даже счастливей прежнего: теперь могла быть с ним рядом постоянно. На почту ходить не нужно, ее закрыли за ненадобностью: письма и посылки, ушедшие раньше, оказывались в помещении сортировки, а потом и вовсе исчезали, потому что люди, которые раньше отправляли посылки, письма и телеграммы, теперь не появлялись на почте — все равно ничего никуда не дойдет.

Илья пытался говорить с отцом так, словно ничего не произошло, но Геннадия Васильевича это раздражало.

— Ты с кем говоришь? — кашлял и кричал он. — Я покойник! Нечего мне тут среди вас делать! Умер, всех избавил, а теперь делают вид, что радуются!

— Пап, ты зря. Я и вправду рад, — говорил Илья с улыбкой, не сходившей в последнее время с его лица, потому что он каждый день встречался с Анастасией, хоть и ревновал ее слегка: в полночь она частенько оказывалась с Анатолием.

Правда, уверяла, что ничего не было.

Заходила племянница Наталья, жаловалась на бывшего мужа Сергея. Тот, выгнанный Натальей в начале июня, уехал к родителям в далекий, слава богу, городок Чмонино, устроился там в небольшую транспортную компанию грузчиком, а потом сделался даже бригадиром, начал зарабатывать. И вот теперь повадился приезжать в гости. От Чмонина до Рупьевска езды почти день, Сергей выезжал утром, прибывал к вечеру и до полуночи тиранил Наталью, рассказывая, как он отыграется, когда вернется назад окончательно. Хвастал деньгами, дразнил, что такого мужика чуть не потеряла.

— Пилит и пилит, — жаловалась Наталья, — хоть беги, но он ребенка замучает тогда, у Виталика и так уже голова дергается. Хоть ночью исчезает, на том спасибо. А два-три дня проходит, опять прикатывает. Я уже этого июня как конца света жду.

— Конец света давно наступил! — говорил из своего угла Геннадий Васильевич. — А вы еще не поняли?

— Не говори зря, — терпеливо укоряла Ирина Ивановна. — Пока мы живы, никакого конца света нет.

— А кто вам сказал, что вы живы? Может, мы все снимся друг другу?

Ирина Ивановна и Наталья переглядывались. Им тоже иногда казалось, что происходящее слишком похоже на сон. Но никак не проснуться, вот беда.

Зато у Влади Корналёва жизнь была как бы в двух измерениях. Он вернулся к жене и сыну, проводил день в семье, но, поскольку полтора месяца до этого прожил на съемной квартире, в полночь оказывался там. Это показалось ему очень удобно: днем как бы женат, ночью как бы свободный человек. Галина, правда, настаивала сначала на том, чтобы он, оказавшись в другом месте, тут же шел обратно домой, но Владя резонно возразил, что он, живя один, вел здоровый образ жизни и в полночь обычно спал.

— Заводи будильник! — сказала Галина.

— Галя, опомнись! Будильник заводят на будущее, а завтра-то будет вчера, поэтому не только завода в будильнике не будет, но и самого будильника!

— А если его заранее принести? А, ну да… Но утром приходи!

— Обязательно!

На самом деле Владя редко когда засыпал раньше двенадцати, поэтому, перескочив из супружеской постели в свою одинокую, лежал, никем не обеспокоенный, читая или глядя в телевизор и попивая пиво, и чувствовал себя необыкновенно хорошо.

А чего это я лежу? — спросил он себя однажды.

Я ведь так и не воспользовался преимуществами свободной жизни. А везде вон что творится! Сколько помню, себя сдерживал, какой теперь смысл, если такая куролесица вокруг?

И как-то ночью он вышел, чувствуя себя охотником, искателем приключений. На всякий случай у него в одном кармане был перцовый баллончик, а в другом кастет. Дом, где он снимал квартиру, был недалеко от городского сквера, где бурлила ночная молодежная жизнь Рупьевска — день ото дня все активней.

Едва Владя вошел в сквер, прямо на него из кустов выпала девушка в красной кожаной юбке, едва прикрывавшей… впрочем, фактически ничего не прикрывавшей, и в маечке: две лямочки и полоска на груди, все остальное свободно для обзора и прикосновений.

Наткнувшись на Владю, девушка прищурилась, чтобы его разглядеть. Улыбнулась во весь рот:

— Красавец какой! Мужчинистый!

Владя и в самом деле обладал приятной внешностью, хотя не умел пользоваться этим преимуществом по робости характера. И рост высокий, и плечи довольно широкие.

— Щас, погоди! — пообещала девушка и присела около кустов.

Сидела и хихикала:

— А они не знают, где я. Убежала! Ну их к черту! Он же полный дурак. Ведь да?

Владя не знал, о ком речь, но, конечно, согласился.

Встав, девушка деловито спросила:

— Ну, куда пойдем? Прохладно сегодня.

— Пойдем… Пойдем ко мне.

— А ты один живешь? А то вчера такой же пригласил, а там жена, теща, дети за стенкой, неприятно.

— Один. Абсолютно один.

— Годится. А выпить есть?

— Тебе разве не хватит?

— Мне никогда не хватит. Смотри на меня внимательно.

Владя посмотрел: очень симпатичное личико с голубыми большими глазами, чистой и гладкой кожей, длинноватыми, но красивыми губами, широковатой нижней челюстью, что девушку не портит, а придает своеобразие. Но при этом лицо исказилось в пьяной гримасе, взгляд плыл.

— А теперь смотри опять! — девушка щелкнула пальцами и переменилась: глаза стали осмысленными, губы сложились в скромную улыбку школьницы-отличницы, знающей урок и стесняющейся этого, голова склонилась чуть набок, при этом девушка сложила руки впереди, а отставленная нога застенчиво чертила что-то кончиком туфли на земле.

— Умеешь, — оценил Владя.

И, оглядевшись по сторонам, взял девушку под руку и повел к себе домой.

Опомнись, сказал он себе мысленно, ей лет шестнадцать, а то и пятнадцать, она несовершеннолетняя, тебя засудят! И тут же ответил: да пошел ты!

У тебя такого никогда не было и, может, никогда не будет. Вдруг завтра все повернется назад? Насчет засудить нечего беспокоиться: все уже такого наворотили, что судей не хватит и времени до скончания века, чтобы всех пересудить.

Он поглаживал пальцами локоток девушки, слушал ее полудетский голос, не вникая в смысл того, что она говорит. И тут перед ними из сумерек возникла другая девушка. Повыше, с длинными темными волосами.

Эх, поторопился я! — подумал Владя.

— Нинка! — сказала девушка. — Это как называется? Меня бросила с этими лохами, они там в своей блевотине рожами спят, а сама?

— В гости иду, — похвасталась девушка, которую, оказывается, звали Ниной.

— А я?

— Пошли, мне не жалко!

И черноволосая красавица присоединилась, не спрашивая Владю, можно ли. Впрочем, он не возражал.

Владя уже прикидывал, с кем начнет и каким образом. А может, и с двумя сразу. То есть попеременно.

Тут сзади послышался топот.

— Стоять! — заорал истошный голос.

Обе девушки тут же остановились.

— Гусь, — презрительно сказала черноволосая.

У парня, бежавшего к ним, была длинная шея, он весь был длинный, а за ним спешил молодой человек покороче, довольно толстый.

— Куда это вы собрались? — спросил Гусь, подбежав, скаля зубы и держа в руке большой нож с зазубринами на конце — то ли военный, то ли охотничий. Подоспел и толстый, задыхаясь. Без ножа, но с увесистыми кулаками и с выражением жажды боя на лице, вполне при этом добродушном, как у многих толстяков.

— Не твое дело! — ответила Нина, обняв Владю за талию обеими руками.

Владе стало нехорошо.

Он был с детства трусоват. Вернее, слишком добр: мальчишеской храбростью часто считают злость, умение и желание обидеть кого-то словом и делом Владя такого желания не имел, избегал конфликтов. Он и с Вероникой, разрушившей его семью, связался из-за трусости: она пригласила в гости к тете, поужинать по-домашнему, тети дома почему-то не оказалась, а Вероника ей почему-то предварительно не позвонила (объяснила, что хотела сделать сюрприз). Тетя оказалась на даче, хотела мигом прибыть, но Вероника уговорила ее не трудиться, взяла ключ у соседки-тетя всегда там оставляла, вошли, что-то приготовили, выпили найденную тут же бутылку вина (Владя потом подозревал, что вино не тетей, а Вероникой было припасено), а потом Вероника сказала как бы между прочим, что совершенно нет смысла тащиться в гостиницу, переночевать можно и здесь — с гораздо большими удобствами. Две комнаты, никто никого не стеснит. И не очень ведь хотел Владя оставаться, не очень нравилась ему Вероника, но струсил: что она обо мне подумает? Как расценит отказ от доброго предложения? Не примет ли этот отказ за выражение тайной симпатии, которую Владя боится обнаружить и поэтому деликатно удаляется?

Остался.

Легли спать, пожелав друг другу спокойной ночи. Часа полтора Владя лежал без сна и думал: ведь ждет, наверняка ждет, не спит, считает его лузером, ботаником, импотентом! И — пошел. В темноте нашарил постель Вероники и саму Веронику. Она, как выяснилось, спала, но на Владю, разбудившего ее, не рассердилась, даже наоборот. Так и начались отношения, и нудно тянулись какое-то время, Вероника влюбилась, Владя тосковал, но не встречаться с нею не мог, постоянно думал: наверное, обижается, что давно не звонил, наверное, сейчас, холодным дождливым вечером, плачет одна у себя в квартире, наверное, ждет… И-звонил, приходил… Потом все раскрылось, скандал, распад семьи, приход к Веронике, а она:

— Владя, ты все неправильно понял. Я, во-первых, пообещала себе никогда не разрушать чужих семей. Во-вторых, я восемь лет живу одна и привыкла к этому. В-третьих, на самом деле я скоро выхожу замуж за одного человека, который меня любит со школы.

