Васильев Владимир Иванович

Грёзы о Закате

ГРЁЗЫ О ЗАКАТЕ

Был тот усталый час заката,

Час умирания, когда

Всего печальней нам утрата

Незавершенного труда.

Два мира есть у человека:

Один, который он творил,

Другой, который мы от века

Творим по мере наших сил.

Н. Заболоцкий «На закате»

ЦАРЬГРАДСКИЙ ВОР

ТЕТРАДЬ 1

Навыков каллиграфа не имею. Давным-давно приобрел привычку писать весьма неразборчиво. К тому же, моя какография скрывает какологию. Если всё же пожелаете прочитать воспоминания и дневники царьградского вора, изложенные на жёлто-розоватых листах пергамента, сшитых в тетради, а также историю, нацарапанную пером, скрипящим в непослушной руке, привыкшей к клавиатуре, о том как из грязи вышел в князи, то извольте.

Умозрительно представляю некоего палеографа-текстолога, раскопавшего со своими помощницами мои рукописи. Они все увидят, что многие реалии, термины и словосочетания в обнаруженных текстах им совершенно не понятны. Одна из помощниц выразит мнение о том, что где-то в пространстве-времени существует параллельный мир как зеркальное отражение её мордочки и всего-всего, что окружает её, самую любимую мордочку, а перемещение физических лиц в пространстве-времени из зеркального мира в её мир и, вероятно, наоборот — в зазеркалье, частично может объяснить поразительное сходство языков. Другая помощница, серьёзная девица, скажет, что тексты подлинные, а «зазеркалье» не существует в силу основных законов мироздания. Мнение палеографа-текстолога вполне ожидаемо: постучит он указательным пальцем по стопке пухлых тетрадей с неровными краями и огласит приговор: сие — ничто иное как фантастика, фантазии или фантасмагории. А в возмещение своих трудов объявит расшифровки всех рукописей трофеем, принадлежащим ему, со всеми вытекающими правами, а также выгодами, возможными при публикации данных текстов.

Представить или вообразить можно всё, что угодно, но, скорее всего, реакция нашедших будет иной. Попадутся тёмной бабусе мои тетради, перекрестится она, увидев языческие знаки-обереги на листах пергамента, — и бросит тетради в печку.

Вариантов много, но их суть сводится к одному: не желают люди света знания, а потому из века в век пребывают в невежестве. Помрачение, идущее с восхода от иудеев и арабов, равно как и с заката из Рима, мой спаситель, волхв родом из Арконы, руянского города храмов, называет «сизой мглой». И чем более сизая мгла окутывает сознание людей, тем она губительнее.

Да, он одобрил поведанную ему формулу решения конфликтов, но в отличие от автора формулы не узрел какого-либо христианского содержания в высказывании о том, что «красота спасёт мир». Насмотрелся он на смурных и убогих в Константинополе и ясно представляет, что пришествие христианства на наши земли принесёт погибель, страдания и уродство, причём разница между смурным и уродом, по его словам, была, есть и будет небольшой. Поясню термины пресветлого волхва: под «смурным» надо понимать мирянина, а под «уродом» — юродивого. А убогими он называл всех монахов. Вот ещё вопрос: что считать нашей землёй? Или, как в летописях спрошено: откуда есть, пошла русь? Как потомку литвинов и новгородцев мне интересен и такой вопрос: почему формы украинского языка весьма архаичны по сравнению с русским языком? Всех вопросов не перечесть; на многие вопросы у меня нет ответов, а потому читайте, думайте. Точки над 'i' на письме никогда не ставил и ставить не собираюсь. К тому же из русского алфавита эту букву изъяли. Явно не от большого ума.

А на вопросец, откуда есть, пришёл пишущий эти строки, узнаете, прочитав мою первую тетрадь. В ней также о самых беззаботных днях моей жизни и о том, как я порушил своё счастье.

НОСТАЛЬГИЧЕСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

На дне каждого сердца есть осадок.

Из Сочинений Козьмы Пруткова

ЯБЛОКО АЛЕСЯ

— Ну и что из того, что он млеет?! У него на Вику тоже рефлекс.

Голос Насти на фоне шума океанских волн, накатывающихся одна за другой на песчаный пляж, прозвучал решительно и резко и отшиб у меня желание как-либо развивать тему взаимоотношений моих подруг с Андреем. Инфантильным отморозком, по моему мнению. Но к этому выводу я позже пришёл, а поначалу с любопытством смотрел на холёного молодого человека. О том, что он сынок олигарха областного масштаба, а по-русски — сынок бандита, мне поведала Настя, а кто ей шепнул его биоданные, она, ясное дело, умолчала. Бесполезно гадать и выискивать того, кто ей передал конфиденциальную информацию: многие неровно дышали рядом с Анастасией. А передали, наверняка, просто так, за улыбку и ради поддержания знакомства.

Мне не к этому сынку, а к себе надо было бы повнимательнее приглядеться.

В первую же нашу встречу, осушив фужер горячительного напитка, тот сынок пытался разъяснить мне принципы абсолютной свободы. Толковал он мне сии идеи на светской тусовке столичного бомонда, где я оказался благодаря Анастасии. Предварительно обряженный ею в странную, но пошитую по самому последнему подиумному тренду хламиду, я внешне вполне соответствовал блистающему окружению сэров и сэруний в вычурных нарядах. Среди рож в макияже славянские физиономии были редкостью. «Москва» — этак иногда восклицал я с горечью, обозревая сборище лиц, что с верной репрезентативностью, как по количеству, так и по качеству, выявляло характерную особенность Москвы как город неруси. Беседа с одним из сэров, тем самым сынком олигарха, показалась мне забавной. Что может быть общего у богатого воришки и нищего студента? Объяснение нашёл в его глазах, помутневших от зависти, когда к нам подошла Анастасия и, взъерошив мою причёску, увела меня прочь от дармовой выпивки и дерьмового наследника изрядного состояния.

Настя называла меня нейтральным и, как мне казалось, совершенно невыразительным именем «Саша», а я иногда называл её «старушкой» в память о школьной дружбе, волейбольных и даже футбольных дворовых баталиях в нашем родном Полоцке. Она всегда и во всём стремилась проявлять независимость. В границах, определяемых с некоторого момента зависимостью от меня. Зарабатывала Настя, по её словам, «торговлей фасом», как на учёбу в универе, который дал ей квалификацию журналиста и профессионального фотографа, так и на жизнь. Упаси, боже, всех от амфиболии, этой заразы, что прячется до поры до времени в наших душах и мыслях и с хихиканьем вылезает наружу, чтобы опорочить подруг или друзей. По-русски эта зараза зовётся двусмысленностью. Во избежание грязных толкований, скажу, что под «фасом» Настенька подразумевала исключительно своё лицо. А её личико можно сравнить с ликом совершеннейшей Афродиты. Причём доходы Афродиты-Анастасии от её работы как в ипостаси модели, так и в ипостаси независимого художника-фотографа были настолько значительны, что ради предложенной авантюры — отдыха на Сейшельских островах — она, без особых проблем для себя, отказалась от выгодного контракта с каким-то модельным агентством.

По легенде, придуманной Андреем, лондонским жителем и подданным Ея Величества Елизаветы II, деньги для отдыха на Сейшелах выиграл я. В казино. И решил порадовать своих подруг и его, закадычного друга. Он был человеком не только «свободным», но и оторванным от московской жизни, а реалии моего бытия его мало интересовали, за исключением одного факта: Вика на одной из подобных тусовок представила меня, уже знакомого с Andrew, как своего «близкого друга» и друга Анастасии. Этот факт, в конце концов, побудил его залегендировать своё желание более тесного общения с Настей. Упустил он, впрочем, возможность поговорить со мной на существенную тему о том, что «деньги решают всё», видимо, полагая, что в нашей договорённости этот неоговорённый пунктик понимается как нечто само собой разумеющееся.

«Будем считать, что ты вернул свой долг. Исполнится твоя мечта: поплаваешь в Южных морях под парусами» — так сказала Анастасия, когда я принёс ей авиабилеты до Сейшел. Взглянув на модель фрегата «Паллада», собранную мною в далёком-предалёком детстве и переданную Насте на хранение вместе с другими дорогими для меня вещами и альбомами, я подумал, что модель фрегата смотрится совершенно чужеродно и не сочетается с её мебелью в стиле «хай-тек», и ответил: «Под парусом не плавают, а ходят».

Настя вновь и вновь появлялась на каждой важной для меня развилке жизненных путей:

когда я вернулся из армии в опустевший после смерти родителей дом, она убедила меня переехать в Москву, вручив мне пачку долларовых купюр, и я поступил в Институт стали и сплавов;

когда в опустевшей после разъезда студентов комнате общежития она застала меня с красавицей Викой, слывшей среди бездельников и тусовщиц «мудрой как сама Афина», и услышала высказанное Викторией желание выйти за меня замуж, Настя вынесла вердикт, заявив, что Вика как москвичка в третьем поколении не поедет вслед за мужем в пыльный Магнитогорск или холодный Норильск.

Слава всем богам, не позволившим смертным поведать Насте о моей третьей страсти, Ксении, хохлушке родом из Киева. Все трое пересекались по работе или на тусовках, причём Ксюша неведомым мне образом прояснила для себя наличие соперниц. Подозреваю, что после зимней сессии на четвёртом курсе, изрядно выпив в компании с Ксюшой, возможно, обращался к ней, путая имена. На следующее утро она мне сообщила, что спьяну я ей пропел песню, и с ехидством напела: «птицы в небе щебечут 'Настя', травы вторят 'Анастасия'». Не смог припомнить, чтобы что-то пел, но в попытке обелить свою рожу пусть не самурая, но джентльмена, придумал невесть какую отговорку: «Я же о нашем менестреле из Молодечно рассказывал!» Ксюша мило улыбнулась и произнесла: «Ну-ну!» Заявив, что я лишил её девственности, она вложила в мою ладонь яблоко. «Надеюсь, ты подаришь его мне как избраннице, а до этого мгновения не смей приходить. А придёшь ты, милый, послезавтра» — с таким решением Ксюша чмокнула меня в щёку и выставила вон. Поплёлся до ближайшей станции метро. В моей отяжелевшей голове вспыхнуло воспоминание о случайно подслушанном злословии подружек Ксении: «Строит из себя волоокую недотрогу… Ага, корова затрахала папика, а теперь вновь с девичьей фамилией…». Остановился как вкопанный у какой-то витрины и спросил вслух, глядя на рекламный плакат с девицей: «Кто же такая волоокая?» Из-за спины раздался старческий смешок: «Эх, молодёжь! Волоокая Гера-богиня! Читайте Гомера, юноша». Взглянув на старика с профессорским портфелем, поинтересовался: «А почему она волоокая недотрога?» Старик хмыкнул: «Волоокая Гера, купаясь в источнике Канаф, становилась девой». И, оценив мой туповатый взгляд, он прошествовал далее, ворча о том, что в школах перестали вообще учить студентов. Я же, размышляя о злых подружках, продолжал убеждать себя в том, что они говорили не о Ксюше, а о ком-то другом. Совладав с приступом тошноты, набрал на мобильнике номер Ксении: «Слушай, Гера, я хотел спросить о Зевсе». Ксения хихикнула: «Тебе, милый, на похмелку не хватает?» — «Хватает. Вчерась ты о папике говорила. Ха-ачу услышать поподробнее».

В мобильнике был слышен некий шум, подобный шуму волны, бьющейся о плотину. А затем плотину прорвало…

И вот, сгорая от стыда в комнате общаги и памятуя о гламурном ореоле Насти, я взглянул на подругу, казавшейся мне недоступной и недосягаемой во всех смыслах как в школьные годы в родном Полоцке, так и в студенческие годы, перевёл взор на коренную москвичку, вспомнил о киевлянке, чем-то разительно схожей с полочанкой, а затем изумлённо спросил, неужели Анастасия готова кинуть Париж или своё дефиле на московских показах мод ради какого-нибудь Череповца или, например, Жлобина. Как же удивила меня «старушка» твёрдой, бескомпромиссной и лаконичной фразой: «Да, Саша, готова!»

Давным-давно, ещё в юности, когда мы все были глупы и счастливы, пытался достичь недостижимого уровня, конечно, не отметок в табеле, а знаний, которыми, по моему мнению, обладала Настя, и начал читать запоем разные книги. Мои соученики, не задумываясь, сдали бы те книги в макулатуру. Чтение разбудило жгучий интерес к истории. Увы, только в студенческие годы встретил не дилетанта, а дипломированного историка, жадно слушал его странные идеи и живо обсуждал с ним вопросы нашего тёмного прошлого, например, о том, откуда есть, пошла русь. С чего бы такой интерес? Отвечу прямо: заколебало окружение неруси. Ага, ненужные звуки в глаголе не произносите. Поясню: в отличие от множества молодых бритоголовых, был воспитан бескорыстными учителями, преподававших на базе методик советской школы, а посему — интернационалист, но в первую очередь, русофил. И, подобно всем нормальным русским, — чеченофоб. Разные мы народы. Что бы ещё припомнить из уже несущественного для меня? Да, таки вспомнил! Телек не смотрел: зверел от того, что вещали! Заколебали меня преференции, которые на Руси не в пользу русского человека.

Не буду гадать о переживаниях Насти после постыдной для меня встречи в общаге, но неделю спустя она завлекла меня в постель.

Не буду травить себя воспоминаниями о её очаровании!..

Не буду повторять её слова любви.

Она запретила мне встречаться с Викой, пригрозив, в противном случае, убить меня, себя и пол-Москвы в придачу. Вечером вручил ей как избраннице яблоко: «Для тебя, Афродита!»

Тогда же решил, что свадьбу сыграем только после моего окончания института, иначе говоря, через год. Зарабатывая на жизнь как тренер, а также на тех работах и в тех выступлениях и боях на рингах, что судьба подкидывала мне и украшала раз за разом мою физиономию, как зеницу ока я хранил денежную сумму, вырученную от продажи квартиры в Полоцке. Этих денег, по моему разумению, должно было хватить на свадьбу и первое время нашей совместной жизни. Настя слушала мои, можно сказать, обоснования, мрачно сдвинув бровки, но, в конце концов, уяснила для себя нравственную правоту человека, не желающего становиться альфонсом.

И двух недель не прошло, как я снова увидел такое же мрачное выражение: Настя рассказала, что Вика неотступно преследует её, что эта дочка замзама большой шишки в той индустрии, в которой я намереваюсь работать, желает видеть меня, хотя и не претендует на меня как мужа. «Можешь встречаться с ней. Когда я отъезде» — таково было её, как показало время, ошибочное решение. Возможно, Настя не рассказала мне о всех изобретениях или шантаже Вики, и, вероятно, я сам совершил ошибку из-за вспыхнувшего желания увидеть Вику. Грешен, каюсь! Должно быть, есть в моей крови гены неизвестного предка-мусульманина. Угу, скажите ещё, что у молодых стопроцентных по крови православных гормоны вообще не играют. Впрочем, мы, русские, часто прикалываемся на тему нашей принадлежности к татарам. А на закате, то бишь, на западе в это свято верят. Кто бы мне объяснил, когда и с какой стати на западе невзлюбили русских?

Встречи с Викторией были редкими, и я прилагал все свои вербальные способности и уходил от её попыток более тесного и телесного контакта. «Мудрость» её взора уже казалась сиянием глаз хищной кобры, завлекающей меня гипнозом. В зимнюю сессию резко поговорил с ней и попросил её оставить меня в покое, поскольку впереди госэкзамены и диплом. Осознав, что запутался в отношениях с девушками, я с головой погрузился в учёбу и дипломную работу, и бессонные ночи проводил, в основном, в читальном зале общаги. Даже не заметил, как на горизонте появился Андрей. «Вечный студент» по его определению своей персоны. Из богатеньких. Он, вроде бы, «запал» на Настю. Встречался также с Викой. Я с нервным любопытством смотрел на развитие его отношений с девушками. Моя Афродита успокоила меня, упомянув как-то мимоходом, что отшила надоедливого сынка олигарха. Но он с упорством маньяка искал с ней встреч. При гламурном образе жизни, как Анастасии, так и преемника состояния своего отца-олигарха, такие встречи происходили вроде бы случайно. Из редких бесед с Эндрю, — а он себя в Москве именовал, как правило, по-английски, — я выяснил, что Настя так и не сказала ему о взаимности в наших отношениях, и Вика ему мало что поведала, кроме того обстоятельства, что Настя и я «понаехавшие из Полоцка». Посещая иногда с моей невестой светские вечеринки, давно убедился в том, что на этих «get-togethers» или тусовках можно битый час говорить со знаменитостями буквально ни о чём. Там, конечно, питательная среда для гламурного бизнеса. Но такая среда не для меня. Накануне моей защиты диплома, Эндрю предложил за его счёт провести две-три недели, желательно в начале августа, на Сейшелах, куда он обещал прийти на яхте. Вот такой блин, то бишь, pancake, ежели по-английски! Выразив показное восхищение, подробно расспросил о яхте, и он добрых полчаса рассказывал о своей любимице. «Халява! Заодно проверим, кто как кого любит» — с такой мыслью, отчасти замешанной на ревности, я выдал своё согласие.

Согласием Настеньки я заручился в тот же вечер. Напомнив о моём обещании жениться, она обусловила желание лететь на Сейшелы требованием обвенчаться в церкви: «С государством и загсом определимся позже, а венчание в церкви сама организую. Незамедлительно. В грехе ты более и далее жить не будешь». Наше венчание было весьма скромным — в церквушке на окраине столицы — и, по искреннему желанию Анастасии, «без папарацци».

Увы, отказаться от халявы не смог! Мы полетели на Сейшелы. Вике моя жена объявила о состоявшемся венчании уже на подлёте к острову Мае, самому большому среди островов. Во избежание недоразумений. Вика прикусила губу и сказала мне: «Дурак ты, Буйнович! Мой папенька мог бы пристроить тебя в министерство. Теперь облом'с для тебя!» Я хмуро ответил, что эту тему мы обсуждали и давным-давно закрыли.

Мы провели беззаботную неделю. На пароме добрались от Мае до острова Праслин, где для нас было забронировано бунгало, и увидели, что Праслин — земной рай. Днём мы купались и загорали, и океан мне грезился даже во сне. В первый же вечер райской жизни, виски со льдом и созвездия тропиков, мерцавшие над открытой верандой и тёмным океаном под аккомпанемент прибоя и доносившихся из соседнего бунгало звуков индийской музыки, навеяли мимолётное желание навсегда осесть в этом раю и забыть о трудоустройстве и нашей бедной жизни в богатой стране, но одного взгляда на выскользнувшую из дверей бунгало жёнушку мне хватило, чтобы отрезветь. Настенька что-то прочувствовала в моих глазах, наверняка блеснувших от восхищения, охватившим меня при созерцании её милой фигуры в свете ярких окон бунгало, и она нежно поцеловала меня. В темечко. Она присела рядом и положила ладонь поверх моей руки. Мы сидели молча и любовались ночным небом. Страстно захотел — да, конечно, — добиться её уважения, и моя трезвеющая голова начала моделировать варианты будущей жизни. Варианты, конкретику которых не буду раскрывать, выстраивались в правильном направлении, несмотря на замутнённость потока сознания и нестройность внутренней речи. Конечно же, эта нестройность была вызвана воздействием на меня сивушных масел местного виски: «Какая гадость! Для этого виски нужна самая малость — ещё одна ректификация. Вернёмся к нашим вариантам. Для любого варианта… Да, так точно, Алесь, для любого варианта есть такие термины, как «работоспособность» и «надёжность»… А ведь будет нелегко: на любом метзаводе и на любом переделе — как в армии. И работать поначалу придётся на скромной должности. Всего… сам… добьюсь! Любо, Алесь!» А вслух я произнёс: «Любо, Настенька!»

РОКОВОЕ ЯБЛОКО

Деятельная Настя, попутно с экскурсией по острову, написала, отсняла и отправила в какой-то журнал фоторепортаж о местных художниках. Наше пребывание на острове за неделю обрело размеренно спокойный ритм. Каждое утро совершал большие пробежки и то, что американские тренеры и боксёры называют «полезной работой на дороге». Ещё будучи в армии, я взял её за основу и разработал собственную методику упражнений для каждодневной практики в боевых искусствах, и забавы ради включил в комплекс разминки, — который согласно моей терминологии именовал как «танец смерти», — пугающие страшные рожи из боевого танца маори. Да, вот так! Ни армия, ни институт не выветрили из моей головы глупые идеи. Попугав редких в столь ранние часы отдыхающих на пляже своим танцем смерти и убив в ритуальном порядке всех воображаемых противников, я в рутинном режиме болтал с ресепшионистом, местным мулатом, который радушно, с белозубой улыбкой на тёмном лике, рассказывал о новостях, об острове, местном ресторанчике, и в одно прекрасное утро обрадовал вестью о звонке моего друга, уже прибывшего на своей яхте. Наличие такого друга заметно повысило мой рейтинг в его глазах.

Попросил гостеприимного мулата передать другу, что мы будем до обеда на пляже.

Вика, которая все эти дни держалась в стороне или позади, сопровождая нас как тень, радостно восприняла новость и обратила внимание на себя в зеркале, желая убедиться в своей неотразимой красоте, а Настя привычно сдвинула бровки. До наступления расчётного часа, как просил Андрей, мы успели позавтракать и, сдав наши рюкзаки и сумки на хранение ресепшионисту, отправились на пляж.

На пляже поодаль от нас загорали две сухопарые рыжие девицы. Судя по наклейкам на рюкзачке, ирландки. Они листали журнальчики и не обращали внимания на нашу компанию. Вика, искоса взглянув на соседок по пляжу, лежавших практически нагишом на шезлонгах, предложила:

— Настя, а покажем им нашу русскую стать! Чего стесняться-то?! Вчерась у французишек слюнки потекли от нашего вида.

— Мы девушки православные, а потом, — Настя выдержала знакомую мне театральную паузу в духе Станиславского, — вот-вот Андрей притопает. Ты же видишь, он меня осаждает. Фашисты нас так не осаждали. А кроме того, для тебя, Вика, апошняе афiцыйнае паведамленне: Алесь и я литвины.

— Кто такой Алесь? — спросила Вика, — Никак ты, Александр?

— Так точно, Виктория! По паспорту я Алесь Буйнович. Отец литвин, а мать русская, из Новгорода, — переведя взор с бездонной синевы неба на бывшую любовницу, а потом на жену, вынужден был прервать размышления о генерации новых русских олигархов, в кои ряды и бизнесы наследник из Лондона не желал себя включать, а затем спросил: — Чем же тебе, Настюша, наш общий друг не угодил?

— Да тем, что он в метро людям на ноги наступает и не извиняется.

— Ну знаешь ли!.. Мы все этим грешим в московской толчее. А он что, и в метро катается ради обретения твоего внимания?

Моя государыня, вполне обходившаяся без собственного авто в Москве, не ответила, а я не стал продолжать сию тему.

Минуту спустя Настя потащила Вику к воде. Они долго плавали и ныряли. Довольные собой и океаном, наскоро вытерлись полотенцами.

Из-за ближайшего к пляжу бунгало появился Эндрю в белой, надо полагать, капитанской фуражке, белой рубашке и белых шортах. Он издали стал махать нам рукой. Даже на расстоянии ощущалась его «капитанская» властность. А почему он должен проявлять скромность? Деньги у него имелись: покойный папа карла, задолго до кончины распродавший бизнесы и осевший в британской столице, оставил своему единственному буратино состояние, о размерах которого никто не знал. Привлечённый явлением наследника малоизвестного яхтсмена, я не заметил, как к нам подошли, благоразумно надев на себя то, что можно назвать символами бикини, девушки-ирландки. Выяснив у Насти, что она и есть та знаменитая Анастасия, фотографии которой они узрели в журнале мод, девушки робко попросили у неё автограф, и моя жена, мило улыбнувшись им, царственным движением что-то нацарапала в журнале. Девушки прочитали, хихикнули и, поблагодарив знаменитую модель, спросили у неё, сколько дней она ещё пробудет на острове.

— Мы сейчас узнаем у молодого человека, — Настя, войдя в роль светской львицы в неожиданно возникшей среде старых и новых поклонников и поклонниц, вместо приветствия задала вопрос подошедшему капитану-яхтсмену по-английски: — Девушки интересуются, сколько дней мы будем на острове?

Мимолётный взгляд и интонации английской речи, которые Эндрю постигал в частных школах и колледжах недалеко от Лондона, подействовали на девушек из Ирландии как холодный душ:

— Мы отходим сегодня вечером, и квота на пассажиров уже выбрана.

— Можете включить девушек в свой лист ожидания, — с издёвкой предложила Настя.

Капитан яхты, не обратив внимания на тон её высказывания, изысканно вежливо повернулся к ирландкам и просветил их:

— Увы, наш маршрут не предполагает возвращение на Праслин. А здесь отличная погода, и совсем не ветрено, и вы, наверное, наслаждаетесь жизнью в этом райском местечке, не правда ли?

Ирландки ответили, что на острове, в самом деле, великолепно, и, пожелав нам счастливого плавания, стушевались, осознав, видимо, свою мизерность в присутствии человека с замашками лорда, и удалились к своим шезлонгам. Минутой позже сиятельно одетый потомок олигарха пресёк все вопросы Вики, объявив, что то ли она, то ли Анастасия забыла какие-то вещи в бунгало и что ресепшионист с нетерпением их ждёт, так как должен сдать работу своему сменщику. Девушки скорым шагом направились к офису. Сынок олигарха, провожая их взглядом, сказал:

— Как же они похожи! Как две сестры. Ну'с, как будем делить девушек?

— Они уже поделили нас. Тебе, Эндрю, досталась Вика.

— Okay for tonight! So I make my decision. We'll swap the girls.[1]

— Не выйдет. Я с Настей обвенчался.

Эндрю сорвал с головы фуражку.

— Мы так не договаривались! — произнёс он с обидой в голосе и устремился вслед за девушками. Весь белый и пушистый после душа на своей яхте.

Настя успела вразумить спонсора нашего курортного отдыха, и когда я подошёл к компании, расположившейся в креслах из ротанга вокруг стола с фужерами и яблоками в плетёной корзине, он расточал любезности по поводу русских татьян лариных, а затем заявил о том, что мы должны уважить его и повторить свадебное застолье. На его яхте. Не желая слушать наши возражения, он тут же связался со своим стюардом, дал ему указание накрыть свадебный стол, а нам предложил прокатиться по острову на такси, объяснив, что его небольшому экипажу надо дать время на подготовку. А потом задумчиво посмотрел на меня, но это задумчивое выражение почему-то не насторожило уверенного в себе тренера чемпионов. Благостная атмосфера здешнего рая на земле явно расслабила бойца.

Мы распрощались с любезным ресепшионистом и, загрузив багаж в такси, поехали по уже изведанному маршруту. В машине Эндрю совсем не смотрел по сторонам. Вероятно, бывал раньше на этом острове. Обернувшись к нам, он со вздохом сказал, что мог бы прибыть гораздо раньше, но непредвиденные обстоятельства задержали его, а яхте потребовался мелкий ремонт. Вика охала, ахала и содрогалась от страха, когда Эндрю рассказывал о преследовании и нападении сомалийских пиратов на его яхту.

— Они охотились за нами, не зная, что мы охотимся за ними. На обратном пути сможем повторить нашу охоту за пиратами. Утопим ещё одну или две пары лодок. У меня шикарный арсенал. Ты, Алекс, говорил, что служил в армии? Поможешь мне и моей команде!

— Вот не предполагал, что ты, Эндрю, любитель экстрима, — сказал я, бросив взгляд на его плечи и руки: человек был явно далёк от тех видов спорта, которыми я занимался.

— Думаю, что и тебе, Алекс, нравится ощущать приток адреналина, — Эндрю упрямо именовал меня Алексом, но я не возражал.

— Надо бы у дам поинтересоваться, желают ли дамы идти в пиратские воды! — вмешалась в наш диалог Настя. — Так вот, у меня сомнений нет в вашей отваге, Андрей, но возвращаться морем мы не будем. При наступлении страхового случая, включающего разные происшествия на вашей яхте, я вас разорю.

— Серьёзный шантаж, — Эндрю усмехнулся.

— Не шантаж, а предупреждение. Наш страховой агент включил в полис ваши возможные и неправомерные действия в отношении меня и Александра и не только на яхте. Причём, по моей просьбе, весьма и весьма широко.

— Мне жаль ваших впустую потраченных средств, — капитан яхты вздохнул. — Насильно мил не будешь. Но от круиза вокруг островов, надеюсь, не откажетесь?

Выдержав хорошо поставленную паузу, Настя улыбнулась моему незадачливому сопернику:

— При условии вашего галантного поведения.

— Вот и хорошо. Будем полагать, что договорились.

С какой стати я зациклился на яблоках? Взяв яблоко из корзины на столе и подбросив его, предложил по-мальчишески:

— Угадаешь, в какой руке яблоко, тогда мы идём на твоей яхте?!

Угадал.

Мой дальнейший рассказ вовсе не о соперничестве с наследником из Лондона, вступившим во владение имуществом своего папаши. Выражаясь штампом из старинных романов, он сыграл «роковую» роль в нашей судьбе, подарив нам восхитительные ощущения от робинзонады.

ЯБЛОКО СПАСЕНИЯ И ПОЛНЫЙ НАБОР ПРИКЛЮЧЕНИЙ

Этот отморозок оставил меня с женой на одном из многочисленных необитаемых островов. Его пожелания «счастливого медового месяца», усиленные рупором, прозвучали для нас неожиданно. В предрассветный час мы выползли из палатки в некотором недоумении и оглядели берег. Очевидность того, что все давно покинули берег на шлюпке, чувство беспомощности и ощущение вины за проявленный идиотизм заставила моё сердце сжаться от боли. Сынок олигарха выкрикивал «пожелания» с яхты, стоящей на уже недосягаемом для нас расстоянии.

За несколько дней плавания наши отношения устаканились, и Мастер Эндрю, — а именно так к нему обращались на яхте все, кроме пассажиров, — ни словом, ни жестом не проявлял затаённого желания отомстить мне и Насте за неисполнение его инфантильных желаний.

Вика старалась не замечать меня, чему я был несказанно рад. Не было сомнений в том, что Эндрю удовлетворял все её прихоти, и когда она высказала пожелание отдохнуть от морской качки на берегу, вся наша компания и два матроса из экипажа высадились на небольшом живописном острове. Отмель помешала океанской яхте подойти к берегу, и нам пришлось идти на шлюпке. Вышколенные и бессловесные «эй-би» или — если по-русски, матросы — установили две палатки, а вечером запалили костёр, на котором приготовили уху из наловленной мной рыбы. Пока я занимался подводной охотой, моя красавица, вооружённая оптикой, успела обойти весь остров и отснять значительный по объёму материал. Несмотря на многообразие впечатлений и интересный круиз, мне было откровенно скучно в компании с наследником олигарха. Так и в этот вечер, поболтав с нами на самые пустяшные темы и изрядно выпив, Эндрю с Викой уединились в своей палатке. Матросики, развернув коврики из соломки, улеглись на песке. В нашу просторную палатку я занёс вверенный мне гидрокостюм и снаряжение, и, пошептавшись с жёнушкой на тему её сокровенных желаний, в какой-то момент осознал, что моё сокровенное желание в этот вечер уже не будет осуществлено: утомлённая жарой, ветром и обходом острова, Настенька крепко уснула.

Мы не уследили за ними, и они все ушли на шлюпке. Даже не стали снимать вторую палатку, дабы не разбудить нас.

Настя грозно махала кулаком, а Эндрю громко отвечал в рупор, и, войдя в раж, выкрикивал много разных слов в наш адрес. Он нам не оставил продуктов. Посоветовал ловить рыбу. В воде я заметил спинные плавники акул. Настя заплакала, увидев уходящую яхту.

— Мой паспорт остался в каюте, — всхлипывая, призналась она.

— Да, дорогая государыня, нет повести печальнее на свете. Твой муж подумал, что предусмотрительность не помешает, — ответил я и достал все наши документы из своего старого потрёпанного рюкзака, который, благодаря удобному каркасу и вместимости путешествовал на моей спине не только на курорты, но и по многим городам, где воняют коксовые батареи, дымят доменные печи, а рыжеватые дымы над сталелитейными цехами сигнализируют господу Богу о продувке очередной плавки. В устах Насти мой рюкзак именовался с ноткой пренебрежения и только по-английски: «back-pack».

Настюша обняла и поцеловала меня.

Первым делом, оказавшись робинзонами поневоле, мы бросились на поиски воды. У нас остались две наших неполных бутыли. Настя вспомнила, что видела ручеёк в глубине острова. По крайней мере, от жажды не умрём. Съедобной провизии, конечно, не нашли, но остался котелок, мой запас специй для ухи и несколько пакетиков чая, пролежавших в кармане рюкзака более года. Так что и от голода не умрём. Но отметив это для Насти, тут же заметил, что акул стало больше. Они агрессивно рыскали в воде. Наш инфантильный недруг, вероятно, выбросил какую-то приманку. С кровью. Порывшись в рюкзаке, вытащил роковое яблоко, решившее нашу судьбу ещё на острове Праслин.

— Еды нет, но для тебя, дорогая, есть яблоко. Яблоко спасения.

— Насчёт страхового полиса я его шантажировала.

— А жаль! Не горюй, его судьба накажет, — сказал я с твёрдой уверенностью. — Далеко до твоего ручья?

— Примерно полкилометра.

— Вот и первое дело для робинзонов: позаботиться о воде для чая.

Так в заботах начался и тянулся, наверное, самый длинный день в нашей жизни. К вечеру усилился ветер, и нам пришлось перенести лагерь в глубь острова и раскинуть тент на холме среди гранитных скал. С наступлением вечера налетел шторм, и шквалистый ветер сорвал и унёс тент, но нас выручила другая, оставленная злодеями палатка. Защита в расщелинах гранитных скал от ветра и низвергающейся на нас воды была слабой. Всю ночь мы согревали друг друга, закутавшись в палаточную ткань.

Утром, когда порывы ветра ослабели, мы взглянули друг на друга, улыбнулись и расхохотались. Нас переполняла радость от приключившейся робинзонады, восхищение яростным штормом и безграничной далью океана и нашей жизни.

* * *

Не прошло и трёх дней, как нас нашли местные рыбаки, и мы благополучно вернулись в Москву.

Увы, счастье наше длилось, всего-навсего, две недели.

Нашёл работу в Череповце. Посадили в отдел новой техники. Набираться ума.

Сняли жильё. С соседями повезло. Радушные или, как мы говорим, щирые сердцем люди. Жизнь налаживалась! И в этом я старался убеждать себя, несмотря на каждодневные размолвки с Настей. Размолвки, переходящие в ссоры. Таинственными и непостижимыми для меня казались изменения её внутреннего мира. Ощущения, испытываемые мною после переезда в периферийный центр, дополнялись нервозностью, возникшей в моей душе как-то вдруг и неожиданно. Мне было непонятно, почему, несмотря на нашу телесную близость, между нами нарушилась некое, существовавшее ещё в детские годы душевное родство.

В пятницу после эмоциональной и проникновенной беседы с соседом Фёдором и его подругой, не без бутылки, конечно, после десятого, а может быть, двадцатого тоста я заснул у него на диванчике. Когда Федя меня разбудил, я увидел: дверь в квартиру соседа распахнута настежь, сам он машет какой-то бумажкой перед моим носом, а я лежу на диване в обнимку с его любовницей.

Выяснение отношений длилось не более четверти часа. Любовница Феди заявила, что она ни при чём, ни в чём, никоим образом и, вообще, ничего не помнит. А я заявил, что просто уснул.

Тогда Федя отдал мне записку, которой всё время махал. Её написала Настя. Найдя меня спящего с подругой соседа, она нацарапала прощальное письмо.

Через пять минут выяснилось, что она уехала в Москву. Федя довёз меня до вокзала, но поезд уже ушёл. Вот так банально всё оборвалось!

— Всё образуется. Пусть поостынет, — сказал мне Федя. — И тебе надо собраться с мыслями. А потому мы сегодня съездим на рыбалку.

Какого хрена согласился поехать на рыбалку?!

ТЕТРАДЬ 2

ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ

ВВОДНАЯ

В стольный Царьград, славный шелками, церквями и рынком рабов, приплыл аз, грешный, без оплаты за доставку, благодаря поставщикам из Хазарского каганата, славного разбоем и торговлей рабами. Ныне, то есть 1 иуния 875 года, уже проданный хазарами как раб, пребываю в благообразном спокойствии монастыря Святого Космы, отрешённого от митрополии и всего внешнего мира высокими стенами. Келья моего хозяина, связавшего меня клятвой, которая, пожалуй, крепче монастырской стены, наполнена ароматом трав, развешенных пучками на стенах для сушки, и живых вечнозелёных растений в горшках вблизи от оконца. Рядом с оконцем — небольшой стол. На столе — обилие письменных принадлежностей: перья, чернила, кисти, краски, ножи с заточенными лезвиями для выскабливания. Разрезав каждый двойной лист пергамента ножом, сшил листы в тетрадку. Чернила въедаются в розоватый пергамент. Что ни буквица — то каракуля!

Итак, даю самому себе вводную:

отнюдь не христианское смирение побуждает меня, Алеся Буйновича, вести последующие записи не от первого лица, а от третьего. Представляется, что повествование от третьего лица даст мне возможность взглянуть на себя и иных людей, а также на события как бы со стороны. Некоторая отстранённость от своего «я» лишь на благо: не даст мне сойти с ума.

Старые рукописи хорошо горят не только на кострах. Во времена бед и напастей, по наущенью церковных деятелей, книги и рукописи народ нёс в церкви. Горели церкви, а с ними — и книги.

Всё же питаю надежду и верю: моя рукопись не сгорит.

P.S. Однако же, какой пафос в этой вводной! По прошествии многих лет на меня, немощного, но не смирившегося с жалким состоянием своих телесных и прочих возможностей, снизошло: единственное назначение всех моих «трудов» в том, чтобы написать о событиях и забыть о них. Если найдутся чудаки, пожелавшие прочесть мои записи, то по прочтении поймут, почему для меня так важно забывать. Забыть о Насте, о рабстве… Вместить перечень всего того, что следовало бы предать забвению, на этом листе просто нет никакой возможности.

Единственное исключение — светлый образ волхва, моего Спасителя. Его-то не забуду до самого последнего и самого счастливого мига моей жизни.

P.P.S. Как знать?! Может быть, вечно танцующая богиня Жива обратит свой добрый лик в мою сторону и улыбнётся…

УГОВОР ДОРОЖЕ ДЕНЕГ

Глядя одним глазом на перспективу площади с нелепой скульптурой быка, лошадьми, рабами и прочим скотом, выставленным на продажу, Алесь потрогал тыльной стороной ладони правый глаз, заплывший после драки с разъярённой сворой степняков, от которых он пытался бежать. Ещё раз осмотрел своё тело в гематомах и ноги, уже сутки как закованные в кандалы. Хламиду хазары-продавцы с него сорвали, чтобы потенциальные покупатели могли видеть рельефную мускулатуру человека изрядной силы, и Алесь чувствовал, что вот-вот его хватит тепловой удар под нещадно палящим солнцем. Продажи рабов и рабынь шли бойко, и к полудню почти все радимичи, привезённые хазарами, покинули площадь вслед за новыми хозяевами. Никто не хотел покупать избитого и строптивого раба, по-волчьи взирающего на каждого проходящего ромея. Ему всё-таки позволили сидеть, и, провожая взглядом радимичей, уводимых в вечное рабство, он кивал им, прощаясь.

Почти три месяца он прожил в их селище. А на селищенских мужиков — точь-в-точь как у Некрасова — «из лесу вышел; был сильный мороз». Обогрели, накормили, разместили у вдовушки. Чужого к чужой подселили. Вдовушка, родом из полян, часто говаривала с ним на её родном диалекте. А поначалу, пока не уяснила, что совсем не люба молодому парню, доставала и дразнила его похотливыми взглядами и речами. Помогал ей по хозяйству, а кузнецу в кузне. От скудости и убожества бытия селищенских иногда хотелось выть. Отдушиной была тяжёлая работа с кузнецом и главой селища Радимом или бег по тропинке вдоль реки, изматывающий и бесцельный, как и вся его нынешняя жизнь. Под родным небом на родной земле всё было чуждым. Новизна впечатлений не радовала, а угнетала. Вслушивался в наречие радимичей, пытался строить планы. Вплоть до той роковой ночи, когда налетели степняки, что хуже татей, повязали всех молодых и здоровых, да порубили стариков и малых деток. Алеся повязали первым: развалюха его хозяйки была на краю селища…

На жаре не возникало ни единой мысли; лишь лихорадочные воспоминания иссушали мозг, и два желания искушали душу: он бы лёг, чтобы на какое-то мгновение успокоить боль от сотрясения мозга, но, испытав утром хлёсткий удар кнутом, более не пытался прилечь; он бы выпил море воды, но в полдень, когда принесли долгожданный кувшин для рабов, три глотка, хоть и больших, не утолили жажду.

Рано утром мимо него прошли два бородатых монаха в чёрных рясах, и один из них задержался на мгновение рядом с ним. Те же двое теперь возвращались и уже никуда не спешили, а посматривали на девушек-рабынь. Алесь усмехнулся, когда прихрамывающий монах, опершись одной рукой на трость, охватил другой пятернёй грудь молодой рабыни и потискал её. Усмешка отозвалась болью, и его голова поникла от ощущений полного бессилия и тяжести. Взглянул на кандалы. В голове всплыл жгучий вопрос, звучавший время от времени как рефрен или как выражение эмоции: «На хрена поехал на рыбалку?»

А поехал он на рыбалку с соседями по дому после размолвки с женой, совершенно подавленный несуразной ситуацией, в которой оказался из-за пьянства, и удрученный словами Насти из её письма, начертанными в праведном гневе о его «ни с чем не сообразной наглости спать с быдлом во время медового месяца». Ехал в машине соседа, размышлял о Насте, дорогой жене, и думал, что вернётся, поговорит с ней, и всё между ними образуется, и, подыскивая ласковые слова, твердил про себя: «Не виноват я, Настенька!» В дороге, в мрачном настроении взирая на непрерывную череду пейзажей Северной Руси, успокоительно-притягательных для его истерзанной души как скромностью, так и первыми признаками осени, сочинил стих: и как ночи осенние наступает, хоть плачь, полоса невезения, полоса неудач… Стих, впрочем, дрянной, но под стать его внутреннему состоянию. Отвлекал себя праздными розмыслами, сравнивал мелькающие пейзажи с новгородскими. Будучи ещё школяром, ездил с родителями в Новгород. Унылая там застройка. Скудные там земли. На фоне этой унылости и скудости — великий средневековый город. Мама с гордостью во взоре водила сына, показывала и сказывала о предках.

Эх мама! Не знаешь, дорогая, как твоего единственного угораздило вляпаться в историю… История фиговая? Да нет же! Подставьте иное определение из непечатных!

Пока два его друга сидели с удочками, успел собрать корзину грибов. Вернувшись, увидел жуткую картину: оба друга недвижно лежали на земле с открытыми невидящими глазами, их лица были пепельно-тёмными; стало ясно, что друзья-товарищи уже никогда не подмигнут ему при ободряющей фразе о том, что всё образуется. Вокруг них суетилась троица мужиков в серых комбинезонах. Всегда в подобных ситуациях есть время для выбора. Для оценки. Было время и у него. Несколько секунд. Алесь не воспользовался ножом. Он сам был оружием. В первое же мгновение вырубил ударом ноги по голове одного, с резким разворотом — пробил в голову другому, а третьего достать не успел: в глазах ярко вспыхнуло — и сознание Алеся померкло.

