Игорь Оболенский

Мемуары фрейлины императрицы. Царская семья, Сталин, Берия, Черчилль и другие в семейных дневниках трех поколений

Предисловие

Мне всегда представлялась просто фигурой речи фраза «Можешь не писать – не пиши».

В Тбилиси со мной произошел тот самый случай, когда я понял, что это не пустые слова.

Не взяться за эту книгу я не мог.

Работа над ней началась всего год спустя после российско-грузинской войны 2008 года.

Тогда, в августе, всего через две недели после изменившей многое и многих даты 08.08.08, у меня родился сын. Это случилось в роддоме, расположенном всего в нескольких километрах от мест, где падали бомбы.

Но война ощущалась и в Тбилиси, где по вечерам стало принято выключать свет – на случай авиационного налета. И все это, напомню (в том числе и самому себе), происходило совсем недавно.

Прошло три года. Я много времени проводил в Грузии – благословенном краю, ставшем для меня поистине родным, – и за весь этот срок мне ни разу не пришлось испытать на себе не то что ненависти, но даже намека на чувство какого-то недружелюбия.

А когда я приезжал в Москву и рассказывал о том, с какими людьми познакомился в Тбилиси, тоже не чувствовал ничего, кроме искреннего интереса и сопереживания к героям моих грузинских историй.

Вообще, в Тбилиси я влюбился, когда мне было лет двенадцать. Летом я отдыхал в «Артеке» и познакомился с девочкой из Грузии.

Когда смена закончилась, на прощание она подарила мне открытку, на которой были изображены знаменитые тбилисские балконы. Как мне все это нравилось – и сама девочка Тамуна, и ее открытка с балконами. Тогда, наверное, у меня и родилось желание приехать в Грузию.

Моя детская, а потому самая искренняя мечта сбылась через много лет. Я уже работал журналистом. И свою любовь к Грузии, несмотря на то что грузинок мне больше не встречалось, перенес на все грузинское – фильмы, кухню, имена.

Первая столь долгожданная встреча состоялась в 2005 году. Отношения между Россией и Грузией на тот момент уже не были безоблачными. А потому в Москве меня просили быть осторожным во время поездки. Когда в Тбилиси я рассказал об этих предостережениях своих друзей актрисе Софико Чиаурели, к которой, собственно, и приехал в гости, она улыбнулась: «Не надо путать жизнь с фильмом “Кавказская пленница”».

И действительно, та поездка была прекрасной. Стояла нежная тбилисская осень, и я, бродя по улицам этого одного из самых красивых, о чем никогда не устану говорить, городов мира, чувствовал себя абсолютно счастливым.

Конечно же первым делом я отправился на поиски тех балконов, которые пленили меня уже в детстве. Открытки, увы, не сохранилось. Но картинка, изображенная на ней, так врезалась в мою память, что когда я увидел те самые балконы (они оказались на домах в районе Колхозной площади), то испытал ощущение дежавю.

Но, к сожалению, наряду с радостными эмоциями мне пришлось пережить в тот раз и немало горьких минут.

Как-то я пришел в дом Софико. Она, как всегда, накрыла на стол. Едва мы приступили к обеду, как в прямом эфире телевизионных новостей начался репортаж из Беслана, где террористы захватили школу.

Это было, конечно, очень страшно, там было много жертв.

На следующий день на улице ко мне подходили незнакомые люди и выражали свое сочувствие по поводу этой трагедии.

И тогда я понял, что, что бы ни происходило, что бы ни говорили о взаимоотношениях России и Грузии, эти человеческие отношения – доброжелательные, искренние, теплые – все равно останутся. В тот момент я очень ярко осознал это для себя.

Улетать из Тбилиси было грустно. Тогда я еще не знал, что пройдет время и я приеду в Грузию уже как к себе домой.

Бодлер, кажется, сказал, что женщина – это приглашение к счастью. Первой женщиной, пригласившей меня в Тбилиси, стала Софико Чиаурели. А второй – тоже Софико, моя жена.

И вот я, всегда считавший себя москвичом, с гордостью могу назвать себя наполовину тбилисцем.

Странное ощущение: с одной стороны, я уже не чувствую себя здесь в гостях, для меня Грузия стала домом. Не вторым, как это принято говорить. А таким же родным и близким, как и Россия.

А с другой – каждый раз я буквально физически ощущаю азарт первооткрывателя, оказавшегося в новом месте, но среди друзей.

И в этом я не одинок. Нет, наверное, ни одного нормального русского, в чьей душе одно слово «Грузия» не вызывало бы приятного трепета.

Начавший свою певческую карьеру на сцене тифлисской Оперы Федор Шаляпин как-то сказал: «Для жизни я родился в Казани, а для творчества – в Тифлисе».

Под его словами мог бы подписаться и Максим Горький, чей первый рассказ был написан именно в Грузии.

И великий режиссер Всеволод Мейерхольд, чьи постановки шли на сцене театра имени Грибоедова.

Да и сам Грибоедов обожал эти края: именно в Тифлисе он писал «Горе от ума», а потом всерьез задумывался о том, чтобы навсегда поселиться в Грузии.

Список почитателей этой великой страны можно продолжать долго. В нем окажутся и Петр Чайковский, игравший в Тифлисе на скрипке; и Борис Пастернак, обретший здесь не только фактически вторую семью, но и укрытие во время пресловутого гонения из-за присуждения ему Нобелевской премии; и десятки других великих художников. И Грузия неизменно платила всем им взаимностью.

Я в Грузии тоже обрел семью. И не только.

Удивительные встречи, на которые оказалась столь щедра грузинская земля, подарили мне идею написать эту книгу.

Все началось с моего изучения грузинского языка. Уроки грузинского неожиданно стали для меня той школой жизни, прослушав курс которой я, кажется, стал другим человеком.

Взявшись за перевод на русский произведений поэта Галактиона Табидзе, я захотел перевести знаменитое стихотворение «Мери», которое в свое время перевела великая Белла Ахмадуллина.

Я заинтересовался – о какой Мери писал поэт?

Мне рассказали, что речь идет о фрейлине последней российской императрицы Александры Федоровны, в эмиграции ставшей одной из любимых моделей Коко Шанель.

И дали телефон женщины, которая лично знала героиню стихотворения Табидзе.

Я набрал записанный номер и тут же получил приглашение в гости. Дело-то происходит в Грузии, как иначе.

И тут же столкнулся с еще одной грузинской традицией: почти у всех здесь два имени – официальное, данное при рождении, и второе, которое, собственно, и сопровождает человека всю жизнь.

Мою новую знакомую все звали Татули, хотя по паспорту она – Тамара. Ее мать, историю которой Татули поведала мне, называли Бабо, в то время как ее полное имя – Варвара.

Встреча с Татули Гвиниашвили стала одним из самых щедрых подарков, которые мне преподнесла Грузия.

Дочь княжны Бабо Дадиани прожила непростую, но очень яркую жизнь. И знала не только героиню стихотворения Табидзе.

Судьба Татули и ее семьи – это готовый сценарий для многосерийного фильма. Или достойная альтернатива учебнику по истории Российской империи, эмиграции и карательной машины, именовавшейся советской властью.

Рассказывая биографию своей семьи, Татули то и дело доставала хранящиеся в ее домашнем архиве фото, на которых были изображены бароны-баронессы и князья-княгини, о которых она говорила.

Оказалось, что все фотографии сумела собрать мать Татули – княжна Бабо Дадиани.

«Несмотря на четыре ссылки, которые ей пришлось пережить», – заметила моя собеседница.

Попросив с этого места рассказать поподробнее, я услышал воспоминания, не записать которые просто не мог.

Поначалу даже была идея написать роман. Но я, кажется, вовремя понял, что в художественном изложении история этой семьи будет выглядеть совсем уж невероятно. Тогда как все то, что вы сейчас прочтете, – абсолютная правда.

Я назвал эту книгу «Тифлисская сага», ибо всех действующих лиц объединил именно этот город: кто-то здесь родился, кто-то жил, а кому-то ради возвращения сюда пришлось заплатить очень высокую цену…

Начну по порядку, с прабабушки Татули – баронессы Мейендорф, урожденной княжны Шарвашидзе.

Часть первая

МЕМУАРЫ БАРОНЕССЫ

До замужества за бароном Мейендорфом княгиня Варвара (Бабо) Шарвашидзе была фрейлиной императрицы Марии Александровны и компаньонкой принцессы Евгении Ольденбургской, внучки императора Николая Первого и правнучки Жозефины Богарне, жены Наполеона.

О том, что она успела оставить мемуары, я узнал совершенно случайно.

Работа над книгой о судьбе знаменитой тифлисской красавицы княжны Бабо Дадиани уже подходила к концу.

Мы разбирали домашний архив Дадиани, когда ее дочь Татули обратила мое внимание на стопку пожелтевших от времени листов бумаги, собранных под красной клеенчатой обложкой.

«Баронесса Мейендорф, бабушка моей мамы, в честь которую ее и назвали Бабо, в конце жизни написала мемуары, – сказала Татули. – После смерти баронессы бумаги из Лондона перевезли в Париж, где жила моя тетка. А когда не стало и ее, я привезла рукопись в Тбилиси. Взгляните, может, вам будет интересно?»

Я взял уже чуть обветшавший то ли от времени, то ли от долгого путешествия фолиант из сотни с лишним отпечатанных на машинке листов, раскрыл наугад и попал аккурат на описание сцены бала, на котором автор мемуаров танцевала с императором Александром Вторым.

С позволения и благословения Татули Гвиниашвили, правнучки Бабо Мейендорф, я взялся за перевод воспоминаний на русский язык.

И понял, что стал обладателем настоящего клада: со страниц мемуаров передо мной представала История.

Варвара, или Бабо, как ее называли, Шарвашидзе родилась 22 июля 1859 года в Лихнах в семье последнего владетельного князя Абхазии светлейшего князя Михаила Шарвашидзе.

Первое ее замужество оказалось неудачным. После развода Бабо из Кутаиси отправилась в Петербург. Была зима, и в один из дней друзья пригласили девушку на каток. Там ее внимание привлек статный молодой человек, искусно держащийся на коньках. Сама Бабо каталась не очень хорошо, и потому помощь незнакомца оказалась весьма кстати. Состоялось знакомство, завершившееся свадьбой.

Избранником грузинки стал барон Александр Мейендорф. Прибалтийский немец по национальности, по матери он был двоюродным братом Петра Столыпина, самого знаменитого премьер-министра России.

Барон, как и его кузен, активно занимался политикой. Был членом двух Государственных Дум и товарищем – то есть заместителем – председателя Четвертой Думы.

Жили супруги в основном в Петербурге.

Внук барона Феликса Мейендорфа со стороны отца и князя Михаила Горчакова, царского наместника в Польше, со стороны матери – муж Бабо был заметной фигурой в политической жизни Российской империи.

О нем часто писали газеты. Особенно много шума наделал вызов на дуэль, который Мейендорф послал князю Львову, будущему главе Временного правительства. Барона оскорбило обвинение князя в том, что он, будучи одним из первых лиц Государственной Думы, проводит агитацию в пользу политической партии октябристов, что на самом деле не соответствовало действительности.

Бабо Мейендорф вела жизнь петербургской гранд-дамы. На лето они с мужем перебирались в Крым, где в Феодосии у них была дача. По соседству с бароном одно время жил великий Константин Айвазовский, с которым дружил Мейендорф.

После большевистского переворота Мейендорфы переехали в Прибалтику, а затем в Англию. Барон преподавал в Лондонском университете, а баронесса работала над рукописью своих мемуаров, последнюю запись в которой сделала в июле 1934 года.

Бабо Мейендорф умерла в 1946 году. Барон пережил ее на восемнадцать лет и скончался в 1964 году.

Александру Мейендорфу было девяносто четыре года, когда он закончил работу по оформлению брошюры с мемуарами жены. На обложке поместил белый бумажный четырехугольник. На котором с трудом читаемым почерком, наползающими друг на друга буквами от руки написано: «Мемуары баронессы Варвары Мейендорф, урожденной княжны Шарвашидзе».

Перед тем как начать рассказ, хотелось бы определиться с тем, как правильно пишется фамилия главных героев, так как можно встретить две версии – ШАрвашидзе и ШЕрвашидзе.

«Правильно писать через букву “а”, – говорит Татули Гвиниашвили, правнучка Бабо Шарвашидзе. – По-грузински фамилия светлейших князей всегда писалась именно так. Это можно проследить и по подписям последнего владетеля Абхазии Михаила, и по визитным карточкам и письмам его сына, светлейшего князя Георгия Михайловича.

Моя мама, например, которая была внучкой светлейшего князя, всегда очень строго к этому относилась. Когда она из Парижа получала письма от Мери Шарвашидзе, знаменитой красавицы и музы Галактиона Табидзе, то неизменно обращала внимание Мери на то, что она неверно пишет свою фамилию. Мери подписывалась, как “Шервашидзе”».

На русском языке эту фамилию часто именно так и пишут. Это не самая страшная ошибка, конечно. Но если следовать правде, то все-таки следует употреблять букву «а»…

* * * * *

Велвин Гарден Сити, 42,

Хай Оак, 1929 год

Глава 1

Сегодня, когда я уже десять лет живу в одной из самых цивилизованных стран мира, даже странно подумать, что я родилась в Абхазии.

И что моя семья со стороны отца всего пару поколений назад была мусульманской. Хотя их предки были православными.

Одно из четырех княжеств Транскавкасии, Абхазия, перед тем, как попасть под влияние Турции, много веков было объединено с православной Грузией[1].

Женитьба на моей матери, княжне Дадиани из Мигрелии, чьи предки были христианами с IV века, конечно же изменила взгляды моего родителя.

Я родилась на Кавказе, в Лихнах, в Абхазии – в стране, которой владел мой отец. Территория Абхазии простирается на 150 верст вдоль юго-восточного побережья Черного моря, от крепости Гагры до порта Поти. Природа одарила мою родную землю всей своей красотой: лесными долинами и холмами, горными реками и снежными вершинами. По климату она схожа с Французской Ривьерой, апельсиновые деревья растут там прямо на открытом воздухе.

Столица Абхазии Сухуми великолепно расположена в бухте, которая имеет много общего с бухтой Неаполя. К востоку располагается живописный монастырь Новый Афон, названный так, чтобы его можно было отличить от монастыря на горе Афон в Македонии.

Основателем Нового Афона стал монах с горы Афон, который по приказу своего духовного отца взял столько золота, сколько мог унести, добрался до Кавказа и в месте, где жили и умерли святой Симон Кананит и святой Андрей, построил монастырь. Могилу святого Симона и сегодня показывают посетителям. Предание гласит, что наш Господь тоже посещал это место, где произнес проповедь, запись которой хранится в монастыре.

Возвращаюсь к моему детству. Я была самой младшей из семерых детей: троих мальчиков и четырех девочек. Моя мама была очень красивой. Но я ее едва помню, так как она умерла, когда мне исполнилось три года. Она была самой младшей из двадцати четырех детей у своих родителей.

Мне рассказывали, что моя мать была очень набожной. Даже когда они с отцом ездили на отдых в Карлсбад, их сопровождал священник.

Иногда на ее поступки оказывали влияние сны. Так, однажды во сне к ней явилась Дева Мария и сказала, что оставила свое веретено в церкви в Моквах. Тогда эта церковь находилась в плохом состоянии и была почти разрушена. Мама сказала, что если она правильно поняла свой сон, то найдет в этой церкви веретено. А затем восстановит храм.

Веретено действительно было найдено, и церковь восстановили. Правда, моя мама умерла до того, как все работы были закончены. Ее похоронили в этой церкви.

Спустя какое-то время мой отец переходил вброд речку Моква возле той самой церкви и нашел на дне икону святого Георгия[2], побеждающего дракона.

Мой отец был намного старше моей матери. Перед тем, как встретить ее, он был помолвлен на другой княжне из рода Дадиани. Но помолвка с той дамой была резко разорвана.

Причиной стало отношение родителей девушки к ее жениху. Тот, будучи натурой довольно импульсивной и горячей, отправился навестить родственников своей невесты, взяв для них много подарков. Но прием, который ему оказали, был вовсе не таким теплым и ласковым, какого он ожидал и на который, как ему казалось, имел право.

Отец тут же развернулся, покинул дом Дадиани и вернулся в Абхазию.

Вскоре после этого он встретил мою мать, княжну Александру Дадиани, очень милую девушку. Их встреча состоялась в доме ее тетки, княгини Кессарии Шервашидзе. Отец тут же влюбился в маму и очень скоро стал ее мужем.

Сегодня я – единственный член нашей семьи, который еще жив.

Одно из моих детских воспоминаний связано с Очамчири, маленьким абхазским городком в 24 верстах от порта Поти.

Там я жила у своей молочной матери. Ее дом был построен из дерева и стоял на каменном фундаменте, который поднимался на несколько футов от земли. На балкон, окружавший первый этаж, вела лестница. По ней можно было попасть в жилые помещения. Обстановка была самой простой и состояла в основном из низких деревянных диванов. Они были покрыты красивыми дорогими коврами, на которых лежали подушечки, обтянутые полосатым бархатом с шелковыми кистями. Ночью эти диваны выполняли функцию кроватей.

Помню, я заболела, и меня уложили в гамак, подвешенный к потолку. Кормили меня из серебряной чашечки, которая интересовала меня куда больше, чем то, что в ней находилось.

Моя молочная мать, бывшая мусульманкой, дала клятву, что, если я поправлюсь, она примет православие. Когда я выздоровела, женщина сдержала свое слово.

Традиции поручать детей заботам молочных матерей часто преследовали идею воспитать у малышей добрые отношения с другими семьями. И очень часто связи между молочными родителями и их воспитанниками были гораздо крепче, чем между кровными родственниками.

Сыновья моей молочной матери, княгини Анчабадзе, имели самое непосредственное отношение к организации беспорядков в Абхазии. Это и стало главной причиной, по которой отец отдал меня на воспитание именно в эту семью.

Между нами сложились такие отношения, что, когда я вернулась на родину после тридцати пяти лет вынужденного отсутствия, мои молочные родственники встретили меня как самую дорогую родню.

Моей молочной матери, когда я совсем крохой поступила к ней, было уже за шестьдесят. Я очень полюбила эту женщину. И навсегда запомнила ее глаза, которые мгновенно приобретали теплоту и нежность, едва видели меня.

Кормилица очень переживала, что, когда я вырасту, многие будут мне завидовать.

Самым частым занятием, за которым я ее запомнила, была молитва.

Дочь моей молочной матери ухаживала за мной, пока я не начала бегать.

У меня до сих пор во рту вкус молока из груди моей няни, который не сравнится ни с какими сливками с медом.

Забота обо мне была поистине великой. Когда во время переезда из зимней квартиры на летнюю мы сделали привал, то мужчина, переносивший мою люльку, сам лег на влажную землю, а колыбель поставил себе на грудь.

Глава 2

Во времена моего прадедушки, Келиш-бея Шервашидзе, Абхазия находилась под властью Турции.

Подозревая, однако, что Келиш-бей склоняется в сторону России и намеревается именно ей отдать свою лояльность, Порта решила избавиться от него.

Исполнитель был найден в самом семействе, им стал старший сын прадеда Аслан-бей, который никогда не испытывал благосклонности к своему отцу. И Келиш-бей был убит.

Но отцеубийца не унаследовал трон, так как Келиш-бей, как оказалось, сделал своим наследником младшего и любимого сына – Сафар-бея[3].

Новый правитель Абхазии – Сафар-бей – был женат на княжне Дадиани Мингрельской, чья страна уже находилась под властью России. Пребывая под влиянием жены и ее братьев, Сафар-бей решил выйти из-под турецкого владычества и обратиться за помощью к России.

За его признание верховной власти России и обращение в православие Сафар-бей получил в награду от императора Александра Первого титул владетельного князя Абхазии и гарантии править своей страной столько, сколько династия Романовых будет находиться на троне.

В 1864 году этот священный обет был нарушен – моего отца выслали в России, а Абхазия была аннексирована Россией.

С обращением из мусульманства в православие Сафар-бей стал Георгием Шервашидзе.

После смерти Георгия трон занял его старший сын Дмитрий. Но Дмитрий прожил недолго, а после него правителем и владетельным князем Абхазии стал мой отец Михаил.

Отец тогда находился в Пажеском корпусе в Петербурге и был фактически заложником. После смерти брата он немедленно получил офицерское звание и назначение в знаменитый Преображенский полк и стал генерал-адъютантом императора Николая Первого.

Когда родился мой старший брат, он сразу же был зачислен в Преображенский полк. Это была большая честь, которая оказывалась лишь детям императорской семьи.

Вскоре командование полка, не понимая, что князь Георгий Шервашидзе еще совсем младенец, отправило письмо князю Воронцову, наместнику на Кавказе, с пожеланием, чтобы новый офицер присоединился к полку.

На что князь Воронцов[4] ответил, что если князь Георгий и примет приглашение, то прибудет в сопровождении кормилицы.

Мой отец был выслан из страны, когда наместником был великий князь Михаил Николаевич[5], младший брат Александра Второго.

Я не могу точно сказать, имел ли отец влияние на горские племена, жившие по соседству. Но после того как эти племена признали своей верховной властью Россию и попали к ней в зависимость, правитель Абхазии России стал не нужен.

Официальным поводом для устранения отца – как это было преподнесено русским правительством и как мне много лет спустя говорил князь Мирский (отец Д. С. Мирского), бывший военный советник наместника на Кавказе, – стал рапорт, полученный от графа Игнатьева, русского посланника в Константинополе. В нем он писал о том, что правитель Абхазии задумал нанять корабли и вывезти на них в Турцию свою семью и все имущество.

О репутации посла можно судить по его прозвищу Ментир-паша (обманщик). И его рапорт, скорее всего, был встречен с недоверием. Но на сей раз им воспользовались, так как он давал необходимое основание для избавления от законного правителя столь желанного региона.

О реальных обстоятельствах высылки моего отца русским правительством я случайно услышала через тридцать лет, когда возвращалась в Сухуми, столицу моей родины, на том же корабле «Юнона», который когда-то увез отца и его свиту.

Капитан, рассказывавший историю своим друзьям, вряд ли догадывался, что ее может услышать и дочь высланного владетеля.

Оказалось, что мой отец получил письмо от наместника на Кавказе, в котором тот приглашал его поохотиться на диких уток в Караиси. Отцу предоставлялась свита из восьми человек с охотничьими собаками, которые ожидали его на корабле «Юнона», всегда стоявшем в бухте и находившемся в полном распоряжении владетельного князя.

Отец принял приглашение и поднялся на борт. Но вместо того чтобы идти на юг, корабль взял курс на север. Отец спросил у эмиссара наместника полковника Шатилова, который находился на корабле и сопровождал их, что означают подобные вещи.

Оказалось, что это именно Шатилов отдал капитану приказ изменить маршрут и вместо Караиси идти в Ростов. По пути была сделана остановка в Керчи. Там вся свита сошла на берег, а мой отец продолжил плавание, сопровождаемый только небольшим количеством слуг и священником.

Вскоре после отъезда отца моя молочная мать отправилась вместе со мной в Ростов, где мы обнаружили и моего второго брата, прибывшего туда вместе со своими молочными братьями.

Мне кажется, я до сих пор слышу звук, который тогда приняла за смех, но который оказался горьким рыданием, доносящимся из комнаты брата. Ему предстояло попрощаться со своими молочными братьями.

Через несколько дней через это же пришлось пройти и мне и тоже расстаться со своей молочной матерью. Только я свое горе, в отличие от большинства детей, переносила молча.

В Ростове мы узнали, что моему отцу приказано следовать в Воронеж. Эту часть поездки мы проделали в экипажах. Однажды, пока меняли лошадей, наш священник решил воспользоваться возможностью и отслужить молебен. Который, с сожалением должна признаться, младшими членами семьи и двумя кузенами, которые присоединились к нам в Ростове, был воспринят как увеселение, а не серьезная церемония.

В Воронеже нас привезли к большому дому, который был нанят правительством для нашей семьи. В этом доме нам и надлежало устраивать свою жизнь. То, что нам никогда больше не позволят вернуться в Абхазию, стало уже очевидно.

Отец был занят нашим образованием. В этом ему помогала тетка, которая со своими двумя детьми присоединилась к нам в Ростове. Эту женщину (ее звали Данлуа) отец в свое время отказывался даже видеть. Она была дочерью французской воспитательницы моего старшего брата. Мой дядя Константин влюбился в нее и женился, не спросив разрешения у моего отца. В Воронеж тетку сопровождали ее родители, а муж приехать не осмелился[6].

Я и брат Михаил находились под ее опекой. Первое, что она сделала, – это переодела меня в европейское платье с короткими рукавами и глубоким вырезом на груди. В таком наряде я была представлена отцу, который до этого видел меня только в традиционном абхазском одеянии – длинном платье с высоким горлом и затянутым в талии, со скрывавшим волосы платком на голове.

Негодованию отца не было предела. Он немедленно потребовал, чтобы я снова надела одежду, в которой ходили маленькие девочки и взрослые женщины его страны.

Моя тетка была способной пианисткой. Я всегда с восхищением слушала, как она играет Schulhoff’s walts, и однажды, когда она вышла из комнаты, сама села за рояль и начала копировать движения тетки, ударяя по клавишам.

Удивленные раздавшимся грохотом, со всего дома сбежались слуги и стали подглядывать в дверь. Когда они увидели, что этот шум производит их маленькая «черная» княжна, то притворились, будто моя игра прекрасна и они в восхищении.

У меня был хороший слух не только к музыке, но и ко всем звукам, которые я слышала. Когда маркиз де Траверсе, бывший офицер Нижегородского полка, ставший учителем моего младшего брата, давал ему уроки французской грамматики, я обычно подслушивала. Когда они спрягали глаголы и произносили новые слова я, как попугай, повторяла за ними.

Я на всю жизнь запомнила уроки моего брата. Позже, когда стала учиться в «институте» (государственной школе для девочек) в Тифлисе и пришла на урок Закона Божьего, то поразила всех окружающих, в том числе и саму себя, когда обнаружилось, что я прекрасно знакома с предметом. Все это конечно же я услышала во время уроков брата и подсознательно запомнила.

Через два года после нашего переезда в Воронеж, в 1866 году, мой отец заболел и вскоре умер. Когда он осознал всю серьезность болезни, то написал великому князю Михаилу Николаевичу, наместнику на Кавказе, находившемуся тогда в Петербурге.

Отец просил позволить моему старшему брату, бывшему адъютантом великого князя, прибыть в Воронеж. Разрешение было дано, и Георгий выехал из Петербурга. Но на полпути остановился и вернулся обратно. Надо ли говорить, что причиной такого поведения стала дама.

Когда великий князь узнал, что Георгий вернулся в Петербург, он приказал ему снова выехать в Воронеж. И на сей раз приставил к нему адъютанта, который должен был проследить, чтобы Георгий доехал-таки до Воронежа.

Мой отец всегда был очень строг со своим старшим сыном, а потому Георгий очень боялся отца. Что произошло во время их встречи, неизвестно. Но мы, дети, видели, каким грустным брат вышел из комнаты больного.

Заупокойная служба состоялась в монастыре Святого Митрофана. Стоял прекрасный день, и я навсегда запомнила белую церковь с голубыми куполами и золотыми звездами на них, блестевшими и переливавшимися на солнце. Это была знаменитая церковь, в которой покоились останки святого Митрофана.

Тридцать два года спустя я проезжала через Воронеж по дороге к принцам Ольденбургским. Монастырь и церковь были такими же, какими я их запомнила в детстве. Вот только дом, в котором мы жили, был переделан и в нем теперь располагался Красный Крест. А на верхнем этаже была устроена церковь.

Мы получили разрешение похоронить отца в Абхазии. Абхазы так не доверяли русским, что потребовали, чтобы гроб был открыт, дабы они могли убедиться, что их не обманывают и в нем действительно покоится тело правителя их страны.

К сожалению, несколько дней спустя в Лихнах абхазами был убит русский уполномоченный Коньяр. Народ требовал его присутствия в Лихнах. Мой старший брат советовал ему не ездить, но тот все-таки поехал.

Местные жители ворвались в дом, где он остановился, и, обнаружив уполномоченного, пытавшегося спрятаться в камине, убили. Затем они взяли в заложники моего брата, который был офицером русской армии.

Обо всем этом Георгий написал князю Мирскому[7], советнику военного начальника при наместнике, и объяснил, как все происходило на самом деле. Письмо он передал со своим молочным братом. Нет сомнения, что князь Мирский получил письмо, но он не обратил на него никакого внимания.

Так как помощь от русских из Тифлиса все не приходила, молочный брат Георгия сам пошел ему на выручку и помог бежать. Брат прямиком отправился в Тифлис к наместнику. Но великий князь принял его довольно холодно, заметив, что предпочел бы увидеть Георгия мертвым, а не живым. Стало ясно, что великого князя Михаила Николаевича убедили, что мой брат был причастен к убийству Коньяра.

Наместник первым делом лишил моего брата должности адъютанта, а потом и вовсе распорядился выслать в Оренбург простым офицером. Там брат прожил шесть лет, которые провел в компании молодых людей из знатных семей, тоже высланных за пустяковые преступления[8].

Все шесть лет, что Георгий находился в Оренбурге, я училась в «институте» для девочек из знатных семей Тифлиса. И не получала вестей ни о нем, ни от него.

Потом стали известны обстоятельства убийства Коньяра. Оказалось, что народ хотел убить не его, а некоего Чернова. Этот Чернов вызвал ненависть абхазов из-за своей привычки подшучивать над местными женщинами.

Для абхазов характерна излишняя ревность, с которой они оберегают репутацию своих женщин. Одной из их традиций является запрет для женщины находиться в одной комнате с мужем, если там присутствует незнакомец. А на людях у супругов считается недопустимым даже просто смотреть друг на друга.

Глава 3

После смерти моего отца начались долгие споры с русским правительством о том, как распорядиться его собственностью и имениями.

Чиновникам оказалось сложно разобрать, что именно принадлежало самому отцу, а что являлось собственностью государства. В итоге пришли к соглашению, что мой старший брат Георгий станет получать 8 тысяч рублей в год, Михаил, мой второй брат, 7 тысяч рублей.

Я получала 3 тысячи рублей, а наш двоюродный брат Георгий Дмитриевич – 6 тысяч рублей.

Георгий Дмитриевич был внуком Хасан-бея, второго сына Келиш-бея, которого обошли вниманием в пользу его младшего брата, Сафар-бея. Одно время Хасан-бей был причиной беспорядков в Абхазии. Оставаясь мусульманином, он симпатизировал Турции. Из-за его непримиримого отношения к России его даже выслали на время в Сибирь[9].

После смерти моего отца и ссылки брата Георгия в Оренбург никому из нашей семьи не позволялось вернуться в Абхазию. Когда одна из моих сестер заболела туберкулезом, врачи сказали, что единственный способ спасти ее жизнь – вернуться в привычный климат. Но такого разрешения дано не было, несмотря на ходатайство жены адмирала Глазенапа перед великим князем Михаилом.

Адмирал Глазенап[10] был в то время командующим Черноморским флотом.

Обычно он жил в Николаеве, но на лето вместе с семьей перебирался в Крым, где останавливался в Ореанде.

Великий князь Михаил тоже проводил время в Ореанде. Между двумя мужчинами была большая дружба. Великий князь даже попросил адмирала, никогда не знавшего моего отца, чтобы он позаботился о моем младшем брате Михаиле. В тот момент мой брат Михаил находился в Ореанде вместе с Глазенапами.

И несмотря на все это, великий князь остался непреклонным в ситуации с моей сестрой и не дал разрешение на ее выезд в Абхазию. Через несколько месяцев она умерла в Пятигорске.

В то время я еще училась в «институте»[11] в Тифлисе. И так как никто со мной не говорил о моей родине (очевидно, желая, чтобы я совсем забыла о ней), то я решила, что моя страна находится так далеко, что туда почти невозможно добраться.

Моя сестра Тамара вышла замуж за князя Дадиани, когда я была еще совсем маленькой. Супруги жили в городе Сенаки в Мегрелии. Свою сестру первый раз я увидела, только когда мне исполнился 21 год. А ее муж приходил ко мне в школу. Их сын сейчас живет как беженец в Париже. Его дети останавливались у нас в Англии[12].

В школе чрезмерная забота со стороны классной дамы приводила к тому, что я еще больше чувствовала свое одиночество. Так, эта женщина считала своим долгом постоянно указывать ученицам на мое превосходство перед ними. Она говорила, что в будущем я, возможно, даже не соблаговолю поздороваться с ними при встрече.

Как-то вместе с одноклассницей мы несли глобус, который упал и разбился. Когда я призналась, что это произошло по моей вине, классная дама не поверила. Она сказала, что этого не может быть и я просто взяла вину на себя, а на самом деле во всем виновата другая девочка. Ведь я родилась в такой «знатной семье»!

У меня хватило смелости ответить, что добро, которого классная дама желает мне, на самом деле приносит мне лишь несчастье и приводит к тому, что одноклассники дразнят меня. Каждый вечер девочки строем подходили ко мне и насмешливо приседали в реверансе со словами: «Спокойной ночи!»

Проведя шесть лет в «институте», я достигла возраста четырнадцати лет. По приказу великого князя Михаила меня отправили к княгине Гагариной, урожденной Орбелиани, в Ялту, в Крым. Имение ее называлось Кучук Ламбат. Княгиня была вдовой человека, убитого сванским князем Дадешкелиани на дуэли из-за политических разногласий.

До этого я никогда не встречалась с княгиней. В Ялту меня доставили под присмотром директрисы института мадам Жульчинской.

Забавное совпадение имело место, когда я прибыла в Крым. Мой брат Георгий направлялся в Тифлис, и наши корабли пришли в Ялту одновременно.

Кузен княгини Гагариной князь Орбелиани прибыл из Одессы на корабле вместе с Георгием. Увидев меня, он сказал: «Ваш брат находится на другом корабле. Он помолвлен и едет в Тифлис, чтобы все устроить и подыскать дом, где будет жить с женой».

Княгиня Гагарина тут же посадила меня в маленькую лодку, и мы поплыли к пароходу, на котором находился Георгий. Вместе с нами в лодку сел и князь Орбелиани. Когда мы причалили, мой брат узнал князя Орбелиани и закричал ему: «Видел ли ты княгиню Гагарину?» Тот ответил: «Видел, вот она сидит в лодке. Она привезла к тебе твою сестру».

Через несколько месяцев, на протяжении которых я находилась у княгини Гагариной, мой только что женившийся брат написал мне письмо. В нем он предложил приехать в Петербург, где у него был дом, и поселиться с ним и его женой.

Мне, к сожалению, пришлось ответить, что я не могу принять приглашение, не спросив разрешения у великого князя. Это конечно же было невежливо. Но я не могла поступить иначе.

Вскоре вместе с княгиней Гагариной мы поехали в Тифлис, где провели зиму 1874 года. В 1875 году мы вернулись в Ялту и тогда – наконец! – мне было позволено поехать к моему брату и его жене в Петербург.

Мой второй брат Михаил приехал проводить меня. Я не видела его семь лет. Все это время он находился в Николаеве, и мы не имели права встретиться друг с другом.

На Николаевском вокзале Петербурга нас встречали мадам Глазенап и Георгий с женой. Моя невестка была очень милой, с зелеными-зелеными глазами. Я запомнила ее шляпку «Бертран»[13], которая потрясла меня своей необычностью.

Мой брат был в гражданской одежде, так как после женитьбы вышел в отставку.

Кажется, во время пребывания брата в ссылке в Оренбурге командующим там был генерал Коцебу. Генерал до этого служил на Кавказе и знал нашего отца. Поэтому он очень сердечно принял Георгия и зачислил его в свой штаб, где брат и оставался до самой женитьбы.

Брат познакомился со своей женой в Одессе в доме ее родителей, Андреевских[14].

Андреевские были очень гостеприимными людьми, и вся грузинская молодежь Одессы, среди которой было много студентов университета, посещала их дом.

У Андреевских было две дочери. Младшая, Эло, очень красивая девушка, пользовалась большим успехом у всех молодых мужчин. Мой брат Георгий, тоже очень приятный внешне и к тому же очень остроумный, стал тем, на кого пал ее выбор. В 1873 году состоялась их свадьба.

У молодых было много общего. Эло сочиняла очаровательные истории. Правда, несмотря на свое чувство юмора, она не была хорошим рассказчиком.

Георгий же не знал себе равных ни в беседе, ни в остроумии. На протяжении всей своей жизни он довольно успешно занимался литературой, работая над историческими драмами, комедиями и лирическими стихами.

Самая известная его работа на грузинском языке – «Исчезающие виды». Хотя с литературной точки зрения самой важной является драма «Георгий Третий».

С Николаевского вокзала мы все отправились в Петергоф, где у моего брата и его жены была маленькая дача. Они жили очень тихо и размеренно.