А из-за чего все это произошло? Из-за трусости, трусости и еще раз трусости. Трусость вообще руководит многими нашими так называемыми благородными поступками, и все бы хорошо, и осанна бы трусости в таком случае, если б не оказывалось сплошь и рядом, что благородство по отношению к одному человеку одновременно оказывается вопиющим неблагородством по отношению к другому, но чаще всего — неблагородством по отношению к самому себе.

Сейчас Владя видел себя в ситуации, которая очень часто встречается в его любимых американских фильмах, где одна из самых ходовых тем: лузер становится лидером, трус храбрецом. Идеология нации: «Ты это можешь!». Правда, очень часто герои становились героями потому, что им было нечего терять. Даже фильм есть с таким названием — «Нечего терять».

Но ведь и мне нечего терять, подумал Владя сейчас, стоя перед подростками. Что бы со мной ни произошло, завтра я буду цел и невредим, пусть даже этот Гусь сунет в меня нож. Но ему еще надо успеть это сделать!

Осторожно высвободившись из объятий Нины. Владя сунул руки в карманы — как бы не для дела, а чтобы этой позой обозначить презрение к напавшим подросткам.

— Девушки ко мне в гости идут, — сказал Владя. — А вам — под кустики. Блевать.

— Ах ты, с-с-с… — не тратя лишней энергии на слова, Гусь взмахнул ножом. Девушки закричали, отскочили, но не убежали, остановились, наблюдая.

Левой рукой Владя выхватил баллончик и направил в лицо Гусю. Ветер, к счастью, был попутный, струя густо и мощно ударила в лицо противника. Тот взвыл, уронил нож, стал тереть глаза. Толстый отступил на шаг назад, запнулся, оглянулся, а когда посмотрел опять на Владю, успел увидеть промельк чего-то, что сшибло его с ног.

Это Владя ударил его кастетом, раздробив челюсть — он услышал хруст.

Тут Владей охватило бешенство. Он начал делать то, что видел в кино и популярных интернетных роликах: бить лежащего ногами. Бил сильно, с наслаждением, чувствуя, как в теле лежащего что-то жирно екает и булькает. Обработав толстого, подскочил к сидящему на корточках Гусю, сшиб его ногой и начал топтать еще сильнее, чем толстого. Наконец устал, остановился, вытер поте лица.

Нина подошла, осмотрела Гуся.

— Откинулся, — сказал она.

— То есть? — спросил Владя.

— Сдох. Вот мы завтра с ним посмеемся в школе.

— А вы вместе учитесь?

— В одном классе. Ну, пойдем? Выпить охота.

У подъезда Владя увидел человека, который сидел на скамейке и встал при его появлении.

Многовато приключений для одного вечера, подумал Владя.

Но это был всего лишь Слава Посошок.

Владя обрадовался:

— Дружище! Пойдем выпьем. Вот, знакомься, Нина и…

— Кэт, — сказала черноволосая.

— Кэт? Ну, пусть Кэт. Нина и Кэт. Смотри, какие красавицы!

— Вижу, — сказал Слава. — Идите домой, — обратился он к девушкам.

— Ага, побежали! — отозвалась Кэт.

— Быстро, я сказал! Иначе завтра все расскажу — и в школе, и родителям.

— А чхать я хотела на школу и родителей, — ответила Кэт. — Я скажу, что ты врешь, и ничем не докажешь. Тем более что я девушка вообще. Нинка вот успела до поворота, — с завистью вздохнула Кэт, — трахается как нормальная, а я все нераспечатанный конвертик. Им-то приятно, а мне никакого удовольствия.

— Ну их, они скучные, — сказала Нина, которая догадалась, что этот странный человек не даст как следует повеселиться. — Пойдем отсюда. Жаль, Гуся замочили, он тупой, но с ним хоть прикольно.

— Эй, вы куда? — крикнул Владя.

Но девушки не оглянулись.

Владя обругал Посошка последними словами, но после этого как-то сник, увял: мог бы ведь догнать девушек, прогнать Славу, но уже не хотелось.

— Ладно, спать пойду, — сказал он.

— Успеешь, — ответил Слава, входя с ним в подъезд.

— Я тебе не приглашал.

— Не гордый, сам зайду.

В квартире Влади Посошок сварил кофе, налил себе и Владе и начал разговор.

С ним за последние недели произошли большие изменения. То, что он бросил пить, оказалось даже не главным. Главное — вдруг озаботился общественными проблемами, чего раньше за ним не замечалось.

— Потому что счастливым был, — объяснил Слава. — Счастливым людям до других дела нет.

— Миллионеры благотворительностью занимаются, — возразил Владя.

— А кто тебе сказал, что они счастливые? Но дело не в этом.

— А в чем?

Слава объяснил.

Он, как и тысячи людей по всему свету, продолжал вверить, что один из дней станет днем обратного поворота.

— А если нет?

— Эта возможность не рассматривается.

— Как это?

— Очень просто. К примеру, ты упал с обрыва. Вероятности две: либо останешься жив — ну, и покалечишься, но это детали, либо погибнешь. Если погибнешь, то уже не будет никаких «если». Поэтому, повторяю, эту возможность мы не рассматриваем.

— Кто это — мы?

Слава объяснил.

Через Интернет, которым Посошок не забыл как пользоваться за несколько лет беспробудного пьянства, он связался с единомышленниками. Лозунг, под которым они объединились: «Будущее — завтра!». Не «Завтра будет вчера» или «Вчера будет завтра», эти лозунги устарели, в них уклончивая обещательность, несмотря на императивное слово «будет». Императивное-то оно императивное, но его каждый политик — кандидат на какую-то должность в программной речи обязательно раз по сто употребит, люди давно в это слово не верят. «Будущее — завтра!» — и никаких вариантов.

— А если не завтра?

— Принимать как отсрочку.

— Что-то мне это напоминает.

— Возможно, притчу о десяти девах, — подсказал Посошок.

— Это что?

— Евангельское.

— Я что-то такое помню. Не в деталях.

— Десять дев зажгли светильники, чтобы встретить жениха. Он опаздывал, пять потушили светильники, вернее, масла не взяли, чтобы огонь поддерживать. А пять были наготове. И встретили.

— Христа, что ли?

— Да неважно. Дождались.

И Слава рассказывал дальше: в режиме от перехода до перехода люди обмениваются мнениями, как остановить то, что повсеместно происходит. Запоминают сказанное, на другой день продолжают разговор по памяти.

— А потом проповедовать пойдете?

— Может, и пойдем. Не знаю. Мне предлагают войти в состав координационного совета.

— Ого! Растешь!

Слава поморщился.

— Я, знаешь ли, материалист, — сказал Владя. — Верю в производственные силы и производственные отношения. В глобализацию. В экономику и финансы. Верю, короче говоря, что людьми движет личный интерес и личная энергия. А интереса нет, значит, и ничего нет. И все будет валиться, хоть вы хороводы водите или демонстрации устраивайте. Словами никого не проймешь.

— Не знаю. Мне кажется, что с каждым годом на земле все большее влияние будет иметь мировое сообщество умных и здравых людей. Сначала виртуально, потом всеми остальными способами.

— Мировое правительство?

— Можно это назвать консультационным мировым советом. Но я вижу, тебе неинтересно, — грустно сказал Слава.

— Извини, нет.

— Как ты не поймешь? Ты вот сейчас собирался двух несовершеннолетних…

— А ты меня обломал! — сердито оборвал Владя.

— Илья тоже накуролесил — Анатолия Столпцова убил.

— И даже два раза. И молодец.

— А если завтра будет завтра? И Анатолий будет убит, а на твоей совести будут две девушки?

— Уже не будут. И почему они на моей душе, они меня сами сняли. Я, кстати, по пути двух подростков замочил. Одного до смерти, второго тоже хорошо помял. Но если завтра будет завтра и они оба загнутся, то, поверь мне, страдать не буду. И так полно всякой швали вокруг.

— Это ты решил, что они шваль?

— Если ты мне и дальше собираешься морали читать, лучше не трудись.

— Развеселился ты, я смотрю. И не ты один. Это и плохо. Тогда иди до конца — убей меня, например.

— За что?

— Я тебе на нервы действую. Девушек прогнал. Это же просто.

Слава повернулся в тесной кухне, дотянулся рукой до ящика, выдвинул, погремел там, нашел топорик для рубки мяса, протянул Владе.

— На. Руби меня по темечку.

— Не сходи сума.

— Я серьезно.

— Перестань. Ты мне друг.

— Ну и что? Я ведь завтра оживу.

— А если нет?

— Ага! — разозлился Слава и ударил обухом топорика по столу. — Если нет? А этих парней ты замочил — без всяких «если нет»? А девушками полакомиться захотел — тоже без всяких «если нет»? Когда до вас дойдет, идиоты, что хватит уже?

Независимо ни от чего! Просто — хватит!

— Отстань! — огрызнулся Владя и махом выпил полный стакан.

Посидел, охмелел и сказал с сожалением:

— А какие ножки были у этой маленькой, какие ножечки! Нет, завтра опять ее отыщу. И знаешь, что я думаю? Никакого завтра уже никогда не будет.

— Тогда ударь меня топором.

— Значит, ты сам не веришь в то, что ты не веришь, что завтра может быть завтра.

— Кто из нас пьяный, ты или я? — удивился Владя.

3 июня, воскресенье. И далее

СПАД УБИЙСТВ И ГРАБЕЖЕЙ

Лето кончалось, повернуло на весну, стало заметно холодать. В наших краях июнь вообще стал холодным, зато май теплее, а в апреле, наоборот, часто еще лежит снег, март стал самым зимним месяцем — с морозцем, скрипучим снегом, с гладкой и быстрой лыжней, если кто любит это удовольствие, февраль — ни то ни сё, январь сопливый, мокрый, декабрь подразнит снежком, но тут же раскиснет — в общем, и без всяких поворотов времени давно уже все стало неправильно, хотя как правильно, никто на самом деле уже не помнит. Может, как раз оно и есть правильно — так, как оно есть?

Миром, как известно, правят голод, любовь и любопытство.

С голодом было так же, как и раньше: имевшиеся продукты автоматически появлялись с наступлением нового вчерашнего дня. А у кого не было, у того и не было.

