Кнутъ Гамсунъ

Парижскіе этюды

I

Красота и сила окружаютъ меня; блестящая бѣшеная жизнь проносится мимо меня. Это цѣлая нація веселыхъ факельщиковъ. Отъ малѣйшаго пустяка приходятъ они въ праздничное настроеніе, жгутъ ракеты и сыплютъ искрами. Все здѣсь смѣшано и перемѣшано: порокъ, продажность, добродѣтель, красота и сила. Посреди величественнаго ритма архитектуры и искусства раздается самое фальшивое пѣніе, самая наивная музыка, Какіе шарманщики и какіе уличные пѣвцы въ Парижѣ, и ни одного дѣйствительно великаго композитора въ исторіи французской музыки! Люди на улицѣ насвистываютъ часто маршъ, но сами при этомъ не маршируютъ въ тактъ. Когда національная гвардія — версальскія войска — маршируютъ по городу, то, право, можно плакать съ досады, до того они идутъ не въ ногу. Марсельезу, и ту лучше играютъ за границей, чѣмъ въ Парижѣ.

Но, вмѣстѣ взятые, эти люди охотно поютъ и играютъ. Радость и жизнь опьяняютъ ихъ и поднимаютъ высоко надъ землей. На улицахъ громко перекликаюхся между собой, кричатъ на лошадей и щелкаютъ длинными бичами. Съ высокомѣріемъ и презрѣніемъ ко всему чужому, въ нихъ преспокойно уживается наивное любопытство. Встрѣчается имъ по дорогѣ китаецъ или даже арабъ, — они всѣ смотрятъ ему вслѣдъ, оборачиваются назадъ, останавливаются и глазѣютъ на него съ разинутыми ртами. Въ Санъ-Франциско никто не повернетъ головы, чтобы посмотрѣть даже на дикаря съ продѣтымъ сквозь ноздри кольцомъ.

II

Точно веселые танцоры проходятъ они, точно самый молодой, самый смѣлый народъ, и рѣдко, весьма рѣдко совершаютъ они какой-нибудь проступокъ противъ внѣшнихъ формъ. Культура у нихъ у всѣхъ въ крови, они избѣгаютъ быть грубыми и умѣютъ сохранять душевное равновѣсіе. Подобно большинству аристократовъ, они консерваторы. Они и въ наши дни все еще продолжаютъ запечатывать свои письма облатками и употребляютъ спички, отвратительный сѣрный запахъ которыхъ можетъ быть превзойденъ только запахомъ американскихъ спичекъ. Ихъ прошлое велико, и они живутъ имъ. Генералъ въ мундирѣ для нихъ богъ, и они тайно вздыхаютъ о монархической роскоши. Разсыльные при министерствахъ продолжаютъ и по сіе время ходить въ треуголкахъ.

— Monsieur, monsieur!

На крыльцѣ гостиницы, въ которой я живу, усѣлись какъ-то вечеромъ поваренокъ, занимающійся перемываніемъ посуды, и одинъ изъ поваровъ. Они сидятъ рядомъ и болтаютъ, покончивъ съ дневной работой. Спустя нѣкоторое время поваренокъ встаетъ и говоритъ:

— Покойной ночи, monsieur!

И поваръ отвѣчаетъ:

— Покойной ночи, monsieur!

Внѣшняя форма никогда не забывается… Однажды нѣкто получилъ письмо. Это былъ отвѣтъ на просьбу о свиданіи. Молодая дама недавно овдовѣла, носила еще трауръ по мужѣ и писала на бумагѣ, окаймленной черной полоской. Но она обѣщала притти на свиданіе.

Я знаю, что это фактъ, я самъ видѣлъ письмо съ черной каемкой.

III

Нѣкто разсказываетъ:

— Около пяти часовъ утра. Я уже всталъ, потому что всю ночь не спалъ. Я чувствую себя несчастнымъ и покинутымъ. У меня ничего не болитъ, но я получилъ письмо, и оно-то погрузило меня въ такую глубокую печаль. Я выхожу изъ дому, брожу по улицамъ и захожу въ извозчичій трактирчикъ. Я требую кофе и коньяку. Тамъ сидятъ извозчики за первымъ завтракомъ, — пять извозчиковъ. Они ѣдятъ и громко разговариваютъ.

Я сижу и держу въ рукѣ фотографическую карточку: я разглядываю ее и перечитываю безконечное число разъ нѣсколько словъ, написанныхъ на оборотѣ.