Моя невестка настояла на том, чтобы я распустила волосы, отказавшись от прически, и носила простое хлопковое платье. Это показалось мне странным, так как в свои 14 лет я уже выезжала в свет и бывала на придворном балу в Тифлисе. Поэтому не могу сказать, что пришла в восторг от пожеланий невестки. Но, в конце концов, они теперь были для меня главными, и мне пришлось подчиниться.

Нашим излюбленным развлечением во время жизни в Петергофе были походы на концерты, которые давали придворный или военный оркестры.

Мой брат Михаил, который теперь был кадетом Николаевской кавалеристской школы, приходил навестить нас. Он очень хотел поступить в университет. Но великий князь Михаил Николаевич не дал на это своего согласия, так как в то время сыновья дворян очень редко учились в университете.

Зимой великая княгиня Мария Александровна, единственная дочь Александра Второго, вышла замуж за герцога Эдинбургского. Но моя невестка, не желая посещать торжества, связанные с этим событием, отказывалась даже просто поехать в Петербург.

В тот редкий день, когда она отправилась в театр, из партера ее увидал двоюродный брат, Михаил Аркадьевич Андреевский, профессор математики Варшавского университета. Он зашел в ложу, где она сидела, и спросил, не кузина ли Эло Андреевская перед ним? Получив утвердительный ответ, он пригласил ее вместе со всей семьей в Варшаву.

Таким образом, мы с ней поехали в Варшаву, где поселились в отеле на Медовой улице. Георгий в тот раз не смог составить нам компанию и остался в Петербурге.

Глава 4

Елена (Эло) и я были очень счастливы в Варшаве. У нас завязались дружеские отношения с нашими соседями, которые жили в трех четвертях часа езды от нас, – фельдмаршалом Александром Барятинским и его женой.

Это был тот самый Барятинский[15], который взял в плен знаменитого Шамиля – имама Чечни и Дагестана, гражданского и духовного лидера этих стран.

Фельдмаршал был женат на грузинке, урожденной княжне Орбелиани. Она приходилась родственницей моей невестке, чья бабушка тоже была Орбелиани.

Когда князь Орбелиани-старший, отец княгини Барятинской, узнал, что мы в Варшаве, он пришел повидать нас и сказал, что его дочь приглашает нас навестить их с мужем. Барятинские тогда только остановились в царском дворце в Лазенках в Варшаве. Мы конечно же поехали и нанесли им визит.

После того как они вернулись во дворец в Скерневицах, мы отправились туда на обед. Мне запомнилось, что едва мы вместе с княжной Шаховской вошли в столовую, княгиня остановила нас и настояла на том, чтобы мы измерили, кто из нас выше ростом.

История того, как фельдмаршал Барятинский оказался в Скерневицах, такова. Он, руководствуясь своими донкихотскими принципами, отдал свое имение брату. И когда срок его службы на посту наместника на Кавказе истек, ему было некуда ехать. Пришлось вместе с женой отправиться за границу.

Там Барятинские встретились с императором Александром Вторым. Император был старым другом фельдмаршала.

Государь поинтересовался, почему князь не живет в России. А узнав причину, тут же предложил ему на выбор два дворца в Польше: Вышневицкий замок, который раньше принадлежал Марине Мнишек, и дворец в Скерневицах, который принадлежал Ловичам (титул Лович был дан морганатической супруге великого князя Константина, сына императора Павла Первого. После смерти княгини Лович, согласно ее воле, имение перешло к главе Императорского дома России, который являлся королем Польши).

Барятинский выбрал Скерневицы. Когда мы нанесли им первый визит, в замке еще вовсю шел ремонт.

Нас с невесткой часто приглашали остаться там на ночь. Позднее, когда мой брат присоединился к нам в Варшаве, мы все трое часто ездили в Скерневицы.

В имении часто устраивались состязания стрелков, организованные в английском стиле, поклонником которого был фельдмаршал, вообще англофил по натуре. Летом устраивались охоты на куропаток и фазанов, позднее – на оленей и, правда довольно редко, на диких кабанов.

Александр Второй каждый год приезжал в Варшаву на маневры и всегда проводил один день в Скерневицах. Фельдмаршал не только был адъютантом императора, но, кроме того, еще и его большим личным другом. К тому же они были примерно одного возраста.

В честь императора неизменно устраивался грандиозный обед, на котором присутствовало большое количество гостей: министры, офицеры и так далее.

На одном из обедов, гостями которого были и мы, фельдмаршал заметил Георгию, что был лично знаком с нашим отцом и потому хочет сделать что-нибудь для моего брата. И предложил Георгию стать его адъютантом. Вслед за этим фельдмаршал повернулся к императору и повторил то, что только что сказал Георгию. Император тут же поздравил моего брата с назначением.

Правда, потом оказалось, что брат не вступал в должность еще около года. Поддавшись сомнениям своей жены, у которой были более высокие устремления, он отказывался от военной службы у князя.

За тем обедом также присутствовали князь Витгенштейн, юная княгиня Орбелиани и старый адъютант фельдмаршала Кузнецов. Князь Витгенштейн также был адъютантом фельдмаршала. А его жена, урожденная княжна Дадиани, была нашей кузиной. Я их знала еще со времен своей учебы в тифлисской школе. Они тогда были только помолвлены.

Княгиня была очень красива. У нее было двое сыновей – Саша и Грицко. Когда они выросли, то стали офицерами императорского эскорта.

О Грицко в своей книге «Его час» пишет миссис Элионор Глин. А Саша был убит на дуэли в Петербурге, защищая, словно Дон Кихот, едва знакомую ему даму.

Княжна Орбелиани была удочерена князьями Орбелиани – родителями княгини Барятинской, которые, с позволения императора, дали ей свое имя. На самом деле она была дочерью священника Арджаванадзе, убитого Шамилем во время службы, которую он вел в одной из церквей в Кахетии.

Орбелиани дали этой девочке образование и приставили к ней гувернантку, мадам Бертини, которая до этого жила при дворе королевы Англии Виктории и являлась гувернанткой ее дочери, принцессы Алисы.

Позднее княжна Орбелиани вышла замуж за Василия Нарышкина.

Полковник Кузнецов был повышен в своем звании, до этого он был простым писарем (переписчиком документов). Фельдьмаршал иногда поддразнивал своего старого адъютанта насчет его возраста, так как Кузнецов никогда не признавал, что ему больше 44 лет. Когда наступал день рождения адъютанта, князь Барятинский начинал смеяться и спрашивал: «Ну и сколько же тебе лет исполнилось в этот раз?», зная прекрасно, что ответом будут слова: «Сорок четыре, ваше превосходительство».

Барятинский очень часто бывал в Англии. Однажды, описывая какую-то домашнюю сценку из английской жизни, он вставлял в свою речь разговорный английский, в котором то и дело встречались фразы: «I say» и «Look here».

Кузнецов внимательно слушал рассказ, хотя и не понимал английского языка. А потом заметил с серьезным видом, что поражен английскими слугами, которых через одного зовут «Моисей» и «Лука».

Фельдмаршал был другом нашего отца и любил рассказывать, что первым сообщил ему известие о смерти императора Николая Первого.

Барятинский в то время был начальником штаба наместника на Кавказе. Для него стало большим потрясением увидеть моего отца, лично открывающего ему двери, по-простому одетого в бешмет[16]. Когда отец услышал новость о том, что император скончался, то заплакал. Он всегда был очень верен императору Николаю Павловичу.

Барятинские жили в Скерневицах по-царски. У фельдмаршала было три адъютанта и небольшой эскорт. Вооруженная охрана была на конях, а церемония смены караула проходила с армейской четкостью. Князь держал много лошадей и сам ездил в экипаже, правя четверкой. Прачечная находилась в ведении француза, а продукты с кухни в столовую доставлялись по маленькой железной дороге.

Дворец в Скерневицах не был очень большим. По правую сторону от просторного холла располагались покои для императора. Наверху в левом крыле была гостиная-библиотека, которая после того, как здесь побывала супруга Александра Второго, стала называться Салоном императрицы. Здесь же висел ее портрет работы Винтерхальтера. Мебель была обита роскошным желтым шелком, а занавеси на окнах были темно-сиреневого цвета.

На стене, лицом к лестнице, висел портрет Шамиля, его мечи и другие трофеи кампании 1856 года. Меч вместе с запиской о том, что он по праву принадлежит фельдмаршалу, был прислан Барятинскому самим Шамилем, который высказал такое пожелание на смертном одре.

Этим поступком Шамиль ответил на благородство фельдмаршала, пославшего в свое время заключенному в тюрьму Шамилю его меч.

Глава 5

На Рождество 1875 года Георгий, Эло и я отправились на юг, в Одессу. Брат Михаил присоединился к нам уже там.

Мы остановились в отеле «Петербург», который располагался по соседству с большим домом, принадлежавшим родителям моей невестки. Это был первый раз, когда я видела мать Эло, урожденную Орбелиани, по мужу Андреевскую. Александр Михайлович Дондуков[17] сочинил о нем такой стишок: «Клистирчик сбоку, конь лихой, ростом молодецкий. Шамиль страшный, кто такой? Доктор Андреевский».

Мать Эло была весьма приятная грузинка невысокого роста с очень черными глазами, мягким голосом и привлекательными манерами. Ее певучий голос и привычка медленно произносить слова пленяли и очаровывали.

Бабушка Эло со стороны отца была немкой и носила фамилию Граф. А дедушка был известным окулистом, который влюбился в свою будущую жену во время операции на глазах, которую он делал.

Мы были очень счастливы в Одессе и не подозревали, что всего через год нас ожидает трагедия, которая произойдет в Тифлисе. Там старшая сестра Эло Нина встретила свою смерть, которая произошла весьма загадочным образом.

Нина со своей матерью остановились в доме, который принадлежал Георгию с женой. В это же время там жил один мужчина по фамилии Чхотуа, который приходился молочным братом Михаилу[18].

Как-то вечером девушка отправилась купаться на реку и не вернулась. Ее одежда была обнаружена на берегу.

По городу пошли сплетни, которые даже были напечатаны в некоторых газетенках, что организатором убийства был мой брат, который хотел избавиться от сестры жены, чтобы, таким образом, Эло досталась часть ее наследства. А орудием преступления стал этот Чхотуа, нигилист по своим убеждениям.

Нет нужды говорить, что на суде подобным измышлениям никто не поверил. Всем здравомыслящим людям было известно, что, согласно действующему законодательству, младшая сестра не становилась наследницей состояния старшей сестры, и потому подобный мотив преступления не имел смысла.

Но, к сожалению, несчастный Чхотуа не смог предоставить никакого алиби, и, так как ни у кого не оставалось ни малейшего сомнения в том, что произошло именно убийство, он был приговорен к ссылке на 20 лет в Сибирь.

Через много лет реальный убийца на смертном одре признался в преступлении и невинная жертва была освобождена из Сибири.

Так получилось, что я оказалась на том же теплоходе, на котором он возвращался из ссылки. Я была счастлива увидеть бедного парня, снова вернувшего свое честное имя. Я подошла к нему, обняла и расцеловала[19].

В 1876 году мы все еще находились в Одессе, когда получили известие из Скерневиц о помолвке княжны Орбелиани с Василием Нарышкиным.

Фельдмаршал и его жена пригласили нас приехать и пожить в Скерневицах. Мы собирались приехать на свадьбу, но, к несчастью, непредвиденное происшествие задержало нас.

В железнодорожном вагоне, в котором мы отправились в путешествие, было очень жарко. Георгий вышел в коридор, сопровождаемый своей женой, чтобы подышать свежим воздухом. Там он внезапно потерял сознание.

Я спала в тот момент, но меня разбудил громкий шум. Я вышла из купе и стала свидетельницей странной сцены. Эло лежала на полу в луже крови, а над нею сидел склонившийся Георгий.

Оказалось, что в своем стремлении раздобыть для мужа свежего воздуха Эло кулаком разбила стекло вагона и порезала вену. Мы, как могли, попытались остановить кровотечение.

Нет нужды говорить, что в таком состоянии мы не могли продолжить путешествие и на следующей станции сошли и вернулись в Одессу. Там мы провели несколько дней, пока Эло не стало лучше. И только тогда вновь отправились в Скерневицы…

Кстати, наследник, ставший затем Александром Третьим, любил русскую парную. В нашем доме тоже была парная. Наследник обычно приходил к нам по утрам, парился, а затем пил с нами чай. У Эло даже была специальная чашка для него.

Глава 6

Жизнь в Скерневицах шла по строго заведенному порядку. Фельдмаршал вставал рано утром и в восемь утра уже отправлялся на прогулку. Для того чтобы я тоже могла вставать рано, он подарил мне свой будильник.

Ланч всегда подавался в одиннадцать часов утра, после чего я обычно отправлялась на конную прогулку. Я очень мало ездила верхом до этого, поэтому часто падала с лошади.

Как-то княгиня Барятинская заметила мне, что я неправильно сижу в седле и обязательно упаду. И действительно, через считаные минуты я была на земле.

С прогулки мы возвращались в три часа, пили чай и потом в пять часов обедали. В девять вечера снова пили чай, а для тех, кто хотел более серьезно подкрепиться, был накрыт стол с холодными закусками.

Мне запомнился забавный эпизод, произошедший в 1876 году во время визита в Скерневицы императора. Когда все собрались для обеда, фельдмаршал, увидев в дверях метрдотеля, решил, что обед готов, и, не дожидаясь привычного объявления: «Обед подан», повел императора и гостей в столовую.

Но оказалось, что обед еще не был готов и метрдотель выходил в салон просто, чтобы о чем-то спросить фельдмаршала. В результате императору пришлось двадцать минут сидеть за столом, ожидая обеда. Лица у всех собравшихся выражали растерянность, лишь один фельдмаршал смог обратить произошедшее в шутку и заставить императора рассмеяться. Фельдмаршал повернулся к нему и сказал: «Без сомнения, Ваше Величество никогда в жизни не ожидало супа двадцать минут. Это новый и, надеюсь, забавный опыт».

Тот визит Александра Второго в Скерневицы произвел на меня очень большое впечатление, я запомнила его во всех малейших деталях.

В местном театре был устроен прекрасный вечер. Этот театр был построен на месте старого вокзала. Занавес был точной копией кулис в театре Тифлиса. На нем были изображены предающиеся веселью грузинки и русские в традиционных костюмах. Оригинал принадлежал кисти художника князя Гагарина, который также расписал собор Сиони в Тифлисе.

Наследник и его супруга Мария Федоровна, сестра королевы Англии Александры, сопровождали императора во время этого визита.

Я запомнила, как после ужина завязалась оживленная дискуссия между членами императорской семьи о том, должны мы танцевать или нет. Мария Федоровна очень любила танцевать, а царевич, напротив, не был большим любителем этого.

В итоге император взял разрешение этого непростого вопроса на себя. И, подойдя ко мне, пригласил на вальс.

Комнату тут же освободили от стульев и столов, и Его Величество со мной, семнадцатилетней девушкой, открыло импровизированный бал. Я до сих пор дорожу украшенным вышивкой платьем, в котором танцевала в тот памятный вечер.

Приезд императора в Скерневицы был наполовину частный, неформальный, а потому наместник в Польше и другие официальные лица на прием не приглашались.

Перерыв в программе императорского официального визита в Польшу был всеми воспринят радостно. Император никогда не оставался в Скерневицах на ночь, в конце дня он неизменно возвращался в Варшаву.

В том году в конце августа, после того как Александр Второй уехал из Варшавы, царевич и его жена приехали погостить в Скерневицы. Барятинские, с их знаменитым тактом, пригласили в свой дворец все польское общество на встречу с его императорским высочеством. Поляки пребывали в восторге от этого.

Царевич и Мария Федоровна сумели уделить внимание всем приглашенным, они были с гостями милы и очаровательны.

30 августа было днем именин императора, царевича и фельдмаршала, а 5 сентября – именинами княгини Барятинской.

О том, как достойно отметить эти два события, велись серьезные споры. Устроить бал или организовать охоту?

Мария Федоровна конечно же хотела бал. Но так как царевич, как я уже говорила, не был большим любителем танцев, было решено устроить и бал и охоту.

Охота состоялась в местечке Томашов, где раньше был монастырь, и проходила с 30 августа до 5 сентября. А бал был дан в Скерневице 5-го числа, в день именин княгини Барятинской.

Утром 30 августа около 4 часов утра мы все отправились в «монастырь». Фельдмаршал решил отказаться от услуг полиции по охране высоких гостей и взять всю ответственность за безопасность на себя.

К счастью, ничего страшного не случилось. Притом что на балу, который был устроен на открытом воздухе, присутствовало огромное количество народа. Поляки были очень довольны этим вечером, особенно когда увидели, что в программе бала представлены национальные танцы. Царевич приобрел колоссальную популярность, когда приказал выставить танцорам водку.

Фельдмаршал в этот вечер наложил вето на военную форму, поэтому все явились в охотничьих костюмах, за исключением адъютанта царевича, который по одному ему известным причинам явился в военной фуражке и при шпорах. Мы вскоре заметили это и нашли способ подшутить над ним.

Моя невестка находилась в трауре и не присутствовала на охотничьей вечеринке. Поэтому моей компаньонкой стала княжна Шаховская.

Все было совсем по-простому. Нам предоставили бывшие кельи монахов, а в коридорах между кельями установили бочки с водой. Мы сами помогали себе одеваться, горничных и камердинеров у нас не было.

На первом вечере за обедом царевич сел между княгиней Куракиной, главной фрейлиной двора Марии Федоровны, и княгиней Барятинской. Царевич постоянно подшучивал над княгиней Куракиной, которую клонило в сон после трудного дня. Но царевич говорил, что та хочет спать из-за того, что выпила слишком много вина.

Когда гости в возрасте встали из-за столов, чтобы отправиться спать, царевич испугал гофмейстерину, что он со своими молодыми друзьями явится в ее спальню и разбудит ее.

В 11 часов вечера молодежь села за ужин. Я напомнила царевичу о его угрозе разбудить княгиню Куракину. Мы поднялись из-за столов и отправились на верхний этаж. Но, очевидно, наши движения сопровождались таким шумом, что разбудили спящих.

Неожиданно в дверях одной комнаты появилась княгиня Барятинская, а в других дверях стоял одетый в пижаму князь. Они вышли, чтобы разобраться, что случилось и почему так шумно.

Затем наше внимание переключилось на других гостей вечеринки. Мы натравили собак в келью, где остановился мой брат Георгий с друзьями. Их раздражение только добавило нам веселья.

Старый генерал в фуражке и шпорах стал нашей следующей жертвой. Его амуниция была брошена нами в бочки с водой.

Неожиданно царевич захотел зайти в келью, которую занимали мы с княжной Шаховской. Мы с ней первые помчались туда, чтобы успеть спрятать нашу одежду и примитивные приспособления для умывания. Но царевич, который находился в весьма веселом настроении, опередил нас и тщательно изучил нашу келью.

Находясь вдали от дома, Мария Федоровна каждый день получала письма от няни своих детей. Однажды она узнала, что император заходил навестить внуков и так растрогался их поведением, что заплакал.

После того как он ушел, маленький Ники (будущий император Николай Второй), как его называли, которому было всего семь лет, спросил: «Почему дедушка плачет, когда он доволен? Я плачу, только когда мне грустно».

Как-то я играла в бильярд с Марией Федоровной и неожиданно для самой себя вдруг стала напевать. Фельдмаршал тут же одернул меня, но царевна сказала: «Laissez la chanter»[20].

Ее императорское высочество хорошо знала русский язык, но предпочитала объясняться на людях по-французски.

Пока мужчины охотились, дамы катались либо верхом, либо в экипажах. Так как я еще не могла идеально сидеть в седле, Мария Федоровна взяла на себя мое обучение.

Как-то она ехала на лошади, а я позади нее правила экипажем, в который были запряжены великолепные лошади фельдмаршала. Я засмотрелась на Марию Федоровну и въехала в заросли кустов, ветки которых поранили лошадей.

Я так расстроилась из-за своей невнимательности, в том числе и потому, что со мной находилась фрейлина царевны графиня Апраксина, что начала нервно смеяться. Мария Федоровна пришла в ужас и воскликнула: «Бабо, у вас нет сердца!»

Кучер, который сидел на козлах позади нас, смог помочь нам и присмотрел за ранеными лошадьми. Княгиня Барятинская и княгиня Куракина, которые следовали за нами в своем ландо, взяли нас к себе и отвезли домой.

Двое участников охоты были довольно странными людьми. Особенно мне запомнился пан каноник (к нему обращались, как к мистеру Канон, или месье лё Кануану) – польский священник с неприятной улыбкой, которая обнажала зубы, словно покрытые зеленой плесенью.

Вторым чудаком был старый князь Радзивилл, с такой короткой шеей, что казалось, будто ее и не было вовсе. Его лицо было всегда таким красным, что мы, молодежь, все время думающие о том, как бы пошутить, устроили в один из дней разыгрыш. Мы притворились, что испугались, будто с ним сделался апоплексический удар, и облили его холодной водой.

Но князь был всепрощающ и отвечал добром на зло. Так, меня он учил словам революционного гимна Польши, что, надо заметить, весьма шокировало кое-кого в нашей компании.

Рассказывали, что этот принц Радзивилл вместе с императором Николаем Первым однажды присутствовал на учениях. Когда император обратился к нему с вопросом о том, какие взгляды тот имеет, князь из-за волнения неправильно понял значение вопроса. Решив, что император интересуется цветом его глаз, он ответил: «Голубые, ваше величество».

Польский акцент при произнесении слова «голубые» придал конечно же еще больший комический нюанс его ответу.

Мне грустно говорить об этом, но мой брат славился своей непунктуальностью. Когда он в очередной раз опаздывал в экипаж, который доставлял охотников на место встречи, собравшиеся обычно говорили: «Князь Шарвашидзе, видно, еще не закончил полировать свои ногти».

5 сентября мы все вернулись в Скерневицы, где должен был состояться бал.

В этом году, перед тем как императорская семья покинула Скерневицы, княжна Шаховская и я были назначены фрейлинами императрицы и были, согласно обычаю, одарены бриллиантовым «шифром».

В 1877 году была объявлена война Турции.

Перед тем как были официально начаты военные действия, князь Барятинский был вызван в Петербург, где ему предложили стать командующим армией. Но он отказался, так как считал, что количество войск недостаточно.

И тогда великий князь Николай, отец великого князя Николая Николаевича, который позже приобрел славу главнокомандующего на войне в 1914 году, был назначен командующим вместо него.

Мой брат Михаил со своим гусарским полком, расквартированным в Царском Селе, отправился на фронт, и я очень волновалась за него. Княжна Шаховская стала медсестрой в Красном Кресте. Ее поступок положил моду на работу в госпиталях среди дам высшего света.

Так как отец не позволил княжне отправиться на фронт, ей пришлось довольствоваться тем, что она читала книги и письма раненым, размещенным в варшавском дворце Брель, теперь превращенном в госпиталь.

Вместе с Барятинскими мы оставили Скерневицы и переехали в Варшаву во дворец Бельведер, где мы могли быстрее получать новости с фронта.

Император ежедневно телеграфировал фельдмаршалу и держал его в курсе событий. По случаю взятия Карса император писал: «Карс взят доблестной Кавказской армией. Вот как могут воевать наши солдаты!»

Я помню юного герцога Лейхтенбергского, племянника императора, очень симпатичного юношу, который проезжал на фронт через Варшаву. К сожалению, вскоре после этого он был убит.

Война закончилась в 1878 году. Фельдмаршал решил отвезти княгиню Барятинскую, которая на тот момент была нездорова, в Женеву. Мы с невесткой составили им компанию.

Оставляя Скерневицы, он пребывал в депрессии и говорил, что знает о том, что никогда уже сюда не вернется. Наводя порядок в своих книгах, он произнес – я слышала это – «Sic transit gloria mundi» («Так проходит слава мирская»). А на мою попытку переубедить его ответил: «Нет, я не вернусь». Вскоре наш добрый старинный друг фельдмаршал скончался.

Мы все сопровождали его тело обратно в Россию. Фельдмаршал был похоронен в своем старинном родовом поместье[21].

Согласно российскому военному закону, вся команда скончавшегося фельдмаршала поступала на службу к императору. В результате мой брат тоже стал флигель-адъютантом его величества.

В 1881 году, после смерти Александра Второго, Георгий продолжил службу у Александра Третьего в том же качестве.

Глава 7

После похорон фельдмаршала мы втроем – я, Георгий и Эло – вернулись на Кавказ.

В Абаши возле Нового Афона я встретилась со своей старшей сестрой, которая вышла замуж за князя Дадиани в возрасте 14 лет и теперь уже была вдовой.

Ее муж был родственником дамы, с которой мой отец был когда-то обручен и с которой потом резко порвал. Как я уже говорила, мой зять нанес мне визит, еще когда я училась в школе в Тифлисе.

В то время путешествовать там, где не было железных дорог, возможно было лишь верхом на лошади. Но для дам поездка в Тифлис была слишком длинна, даже если они могли сидеть в седле. Поэтому моя сестра не составила мужу компанию.

Грузинки в те дни уже не ездили верхом, как в былое время. И потому я привела своих родственников в шок, так как весьма увлеклась конным спортом во время своей жизни в Скерневицах.

В том году, когда мы находились в Сенаки, в Летнем саду в Петербурге было совершено покушение на императора Александра Второго. Незадолго до этого мой старший брат видел странный сон.

Георгий и Михаил занимали одну комнату. Как-то Михаил поднялся очень рано утром, чтобы успеть на поезд в Кутаис. Он разбудил Георгия и спросил, нет ли у него каких поручений. И Георгий сказал, что только что видел сон, будто в императора стреляли. Михаил сказал, что он разузнает в Кутаисе, не случилось ли чего с императором, и даст нам знать.

Буквально через несколько часов после его отъезда мы получили от него телеграмму о покушении на императора, которое, к счастью, не удалось, и император остался жив.

Из Сенаки мы отправились в Кутаис. Это был мой первый визит в этот живописный старинный город с окрашенными в разные цвета деревянными домами. Мы остановились в отеле «Колхида» и весело проводили время.

Масса местных обычаев была нова для меня. Здесь я впервые услышала, как грузины много поют во время трапезы. На всех больших обедах, даже просто семейных, обязательно назначался тамада – президент стола, который предлагал тосты. Их всегда было очень много, и каждый заканчивался словами: «Многая лета!»

Обед обязательно завершался молитвой Деве Марии, которая должна была защищать дом. Затем младшие и наименее важные гости первыми вставали из-за стола, крестились, отвешивали поклон компании и покидали комнату.

Я заметила, что никто не крестился перед едой.

Обед обычно завершался в три часа дня, и потом до ужина, как правило, мы катались.

Множество интересных людей приходило навестить нас в отеле. Среди них – графиня Пушкина с дочерью и поэт Мамия Гуриели, который читал нам свои стихи и стихи русских поэтов.

Когда визит в Кутаис подошел к концу, я отправилась на север к Глазенапам в Дерпт, тогда принадлежавший Литве. Сейчас это город Тарту, относящийся к Эстонии.

Здесь я провела год. Некоторое время посвятила урокам верховой езды. У меня была своя лошадь по кличке Дива, и в моей памяти навсегда останутся наши путешествия.

Также я брала уроки английского и немецкого языков. Правда, если первый был мне интересен, то второй, увы, не очень.

В Дерпте я впервые познакомилась с движением Редстока. Лорд Редсток прибыл в Россию с евангелистской миссией. С ним меня познакомила моя подруга мадемуазель Шипова, фрейлина принцессы Ольденбургской, которая была последовательницей Редстока.

Я помню один забавный эпизод, связанный с этим движением. Мои знакомые решили наказать своего маленького сына. Тот, узнав о намерении родителя отшлепать его, обратился к отцу, последователю Редстока: «Не делай этого! Ведь во мне Христос!» – чем привел своих родителей в замешательство.

Позже я стала свидетельницей еще больших случаев, характеризующих это движение, но сейчас не стану подробно останавливаться на рассказе об этом.

В это же время мы узнали, что правительство вернуло нам одно из имений наших родителей, которое находилось возле Очамчири в Абхазии.

Я снова отправилась на юг и встретилась в Одессе с братом и его женой.

Оттуда Эло и я поехали в Абхазию. Прибыв в Очамчири, мы обнаружили, что от дома ничего не осталось, а сама местность была такой влажной, что, скорее, походила на рассадник для лихорадки.

Мы остановились во временном плетеном домике, покрытым штукатуркой, с кафельным полом. Но я вскоре почувствовала себя больной и уехала в Сенаки.

Моя невестка осталась, но вскоре и она стала жертвой лихорадки. Ее муж не мог оставить Кутаис, так как занимался продажей лесоматериалов из Очамчири, поэтому я вместе с доктором, двоюродной сестрой и горничной отправилась в Очамчири, чтобы забрать Эло.

Мы погрузились в маленькую лодку и отчалили из Поти. По пути у Эло лихорадка усилилась и закончилась таким припадком, что нам приходилось силой удерживать несчастную больную.

В 1881 году мы услышали о последнем покушении на императора Александра Второго. Новость, которую нам сообщил старый слуга княгини Гагариной, потрясла меня. Когда сама княгиня пришла ко мне с визитом, ее первыми словами были: «Княжна, император убит». Затем до нас дошли детали, которые сегодня стали достоянием общественности.

У Александра Второго была привычка по воскресеньям совершать прогулку по Садовой улице вдоль Екатерининского канала к Марсову полю.

Князь Лорис-Меликов предупреждал государя именно в этот день, когда император встретил свою смерть, что дорога может быть заминирована.

Предупреждение осталось без внимания. Трагедия случилась на обратной дороге, когда государь проезжал по набережной канала. Первая бомба была брошена в него именно там. Но своей цели она не достигла.

Видя, что император обратил свое внимание на тех, кто был ранен, кучер стал умолять его вернуться в карету и поехать во дворец. Но император не послушал совета, и точно в этот момент раздался взрыв второй бомбы.

На сей раз цель была достигнута, Александр Второй был смертельно ранен. Говорили, что когда он упал, то взглянул на убийцу и саркастически произнес: «Хорош!»

Слова государя означали: «Каков храбрец!»

Императора доставили в Зимний дворец, откуда он совсем недавно отправился в свое последнее путешествие и где он вскоре скончался.

После смерти императрицы Марии Александровны Александр Второй женился морганатическим браком на княжне Долгорукой, с которой жил вместе и которая родила ему троих детей.

На самом деле она поселилась во дворце еще при жизни императрицы. Говорили, что Мария Александровна знала об этом романе и перед своей смертью послала за императором и высказала ему свое предсмертное желание, чтобы он женился на этой даме. Император исполнил волю императрицы и присвоил своей морганатической супруге титул княгини Юрьевской.

В 1882 году произошел неприятный эпизод в жизни моего второго брата Михаила, из-за чего я должна была поехать в Петербург, чтобы находиться подле него.

Михаил всегда был резвым, словно юный мальчик, и нуждался в строгости, с коей с ним обращался его воспитатель, адмирал Глазенап. Когда брат решил пойти в армию, то захотел немедленно поступить добровольцем в полк. Так часто делалось. Но адмирал, очевидно, полагал, что самым правильным для его протеже будет подготовительное обучение в военной школе.

Когда Михаил поступил в школу, Глазенап сказал командующему, чтобы тот ни при каких условиях не позволял Михаилу покинуть учебное заведение прежде, чем окончит два года обучения. Если же что-либо произойдет и Михаил захочет уйти, командующий должен был телеграфировать в Италию, где находился Глазенап. Тот немедленно обещал приехать и уладить все проблемы.

Очень скоро после отъезда Глазенапа Михаил действительно попросил командующего отпустить его, чтобы он мог сразу же поступить в полк. В Италию была отправлена телеграмма, и верный своему слову адмирал приехал в Петербург.

Адмирал встретился с Михаилом и, выслушав его пожелание поступить на службу, предложил сделать выбор: школа или служба в Ташкенте.

Михаил, видя, что старый наставник не шутит, сдался и выбрал школу. Он почти не занимался, но его учителя оказались строги и умелы, и в скором времени Михаил взялся за ум и блестяще выдержал экзамены.

Полк Михаила – гвардейский гусарский – был расквартирован в Царском Селе. Туда же прибыл его мудрый наставник и мадам Глазенап. Они приехали специально для того, чтобы юноша мог поселиться у них.

Глазенапы приняли Михаила с большой заботой и тактом. У него был свой ключ и отдельный вход. Но Михаил был слишком весел, разгулен и излишне увлекался офицерскими попойками.

В итоге в один из дней Глазенап вызвал его к себе и сказал: «Мой юный друг, вы слишком много пьете!» На что Михаил ответил: «Все честные люди пьют!» На это его наставник произнес: «Может быть, но они обычно делают, кроме этого, и что-то еще».

К сожалению, увлечение пирушками осталось в характере Михаила, и он почти не обратил внимания на слова адмирала.

В 1882 году Михаил вместе с друзьями-гусарами явился в ресторан и зачем-то ворвался в зал, который уже был занят группой купцов. Последним не понравилось неожиданное вторжение, и они громко возмутились по этому поводу.

Михаил, который на тот момент уже не владел собой, посчитал себя оскорбленным, выхватил оружие и ранил одного из гостей. Так как на этот момент брат находился в резерве, он должен был предстать перед гражданским судом, который, по всей вероятности, завершился бы приговором о ссылке в Сибирь.

Но его командиры, услышав о такой угрозе, тут же внесли имя Михаила в список проходящих действительную службу. Благодаря этому его судили по законам военного ведомства, которые были более лояльны к подобным нарушениям.

В итоге Михаила приговорили к 18 месяцам ареста в Петропавловской крепости. Ему были позволены свидания с друзьями и родственниками. Я навещала его каждый день.

В 1883 году в день именин великой княгини Ольги Александровны Михаила освободили, и мы вместе с ним отправились в Тифлис. Здесь у Георгия и Эло был прекрасный дом, три комнаты на третьем этаже которого стали моими апартаментами. Я чувствовала себя здесь как дома, разместив даже свой рояль.

В январе 1887 года я поехала в Петербург навестить своих друзей по Скерневицам – княгиню Шаховскую, которая теперь была супругой генерала Оржевского[22], начальника тайной полиции.

Они жили в штаб-квартире департамента, ранее известного как Третье отделение, на Фонтанке. Само здание пользовалось у публики дурной репутацией, о нем говорили как о темнице с подземельем. Говорили, что несчастные узники часто попадали туда безо всякого суда и потом бесследно исчезали.

Моя комната находилась рядом с личным кабинетом генерала. Из своего окна я могла видеть, как заключенные прогуливаются в тюремном дворике.

1 марта, когда мы завтракали, генерал Оржевский сообщил нам, что раскрыт заговор против императора Александра Третьего. Все было сделано вовремя, и покушение удалось предотвратить. Оказалось, что Оржевский и его супруга знали о существовании заговора, но не говорили об этом, пока полиции не удалось арестовать заговорщиков. Среди них был Александр Ульянов, брат Ленина[23].

Генерал рассказал нам, что в течение нескольких дней двое или трое студентов со свертками под мышкой, в которых якобы находились книги, были замечены возле Аничкова дворца[24]. Так как 1 марта император Александр Третий перед своим отъездом в Гатчину должен был проследовать из Аничкова дворца в Петропавловскую крепость, полиция была начеку. Студенты были арестованы, и в их свертках обнаружили совсем не книги, а бомбы.

Генерал Оржевский был чрезвычайно горд, что его департаменту удалось предотвратить трагедию, и, как руководителю, именно ему полагались вся слава и почет.

Но так получилось, что во время прибытия императора на Балтийский вокзал, где его ожидала императрица, он указал на начальника Петербургской полиции генерала Гресера и произнес: «Тому, что вы видите меня живым, я обязан ему». При этом имя генерала Оржевского даже не было названо. Выходило, что именно генерал Грессер, а вовсе не Оржевский удостоился славы и наград. Что конечно же было горьким разочарованием для мужа моей подруги.

Но его карьера от этого недоразумения не пострадала. Со временем он стал сенатором, а затем генерал-губернатором Вильно.

Глава 8

В 1887 году я снова была в Петербурге, где остановилась у мадам Оржевской.

Во время этого визита я посетила три придворных бала. Два из них имели место в Концертном зале Зимнего дворца, а один – в Эрмитаже. На одном из балов великий князь Михаил Николаевич представил мне своего сына, и я танцевала с Георгием Михайловичем, а его кузен Петр и графиня Игнатьева танцевали как наши визави.

Графиня должна была выйти замуж за второго сына великого князя Михаила Николаевича, но его мать, великая княгиня, была категорически против этой партии. И в итоге великий князь оставил Россию и уехал в Англию, где позднее женился на графине Торби[25].

Во время того танца я запомнила, как танцевала императрица Мария Федоровна со своим сыном Николаем, впоследствии Николаем Вторым.

Наряды приглашенных менялись в зависимости от того, где проходили приемы. Когда балы устраивались в Эрмитаже, офицеры являлись в белых гусарских мундирах, расшитых шнурами. Если же празднество имело место в концертном зале, то был обязателен красный костюм, а гусарский мундир просто набрасывался на одно плечо.