Любовь у многих стала одноразовой, легкость контактов дошла до полной непринужденности, объясняющейся тем, что молодеющие старики торопились наверстать упущенное, а молодые успели натешиться ввиду неумолимо приближающегося детства, а потом, возможно, и «минус-рождения».

Казалось бы, наступил рай земной: ничего не делай, ешь, пей, веселись. Но выяснилось, что всё не так просто. Упомянутый нами третий движитель, любопытство, было в кризисе. Любопытство в данном случае мы понимаем широко — от простого желания узнать, что будет дальше, до жажды открытий в областях науки, культуры, искусства, техники — вечной жажды, вызванной инстинктом выплеска и применения человеческой энергии, таким же сильным и непреодолимым, как инстинкт продолжения рода. Помимо этого человеку всегда было интересно, что произойдет с ним лично. Достигну — не достигну?

Сумею — не сумею? Обойдется — не обойдется? Повезет — не повезет?

И эта дверь, дверь в неизведанное, в будущее, оказалась наглухо закрыта. Что будет дальше, неведомо, что было раньше, в общих чертах знаем. Тоска!

Астрологи, гадательницы, экстрасенсы и прочие прорицатели, коих несметное было количество, потеряли работу. Правда, самые умные из них начали гадать в прошлое:

— Вчера, красавица, то есть завтра, встретишь ты красавца, которого раньше не знала, и будет он тебя нежно любить и позавчера, и позапозавчера, хоть и с перерывами, сама понимаешь, но будет тебе счастья с ним столько, сколько за всю твою жизнь не было!

Деятели шоу-бизнеса, как всегда, оказались самыми смекалистыми. Они стали работать в формате одного дня. То есть с утра композитор и текстовик сочиняют песню, днем певица и музыканты ее разучивают, вечером — концерт.

Или наскоро, бешеными темпами снимают с ночи до полудня кино, к вечеру монтируют, перед полночью — премьера.

Или модельеры задействуют всех своих мастеров, в поте лица конструируют новую линию одежды, вечером показывают…

То же было и в театрах, концертных залах, на выставках, где художники творили прямо в залах, на глазах у ценителей, критики строчили отзывы и запускали их в Сеть.

Все это, конечно, напоминало оркестр, играющий на тонущем «Титанике», но…

Впрочем, нет, плохое сравнение. Никто еще не тонул окончательно, люди еще держались.

И больше всего — за личное общение.

Проводились шахматные и шашечные турниры с партиями по пять минут и объявлением победителя в конце дня.

Грузчики Кеша, Василич, Рома и Жублов, страстные доминошники, стали собираться каждый день, затеяв бесконечный марафон, — все-таки занятие. К ним подтянулись другие. Вскоре весь Рупьевск был охвачен доминошной лихорадкой, устраивались квартальные, уличные, районные соревнования, а потом городское на ста двадцати столах.

Самое приятное в новостях и в жизни было то, что убийства и грабежи действительно пошли на убыль. Хозяева перестали охранять свои магазины, бросили их — товары сами по себе возникнут завтра, а деньги, которые могли быть выручены, исчезнут. Поэтому не было ни смысла, ни интереса бить витрины и сметать всё с прилавков. Заходили, как раньше, брали, сколько нужно (больше-то все равно не съешь), это даже стало похоже на прежнюю жизнь, только без оплаты. Убийства многим тоже приелись: сколько ни убивай врага, он завтра все равно жив, а маньяков, любящих сам процесс убийства, оказались единицы.

Да и они практически излечились: какое же это убийство, если невозможно убить? Нет того наслаждения!

Несомненно, влияние оказывала работа Мирового консультационного совета, о котором говорил Посошок и который оказался не его воспаленным бредом, а реально возникшей организацией, и Слава там стал одной из главных фигур, не выезжая при этом из Рупьевска по понятным причинам: ни до какого форума не успеешь добраться, вернешься в полночь домой (да еще с похмелья — оно, к сожалению. Славу не отпускало, но он терпел).

«Будущее — завтра!» — этот лозунг внедрялся в отчаявшиеся умы и души, вколачивая простую мысль о том, что, если ты совершишь что-то нехорошее сегодня, завтра тебе аукнется. Может, конечно, и не аукнуться, но разумно ли каждый день играть в русскую рулетку при помощи револьвера с двумя гнездами (строго говоря — каморами) в барабане: одно пустое, другое с пулей? Теоретики от математики тут же попытались вмешаться, доказывая, что на самом деле на одно гнездо с пулей приходится бог весть сколько пустых, но их жестко одергивали, риторически спрашивая, что им дороже: гуманистический пафос или любовь к отвлеченной истине? Математики умолкали, не смея честно признаться, что любовь к отвлеченной истине им дороже.

Постепенно вызревала идея: а нельзя ли каким-то образом приблизить, подтолкнуть Обратный Поворот? И тут опять впереди оказался Посошок. Он вспомнил детскую книгу, герои которой исчезли, потому что одновременно захотели исчезнуть. Зато потом они одновременно захотели вернуться — и вернулись.

Слава тут же рассказал об этом всем своим контактерам. Первая реакция была: насмешки, улюлюканье, издевательства.

«Это невозможно, потому что немыслимо!» — был общий приговор.

«А разве мыслимо то, что сейчас с нами происходит?» — спросил Посошок.

Некоторые призадумались.

Действительно, предложение абсурдное, но и то, что творится, — полный абсурд. Нелепый и абсолютно невозможный.

Число последователей идеи Посошка стало расти, появились рьяные адепты, возник конкретный план: попробовать договориться на определенное число и определенный час, чтобы всем вместе (с учетом разницы во времени) разом пожелать — хорошо бы вслух и хором — возвращения Земли на круги своя.

«Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом?» — хохотали скептики.

Но многие, очень многие ухватились за эту идею. Спрашивали Славу: сколько, по его мнению, людей должно участвовать в акции? Если всё население Земли, то это гарантированный провал. Если простое большинство — тоже сомнительно. Слава, поразмыслив, ответил, что, по его мнению, достаточно будет некоторого значительного, но неизвестно какого, количества разумных людей, желающих остальным добра.

Но разумных людей, желающих остальным добра, набиралось не очень много. То есть на самом деле если копнуть каждого, то каждый из этих каждых в душе — кто-то глубже, а кто-то у самой поверхности — и разумен, и желает остальным добра, но просто не знает этого.

Почему?

Потому что занят другими делами.

И часто не пустяками — не все ведь беззаботно погрязли в потреблении дармовых хлеба и зрелищ, были заботы насущные, требующие немедленного исполнения.

Вот, например, сходит под себя Геннадий Васильевич во сне, хотя Ирина Ивановна до этого два часа подсовывала ему судно и терпеливо ждала, проснется в униженных слезах. И тут не будешь ждать, когда наступит полночь и все само собой высохнет — надо чистить, мыть, обтирать, переворачивать. Геннадий Васильевич ворчит, недовольствует, ругается, иногда даже матом, говорит, что ненавидит жену и всю свою вернувшуюся жизнь. Участковый врач Ольга Юрьевна Хитинова советует Ирине Ивановне давать мужу побольше снотворного из тех, что подешевле, типа димедрола.

— Он и сам просит, — признается Ирина Ивановна. — Но у него потом голова совсем не держится, руки трясутся, подташнивает.

— А вы покормите его чем-нибудь поплотнее — и еще димедрольчику!

Ирина Ивановна кивает, но не исполняет советов Хитиновой. Ей кажется, что много спать опасно и вредно: организм слабнет, привыкает к неподвижности.

Лучше уж пусть Геннадий Васильевич ворчит и ругается: с одной стороны, неприятно, с другой — легкие во время ругани вентилирует.

Время от времени Геннадий Васильевич, устав от боли, просит Ирину Ивановну отравить его.

— Все равно же завтра оживу, надоело мучиться, хоть передохну немного!

— Какая это передышка, если ты все равно ничего не будешь чувствовать? — спорит Ирина Ивановна. Час пройдет или день, тебе будет все равно. Вот если бы чего-то дать, чтобы совсем никогда не болело, но, извини, такого не придумали. А насчет того, что оживешь, это вопрос. Завтра возьмет все и повернется.

— И хорошо! И умру опять спокойно.

— Гена, а если так и пойдет? — успокаивает и мечтает Ирина Ивановна. — Ты же здоровый тогда станешь, неужели не хочется?

Геннадий Васильевич молчит, обдумывает.

Потом говорит:

— Конечно, хорошо бы. Встать, своими ногами походить. На Шашне с удочкой посидеть. Искупаться. В баньке попариться. Как мне. Ир, хочется иногда в баньке попариться, ты не представляешь, — аж все тело тоскует, ноет!

— Давай мы тебя с Ильей отнесем, попарим.

— Это не то. Пробовали уже: голова закружится опять, никакого удовольствия. Нет, попариться здоровым, как раньше! Но я о другом думаю, Ира. Вот, допустим, доживу я до здорового состояния. Хорошо. Молодеть начну. Еще лучше. А что дальше?

— Нечего загадывать!

— Или так: оздоровею дня на два, на три, а потом все повернется, и я опять лягу. Но раньше-то я лежал с хоть какой-то надеждой, а теперь буду знать, что мне точный капут. Причем даже буду знать, какого числа! Это же с ума сойдешь!

Ирина Ивановна редко повышала голос на мужа, но иногда приходилось — когда он начинал говорить совсем уж неприятные вещи или задавать вопросы, на которые у нее не было ответа и о которых она не хотела думать.

— Ты вот что, лежи и лежи! — прикрикивала она. — Сегодня ты живой?

— Чем так жить…

— Нет, ты живой или нет?

— Ну, живой.

— Это лучше, чем мертвым быть? Только не ври!

— Лучше, конечно.

— Ну и всё тогда! И не мотай мне нервы!

Муж племянницы Натальи, как и предполагалось, вернулся. Оказался ночью в постели рядом с ней, храпя и воняя перегаром, она проснулась, испугалась, заплакала — как это бывало раньше: тихо, уткнувшись в подушку, чтобы не разбудить его. А то начнет, проснувшись, бухтеть глупости или, хуже того, лезть руками, изображая интерес, на который у него, пьяного, все равно никаких сил нет.