Пришёл в себя на короткое время в какой-то ванне, заполненной желеобразной массой; понял, что лежит голым, без одежды, а потому не так-то просто убежать; пошевелил онемелыми пальцами тот студень в ванне; осознал, что не к бандитам попал, а к извергам, и вновь погрузился в сон. Не успел ни понять, зачем в ванне держат, ни испугаться.

Очнулся Алесь в помещении с экранами по всему периметру. Уже облачённым в родной армейский камуфляж. На одном из экранов среди непонятных символов светилось нечто знакомое: AD 875-2-10 с дальнейшей последовательностью меняющихся цифр. Глянул вокруг себя, тоскливо подумал: «Технологии явно не нашего дня». Посмотрел на руки, стянутые наручниками из какого-то пластика, и на группу мужчин в серых одеяниях. Вроде бы люди. Один из них произнёс краткую речь по-русски с тарабарским акцентом и двумя-тремя ошибками в каждом слове, и слушая его, Алесь убедился, что ошибаться свойственно не только человеку; речь, прозвучавшая без интонаций, была оглашением приговора. А приговор, если отминусовать ошибки в речи, был таков:

— За убийство борга приговор исполнен: тебя использовали в качестве прототипа для новых боргов. За твоё преступление — убийство командующего нашего модуля — оглашаю приговор: подлежишь пожизненному остракизму. Твоё последнее желание?

Алесь вздрогнул: до него дошло значение книжного слова, хотя полный смысл приговора был неясен. С гнетущим чувством безысходности посмотрел на экран. Одного взгляда на зимний и угрюмый пейзаж, по всей вероятности, представлявший картинку той окружающей среды, в которую его вот-вот выбросят, было достаточно, чтобы понять: там в холоде долго не прожить.

— Дайте тёплую одежду и оружие. Для защиты от зверей.

Вершитель судьбы Алеся отдал команду, и один из его серых прислужников вышел из помещения. Непрошено мелькнуло в голове: «Может, это не прислужник, а прислужница? Но, в любом случае, — равнодушная нелюдь». Он воспользовался паузой, чтобы спросить, за что убили его друзей? Ответ был жёсткий: ему было «отказано в получении дополнительных сведений». Судия всё-таки пояснил:

— Мы уже исполняем твоё последнее желание.

«Как пить дать макака» — к такому определению пришёл Алесь, вглядевшись в фигуру судьи в некоем призрачном свечении. Вероятно, оно объяснялось эффектом голографии. Жаль, что назвал его «макакой». Минут пять было потеряно впустую, так как в течение этого времени призрак вещал, что при обращении к судье надо говорить «Ваша честь». Стало понятно, что ритуальные формулы ему известны, а значение слова «макака» почему-то не ясно. Равно как и смысл слова.

Когда помощник судьи, безучастно взирающий на приговорённого, передал ему серый комбинезон и снял наручники, Алесь совершил отчаянную попытку взять его в заложники. Нелюдь не сопротивлялась!

В голове опять вспыхнуло — и он вышел из состояния беспамятства уже на снегу. Над ним некоторое время висел огромный диск непонятного летательного объекта, а затем диск словно растворился в хмуром небе. Вокруг поляны темнел первозданный лес. Тишина изредка нарушалась стрекотаньем птиц.

И почему-то не радовала свобода. Первая мысль — чужая: нечто похожее на песенку Высоцкого: «Страшноватенько, аж жуть!» Выговорил вслух — и жить стало веселее! Ругнулся громко матом — послушал эхо.

Ему оставили комбинезон. А оружие, что бросили рядом, было курам на смех: меч в ножнах. Вероятно, из коллекции их артефактов.

Комбинезон на поверку оказался с секретами и устройством внутреннего подогрева. То устройство он разгадал методом тыка и апробировал, а «комби», натянутый на берцы и поверх его зелено-коричневого камуфляжа, в самом деле, спас от холода. Алесь надёжно его припрятал, когда нашёл селище радимичей. В земляном полу за своим ложем в домишке он выкопал яму, в которую упрятал камуфляж, в карманах которого нашёл носовой платок, а также берцы, меч, комбинезон и браслетик, обнаруженный в потайном кармане комби. Разобравшись с тем, что ему оставили, и поняв назначение одного из «артефактов» с начинкой, предназначенной для слежения, пришёл к определённым выводам и произнёс: «Ай-яй-яй!». И погрозил то ли низкому потолку, то ли извергам сжатым кулаком!

Не желая мозолить глаза селищенским неуместной формой одежды, упросил хозяйку, приютившую его, выдать одёжу и обувку покойного мужа…

Воспоминания раба нарушил ромей. Пока хромой монах щупал девок, его спутник подошёл к измордованному рабу, зыркая из-под бровей на гематомы.

— Что, божий человек, утешить хочешь? Мол, Христос терпел и нам велел?! Сказал бы тебе слово, да ты, грека, по-русски не поймёшь.

— Сыне, скажи, кто и где зашил тебе рану? — монах, говорящий по-словенски, указующим перстом показал на шов.

— Я тебе не сын, а по животу ножом полоснули. Слава Богу, по касательной, ни один орган не был задет. Ты из местных?

Монах, вероятно, уловил отсутствие носовых гласных звуков, как и прочие странности в речи раба. Он даже наклонил голову так, чтобы лучше слышать левым ухом. Вероятно, на правое ухо был глуховат, но смысл слов раба постиг, и его ответная речь ясно свидетельствовала об этом:

— Из русов. Травник я. А ты никак православный? Пойдёшь ли ко мне в приспешники, сыне?

Алесь, вспомнив свой опыт общения с радимичами, ответил на «трасянке» собственного изобретения, и в его речи начали звучать носовые гласные наряду с русскими словами, замены которым не было в словенском. Но, как иногда овчинка выделки не стоит, так и здесь: всякое утяжеление древними словесами и без того тяжёлой повести ни к чему! А ответил Алесь примерно так:

— Да, православный. Не спросив, окрестили. Отчего же не пойти? Пойду, если ты, божий человек, хазарам заплатишь. Как приспешник, в чём буду помогать, божий человек?

— Хлеб будешь печь. Назови мне имя своё, данное при крещении.

— Алесь, а для греков — Александр.

— А я Козьма. Раб я у ромеев, как и ты. Бежать вместе будем. Клянись, что не уйдёшь без меня.

Встав на одно колено, побитый и исхлёстанный кнутом раб произнёс клятву:

— Клянусь, божий раб, бежать только с тобой.

И перекрестился.

Это представление привлекло внимание хромого монаха, и тот долго и яростно возражал и спорил со своим братом во Христе. Могучего, с обезображенной щекой хромца что-то побудило, в конце концов, дать согласие, и он, бросив свирепый взгляд на причину их раздрая, махнул рукой, выразив соизволение.

Так же жестикулируя, рьяно и по-восточному экзотично, добавляя к ромейским фразам хазарские, покупатель повёл торг с хазарином-змеевичем и, вроде бы, добился своего, но на авансцену действия, оттолкнув хазарина, выдвинулся жидовин, самый главный в их своре, и коротко объявил последнюю цену. Монах, надув щёки, выдохнул воздух и пошёл было восвояси, но хазары окликнули его. По тому, что ударили по рукам, стало ясно: сделка состоялась.

Расковали кандалы, и проданный раб поплёлся следом за монахами, а увидев фонтан с водой, стал жадно пить, но в ту же минуту новый хозяин оторвал его от зеркальной поверхности воды.

— Здесь люд ноги моет. Не пей, больным станешь. Потерпи до киновии. Там и хлеб, и вода. Там исцелю тебя.

Раб молча и вяло пошёл за ним, размышляя о том, что «киновия», вероятно, ни что иное как «обитель», и примеряя к себе слова из сказочки: «не пей, иванушка-дурачок, козлёнком станешь». Из сказки он вернулся к действительности, и как-то вдруг до него дошло, что речь монаха ему понятнее и ближе, чем, например, речь его хозяйки из Радимова селища, совсем недавно уведённой какой-то толстой ромейкой. Его бывшая хозяйка, а с сегодняшнего дня, подобно ему, рабу, тоже ставшая рабыней, когда-то с бахвальством в голосе рассказывала о Киеве, стольном городе Руси. И себя к русам причисляла, поскольку отец её из тех русов, что с Дуная пришли. Но мать-то её из полян, и наречие хозяйки мало чем отличалось от диалекта радимичей. Суть, что «радзимичей», что полян, одна: из ляхов они. Так думал, но, всё же, сомневался. Сомнения разрешила вдовушка. На вопрос, откуда на Днепр пришли предки её матери, ответила: «С великого поля. С восхода.» — «Значит, из сарматов твоя матушка?» — «Каких сарматов? Поляница она. По молодости любого мужа могла заставить носом землю орать.» — «Ишь как!» Алесь улыбнулся, потому что понял: орать и пахать суть синонимы. Навестил хозяйку как-то её родич из Киева, рус со товарищами. Они, собственно, за мехами приходили. Ушли злыми: меха уже успел забрать какой-то пришлый гость. Послушал их Алесь, побеседовал. Чуждой показалась ему их речь. По внешнему облику и, как предположил Алесь, по генетическому коду, не нашёл он особых различий между собой и теми русами. Но говор выдавал их южное происхождение, да и оговорка мелькнула в речах хвастливого родича хозяйки: «Мы, русины…». Пренебрежительно глянув на идола из дерева, обмолвился тот родич хозяйки, что они, русины, первыми среди русов были крещены в христианскую веру. Подумал тогда Алесь: «Ждите своего часа. Придут варяги — станете зваться русичами и вновь будете поклоняться богам предков». Конечно же, не стал их огорчать.

Боль в голове напомнила о себе, и рабу тотчас опостылели «размышлизмы» о том, кто ему ближе или дальше по языку.

Понуро и невесело стал оглядываться по сторонам. Многоязыкий говор неторопливых или спешащих людей отвлёк его внимание от унылых мыслей. Царьград многоголосо шумел, вонял и зазывно приглашал отведать и купить фрукты, масло, хлеб. Иногда Алесь спрашивал у хозяина о непонятных его разуму домах и объектах. Обшарпанные дома, мимарий или публичное заведение с гетерами, мастерские ремесленников, которые здесь назывались эргистариями и в которых хозяева покрикивали на наёмных мистиев, усадьбы с огородами остались позади. Будто турист, глазел он на здания с облицовкой из пожелтевшего мрамора или иного благородного камня. Восприятие одним левым глазом, наверное, было обманчивым и, во всяком случае, непривычным. Непривычным показалось ему и обилие зелени, садов и деревьев, видневшихся за оградами или каменными заборами. Некоторые из прохожих крестились при виде изувеченного раба и, чураясь его запаха, обходили стороной. Не только дома, но и люди в удалённых от Площади Быка кварталах выглядели иначе: одеяния, пошитые из тонкого льна или шёлка, а то и парчи, явно выделяли из толпы хозяев и хозяек этой части вселенной. Но не все шествовали по довольно-таки грязной мостовой: монахов, за которыми шёл Алесь, обогнала группа рабов, несших на своих плечах паланкин с ромеем, смачно плюнувшим в сторону побитого раба, а затем, — гораздо медленнее — пронесли ещё один богато украшенный паланкин с изящной гречанкой, облачённой в гиматий с вышитыми узорами. Причём за рабами, несшими её паланкин, скорой походкой двигалась стайка рабов, готовых в любое мгновение сменить носильщиков средства передвижения знатной ромейки. В самом деле, почему бы и не похвастать количеством своих рабов?! За этой отстранённой мыслью последовала другая, более трезвая: ведь и он мог быть продан для подобных услуг. Понадобилось некоторое усилие, чтобы справиться со вспыхнувшим в душе озлоблением против сильных мира сего: они плевали, плюют и будут плевать на рабов, но не дело изводить себя понапрасну.

Монахи миновали какой-то портик — и Алесь увидел ряд лавок, в которых продавали манускрипты, поделки, письменные принадлежности, папирусы и пергамент. Козьма стал перебирать разрезанный на листы пергамент, выискивая наилучшие из них, а хромой монах остановился у соседней лавки, разглядывая шкатулки из дерева и слоновой кости. Хозяин Алеся наскрёб мелочь, заплатил за два листа пергамента, и дал знак рабу следовать за ним.

Какой-то камушек оказался под ногой, и босый раб, наклонившись, поднял его. Ему хватило мгновения, чтобы ввести ромея в состояние гипноза. Продавец спросил:

— Дэка?

Немой покупатель кивнул головой, взял протянутый ему десяток листов пергамента и вручил ромею камушек. Сиё платёжное средство незамедлительно было положено в большую шкатулку, а покупатель незаметно исчез из поля зрения продавца. Догоняя монахов и отойдя шагов на пять, он кивнул застывшему продавцу, и тот, очнувшись, стал выискивать кого-то в толпе.

Как-то в тёплый весенний денёк он продемонстрировал радимичам некоторые из обретённых им способностей. Можно было бы рассматривать их как нежданную компенсацию за изгнание и перемещение из своего мира, но Алесю такая компенсация мнилась совершенно недостаточной, и одно время он подумывал покончить с собой, но признал эту мысль малодушием. Накатывали, да ещё как накатывали порой приступы депрессии! Способность гипнотизировать людей выявил за время общения с хозяйкой и кузнецом. В такой же мере его поражала обретённая способность к быстрому усвоению языка: за три месяца он сносно овладел наречием радимичей. Но более всего, его изумляла способность вспоминать то, что он когда-то читал или учил, да подзабыл. То, что он совершал в шутку, выступая как циркач, а вернее, как скоморох, выспрашивая у молодых парней под гипнозом забавные подробности их любовных похождений, вызывало ожидаемое веселье, но, вместе с тем, породило неприязнь со стороны наблюдавших за ним радимичей. Позже они почему-то уверовали, что именно пришелец накликал набег степняков, и Алесь в благородном порыве предпочёл разделить с радимичами судьбу. Решил доказать свою непричастность. Мог, конечно, убежать от хазар. Один молодой радимич, сын кузнеца, утёк в пути тёмной ночью безо всякой магии. Эх, мог бы сбежать здесь, в Царьграде! Но злой и вредный радимич, увидев, что чужак, накликавший беду, перерезает верёвки, сидя внаглую рядом с хазарами, поднял хай, и пришедшие в себя хазары, позвав других на помощь, отметелили Алеся. Успей он перерезать верёвки, результат, возможно, был бы в его пользу.

Монастырь Святого Космы с храмом, кельями, больницей, эргистариями, садом и огородом отгородился от внешнего мира высокой стеной. Киновия или обитель монахов никоим образом не являлась общежитием в том смысле, который предположил Алесь. Не было здесь общих трапез: божьи люди жили, готовили, завтракали и ужинали раздельно. В келье его хозяина ниша напротив красного угла с образом Святого Космы была отведена под кухоньку и кладовую с провизией. Дневной свет в келью проникал скудно, но под единственным оконцем было достаточно светло, и там стояло некое сооружение из дерева типа столика или бюро.

Хозяин кельи почему-то не перекрестился, в отличие от раба, осенившего себя крестным знамением при первом же взгляде на икону. Уважение проявил! Наполнив кувшин водой из металлической ёмкости, потемневшей снаружи так, как со временем темнеет серебро, Козьма молча поставил кувшин на стол перед рабом и, достав из сундука некую холстину, вышел вон. Вскоре вернулся, притащив на горбу матрас из холстины, набитый сеном. В келье была лишь одна деревянная кровать, и хозяин, бросив матрас на пол, изрёк:

— Спать будешь на полу. Завтра на весь день ухожу за травами. Скидывай-ка хитон и укутайся в простыню. В баню пойдём.

— Хотел бы сбрить бороду, — сказал Алесь, а в ответ на недоумение во взгляде хозяина добавил, коснувшись кровоподтёков: — Быстрее заживёт.

Хозяин, не проронив ни слова, выдал ему остро заточенный широкий нож и маленькое, но изрядной толщины стеклянное зеркальце, обрамлённое в бронзу.

— Зеркала у вас в Царьграде делают?

— Нет, в Александрии. Что ты царьградом называешь?

— Константинополь. Город цесаря, а потому русские Царьградом его прозвали.

Раб живо скинул рваньё, засунул листы пергамента под матрас и обмотался простынёй. В бане при монастырской больнице он увидел широкие скамьи из мрамора, лохани, фигуру Святого Космы, созданную неизвестным художником из тысяч гармонично сочетающихся камешек мозаики на стене, и два небольших бассейна, в которых, увы, были только лужицы водицы на мозаичном дне.

Из соседнего помещения хозяин притащил бадью с тёплой водой, выдал обмылок и, наказав смыть грязь, ушёл за мазями.

Человека можно лишить буквально всего — и тогда он понимает ценность простых радостей, а потому мытьё головы и тела после всех мытарств, хождений и злоключений казалось Алесю дивным событием. Раза два он порезался при бритье. Ощупывая чисто выбритый подбородок, он был на верху блаженства. Но наибольшее блаженство он испытал, когда травник обильно нанёс и втёр в его кожу чудодейственную мазь и щедро промыл какой-то жидкостью заплывший глаз.

— Во дворе не спрашивай меня ни о чём, — оповестил травник, — обетом молчальника связан. Устал от братьев. Посиди-ка пока, дай мази впитаться. А я ополоснусь.

Уже голый, он вернулся с наполненной бадьёй. Намыливая тело, повернулся спиной к Алесю, и тот увидел на спине божьего человека следы от кнута, причём рубцов и бугров было множество.

— За что же ты, Козьма, пострадал так? Что за звери хлестали тебя?

— За побег. Служил некогда в армии стратига Агеласта. Могли и казнить, да вот повезло. Агеласт и ныне мой патрон. Не забывает меня.

— Сколько лет ты монашествуешь?

— Десять, а до этого пять лет в рабстве да в армии пребывал. Там тоже людей исцелял. Приспел, Алесь, ты в самую пору. Отныне ты не раб, а помощник мне. После исцеления будешь вспомогать. Завтра, в моё отсутствие, вотрёшь мазь и промоешь глаза. Оставлю снадобья на столе. Во двор выходи лишь за водой да по надобности, — у монаха во взоре проклюнулось любопытство, и он повторил самый первый вопрос, что задал ещё на рынке: — Кто же так искусно зашил тебе рану на животе?

— Не знаю его имени. Зашил ладно, — полюбовавшись почти незаметным швом и подумав, что ненужное многознание доставит целителю многие печали, добавил со вздохом: — Отблагодарил его.

Целитель же продолжил дознавание:

— Речь твоя необычна. В какой земле твой род проживает?

— С запада я пришёл.

— Ходил ещё юнаком с моим наставником по нашим городам и селищам, — целитель усмехнулся, — встречал абодритов, велетабов, варинов, поморян и иных, но несть там народа, что речет такие глаголы. Вижу, ты такой же молчальник. Будь по-твоему. Пожелаешь — поведаешь.

Монах облился напоследок водой из лохани и, обмотав себя простынёй, велел рабу, возведённому в ранг помощника, одеть принесённые сандалии и следовать за ним. Без единого звука указал на удобства во глубине двора и колодец неподалёку от огорода.

В келье помощнику было выдано бельё, брюки, ряса, подрясник. Всё — чёрного цвета, всё — из шёлка или тонкого льна. Впору оказались и сапожки из кожи. Хозяин по комплекции особо не отличался от помощника.

Пришёл запыхавшийся хромец и уже одобрительно взглянул на вселившегося в келью раба в чёрных одеяниях. Хохотнув, о чём-то коротко сказал целителю. Хозяин спешно покидал склянки и иные вещи в кожаный мешок. Дав помощнику наказ самому приготовить ужин, исчез до позднего вечера.

Лекарь воротился, когда помощник уже спал. Рано утром, отведав блюдо из фасоли с кинзой и соусом, с усердием приготовленное для него накануне, выставил лечебные снадобья для Алеся и отправился за травами.

Вернулся травник, промокший до последней нитки, только к полуночи. Даже при неровном свете плошки он определил, что пациент удивительно быстро пошёл на поправку. Впрочем, по-прежнему испытывал временами головные боли. Козьма был взбудоражен происшествиями и не уснул, пока не поведал помощнику события прошедшего дня и, отчасти, своей жизни.

Речь Козьмы поначалу изумляла пациента и вызывала невысказанные вопросы: с какой стати и из каких соображений умной головы лекарь стал проявлять доверие к рабу, совершенно чужому человеку со странностями? В тот момент, когда травник вещал о диалогах, что вёл сам с собой время от времени, Алесь невольно подумал, что от одиночества, в котором пребывал его хозяин, запросто можно ошизеть, и спросил себя повторно, что, всё-таки, за мотивы у Козьмы? Сам-то Алесь, пожалуй, никогда и никому не раскрывал так полно свою душу. А потом решил: да чёрт с ними, с мотивами, что руководят лекарем! Всё когда-нибудь прояснится.

Внимая речам монаха, вникал Алесь в их смысл, и его сердце стало наполняться состраданием к человеку, столь много испытавшего и претерпевшего.

Подлив масла в плошку, он достал тетрадку и, поглядывая время от времени на уснувшего травника, приступил к изложению пересказа услышанного. Возникавшие дилеммы в отношении написания некоторых слов он решил в пользу традиции и привычки, приобретённой в 'первой' жизни: например, называл болгар болгарами или булгарами, а не 'волгарями', как лекарь, а ромейского императора — базилевсом, а не 'василевсом'.

О СУДЬБАХ ТРАВНИКА, ЕГО ПАТРОНА И БРАТА ФЕОДУЛА

В Ромейской империи солнце совсем не милосердно, и люди, палимые его лучами, не склонны к состраданию. А то христианское милосердие, что они выказывают иногда, всего лишь лицемерие. Человеку с Севера, Дажьбожьему внуку и служителю Велеса, здешнее солнце как вечная пытка…

Так говорил Козьма. Или примерно так, ибо меж словенским и русским языками «дистанция огромного размера». Многое в этом тёмном средневековье, не исключая плетения словес, порождаемых монахом, представлялось Алесю нелепым. Несуразным ему как атеисту казалось вечное противоборство двух религий, изо дня в день происходящее в душе его хозяина, и он не стал скрывать своё недоумение:

— Удивляешь меня! Как ты можешь сочетать в своей душе несочетаемое? Верить в Христа и языческих богов?

— Поведаю тебе о том, что было сегодня и в минувшие времена. А ты внимай моему слову да не перебивай меня.

Вряд ли возможно по-русски воссоздать красоту речи Козьмы. Алесь к этому и не стремился, когда скрипел пером по листам пергамента. А смысл слова монаха был таков:

День радовал Козьму, а точнее говоря, обещал утешенье изнывающей от жары физической плоти человека, именовавшим себя и только про себя Ведиславом. Судя по приметам, следовало ожидать благословенного дождя. Ведислав, искусный травник и целитель, известный в кварталах Константинополя под именем Козьмы, не чуждым для ромейского слуха, но выдававшим иноземное происхождение целителя, шёл пешком, возвращаясь в монастырь по давным-давно изведанному и хоженому пути, — местами каменистому, местами среди каштановых или оливковых рощиц, пастбищ, пшеничных полей, на которых в этот первый день иуния уже зрели хлеба, — ощущая как приятную его душе усталость после сбора трав, так и душистые запахи с созревающих к жатве нив, а Феодул, помощник келаря, назначенный игуменом «для сопровождения брата Козьмы» (а в действительности, для надзора за ним на время сбора лекарственных трав), ехал, покачиваясь в седле на монастырской кобыле, и, время от времени, снисходительно и с пренебрежением посматривал сверху на травника.

Поглядывая на быстро надвигающуюся грозовую тучу, Козьма иногда усмехался: он, можно сказать, давно научился «читать» мысли Феодула за долгие годы совместной службы в армии и монастыре.

Помощник келаря размышлял не иначе как о том, что сей травник и варвар-иноземец отличался многими странностями. Более всего травник возмущал стража тем, что всегда сторонился бесед с благочестивыми братьями. А в последнее время Козьма провёл незримую границу между братством и собой в пределах монастыря, приняв обет молчальника. Без благословения игумена! А ведь было время, когда этот варвар исправно нёс службу в конном отряде лекарей в армии Агеласта по западную сторону от Узкого моря. Даже жизнь спас Феодулу, до пострига носившего имя Ефтихия. Как же не вспоминать бешенного булгарина, который хотел добить его, поверженного кентарха Ефтихия! Что-то зычное в памятный миг крикнул лекарь-деспотат на поле битвы зверю-булгарину, и тот, неожиданно для кентарха, только пнул его сапожком и бросился в гущу ромеев, навстречу своей гибели; а лекарь, живо привязав порубленного кентарха-сотника к своей деревянной лесенке, водрузил лестницу с мычащим от боли кентархом на коня, вывез с поля боя, а позже заштопал ему раны, вылечил и, можно сказать, снова поставил на ноги. Хромота и ныне досаждала ему более других, полученных в бою увечий. Пришлось бывшему кентарху, уволенному из армии, вытесать себе из комля вяза палку для ходьбы, которую он иногда применял как дубинку. Феодул всегда носил её за спиной, вместо меча, если отправлялся куда-либо верхом. Его снисходительность к травнику объяснялась сочувствием, ибо травника Бог покарал за прегрешения и побег из армии, но Божья кара постигла и бывшего кентарха: когда после службы в армии и смерти отца он получил в наследство поместье с виноградником и женился, Бог не дал ему детей, а жена неожиданно рано умерла. Выплаты непомерно высоких налогов стали обременять его заботами. Ефтихий, осознав свои грехи и невозможность для себя, увечного и хромого, заниматься тяжким сельским трудом, продал земли с виноградником патрону Агеласту и решил принять постриг в монастыре. По рекомендации патрона, его монашеской обителью стал монастырь в непосредственной близи от дворца. Монахи нарекли незадачливого виноградаря новым именем. Жизнь в монастыре во многом была похожа на армию, и бывший кентарх и виноградарь благословлял Господа, вразумившего его. Став монахом, он ревностно исполнял службы и послушания, а благо монастырской жизни было очевидно: Феодул молил Господа ниспослать ему благодать и здоровье, простить злодеяния и грехи, совершенные им за время службы в армии. Заботы о винном погребе, определённые ему в послушание, не были в тягость, но, по настоятельной просьбе патрона, игумен часто поручал Феодулу надзор за травником, а приняв во внимание властолюбие бывшего кентарха, вменил ему более утомительную обязанность по изъятию недоимок с монастырских хозяйств, как в предместьях митрополии, так и в отдалённых владениях; и помощнику келаря приходилось часто объезжать принадлежащие монастырю эргастирии и иные наделы. Вспыльчивый характер, властный голос и могучее телосложение помогали ему успешно изымать недобор с недоимщиков, а игумен отпускал помощнику келаря такие мелкие прегрешения, как пристрастие к вину, и наставлял его молиться денно и нощно.

Каждый из монахов занимал определённое положение в сложной иерархии монастыря. Травник был странным исключением из иерархической структуры, единственным варваром и источником головной боли для игумена. Несмотря на богатые вознаграждения от пациентов, в избытке остававшиеся у травника после вычетов монастырю, он по-прежнему пребывал в монастыре под надзором как заключённый и раб Агеласта.

«Странный мой бывший сослуживец! Его, верно, с ног до головы осыпали золотыми номисмами. Он же ни на йоту не отступает и не желает ни в чём уступать игумену! Нет в этом варваре смиренности, и в этом его самый большой грех. Гордится своим знанием сей варвар. А, может, вовсе и не странный он, а хитрый! Ишь, прикидывается молчальником, а как придёт к Царскому портику, где книжные лавки, трещит как сорока» — так, по разумению Козьмы, думал о нём Феодул.

Травник взглянул на своего стража. Нет, пожалуй, его цербер вообще ни о чём не думал, а пребывал в состоянии блаженства после изрядной бутыли вина, выпитого в жилище монаха, смотрителя за наделом, на котором, с согласия игумена, выращивали столетник и иные ценные для врачевания травы.

* * *

Словно забыв о спутнике, целитель вновь вернулся к размышлениям, воспоминаниям и диалогам. Когда-то, ради забавы, он затеял внутренний диалог между монахом Кузьмой и волхвом Ведиславом. В уединении кельи эти диалоги двух культур и цивилизаций вошли в привычку. И ныне, в ожидании благодатного дождя, «оппоненты» вновь выдвигали свои аргументы:

«Посмотри на себя, Ведислав, убелённый ныне сединой на висках, лет десять и пять тому назад ты был молодым волхвом. Молодым, но не мудрым! Мне легко представить тебя в тот год, когда ладожские варяги, заявившие о своей власти, пришли на изборские земли за данью и поборами. Не следовало тебе выказывать свою власть над людьми. Смиренность и скромность суть украшения каждого человека!» —

«Тебе, Козьма, с гнилой христианской душой, не понять, что значат вольности для словен или кривичей! Мои кривичи, не платившие дотоле никому, да и всё моё селище, включая словен и поморян-кожевенников с выселок, — все восприняли моё слово, изгнали людей Трувора и не дали им дани. Я ещё юнаком впитал заветы волхвов-наставников; мне претила и претит мысль о всевластии и вседозволенности князей! Нарушает древнюю Правду любой князь-самозванец, будь он Рюрик, Трувор или Синеус — да ныне много их стало, самозванных, как на закате, так и на новых землях. По старой Правде любого князя, погрязшего в алчности, волхвы приносили в жертву Велесу. Им позволяли умереть с мечом в руке, без урона для чести в поединке с избранным князем. Увы, прошли те времена! Князья уже не внимают волхвам. На новых землях волхвы в Ладоге и Изборске словом и жертвами пытаются вернуть свою власть. Ни Рюрик, ни Трувор не желают слушать волхвов», —

«Мысль о том, что ты, пресветлый рус со славного острова Руяна, стал жертвой в борьбе между новыми князьями и волхвами, конечно, угнетает тебя. Но взгляни с другой стороны на князей: они же строят новое государство. На Руси уже есть Русская митрополия. Ежели ненавистный тебе Рюрик подчинит Киев, то он и его варяги станут оплотом и защитой народу против хазар и иных врагов. Ромеи ему помогут, а условия оказания всемерной помощи тебе известны», —

«Нет, Козьма, ваша христианская вера всего лишь одна из иудейских ересей; в ней нет здравого смысла; она служит империи; она — извращение человеческой мысли; а в сравнении с нашими ведами она ничтожна во всех смыслах; она, в конце концов, нацелена на воспитание рабов!» —

«А разве не твои соплеменники продали тебя в рабство?» —

«Варины — такие же русы, как и я, — не осмелились убить меня. В отместку они совершили набег — и полонили меня. Да, наряду с другим живым товаром, я был продан в холопство по прибытии ворогов в земли полян, а позднее — там же, на базаре Киева, — был перепродан как лекарь жидовину. Он-то и привёз меня к ромеям. У словен на закате нет рабства. Что горше рабства?! В армии был как раб. И ныне монахи следят за каждым шагом… Твои милосердные ромеи богатеют за счёт рабов», —

«Не желаешь быть рабом — беги. Тебя опять поймают и, как обещал патрон, сдерут кожу!» —

«А чего ещё ждать от лицемерных ромеев?.. Всё равно, сбегу! Ещё три-четыре листа надобно написать — и моя книга будет закончена. Этим летом должен уйти. Пора! Вести, что гости из Киева и словенских земель глаголят, уж больно тревожны. Агеласт, сукин сын, болен, и ему уже не встать. Как сдохнет, так и сбегу!»

Подобные диалоги были развлечением.

Но иногда мелькали в его сознании иные, безжалостные по отношению к себе мысли о том, что ненасытное желание нового знания, которое он находил в манускриптах и каждодневной практике целителя, превращает его в предателя самого себя и своих кровных родных; а воспоминание о своей неудачной попытке побега и понимание, что погоня, в случае его бегства, незамедлительно будет снова отправлена его патроном, совершенно отравляло существование.

Вспоминая свой путь, начавшийся не в день его полона, а гораздо ранее — в тот день, когда он покинул родной остров, Ведислав иногда горестно печалился из-за немыслимых преступлений, совершённых им как волхвом. Для волхвов Руяна он стал бывшим в день отъезда: волхвы, в отличие от прочих, не имеют права навсегда покидать Родину. Здравым смыслом волхвы не обделены и время от времени посещают Большую Землю, но невообразимо для принадлежащего к касте волхвов покинуть Руян безвозвратно. Убеждены они: те, кто уходят с острова, уходят навстречу собственной погибели.

Недолго он печалился: впечатления от плавания по Варяжскому морю вытеснили горестные чувства.

Его увлёк поток постоянных изменений, и обстоятельства заставляли преступать множество иных установлений и традиций, обязательных для волхвов. Он с усмешкой вспоминал, как содрогнулся при виде ножа из металла, который ему давным-давно пришлось впервые взять в руки. Не вправе волхв прикасаться к железу! Ритуальные ножи, коими волхвы отворяют кровь жертвам, всегда были из камня! Суеверия и предрассудки остались в прошлом. Остались лишь воспоминания о славных днях ученичества у наставника Велесвета. И неизбывное чувство утраты Родины…

В течение всех десяти лет, проведённых травником в монастыре, отношение к нему со стороны игумена никоим образом не изменилось, и Козьма постоянно ощущал пристальное наблюдение за собой. Не знали его братья в монастыре, что он их причисляет к убогим. Убогие, помимо всего прочего, были на редкость упёртыми. Бывшему волхву, любителю поплавать в море или реке, редко удавалось окунуться в волны столь близкого и изумительно тёплого Узкого моря. О каждом купании Козьмы сообщалось игумену. После почти каждого купания следовало ожидать покаянных речей стражей и доносов игумену. Убогие стражи каялись, игумен доводил себя до кипения, а согрешивший брат Козьма вынужден был выслушивать разные угрозы в свой адрес и соглашаться на наказания «за ублажение бренной плоти». Все наказания блёкли по сравнению с тем, что пришлось испытать и претерпеть травнику в самый первый месяц пребывания в монастыре.

В монастырь пойманного и битого кнутом лекаря привели в оковах.

А предыстория такова: лет двенадцать тому назад он излечил желудочную хворобу ромейского стратига фемы Фессалоники и был определён тем стратигом в отряд лекарей, что — на словах — означало свободу от рабства, в коем он до того момента пребывал. Несмотря на то, что после своего исцеления искусным славянином-травником, стратиг Агеласт выкупил Ведислава, заплатив после торга только пятьдесят номисм, и, проявив свою милость к нему, — в то далёкое время ещё мало сведущему в ромейском языке, — определил на службу в армию своей фемы; он же, после попытки лекаря бежать, приказал посечь его кнутом и распорядился передать наказанного под присмотр монахов в больницу при монастыре Святого Космы. Как ценного травника! Глухие стены этого монастыря высились в квартале по соседству с дворцом Агеласта. С другой стороны, если бы не стратиг, не миновать Ведиславу жестокой казни за побег из армии! Травник с дрожью в сердце вспоминал первые дни в монастыре, когда он, с прикованный к ноге кандальной цепью, днём и ночью лежал животом на соломке, брошенной ему на пол в келье; его спина, иссечённая кнутом, гноилась, а милосердие монахов проявлялось перед вечерней, когда кто-нибудь из них приносил кувшинчик с водой и глиняную миску с похлёбкой. Иногда про него забывали… Игумен не удостоил его своим посещением, но просил передать своё решение: в больницу варвара не допустит, но ежели варвар пройдёт инициацию и станет примерным христианином, то может и себя исцелить и к больным будет допущен как лекарь.

При крещении в монастыре Ведислава остригли и нарекли Космой; новокрещённый после водоосвещенья разжёг костёр в келье и очистил огнём и дымом свой дух и келью. Он стал именовать себя Козьмой, откликался только на изобретённое им же имя, и братьям пришлось привыкнуть к странно звучащему имени и уступить. Козьма и наименование монастыря произносил на свой лад, а вот в этом умыслили его гордыню, но покаяния от Козьмы так и не добились ни монах-наставник, ни игумен.

Нельзя сказать, что брат Козьма постоянно проявлял свою гордыню и неблагодарность. В монастыре он безвозмездно лечил братьев-монахов, уделяя особое внимание исцелению своих пожилых наставников, помогавших ему в овладении ромейским и древнегреческим языками. А настойчивость в вопросах поддержания порядка и санитарии лекарь проявлял не только в кельях больницы, но и в отношении всех помещений и дворовых хозяйств монастыря.

Милосердие к больным, а равно приём и лечение больных в монастыре зависели от обеспеченности или достатка пациентов. Так, некий купец-генуэзец, человек не из бедных, затребовал себе отдельную келью и в течение полугода пребывания в больнице, подружившись с Козьмой, ежедневно давал ему уроки латыни.

При посещении пациентов в городских кварталах, лекарь именовал себя «Козьмой из монастыря Святого Козьмы», а иногда менял место определения перед именами, и со временем в городе его стали называть не иначе, как «Святой Козьма». Его словенское имя давным-давно было забыто в монастыре.

Во дворец патрона, занимавшего весьма значительный и значимый в митрополии квартал, Козьма был вхож как домашний врач, и в то же время, до дверей пациентов его всегда сопровождал кто-нибудь из монахов, как к Агеласту, так и к многочисленным домочадцам патрона. На протяжении всех лет своего фактического рабства, Козьма не получил ни единого медного фолла за свои услуги ни от патрона, ни от его домочадцев. Но его патрон и представить не мог, что именно он откроет путь Козьме к известности и славе, когда рекомендовал и направил его как акушера и травника в дом эпарха, городского головы. Перед Козьмой стали открываться одна за другой двери в иных кварталах митрополии; количество его пациенток, несмотря на злые наветы женщин-повитух, многократно увеличилось. Высыпая номисмы в тайник, сооружённый им в своей келье и ни разу невскрытый, вероятно, благодаря его волховской волшбе, Козьма цинично усмехался: первые люди митрополии щедро оплачивали его услуги и, по существу, его путь к знанию.

Следовало бы раскрыть одно важное для травника обстоятельство, а для этого необходимо упомянуть о карьере его патрона. Бывший стратиг Агеласт, — некогда отозванный ко двору Базилевса после множества доносов и ряда военных стычек с Булгарией, с которой Базилевс стремился поддерживать мирные отношения ввиду угроз, нависших над империей со стороны арабов, — удивительно быстро восстановил доверие августа к себе, потерянное было за недолгое и, по августейшему мнению, неудачное в военном отношении командование армией фемы Фессалоники, а также, согласно доносов, из-за присвоения нескольких земельных наделов, на самом деле подаренных Агеласту богатыми землевладельцами в качестве откупа за сыновей, которых стратиг намеревался забрать в армию.

Агеласт как исполняющий обязанности синклитика в делах правосудия был включён в круг лиц, занятых пересмотром законодательства.

Благодаря снадобьям, сей синклитик на протяжении многих лет был здоров и деятелен. Базилевс Василий Македонянин, обладая атлетическим телосложением и изрядным здоровьем, вместе с тем, по совету Агеласта, принимал снадобья Козьмы-травника и с удивлением заметил их благотворное влияние. Агеласту он простил давнопрошедшие грехи и алчность, непозволительную для стратига фемы. Со временем Агеласт, уже пребывая в должности синклитика и уяснив для себя благородные помыслы отнюдь не багрянородного августа, взлетевшего на трон из крестьянской среды, стал выступать за снижение налогового бремени и милосердие к рабам.

Именно Агеласт предложил отпускать рабов на волю после смерти их хозяина при отсутствии завещания или при отсутствии имени раба в завещании. Козьма узнал об этом из уст спесивого патрона. Синклитик, вальяжно развалившийся на ложе, криво усмехнулся и добавил: «Ты был, есть и будешь рабом до моей смерти. Посмеешь бежать или отравить меня — и тебя казнят».

Базилевс благоволил Агеласту, а Козьму он повелел именовать «травником Базилевса Василия». Пергамент Базилевса и изрядное вознаграждение вызвали зависть в монастырской среде — и осложнили положение Козьмы. По велению Агеласта надзор за травником усилился. Более того, по приглашению игумена в монастырь Святого Космы от Климента Охридского из Булгарии прибыл брат Пётр как сведущий в словенском письме. Игумен подозревал, что своенравный Козьма излагает на пергаменте богохульные мысли. К удивлению игумена, брат Пётр, прочитавший листы, исписанные целителем, но ещё не сшитые в книгу, пришел в восторг не только от книги, написанной старым словенским письмом, но и от общения с братом Козьмой. Травнику он подарил лист пергамента с образцом письма, включавшего новые буквицы. А игумену заявил, что книга Козьмы — опричь врачевания, о травах токмо. И Богу угодна! Увы, брат Пётр не развеял подозрения игумена. Их беседа завершилась скандальным изгнанием брата Петра из пределов монастыря, ибо брат Пётр как приверженец арианства не сошёлся во взглядах с игуменом на природу Христа. Игумен пребольно стукнул посохом по голове брата Петра и кричал вослед убегающему монаху: «Все болгары и русы варвары и еретики!»

Своих успехов при дворе Базилевса Агеласт достигал благодаря угодливому поведению по отношению к всемогущему августу и восприятию придворной жизни как очередного поля битвы. Не пренебрегая личными интересами, сей синклитик находился постоянно в состоянии подозрительности к своему окружению. При каждой встрече с игуменом монастыря, Агеласт не забывал напомнить тому о строгом надзоре за лекарем Базилевса и неусыпном контроле со стороны монахов, коим вменялась служба сопровождать лекаря. С одной стороны, Агеласт сам же способствовал широкой известности Козьмы как травника и акушера, а с другой стороны, временами он вынужден был, сладко улыбаясь, выслушивать хвалебные отзывы о лекаре Козьме от других властных патронов митрополии. Наверное, он сожалел о вынужденном послаблении надзора за Козьмой, но уже не мог изменить что-либо в устоявшемся ходе событий и препятствовать хождениям лекаря во дворцы и знатные кварталы.

Ныне Агеласт заметно сдал и слёг, а Козьма вынужден был навещать вечно ворчащего патрона, если не каждый день, то через день.

Сбор трав, не столь уж частый, был отдыхом от строгого режима в монастыре и пребывания в городе. Константинополь как город, как средоточие всех мыслимых телесных болезней и извращений человеческого разума и духа Ведислав ненавидел. Его никоим образом не потрясло великолепие службы в Великом Храме, где он побывал вместе с Агеластом по высочайшему повелению Базилевса. Город, по мнению лекаря, был порождён отнюдь не христианскими помыслами Константина, а войнами, и ныне город был источником, питавшим войны, которые ромеи неустанно вели на своих границах. А в самой митрополии непрерывно шла бескровная, а иногда и кровавая война всех против всех, нищих против богатых, жителей окрестных селений против горожан, патронов мегаполиса со знатью из провинций, и каждый норовил перегрызть глотку другому.

От целителя, часто посещавшего своих пациентов, — среди которых, помимо его патрона, были и иные синклитики, вершившие правосудие, городской эпарх, эпопты и диикиты, взимающие налоги, и прочие носители римского достоинства, иначе говоря, власть имущие персоны, — не могло укрыться истинное положение дел: все они, не таясь, лихоимствовали, брали взятки, приношения и компенсировали в свою пользу любые послабления налогового бремени. Размышляя о ромеях как мастерах обмана, интриг и воровства, целитель изумлялся их недальновидности и пришел к выводу, что многие ромеи преуспевают в стремлении пожертвовать всем, даже своим будущим, ради желания ухватить и присвоить то, что рядом.