Меня забавляло видеть, как великие князья и другие офицеры раздевались при прибытии, снимая с себя маленькие белые льняные жакеты, которые носили под шинелями, чтобы не испачкать белые мундиры.

Из Петербурга я отправилась в Царское Село, где мой брат Михаил отдал мне свою квартиру, а сам поселился со своими однополчанами в другом месте.

В том же 1887 году император Александр Третий решил посетить Кавказ. Мой брат Георгий должен быть сопровождать императора. Но действующий адъютант, генерал князь Дадиани сказал наместнику царя князю Дондукову-Корсакову, что он снимает с себя ответственность, если князь Шарвашидзе будет приставлен к свите императора, так как он не считает его «политически надежным». В итоге кто-то другой занял место брата, а Георгию приказали покинуть Кавказ на время визита императора.

Я находилась в Царском Селе с моим младшим братом Михаилом, когда мы впервые услышали, что Георгий в письме к министру Двора Воронцову-Дашкову жаловался на обращение, которое он получил, и просил просветить его о причинах.

Вскоре после этого мы узнали, что репутацией «политически неблагонадежного» Георгий был обязан инциденту, связанному с похоронами князя Кипиани, который, как утверждали, был убит по приказу властей Тифлиса.

Князь Кипиани был избран предводителем дворянства Кутаисской губернии. Также он был известен, как один из переводчиков на грузинский язык «Короля Лира».

Во время срока действий его полномочий тогдашний наместник царя на Кавказе[26] сделался весьма непопулярным среди грузин. И когда в свое имение в Боржоми приехал великий князь Михаил Николаевич, князь Кипиани возглавил делегацию грузин и представил великому князю жалобу на наместника. Детали той встречи затем были подробно описаны в листовках, которые разошлись по всей стране. И мы, среди прочих, смогли познакомиться с ними.

Вскоре после этого бедного Кипиани, которому было семьдесят пять лет, обнаружили связанным в своей постели и с разбитым черепом. Всем грузинам было очевидно, кто виновен в его гибели.

Похоронная процессия, во главе которой шествовали мой брат Георгий и князь Орбелиани, проследовала мимо дворца наместника, несмотря на официальный запрет на шествие.

Брату приказали покинуть Тифлис. На время Георгий и его жена уехали в Крым. Мы с Михаилом присоединились к ним[27].

Когда Георгий вернулся на Кавказ, то стремился к тому, чтобы его случай был предан открытому суду. Но ему сказали, что в этом нет никакой необходимости, так как император проявил великодушие, простил его и забыл о прошлом.

Тем не менее великодушие императора не компенсировало то отношение, которое Георгий встретил со стороны правителя Тифлиса. Брат считал, что его не за что прощать и нечего забывать. Вскоре после этого он подал на имя императора рапорт об отставке.

Будучи фрейлиной, я конечно же должна была быть представлена императрице Марии Федоровне, которую я знала еще царевной, когда она посещала Скерневицы. Прибыв на представление в Аничков дворец, я узнала, что император Александр Третий тоже выразил пожелание увидеть меня. Он был болен, и я запомнила, что в ответ на мои слова: «Как мило видеть вас снова в добром здравии», он ответил довольно грустно: «Не совсем в добром».

Через несколько месяцев он скончался в Ялте. Это было в 1894 году.

Глава 9

В течение 1895–1896 годов я стала свидетельницей доброго поступка мадемуазель Шиповой, фрейлины принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской.

Когда принц и принцесса отправились в Ниццу, фрейлина пригласила меня присоединиться к ним. Я приняла приглашение и запомнила, как мадемуазель Шипова встретила меня и отвезла в отель.

Там она настояла на том, чтобы я осталась в своем дорожном костюме (фланелевой блузе и твидовой юбке) и могла отдохнуть с дороги. А вечером составила мне компанию при игре в карты.

Среди гостей была принцесса Баденская, сестра принца Ольденбургского. Из Ниццы мы все вместе поехали в Сарден, что неподалеку от Франкфурта-на-Майне.

Здесь принцесса Ольденбургская предложила мне постоянно жить с ней и ее мужем. И с этого момента начался один из самых восхитительных и интересных периодов моей жизни. Эти двое дорогих моему сердцу людей были так добры ко мне, что я никогда не найду слов, достойных описать их.

Я хочу сказать несколько слов об истории семейств принцев Ольденбургских и герцогов Лейхтенбергских, которые были представлены личностями принца Александра и его жены, принцессы Евгении.

Первым принцем Ольденбургским, который приехал из Германии в Россию, стал принц Георгий. Он женился на великой княжне Екатерине, дочери императора Павла.

Екатерина Павловна была любимой сестрой императора Александра Первого. Говорили, что Наполеон просил ее руки. И отказ ее брата, сказавшего, что он не выдаст сестру замуж «за узурпатора», стал одной из причин вторжения французов в Россию в 1812 году.

После женитьбы принц Георгий Ольденбургский был назначен губернатором Твери. Его сын Петр был русским и по своей ментальности, и по месту рождения. В память о его усилиях, направленных на заботу о благосостоянии русского народа, на Литейном проспекте в Петербурге ему был установлен памятник.

Есть забавный анекдот, иллюстрирующий человеколюбие принца Петра. Когда его сын Александр был командующим Петербургским гарнизоном, принц Петр ехал по городу в своей карете и увидал пьяного солдата. Опасаясь, как бы служивый в таком состоянии не попался на глаза его сыну и тот не арестовал его, принц Петр Ольденбургский остановил карету и посадил в нее подвыпившего военного. О том, что произошло с нарушителем устава дальше, история умалчивает.

Принцесса Евгения Ольденбургская, жена Александра, была урожденной герцогиней Лейхтенбергской. Ее мать, старшая и любимая дочь императора Николая Первого, вышла замуж за герцога Максимилиана Лейхтенбергского, внука Жозефины Богарне (впоследствии супруги французского императора Наполеона Первого).

Герцог и герцогиня Лейхтенбергские были знамениты своей красотой. Их дочь, моя подруга, принцесса Евгения Ольденбургская, была очень привлекательна внешне и, хоть и невысока ростом, держала себя с чрезвычайным достоинством. По характеру она была спокойна и уравновешенна, что заметно по ее письмам.

Привычки принцессы были почти спартанские, а ее пристрастия в одежде были самыми простыми. Она никогда не проявляла ни малейшего интереса к сплетням и скандалам, а потому обстановка во дворце Ольденбургских была абсолютно свободна от каких бы то ни было интриг.

Принц Александр в каких-то вещах был полной противоположностью своей супруге. В некоторых случаях он мог вспылить и прийти в неописуемую ярость. Но причиной его гнева никогда не являлись какие-то личные счеты или мелкие вещи.

Объектами его неудовольствия становились люди некомпетентные и бездеятельные, чьи слабости он рассматривал как ущерб интересам всего общества.

Иногда его обвиняли в неожиданных вспышках гнева, которыми он, наверное, был обязан своему предку, императору Павлу Первому. Но на самом деле, я уверена, это случалось, только когда он замечал, что кто-то менее целеустремлен и усерден, чем он, а вовсе не из-за желания просто осудить или покритиковать из вредности.

Его энергия была удивительна, а способности переносить боль и созидать были сродни гениальности. Поэтому, возможно, и возникал время от времени недостаток терпения при общении с теми, кто был лишен такого дара.

Щедрость этой королевской пары была чрезмерна, а их гостеприимство находилось на самом высоком уровне. Они целиком положили свое состояние и самих себя на алтарь службы друзьям и своей стране.

Только обслуга их дворца на Дворцовой набережной в Петербурге состояла из 300 человек. В это число входили конечно же и члены семей их слуг, которые все жили за счет принца. Дети слуг бесплатно получали образование.

У Ольденбургских был один сын, принц Петр, который в 1901 году женился на великой княжне Ольге Александровне, сестре императора Николая Второго.

Начав жить с Ольденбургскими, я была встречена хлебом и солью. У меня была своя комната, окна которой выходили на Неву.

Наша жизнь в Петербурге была довольно активна, так как Ольденбургские принимали участие во многих общественных и благотворительных акциях. Адреса комитетов, членом которых состояла принцесса, занимали четыре листа. У нее был секретарь, который посещал все официальные собрания.

Вскоре я заметила, что тоже оказалась вовлечена во множество общественных и благотворительных действий, которые то и дело происходили во дворце Ольденбургских. Я посещала встречи и приемы. Первые обычно проходили утром, а последние – после обеда.

Все, кто приходил поговорить с принцем и его женой, оставались, как само собой разумеющееся, на обед. Мы никогда не садились за стол обществом меньше чем 20 человек.

Перед обедом все собирались в большом холле. Когда обед был подан, хозяин и хозяйка появлялись из дверей, ведущих в их личные покои.

Ольденбургские очень любили собак, и у них всегда жило несколько питомцев.

Отец принца Александра, принц Петр Ольденбургский в свое время учредил Юридическую школу. И теперь принц Александр тоже проявлял интерес к этой работе.

Он также руководил «Народным домом». Принц Александр был движущим механизмом, основой этого учреждения и вникал в малейшие детали, включая организацию мытья посуды автоматическими машинами.

Любой изобретатель приветствовался в его доме. И возможно, один из первых экспериментов с радио был произведен изобретателем полковником Утиным именно во дворце Ольденбургских.

Я приведу список некоторых наиболее важных заведений, которыми владели их высочества и благодаря энергии и средствам которых те существовали:

– ремесленное училище для мальчиков;

– юридическая школа;

– Институт для девочек имени принцессы Терезии;

– детская больница;

– институт экспериментальной медицины, учрежденный самим принцем Александром и в дальнейшем руководимый знаменитым академиком Иваном Павловым.

Во время эпидемий холеры и чумы принц Александр посещал зараженные области и потом просил разрешение правительства для основания экспериментальной лаборатории по изучению чумы в старой крепости Александра Первого в Кронштадте.

Царствующая императрица была президентом почти всех благотворительных сестринских общин, связанных с Красным Крестом. Принцеса Ольденбургская была их председателем.

Следующие институты находились под патронажем принцессы Ольденбургской:

– Институт Святой Троицы (первое заведение в этом роде, носившее имя кающейся Марии Магдалины, было основано матерью принцессы Ольденбургской, великой герцогиней Мери);

– Георгиевская и Евгеньевская общины медсестер;

– дом милосердия для проституток.

Этот дом был разделен на три департамента.

Первый предназначался для пожилых женщин, которые добровольно могли прийти туда и затем при желании оставить его. Второй был создан для девушек в возрасте от 18 лет до 21 года. Его обитательницы были обязаны постоянно находиться там и не могли уйти сами.

В третьем департаменте жили маленькие дети, которых полиция отбирала у их заблудших матерей. Дети получали там образование, специализируясь в вышивании. Там также была церковь со священником, дети пели в хоре.

Первый департамент располагался отдельно от двух других, при нем был разбит большой сад. Было очень сложно найти надзирательницу для этого департамента, от нее требовалась большая работа. Воспитанницам второго департамента давали специальность учителей начальных городских школ. Девушки получали хорошее музыкальное образование и в день выпуска устраивали отличные концерты.

Принцесса Ольденбургская проводила много времени в этих институтах, в которых она была президентом. Как и мсье и мадам Сабуровы, которые занимали пост вице-президентов. Я являлась патронессой двух департаментов.

Иногда мы ходили в полицию, чтобы освободить задержанных девочек. Некоторые из них были довольно умными, но ладить с ними было весьма непросто.

Глава 10

Обычно мы ездили за границу после Рождества – как правило, в Болье, но иногда и в Ниццу. Весной мы перебирались в Баден, где жила сестра принца Ольденбургского, жена принца Вильяма Баденского. Мы занимали целое крыло в отеле де Рюсь, а принцесса Баденская – первый этаж.

В мае мы всегда возвращались в Россию, в Петергоф – это рядом с Петербургом. Там Ольденбургские имели большую дачу, частью которой была ферма, известная как «Ферма принца Ольденбургского».

Изначально она принадлежала матери принца, которая страдала туберкулезом и потому должна была жить на свежем воздухе и в непосредственной близости с коровами. Запах последних считался полезным для страдающих этим недугом.

Коровник располагался по соседству со столовой, и для того, чтобы попасть к трапезе, необходимо было пройти через него. Когда император приходил на обед к принцу, он тоже проходил через коровник и любил каждый раз погладить животных.

Сами император с императрицей, когда приезжали в Петергоф, всегда останавливались на собственной ферме «Александрия».

Вообще, вся местность, начиная от Ораниенбаума и заканчивая Петергофом, была застроена фермами, которые принадлежали членам императорской фамилии.

Стрельня – великому князю Николаю Николаевичу, Сергеевка – великой княгине Марии Николаевне, а сам Ораниенбаум был собственностью великой княгини Екатерины Мекленбургской.

Обычно только во время приездов на дачу члены императорской фамилии имели возможность часто видеться друг с другом. Поэтому в «Александрии» император Николай Второй и его супруга Александра Федоровна то и дело устраивали обеды, на которых присутствовали и Ольденбургские.

Изначально столовая в доме Ольденбургских была коровником. Потом коров перевели в соседнее помещение, а в саму комнату, громадную по своим размерам, разделили на несколько зон.

После обеда мы часто оставались в столовой, просто перемещаясь в другую часть комнаты, где играли в карты. Наша самая любимая игра называлась «тетка».

Однажды я оказалась за карточным столом вместе с императором. Его величеству не повезло, и он проиграл мне и моему партнеру. Свой долг он заплатил золотой монетой в 15 рублей.

Деньги были специальной императорской чеканки и предназначались для расчетов царской семьи. Мне очень хотелось иметь эту монету как талисман. Но у моего партнера, очевидно, было то же самое желание, и ничто не могло заставить его расстаться с императорской монетой.

На этих неофициальных вечерах император обычно носил мундир стрелкового полка, который надевал на русскую блузу из розового шелка. Императрица всегда появлялась в вечернем платье с неизменной шляпкой, которую она не снимала на протяжении всего вечера.

Когда я первый раз приехала погостить к Ольденбургским, меня представили императрице. Княгиня Барятинская тогда была ее фрейлиной и перед тем, как представить меня ее величеству, предупредила, что императрица очень стеснительна и поэтому я сама должна вести беседу и постоянно что-то говорить.

Искренняя робость императрицы становилась еще заметнее, когда кто-либо из приближенных императорской семьи позволял себе какие-то бестактные высказывания. Ее величество не могла поставить такого человека на место. Недруги семьи потом преподносили это как согласие императрицы с подобного рода высказываниями.

Все это приводило к тому, что ее величество не была популярна у русского народа.

Бедная Александра Федоровна! Она почти не бывала в беззаботном или веселом расположении духа. Потому я навсегда запомнила ту редкую минуту, когда она вся буквально светилась от юношеского счастья. Это произошло во время катания на санках.

Сложно представить себе, что это прекрасное создание когда-либо могло быть скромной и неуклюжей пятнадцатилетней девочкой, какой ее впервые увидал будущий муж, приехав на свадьбу ее сестры и великого князя Сергея Александровича. Тогда будущая императрица решила, что Николай никогда не женится на ней![28]

Ферма Ольденбургских содержалась в безупречном порядке. Газон был плотный и ровный, и я никогда не забуду удивительный запах цветов.

Принц Александр держал превосходных лошадей. Он сам любил кататься на белых, а принцесса на черных лошадях.

В моем полном распоряжении была карета и пара лошадей. Я до сих пор слышу звук хрустящего под копытами песка и окрик кучера, раздававшийся, когда мы достигали домика охраны: «Ворота!»

Домовичи – другое загородное имение Ольденбургских в Новгородской губернии – было типично русским по стилю. Дом был построен из сосновых бревен, и потому в нем всегда чувствовался освежающий и ароматный запах дерева.

Все было очень по-простому и забавно контрастировало со слугами в их парадных ливреях.

Принцесса была добра ко всем, кто приходил к ней за советом и медицинской помощью. Я помню, как пришел громадный симпатичный парень, который жаловался на боли в ноге. Принцесса предложила ему пройти в гостиную и снять онучи, в которые была обернута его нога.

Когда он освободил ногу, мы все равно ничего не смогли увидеть – так она была грязна. Принцесса приказала принести тазик и вместе со мной и слугой, сидевшим посреди нас, принялась мыть ногу и затем вытирать ее.

Видимо, на моем лице столь явно было написано негативное отношение к тому, чем мы занимались, что принцесса осуждающе взглянула на меня и произнесла: «Что здесь такого? Об этом даже не стоит говорить!»

Ее великодушие и доброта к страждущим всегда были экстраординарными, и, кажется, ничто не проходило мимо нее.

По вечерам мы обычно ходили на реку и ловили рыбу. Рыба сама приплывала на свет, который исходил от лампы, закрепленной на нашей лодке. Нам оставалось только подбирать ее.

Год 1899-й остался в моей памяти благодаря осенней мирной конференции в Гааге. Идея ее организации принадлежала императору Николаю Второму, и конечно же вся Россия говорила об этом.

После 13 августа мы обычно ехали в Рамонь – имение Ольденбургских в Воронежской губернии, подаренное императором Александром Вторым принцессе Евгении Ольденбургской, которая приходилась ему племянницей.

Там мы встречались с соседями, приезжавшими из своих имений, чтобы навестить нас. Жизнь здесь кардинально отличалась от жизни в Домовичах. Нам приходилось долго добираться до Рамони, и поездку нельзя было назвать приятной, так как черная земля в сухую погоду превращалась в черную пыль.

Экстраординарность и изобретательность принца Александра Ольденбургского прекрасно иллюстрируют его достижения. Так, курорт Гагры на Черном море своим существованием обязан именно ему.

Как-то во время нашего летнего пребывания в Петергофе я запомнила одну сцену. Принц вернулся из Петербурга и сказал жене: «Я только что видел князя Хилкова (министра транспорта и коммуникаций). Он собирается поехать на автомобиле на Черное море и приглашает меня с собой. Я бы с удовольствием поехал». Принцесса ответила: «Почему бы и нет?» После этого принц отправил князю телеграмму о своем согласии.

По дороге из Новороссийска в Сухуми они остановились, чтобы набрать воды и заправиться в местечке, которое называлось Гагры. Тогда там не было ничего, кроме остатков древней крепости и развалин старой больницы.

Но местность была так прекрасна, что произвела огромное впечатление на принца. Он задумал устроить на этом месте курорт, где россияне могли бы поправлять свое здоровье вместо того, чтобы ехать на лечение за границу. Когда он вернулся в Петербург, то был уже серьезно настроен воплотить свой проект в жизнь.

Весь черноморский регион в то время находился в ведении генерала Абаза. Со своим планом принц отправился к нему. Но генерал не разделил взглядов принца и его воодушевления. «Проще достать с неба луну, чем превратить Гагры в стоящий курорт», – сказал он.

Но принц не собирался сдаваться. Он упорно добивался своего и в итоге сделал все, чтобы император позволил воплотить в жизнь его план. О том, как все развивалось и что из этого получилось, я напишу позднее.

Другое рискованное предприятие принца Ольденбургского тоже было результативным. Когда в Самарканде началась эпидемия чумы, принц организовал и возглавил миссию в охваченную эпидемией область.

Эпидемию удалось взять под контроль. Когда миссия вернулась в Петербург, имея на руках данные для научных исследований, принц Ольденбургский высказал пожелание, чтобы все это было опубликовано.

Но Витте, тогда министр финансов, возразил против этого. По его мнению, публикации о чуме могли повредить торговым отношениям России с миром.

Принц был очень зол. Он так никогда и не пришел к согласию с Витте[29]. Но и в тот раз ему удалось одержать победу.

Лаборатория исследований чумы в Кронштадте стала результатом экспедиции в Самарканд и прекрасным памятником заботе принца Ольденбургского о здоровье нации.

В 1900 году я отправилась на юг в Сухуми, чтобы навестить моего брата Георгия. Вместе с ним мы поехали в Гагры, где принц Ольденбургский лично руководил работами по созданию курорта.

Мы прибыли в четыре утра. Так как большой корабль не мог подойти к пирсу, на берег нас доставила маленькая лодка. Принц Ольденбургский лично встречал нас на пирсе и затем доставил до нашего жилища.

Помещение было совсем небольшим. Одну деревянную хижину занимал принц, а другую – электрик с семьей. Меня поселили в их домик, а сам электрик с семьей и Георгий стали жить в палатке.

Принц вел очень энергичный образ жизни, вставал в четыре утра. Повсюду он организовал систему оповещения звонками и, таким образом, был в курсе всех передвижений рабочих и вообще всего происходящего.

В 1900 году мы находились в Болье на Ривьере, когда единственный сын Ольденбургских прибыл и сообщил родителям, что собирается жениться на второй сестре иператора. После возвращения в Россию он прислал телеграмму о своем обручении с великой княжной Ольгой Александровной. Ольденбургские и я вернулись в Петербург, где этим летом должна была состояться свадьба. Она проходила во дворце в Гатчине.

Стоял очень жаркий день, а весь русский двор должен был быть одет в одежду из толстого бархата. Я чувствовала, что не смогу даже пошевелиться в таком облачении, не то что совершить путешествие из Петербурга. А потому ранним утром в своем обычном платье отправилась в Гатчину к моему кузену, князю Георгию Шарвашидзе, который был адъютантом у вдовствующей императрицы Марии Федоровны, и в его покоях спокойно облачилась в наряд из бархата.

Мое платье, подаренное мне принцессой Ольденбургской, было прекрасно. Изготовленное из малинового шелка, оно было украшено вышивкой в виде серебряных дубовых листьев и надевалось поверх традиционного русского сарафана, расшитого золотой нитью.

Почти на всех дамах были надеты такие сарафаны с накидкой из бархата. Платья фрейлин были из красного бархата. А императрица и великие княгини и гофмейстерины носили зеленый бархат.

Остальные приглашенные дамы могли надеть бархат любого другого цвета, который им больше нравился. Но стиль нарядов у всех должен был быть одинаковым – накидка из бархата поверх сарафана.

После медового месяца в Рамони, имении матери жениха, молодожены присоединились к Ольденбургским на их ферме в Петергофе. А затем, пока их собственный дом на Сергеевской улице в Петербурге не был готов, жили около года во дворце Ольденбургских на набережной Невы.

Великая княгиня Ольга Александровна была очаровательна. У нее были черные выразительные глаза, и вся она была очень грациозна. Рассказывали, что, когда она была совсем ребенком и ее старшая сестра, великая княгиня Ксения Александровна, была помолвлена с великим князем Александром Михайловичем, она сказала: «Я некрасива и потому никогда не выйду замуж. Я стану сестрой милосердия».

Ее супруг Петр не был красив, но весь его облик был проникнут аристократизмом. Его мать смеялась: «Петр воображает, что похож на Николая Первого». Надо заметить, что император Николай Первый считался красивым.

Взгляды Петра были очень просты и либеральны. Его мать владела имением в Воронежской губернии, которое я уже упоминала выше. В Рамони Петр и воспитывался, с раннего детства общаясь с простыми деревенскими людьми.

Принцесса Евгения всегда мечтала, чтобы ее сын интересовался и любил «народ». Отсюда и возникли либеральные взгляды Петра, в дальнейшем трансформировавшиеся в социалистические. Он очень переживал из-за экономического неравенства в обществе.

Петр и император Николай Второй были примерно одного возраста. Петр часто говорил об императоре, что «если бы он был частным лицом, то был бы самым большим либералом из всех либералов».

Взгляды Петра Александровича были хорошо известны Николаю Второму. Когда порка была отменена (порка использовалась как наказание для крестьян вместо штрафа), император поздравил Петра Александровича, словно это была его личная победа.

В его доме на Сергеевской улице жизнь была веселой. Главным развлечением были любительские спектакли в домашнем театре.

Брат Ольги Александровны великий князь Михаил Александрович, впоследствии провозглашенный наследником престола, часто выходил на сцену с фрейлиной сестры мадемуазель Косиковской. Естественно, роман между ними не заставил себя ждать. Но в связи с положением Михаила Александровича роману не позволили развиться во что-то более серьезное[30].

Возвращаюсь к моей жизни с Ольденбургскими-старшими. После свадьбы их сына с Ольгой Александровной, в начале 1901 года, я с принцессой отправилась в Тифлис, где выходила замуж ее племянница.

Принц Ольденбургский в это время поехал в Гагры, где вовсю шла работа по организации зимнего курорта. Очень скоро мы получили телеграмму о том, что он серьезно болен. К счастью, у меня был очень хороший хирург, который немедленно отправился в Гагры.

А после свадьбы туда же поехали и мы с принцессой. Мы действительно застали принца серьезно больным. И так как в Гаграх не было возможности найти для него комфортную квартиру, было принято решение перевезти его в Рамонь. К сожалению, море было очень неспокойно, и оказалось чрезвычайно сложным подняться на борт парохода с нашей маленькой лодки.

В конце концов в шесть утра мы были в Рамони, и на следующее утро там уже состоялся консилиум из восьми докторов, среди которых был Вельяминов, очень известный хирург. Они решили, что необходима срочная операция, которая и была вскоре успешно проведена.

В связи с этой болезнью я должна упомянуть отца Иоанна Кронштадтского. Ему сообщили о критическом состоянии принца Ольденбургского, и все надеялись, что священник сможет приехать в Рамонь. Увы, никакого ответа не последовало.

Каково же было наше всеобщее удивление, когда однажды мы обнаружили отца Иоанна сидящим в шесть утра на скамейке в парке.

О чудодейственных способностях отца Иоанна ходит много историй. Я лично знаю две. Одна из них связана с неожиданным исцелением парализованной дочери княгини Анны Барятинской (много лет спустя она вместе со своей другой дочерью будет расстреляна большевиками).

Девушка была доставлена в абсолютно беспомощном состоянии в воронежское имение матери. Отца Иоанна попросили приехать и помочь. Он прибыл. Через покои девушки прошел в соседнюю комнату и начал молиться. Когда он закончил молиться и выходил из комнаты, юная княжна сама шла ему навстречу.

Второй случай связан с княгиней Юсуповой. У нее были очень тяжелые роды сына (впоследствии приобретшего славу убийцы Распутина), которые она, по мнению врачей, не должна была перенести.

Отец Иоанн явился в дом Юсуповых[31] и, пока он находился в соседней комнате и молился, княгине неожиданно стало лучше, и вскоре она окончательно поправилась.

Через год после болезни принца Ольденбургского мы все отправились в Гагры, чтобы посмотреть, как там продвигаются дела. На этот раз мы смогли разместиться в прекрасно оборудованном отеле, где заняли номер с ванной и балконом[32].

Я была поражена тем, как была организована работа и как много удалось сделать. Мне было любопытно заметить, что все работы по металлу велись выпускниками Петербургской ремесленной школы принца Ольденбургского. Каждый вечер принц устраивал совет, на котором любой рабочий мог встретиться с ним и высказать свою критику и предложения.

Грустное событие омрачило наш приезд в Гагры. Один из рабочих заболел и умер. Его похороны были назначены на шесть утра. Принц Ольденбургский при полном параде и в орденах шел за простым деревянным гробом до самого кладбища. Это была очень трогательная сцена, которая характеризует искреннюю симпатию принца к людям, которые с ним работали.

Глава 11

В предыдущей главе я упомянула, что благодаря фрейлине принцессы Ольденбургской мадемуазель Шиповой познакомилась с движением Редстока в России.

В 1894 году (перед тем, как я начала жить с Ольденбургскими) мадемуазель Шипова сказала мне, что некая леди, последовательница Редстока, придет повидаться со мной.

Зная о чрезвычайно евангелистском направлении его учения, я ожидала, что его последователи – это простые в люди в таких же простых и скромных одеяниях. Каково же было мое изумление, когда с визитом ко мне явилась княгиня Ливен, одетая, как настоящая «гранд-дама» – воплощение моды и элегантности.

Сам лорд Редсток был представлен принцессе Ольденбургской ее бывшей фрейлиной мадемуазель Нелидовой (которая умерла не так давно), и они встретились в ее дворце. Принц Ольденбургский иногда подшучивал над своей женой, напоминая ей о роли в представлении лорда Редстока петербургскому обществу, учитывая то, что она сама никогда не колебалась в своей приверженности православию.

Когда я поселилась у Ольденбургских, лорд Редсток уже был достаточно известен, и мадемуазель Шипова взяла меня с собой на собрание его последователей, которое проходило в доме княгини Ливен. Эти собрания были запрещены, но тем не менее все же имели место.

Упомянутый уже мною генерал Оржевский (начальник Тайной полиции) однажды лично явился в дом княгини и передал пожелание императора Александра Третьего, чтобы такие встречи прекратились. На что княгиня Ливен ответила, что, выбирая между службой Богу и императору, она выбирает Бога.

Больше никаких шагов для запрета подобных собраний не предпринималось. Возможно, из-за того, что княгиня была в возрасте, и посчитали более мудрым просто оставить ее в покое.

В ночь с 8-го на 9 февраля (или 21 января по старому стилю) 1904 года стало известно о военных действиях со стороны Японии.

20 января в Эрмитаже состоялся вечер оперы, а наутро принцесса Ольденбургская сказала мне, что в этот день в Зимнем дворце император сделает официальное заявлении о начале войны. Первый раз в русской истории война объявлялась из Петербурга, а не из древней русской столицы – Москвы.

Так получилось, что эту новость я получила в постели, где находилась из-за болезни. Но я встала и последовала за принцессой в Зимний дворец.

Назначение военного министра Куропаткина на должность главнокомандующего армией стало сюрпризом для всех, кто его знал. Рассказывали, что, когда император вызывал Куропаткина как военного министра, чтобы обсудить с ним имя будущего главнокомандующего, Куропаткин явился со списком генералов, которые, с его точки зрения, могли занять этот пост. Его собственное имя было написано в верхней строчке. И императору не оставалось ничего иного, как назначить главнокомандующим именно его.

Куропаткин был начальником штаба у знаменитого генерала Скобелева во время кампании в Центральной Азии, и только совсем немногим было известны резкие слова Скобелева о том, что способностей Куропаткина явно недостаточно, чтобы занять главенствующее место в какой бы то ни было кампании.

В глазах же широкой публики Куропаткин выглядел знающим свое дело генералом, и вся нация с одобрением восприняла его назначение на пост главнокомандующего.

На Пасху я находилась в Тифлисе. Там я узнала горькую новость об ужасной судьбе военного броненосца «Петропавловск», который был затоплен и на котором погиб адмирал Макаров[33].

После моего возвращения тем летом в Петергоф очень важное событие произошло в «Александрии». На свет появился долгожданный наследник российского престола.

Нам об этом объявила принцесса Ольденбургская, хотя мы все думали, что она отдыхает в своей комнате после ланча. Радостная новость была сообщена армии, и каждый солдат стал считаться крестным отцом наследника.

Пока продолжалась война, императрица участвовала во многих благотворительных обществах, целью которых была помощь больным и раненым. Граф Гендриков, шеф церемоний двора, рассказывал мне, с какими сочувствием и добротой императрица относилась к страждущим. Но иногда ее усилия, которые должны были приносить пользу, сводились на нет непорядочностью ее окружения.

Например, говорили, что собранные во время Снежного бала в Зимнем дворце средства и подарки для детей бедняков на самом деле достались слугам во дворце.

Принцесса Ольденбургская конечно же тоже принимала активное участие во множестве благотворительных акций, связанных с войной. Каждый четверг мы с ней приезжали в Петербург из Петергофа, чтобы проверить, что было сделано на различных складах.

По четвергам из Петербурга в Петергоф, чтобы встретиться с императором, ездил министр внутренних дел Плеве[34]. Часто мы оказывались с ним попутчиками.

В один из четвергов, 10 августа 1904 года, начальник вокзала сказал принцу и принцессе Ольденбургским, что Плеве был убит бомбой возле Балтийского вокзала в Петербурге. Когда мы приехали на место, тело несчастного все еще лежало на тротуаре, покрытое полицейской шинелью.

Когда мы приблизились, шинель убрали, и мы смогли увидеть бедную жертву. Портфель с бумагами, которые он должен был передать императору, лежал рядом с телом.

Потом говорили, будто среди этих бумаг находился и неблагосклонный рапорт о деятельности премьер-министра Витте. И что Витте смог предотвратить попадание этого документа к императору при помощи Дурново, которого потом назначил на место Плеве.

В 1904 году принцесса Ольденбургская, принимавшая самое непосредственное участие в деятельности Красного Креста, отправилась на юг в Одессу, чтобы присутствовать при отправке на фронт корабля-госпиталя «Царица».

5 сентября 1905 года стало последним днем войны.

Так получилось, что как раз в тот момент освободился пост генерал-губернатора Кавказа, и ходили слухи, что он будет предложен генералу Куропаткину.

Услышав об этом, княгиня Мухранская, близкая подруга сына последнего наместника, телеграфировала в Петербург: «Voulons pas perdix, voulons aigle» («Не хотим куропатку, хотим орла». – Прим. перев.), обыграв фамилию Куропаткина.

Пост наместника был упразднен, и вместо него введена должность генерал-губернатора.

Весьма существенный факт, имевший отношение к русскому флоту, проявился на фоне последней войны. Оказалось, что великий князь Александр Михайлович (муж сестры императора великой княгини Ксении Александровны) посылал императору рапорт о чудовищном состоянии кораблей, предупреждая, что они станут легкой добычей при атаке вражеской силы.

В то время его дядя, великий князь Алексей, был главой Адмиралтейства. Он и старшие члены императорской семьи предали смеху критику молодого члена их семьи и убедили императора не придавать значения рапорту.

Все это привело к катастрофе при Цусиме, которая могла бы быть предотвращена, если бы предостережения Александра Михайловича были вовремя услышаны[35].

Глава 12

Катастрофа японской войны привела к большим социальным потрясениям в Российской империи.

9 января (22-го по старому стилю) 1905 года толпа рабочих под предводительством попа Гапона отправилась с лозунгами в Зимний дворец, чтобы лично передать свои жалобы императору. К сожалению, императору посоветовали не появляться перед толпой.

А та, несмотря на предупреждения не приближаться ко дворцу, продолжала идти, что привело к ужасному результату – войска открыли по рабочим огонь, было очень много жертв.

Всего за несколько мгновений до этого мы видели из окна дворца Ольденбургских марширующих рабочих, еще не подозревающих о том, что их ждет. Этот зловещий день вошел в историю, как Кровавое воскресенье.

Осенью того же года я оказалась в Граце, в австрийском Тироле. Узнав из газет о растущем числе забастовок и нехватке продуктов в России, которые вызывали большое беспокойство властей, я решила, что, возможно, мой долг – вернуться в Петербург и находиться рядом с принцами Ольденбургскими.

Я отправила им об этом телеграмму, на которую получила ответ: «Пережди до конца забастовки». Тогда же я получила письмо от принцессы Анхальт, которой тоже писала о своем желании вернуться в Россию.

«Pauvre Babo! – писала она. – Ты не сможешь сейчас отправиться в Россию ни по земле, ни по морю». Упоминание моря тут же дало мне идею, несмотря на замечание принцессы, вернуться в Россию на корабле.

Я немедленно отправилась в Баден, чтобы увидеть мать принцессы Анхальт, которая была сестрой принцессы Ольденбургской. Хотела спросить ее совета, должна ли я на самом деле постараться вернуться в Петербург.

Принцесса Баденская сказала мне, что ее сестра не собирается покидать Россию и если я хочу, то могу отправиться домой морем в сопровождении эскорта, вместе с русским министром в Карлсруэ, который совсем скоро отправлялся в путь. Это решило все, и я поехала вместе с ним.

Мы прибыли в Кронштадт в тот момент, когда он обстреливался революционерами. Я, правда, этого не заметила, так как спокойно спала.

Вместо того чтобы попробовать высадить пассажиров в Кронштадте, наш капитан направил судно в Петербург. Там я надеялась, что меня, как обычно, встретит карета и лакей в ливрее.

Карета была на месте. Но, к моему изумлению, вместо ливреи лакей был облачен в простое пальто и шапку. Как мне потом сказали, это было сделано как мера предосторожности от революционеров.

Я находила все происходящее в стране довольно мрачным. А ежевечерние рапорты, которые доставлялись во дворец Ольденбургских, ясно указывали, что оставаться в России было опасно.

В итоге через две недели после моего прибытия я снова была на корабле, правда, на сей раз в компании принца, принцессы и их секретаря.

Из-за шторма наше плавание затянулось, и запасы еды на борту подходили к концу. Принц тем не менее, казалось, получал удовольствие от качки. И вел себя словно школьник-проказник, в шутку спрашивая у жены, не хочет ли она получить от него в подарок яхту.

Мне удавалось оставаться более-менее в форме благодаря белому вину и сигаретам, которые я никогда до этого не употребляла.

Когда мы прибыли в Сеттин, то обнаружили там принцессу Баденскую, которая очень волновалась за нас. Оказалось, что в газетах написали, будто наш ко-рабль пошел ко дну.