И тут Наталья рассердилась на себя. Хватит, отбоялась. Он на это и рассчитывал, когда заранее приезжал, мытарил, готовил. Она повернулась к Сергею и сильно толкнула его — так, что он свалился с кровати. Сергей поднялся, еще не протрезвевший, плохо соображающий.

— Чего это я? Упал?

— Нет. Я тебя уронила.

— Постой… Я, значит, ввернулся! Ну, здравствуй, милая моя!

Сергей начал подниматься, одной рукой цепляясь за кровать, а другой придерживая трусы на слабой резинке.

Наталье очень захотелось еще раз пихнуть его, раскоряченного, чтобы отлетел к стене. И не стала отказывать себе в удовольствии, пихнула. И Сергей отлетел, действительно, к самой стенке. Разозлился, от злости в нем прибавились силы, он встал и пошел на Наталью:

— Ах ты…

Наталья вскрикнула, соскочила с постели, побежала в кухню, как бывало раньше. Но из дома не выбежала, не могла оставить маленького сына. Конечно, Сергей Виталику ничего не сделает (раньше ведь тоже не бил, только согнутым пальцем иногда стучал по маковке — иногда для наказания, а иногда в шутку, спрашивая: «Алё, кто там?» И сам отвечал: «Это я, мальчик Виталик, а там у меня никого нет!»), но все-таки — мало ли…

Сергей, помня о том, что жена далеко не уйдет, появился, держась за косяк, ухмыляющийся, довольный, в трусах, сползших с объемного живота.

— Все равно достану, чего бегать? — спросил он, как спрашивал и до этого десятки раз.

И Наталья обычно забивалась в угол, закрывала голову руками, но Сергей при этом бил ее довольно редко, раз пять или шесть за всю совместную жизнь, ему больше нравилось держать ее в ожидании.

Как раньше, проснулся Виталик и, боясь показаться на глаза пьяному отцу, тонко пропищал:

— Пап, не надо!

— Спать! — коротко приказал ему отец.

После этого он сел перед Натальей, налил из бутылки в стакан изрядную порцию, выпил, окончательно повеселел и задал вопрос:

— Ну? И что мне тебе за это сделать?

— Сергей, перестань, — попросила Наталья.

— Я перестану. Но ты сначала скажи: что мне тебе за это сделать?

— За что?

— А то не знаешь?

— Не знаю.

— Хорошо. Поставим по-другому проблему: что мне сделать тебе за то, что ты не знаешь, хотя на самом деле прекрасно знаешь?

— Ничего.

— Что ничего?

— Ничего не делать.

— Да? Чтобы ты вообще зарвалась? Нет, я тебя спрашиваю конкретно: что тебе за это сделать? Что скажешь, то и сделаю.

Знала Наталья эти шутки. Однажды, по молодости, когда Виталика еще не было, а Сергей уже начал репетировать свои ночные концерты, потом ставшие регулярными, она ответила:

— Что сделать? Поцелуй меня.

Сергей не растерялся, не ошарашен был таким наглым ответом, он мазнул ее тыльной стороной руки по губам и спросил:

— На! Понравилось?

Сейчас она не знала, что ему сказать: любой ответ не понравится. Но Сергей неожиданно, выпив еще полстаканчика, встал, широко распахнул руки и сказал:

— Иди ко мне!

И Наталья невольно подалась вперед, приподнялась, правая рука уткнулась в ручку сковородки.

Дура я, дура! — подумала Наталья. — Да чем такое терпеть, лучше…

И, не успев додумать мысль, но уже поняв ее, она схватила сковородку и со всей силы ошарашила Сергея по голове.

Тот с грохотом упал.

Из своей спаленки выскочил Виталик:

— Мам, чего это вы? Чего папа на полу?

— Заснул. Он теперь долго спать будет. До завтра.

И жизнь наладилась: каждую ночь Сергей появлялся — как правило, спящий и пьяный. Наталья, не дожидаясь его пробуждения, била его по лбу сковородкой или душила подушкой. Сначала было страшно, непривычно (первый удар был с порывом, а потом все уже происходило с расчетом, это труднее), но привыкла.

Виталику объяснила:

— Папа без нас скучал, ночей не спал. Вот и отсыпается теперь.

Она рассказала об этом двоюродному брату, чтобы посоветоваться, хорошо она поступает или нет, но Илья слушал рассеянно и ответил:

— Как считаешь правильно, так и делай.

— Да я как раз не знаю, правильно я поступаю или нет!

— Ну, тогда… Тогда пусть идет как идет…

— Из-за отца переживаешь? — догадалась Наталья. — А я лезу к тебе…

Но нет, Илья не переживал из-за отца. Он был рад его воскрешению, старался чаще бывать дома, говорить с ним (после смерти отца его мучила совесть, что не нашел времени толком с ним пообщаться), однако занимало Илью совсем другое.

Анастасия его занимала.

Обнаружив, что опять любят друг друга, они некоторое время были счастливы. Дневные свидания (по ночам оба оказывались в разных местах) сначала были безоблачны и неутолимы, но потом что-то непонятное появилось в отношениях. То Анастасия некстати задумается, глядя в небо, то Илья задумается, глядя на Анастасию. И оба с улыбкой спрашивали:

— Ты чего?

И оба пожимали плечами.

Наконец Анастасии удалось высказать:

— Конечно, все это хорошо. Общение. Удовольствие. Но я женщина, Илья, поэтому ты не обижайся. Мне перспективы хочется. Детей. А детей по определению не будет.

— Значит, что, расстаться?

— Нет, почему. Я просто сказала.

Нет, она не просто сказала, понял Илья. До нее понемногу доходит суть происшедшей катастрофы. Запоздало? Да. Но и у других так же. Сам Илья, хоть столько уже времени прошло после поворота назад, не может в полной мере осознать, что случилось и чем это чревато — особенно если так и пойдет. То есть умом понимал, но психика сопротивлялась, никак не могла это переварить. Есть же на свете вещи, которые человек не в состоянии до конца понять, почувствовать и осознать. Может ли тот, кого собираются повесить, в полной мере оценить то, что происходит? Вряд ли. А если сможет, тут же сойдет с ума.

Хорошо Славе Посошку — он активно верит в то, что рано или поздно все повернется назад. То есть вперед. Придумал дикую идею, что для этого надо всем умным людям напрячься и захотеть этого. Вон — гора за ГОПом. Соберись хоть миллион людей и захоти, чтобы она подвинулась, — что будет? Ничего не будет.

Тем не менее Слава с кем-то переписывается, и даже неделю назад в Рупьевск к вечеру приехала международная делегация, с тем, чтоб успеть провести совещание в здании кинотеатра, и Посошок был там чуть ли не главным, вот чудеса-то…

А Илья все больше сомневается.

Насколько сильно он раньше хотел в прошлое — к любви с Анастасией, настолько ясно понимает сейчас: любовь эта должна была кончиться так, как кончилась, — уходом Анастасии к другому. И не только в этом дело. Когда Анастасия заговорила о детях, которых не будет, Илья впервые подумал: а хотел бы он детей от нее, хотел бы вообще жениться на ней? И честно себе ответил: нет Девушка капризная, избалованная, себялюбивая, очень сомнительно, что была бы хорошей матерью своим детям. От этих мыслей ему становилось совестно, он бежал к Анастасии, ласкался, нежничал — то есть делал именно то, что Анастасию раздражало перед их расставанием.

Анастасия же постепенно поняла свое: что любит быть одна и хочет быть одна. Раньше боялась в этом себе признаться, вот и искала невольно человека, который возьмет ее хотя бы частично в свою власть, — и нашла Анатолия. Не нужно ей этого, она сама себе власть и хозяйка. И вообще за эти полгода повзрослела лет на пять, хоть и помолодела физически. Хорошо, будет у нее своя над всем власть и своя сила. Самодостаточность, как сейчас говорят. Но для чего? Для построения того будущего, которое тебе нужно. А если его не будет, что делать с собой? Я как океанская яхта, романтически думала о себе Анастасия, хотя и с долей иронии, как океанская яхта высокого класса, красивая, предназначенная для кругосветных путешествий, — но она стоит в бухте у причала, а океан пересох…

Владя предпринял еще несколько вылазок насчет юных красоток и двух с удовольствием и без труда победил, а третья заставила призадуматься. Милая девушка, уже взрослая, лет семнадцати, сказала, хихикнув:

— Ничего, что у меня СПИД и сифилис?

— Это ты так шутишь?

— Реально говорю.

— Раньше не могла сказать?

— А чего ты? Если даже и подцепил, завтра все пройдет. И я месяца через полтора здоровая буду.

Я ведь как узнала? Сдавала в Придонске анализы! Поехала совсем по другому делу, денег накопила, хотела грудь увеличить и губы подкачать немного. Но у них положено: анализы сначала. Кровь, моча, все такое. И бац мне промеж ушей приятную новость: какая грудь, какие губы, девушка, у вас вон что и вон что! Я два дня ревела: так хотелось грудь хорошую сделать! А потом нашла врача, который силиконит без всяких анализов. Видишь, как красиво? И шрамов почти не видно. И губки ничего, правда?

— Иди отсюда.

— Сразу грубить!

— Я тебя вообще убить могу.

— Напугал. Меня уже раз пять убивали.

В тот вечер Владя вспомнил слова Посошка. Стало нехорошо. Он включил телевизор, чтобы узнать, начался ли на Дальнем Востоке новый день, то есть вчерашний. С облегчением узнал: начался, поворота не случилось.

Но вдруг завтра случится?

И он старался все дни проводить с семьей, дома, а потом и совсем вернулся, потому что настало время, когда они с Галиной еще не разошлись.

Еще Владю задело то, что Посошок уличил его в незнании евангельской притчи. Все-таки он считал себя продвинутым, не только фильмы смотрел, но и книги читал, а таких простых вещей, оказывается, не знает.

Он решил восполнить пробелы. Домашней библиотеки у него, как у большинства современных молодых людей, не было, поэтому рылся в Интернете.