Но на поверхности волн этой ненависти к городу тонкой плёнкой плавала его любовь к книгам и манускриптам на папирусе или пергаменте, в изобилии имеющихся в Константинополе. Наряду с пустопорожними измышлениями богословов, которые, по мнению Ведислава, совершенно не стоили изведённых на них пергамента, книжные ряды у Царского портика были хранилищем редких и достойных его внимания книг…

* * *

Травник взглянул ещё раз на разомлевшего от вина стража. Феодул-бедолага стал жертвой алчности и потерял свое здоровье на армейской службе у стратига, прибиравшего в свое владение земли булгар, а затем стал жертвой непомерных налогов и взяток и потерял свой виноградник, когда продал его за символическую сумму, а ныне он — жертва послушаний игумена и христианских идей о спасении души. Жертвенность, изобретенная при христианстве, воистину, чудовищна и изощренна!

Великое построение христианского мира убогими людьми с их лицемерным милосердием и мечтой о царстве божьем было обречено. В этом Козьма был убеждён.

Каждое лето ладьи гостей из словенских земель приходили в Константинополь. Бывший волхв исхитрился несколько раз тайком от своих братьев, надзирающих за ним, передать им письма для Умилы, своей жены, с оплатой доставки в Изборский край, Вревку-селище. Ни одной весточки из дома он так и не получил. Одно время он обдумывал свой побег на этих ладьях, но жёсткий надзор со стороны игумена и монастырской братии был крепче тюремных стен, а досмотр ладей казался лекарю неодолимой преградой на пути к свободе. Патрон когда-то пригрозил ему лютой смертью в случае повторной попытки бегства, поэтому лекарь выжидал удобного случая, закаявшись предпринимать побег без верного расчёта. Имелась ещё одна веская и весомая причина, из-за которой он откладывал своё бегство: его книга, его многолетний труд о травах и способах исцеления. Год проходил за годом; Козьма, овладевший греческим языком, лечил базилевса, патрона, больных в больнице при монастыре и в кварталах митрополии, читал труды древних греков и александрийских врачей при свете плошки, едва освещавшей мрачную келью, вёл свои записи на дорогом пергаменте, скрывая самые сокровенные страницы книги в тайнике, и тешил себя воспоминаниями о родном Вревке-селище и жене-красавице Умиле.

В отличие от Феодула, он не питал пиетета к своему монастырю и не был настроен на жертвенность ради христианского царства, ибо сие царство, основанное на обмане и лицемерии, несло людям горе, страдание и вело прямиком в ад, создаваемый на земле.

* * *

P.S. Много позже Козьма поведал Алесю о тайных вскрытиях трупов и том, что никто из братьев не знал и даже не догадывался о деяниях целителя, совершаемых им время от времени. Невежественные ромеи, поощряя травничество, преследовали и казнили резателей. Пожалуй, продуманность действий спасала Козьму от разоблачения, которое привело бы его к быстрому исходу из мира живых.

* * *

За день целитель собрал большой объём трав, и теперь мешки, наполненные семенами мелансиона или чёрного тмина, — в тексте его книги названного 'чернушкой', - предназначенных для выжимки масла как лекарства от всех болезней, а также душицей, фенхелем, чабрецом, фенугрековой травой, которую он в своей книге именовал пажитником по-словенски, семенами кориандра и листьями кинзы, болтались спереди и сзади Феодула, ехавшего верхом. Целитель нёс два самых ценных мешка с сочными листьями столетника. Его страж, сомлевший от выпитого вина, не мешал размышлениям травника. Они возвращались в монастырь знакомым путем и уже прошли-проехали половину пути и огибали знакомую рощу, в которой обычно отдыхали и пили винцо, когда началась гроза.

Феодул возымел желание спрятаться от раскатов грома, молний и дождя. Он отчаянно озирался в поисках убежища от непогоды. Заметив огромный тополь поодаль от молодой рощицы, Феодул направил кобылу к одиноко стоящему дереву.

— Не ходи туда, Феодул! Под деревом опасно в грозу.

Целитель вроде бы уговорил стража. Тот спешился, допил вино, что ещё плескалось в бутыли, и высказал иноземцу свои думы:

— Кирие, элейсон! Вот чудо: немой заговорил! Помилуй, Господи! Тебя, Козьма, святым только согрешившие женщины называют. Думаю, ошибаются они. Не видят они твою варварскую душу. Не перечь мне и не вводи в грех: могу ведь и дубиной огреть. Не по дружбе, а по службе! Ты, Козьма, варвар. За весь день ни разу не помолился и не перекрестился.

И Феодул направился к огромному тополю, прихрамывая и опираясь на свою дубинку. Кобыла послушно шла за ним. Его мокрая ряса липла к телу. Когда он дошёл до дерева, грянул очередной громовой раскат. Кобыла, словно взбесившись, с перепугу мотнула головой, вырвала повод из руки монаха, скакнула в сторону. Это движение спасло её. Молния расщепила дерево и ударила в монаха, и Феодул, сражённый разрядом, мгновенно умер. Испуганная кобыла поскакала прочь. Её напугало последовавшее за молнией оглушительное громыханье.

Заворожено взирал травник на упавшего Феодула, и до его сознания дошла мысль, что его брата во Христе уже нельзя спасти: лицо монаха даже издали казалось совершенно почерневшим. Людей, поражённых Перуном, закапывали в землю на несколько дней, и это было единственным средством для их спасения. Но Феодулу с обугленным ликом уже не требовалось исцеление.

Пришлось побегать за кобылой. Та вздрагивала от каждого близкого громового раската и не желала возвращаться к поверженному молнией монаху. Склонившись над погибшим, травник внимательно вглядывался в почерневшее лицо монаха. С досадой на себя и испытывая христианское покаяние в душе, произнёс вслух:

— Ведь мог же остановить тебя, Феодул! Огрел бы дубиной — так простил бы. Эх, брате! Горе мыкал да верил, что божье лепо, а вражье нелепо! Одно утешение: вино согрело тебя перед смертью. Довезу тебя до твоей монашеской обители. Прости, что не удержал тебя от последнего шага.

Со сноровкой бывшего армейского санитара-лекаря, Ведислав водрузил тело монаха на кобылу и повёл её за собой на поводу. Молнии высвечивали дома и деревья. Раскатистый гром разрывал всё пространство над предместьями Константинополя. Ближе к полуночи травник, мокрый до последней нитки, добрался до монастыря и сообщил братьям о кончине Феодула, поражённого громом небесным. Игумен, соизволивший подняться, угрюмо выслушал рассказ о каре небесной и вымолвил:

— За грехи всем нам кара Господня! Трудно без Феодула придётся.

* * *

На вопрос об имени игумена, заданный Алесем, брат Козьма ответил:

— Зачем тебе знать имя убогого ничтожества? Таких здесь тысячи.

ДИАЛОГИ ВОЛХВА С БОГОМ И ЧЕЛОВЕКОМ НЕ ОТ МИРА СЕГО

Петух сумел-таки заголосить в последний раз — и его голова, отсечённая от тела ударом ритуального ножа, скатилась с камня. За жертвой, принесённой Велесу, последовало воспевание Бога, дающего и отнимающего жизнь. Волхв произносил гимн за гимном на древнем словенском языке, и из его речитатива Алесь улавливал только отдельные слова и обращения, например, к «сизой мгле» и «облакам», но общий смысл волхования дошёл-таки до его понимания: речь волхва выражала страстное желание избавления от полона. Ведислав, казалось, вложил в воззвание к Велесу всю душу и распростёрся ниц перед четырёхгранным столбом с чертами и фигурой божества, рельефно вырезанного в древесной плоти столба. Всё его тело дрожало в трансе единения с миром и восприятия некоей обратной связи на неведомом для Алеся чувственном уровне.

Оба смертных в келье застыли и затаили дыхание в ожидании знака свыше, но тишину прервал заунывный звон колокола, сзывающий монахов на службу.

Хозяин кельи укрыл Велеса рясами и подрясниками, и божество вновь превратилось в вешалку для верхних одеяний. Кратко молвив наказ прибрать в келье, Козьма, скинувши белую рубаху и порты из грубого льна и облачившись в чёрный подрясник, покинул импровизированное капище, а за порогом его ждал иной мир, в котором за звоном колокола последовали ноты смирения и покаяния в свершённых или всего лишь мыслимых грехах.

Ночное бдение и размышление, прерываемое записью сочувственных строк о Ведиславе, затормозило процесс выздоровления: головные боли усилились, и Алесь никак не мог найти удобное положение голове на колкой подушке, набитой сеном.

Обязанности повара ему не отменили, и он с немалым напряжением двигался по келье. Каждый шаг отдавался болью в черепной коробке и трезвоном в ушах. Знатно кто-то из своры степняков ударил ногой ему по голове!

Когда Козьма вернулся, Алесь вынужден был сказать целителю о тяжких болях, донимавших его. Тот велел лежать и не заниматься хозяйственными делами.

— Когда-нибудь отомщу всем степнякам! — запальчиво высказал недужный свою думку.

— Э-хе-хе, всем не отомстишь! Кроме хазар там есть и печенеги, — травник вздохнул, — Ягодки одного большого поля. Хазары на Итиле, печенеги — на Волге.

— А печенеги где там обитают?

— Есть у них большое становище Печь, к закату от Волгарского царства.

Услышав, как Козьма Болгарское царство назвал волгарским, пациент решил уточнить:

— Ты имеешь ввиду Пешт?

— И такое прозвище слышал.

— Стало быть, они угры. Вот цирк! У вас Волгу Итилем называют, а Дунай Волгой.

— Угры и печенеги — разные народы.

Припомнив незнакомое слово, что изрек шутник Алесь, Козьма спросил:

— Ты мне поведай, что такое 'цирк'?

— Это такое круглое здание, в нём циркачи выступают на потеху публики, а в переносном смысле — всякое смешное или забавное представление, иногда со зверями.

— Означает circus по-латыни. А циркачи — скоморохи?

— Можно и так сказать.

— А публика от латинского publicus! Ты, Алесь, мне сказал, что твои предки на закат от саксов и англов уплыли? А ведь соврал. Речь твоя пестрит словами из латыни. Порой ты сам не замечаешь, как много латинских слов вылетает из твоих уст. Сие означает только одно: твой народ где-то рядом с латинскими народами живёт. Может, правду поведаешь?! Я же тебе душу открыл!

Вот тАк вот: шах и мат! Последней фразой бывший волхв перевёл их общение в иную плоскость, затронул некую потаённую струну в душе страдальца, уже начавшего лихорадочно соображать о новых небылицах, — и струна отозвалась жалобной нотой: захотелось поделиться своими муками и тем облегчить неприкаянную душу.

— Тебе одному поведаю, — заложив руки за спину, Алесь уставился в оконце, через которое просматривалась освещённая солнцем ослепительно белая монастырская стена как символ-ограждение и граница предела свободе божьим людям. — Поклялся бежать с тобой. Поклянись и ты мне в том, что не раскроешь мою тайну, а если допытываться будут, скажешь, что я из-за моря-океана прибыл.

Волхв поклялся, не крестяся. И поведал Алесь ему печальную историю, понимания и объяснения которой так и не нашёл за время раздумий и пребывания у радимичей. Высказал догадку о мерзавцах: при всей похожести на землян, было в их внешности нечто чужое. Не было времени, чтобы понять, кто они. Одним словом, нелюдь!

Смущение травника — не за себя, а за врунишку, топтавшегося уже несколько дней в его келье, — было мимолётным и сменилось возмущением и явным неверием в небылицы, что наплёл наглец.

— Темны твои слова, и многое в твоем сказе не понять, — волхв покачал головой, а кривая усмешка ясно обозначила его сомнение в здравомыслии сказочника. — Поведай-ка мне, Алесе, о своей жизни или, хотя бы, последнем дне там, в твоем мире. Речь свою не коверкай, вещай на своём… По-русски. Послушаю, как вы извратили в вашем краю словенский язык.

На Алеся накатила апатия. Вместе с головной болью! Хотелось не рассказывать, а прилечь и вздремнуть. Не желает монах верить ему — так и чёрт с ним! И пациент, очевидно попавший под подозрение как человек, у которого не все дома, ухмыльнулся и с издёвкой произнёс:

— Будучи в здравом уме, ты не веришь мне. Так и быть, скажу тебе, как на исповеди. Меня к тебе божий ангел послал.

Монах улыбнулся.

— С какой же вестью? И кто из сонма ангелов послал тебя? Ежели не тайна, поведай Святому Козьме.

— Отчего же не поведать?! Много у него имён: асмодей, сатана, люцифер, дьявол. Повелел известить, что дарует тебе неземное наслаждение: будешь сжигать в аду на вечном огне души ромеев.

— Радостную весть ты принёс. Она для меня лучше всякого бальзама. Так и передай асмодею. Но жду былину! Сказывай о последнем дне, а про то, как повстречался с асмодеем, слышать не желаю.

И стал Алесь вспоминать и говорить без утайки о последней размолвке с женой, о пьянке у соседа Федора, о том как он уснул в объятиях подруги Фёдора, и об отъезде жены в Москву. Козьма слушал, не перебивая. Возможно, понял что-то из рассказа на чуждом языке, а возможно, ничего не понял. Монах решился-таки вызнать, где работал Алесь, а затем, чем занимался в отделе новой техники. Пришлось объяснить, и при этом упомянуть, что та работа, как предполагалось, была временной и авральной: ему поручили прочитать документацию на английском языке и выдать рекомендации в отношении оборудования. Нет, не мог волхв в обличье монаха понять те термины, которые озвучивал Алесь, но, вроде бы, его удивило сочетание слов «английский язык». Уставший от допроса пациент, кратко и, возможно, путано объяснил лекарю историю происхождения английского языка, помянув и о том, что потомки англов и саксов завоевали полмира и что у них есть превосходное оборудование и технологии.

— У словен с заката тоже покупаете?

— Твоих словен саксы в блин раскатали. Нет их в нашем мире!

Монах вскочил, будто ужаленный.

— Как это нет?! Нам ныне равных не найдёшь на закате!

Алесь не удосужился ответить. Козьма, мрачно глядя на наглеца-прорицателя, вероятно, пришёл к какому-то выводу.

— Твоя судьба горше моей, потому как тебя лишили всякой надежды, — вымолвил волхв. — По нашей правде ты был прав… Не ошибся, говоря тебе 'сыне'.

— Тогда говори 'внуче'! На шаг ближе к истине.

— Ты должен поведать всё, что знаешь о словенских народах.

— Кое-что знаю о твоей эпохе и о грядущих временах. Был у меня в приятелях историк.

Невольно всплывшие в речи слова из латыни «эпоха» и «историк» вызвали улыбку волхва.

— Будешь сказывать не о 'твоей', а о 'нашей эпохе'.

— А ведь верно! — Алесь криво усмехнулся и вспомнил некоего карманного воришку: тот, пойманный им за руку на месте преступления на рынке, примерно также криво лыбился, а потом достал финку как последний довод…

В мыслях человека не от мира сего возник целый ряд аргументов, которые он готов был изложить в диалоге с волхвом-детективом, но тот засуетился и начал собирать горшочки с микстурами.

— Вечером побеседуем. Бежать мне надобно к Агеласту. Тебе же, Алесь Буйнович, строгий наказ: ложись и лечи покоем свою буйную головушку.

Козьма, забрав мешок со снадобьями, ушёл, а его пациент произнёс вслух:

— И Шехерезада прекратила дозволенные речи!.. Но волхву надобны не сказки.

Он с горечью думал о сказках, которые сочинял для себя, пытаясь оградить душу от жестокой реальности. Те сказки, а точнее говоря, искажения людей и событий в зеркале его представлений преображали его внутренний мир, и он иногда чувствовал себя героем и поступал соответственно. Перед тем как уснуть, начал скорбно укорять себя, успел задать вопрос и ответить на него: «Как же я был наивен! Не Буйнович ты, а Александр — блин — Грин! На хрена мне геройство? Довело оно меня…»

* * *

Дневной сон подействовал благотворно на его самочувствие.

Перечитывая текст, написанный предыдущей ночью, и припомнив те события юных лет Ведислава, которые не включил в текст, он продумал детали своего предстоящего дискурса с волхвом.

Травник вернулся поздно вечером и выставил на стол яства, дарованные ему стряпухами и кухарками патрона.

Затравка сработала: вовсе не известие о грядущем введении христианства на землях словенских народов потрясло лекаря, а заявление о том, что вся Русь примет христианскую веру.

— Греки своих богов порушили, академию в Афинах закрыли, народ у них в невежестве пребывает. Но на исповеди ходят да доносят друг на друга. И на себя. Сравни убогость их нынешнюю с тем, что ранее у них было! И в мыслях и в делах! Вот горе-то нам!

Бывший волхв вспомнил о своем нательном крестике, со всей силы резко рванул его со своей шеи и направился к плетёной корзине, что стояла в кухонной нише для разного мусора.

— Зачем же выбрасывать? Отдай крестик мне. Мне мать наказывала носить крестик, и я, хоть и атеист, носил его как оберег на шее или в кармане. Хазары его отобрали.

Козьма молча передал крестик.

— До крещения Руси ещё ох как далеко! Мы не доживём, — Алесь вздохнул и глянул искоса на бывшего волхва. — Вряд ли мы доживём и до иного горя и бедствия. Никто ещё не ведает имени Герона. Но наступит печальный для словен девятьсот сороковой год от рождества Христова, и тот год можно считать началом многих злых деяний немцев и иже с ними. Герон совершит подлое убийство трёх десятков словенских князей и старейшин. Впрочем, за точку отсчёта можно взять более ранние деяния Генриха Птицелова. Его бароны побьют гавелян, а затем разобьют угров. Император Оттон Великий создаст армию баронов в броне. Со временем не только рыцари будут в броне, но и кони. Эта армия будет совершать поход за походом на восток и сокрушит дружины словен. Позже их назовут крестовыми походами или Drang nah Osten — натиском на восток. Земли словенских народов — лакомые куски, и за них немцы с переменным успехом ещё долго будут воевать. За спинами немцев — Папа Римский, империя и стратегия, которую немцы переняли у римлян вместе с символами. Год за годом, столетие за столетием они будут двигаться на восток. Тех словен, кто останется на Западе, онемечат, города и селища называть будут по-немецки, а придёт время — немцы возьмут под себя земли эстов и придут к стенам Пскова.

— Прав был мой отец. Ратовал он за выборного великого князя и единение с велетабами. Некоторые волхвы и старейшины поддержали его, но большинство волхвов и князей не вняли его разумному голосу. Волхвы с князьями давно не могут найти примирения. Волхвы всегда были выше князей. Но многие князья ныне не желают ущемления своей власти. Есть князья-самозванцы. Есть такие, что кричат о праве наследования. Нет такого права в нашей старой правде.

Помыслы Алеся о дискурсе ради убеждения волхва в необходимости великого князя оказались ничтожны.

«Щас бы вылез с поучениями! Древний не глупее тебя, безбородого» — с этой ухмылкой в свой адрес молодой и безбородый спросил у 'древнего':

— Кто же, какое вече может избрать великого князя?

— Волхвы избирают великого князя.

— Рюрика избрали или призвали волхвы?

— Самозванец Рорик Годолюбович! Обломилось ему княжить у абодритов, обломилось ему у франков, кои его Рюриком прозвали, и пришёл он со своими братьями и дружиной на новые земли. Мы его не избирали и не призывали. Князь призван защищать народ, города и селища. Не может князь торговать людьми своего народа. Белых девиц продают люди Рюрика хазарам на торжищах. И меня, волхва из древнейшего руянского рода, продали. О Велесе, Боже мой, что же ждёшь, пошто заплющил вочи свои, какая треба надобна, чтоб очнулся и узрел непотребные деяния ререгов?

Алесь глянул на свою чашу с водой, усмехнулся, услышав очередное нытьё волхва по поводу своей судьбы, и подумал, что иная чаша, чаша его терпения переполнилась.

— Возможно, христианство разъело тебя, Козьма, а возможно, ты по природе мстительный человек. Думаю, что ты наговариваешь на князя Рюрика. Зачем же обобщать? На том факте, что тебя сплавили из Северной Руси как врага и вредителя, ты придумал и выстроил нелепу сказку и лелеешь мечту о мести.

— Как ты смеешь его защищать? Ты ж ничего не знаешь о нём?

— А ты знаешь? Всю жизнь проведший в Царьграде, ты не имеешь права судить его. Благодарен ты должен быть и князю Трувору, по-моему, уже покойному. Не будь его воли, сидел бы ты в своём богом забытом селище. Здесь у ромеев ты обрёл знание и навыки, о которых и мечтать не смел, и невелик был бы твой горизонт, если б сиднем сидел на Великой на реке.

Обиженный волхв нервно начал перебирать листы своей книги в поисках какой-то, ему одному ведомой страницы, а потом уставился невидящим взором в стену с травами, развешанными на ней для сушки.

Ради примирения Алесь рассказал травнику романтическую историю знакомства своих родителей, а затем спросил:

— Твой отец имел-таки вес среди волхвов, как я понял?

— Имел-таки, — лекарь слабо улыбнулся, — Пока не повстречал мою матушку в славном городе Вóлыне. Подивился он красе девичьей, что с гостями-кривичами прибыла на торг с льняными рубахами и мёдом изборского края, — и три дня гуляла, гремела свадьба в Волыне. Преступил отец древний закон: волхвы-русы себе жёнок находят только среди своих. А потому соседушки не приглашали мою матушку в свои дома, да и на меня, пока рос и учился у наставников, посматривали свысока. И решил я служить не Перуну, а Велесу! Не как христианин, а как волхв со здравым смыслом, понимаю: скромна моя задача, а потому служу не Верховному Богу, а Богу земли и мрака. Велесвет, мой наставник, сокрушался из-за своей жены: заставила его она, рани Бронислава, продать хоромы, что рядом с нашими, и переехать в соседний конец. Тако везде: не волхвы и не князья правят миром, а их жёны. Умер отец, прошёл я посвящение в волхвы, и стала просить-умолять меня матушка отъехать с Руяна. И ушли мы на ладье гостей, заходили в Ригов и Колывань, шли по Волхову-реке да протоками, вышли на простор реки Великой и дошли до Вревки-селища. Там нашёл свою судьбу, ненаглядную мою Умилу, дочь волхва-изборянина. Счастье моё длилось недолго, чуть более двух лет. А матушка моя, сердцем чую, недолго прожила после моего полона.

Лекарь, поникнув головой, замолчал. Молчал и Алесь. После длительной паузы выдал совет:

— Не чёрствый я человек, и горе твоё мне понятно, но думаю, не должен ты лелеять в душе месть.

Бывший волхв никоим образом не откликнулся и понуро сидел, что-то высматривая в каменных плитах, неровно уложенных на полу кельи. Припомнив известные строки из «всего нашего», Алесь решился затронуть сказочную тему и отвлечь мысли раба Бога и синклитика Агеласта:

— Ты, наверно, видел знаменитый священный дуб на острове Руяне? У нас о нём сказка есть: «У Лукоморья дуб зелёный; златая цепь на дубе том; и днём и ночью кот учёный всё ходит по цепи кругом; идёт направо — песнь заводит, налево — сказку говорит».

Ведислав улыбнулся по-иному: озорная искорка воспоминаний вспыхнула в его взоре.

— Нетути там золотых цепей, а дорожки вокруг дуба посыпаны песком. И по тем дорожкам не коты ходят, а юнаки учёные. И я там некогда ходил, мудрость наставников впитывал. — волхв вздохнул, припоминая что-то своё. — Уже здесь узнал о судьбе Академии в Афинах, что ромеи прикрыли. Нечто подобное той Академии и у нас есть на Руяне. В нашем училище постигают не токмо Веды, но и иное знание. Там, после смерти отца, дал себе клятву разведать все тайны трав для исцеления людей.

Улыбчиво воспринимал его сказ внимательный слушатель, но эта улыбка была адресована собственным мыслям Алеся: ему давно стало ясно, что Козьма в своих думах и воспоминаниях выстраивает идеальный мир словенского Руяна; пришло на ум и сравнение: «Такой же сказочник, как и я! Как мне дорог Полоцк, так и ему — его остров.»

Вспоминая юные годы, волхв начал рассказывать о своём путешествии по городам и селищам, в которых останавливался, а порой и бражничал. Когда он упомянул город Барлин, Алесь прервал его на полуслове:

— Город Барлин немцы переименуют в Берлин, и станет он позже столицей, стольным городом Германии. Князья словенских народов перейдут под руку немецких правителей, станут герцогами. Многие прибавят приставку «von» к именам; и в нашей истории онемеченные потомки словен послушно будут воевать против русских.

Красноречие волхва разом иссякло. Прервав хождение по келье, он сел, испытав, вероятно, ощущение, подобное чувствам выбитого из седла всадника.

— Среди немцев, как и среди словен, есть разные народы. Мне не мнится, я ведаю, что южные немцы главная угроза нам. Но ты мне так и не поведал, почему столь много латинских слов в твоём языке. Не темни, дай ясный ответ!

— Человека в твоём подряснике у нас пренебрежительно называют 'поп'. Так Папу Римского именуют в Европе. Любого попа, впрочем, и иным именем называли и называют: 'батюшка', но это прозвище пришло с востокаот твоих ромеев. Имя базилевса…

— Василевса, — перебил сказителя Козьма.

— Вот как раз об этом и говорю. На Руси привычно заменять звук «в» на «б». Так, базилевса Ватаца русские стали называть Батац или Батя, а тюрки его звали Бату. Именем верховного владыки стали также называть попов, а в каждой семье отца звали батей. А отсюда и ласкательное обращение «батюшка». Это слово — как пример противоборства западного и восточного христианства. Такое противоборство или противоречия повсюду. В церквях многое называют латинскими именами, а не по-гречески, несмотря на то, что у нас — церковь православная. Как меня выдал язык, так язык выдаёт историю нашей церкви. Наша церковь в некоторых княжествах долгое время — не годы, а столетия — была в унии с католиками. Вот с тех пор у нас много латинизмов в языке. А позднее много латинских слов пришло через посредство западных языков в иных сферах, например, в науках. Отставать мы стали во многом от западных стран. Вот такая печальная история, породившая латинизмы в нашем языке. Церковь позже усмотрела великий грех в той унии с католиками и приложила все силы и старания, чтобы переписать летописи и историю Руси. В самом деле, немцы под Псковом — серьёзная угроза. Они настырны, несмотря на неудачи. Многим князьям пришлось склониться перед Западом. До поры до времени среди русичей были ариане, католики и православные. Вслед за взятием Константинополя правители греков бежали на восток от Царьграда и там создали Никейскую империю. Успешно воевали на востоке, били турков-сельджуков, арабов и прочих. Там же на ближнем востоке восприняли восточную тактику сражений. Русь стала тем полем, на котором схлестнулись католики и православные. По примеру западных орденов католиков Никея создала Орду защитников православия, в которую включили и местные народы. Туторов, то есть, защитников православной веры, стали повсеместно называть татарами, и даже Папа римский в своих буллах именовал их татарми. А позднее этим именем русские стали называть тюрков в Таврии и на Волге. Греки разбили степняков-половцев и русскую рать, что пришла на помощь половцам. Из русских князей на сторону Орды встали Ярослав и его сын князь Александр Невский. Александр, разбив шведов на Неве и немцев под Псковом, вынужден был принять решение и пойти под руку Орды. А та Орда быстро отпочковалась от греческой Никейской империи и обложила данью всю Русь. За влияние над Александром пытался бороться Папа римский. Он направлял ему папские буллы-граматы и даже подписал буллу о признании Александра Невского дюком. Но православная Орда уже прочно закрепилась на Руси и со всех сбирала налоги, исключая монастыри. Александру ордынцы выдали ярлык как Великому Князю в знак его заслуг и помощи в сборе налогов в пользу Орды. В той Орде к власти, в конце концов, пришли тюрки-татары. Орда переродилась, когда ослабли связи с греками. Ордынцы стали переходить в мусульманство. Церковь создала альтернативную историю, извратив то, что произошло с русским народом. Но наши народы не сгинули. К моему сожалению, государство литвинов — Великое Княжество Литовское — стало частью России, другого русского государства. А история России была вполне успешной.

— Особого удивления твоя история не вызывает. В нашем монастыре есть мощи — чудом сохранившаяся рука Космы. Подозреваю: та высохшая рука не Косме, а некоей женщине принадлежала. Но блажен, кто верует! Тако везде: в деяниях братьев во Христе много лжи. Да простит Всевышний их прегрешения! Но должен сказать тебе, что бывал и в тех краях на закате, где есть словене, обращённые в христианску веру. Там они давным-давно попов называют попами, и всё-то там у них названо и устроено по латинскому обычаю. Что-то, думаю, твой друг напутал, а потому не могу верить твоему сказу.

ПРОСИТЕ, И ДАНО БУДЕТ ВАМ

Прошла седмица, и Алесь, поднявшись рано утром со своего матраса, с радостью ощутил себя совершенно здоровым: перестали мучить головные боли. Притупилась и сердечная боль после написания воспоминаний о Настеньке.

На протяжении всей недели волхв в обличье монаха донимал его расспросами. Он, конечно, понимал Козьму: нежданно-негаданно тот обрёл бесценный дар, ходячую энциклопедию и прочее, и прочее… С некоторой апатией, но добросовестно эта «ходячая энциклопедия» рассказывала, читала лекции, рисовала чертёжики, объясняла технологические процессы и нюансы разных производств. Слушатель ничего не записывал, но задавал множество вопросов. О чём шла речь? Легче сказать, о чём не говорили! Ну'c, например, беседовали о производстве чёрного пороха, технологии литья пушек, вакцинации, вирусах, бактериях… В беседе он упомянул, что его кровь как кровь первой группы можно переливать любому человеку с положительным резусом. Козьма задал ряд дополнительных вопросов о вакцинации и, не долго думая, омыл каким-то самогоном своё предплечье и нанёс острым ножом сеточку порезов. Напитав в крови Алеся чистую тряпицу, обмотал ею кровоточащее предплечье. Алесь, помогая ему затянуть на узелок тряпицу, апатично предупредил его о групповой несовместимости крови с отрицательным резус-фактором и положительным резусом-фактором.

Два последующих дня бедняга Козьма недомогал, но держался стоически и продолжал как дятел долбить древо знаний, то бишь, своего помощника. «Знание с лихвой, верно, окупило или окупит деньги, затраченные на меня» — этак циник Алесь подумал, но не стал высказывать вслух сии слова, дабы не обидеть хозяина.

Как-то хозяин во время короткого отдыха от тяжкого труда, который заключался в запоминании и увязке нового знания со старым, развлекал себя рассуждением о том, в каком мире он живёт. Его как в меру циничного лекаря интересовали, в основном, практические вопросы. Но нельзя сказать, что он не проявлял интереса к иным проблемам, например, к политике. Поразмыслив, он спросил Алеся, понимает ли тот, кому ныне принадлежит мир? Услышав мнение Алеся о том, что ныне в Европе должны быть два императора, император ромеев и император на западе, Ведислав отрицательно покачал головой, молвил, что Алесь ничего не знает, и пояснил, что мир, по сути, принадлежит князьям.

— Вынужден признать, что ныне век князей. Разные у них титулы. Есть каганы, графы, дюки, герцоги, но, по сути и по-словенски, они все князья. У тебя, Алесь, какой был титул?

— Да никакого. А впрочем, закончил пятилетнее обучение и защитил диплом. Так что можешь обращаться ко мне как к магистру.

Услышав ещё одно латинское слово, пресветлый поморщился:

— Негож для нас сей титул. Придёт время — станешь князем.

И вот настал день, когда после утренней службы и беседы с игуменом его хозяин вернулся и со светлой улыбкой приветствовал Алеся. Напомнил помощнику о своём жертвоприношении Велесу, кое совершил седмицу тому назад. Огласил вести. Разного рода. Скончался Агеласт, и, поскольку имя Козьмы в завещании патрона никоим образом не было упомянуто, Козьма обрёл долгожданную свободу от рабских обязательств. Игумен — вполне ожидаемо — дал позволение Козьме брать с собой Александра в город вместо прежних надзирателей. Была и тревожная весть: накануне Максимиан, наследник умершего патрона, высказал при встрече с Козьмой свои подозрения в том, что травник отравил его отца.

— Если Максимиан прикажет, его слуги убьют меня.

— Буду твоим охранником. Есть ли у тебя какое-нибудь оружие?

Козьма глянул на помощника и велел ему сдвинуть кровать. Вдвоём они сковырнули и отодвинули совсем не тяжёлую плиту, скрывавшую тайник, и Козьма достал на свет божий две сабельки. Осмотр сабель доставил охраннику явное удовольствие.

— Мог бы носить одну саблю постоянно и скрытно, чтобы не будить подозрений у твоих врагов. Вместо рясы надобна другая верхняя одёжа типа накидки, чтобы мгновенно сбросить её с плеч, а ещё пояс для ношения сабли.

— Владеешь ли, сыне, саблей? — Козьма так и не отказался от ставшего привычным ему обращения к Алесю, хотя видимая разница в возрасте не превышала десятка лет.

«Сынок» улыбнулся и, подав саблю без ножен, сказал:

— Защищайся.

Трёх шагов и обманного движения ему хватило, чтобы коснуться острым лезвием шеи бывшего волхва. Алесь пристукнул пятками и представился:

— Имею честь доложить: Алесь Буйнович, мастер боевых искусств.

— Теперича верю, — сказал удивлённый монах, — так и быть, пройдёмся, сыне, по рядам да купим тебе и пояс и накидку.

Козьма выгреб деньги из тайника; они задвинули плиту, поставили кровать лекаря на прежнее место и отправились на городские базары. Базарами здешние рынки и ряды лавочников называли хазары, а волхв это словечко знал со времён своего холопства в Киеве. Там-таки тоже хазары и жидовины имели влияние, что закреплялось в народной речи. Алесь, по договорённости, шёл, немного отстав, но ему было ясно, что средь бела дня на рынках никто не вздумает нападать на травника. Травник, воспрянув духом и радуясь своему статусу отпущенного на свободу раба, покупал и покупал, словно вознамерился растратить все заработанные за долгие годы номисмы на паволоки, шелка, рубахи, обувь, пряности, специи… Пришлось ему прикупить мешок из толстой кожи, а Алесь у того же лавочника в уже апробированном порядке приобрёл без оплаты пару таких же мешков для себя. В том же ряду, где продавались изделия кожевенников, нашли пояс и даже перевязь для клинков. Купили и плащ-накидку, пошитую мастером на все случаи походной жизни. Алесь не терялся и, шествуя за Козьмой, высматривал для себя нужные и дельные вещи. Хозяева лавок под гипнозом отдавали ему всё, что он желал. А пожелал он персидский коврик из шёлка, рубахи, бельё, кожаные сапоги, мыло, а когда дошли до оружейников, высмотрел в одной из лавок саблю в шикарных ножнах. Вся эта красота была уложена на чёрном бархате. Сняв плащ-накидку, указал на саблю торговцу с остекленевшим взглядом, принял клинок в ножнах из рук в руки и завернул её в накидку. Отойдя от лавки, расколдовал торговца-оружейника.

Козьма, верный заповедям, в конце концов, не сдержался и задал вопрос в лоб:

— Ты никак воруешь?

— Никак нет. Торговцы сами дают иль дарят. Христос сказал: Просите, и дано будет вам! Мне, бедному, в рясе монаха, не грех просить у торговцев. Отмолю их грехи.

Козьма усмехнулся:

— Здесь меня каждая собака знает.

— Не боись! Никто не вспомнит просителя.

— Удивляешь ты меня каждый день. Что-то далее будет? Кто же тебя научил этому?

— Никто. Врождённый дар. Гипноз не на всех действует. Когда человек расстроен или в разладе с самим собой, повлиять на него возможно без затей. Дело-то проще пареной репы.

— Э-эх, Алесь! Опасный ты человек. Вьётся, вьётся вервь, но есть у неё и конец. Подумай об этом.

— Подумаю, когда от ромеев сбежим. Им везут и тащат награбленное во всех сопредельных странах. В том числе и рабов. Как раб скажу: мне отмщение, и аз воздам. Нет, слава багдадского вора меня не прельщает. Приму-ка я титул царьградского вора.

— Не переусердствуй, царьградский вор! — холодно и строго ответил Козьма.

Богат металлом столичный рынок, но добытая сабля — исключение. Не железом и не сталью славен здешний рынок, а цветным металлом. В основном, изделиями из меди и бронзы. Есть ли здесь олово из Китая? Исполнение планов, ещё не продуманных в деталях, требовало олова. Высмотрел-таки Алесь нужную ему лавку, но хозяин в ней — твёрже алмаза. Так и буравит прохожих взглядом. Терпение было вознаграждено: поручив сыну присматривать за товаром, удалился купчина по неотложному делу. Не теряя времени, Алесь совершил задуманное и, набив отдельный мешок тремя десятками слитков олова, поспешил за далеко ушедшим Козьмой. Догнал его у Царского портика. Козьма, закупив для себя пергамент, поджидал непутевого молодого человека.

Скинув с плеча мешки под ноги хозяину на ответственное хранение, невинно глянул Алесь на сурового Козьму и устремился к лавкам с пергаментом, которые успешно обчистил, заполнив мешок желтовато-розоватыми листами пергамента, перьями и кисточками для письма, горшочками с красками-порошками для живописания и прочим товаром.

«Куда тебе, царьградский вор, до венецианцев и прочих крестоносцев, что разворуют Константинополь» — с такой неутешительным для себя умозаключением он вновь вынырнул из толпы и предстал перед Козьмой. Тот неодобрительно покачал головой.

Не переставая вертеть головой и выискивать новые жертвы на своём пути, затеял Алесь беседу на светские и исторические темы в целях отвлечения внимания пресветлого волхва от деяний царьградского вора.

— Скажи-ка, пресветлый, слышал ли ты о таком городе, как Венеция? Кто его основал?

Пресветлый не мог не усмехнуться и указал на солидную каменюку, что лежала на пути мастера плаща, сабли и гипноза:

— Смотри, не споткнись!

Пришлось мастеру обойти препятствие.

— Вот так везде на белом свете: как споткнёшься о название, что звучит как венд, венет или венед, знай, что там жили или живут твои предки или сородичи. Венеты заложили тот город, да позже многие из них вынуждены были податься к нам на север. Руян с незапамятных времён притягивает к себе сородичей. Вот, к примеру абодриты. Жили они в траяновы времена на бывших землях даков, а часть народа — рядом с фракийцами. Славились и славятся они как искусные мореходы и кожевенники. Умело обдирали кожи для обуви и одёжи. Тем и известны были среди иных русов. Все они, конечно, на земле сидят. Все русы оратаи. Как оскудеет земля — идут на новые земли. Так они до земель доплыли, где ныне Венеция. Где-то к востоку от тамошних островов жили. Долго там абодриты не сидели и отправились к нашему острову. А ныне ремесленный народ и многие гости идут на новые земли, которые ты Северной Русью называешь.

Возвращались в киновию уже в сумерках. Козьма указал на дворец покойного Агеласта, впечатлявший внешним декором даже в вечернее время. Во дворце, конечно, ещё не спали, о чём свидетельствовало множество светильников, освещавших вход во дворец, а из окон покоев домочадцев пробивался свет от горящих плошек.

Они уже дошли до высоких глухих стен монастыря, когда их догнала группа убийц. Четверо слуг Максимиана бежали, не скрывая своих мечей и своей затеи убить монаха и его раба. Алесь одним движением сбросил мешки и накидку и устремился навстречу убийцам. Бой длился считанные мгновения, благодаря тому, что слуги Максимиана бежали друг за другом. Не было у них выучки. Не ожидали они на своем пути встречи с мастером. Так что эта резня не стоит какого-либо описания. Добив раненых, Алесь вытер саблю одеждой поверженных. Козьма ни слова не проронил, и они спокойно дошли до ворот монастыря. Ворота кто-то оставил приоткрытыми, но в привратном домике не наблюдалось присутствия монахов.

Алесь сбросил мешки у двери кельи, жестом указал Козьме молчать, открыл дверь ногой, после нырка в келью перекатом махнул саблей вправо и влево и почувствовал, как клинок вошёл в плоть врага. Кто-то рухнул на пол. В келье горела плошка под образом Святого Космы, и в её слабом свете Алесь разглядел лежащего на полу монаха. И нож, выпавший из руки незадачливого убийцы. Удар сабли рассёк монаху живот, и кровь обильно хлестала из страшной раны и сочилась из-под пальцев монаха, судорожно сжимавших живот.

— Не из наших, — молвил Козьма, узрев лицо монаха.

Затащив мешки в келью, Алесь высыпал содержимое своего мешка на матрас и сказал:

— Закрой за мной дверь на засов и никому не открывай. Я скоро вернусь. Постучу четыре раза. Вроде бы приметил ещё одного убийцу.

Накинув плащ, Алесь выскользнул из кельи, перебежал двор и вышел из ворот. За стенами монастыря не было ни души, и Алесь скорым шагом дошёл до дворца Агеласта.

— К Максимиану, — сказал он слуге-привратнику.

За неделю пребывания в монастыре Алесь усвоил некоторые фразы и понял, что сказал привратник по-ромейски. А тот сказал то, что и ожидалось:

— Максимиан почивает.

Глядя в глаза привратнику, приказал ему:

— Я знаю. Максимиан ждёт меня. Веди.

Привратник повёл Алеся, минуя слабо освещённую внутреннюю колоннаду с колоннами, возможно, из порфира и зелёного мрамора, а затем по мраморной лестнице на второй этаж, и остановился у дверей в покои Максимиана.

— Жди здесь. Спи!

Для верности своего гипнотического действия посмотрел в ещё открытые глаза привратника — и тот смежил веки; колени ромея подогнулись, а потому пришлось поддержать его, укладывая на мраморный пол.

Отворив тяжелую дверь, Алесь услышал возмущённый крик. Максимиан, сидевший за столом, вскочил и заорал на вошедшего. Рядом со столом стояли раскрытые сундуки.

— Кажись, во время пришёл, — сказал вслух Алесь, причём по-русски.

Максимиан, здоровой детина, был и повыше и поплечистее. Углядев совершенно незнакомое лицо, он схватил со стола кривую саблю и, рыкнув аки лев, бросился на наглеца.

Всю злость, накопившуюся в душе за время рабства, Буйнович вложил в удар, который располовинил злодея. Вытер саблю, вложил в ножны. Достал из-за пазухи, как оказалось, ненужный мешок. Мешки навалом лежали рядом с открытыми сундуками. В сундуках мерцали золотые монеты и драгоценные изделия из золота с камнями.

Набив два мешка, с сожалением глянул на остаток камней и драгоценностей в сундуках и направился к выходу. Перешагнул привратника, спящего за дверью. Какая-то женщина из домочадцев поднималась по лестнице. Восприняв повеление мужчины, она села на мраморные ступени и уснула.