30 октября императорским манифестом было объявлено о созыве Первой Думы. Это событие широко обсуждалось.

11 мая 1906 года, когда мы только собирались выехать из Граца в Россию, меня посетило дурное предчувствие. И точно, прибыв 13 мая в Петербург, из газет я узнала о смерти моей племянницы, которая была женой моего нынешнего мужа.

Я прямиком направилась на похороны, где конечно же меня никто не ждал, так как о моем прибытии в Петербург было неизвестно.

Наступившее лето Ольденбургские и я, как обычно, провели в Петергофе.

Политическая атмосфера была в то время чрезвычайно оживлена. Русский парламент – Первая Дума – просуществовал всего два месяца и был распущен. После выборов в марте 1907 должна была открыться Вторая Дума.

Я видела императора на обеде у Ольденбургских 6 марта, через день после открытия Второй Думы. Он показался мне меньше всего увлеченным последними политическими событиями. Все вокруг него что-то говорили, а он только слушал. Обсуждалось смещение премьер-министра Горемыкина.

Оказалось, Горемыкин чрезвычайно обижен из-за того, что ему пришлось освободить свое место для Столыпина, бывшего министра внутренних дел.

Став премьер-министром, Столыпин сохранил за собой и портфель министра внутренних дел[36].

Глава 13

В 1907 году состоялась моя помолвка с бароном Александром Мейендорфом. Незадолго до этого мой жених взял меня в Елагинский дворец на Каменный остров, чтобы представить премьер-министру Столыпину[37], который приходился ему двоюродным братом.

После знакомства Столыпин пригласил меня на прогулку по саду. Комментируя мою приближающуюся свадьбу, он заметил: «Александр из тех мужчин, что камня на камне не оставит, пока не сделает вас счастливой».

3 июня 1907 года наша свадьба состоялась в домашней церкви во дворце Ольденбургских. Принц и принцесса в это время находились за границей, но мой брат и его жена на торжестве присутствовали.

Прием состоялся в Юридической школе, инспектором которой был мой муж. Он оставил свой пост лектора в университете во время революции 1905 года в знак протеста против непоследовательного поведения некоторых профессоров, которые, решив продолжать лекции, потом забросили их. На одном из митингов, устраиваемых студентами во время забастовки, на которую были приглашены профессора, мой муж выступил с речью, в которой критиковал студентов и осуждал забастовку. Ответом ему было молчание. А когда он проходил на свое место, то услышал, как кто-то из студентов сказал: «Вы предлагаете нам ждать второго пришествия!»

После приема мы отправились в имение семьи моего мужа – Клейн Руп (Klein Roop) в Ливонии. Теперь это часть Латвии.

Дом был построен в XIII веке. Его стены были так толсты, что внутри некоторых из них были устроены комнаты.

В имении мы оставались до осени, а затем отправились в Германию, в Веймар, чтобы навестить мать моего мужа, а затем поехали в Базель.

Аккурат в день нашей свадьбы был опубликован императорский указ о выборах в Третью Государственную Думу. И пока мы находились в Баден-Бадене, мой муж получил телеграмму из Риги, в которой говорилось, что он избран в Думу как один из трех представителей от Ливонии.

В октябре мы вернулись в Петербург на открытие Третьей Думы. Мой муж был избран вице-президентом (заместителем председателя), и это стало началом его политической карьеры, которая в общей сложности продолжалась десять лет.

Политика тем не менее никогда не была призванием Александра или пределом его мечтаний. Его отличали любовь к справедливости, примирению и умеренности, а эти качества вовсе не способствуют легкому пути к успеху на политической арене.

Его озабоченность ущемлением политических прав Финляндии тоже была не по вкусу национальному большинству Думы.

Пост вице-президента не был ложем, усыпанным розами. Вскоре после открытия Третьей Думы мужу стало ясно, что один из ее членов, избранный благодаря влиянию правительства, абсолютно некомпетентен.

Муж предложил Столыпину поднять вопрос об отставке этого депутата, добавив, что если не он, то Дума сама это сделает. Столыпин отказался и заметил, что национальное большинство в Думе не согласится отменить результаты выборов одного члена, который, несмотря на свою фамилию (Шмидт), был защитником русских в наполовину польской провинции (Минск).

После этого муж взял инициативу в свои руки, и большинство Думы проголосовало, чтобы названный депутат покинул Думу. Перед тем как сделать это, Александр ушел с поста вице-спикера. Правда, вскоре после этого он был вновь на него переизбран.

Два года спустя в дипломатической переписке барона де Стааля, русского посланника в Лондоне (1886–1902), муж встретил доклады, датированные маем 1890 года, со ссылкой на Г. Шмидта[38].

По этому случаю была шумная сцена в Думе. Причиной стало непарламентское выражение, с которым обратился к своим оппонентам архиеписком Евлогий (на сегодня он является митрополитом всей Русской Церкви за рубежом)[39].

Мой муж, как вице-спикер, счел себя обязанным строго, но очень учтиво призвать его преосвященство к порядку. В связи с этим крайние правые подняли большой шум. Один из них, священник, своим крестом так бил по столу, что сломал его.

Заседание было приостановлено. То, что произошло далее, очень характеризует моего мужа: он спокойно покинул здание Думы и отправился играть в теннис.

Через несколько месяцев после этого инцидента один из священников, который принимал участие в беспорядках, подошел к моему мужу и извинился, сказав, что вел бы себя совсем иначе, если бы понимал и смог оценить тогда, как сделал сейчас, истинный характер вице-спикера.

Один из наших друзей, М. Стахович, со смехом заметил Александру, что «святые никогда не бывают хорошими политиками».

Политика немного вошла в атмосферу нашей домашней жизни в Петербурге. Я большую часть времени бывала одна и по вечерам ходила играть в бридж к принцессе Ольденбургской, которая, о боже, была к этому моменту инвалидом – ее парализовало практически сразу же после моей свадьбы.

С мая по октябрь мы обычно проводили время в Клейн Рупе (Mas Straupe на латышском). Четыре недели каникул на Рождество, четыре на Пасху и три дня на Троицу мы также проводили там.

На короткое время каждое лето я отправлялась в Петергоф к Ольденбургским, пока мой муж находился за границей у своей матери.

Летом 1908 года, во время ежегодного визита мужа в Веймар, мой брат Георгий, его жена и несколько племянниц и племянников присоединились ко мне в Клейн Рупе. Это было чудное время, большую часть которого мы провели на реке.

Из Клейн Рупа Георгий с женой отправились в Петербург, где им нанес визит старинный друг моего брата Михаила – князь Хилков. Князь был строгий последователь Толстого и зачастую сам страдал из-за своих принципов. Однажды полиция провела в его доме обыск. Мать Хилкова, подчиняясь властям, увела детей князя из дома.

Тем ноябрем Георгий и Эло, следуя обратно на Кавказ, попали в жуткий шторм на Черном море. Черное море вообще славится неожиданными и сильными штормами. И в этот раз оно просто подтвердило свою репутацию. Было так холодно, что брызги волн превращались в кубики льда, едва коснувшись палубы. Из-за этого корабль больше походил на льдину и едва не затонул.

Два печальных события произошли в нашей семье перед Великой войной: убийство Столыпина и смерть моей невестки.

Столыпин был двоюродным братом моего мужа. Их матери были дочерьми князя Михаила Горчакова, который сменил Меншикова в командовании русской армией на Крымской войне. Затем Горчаков стал наместником в Польше, и так получилось, что аккурат во время его пребывания на этом посту (на который он заступил в 1861 году) началась подготовка известных революционных событий, разразившихся в 1863 году. Сам Горчаков умер в 1861 году.

Член Государственной Думы от Польши Дмановский, которого мы встретили в Лондоне в 1916 году, сообщил нам, что смерть Столыпина стала первым политическим убийством в России, в котором социалисты-революционеры отрицали свое участие.

Потом появились основания для подозрения в организации этого убийства саму полицию. Если трагедия и не была непосредственно спровоцирована полицией, то могла случиться лишь при преступной халатности с ее стороны[40].

В начале 1912 года я отправилась в Одессу, чтобы находиться рядом с моей невесткой, которой предстояла операция по удалению раковой опухоли.

После визита к Эло я поехала в Гагры к принцам Ольденбургским, которые в это время там находились.

Было очень интересно увидеть результаты «творчества» принца по прошествии десяти лет. Теперь в Гаграх был новый отель, возведенный по последним европейским стандартам комфорта и роскоши. На каждые две комнаты была своя ванная. На фронтоне висели часы, которые работали от электричества, и был разбит сад с банановыми деревьями. Гагры превратились в миниатюрный современный европейский курорт всего за десять лет!

Принц теперь жил в собственном доме, построенном из местного серого камня. И было забавно вспоминать о маленькой деревянной хижине, которая всего десять лет назад стояла на этом месте.

В середине марта я вернулась в Петербург, но через две недели моя невестка умерла, и мне пришлось вернуться в Сухум. Невестку похоронили там же, где и моих родителей, в Моквах. По дороге туда люди присоединялись к процессии, и когда мы проходили мимо монастыря в Дранди, то сделали остановку и монахи провели службу.

Церковь в Моквах построена на холме. Для того чтобы попасть в нее, нам пришлось перейти реку вброд, так как моста не было. Пока мы пересекали реку, абхазы на лошадях поддерживали катафалк, иначе он мог бы перевернуться. Мы сами сидели в обычных экипажах, и вода доходила до самых подножек.

В Моквах мы остановились в монастыре как гости русских монахинь. Сама церковь была заброшена со времени смерти моего отца, и только один священник жил неподалеку.

Несколько лет спустя три монашки прибыли в пасхальную ночь в то место и хотели основать монастырь, но монахи из новоафонского монастыря, что возле Сухуми, испугались соперничества и не позволили им это сделать.

Эту историю я услышала от священника в Моквах, когда много позже ехала в Очамчири навестить могилу моего отца. Я попросила этого священника пригласить ко мне настоятельницу. Когда она пришла, я сказала ей, что, если она приедет в Петербург, я попробую помочь в осуществлении ее проекта.

Она действительно приехала в столицу. И там, в один из дней, совершенно случайно, я встретила Саблера – обер-прокурора Святейшего Синода. Я пригласила его в свою карету и по пути рассказала ему всю историю. В результате он дал свое разрешение, и монастырь был основан.

После похорон Эло я вернулась в Петербург. В 1913 году мой брат приехал ко мне в Клейн Руп, все еще пребывая в печали. Но мой муж сделал все, чтобы его развлечь, пригласив на охоту на куропаток[41].

9 ноября у меня была серьезная операция, но уже 14 декабря я замечательным образом поправилась и была в силах отправиться на санях из Ведена в Клейн Руп.

Жизнь в Клейн Рупе протекала без особых событий, тихо и спокойно, и была полна простыми радостями.

Нашими ближайшими соседями были Розены. Барон Розен был очень славным, мудрым и светлым человеком. Но истинной главой дома была его жена, мудрая женщина с сильным характером. Именно она была тем, кто задает тон и определяет баланс повседневной жизни семьи.

Все соседи любили и уважали ее. И потому ее смерть в 1915 году после рождения шестой дочери стала таким же горьким событием для соседей, как и для семьи.

Все дочери воспитывались их очаровательной теткой – сестрой матери – строго в том духе, который избрала покойная мать. Сегодня они все замужем и имеют собственных чудных детей.

Нашими другими соседями были Кампенхаузены. Я хотела бы задержаться на описании этих добрых друзей, так как они незаслуженно пострадали во время войны, когда – о боже! – столько несправедливых упреков пришлось выслушать ни в чем не повинным людям, страдающим из-за клеветы тайных врагов, обвинявших всех, кто не выражал недовольства германофилами.

Барон Кампенхаузен – очень образованный зоолог – был довольно привлекательной личностью с чистой, как кристалл, душой. Его жена была моей очень близкой подругой, и я всегда буду помнить те интереснейшие дискуссии, которые происходили в их доме и в которых она с энтузиазмом, искренностью и благородством чувств принимала самое активное участие.

Кампенхаузены имели несколько сыновей и одну дочь. Их десятилетний сын был моим любимчиком. Он был деликатен, писал стихи и всегда говорил обо мне как о «моем друге, старой баронессе Мейендорф».

В 1916 году Кампенхаузены вместе со многими другими из нашей местности по требованию военных властей, обвинивших их в сочувствии Германии, были на время войны сосланы в Сибирь. Только детям и 75-летней бабушке, к счастью, позволили остаться дома.

Незадолго до того, как был получен приказ о высылке, я прогуливалась по саду. Мой муж выглянул в окно и обратился ко мне: «Возможно, я должен подготовить ходатайство о Кампенхаузенах, ибо чувствую, что скоро придет их черед».

Ходатайство заключалось в том, чтобы позволить Кампенхаузенам совершить поездку в Сибирь за свой счет как обычным пассажирам, а не под конвоем, словно преступникам. Поскольку ехать предстояло через Петербург, где до этого никто из Кампенхаузенов не бывал, я решила сопровождать их и разместить на время в нашем доме.

Барону предстояло уехать первым. Под эскортом он был сопровожден в Волк. Мы с его женой и сыном отправились вслед за ним, надеясь присоединиться к барону на следующий день. Никогда не забуду первую часть нашего путешествия. Мы втроем молча сидели в вагоне, глядя за окно, где уже было темно и падал снег. Нам предстояло проехать около четырнадцати верст до Вендена, и на сердце было тяжело.

В Вендене мы остановились у наших друзей. Всю ночь я слышала рыдания баронессы и ее сына, раздававшиеся из соседней комнаты. В шесть утра мы отправились в Волк, где надеялись найти барона, но, впустую прождав его, уехали в Петербург одни. Лишь на следующий день барон прибыл в наш дом, и только тогда конвой наконец оставил его.

Мои гости интересовались достопримечательностями Петербурга – Эрмитажем, соборами и так далее. Те несколько дней, которые им позволили провести в столице, промчались очень быстро. Конечно же им очень хотелось, чтобы разрешение на пребывание в Петербурге было продлено, и я попыталась им помочь. Отправилась к Белецкому, заместителю министра внутренних дел, и он дал разрешение. В этом мне очень помогла моя кузина, княжна Шарвашидзе, фрейлина императрицы[42].

С началом Рождественского поста Кампенхаузенам все-таки пришлось отправиться в Сибирь. Я дала им с собой маленькую елочку. Они хранили деревце в течение всего заключения в Иркутске и когда после первой революции вернулись домой, то высадили елочку в своем саду.

После большевистской революции Кампенхаузены уехали в Ригу, но барон был арестован и выслан оттуда в качестве заложника в тюрьму в Вендене, в нескольких милях к северу от Риги. Тем не менее он не потерял себя, и, когда стало известно, что антибольшевики находятся уже неподалеку от Риги, он сказал заключенному, который находился с ним в камере: «Завтра я вернусь в наш загородный дом».

Когда наступил следующий день и тюремщик назвал имя барона, он решил, что его собираются освободить, и пошел на встречу с тюремщиком с Библией[43] в руках. Но вместо освобождения барон был расстрелян выстрелом в затылок.

Когда Венден освободили от большевиков, тело барона было перевезено в его загородное имение и там предано земле.

В настоящий момент его сыновья живут в Германии. А жена и дочери по-прежнему живут то в одной, то в другой части их старого имения, большая часть которого была конфискована согласно латвийскому Земельному акту 1919 года.

Еще одним нашим соседом был местный доктор Лемониус – бывший военный врач русской армии, очаровательный и образованный человек. Он был сыном директора знаменитой гимназии в Петербурге[44], а его жена была дочерью директора другой такой же знаменитой школы.

Вообще вся семья Лемониусов была очень талантлива: отец играл на виолончели, дочь музицировала на фортепиано. Мой муж часто присоединялся к ним со скрипкой. Мы в это время с женой Лемониуса играли в карты и слушали концерт трио. Какие счастливые времена были тогда!

Во время Великой войны[45] часть нашего дома была превращена в госпиталь. Лемониус служил у нас бесплатно, приходя дважды в день в любую погоду и проводя операции.

Лемониус умер от туберкулеза в возрасте семидесяти лет. Одной из причин ухудшения его здоровья, приведшего к смерти, было горькое известие о том, что его имя находится в списке на высылку.

Еще одним нашим другом был местный лютеранин викарий Гросс, скромный, прекрасный человек. У него была больная жена и десять детей. Как прогерманцу ему тоже грозила высылка. На время мы смогли защитить его. Позднее, когда к власти пришли большевики, Гросс был помещен в новгородскую тюрьму, где и умер от тифа.

Даже страшно подумать, как мирная и культурная атмосфера всех этих домов была разрушена злобной ненавистью тех, кто их окружал.

Крестьянское население Ливонии состояло из латышей, талантливых и одаренных людей. Но казалось, что их главным чувством была ненависть к богатым землевладельцам.

Отношение рабочих нашего имения к моему мужу тем не менее всегда было очень дружелюбным, и они, да и вся нация, были чрезвычайно благодарны ему за выступление в Думе, во время которого он публично заявил, что латыши готовы к самоуправлению. После этой его речи он получил множество телеграмм с признательностью от представителей самых разных классов страны.

Это, конечно, не спасло Александра и его мать и брата от потери без какой бы то ни было компенсации почти всей их собственности после выхода Земельного закона 1919 года.

Такая же участь постигла всех крупных землевладельцев. Все случилось во время «медового месяца» латышской независимости. Впрочем, вся Восточная Европа прошла через это, избавляясь от «ненавистной» элиты.

Латыши – очень музыкальный народ, их хоры славятся поистине бриллиантовыми голосами. Они также превосходные актеры. Концерты и спектакли в местных сельских клубах неизменно становились заметными событиями в жизни общества. Я хорошо запомнила превосходную актрису – прачку по профессии, – которая обычно играла роли комических старух. Женщины из народа в целом были трудолюбивы и разбирались в национальном искусстве, мужчины и женщины читали книги и газеты.

К одиннадцати часам вечера в клубе все обычно заканчивалось самым благопристойным образом. Но после того как женщины расходились по домам, мужчины начинали жестоко пить.

В 1914 году кузина моего мужа – графиня Орлова-Давыдова – со своими двумя чудными детьми, девочкой девяти и мальчиком семи лет, приехала к нам в гости.

Их бабушка, баронесса Стааль, также составила им компанию. Она была урожденная Горчакова и являлась вдовой барона Стааль, который в течение 17 лет был послом в Лондоне.

Графиня Орлова-Давыдова во время своего пребывания у нас то и дело ездила в Петербург. Так получилось, что она оказалась в поезде, следующем в столицу, в день, когда было объявлено о начале войны с Германией. Состав был заполнен людьми, спешащими домой с морских курортов, расположенных возле Риги. О предстоящей войне говорили с юмором, звучали даже замечания, что это пародия.

Все, конечно, теперь хотели сделать что-то особенное. Мы переделали часть нашего дома в госпиталь для выздоравливающих солдат и уже в октябре приняли первую партию.

Я навещала наших соседей и по возвращении обнаружила госпиталь полностью освещенным – мне сказали, что в десять часов прибудут постояльцы. Мы тут же приказали заложить лошадей и вместе с соседями отправились на станцию встречать гостей. Мы прождали до четырех часов утра и когда наконец они прибыли, сразу же отвели их в буфет и напоили горячим чаем.

Несмотря на то что стоял всего лишь октябрь, было уже довольно холодно. И потому приехавшие особенно наслаждались теплотой комнат и горячими напитками. Они проделали путь в пятнадцать миль до Клейн Рупа.

Моими помощницами в госпитале были дочь и жена нашего арендатора. Последняя присматривала за домашним хозяйством, под ее началом находились четыре служанки и несколько мужчин, которые отвечали за наиболее сложную работу. В госпитале было двадцать коек, установленных в пяти больших комнатах, работали хирургическая сестра и нянечка, присматривающие за пациентами.

Моей задачей было беседовать с больными и читать им книги. Я находила свое общение с ними очень полезным, ибо рассказы солдат были полны врожденной житейской мудрости.

Как-то утром я застала раненых за оживленной дискуссией. Когда я спросила, о чем они говорят, мне довольно спокойно, надо заметить, ответили, что пытаются разобраться, что же стало причиной войны.

Это выглядело трогательно, когда летними вечерами из открытого окна слышалось мужское пение – вечерний гимн «Коль славен» и национальный гимн России.

К августу 1916 года через наш госпиталь прошло около сотни человек. В сентябре мы отправились в Рим навестить мою свекровь.

Глава 14

Мы провели часть октября и ноября 1916 года в Риме, где мать моего мужа жила со времени начала войны.

Само путешествие в Рим было сопряжено с риском, так как нам пришлось пересечь Северное море, где вражеские подлодки проявляли большую активность. Наш путь лежал через Финляндию, Норвегию, Швецию, Данию и через Ньюкасл.

Несколько дней мы провели в отеле «Де Вер» в Кенсингтоне в Лондоне, где посетили палату общин. Мой муж на тот момент являлся членом Государственной Думы, и мы слушали дебаты с галереи для «выдающихся посетителей». Я сохранила входной билет на память, но, увы, как и все прочие сувениры, он был утерян во время русских беспорядков.

Наш визит в палату общин был особенно памятен тем, что аккурат в то время Ллойд Джордж сменил Асквита на посту премьер-министра Англии и мы стали свидетелями их выступлений.

Перед тем как покинуть Лондон, мы смогли повидать кузена моего мужа – Георгия Чичерина (впоследствии ставшего министром иностранных дел в советском правительстве). На тот момент он жил в Лондоне.

Мы привезли для него из России письма от его брата и сестры. Мой муж написал Чичерину, что мы в Лондоне и он хотел бы с ним повидаться. Так как мы не получили от него никакого ответа, то решили, что Чичерин не собирается приходить. Лишь в последний момент мы получили от него письмо, в котором он назначал встречу в саду Кенсингтона.

Муж нашел его мало изменившимся, хотя последний раз они виделись в 1904 году. Георгий Чичерин предвидел возможность революции, чувствовал, каким потрясением для его нервов она станет, и уже в 1902 или 1903 году покинул Россию по собственной воле. Он оставил имущество, которое получил по наследству от дяди – Бориса Чичерина[46] – своему кузену и перевел свои деньги за границу.

Поначалу он приехал в Берлин, где вскоре сблизился с русскими политическими беженцами и, сочувствуя их положению, вызванному революцией, через какое-то время присоединился к международному крылу, к группе Мартова.

Вскоре ему пришлось покинуть Пруссию и отправиться в Англию. Здесь он начал писать для газеты «Искра», редактируемой Лениным, под псевдонимом Ордин.

Как пацифиста, его на время интернировали в тюрьму в Челси. Но он был, очевидно, доволен своей участью, так как писал старой немецкой гувернантке своего кузена, барона Николаи, в Петербург: «Скажи, чтобы мои родственники не беспокоились обо мне, так как со мной обращаются очень хорошо».

В то время никто не мог и представить, какую большую роль ему предстоит сыграть в истории России[47].

Из Лондона мы отправились через Симплон и Домодоссола в Италию. В паспорте моего мужа было указано, что он член Государственной Думы России, и было забавно слышать, как итальянцы, видя эту запись, восклицали: «А, депутато руссо!»

В Риме я снова встретилась со своей старинной подругой, княгиней Барятинской, племянницей фельдмаршала. С ней я и проводила большую часть времени, пока мой муж бывал со своей матерью.

По вечерам мы слушали чтение отрывков из дневников отца княгини, который был морским офицером. Дневник оказался довольно забавен, поскольку автор был человеком веселым и умел пошутить.

Мы часто ходили на вечера к русскому посланнику Гирсу, где встречали интересных людей, среди них – Барреца.

Моя свекровь, одетая в черное и с императорским шифром, на этих вечерах всегда производила величественное и яркое впечатление. Она вообще была примечательной женщиной, с мужским умом и характером.

Она осталась вдовой в двадцать лет с четырьмя сыновьями и маленьким доходом, на который сумела поднять детей. Ее муж был дипломатом и русским посланником при папском дворе, а затем министром в Карлсруэ в великом герцогстве Баденском. Там он и умер.

После смерти мужа моя свекровь решила, что Веймар – это лучшее место, где ее дети смогут получить образование. Атмосфера Клейн Рупа с ее немецким шовинизмом – национальным и религиозным – казалась ей неприемлемой. Там не было простора для ее ума. Кроме того, она была русской и православной.

Последней каплей, заставившей ее с детьми покинуть Клейн Руп, стал инцидент, когда опрокинулись сани, в которых они сидели. «Это невозможно, – воскликнула женщина, – жить в такой варварской стране, где не могут даже нормально водить».

С 1864 по 1927 год она жила за границей, так ни разу и не навестив Клейн Руп. Зиму проводила в Риме, а лето в Веймаре. Именно там она и услышала известие о начале Великой войны 1914 года. Немецкое правительство хотело выслать ее в Россию, но благодаря дружескому участию принца Булова ей позволили уехать в Рим.

Мне бы хотелось задержаться в Риме, но муж стремился вернуться домой. В конце ноября мы покинули итальянскую столицу и через Швейцарию и Францию отправились в Лондон. Здесь мы снова провели несколько дней с Чичериным.

Рождество мы встретили в Петербурге, а Новый год вновь отпраздновали в Рупе. Здесь мы оставались вплоть до открытия Думы.

На церемонию открытия я отправилась вместе с подругой. Мы сидели в галерее, когда, к нашему изумлению, в зале появился император, сопровождаемый своим братом. Высочайший визит был настолько неожидан, что мой муж даже отсутствовал в тот момент.

Это был последний раз, когда я пела национальный гимн «Боже, царя храни».

Через несколько дней император принял во дворце нескольких членов Думы, среди которых был и мой муж.

Описывая тот прием, муж рассказал мне, как тяжело и больно было ему видеть наследника, стоявшего, молча и застенчиво, рядом с отцом и державшего его за руку. Когда цесаревича потом спросили, как ему понравился прием, мальчик ответил: «Как можно получить удовольствие, когда твой отец держит тебя за руку и не позволяет вымолвить и слова!»

Глава 15

Накануне революции Керенский[48] выступил, как считалось, с хорошей речью в Думе. Правда, на меня она не произвела особого впечатления. Мне казалось, что я, скорее, слушаю потуги юного школьника, нежели выступление зрелого политика.

Выступление в тот раз не было закончено, так как заседание отложили, и мой муж сумел достать для меня пропуск на следующий день, чтобы я сумела наконец дослушать речь.

Но на другой день муж пришел домой и сказал, что речь не будет закончена уже никогда, так как Дума распущена. А еще через день стало известно, что солдаты нескольких полков бежали из своих казарм, захватив оружие, и теперь раздают его народу.

Члены Думы решили провести неофициальное собрание, на котором присутствовал и мой муж. Но едва они собрались, как стало известно о поездке Шульгина и Гучкова к императору с требованием отставки.

После этого мой муж отказался идти в Думу, так как не хотел нарушать клятву верности, данную императору. Его друг посмеялся над этим его решением. «Брось, – сказал он. – Это всего лишь твои феодальные предрассудки».

Череда беспорядков и путаницы тем временем лишь набирала оборот.

Великий князь Кирилл прибыл с полком моряков, и никто не знал, чью сторону они примут – монархистов или революционеров.

Тем не менее я еще могла свободно передвигаться по улицам. Как-то я проходила мимо военных складов и заметила, как толпа сбивала фигуру двуглавого орла, до этого венчающую входные двери. Я спросила окружавших меня людей, зачем они это делают. Но они оставались немы и продолжали действовать крайне сосредоточенно.

В первый день революции принцесса Ольденбургская прислала за мной машину, чтобы та доставила меня к ней на партию в карты. Вечером машина доставила меня обратно домой.

На следующий вечер я попросила принцессу одолжить машину, чтобы я могла поехать на Выборгскую сторону проведать подругу. Принцесса выполнила мою просьбу, и я смогла съездить туда и обратно без всяких происшествий.

На улице, казалось, не было ни души. Зато уже на следующий день доехать куда-либо было невозможно. И мне уже приходилось пешком навещать графиню Сольскую[49] и принцессу.

После этого я могла навещать своих друзей уже только пешком. Однажды, проходя по Сергеевской улице, я увидела в окне свою давнюю подругу княгиню Оболенскую. Княгиня одно время была фрейлиной императрицы Марии Федоровны и являлась ее близким другом. Она узнала меня и кивком головы пригласила войти.

Мы вдвоем стояли с ней у окна и вспоминали, как сорок лет назад точно так же стояли возле окна в Скерневицах и наблюдали за императрицей, которая собиралась отправиться на конную прогулку.

В другой раз вечером я шла по Сергеевской улице и обогнала группу мальчишек. Едва пройдя их, услышала за своей спиной: «Бей ее!» К счастью, на тот момент я просто не осознала, что означали их слова, и все прошло гладко. Если бы я обратила внимание на ту угрозу, то все могло закончиться весьма трагично.

Вообще мое спокойствие часто служило мне защитой. Так, в один из первых дней революции «революционный офицер» заявился в наш дом и сказал, что хочет видеть хозяев. Мы вышли к нему и узнали, что он собирается провести в помещении обыск, так как с крыши нашего дома якобы велась стрельба. Я спокойно ответила ему: «Пожалуйста, идите и смотрите». И инцидент закончился мирно.

В эти дни из Германии в опечатанном вагоне прибыл Ленин. И теперь каждый день мы слышали вопли толпы, скандирующей лозунги возле дома бывшей балетной танцовщицы и фаворитки императора[50], в котором временно остановился Ленин.

Как-то я отправилась в магазин, чтобы купить икры. Но она оказалась непомерно дорога. Я не смогла купить икру, в отличие от солдат, которые толпились в магазине и, казалось, имели предостаточно денег на любой деликатес.

Однажды я заметила толпе: «Вот бы посадить Ленина в опечатанный вагон и отправить обратно в Германию». В ответ я услышала искренний смех.

Часто возвращаясь после моих ежевечерних визитов к принцессе Ольденбургской и графине Сольской, мы с мужем слышали, как где-то в темноте то и дело раздавались выстрелы.

Во время непродолжительного пребывания Керенского на посту главы Временного правительства Сазонов[51] был назначен послом в Англию. Но когда он уже собрался ехать и прибыл на вокзал, то исчез при весьма загадочных обстоятельствах.

Его пост был передан моему мужу. Сэр Джордж Бюкенен[52] позвонил Александру и сказал, что его кандидатура одобрена королем Георгом и он будет считаться в Лондоне персоной грато.

Но в этот момент правительство Керенского неожиданно отказалось от участия в социалистической конференции в Стокгольме, в котором мой муж видел выход из сложившегося кризиса. И тогда Александр сам отказался от своего намерения ехать в Лондон. Это все произошло в мае 1917 года. События, которые последовали в течение следующих десяти месяцев, теперь являются фактом истории.

Бытовая жизнь усложнялась с каждым днем, продукты дорожали и становились дефицитом.

При этом всевозможные трагические события происходили с тем или иным человеком из нашего окружения. Так, генерал Стаклерберг был застрелен группой солдат возле своего дома на Миллионной улице. Он был убит безо всяких причин, просто кому-то показалось, что он стрелял из своего окна.

Родственники всюду искали его тело, но тщетно. Пока мой муж, обойдя все больницы и морги, не обнаружил тело генерала в покойницкой Обуховской больницы.

Друг генерала барон Николаи захоронил тело в своем имении Мон Репо в Финляндии.

Мы тоже уехали в Руп в январе 1918 года. Не найдя извозчика, который доставил бы нас на Финляндский вокзал, мы добирались до него пешком. Два дворника и мой племянник помогали нам нести багаж.

Глава 16

Учредительное собрание – какой это был памятный момент в истории России и каким фиаско он завершился!

Благодаря поддержке немцев из Херсонской губернии членом собрания был избран и мой муж. Но Учредительное собрание было открыто и тут же распущено большевиками.

Я тогда гостила у Ольденбургских в Финляндии, когда муж сообщил мне о судьбе собрания из Мон Репо в Финляндии, где он тогда находился.

В течение четырех месяцев, пока шла гражданская война, я жила у Ольденбургских. Между мною и мужем было всего четыре часа езды, но мы были отрезаны друг от друга. В тот момент два кузена мужа находились в Копенгагене (один был поверенным в делах России), и они смогли сообщить мне, что Александр в безопасности и здоров.

8 мая 1918 года я отправилась в Петербург. С Финляндского вокзала мне пришлось добираться до дома тем же способом, что и минувшим январем, – пешком.

Муж пришел встретить меня. Я заметила, что он был очень печален. Вечером дома Александр сообщил мне, что мой брат Георгий умер в Сухуми 18 февраля, в день, когда город бомбили большевики. Прошло три месяца со дня его смерти, и я ничего об этом не знала!

В нашем доме происходили неприятные изменения. Нам приходилось продавать ковры, чтобы сводить концы с концами. Еда была в большом дефиците.

Глава Нейтральной Шведской комиссии по обмену гражданскими узниками назначил моего мужа своим ассистентом. Благодаря этому он <Александр> смог помочь некоторым нашим друзьям выехать в Литву или Украину.

Петербург выглядел очень грязным и неуютным. Смольный институт (учебное заведение для дочерей дворянства), где теперь находилась резиденция большевиков, пребывал в ужасном состоянии, и мой муж чувствовал себя почти физически больным, когда ему по делам приходилось там бывать.

Как сотрудник комиссии по обмену гражданскими узниками, тем не менее он мог наслаждаться порцией собачьих галет и мясом с кашей – ужасной смесью, которую он находил превосходной.

Мой муж, дворник и прачка – как работающие – получали полфунта хлеба, тогда как нам полагалась лишь 1/8. Когда мы уже больше не могли содержать слуг, у нас осталась лишь старая нянька Чичерина (брата министра иностранных дел), которая жила в нашем доме. Она осталась с нами и готовила нам еду.

В месяц на домашнее хозяйство нам позволялось снимать с нашего счета в банке только 150 рублей. Из этих денег мы должны были платить зарплату и кормить двоих прачек. Наша повариха была чудной женщиной. Мы вместе ходили на базар и покупали провизию.

В нашем втором доме, который находился в том же дворе, теперь разместился полк кавалерии. У них муж покупал овес, из которого мы готовили кофе и кашу. Наш скудный паек сахара мы делили на восемь частей.

По воскресеньям к нам приходили племянники и племянницы мужа, и мы угощали их рыбным пирогом, большая часть которого состояла из картофельных очисток.

Из Швейцарии мы получили таблетки какао, которые сосали, прогуливаясь по улице. Сама жизнь, за исключением продовольственного вопроса, все больше и больше напоминала прежнюю, до прихода к власти большевиков. Друзья приходили в гости, и мы, как и в старые дни, музицировали.

Но где-то подсознательно не покидало ощущение безнадежности, становилось ясно, что дальше так продолжаться не может. И это заставляло нас что-то предпринимать.

Наш старший дворник был главой домового комитета. И однажды меня, как рядового члена, «пригласили» в его комнату на заседание. Жена дворника была хозяйкой вечера.

Когда я хотела купить теплые вещи или даже просто калоши для нашей старой няни, мне приходилось спрашивать разрешение у комитета.

Парадный вход был закрыт, и посетителям приходилось входить в дом через черный ход – такое распоряжение отдал рабочий комитет, и наш дворник следил за его выполнением.

Как-то вечером, когда мы с друзьями находились в гостиной, явилось несколько человек, которые потребовали информацию о нашем жилище. Когда мы ее предоставили, они приказали поселить наших слуг, живших на верхнем этаже, в кладовую комнату на нашем этаже. Саму квартиру, по счастью, оставили нам.

Мы оставались в Петербурге до сентября, когда решили попробовать вернуться в Латвию, гражданином которой был мой муж, и поехать в Руп, который тогда занимали германцы. Мы уезжали в тот самый день, когда хоронили Урицкого[53].

Нам пришлось заплатить 125 рублей за извозчика, чтобы добраться до Варшавского вокзала. Я с нашим слугой взяла багаж и села в коляску, а муж с дворником пошли пешком.

На Варшавском вокзале мы взяли другого извозчика. Чтобы доехать до Балтийского вокзала – совсем рядом, – пришлось заплатить 25 рублей.

Во время поездки, которая выпала на годовщину занятия Риги германцами, в нашем поезде оказался немецкий офицер, который пригласил нас в свой вагон.

Приехав домой в Руп, мы застали все в чудовищном состоянии. Только одна комната осталась нетронутой. Весь дом был в запустении.

Мы оставались в Рупе с сентября по декабрь, барон Кампенхаузен находился с нами. Однажды ночью его жена прислала за ним, сообщив, что из Германии только что вернулся их сын и привез новость о разразившейся там революции.

Это была тревожная новость, так как в нашем доме, прямо над нами, жило 150 немецких солдат. Они были непростыми людьми, но в целом вели себя хорошо. Тем не менее жителей Рупа их присутствие возмущало, поскольку солдат приходилось кормить.