Прочел притчу о десяти девах, а заодно перечитал Откровение Иоанна, где говорилось про реки, текущие вспять. Заинтересовался, что вообще знает Интернет о времени, поворачивающемся вспять, было ли это когда-нибудь в реальности или хотя бы кем-то описано?

Как всегда, поисковые системы выдали тысячи самых разных страниц.

Например:

«Время пошло вспять: вьетнамка Нгуен Тхи Фуонг неожиданно стала внешне напоминать древнюю старуху, несмотря на то, что ей всего двадцать три года».

Или:

«Время, похоже, повернулось вспять: вместо зимы наступает осень».

Или (текст 2006 года):

«Впечатляет размах, с которым отмечалось столетие дорогого Леонида Ильича Брежнева. Полное ощущение, что время пошло вспять».

Или:

«В трактате «Государство» древнегреческий философ Платон упоминает странный феномен, когда мир поворачивается вспять и движется назад во времени. Платон предложил описание обратного хода времени для толкования мифа, который его сильно заинтересовал. В этом мифе бога Зевса разгневал несправедливый царь, который отобрал трон у своего предшественника. Зевс попросту взял да и перестал управлять миром, из-за чего время пошло вспять, таким образом восстановив на троне свергнутого царя. Платон считал, что боги то управляют миром, то мир движется сам. Каждый цикл продолжается многие века. Когда боги управляют миром, время идет вперед. Когда они перестают управлять миром, оно движется назад».

Или (текст Клайва Льюиса, автора «Хроник Нарнии»):

«Все мы стремимся к прогрессу. Однако прогресс означает приближение к тому месту, к той точке, которой вы хотите достигнуть. И если мы повернули не в ту сторону, то продвижение вперед не приблизит нас к цели. Прогрессом в этом случае был бы поворот на 180 градусов и возвращение на правильную дорогу; а самым прогрессивным человеком окажется тот, который скорее повернет назад. Мы все могли убедиться в этом, когда занимались арифметикой. Если я с самого начала неправильно произвел сложение, то чем скорее я признаю это и вернусь назад, чтобы все начать сызнова, тем скорее найду правильный ответ.

В ослином же упрямстве, в отказе признать свою ошибку нет ничего прогрессивного.

Если вы задумаетесь над современным состоянием мира, вам станет совершенно ясно, что человечество совершает великую ошибку. Мы все- на неверном пути. А если это так, то всем нам необходимо вернуться назад. Возвращение назад — это скорейший путь вперед».

Тут Владя хмыкнул: ему не понравилось.

Смотрел дальше. Набрел на какой-то совершенно заумный текст неизвестного автора:

«Для того чтобы мировая линия повернула вспять по времени, она должна в какой-то момент времени стать пространственноподобной. Однако действие для классической релятивистской частицы содержит радикал от квадрата 4-скорости частицы. Этот квадрат 4-скорости положителен для времениподобной мировой линии и отрицателен для пространственноподобной мировой линии. Поскольку в действие для классической релятивистской частицы входит радикал от квадрата 4-скорости, то вектор 4-скорости должен быть времениподобным, а пространственноподобным он быть не может. Член в действии, содержащий электромагнитное поле, не входит под радикал и не может осуществить поворот мировой линии во времени. Для осуществления такого поворота пришлось добавить к квадрату 4-скорости под знаком радикала некоторое поле к. Тогда при достаточно большом к квадрат 4-скорости частицы может стать отрицательным, но выражение под знаком радикала останется положительным. Мировая линия станет пространственноподобной, и поворот мировой линии во времени станет возможным».

Единственный текст, в котором есть что-то вроде попытки обосновать возможность поворота времени, — и то ничего непонятно. Досадно.

Женщины оказались, как это не раз бывало в истории, мужественнее, они нашли себе множество дел, которые спасали от ощущения движения в тупик, наполняли жизнь смыслом.

Ну, первым делом, надо воспитывать и учить детей. Будут они дальше уменьшаться, это еще вопрос не решенный, откат в прошлое не значит, что можно разбаловаться и ничего не делать. И потом: пусть каждый день появляются те продукты, которые в аналогичный день были, но надо же все-таки готовить!

Тем, что осталось со вчера, сыт не будешь, да и нездорово это, питаться вчерашним. Убраться — чтобы до вечера не сидеть в грязи. Почитать теперь на досуге тоже наконец-то можно. Посмотреть телевизор: большинство каналов приспособились работать в прямом эфире, а если показывают фильмы и сериалы, то, как правило, веселые, легкие, и это правильно, учитывая, какое на дворе время. При этом сериалы идут в правильном порядке: с первой серии по последнюю, а не задом наперед. Кому интересно смотреть с конца до начала, если уже известно, кто за кого замуж вышел?

И общаться женщины стали друг с другом гораздо чаще.

Например. Ольга Егоровна Перевощикова неожиданно сблизилась с Ларисой Юльевной Столпцовой. Раньше каждая из них считала себя первой леди: одна жена главы города, другая жена хозяина градообразующего предприятия, при этом Лариса видела Перевощикову провинциалкой, типичной простухой — женой местного администратора, пусть она и учительница по образованию. А у Ларисы образование филологическое, она из интеллигентной семьи, у нее широкий кругозор; когда-то именно на это прельстился Столпцов (и на приятную внешность, конечно), сказав:

— Хоть обтешешь меня немного!

А Ольга Егоровна в свою очередь понимала жену Столпцова как балованную барышню, выскочившую замуж за деньги, а не за человека.

Инициатором встречи была Ольга Егоровна. Ее беспокоило, что муж почти каждый вечер возвращается пьяный, потрепанный и побитый — его встречи-баталии со Столпцовым продолжались. Мужчины пытались прекратить этот бесконечный и бессмысленный спор, но через день-другой тянуло друг к другу, начинали мирно, с обоюдных предложений поговорить о чем-то хорошем, отвлеченном, но неизбежно переходили на личное, горячее, часто заканчивая дискуссию потасовкой.

На самом деле это был только повод. Ольга Егоровна надеялась, что встреча с женой Столпцова приведет к ссоре. Ей всегда хотелось высказать этой Ларисе все, что она о ней думает, но сдерживала себя: им ведь в одном городе жить, поддерживать отношения в связи с сотрудничеством мужей. Но, если все так пойдет. Лариса может исчезнуть из города, так и не узнав о себе правду.

Ольга Егоровна повела разговор таким образом, что выходило, будто Лариса виновата в поведении мужа.

— Зря ты, Оля, — ответила Лариса (они общались между собой попросту), — я, наоборот, каждый день ему говорю, что он глупостями занимается. Меня другое беспокоит: что произошло у Анастасии с Анатолием?

— А что произошло?

— Анатолий в депрессии, из дома не выходит.

— Считаете, моя дочь виновата?

— Я этого не сказала. Но они наши дети, мы могли бы помочь.

И удивительно. Ольга Егоровна тут же забыла о своем первоначальном намерении. Да, ей не очень нравился Анатолий — раньше, когда было будущее. Но она всегда допускала, что с течением времени может открыть в нем хорошие черты. Это ведь приятно — открывать в человеке хорошие черты. Теперь будущее закрыто, но, пожалуй, можно попробовать изменить свое отношение в прошлом. По крайней мере, это настоящее материнское занятие: мирить детей.

И они стали обсуждать возможные способы повторного сближения Анатолия и Анастасии. Каждый день сходились для этого, перебирали варианты, отвергали их, придумывали новые, но ничего конкретного пока не предлагали ни Анатолию, ни Анастасии: оказалось, что планировать действия интереснее, чем реализовывать эти планы.

Заодно, за чаем с ликером. Лариса рассказала о своей юности, детстве. И вдруг взяла да и открылась, поведала о глупом романе с пошлым человеком Борисом Клокотаевым. Они несколько дней подряд говорили о странностях любви, у Ольги тоже нашлась история одного увлечения — и тоже человек был пошлый, мелкий. Через пару недель они пришли к выводу: всякую замужнюю женщину инстинктивно тянет к мужской особи более слабой во всех смыслах, чем муж, для того, чтобы она убедилась в единственности мужа, крепче привязалась к нему, оценила в полной мере.

Так они засиживались до вечера, и однажды их застали Перевощиков и Столпцов. Они явились вместе: Петр Сергеевич на этот раз так сильно помял Игоря Анатольевича, что тот не мог самостоятельно идти.

Коря и журя мужей, охая и ахая, вызвали скорую помощь, примчался Костя Мачурин, облегчил, чем мог, страдания Столпцова и сказал, что до завтра заживет. И это не воспринималось как шутка.

Выяснив, что их жены подружились. Перевощиков и Столпцов захотели узнать, в чем дело (не замышляют ли чего совместно против них?), и однажды собрались все вместе в доме Игоря Анатольевича. Поговорили, выпили — дамы чаю с ликером, а мужчины коньяку, а потом Перевощикову вдруг попалась на глаза коробка с игрой «Монополия».

— Не сыграть ли нам? — предложил он.

Начали играть.

И с той минуты обрели, можно сказать, вторую жизнь. То, чего так не хватало Перевощикову и Столпцову, — управлять, расставлять силы, стратегически мыслить, тактически хитроумничать, делать шаг назад, а потом два шага вперед, всё они обрели в этой игре. А для женщин игра стала аналогом человеческих отношений, почти любовных-с интуитивными рисками, азартом, разочарованиями…

Если и были в те дни счастливые люди в Рупьевске, то, наверное, эти две пары. Прошлое иногда забрасывало Перевощикова и Столпцова туда, где они уже были, — в Придонск или в Москву, но они тут же нетерпеливо мчались домой, к своему спасительному очагу. Вернее, к двум, потому что по старому счету собирались то у Столпцовых, то у Перевощиковых.

О восстановлении любви Анатолия и Анастасии Ольга и Лариса перестали думать.

Но те и сами об этом не думали.

Анатолий увяз в своих расчетах, каждый день склеивал огромные бумажные простыни графиков, развешивал их по стенам, вычислял, чертил диаграммы. И однажды вдруг — сошлось.