* * *

Травник пренебрёг советом Алеся и не сидел сложа руки. К возвращению своего охранника успел многое: выволок труп из кельи, замыл кровь, собрал инструменты резателя, мази, микстуры, настойки, бутыли с ракой, одежду, обувку. Разворотив и подняв напольные камни потайного места, достал сабли и прочие припрятанные вещи и аккуратно уложил в кожаные мешки свою книгу, завёрнутую в чистые пергаменты, иные вещи и даже обёрнутые холстиной горшочки со столетником. Отдельно сложил вещи своего помощника. Когда тот вернулся и доложил о поединке с Максимианом, а также сказал, что в привратном домике по-прежнему никого нет, Козьма предложил ему присесть. Его инструктаж был кратким:

— Долго ждал этой ночи, — травник вздохнул и предложил: — Пойдём в порт. У причалов найдем лодку и переплывём Узкое море. А на том берегу, если повезёт, достанем коней.

Сборы Алеся были недолгими. Увидев, что его хозяин не упаковал чан из серебра для питьевой воды, нашёл длинный ремень, просунул его сквозь ушки чана. Козьма склонил голову, кланяясь иконе Святого Космы и прощаясь с кельей, где он прожил десяток лет. Каждый взвалил на плечи связанные попарно мешки. Козьма затушил горящую плошку, и они вышли во двор. Монастырь пребывал в ночной дрёме. Ноша Алеся была весомой, но не тяжелее штанги и блинов к ней, с которыми когда-то возвращался от спортивного лагеря до электрички. Никем не замеченные, они выскользнули из ворот монастыря и ускорили шаг.

Поиск подходящей лодки с парусом затянулся. Алесь, учуяв явственный запах нефти, направился к суденышку с грузом амфор. То была «хеландия», по определению Козьмы, торговое судно с единственной мачтой ближе к носу и двумя кормилами. Вдали темнели высокие борта дромонов. Судно с амфорами, несомненно, должно охраняться, но стражи на его единственной палубе не наблюдалось. Оставив Козьму стеречь мешки, Алесь перемахнул через борт, осмотрелся и увидел-таки стражника на корме. Тот дремал, чем весьма облегчил решение всех задач. Столкнув труп за борт, Алесь помог Козьме перебросить мешки, отвязал швартовый конец, и, уже на борту, оттолкнул судно от причала. Поставили косой парус, и Алесь взялся за кормило. Подгоняемое ветром, угнанное судно медленно шло по морю к берегу свободы. Алесь, прощаясь с Царьградом, глянул на город рабов и увидел ходко идущую ладью с алыми парусами.

— Погоня?

— Ведислав улыбнулся:

— Должно быть, наш купчина. В багрец только русы и вильцы красят паруса.

— Дорогое, верно, удовольствие?

— Не думаю. В луковой шелухе вымачивают.

Уже светало.

Грёза о Северной Руси

ТЕТРАДЬ 3

ВАТАЖКА ЛЮТОБОРА

Лютобор, коего в ватажке звали кратким именем Лют, держал ладонь на животе. Боль уже второй день то отпускала, то вновь подступала, и тогда его душа, казалось, выскальзывала из тела, желая обрести покой, но, верно, не в ирии, а на морском дне. Лют себя не обманывал. Его тесть помер точно от таких же болей. На круглобокой ладье Люта уже поднимали парус. Он дал себе зарок: умереть на родном берегу. Родные берега и родные земли, которые Лют, вслед за волхвами, иногда называл русскими, начинались за морем, и их просторы от устья Днепра до устья Лабы всегда радовали душу купца. На родных землях сражались с саксами и данами абодриты, варины и велетабы, разбойничали уличи, обустраивались в киевских землях русы, пришедшие с Дуная на земли полян, охотились на пушного зверя радимичи и кривичи, нынче его главные поставщики, пахали земли и строили новые селища ильменские словене и многие иные из тех, кто откликнулся на призывы волхвов вернуться на земли пращуров. Каждое лето взывали волхвы к народу с Арконы, в славном Волине и многих других городах и селищах с призывом идти на восток.

Сам Лют, не самый бедный из волинских гостей, имевший три вместительных ладьи, возможно, не решился бы на переселение, но его желание поддержал сосед Олег, всеми именуемый Страшилой. Он возглавил витязей ватажки и привёл в дружину Люта новых воинов. Посидели с витязями, поговорили о восточных землях — и все воспылали желанием искать счастья и богатства на восходе. Продав хоромы в Волине, Лютобор уговорил весь свой род велетабов идти на новые земли, заманил их обещанием выгодной торговли. Воздав жертвы Велесу, ушёл его род на трёх судах из родной гавани к Нево-озеру, где осели на лето-другое. Узрев, что торговля мехом с булгарами и хазарами не принесла ожидаемых богатств, отправился Лют искать новое место, поближе к ромеям, и построил со своим родом селище на реке Сож, впадающей в Днепр. У местных Бог Велес прозывался Волосом, а потому прибывший Лютов народ радимичи и их соседи стали называть волотами.

В том, что Лют умрёт, никто на борту не сомневался. Страшила, Кнут и прочие в ватажке сочувственно посматривали на бледного лицом хозяина. Лют надеялся дойти до своего дома и взглянуть в последний раз на ненаглядную жену и деток, но, вместе с тем, знал: если умрёт в пути, тризну справят как положено. Когда боль отпускала, Лют вспоминал прожитые дни, своё детство в славном белокаменном Волине, жизнь в землянках у Нево-озера, переселение в земли радимичей и недавние битвы с хазарами. Его мысли перекинулись на торговлю мехами, и он начал вздыхать и кручиниться из-за мехов, которые вынужден был отдать разом и, можно сказать, даром. В торговых рядах сидел-то всего десять дней, и когда прихватили боли в животе, пришлось сворачивать торговое дело. «Как мало паволок да узорочья купил» — при этой думке он вновь ощутил резкую боль. Одновременно услышал чей-то голос. Кто-то кричал по-словенски, но с характерным дзеканьем кривичей:

— Эхей, людзи добрые, куда путь держите?

Ответил Страшила, носящий это имя после рубки с саксами:

— Овамо на Русь!

— Возьмите нас, людзи добрые! Лекарь я. Любую хворобу исцелю. Не будем вам в тягость.

Лют изумился и решил дать добро — пусть возьмут на борт. Надежды он не питал: к нему вчера приводили ромейского травника. Тот покачал головой и дал гадкую и горькую настойку, от которой Люту стало только плоше.

Когда увидел Страшилу в дверном проёме, сразу же дал команду:

— Поднять на борт и ко мне!

Томительное ожидание лекаря, сопровождаемое мучительной болью и криками ватажников, крепивших на корме ладьи буксирный конец с лодки, казалось, длилось вечность.

Фигура лекаря в чёрном одеянии, с двумя чёрного цвета мешками, перекинутыми через плечо, на мгновение закрыла почти весь проём. Пригнув голову, лекарь вошёл и осторожно сложил мешки. За ним зашёл второй, помоложе, с саблей в ножнах и мешками, и, кивнув головой, молча пристроил все мешки под полатями, напротив ложа Лютобора. Просунул голову в дверной проём и Страшила.

Ни слова не говоря, лекарь сел на высокие и широкие полати рядом с Лютом. Теперь купец мог разглядеть лицо лекаря: оно было совершенно жёлтым, как у тех гостей из русов, что подолгу сидят в стольном городе ромеев. Лекарь внимательно вглядывался в бледный лик купца.

— Пошто в гляделки играшь? Сказывай, кто таков. Никак из кривичей?

— Моя мать из кривичей. Сам из руянских.

— Тогда понятно. В море не только мамкину речь вспоминают. Ты, вроде, кричал, что лекарь? Иль я ослышался?

— Лекарь. Резатель. В Царьграде Козьмой звали. Приспешника Алесем зовут. Ты, мил человек, живот мне покажи.

Лют распахнул полы восточного халата. Лекарь лёгкими и нежными движениями ладони ощупывал живот, и чем дольше он ощупывал, тем мрачнее глядел.

— Который день болит?

— Уже второй день пошёл, как прихватило.

— И жить тебе, мил человек, осталось тоже два-три дня. Могу спасти. Резать надобно живот и одну кишку-отросток удалять.

Алесь встрял непрошено:

— Отросток тот аппендиксом называется. Располагается в правой области, ниже печени. Читал когда-то в книге.

Козьма кинул взгляд на царьградского вора, обещавшего встать на праведный путь. Возможно, в других обстоятельствах, ответил бы подобающим образом на проявленное многознание, но — ох! — какое же нешуточное дело подвернулось! А потому спросил серьёзно:

— Что ещё можешь сказать?

По памяти его приспешник-помощник воспроизвёл давным-давно просмотренный им текст, без интонаций, словно читая с листа:

— Острый аппендицит давностью более двух суток — основная причина летальных исходов, то есть, смерти.

— Сиё мне ведомо.

Лютобор, услышав приговор себе, с хрипотцой в голосе стал умолять:

— Спаси, лекарь. Спасёшь — озолочу. В твою веру перейду. Что хошь сделаю для тебя.

— Ты, мил человек, не смотри на мою рясу. Христова вера тебе чужая и не надобна. А не спасу если? — резатель сидел спиной к проёму. Якобы не чуя присутствия страшного верзилы, продолжил речь: — Видел рожу твоего старшого. Не приведи, Велесе, зарезать тебя! Твои же мигом отправят меня на корм рыбам.

Лют молчал, понимая, что даже его слова и просьбы, выскажи он такие Страшиле, не изменят судьбу резателя. За непотребные дела любой словенский мир крут и скор на расправу. В случае неудачи резателей, как правило, ожидала печальная участь.

— Скажи, чтоб чистую пресную водичку начали кипятить да в чистом чане, — молвив эти слова, резатель вздохнул и начал доставать из мешка свои ножи, склянки и свёртки с шёлковой нитью.

Страшила, слушая указания хозяина, пялился на ножи лекаря, а на выходе, глянув сперва на вооружённого Алеся, присевшего на скамье, подмигнул резателю и сказал:

— Не боись! Витязи взяли твою ладью на бечеву. Зарежешь Лютобора — отпустим обоих с миром. Но без кормила.

Не видел старшой ватажки, как криво ухмыльнулся помощник резателя.

— Займись, Страшила, своим делом, — ответил Козьма. — Парус убавь, и чтоб ладья шла по морю как пава-лебёдушка по речке. Позови меня, когда вода закипит в чане.

Резатель выбрал ножи и зажимы, разложил посудину с ухватками, в которой кипятил инструменты. Достал иглы и нити. Когда его пришли звать, наказал ватажникам постелить чистую холстину под хозяина. Одел чистый подрясник и закатал рукава. Набрал кипячённой воды в кувшин, а потом долго кипятил ножи и прочие инструменты, держа за ухватки посудину, погружённую в кипящую воду. Наказал ватажникам настрогать лучин. Тщательно промыл руки.

Работать без помощников он наловчился давно, но, вернувшись к ложу пациента, молвил Алесю, что тот будет помогать. Сказал сие, видимо, для того, чтобы затем рявкнуть и шугануть ватажников, таращившихся на него из дверного проёма:

— Все вон!

Лют выпил из рук Алеся изрядную порцию морфия. Козьма заблаговременно подготовил две иглы, продев в их ушки шёлковые нити. Когда Лют провалился в забытьё, Козьма омыл живот пациента водой и обильно полил ракой место предстоящих резов. Той же ракой обмыл свои руки.

Алесь вздохнул, почуяв запах раки. Неприятный дух сивухи почему-то навеял неуместные ассоциации и отнюдь не радостное воспоминание о позорной сценке в общаге, о дыме от сигарет, выкуренных Викой, водочном амбре и диалоге Насти с Викой.

— Зажги-ка, сыне, лучину на палубе у чана и прихвати запас. Будешь светить! Темновато здесь, как в больничной келье.

Помимо вскрытия трупов, у резателя имелся небольшой опыт операций, проведённых втайне от братьев в монастырской больнице, о чём он доверительно поведал своему приспешнику ещё в монастыре.

Брызнула первая кровь. Попала на подрясник и холстину под Лютом. Совершая первые резы, Ведислав не сомневался, что найдёт тот отросток с гноем, который приводил некоторых из его больных, мающихся болями в животе, к летальным исходам. Боялся он прорыва отростка. У Люта, слава всем богам, не увидел излияния гноя в брюшную полость. Нашёл-таки отросток, вырезал его и стал зашивать.

Его помощник светил лучиной и от жара её огня обливался потом. Операция проходила в молчании, изредка прерываемом Козьмой:

— Чуток пониже свети!

Молчали и ватажники, затаившиеся на палубе.

Наложив последний шов, Козьма указал на бутыль и приказал:

— Будешь поить Люта из этой бутыли. В ней настой столетника. А теперича сходи, ополосни ножи.

Сам сел на скамью и вытер лоб.

На палубе начался галдёж, когда резатель вынес на блюде окровавленную кишку. Ватажники, привычные к крови ребята, передавали блюдо из рук в руки, а затем выбросили в море.

— Будет жить Лютобор! Ещё четыре дня ему лежать, а мне исцеление творить, поить да кормить Лютобора. Страшила, полей-ка мне на руки!

Страшила, поливая водичку из кувшина, спросил:

— Разделишь с нами трапезу, резатель?

Выказав одним лишь словом, слышанным им, вероятно, на базарах, знакомство с монастырской жизнью, он заставил бывшего монаха внимательно взглянуть на себя. Алесь не мог не усмехнуться. «Как я тебя понимаю» — подумал бывший раб о бывшем монахе, желавшем забыть о прошлой жизни.

— Разделю, — сказал Ведислав и, повернувшись к Алесю, наказал: — Сиди неотлучно с Лютобором. Когда очнётся, дашь ему испить три ложки моего настоя.

Размышляя о ватажниках, которых помощник лекаря насчитал почти две дюжины, он ненароком — или, если точнее, на автомате — озвучил свою мысль:

— Окей! Алое — хорошее снадобье.

Козьма удивлённо спросил:

— Это у вас так столетник называют?

— Ага! — крякнув, подтвердил его приспешник и тут же мысленно наградил себя подобающим эпитетом за безмозглое поведение и длинный язык. — Славно исцеляет.

— Алесь свет повидал. Видел поболе меня, — поведал с лукавой усмешкой резатель.

— Байки расскажешь? Что видел, где был? — спросил Страшила.

Глянув на лукавого волхва, его помощник ответил:

— Поведаю о странах, что за морем-океаном, о народах заморских. Когда наставник позволит.

— Позже позволю. Иди, Алесь, делом займись.

И Алесь, чертыхаясь в душе, пошёл присматривать за пациентом. Лютобор под воздействием морфия спал, и от скуки Алесь достал лист пергамента. Большой формат двойного листа надоумил его начертить карту, и, пристроившись на скамье, он разложил лист и часа за два начертил Евразию и Африку на одной части листа, и обе Америки — на другой. Грубовато получилось, но для баек сойдёт. Пока рисовал, размышлял о ватажниках. Ребята, как на подбор, лихие. Но в их поведении не заметил он какой-либо развязности.

Лютобор таки проснулся и первым делом запросил пить. Алесь влил ему три ложки настоя. С палубы доносились весёлые, солёные а то и ядрёные шутки.

— Чего это они? — слабым голосом спросил Лютобор.

— Радуются за тебя. Мой наставник Козьма обещал: дня четыре — и ты, Лютобор, будешь здоров и силён аки ярый тур.

— Так ведь болит живот.

— Поболит — перестанет. Козьма — самый лучший резатель.

— Зови его!

Алесь привёл Козьму, и его хозяин, произведенный в ранг наставника, велел ему присоединиться к ватажникам да отведать вина и хлеба.

Настороженные взоры ватажников были понятны: помощник резателя свой меч с поясом снимал лишь на время, помогая наставнику, а присев к честной компании, положил меч на колени. Страшила, любитель подмигивать, предложил ватажникам:

— Полную налить славному гостю-лекарю! Уважь, друже!

В ковше плескался, по оценке Алеся, почти литр раки.

— По кругу пустим? — спросил он, лелея надежду на позитивный отзыв.

— Уважь честной люд! Мы-то ужо выпимши!

Алесь улыбнулся. С радимичами как-то пошутил и усыпил мужиков, и здесь придётся на шутку ответить шуткой.

Вариантов в памяти было множество — и Алесь перешагнул незримую границу, разделяющую благоразумие рассудительного человека и безрассудство. Желаете массовый гипноз? Таки, пожалуйста! Гипнотизёр улыбнулся. Проверено на радимичах: его улыбка располагает и обезоруживает.

— Уважу! — Алесь встал, и его глаза стали излучать тот необычный свет, заметив который Козьма как-то изронил: «ох, ясный сокол, все девки будут твоими», а ныне он ещё раз улыбнулся шутникам и оповестил: — Не гость, не лекарь я. Слова плету да сказываю. Всем слушать да внимать. Всем спать…

Не успел Алесь молвить двух-трёх ритмичных фраз «усыплялки», как ватажников потянуло в сон. Убедившись в том, что ватажники закрыли глаза и клюют носом, гипнотизёр вылил почти всю раку из ковша за борт, сделал пасс рукой — и разбудил компанию.

— Так об этом и молвлю, — громко повторил он. — Не гость, не лекарь я, а воин, как и вы. Дай-то, Бог, не встретить нам врагов, но ежели доведётся, буду биться рядом с вами. За ваше здоровье и за наше братство испью до дна.

Выпив остаток раки, Алесь перевернул ковшик и выдал оценку:

— Хороша рака. Не пил ране такого самогона.

С подозрением глянул Страшила на ковшик, перевёл взгляд на помощника резателя. А тот всё же почувствовал прилив крови к голове, ох почувствовал! Но глупости типа «русские после первой не закусывают» не высказал, когда ему предложили блюдо с ромейским зелёным луком, мясом и хлебом.

— Где же, воин, ты бывал? Какого ты рода-племени? Поведай нам, — спросил Страшила.

— Русский я, из литвинов. Давно мой род ушёл на запад, за океан, — решив, что из всех небылиц его сказка об Америке — самая правдоподобная, Алесь достал из-за пазухи свёрнутый рулон пергамента с нарисованной картой. Ткнув пальцем в Чёрное море, сказал: — Мы здесь сейчас. Вот Днепр. Это всё — Европа. А мои предки переплыли океан и живут здесь.

Алесь провёл рукой по восточному побережью Северной Америки.

— Карту нарисовал по памяти, а нашли сию карту мои предки и хранится она в нашем роду. Потомок я литвинов.

Ватажники собрались гурьбой за его спиной. Страшила дал команду:

— Хотен, смени кормщика.

Пришёл кормщик, рыжий Кнут.

— Скажи, Кнут, верна ли карта?

Рыжий кормщик внимательно изучил всё, что было нарисовано к северу от Европы и вынес вердикт:

— Врёт карта. Где Ислендинга?

— Забыл нарисовать, — Алесь достал уголёк из-под чана и нанёс остров на пергамент. — Здесь эта земля. По-нашему — Исландия. Ледяная земля. А ты, Кнут, ходил туда?

— Не ходил, но те, кто ходил, сказывали: летом нет льда, и нет там конунга!

— Возьми, Страшила, карту. Для вас рисовал. На трезвую голову дорисую реки и озёра.

— Хорош подарок, гвездёно небо! А ну, Бронислав, наливай воину! Сколько же дней ты шёл через море-окиян?

— Девять седмиц. Ладья наша в шторм попала и разбилась у берегов Испании. Не ведомо мне, кто из моих спасся. А я как колобок уходил сперва от воинов Аллаха, а после — от всяких итальянцев. Хотел до Полоцка дойти. Дошёл до радимичей, и у реки Сож попал к хазарам. Хазары доставили в Царьград, и там встретил Козьму. Вот и весь сказ.

— И наше селище на реке Сож! — воскликнул Страшила. — И с хазарами мы бились.

— Ну, положим, я с ними не бился. Те подлюги меня сонным повязали… Эх, воины! Руси веселие бысть питие, но крепка же ваша рака! В сон клонит.

После бессонной ночи и двух порций раки вовсе не тяжко было показать и проявить одолевшую его сонливость, и Алесь, пошатываясь, дошёл до кормы, ввалился в дверной проём и, рухнув на скамью, уснул.

Тревожно спал Лютобор, стонал во сне Алесь. От ужасной головной боли он вдруг проснулся и с сожалением подумал: «На хрена играл в благородство и на хрена выпил?» Услышал голос Козьмы. Тот, выйдя на палубу, укорял Страшилу:

— Чо опоили моего помощника? Рухнул спать как мёртвый.

— А ничо! Успеет проспаться. Ещё долго идти. Нас, как всегда, на вливе Днепра в море будут ждать. Твой-то умеет биться?

— Пятерых на моих глазах зарубил играючи, и шестого срубил, но то не видел. Кто же ждать нас будет?

— Так, знамо кто. Оскольдова рать русаков. Этот хорёк лебезит перед хазарами, жидовинам дань платит. Русаками зову тараканов, которых давить надобно, как и всякую гадость. Каждый раз, как вертаемся, потеха на море: рус и русичи с русаками бьются. Оскольду дань не давали и давать не будем, а потому мы для Оскольда чужие, не по языку, а по вере. Киевский хорёк Христу поклоняется, ромеям пятки лижет.

— Кто средь вас рус? Кроме Кнута, вы же все велетабы, Лютово племя.

Страшила ударил себя в грудь:

— Я из дома Дука. Мать моя из велетабов, а половина крови во мне — от отца-короля. Я рус по крови из вышанского рода

Кто-то из ватажников хохотнул и перебил речь Страшилы:

— Дука всем известен: детей своих не считает и не признает.

— А не надобно мне его признание. Сам добьюсь и славы и богатства. Мои витязи порубили Оскольдовых русинов. Хазар побили. Нынче под Лютобором мы самая лютая сила на Днепре. Так витязи?

И витязи в один голос крикнули:

— Так, Страшила!

Страшила, парень не из простых, продолжил:

— А русичи мы все по слову наших волхвов. Их глас с Арконы по всем городам слышен: зовут всех на восток, на земли пращуров. Русины, что с Дуная пришли и полян подмяли, землю округ Киева Русью обзывают. Наши волхвы шире смотрят: все земли от Лабы до ромеев нарекают Русью.

— Сиё разумею и одобряю. Сильна ли у Оскольда дружина?

— Большая-то дружина сильна была. Ходил ведь на ромеев. Было дело. Как Христу стал кланяться, так забыл обиды на ромеев. Не хочет помнить о тысячах его русинов, что страдают в рабстве.

— На севере осели вороги, и в Киеве — вороги, а вороги потому, что людьми торгуют, — сказал резатель.

— На севере — другой хорёк. Из ререгов. Себя Рюриком прозывает. Слова доброго про него не скажу, хоть он из наших. Мы сперва, чуть ли не рядом с ними — у Нево-озера жили, но снялись в одночасье и ушли от них.

— Знакомы мне, — Козьма гневно осмотрел ватажников, — Те хорьки ладожские меня, волхва Ведислава, сполонили и ромеям продали.

— Как они посмели?

— Не дал им дани. Дня не прошло — набежали, уволокли из селища красавиц наших, а меня — с Велесова капища.

— Вот оно как! А я тебя, пресветлого, чуть было в море не отправил без кормила и паруса.

— Как мой приспешник речет, ужо проехали-проплыли. Ты, сыне, скажи-ка вести, что знаешь.

— Доходят вести. Хорёк в силу входит. Всякий сброд под ним. Прижал русов, людей посадил в Изборске, Плескове, в Городце на Луге. Все дань несут ему. Прошлым летом был я в Городке на Ловати, встретил там гостей северных. Сказывали так: князь-то болен, да есть у него Хельги, правая рука и верный пёс. Жалею, что не придушил хорька. Эх, гвездёно небо, тогда у него лишь малая дружина была.

— Ведомо мне, как побить хорьков и саксов. Говорил с Лютобором. Он два лета будет крепость строить из камня, а тебе придётся плавать. Заказ у меня большой. Нашей болотной руды маловато будет. Мой приспешник тебе точно скажет, откуда и что брать. Сходишь сперва за медной рудой. В оплате не обижу. У вас же три лодьи?

— Скоро и четвёртую спустим на воду.

— Тем лучше. Грузы будете доставлять мне. У нас близ Великой реки места глухие, и никто не прознает про мои затеи. А селище моё на речке Вревке. До Великой легше дойти по Волхову.

— Мне же каждый раз мимо логова хорьков придётся ходить. Рюрик Новое городище поставил.

— Мне что ли тебя хитростям учить? — волхв глянул на Страшилу и его ватажников. — Открою вам, что ведомо мне. Горюшка хлебнул немало из-за ладожских хорьков, но не Рюрик с его хорьками, а иное племя меня беспокоит. Лихое время наступает. Немцы с юга придут, захватят наши земли от Лабы до самого моря. Сокрушат волков и ререгов. Многие наши князья на их сторону встанут. Немцы разрушат наши города и селища, и побегут от них ваши родные. К морю побегут, а там поморяне. Поморяне народ вам известный. Хватать беглецов будут да вывозить полон и данам продавать.

Страшила, стоявший аккурат против дверного проёма, был виден Алесю, и тот отметил, что старшой над витязями слушал волхва с недоверчивой ухмылкой.

— Наши били немцев многажды. Ты, пресветлый, лучше скажи, как платить будешь?

— Загляни к Люту. Оплата за первый груз уже готова.

Лют похрапывал, приспешник волхва лежал с закрытыми глазами, пытаясь унять боль в голове. На свободной лавке рядом с ложем Люта лежали россыпью золотые номисмы.

— Деньги твои. С Лютом — отдельный расчёт.

— Да за эти деньжища я тебе три ладьи меди доставлю.

— Вот и договорились. За медью на север, к свеям пойдешь. Алесь тебе укажет, нарисует на карте и сам с тобой пойдёт на север. Скажи-ка Страшила, есть ли у тебя человеческое имя?

Страшиле явно стало не по себе.

— Не любо мне моё имя: матушка сказывала, что отец в подпитии назвал меня Олегом.

Волхв встрепенулся и с прищуром посмотрел на Олега Дуковича.

— А есть ли у тебя в роду волхвы?

— Отец мой всем известен, да и матушка моя из семьи волхвов. Многим премудростям учила меня бестолкового.

— Посмотри на Алеся.

— Что на него смотреть? Пьянь заморская.

— В том твоя вина. Не тем взором смотришь.

— Знает, конечно, много. Карту мне нарисовал чудовную.

— Покажи мне карту, — попросил Ведислав и, развернув пергамент, долго всматривался в очертания материков. — Странная карта.

— У моего отца несколько карт. Все по-разному нарисованы. Верить картам нельзя. Меня матушка учила да говорила: верь только себе.

— Не доучила тебя матушка. Злой ты. К мастеру не проявил уважения, а мог бы с толком поговорить с ним. Сей человек — кузнец, каких нет ни здесь, ни в Волыни. От него зависит, будет ли тебе слава.

— Да ладно, пресветлый. На себя да на витязей только надеюсь.

— Какой ты упёртый? А мне померещилось, что Вещим Олегом тебя назовут когда-нибудь. Видно, не судьба. Сменил бы ты своё прозвище. Не Страшилой, а Грозным вели себя звать. Ладно, забирай деньги. Вижу, злой ты на всех. Крепкое вино обычно водой разбавляют; так и тебе не помешало бы к своей злости добавить просветления. Как Алесь проспится, поговори с ним. Он тебе объяснит, куда идти за медью. Все три лодьи возьмёшь. Люту уже ведомо про мои затеи.

* * *

Роптал в душе Алесь на своё бездумное поведение, но рака, а точнее, сивушная отрава, подействовала, и он надолго забылся в глубоком сне.

* * *

В устье Днепра никто их не ждал, и Страшила заявил:

— Рановато мы прибыли. Хорьки, верно, других ныне грызут.

Лишь на двух однодеревках, которые волхв пренебрежительно назвал 'моноксилами', рыбаки вытягивали сети.

У первого порога, судя по кострищам, дневали и ночевали сторожа. Они живо оседлали лошадок и умчались. День спустя встретили уличей. Но то были друзья Лютобора, прибывшие получить горячо вожделенную ими раку. Получив несколько бутылей горячительного самогона, уличи оставили Лютобору в помощь людей для волока большой ладьи. После волока пришлось смолить «корабос» типа «хеландия».

— Добрая лодья, — молвил волхву Борислав, кормчий и сменщик Кнута. Осмотрев «корабос», выдал экспертное заключение: — Будет вам служить много лет.

Бывшего раба поразило безлюдье по берегам Днепра.

— Где же люди? — спросил он у Страшилы.

— Хазарам ведомо то. Одни лишь уличи бьют их. Иногда.

Алесь, проспавший почти сутки после убойной по воздействию раки, словно заново родился и внимал всему, что рассказывали на борту. А поведали ему многое и о жизни на родине, что на закате, и о трудностях на новых землях, о богах и богинях, о праздниках и обычаях, о славном городе Менскине и Великом князе Вилькине, который построил град Тетеров, завоевал земли диких данов, свеев и норманнов и ходил морем воевать сарацин…

Мимо Киева прошли весело, с попутным ветерком. Оскольдов люд им не грозил, как обычно, с берега. Киев-городок выглядел опустевшим. Оскольд, по догадке Страшилы, ушёл на дальние промыслы за живым товаром и данью:

— Рахдониты живой товар требуют. Спелись русины Оскольда с рахдонитами!

Не знал Алесь значения этого слова, а потому спросил:

— Кто такие рахдониты?

— Гости. Из жидов.

ГРАД ЛЮТИЧ

Порешав вопросы на 'планёрке' со старейшиной селища и троицей могучих мужиков, с довольным видом воспринявших новое для них звание 'бригадиров', Алесь указал им на свой выбор из принесённых образцов белого камня, глины и песка. Старцы селища, незвано-непрошено пришедшие на планёрку, одобрительно покачали убелёнными головами. Поглаживая бороду, один из старцев растолковал молодому человеку, что некогда они добывали и обжигали белый камень и что сие дело им известное: строили некогда башни и каменные дома в городе, краше которого нет во всём мире. Называли они его на свой лад: не ВСлынь, а ВСлин. Когда Алесь начал было разъяснять, почему он выбрал самый белый из камней, и толковать о процессах при обжиге, старцы возмущённо затрясли бородами и, поставив ему диагноз 'зелен молодец', ткнули указующими перстами на старейшину и 'блягодиров':

— Их учи! Таксама зелёны, но способны не токмо трясти удом.

Приятна на слух речь велетабов: нет в ней обилия шипящих и дзеканья радимичей!

'Блягодиры' с бригадами отправились на работы: добывать и обжигать известняк, да возить песок, а Алесь засмотрелся на реку с холма, на котором селище уже опоясалось деревянными стенами: чуден Сож при всякой погоде, неприступен станет град Лютич для Оскольдовой руси и хазар, а его каменные стены сохранят первое поколение переселенцев, и не прервутся традиции, знания и навыки.

Ещё в пути Лют поделился с волхвом и его безбородым помощником идеей построить крепостные башни и стены из камня вокруг нового селища. Почин всего дороже: семья Люта по прибытии на новое, облюбованное им место, заложила фундамент для первой башни из камня.

Вече одобрило затеи Лютобора: успели оценить враждебность как хазар, так и Оскольдовых русинов; волхв Ведислав, радушно встреченный старцами селища, вещал о том, что строительные дела — наипервейшая задача. Некоторые, впрочем, пытались шуметь или придуриваться. Как дуры, так и придурки — неистребимы. На вече некий мужичок — под хохоток баб — недоумевал: 'Где же взять яиц куриных для каменной кладки? Свои-то мне неохота отдавать!'

Алесь предложил использовать цемент и монолитный бетон. Накануне объявленного вече люди посмеивались, глядя на молодого парня, ползающего вокруг крома. А парень не прост оказался. Удивил всех. Узрел народ общий рисунок с надписью 'ГРАД ЛЮТИЧ', а также планы и деталировку, нарисованные на листах пергамента, и стали все смотреть на парня уже по-иному. С превеликим удовольствием выслушали объяснения и утвердили инженерные решения мастера, который в своём загадочном прошлом успел что-то построить. О том, что опыт 'мастера' мизерный и ограничен работой в стройотряде, он — в заданном себе на всю оставшуюся жизнь режиме умолчания — не упомянул.

По поводу названия нового города разгорелись нешуточные дебаты. В парламенте селища мужики охотно отдавали второстепенные на их взгляд вопросы прекрасной половине их большой общины.

Женщина в сермяжном одеянии из задних рядов выкрикнула:

— Чем плохо старое прозвище Гомий?

— Да кто же против? — ответила ей молодка, с красочным узорчатым платком на плечах. — Тако и называйте ваше селище. А для нашего города надобно новое имя!

Какая-то баба в первом ряду вскочила с брёвнышка и заорала, что дом Люта не такой уж важный, чтоб его именем называть город. Вышата — старейшина, а потому его именем надо назвать город. Потом другая баба, некая Любава, начала свой ор о долгах дома Вышаты её дому, и выкрикнула: «Непотребно именем должника называть город!» Бабы сцепились и орали в терцию. Басовитый голос старейшины сорвался на фальцет, когда он начал успокаивать представительниц домов. Пришлось Вышате заверить Любаву, что долг он отдаст сполна, и только тогда бабы успокоились и осели разом на свои брёвна. А Вышата поставил точку в споре:

— Славно звучит: Лютич. Мы все будем лютичи, и люто будет биться наше воинство.

Вече загудело одобрительно.

Волхв Ведислав воспользовался моментом:

— Окромя Олега Дуковича есть у нас ещё человек с княжеским воспитанием. Умелый в боевых искусствах. Играючи и даже без оружия может победить любого воина. Любо ли отрокам поучиться у него?

Кто-то из отроков завертел головой, кто-то в толпе сразу крикнул:

— Любо!

— По вечерам, после работ, вместо гулянок с красными девицами всем отрокам сбираться у дома Лютобора. Олег Дукович, будешь ли учить отроков?

— Всех, что ли?

— Всех. Не боись, тебе в помощь дам Алеся. Согласно ли вече избрать Олега Дуковича и Алеся Буйновича князьями?

Глас народа был почти единодушен:

— Согласны!

Кто-то всё же крикнул:

— Не знаем мы князя Алеся. Пусть покажет, на что способен!

Пришлось Алесю выйти из толпы под увещеванье и призыв волхва:

— Ты уже избран князем. Не посрами честь. Эй, выходи, кто желает биться без оружия.

Вышел один из бригадиров, Малята, скинул рубаху, заиграл мускулами. Снял рубаху князь. Толпа раздалась, зашептали меж собой девицы-красавицы, огоньки зажглись в глазах отроков. Только что избранный князь размял мышцы шеи и сказал противнику:

— Будет больно. Не обессудь.

Князь отошёл назад на несколько шагов под неодобрительный гам голосов, а бригадир тяжело двинулся на Алеся. Народ желает зрелища — он его получит. Князь с разбега прыгнул и перелетел с кульбитом через бригадира, а оказавшись у него за спиной, легонько пихнул его ногой в спину. Малята поднялся с земли, озлился и с размаху да без жалости ударил правой. Недаром правую руку велетабы называют 'удара'. Мощно пробил — и провалился: то Алесь помог бригадиру упасть ещё раз. Бригадир поднялся и попёр как ярый тур на князя. Князь ударил его ногой в солнечное сплетение — и бригадир рухнул. Через мгновение оклемался и тяжело поднялся.

— Твоя победа, князь. Но не по-нашему это.

— Могу и по-нашему, да без мягких перчаток сломаю тебе нос или ещё чего-нибудь. Тебе это надо?

— Так и быть, князь, пойду к тебе в отроки.

Олега и Алеся обрили. Олег и до того сверкал обритой головой, а бывшему магистру пришлось претерпеть муки. Вода и вечерняя прохлада остудила им головы. Время от времени Алесь ощупывал свой оседелец. Привыкал к своему новому облику. Одели князей в льняные рубахи с вышитыми оберегами. Все обряды инициации новых князей проводили в священной роще за городом. Ведислав распевал гимны на древнем языке, приносил жертвы и потребовал принесения клятвы от князей. Проливая кровь из порезов, нанесённых ритуальным ножом, князья послушно повторяли за волхвом слова древней клятвы.

Князь, рекомый также магистром, сравнивал инициацию с присягой, которую некогда принимал…

* * *

Утром Алеся зазнобило. После приснопамятного принятия ромейской раки в кругу ватажки он беспробудно проспал почти сутки, но с тех пор что-то с ним приключилось, и он, если засыпал, то лишь на час-другой. Из-за недомогания и общей слабости он дрожал как лист на ветру, но неотложные работы и чувство ответственности за порученные дела казались важнее, и ему в голову не пришло жаловаться кому-либо по поводу плохого самочувствия. Всё же, дрожь в ногах и тяжесть в голове вынудила выйти и подышать свежим воздухом. Слабость в мышечной системе объяснял тем, что без разминки перенапрягся за время поединка с Малятой. Обозревая с холма широкий речной простор, Алесь вспоминал события вчерашнего дня и не заметил, как к нему подошёл волхв.

— Лепо здесь! — волхв, вдохнув полной грудью, смотрел на дальний лес за рекой.

На поприще исцеления недужных и немощных телом Ведислав был нарасхват. Кто-то из женщин — его новых пациенток — подарила лекарю искусно расшитую льняную рубаху и штаны, и белая одёжа преобразила бывшего монаха. «Можно только позавидовать здоровью волхва» — этак оценив лекаря, Алесь одобрительно кивнул и подтвердил:

— Лепота!.. Скажи-ка, пресветлый, зачем ты вчера устроил бой с Малютой? Зачем молодых и безусых привел послушать меня? Через седмицу мы отплываем, а мне ещё нужно дойти-добежать до селища радимичей. Там мои вещи схоронены. Закопал в избушке, где жил. А до того селища, сожжённого хазарами, как мне сказали, вверх по реке день пути.

— Сыне, пошто ты думаешь только о себе? Вчера за один вечер ты сумел многому научить отроков. Они впитывают каждое твоё слово, как ромейская губка воду. Страшиле понравился твой сказ. Наблюдал я со стороны. Дал ты ему пищу для размышления. Сегодня его глаза сверкают. Ещё дня два, княже, ты должен поучить их, а дале сможешь сходить до твоего селища. Двух отроков тебе дадим.

— Мне охрана не нужна.

— Сыне, ты им наставником будешь, — волхв внимательно глянул на него и воскликнул: — Алесе, да ты никак болен! Что ж с тобой случилось? Лик твой меня тревожит. Белый как мел. Точно, заболел. И лоб твой горит. Придётся до поры до времени отложить все дела. Пойдём-ка в светёлку. Уложу тебя да приготовлю отвар.

Больной безвольно и вяло пошёл за травником. До самых потёмок Ведислав поил его гадким на вкус пойлом. Его горькие отвары не помогали, но забота волхва принесла успокоение душе, и Алесю казалось, что он испытывает блаженство от самого процесса лечения.

«Для полноты счастья и релаксации забыться бы безмятежным сном спящей красавицы, но для этого не хватает малости: мозгов любопытной дурёхи» — с таким сказочным пожеланием он закрыл глаза и заснул.

Наверное, сам главный Бог ночного мира Сон даровал ему очень долгое забытье. А ещё он даровал грёзы о Закате, о тех русских княжествах, «где чудеса, где леший бродит, русалка на ветвях сидит…» Все грёзы были причудливы, нелепы, фантастичны и фееричны, как, впрочем, и любая сказка, часто порождаемая воображением из ерунды, что постоянно мелькает где-то на периферии восприятия и за пределами понимания или за пределами его бытия. Такую чушь и ерунду обычно называют сновидениями. Забавно ли то, что лешие, русалки и многие иные персонажи феерий остались у него в памяти и не забылись? Вам бы такие бавы для забавы — тотчас бы сошли с ума.

РАДИМИЧИ

Алесь бежал. Оба отрока, Добрята и Волк, не уступали князю в выносливости. В этой двойке явным лидером был Волк, немногословный и гордый участием в своей пока единственной битве с хазарами. Поначалу, зная местность на подступах к своему городу, они бежали впереди Алеся, но к полудню ему пришлось взять на себя лидерство. К вечеру марш-бросок по лесам с переходами через речушки вброд и вплавь измотал всех. Уже смеркалось, когда они дошли до знакомого Алесю дуба и лужайки, на которой он весной испытывал свои умения в учебных боях с кузнецом. Поодаль от реки виднелись сожжённые жилища радимичей, и в бывшем селище царила траурная тишина.

— Пришли, — сказал князь, — Здесь станем лагерем.

Волк и Добрята выхватили мечи из ножен. Алесь обернулся. Из рощицы вышли двое: кузнец Радим с мечом и его сын, облачившийся в комбинезон, также с мечом и щитом.

— Приветствую тебя, Радим. Рад видеть тебя живым. Ведь говорили, что ты погиб.

— Ты за своей смертью пришёл, колдун. Отомщу за мой род.

— Нет моей вины. Первым меня повязали. Сонного. Вина твоя, Радим. Ты должен был выставлять людей в дозор. Ты должен был обнести селище стенами или частоколом. Не знал я в то время о близости хазар. А меня продали в Царьграде, как и твоих родичей. Купил меня волхв, и с ним я вернулся из полона.

— Колдун колдуна видит издалека. Ты за мечом вернулся, но получишь его, если убьёшь меня.

— Не желаю твоей смерти, Радим. Меч себе оставь. Дарю тебе. А вот одёжу и обувку мою требую вернуть.

— Князь Алесь верно молвил. Он с пресветлым волхвом прибыл. У нас он стены из камня строит, — вмешался Добрята. — Тебе, Радим, надо бы к нам в городище переселяться, под нашу защиту.

— Мой род ныне под охраной Хозяйки леса. Не найдут хазары наши землянки. Скоро уж жатва: рожь зерном налилась. Зимой наведаюсь, товар привезу, — Радим вложил меч в ножны и, глянув на сырые от влаги одежды князя и отроков, промолвил: — Идите за мной, одёжу у нас просушите, поснедаете. Тебе, князь-колдун, так и быть, верну одёжу и обувку.

Землянки радимичи устроили в сосновом бору, подходы к которому были скрыты берёзовой рощицей и низкой порослью кустарников. В четырёх землянках жили, пятым объектом была новорубленная банька, топившаяся по-чёрному.

Мылись в баньке в последнюю очередь после выбежавших голых девиц. Они захихикали по-русалочьи, увидев добрых молодцев.

Если никогда не слышали хихиканье русалок, весло в руки — и плывите вдоль берега реки Сожи! Как услышите хи-хи, шушуканье и смеюнчики в ивах, смело правьте чёлн к прибрежным кустам!

Мылись в темноте; сумеречный свет, поступавший в предбанничек сквозь малое оконце, прорубленное в брёвнах, сменился полным мраком. Когда некая девица томным голосом объявила весть о том, что они принесли одёжу, смекнувшие отроки первыми покинули парилку. Алесь не торопился. Выйдя в предбанник, он ощутил присутствие женщины. Та поднялась с лавки и без слов прижалась к его разгорячённому телу. «Долг платежом красен, а мой долг перед радимичами тяжек» — такая праведная мысль посетила князя.

В полнейшей темноте его ощущения обострились. Ненасытную женщину однократное исполнение его долга явно не удовлетворило, и лишь после третьего слияния она довольным голосом прощебетала:

— Здесь сажи много. Давай-ка я тебя в парилке водой окачу.

Окатив мужчину водой из ковшика, она смыла сажу с него, и себя не забыла. Как птаха выпорхнула из баньки, сказав на прощание:

— Одёжа твоя, колдун, снаружи.