На мельницах делали муку из шелухи. Но все равно это был лучший хлеб, нежели тот, что мы имели в Петербурге. Я была такой голодной после Петербурга, что во время прибывания в Рупе могла думать только о еде. Я была такой худой, какой бывала только после серьезной болезни.

В Рупе мы все обустроили самым лучшим образом. Зал для слуг превратили в столовую, а столовую – в гостиную. Солдаты нас не беспокоили. Так продолжалось до начала декабря 1918 года.

Согласно Брест-Литовскому соглашению немцы должны были оставаться нашими соседями, чтобы охранять порядок. Но вскоре после революции и перемирия солдаты стали уходить домой.

Когда немецкая армия проходила через Руп, один из офицеров сказал нам, что большевики могут прибыть сюда уже через пару дней. Среди немцев был один русский офицер, которого, как решил муж, немцы спасали от большевиков. Этот офицер посоветовал нам покинуть Руп как можно быстрее, так как большевики могут появиться здесь даже скорее, чем ожидается.

В результате мы отправились в Ригу, где жил наш друг, князь Ливен, брат леди Кинастон Стад. Мы ехали в санях, которыми правили латышские солдаты. Вместе с нами в санях были две коровы. Мы взяли этих коров с собой по просьбе нашего соседа по Рупу барона Розена. Его семья теперь тоже находилась в Риге, и они не могли достать молока для их больного ребенка.

Достигнув Риги, мы ссадили коров, а сами с багажом отправились к Ливенам. Мой муж шел следом за коровами. Но животные так устали и замерзли, что упали на землю. Муж растерялся и не знал, как заставить их подняться и идти дальше.

На помощь пришел один мужчина, который удивился, почему мой муж не знает, как поднять коров. Этот мужчина связал рога и хвост коров веревкой, потянул за нее, и животное действительно поднялось и продолжило путь. Магическая формула незнакомца позволила нам наконец добраться до своей цели.

Мы оставались у Ливенов в Риге две недели. И все это время ожидали, что вот-вот ворвутся большевики. В это время начались беспорядки среди латышских стрелков, и английские корабли бомбардировали восставших, 13 человек было убито.

Английским консулом в Риге был мистер Босанкет. К нему и отправились мой муж и князь Ливен.

Ливен с женой и тремя детьми должен был покинуть Ригу на английском военном судне. Но условия предстоящего путешествия не показались ему безопасными, тем более что один ребенок князя был болен.

Консул любезно предложил нам взять семью Ливена с собой, что мы с радостью и сделали. Правда, день и час отплытия нашего корабля оставался неизвестным. Каждый день нам предстояло приходить в порт и справляться об этом.

Наконец в декабре настал день, когда консул сообщил, что мы немедленно должны покинуть Ригу, взяв с собой постельные принадлежности и запас еды. Мы взяли с собой провизию, которую привезли из Рупа, и несколько бутылок с молоком.

В 9 часов утра 30 декабря мы взошли на палубу английского миноносца «Принцесса Маргарет». С нами был латвийский премьер-министр Улманис и еще 500 беженцев. Наш корабль едва успел поднять якорь, как большевики принялись обстреливать нас.

Наша первая и единственная остановка была в Копенгагене, где половина беженцев покинула борт «Принцессы Маргарет». Те, кто хотел ехать в Англию, остались на борту. Мы были среди последних.

«Принцесса Маргарет» простояла в Копенгагене три дня, во время которых мы смогли навестить кузена моего мужа, который был поверенным в делах.

Через двадцать один день плавания мы прибыли в Лейт, откуда нам предложили добраться до Лондона на поезде. Но у нас было так мало денег и мы никого не знали в Ньюкасле, что мы решили остаться на корабле. Муж наскоро побывал в Эдинбурге и вернулся на судно, которое и доставило нас в Лондон.

Глава 17

Мы прибыли в Лондон, не имея ни малейшей идеи, куда пойти и чем заняться.

Мне казалось, что мистер Ону[54] должен по-прежнему занимать пост генерального консула. Он был назначен на этот пост Временным правительством в то же время, когда мой муж должен был ехать в Лондон.

Александр, наоборот, считал, что после того, как большевики захватили власть, Ону, скорее всего, вернулся в свое имение во Франции.

На всякий случай мы отправились в консульство. И застали нашего друга там.

Ону любезно пригласил нас остановиться у них с женой и затем предложил моему мужу работу в консульстве за четыре фунта в неделю! Какая ирония судьбы! Но конечно же мой муж с благодарностью согласился.

Мы оставались у Ону одиннадцать дней, а затем три года пытали счастья, снимая разные дома, пока наша подруга миссис Фрейзер не предложила на зиму свою квартиру в Эклестон-Плейс. Там мы почувствовали себя совершенно как дома. Мы обнаружили в спальне громадную кровать, над которой висела памятка о том, что в этой кровати однажды спал принц Альберт. Там с легкостью могло бы поместиться четыре принца Альберта!

Перед тем как покинуть Ригу, нам пришлось попрощаться с некоторыми родственниками моего мужа. Ольга Мейендорф была секретарем в YWCA[55] и дала мне письмо к мисс Спенсер и к президенту Ассоциации в Лондоне – миссис Валдегрейв, которая была невесткой миссис Фрейзер.

На следующий же день после приезда в Лондон я отправилась в Марлей-Холл, где должна была состояться встреча YWCA.

Я была одета в ту же одежду, в которой приехала в Лондон, – в старый плащ. Но мисс Спенсер сразу же узнала меня, тепло приняла и представила аудитории: «Это человек, которого мы давно знаем и который помогал нам в Петербурге».

Все сразу же стали улыбаться и выказывать мне свою поддержку. А я так растерялась от столь теплого приема, что не могла вымолвить и слова и только кивала головой, выражая свою благодарность.

Я стала членом YWCA в Лондоне, а также членом инициативного комитета.

Мне очень хотелось, чтобы такой же комитет начал работу в Латвии. Сказала об этом мисс Спенсер, но она ответила, что в настоящее время денег на это нет.

И несмотря на это, все-таки смогла открыть один комитет в Латвии и в Эстонии, и они до сих пор процветают в этих странах.

Персонал и секретари, которые отправились в эти страны, смогли найти там хороших помощников. И смогли организовать слаженную работу, несмотря на немецкое и латышское вмешательство.

Позднее я была в Вольфганге в Австрии на международной конференции YWCA. На ней было двадцать три представителя из Латвии и Эстонии, и мне было очень приятно видеть их всех, работающих слаженно и гармонично.

Мисс Валдегрейв присутствовала на небольшой встрече делегатов, на которой была и я. Я не могла не восхищаться ее тактом, спокойствием и остроумием, с которыми она сглаживала любые недоразумения. Все было сделано настолько тонко, что все покидали собрание, чувствуя себя лучшими друзьями.

Беспорядки, которые нам пришлось пережить, оказали на меня большее впечатление, нежели я предполагала. Очень скоро мне стало ясно, что состояние моих нервов не позволяет принять множество приглашений, которое к нам поступало.

Многое из окружающего нас в повседневной жизни производило на меня самое благостное впечатление. Это все было так непохоже на то, к чему я почти привыкла в течение последнего ужасного года.

То, как молодые люди уступали свои места в лондонском метро пожилым дамам, было очаровательно. Это был первый раз за долгий период, за исключением Австрии, когда я наблюдала в народе такую вежливость.

В России же во время и после революции на лицах толпы было написано только желание проглотить своего соседа.

Глава 18

Последняя квартира, которую мы занимали в Лондоне, находилась на Эшбурн-плейс. Это было очень приятное жилище.

Домашний уют ему придавала мебель моей свекрови, которую привезли из Веймара и которая напоминала моему мужу о годах детства в его родном городе.

В апреле 1924 года нам сообщили, что у нас есть три месяца, чтобы найти себе новое жилье.

Когда мы почти отчаялись найти дом, который бы устроил нас, мой муж услышал от леди Галвей о Гарден Сити. Он отправился туда на разведку, и дом пришелся ему по вкусу. На следующий день я тоже поехала туда, и мне тоже понравилось.

В итоге мы решились на покупку.

Это был скромный небольшой дом, который тем не менее казался довольно солидным, уютным и привлекательным.

Газон перед домом был уже готов. А вот на заднем дворе мы обнаружили большой участок земли, находившийся в заброшенном состоянии. Его полностью обработал мой муж.

Частично помогла и я. Муж поручил мне это в качестве забавы, и я справилась!

Эпилог

Июнь 1934

Сейчас мы находимся на пороге новой главы в нашей жизни.

Мы живем в нашем маленьком доме в Велвин Гарден Сити, 27, и мы привязаны к имению Мон Репо в Финляндии, принадлежащему нашей кузине баронессе Мари Николаи[56], где мы в свое время провели так много счастливых отпусков.

Финны хотя и находятся под властью республиканского правительства, не лишили прежних владельцев их имений, правда, обложив большими налогами.

Мой муж несколько лет назад стал гражданином Латвии, где мы по-прежнему владеем уютным уголком нашего старого поместья Клейн Руп и где у нас по-прежнему много друзей в Риге – Ливены, Кампенхаузены и другие.

Так что возможно, что когда-нибудь наш путь ляжет и в том направлении…

(приписано рукой барона)

В июне 1939 года мы оставили Мон Репо и через Англию поехали в Париж. Но не смогли добраться дотуда и остановились в Англии.

В Паддингтоне 27 марта 1946 года Варвара Михайловна Мейендорф, рожд. кн. Шарвашидзе, скончалась при муже в 4 часа дня. Скорблю. А. М.

Приложение № 1

АЛЕКСАНДР КОНСТАНТИНОВИЧ ШАРВАШИДЗЕ

Александр Шарвашидзе был сыном князя Константина. Того самого родного брата последнего владетеля Абхазии, позволившего себе жениться на француженке, о чем пишет Бабо Мейендорф.

Александр Шарвашидзе родился в канун Рождества 1867 года в Феодосии, куда за участие в восстании абхазов в 1866 году был выслан его отец. По желанию родителя мальчик был определен в Нижегородский кадетский корпус, но военным не стал.

После смерти отца Александр поступил вольнослушателем в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где был учеником великого Василия Поленова.

А в 1894 году уехал в Париж и начал учиться в мастерской Фернана Кормона. «Автопортрет» Александра Шарвашидзе имел большой успех на первой выставке русских художников в Париже.

Одним из его друзей во Франции был известный живописец и искусствовед Александр Бенуа, вспоминавший о Шарвашидзе: «…наш новый знакомый, необычайно милый и прелестный человек, художник, князь Александр Константинович Шервашидзе. Его род принадлежал к самой достоверной и древней кавказской аристократии, а предки его были, как говорят, даже царями Абхазии. Но Александр хоть и был очень породист с виду, однако, обладая весьма скудными средствами, вел жизнь более чем скромную. Он был женат на особе прекрасных душевных качеств, умной и образованной… И он и она были настоящими бедняками…»

После возвращения из Парижа в Петербург Александр занял место художника-декоратора императорских театров. Критики называли трех лучших декораторов того времени – Александра Шарвашидзе, Константина Коровина и Александра Головина. А работы грузинского мастера ставили в один ряд с шедеврами Валентина Серова и Николая Рериха.

Одной из самых знаменитых декораций князя явилось оформление оперы «Тристан и Изольда» в постановке Всеволода Мейерхольда. А костюмы, придуманные князем для балета «Талисман», произвели такой фурор на столичную публику, что сама Анна Павлова попросила разрешения использовать находки Шарвашидзе для своих заграничных гастролей.

Большой поклонницей Александра Шарвашидзе была и главная балерина Мариинского театра Матильда Кшесинская.

«Удачные костюмы «Талисмана», – вспоминала Кшесинская, – дали мне идею попросить князя Шервашидзе нарисовать мне новые костюмы для балета «Дочь фараона» в более выдержанном египетском стиле, нежели старые. Он великолепно это выполнил, и по его эскизам дирекция заказала новые костюмы. Для второго акта князь нарисовал мне очень красивый обруч на голову из искусственных камней, что дало идею Андрею[57] заказать мне у Фаберже по этому рисунку настоящий обруч из бриллиантов и сапфиров, который можно видеть на некоторых моих фотографиях…»

В 1918 году Александр Шарвашидзе, занимавший пост главного декоратора при Петроградских государственных театрах, уезжает в Абхазию. Причиной отъезда стала смерть двоюродного брата, светлейшего князя Георгия Михайловича Шарвашидзе.

С этого времени Александр Константинович был объявлен местоблюстителем княжеского престола Абхазии.

Однако на родине своих предков князь долго не задержался и через Батуми был вынужден уехать в Крым, где в Коктебеле остановился у своего друга поэта Максимилиана Волошина.

В свое время (22 ноября 1909 года) Александр был секундантом Максимилиана Волошина на его дуэли с поэтом Николаем Гумилевым (чье первое стихотворение, кстати, было опубликовано на родине предков Шарвашидзе – в Тифлисе, в газете «Тифлисский листок» в 1902 году). Причиной дуэли стали высказывания Гумилева о том, будто он имел роман с подругой Макса Волошина Елизаветой Дмитриевой, сочинявшей под именем Черубины де Габриак.

Вторым секундантом Волошина стал писатель Алексей Толстой, близкий друг князя Шарвашидзе.

В письме художнику Борису Анрепу Шарвашидзе рассказал о том, что ссора между поэтами произошла в ателье художника Александра Головина в Мариинском театре.

В тот вечер Головин должен был писать портрет Волошина. Когда в мастерской в сопровождении Александра Блока появился Гумилев, Макс подошел и дал Николаю пощечину, за что немедленно получил вызов на дуэль.

«…Волошин, очень красный, подбежал ко мне… и сказал: «Прошу тебя быть моим секундантом»… На другой день утром я был у Макса, взял указания. Днем того же дня в ресторане «Albert» собрались секунданты[58]. Пишу Вам очень откровенно: я был очень напуган, и в моем воображении один из двух обязательно должен был быть убит. Тут же у меня появилась детская мысль: заменить пули бутафорскими. Я имел наивность предложить это моим приятелям! Они, разумеется, возмущенно отказались… Результатом наших заседаний было: дуэль на пистолетах, на 25 шагах, стреляют по команде сразу. Командующий был Алексей Толстой. Рано утром выехали мы с Максом на такси – Толстой и я… По дороге нагнали такси противников, они вдруг застряли в грязи, пришлось нам двум (не Максу) и шоферу помогать вытянуть машину и продолжить путь. Приехали на какую-то поляну в роще: полянка покрыта кочками, место болотистое… Расставили противников. Алеша сдал каждому в руки оружие… Макс взвел курок и вдруг сказал, глядя на Гумилева: «Вы отказываетесь от Ваших слов?» Гумилев: «Нет». Макс поднял руку с пистолетом и стал целиться, мне показалось – довольно долго. Мы услышали падение курка, выстрела не последовало. Я вскрикнул: «Алеша, хватай скорей пистолеты». Толстой бросился к Максу и выхватил из его руки пистолет, тотчас же взвел курок и дал выстрел в землю. «Кончено, кончено», – я и еще кто-то вскрикнули и направились к нашим машинам. Мы с Толстым довезли Макса до его дома и вернулись каждый к себе. На следующее утро ко мне явился квартальный и спросил имена участников. Я сообщил все имена. Затем был суд – пустячная процедура, и мы заплатили по 10 рублей штрафа…»

В 1919 году, находясь в Коктебеле, Шарвашидзе получил приглашение от Сергея Дягилева присоединиться к его труппе, которая устраивала в Лондоне «Русские сезоны».

Шарвашидзе приглашение принял и вместе с женой уехал за границу. Как оказалось, навсегда.

Во Франции он стал одним из ближайших помощников Сергея Дягилева. Танцовщик Серж Лифарь в конце жизни вспоминал о князе Шарвашидзе как о «непревзойденном исполнителе театральных полотен и художественных замыслов «русских балетов Дягилева» – соучастнике художественно-театральной революции на Западе».

А изданный в 1957 году в Париже «Словарь современного балета» посвятил художнику такие строки: «При всей своей скромности, он был весьма ценным работником Русских балетов, так как без него декорационные терзания, к которым стремился и которых требовал Дягилев от художников, не могли бы достигнуть того высокого уровня и качеств, которые были им свойственны…»

Александр Шарвашидзе прожил сто один год. На двадцать лет пережил жену и под конец, как он писал дочери в Сухуми, «остался без средств».

Известный сценограф, популярный портретист (одним из самых знаменитых полотен его работы стал портрет балерины Тамары Тумановой, урожденной Туманишвили), талантливый художник последние годы провел на юге Франции. Заботу о нем взяла на себя вдова художника Савелия Сорина.

Я случайно обнаружил письмо Анны Сориной-Шарвашидзе (после смерти Савелия Сорина она вышла замуж за грузина Михаила Шарвашидзе, однофамильца Александра Константиновича) в архиве Национального музея искусств имени Ш. Амиранашвили.

Собирая материал для своей книги о грузинских женах, я изучал переписку знаменитых тифлисских красавиц. Обратный адрес на одном из конвертов – «Монако, Анне Сориной-Шарвашидзе» – привлек мое внимание.

Оказалось, это был ответ вдовы Савелия Сорина на письмо директора музея искусств Грузии Саникадзе, который интересовался, вернется ли в Грузию портрет Мери Шарвашидзе, который написал Савелий Сорин.

Вдова Сорина объясняла, почему, несмотря на свои обещания, до сих пор не передала работу мужа. Дело было в обиде Анны Сориной-Шарвашидзе на непочтительно, как ей показалось, обращавшихся с нею грузин-эмигрантов.

Портрет Мери Шарвашидзе в Грузию так и не вернулся. Обидевшись на дочь Александра Шарвашидзе, Анна Сорина решила оставить портрет Мери у себя, а в конце жизни передала его принцессе Монако Грейс Келли.

Полотна же Александра Шарвашидзе вернулись на родину – они были увезены из дома вдовы Сорина дочерью художника.

Обо всем этом Анна Сорина-Шарвашидзе писала 31 января 1979 года из Монако (орфография автора сохранена): «…Александр Шервашидзе жил у меня, болел у меня, я за ним ухаживала и похоронила его на русском кладбище, купив ему могилу, – его дочь приехала ко мне, чтобы поехать на могилу своего отца. Я ее приняла, как родную, она забрала все его оставшиеся вещи и рисунки, не дав мне даже маленького рисунка на память. Ея проживание у меня ей ничего не стоило, и была принята, как родная. Уехав, она даже меня не поблагодарила. Теперь же она захотела перевезти его прах на его родину, но она хотела это мне поручить. Он похоронен на русском кладбище, его могила куплена мною, но переслать его прах – это уже дело ея или же Вашего правительства»…

Через шесть лет после письма Анны Сориной-Шарвашидзе, в 1985 году, прах Александра Шарвашидзе был перевезен в Абхазию и предан земле.

На его похоронах присутствовала княжна Бабо Дадиани – внучка баронессы Мейендорф и мать Татули Гвиниашвили, об истории которой разговор пойдет чуть дальше.

Приложение № 2

ГЕОРГИЙ ДМИТРИЕВИЧ ШАРВАШИДЗЕ

Георгий Дмитриевич Шарвашидзе родился в 1847 году и рано стал сиротой: в два года он лишился матери (Екатерина Дадиани была дочерью владетеля Мегрелии Левана Дадиани), а в десять – отца. Мальчик воспитывался в семье командующего русскими войсками в Абхазии князя А. Колюбакина. Учился в Париже и в Петербурге. Как и другим потомкам царской фамилии, Георгию Дмитриевичу не было позволено жить в Абхазии. И он поселился в Тифлисе.

Когда Шарвашидзе исполнилось 22 года, он женился на баронессе Марии Николаи.

Ее родители, София Чавчавадзе и барон Александр Николаи, министр просвещения при дворе императора Александра Третьего, согласно семейной легенде, познакомились друг с другом в той же самой комнате, где состоялось знакомство родной сестры Софии – Нино Чавчавадзе и поэта Александра Грибоедова.

В 1888 году в жизни князя Шарвашидзе, занимавшего в тот момент должность вице-губернатора Тифлиса, произошло событие, последствия которого изменили всю его судьбу.

В Абхазию на корабле «Орел» прибыл император Александр Третий и его супруга, императрица Мария Федоровна. Одним из встречавших монаршую чету был князь Шарвашидзе. Поклонившись императору, он вручил императрице букет ее любимых аргентинских роз. Князь произвел хорошее впечатление на царскую семью. Год спустя он получил назначение губернатором Тифлисской губернии…

В 1894 году в Ливадии скоропостижно скончался Александр Третий. Через три года после его смерти вдовствующая императрица пригласила в Петербург своего тифлисского знакомого и предложила ему должность начальника собственной канцелярии.

«Князь развелся с женой и, оставив ее вместе с сыном Дмитрием в Тифлисе, уехал в Россию, – рассказывает внук родной сестры баронессы Марии Николаи Мераб Кокочашвили. – В Петербурге Георгий Дмитриевич в скором времени стал спутником жизни императрицы Марии Федоровны».

О том, что грузинского князя и вдовствующую императрицу связывало нечто большее, чем деловые отношения, начали говорить еще при жизни ее императорского величества. В советские годы одним из первых о браке Шарвашидзе и вдовы Александра Третьего написал писатель Алексей Толстой, сочинивший «дневники Анны Вырубовой».

В девяностых годах уже прошлого века были найдены дневники, на сей раз подлинные, императрицы Марии Федоровны. Были опубликованы и некоторые письма князя.

Их изучение позволяет проследить историю взаимоотношений мужчины и женщины, коими наши герои, несмотря на все свои титулы, являлись в первую очередь.

Начиная с 1914 года князь, носивший звание обер-гофмейстера императорского двора, становится одним из главных действующих лиц дневника императрицы. Шарвашидзе сопровождает ее величество во время поездок в Англию, во Францию и в Германию. Появляется имя князя и в дневнике государя Николая Второго. Так, 5 февраля 1914 года император сообщает о завтраке, на котором присутствовали его мать и князь.

В окружении Николая Второго к Шарвашидзе относились с большим почтением и уважением. Один из адъютантов государя вспоминал, что «князь Шервашидзе был большой оригинал, очень начитанный, наблюдательный, отличался находчивостью в затруднительных случаях и весьма своеобразно мыслил и говорил о разных исторических событиях».

Среди увлечений Георгия Дмитриевича современники отмечали «страсть к старине, к историческим исследованиям и собиранию портретов, миниатюр и гравюр».

Одной из заслуг князя называют отмену императором Николаем Вторым указа своего деда, императора Александра Второго, от 31 мая 1880 года, провозглашавшего абхазов «виновным народом». За участие в восстаниях в 1866 году и в 1877 году против России на стороне Турции часть абхазов была выселена в Сибирь, а другой части было запрещено селиться на прибрежной полосе вдоль Сухуми, их социальные и политические права были ограничены. 21 апреля 1907 года «виновность» была снята.

По одной из версий, таким образом была устранена главная причина, мешавшая морганатическому браку между князем и вдовствующей императрицей.

Хотя вместе на публике они стали появляться уже в 1903 году. На одной из фотографий, сделанных во время «Саровских торжеств», когда был канонизирован Серафим Саровский, видно, что торжественную процессию возглавляли две пары – ее императорского величества Марии Федоровны и князя Шарвашидзе и их императорских величеств Николая и Александры…

Записная книжка Марии Федоровны – своеобразный отчет о жизни князя Шарвашидзе, его настроении и состоянии здоровья. А дневник за 1916 год, когда ее величество с князем перебрались из Петрограда в Киев, и вовсе скорее напоминает медицинскую карту Георгия Шарвашидзе, нежели ежедневник императрицы.

6 января она отмечает: «Шервашидзе не пришел из-за простуды». Запись от 26 января: «Шервашидзе был у меня в первый раз после болезни». Две недели спустя, 11 февраля, ее величество пишет: «Шервашидзе не выходит на улицу по причине нездоровья». 13 февраля: «Шервашидзе все еще нездоров». 6 декабря: «У Шерва внезапно начался насморк, и он ушел».

Судя по документам, князь и императрица не расстаются фактически ни на один день. Во время путешествий ее величества в царском поезде у Шарвашидзе был свой вагон.

Так что они виделись и в поездках, и во дворце: князь докладывал ее величеству о ситуации на фронте; развлекал «ужасными историями» (запись от 2 сентября) и «расстраивал», расспрашивая о том, как мать Николая Второго намерена отмечать собственный юбилей (запись от 18 октября)…

Получив известие об отречении сына, Мария Федоровна просит князя Шарвашидзе отправиться с ней в Могилев. Там состоялась ее встреча с теперь уже бывшим императором.

Адъютант Николая Второго полковник Анатолий Мордвинов был одним из тех, кто встречал поезд Марии Федоровны, прибывший в Могилев. В своих воспоминаниях он отмечает, что «с государыней прибыли только великий князь Александр Михайлович…графиня Менгден, князь Шарвашидзе и князь Сергей Долгорукий… Увидев меня, Шарвашидзе сейчас же направился ко мне, и я как сейчас вижу его растерянно удивленное лицо. Он отвел меня в сторону и недоумевающе, возбужденно спросил: «Что вы наделали?»…

В Могилеве Мария Федоровна и ее спутники провели несколько дней. 5 марта стало известно, что великий князь Михаил Александрович, родной брат Николая Второго, в чью пользу тот отрекся от престола, тоже отказался принять корону.

Князь Шарвашидзе хорошо знал несостоявшегося Михаила Второго. До 1912 года, пока великий князь Михаил Александрович не нарушил запрет августейшего брата и тайно не женился морганатическим браком на графине Брасовой, они жили под одной крышей – в Аничковом дворце, который занимала вдовствуюшая императрица.

После нескольких дней, проведенных в Могилеве, на улицах которых к тому времени появились первые красные флаги, князь Шарвашидзе и вдовствующая императрица уже несуществующей империи вернулись в Киев, где впервые за сотню лет царский поезд никто не встретил.

Зато теперь Мария Федоровна и Георгий Дмитриевич свободно могли быть вместе, без оглядки на мнение двора и пропасть, разделяющую их статусы. На письмах, которые они будут получать в Киеве, поверх их перечеркнутых титулов цензоры писали «гражданке Романовой» и «гражданину Шервашидзе».

Лето 1917 года Шарвашидзе и Мария Федоровна провели в разлуке. Поначалу они решили, что ее величество уедет в Крым, а князь, отлучившись в столицу, к ней присоединится. Но в Петрограде Георгия Дмитриевича арестовали. Только через несколько месяцев он был освобожден и смог отправиться к морю, где его с нетерпением ждали.

Строки из дневника вдовствующей императрицы от 23 сентября 1917 года: «…все же надеемся, что дорогой наш Шервашидзе будет здесь в начале октября». Радостное событие произошло 14 октября, о чем Мария Федоровна не замедлила записать: «Мы весь день ждали приезда моего дорогого Шервашидзе, но он приехал только в 10 вечера. Великая радость снова видеться с ним».

Более развернутую запись императрица сделала на следующий день: «Завтракала наедине с Шервашидзе и была рада снова слушать его рассказ. Приезд князя оказался лучшим лекарством и весьма меня взбодрил. Я сказала, что сегодня впервые за долгое время снова засмеялась, чем он остался весьма доволен и заявил: «Non, vraiment vous etes contente de me revoir?[59]» Он еще раз зашел ко мне после обеда, но, к сожалению, на следующий день его свалила простуда, так что мне не удалось повидать его – распрекрасные обстоятельства моего существования не позволяют мне выходить…»

Присутствие Георгия Дмитриевича было важно для Марии Федоровны. 21 октября 1917 года она пишет: «Каждый вечер у меня Шервашидзе… и всякий раз у него находится какое-нибудь веселое замечание, способное рассмешить нас. Он больше других может ободрить нас, с ним я могу говорить обо всем». Запись от 4 ноября: «…он приходит каждый день, и мы играем в безик, и всякий раз в его присутствии я действительно приободряюсь».

Князь, в свою очередь, тоже заботился об императрице. В письме от 20 ноября 1917 года, адресованном великому князю Николаю Михайловичу, он описывал жизнь царской семьи в Крыму.

«Ваше Императорское Высочество! Мы, обитатели Ай-Тодора, находимся под наблюдением Вершинина, депутата Севастопольского исполнительного комитета морского подпоручика Жоржелиани и 17 матросов. Я познакомился с Вершининым и Жоржелиани (гуриец); они оба произвели на меня недурное впечатление. Первый представляет из себя тип добродушного, но темного утописта непереваренных социалистических теорий, а второй – сына «Картвелия страна», который отлично понимает, что все чепуха и что здесь, к счастью, вся сила в нем…

Здоровье Ее Величества за последнее время совершенно поправилось. Она начала свои прогулки и ходит так быстро по здешней пересеченной местности, что я не могу за нею следовать. Ее Величество приводит нас всех в восторг тем достоинством, с которым себя держит. Ни одной жалобы на стеснительное, не снившееся Ей положение, в каком она пребывает, спокойное и приветливое выражение, одним словом, такая, какою всегда была. Какою была Она некогда в Москве, в светлый день Своего коронования, какою бывала в снегах Абастумана и на банкетах а la Buckingham Palais, такою же была и здесь 14-го числа, когда мы с нескрываемым волнением поздравляли ее с днем рождения. Совершенно естественно и весело она выражала Свое удовольствие, что по случаю торжества к завтраку подали пирог, а к чаю – крендель и т. п. Такое Ее поведение немало подымает и наше расположение духа и помогает нам легче переносить тягости заключения и царящего уныния.

…мы живем в эпоху чрезвычайных неожиданностей, и ежедневно приходится восклицать по-тифлисски: «Удивился, что случился»…

Георгий Дмитриевич Шарвашидзе скончался 26 марта 1918 года. Месяц спустя после смерти своего кузена, светлейшего князя Георгия Михайловича.

Шарвашидзе похоронили в Крыму. К сожалению, выполнить последнюю волю князя и предать его тело абхазской земле было тогда невозможно.

Смерть князя Шарвашидзе стала для ее величества большим ударом.

Даже полгода спустя она скорбела по поводу смерти своего друга. Запись в ее дневнике от 26 сентября 1918 года: «Уже 6 месяцев со дня кончины дорогого, милого Шервашидзе! Все так же остро ощущаю эту страшную утрату… Отправились в церковь Ай-Тодор, а затем – панихида у могилы Шерв.».

Память о князе Мария Федоровна сохраняла до последнего дня своей жизни. 19 января 1919 года она писала: «…вернулась после обедни, продолжавшейся так долго, поскольку отслужили также панихиду по дорогому мне Шервашидзе, у которого сегодня день рождения».

Не забывала императрица и о сыне князя. Дмитрий Георгиевич Шарвашидзе (до 1917 года занимавший пост витебского вице-губернатора) должен был приехать в Крым, о чем Мария Федоровна записала 18 февраля 1919 года: «Долгорукий отправился в город, чтобы повидаться с молодым Шервашидзе, который, как ожидалось, должен был приехать из Одессы по пути в Новороссийск».

Однако сын Георгия Дмитриевича так и не появился. «Бог весть, где он теперь находится!» – переживала Мария Федоровна.

Судьба Шарвашидзе-младшего оказалась трагичной. Он отказался от эмиграции и вместе с семьей был выслан в Сибирь, где погиб в 1937 году.

Приложение № 3

Мери ШАРВАШИДЗЕ

Она владела великой силой – пленять окружающих красотой и одаривать вдохновением. Благодаря этому и вошла в историю Мери Шарвашидзе.

Где еще, как не в высшем круге Петербурга, могла оказаться дочь члена Государственной Думы генерала Прокофия Шарвашидзе? Тем более что ее троюродный брат князь Георгий Шарвашидзе был управляющим делами двора вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

Но успеху Мери в свете способствовали не только влиятельные родственники. О ее красоте говорили еще в Кутаиси, где она жила до замужества. А в Петербурге она и вовсе стала настоящей легендой. Популярный в десятые годы прошлого века журнал «Столица и усадьба» поместил на своих страницах фотографию фрейлины императрицы Александры Федоровны княжны Шарвашидзе как знак того, что жизнь в столице, несмотря на мировую войну, продолжается.

Однажды княжна Александра Николаевна, герцогиня Лейхтенбергская, правнучка императора Николая Первого, увидев Мери во дворце в Петербурге, не удержалась от восторга: «Я бы с закрытыми глазами вышла замуж за грузина, который хотя бы немного был похож на вас».

Мери тут же ответила: «А я вас познакомлю с грузином, который еще красивее меня». И привела своего знакомого князя Левона Меликишвили, который в этот вечер нес службу в императорских покоях. Тот действительно был очень красив. Герцогиня вышла за него замуж, у них родился сын Теймураз.

Сама Мери Шарвашидзе тоже в октябре 1917-го вернулась в Грузию, которая до 1921 года сохраняла независимость. Тифлис тех лет оставался последней обителью свободы для художественной богемы окончательно погибнувшей Российской империи. Недаром грузинскую столицу сравнивали с Парижем.

Из занятого большевиками Крыма сюда перебрались художники Сергей Судейкин и Савелий Сорин, балетной труппой оперного театра руководил знаменитый партнер Анны Павловой Михаил Мордкин, последний свой концерт на территории бывшей императорской России дал Сергей Рахманинов. Все они потом из порта Батуми уедут в Константинополь.

Для Мери приезд в Грузию ознаменовался тем, что здесь она вышла замуж. Ее мужем стал бывший флигель-адъютант императора Николая Второго Георгий, Гигуша, как все его звали, Эристави. Он был прапра-внуком грузинского царя Ираклия Второго.

Пока Грузия оставалась свободной, художественная жизнь в ней била ключом. Савелий Сорин, написавший здесь несколько портретов грузинских красавиц, был восхищен Мери Шарвашидзе. Уже переехав во Францию, он говорил своим будущим моделям: «Почему вы так себя ведете? Воображаете себя Мери Шарвашидзе-Эристовой? Так знайте, что второй такой женщины не существует!» Портрет Мери после своей смерти Сорин завещал музею Грузии. Однако работа так понравилась его вдове, что та решила оставить портрет красавицы, украшавший ее дом в Монте-Карло, себе. А после смерти вдовы Савелия Сорина, согласно ее завещанию, портрет Мери перешел в собственность принцессы Монако Грейс Келли.

Сохранился и портрет Гигуши Эристави. В 20-х годах прошлого века его писала Тамара де Лемпика, которая была дружна с цветом парижской эмиграции.

Покинуть родину Мери с мужем, родственниками и друзьями пришлось в 1921 году. Первое время вынужденные эмигранты жили в Константинополе, а затем перебрались в Париж.

Там Мери тоже была окружена поклонниками. Не осталась она и без работы. Коко Шанель предложила ей стать моделью в ее Доме моды. Для того чтобы заработать на жизнь, Шарвашидзе пришлось забыть о своих принципах и согласиться.

«Иначе бы тетя Мери на подиум ни за что не вышла», – рассказала мне Татули Гвиниашвили, дочь княжны Дадиани, ближайшей подруги и родственницы Шарвашидзе.

Муж Мери Георгий умер в 1947 году. Замуж она больше так и не вышла, хотя претендентов на ее руку и сердце было предостаточно. Своих детей у Мери не было. В Париже она воспитывала детей сестры – Нануку и Константина. Нанука рано умерла. Говорили, что Мери после ее смерти отчаялась, целыми днями не хотела выходить из дома. Еще более сильным ударом для нее стала смерть любимого племянника Константина.

Шарвашидзе осталась совсем одна. Ее единственной компанией стали кошки, за которыми Мери ухаживала, как за родными детьми.

Шарвашидзе переписывалась с княжной Дадиани, их переписка сохранилась. Мне удалось познакомиться с письмами Мери, хотя прочесть их оказалось непросто – почерк у княгини был довольно неразборчивый.

«Когда я получаю твои трогательные сердечные письма, – писала Мери 27 февраля 1975 года подруге в Тбилиси, – мне хочется быть со всеми вами. Чувствую душевную теплоту, чего здесь не имею. Но никого не обвиняю, у всех свои заботы…»

В конце жизни она жила под Парижем в доме престарелых, где у нее было три комнаты. При этом Шарвашидзе сохранила и свою квартиру. Как она сама объясняла, «для того, чтобы было где с друзьями играть в покер». Правда, кошек пришлось раздать. На оплату наемной квартиры денег еще хватало, а вот на зарплату помощнице уже нет. Княгиня жила на пенсию, которую получала как вынужденный переселенец. Французское гражданство она, как и многие другие грузинские эмигранты, получать не захотела.

Существенным подспорьем для нее стало наследство, оставленное влюбленным в нее сыном адмирала Осипа Макарова, командующего Тихоокеанским флотом России, который погиб в 1904 году при обороне Порт-Артура вместе с художником Верещагиным, находившимся на борту адмиральского крейсера «Петропавловск».