Меня просили сжечь эту фотографію, но я ея и до сего дня не сжегъ. Я протягиваю ее сидящему рядомъ со мной извозчику; онъ разсматриваетъ ее, улыбается и говоритъ, что у меня недурной вкусъ.

— Вы, кажется, ошибаетесь, — возражаю я, — это моя невѣста.

Онъ еще больше хвалитъ мой вкусъ и передаетъ карточку своему товарищу, говоря, что это моя невѣста. Всѣ любуются фотографіей и всѣ радуются, и всѣ смѣются, и всѣ громко говорятъ.

— Видите ли, она теперь уже не моя невѣста, — признаюсь я, — вчера я получилъ отъ нея послѣднее письмо. Да, вотъ тутъ у меня ея письмо, гдѣ она прощается со мной!

Я показываю письмо и разсказываю все, что произошло, и что она не хочетъ выходить за меня замужъ. Извозчики не умѣютъ читать на томъ языкѣ, на которомъ написано письмо, но такъ какъ я показываю имъ то именно мѣсто въ письмѣ, гдѣ написано все непріятное, то они киваютъ головами и изъ сочувствія ко мнѣ становятся всѣ печальными и серьезными.

Мы всѣ чокаемся и пьемъ.

Теперь уже больше пяти часовъ. Цѣлое общество мужчинъ и женщинъ входитъ съ громкимъ смѣхомъ въ комнату, гдѣ мы сидимъ. Эти новые посѣтители, должно быть, возвращаются съ какого-нибудь праздника, такъ какъ они въ бальныхъ туалетахъ и фракахъ. У всѣхъ усталый видъ людей, проведшихъ безсонную ночь, и всѣ блѣдны, но безконечно веселы. Имъ тоже пришло въ голову завернуть въ этотъ трактирчикъ для фіакровъ. Они также требуютъ кофе и коньяку. И извозчики передаютъ вновь пришедшимъ фотографію и объясняютъ, какъ обстоитъ дѣло между мной и оригиналомъ карточки. Всѣ смотрятъ на меня съ участіемъ, а высокая молодая дѣвушка кидаетъ мнѣ мечтательный взглядъ. Я выпиваю еще чашку кофе ради коньяку, и извозчики выпиваютъ по рюмочкѣ заодно со мной, и все общество принимаетъ въ этомъ участіе, киваетъ головами и приподнимаетъ рюмки.

Вдругъ высокая молодая дѣвушка подходитъ ко мнѣ, вынимаетъ изъ-за кушака двѣ розы и протягиваетъ ихъ мнѣ. Всѣ остальные сидятъ и смотрятъ на насъ. Я встаю смущенный и благодарю. Она обнимаетъ меня за шею, цѣлуетъ меня въ губы и возвращается на свое мѣсто. Всѣ громко высказываютъ одобреніе ея поступку.

Она всю ночь проносила эти розы, и поэтому онѣ уже слегка поблекли, но онѣ большія и темнокрасныя. Я хотѣлъ прикрѣпитъ ихъ къ сюртуку и сталъ искать булавки. Всѣ хотятъ помочь мнѣ и оказать мнѣ услугу. Чувствительное настроеніе охватило всѣхъ. Одинъ изъ извозчиковъ спрашиваетъ меня, гдѣ я живу, и предлагаетъ даромъ довезти меня до дому. Когда я хочу расплатиться за всѣхъ, всѣ протестуютъ, энергично машутъ руками, провожаютъ меня до дверей и посылаютъ мнѣ прощальныя привѣтствія до тѣхъ поръ, пока я не скрываюсь изъ вида.

— Добраго yrpa, monsieur. Благодарю васъ, monsieur!

IV

На углу бульвара Saint-Michel и Rue de Vaugirard стоитъ человѣкъ. Онъ разбитъ параличомъ. Онъ продаетъ карандаши. Этотъ человѣкъ не говоритъ ни слова, онъ не выкрикиваетъ и не навязываетъ свой товаръ, хотя, конечно, ему хочется продать его. Какъ-то разъ утромъ, проходя мимо, я купилъ у него карандашъ; онъ, по обыкновенію, не сказалъ ни слова, кромѣ своего обычнаго: «благодарю васъ, monsieur!»

На слѣдующее утро я опять купилъ у него карандашъ.

— Благодарю васъ, monsieur!

Въ теченіе трехъ недѣль я ежедневно покупалъ у него по карандашу. Этотъ человѣкъ до того привыкъ ко мнѣ, что протягивалъ мнѣ уже издали карандашъ; да, онъ даже бралъ на себя трудъ отыскивать для меня самые лучшіе изъ своихъ карандашей. Но онъ ничего не говорилъ мнѣ, кромѣ: «благодарю васъ, monsieur.»