Обсохнув, натянул на голое тело свой камуфляж, на босые ноги натянул берцы. Ощупал внутренний карман комби. Браслетик оказался на месте. Свернув комби, пошёл на огонёк лучины. За столом рядом с летней печкой уже сидел весь род Радима: он с сыном и десяток женщин и девиц. Отроков посадили рядом с главой рода, а место напротив кузнеца предложили колдуну. Девицы выставили меды в кувшинах и разную снедь в берёзовых туесках, а Радим молвил единственное слово Алесю:

— Сказывай.

И пришлось Алесю поведать горькую историю продаж на рынке Царьграда да рассказать о городе ромеев, богатевшем за счёт труда рабов.

Женщины плакали. Лицо Радима будто окаменело…

Спать в землянке Алесь отказался.

Куда привольнее было на сеновале! Куда слаще был запах сена, заготовленного для единственной коровёнки в хозяйстве! Куда удобнее было спать на ромейской накидке! Крепко заснул Алесь и спал до утренней зари, хотя ночью его пытались разбудить.

Куда сердечнее было прощание с радимичами! Отроки обещали наведываться, а князь, натянув серый комби, вещал кузнецу:

— В пяти днях пути отсюда хазары крепостицу строят. Укрепиться желают. Замыслили новые набеги.

— Знаю. Сын сказывал. По чернотропу пойдём, запалим ту крепость.

— Я не твой князь, Радим, но прими совет. Не ходи один на хазар. Возьми лютичей в помощь. Они военному делу учатся. — Алесь спросил отроков: — Поможете Радиму?

— Поможем! — в один голос ответили Волк и Добрята.

— А ты, княже? — спросил Радим.

— На днях ухожу на север с пресветлым. Буду там ковать новое оружие.

— Коваль ты знатный. А вернёшься?

Алесь обвёл взором женщин, гадая, кто же из них была с ним в баньке, но так и не признал ту сладкую и таинственную среди провожающих.

— Не могу твёрдо обещать.

Кузнец поблагодарил за меч, и скорым шагом да с оглядкой на женщин, машущих руками в знак прощания, Алесь и лютичи отправились в обратный путь.

В ДАЛЬНЕЕ ПЛАВАНИЕ

Вдох-выдох. Свежий ветерок — добрый знак. На капище по-над рекой стоят Велес и Перун. Реет красно-белый стяг, установленный Алесем на башне Лютобора. Низковата та башня. Но за первой очередью строительства башни и стен последуют другие. Ныне волхв, князья и малая дружина прощаются с лютичами. Машут руками, машут платками друг другу. Три ладьи уходят в дальнее плавание.

Вчера волхв Ведислав принёс жертвенные требы — хлеб и мёд — Велесу в надежде на его доброе внимание к граду Лютичу.

Сегодня Олег Дукович порадовал кровавой жертвой Перуна и ликующий народ. Не петуха, хазарина пожертвовал Богу. Долго тот вражина, изловленный витязями, сидел в яме, дожидаясь своей казни. Дождался.

Своими сокровенными планами Олег не делится, но хитро усмехается.

На ладьях поставили паруса. С кормы обозревая град Лютич и селище Гомий, Алесь, считавший себя литвином, желал успеха и процветания новому граду. Как знать?! Сможет ли град Лютич, к созданию которого он, хоть и в малой мере, но причастен, выстоять в будущем против набегов хазар, удельных князей и иных врагов? Или же будет разрушен, и на его месте возникнет Гомель?

Воспоминания об участии в строительстве Лютич-града он бы вписал золотыми буквами в свою рукопись, но не было у него сусального золота, которым пишут иногда на пергаменте. Памятна ему каждая минута бодрствования, каждый миг пребывания в городе, особенно в последние дни, когда он — буквально нарасхват — был востребован старцами, отроками, бригадирами, кузнецами, каменщиками и плотниками. И дочерью Лютобора, украдкой приходившей к нему по ночам и лепетавшей на велетабском наречии слова любви и благодарности.

Вроде бы, видимые результаты ничтожны: башня возведена лишь на высоту четырёх метров. Уже снята опалубка. Тот клинкер для бетона, что получен, весьма комковат, но, как говорится, не до жиру — быть бы живу.

Ох, не скоро ещё придут на новые земли десятки тысяч литвинов! В отличие от множества абодритов, не тех абодритов, что колонизировали земли южнее Ладоги, а тех абодритов, что остались в Южной Балтии под немцами, не останутся литвины под саксонским игом. Словно из небытия, придут они на земли кривичей — и возникнет Великая Литва, и русские литвины будут люто бить ордена крестоносцев и татар.

Нахлынули на Алеся воспоминания. Думал он о родном Полоцке, об отце, и внутренняя его речь звучала дискретно, с долгими паузами, и была чем-то схожа с колокольным поминальным звоном: «Эх, батя! Петр Буйнович! Всем тебе обязан и помню о тебе! Жил ты и воевал в самое тяжёлое и печальное время для литвинов! Каждый четвёртый погиб! И вовсе не евреи, а русские и литвины претерпели наибольшие страдания и потери от фашистов. Соседи с воровским менталитетом, прилагая все силы, отнимали у Литвы город за городом. Соседние жемайты даже имя Литвы отняли и присвоили! Примазались к великой славе Великой Литвы. Я не против названия Белая Русь, но такой языковой конструкт как Беларусь мне не нравится».

Дискретность и паузы в речи объяснялись весьма просто: накануне он нарушил данный себе зарок: перепил и переел! Трудно было устоять. Пир, данный Лютобором в честь пресветлого и двух светлых князей, наутро создал проблемы: одолевали боли в голове да и в животе. Боли сминали его организм. Возвратно-поступательно. Словно блюмс на рольганге под клетью стана.

С белой завистью взглянул Алесь на первую ладью, на палубе которой, взгромоздившись на новые колёса и деревянные конструкции, подготовленные для волока ладьи, красовался Страшила в своей латной боевой броне, сработанной волинскими мастерами. А рядом — волхв.

«Волхв, естественно, все снадобья держит при себе… Какого хрена согласился на капитанство? Только спьяну! С другой стороны, нет иного пути: назвался князем — полезай в 'лохань'. Хотя, эта 'лохань' если и не чудо, то на высоте нынешних технологий. Нет, как говорят Страшила и Ведислав, равных нам на закате от нас. Проговорился Олег Дукович вчера: сказывал, что напросился в команду Люта из-за нежелания воевать с абодритами. Князья то с франками бьются против саксов, то с саксами бьются против франков иль угров, но чаще грызутся меж собой. А итог известен. Итог печальный. Выдернуть бы к нам, в Северную Русь побольше людей с запада» — так размышлял новоиспечённый капитан, оглядывая то лидера флотилии, то замыкающую ладью, которой командовал Кнут, то выискивая в воде возможный топляк.

После Смоленска, то бишь, после Гнёздова селища и волока до Двины, пути-дорожки с волхвом разойдутся: волхву с двумя мастерами — в сторону Плескова, а князьям плыть к диким свеям. Там у них в Даларне возвышается Великая медная гора. А мастерам, Рознегу и Стояну, он выдал карту-схему с обозначением возможных месторождений вместе с заданиями, что включали поиск огнеупорных и тугоплавких глин. Волхв пообещал оказывать помощь Рознегу и Стояну.

Запах дёгтя, заготовленного для смазки ступиц огромных колёс, подавляет все прочие запахи на ладье. Голова от этого запаха прямо-таки раскалывается!

Нет в словенском языке слова 'ладья', а есть 'лодья', но родной язык для Алеся утешение, и, можно сказать, личный и тайный оберег. Оберегает от безумия. У его ладьи — свой оберег: на носу высится деревянный козёл с рогами.

Мысли об оберегах напомнили о загадочном браслетике. Алесь достал его из кармана комби. Некогда он переливался янтарным цветом. Увы, ныне он серый, а точнее, блёкло-мёртвый. По словам Радима, идею пошуровать под завалом дома, где жил колдун, предложил его сын, причём незадолго до возвращения князя-колдуна. За время длительного хранения под землёй браслетик стал серым. Можно ли оживить мёртвый браслетик? Может ли он помочь ему? Алесь одел его на запястье.

Увы, за весь день он так и не почувствовал какого-либо улучшения. Крепко перепил накануне! Браслетик тёрся о запястье, доставляя исключительно неприятные ощущения в дополнение к тяжести в голове и животе. Впрочем, вечером, когда ладьи пристали к берегу, пресветлый помог ему: заставил выпить огуречного рассола из запаса Страшилы. Помогла и ушица. На ладье имелись ромейские специи. Перец и лавровый лист придали ухе пряный аромат.

Под присмотром дозорных спали на берегу, и Алесь, засыпая, с благодарностью вспоминал Козьму. Высмотрел он на ромейском рынке накидку, пошитую для ромейского стратига. Как ни упирался торгаш, не смог противостоять силе внушения божьего раба и странного молчаливого монаха с горящим взглядом.

Утром в суете подъёма, Алесь не заметил, что потерял свой браслетик. Обнаружил позже, когда ушли далеко от места стоянки. Видно, во сне сдёрнул чёртов браслет. Уж очень он досаждал! На месте браслета, в самом деле, явственно виднелся покрасневший след. Чертыхнулся: так и не разгадал секретов браслетика!

БИТВА С РЕРЕКОВИЧАМИ

Отважные курши, вооружённые боевыми топорами, благоразумно ретировались в кусты, увидев вторую, а затем и третью ладью. Как водится у дикарей, выглядывая из кустов, они облаяли проходящих купцов на своём языке. По слухам, курши успешно били данов и свеев.

Из их набора, без всякого сомнения, матерных фраз, до ушей витязей на ходко идущих по Двине ладьях донеслось только одно понятное слово 'криви'. Таким вовсе не бранным прозвищем они называли всех пришельцев с заката. На протяжении веков все русские в этом регионе — криви. Значит, помнят божественного Криве, который привёл свой род на новые земли!

Побоялись они сцепиться с пожаловавшими в их края гостями. Зато не побоялись другие. Те самые, против которых Олег Дукович не пожелал сражаться, будучи тысяцким в рядах воинства Челадрага, Великого князя велетабов. Зачем же биться с родичами, ближними и дальними?!

— Море ходит! Ждать надобно. Заходим в Ригов! — все эти команды Страшила выкрикнул Алесю, а тот, в свою очередь — Кнуту, махнув рукой в сторону порта и города. Несмотря на ветер и расстояние, слова долетели до Кнута, и он закивал своей рыжей головой.

Пришвартовавшись к причалу в славном портовом городе Ригове, населённом, в основном, русами, выходцами с острова Руяна, и кривичами, Страшила дал добро всем, кроме дозорных, на выход в город. Как же не глянуть на товар, что есть на рыночной площади, как же себя не показать! А потому витязи неспешно натянули лучшие одежды и надраенную до блеска броню.

С ладьи Алесю была видна неожиданно возникшая суета на торговой площади. «Чего они так взволновались» — с этим вопросом Алесь оглянулся в ту сторону, куда показывали торговцы. С моря к порту шёл боевой корабль, узкий и с хищными обводами. Разглядел Алесь и фигуру на носу: некую птицу, вырезанную из дерева, похожую на сокола. Примерно половина воинов выделялась своими рыжими головами, головы второй половины были обриты, а оседелец волос на обритых головах второй половины выдавал их принадлежность к варягам, абодритам иль варинам.

С соседнего борта донеслось проклятие Страшилы:

— Готы-заразы! И варяги-выродки! Хорьки!

Страшила явно имел ввиду внешность и варварские украсы готов в виде ожерелий, навешанные, пожалуй, в таком же количестве, в каком женщины-заразы украшают свои прелести. Почему лихих разбойных варинов и абодритов, родичей по крови, Страшила величал бранными словами? Неужто потому, что некоторые среди них выродки? Многие звали их варягами без бранных определений. Варяг — слово, производное от «вара», означавшее товар, а основным их товаром были рабы. Ныне рабы везде в Европе самый главный товар. Алесь припомнил разговоры со Страшилой, и ему стало ясно, что Олег не хотел с ними сражаться, но, вместе с тем, Дукович мгновенно привёл себя в состояние боевой готовности.

Помедлив, Страшила отдал приказ:

— Ходить наверх!

Кнут и Алесь продублировали команду, и те витязи, что ещё копались под палубами на подтоварье, выскочили наверх.

Варяги перебросили трап, рекомый по-словенски 'дъска', и на причал, важно и чинно, сошёл их старшой, а за ним на берег попрыгали воины.

Подобно Страшиле, Алесь не горел желанием биться с варягами. Кто ж знает всех тех пращуров в его генеологическом древе? Алесю ведомы лишь три поколения его предков.

Их дружина по числу воинов, была меньше дружины Страшилы, но по гонору и наглости явно превосходила лютичей.

— Что вы, козлы, забыли в нашем море? — спросил старшой варягов. — Иль не ведомо вам, что Хельги Великий запретил гостям, окромя нас, ходить на закат?

В былинные времена людей определяли по речи, хуизху. Уста не лживы, и Дукович моментально понял, кто этот старшой, что саженью в плечах.

— Море не ваше, море Волынское, а я, таксама рус, как и ты, но живу в Волыни, — ответил Страшила и, в попытке разойтись со старшим ватажки варягов миром, попробовал перевести диалог в иное русло: — А кто же величает Хельги Великим?

— Посланцы Хазарии дали ему грамату. Они прозвали Хельги Великим.

Белобрысый варин вдруг заорал:

— Лютовы эти ладьи! С Нево-озера ушёл от нас Лют.

— Труса празднуете? — в голосе старшого прорезалась презрительная нотка. — От саксов бегаете и от нас таксама? В Ригов мы посадника-бессермена привезли. С Ригова дань возьмём и с вас — недоимки.

Всё стало ясно Алесю в этот хмурый день и момент. «Да не будет болеть душа Страшилы! Битвы не избежать. Возьму все грехи на себя» — с этим решением он вдохнул полной грудью, вбирая прохладный воздух, что с напором веял от расшалившегося Варяжского моря.

— Ты, бочка дерьма, как смеешь ты своим нечистым рылом мутить здесь воду? — заговорил он, перевирая известные ему стихи, и его фраза не сразу дошла до понимания старшого: Алесь изрёк её по-русски, а меж русской речью и словенской большая разница. — Как смеешь ты, морда, указывать мне, князю Алесю?

Старшой побагровел: дошёл, должно быть, смысл. И он крикнул князю:

— С тебя первого сниму голову. И тризну тебе не обещаю.

— Ты же, княже, без брони! — вскричал кормщик.

Страшила хотел было также остановить Алеся, но тот махнул рукой и прыгнул через борт на берег. С кульбитом в воздухе. Прыжок ему был нужен не для эффекта, а для ускорения и настройки к бою.

— Князь-скоморох! — крикнул кто-то из варягов, и те дружно заржали.

— Ходить свиньёй! — зычно скомандовал Страшила.

Его витязи перепрыгнули на причал и спешно построились за Алесем.

Старшому варягов тем временем подали щит. Его первые движения выдали в нём заматерелого бойца, не склонного к красивому фехтованию. «Так и я фехтовать не буду» — с этим очевидным намерением князь по-самурайски поклонился старшому, чем вызвал новый взрыв хохота. Но старшой понял знак уважения, и его голова в шеломе произвела движение, похожее на кивок. И сразу он пошёл на сближение, первым нанёс удар и парировал щитом ответный удар. Неожиданно для старшого проба сил закончилась в следующее мгновение: клинок князя проткнул его горло, незащищенное кольчугой.

Он рухнул — и готы закричали своё: «О-один!»

Из-за пренебрежения к противникам с купеческих судов, они не стали строиться, а резво побежали толпой. Алесь сместился на правый фланг, подальше от воды и от стремительно двинувшегося строя лютичей. Несколько воинов с обритыми и рыжими головами устремились к нему, пылая жаждой мести. Их движения казались Алесю замедленными. Но удары, которые он отражал, были мощными. Покатились с плеч первые головы готов, снесённые его мечом. Упал на землю сраженный им варин. Иль абодрит. Не было ни одного мгновения, чтобы взглянуть на лютичей. Алесю пришлось совсем не сладко: сразу двое варягов с щитами наступали на него. Пришлось одному из них ударить по ноге, второму — тут же, с разворотом, ударить по незащищённой руке — и отсечь её вместе с мечом. С задачей вывести противников из боя он справился и побежал помогать лютичам. Те, врезавшись в толпу варягов, крушили их, но и сами падали под ударами боевых топоров. Бой, как показалось Алесю, шёл с переменным успехом. Его сближение с варягами было решительным, скорым, губительным для них. С их левого фланга он выбил несколько могучих телом воинов, чем и воспользовались лютичи. В считанные минуты они добили тех, кто ещё сопротивлялся. Прошлись по телам поверженных, без жалости убивая раненых.

На борту ладьи варягов кто-то спешно пытался оттолкнуться от причала и уйти в море. Кнут, не принимавший участия в битве, достал варяга стрелой. Комби Алеся было залито чужой кровью. Недолго думая, он бросился в воду и кролем доплыл до медленно разворачивающейся по течению ладьи. Ворочая большим тяжёлым веслом, подогнал ладью к причалу. А на берегу лютичи уже снимали кольчуги с поверженных варягов. Своих, павших в бою, они отнесли в сторону. Страшила осмотрел раненых лютичей и крикнул:

— Звать сюда старейшину.

Алесь тем временем с осуждением глядел на Кнута. Тот спокойно взирал с борта ладьи на князя.

— Что же ты не бился, Кнут?

— Там был мой брат.

— Ты же не из готов.

— И брат мой не из готов. Он норман. Он достойно бился и пал от княжеской руки.

— От моей?

— От руки Олега Дуковича.

Старейшина, седой рус, выслушал сказ Страшилы о намерениях варягов в отношении города Ригова и дал согласие принять раненых на излечение. В отношении людей и бойцов из Ригова для пополнения дружины ответил коротко:

— Говори с народом. Вече решит. Ныне же позовём всех на вече

Страшила только одобрительно хлопнул по плечу Алеся и никак не стал высказываться о его действиях в бою. Но жест был красноречив!

Вече, созванное в спешном порядке, заслушало и обсудило пламенную речь Олега Дуковича, и многие польстились на серебро, тут же выплаченное им за будущую службу и работу. Страшила укомплектовал команду для новой ладьи, нанял мастера для установки козла взамен сокола на носу ладьи.

На рассвете процессия лютичей, русов и кривичей следовала за санями с павшими лютичами к длинному кургану. На месте захоронения праха местный волхв выложил несколько магических кругов камней, которые, впрочем, должны были выполнять и иное назначение: оберегать прах павших и спасать насыпной курган от расползания. Небеса всё еще были затянуты облачностью.

Тела погибших вознесли на высокие поленницы, сложенные из стволов и дров рядом с длинным курганом. Руянский волхв произносил древние гимны с расстановкой и растяжкой звуков. Молвил слова прощания Олег Дукович:

— Пусть радуются души ваши в Ирии! Не забудем тебя, Некрас, и тебя, Милонег, и тебя, Воеслав, и тебя, Ратемир, и тебя, Хотеслав! Встали вы на защиту города Ригова, и любовь и благодарность наша и горожан да пребудет всегда с вами!

Страшилу сменил старейшина, а затем вновь раздался басовитый голос волхва со словами гимна об упокоении праха воинов, об освобождении их душ от всех бедствий и страданий. Гимн звучал над курганом и возносился к небу. В небесных хмарах с рассвета не было ни одного просвета, но звуки произносимых гимнов, казалось, начали разгонять облака, и, когда проглянул лоскуток чисто-лазурного неба — то был знак, — волхв указал Олегу Дуковичу на факел для возжигания огня. По традиции старший сын или старший в роду должен возжигать огонь. От горящего факела древо мгновенно занялось и объяло светлым пламенем тела павших. Лютичи, русы и кривичи повторяли ритуальные слова прощания вслед за волхвом. Прах каждого воина был собран, погребен в отдельном горшке. С воинами были погребены их мечи, а на месте захоронения насыпана землица. Волхв раздавал освященные блины, а Олег Дукович черпал и наливал в чашу медвяный напиток. Та чаша ходила по кругу и, пустая, возвращалась Олегу Дуковичу. С небес брызнул солнечный свет. Души воинов вознеслись в благословенный Ирий!

Отдельно захоронили варягов и готов. Там в тризне, проведённой тем же волхвом, участвовал только Кнут и князь Алесь.

ДУЭТ ДЛЯ ДВУХ РОЯЛЕЙ

Дружина города Ригова, возглавляемая князем Твердятой, и почти все горожане высыпали на пристань провожать ладьи. Глядя с кормы на мужчин и машущих платками женщин, Алесь вспоминал минувший день.

Накануне отплытия, князья лютичей, осмотрев крепостные сооружения, посоветовали Твердяте усилить службу дозорных и поведали о воинстве куршей, которое узрели вверх по Двине.

Князь Твердята и седовласый старейшина, услышав весть, ответили, что уже не раз обороняли город.

— Вам бы с куршами надобно помириться. Пригласите их на пир, да скупайте у них гянтарь.

— Гинтарас?

— Он самый. То наказ от Лютобора. Его новая лодья следом за нами придёт. Вам товар привезёт, да дале пойдёт, на Волин.

Русы, которых кривичи, по примеру немцев, иногда называли ругами, — то ли за красного цвета плащи и одёжи, то ли за обилие в их речи ругательств, кои кривичи избегали сказывать, — взяли в свои руки не только власть, но и оптовую торговлю. О том поведал старейшина:

— Мы пришли сюда вслед за кривичами, пришли не бедными, и город нами строится, и большой торг нами ведётся. Кривичи довольны: переняли у нас многое.

— Есть ли вести у вас с заката? — спросил Алесь.

Старейшина помрачнел лицом.

— Саксы на тех землях, что захватили, обращают наших в христиан, да посадили бестерменов дань собирать. Дают наши отпор, но грядут страшные времена. На закате наши князья вошли не только во власть, но и в раздор, и только чудо спасёт всех наших словен. То не мои слова. Сиё наш волхв поведал. Молвил он, что многие беды от князей наших. Не слушают они голос руянских волхвов. Не слушают они и местных волхвов. В Моравии народы, хоть и не наших корней, но разумеют по-словенски. Их злонравный князь-предатель отрёкся от нас, переметнулся на вражью сторону, принял христианство, привечает немцев да посланцев Попа римского. Не только проклятый Святополк Моравский, но и Борживой, князь чехов, принял христианство. Нетерпимо сие для народов!..

Когда вышли на морской простор, князь Алесь глянул на следующие за ним ладьи. Ныне его ладья шла первой. Для Страшилы, Кнута и Ярослава, кормщика Алеся, назначенного старшим на трофейный боевой корабль, он нарисовал по памяти карты Волынского моря и карты свейской земли Даларна. Стоя рядом с новым кормщиком Бориславом, он вспоминал минувший день и размышлял о том, что народ на той далёкой некоролевской земле свеев ещё столетие-другое будет жить в вольности, не зная ни власти, ни произвола королей. Ещё в граде Лютиче он объявил, что придётся задержаться в свейской земле на зиму. Не дело возить руду! Там в земле свеев надобно построить печи и выплавлять металл.

Задул боковой ветер, парус наполнился, и ладья ускорила свой ход. Алесь помочил палец слюной, пытаясь определить направление ветра.

— Что за ветер? Откуда дует? — спросил он Борислава.

— Меж лета шалоник, — ответил Борислав.

Сия информация была мало понятна, и князь решил, когда сменится Борислав, попытать его на предмет морской терминологии. Алесь до отбытия переговорил со всеми капитанами и кормщиками; все они ознакомились с картами и его планами; и лишние его указания Бориславу ныне не требовались. Возможно, от свежего ветра и бортовой качки, а возможно, по иной причине, Алесю стало не по себе, и кормщик заметил это.

— Никак впервые в море, княже? — осклабился он.

«Эх, Борислав! Не понимешь, и никто не поймёт страдания молодого Алеся» — так подумал капитан и, решив «отфутболить» кормщика, выдал ему ожидаемый ответ:

— Да нет, но морская болезнь опять начала донимать.

— Встань, княже, возле мачты. Там меньше качает, — посоветовал кормщик.

На палубе, кроме него и кормщика, на носу сидел смотровой да два помощника управлялись с парусом, время от времени исполняя команды кормщика. Все прочие из «экипажа» отдыхали под палубой на подтоварье — верхнем настиле для людей и груза. У мачты, в самом деле, бортовая качка показалась совсем не тяжкой для его организма, но ветер задувал с той же силой, и Алесь натянул капюшон на голову в попытке защититься от ветра.

— Ладно ходим! — крикнул кормщик, а Алесь, сжав кулак, поднял вверх большой палец в знак одобрения.

Порыв ветра проник в расстёгнутый на груди комбинезон, и Алесь ощутил холодок внутри комби. Дёрнув за скользящий бегунок, он застегнул то, что называл «молнией». Почти до шеи. Ощущение дискомфорта не покинуло его. Прислонившись спиной к мачте, он двумя руками схватился за пряжку, встроенную в комби на уровне пояса, в надежде затянуть пояс потуже.

Причину очередного злоключения Алесь объяснил позже самому себе своим легкомыслием: «На хрена таскал этот чёртов комби?»

Началось злоключение с невинного вопроса, заданного себе Алесем: «С какой же стороны дует ветер, который 'меж лета шалоник'?» Ответ последовал незамедлительно: «С юго-юго-запада.» — «Это я такой сообразительный, или не я?» — изумился Алесь. — «Я же считал себя всегда туповатым.»

Раздвоенное сознание мгновенно выдало сентенцию:

«Пожалуй, в каждом присутствует 'я' и 'не-я', добро и зло, свой и чужой, но не каждый осознаёт глубину и мудрость этой оппозиции. Твоё 'я' не осознавало и до сих пор не осознаёт свою вину. Твоё 'я' есть зло.» — «Так с кем моё 'я' общается?» — «Ты общаешься сам с собой, но твоё 'не-я' лучше и умнее, чем твоё 'я'.» — «Значит, моё 'я' убило капитана непонятного мне корабля, а где же было моё 'не-я' в тот момент?» — «Твоё 'не-я' и осознание вины рождается в эти мгновения. Твоё 'я' установило кьюбит, и настройки твоего 'не-я' скоро завершатся.»

— Что за ахинея?! — воскликнул вслух Алесь и твёрдо прошагал по палубе к своей 'каюте' с дверным косяком и отсутствующей дверью.

«Удивительно, более не страдаю от морской болезни» — не успел он так подумать, как получил ответ от своего 'не-я': — «Твоя лучшая часть способна на многое. Со временем поймёшь и оценишь!»

Выкрикнув слова нецензурного посыла, известного всем русским людям, Алесь снял с себя комби — и на князя, после поворота ладьи, через дверной проём упал благословенный луч солнца. На душе отлегло. Внутренний диалог, сводящий его с ума, прекратился, и он, уже с радостью в голосе, ещё раз послал по самому верному адресу своё 'не-я' и всех сволочей, иже с ним.

— Ты чего, княже? — спросил недоумённо Борислав, заглянувший в кабину князя.

— Жизни радуюсь. И свободе! Ты сменился? — получив утвердительный ответ, сказал: — Иди отдыхать, Борислав. Всё, как говорят за морем-океаном, окей!

Натягивая старый и привычный камуфляж, князь подумал: «Ишь, мерзавцы, придумали дуэт для двух роялей! Дуэт отменяется!»

К удовольствию Алеся, никто не стал ему возражать.

САГА О КНУТЕ АНГЛИЙСКОМ

Не радовали Кнута, сильного и великого воина, унылые равнины русских земель, и возрадовалось его сердце при виде шхер, красноватых гранитных скал на фоне зелени по берегам реки Далелвен. И тогда он решил: нет прекраснее места, чем земли Даларны. Труден и долог был путь вверх по самой длинной реке в краю свеев, но Кнут со своей ватажкой преодолел пороги и побил некоего конунга из местных, имени которого он так и не узнал. Олег Дукович на тризне воздал хвалу павшим лютичам, а Кнуту вручил новую кольчугу как свой личный дар.

Кнут, сильный и великий воин, очаровал Фрейю, дочь Бьорна. Не блеск его доспехов, а внимательный и насмешливый взгляд ранил сердце бедной девушки с хутора Фалун. Заворожено смотрела она на великана, когда тот вписывал в листы пергамента условия купли-продажи участка, принадлежавшего Бьорну, её отцу. Тот участок — склон Большой медной горы, именуемой свеями Стура коппарбергет, — её отец согласился продать за тридцать полновесных золотых монет, что было немыслимым богатством в землях вокруг озера Рюнн.

Переглядывание Кнута и Фрейи заметил темноволосый русич в странном пятнистом одеянии. Явно зубоскал. Он высказал что-то непонятное, но наверняка колючее Кнуту, от чего Кнут покраснел и ещё раз посмотрел на Фрейю.

Кнут покраснел, но тому причиной было замечание князя Алеся. Просматривая текст договора, составленный на латыни Кнутом, князь, не знавший сего древнего языка, всё ж углядел очевидную ошибку и пожурил нормана за искажение продиктованной ему преамбулы.

— Учил латынь два года. Даже меньше. Не знаю, как по латыни сказать 'а также', - ответил Кнут, проживший два года в монастыре в Англии.

О своей судьбе Кнут поведал князю ещё в Ригове, на тризне по погибшему брату.

Отец Кнута во время набега на аббатство нарвался на отважных англов, и те порубили отца Кнута и его викингов. Кнута с младшим братом, — в то время ещё малолеток, — англы обнаружили в часовне; они убили бы обоих, не вмешайся местный аббат, который и забрал юных норманов в монастырь; но не прошло и двух лет, как монастырь подвёргся новому нападению. Даны из воинства берсерка Ивара Рагнаррсона убили аббата и монахов и вызволили, как они полагали, из плена двух молодых норманов. У данов он прошёл выучку и стал кормчим на драккаре. Из-за какого-то пустяка пьяные даны избили его брата, и, отомстив обидчикам, братья покинули данов. Сбежав от них, молодые люди пришли в земли русов. Кнут, принятый в воинство Страшилы, бился и не раз с саксами, а позже он со Страшилой ушёл служить купцу Лютобору. О брате, примкнувшим к варгам, он более не слышал и не встречался с ним вплоть до битвы при Ригове. Крещёный в монастыре, Кнут, тем не менее, не забывал своих богов, причислив Христа и ангелов к сонму божеств покойного отца.

В преамбуле купчей писарь, не знавший или забывший латинское слово, означающее 'а также', написал по-латыни, что покупателями являются «конунги и дюки Олег Алесь Кнут Инглинг и Ярослав», присоединив себя и Ярослава к славной знати. Алесь комментировал, не скрывая иронической ухмылки:

— Ты ж себя называл Кнутом Англицким. Так бы и вписал своё прозвище или написал бы 'Инглиш'. Твой аббат, иже еси на небеси, одобрил бы 'Инглиш'. Тебе, верно, глаза затмила дочка хозяина?

Кнут вспыхнул, хотел было резко ответить, но, обладая нордическим характером, сдержался. А князь Алесь, как старший младшему, посоветовал:

— Да не против я! Пусть будет 'Инглинг'. Смело предлагай руку и сердце Фрейе. Как конунг. Фрейя — красавица и скромница. Будет достойной женой конунгу свеев. Прими совет: прежде, чем говорить с ней, собери самые красивые цветы и подари ей. Позже расскажу тебе о правилах политеса, — Алесь повернулся к Страшиле и задал ему вопрос: — Скажи-ка, Олег, достоин ли Кнут стать конунгом свеев?

— А кто кормщиком будет?

— Так свято место пусто не бывает. Найдём замену.

Страшила, слышавший их диалог, улыбнулся, на секунду став похожим на Квазимодо, и, глядя на Фрейю, ответил:

— А что?! Пусть будет конунгом! Встань-ка на колено, Кнут.

И тогда Кнут опустился на колено. Олег Дукович, прикоснувшись своим мечом к плечам Кнута, объявил:

— Кнут Инглинг, избран ты конунгом русскими князьями. Достоин! Славно ты бил саксов! Доспех конунга у тебя уже есть. Сегодня же подарю тебе шпоры от мастера из Волина. Поможем тебе добыть признание свеев. А признания Фрейи сам добивайся! Перо мне и пергамент! — черкнув имя и отчество под договором, князь Олег подмигнул Кнуту: — Вот и первый пергамент с признанием тебя конунгом!

Вручив ромейские золотые номисмы Бьорну и забрав с собой один из двух подписанных листов, русы, вежливо поклонившись, покинули дом. Кнут при прощании поклонился отдельно Фрейе.

Зардевшись от смущения, она всё же сообразила, привстала и поклонилась молодому человеку так, как некогда её научила покойная матушка: с приседанием или книксеном.

Кнут явился на следующий день с большим букетом колокольчиков и, пригласив Фрейю на прогулку, часа два рассказывал о своей жизни, а прощаясь, поцеловал Фрейю не в щёчку, как местные парни, а галантно прикоснулся губами к её пальцам. Запомнил прослушанную лекцию о политесе!

Князья, занятые поиском глины в округе, печами для обжига и формовкой плинф, которые Алесь называл кирпичами, не заметили, что Кнут стал мрачен и зол. Когда же Страшила узрел мрачное выражение на лице конунга во время работ, Кнут крепко выругался и показал ему дубовые лопаты, с которых слетели железные обойки. Бригада Кнута была поставлена на вскрышные работы, и за неделю его люди обнажили большой участок, под которым местами желтела богатая порода. Лопаты эту породу не брали.

— Скажи Алесю, чтоб выдал нам свои кирки и молоты, — в голосе Кнута клокотала злость, так характерная для норманов и иных викингов.

Настоящую причину озлобленности он скрыл. Бьорн завернул его от своих ворот и запретил Фрейе встречаться с 'проходимцем'. Много обидных слов пришлось выслушать от Бьорна. Отцу Фрейи многое стало ясно, когда он увидел медную руду и скалы, засверкавшие на склоне горы под солнцем. И тогда-то Бьорн высказал Кнуту-обманщику, что Фрейя, пока он жив, не станет женой Кнута. Бьорн понимал кое-что в литейном деле: отец научил его отливать пуговицы из меди, которую рожала гора. А продажа этих пуговиц на ярмарках всегда приносила стабильный доход. Бьорн осознал: пришельцы обманули его! Он и сам мог бы раскопать гору и получить не тридцать, а сто а, может быть, двести монет! Как же ненавистны ему стали пришельцы! Особенно 'пятнистый'! Тот всё ходит и что-то вынюхивает и высматривает на его задворках! А там, ха-ха, ничего нет, кроме большой кучи дерьма и вонючих камней, собранных Бьорном на горе, где когда-то паслись его козы.

И прошла ещё одна седмица, и наступил день, когда душа Кнута переполнилась возмущением от издевательств князя Алеся. Кнут-конунг, великий воин, сперва очумело смотрел на Алеся, предложившего ему вывезти со двора Бьорна большую кучу дерьма, а сообразив, что Алесь не шутит, а серьёзно рассуждает о количестве людей с волокушами для этой работы, рассвирепел и от души врезал князю-конунгу в живот. Тот согнулся, но сдачи не дал, а отдышавшись, неожиданно улыбнулся:

— Ладно, конунг, сам договорюсь с Бьорном. Мнится мне, не славный, а гаденький он медвежонок. А ты охолони! То дерьмо нать мне для дела.

С изумлением смотрел Кнут, как его люди, освобождённые от прочих работ, очищали задворки Бьорна, а в последующий день — задворки его соседа Агнара от дерьма. Да как можно уважать такого князя? Копается в дерьме вместе с гребцами!

Не сказывал Алесь Кнуту об унижении его Бьорном, запросившим золотую монету за дерьмо своего курятника. Не сказывал он, что Бьорн, вытащив во двор Фрейю и её младших сестрёнок, тыкал в него пальцем. Кнут так и остался в неведении о том, что кучи дерьма, обнаруженные Алесем, на деле оказались превосходными селитряницами, а вонючие камни — кусками серы.

Лютичей и кривичей из Ригова, что были по уши в дерьме, пускали в построенный большой дом только после баньки. А баньку поставили на берегу озера, то есть, далековато от дома. Но люди в бригаде Алеся посмеивались или не отвечали на шутки, храня какую-то тайну, доверенную им князем. Главный золотарь поведал бригаде о правителе Петре Великом, устроившим селитряницы в своих землях, а также о тяжких операциях, надобных для получения селитры.

И наступил ещё один ужасный день. На рассвете Алесь приказал Кнуту отправляться со своими людьми на самые грязные работы: копаться в глине, формовать и обжигать кирпичи.

— Ты мне так мстишь? — спросил злой Кнут.

— Нет, Кнут, для дела плинфа нужна, — и, хитро улыбнувшись, добавил: — Не боись, вечером в баньке попаримся. Мне тоже тяжко придётся! К богам со Страшилой будем взывать! Не управиться нам без их помощи! Бьорн петуха не даёт, пришлось гонца к Агнару за петухом отправить.

Страшила, облачившись в броню, торопил людей на работы. Накануне, по его приказу, два мастера худо-бедно, но сотворили Перуна из дерева.

Великой тайной для Кнута остались деяния Страшилы и Алеся. Взывали они к Перуну, богу русов. Пришлась принесённая жертва по душе их богу. В полдень, когда на небе было лишь единое облако, ударил их Перун по медной горе, да не единожды, а три раза. Хотел было Кнут бежать к горе, как и многие другие, но глас Ярослава, старшого на обжиге, остановил их:

— Всем стоять по местам! Не ходить на гору! Там Перун ныне хозяин!

Уложив очередную партию плинф для обжига, Ярослав оставил на работах троицу мастеров, а остальным, наконец-таки, разрешил идти сперва в баньку, а уж после баньки — на гору.

По пути встретили Бьорна с дочерьми. Они шагали в сторону большой деревни, что у озера Рюнн. Бьорн, высмотревший Кнута в грязной от глины одёже, зловеще помахал ему кулаком:

— К Одину отправим вас, злодеев! — крикнул он.

Видно, вселился в него дух неизвестного берсерка.

После баньки лютичи и кривичи с изумлением увидели расколовшиеся скалы, большие и малые куски блестящей под солнцем породы. Ярослав доложил Страшиле об угрозе Бьорна.

— Всем полдничать, — объявил Страшила. — Опосля одеть броню, а смотровому — на гору!

В тот и последующий день свершилось всё, о чём мечтал Кнут и поведал лишь одному Страшиле.

Отведали жаркого из оленины. Славно готовил Яска или, если коротко, Ясь. Полюбилось ему новое прозвище, данное Алесем, — и сменил он своё велетабское имя и всех заставил называть себя Коком.

Витязи услышали, как загудел рожок, призывающий на построение. Не только Страшиле и Кнуту, многим нравились новшества, изобретённые князем Алесем.

С вершины горы кубарем скатился смотровой и крикнул:

— Идут!

Осмотрев строй витязей, Страшила вызвал Кнута из строя.

— Должен сказать, Кнут, сегодня мы принесли жертву Перуну и твоим богам, Одину и Тору. Тор почтил нас вниманием. Дважды он рычал на нас, а в третий раз мы услышали твоё имя: Кнутр-р! Как волхв и сын вълхвы, вещаю, что сиё значит. Мы уйдем на Русь, ты, конунг Кнут, останешься здесь как Хозяин медной горы, как конунг земли Даларны. Ты славно бился за русичей. Ныне мы готовы биться за тебя. Клянёмся!

Олег Дукович глянул на строй и толпу подбежавших крестьян из деревни, с мечами, щитами и пиками и отдал команду:

— Всем на одно колено!

Витязи исполнили команду, а с ними Олег, Алесь и Ярослав, и все трижды повторили, вслед за Олегом:

— Клянёмся!

В тот день старейшина деревни Рюнн впервые узрел конунга Кнута с воинством, пробежал глазами договор и поверил на слово Кнуту о законности его прав на медную гору, дал подзатыльник Бьорну, смутившего мужей в деревне, выпил за здоровье Конунга вместе со свеями и русами, которые не пожалели запаса медового напитка. Народ был рад попойке, и русы оказались весьма дружелюбны, и все свеи, кроме Бьорна и Агнара, испили выставленный мёд и брагу, да так, что легли прямо за столом или у стола, рядом с летней кухней. Да и русы еле-еле добрались до своих лежаков в большом доме.

Ночью Бьорн и Агнар прокрались в большой дом, затеяв чёрное дело. Агнар получил от Бьорна десяток золотых монет и жаждал обрести ещё больше. Они зарезали двоих спящих с краю — и те даже не пискнули. Ни Бьорн, ни Агнар не заметили тёмной фигуры витязя, незаметно подкравшегося к ним. Дважды витязь взмахнул мечом — и головы Бьорна и Агнара слетели с плеч.

Витязь зажёг лучину, и, увидев зарезанных, разбудил Страшилу и почти весь, по его выражению, 'личный состав'. Кто-то так и не смог проснуться, и Кнут в том числе, из-за обильного пития.

Пришлось витязю найти, растолкать сонного старейшину и привести его в большой дом, дабы он узрел место преступления, совершённого Бьорном и Агнаром.

Покачал старейшина головой и сказал, что завтра будут решать. Слово 'morgon' русу было понятно, и, повторив это слово, он кивнул головой.

Утром свеи узрели зарезанных во сне русов и спросили Конунга Кнута, какую виру желают русы?

Олег Дукович дал совет, и Кнут объявил, что желает взять в жёны Фрейю, дочь Бьорна, а также желает, чтобы молодые парни из деревни приходили к нему учиться воинскому искусству.

Опечаленная Фрейя дала своё согласие, и в тот же день был устроен большой пир. Свеи и русы славно погуляли на свадьбе Конунга Кнута и Фрейи с хутора Фалун, а Кнута с того дня стали величать Справедливым.

СКАЗ О ПОЕДИНКЕ КОНУНГА КНУТА ИНГЛИНГА

— Кому помогать? Если ты вернулся из-за моря-окияна, то знать не знаешь, что наши князья на закате ныне как свора собак. Эта свора сцепилась, и каждая из собак норовит других загрызть. Вот вопрос: идущи мимо своры дерущихся собак, какой собаке ты будешь помогать?

Князь Алесь поёжился от холода. Всё утро, занятый зимним ловом у лунок на озере Рюнн и сидя рядом со Страшилой, он помалкивал. Мечтал о путешествии на закат. Как-то несуразно он выразил желание увидеть Волин и другие города русов на закате! Его благое намерение оказать помощь словенам на закатных землях Страшила загасил одним лишь всплеском своих эмоций.

«Каким ты был, Алесь, таким остался! На редкость тупым. А доказательство тому твой вопрос, не к месту и не вовремя заданный» — опрокинув такой ушат с холодной критикой собственной персоны на себя, он повёл плечами и — для сугреву — прямо из горлышка глиняной бутыли глотнул браги. После второго глотка подумал: «Ты ж, князь, не о том спросил. Не о князьях надо было заводить речь!»

Зима выдалась, к его удивлению, довольно-таки тёплой, но сегодня с утра подмораживало. Выпавший накануне снег покрыл давно вставший лёд на озере, а его толщина, судя по продолбленной лунке, достигала полуметра. Нет, не зря устроили ловитвы осенью. В девственных лесах Даларны — изобилие зверей: водились косули, лоси, медведи, зайцы, кабаны. Не все среди витязей владели скорняжным мастерством, но многие. Как велетабы, так и кривичи поражали Алеся своей универсальностью. «Дублёнку» и меховые унты пошил ему Борислав, его кормщик.