Вадим Осипович, сын адмирала, несколько лет прослужил вместе с адмиралом Колчаком в Сибири, а потом эмигрировал в Америку. С Шарвашидзе он познакомился благодаря своей сестре Александре, тоже бывшей фрейлиной императрицы Александры Федоровны. Вадим Макаров оказался талантливым предпринимателем и оставил после себя около 3 миллионов долларов, что для 1964 года было значительной суммой. Большая часть наследства перешла к сестре Александре, а несколько десятков тысяч долларов – княгине Шарвашидзе-Эристовой…

Татули Гвиниашвили вспоминает, что когда она в 60-х годах уезжала из Парижа, где гостила у родственников, в Тбилиси, провожать ее собралась вся эмиграция. И только Мери опаздывала. Это вообще была ее отличительная черта. В тот раз даже говорили, что поезд уже будет подъезжать к Тбилиси, когда она появится. Пока так шутили, заметили, что все собравшиеся на вокзале смотрят в одну сторону. Провожающие Татули вслед за всеми повернулись и ахнули – по перрону шла Мери в лиловом костюме и держала в руках букет фиалок.

Шарвашидзе вечно опаздывала, и ее за это всегда прощали. Как-то она, будучи фрейлиной императрицы, опоздала на панихиду по одному из членов царской семьи.

Войдя в зал уже после Николая Второго, что согласно дворцовому этикету было недопустимо, Мери очень боялась гнева государя. Но тот, увидев ее, смог сказать только одно: «Грешно быть красивой такой».

Обо всем этом автору строк рассказала Татули Гвиниашвили, которой, в свою очередь, эту историю поведала сама княгиня Шарвашидзе.

Но обессмертила Мери не столько ее внешность, сколько великий грузинский поэт Галактион Табидзе, который посвятил ей стихотворение «Мери». Посвятил, будучи очарован ее красотой, так что все оказалось взаимосвязано.

Та ночь все изменила, Мери!

Венчалась ты, и глаз твоих томленье

Нежнее было, чем неба проседь,

И грустным, как дождливая осень.

Пламень свечей тебя укрывал

Своим взорванным и дрожащим мерцаньем,

Но лица твоего знакомый овал

Тайной бледностью ярче его сиял.

Древнего собора купол и стены

Светились вдалеке горением свечи,

Аромат роз нежных струился, как песня,

Наполняя молитвой траур ночи.

Бесценная Мери, я слышал за дверью

Той далекой церкви клятву твою,

Венчанье то было? Нет, я не верю —

Поминки справлялись по той, что люблю!

(Перевод И. Оболенского)

Споры о том, кто же стал героиней одного из самых известных стихотворений Табидзе, не утихают по сей день. Сама Мери в письме Папуне Церетели пишет: «Галактиона Табидзе я лично не знала, венчалась я в Кутаиси 20 сентября 1918 года к вечеру, но было еще светло и погода была хорошая. Вот все сведения, которые я могу Вам дать».

Но, видимо, они все же были знакомы. В издании стихов Табидзе 1923 года есть стихотворение, в котором он описывает, как на коре дерева начертал: «Мери Шарвашидзе».

А друг Галактиона рассказывал, что в Кутаиси они часто видели Мери. В один из дней Табидзе даже принес знаменитому художнику Ладо Гудиашвили фото Мери, с которого попросил написать ее портрет. Гудиашвили заказ исполнил. Правда, его манера Галактиону не понравилась.

Шарвашидзе так и не смогла понять, почему всех так волнует, кому же на самом деле посвятил свои стихи Табидзе. «Разве не достаточно того, что это просто гениальные стихи?!»

Хотя, судя по всему, подобные обсуждения были ей приятны. В одном из писем княжне Дадиани она пишет: «Моя дорогая Бабошка, ты не можешь себе представить, какое удовольствие мне доставило твое письмо и сознание, что ты с такой любовью заботишься о моей славе. С появлением стихотворения «Мери»[60] мне в то время все говорили, что Табидзе эти стихи посвятил мне. Не знаю, лично мне он не передавал. Мечтаю, когда это будет возможно, приехать на родину, чтоб вас всех повидать, обнять всех, всех моих близких и обо всем поговорить…»

…Но в Грузию Шарвашидзе больше так никогда и не приезжала – не хотела ехать через Москву. Говорила: «Почему я не могу прямо из Парижа ехать в Тбилиси и мне нужно ехать через коммунистическую Россию?! Пока там коммунисты, не поеду». Такое отношение было у всех эмигрантов. Тех же, кто все-таки ездил в Грузию, потом ругали: «Ты предал наши принципы!»

Но Мери, конечно, скучала по родине, переживала, у нее была настоящая ностальгия. В письмах знакомым она постоянно задает вопрос – как там Грузия. На ее прикроватном столике всегда лежала книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре», из которой она многое знала наизусть.

…Мери Шарвашидзе умерла в 1986 году в возрасте 97 лет. До последнего дня она сохранила ясность ума и была по-прежнему прекрасна. Когда ее спрашивали, как ей удается так хорошо выглядеть, княгиня отвечала: «После 1921 года я ни разу не улыбнулась».

Похоронили Мери Шарвашидзе на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем.

Часть вторая

ДНЕВНИК КНЯЖНЫ

Работая над переводом мемуаров Бабо Мейендорф, я часто приходил в дом к Татули Гвиниашвили, семья которой оказалась связана едва ли не со всеми действующими лицами истории баронессы.

Во время одной из встреч Татули протянула мне еще одну тетрадь, которой оказался дневник ее матери. Переведя на русский язык еще одно документальное свидетельство эпохи, я понял, что работа над книгой может с полным правом считаться законченной.

Зная историю баронессы Мейендорф, познакомиться с историей ее внучки, княжны Дадиани, и правнучки, Татули Гвиниашвили, будет, наверное, интересно вдвойне.

Если бы я не узнал все это из первых уст, то вряд ли поверил, что такое возможно. Что можно столько вынести и не сломаться. Столько испытать и остаться Человеком.

Внучка светлейшего князя Шарвашидзе, дочь знаменитого князя Дадиани, жена одного из самых состоятельных предпринимателей Кавказа, Бабо Дадиани – Масхарашвили прожила 96 лет и стала свидетелем едва ли не всех значимых событий XX века: от встречи с императором Николаем Вторым до приема на Лубянке у наркома Берии, от роскошной свадьбы в соборе Сиони до ссылки в казахскую степь.

Жизнь ее дочери Татули Гвиниашвили, через воспоминания которой я и попытаюсь восстановить картину прошлого, не менее ярка и драматична.

* * * * *

– Папиного отца звали Георгий. Он вместе с женой, Мариам Квиташвили, жил в Даркветах. Занимался марганцем и был очень богатым человеком. Мудрый, образованный. У них был большой дом и громадный двор, на котором устраивались скачки.

Бабушка была красивой. Стройная, с породистыми руками…

Всего у них было семеро детей.

Две дочери погибли. От туберкулеза, которым они заразились через молоко больной коровы. Девочкам было по 18 лет. Их смерть бабушка так и не смогла пережить и вскоре умерла.

Один сын, Давид, застрелился из-за несчастной любви.

Осталось еще две дочери Тамара и Анна и трое сыновей: мой папа, его брат Михаил (еще студентом он пел в Опере, но как-то простудился, заболел ангиной и потерял голос, который, как все говорили, был бесподобный. Когда начались сталинские аресты, он испугался, поменял фамилию и уехал в Ташкент, где его и похоронили, хотя он так мечтал быть похороненным в грузинской земле) и брат Бессарион, который еще до прихода к власти большевиков уехал учиться в Англию и так и остался в Лондоне.

Так получилось, что ни одной могилы не осталось. Кроме могилы Давида…

Папина сестра Тамара была замужем за Гого Орджоникидзе, они жили в Москве. К большевику Серго ее муж не имел отношения. Когда папу арестовали, тетка приехала в Тбилиси и носила ему передачи. В один из дней она попала под сильный дождь, промокла, заболела воспалением легких и умерла.

Когда мой брат Георгий приезжал потом в Москву, он бывал у Гого Орджоникидзе. Тот еще раз женился. Но в его доме висел портрет тети Тамары, который повесила вторая жена дяди.

Другая папина сестра, Анна, жила в Тбилиси, на улице Грибоедова, 24.

Дедушка оставался в Даркветах. Его имя внесли в «черный список», он же был раскулаченным. Крестьяне из его деревни боялись даже общаться с ним. Дом, виноградники, имение – все было отобрано. Потом уже дедушка построил себе маленький дом.

Мама постоянно умоляла его переехать к нам. Но он ни за что не хотел: «Я должен доживать там, где похоронены моя жена и дети. И там же должен быть похоронен». Он умер в 1939 году.

Мамин папа – князь Николай, или Коки, как его все называли, Дадиани – служил у генерала Давида Микеладзе. Стал самым молодым предводителем дворянства в Мегрелии. Ему было всего двадцать лет, когда его избрали. Жил в городе Сенаки, это недалеко от Кутаиси.

О нем писали: «Даже враги не могут не признать, что Коки Дадиани отдал бесплатно земли крестьянам». Дедушке было жалко своих крестьян.

Семь лет он прожил с первой женой, Нино Микеладзе. С 1898 по 1905 год. У них родилось пятеро детей.

Второй женой дедушки стала Мери Церетели.

Ей было всего 18 лет, когда они познакомились. Когда дочь предводителя дворянства Кутаисской губернии Мери Церетели решила связать свою жизнь с овдовевшим князем Коки Дадиани, ее родители были категорически против. Проблема заключалась в том, что после смерти первой жены у Коки осталось пятеро детей, воспитывать которых пришлось бы юной Мери.

Но саму Церетели подобные трудности не пугали. И в 1911 году свадьба все-таки состоялась. Как потом показала жизнь, это была судьба.

Через год у молодых супругов родился сын Георгий, через два года – дочь Кетеван, а еще через два – снова сын, которого назвали Симонико.

Младшему сыну дали имя в честь последнего царя Имеретии Симона, который приходился Мери Церетели прапрадедом.

Это имя было родовым у Церетели, так же звали и отца Мери.

Тесть дедушки, Симон Церетели, был известным общественным деятелем и любимцем Грузии. Его два раза избирали предводителем дворянства.

Симон в своем доме в Кутаиси одно время даже прятал Сталина, будущего палача своих потомков. Симон с нетерпением ждал революции, так как надеялся, что после свержения царя Грузия получит независимость.

Подобную надежду питал и Коки Дадиани. Однажды дедушка отдал свой паспорт и черкеску известному революционеру и организатору знаменитого налета на инкассаторский экипаж в Тифлисе Камо, который так и бежал в Россию под именем Коки Дадиани.

В конце концов чаяния князей оправдались – в России случился большевистский переворот и Грузия на несколько лет действительно получила независимость. Вот только большевики на этом останавливаться не захотели и в 1921 году вошли в Грузию, которая вскоре стала частью Советского Союза.

Светлейший князь Михаил Шарвашидзе, последний владетель Абхазии, был дедушкой Коки. У самого Михаила было пятеро детей.

История Бабо Мейендорф, светлейшего князя Георгия, князя Михаила и княжны Нино, умершей молодой девушкой от туберкулеза, уже известна из мемуаров баронессы.

Еще одна дочь светлейшего князя, Тамара, была матерью Коки и, получается, бабушкой моей мамы.

* * * * *

Моя мама почти всю жизнь вела дневник. У нее было две тетради. В одну она выписывала цитаты из Бальзака, Фейхтвангера, Ильи Чавчавадзе, Боккаччо.

А в другую тетрадь записывала свои мысли и воспоминания. Эту книжку она держала ближе к себе. Один раз я застала ее в слезах. «Былое вспомнила», – объяснила она мне. Потом, когда я читала ее дневник, то на его страницах тоже заметила следы слез. Видимо, мама плакала, когда писала. Или когда перечитывала свои записи.

Я тоже не могла спокойно читать воспоминания мамы. Смогла это сделать уже после ее смерти.

Одна из записей мамы такая: «Самое страшное – когда в трудные минуты вспоминаешь о хорошем, ушедшем навсегда».

* * * * *

Дневник Бабо Дадиани – вещь удивительная. Летопись жизни своей семьи Бабо сумела превратить в своеобразный путеводитель по эпохе, все события и катастрофы которой ей довелось испытать на себе.

Так, будучи воспитанницей Закавказского института благородных девиц и повстречавшись с императором Николаем Вторым, княжна Дадиани оставила живое описание знаменитого учебного заведения и своего свидания с российским самодержцем.

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«В те годы было довольно сложно устроить дочерей в тифлисский институт благородных девиц имени императрицы Марии Федоровны. Меня туда приняли по протекции бабушкиной сестры (дочери светлейшего князя Михаила Шарвашидзе и жены барона Мейендорфа). До 15 лет меня воспитывала Тамара Шарвашидзе.

В институте были очень строгие правила. И великолепные условия: прекрасные кровати, белоснежное постельное белье, ночные рубашки, по два полотенца на каждую воспитанницу. Два раза в неделю все меняли: фартуки, рубашки, банты и манжеты. Все это должно было быть идеально белым и накрахмаленным. Фартуки завязывались на спине красивыми бантами. Волосы должны были зачесываться назад, никаких проборов, в косы вплетались черные ленты в два пальца шириной.

Утром мы просыпались по звонку. Встав, тут же красиво застилали свою постель. После этого немедленно отправлялись умываться. Утренний туалет начинался с того, что мы, обнаженные по пояс, обливались холодной водой, а затем мыли лицо теплой водой. За всем этим следила классная дама.

Затем, уже одетые, мы становились в пары по росту и отправлялись в большой зал для утренней молитвы. Каждый день в нашем расписании было по шесть уроков. Большая перемена продолжалась сорок минут, и в течение этого перерыва мы успевали погулять в большом саду, поиграть в теннис или в другую игру.

Нас обучали французскому языку, и с классной дамой мы должны были общаться только на этом языке.

Для уроков пения и танцев мы переодевались в специальные костюмы. В каждой комнате на первом этаже стоял рояль, и каждый день у нас был урок музыки. В институте преподавали лучшие педагоги.

Перед сном мы опять умывались сначала холодной, а затем теплой водой. Затем ложились в постель и должны были тут же заснуть. Разговаривать строго запрещалось. За этим следила классная дама, которая гасила свет и прохаживалась по спальне, пока мы все не засыпали.

Классные дамы жили тут же, в здании института, у них были двухкомнатные апартаменты.

В субботу и воскресенье нас водили в церковь. Священник был русский, и служба в церкви велась на русском языке. В хоре пели учащиеся нашего института.

В одно утро в училище была суматоха – должен был прийти Николай Второй. На нас надели новую форму с белыми фартуками и белыми манжетами. Наша форма была темно-сиреневая, фиолетовая, длинный белый фартук подходил к ней.

К приходу императора нас в два ряда построили на лестнице. Пришел Николай Второй. На нем была серая чоха с красивым кинжалом на поясе.

Мы встретили его низким реверансом, а потом как лебеди последовали за ним в большой зал. Там хор спел: «Боже, царя храни». Ученик Мищенко – его дядя был известным генералом – подошел к императору и сказал ему слово. Потом второй ученик – Цицишвили – тоже сказал слово. Хор опять спел. А затем император захотел посмотреть училище, которое находилось напротив нас – Святой Нины.

Когда он спускался по лестнице, Нино Чикваидзе, ученица старшего класса, и я последовали за ним. Когда вышли на улицу, на удивление оказались очень близко к царю. Так, что могли дотронуться до его папахи. Мы дотронулись и на память выдернули оттуда мех.

Царь засмеялся и неожиданно снял свою папаху и подал нам. Мы немного смутились, но потом еще больше меха достали из папахи императора.

Я и Нино долго хранили шерсть, выдернутую из шапки царя. Никто нам не верил, и нам приходилось приводить в свидетели друг друга.

Визит Николая Второго праздновали шикарным завтраком и обедом. Нам всем подарили по огромной коробке конфет из кондитерской Лотта, которая в Тифлисе считалась самой лучшей. Потом четыре дня был выходной».

* * * * *

Когда мама впервые попала в имение своей мачехи, то с балкона дома увидела много строений. Мама спросила, что это за деревня. Ей ответили, что это не деревня, а поселение, где живут Масхарашвили.

Мама начала хохотать – что это за фамилия Масхарашвили? В переводе на русский это означает «шут гороховый». Но бабушка на нее рассердилась: «Ради бога, прекрати! Это очень почтенные люди. Чтобы они это не услышали, ты это больше не повторяй».

И вот однажды зимой мама оказалась в грузинском клубе – это было место, где собиралось все высшее общество. В тот же вечер там был и папа, который только-только приехал из Лондона.

Папа увидел Бабо и спросил одну нашу родственницу, с которой мама вошла: «Кто это такая?» Та объяснила, что это – дочь князя Коки Дадиани и Мери Церетели. А папа, поскольку они были соседями, уже знал эту семью.

Вот так состоялась первая встреча моих родителей. Хотя мама, как оказалось, на папу внимания тогда не обратила.

Спустя время папа устроил банкет. К нему в гости приехали иностранцы. Он тогда жил в гостинице, своей квартиры у него еще не было, и ему понадобилась крюшонница.

И он, оказывается, занял ее у бабушки Мери, эту крюшонницу.

Через какое-то время бабушка встречает его на улице и говорит: «А крюшонницу-то вы не вернули». Папа удивился: «Как это не вернул?!» Пришел в своей номер и отправил к Дадиани лакея, чтобы тот во всем разобрался.

Ни Коки, ни Мери дома не было, и к лакею вышла мама. Она и сказала, что крюшонницу на самом деле вернули, и попросила поблагодарить хозяина.

Когда этот лакей вернулся в гостиницу, то, оказывается, сказал папе: «Барин, я видел ангела. И прошу – женитесь на ней».

Вскоре родители познакомились, папа стал часто навещать дом мамы. Бабушке, Тамаре Шарвашидзе, приносить цветы, бонбоньерки. Начал ухаживать, одним словом. Всем он очень нравился. Но когда мама спрашивала: «Кто тот молодой человек?», ей, оказывается, не говорили фамилию отца. Помнили, как она рассмеялась, услышав ее в свое время.

В конце концов между ними завязались отношения. И однажды, когда все вместе сидели за столом (дедушка и папа дружили), то Кокуца Чолохошвили, национальный герой Грузии, поднялся и сказал тост: «Бабошка, за твоего штатского».

А надо заметить, что папа был единственным, кто ходил в гражданском костюме, все остальные – в форме.

Ну и все дело пошло к свадьбе. Она состоялась 7 января 1921 года. Очень пышная свадьба была.

Весь город о ней говорил. Все с ума сходили – как князь Дадиани отдал жену Масхарашвили?

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«Мы тогда жили на улице Ртищева, сейчас это улица Джапаридзе[61]. Весь верхний этаж принадлежал нам. Свадебное платье для меня сшила французская портниха мадемуазель Фанни. Оно было из настоящих брюссельских кружев, их мы купили в семье Александра Чавчавадзе, отца Нино Чавчавадзе – Грибоедовой. Это была ручная работа.

Прическу мне делал Михаил Лоива из салона Грегуара. Фату держали двое моих братьев – Георгий и Симон. Белые атласные туфельки надел мне на ноги мой старший брат Михаил, который тогда был юнкером. Оказывается, по старинному обычаю, именно старший брат должен надевать на ногу невесты свадебные туфли.

Моими шаферами были Мери Шарвашидзе – Эристави и генерал Володя Цулукидзе. Затем все отправились в собор Сиони.

Собор был полон народу. Перед входом стояли двенадцать юношей в чохах, и у каждого в руке было по голубой розе. Специально для свадьбы цветы покрасил Михаил Мамулашвили[62].

С нами были Мераб Вачнадзе[63], Мераб Джорджадзе, Леван Геловани, Дима Шарвашидзе, Алик Орбелиани, Тамаз Орбелиани, Папуна Церетели…

Дамы: Нино Элиашвили, Римма Эристави, Нино Квиташвили, Инука Меликишвили, Тико Чавчавадзе, Нино Грузинская. Маруся и Душка Орбелиани и другие наши близкие.

После венчания снова приехали на квартиру моих родителей. Там все было величественно украшено: на лестнице нас встретили юноши с поднятыми и перекрещенными саблями, мы на счастье разбили тарелку. В четырех больших комнатах были накрыты столы, подали шампанское и специально заказанные сладости. Все было устроено с большим вкусом. Это все сделала тетя Женя Цулукидзе, жена моего шафера.

После этого мы отправились на квартиру моего мужа – в уголовой дом на улице Орбелиани. Там был накрыт стол на двести человек. Тамадой был Шалва Алекси – Месхишвили, первый министр юстиции независимой Грузии. Среди гостей были французы, англичане, итальянцы. Песни и танцы продолжались до утра.

Было много подарков. Акакий Хоштария, известный промышленник и меценат, подарил нам большой, покрывающий всю комнату персидский ковер. Я его запомнила на всю жизнь – в уголках ковра были вытканы золотые звезды. Потом я случайно видела этот ковер в одном большом государственном учреждении. Подарили много красивого хрусталя, вазы из саксонского фарфора, конфетницы, много серебра.

Для столовой – достаточно большой комнаты – выписали из Англии чудесную посуду. Когда моя повариха все это красиво расставила и пригласила меня взглянуть, мне не хотелось выходить из этой комнаты.

Вообще, все комнаты были очень красиво и с большим вкусом устроены.

У нас был швейцар Георгий, приятной наружности, всегда в чохе. И служанка Паша, которая вскоре вышла за этого Георгия замуж. Мы им справили свадьбу – пригласили гостей и устроили великолепный ужин».

* * * * *

Эта история началась 20 января 1921 года. Свадебные экипажи доставили в Сиони – главный собор Тифлиса – восемнадцатилетнюю невесту и двадцативосьмилетнего жениха.

За торжеством внимательно следил весь город. Ведь замуж выходила одна из самых красивых женщин Грузии – Бабо Дадиани. Ее счастливым избранником стал Александр Масхарашвили, состоятельный предприниматель, сделавший состояние на добыче и продаже марганца.

Впереди, казалось, влюбленных ожидала полная счастья и покоя размеренная семейная жизнь.

В те годы Тифлис оставался последним островом свободной жизни на территории бывшей Российской империи. После большевистского переворота в 1917 году в Грузию съехались многие видные деятели русского искусства: на берегах Куры говорили на родном языке, все было близко и знакомо. Да и надежда на то, что в России ситуация в скором времени опять изменится к лучшему, не покидала.

* * * * *

Мама с подругами – Олей Сванишвили, Лизико Багратиони, Ниной Гедеванишвили – проводили время в кафе «Химериони», где собирались все знаменитые писатели, поэты, художники.

Однажды к маме подошла художница Наталья Гончарова и призналась, что давно наблюдает за мамой и мечтает написать ее портрет. Но как Гончарова ни просила маму позировать, та все время отказывалась.

В конце концов Гончарова рано утром сама пришла к нам домой на улицу Орбелиани и категорично потребовала, чтобы мама ей позировала. Мама потом рассказывала, что спустилась к ней чуть ли не в ночной рубашке. Художница сделала карандашный эскиз будущего портрета.

В «Химериони» было очень интересно, играл скрипач Гулеско, приходили Сергей Судейкин с женой Верой, которая потом стала женой Игоря Стравинского, Савелий Сорин.

Мама с подругами потом часто вспоминали о тех временах. Пока был жив папа. А потом уже веселых разговоров о прежней жизни не звучало, смеха дома почти не было.

Если бы родители знали, что ждет их впереди. А может, и хорошо, что не знали…

Уже 25 февраля 1921 года им пришлось оставить все – новую квартиру в Тбилиси, нераспакованные чемоданы со свадебными подарками. И уехать в Батуми, откуда они, вместе с другими будущими эмигрантами, собирались бежать в Турцию. Обо всем этом мама потом напишет в своем дневнике…

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«25 февраля 1921 года ночью все уехали в Батуми, чтобы оттуда сбежать за границу. Оставили все – нашу богато и красиво украшенную квартиру на улице Орбелиани, неоткрытые коробки и свадебные подарки, которые Алеша специально для меня выписал из-за границы. Ничего не успели взять с собой. Полный чемодан из Лондона, где хранились Алешины рубашки, и мои платья, которые шила известная французская модистка, – все осталось в шкафу.

Уехала вся наша семья – отец с женой и детьми. Брат Михаил помог им уехать. Он сам со своими друзьями-юнкерами успел на последний поезд.

В Батуми мы пробыли почти две недели, там была весна. На улице женщины носили корзины роз. Один раз, когда я проезжала в экипаже, неожиданно бросили эти розы мне.

Я вышла из экипажа, поблагодарила их и дала денег. «Нам не надо денег, вы такая красивая, нам просто хочется вас одарить розами», – ответили они.

Скоро все сели на корабли: кто на какой успевал, тот туда и садился. Мой брат Бондо был в армии, воевал с красными. Он не пришел на корабль, и это значило, что он решил остаться в Грузии.

В Константинополь мы отплыли на прекрасном пароходе. Когда приблизились к очень узкому проходу, я стояла на палубе и думала, как же этот большой корабль сможет пройти. Это было удивительное зрелище – Босфор!

Наконец мы прибыли в Константинополь. Большой, красивый город. Мы поселились в люксе лучшей гостиницы города – «Пера палас». Меня, молодую женщину, все удивляло и восхищало.

Все было на высшем уровне – ресторан с прекрасным обслуживанием, чудесный персонал, все во фраках и белых перчатках, очень обходительные. Внешне, как мне показалось, очень похожи на грузин. Салон (фойе) отеля был весь в зеркалах и пальмах.

Утром горничная приносила из ресторана завтрак в комнату.

По утрам Алеша уходил в контору, он имел акции в деле у Акакия Хоштария и Гриши Беридзе, миллионеров, которые представляли известную британскую фирму «Космо» и владели шахтами марганца в Грузии.

У Акакия было столько денег, сколько снега падает с неба.

У нас была машина «опель», которую приобрели Алеша и Гриша. Водителем был Жорж Северский, сын известного петербургского певца. Огнивцев посвятил тому стихотворение – «Н.Г. Северскому. До Невского несется bic. Когда там с Вяльцевой «Елен» играет Северский «Парис».

Я хорошо была с ним знакома, он был прекрасным человеком, уже в летах. А Жорж был другом моей юности, мой ровесник. В Константинополе Северские очень нуждались. А вообще по специальности Жорж был летчик первой категории. Потом в Европе он сделал какое-то открытие в сфере авиации и стал известен.

Утром машина отвозила Алешу на работу, а потом весь день была в моем распоряжении. Часто мы с Мери Шарвашидзе ездили на ней за город…

Один раз адмирал американского корабля пригласил нас на бал, это было что-то сказочное.

Поехали я, Алеша, Мери Шарвашидзе со своим мужем, Тамара Зарникау, Лена Хомякова и Римма Эристави. Корабль стоял достаточно далеко от берега. Когда мы приехали, нас встретил офицер, посадил на катер и довез до корабля. Там адмирал встретил нас со своей супругой.

Корабль был сказочно украшен, от огромных абажуров на море падали разноцветные блики. Мужчины были во фраках, а женщины в бальных платьях, декольте.

Очень часто мы ходили на балы – то к американцам, то к итальянцам, в их посольства. Я очень хорошо танцевала. Алеша очень любил, как я танцую.

Однажды мы с Мери зашли в шляпный магазин «Сократ», и Мери показала мне на прелестную шляпку сиреневого цвета. Я примерила ее – она была очаровательна. Но стоила очень дорого, 200 лир. И я не стала ее брать.

Оказалось, что об этом узнал Алеша. Он видел нас в магазине и, когда мы ушли, зашел. «Какая шляпа понравилась той даме?» Втайне от меня он съездил в тот магазин и купил шляпу. И вечером преподнес мне ее в подарок. Войдя в нашу комнату, я увидела большую коробку. Открыла ее, а там – та шляпка. Был сюрприз.

Позже мы сняли квартиру в четыре комнаты. Одна, большая, была приемной, рядом, такая же большая – столовой и еще две комнаты были на втором этаже: спальня и будуар.

Ужинали в лучших ресторанах города. После ужина шли в кафе «Черная роза», где пили черный кофе. Здесь собиралась вся аристократия Петербурга. Это было место для избранных.

Как только мы входили, виртуоз из России Жан Гулеско играл гимн Грузии. В Тифлисе он играл в кафе «Химериони», где собирались поэты-голубороговцы.

Было необходимо красиво одеваться. Алеша много денег тратил на мои туалеты. Все покупал в лучших модельных домах.

Я никогда не забуду свои бальные платья с длинным шлейфом – одно клубничного цвета, второе бледно-желтое, третье черное, из пан-бархата и четвертое серое (у меня сохранились фотографии).

Алеша купил мне великолепное манто из котика. Два палантина – один из норки, очень большой, второй из соболя. Невообразимо красивые. Они состояли из 24 кусков. Часто зимой я выходила на улицу не в шубе, а в этом палантине, такой он был большой и теплый.

Алеша купил мне длинную нить настоящего жемчуга и серьги с изумрудами. Очень дорогие. Все это было так приятно. Он меня очень баловал.

Часто ходили в ресторан «Московский кружок». Алеша нанимал танцоров во фраках, они подходили и приглашали меня.

На месяц ездили в Грузию – Алеша проведал родителей, а я бабушку. Тогда еще было возможно съездить туда и вернуться обратно.

Алеша часто уезжал в Лондон по своим делам. Ко мне переехали жить родители.

Я была беременна Георгием. Он родился 18 января 1922 года.

У меня было три прислуги, горничная, кухарка. На лето сняли дачу на берегу Босфора, это был бывший дворец паши.

Все было хорошо, мы жили в такой роскоши и комфорте.

Но все равно мне чего-то не хватало, что-то беспокоило. И Алеша ужасно скучал по своим родителям.

Так сильна была тоска по родине, что мы решили вернуться в Грузию. И вернулись.

Сыну Георгию тогда было 7 месяцев.

Перед отъездом домой к нам пришла Мери Шарвашидзе, Акакий Хоштария и друзья. Мама устроила хороший ужин. Отец с грустью в глазах провожал нас, а мама плакала. Когда она прижала меня к сердцу, я тоже заплакала и стала целовать ей руки…

Когда в Батуми пришел корабль, на моторных лодках прибыли чекисты. Долго нас держали на корабле, проверяли вещи, а потом арестовали нашего друга Ванико Карангозишвили.

Алеша вдвойне переживал его арест. Потому что когда Ванечка узнал, что мы уезжаем, то сказал: «Как хорошо, вы скоро увидите Грузию!» На что Алеша спросил, что ему мешает поехать с нами. Оказалось, у него не было денег. Тогда Алеша оплатил ему и его жене дорогу. Потом он говорил: «Я погубил Ванечку».

Все лучшее, что у нас было – мои жемчуга, мои любимые платья, одежду Георгия, – я потеряла в дороге».

* * * * *

Когда родители уехали в Константинополь, имущество из их квартиры принялись разбирать чекисты. Домработнице удалось спасти только огромный ковер, который любил папа.

Она пришла и сказала, что у прежних жильцов был перед нею долг, в зачет которого она и забирает ковер. Она хранила его в подвале. Когда родители приехали обратно в Тбилиси, она им его вернула. Правда, потом его все равно отняли…

После возвращения из Константинополя родители купили шикарную квартиру на улице Киачели. Обставили ее прекрасно, застелили коврами, папа их очень любил. Специально для мамы сделал камин.

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«В Тбилиси мы поселились в доме 12 на улице Киачели. Красиво обставила квартиру. К нам приходили родственники, поздравляли с возвращением. Мы были счастливы.

Однажды, когда я была дома одна, за окном раздался шум остановившейся пролетки. Я выглянула в окно и единственное, что увидела, – море тюльпанов. Оно двигалось и скрылось в подъезде. А через секунду раздался звонок в дверь, и цветочное море влилось в нашу квартиру.

Оказалось, Алеша прислал мне 200 тюльпанов. Мне не хватило ваз, чтобы их поставить. И тут внесли две громадные напольные вазы…

На другой день Алеша уехал по своим делам в Батуми, я занималась обустройством дома. С улицы меня окликнула незнакомая женщина, которая спросила, как пройти к хозяйке дома.

Я вышла на балкон и увидела, что женщина стоит под дождем. Тогда я пригласила ее к себе и предложила пройти к хозяйке через нашу квартиру. Мимо горящего камина, через нашу спальню она прошла и скрылась.

А уже вечером ко мне пришла хозяйка. «У меня для вас плохие новости. Женщина, которая днем проходила через вашу квартиру, – жена заместителя Дзержинского. Она подыскивает квартиру для своего умирающего мужа. Мне она сказала: «Я буду не Кикодзе, если не положу своего мужа умирать в спальне этой квартиры». Так что готовьтесь».

И правда, через день та женщина снова была у меня. С ней пришла Мариам Орахелашвили, которая схватила меня за руки: «Отдай квартиру».

Что мне оставалось делать? Пришлось уходить. Но мебель я им не отдала, успела перенести ее к родственникам. Даже спальню разобрала.

Когда пришли чекисты, то подошли к кровати спящего Георгия и вынесли ее. Няня кричала: «Вы, черти полосатые, пока ребенок спит – не тревожьте!» Но нас все равно вывели из квартиры.

На второй день приехал Алеша и увидел нас в таком состоянии.

Я нашла квартиру на улице Грибоедова, 30. У нас было четыре комнаты и большой балкон, где мы устраивали приемы на 60 человек. Специально приглашали из Мцхеты декоратора, который все красиво украшал осенними листьями. Стол был убран кузнецовским сервизом. Пел Вано Сараджишвили.

Как-то мы кутили весь вечер и всю ночь. Но не успели разойтись последние гости, как раздался звонок – вновь пришел Вано Сараджишвили. На его запястьях были бублики. Оказывается, утром, уходя от нас, он купил у женщин на улице бублики и вернулся с ними…

Жизнь стала налаживаться. Алеша купил мне чистой крови английскую лошадь, я назвала ее Офелия. Открылся сезон скачек. Офелия всегда занимала первое место, я присутствовала на всех состязаниях.

Во время одного из обедов к нам пришли из ГПУ и сказали, что эта квартира находится в фонде ГПУ и человек, который нам ее продал, не имел на это права. Квартира была дана ему во временное владение. Нас снова выселили…

Перебрались в новую квартиру на улицу Тархнишвили, 11. Купили мебель эпохи Людовика XV, три мраморных стола, кресла с огромными спинками.

У меня была золотая сумка работы Фаберже, с инкрустированными в замок огромными сапфирами и бриллиантами. Это был свадебный подарок Алеши. Я ходила с ней в Оперу. Однажды в ложу зашел посол Италии с графом Пиньятелли. И сказал: «Какая удивительная вещь! И красивая – такая же, как владелица».

Мне неудобно писать о своей красоте, но вдруг это потом будут читать мои внуки.

После пропажи сумки об этом говорил весь город. Меня даже вызвал Берия и с акцентом спросил, не знаю ли я, кто ее украл. Я знала, что это сделал Г.Ч. Но никому не сказала…»

* * * * *

Первые годы после установления в Грузии советской власти еще сохранялась возможность переписываться с родственниками за границей.

Все письма из Парижа приходили на адрес княгини Нино Церетели, давней знакомой семьи Дадиани. В шутку Бабо называла жилище Церетели «архивом».

Да и сама жизнь княгини, некогда фаворитки императора Александра Третьего, вынужденной доживать свои дни в небольшой комнатке, выделенной ей из некогда целиком принадлежавшего особняка, и сама по себе была архивом воспоминаний о минувших славных днях.

НИНО ЦЕРЕТЕЛИ – ЧОЛОКАШВИЛИ

…Визит российского императора Александра Третьего в Грузию наделал много шума. Когда российского самодержца спросили, что на него в Грузии произвело самое яркое впечатление, тот ответил стихами:

Кахетинское вино,

Церетели Нино.

Восхитившая Александра Третьего Нино Церетели была признанной красавицей Грузии и женой генерала Бидзины Чолокашвили. Генерал слыл знатным острословом и прекрасным танцором. Когда Чолокашвили выходил танцевать лезгинку со своей женой, замирал, казалось, даже оркестр.

Увлечение супружеской пары танцами дало повод светлейшему князю Георгию Шарвашидзе посвятить Нино эпиграмму:

В Боржоми царский дворец,

И там Нино Церетели.

А муж-генерал молодец,

Танцует лезгинку с нею.

Генерала Чолокашвили не стало еще до того, как Грузия потеряла свою независимость и превратилась в одну из республик Советского Союза.

После того как улице, на которой находился их дом, коммунистическое правительство даст имя Фридриха Энгельса, Нино Церетели поймет, что мужу просто повезло.

Она сама доживала свой век в единственной комнате, которую новая власть оставила ей от прежних владений. Да и входить в нее приходилось с черного хода – по мраморным лестницам теперь ступали ноги других хозяев.

Компанию Нино составляла княгина Ольга Дадиани, чей муж тоже скончался до 1921 года, а сын покончил жизнь самоубийством. И потому смысла следовать за своими родственниками, уехавшими в Париж, у нее не было.