Наконецъ, въ одинъ прекрасный день онъ сказалъ:

— Радуюсь, monsieur, что вы именно у меня нашли такой сортъ карандашей, какой вамъ нравится.

А я въ этотъ день купилъ у него уже 21-й карандашъ.

V

Я сижу какъ-то вечеромъ въ большомъ ресторанѣ и просматриваю иллюстрированные журналы. Отворяется дверь и входитъ дама. Она съ минуту стоитъ посреди залы и осматривается вокругъ. Она необыкновенно красива, да, необыкновенно красива, но ея выкрашенные въ яркій, рыжій цвѣтъ волосы обличаютъ въ ней даму полусвѣта, и манеры ея вызывающи и высокомѣрны. Она повертывается ко мнѣ и говоритъ:

— Будьте такъ любезны, monsieur, пойти и заплатить моему фіакру.

Я совсѣмъ не сижу къ ней близко, однако-же она почему-то обратилась ко мнѣ. Я злюсь и кусаю губы, подзываю гарсона и говорю ему:

— Пойдите и заплатите фіакру этой дамы.

При этомъ бросаю на столъ двадцатифранковую монету. Дама поражена и оглядываетъ меня съ большимъ изумленіемъ.

Я усаживаюсь поудобнѣе на своемъ мѣстѣ, продолжаю разглядывать, какъ ни въ чемъ не бывало, журналы и радуюсь, что проучилъ эту даму.

Она садится за другой столъ. Гарсонъ возвращается, отдаетъ ей сдачу, получаетъ франкъ на чай, кланяется и уходитъ. Сдача остается лежать передъ ней на столѣ.

Въ ресторанъ входитъ господинъ, котораго она знаетъ; она подзываетъ его. Она разсказываетъ ему о томъ, какъ я невѣжливо поступилъ съ ней, пославъ гарсона расплатиться, показываетъ сдачу, лежащую передъ ней, пожимаетъ плечами и качаетъ головой.

Господинъ посылаетъ ко мнѣ гарсона съ 20-тифранковой монетой. Съ невозмутимымъ спокойствіемъ я беру монету и опускаю ее въ карманъ.

Вдругъ дама подходитъ ко мнѣ. Мое хладнокровіе бѣситъ ее. Она непремѣнно хочетъ, чтобы послѣднее слово осталось за ней.

— Получили вы обратно ваши деньги? — спрашиваетъ она.

— Да, благодарю, — отвѣчаю я холодно

— Я заняла у этого господина луидоръ, — обращается она къ моему сосѣду и затѣмъ объясняетъ ему, какъ я невѣжливо поступилъ, пославъ гарсона. Она обращается съ тѣмъ же ко всѣмъ, окружающимъ насъ; я, повидимому, глубоко оскорбилъ ее, и она ищетъ сочувствующихъ людей. Всѣ начинаютъ принимать въ ней участіе и комментировать «происшествіе». Я слышу слово «иностранецъ»; всѣ присутствующіе на сторонѣ дамы.

Пока все это происходитъ, мнѣ приходится сидѣть молча и не принимать никакого активнаго участія. Могу ли я съ моимъ жалкимъ репертуаромъ французскихъ словъ начать оправдываться? Я только подамъ поводъ къ насмѣшкамъ и рискую, чего добраго, быть выгнаннымъ изъ ресторана. Итакъ, мнѣ ничего больше не остается, какъ выносить все молча.

— Вонъ его! — крикнулъ вдругъ кто-то передо мной.

— Вонъ его! раздается вокругъ меня.

Я подзываю гарсона и расплачиваюсь. Покончивъ съ этимъ, я продолжаю спокойно сидѣть. Вокругъ меня разговоры принимаютъ все болѣе угрожающій тонъ.

Но въ это время дверь опять открывается и входитъ господинъ, котораго я знаю. Это докторъ Гольдманъ, корреспондентъ «Франкфуртеръ-Цейтунгъ». Онъ присаживается за мой столъ и спрашиваетъ, что здѣсь происходитъ. Я объясняю ему въ краткихъ словахъ все происшествіе. Онъ мнѣ сообщаетъ, что эта дама — знаменитая mademoiselle G. Онъ идетъ къ ней, почтительно снимаетъ передъ ней шляпу и говоритъ нѣсколько любезныхъ словъ. Шумъ моментально утихаетъ. Докторъ и я выпиваемъ по стакану вина, окружающіе начинаютъ смотрѣть наменясъ дружелюбіемъ. Какой-то господинъ спрашиваетъ у доктора, и докторъ отвѣчаетъ:

— Это русскій.