Зимний лов без горячительного напитка немыслим. Холод напоминал о себе двум неподвижно сидящим князьям-рыбакам, а потому приходилось — хочешь ты этого или не хочешь — согреваться бражкой местного производства. Свеи знали толк в браге: как-никак, северный народ.

Большая рыба с большого крючка уже не могла уйти, но сил и терпения всё-таки требовала. Вытащив очередную форель на лёд, Страшила поинтересовался:

— Кто у вас, за окияном, у власти стоит?

— У нас, вроде бы, разделение властей. Есть парламент, то есть, большое вече. Есть судьи. Есть исполнительная власть. А есть главный старейшина или президент.

— И как он, ваш главный старейшина?

— Ожидали от него большего. Власть по форме — у народа, а по сути — у тех, кто во власть пришёл. Гребут под себя, — Алесю совершенно не хотелось развивать эту тему: его обжёг стыд за бывших своих правителей и иже с ними.

— Тако и у нас на закате. Вече всё и везде решало. Но алчущие князья под себя всех подмяли. После резни, что Геро учинил, многие сыновья погибших князей взяли всю власть в своих пределах.

Страшила имя треклятого Геро произнёс с ударным носовым 'о'. Так, вероятно, это имя франки произносили. Алеся удивило, что имя Герона известно Страшиле. Тот Герон, что убил тридцать князей словен, ещё не родился. Но, вероятно, он имел ввиду иного Герона или предка треклятого убийцы. Припомнил бывший помощник резателя, что Дукович ещё на Днепре, когда шли от ромеев, проклинал какого-то Геро.

— Бывал ли ты, Олег, в городах немцев или франков?

— Бывал, но тебе не советую.

— А что так?

— Да грязно там. Средь бела дня тебе на голову или на улицу запросто выльют сверху горшок с дерьмом. У нас такого нет.

— Волынь красивый город?

— У нас улицы не деревом покрыты, а в камень одеты, песочком посыпают. А ежели грязь у дома, так на позор могут выставить хозяйку дома, если в её конце не чисто. Да и города, где всё из дерева, — диво дивное да загляденье.

Уставившись в лунку, Алесь думал о печальной судьбе Волина, торгового и промышленного центра союза словенских городов. Как Китеж-град, он ушёл, а точнее, уйдёт под воду. А возможно, он и стал прообразом Китеж-града.

Вытащив лосося на лёд, Алесь встал, распрямил спину, взглянул в сторону берега. На фоне скал и заснеженных деревьев под слепящим солнцем на берегу красным цветом выделялись подготовленные к зимовке и окрашенные осенью крутобокие купеческие ладьи, а поодаль — боевая русская ладья и драккар, трофей, добытый после битвы ватажки Кнута со свеями. На свою погибель устремился местный конунг со дружиною ратников вслед за русами. Для покраски вытащенных на берег судов и кораблей, князь Алесь заготовил краску. Закупив льняное масло у свеев, он приготовил и грунт и краску тёмно-красного оттенка, которой покрасили ладьи и корабли. По его подсчётам выходило, что флотилия сможет за раз вывезти более, чем четыреста тонн меди.

Сидя у лунки, Алесь вспоминал минувшую осень. Она выдалась благодатной во всех отношениях.

Руда, выломленная тремя мощными взрывами, конечно, содержала пустую породу. Бригада Борислава разбивала куски руды и отделяла богатую породу, содержащую медь, а затем измельчала её для плавки в шахтных печах. Богатую руду под внимательным оком Алеся проплавляли в печах, получая в результате штейн, а затем вновь плавили в печи и получали чёрную медь. Алесь снимал пробу, опуская в расплав конец железного меча. Если на мече застывала тонкая плёнка чистой меди, он давал команду — и его бригада прекращала нагнетание воздуха мехами, выгребала горячий уголь, а затем, для ускорения остывания расплавленной меди, поливала медь водой. Остывший с поверхности и затвердевший кусок меди вытягивали кузнечными щипцами и тут же, пока медь ещё горячая, подвергали формовке ударами тяжёлого молота. Над всеми печами по схеме, придуманной Алесем, его бригада устанавливала отводящие системы для сернистых газов и их восстановления до элементарной серы.

Так и работали изо дня в день, дыша ядовитыми газами, проникавшими сквозь увлажнённые повязки. Свеи из деревни и окрестных хуторов доставляли русам козье молоко и радостно улыбались: они впервые получали за него плату. Сульфидные и сернистые газы с мышьяком пока не доставляли им проблем. Глядя на их улыбающиеся лица, Алесь думал: «То ли ещё будет! Скоро сами или под руководством Кнута начнёте плавить медь. Тогда надышитесь газов».

Уменьшавшиеся кучи богатой руды вызывали беспокойство и сомнения, и Алесь отправился на разведку. На склоне горы, принадлежавшем Агнарру-убийце, нашёл трещины, глубоко уходящие в глубь массива. За опустевшим хутором Агнарра не было ни единого селения, а потому Алесь заложил в расселину мощный заряд. Взрыв выломал изрядную часть скал, а куски породы обрушили крышу опустевшего дома. На образовавшемся участке металлург нашёл жилу с золотом. Драгоценный металл в жиле распределялся неравномерно, кустами или столбами. Поручив Страшиле, вникшим в тонкости дела, выплавку меди, и не раскрывая тайны, Алесь соорудил мастерскую на другом склоне горы и две недели выплавлял золото. Слитки драгоценного металла перенёс в мешках в большой дом и, уложив их под своим ложем, объявил, что в мешках образцы, надобные для будущих работ. «А говорили, что на Руси монет из золота не было в обращении. Скоро будут. Отольём и отчеканим» — с такими мыслями он вернулся к медеплавильным делам.

Месяц спустя, оглядывая объёмы медных слитков, разделённых на четыре части, Страшила молвил: «Хватит, Алесь. Всю гору не переплавим. Не возьмут ладьи боле этой меди. Как уложим её на поддон да подтоварье, так и лишняя останется».

— Хватит, Алесь! Иль ты собрался всю рыбу здесь выловить? — услышал князь голос Страшилы.

Сгибаясь под ношей из связок крупных рыб, они вышли на берег, миновали ладьи и по протоптанной дорожке дошли до большого дома, где и сгрузили ношу на снег, рядом с кухней Кока. Кок взволнованно сообщил им о прибытии конунга Олафа Инглинга с десятком воинов. Все верхом. Прибывший конунг жаждет побить Кнута.

Князья обежали вокруг дома и увидели спешенных ратников и конунга в шубе поверх доспеха. Конунг, скинув шубу, для вящей достоверности нацепил на обнажённую голову корону. Кнут и прибывший конунг орали друг на друга, и князьям стало ясно: без поединка не разойдутся.

Из дома высыпал весь 'личный состав', и прибывшие воины смотрели на русских витязей исподлобья: перевес в численности был на стороне витязей.

Страшила хотел было вмешаться, но Кнут зарычал:

— Не лезь не в своё дело. Он пришёл мстить за отца. Тот конунг, что пал от моего меча на реке, был его отцом.

Кнуту, облачённому в кольчугу, витязи принесли тяжёлый доспех, но Кнут отмахнулся от них. Алесь, вопреки своим принципам, протянул Кнуту свою саблю. У Кнута загорелся взор.

— Только для этого боя, — сказал ему князь.

Князь после завершения основных работ по выплавке металла время от времени проводил показательные бои и тренировки личного состава. Кнут с набранной им из местных парней дружиной рьяно участвовал в затеях князя и с завистью поглядывал на саблю Алеся.

Со стороны деревни прибежали свеи в доспехах и встали рядом с витязями. Один из свеев притащил стяг, на синем фоне которого была вышита золотая корона. Кнут, вероятно, ждал прибытия дружины, вышколенной им за осенние и зимние месяцы, а потому долго выяснял отношения с конунгом и причины его неразумного поведения, распалив его до бешенства.

Из-за дома потянуло дымком: на вертеле Кок готовил угощение для воинов — коптил хряка.

Алесь, уверенный в победе Кнута, в первую минуту поединка понял, что ошибался. Противник Кнута легко двигался, отражал все удары Кнута и наносил свои. Вскоре эта лёгкость исчезла, движения соперников стали медлительными. На доспехах была видна кровь от ран. Поранив друг друга, они уже не перемещались, а только в тупой очерёдности отбивали удары. На Кнута всё-таки снизошло просветление — и он ткнул противника в грудь. Конунг, утверждавший, что он истинный Инглинг, охватил пронзившую его саблю рукой в латной перчатке и упал на снег. Возглас ликования раздался только из глоток дружинников Кнута.

Страшила подошёл к ратникам поверженного Инглинга и протянул руку за короной. Ратник молча отдал её. Встав рядом с тяжело дышащим Кнутом, Олег Дукович громко молвил:

— Корона по праву принадлежит Кнуту Инглингу. Все владения Олафа принадлежат Кнуту. Кнут Справедливый бил англов, саксов и готов. Кнут отныне Конунг Даларны и Восточных земель. Всех, кто с этим согласен — прошу на пир. После клятвы верности Кнуту. Кто не согласен, может уезжать. Чинить помех не будем, — обернувшись к конунгу, Страшила возложил ему на голову корону и добавил: — Скажи, Кнут, то же самое по-свейски.

И тогда Кнут подозвал к себе знаменосца и произнёс длинную речь. Ратники поверженного конунга принесли ему клятву верности. Никто не пожелал уезжать прочь от вкусных и дразнящих запахов.

ИГРЫ С КОНУНГОМ

Впрягшись в лямку, бывший студент тянул за собой волокушу, выбирая те участки, где ещё лежал снег. Бурлацкое дело, когда всей ватажкой тянули ладью по реке Далелвен, то по колено в воде, то по острым прибрежным камням, было куда тяжелее. Утром Алесь раскопал место залегания песка, и, на первый взгляд, песок по качеству показался лучше, чем тот материал, который он использовал из ближайшего карьера.

Перевалив через очередное возвышение, он увидел в низинке ратников Кнута, вооружённых деревянными мечами и щитами. Под сердитым взглядом конунга, выстроившись в две стенки, они бились друг с другом и иногда оглашали окрестности криками.

Помахав рукой Кнуту, он сжал кулак и выставил большой палец вверх, одобряя действия конунга. Кнут в ответ улыбнулся и тут же зарычал на ратника, пропустившего удар.

Встреча с Кнутом напомнила ему о нерешённых вопросах и заброшенной тетради. Вспомнив о тетради, он сравнил себя с тверским купцом Афанасием Никитиным. И, в самом деле, тетради бывшего студента, в своём прошлом некоторое время поработавшего в литейном и модельном цехах отдела главного механика и познавшего некоторые секреты производства, в одном, весьма существенном аспекте схожи с тетрадью Афанасия Никитина: тверской купец в описаниях 'Хождения за три моря' ни разу не упомянул о тайной цели путешествия по странам Востока, которая, как много позже выяснили историки, заключалась в обретении знания изготовления стали типа дамасской. Выведанные тайны купец не стал излагать на пергаменте. Он умер, не дойдя до Твери. Если бы дошёл, то, возможно, в противостоянии Москвы и Твери верх одержали тверские князья. А сходство в том, что тетради Алеся также надёжно хранили тайны, но в отличие от тетради тверского купца, прочитанной, растиражированной и комментируемой, тетради Алеся вряд ли кто-нибудь сможет прочитать, по крайней мере, в ближайшие столетия. В этом — большой плюс, который некогда был большим минусом, причиной для родительских слёз, страданий из-за плохих оценок в школе.

Если кто-либо когда-либо возьмётся за труд расшифровать сии тетради и понять почерк, то флаг тому пионеру, барабан на шею, и медаль за заслуги, которую автор нарисует в конце сей повести временных лет.

Алесь усмехнулся: его неразборчивый почерк не понимали ни учителя, ни родители. Научившись скорописи, он с детства варьировал написание каждой буквы, и то, что он создавал на бумаге, все в один голос называли галиматьёй. В институте его, конечно, спасал компьютер. А здесь и нынче вообще никто не способен разобрать его каракули.

Вспомнив трагическую судьбу и невезение тверского купца, ходившего аж до самой Индии, он воскликнул вслух: «Да поможет мне Госпожа Удача!»

Кстати, у каждого за спиной есть две госпожи. Можете не оглядываться: вы всё равно не увидите двух дам, вечно порхающих за вашей спиной. Одну из них зовут Госпожа Удача, а другую — Госпожа Неудача. Госпожа Неудача всегда готова устроить вам подлянку, если не будете думать головой. Оппозиция этих дам вечно и неотвратимо срабатывает в духе диалектики и гегелевского отрицания отрицания.

Пьянство Алеся в компании с соседом Фёдором так аукнулось и так стукнуло его, что голова постоянно звенит от горестных дум. Но надо бы забыть о личном. Есть иные проблемы, о которых стоит подумать.

Какой подлянки и от кого можно ожидать здесь, в благословенном краю Даларны? Край до сих пор пребывает в язычестве, но странствующие монахи рано или поздно доберутся и сюда. А здесь уже правит Кнут Справедливый. Христианин. На исповедях он непременно поведает монахам о тайнах литейного производства. И о пушках. И о порохе. Тайна исповеди будет сохранена, и о ней не узнают местные. Но Папа римский и его кардиналы непременно узнают. В этом мире, а точнее, на западе Европы идёт ежедневное и отчаянное сражение за приоритет религиозной власти. Светские власти в этом сражении постоянно уступают и будут уступать вплоть до создания абсолютных монархий. Кнута непременно посетят братья во Христе, как только свейские купцы появятся на рынках Европы с медью или изделиями из меди.

Властолюбие и сумасбродство римских пап аукнется им. И снова Алесь усмехнулся: ему не дожить до той славной эпохи!

Надо бы поблагодарить всех богов, что ныне смотрят за землями Даларны! Кнут увлёкся созданием своей дружины и гоняет ратников ежедневно, приучая к ратному делу и закаляя их в учебных боях.

Ещё ранней осенью Страшила напомнил Кнуту о важности поддержании чистоты и опрятности во вверенных ему как Конунгу селениях и хуторах. И пример указал: славный город Волин. Там молодой норман жил в доме Олега Дуковича. Напоминание Страшилы задело некую струнку в душе нормана, и конунг охотно согласился на помощь витязей в очистке задворков домов в деревнях и на хуторах от огромных куч навоза. А таких куч — сотни, а потому пришлось привлечь к работам свеев. Так витязи обрели превосходные селитряницы.

Ни один историк не скажет такой глупости, которая ныне будет доверена пергаменту! Вся западная цивилизация, агрессивная на протяжении многих столетий, создана на навозе. Том самом, что вычищается из коровников. Навоз — источник селитры, а селитра — важный компонент пороха.

Позже пришлось поведать Кнуту о важности поддержания его статуса и необходимости постройки замка и даже выделить ему материальную помощь в звонкой монете.

Ныне на берегу озера Рюнн выстроен красивый дом из дармового дерева для конунга и его супруги, а на скалах, за его домом уже начато строительство королевского замка. Увлечённый строительными делами, Кнут не вникал и не вникает в дела лютичей и кривичей.

Страшила и витязи с полуслова поняли требование главного литейщика: меры, необходимые для сохранения тайн, вовсе не шутка! А потому, для сокрытия тайны от посторонних глаз и ушей все производства были объявлены Двором Перуна, доступ в который свеям был запрещён.

Не только смотровой, но и каждый витязь грудью преграждал путь любопытным из местных селений, желавшим взглянуть, что такое творят русы, или выяснить причины невыносимой вони, идущей от запретного «Храма Перуна».

Медь, приготовленную к вывозу, не трогали: сидя на медной горе, грешно было бы использовать этот запас.

Для начала главный литейщик отлил серию дельных вещей и носовых козлов из безоловянистой меди.

Установленные на ладьях, они засверкали не хуже золота. Вся деревня сбежалась посмотреть на ладью, когда витязи установили на ней «золотой» фальшборт из медного листа. По задумке Алеся, тот фальшборт должен спасать пушкарей от стрел.

— Краса, гвездёно небо! — воскликнул Страшила и спросил: — А зачем энто для ладьи?

— От стрел защита, — объяснил Алесь.

— Да лучники навесом будут стрелы пускать, — пренебрежительно поведал Страшила. — Забудь забавы, дело делай!

После раскрытия Страшиле некоторых секретов литья пушек, он знал о раковинах как серьёзных дефектах отливок, а также ведал о жидкотекучих сплавах благодаря добавке олова. Глядя на чертёжик первой пушки, он заметил:

— Людям не трудно будет сообразить, что к чему, как только они увидят твои пушки в деле.

— Возможно, сообразят, но нескоро до них дойдёт, что для пушек необходимо олово. Олова на закате нет и не будет в ближайшее время.

— А у нас?

— У нас есть. Но до той руды надо ещё добраться. Она на большой глубине под землёй.

— И где ж она?

— Близ Нево-озера. К северу от него.

Страшила не спрашивал, откуда сведения: давным-давно ему было объяснено, что оригинал карт и книги находится за морем-океаном.

Первую пушку испытали один-единственный раз. И порох жалко, да и вопросы Кнута были бы нежелательны. Для стрельбы не пожалели простыни, которую подвесили между молодыми деревцами примерно в сотне метров от позиции. Для отката пушки отлили направляющие по замерам, произведённых на палубе ладьи. Витязи притомились, слушая наставления по стрельбе.

Эффект от выстрела шрапнелью был громовой. Простыня, конечно, в хлам. Одно деревце чисто срезало на высоте груди.

Витязи, увидев результат стрельбы, стали усерднее работать. Но как князья ни загружали их работами и нарядами в течение осени и зимы, молодые люди каким-то образом умудрялись находить время для потех и бегали по вечерам в селения. И недели не прошло после поединка Кнута с конунгом Инглингом, как явилась делегация из деревни.

Любо-дорого было смотреть на зарёванную девушку: её ножки были в аккуратных льняных обмотках, поверх шерстяной пелеринки, застёгнутой фибулой, была надета шубка. Ни шубка, ни пелеринка не скрывали заметно выступающий животик. Кнут выкатил претензии. Виновник из витязей был назван. Весёлый парень и желанный на каждых посиделках. И имечко у него соответствовало: Хотен. Княжеского рода старший сын, которому на родине ничего не светило. Много княжеств на родине, а князей там видимо-невидимо. По обычаю, для младшенького любимого сынка и стол и престол, а старшие должны себе сами славу и честь заработать. Есть такие, что плюют на славу. Княжич Ясь, например. Определил себе стезю и стал кулинаром и поваром. А Хотен, стало быть, решил плюнуть на честь?

Понурив голову, Хотен признался в содеянном. Но Олег Дюкович решительно отмёл претензии конунга Кнута, заговорившего о свадьбе. Олегу нужен был воин, а оставлять его у свеев по ряду причин было невозможно. Бывшие друзья начали орать друг на друга, как неделю тому назад орали друг на друга Олаф Инглинг и Кнут. Спасая положение, князь Алесь напомнил, что за убитых Бьорном и Агнаром витязей виру не затребовали, хотя следовало бы, и предложил мировую. Отец забеременевшей и несостоявшейся невесты потребовал золотую монету, и, к неудовольствию Олега, Алесь тут же её выложил. Монета по виду была намного грубее по сравнению с оригинальной номисмой, но по весу не уступала ей, а монеты ценились не по виду, а по весу. На том и разошлись. Провинившийся витязь получил недельный наряд на работы в качестве приспешника Кока, а князь Алесь провёл беседу с личным составом, разъяснив текущие политические и прочие моменты.

Проблемы и игры, связанные с Кнутом, были не главными. И литьё пушек, коих успели отлить десяток, тоже не главное дело. В принципе, возможно одолеть тех, кто сидит в логове в Новгороде, и без пушек. Но с пушками большая кровь прольётся только с одной стороны. Уже весна! Пора, давно пора поговорить с Олегом Дуковичем, а затем и с витязями о главной проблеме!

Ныне, в начале весны, на ещё холодных землях Даларны проклюнулись первые цветы под ясным солнцем, и Алесь по пути собрал букетик.

Налив воды для весенних первоцветов в глиняную бутыль, поставил подснежники с махровыми лиловатыми лепестками на стол в большом доме. За этим столом полдничали и ужинали, учились и сказывали весёлые байки, обсуждали текущие и грядущие дела. Запас привезённого на ладьях зерна давно закончился, но Кок не унывал, готовил похлёбки из рыбы или мяса, закупал провизию у местных.

— Краса! — воскликнул Страшила. — Подумал сперва, что ты цветие для местной девицы собрал.

— В нашем доме не только порядок, но и краса должна быть, — главный литейщик повернулся к Хотену: — Зови, друже, всех на полдник. Смотровому наказ: быстро поесть — и стоять-смотреть да никого не пущать!

Повар Кок, как всегда, раздавал-наливал да приговаривал:

— Услада от свеев! Репка, мёд да брашно с хлебом!

Витязи его хвалили:

— Эка сласть какая! Никак свейскую приспешницу приголубил? Давно хлеба-то не было!

— На то указ был от Кнута. Весь торг отныне чрез него. А чем плохо? Вот и хлеб снедаем.

Алесь усмехнулся своим думам о Кнуте и сказал повару:

— Друже Кок, не по дружбе, а по службе прошу: купи всем нам одёжи. И верхней и нижней. Мы все в обносках. Свеи искоса глядят. Раз Кнут от нас совсем отошёл, так ты с ним торг веди как гость, да товар добрый бери. А как наберёшь одёжи на всех, скидывай цену, — Алесь достал три монеты и передал Коку.

— Ох, негоже-то за золото одёжу брать, — встрял Страшила.

— Добрая у них шерсть да и лён хорош, — изронил ответное слово Алесь и добавил, обращаясь к витязям: — Со стола прибрать и вертаться на работы!

— Негоже, государь, то, что воины привыкли звать тебя Страшилой, — сказал Алесь, когда все витязи вышли.

— Не в обиде, пусть называют.

— Взявши Ладогу, Изборск и Новгород, разобьёшь ты рыло и Рюрику и Хельги, если те живы будут, да взойдёшь на престол Северной Руси — и как тогда велишь себя величать? Страшилой Первым?

— Бить рыло им не буду. Зарежем хорьков на жертвенном камне. Предадим хорьков Яровиту.

— Зачем же руки марать? Да и вряд ли ты сможешь принести их в жертву Богу войны. Пушки заговорят — и разобьют-раскатают городища по брёвнышку. Там же и тризну справим, как только брёвнышки да кости соберём. И землицей прикроем. Иное меня волнует. Ты их хорьками называешь. А как сам сядешь на престол, тоже хорьком станешь?

— Ты, случаем, браги лишку не выпил, Алесь? Всем городам дам вольности. Примером тому — Волин. Города сами будут призывать князей.

— Не пил я браги. И не прав ты, Олег Дукович! Готов ты воссоздать те же порядки, от которых страдают и стонут на закате. Не должно быть князей на Руси. Для армии и флота введи иные звания. В городах устроение не меняй. Не придумали ничего лучше вече. Дай им единую Правду, не облагай чрезмерными поборами, полюдьем иль данью. Но воеводу своего в каждом городе поставь. Не должен город воеводе платить. От тебя должны зависеть воеводы. Людей затребуй для армии и в училища. А если оставишь систему княжений, то — время придёт — расплодятся князья, сядут по уделам на кормление, и последуют раздоры и войны, как ныне у волков да ререгов на закатных землях и княжествах. Знаю, скажешь, платить воинам или воеводам нечем. Так создай государевы заводы. У нас болотной руды — залежи аж по пояс! Железом да бронёй все страны завалим.

— Не получится по-твоему, Алесь! Кривичам заплатил, а своим ещё нет. Запас монет, что Ведислав вручил, тает как вешний снег. У меня трещит голова из-за того, что не знаю, где сыскать деньгу для семей погибших, а ты готов всю Русь на меня взвалить.

— Знаю, что Ярослав, мой бывший кормщик, сообразителен. Грамотен, ведает счёт. Если учредить денежный приказ да поручить ему деньги и финансы Северной Руси, справится ли он?

— Честный муж. Можно посадить его на хозяйство в любом городе. Но Северная Русь? Это ж блажь! Ещё раз говорю тебе, мечтатель, не чуди! Иль ты знаешь, где для твоей Северной Руси деньгу найти?

— Почему не знать?! Знаю. Вон под моим ложем мешки лежат с золотом. В одном из них — много мелких мешочков. Те мешочки свейские девицы пошили. В каждом по десять монет иль золота весом на десять монет. Взвесил точно, безмен у Ярослава брал. Каждой семье погибшего или раненого, и каждому из наших тридцати витязей — по мешочку. В других мешках золото в слитках. Отдаю в казну Руси.

— Эх, Алесь, ты бы с этого и начинал! А откуда всё это?

— Один из мешков мой. Я его из Царьграда везу. Половину монет отдам в казну. А половина нужна для дела. Заводы ставить, людям платить. Государевы заводы! Личной выгоды не ищу. Не надобно мне это, — губы Алеся дрогнули и скривились в горькой усмешке. — Всё остальное здесь добыл. Еще две пушки отольём — и поставим витязей на добычу золота для казны. Но не всех! Пороховой двор должен работать.

Долго, до прихода витязей сидели, толковали мужи о Северной Руси и не преминули испить медового напитка за успех своего дела.

Утром князья объявили перед строем о сложении княжеского достоинства с себя. Олег Дукович возвестил о плане создания Северной Руси, произнёс первые указы и выдал наградные витязям. Все кормщики обрели звание капитанов. Бывший князь воспротивился всем предложениям Олега Дуковича о назначениях или должностях для себя нелюбимого.

На него накатила очередная депрессия. Даже девицы из свейского селения, высыпавшие поглазеть на молодца, одетого в сказочно красивый кафтан, изысканный некогда Лютобором в Волине и подаренный Алесю перед отбытием на север, не развеяли его тоску-печаль. Дукович сочувственно поглядывал на товарища и тактично молчал.

Конунг Кнут радушно принял гостей в новом доме, посетовал на медлительность свеев, строящих замок на горе. Его жена вполне соответствовала божественному имени, которым покойная матушка нарекла её, и статусу супруги конунга. Служанки накрыли стол, и государственные мужи, потягивая брагу, обсудили текущие и грядущие проблемы. Олег Дукович поведал конунгу Кнуту о запасах железной руды на Руси и обещал поставку мечей и доспехов для армии Кнута.

— А до той поры сиди, Кнут, тихо, воспитывай воинов. Мы уйдём и в вечное владение оставим тебе медную гору. Считай её подарком Алеся. Пока не получишь оружие от нас, не спеши вывозить медь. Иначе пожалуют сюда даны или варяги. Создай тысячную армию, и тогда — с нашими доспехами и мечами — ты сможешь выгнать данов из свейских земель. Построишь стольный город. Ныне мы принесли договор тебе на подпись. Сей договор — о дружбе и торговле между Королевством Даларны и Восточных Земель, с твоей стороны, и Северной Русью, с моей стороны. Он на словенском. Перепиши его на своём языке, а мы, с твоего королевского разрешения, осушим бокалы с брагой. Хороша ваша брага!

Конунг Кнут вызвал старейшину деревни, ибо тот также имел то ли счастье, то ли несчастье познакомиться в своём прошлом с латынью, и они вдвоём составили текст на жёлто-розоватом листе пергамента, любезно дарованным Алесем.

Олег Дукович, узрев свой титул, зачитал его вслух: «RUS MAGNUS IMPERATOR OLEG»[2].

Подумав немного, возмутился:

— Я не великий император, а просто император!

— Так будешь великим! — ответил Конунг Кнут.

НА НАРОВЕ-РЕКЕ

Кормщики-капитаны угадали благоприятный ветер, и перегруженные ладьи благополучно пересекли Волынское море, но, когда дошли до реки Наровы, погода резко переменилась, небо нахмурилось, предвещая шторм, и флот Олега Дуковича вошёл в устье реки, дабы переждать непогоду.

Дукович вознамерился взглянуть на волок, что, по слухам, был проложен в обход водопада, и велел найти ему провожатого. Такого нашли среди неказистых построек и землянок на краю ближайшей сосновой рощи.

— Из поморян, — определил Дукович, услышав верещанье словленного хуторянина. — Помесь лисы с волком. Мы-то, велетабы, волки, ляхи — лисы, а поморяне — невесть кто. Грызуны, одним словом.

— Ты же по отцу ободрит, — с усмешкой заметил главный провокатор из гильдии студентов-насмешников, глядя с высоты своего борта на Олега.

Алесь время от времени затевал игру со Страшилой. Трогал то одну, то другую струну, играя на сокровенном для Олега инструменте: его душе. Как правило, Страшила раздражался и извергал хулу и злость направо и налево, как на неправедных, так и на невинных.

Дукович, с утра облачённый в броню, стоял среди витязей на боевой ладье, и его серьёзный вид показался Алесю Петровичу весьма нелепым. Услышав глас Алеся сверху, обратил к нему свой грозный и страшный лик.

— С чего ты взял? Его Величество Дука из русов. По отцу я — рус! Рюрик — чисто ободрит. По-нашему, он — русич, как любой ободрит или велетаб. Искал он признания у франков, и дух русича из него вышел! Франки и норманы ему голову замутили. Жена его, Ефанда, сказывают, гадюка и нерусь!

«Грызун», назвавший себя Собиславом, увидевши своими немолодыми и подслеповатыми глазами золотого козла на носу боевого корабля, смекнул, что попал в лапы недругов, с которыми, вероятно, не раз воевал, и заговорил на их наречии. Разом из его речи пропали шипящие звуки. Объявил, что он гость, до последней рубахи обобранный варгами. Услышав сочувственное к себе отношение, перешёл на мат.

«И что ж меня смущает?» — задал себе вопрос бывший солдат и студент, а с некоторых пор человек без рода-племени, слушая отборный мат, которым разразился гость Собислав, давно уж осевший на новом месте близ Ругодива, у устья Наровы, коварной реки с капризным норовом. Гость Собислав проживал ныне в Гостино, а сие название то в переводе на русский язык означало «Купчино».

Смутившись, бывший князь опустил взор и подумал, что слово 'уд' должно быть ныне вполне литературным, хотя в книге, что почитывал Страшила, он этого слова не увидел. Но книга-то как календарь и наставление была посвящена празднествам, и в ней не было бранных слов. Вполне читабельна, несмотря на отсутствие тех буквиц, что известные просветители ввели в словенскую письменность. А матерная речь и поклонение фаллосу — в основе любой цивилизации. Если многие языки — нечто производное от ушедших в небытие цивилизаций, то русская матерная речь, создание древнейших предков, живёт и процветает в первозданных словах и выражениях. Не потому ли великое множество людей среди как славянских, так и неславянских народов с превеликим удовольствием ругаются по-русски?!

Собислав, выразив свои думы о славных варягах-ререковичах, которые увели его красавицу-ладью и обрюхатили девок, дал согласие провести-показать велетабам обходной путь, но сразу предупредил, что тот волок годен лишь для речной ладьи.

Собислава подтолкнули, он перемахнул через борт боевого корабля, и «Волынец» отошёл от причала незадачливого поморянина и устремился вверх по реке. С борта грозной «Мары» Алесь любовался дружными взмахами вёсел гребцов «Волынца». Кожаный чехол скрывал пушку, установленную на носу боевого корабля. В хмурой дали над Наровой воздух оглашался криками перелётных птиц. Их стаи с борта «Мары» казались подобными роям мошкары. При виде быстрого сокола птицы взлетали, рассеивались и вновь собирались в единую стаю. Охотничий сокол врезался в их гущу и бил птицу, одну за другой.

Проводив взглядом «Волынец», Алесь озаботился текущими делами. Его ладья, названная именем Мары, Богини смерти, несла на борту, наряду с пушками, отлитыми по единому стандарту, единственное осадное орудие, которое также назвали Марой. Все стандартные пушки были испытаны в свейских шхерах с дистанции картечного выстрела. Для осадного орудия отлили ядра из меди. Единственный — опять-таки из-за желания сэкономить порох — громовой выстрел Мары, расколов гранитную скалу в шхерах, вызвал оглушительное «ур-ра» на борту ладьи. Пушкари, обеспеченные запасом пирита, кресал и трута, заготовленным из волокон льна, кажется, начали боготворить Алеся. «Да нехай! — думал главный артиллерист, обходя палубу. — Главное, чтоб технику безопасности блюли!» Ради безопасного хранения пороха пришлось пожертвовать комбинезоном. Его ткань, разрезанная на куски как упаковочный материал для ящиков с порохом, растягивалась не хуже резины и тянулась лучше, чем жвачка.

Ни на один день он не прерывал занятий, и его «студенты» жадно усваивали, как они полагали, премудрость и опыт родичей, оказавшихся за морем-океаном. В подтверждение легенды пришлось поведать «курсантам» ещё одну легенду об исходе их родичей в далёкую Индию, где процветает ведическая вера и где построено множество храмов и городов. Дукович, с интересом разглядывая карту, молвил, что сказ об исходе родичей в полунощные страны ему ведом, но нет ни единого сказа об исходе за море-окиян. Способен Дукович создать проблемы на ровном месте! Вынуждал-таки Алеся придумывать да сказывать байки! Так и с добычей золота было. Увлёк Дукович витязей перспективами, которые не грезились даже просвещённому литейщику-наставнику. Неделя проходила за неделей, а витязей невозможно было оторвать от золотой жилы. Встревоженно пересказал им Алесь свой «вещий сон». Три волхва привиделись ему. Спросили: «Пошто сидите на медной горе? Рюрик чрез три лета помрёт, а чрез шесть лет пойдёт норман Хельги на полночь воевать Киев. Ныне новиков собирает от кривичей, от веси, от карел и иных народов. Стонут люди в селищах и городах». Тогда-то Дукович криво усмехнулся и, вняв вещему сну, приказал закончить работы на горе, спустить ладьи на воду да заняться погрузкой.

Депрессия накатывала на Алеся волнами, и он, окунувшись в неё с головой, не мог перебороть её мрачной глубины. Так некогда он плавал в глубинах океана у Сейшел, но в то беззаботное время у него была спасающая его снаряга и, конечно, участие Настеньки…

«Нать тебе жену найти, — говорил Дукович ещё в Даларне, — Да нрав успокоить!» Эта фраза, нежданно всплывшая в памяти, настроила Алеся на размышления. «Чем чёрт не шутит! Возможно, стоит открыть глаза пошире да поискать в этом мире суженую, если не богом, так чёртом! Эхма, печаль-тоска в ретивом сердце! Да нет, наваждение это!.. Чем, интересно, занят пресветлый волхв» — на этой мысли главный артиллерист очнулся и, ощутив первые дождевые капли и порыв свежего ветра с моря, громко выкрикнул:

— Ходить наверх, снимать парус!

* * *

С кормы «Волынца» Дуковичу передали медный рупор, и он зычно крикнул:

— Эхей, соколики, ходить сюда!

Нет, конечно, он прорычал иное в рупор: не соколики, а ререги. Но в родном языке Алеся, который для него важнее, чем спасательный круг для утопающего, нет слова 'ререги'.

Два охотника верхом, собиравшие птицу, битую их соколом, направились к красной ладье и дружно рассмеялись, увидев золотого козла на носу.

— Козлы! Летать хотите как соколы? Так махайте вёслами, авось подниметесь над форсом?

Форсом охотники назвали водопад, до которого почти дошла ладья.

— Никак ты, Милослав, в Ругодиве сидишь? — спросил Дукович.

— Тебя, Страшила, трудно не признать. Коего воевал? У кого взял ладью-красавицу?

— Иду воевать. Рюрика и Хельгу Яровиту пожертвую.

Незнакомый Дуковичу витязь по-прежнему похохатывал, но слово Дуковича мигом смахнуло улыбку с лика Милослава, и тот предостерёг:

— Хвастлив ты не в меру. Весь в отца пошёл. У Хельги воинство на Ладоге и у Нового городища стоит. Тебя там зарежут для Перуна. Иль ты шутишь снова? Знаю, любишь забавы устраивать.

— Какие шутки? Какие забавы? Пошли гонца к Рюрику! Пусть скажет: Олег Дукович идёт на Вы! Ладогу и Новгород разобью. Всю Русь под себя возьму. Пойдёшь ли, Милослав, ко мне на службу? Ведь саксов вместе били!

— Не ведаешь ты, Страшила, о силе Хельги. Жаль мне тебя.

— Жалость мне не надобна. Так пошлёшь гонца к Рюрику?

— Э-эх, Страшила! Окажу тебе услугу, раз ты так желаешь своей погибели.

— Новгород возьму, дам знать. После Новгорода на хазар пойду.

Милослав не удержался от улыбки:

— Верно говорят: яблоко к яблоку падает. Что Дука, что ты, Олег, с одного дерева упали. Прощай, Страшила. Рад был тебя живым увидеть.

— Не говорю 'прощай', ещё свидимся.

Ладья Дуковича развернулась и резво пошла вниз по реке под моросящим дождиком. Собислав спросил:

— А волок?

Дукович, бросив свирепый взгляд на недоумка, пророкотал:

— Кинуть за борт!

Заверещавшего поморянина бросили в холодную воду, и тот поплыл к берегу.

НА ОЗЕРЕ НЕВО

Слаб ты, Буйнович, в географии! Пока шли по реке Неве, проиграл ты в детской игре витязям на знание русских городов. Нет в наших землях таких городов как Астрахань или Мурманск! А есть Барлин и Варин, Галин и Глазов, Гневков и Грибов, Кленов и Клинков, Копелов и Косин, Лесков и Лисов, Луков и Любов, Лютов и Марин, Маслов и Белов, Минцов и Миров, Пасов и Перов, Стрелов и Тетерин, Розток и Зверин… Не упомнить все названия!

Не стал рассказывать Алесь своим витязям, что все эти города и посёлки немцы переименуют — и станет Зверин городом Шверин, Розток — городом Росток, а Барлин — Берлином, стольным градом Германии.

Все тридцать витязей прекрасных были неровно распределены по красным ладьям. Дукович, которого Алесь иногда в шутку называл дядькой Черномором, шёл на «Волынце». Ярослав — на «Лютиче». Бронислав — на «Волке». Хотен — на свейском драккаре, поименованном божественным именем «Припегала». Сам Буйнович стоял на палубе 'Мары' и всматривался в туман, вставшим по-над озером Нево. Солнце уже взошло. Вскорости туман рассеется под его весенними лучами.

Буйнович мрачно оглядел своих пушкарей. Не пожелал Дукович брать свеев на борт, заявив: «Не надобно чужих!» Даже некоего отрока Свенельда, за коего просил-умолял конунг Кнут, не взял. Из-за некомплекта штатного расписания приходилось полагаться на благоприятную погоду и поветер. «Не приведи господь встретиться с варягами в морском бою при безветрии» — так думал капитан «Мары», когда флот шёл по Волынскому морю. Волынским его гости-купцы прозывают, а все прочие Варяжским зовут. Нет силы на море грознее боевых ладей варгов-варинов и ободритов.

Нево-озеро капризнее, чем Волынское море. Неспокойно здесь гуляет волна, коварен ветер, и без гребцов на озеро лучше не выходить. Но нет иного пути к реке Волхов. Там стоит город Ладога, первый стольный град Рюрика. Закрывает Ладога путь к Новогороду и к новому торговому пути, что ведёт к грекам.

«Ох ты буй тур, Олег Дукович! Пошто ты в благородные игры с врагом играешь! На хрена ты им велел передать, что 'Олег Дукович идёт на Вы'? Две недели выжидали на Нарове погоды да поветра, а тем временем твоё слово дошло до Рюрика и Хельги» — примерно так думал Буйнович, полагавший, что идёт не на войну, а ради молниеносного и рейдерского захвата Ладоги и Новгорода. А н-нет, объявил-таки войну Дукович!

Холодок, то ли от тумана, то ли от предчувствия беды прокрался по спине капитана «Мары». Его ладья шла первой, ибо он, подобно небезызвестному герою, выкатил требование Дуковичу ещё на выходе в Нево-озеро: «Командовать парадом буду я!» Слава всевышним, Дукович, зная значение слова 'парад', понял смысл фразы капитана «Мары» и пропустил «Мару» в голову кильватерной колонны.

По его команде подготовили пушки. С холодком в его душу проникло опасение того, что порох может отсыреть: до крепостицы на Волхове при вялом ветре — ох, нескоро дойдёт флот. Но за ближайшим мысом и островом, всё ещё скрытая туманом, Волховская губа! Дай боже… нет, не так, гордый сын славян! Скажи иначе! И капитан «Мары» отдал приказ:

— На всё — святая воля моя! Чехлы снять!

На следующих в кильватерной линии ладьях повторили команду.

— Картечью заряжай!

Одновременно, словно откликнувшись на его голос, из-за мыса и из-за острова появились смутно темнеющие в тумане ладьи. Три ладьи по правому борту и три ладьи по левому борту.

— Кор-робочку устроили ререги! — рокотал Алесь.

Мощь, с какой гребли соколики, поразила капитана. Затенькали стрелы. Кто-то вскрикнул на «Волынце». Лучники, увидев высокий защитный фальшборт, пускали стрелы навесом. Донёсся мат Ярослава с «Лютича»: «Бойся…». С двух сторон ходко шли чёрные ладьи к «Маре». Прав был Милослав из Ругодива: не победить Дуковичу варягов. При обычном-то раскладе. Ясно, что за две недели стоянки на реке Нарове выведали они силы Дюковича!

Пушкари услышали команду:

— Целься верно!

Ладьи уже подошли метров на пятьдесят. Эту-то дистанцию и выжидал капитан «Мары», чтобы отдать последнюю команду, после которой — по уговору — пушкари должны действовать без команд.

— Пли!

Пушки выстрелили — и правый и левый борт окутались дымом. Алесь, узрев, что его выстрел разбил ладью с правой стороны, бросился к левому борту. Там один пушкарь промазал, а картечь из второй пушки угодила в корму, и боевая ладья соколиков замедлила ход: выстрел выбил двух гребцов, и ладья ререгов стала набирать воду.

Алесь помогал пушкарю. Пробанили ствол, зарядили стакан с картечью — и Алесь нацелил пушечку сам. Ладья подошла уже метров на двадцать. Выстрел — крики раненых! Изрешечённая крупной картечью ладья, уже набравшая воды, ушла на дно.

Капитан «Мары» глянул на ладьи в линии. «Лютич» справился с задачей: потопил соколиков и с правой и с левой стороны. А у Бронислава что-то не заладилось: пушкари «Волка» разбили только одну ладью. Соколики последней ладьи, что ещё была на плаву, уже забросили абордажные крючья. Дюкович на «Волынце» вышел из-за кормы «Волка», и выстрел его единственной пушки снёс соколиков с ладьи.

— Рупор мне! — прорычал капитан «Мары». Когда рупор подали, он крикнул:

— Ура флоту!

В ответ последовало троекратное «ур-ра!» Алесь улыбнулся, глянул на парус, понял, что вялый ветер, разогнав туман, сменился полным штилем.

«Волынец», отошедши от «Волка», пошёл к «Маре». В ожидании вестей, Алесь всматривался в озёрную воду, поглотившую славных варягов. Уже не породят они сынов, уже не родятся их внуки и правнуки, уже не будут звучать имена их потомков как виновников княжеских усобиц и кровавой купели на Руси. «На то воля моя!» — прошептал он и подумал, что всё ещё зыбко, и малейшая неудача в их авантюре приведёт к замещению погибших иными алчущими соколиками, причём такое замещение куда проще по сравнению с замещением одного вещества другим в дерьме в целях производства пороха (но сиё — бо-ольшой секрет для нынешней эпохи).