Бабо Дадиани называла обитель двух женщин «архивом», так как именно на улицу Энгельса поступала вся почта от уехавших в Париж грузинов. Беспокоиться о своем будущем разменявшие девятый десяток женщины повода не видели. На скромные денежные переводы из столицы Франции и жила бывшая светская красавица.

По вечерам в «архив» приходили оставшиеся в Тбилиси родственники тех, кто теперь жил на берегах Сены. Читали письма, узнавали новости о своих близких, шепотом обсуждали с княгинями последние события.

Не стало Нино Церетели в 1932 году…

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«В 1924 году Алешу арестовали. А вскоре у нас родилась дочь Татули…

В тюрьме Алешу посадили в бочку – для того, чтобы он не мог ни встать, ни лечь. Этим всем занимался Берия, который хотел, чтобы Алеша стал шпионом. Дело в том, что он знал языки – окончил Оксфорд и потом четыре года учился на экономическом факультете в Германии. Но Алеша не согласился.

Основное число заключенных составляли наши знакомые или друзья. Все блистательное общество, мужественные офицеры находились в тюрьме.

Жили мы тогда на улице Кобской. Много было волнений и переживаний. Ко мне приходили с допросами, несколько раз были обыски.

Во время очередного обыска мой брат выглянул в окно и увидел, что возле подъезда стоит машина и в ней сидит Давид Багратиони, который стал работать в Чека и служить Берия. Он выдал все грузинское офицерство и дворянство. Об этом Багратиони даже сочинили стихотворение: «Горько плачет Мтквари и Риони, ты предатель, Багратиони».

Надо заметить, что в наш дом Багратиони войти не посмел, остался в машине. Странно, что у него хватило совести хотя бы не переступать наш порог.

Алеша сидит в Чека, на улице Дзержинского, 24. Ношу ему еду. Перед зданием всегда встречаю кого-нибудь из родственников, друзей или знакомых, у всех кто-то арестован.

Еду принимают после долгого обыска. Потом долгое ожидание ответа. Через маленькое окошко возвращают пустую посуду и клочок бумажки с ответом: «Получил все. Алеша».

Вскоре Алешу перевели в губернскую тюрьму в Ортачала. Это произошло после множества просьб со стороны самых разных людей. Алеша оказался в тюрьме, где уже сидели католикос-патриарх Амвросий Хелая и митрополит Калистрат Цинцадзе. Священнослужителей арестовали после того, как они отправили письмо протеста на адрес Генуэзской конференции.

В среду и пятницу я носила им постную еду, за что патриарх меня очень благодарил.

Свидания с Алешей были запрещены. Его обвиняли в контрреволюции (был такой страшный отдел КРО) и в помощи Какуце Чолокашвили. Это было страшное обвинение.

Но я нашла способ хотя бы мельком увидеть его. Это удавалось благодаря тому, что к патриарху-католикосу Амвросию Хелая и митрополиту Калистрату Цинцадзе посетителей пускали. Происходило это так. К тюремному окошку подходил наш знакомый заключенный и осенял себя крестным знамением. Это означало, что я должна была сказать охраннику, что иду к Хелая или Цинцадзе. Когда я с ними встречалась, мой Алеша как бы невзначай в это время проходил по коридору, и мы могли увидеть друг друга.

Во время одного из посещений каталикос и митрополит посадили меня перед собой и сказали: «Дочь Бабо, у нас, стариков, к тебе просьба, сможешь ли ты ее выполнить?» Что я могла ответить? «Исполню все, что велите».

Тогда патриарх и митрополит сказали слова, которые ранили меня в самое сердце. «Ты должна свою маленькую дочку отправить к родным в деревню и отдать кормилице. Так как сейчас ты больше всего нужна своему мужу. На все это нужно время, и ты не сможешь уделять должного внимания ребенку. Хождение сюда отнимает много сил и времени. Так будет лучше и для младенца, и для дела».

Когда я услышала эти слова, то почувствовала, что мое сердце разрывается от боли, словно в него вонзили кинжал. Меня душили слезы. Выйдя из тюрьмы, я, словно оглушенная, села в экипаж, примчалась домой, взяла Татули из кроватки и так сильно обняла, как будто кто-то хотел забрать ее у меня. Держала, крепко обняв и прижав к сердцу. И обильными слезами увлажняла ее платье. Как я могу тебя отдать, моя маленькая, мое счастье?!

Алеша в тюрьме, его обвиняют в серьезных преступлениях. Его или расстреляют, или сошлют в Сибирь.

Мне 21 год. За что мне такая боль?

Решили отправить Татули и двухгодовалого Георгия в Бандзи. Бабушка Тамара и дедушка Кици были нам безмерно рады. Затем вернулась в Тбилиси, где должна ухаживать за Алешей.

Весь город в слезах и в черном – не было семьи, у которой не было бы заключенного. Ночи и дни напролет мы бегали друг к другу, чтобы узнать, кого расстреляли прошлой ночью.

Расстреляли моего дедушку… Когда сын моей няни пробрался к месту, где были сброшены тела расстрелянных и нашел тело дедушки, то увидел, что в кулаках он сжимал вырванные от боли волосы из бороды…

Из губернской тюрьмы всех политических перевели в Метехи. Моего мужа тоже перевели.

Когда их посадили на грузовую машину, то водитель не смог сдвинуть ее с места. Так она была переполнена. Тогда нескольких людей вывели и расстреляли. Остальных расстреляли в другом месте.

В Метехи были запрещены свидания. Весь мост через Куру, ведущий в тюрьму, был заполнен желающими передать продукты. Если корзина возвращалась пустой, это означало, что человек жив и получил передачу. Если полной – значит, его уже нет.

С замиранием сердца ждали ответа.

Страшная история произошла на моих глазах с приехавшей из села женщиной. Она спросила про своих двоих сыновей. Ей ответили, что они расстреляны. Тогда она спросила про мужа. И услышала тот же ответ. Никогда не забыть мне горе той женщины. Невозможно описать его словами…

Ко мне в тот день, как спасение, вернулась пустая корзина с маленьким клочком бумаги: «Получил, Алеша».

Один раз я передала ему бутылку с вином. Она вернулась пустой и с надписью: «Полная бутылка лучше, чем пустая». И ниже более мелким почерком: «Раньше было время, когда Метехи было в Грузии, а теперь Грузия в Метехи».

В день расстреливали по 100 человек. Чекист Оганезов читал список, кого будут расстреливать в этот день. Всех заключенных выводили во двор и объявляли имена.

В один из дней Алеша с другом Илико Махарадзе стояли и слушали список. Когда его почти до конца дочитали, Илико повернулся к Алеше: «По-моему, нам сегодня повезло». И в этот момент назвали его имя. Они обнялись – Илико очень мужественно принял свой приговор.

«Хорошо, что ты сегодня остался в живых. Может, повезет и тебя освободят. Ведь тебя ждут жена и дети», – сказал Илико Алеше. У него самого семьи не было…

Так безбожно, в мучениях мы проводили наши дни. Грусть стояла над городом. Слезы, страх и горечь…

Как-то я отнесла передачу. И Алеша в ответ написал несколько слов: «Получил, благодарю, шерш».

«Шерш» по-французски означает «ищи». Я тщательно обыскала корзинку из-под передачи и обнаружила там письмо.

«Моя душой и телом красивая, моя радость и гордость! В самый сложнейший и отчаянный момент, когда душа уже свыклась с мыслью о смерти и эту жизнь уже считаешь пройденной, даже тогда ты стояла перед моими глазами, как святой ангел, и смягчала и облагораживала мерзкую и грязную атмосферу, в которой я находился.

Никогда даже не мог себе все это представить, так как никогда не читал трагедию, которая своей глубиной могла бы сравниться с теми испытаниями и способами пыток, которые здесь употребляют.

Знай, моя гордость, что все способы пыток, которые есть у этой страшной машины, были испытаны на мне. Но всю горечь в сладость превращала мне ты.

Прошу – не сомневайся: если бы даже тогда, когда я в холодном страшном вонючем смраде сидел и ждал смерти, кто-то спросил меня, что ты предпочитаешь – чтобы никогда не возвращался в Грузию и сидел на каком-нибудь острове в Таити, где всегда весна и красота, и жил с огромным богатством и удобствами, я бы посчитал мои чувства оскорбленными. Так как я не испытал бы такого счастья и наслаждения, которое ты мне дала.

Ох, маленькая, как я тебя люблю! Если бы ты знала, как тебя уважаю, как тебя ценю, как хочу дожить до того момента, когда я буду о тебе заботиться, ласкать и целовать с любовью.

Я хочу дать тебе почувствовать, как ты это заслуживаешь! Несмотря на то что эта жизнь несправедлива, доброта и чистота не всегда вознаграждаются мучениями. После темной ночи всегда наступает светлое утро. А после холодной зимы идет теплая и красивая весна…»

…Расстрелянных сваливали в яму, а ночью родители приходили и вырывали их тела. Это было настоящее геройство.

Перед расстрелом пели «Дидеба, Сакартвело!» – «Хвала Грузии!».

Как-то я в очередной раз принесла передачу Алеше и увидела, что к нашему другу Гие Абашидзе никто не пришел. Отправилась в магазин, купила продукты и вернулась с передачей.

«Расстрелян», – ответили мне. Я заплакала и пошла домой.

По пути встретила идущих в тюрьму родственников Гии. Я уже знала, что его больше нет…

Вот так мы мучились…

Из Москвы неожиданно пришла депеша: прекратить расстрелы. Политических заключенных помиловали.

Когда Алеша вернулся домой, то сказал мне: «Извини, были дни, когда ни тебя, ни детей я не вспоминал. А мечтал только о том, чтобы меня расстреляли».

Расстреляли всех близких друзей Алеши, он долго не мог выйти из воспоминаний.

«Я чувствовал себя, словно в море крови», – говорил он.

Когда он вернулся, Татули был один год. Тогда состоялось первое знакомство отца с дочерью.

Шло время, оно же лечит раны. Алеша стал работать в концессии с американцами, которая занималась марганцем.

Мы приглашали их на обед, стол был красиво сервирован кузнецовским сервизом, дорогой хрустальной посудой с серебряной каймой, с белыми скатертями и накрахмаленными салфетками. Алеша хорошо работал. Ренту за квартиру мы платили валютой, которую он получал.

Алеша должен был часто уезжать в село Чиатури, где находились шахты. И поэтому он решил перевезти нас в свою деревню Дарквети, которая находилась неподалеку от Чиатури.

Как только мы туда приехали, то сразу попали в «черный список». Ведь родители Алеши были раскулачены. Нам запретили иметь прислугу, и даже корову приходилось доить самим.

Это выглядело очень смешно – Алеша держал на веревке корову, я подставляла ведро и начинала доить. Но никогда не могла попасть в ведро, и все молоко лилось в разные стороны.

Американцы были в восторге от знаний Алеши. Он не зря учился в Оксфорде. Шахты, которые делал он, были похожи на галереи. Одну шахту он назвал моими именем.

У нас был большой сад и просторный двор. Стали снова приезжать гости. Мы с братом делали крюшон, а повар готовил шикарный обед. По субботам устраивали скачки.

Договор с американцами был на 20 лет. Но они не могли понять, как можно во время работы выводить рабочих и читать им газеты и проводить агитацию. Через три года все кончилось, и американцы уехали.

А в 1931 году пришли чекисты. Обыскали наш дом и забрали Алешу.

Я осталась с детьми одна. Поехали с ними в Тбилиси, переезжая от одного родственника к другому. В конце концов мы поселились в маленькой комнатке возле туалета. Но для меня это было большим счастьем – я была вместе с детьми.

Ко мне могли приходить друзья. Как-то мы с подругой вспоминали, как в 1921 году на свадебной карете меня отвезли из нашей квартиры в собор Сиони, где мы венчались с Алешей. Неужели все это было?..

Я готовила обеды и относила их Алеше в тюрьму. У него опять было страшное обвинение и жестокие следователи. Его обвинили в том, что он шпион Англии.

Чтобы выживать, мне пришлось продать все – сервиз на 48 человек, большой хрустальный кубок, 12 хрустальных бокалов и многое другое.

После стольких мучений Алеше объявили приговор: ссылку в Саратов. Я за две недели подготовила все необходимое, и мы с детьми поехали в Поволжье. Это было в 1932 году.

Там Алеша уже снял квартиру в три комнаты с большим двором. Адрес я запомнила на всю жизнь: Большая Горная улица, 39. Хозяйка была хорошей женщиной, а вот хозяин – алкоголиком.

Обед я готовила в русской печке, меня научила хозяйка. Вкусная еда получалась.

Все было бы ничего. Но мучение доставляли морозы, голод и вши. Да еще Татули заболела тифом. Она находилась между жизнью и смертью. Врачи сказали: «Если хотите, чтобы она осталась жива, – не оставляйте ее рот сухим». Я все время стояла рядом с ней с чайником в руках. Через две недели она выздоровела.

С огромной верой, терпением, любовью к друг другу, уважением и заботой о наших детях, наших двух ангелах, мы смогли продержаться.

Какие бы ни были у нас условия, я не видела Алешу в плохом настроении и в грусти. Щедрость, искренность, нежность, верность – это лишь то малое, что я могу сказать о моем Алеше».

* * * * *

Что мы пережили в Саратове!

Помню нашу ссылку с первого дня. Как меня поразили невысокие домики с маленькими окнами.

У папы был друг, Кузьма Петрович, который зараз выпивал по 12 чашек чаю. Он мне объяснил, почему в жилищах такие небольшие окна, – в Повольжье зимой стоит сильный мороз и, если маленькие окна, холод не так быстро проникает внутрь.

Русскую печку помню, мама готовила на ней, с ухватом научилась обращаться.

Я много читала в Саратове. Мы взяли с собой много грузинских книг, и папа очень радовался тому, что я читаю эти книги. А на меня очень действовало, что мы находимся так далеко от родины.

Папа в Саратове работал на лесопильном заводе, они отправляли продукцию и в Грузию тоже. Так что контакт с родиной у нас был. Часто к нам приезжали в гости грузины. Цицино Мхеидзе, мамина подруга, приехала зимой в сандалях. Думала, что везде тепло, как в Грузии. Помню, стучит в дверь и кричит: «Скорее открывайте, ноги замерзли».

Зимой у меня начался тиф. А из Тбилиси в это время друзья прислали нам несколько ящиков хурмы. Я ее обожала, но врачи категорически запрещали хурму. Тогда мама положила фрукты на карниз и сказала: «Поправишься – съешь».

Я лежала, смотрела на хурму, на то, как количество с каждым днем все уменьшалось и уменьшалось. Родители с братом ели ее сами, ведь она же портилась. Наконец осталось две последние хурмы. Я даже маме сказала: «Неужели мне так и не достанется?» Когда в итоге одна все же досталась, я была самой счастливой!

Тогда существовало строгое правило – с тифом дома не оставлять, а везти в больницу. Но в Саратове больницы были только на словах лечебными заведениями. А так в них не топили, не кормили, да еще и грязь была жуткая. В итоге живым оттуда никто не возвращался. При этом, согласно правилам, забирали в больницы без разговоров.

Меня тоже должны были увезти. Спасли пятеро студентов. В Саратове был хороший медицинский институт, где учились и грузины. Они окружили наш дом и не позволили забрать меня в больницу. Папа тоже в те дни не ходил на работу, следил, чтобы меня в его отсутствие не увезли.

Тифом тогда многие болели и умирали, я это знала. И потому попросила родителей – если умру, обязательно мой прах забрать в Грузию. Мама потом призналась, как ей было тяжело это слышать.

Незадолго до болезни, перед Новым годом, меня повели к портнихе, чтобы заказать новое платье. Но она не успела его сшить. Я так боялась, что не успею надеть это платье. Даже папе сказала, чтобы меня хотя бы в гробу в него одели.

На следующий день утром просыпаюсь, а это платье висит передо мной. Оказалось, папа ночью пошел к портнихе и уговорил ее срочно закончить работу.

Мама тогда сказала: «Вот встанешь после выздоровления и пойдешь в этом платье в школу».

И так и случилось. Мне тогда семь лет было…

Родители никогда не говорили о том, что зря вернулись из Турции. Только в Саратове папа один раз сказал: «По-моему, я вас погубил».

Там было правда очень страшно. Люди опухали на глазах! Я помню, в класс пришел мальчик Сережа и прямо на наших глазах у него стали надуваться руки, потом ноги.

Я закричала: «Ему плохо!» А учитель ответил: «Да он уже помер».

По дороге в школу видела, как на улице сидели нищие. Возвращаюсь домой, а они уже мертвые. А еще помню, младенец сидел на мертвой уже матери и сосал ее грудь. Это было страшно!

Вообще, увидеть такое – не дай бог! По-моему, ни в кино не увидишь, ни в книгах не прочтешь. То, что мы видели, – это описать и рассказать довольно трудно.

Как-то ночью слышим звук, как будто разбивают что-то. Оказалось, пришли воры. Папа вышел, выстрелил, накричал на них. Они испугались и убежали.

Через несколько дней папа идет по улице, и к нему подходит какой-то человек. Тогда страшные ростовские жулики были, грабеж шел страшный, прямо на улице грабили. И вот к папе подходит вооруженный незнакомец.

– Вы грузин? – спрашивает.

– Да.

– Мои ребята посмели к вам прийти. Но теперь вы можете быть совершенно спокойны. Больше они к вам не придут. Я им сказал, что грузины – это совсем другое дело.

И мы этим спаслись. Потому что папа поздно приходил домой, и с нами могло случиться самое страшное.

А как папа грузина спас! Один раз он вернулся домой и принес мешок. А там – человек. «Я, – говорит папа, – его на вокзале нашел. Умирал. Его ограбили, он сюда в командировку приехал». Замерзший весь был.

Мама его раздела, выкупала, накормила. И он несколько месяцев у нас жил. Потом папа ему какое-то дело доверил, но он подлец оказался, нечестно поступил. И папа его выгнал.

Наконец в 1935 году нам позволили вернуться в Грузию.

Первым делом родители поехали в Абхазию, хотели показать ее мне и Георгию. Мы были в Сухуми, видели дом светлейшего князя Георгия Шарвашидзе.

Мне было всего девять лет, но я очень хорошо запомнила ту поездку. Мы зашли в дом светлейшего князя, на фронтоне которого сохранилась сделанная им надпись «Villa Chemi» – то есть «Моя вилла». Всего одной буквы «L» в ней не хватало, она отвалилась. В доме Георгия Шарвашидзе тогда были устроены коммунальные квартиры.

В это время в Англии еще была жива сестра светлейшего князя, баронесса Мейендорф. Но, конечно, никаких отношений с ней мы поддерживать тогда не могли.

В Сухуми мы сделали несколько фото. На одной из них на мне белый берет. Помню, как я капризничала – надевать берет или нет.

Как оказалось, это была наша последняя поездка вместе с папой.

Мы приехали в Тбилиси. Тогда он еще назывался Тифлисом, город переименовали только год спустя, в 1936-м.

Поначалу жили на улице Грибоедова, 24, у сестры папы. В одной комнате нас было восемь человек.

Надо было искать свое жилье. Родителям показали квартиру на улице Дзержинского, 1, им ее продавал некий Тоидзе. Там было три комнаты, но в последний момент Тоидзе отказался уезжать из третьей комнаты, хотя деньги взял за всю квартиру целиком.

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«Что было делать – мы стали жить в двух маленьких комнатах. Где увидели много горечи и слез. Но была и радость, ведь мы были вместе. Мы смирились с судьбой.

Сделали ремонт, постелили ковры. Нас не забывали друзья. Комнаты были полны лучами солнца и радости.

Энергия Алеши, его честный труд давал нам возможность жить хорошо и делать добро другим…

…Очень часто, как тень, за мной ходит мысль о наших. Там, за границей, мои близкие и мои родители, наверное, так скучают по здешним местам. А я смотрю на эту сказочную красоту в Бакуриани, и сердце умирает.

Вспоминаю Константинополь. Несмотря на полную радости и беззаботности жизнь в Турции, я вспоминала там Бандзи, Сухуми, Кутаиси, Тбилиси».

* * * * *

Мы жили в Тбилиси, а отдыхать ездили в горы. Как-то мы были в Бакуриани вместе с семьей будущего знаменитого грузинского поэта, автора «Тбилисо» Петре Грузинского, которого в детстве называли просто Тезико.

Дома в Бакуриани были в основном деревянные. На их стенах и писал свои стихи Петре. Иногда даже на туалетах писал. Причем, как правило, эти стихи были очень длинные. Его мама Тамара говорила мне: «Татули, вот тебе карандаш и тетрадь, иди и перепиши стихотворение Тезико».

В конце концов мне так это надоело, что я подошла к Петре и строго сказала: «Если ты напишешь еще хоть одно стихотворение, я тебя убью!»

А в Абастумани я встречала Якова Джугашвили, старшего сына Сталина. Когда мы выходили играть в волейбол, через забор с соседней дачи к нам перелезал молодой мальчишка. Такой румяный, пухлый, очень простой. Мы знали, что это Яков. Он играл с нами, а через пару часов за ним приходили охранники и вежливо просили вернуться домой.

Много лет спустя в Тбилиси я видела и Василия Сталина, у него в Опере была своя ложа.

Со Светланой не виделась ни разу, хотя в восьмидесятых годах она и жила какое-то время в Тбилиси.

Когда она только приехала в Грузию, ей тут же дали квартиру в доме работников ЦК, закрепили машину с водителем. А чтобы Светлане не было скучно, к ней посылали Майю Кавтарадзе и Этери Гугушвили. Они должны были сопровождать Аллилуеву.

Спустя годы в газетах начали писать, что генералы КГБ Майя Кавтарадзе и Этери Гугушвили развлекали Светлану Джугашвили. Майя потом говорила: «Я, оказывается, генерал КГБ. Поосторожнее со мной». Говорила в шутку, но была, конечно, оскорблена подобными обвинениями.

Мне Светлана была совершенно неинтересна, и я никогда не ставила себе целью увидеть детей Сталина.

Я и мать его не помню, хотя, когда Кеке Джугашвили умерла, мне было уже 12 лет. Я запомнила ее похороны. Процессия шла мимо нашего дома. Я вышла на балкон и увидела массу венков. Но в первую очередь почему-то вспоминается грохот десятков сапог, марширующих по мостовым Тифлиса. Ведь Кеке хоронил весь НКВД Грузии.

Ее могила находится в Пантеоне на горе Мтацминда. Люди потом возмущались, почему рядом с великими Важей Пшавела, Ильей Чачвавадзе и Акакием Церетели положили мать Сталина.

Он сам на похороны не приехал, ему было не до этого.

К Сталину, как ни странно, многие относятся хорошо. Такое случается даже в семьях репрессированных. Говорят о том, каким Сталин был великим и как умело правил огромной страной.

Да он потому и правил, что сумел насадить жуткий страх, который парализовал волю миллионов. Я лично слышала историю, которую рассказал близкий друг Сталина. Они, тогда ученики семинарии, как-то пришли купаться в Куру. Так как вода была холодной, несмотря на май, то ребята стали просто во что-то играть.

А на другой стороне реки на только что взошедшей зеленой траве паслись коровы. Вокруг одной бегал теленочек маленький – отбежит, пощиплет траву, возвращается к матери и так по кругу. Сталин смотрел-смотрел на это, а потом разделся, переплыл реку, схватил теленка и все ноги ему перебил.

Это ли не варварство? Вот вам и великий Сталин…

В Тбилиси я пошла в школу.

Окна моего класса выходили на здание КГБ. Как-то во время урока, когда учительница вышла, я высунулась в окно и закричала нашей знакомой, которая печатала расстрельные списки: «Что, много печатаете?» Та аж растерялась от удивления. Мама меня потом ругала: «Неужели ты не понимала, что могла подвести ее?»

…Один арестованный рассказывал мне, как во время допроса следователь отвлекся на что-то, и он успел подбежать к окну и взглянуть на город. В это время по улице, оказывается, шла я. В сиреневом пальто, в шарфе. Он так точно описал меня. Потому что я стала для него знаком того, что жизнь продолжается…

Мама мечтала, чтобы я научилась играть на фортепиано. У нас инструмента не было, и я ходила заниматься к маминым подругам – то к Чуте Эристави, то к Кетусе Месхишвили. Кетуся жила в одном доме с театральным художником Сулико Вирсаладзе…

Заниматься музыкой я терпеть не могла. И просила сына Кетуси через несколько минут после начала занятия войти в комнату и сказать недовольно: «Ну вот, опять она бренчит! Наигралась, может быть? Хватит уже?»

К урокам я почти не готовилась. Но у меня была хорошая зрительная память. И мне достаточно было один раз взглянуть на ноты, чтобы запомнить все.

Моим педагогом по музыке был поляк Португалов. Очень интересный человек. Дома у него была красивая мебель, на стенах висели старинные фотографии его предков. Как-то он мне сказал: «Татули, на следующей неделе у нас концерт. Ты будешь играть вальс!»

Наступил день концерта. Я пришла на него конечно же неподготовленная. Пыталась отказаться от выступления. А Португалов сел в кресло, бросил на рояль ноты и говорит:

– Ты читала «Анну Каренину»? Так вот, представь, что ты в белом платье сидишь за роялем в салоне, а Анна с Вронским танцуют под твой аккомпанемент вальс. Представила? Тогда иди к инструменту.

Я села, кое-как сыграла этот вальс. Встала из-за инструмента и смотрю на Португалова. Тот несколько минут помолчал, а потом сказал:

– Знаешь, как ты сыграла? Словно Стаханов и доярка Мария Дымченко танцевали!

А тогда в газетах чуть ли не каждый день писали о рекордных надоях этой самой Дымченко. Мне так обидно стало, что, придя домой, сказала маме: «Кончилась моя музыкальная карьера. Больше не пойду!» И действительно, больше на музыку не ходила…

Когда мне исполнилось лет шестнадцать, из меня решили сделать танцовщицу. У Джано Багратиони был свой ансамбль народного танца. Он взял меня, Медею Джапаридзе, Медею Яшвили, Нуну Сванишвили и стал с нами заниматься. Но из этого тоже так ничего и не вышло…

Дочь поэта Паоло Яшвили Медея была моей ближайшей подругой. Я часто видела и самого Паоло. Он был увлекающимся человеком. И блистательным поэтом.

Ухаживал за Кетусей Месхишвили. По четвергам, когда в доме приемов собиралось высшее общество, прочитал в честь нее четверостишие о том, что «Четверги приносят мне счастье, ты – царица четверга».

А когда Кетуся вышла замуж за одного из министров правительства Ноя Жордания, написал такое стихотворение:

Переменчива судьба,

И изменчив этот свет —

Вы теперь жена министра,

Я влюбленный в вас поэт.

Он вообще был мастером экспромта. Однажды сидел на заседании Союза писателей рядом с Корнеем Чуковским и написал что-то по-грузински. А когда Чуковский спросил, почему по-грузински, он тут же сочинил экспромт на русском.

Какое чудное соседство,

Здесь Белый, Блок и Пастернак.

Я рядом занимаю место,

Как очарованный простак.

Перевожу вам эти строчки

На несравненный русский лад —

Поэт моей любимой дочки,

А для меня – весь Ленинград.

Его обожали все. Когда я потом готовила сборник его произведений (при жизни он печатался только в газетах), то обнаружила в архиве письма Александра Блока и Андрея Белого к Яшвили. Они пишут, с каким нетерпением ждут дней Грузии – тогда проводились такие акции, – чтобы можно было приехать в Тбилиси, увидеться с Паоло и поехать с ним в Цинандали.

Мать Паоло была из Имеретии. Один раз, когда он ездил навещать ее, мы оказались соседями по вагону. Мы только приехали из ссылки из Саратова.

Папа много разговаривал с ним. Помню, они вышли на перрон и так увлеклись беседой, что я начала беспокоиться. Уже три свистка было, а они все стоят и о чем-то говорят.

Тогда я не выдержала и закричала: «Идите в вагон, был свисток». Паоло поднялся, подошел ко мне и спрашивает: «И тебе не стыдно? Ну и что, что был свисток? Что вообще такое этот свисток?» А потом надписал мне книгу: «Татули, исцавле карги картули». («Татули, учи хорошо грузинский».)

А как-то мы шли с папой по Руставели и встретили Паоло. Он поднял меня на руки и говорит:

– Я сегодня утром поднял на руки свою Медею и сказал ей, что она самая красивая. А Медея ответила: «Если бы ты видел Татули Масхарашвили, то не сказал бы так».

Папа мой был счастлив это услышать:

– Пусть у нас с тобой, Паоло, будут самые красивые дочери.

Но об этом, наверное, не надо. Неудобно мне об этом говорить. Медея всегда меня вспоминала, когда ей комплименты делали. А она очень красивой была, эффектной…

В 1936 году начались аресты. Арестовывали влиятельных людей, работников ЦК партии. Папа даже в шутку сказал: «Ну вот, своих начали арестовывать, нас теперь оставят в покое».

Но потом и папиных друзей арестовали. Его самого уговаривали уехать в Россию. Но он не захотел. А возле нашего дома в это время уже в открытую стояли чекисты и смотрели в наши окна. Такое неприятное ощущение было. Папа перестал ночевать дома.

Как-то из Кутаиси приехала двоюродная сестра. И папа махнул рукой: «Черт с вами, останусь сегодня». И не ушел.

В ту ночь никак не засыпал мой брат, все вертелся, вздыхал. Я даже рассердилась на него. А в четыре часа утра раздался стук в дверь. Ну, конечно, влетели, судорожно принялись что-то искать.

В комнате стоял французский буль. Один из пришедших спросил: «Это шкаф или печка?» И чекист-армянин ответил: «Печка», хотя понял, что шкаф, там ключи в замке были.

В этом буле лежала сберкнижка. И она нас потом спасла. Близкий друг папин, министр финансов, с риском для своей жизни вернул нам эти деньги.

Когда обыск кончился, папу забрали. Увели, как всех уводят. Это было сплошь и рядом. У меня в классе чуть ли не десять одноклассников было, у кого родителей арестовали, так же у моего брата.

Папа не думал, что уходит навсегда. До этого его ведь три раза арестовывали. Да и никто тогда не верил, что это навсегда.

У нас один знакомый перед своим арестом принес домой несколько буханок хлеба. И когда его выводили, он обернулся к жене: «Ну, тебе этого хлеба хватит до моего возвращения. Я ни в чем не виновен и скоро вернусь». Его расстреляли.

И папа тоже думал, что вернется. Когда он выходил из дома, то обернулся и сказал маме: «Я обещал Татули купить красное платье. Умоляю тебя – купи ей его».

Но я сама ни о каком красном платье не могла даже и слышать.

И вот ухожу из этого мира, так и не надев никогда красного платья. Жакет красный был. А платье – никогда. Я не смогла бы его надеть…

* * * * *

Папу арестовали 27 июня 1937 года. И нас с мамой дядя Дима, мамин брат, забрал в Абастумани.

Рядом с домом, где мы жили, находился санаторий работников КГБ. В один из дней я услышала, как жена какого-то офицера крикнула своей подруге: «Ты слышала, Паоло Яшвили застрелился?» А та ей в ответ: «Да ты что? А почему?»

У меня потемнело в глазах. Я тут же рассказала об этом маме. Она даже не поверила: «Ты точно слышала? Арестовали или застрелился?»

Потом, когда мы вернулись в Тбилиси, я узнала, как было дело. Паоло пришел в Союз писателей. С собой у него было ружье. Когда его спросили, зачем ему оружие, он ответил, что после заседания собирается зайти в общество охотников. Началось заседание.

На трибуну вышел Берия и принялся критиковать писателей. В этот момент сосед Яшвили заметил, что кресло Паоло пусто. И в эту секунду раздался выстрел. Оказалось, Яшвили вышел из зала, поднялся на второй этаж и пустил себе пулю в рот. Все стены были в крови.

Конечно же об этом скоро стало всем известно. Домой к Паоло, а он с семьей жил неподалеку от Дома писателей, тут же пришли с обыском и вынесли два чемодана рукописей.

Но предсмертное письмо отца Медея прочла. Паоло писал ей, что в ночь перед самоубийством он вошел в ее комнату и стоял над ее кроватью. «Но даже ты не могла меня спасти, – писал Паоло. – Я сделал то, что должен был сделать. Иначе ты бы потом сама перестала меня уважать».

На похоронах Яшвили было совсем немного народа: брат, жена, какие-то немногочисленные родственники. Из коллег был только один поэт Колау Надирадзе. Остальные испугались.

Когда Берии сказали, что на похоронах был единственный поэт, он спросил:

– Кто?

– Колау Надирадзе, – ответили ему.

– Ну и молодец.

Его, кстати, не тронули, он умер своей смертью.

Медея во время похорон потеряла сознание. Но никто не обратил на нее внимания. Только один из чекистов указал: «Девочка упала». Тогда ее подняли и привели в чувство.

Мы с мамой, как только вернулись из Абастумани, пришли к вдове Паоло, Тамаре Серебряковой.

Медея сидела, убитая горем. Она месяца два не могла выйти из дома. А мимо Дома писателей, где покончил с собой ее отец, не могла пройти до конца жизни, всегда ходила кружными путями.

* * * * *

Когда мы вернулись в Тбилиси, мама стала ходить в тюрьму с передачей для папы. Однажды ушла и пропала на три дня. Мы с братом прибежали к тюрьме и увидели огромную очередь, в которой стояла и мама. Со страшными опухшими ногами.

Очереди были громадные. Люди стояли с рассвета до рассвета. У некоторых брали передачи и 50 рублей, а некоторым говорили: «10 лет без права переписки».

Однажды по очереди пронесся слух – два эшелона заключенных отправили в Ростов. Мама продала в публичную библиотеку 45 томов лондонской энциклопедии, которую папа в 1937 году выписал из Лондона, и на эти деньги поехала в Ростов.

Там она узнала, что эшелон с заключенными из Тбилиси стоит на запасных путях. Мама 12 километров прошла до него пешком.

Когда нашла наконец этот эшелон, конвоиры ее не подпустили: «Будем стрелять». Мама испугалась – у нее же оставались мы с братом. И она, передав для отца теплые вещи, вернулась.

А папы в этот момент уже не было в живых. Мы тогда этого не знали. Да мама и не поверила бы этому.

Она всегда говорила: «Я верю, что Бог вернет мне мужа».

Даже я, вернувшись из ссылки в Казахстане, тоже ловила себя на том, что всматриваюсь в мужчин на улице – не идет ли среди них мой отец…

Сразу же после папиного ареста мама отнесла все бумаги – акции Харримана на владение марганцевыми рудниками и номера счетов в иностранных банках, где папа хранил деньги, – его родной сестре Анне. Она жила рядом с Академией художеств, квартира находилась на первом этаже, и еще был подвал, где они хранили продукты. Тетка спрятала бумаги в этом самом подвале.

Но вскоре арестовали ее сына, агронома. И тетка, испугавшись, что бумаги на иностранном языке смогут навредить сыну, когда к ней придут с обыском, бросила все документы в камин. Мама, когда узнала об этом, три дня не могла встать с постели.

Так у нас пропали все акции и финансовые бумаги, которые хотя бы давали надежду на пусть и призрачное, но обеспеченное будущее…

Мы остались втроем – мама и я с братом. Мы тогда жили в бывшей гостинице возле Оперы.

Как-то я вышла на балкон и увидела их.

Чекистов тогда легко было узнать – трое молодых мужчин, в одинаковых пальто, с похожими равнодушно-сосредоточенными лицами входили в наш подъезд. Я поняла – они идут за мамой.

Я выбежала из нашей комнаты в коридор, где была устроена малюсенькая кухня. Мама стояла у керосинки и готовила ужин.

– Что случилось? – спросила она у меня.

Видно, по моему побледневшему лицу она догадалась, что что-то произошло. Но я ответила:

– Все в порядке.

– Нет, я вижу, что что-то произошло. – Провести маму было не так-то легко.

В этот момент в наш коридор вошли трое мужчин. Мама тут же поняла, кто они и что является целью их визита. Она тоже побледнела и, не говоря ни слова, лишь одной рукой указала мне на себя: «Они пришли за мной».

– Габуния где? – по-хозяйски спросили вошедшие.

Мама указала на дверь старших по дому, погасила керосинку, оставив на ней готовившийся ужин, и, кивнув, позвала меня за собой в нашу комнату.

Там она села на кровать и обратилась ко мне:

– Не соглашайтесь идти в приют, скажите, что у вас есть родственники. А сейчас помоги мне собрать теплые вещи.

Через какое-то время – нам оно показалось вечностью – мы услышали открывающуюся дверь из квартиры Габуния. И обе, мертвенно-бледные, принялись слушать звуки шагов. Неожиданно мужчины прошли мимо нашей комнаты и направились к соседу, литературному критику Бисмарку Гогелия. В этот день он был арестован.

Я долго не могла поверить своему счастью – маму не тронули. А потом ругала себя за свой эгоизм: ведь все равно арестовали ни в чем не повинного человека.