— Русскій, русскій, — проносится шопотомъ по всей залѣ.

Я спасенъ.

Передъ уходомъ изъ ресторана я получаю отъ mademoiselle G. букетъ фіалокъ.

Нѣсколько недѣль спустя, въ одномъ кіоскѣ для стрѣльбы въ цѣль во мнѣ признаютъ «русскаго». И хотя я стрѣляю самымъ жалкимъ образомъ, отовсюду раздаются возгласы одобренія, когда я изрѣдка попадаю въ доску.

VI

Où est la femme?

Вездѣ, въ исторіи этого народа, въ сердцѣ каждаго мужчины, во всей литературѣ. Ахъ, эта скучная, старомодная литература, какъ быстро она падаетъ тамъ. Нѣкогда, въ критическую минуту, во главѣ этого народа встала женщина. Войска повиновались ей, и она побѣдила. И теперь веей націей предводительствуетъ женщина. Она сидитъ высоко на конѣ и властвуетъ надъ всѣми, и конь ея взвивается на дыбы и дѣлаетъ шагъ назадъ. И вся нація слѣдуетъ за ней и тоже дѣлаетъ шагъ назадъ, назадъ, все назадъ.

Тщетно назначаютъ преміи за дѣторожденіе, тщетно пытается сенаторъ Беранже бороться противъ испорченности нравовъ, — побѣдителями являются абсентъ и порокъ. Прежнія воззрѣнія совершенно измѣнились, никто не знаетъ ни въ чемъ мѣры и ничего, рѣшительно ничего не стыдится. Уже во время революціи измѣнилась вся нація. Законъ запрещалъ казнить беременныхъ женщинъ, а бѣдныя женщины, такъ же какъ и знатныя дамы, отдавались въ тюрьмахъ первымъ встрѣчнымъ, чтобы только забеременѣть.

Во всевозможныхъ пивныхъ и кабачкахъ прислуживаютъ молодыя дѣвушки. Но настоящая профессія этихъ дѣвушекъ — ходить по улицамъ и заманивать мужчинъ въ эти заведенія. По воскресеньямъ мать такой молодой дѣвушки является навѣстить дочь; она гордится и хвастается тѣмъ, что дочь зарабатываетъ столько денегъ, и отправляется съ ней гулять. И братъ дѣвушки, солдатъ, пользуется каждымъ отпускомъ, чтобы посѣтить сестру. Видя ее въ обществѣ офицера, лейтенанта или капитана его роты, молодой солдатъ салютуетъ, польщенный вниманіемъ начальства, и думаетъ: «Какой важной дамой стала, однако, моя сестра. Она носитъ шелковыя платья, лакированныя ботанки и знакома съ моимъ лейтенантомъ».

Въ теченіе трехъ лѣтъ наблюдалъ я подобныя псторіи. Въ Quartier latin сплошь и рядомъ въ кабачки и пивныя являются возлюблешнія студентовъ съ грудными дѣтьми на рукахъ. И никто, положительно никто не возмущается этимъ. Напротивъ, всѣ почтительно разступаются передъ ними и уступаютъ имъ мѣсто. Это, быть можетъ, хорошій обычай и указываетъ на отсутствіе предразсудковъ. Прекрасно! Но, вѣдь, такимъ образомъ всѣ прежнія понятія оказываются, такъ сказать, перевернутыми вверхъ ногами…

Въ одинъ прекрасный лѣтній вечеръ я видѣлъ слѣдующую картину:

Парочка вышла изъ ресторана. Господинъ — какой-то офицеръ — сильно пошатывался и былъ въ намомъ веселомъ настроеніи. Но одѣтъ онъ былъ самымъ безпорядочнымъ образомъ, совершенно не по формѣ, съ саблей, прицѣпленной къ правому боку. Ахъ, этотъ лейтенантъ! Его возлюбленная, ужинавшая съ нимъ въ ресторанѣ, изъ шалости отрѣзала всѣ пуговицы у его мундира и прицѣпила ему саблю съ правой стороны. И вотъ онъ идетъ по улицамъ въ такомъ видѣ, громко распѣвая и пошатываясь. Это никого не шокируетъ и никого не возмущаетъ.

Развѣ не сказалъ кто-то когда-то: «Мы готовы къ войнѣ, во всей французской арміи нельзя найти пуговицы, которая была бы не на мѣстѣ».