— Одолели ререгов! — воскликнул Олег Дукович.

— Рано ещё радоваться, — остудив пыл Дуковича, капитан «Мары» спросил: — Что там у Бронислава?

— Слетела пушка с направляющих, а пушкарю стрела руку перебила. Пушечку остудили да на место поставили. У меня один ранен. У тебя как?

— Бог миловал. Ждём поветра — и на Ладогу!

— Волки Борислава двоих из воды вытащили. Жить хотят — служить нам поклялись. Хельги, как сказывают, в Ладогу дружину привёл. А Рюрик в Новгороде сидит. Городище там малое да селище малое. Сам Рюрик стар стал, из нужника не вылезает.

— В нужнике его и замочим. Так бы всех работорговцев казнить! Зачем ты, благородный витязь, войну объявил? Неужто немцы каждый раз весточку шлют, когда идут на наши города?

— Так здесь не немцы, а свои.

— Если Хельги свой, то я Папа Римский! Не забудь хазарам весть послать, когда пойдёшь на них. Они те тёплый приём устроят.

Страшный ликом благородный Дукович смачно выругался. Он бы с радостью перемахнул через борт на свою ладью, да уже отпустил её, направив «Волынца» в середину линии. Давным-давно было обговорено, что Дукович на Ладогу пойдёт на «Маре».

Капризное Нево-озеро проявило свой норов: задул ветер, наполнил паруса — и флот Дуковича пошёл на Ладогу.

НА РЕКЕ ВОЛХОВ

Привиделся Алесю его друг, Андрюша, дипломированный историк. Андрюша сел на сложенную бухту верви, закурил и начал, по своему обыкновению, вещать…

Конечно, прав был друг, полагавший, что город Ладогу переселенцы, а точнее говоря, гости назвали именем, памятным им по родным местам. Очевидно, что первые гости пришли сюда с берегов озера Ладога. То озеро их прародины, как говорил Андрей, высохло и исчезло, а немцами его искажённое название произносилось и писалось как LЖddigsee. Также и река Волхов, по мнению друга Алеся, была названа по аналогии с реками их родины, такими, как Варнов, Жарнов, Стрелов, Полхов, Грабов, Дивенов и многие другие. Не бывает правил без исключений. Так, один из притоков Лабы имел название Ильмень. Вот источник, чьим именем прозвали большое озеро, из которого берёт начало Волхов!

А с какой стати нашим предкам называть большое озеро чудным именем «Пейпси»? Раз там чудь живёт, так и озеро назвали Чудским.

Но не прав был друг Алеся, историк и любитель пива, утверждавший, что слово 'варяги' или 'варязи' возникло в XII веке, ибо этого слова просто не было в более ранних летописях или хрониках. Нашёл аргумент! Выходит, что летописцы придумали сиё слово, а до них в устной речи оно не звучало? Ещё как звучало, и очень метко, и созвучно слову 'вара', означавшее «товар»!

Андрей после очередной затяжки вещал: «Варяги вовсе не викинги, но такие же авантюристы и пираты, чьим главным товаром были рабы. Точнее говоря, они наёмники предводителей ватажек. Попробуй в пивной или в пабе приложить оскорбительные клички ко всему народу — и тебе мало не покажется. Нет никакой тайны: варяги суть варины, коих называют также веранами или варгами, а также многие из ободритов и русов, живущих не на острове Руян, а на Большой земле. Не разом, а на протяжении длительного времени варины, ободриты, велетабы и руянские русы, переселялись на ладожские и иные восточные земли. Одним словом, по мнению местных, понаехали!»

Выслушав Андрюшу, Алесь произнёс: «Ты мне это уже сказывал! Только ты не догадываешься, в чём не повезло переселенцам: попали они под власть Рюрика и Хельги! Сгинь, привидение!»

И Андрюша растаял как и его сигаретный дым.

Вот только раззадорил Алеся на размышления. Но есть время! До Ладоги дойдём, тогда уж точно — не до розмыслов будет.

Пока плыли по реке Неве, не только города вспоминали, но и немцев. Немцы-христиане, как сказывали витязи, держали самый большой рынок рабов на своих закатных землях. «Не только наших там продают, но и иных, что по-словенски говорят» — так они начали объяснять капитану «Мары», прибывшему из-за иоря-окияна, разницу между словенами или, если по-немецки, вендами и иными народами, воспринявшими в давнопрошедшие времена словенский язык. Те народы, то бишь, поморяне, ляхи и прочие, что в Моравии и южнее, тоже охочи до продаж рабов. Вылавливают и абодритов, и велетабов, и прочих наших, кто стремится на земли пращуров, — и продают в рабство.

«Если мы, волки и ререги, бьёмся меж собой, так то наши битвы! Как между братьями. Наши драки стенка на стенку меж абодритами и велетабами порой бывают свирепей, чем с иншими. Но заводят драки, как правило, князья! Многим князьям обычаи франков и саксов нравятся. Таксама готовы людей продавать да своих гнобить! Абодритские князья франкам в рот смотрят, а моравские — и немцев привечают и христианство приняли! Капают вороги, что на закате, нашим князьям на головы! Некоторые князья спят да видят, чтобы христианство посеять у нас. Отцы да матери наши на вече Милогоста, князя бывшего, дерьмом закидали, потому что на закат он поглядывал! Каждое лето приходят с заката немцы-монахи и смущают наш народ. Люди наши их не привечают, а бьют и кончают. Монахи те тёмные и, окромя своих заученных проповедей, ничего не знают и не понимают. Мы-то не лезем в их огороды да дворы с нашей Правдой! А за монахами князья саксов приходят воевать наши земли да города. Нравятся им наши города да огороды» — нет, не с такими глаголами витязи поведали Алесю своё, накипевшее, но пергамент стал бы из розового красным от тех матерных глаголов, что, перебивая друг друга, высказывали витязи.

Так что не прав ты был, Алесь, повторив за поэтом, который 'наше всё', фразу о гордом внуке славян. Ну, в поэзии вольности допустимы! Мы — гордые внуки русов и русичей! Тех самых, которых немцы и прочая чудь вендами прозывает!

Обдумывая горести русичей, горячо и в крепких фразах прозвучавших из уст витязей, вспомнил бывший студент высказывание, что нашёл в какой-то статье. Чёрным по белому было напечатано такое мнение: «Русских невозможно победить. Мы убедились в этом за сотни лет. Но русским можно привить лживые ценности, и тогда они победят сами себя!»

«И кто же это сказал? Нет, Алесь, то было сказано ни Бжезинским, ни Маргарет Тэтчер, то было сказано ещё в XIX веке никем иным как Отто фон Бисмарком, канцлером Германии» — этак порывшись в памяти, вспомнил бывший студент автора высказывания.

«Почему идеологам с запада иль, как ныне говорят, с заката позволительно вешать нам лапшу на уши в формах идеологии иль религии? Почему, в самом деле, и алтарь, и попа, да всё и всякого в церквях именуем на вражеской латыни? Неужто Пётр Великий всё это ввёл, учредив с латинским уклоном учебное заведение? Да, он на закат смотрел с открытым ртом. А как ещё может смотреть на закат самый русский самодур из всех русских самодуров, кому всякие лефорты на мозги капают? Неужто эти слова ввёл в обиход архитектор Фиорованти, построивший храмы в Кремле? А н-нет, все эти слова вошли в русский язык до него! А с каким усердием сжигали старые книги! Всему миру известно, а не только саксам-хроникёрам о том, что мои волки-велетабы имеют письменность. Кто сжёг их книги? Кто возвеличил Кирилла и Мефодия, якобы давших письменность? Кто приложил усилия, чтобы предать забвению прародину в памяти русских» — все эти мысли пронеслись и привели Алеся, мягко говоря, в 'волнительное' состояние, и он сказал вслух:

— Ну, Еуропа, подожди! Почему вам можно, а нам нельзя? Поставлю здесь экономику на лад, а Еуропу — на уши!

Вот на этой мысли и прервал его мечтания Олег Дукович, возвестивший:

— Любшу прошли. К Ладоге подходим!

Не шесть стругов, а десятки лодок, стругов, ладей и драккаров ожидали флот Олега Дуковича на реке. Нос к носу стояли они на реке в первом ряду, а за ними на носу чёрного драккара в полный рост стоял норман Хельги, блистая бронёй под светлым солнцем. Красно-червлёные ладьи Олега Дуковича после команды «Одерживай!» встали к ним бортами, перегородив реку. Пушкари ждали команды, желая себе чести, а Олегу Дуковичу славы.

Не три чёрных ворона, а три драккара, просмолённых до черноты, вышли из первого ряда и устремились к своим целям. Хельги не сомневался, что трём ватагам варягов вполне по силам справиться с гостями. Он стоял, скрестив руки, вроде бы выражая этим, что не желает брать в руки меч, и даже издали — по его спокойной позе — было заметно его пренебрежение к хвастуну с острова Руяна.

Драккары уже пересекли черту, мысленно проведённую капитаном «Мары». Пушкари услышали его команду, усиленную рупором:

— По варягам шесть снарядов беглым! Огонь!

Пушки извергли картечь — и в воздух полетели оторванные руки, головы и куски досок драккаров.

После произведённого огня и грома ладьи Олега Дуковича окутались дымом. И наступила тишина, в которой люди, увидевшие божественную мощь огня Перуна, пытались осмыслить то, что они только что узрели.

Хельги осознал первым, что битва проиграна. Что-то крикнул варягам — и два его драккара развернулись и пошли вверх по реке.

Дукович схватил рупор и крикнул:

— Стой, Хельги! С тобой пришёл биться! Смотрите, люди, уходит норман Хельги! Братья, не с вами пришёл воевать, а токмо с Хельги. А вам я привёз невиданное оружие. С ним хазаров побъём. Добычу в Ладогу привезёте. Отныне не будет ни полюдья, ни поборов. Мои воины меня вождём-императором избрали. Они мне не несут дань. Я им даю и награждаю. Хотите-ли вы такой же наряд и порядок? Хотите ли вы золота, паволок и зерна привезти? Скажите мне одно слово: да или нет?

Воины и стражи, ремесленники и иные горожане, новики из кривичей и словен, услышав такие слова, выкрикнули как один: «Да!»

— Звоните в вечевой колокол! Всем на вече идти! — призвал Дукович.

Олег Дукович, приказав капитану «Мары» поставить ладьи в линию напротив города и перемахнув через высокий борт «Мары», перешёл на подошедший «Волынец». Его гребцы, одетые более или менее единообразно в свейские одёжи и обмотки стараниями хозяйственного Кока, дружно налегли на вёсла. Прежде чем идти к причалу Ладоги, взяли на борт «Волынца» Ярослава, главного финансиста Северной Руси.

Отдали якорь, и «Мара» с зачехлёнными пушками встала против причала, к которому приткнулся «Волынец». Алесь засмотрелся на град Ладогу.

Город с деревянными стенами, с воротами напротив парадного причала, вряд ли имел заметные отличия от русских городов, что на закате. Хотя нет! Капитан «Мары» увидел уже уложенные каменщиками первые ряды будущей стены из белого камня.

Вездесущие мальчишки, собравшиеся у «Волынца», непременно хотели потрогать руками пушку, но строгая троица витязей позволяла им только смотреть на золотого козла и пушку.

— Пошто так тихо на вече? — спросил капитан «Мары» у троицы витязей.

— Так договорные граматы пишут. Сынок кузнеца сказывает: его отец два золотых получил на два года.

Из-за городской стены донеслись крики ликования. Кто-то весело крикнул:

— Его Величеству Олегу Дуковичу слава!

— Веселится и ликует весь народ, — заметил капитан «Мары».

— Это точно. Где ж такое видано, чтобы золото народу раздавали?!

Веселье в Ладоге длилось до позднего вечера. Дуковича с Ярославом, сомлевших от медовухи, горожане принесли-дотащили до «Волынца», и избранный народом новый правитель Руси погрузился в сон, не успев упасть на ложе из медвежьих шкур на «Волынце».

ПРОЩАНИЕ С РЮРИКОМ

Не задержал ладьи Олега Дуковича «Господин Великий Новгород», закавыченный потому, что ни малое городище, ни селище с тремя концами не являли собой какое-либо величие. Хельги и Ингор, сын Рюрика, увели не только варягов, но и всех обитателей от мала до велика из Новгорода. В городище нашли только одно семейство и Рюрика.

Бедный Рюрик! Увидев витязей, он уразумел, что они заметно отличались от привычных его старческим глазам урманов-норманов и готов, и слабым голосом крикнул: «Люди! Ефанда!» Былую значимость Рюрика можно было лишь углядеть в небрежно брошенных одеяниях, простынях из ромейского шёлка и прочих признаках княжеского достоинства.

— Не взял Хельги Рюрика Годолюбовича! Бросил нам как кость! Так я, Дукович, со стариками не воюю! — Олег, обернувшись к чете пожилых слуг, суровым голосом спросил у них: — Вы пошто не смотрите за князем? Пошто он не мыт? Пошто ни воды, ни еды нетути? Иль Хельги все запасы выгреб?

— Оставила нам Ефанда запас. Только не велик он.

Услышав имя супруги, Рюрик вскричал:

— Где Ефанда? Где внучек мой любимый, свет моих очей, Игорь Игоревич?

С печалью глянул Олег на своего дальнего родственника и обернувшись к Ярославу, рыкнул:

— Ярослав, выдай служкам серебра. Мои люди навещать вас будут. Прощай, Рюрик! Не с теми людьми ты связал свою жизнь. Где они, твои франки и урманы? Где Хельги? Где Игорь? Где Ефанда?

Из покрасневших старческих глаз Рюрика потекли слёзы, и он дрожащим голосом произнёс:

— Не знаю.

— Ушли на Киев, княже, — встрял пожилой слуга. — Ефанда с Ингором хотели остаться, но Хельги, её брат, воспротивился.

— Подлый Хельги! Не волнуйся, Рюрик Годолюбович, не трону твоего сына и внука. Но как вещему князю ведомо мне: Хельги будет наказан богами. Прощайте!

Олег Дукович вышел, а с ним и вся его свита покинула терем Рюрика.

ПРОЩАНИЕ С МИФОМ ИЛИ ПЕЧАЛЬ-ТОСКА В РЕТИВОМ СЕРДЦЕ

Млело сердце молодого Алеся от воспоминаний о Настеньке. Так от сказок млеют детки, воображая мир сказочных героев.

Все наши сказки скрывают тайну.

Тайна в том, что в сказках — мир нашей прародины на Закате: Лукоморье на острове Руян или пенная вода в реке Пена, из которой на зов друга выплывала золотая щука-княгиня и вопрошала: «Чего тебе надобно, старче?»

Была тайна и у Настеньки. Так думал или догадывался молодой Алесь. А её тайна была в том, что пожелала она вырваться из бездуховного гламурного мира и обрести вновь себя такой, какой ей помнилась забавная девчушка из Полоцка. Да взыграло её ретивое сердце! Приземлился её принц в среду офисных работников. А таких и в стольном городе хватает! Не пожелал Алесь излагать в воспоминаниях, а точнее в сказке о Настеньке о двух неделях трудной жизни в северном городе металлургов и химиков.

Сердце прихватывало, когда он припоминал размолвки, что происходили между ними в Череповце день за днём. Не от того ли он напился до беспамятства?

«Возложил ты, несостоявшийся металлург, всю вину на себя, но дело в том, что всё было куда сложнее» — так думал Алесь, стоявший на палубе «Мары».

Глядя на уплывающий силуэт крома Рюрикова городища, решил он вырваться из плена сказки, а точнее, мифа, который придумал, и даже в мыслях расстаться с той, кого любил.

Над Алесем, совсем невысоко, прокричала чайка: «Чья она, чья она, чья она?» Откуда здесь чайки? Ну конечно же, неподалёку Ильменское озеро. Не стал кричать Алесь, но подумал: «Да ничья она! Её нет. Она — миф!»

— Прости — и прощай, Настенька! — сказал он вслух и бросил в воду полевые цветы, что сорвал на обочине дороги из городища к причалу.

Непонятно, откуда повеяло запахом дорогих французских духов. Ага, всего-лишь реминисценция! Прощальная? О боже, как же бедному Алесю забыть её запах волос? А забыть надо. И верить надо, что прольёт Анастасия слезинку-другую.

ПРОЩАНИЕ С ОЛЕГОМ ДУКОВИЧЕМ

На ладьи в Ладоге взяли разных мастеров для работ, и по этой причине ни Олегу, ни Алесю не позволили тянуть бурлацкую лямку, когда по притокам шли к реке Великой. Как-никак, император с ассистентом!

«Волынец» с Бориславом и пятёркой витязей ушёл в град Лютич. Одна пушка на борту, ящик с порохом, стаканы с картечью, запас меди, достаточный для литья трёх пушек, и витязи-мастера, знающие новые технологии, — всё это, по мнению Дуковича, вполне достаточная помощь лютичам для защиты города.

Мастера из Ладоги — не местные, а пришлые из западнословенских княжеств. В основном, абодриты. Ладога — ключ-город для тех, кто приходит морем и идёт далее и оседает в новых городах. Алесь, привыкший за зиму к наречию велетабов и кривичей, не скрывал удовольствия, слушая байки и были, сказываемые абодритами на борту его ладьи. Сколько угодно можно убеждать себя и других в том, что Киевская Русь положила начало созданию русских княжеств на восточных землях! Сколько угодно можно утверждать о генетическом родстве русинов, пришедших с Дуная, и словенах с Заката, тех, кого немцы прозывают ругами или рутенами! Но именно русы из закатных княжеств, руги и абодриты, славны не только умениями, но и наречием, и их наречие как зерно, посеянное в бедные ладожские и новгородские земли, пышно проросло в русское северное наречие, то наречие, которое на протяжении веков заметно отличалось от южных говоров. Причём, разница между северным и южным говором сохранялась и сохраняется, невзирая на погибель разных местных диалектов. Так что вывод таков: исток сказок, что Арина Родионовна поведала Александру Сергеевичу, следует искать средь русов западных земель.

Прозорливый Олег Дукович отправил также людей на двух ладьях для розыска Хельги. Как в воду глядел! И двух дней не прошло, как вернулись разведчики и доложили, что Хельги с малой дружиной и людьми новгородскими ушёл вверх по Великой.

— Так и думал! — пророкотал Дукович. — Не осмелился Хельги идти на Киев. В Изборск ушёл, а смердам наказал ввести нас в заблуждение.

Прищурив глаза, смотрел он на дальний лес, а обернувшись к Алесю высказал тому тоном, не допускающим возражений:

— Изборск сам буду брать! Тебе, Алесе, сидеть на Великой, на твоём заводе!

Ассистент не стал возражать Императору.

Глядя на новиков из Ладоги, призванных на государеву службу, на которой им придётся, прежде всего, пройти обучение, Алесь вспоминал годы учёбы и, как каждый учитель перед началом учебного года, обдумывал методику преподавания, а также размышлял о том, что ценного дала школа ему, вечному троечнику, посредственности и тупице (впрочем, всех определений его отца не перечислить; как и не перечислить всех возражений Буйновича-младшего в связи с отличными оценками за устные ответы).

Вот, например, приучил он себя писать неразборчивыми каракулями. А почему? Да лишь потому, что вёл дневники и не желал, чтобы кто-либо смог их прочитать! Такой вот творческий подход к решению задачи.

Пожалуй, верное слово нашёл: 'творческий'. В его провинциальной школе учителя, работавшие за нищенскую заработную плату, учили по методу, усвоенному ими в советское время, и, в основном, требовали не зубрёжки или запоминания отдельных фактов, а творческого подхода при решении задач. Как в начальных классах, так и в старших. Учили тому, как учиться.

Поступив в институт после армии, он сидел на лекциях рядом со студентами, получившими аттестаты зрелости позже его года окончания средней школы. Юные студенты, не успевшие забыть треволнения выпускных экзаменов в школе, в институте пасовали перед решением простейших задач. А почему? Да потому что для школьников наступила эпоха единого государственного экзамена, сотворённого по американским лекалам и в рамках системы тыка, основанного на принципе: тебе — четыре варианта, выбери верный! В такой системе школьника выручает только зубрёжка фактов. По сути, нивелируют студентов до средненького уровня, не требующего творческого мышления. Как в Штатах, так и в России.

Глядя на новиков, вспоминал Алесь опыт преподавания, накопленный в Даларне, и разные мысли приходили ему на ум, как существенные, так и не очень важные, но связанные некиими ассоциациями с предстоящим делом:

«Прервали-пресекли в наших школах традиции обучения, а эти традиции были рождены вовсе не в советское время. Тот же метод был в основе обучения на протяжении многих столетий. Причём не по форме, а по духу. По форме-то, насколько помнится, Ян Амос Коменски ввёл поурочное обучение в школе. Слово «школа» пришло из латыни, а изначально оно обозначало церковь. Значит ли это, что именно церковь зародила систему образования? Однозначно, да! Но это утверждение применимо только к западной системе образования. В словенской традиции обучение велось в училищах.

Помимо оказания ритуальных и прочих услуг, волхвы играли и играют самую важную роль как учителя и наставники. Пресветлый и премудрый волхв сказывал, что в училищах наставляют не в многознании, а тому, как учиться. Вот откуда идёт традиция творческого подхода или, если угодно, творческого метода обучения!

Пресветлый Ведислав, будучи в стенах монастыря Святого Космы, сокрушался о том, что обучение детей в училище Вревки, если не прервётся, то ухудшится. В каждом селище имеется Большой дом, и он предназначен не только для проведения вече в зимнее время, но и для обучения. До Ведислава с детьми занимался местный волхв из соседнего селища. А после набега варягов и его полона занятия с детьми — по его догадке — должна была вести его жена.

Ясное дело: сожжение книг и уничтожение учителей, а равно их унижение во всех смыслах, а не только в денежно-материальных формах, ведёт к уничтожению культуры.

Ясное дело: всё, связанное с ведами, церковь называла и называет 'поганью' или 'поганым' делом. От латинского 'pagan', означающее 'языческий'.

Ясное дело: в определённый момент преуспела церковь не только в том, чтобы овладеть землями и городами словен, включая самый большой в Западной Европе город Волин, в котором жителей насчитывалось в два раза больше, чем в Лондоне, но и в том, чтобы стереть из памяти людской всякое воспоминание о богатой культуре вендов.

Какое дивное разнообразие культур начало расцветать в Европе после падения Рима! Но нашлись силы — церковь, император, феодалы, рыцари, — которые год за годом, под штандартами или без них, с молитвой или без неё, уничтожали кельтов и вендов и захватывали их земли.

Как говорил друг-историк, руянские храмы были уничтожены в 1168 году, и жители острова Руян были крещены. Он сказал, что то был последний гвоздь, вбитый христианским миром при погребении словенской цивилизации в Западной Европе.

Вот такие мысли посетили Алеся на реке Великой. Ни к кому не обращаясь, капитан «Мары» поморщился от навязшего во рту вкуса толчёной дубовой коры, которой он чистил зубы, сочно выругался в адрес всех римских пап и, вздохнув, добавил:

— Вот бы чудо сотворить в виде тюбика зубной пасты. Ау, где ты, золотая рыбка?

Хотен, переведённый на «Мару» кормщиком, одарил капитана недоумевающим взглядом.

«Мара» ходко шла под парусом вслед за ладьёй Олега Дуковича и Ярослава. Олег и Ярослав обрели в Ладоге советника, некоего купца из абодритов, совершившего дальнее плавание по Итиль-реке вплоть до стольного града хазар, и обсуждали с ним предстоящий поход на хазар.

У Алеся были иные заботы, и в предстоящей военной операции он не собирался принимать участие. С волнением бывший раб ожидал встречи с пресветлым: ждал от него прояснения по многим вопросам.

На реке Великой им повстречалась ладья Стояна с грузом песка, а потому отпала нужда направлять посыльного во Вревку-селище за Ведиславом в качестве проводника, как когда-то договаривались с волхвом. Стоян привёл флот Дуковича к устью притока — водному пути к площадкам, дворам и цехам, которые он со товарищами-велетабами и артелью кривичей и абодритов успел не только построить, но и начать производство на некоторых участках.

Главный проектировщик не утерпел и первым пробежал по территории своего детища. Многое оказалось не так, как он нарисовал-начертил-написал на листах пергамента, но всё было устроено вполне целесообразно. Изменения, внесённые в его идеальный план производства работ и размещения участков, казались вполне разумными. Многое порадовало Алеся, и он остановился у кузницы, чтобы посмотреть на горн, некогда начерченный им на пергаменте. Кузнецы, заметив чужого, вышли и смерили оценивающим взглядом чужака, что перешёл заповедные для посторонних пределы. У старшого кузнеца на очелье, стянувшем волосы, красовалась махонькая фигурка-поковка сокола. Его помощник поигрывал мечом.

— Вы никак ререги? — спросил чужак у ковалей.

Старшой усмехнулся и ответил вопросом на вопрос:

— С какого дуба ты сверзился, добрый молодец? Не князья и не ратники мы, а кузнецы. А здесь нет ни ререгов, ни волков. Здесь, ежели тебе втолковать по месту, куда ты приплыл, мы все медведи. Ты сам-то что за птица? Как залетел сюда?

Помощник кузнеца явно был готов снести голову чужаку.

— Пришёл взглянуть на свой горн. Хорош ли в работе?

Старшой по-прежнему подозрительно вглядывался в наглеца и невежу.

— Как ты мимо стражей прошёл? За какой надобностью? Кто таков?

— Звать меня Алесем. Неужто Стоян и Роснег не говорили обо мне. Всё это — мой проект!

Заветное слово как пароль слетело с уст пришельца — и в то же мгновение недоверчивость сменилась радушием. А таких радушных людей как словене, нигде не найдёте. Радушных для своих, конечно.

— Знакомо слово 'проект', - кузнец улыбнулся. — Стало быть, горн по твоей задумке? Хорош. Глянь-ка на меч Станимира. Кован по твоим советам. Щедр ты делиться знанием! А меня звать Чермен.

Станимир протянул меч — и Алесь увидел цветастый узор на металле.

— Как вы добились этого? — воскликнул он. — Это ж булат!

— Так и у нас есть секреты. Что, Станимир, покажем Алесю?

— Отчего не показать. Давно ждали тебя, Алесь. Роснег вещал, что ты не всё успел ему поведать. Веди, Чермен.

Чермен провёл Алеся к землянке, отворил дверцу, вытащил ящичек и приоткрыл его. Внутри чернел-поблёскивал графит.

— За чёрной каменюкой да чёрным порошком я в Моравское княжество ездил. Там добывал.

— Название ему есть иное: графит, — ответил Алесь. — Значит, сплавляете?

— Чисто железо отжигаем да сплавляем. Цветасто вышло?

— Цветасто! Для этой стали цены нет.

— А то мы не знаем! Не каждый князь сможет такой меч купить. Но тебе, Алесь, готов уже подарок. Рознег нам нарисовал 'проект', а мы ковали. В нашей избе тебя дожидается.

Из лачуги, разделённой на две половины, на зов Чермена вышла статная женщина, и привиделось Алесю, что он встречал её ранее. Чермен представил жену:

— Эта красавица — моя жена Елена. А этот добры молодец — тот самый Алесь, о коем нам много сказывали.

— Алёна? — переспросил удивлённый Алесь.

— Для подруг-товарок я Алёна иль Ленок, — насмешливо отвечала красавица, — А для людей крещёных — Елена.

— Тогда и меня называйте христианским именем. Окрестили меня Александром.

Елена перекрестилась на католический манер и ещё раз удивила Алеся-Алекасандра:

— Мой муж таксама христианин. Таксама Александр, но мы так его величаем, когда сердиты, а обычно он у нас Олекса.

— И где же тебя окрестили, Чермен-Олекса?

— Да там же, где встретил мою ненаглядную, — за Гавелой-рекой. В подмастерьях-то ходил по стране, у разных мастеров работал. А у гавелян встретился мне поп. Не немец, а из наших. Он то и поведал мне, грешному, про Исуса. И в церковь привёл. Увидел я алтарь и иконы, так и уверовал в истинность Христа, спасителя нашего.

Станимир таил ухмылку в пышных усах и, проведя рукой по оседельцу, который оставил на бритой голове, вероятно, не как ратник, а как кузнец, да не из простого, а из знатного рода, которому длинный волос в работе — помеха, молвил:

— Чермен мне эти глупости почти каждый день вещает. Но, слава богам, наши праздники не забывает! Нам Стоян сказывал, что ты, Алесе, вовсе не христианин, а некий артист.

— Не артист, атеист. Скажем так: на всё у меня свой взгляд есть.

— Так и нас боги не обидели: на всё своими глазами смотрим, — ответил Станимир.

Слушал Алесь байки словоохотливого Чермена-Олексы, начавшего сказывать свои истории о жизни среди гавелян, и диву давался. Поразил Алеся Чермен-Олекса! Разрушил в один миг все умозрительные построения незабвенного друга-историка, любителя поболтать с Буйновичем, и успевавшего изрекать суждения, пока пена держалась в кружке пива! «Стало быть, эта церковная лексика из латыни в русский, а точнее, словенский язык пришла намного раньше, нежели полагал мой незабвенный друг Андрюша» — с этой мыслью, что изронила свет на раздумие Алеся, он спросил Чермена-Олексу:

— Неужто ваш поп там за Гавелой читал проповеди по-словенски?

— В церкви слово своё начинал сказывать латинскими словесами, да латынь у нас никто не понимал. А потом он нашим языком пересказывал. Я ведь в Моравию пошёл не за чёрным камнем, а за словом Исуса, что принесли в те края греки. Книги ихние читал по-словенски. А там братья-христиане поведали мне не только сокровенные слова об Исусе-Спасителе, но и тайны чёрного камня.

— А тебе, Чермен-Александр, никогда не приходила в голову мысль о том, что вера христианская — вера наших врагов?

— Точно так вопрошал и я попа нашего там, за Гавелой. И его некогда мучили те же сомнения. Он мне так объяснил: нелепицы не Богом, а человеком совершаются. Нелепиц много изрекают попы римские, ибо они смертные и грешны, как и прочие люди. Тёмные умом епископы и алчущие немцы используют Божье слово в войне против нас. Но то не Божье слово, то ложь, что Сатана изрекает ихними устами. Божье слово у меня в сердце, а не в церкви, где царит ложь и Сатана вещает латынью. Простил я того попа, что в церкви за Гавелой проповедь латинскими словами читает: все они там, за Гавелой под немцами живут и басурманам налоги платят.

— Олекса, мне время надобно, чтобы стол накрыть да гостя мёдом угостить, — прервала Елена их беседу.

— Вынеси-ка, Елена, тот новый меч, что уже в ножнах.

Алесь, припоминая, где же он видел Елену, поблагодарил её:

— Благодарствую за предложение, Елена, но в другой раз медок отведаем. Ныне ладьи разгружают, и мне надобно идти на разгрузку.

Елена вынесла меч, передала его мужу, а Алесь вытащил саблю из перевязи, подаренной ему волхвом ещё в Царьграде. Вспомнив волхва, припомнил он и место встречи с Еленой. То было в Гнёздове, до волока к Западной Двине. Ни Чермена, ни Станимира он не упомнил, а красавица Елена осталась-таки в памяти. Весьма она, память-то, избирательна на красивых женщин!

— А ведь вспомнил, где вас видел! В Гнёздове!

— Мы там с волхвом Ведиславом повстречались, — улыбнулся Станимир. — Он пригласил нас во Вревку-селище. О богатой болотной руде в здешних краях давным-давно всем ведомо. Мы и прибыли, да хотели осесть южнее. Там всё же, сказывают, больше и болот и руды. Волхв нас уговорил, да уж очень спешил в своё селище. Не стал нас дожидаться. У нас груз был большой. А как прибыли во Вревку, так и пожалели: изборские варяги углядели нас. Лютуют они здесь. Если бы не Стоян и Роснег, ушли бы. Да вот повезло! С ними разведали здешние места и ушли из Вревки. Скоро с Черменом хоромы достроим на Дальнем озере, так и на новоселье позовём. Там ныне моя жена, и все наши детки помогают ей.

Станимир, углядев саблю у Алеся, предложил:

— Давай-ка, княже, испробуем новый меч.

Алесь передал ему свою саблю, и посоветовал:

— Держи хватко.

— Бей, Чермен! — сказал Станимир.

Чермен-Олекса ударил — сабля жалобно тенькнула. Алесь взял саблю и увидел зазубрину.

— Кранты моей сабле! — с сожалением произнёс он. — Эта сабля сразила свейского конунга. Но то — не моя заслуга. Конунг в готском доспехе был: поверх кожи пластины были вшиты. Кожу-то сабля и проткнула. Готские доспехи полегше наших. Не броня, а так себе панцырь.

— Прими новый меч! Наш тебе подарок! — сказал Чермен-Олекса.

— Благодарствую! Не соображу, чем же отдариваться. Разве что — примите мою старую саблю! Забирайте её в переделку.

Алесь, осознавая превосходное достоинство нового меча, приложился губами к его лезвию, а мысленно молвил: «Служу Северной Руси! Да святится имя её!»

* * *

Ладьи разгружали два дня.

За складами располагался Литейный участок, а за ним — модельный цех с запасом древесины. Вдоль речки были устроены участки для формовки и обжига кирпича. Поодаль — по задумке Алеся — участки для производства черепицы и участок, отведённый для будущего производства изделий и посуды из фарфора. Фарфор — редкость даже для Царьграда. А продают фарфор по весу против золота! Контору государева завода уже покрыли черепицей, и Олег Дукович, полюбовавшись видом конторы, молвил:

— В Ладоге со временем все дома покроем черепицей. Станет наш стольный град краше, чем Волынь! Есть ли, Стоян, у тебя запас черепицы?

— На два дома найдём.

— Тогда грузи на ладью.

— А кто заводу платить будет за черепицу?

— Эти вопросы решай с Ярославом. Он главный казначей. Да пусть определит посредника для приёма заказов в Ладоге.

Вечером, после долгожданной баньки, Олег Дукович поведал Алесю о своём плане взятия Изборска:

— Мы пушки не потащим к крепости. Проверим себя, да твои придумки, Алесь. Есть у нас свой 'троянский' конь: бутыли с крепким мёдом. В Ладоге набрали. Купца с телегой направим в Изборск. Не откажутся варяги от дешёвого мёда. А ночью захватим город. После твоего, Алесь, учения в Даларне, думаю, сработают витязи не хуже, чем твои ниндзя. Тихо и малой кровью.

— Кого воеводой поставишь?

— С Хотеном говорил. Надобно ему остепениться. Пушкарское дело он плохо знает. Проявит себя как воевода в Изборске — сменю гнев на милость.

— Он толковый парень и здравого смысла не лишён. В Изборске будет на своём месте. А вот двое гавелян из воинства Хельги, что к тебе примкнули в Ладоге, беспокоят меня. Мнится мне, что Хельги подослал их нам.

— Не только тебе мнится. Обоих в Ругодив отослал с наказом остаться там, а Милослава с его людьми направить в Ладогу.

Когда император с ассистентом выпили вторую братину мёда, Алесь под хмельком выдал напутственное слово Олегу и взял с него обещание поберечь стаканы с картечью на обратный путь, ибо булгары на Итиль-реке не преминут пощипать флот Дуковича, когда он будет возвращаться с добычей.

Утром прибыл Ведислав и, прежде всего, побеседовал с Олегом Дуковичем.

— Пошто ты в чёрну сутану вырядился, пресветлый?

— Исповедь приму у заблудшей овцы. Да напомню Алесю, что обещал навестить меня, монаха, в моей обители.

И пресветлый в монашеской рясе отправился на поиски Алеся.

Его бывший раб окунулся в решение проблем. Дукович выделил только двух витязей-мастеров, и Алесь провёл с ними инструктаж и выдал ценные указания по обучению новиков, а также тех кривичей и словен, что были наняты Стояном. Явился, наконец-таки, Рознег, и Алесь отправился с ним к буртам селитряниц, устроенных на самом дальнем участке. На обратном пути надолго застрял на лесопилке. Забраковал пилы для распиловки брёвен на доски. Полотна сняли, и связав их воедино, Рознег с Алесем донесли их до кузницы.

Там их дожидался волхв. Беседовал с Черменом-Олексой, а вернее сказать, смущал его душу рассказом о лицемерии христиан-католиков.

— Пресветлый, пошто смущаешь светлую душу христианскую. Помнишь, сказывал тебе о минах?

— Тех, что взрываются?

— Так точно. Да будет тебе известно, пресветлый, что участок здесь проверен. Мин нет.

Волхв рассмеялся, а Олекса помрачнел. Суть шутки до него не дошла, а он во всём любил ясность.

Пришёл за тобой, внуче. Поедешь со мной на день-другой во Вревку. С Дуковичем уже побеседовал. Исповедал Олексу. Так и быть, Олекса! Я, Козьма из монастыря Святого Космы, смущал твою душу, но глас твоего божественного наставника Александра убедил меня. Твоя душа светла. Отпускаются тебе грехи твои.

Козьма перекрестил заблудшую в католичестве овцу и напомнил всем, что надобно проститься с Олегом Дуковичем и воинством.

Прощание состоялось у конторы только вечером. Построение витязей, облачившихся в броню, пафосную речь Олега Дуковича, обещавшего значительное пополнение в поредевшие ряды витязей и победу над хазарами и прочими врагами, напутствие Алеся Буйновича, и речь Ведислава, воззвавшего к освобождению и возвращению наших людей из полона, завершили команды Ярослава, и витязи, не забывшие строевой шаг, направились к ладьям и дружно подхватили слова запевалы и песню, отредактированную ещё в Даларне: «Солдатушки, браво-ребятушки, где же ваши жёны? Наши жёны — пушки заряжёны, вот где наши жёны!..»

В сумерках ладьи ходко пошли вверх по Великой реке. Беззаботные жители Плескова и Изборска и варяги, посаженные в крепостях в Рюриковы времена, не знали и не ведали своей судьбы.

Уже темнело.

ТЕТРАДЬ 4

Легче сшить листы в растрёпанную тетрадь с неровными краями, чем выбрать рассказ из множества тех историй, кои поведал Алесю волхв из Вревки-селища.

И выбрал Алесь два незатейливых сказа.

ГОРЕ И СЛЁЗЫ ВОЛХВА

Когда все амфоры с земляным маслом закопали, волхв сказал Стояну и Роснегу:

— Сюда местные не ходят, и варяги не сунутся. Детей стращают Чернобогом и кикиморами и сказывают им: здесь их ждёт Карачун и медведь-шатун; да и сами побаиваются. Так что, нет лучше места для завода, чем этот Медвежий угол. Вам наши селищенские мужики будут помогать в строительстве. А как рублену избу поставите да обустроитесь, зовите на новоселье. А теперича, вертаемся, лютичи, к корабосу! До моего дома должны к вечеру дойти.

Жёны Стояна и Роснега радостно приветствовали мужей, взрослых сыновей и волхва: они успели к их возвращению сварить ушицу на всю ватажку.

Ромейское судно, пропахшее земляным маслом, в заплатах и с чёрными бортами, просмолёнными за время ремонта в Лютич-граде, устремилось по притоку к Великой реке, а на Великой подняли латаный парус.

К устью реки Вревки «корабос» дошёл к вечеру.

По-над берегом Вревки, и правым и левым, — девственный лес с редкими просветами.

Волхв полной грудью вдыхал прохладный воздух северных широт, любовался лесом, а его спутники, Рознег и Стоян, спустив парус, взялись вновь за вёсла. Ведислав удивился, увидев разлив Вревки, вышедшей из берегов; он не помнил такой большой воды.

Родные места его жены встретили волхва ласковым теплом. Лесные птахи, казалось, радовались ему и приветствовали щебетаньем.

— Почти доплыли, — сказал волхв.

Спутники волхва вновь взялись за вёсла. Десяток-другой гребков — и они увидели селище на правом берегу. За частоколом виднелись крыши домов, дымки от печей, а ноздри защекотал запах выпечки. К воде выбежали босоногие мальчишки и, увидев человека в праздничной ромейской одежде и гребцов, громко оповестили:

— Гости к Велемиру! Гости плывут!

Пребывая в тревожном ожидании встречи, волхв, услышав имя сына, впервые за долгий путь по рекам и притокам Двины и Великой улыбнулся своим спутникам:

— Жив Велемир!

За селищем и за лесной чащей, отделявшей селищенские дома и луга от усадьбы волхвов, Ведислав узрел причальную стенку, видимо, построенную по указу его рачительной Умилы. Сыновья лютичей пришвартовали корабос к причалу, а Роснег предложил:

— Иди, Ведислав! Мы опосля.

Поднявшись на довольно-таки крутой бережок, Ведислав увидел, что его бывший дом, а вернее, его пепелище заросло берёзками. Нашли-таки варяги, полонившие его, тропинку в чащобе, скрывавшей старый дом волхвов от селища! Исполнили волю Трувора!

Поодаль, за частоколом, виднелись новые хоромы, и за ними полыхал кроваво-красный закат.

Сгибаясь под тяжестью первой ноши, поднялись на берег и его спутники.

Завыл по-волчьи пёс в ответ на стук. Молодой парень и женщина открыли ворота. Парень вскрикнул:

— Отче!

Женщина, потеряв сознание, упала бы на землю, но волхв подхватил её и приказал сыну:

— Воды, Велемире!

Волхв побрызгал водичкой, а пожилая женщина, придя в себя и испив глоток воды, с дрожью в голосе сказала:

— Рани Умила не дождалась вас, пресветлый. Мор налетел на нас, забрал рани и вашего молодшего сына. А матушка ваша умерла сразу после вашего полона.

* * *

— Цветие мои прекрасные, что рано увядзавши? — восклицал Ведислав, сидя на бревёнцах и полуобгоревших — из-за дождя — санях, оставшихся со дня чьей-то давнопрошедшей тризны на кургане, и возвышал горькие мысли к душам давно — сразу после его полона — умершей матери и недавно — погибших от мора — жены и сына.

Те витали где-то в небесах, в благословленном ирье-раю, и безмолвствовали, а сожжённый их прах в сосудах, сокрытый землёй, покоился рядом с прахом множества предков.

Испытывая неизбывную вину перед женой и младшим сыном, который родился уже после его полона и которого он так и не увидел, Ведислав в первый же день после возвращения взобрался на курган и вёл речи с душами покойных, вспоминал былое, переживал те события, о коих ему поведал Велемир.

Волхв укорял себя тем, что мог бы и ранее сбежать из полона и упредить жестокие удары судьбы, и исцелить жену и сына. Из его писем только одно и дошло, но из того пергамента Умила и его родные узнали, что жив Ведислав и думает о них. Не дождались они его возвращения какую-то годину всего, захворали на переломе зимы к весне и сгорели от болезни. А в селище мор коснулся почти каждого дома: то Морена, как сказывали, налетела смрадным ветром из-за реки-Смородины да поразливала мёртвой воды в селище. Но по весне в ту злую годину Жива-Дева, обернувшись вещей птицей-зегзицей, накуковала многие лета его роду и сохранила-таки для него старшего сына Велемира.

Слёзы текли, оставляя следы на щеках, желтоватых от въевшегося загара под ромейским солнцем, а он вновь и вновь шептал и уговаривал себя: 'Слезами горю не поможешь.'