Сошлось на четвертом мая, пятнице. Анатолий помнил, что четвертого мая был в Придонске, выполняя поручение отца, — надо было положить на счет в одном придонском банке немалую сумму наличными. Симпатичная операционистка, всегда особо улыбавшаяся Анатолию, помнится, сказала:

— Странно, то в праздники снимают все, а то все кладут. У нас и так скопилось столько, что на годовой бюджет всей области хватит. А хранилища нормального своего нет, а инкассацию не провели почему-то. Все выходные будут тут миллиарды лежать.

— Учту, приду и ограблю, — галантно сказал тогда Анатолий.

— Хорошо бы — нам работы меньше, а то считаем, считаем! — ответила операционистка.

Это не значит, что Анатолий, вычисляя День Обратного Поворота, подгонял к четвертому числу, как к оптимальному времени для ограбления банка (а он решил именно ограбить банк — самое быстрое и легкое). Как-то само сошлось. Ну, может, одну циферку подвинул, однако потом перепроверил себя несколькими способами. Нет, все сходится. Четвертого он берет деньги, которых ему хватит до самой смерти, а потом по всем расчетам наступит не третье, а пятое. Деньги останутся у него.

Четвертого мая, к концу рабочего дня. Анатолий приехал в Придонск. Оставил машину за несколько кварталов от банка, взял огромный чемодан на колесиках. С этим чемоданом вошел в банк, предварительно натянув на себя маску, сделанную из лыжной шапочки, хотя знал, что камеры наблюдения в банке давно уже не работают, охраны нет, — какой смысл: если вздумается кому-то сдуру покуситься на ограбление, завтра деньги все равно вернутся. Служительницы за перегородкой пили чай.

— Псих какой-то, — сказала симпатичная операционистка.

— Или в грабителя играет, — заметила вторая.

Дверь в хранилище оказалась закрыта — на всякий случай или по привычке. Анатолий вытащил пистолет и потребовал открыть. Девушки, хихикая, долго искали ключи, открыли, Анатолий вошел, взяв ключи с собой, набил полный чемодан, предпочитая брать валюту.

Вышел, не слушая насмешливых слов операционисток, через два дома свернул к мусорным бакам, что были в закутке, достал из пакета спортивный костюм, переоделся, а свою одежду сжег. Деньги из чемодана переложил в два крепких и прозрачных полиэтиленовых пакета, и чемодан тоже сжег. Окольными улицами вышел к своей машине. Возле нее стояли два мальчугана, ковырялись в замке, голосила сигнализация.

— Брысь! — крикнул им Анатолий.

— Покататься жалко? — заныли мальчишки, но ушли.

Это была одна из любимых забав детворы: угнать автомобиль, покататься до полуночи, а потом машина оказывается там, где была в предыдущий Час Ноль, а дети мирно посапывают в своих постелях.

Анатолий поехал домой.

Он заперся в своей комнате, начал считать деньги. Оказалось полтора миллиона евро, три миллиона долларов и около пятисот миллионов рублей. Неплохой куш. Может, на всю жизнь и не хватит, но кто мешает открыть какое-то крупное дело, когда все уляжется? Инвесторов у нас вечно не хватает, а происхождением денег никто не интересуется. И будет у него лет через пять яхта длинней, чем у Абрамовича, квартира в Нью-Йорке рядом с Центральным парком, дом в Майами, ну, и в России три-четыре дома: один под Москвой, другой на Черном море, третий на русском Севере, а четвертый, к примеру, где-нибудь во Владивостоке.

И много еще о чем он мечтал, глядя на часы.

И вот две стрелки вертикально соединились.

И Анатолий оказался в поезде: ехал из столицы в Рупьевск. Ибо в ночь с второго на третье мая так и было, а именно третье наступило, а не шестое, как надеялся Анатолий.

Будто помешанный, не веря в то, что произошло, он помчался с вокзала домой. Никаких денег. Расчетов, естественно, тоже нет — он ведь хранил их в уме, возобновляя каждое утро.

— Ошибочка вышла. Где-то вышла ошибочка, — пробормотал Анатолий и разложил на столе ватманские листы, чтобы продолжить работу. В успехе он ни секунды не сомневался. Не вышло в этот раз, выйдет в другой.

Кстати, хорошо, если в следующий раз Число Поворота выпадет на тот день, когда он будет в Америке, в Высшей школе бизнеса, где учился. Это пригород Нью-Йорка, два часа до Уолл-стрит, а уж там возможности, несравнимые с Придонском!

1 января 2000 г., суббота

СТРАНА ВСТРЕЧАЕТ НОВЫЙ ГОД!

ПРИНЯТ ЗАКОН О БЮДЖЕТЕ ГОСУДАРСТВЕННОГО ФОНДА ЗАНЯТОСТИ НА 2000 ГОД, ДЕЙСТВОВАВШИЙ ПО НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

ИСТОРИЧЕСКАЯ ЦЕНА НЕФТИ В КОНЦЕ 2000 ГОДА (СВЕДЕНИЯ НА ЯНВАРЬ) СОВПАЛА С РЕАЛЬНОЙ: $20 ЗА БАРРЕЛЬ

ОПЕРАЦИОННАЯ СИСТЕМА WINDOWS 2000, ПРИБЛИЖАЯСЬ К МОМЕНТУ СВОЕГО ВЫПУСКА, СКОРО ИСЧЕЗНЕТ

В ВЕНЕСУЭЛЕ ДЕЛАЮТ ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ, ЧТОБЫ СМЯГЧИТЬ ПОСЛЕДСТВИЯ ПРЕДСТОЯЩЕГО В ДЕКАБРЕ НАВОДНЕНИЯ

Илья Микенов медленно пробирался по снегу с елкой на плече.

Завтра Новый год. Рупьевцы сядут за стол вечером первого января, в субботу, а продолжат за полночь тридцать первого декабря, в пятницу. А старый Новый год отметили две недели назад. Всё как положено, то есть как теперь положено.

И елки у всех давно стоят, потому что раньше их было принято выбрасывать после старого Нового года, следовательно, у многих они появились еще четырнадцатого января. А тридцать первого, тридцатого, двадцать девятого декабря (когда кто поставил) будут постепенно исчезать.

У Микеновых елки нет, как не было и в первом 2000 году. Теперь уже не вспомнить почему. Может, пятнадцатилетний Илья тогда вдруг решил стать защитником природы (была у него такая идейная полоса), а родители послушались?

И вот — захотелось почему-то. Пусть она простоит только до полуночи, а потом пропадет, но будет хоть эта радость — поставить елку, игрушки развесить, опутать электрической гирляндой, зажечь ее…

Мама порадуется, отец вряд ли. Он давно уже выздоровел, помолодел, но стал хмуроват, молчалив и прицеплив по мелочам. Каким и был всегда.

Многое, многое произошло за эти годы и в Рупьевске, и в январе повторились стихийные бедствия — землетрясения на Гаити, в Сычуани, гигантское цунами 2004 года. Но жертвы ожили, города восстановились. Всплыла подлодка «Курск». Возникли из небытия ночью 11 сентября 2001 года нью-йоркские башни-близнецы. Теракта не было, это не заслуга ФСБ или ЦРУ, экстремисты сами отказались от своих планов, зная, что завтра, десятого, здания все равно будут целы. Правда, этим негодяям, как только они ожили, пришлось срочно скрыться: люди ведь знали об их злодеяниях, и суд Линча был неминуем. И не помогут отговорки, что преступления как бы не было: совершенное в будущем сейчас приравнивается к совершенному в прошлом…

Илья вышел из леса, оглянулся.

Он в последнее время часто бывал там. В лесу все кажется неизменившимся, вечным. Те же деревья, тот же снег. Те же следы птиц и неведомых мелких животных — то ли мышей, то ли белок. И покрупнее следы попадаются, может быть, лисьи. Они раньше водились здесь, значит, появились и сейчас.

Показалась дорога — трасса из Придонска в центр России. Редкие машины проезжают. Все кажутся подержанными, на самом деле просто устаревшие модели, машины из прошлого, ставшего настоящим.

Перейдя дорогу, Илья увидел кирпичное строение остановки. А за ним когда-то было кафе «Встреча», а в нем — добрый Сурен, горячий Рафик, милые Надя, Люда и тетя Валя, дальнобойщики. Надя с Людой теперь пребывают в младшем школьном возрасте, тетя Валя первый раз выходит замуж (второе замужество уже в прошлом) и вскоре простится с последним из своих трех детей, а Сурен и Рафик исчезли неизвестно куда.

Заснеженный бурьян на месте кафе, пустота…

И ГОПа нет, его неказистых корпусов, которые, однако, давали работу и жизнь рупьевцам, — на его месте овраг и городская свалка…

Илья вступил в город, который казался опустевшим. Ну, положим, взрослые заняты приготовлениями к застолью, а дети где?

Детей стало намного меньше, зато прибыло пожилых столько, сколько ожило, поэтому и кажется, что город постарел. Впрочем, нет, детей не меньше: ведь вместо исчезнувших появились те, кто вернулся в детство. Но их не видно на улице, они не катаются с горок на санках и лыжах, не лепят снежных баб, не запускают петарды. Им восемь, десять, двенадцать лет, но мозги-то у них взрослые, какие уж тут санки, лыжи и петарды!

А тут стоял дом Столпцова, бывшего хозяина ГОПа. Просторный, красивый. Нет дома, нет Столпцова: не приехал еще. И Анатолия, соперника, тоже давно нет. Он, говорили, перед отъездом совсем сдвинулся, что-то там высчитывал и раз в неделю ездил грабить придонские банки, смеша людей.

А вот место у замерзшей реки Шашни, где раньше высился особняк Перевощикова. Сам Перевощиков живет и скромно трудится в Придонске. Дочь его, красавицу Анастасию, Илья мог бы видеть, если б захотел, но он не ездит в Придонск, а время его туда, к счастью, не заносит — не случалось в этом возрасте бывать там в полночь. Слава Посошок, который был в пятнадцать лет страшно влюблен в одноклассницу, тоже старается не встречаться с ней.