Où est la femme? Повсюду и вездѣ.

Иногда эти люди для того, чтобы имѣть возможность среди всего этого женскаго шума и женской суеты спокойно поѣсть, вынуждены прибѣгать къ извѣстнымъ охранительнымъ мѣрамъ. Такъ, напр., во многихъ ресторанахъ, особенно въ такъ называемыхъ «Bouillons», женская прислуга должна, нанимаясь, принести съ собой свидѣтельство о томъ, что ей уже за 30 лѣтъ, такъ какъ полагаютъ — весьма, впрочемъ, ошибочно, — что въ этомъ возрастѣ онѣ оставятъ въ покоѣ посѣтителей, и тѣ, въ свою очередь, будутъ совершенно спокойно къ нимъ относиться.

VII

Ужинъ у кокотки, mademoiselle F

Мать этой дѣвицы — нормандка родомъ — издалека пріѣхала въ Парижъ съ цѣлью навѣстить дочь. Та, въ свою очередь, желаетъ оказать вниманіе матери и, вмѣстѣ съ тѣмъ похвастаться передъ ней своими знатными знакомыми. И вотъ онѣ устраиваютъ ужинъ и приглашаютъ друзей.

Собирается человѣкъ 8-10 гостей, между ними и monsieur R., любовникъ mademoiselle F. Онъ слыветъ за очень богатаго человѣка.

Mademoiselle F. шепчетъ во время ужина своему сосѣду справа:

— Пожалуйста, займитесь немного моей матерью.

Но сорокалѣтняя крестьянка ничуть не смущена этимъ блестящимъ собраніемъ и нисколько не нуждается въ томъ, чтобы ее занимали.

Она постоянно шепчетъ и пересмѣивается со своимъ сосѣдомъ, любовникомъ ея дочери. Вскорѣ вкусныя кушанья и хорошія вина производятъ свое дѣйствіе. Она все больше и больше оживляется и громко высказываетъ свое восхищеніе парижской жизнью. У нея широкій ротъ и сильно вздернутый носъ — настоящее типичное лицо авантюристки. Она становится все веселѣе, все предпріимчивѣе. Она заигрываетъ съ monsieur R., хлопаетъ его по плечу, опирается на него и громко кричитъ дочери, сидящей на другомъ концѣ стола:

— Не воображай, пожалуйста, что я уже совсѣмъ старуха!

На что monsieur R. вѣжливо возражаетъ:

— О, нѣтъ, madame, вы право еще можете помѣряться съ любой молодой!

Дочка начинаетъ ревновать.

Можно было замѣтить, какія она дѣлаетъ усилія, чтобы освободить monsieur R. изъ рукъ матери, но это ей не удается, такъ какъ, повидимому, monsieur R. нравится заигрываніе матери.

Mademoiselle F. приходитъ, наконецъ, въ ярость, блѣднѣетъ отъ злости и кричитъ матери:

— И какъ тебѣ не стыдно, мамаша!

Но мамашѣ совсѣмъ не стыдно, нѣтъ, нисколько. Сильная, здоровая крестьянка, пріѣхавшая изъ Нормандіи, вдругъ молодѣетъ здѣсь, въ Парижѣ.

— Подумай-ка, Эмильена, онъ подарилъ мнѣ луидоръ. Вѣдь это много денегъ, луидоръ. Твой другъ, должно быть, очень богатъ.

Дочь уже не въ силахъ владѣть собой, она совсѣмъ побѣлѣла отъ ревности и кричитъ:

— Уходите сейчасъ, да, вы оба — маршъ изъ моего дома!

И поспѣшно выскакиваетъ изъ-за стола.

Ужинъ прерванъ.

Monsieur R. старается помириться съ ней, они долго о чемъ-то шепчутся съ ней въ углу. Наконецъ, дочь успокаивается и, повидимому, прощаетъ все.

Но спустя нѣкоторое время monsieur R. и нормандка опять сходятся. Они даже не ждутъ того, чтобы гости разошлись, и потихоньку скрываются изъ гостиной.

Тогда у нашей прелестной хозяйки до того разбаливается голова, что она бросаетъ всѣхъ и все и ѣдетъ къ доктору!

Все здѣсь смѣшано: порокъ, продажность, добродѣтель, красота и сила.

1905

Content

Кнутъ Гамсунъ
Парижскіе этюды

I

II

III

IV

V

VI Où est la femme?

VII Ужинъ у кокотки, mademoiselle F