НА РЕКЕ ВЕЛИКОЙ

Над уже зазеленевшей дубравой, скрывавшей Велесово капище, взметнулись стайкой птицы. Кто-то осмелился потревожить спокойствие священного леса. И видимо не один… С высоты насыпного кургана по-над Вревкой-рекой волхв пристально смотрел на дубраву, но высокие деревья скрывали тех, кто приближался к капищу.

Взвыл пёс, разомлевший на жаре. Признав волхва истинным хозяином дома, он повсюду неустанно сопровождал Ведислава. Волхв потрепал пса за шею, и волкодав, успокоившись, снова высунул язык.

Кто бы ни потревожил Велеса в дубраве, то явно не свои — чуждые люди! Ишь как растревожили священных воронов! Вороны птицы умные и скромные. Различают людей по повадкам. «Ищут меня!» — подумал Ведислав и увидел двух воинов верхом, торопко направлявших малорослых коней вокруг дубравы. За ними на гнедой Ярке скакал его сын Велемир. Он поднял открытую свою ладонь, издалека указуя отцу, что эти люди с миром пришли. «Как бы ни так! Варяги с миром не приходят, за ними беды аль пабедки одолевают…» — ворчал волхв, степенно спускаясь с кургана навстречу к спешившимся сыну и варягам.

Дело прояснилось, как и предполагал Ведислав: им понадобился целитель. Их собрат-гридень, изрядно выпивший, сверзился с коня и покалечил ногу. Местные у реки Великой подсказали им ехать вверх по Вревке-речке и найти Ведислава. Воины уважительно посматривали на волхва, одетого в шёлковую ромейскую рубаху.

— Что ж, Велемире, тебе волхованье творить да прибрать на капище, а моё занятие ныне — исцеление, — губы волхва тронула усмешка при виде варягов, облачённых в кольчуги и поддоспешники в жаркий день, и он коротко молвил им: — Надобно мне домой за травами-то заехать!

Волхв обнял сына, с лёгкостью взлетел на Ярку, глянул на варягов-наёмников и тронул кобылку вскачь.

Нахмурился волхв: уловил удивление и одобрение варягов, узревших его посадку на кобыле. Отменным всадником Ведислав стал ещё в армии ромейского стратига в конном отряде лекарей. Но, не забывая навыков своей армейской службы, не причислял себя к всадникам ни по характеру, ни по нраву, ни по алчным повадкам тех конных воинов, кои высокомерно посматривали на прочих, безлошадных.

Серой тенью побежал за ними пёс.

За дубравой, да за полем и гаем на высоком берегу Вревки у соснового бора, разреженного местами берёзами и ельничком, и поодаль от скрытого травой и молодыми берёзками пепелища на месте старого дома Ведислава, сгоревшего дотла в лихое время набега рюриковичей, стоял дом, а точнее, хоромы Умилы. На хоромы, отстроенные, — благодаря работникам и слугам волхва, жившими некогда вместе с ним на славном острове Руяне, — по подобию прежнего дома-усадьбы на острове Руяне, Умила потратила все семейные сбережения. Нет, не дешев оказался для неё ни найм селищенских мужичков, ни материал для большого строительства. Ныне этот большой дом с усадебными постройками, с частоколом из заострённых сверху и врытых в землю еловых брёвен, был увешан оберегами, омытыми в прибрежной воде и вобравшими в себя силу древней Берегини, хранительницы рода. На комле охлупа, — мощного бревна, пригнетавшего кровлю двухэтажного дома, — нависал конский череп-оберег. В селище новый дом стали именовать домом Умилы. Хоромы Умилы и Велигора, старейшины, заметно отличались от прочих домов в селище. Как понял волхв после возвращения из ромейского полона, никто в селище не желал строить хоромы: боятся ререковичей, их полюдья, увеличения дани.

Ключница уже хлопотала возле летней кухни, собирая во дворе на стол угощенье для гридня и молодшего отрока, а также еду в дорогу для Ведислава. Велемир ещё утром принес с реки корчажку с рыбой. Ежевечерне, обмазав корчажку тестом или хлебом изнутри, он забрасывал её во Вревку. Для нежданных воинов ключница сварила уху с травами да с драгоценной солью, которую в Изборск чудь привозила.

Вызовы к больным давно убедили целителя в необходимости быть готовым к лечению всякого рода травм, а посему в свои перекидные сумы Ведислав уложил травы, мази, листья столетника (побеги которого он вывез от ромеев и усердно выращивал), убрусы и жгуты для перевязки, ножи, лубки для костоправного дела, раку да зелие от боли, впрок приготовленное…

Глянул в приоткрытую дверь на воинов. Варяги ели жадно и неопрятно. Ожидая в горнице завершения их трапезы, вспоминал Олега Дуковича и Алеся. Ещё раз глянул на ререковичей: пора гостям и честь знать!

Варяги отобедали, попрощались да и тронули коней в обратный путь. Ведислав их не обгонял, ехал рядом на Ярке. После своего возвращения из ромейского полона в родные места он вникал в новую жизнь и новые порядки.

«Вороги — в ладожском городе да в Изборске, да в Новом городе, — размышлял волхв, — И везде в устрашении люд держат. Боятся их все. Под себя все торговые пути взяли. Порядок наводят жестокий! Ныне Хельги каждую зиму ходит в полюдье, кормится и дань собирает со всех подвластных ему городов и селищ. Богатый товар привозят ромеям от Хельги. Видел тот товар. Со всех торгов да городов и селищ собирают. Прочно сидят варяги в Изборске, прочно сели в Новом городе… Но эти-то двое откуда?»

— Откуда вы, вои? — прервал он беседу варягов.

— Из гавелян мы. От саксов ушли и пришли в Велеград. А после к ререгам в дружину подались. Упросили — нас они с собой на новые земли взяли. У Хельги мы уже третье лето.

— Саксы вам там покоя не дают?

— То мы им покоя не даём! — гридень выдержал паузу и неохотно признался: — Сожгли саксы наш дом. Но мы вернёмся! Мы ещё сходим за Лабу! Отомстим! Не вечно саксам править нашей землёй!

— А куда и откуда ныне путь держите? — спросил целитель.

— Ныне в селищах людей собираем. Хельги думает на Кыев идти. Мы-то на Ладоге сидели. Там, — бахвалился гридень, — начали новую крепость из камня. Даны, что ни лето, приходят. Всё облизываются да не успокаиваются: надобна им наша ладожская земля и торговый путь. Побили мы недавно данов до единого. А днесь нужда в людях большая. Посадники да старейшины ропщут, шумят — да раз за разом соглашаются миром. Отдают людей… Новики токмо к ралу приучены! Слабы против нас. И против хазар, конечно, слабы. Научим! А служба у Хельги выгодна! Скоро Русь наша от Ладоги до Кыева будет.

«Тодько выгоды Хельги дороговато нам обходятся, — думал с горечью волхв. — Всё это не к добру. В прошлом году из селища половину всех коней увели. А ныне людей забирают. Велигор не послал за мной: боится, стало быть, варягов. Или меня пожалел?

За рекой Великой, перед кромом Большого селища, увидел Ведислав дымы, потом всё становище дружины, ладьи да молодых кривичей. Новобранцев было много. Перевозчик взял на ладью Ведислава и гридня с их конями, оставив молодшего отрока ожидать своей очереди на правом берегу, и, увидев метнувшуюся на ладью серую тень, с испуга заорал:

— Волк!

— Мой пёс, а не волк! — успокоил его Ведислав, и попросил: — Ты дождись меня вечером. Исцелять буду да могу задержаться.

На левом берегу издалека увидели воеводу. Подъехали. Ведислав спешился:

— Здрав будь, боярин!

Воевода смотрел грозно, но узрев сблизка ухоженный облик лекаря в дорогой ромейской рубахе, смягчился и сказал:

— Гридень мой в баньке. Тебя отведут, а закончивши там, немедля — ко мне!

В баньке гридень стонал от боли. К запаху берёзовых веников примешивался тяжёлый дух от пьяного гридня, лежащего на широкой лавке. Его раздели, окатили тёплой водой, и Ведислав приказал:

— Теперь все вон! Не мешать и не митуситься!

Все вышли, а пёс лёг у открытой двери баньки, охраняя хозяина. Для пьяненького гридня самым подходящим было болеутоляющее зелие, настоянное на раке. Когда гридень впал в полное забытьё, целитель, осторожно прощупывая, выявил для себя примерную картину закрытого перелома. Он совместил кости для сращивания, обмазал ногу ромейской мазью, еще раза три-четыре проверил, поправил совмещение костей, наложил лубки, закрепил-зафиксировал их и обтянул ногу убрусом. Довольный своей работой, сказал вслух:

— И жить, и бегать будешь! И прихрамывать!

Гридень слабо постанывал в забытьи.

Уложив свои инструменты и мазь в суму, лекарь вышел из баньки, и, найдя воеводу, доложил ему:

— И жить, и бегать будет! Но надобен ему покой. Лежать — не ходить!

Боярин просиял:

— Оногды сей гридень жизнь мою спас в битве с данами! Прими от меня в награду.

Воевода передал небольшой мешочек с серебром лекарю, а тот, приняв мешочек, спросил:

— Скажи-ка, боярин, взял ли ты мужиков от Вревки-селища?

— Пятеро таких.

— В прошлом году мор прошёл у нас, многих мужиков Мара забрала. Прояви разум, боярин, освободи мужиков, а награду эту я тебе верну.

Воевода кликнул ближайшего гридня и приказал привести молодых из Вревки. Когда те подошли, спросил их:

— Кто из вас, отроки, ещё не женат?

Отозвались трое молодых.

— Этих я забираю! На Киев пойдём, а там невест много! Двоих отдаю. Благодарите, мужики, своего благодетеля. А серебро, мил друже, себе оставь! Прощай, лекарь!

Ведислав, обрадованный неожиданным и удачным для селища оборотом дела, с воодушевлением ответил:

— Прощай, боярин, береги себя и молодых наших!

Мужики, казалось, были недовольны избавлением от службы, а Тешка, самый непутевый из Вревки-селища, даже слезу проронил. Ведислав урезонил непутёвого:

— На кого ты, Тешка, семью хотел бросить? Пропадёт без тебя и жена и Янка, доча твоя! Горе ты луковое и неразумное! Бегом, мужики, по домам своим!

Ведислава задержали местные из Большого селища, что широко тянулось и за стенами крома по-над Великой рекой. Узнав о его приезде, прибежала расстроенная баба: у сына образовался нарыв от пореза. Дело и правда требовало срочного вмешательства: нарыв на пальце вздулся и уже приобрёл багряно-красный оттенок. Руки у мальчишки были чёрными от грязи. Ведислав накалил иглу на огне от лучины. После обработки и прокола выдавил гной, обмазал палец мазью и, срезав кожуру с листа столетника, наложил его на место нарыва и перевязал палец, да наказал матери смотреть, чтобы дети мыли руки.

Уже начало смеркаться, когда Ведислав отправился в обратный путь.

На краю селища не были слышны ни команды, ни выкрики со становища: новобранцы, должно быть, угомонились.

Ведислав, узрев днём размашисто устроенное становище, теперь с горечью осознал, что мир разрозненных селищ не сможет противостоять организованности и военной силе пришлых варягов. Его начали терзать сомнения! Вряд ли его новый друг, а по сути, спаситель что-либо сможет изменить. На службе у ромеев лекарю довелось видеть действие ромейского огня. Верно, те пушки, о которых рассказывал Алесь, в чём-то сходны с ромейским огнём. Ведислав вздохнул от душевного расстройства, накатившего на него.

Обозревая двор дома в конце селища, Ведислав заметил мужика, застывшего в какой-то своей думе. Мужик не обращал внимания ни на проезжавшего мимо Ведислава, ни на свою жену. Женщина обняв мужа, всхлипнула, и до Ведислава дошло, что он стал свидетелем ещё одного горя: из этого дома забрали сына в дружину. А горше такого горя для отца и матери разве что смерть…

Перевозчика на месте не было. Ведислав, усевшись на берегу, стал поджидать его. Пёс, не знавший иной клички, прилёг на траве рядом. Под всплески рыб, играющих в воде, на Ведислава нахлынули тревожные предчувствия грядущих бед.

Перевозчик заявился поздно и под хмельком. Спросил:

— Может, заночуешь?

— Поеду. Тошно мне от вида ворогов.

— Всем тошно, — ответил перевозчик.

ВСТРЕЧА С ДОБРОСЛАВОЙ

«Потерялось-позабылось слово 'вълхва', позабылось-потерялось слово 'рани' в русском языке. Обращаясь к Людославе, женщины из селища называют её вълхвой. Почему они не титулуют её как рани? Кастой не вышла? Конечно же, не может ключница иметь статус рани. На славном острове Руяне рани, наверное, больше, чем госпожа. Надо бы при случае выведать у Ведислава, хотя не дело докучать ему глупыми расспросами» — так думал Алесь, вырядившийся утром в княжеский кафтан и плащ из красной узорной ткани, некогда подаренные ему Лютобором в Лютич-граде.

Он с любопытством разглядывал двух женщин из селища с местным товаром на руках: рубахами изо льна. По его догадке, женщин оповестила Людослава после прибытия волхва с дорогим гостем. Вышел он с затеей погулять по селищу, народ посмотреть, себя показать. А раз встречают по одёжке, так почему бы и не пройтись щёголем?! А н-нет, есть смекалка у местных: проведав о том, что прибыл князь, а накануне высказал желание пройтись да купить рубахи да порты, первыми прибежали да товар предлагают!

Ещё ранним утром, после подъёма, сыгранного голосистыми петухами, Людослава успела рассказать Алесю о нелёгкой для неё доле вълхвы, выпавшей ей после смерти рани Умилы. 'Как ведунья управляюсь, а а в вълхвы не гожусь' — так-то сказала она и пожаловалась на беспутного Велемира, сына волхва, не желавшего вникать в волхование. В самом деле, парень день-деньской, а то и более, пропадал в лесу. Две страсти одолевали его: охота и драки, и драчун он был отчаянный. Не пропускал ни одной баталии между селищенскими: в рядах словен бил кривичей. Сколько ни таскала непутёвого сына рани Умила за чуб, толку от наказаний не было: злой Велемир уходил из дому со своим псом-волкодавом, коего сам нашёл и взрастил, причём уходил на седмицу-другую, а раз как-то два месяца пропадал в лесу. Возвращался с ловитвы не пустой, всегда приносил рыбицу иль птицу лесную. И сегодня спозаранку убежал на озеро, захотел порадовать рыбицей отца, а отец-то ранёхонько на курган погребальный ушёл да на капище.

Похвалил князь баньку. Накануне, по прибытии он был удивлён её устройством, о чём и сказал ключнице: 'Хороша у вас баня: по-белому топится'. Людослава просияла и ответила, что банька мужем покойным была построена, как и хоромы. Упомянула, что задумка выстроить хоромы поодаль от дома, сожжённого гриднями Трувора, исходила от Умилы и матушки Ведиславы, и что всем миром мужу помогали.

Усадьба Алесю нравилась огромностью внутреннего пространства и местом расположения на высоком берегу, где и в жаркий день веет сквозной ветерок. Обустройство усадебного хозяйства, по мнению городского человека, было великолепно тем, что здесь всё раздельно: конюшня, коровник и курятник были выстроены далеко от хором, трава не вытоптана повсеместно. Во всём была продуманность, и всё в хозяйстве говорило об устоявшихся традициях и понимании. Самыми примечательными ему казались обереги — черепа коней — на частоколе и на охлупе дома.

Рубахи приглянулись Алесю.

— Вы, княже, лучше этих рубах в нашем краю не найдёте. Когда-то мы продавали их в Волине знатным людям. Там за каждую рубаху серебром нам платили. Варяги увели нашу лодью.

— В Царьграде за одну рубаху золотую номисму дают, и я вам даю по одной монете каждой.

— Тогда уж весь товар берите. А вы, княже, надолго у нас?

— Надолго, — улыбнулся Алесь. — Сегодня к вам в селище наведаюсь.

— Вчерась к нам изборские пожаловали за товаром.

— Вот как? И много их?

— К нам четверо явились, и все верхом. Они товар-то со всех селищ собирают.

— А к вам за рубахами?

— Если бы?! За белым товаром!

— Что за белый товар у вас?

— Так двух девиц уведут. Хотели больше, да старейшина уговорил. После мора обезлюдело наше селище.

Алесь чуть было не ругнулся. Сдержался. Не подобает князю ронять честь матерными словами. Поблагодарил и поднялся с ворохом рубах и портов к себе в светёлку. Скинул с себя заморское одеяние, натянул свой камуфляж, надел перевязь для походов-переходов. Длинная рукоять нового меча грозно выглядывала из-за его плеча. В дверях столкнулся с Велемиром.

«А ведь молод да зелен! Вчера показался мне взрослее летами» — этакое восклицание и оценка мелькнули в голове

— Ты, княже, куда собрался? — спросил сын волхва, взирая на меч Алеся.

— Подышу воздухом да на людей погляжу в селище.

— Возьми, княже, меня с собой. Всех и всё здесь знаю.

— Возьму, но с одним условием: будешь меня слушаться во всём. Всем меня представляй как стрыя иль дядю своего.

— Лады, стрый!

Провёл-показал сын волхва оба конца убогого селища, в котором заметно выделялись единственные хоромы, принадлежащие старейшине. Многие избы в конце кривичей осели да покосились, а небольшие лачуги в словенском конце, построенные наспех, казалось, свидетельствовали о ленивых хозяевах. В какой-то мере убожество скрывали кусты акации да уже отцветающая сирень.

— Что же так бедно живёте? Лес ведь кругом. Бери да строй!

— С богатых варяги по три шкуры дерут. А раз беден, так по одной. Потому-то не хотят наши строиться. Хоронят-прячут добро в глухих местах. Варяги всегда у старейшины Велигора живут и кормятся.

— Веди к старейшине, — приказал стрый Алесь, вытащил из-за спины меч и добавил: — Дойдём, так там не путайся у меня под ногами. Схоронись где-нибудь.

Варяги-изборяне уже были готовы покинуть селище. Их рожи лоснились от жирного мяса, глаза были навеселе от выпитого медка, а возможно, от предвкушения утех с рабынями. Путь до Изборска совсем не близкий, и, как сказал Велемир, Вревка-селище — не первое и не последнее место сбора белого товара.

«Ныне рабы и рабыни — самый ходовой товар в Еуропии. Но мы это пресечём» — так самонадеянно подумал Алесь, подходя к хоромам старейшины.

Широкие ворота распахнуты настежь; во дворе — только бабы да старейшина, с угодливым видом внимающий старшому из братков-варягов; кони уже взнузданы, двух братков не видно; девицы в стайке пугливо жмутся друг к другу; рыдают матери девушек из Вревки.

Варяг, оторвавшись губами от братины с мёдом, утешал матерей:

— Богатые люди купят девиц. В богатых домах, а не в ваших развалинах девицы будут жить.

Взглянув мельком на мужика в чужеземной одёже, варяг уставился на молодого Велемира и взревел:

— Вот он блядин сын, что Несула убил. С ним Несул ушёл…

Варяг не договорил фразу, вытащил меч из ножен и бросился к Велемиру. Тот, вооружённый лишь ножом, попятился к выходу. Молодой парень в странной одежде, прятавший меч за спиной, не дал варягу свести счёты с Велемиром. Сверкнул клинок — и голова варяга полетела в открытые ворота.

Старшой браток призывно кликнул своих и по-медвежьи двинулся на пришельца. Два раза скрестили они мечи, а третьего звона не последовало: клинок человека в пятнистой одёже проткнул горло старшому.

Двое выбежали из дому. Тому варягу, что замешкался из-за щита, повезло: прожил на минуту дольше, отразив несколько ударов. Чужеземец, осмотрев кольчугу варяга, которую рубанул его меч, и глянув на свой клинок, произнёс никем не понятую фразу:

— Ну'с, предположим, не булат, но на уровне.

Старейшина, окаменевший было от зрелища молниеносной расправы с варягами, хриплым голосом спросил:

— Хто ты?

— Мой стрый, князь Алесь! — гордо представил Велемир чужеземца.

— Што ты содеял, княже? Ты, Велемире, таксама виновен! Изборяне таперича всей дружиной придут, всех нас в полон погонят.

Грубо и насмешливо отвечал чужеземец:

— Не ссы, Велигор! Боги мне помогали. Божья кара постигла ворогов! Сожгите их. А коней селищенским мужикам раздай. А если дружки этих пожалуют, дай мне знать.

Женщины и девушки, всхлипывая, кланялись и благодарили:

— Княже, поклон тебе наш до земли. Ужо то мы нашим мужикам расскажем, ужо то мы им поведаем!

— Вы, бабоньки, забирайте дочек — и по домам! Ну что вы слёзы размазываете?

Радоваться надо! Велемире, идём домой!

Ухмыльнувшись при виде растерянного и приведённого в замешательство Велигора, Алесь вышел со двора, но за воротами его с Велемиром догнала девушка с фингалом под глазом и заговорила отрывисто и с печалью в голосе.

— Княже, возьмите меня с собой. Нет у меня дома. Спалили. Отец и братья бились с этими, но не смогли одолеть их. Всех моих убили и сожгли в доме… Один из тех боровов чуть глаз не выбил.

Трепетно стукнуло сердце Алеся: перед ним стояла Анастасия. Не взрослая, не гламурная, а иная Настя — из его юношеских воспоминаний. Подавив наваждение, спросил:

— Так ты не из местных? Какого же племени-роду ты, красавица?

— Из черезпенян мы. Доброслава я. А по отцу Тетерина.

— Да, вот это горе-горюшко у тебя! Поговорю с Ведиславом. Ему, волхву, и помощница и ученица, думаю, надобна. А как тебя отец да братья окликали?

— Вестимо, отец-то звал Славушкой иль Славицей, а братья — Славкой. Не хотела бы волхву служить. Тёмные они, а не пресветлые. Насмотрелась на них в Ретре. Вам буду служить, княже.

— Да, такое скажу Ведиславу, то-то он посмеётся! Решим, светлая Славушка, кому ты будешь служить. Сперва наша Людослава-ключница тебя в божеский вид приведёт и приоденет.

Славушка поразила своего спасителя, молвив всего лишь три слова:

— Благодарю вас, княже!

«Скинем со счетов знание политеса: оно впитано здесь от волхвов да родителей, а в остатке-то — средневековое почитание князей. И почему не желают здесь люди равенства? Причём в самых низах» — так подумав, Алесь сказал Славице:

— Будь проще, зови меня Алесем, — припомнив слова волхва о множестве крещеных словен на закате, добавил: — А ежели христианка, зови меня Александром.

— А вашего князя-отца как величали?

— Хм, — хмыкнул Алесь, услышав из уст чрезпенянки подтверждение своим мыслям: как же въелось в средневековый менталитет желание видеть кого-то выше себя, — Его-то Петром величали!

— Если позволите, буду величать вас Алесем Петровичем.

— Ты же, стрый, Буйнович! — возразил Велемир.

— То моё родовое имя, — разъяснил Алесь, сообразив, что латинское слово 'фамилия' ещё не вошло в словенский язык, — Вот у Славицы родовое имя — Тетерина. А какое, кстати, у вас? Я так и не спросил у Ведислава.

— Мы-то из Никлотов.

— Неужто?

— А что? Очень древний род.

Алесь опять хмыкнул, но не стал озвучивать мысль о том, что ему почему-то часто стали встречаться люди со знатными фамилиями: то дуковичи, то никлотовичи. Он мгновенно припомнил своего друга, потягивающего пиво и вещающего о подвигах князя Никлота Первого. Но тот Никлот, вроде бы, ещё не родился, да и будет сражаться с немцами много позже. Славица, потупившись, шла след в след за ними, и, вероятно, чтобы заполнить паузу в разговоре, спросила:

— А вы, Алесе Петрович, из какого княжества?

— Из Лютич-града.

— Не слышала о таком городе.

— То город велетабов на реке Сож, что в Днепр впадает. Будет оказия, найдём твою родню да отправим тебя, Славица, к ним.

— Нет, Алесе Петрович, не желаю к родным, — и, прикусив нижнюю губку, добавила: — Буду вам служить.

На Славице сказались трагические события в её жизни — и она слегла на другой день. Пышущая жаром, услышала она вечером разговор между волхвом и князем о том, что Алеся Петровича ждут-не дождутся на каком-то заводе. Стала просить-умолять князя не бросать её в этом селище среди тёмных волхвов. Успокоив девушку, Алесь вывел волхва и уже во дворе упомянул о Ретре, где девушка узрела каких-то тёмных волхвов. Ведислав усмехнулся. Согласившись с мнением Славицы, он прочитал добрую лекцию, как подумалось Алесю, не лишённую здравого смысла:

— Ишь, молодо-зелено, а подметила! Права она. Был я в Ретре. Там у велетабов город храмов, подобно нашей Арконе. Чтоб тебе яснее было, воспользуюсь твоим словом. Не возражаешь?

— Ради бога, пресветлый!

— Тамошние волхвы деградировали. Они, в самом деле, тёмные. Они лишь повторяют старые гимны да приносят жертвы. Совсем не так в Арконе! У нас на острове — пресветлые волхвы. Они меня наставляли не только гимнам из всех четырёх вед. Велесвет мне, юнаку, сказывал, что наша цель — постижение мира. Да и иные наставники изрекали: 'Ведать значит знать! Между знанием и незнанием есть большое поле неведения. Здесь во Вревке наше капище — в дубовой роще, а её окружает большое поле. И это поле — поле неведения. Для нас это поле гораздо больше, чем для тебя, Алесе. В ведах — знание природы и память о прошлом. Наши боги — природные силы. В капище я как волхв вспоминаю древние веды и размышляю о новом знании и новых ведах. Волхование в капище для меня связует прошлое и настоящее, древние гимны и размышление о своем роде и роде моей покойной Умилы. Если в капище деревья источают смолу, так то явление жизни деревьев. Мы поклоняемся деревьям как символу жизни. У христиан вместо капищ — церкви. У христиан иконы источают слезы в церквях, а это — дешёвая магия для убеждения и привлечения. В церквях христиан нет места познанию, зато есть место для исповеди и порочному доносительству на себя и на своих близких. Христиане строят свои церкви и монастыри в поле неведения да на высоких местах. Недаром Перун время от времени разит их церкви. Вся их религия — в поле неведения. У христиан слепая вера в чудеса и чудо воскрешения. У христиан мракобесие и неприяти вед и знания, — волхв вздохнул, — Ты мне поведал о приходе христианства на наши земли. С приходом христианства в наши земли наступят времена мрака. Ныне у нас все детки в каждом селище знают грамоту, а некоторые знатные люди и даже короли-франки закатных земель, как мне ведомо, крестик ставят вместо подписи. Напомни-ка мне, как ты назвал цивилизацию Закатной Еуропии?

Алесь, вспомнив их беседы в монашеской келье, припомнил и характеристику средневековой Европы, не свою, а ту, что была выдана его другом Андреем, и он вновь повторил его определение:

— В Западной Европе — цивилизация жеста.

— Вернее не скажешь! Все они там ни писать, ни читать не умеют. Неужто цивилизация жеста сможет одолеть цивилизацию здравого смысла?

— Сие от нас зависит. Одно из двух: или немцы утопят нас в море крови, или мы их.

* * *

Через два дня Славушка выздоровела, благодаря заботам волхва и Людославы.

— Скажи-ка, Ведислав, — спросил любопытный Алесь, — Отчего народ, называя Людославу вълхвой, не называет её рани.

— Так у неё не было в роду ни князей, ни волхвов. Моя покойная Умила из рода Криве, которого норманы зовут Одином. Вот она была рани. Доброслава также рани. Людославе она поведала своё горе. Слышали мы и многажды говорили о них: они в соседнем селище поселились. Зимой Передеслава, мать Доброславы умерла. Полной мерой испытали они и горе и злосчастье. Думаю, что её отца и её братьев убили по наущенью ближайшей родни. Отец-то никакой не Тетерин, а Тетерич, племянник Милогоста, бывшего князя велетабов. Четверых варягов успели сразить её отец и братья прежде, чем пали сами, — волхв глянул на собеседника и улыбнулся, — Вчера варяги искали тех изборян, что ты уложил. Велигор им сказывал, что не было их дружков в селище. Коней-то и всё прочее попрятали иль сожгли. Так что обошла околицей да миновала тебя слава удалого и хороброго молодца.

Алесь усмехнулся:

— А жаль! Да чёрт с ними! Новости не рассказывали? Как там дела Олега в Изборске?

— Нет, Алесе, они сидели-пьянствовали за рекой в Большом селище, поджидали тех, кого ты убил. У нас вести долго идут. Вернёмся на завод — узнаем. Гонца Олег туда пришлёт

— Скажу, что меня удивило-поразило. Часто стал встречать людей королевской крови. Теперь вот и с княжной познакомился. Всегда думал, что русские княжны обладали несказанным очарованием, и, кажется, убедился воочию. А Велемир мне гордо заявил, что вы из рода Никлота.

— Да, то наш пращур, и род его большой. Потомки его и на острове живут и на большой земле.

Волхв ушёл на капище, а Алесь всё сидел на скамье за столом на летней кухне, размышлял на разные темы и записывал в тетрадь последние события. Окончив труд, заложил гусиное перо за ухо, тетради сунул за пазуху и решил дождаться появления Славушки. Утренняя прохлада ушла, и над дальними деревьями зависло марево.

Уже припекало.

ЭПИЛОГ

Ему показалось? Нет, не показалось: его разбудил детский плач. Эх мамаша! Да дайте же ребёнку грудь! Или пустышку. Плач внезапно прекратился. Слава богу! Алесь открыл глаза и не понял, где он. Нестерпимо хотелось пить. В следующий миг его осознанного бытия позыв от переполненного мочевого пузыря задавил желание, возникшее в обезвоженном организме.

В светлицу сквозь застеклённое оконце в стене проникал солнечный свет, освещая бревёнчатую стену. Первый диалог с собой был короток: «Откуда же здесь стекло? И кровать с никелированными спинками?» — «Да, княже, похоже на то, что тебе всё пригрезилось!» — «Если пригрезилось, почему так отчётливо всё или почти всё помню?» — «Это поначалу. Проснулся — помнишь. Потом забудешь.» — «А тихо то как! Неужто я в деревне?» — «Похоже на то.»

Алесь с большим трудом сел на кровати, спустив ноги на пол. Надо было срочно найти местный нужник. Невыносимо для организма, когда этак невтерпёж! Рядом с кроватью на полу он обнаружил детский горшок. Наполнил сей сосуд почти доверху. Задвинув горшок под кровать, хотел было встать, но ноги подвернулись, и он упал. Минуту-другую лежал на скоблённом и чисто вымытом полу. Наконец-таки осмысленно увидел, что отрастил бороду, и это оказалось для него неприятным откровением. С большим трудом поднялся и, узрев кувшин на столе, с другой стороны кровати, направился на полусогнутых к столу, опираясь руками на матрас, спинку кровати, снова на матрас. Путешествие вокруг кровати, слава богу, прошло без приключений. С жадностью выпил полкувшина тепловатой воды, хотя мог бы и больше. С трудом поставил кувшин на стол. Там лежала большая губка, служившая, очевидно, для обтираний, а также оловянная миска с остатками куриного бульона и какие-то кастрюли и стеклянные банки. От посудин, особенно от той, что под кроватью, резко попахивало. Запашок из-под мышек, да и от всего давно не мытого в бане тела и желтоватого в промежности нательного белья, одуряющий для обоняния, ясно подтверждал, что болел он долго. Безуспешно пытался припомнить, как он оказался в этой избе, но не вспомнил. Как же он сожалел во сне о своей неспособности что-либо забывать! Сейчас он осознал, что в его памяти образовался некий провал. Долго же он болел, судя по бороде.

Тёплый летний свет, лившийся сквозь оконце, манил, но «попаданец» после путешествия вокруг кровати чувствовал себя обессиленным, а потому решил: «Чуть позже». И возобновил прерванный диалог с собой: «Вожделенный Закат ты, княже, так и не узрел в видениях.» — «А жаль! Остров Руян остался для меня неведомой землёй.» — «Не только для тебя. Как говорит Андрей, историк и любитель пива, этот остров — terra incognita для всех европейцев. Туристы, что посещают Рюген, смотрят, но не видят, что там таится. Как, княже, убедился, что альтернативы истории быть не может?» — «Да уж, это точно. Весь тот бред и фантазии — всего лишь конструкты моего воображения. Однако ж складно придумывал. Причудливо. Оклемаюсь — и фантастику начну писать.»

Некий шум и шаги по лестнице прервали внутренний диалог. Дверь отворилась, и на лице вошедшей пожилой женщины, показавшейся ему в первое мгновение мужеподобной, отразилось неподдельное изумление. Женщина, одетая в длинный деревенский сарафан, попятилась и закрыла за собой дверь. Было слышно, как хлопнула ещё одна дверь.

Вернулась не одна. Привёла мужика, а вернее сказать, старика. В отличие от женщины, он казался не худым, а усохшим, и старенький мундир без погон и пуговиц был ему великоват. Женщина присела на кровать и не сводила с Алеся глаза. Она была и моложе и кряжистее по сравнению с мужем. «В молодости, наверно, на железной дороге вкалывала» — с этой мыслью Алесь попытался спросить, кто они такие?

Вместо ясного вопроса слабо прозвучал хрип:

— Хто вы? Хде я?

— Володимир я Сергеич. Моя жена, подруга дней моих суровых Любовь Александровна. Вологодские мы.

— В Вологде, значит?

— Вологодский — моя родовая фамилия. Хутор наш Неелово. Как тебя звать-величать, сынок?

— Зовите меня Алесем. Алесь Буйнович. Инженер я. Металлург. Скажите, давно я у вас? И как оказался здесь?

— С осени. Я тебя Алесь в болотце нашёл. По следу видел: ты долго полз, а в болотце попал — и застрял. Болотина та от нашего хутора неподалёку. Привёз к себе и думал, как проснёшься, в больницу тебя везти. А ты всё спишь и не просыпаешься. Призвал знахаря нашего, фельдшера, и он определил, что у тебя летаргия, и посоветовал не везти в больницу. Ухода там нет, а без ухода, дело известное, быстро можно концы отдать и в вечное плавание отправиться. Тако решили оставить тебя. Спал ты уж очень беспокойно всю осень, зиму и весну. Мы тебе лежак возле печи поставили. А в начале лета сюда в светёлку перетащили… Сейчас баньку приготовлю, приведём тебя в божеский вид.

— Спасибо, Сергеич. Благодарен вам.

— Похож ты, Алесь, на нашего сына. Его в прошлом году на войне убили, — сказала с едва сдерживаемой душевной болью Любовь Александровна, и вытерла краешком платка глаза.

— Примите мои соболезнования. Как в силу войду, помогу вам по хозяйству. Мне торопиться некуда. С работы, думаю, меня уволили. С женой расстался. Она меня тоже уволила.

Алесь мрачно усмехнулся и подумал: «А какие наши годы?! Свет на Насте клином не сошёлся!» Где-то на периферии сознания возникло воспоминание о почерневших лицах товарищей, и тоскливо-горестно защемило в душе. Вспомнил, что те трое, суетившиеся вокруг его мёртвых товарищей, что-то искали. Обыскивали трупы! Ключи от машины искали, заразы! А почему лица Фёдора и Паши почернели. Отраву выпили! Может быть, те трое были им знакомы? Может быть, знакомые им что-то жуткое подсыпали в водку?

— Сергеич, раз ты по моему следу шёл, ты должен был найти тела моих товарищей. На берегу реки. Там ещё машина их была.

— Нет, Алесь, ни товарищей, ни машины не видел. А полз ты долго. Твой след точно, до реки меня довёл.

— Ясно. Угнали машину. Убитых закопали. Теперь ищи ветра в поле. А как мне объясняться теперь? — Алесь тяжело вздохнул.

Любовь Александровна встала с кровати.

— Вы беседуйте, а я пойду, баньку протоплю. Обед-то давно в печи томится. Здесь в сундуке твои вещи, Алесь, и бельё, что берегла для сына. Ни разу так и не надёванное.

— Спасибо ещё раз, Любовь Александровна! Премного вам благодарен! — Алесь взглянул на её руки. Судя по натруженным рукам этой женщины и участливому взору, именно её труды и заботы помогли оклематься от долгой болезни. Вздохнув, сказал: — Понимаю, доставил вам хлопот.

Любовь Александровна улыбнулась печально, но улыбка не разгладила морщины вечной скорби на её лице.

— Привычны мы.

Её походка была лёгкой и стремительной, несмотря на возраст.

Проводя взглядом женщину, Алесь спросил у Сергеича:

— Не к спеху, конечно, но как-нибудь мне надо съездить в Череповец и забрать документы. Их без меня никто не найдёт. Дверь и замок хлипкие, так я додумался устроить тайник в полу. Так что мой паспорт и диплом до сих пор там, под доской лежат.

Сергеич кивнул головой.

— Съездим, конечно. Мне тоже надобно одно дело решить и должок востребовать, да на внуков взглянуть. Сперва, Алесь, сил наберись. Ослаб же.

— Меня детский плач разбудил. То ваш внук или внучка плакала?

— Мои внуки в Череповце. Из соседней деревни девочку приносили. Моя Люба — травница, и люди больше к ней, а не к фельдшеру идут. Ладно, Алесь, пойду-помогу жене. Ты покамесь полежи. За тобой попозже приду.

Радость и необычайная легкость заполонила душу. «Ну и слава богу, все злоключения позади! А женам Паши и Фёдора объясню» — на этой мысли он споткнулся. Если женщины поймут, то ментам одного объяснения маловато будет. Потом махнул рукой: не виноват же в их смерти! Так чего ж переживать? Чтобы отвлечь себя от тревожных мыслей, связанных с неправедными правоохранительными органами, решил открыть сундук и взять бельё и камуфляж.

Добрался до сундука, открыл крышку. Аккуратно сложенный постиранный камуфляж лежал сверху. Справа — бельё из тонкого батиста. «Вот тебе и крестьяне» — подумавши так, Алесь сунул руку в заветный кармашек. Мамин крестик, простенький, старенький, был на месте. «В конце концов, хватит его в кармане таскать. Куплю цепочку. Надеюсь, никому в голову не пришло искать тайник. Там же не только документы, но и деньги». Алесь, сидя на полу, вытащил верхнюю пару белья и камуфляж из сундука и прислонился спиной к стенке сундука. Что-то звякнуло в карманах камуфляжа. Алесь вытащил из внутреннего кармана горстку монет и оторопело уставился на них. Золотые номисмы, чёрт бы их побрал. Он закрыл глаза — и память его не подвела: последний «сон», что он помнил, был связан с размышлениями о том, что он обманул извергов. Весьма был рад тому, что закопал меч, оставленный ему извергами, а позже подарил тот меч Радиму. Меч, всего навсего, — меч. Но ножны таили в себе датчики и иную непонятную хрень, и их предназначение стало ему очевидным давным-давно: сигнализация и передача информации. Кому? Извергам. Зачем? Для отслеживания преступного элемента. Впрочем, он успокаивал свою душу, считая себя незначительным и не стоящим особого внимания человечком… Размышлял он об этом во дворе усадьбы Ведислава. Прежде, чем отправиться к волхву, он рассовал по карманам деньги: для подарков. Часть монет раздал, часть осталась. Этак-то он сидел и размышлял, и затем что-то произошло. Он потерял сознание и очнулся только сейчас. Надо полагать, изверги проявили милосердие и вернули его на то же место, с которого некогда изъяли его. Или же они его вновь подвергли наказанию? Но он же ничего или почти ничего не совершил в те былинные времена! А как они его нашли? Скорее всего, вшили в него какой-нибудь чип или иную более продвинутую дрянь. Для них такие штуки ничего, конечно, не стоят.

Забыв о своей физической немощи, Алесь попытался резко встать — и тут же рухнул на пол. «Спокойствие, только спокойствие» — повторив дважды эту незабвенную фразу, он привстал на колени, и через мгновение его рука нащупала большой свёрток под бельём на дне сундука. Большой и довольно тяжёлый. Достал. Распаковал. Развернул «комби» серого цвета и начал извергать матерные словеса. Излив душу, он глядел на изобилие «роялей», оставленных ему извергами, среди которых красовался и новый меч в ножнах. Наказанием здесь не пахло. Воняло другим: соучастием в уму непостижимых преступлениях.

Алесь сложил фигу и громко произнёс известный посыл со словом трёх звуков: фиг вам!

Услышав шаги Сергеича, Алесь замотал «рояли» в комби и накрыл свёрток камуфляжем. «На редкость честный мужик! Даже не полюбопытствовал, что в моих вещах. В наши дни такие только в провинции» — за этой мыслью последовала иная, более тревожная.

— Сергеич, — спросил он, как только его спаситель переступил порог светёлки, — Сегодня я, можно сказать, заново родился. Хочу знать точную дату моего рождения.

— Изволь, сударь. Пятое июня тыща девятьсот шестого года.

Примечания

1

Хорошо сегодня вечером! Таким образом, я принимаю свое решение. Мы обменяем девочек.(англ.)

2

Великий император Русов Олег (лат.)

Content

Васильев Владимир Иванович Грёзы о Закате

ГРЁЗЫ О ЗАКАТЕ

ЦАРЬГРАДСКИЙ ВОР

ТЕТРАДЬ 1

НОСТАЛЬГИЧЕСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

ЯБЛОКО АЛЕСЯ

РОКОВОЕ ЯБЛОКО

ЯБЛОКО СПАСЕНИЯ И ПОЛНЫЙ НАБОР ПРИКЛЮЧЕНИЙ

ТЕТРАДЬ 2

ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ

ВВОДНАЯ

УГОВОР ДОРОЖЕ ДЕНЕГ

О СУДЬБАХ ТРАВНИКА, ЕГО ПАТРОНА И БРАТА ФЕОДУЛА

ДИАЛОГИ ВОЛХВА С БОГОМ И ЧЕЛОВЕКОМ НЕ ОТ МИРА СЕГО

ПРОСИТЕ, И ДАНО БУДЕТ ВАМ

Грёза о Северной Руси

ТЕТРАДЬ 3

ВАТАЖКА ЛЮТОБОРА

ГРАД ЛЮТИЧ

РАДИМИЧИ

В ДАЛЬНЕЕ ПЛАВАНИЕ

БИТВА С РЕРЕКОВИЧАМИ

ДУЭТ ДЛЯ ДВУХ РОЯЛЕЙ

САГА О КНУТЕ АНГЛИЙСКОМ

СКАЗ О ПОЕДИНКЕ КОНУНГА КНУТА ИНГЛИНГА

ИГРЫ С КОНУНГОМ

НА НАРОВЕ-РЕКЕ

НА ОЗЕРЕ НЕВО

НА РЕКЕ ВОЛХОВ

ПРОЩАНИЕ С РЮРИКОМ

ПРОЩАНИЕ С МИФОМ ИЛИ ПЕЧАЛЬ-ТОСКА В РЕТИВОМ СЕРДЦЕ

ПРОЩАНИЕ С ОЛЕГОМ ДУКОВИЧЕМ

ТЕТРАДЬ 4

ГОРЕ И СЛЁЗЫ ВОЛХВА

НА РЕКЕ ВЕЛИКОЙ

ВСТРЕЧА С ДОБРОСЛАВОЙ

ЭПИЛОГ

Примечания