Остановилась машина, помигала, приоткрылась дверца. Это был Владя, ездивший на отцовской «копейке». Конечно, без прав, но кто сейчас на это обращает внимание? У Влади теперь ни жены, ни сына: Галина аж в Архангельске, она оттуда приехала в Рупьевск, когда построили ГОП. Жил с нею Владя разнообразно, с проблемами, но, когда исчез сын, Владя травился до смерти несколько дней подряд, а когда пропала и Галина, травиться не стал, зато пил беспробудно три дня и рыдал, как женщина, причитая тонким голосом. Было бы смешно, когда бы не было так страшно.

— Подвезти? — спросил Владя.

— А елку куда?

— На багажник, на крышу.

— Да нет, пешком пройдусь.

— Как она?

— Кто?

— Жизнь?

— Ты спросил!

— Да, я спросил, — хмыкнул Владя, сам удивляясь, что из него выскочил этот глупый вопрос.

Помолчали.

Все меньше интереса и желания говорить у старых друзей и знакомых. Слишком много знают о себе, о прошлом и будущем — в том числе о том будущем, которое в прошлом.

— А зачем елка-то, если она все равно исчезнет? — спросил Владя.

На этот раз вопрос был резонный, но ответить тоже сложно. Илья только пожал свободным плечом.

— Ясно, — сказал Владя. — Ну, как бы с наступающим.

— Как бы да.

Илья пошел дальше.

До самого дома ему никто из знакомых больше не встретился — только собака перебежала дорогу, не глянув на неинтересного ей человека (собак, кстати, в Рупьевске стало почему-то заметно меньше), да старик какой-то, перебираясь через сугроб, отвернулся от Ильи. Оживший, наверное. Ожившие, порадовавшись первые дни, потом, как правило, начинают стесняться бывших знакомых.

Словно что-то нехорошее сделали, хотя ни в чем не виноваты.

Илья отряхнул на крыльце елку, втащил ее в дом, с нарочитой бодростью пристукнул об пол:

— И вот она, нарядная, на праздник к нам пришла!

Отец ничего не сказал. Он сидел за столом и ел жареную картошку с квашеной капустой. Еда не праздничная, но отец этим как бы подчеркивал, что не признает праздника. Разносолов, оставшихся с прошлого новогодия, он не касался.

Оттаивающая елка испускала густой праздничный дух, Ирина Ивановна улыбнулась, отвернувшись к печке, а Геннадий Васильевич, наоборот, еще больше посуровел.

— И так леса редеют, а ты природу губишь!

— Ничего, они теперь гуще будут. А когда-то в наших местах вообще сплошные леса были.

— Слава богу, не доживем.

— Дров принести еще? — спросил Илья.

— Да можно, — ответила Ирина Ивановна.

Илья вышел во двор.

Под навесом была сложена поленница, заготовленная с осени (впрочем, никто ее не готовил, сама сложилась, прибавляясь каждую ночь), но Илья взял несколько целых поленьев и с удовольствием расколол — у только что наколотых дров и цвет, и запах лучше. А главное, ощущение чего-то тобой сделанного, а не приготовленного заранее.

Илья поставил елку, нарядил, повесил гирлянду — всё делал быстро, аккуратно, чтобы долгой канителью не раздражать отца, который, поужинав, читал толстую истрепанную книжку. Это был роман «Петр Первый» Алексея Толстого, любимая книга отца. «Хорошо и просто пишет, — отзывался он об авторе. — А главное дело, почитаешь и поймешь: ничего не изменилось!»

Илья, налив кружку горячего чаю, пошел в свою комнату.

Теперь у него нет компьютера, нет, конечно, и подключения к Интернету, у него даже мобильного телефона еще нет Жили без всего этого, не тужили, а теперь как не хватает!

Именно из-за угасания Интернета инициатива Славы Посошка и его единомышленников, названная «Будущее — завтра!», кончилась ничем. Не удалось собрать интеллектуальные силы, не удалось провести акцию одновременного волевого усилия… Ничего не удалось.

Приближался очередной Час Ноль.

Илья включил маленький телевизор, стоявший на тумбочке. С наушниками, чтобы звук никому не мешал.

Он ждал сегодняшней трансляции.

По идее. Путин, вторично временно исполняющий обязанности президента — с января, то есть теперь до января 2000 года, — должен вернуть полномочия Ельцину. А не вернет, так сами вернутся. Но власти законодательная и исполнительная на протяжении всех этих катившихся назад лет старались соблюдать процедуру. Были выборы и в региональные органы, и в Думу, и президентские, как положено, хотя некоторым мятущимся оппозиционерам казалось смешно выбирать тех, кто уже отсидел на своих местах положенный срок, о чем они, естественно, заявляли вслух. Но их и раньше не слушали, а теперь тем более.

Таким же образом выбирали в последний раз Путина — в марте двухтысячного, хотя он уже отбыл свой первый срок, если по прежнему счету. Люди голосовали как попало, многие откровенно издевательски, только зря расходуя эмоции: во-первых, подсчет предыдущих дней уже продемонстрировал победу действовавшего президента с результатом 52,94 %, во-вторых, и без всяких выборов на другой день он возвращался в должность исполняющего обязанности.

Илья рассеянно смотрел и слушал какой-то концерт: было ощущение, что от тех концертов, которые транслировались через десять с лишним лет, он ничем не отличается — те же лица, те же песни, те же шутки, разве что качество картинки стало хуже. В комнате родителей телевизор молчал: отец не разрешал включать его, чтобы фальшивый праздник не проник через экран в его, как он выражался, тоже фальшивую жизнь. Илья жалел мать: она бы не прочь посмотреть, развлечься. Женщины все-таки быстрей мужчин приспосабливаются к любым обстоятельствам, хотя страшно видеть, что с ними стало после того, как они перестали рожать. Половина семей развалилась от этого, хотя сохранялось вынужденное совместное жительство.

Илья думал, что для тех, кто старше, настоящее веселье еще впереди. Еще их Горбачев поздравит, а потом Черненко, потом Андропов. Брежнев. Хрущев… Или при Хрущеве такого обычая еще не было — поздравлять по телевизору? Телевизоры ведь мало у кого тогда были…

На экране появилась заставка: «Новогоднее поздравление Президента Российской Федерации Ельцина Б. Н. с Новым. 2000 годом».

Илья аж подскочил.

Почему опять начинает Ельцин? Если бы завтра. 31-го, тогда понятно. И почему с 2000-м? Ведь 1999-й завтра! Или время наконец-то пошло в нормальном направлении? Почему сейчас? Ведь нет еще полуночи!

«Дорогие россияне! — начал Ельцин. — Осталось совсем немного времени до магической даты нашей истории. Наступает двухтысячный год. Новый век. Новое тысячелетие…»

— Мам, пап, включите телевизор немедленно! — закричал Илья.

А сам успел подумать, что Ельцин ошибся, считая двухтысячный год первым годом нового тысячелетия. Тогда это случилось со многими. Последним годом тысячелетия он был, а не первым.

Не в этой ли фатальной ошибке причина происшедшего? — пронзила вдруг мысль.

Меж тем телевизор заморгал, захрипел (в последнее время это случалось довольно часто), Илья хотел уже стукнуть по нему, но изображение восстановилось, причем было такое ощущение, что Ельцин знал о помехах в Рупьевске и конкретно в телевизоре Ильи, поэтому выдержал длинную паузу. И продолжил:

«Дорогие друзья. Дорогие мои. Сегодня я в последний раз обращаюсь к вам с новогодним приветствием. Но это не всё. Сегодня я в последний раз обращаюсь к вам как президент России. Я принял решение. Долго и мучительно над ним размышлял. Сегодня, в последний день уходящего века, я ухожу в отставку…»

Что за ерунда! — не понимал Илья. Какая отставка, он ведь воскрес в апреле 2007 года! Не об отставке он должен сообщать, а о возвращении себе президентских полномочий!

Или это старую запись по ошибке пустили?

«Мы создаем, — неуклонно продолжал Ельцин, — важнейший прецедент цивилизованной добровольной передачи власти. Власти от одного президента России другому, вновь избранному. И все же я принял другое решение. Я ухожу. Ухожу раньше положенного срока. Я понял, что мне необходимо это сделать… Россия уже никогда не вернется в прошлое. Россия теперь будет всегда двигаться только вперед. И я не должен мешать этому естественному ходу истории. Полгода еще держаться за власть, когда у страны есть сильный человек, достойный быть президентом и с которым сегодня фактически каждый россиянин связывает свои надежды на будущее…»

Ничего не понимаю, думал Илья. Он явно путается. «Создаем прецедент» и тут же — «я принял другое решение». Может, это и не запись, а вообще монтаж?

«Я хочу попросить у вас прощения за то, что многие наши с вами мечты не сбылись, за то, что нам казалось просто, оказалось мучительно тяжело. Я прошу прощения за то, что не оправдал некоторых надежд… Я ухожу… В соответствии с конституцией, уходя в отставку, я подписал указ о возложении обязанностей президента России на председателя правительства Владимира Владимировича Путина. В течение трех месяцев он будет главой государства, а через три месяца, также в соответствии с конституцией, состоятся выборы президента. Я всегда был уверен в удивительной мудрости россиян и поэтому не сомневаюсь, какой выбор вы сделаете в конце марта 2000 года. Прощаясь, я хочу сказать каждому из вас: будьте счастливы. Вы заслужили счастье. Вы заслужили счастье и спокойствие. С Новым годом, с новым веком, дорогие мои».

И тут же возник Путин с таким уверенным лицом, будто видел все на десяток лет вперед. И начал:

«Дорогие друзья. Сегодня, в новогоднюю ночь, я, как и вы, с родными и друзьями, собирался выслушать слова президента России Бориса Николаевича Ельцина. Но вышло иначе».

А то он не знал! — мысленно прокомментировал Илья.

«Сегодня, 31 декабря 1999 года, он принял решение уйти в отставку. Он просил меня обратиться к стране. Дорогие россияне. Дорогие соотечественники. Сегодня на меня возложена обязанность главы государства. Через три месяца состоятся выборы президента России. Обращаю внимание на то, что ни минуты не будет вакуума власти в стране. Не было и не будет. Я хочу предупредить, что любые попытки выйти за рамки российских законов, за рамки Конституции России будут решительно пресекаться. Свобода слова, свобода совести, свобода средств массовой информации, права собственности — эти основополагающие элементы цивилизованного общества будут надежно защищены государством. Вооруженные силы. Федеральная пограничная служба, органы правопорядка осуществляют свою работу в обычном прежнем режиме. Государство стояло и будет стоять на страже безопасности каждого нашего человека… Новый год-это самый светлый, самый добрый, самый любимый праздник на Руси. В Новый год, как известно, сбываются мечты. А в такой необыкновенный новый год уж тем более… С Новым годом вас. С Новым веком».

Забили куранты.

Ошарашенный, ничего не понимающий — какой год наступил, что это вообще было? — Илья встал, чтобы пойти к родителям и обсудить это странное событие, но вместо этого провалился куда-то и долго летел в темноте, только по сторонам мерцало что-то, похожее на звезды или блестки кварцевой породы, когда спускаешься в лифте на рупьевском ГОПе.

Он обнаружил себя сидящим на полу.

Упал во сне. Это с ним бывает — с детства. Так буйно всегда спал, с такими снами, что не удерживался на кровати.

Но почему он в трусах и в майке, был же одет?

И почему так тепло на полу? И почему за окном светло и осеннее голое дерево качает ветвями под ветром, роняя последние листья?

Значит, все это приснилось? И Новый год, и елка, и зима вообще? А остальное? Путешествие в прошлое — тоже приснилось? Илья посмотрел на себя в застекленную дверку шкафа. Взрослый молодой человек лет примерно двадцати семи. То есть не примерно двадцати семи, а именно двадцати семи!

Приснилось! На свадьбе перепил, вот и нахлынули кошмары.

Во рту пересохло. Надо попить.

Илья вышел из комнатки в кухню, где мать сидела у стола — так печально, так одиноко и грустно, что у него екнуло сердце.

— Чего, мам? — спросил он.

— Всё.

— Чего всё?

— Кончилось всё.

— Постой. Мне сейчас Новый год снился, причем 99-го года. И еще много что снилось.

— Всем нам снилось, — сказала Ирина Ивановна. — Ладно, будем жить дальше.

— То есть это все было, что ли? А когда же все перевернулось, почему я не заметил?

— Какая разница когда? Заснул до двенадцати, наверно. Главное, отец тут вот сидел, а потом… И даже следа никакого. И кровати опять нет… Ну, спасибо, что побыл.

— Мам, я, наверно, тупой со сна. Сегодня число какое?

— Седьмое сегодня. Седьмое октября, воскресенье. Только по радио объявили. Обрадовали.

7 октября, воскресенье — и далее

МГЕРИЯ ПРОДОЛЖАЕТ ПРАЗДНОВАТЬ СМЕРТЬ БУТАФАНИ

РАКЕТА-НОСИТЕЛЬ «СОЮЗ-М», ПО УТОЧНЕННЫМ ДАННЫМ. ВСЕ-ТАКИ СТАРТОВАЛА

ИЛГА КАНИЕВА ВСЕ-ТАКИ РОДИЛА ДОЧЬ

НОВГОРОДСКАЯ СВЯТЫНЯ ПРИБЫЛА В ТОЛОКНОВ

ЕДИНАЯ СЛУЖБА ВРЕМЕНИ ПОДТВЕРДИЛА НАСТУПЛЕНИЕ 7 ОКТЯБРЯ

Для многих, кто проснулся седьмого октября и увидел себя в прежнем мире, где воскресенье наступило после субботы, происшедшее сначала показалось долгим дурным сном. Ведь никаких последствий того, что случилось в эти годы, не было: все оказалось на своих местах. Мертвые вернулись к мертвецам, жившие вернулись к прежней жизни, дела, начатые в субботу, шестого октября, благополучно продолжились в воскресенье.

В первые часы мир пребывал в состоянии как бы посттравматического шока, временной психологической анестезии, доходить стало позже, в течение дня. Люди поняли наконец, что прибыли в этот день не только из вчерашнего, но одновременно из прожитых в обратную сторону лет, которые не стерлись из памяти. Это привело к массовым психическим расстройствам, усугубленным напряженным ожиданием следующего дня: будет ли он новым или опять время пойдет вспять?

И лишь когда наступило восьмое октября, понедельник, все вздохнули с облегчением, а через неделю и вовсе успокоились.

Конечно, на СМИ и Интернет накатила необозримая лавина воспоминаний, фактов, рассуждений, скороспелых попыток осмыслить прошлое, прогнозов, выводов и т. п.

Но и это прошло.

Зажили дальше.

Столпцов был счастлив возрождению производства и увеличению выработки. Перевощиков с жадностью взялся за административные мероприятия, они с Игорем Анатольевичем созвонились, а потом встретились и решили аннулировать те обиды, которые причинили друг другу в смутные годы. Одно же дело делаем! — вон. Милозверев позвонил, поблагодарил, и не только, конечно, за портфель, а за работу в первую очередь!

Лариса Столпцова с недоумением и стыдом вспомнила второе появление режиссера Клокотаева. Конечно же, он позвал ее в свой дурацкий театр. Конечно же, она отказалась. А если и пришла к нему на квартиру летним соловьиным вечером, то лишь для того, чтобы высказать свое презрение к этому мелкому мужчине. И высказала. Но потом стало жаль его. И как-то нечаянно все опять закрутилось…

Петр Сергеевич на радостях дал торжественное обещание Ольге Егоровне не иметь никаких контактов с Кирой Скубиной. Да она и сама позвонила ему накануне и спрашивала, где оставить или с кем передать Петру Сергеевичу тот перстень, который он ей опрометчиво подарил. Он ответил: выкинь.

Но через две недели они случайно встретились, перемолвились парой слов, и, увы, история закрутилась с новой силой. И опять присматривает Перевощиков перстень для Киры, а чуткая Ольга Егоровна, видя, как он виновато прячет глаза, предвкушает неизбежное одиночество, теперь уж окончательно неизбежное.

Анастасия решила не спешить с разводом: и замужем можно оставаться сильной и самостоятельной, если хватит ума; Анатолий мудро не напоминал ей о неприятных моментах прошедшего прошлого.

А через полгода оказалось, что Анастасия беременна. Анатолий не отходил от нее, гладил живот, сюсюкал — в общем, сложилось не так, как предполагала Анастасия, а гораздо лучше.

Илья Микенов рьяно работает, трудом превозмогая вернувшуюся любовную печаль, и с удовлетворением отмечает, что она уменьшается с каждым днем.

Владя Корналёв вернулся к жене. Она не сразу, но простила его, Владя теперь знает, что блудить будет намного осторожнее. А может, и вообще не будет. Но это вряд ли, он все-таки живой человек.

Прокурор Оптов на просьбу майора Чикина о закрытии дела его родственника ответил отказом, а когда тот с обидой сказал: «После того, что было, мог бы и подобреть!», Оптов ответил:

— Что было, то было, а закон есть закон!

Наталья без страха смотрит в будущее: когда неугомонный Сергей появился с тем, чтобы укоризненно напомнить о ее неправильном поведении (каждый день человека сковородкой убивать — это разве хорошо?), она, взявшись за ту же сковородку, сказала, что раньше убивала как бы понарошку, а вот сейчас, ради сына и своей будущей спокойной жизни, убьет по-настоящему и глазом не моргнет; Сергей, испугавшись не на шутку, тут же скрылся.

Рафика, Сурена, тетю Валю, Надю и Люду вернули в кафе «Встреча» — и даже без административных последствий.

Лейтенант Валера Беленький не налюбуется на свои вернувшиеся две звездочки.

Проня, Сопля и Чучел хоть и безобразничают, но уже не так, как раньше, аккуратнее, хотя с каждым днем все больше и больше наглеют, поговаривая о том, не пора ли отмстить тем, кто их когда-то выпорол.

Доминошники Кеша, Василич, Рома и Жублов, увиливая от работы, с наслаждением играют, бригадир Лукин с охотничьим азартом их ищет и с удовольствием ругает, они радостно отругиваются.

Ну, и так далее.

Что-то, как видим, изменилось в лучшую сторону, что-то в худшую, а что-то осталось как было.

Самое главное: опасения Славы Посошка и его единомышленников не подтвердились: те, кто пострадал или был убит в день перед обратным поворотом, оказались целы (завтра наступило не завтра, а много лет спустя, о чем они почему-то не подумали). Правда, сам Слава в воскресенье оказался умершим в соответствии с естественным положением вещей, как и все, кто действительно умер в ночь с нормальной субботы на нормальное воскресенье.

Зато родились те, кто не успел это сделать в злосчастную ночь, зато вернулись исчезнувшие дети, и вообще, оказалось столько хорошего и даже прекрасного в обычной, будничной жизни, что люди дали себе обещание навсегда сохранить в себе это замечательное чувство радости, ощущения возрождения — и, конечно, довольно быстро о своем обещании забыли. Но это, как обычно говорится в подобных случаях, совсем другая история, хотя и ясно, что никакой другой истории не бывает.

Примечания

1

Правильнее в данном случае сказать «ГОПя», если уж склонять, но это звучит нехорошо, да и никто из рупьевцев так не говорит. ГОПом, ГОПу, на ГОПе. Ну, вроде как «ТАСС уполномочен заявить», хотя должно быть — «уполномочено». (Здесь и далее примечания автора.)

2

А здесь это очень любят, оттого местный народ часто хмур и недоволен, хотя кто им виноват? — сами назагадывали кучу всего, сами же сетуют, что не исполняется!

3

Eastern Garbage Patch, Восточный мусорный континент, или Pacific Trash Vortex, Тихоокеанский «мусороворот», — водоворот антропогенного мусора в северной части Тихого океана.

Content

Алексей Слаповский
ВСПЯТЬ: ХРОНИКА ПЕРЕВЕРНУВШЕГОСЯ ВРЕМЕНИ

6 октября, суббота

5 октября, пятница

4 октября, четверг

3 октября, среда

2 октября, вторник

1 октября, понедельник

30 сентября, воскресенье

29 сентября, суббота

21–20 сентября, пятница — четверг

25 августа, суббота

3 июня, воскресенье. И далее

1 января 2000 г., суббота

7 октября, воскресенье — и далее

Примечания