Но зато мама была с нами!

Ужин так и остался стоять на керосинке. А мы с нею легли в кровать и укутались одеялом.

Я открыла книгу и начала читать. А мама молча лежала и смотрела в потолок. В этот день мы решили, что она больше не будет ночевать дома. И это, как оказалось, спасло ей жизнь…

За ней все время приходили чекисты. Я сидела, помню, в школе и думала – арестовали сегодня маму или нет. Когда приходила после уроков домой, то первым делом немножко приоткрывала дверь и смотрела в щелочку. Если комната перерыта, значит, маму увели. Если нет, спокойно входила – значит, мама с нами.

Вдруг учительница меня вызывает: «Что я сейчас сказала?» А я ее не слушала и не смогла повторить. «Вот размечталась, княгиня», – отругала она меня. Я расплакалась, не до мечтаний мне было.

Однажды я вместо мамы носила передачу дяде Диме. Его арестовали за то, что он не в то время засмеялся.

Никогда не забуду, с каким замиранием сердца подходила к тюремной форточке, передавала посылку и ждала: будет ответ или нет. Потому что если был ответ, значит, человек жив. Дядя ответил запиской: «Получил, спасибо».

В тридцатых годах весь проспект Руставели был увешан репродукторами, по которым транслировались судебные процессы. День и ночь арестованные признавали свою вину.

Так моя подруга Медея Яшвили ходила по проспекту, заткнув уши.

* * * * *

В те дни стало известно о трагической судьбе близкой подруги семьи Дадиани – Ольги Сванишвили.

Как и тысячи ее соотечественников, в 1921 году Ольга Сванишвили уехала из Тбилиси в Батуми, чтобы оттуда бежать в Турцию.

В Константинополе Ольга вместе с мужем, Акакием Сванишвили (сама она была урожденной Гомартели), богатым предпринимателем, смогли достойно устроиться.

Сванишвили была знаменита своей красотой и тонким вкусом. На состоявшемся в Италии в 1917 году конкурсе Ольга получила золотую медаль за самое красивое платье.

Она была душой любой компании – умела поддержать беседу, хорошо разбиралась в музыке. И хотя особого голоса у нее не было, любила напевать. Особенно ей удавался «Константинопольский вальс», под который она вместе с подругами часто танцевала.

Полюбоваться кружащимися в танце красавицами собиралась не только эмиграция, но и дипломатический корпус, аккредитованный в Турции.

Еще в Тифлисе в нее был влюблен поэт Паоло Яшвили. Ольга на его ухаживания никак не реагировала. И тогда обиженный Яшвили сочинил четверостишие:

Ангорской кошки дикий взгляд

И прелесть Иверской мадонны.

Но все манеры говорят,

Что вы, мадам, из Зэстафони.

Он прочел эту эпиграмму при большом скоплении публики. Но Ольга отреагировала на нее лишь улыбкой. Тем более что из стихотворения было ясно, что «кошка» вряд ли могла быть «мадонной». Что же касается маленького провинциального грузинского городка Зэстафони, то в нем Сванишвили и вовсе ни разу не бывала.

Ольга не была царских кровей, но манеры у нее были воистину царские. «Мы, тогда совсем еще молоденькие девочки, даже стремились подражать ей, – вспоминает Татули Гвиниашвили, дочь лучшей подруги Ольги Сванишвили, – старались так же, как тетя Оля, открывать двери и с императорской грацией входить в комнату…»

Однако, несмотря на внешнее благополучие эмигрантской жизни, Ольга с супругом смогли выдержать в Турции всего несколько месяцев. Тоска по Родине заставила их вернуться в Грузию. Которой теперь правили большевики…

Выдающаяся красота Ольги по-прежнему заставляла говорить о ней всех, кто ее видел. Однажды Сванишвили, идущую по улице, увидел новоявленный хозяин Грузии Лаврентий Берия. Он немедленно приказал доставить к нему молодую женщину и тут же, прямо в своем кабинете, предложил ей стать его любовницей. Ольга ответила отказом.

«Наверное, ты хочешь сохранить себя для мужа?» – усмехнулся Берия. И красавица была арестована.

В тюрьме Метехи с ней «работал» лично Берия. Поняв, что Сванишвили не собирается идти ему на уступки, он вывел Ольгу… на расстрел.

Как полагается, поставил женщину к стенке и принялся стрелять в нее. Первая пуля попала в стену чуть левее головы Сванишвили, вторая – чуть правее, третья – чуть выше.

В конце концов камеру, где происходила эта сцена, огласил громкий хохот жертвы. Ольга Сванишвили потеряла рассудок…

К этому времени у нее росли уже две дочери, которым было не суждено больше увидеть свою мать. Они пребывали в уверенности, что Сванишвили казнили. Тем более что их отец в 1937 году был расстрелян.

…В конце сороковых годов прошлого века на перроне российского города Орла остановился поезд, везущий гуманитарную помощь из Америки. Внимание одного из американских офицеров, находящихся в этом составе, привлекла странная женщина, которая подметала перрон. Одета она была в старый, поношенный ватник, а на голове у нее была пилотка из свернутой газеты. Но не одежда заставляла обратить на нее внимание, а красивая песня, звучащая из ее уст.

– Кто вы? – спросил женщину офицер, спустившись из своего вагона.

– Я? – Подметальщица удивленно взглянула на человека в форме и стянула с коротко остриженной головы пилотку из газеты. – Оля Сванишвили.

В офицере она не узнала своего знакомого по Константинополю. Тот тоже не нашелся, что сказать. Бывшие знакомцы молча посмотрели друг на друга и разошлись. Американец вернулся в вагон. А женщина продолжила напевать. Над перроном вновь зазвучал «Константинопольский вальс»…

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«Проходит время. Не видно конца нашим горечам, и спасения тоже не видно. Ночи напролет стояли возле тюрьмы, а когда прогоняли, ходили кругами по улицам и снова возвращались. После бессонных ночей было ощущение, что ты в огне.

В один из дней пришел к тюрьме Георгий и протянул мне бумагу. На ней почерком только что научившегося писать человека было написано, что нам снова приказывали освободить квартиру.

Только я пришла и сняла платье, чтобы переодеться, в квартиру ворвались четверо: «Немедленно освободите квартиру».

Я попросила время, чтобы хотя бы надеть платье.

«Нет, немедленно уходите!»

Наверное, у Алеши плохи дела, если со мной так зверски обращаются.

Нас переселили в Театральный переулок, 4. Это было здание бывшей гостиницы. Поселили на семи метрах в коридоре без окна. На них я разместила детей, а для меня места уже не осталось. Три года спала на балконе, зимой снег падал на мое одеяло.

Детей выгнали из школы как детей врага народа.

Жизнь была такой невыносимой, что я стала ходить по судам – нас трое, а мы живем на 7 метрах.

Оказалось, что у вселившегося в мою квартиру Зерагии не было ордера, он вселился незаконно.

Мне посоветовали поехать в Москву к Берии.

Я знала Марту Берия, его мать, с которой мы встречались в соборе Сиони.

Тогда пять или шесть женщин ходили на службу, было такое время. Эта старая женщина пыталась быть незаметной, стояла в дальнем углу с покрытой головой. Очень редко подавала голос. Если кто и разговаривал с ней, была я и одна женщина.

Я тогда была молодой. И калобатони Марта меня очень жалела. Знала, что моего мужа два года как арестовали и двое детей были как бездомные.

Она говорила: «Мне тебя жалко, но я ничего не могу сказать Лаврентию. Не имею права. Молись. И проси Бога – Он тебе поможет».

Но я все-таки написала Берии. Он согласился принять меня.

В Москве долго не могла найти нужное здание. Спросила у прохожих, как попасть на Лубянку.

«Туда попасть очень легко», – с грустной улыбкой ответили они мне и указали на нужное здание.

И вот я сижу в большой комнате, и тысячи мыслей в голове: «Зачем приехала? Почему бросила своих детей? Там я спаслась от ареста, а здесь своими ногами пришла к самому Берии!»

Вдруг представила – что, если меня оставят здесь!

Вокруг были шкафы с книгами. Вдруг один шкаф открывается, и из него выходит мужчина с бумагами. Это был Петре Шария, правая рука Берии.

Меня очень напугала такая маскировка. После долгого ожидания пришла секретарша Берии и пригласила войти.

За столом сидела змея в очках. В комнате также находились два русских с ромбами на петлицах. У Берия тоже ромбы были, не помню сколько. Рядом с ним сидел Бахчо Кобулов.

Берия спросил, зачем я приехала. Я сказала про Алешу, брата и квартиру.

– Ваш муж – английский шпион, – сказал Берия.

– Шпионом его сделали следователи, которые вели его дело, – ответила я.

У меня на груди висел медальон, на котором был изображен Шота Руставели.

– Кто он? – спросил Берия.

Я ответила:

– Шота Руставели.

Это помогло мне вспомнить, что в сумке у меня есть фото Татули и Георгия. Я достала и показала их Берия.

– Хорошие ребята.

– Этим хорошим ребятам нужно воспитание для общества и государства. А у них нет условий, нет комнаты. Меня выселили из двух комнат, всего двадцать два метра. И дали семиметровую клетку без окна.

Берия повернулся к Бахчо Кобулову и сказал:

– Позвони Рапаве и скажи, чтобы вернули квартиру.

– А Коки, ваш отец, что он делает в Париже?

– Откуда я знаю?

– А если они вернутся в страну, что вы сделаете?

– Пока они до меня дойдут, вы об этом быстрее узнаете. Наши границы же для этого хорошо защищены.

Берия посмотрел на Кобулова. Потом снова ко мне обратился:

– Вы, должно быть, нуждаетесь?

– Это не важно, – ответила я. – Мне важно и нужно знать, где мой муж и брат.

Он опять повернулся к своим русским:

– Вот такая молодая, а каждый год у нее кто-то сидит в тюрьме: либо муж, либо брат.

И снова обратился ко мне:

– Вам, должно быть, нужны деньги. Мы вам поможем.

На это я встала и ответила:

– Я от моих родных братьев не принимаю денег.

Встала и решила уйти.

– Вы, пожалуйста, бросьте ваши княжеские гордости, – со страшным мегрельским акцентом сказал Берия. – Куда вы идете? Кто вас пустит?

Вдруг меня ударило в голову – а если меня арестуют сейчас и оставят здесь?

Берия опять повернулся к русским и сказал:

– Такой может быть только мегрелка.

Я сделала два шага, тронула стол и остановилась: не могла идти. Слезы полились, чего я не хотела. Не хотела, чтобы они видели мои слезы.

– Проводи ее, – сказал Берия Кобулову.

Кобулов сел рядом со мной и начал успокаивать:

– Вы же слышали, как вас хвалил товарщ Берия.

Я ответила, что приехала не аттестат получать, а чтобы найти мужа и брата.

– Брата вашего товарищ Берия поручил мне привезти в Москву и освободить.

На обратном пути меня душили слезы, они лились как воды, нескончаемым потоком. Откуда их столько было?

На второй день я вернулась в Тбилиси…»

* * * * *

После маминой поездки в 1938 году в Москву нам вернули нашу прежнюю квартиру на улице Дзержинского, 1, а вселившегося в нее незаконно математика Зерагия переселили на семь метров – туда, где все это время жили мы.

Но перед тем как освободить нашу квартиру, этот красный профессор изрубил топором стены и сорвал линолеум.

Но мы были все равно счастливы вернуться к себе.

Это произошло 2 марта 1940 года.

Маму, как жену троцкиста, не брали ни на какую работу. Дома она делала на продажу какие-то косынки, вышивала что-то.

Еще мы зарабатывали на жизнь тем, что оформляли для Академии наук карточки с высказываниями. Одна карточка стоила три копейки. За ночь мы делали по 300–400 карточек.

Когда сыном последнего владетеля Абхазии Георгием Шарвашидзе, чья сестра воспитывала маму, заинтересовался академик Симон Джанашия, он пришел к нам домой и, увидев, в каких условиях мы живем, помог маме устроиться на работу.

Хотя мне кажется, что на самом деле Шарвашидзе заинтересовался Берия.

В 1946 году нас даже приглашали на празднование столетнего юбилея Георгия Шарвашидзе в Сухуми. Это было большое событие, о Шарвашидзе говорили как о национальном достоянии.

Мы опять были в том доме, где жил светлейший князь. Там за эти годы ничего не изменилось, были все те же коммуналки.

Маме, кстати, предлагали две комнаты в том доме. Она ведь была единственной внучкой Шарвашидзе, жившей в Грузии.

Я думаю, что и из Турции-то мама вернулась во многом из-за того, что здесь оставалась ее бабушка, Тамара Шарвашидзе, родная сестра светлейшего князя.

Она жила тогда в Бандзи, в Мегрелии. Ей долго не говорили об аресте папы. Лишь когда родилась я и мама не могла уделять мне достаточно времени, так как должна была носить папе передачи, Тамара Шарвашидзе обо всем узнала. Именно к ней в Бандзи меня и отвезла мама.

Потом, когда папу освободили, бабушка Тамара тоже переехала в Тифлис. Умерла она в 1926 году. Папа сумел похоронить ее по царскому обряду – катафалк, который везли несколько лошадей, до самого вокзала сопровождало 12 священников. На поезде гроб дочери последнего владетеля Абхазии торжественно доставили в Бандзи, где и захоронили.

Странно – в Грузии уже пять лет как была советская власть. Но устроить царские похороны у папы еще получилось.

В Сухуми маму принимали очень достойно. Но от квартиры в доме Шарвашидзе она отказалась. Для того чтобы ее получить, надо было отказаться от Тбилиси – иметь два места жительства не разрешалось.

…Как-то, уже после ареста папы, она оказалась в монастыре в Мартвили. Церковь была закрыта, но для мамы ее открыли. И женщина, у которой был ключ, тут же куда-то убежала. А когда появилась, то вместе с нею был какой-то старик. Им оказался бывший слуга светлейшего князя Шарвашидзе.

Они обнялись, старик пригласил маму к себе в дом. И долго, со слезами на глазах, вспоминал своего господина. Как тот вставал в шесть утра, просил, чтобы ему подали чай в кабинет, где он много работал.

Вспоминал тот мужчина и о том, как светлейший князь брал его с собой на похороны фельдмаршала Барятинского. Слуга восхищался доверием, которое ему оказывал Шарвашидзе, – все денежные суммы находились в руках слуги, и Георгий Михайлович не требовал никакого отчета.

Я думаю, что личность Георгия Шарвашидзе еще не до конца изучена и оценена.

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«В 1941 году была основана Академия наук Грузии, и академик Симон Джанашия помог мне устроиться делопроизводителем в президиуме. Это была очень интересная работа.

Жизнь немного наладилась. Но началась война.

Георгия призвали в армию. Как «сына врага народа», его отправили в рабочий батальон в Баку, где вместе с ним было много других детей репрессированных.

Они работали в чудовищных условиях: по 18 часов в день строили аэродром, часто – совершенно голодными. После окончания строительства в составе штрафного батальона их отправили на фронт.

Состав ехал через Тбилиси. Во время короткой остановки Георгий сумел забежать домой и рассказать, что болен: у него была температура под 40 градусов и острая дизентерия.

Я побежала на вокзал, где стоял эшелон, и обратилась к командиру с мольбой оставить сына в госпитале. К счастью, председателем комиссии был один симпатичный врач, уже в летах, седой, который оказался хорошим человеком.

Много лет спустя, в соборе Сиони я увидела седого мужчину, стоящего у икон. Я подошла к нему и спросила, не он ли работал во время войны в госпитале. Оказалось, это был он, профессор Андриадзе – спаситель моего Георгия».

* * * * *

Папу расстреляли в тюрьме в одном из районов Тбилиси – то ли в Ортачалах, то ли в Сабуртало. Когда нам потом предлагали там квартиру, я отказалась. Не могла бы жить в таком месте.

Один знакомый рассказывал, как работал в конце тридцатых годов пастухом. Свое стадо он гонял как раз в район Ортачала. И однажды услышал шум приближающихся автомобилей.

Он успел спрятаться. И стал очевидцем, как из грузовых машин согнали арестованных, выстроили в шеренгу, заставили выкопать себе могилу и тут же расстреляли. На том месте даже трава сегодня не растет…

В школе я как-то попала в медицинский кабинет. И врач, прочитав на карточке мою фамилию, спросила, не родственник ли мне Алеша Масхарашвили. Я сказала, что это мой отец. Тогда врач записала мой адрес и сказала, что обязательно зайдет к нам с мамой.

Она пришла поздно вечером. И рассказала, что в 1931 году работала тюремным врачом. Отца посадили в бочку, чтобы он не мог двигаться. Такой была пытка. По ночам эта женщина позволяла ему вылезти из бочки, накидывала на его покрывшееся язвами тело влажную простынь, и заставляла ходить по тюремному коридору до утра…

Знаете, когда я ходила на панихиды по отцам своих подруг, то ловила себя на мысли, что завидую им. Потому что они могли попрощаться со своими родителями, могли оказать им последнюю услугу. А я не знала даже, где похоронен мой папа.

А когда узнала, что его расстреляли в Тбилиси, то даже испытала какое-то облегчение. От того, что его укрыла грузинская земля, а не сибирский снег. Понимаю, что это звучит страшно, но это так…

* * * * *

Хочу рассказать историю одного человека. Его звали Мустафа Шелия, он учился в школе на несколько классов старше меня.

Первый раз его арестовали в 1939 году, когда он учился в девятом классе Первой школы. За то, что он как-то не так посмотрел на фотографию Калинина.

Но его скоро выпустили. Мустафа был из знатной семьи, его дед – известный грузинский педагог Абдушелишвили.

В июне 1941 года началась война. Прошло время, и на фронт стали призывать даже учеников десятого класса. Мустафа как раз учился в десятом классе – после освобождения он восстановился.

Моего брата Георгия тоже призвали из десятого класса. Но отправить на фронт их сочли недостойными. Георгия – так как он был сыном троцкиста. А Мустафу – как только что вернувшегося из тюрьмы, где он находился по политической статье. Их распределили в рабочий батальон.

На вокзале Мустафа увидел меня и кивнул друзьям и родным: «Вот кто будет моей женой!»

Через пару месяцев он неожиданно вернулся в Тбилиси. Вскоре его опять арестовали. Он позволил себе что-то не то сказать.

Мустафа понял, что на этот раз несколькими месяцами заключения он не отделается. И когда его вели в НКВД, он, увидев приближающийся грузовик, снял с себя пальто, набросил на троих чекистов, которые его вели, а сам запрыгнул в этот грузовик. И скрылся.

Весь город был окружен, но поймать Мустафу не удалось. Оказалось, что по дороге он спрыгнул с грузовика, забежал домой к своему другу Чабуа Амиреджиби, занял у его матери деньги и исчез.

Об этом нам с мамой рассказала мать Мустафы. Она тоже, когда приходила к нам, гладила меня по руке: «Будешь моей невесткой». Но я каждый раз одергивала руку: «Ни за что!»

Мустафа прятался то у друзей в Тбилиси, то в лесу. При этом он постоянно подкарауливал меня и делал подарки. Бывало, встретит возле Верийского базара, подарит розу и, сказав, что любит, убежит. Или неожиданно выйдет из остановившейся машины, протянет мешочек с конфетами и маленьким букетиком фиалок и опять скроется.

Как-то встретил меня возле школы. На мне был красный берет. Мустафа попросил снять его: «Не носи этот берет. Я не люблю красный цвет».

Но я и не подумала: «Мало ли что тебе не нравится. А я очень даже люблю».

У меня к Мустафе не было никаких чувств. О чем я ему прямо говорила. Но он продолжал ухаживать.

Однажды провожал меня вечером до дома. Я тогда носила прическу со шпильками. И одна из шпилек упала на тротуар. Так Мустафа остановился и начал искать ее. На улице уже темно было, время было военное, фонари не горели.

Я сказала, чтобы он не обращал внимания на эту шпильку, бог с ней. Да и опасно это – его же искали. Но Мустафа, пока не нашел с помощью спичек моей пропажи, не тронулся с места. «Это, – говорит, – плохая примета. Поклонника потеряешь. А я не хочу, чтобы ты поклонника теряла».

В это время в Тбилиси была организована подпольная группа «Белый Георгий». Ее финансировали грузинские эмигранты. Немцы тогда были на подступах к Кавказу, и задачей этой группы было подготовиться к входу немцев. Они же обещали, что вернут Грузии независимость.

Мустафа был членом этой группы. Как и мой троюродный брат Чабуа Амиреджиби. У членов группы было много денег. Часто они приглашали нас, девушек, в гости. Кутежи устраивали в квартире у Гоги Цулукидзе, нашего родственника.

Для военного времени у них было изобилие – ящики чурчхелы, горы рахат-лукума. Нам нравилось там бывать, они нам еще потом и с собой сладости давали. А о том, что это опасно, как-то не думалось. На эту квартиру приходил и Мустафа…

Однажды Чабуа предложил мне и моей подруге Медее Яшвили, в которую он был влюблен, пойти в кино. Я обожала смотреть фильмы и с удовольствием согласилась. Мы сели в трамвай и поехали.

Когда не сошли на проспекте Руставели, где было много кинотеатров, я удивилась. Но Чабуа с улыбкой ответил: «Мы едем на улицу Плеханова, там все поймешь».

Приехали мы, купили билеты в ложу и сели смотреть фильм. Вдруг в середине сеанса в ложу заходит Мустафа. Я не успела и слова сказать, как он положил мне на колени огромный букет цветов и исчез…

Так продолжалось три года. В один из дней мой брат Георгий пришел домой и рассказал, что Берия дал приказ бросить все силы, чтобы поймать Мустафу. А вечером мама предупредила меня, что к нам приходили двое молодых людей и, назвавшись моими друзьями, спрашивали меня. «Я знаю всех твоих друзей в лицо, а этих ребят видела в первый раз», – сказала мама.

Я тут же выбежала на улицу и напротив нашего подъезда увидела двоих друзей Чабуа. Оказалось, они принесли мне письмо от Мустафы: «Прочитай и дай ответ».

Я открыла конверт. Мустафа писал, что собирается уйти через горы в Турцию и просит меня пойти вместе с ним. Когда друзья предлагали ему, чтобы он просто похитил меня, Мустафа отвечал: «Нет, с этой семьей я так поступить не смогу. Пусть Татули сама принимает решение».

Я так испугалась этого письма, что даже не дочитала его до конца. Сунула листы бумаги в руки дожидавшимся ответа юношам и сказала, чтобы они оставили меня в покое. Я боялась за маму и за Георгия, мало ли как могла на них сказаться моя переписка с Мустафой.

Тогда я еще не знала, что у него хранится моя фотография, которую он выкрал у наших родственников.

Через пару часов возле Дома связи я встретила Чабуа Амиреджиби, который подошел ко мне, отозвал в сторону и строго сказал: «Вот тебе бумага. Пиши или отказ, или согласие уйти с Мустафой. А то он без этого отказывается уходить».

По паспорту Мустафа – это его настоящее имя – был Леваном Туркия. И я написала: «Леван, оставь меня в покое. Не думай обо мне. Я сама еще не разобралась в себе и своих чувствах. Подумай о себе и устраивай свою жизнь».

Написала, видимо, с симпатией. Смелость Мустафы не могла не нравиться мне. И его ухаживания, как и любой девушке, были приятны.

Помню, я с такой гордостью приносила домой букетики фиалок, которые он мне дарил. Хотя никаких серьезных чувств, повторюсь, у меня к нему не было.

4 ноября 1942 года нас с мамой пригласили в гости. Но у меня было такое плохое настроение, что я не захотела идти. И мама тоже осталась дома.

Утром она разбудила меня со словами: «Если ты все знала, то могла бы и мне рассказать».

Я в недоумении – о чем она говорит. Оказалось, что утром к нам прибежала Манана Кикодзе, моя подруга. И закричала: «Мустафу убили!»

При задержании в него выпустили 14 пуль. И в кармане нашли мою фотографию.

Днем ко мне пришел Чабуа Амиреджиби с просьбой спрятать револьвер и деньги. Я отказалась, так как боялась за своих родных. К тому же в нашем доме одни чекисты жили.

Я очень переживала из-за того, что ответила отказом. Но Чабуа понял меня. И рассказал, что только что арестовали их общего друга Амирана, который приносил мне письмо от Мустафы.

«Если тебя вызовут на допрос, – предупредил меня Чабуа, – ничего не скрывай. Говори правду».

Ушел, и вскоре его арестовали. Правда, пистолет и деньги он успел спрятать в другом месте.

Я стала собираться, чтобы идти в университет. Торопилась, словно хотела побыстрее уйти из дома. И в этот момент раздался стук в дверь.

Я открыла и первое, что увидела, – раскрытую передо мной красную книжечку чекиста.

Меня вызывали на допрос.

Маме я оставила записку: «Меня забрали, если не вернусь – значит, это арест».

Допрос вел молодый следователь Габуния. Кроме него в кабинете находилось еще трое человек.

Я сидела перед ними бледная, в косынке.

– Вы Тамара или Татули? – задал мне Габуния первый вопрос.

Я ответила, что дома – Татули, а по паспорту – Тамара.

Он покачал головой и принялся листать толстую папку, которая, как оказалось, была моим личным делом.

– Почему у вас по всем предметам пятерки, а по марксизму четверка? – спрашивает он.

Второй мужчина, сидящий рядом с ним, недовольно замечает: «С чего ты допрос начинаешь!»

Но Габуния никак не отреагировал на эти слова. Он продолжил листать дело, периодически приговаривая «да-а», «да-а».

А меня в этот момент больше всего волновала судьба письма, которое я через Чабуа отдала Мустафе. Порвал он это письмо или сохранил, есть оно в моем деле или нет.

Пока я думала обо всем этом, следователь достал из папки листок бумаги и покачал им перед собой. Я успела разглядеть в нем то самое мое письмо. Значит, Мустафа не порвал его, а оставил себе.

– От кого из ваших поклонников вы получали письма? – задал очередной вопрос Габуния.

Второй мужчина опять недовольно проговорил: «Как ты ведешь допрос?!»

А я ответила:

– Я понимаю, кого вы имеете в виду. Я получила письмо от Левана Туркия.

Потом оказалось, что я поступила единственно верно. На моем деле было написано: «Если ответит правду – отпустить. Если начнет скрывать – арестовать».

Об этом моему дяде Бондо потом рассказал этот следователь. Они встретились через какое-то время в Кутаиси. Оказалось, что они были одноклассниками. Габуния спросил у Бондо, где тот теперь живет. Дяди ответил, что живет с сестрой Бабо и племянницей Татули.

Тут Габуния и воскликнул: «Так это твоя племянница? Передай ей, что я ее спас от десяти лет ссылки. Я нарочно показал ей письмо, чтобы она не начала что-нибудь придумывать».

…Когда я вернулась домой, то почти не узнала маму. Она за один день постарела на много лет, а ее лицо было просто искажено от переживаний. Она думала, что я уже не вернусь.

Меня потом еще несколько раз вызывали на допрос. Как-то следователь, уже другой, так придвинул ко мне свой стул, что я подумала, что он станет меня мучить, как пытали моего отца. Ему на пальцы ног ставили ножку стула и садились на него. Боль была жуткая.

Меня не пытали. Но пытались заставить подписать бумагу о том, что я буду сотрудничать с НКВД. «Ты знаешь, какое у тебя прошлое? Ты дочь троцкиста! Ты обязана!» – говорили мне. Но даже если бы меня расстреляли прямо в кабинете, я не согласилась бы.

Ответила, что как гражданка Советского Союза обязательно сообщу, если узнаю что-нибудь антисоветское, но подписывать ничего не буду.

Тогда меня пытались шантажировать. Указывали на шаги за дверью и говорили, что это идет Чабуа Амиреджиби, который уже все подписал. Я все равно отказывалась. А никакой Чабуа в итоге в кабинете так и не появлялся.

Допросы длились по многу часов. Однажды я выхожу из здания НКВД и вижу на улице внука католикоса-патриарха Калистрата Цинцадзе с друзьями. Они так удивленно на меня посмотрели – что я делала в таком месте.

Я вся в переживаниях пришла домой. Говорю маме: «Что они обо мне подумают? Что я доношу?» Но мама успокоила меня: «Не говори глупостей».

Потом, кстати, чекисты говорили, что у Мустафы было две жены – одна Татули Масхарашвили, а другая Нина Ферер, невестка патриарха Цинцадзе.

Но у нас с Мустафой ничего не было. Я ему даже дотронуться до своего рукава не позволяла.

А на тот кутеж, на который я не пошла в день гибели Мустафы, впервые пришел мой будущий муж Тенгиз. И ему обо мне много говорили.

Друзья Мустафы, кстати, очень тепло относились и ко мне, и к Тенгизу. Много лет спустя мы с ним были на вечере в Союзе писателей, и туда пришла двоюродная сестра Мустафы. Увидев нас, подошла и очень тепло обняла меня, а потом Тенгиза.

Он спросил меня: «Кто это так тебя прижимал?» Я ответила, что сестра Мустафы.

Тенгиз знал эту историю.

Я ему прямо сказала: «Ты что думаешь, что у меня до двадцати девяти лет поклонников не было? Конечно, были!»

Но я, видно, настоящая Рыба. Такая была холодно-отстраненная к ухаживаниям Мустафы.

Когда узнала о его гибели, то заплакала. Жалко мне его стало, хорошим он был человеком…

Недавно родственники Мустафы рассказали мне, что установили на могиле его матери Нуцы фото Мустафы, чтобы можно было там же почтить и его память.

И я с дочерью однажды пошла на кладбище. Долго не могла найти нужную могилу. И когда уже совсем отчаялась, вдруг заметила занесенное опавшими осенними листьями захоронение. Мы подошли ближе – это была могила Мустафы.

«Мама, ему всего двадцать два года было!» – воскликнула моя Мия, когда увидела даты жизни молодого человека.

Да, всего двадцать два…

* * * * *

Несмотря на то что в Грузию эвакуировали театры и киностудии, война здесь тоже чувствовалась. Когда привозили раненых, становилось понятно, что происходит большая трагедия. И голод был, по 400 граммов хлеба на человека давали.

Мы продолжали занятия в университете. А мама со своими коллегами из Академии наук ездила работать на поля. Тогда даже родилась шутка, что кукуруза, за которой ухаживают ученые, будет рождаться сразу в галстуке и шляпе.

В эвакуации в Тбилиси находилась часть Московского Художественного театра. Мы не пропускали ни одного вечера, на котором выступал Василий Качалов. Каким был спектакль «На дне», где он играл Барона. Потрясающее что-то!

По проспекту Руставели ходили легенды – Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, Владимир Иванович Немирович-Данченко.

Министр культуры Грузии, когда встречал актеров на вокзале, то спросил: «Так, Немирович здесь. А где Данченко?» Такие образованные люди тогда руководили нашей культурой.

Здесь же какое-то время жила актриса Фаина Раневская. Я навсегда запомнила ее громкий смех.

Однажды я возвращалась из университета, и знакомый родителей, увидев меня, снял шапку. Ставшая свидетелем этой сцены Фаина Георгиевна с таким удивлением посмотрела на нас. Ведь подобные церемонии были уже редкостью.

Году в 1942-м в Тбилиси приезжал писатель Алексей Толстой. Тогда как раз вышел его роман «Петр Первый».

Существует версия о том, что Петр был сыном грузинского царевича Ираклия. И Толстой хотел написать об этом.

Мне об этом рассказала Тина Леонидзе, дочь поэта Георгия Леонидзе, который дружил с Алексеем Толстым. Когда Толстой приезжал в Тбилиси, то бывал у Леонидзе.

В тот день, когда он пришел в гости, мы с Тиной как раз вернулись из университета, где учились на одном курсе филологического факультета. Я запомнила Толстого – он был очень интеллигентен, добродушен и обаятелен. В честь его приезда был накрыт большой богатый стол. Нас, девчонок, за него конечно же не пригласили. Мы занимались в соседней комнате.

На следующее утро в университете Тина передала мне, о чем шла речь за столом. Ей об этом рассказал отец.

Алексей Толстой, работавший тогда над продолжением своего романа, сообщил Леонидзе, что нашел документы, по которым отцом Петра Первого является грузин. Толстой показал бумаги Сталину, но тот попросил не использовать их при работе над романом. И о «грузинской версии» не писать…

9 мая 1945 года я была на лекции по истории всемирной литературы. Сидим, слушаем лектора. И в это время кто-то кричит: «Война кончилась!»

Мы вскочили и тут же выбежали из аудитории на улицу. Был такой солнечный день. Люди кричали от счастья, от радости, многие плакали.

Когда сегодня проезжаю мимо второго корпуса университета, каждый раз вспоминаю тот ликующий крик о победе!

* * * * *

После войны в нашем доме появился незнакомый изможденный человек, который рассказал, как сидел в одной камере с нашим отцом.

В один из дней папа услышал крик пытаемой в тюремном дворе женщины. «Это моя Бабошка», – сказал он, приняв голос за мамин. Наутро он был совершенно седой.

А когда в тюрьму пришла новая партия арестованных, папа стуком через стенку спросил, нет ли известий о Бабо. И ему ответили, что ее арестовали. Так папа три дня не прикасался к тюремной похлебке.

27 июня 1937 года папу арестовали, 22 февраля 1938-го тройка присудила ему расстрел, и через два дня приговор привели в исполнение.

Но о том, что отца уже нет, мы не знали. И верили, что самое тяжелое в нашей жизни подошло к концу.

* * * * *

В 1951 году я даже поехала отдохнуть на море, в Гагры. Там в санатории работал мой двоюродный брат.

Как-то я была на пляже, когда он подошел ко мне и предупредил, чтобы я пока не думала уходить.

«Сталин приехал, и вся дорога оцеплена охраной, тебя все равно не пропустят», – сказал он.

Я как это услышала, тут же подхватилась и побежала к себе. Думала, успею проскочить, а то неизвестно сколько еще придется на пляже сидеть. Но только подошла к дороге, как буквально из кустов появился человек и сказал, чтобы я не двигалась.

В этот момент на дороге появилось несколько черных машин. В окне одной из них мелькнуло, как мне показалось, лицо Сталина. Мы потом с подругами подсматривали за ним.

Раздобыли бинокль и в него видели, как Сталин на территории своей дачи сажал деревья. Вышел из дома в военном френче, взял лопату и начал копать землю.

А через день меня забрали в милицию…

Я вообще поехала в Гагры по настоянию своей подруги Лианы Асатиани. Она за год до меня путешествовала на теплоходе «Россия» по Черному морю. И увлеклась помощником капитана, Годомайчук была его фамилия.

Так он ей понравился, что Лиана только об этом Годомайчуке и говорила со своей подругой Нателлой Цхитишвили, которая была с ней на том теплоходе.

Поскольку они говорили на грузинском, то позволяли себе обсуждать молодого человека прямо в его присутствии.

Так получилось, что на море разыгрался шторм и теплоход не смог вовремя причалить в Гаграх. Помощник капитана извинился перед пассажирами за доставленное неудобство. А Лиана в это время по-грузински обратилась к Нателле: «Какое счастье, что разыгрался шторм. Вот бы он еще недельку не утихал».

Когда «Россия» наконец причалила к берегу и подруги собрались спускаться по трапу, к ним подошел Годомайчук и обратился к ним на чистом грузинском языке: «Мне тоже жаль, что шторм так быстро утих и нам приходится расставаться».

Лиана с Нателлой растерялись, а потом разговорились с помощником капитана. Оказалось, что его мать – грузинка. И он свободно говорит на этом языке…

Когда Лиана с Нателлой вернулись в Тбилиси, то говорили только об этом молодом человеке. И все время поднимали тост: «За тех, кто в море». Даже когда мы приходили выпить лимонаду в «Воды Лагидзе», они неизменно говорили: «За тех, кто в море».

Поэтому, когда я сказала им, что брат приглашает меня приехать в Гагры и я не знаю, ехать ли мне, они одновременно воскликнули: «Обязательно поезжай! Ведь в Гагры заходит теплоход «Россия», на котором служит Годомайчук. И ты сможешь полюбоваться им».

Ну я и поехала. Тем более что и брат настаивал.

В один из дней в Гагры действительно прибыла «Россия». Я с братом, который очень следил за мной и не позволял приближаться ко мне ни одному незнакомому мужчине, отправились на теплоход выпить кофе. Познакомились с Годомайчуком, и он на меня произвел самое приятное впечатление.

Поэтому, спустившись на берег, я тут же отправилась на почту и дала в Тбилиси телеграмму: «Пью за тех, кто в море. Алаверды». Так как до этого я этот тост никогда не поддерживала, Лиана с Нателлой поняли, что я видела помощника капитана и он мне тоже понравился. В ответ я получила от них телеграмму всего с одним словом: «Яхшел!» На старом грузинском это означает: «Взаимно».

Телеграмму я получила через день после того, как мы со знакомыми подглядывали в бинокль за Сталиным. И вот сижу я, как обычно, на пляже, а ко мне подходят трое в штатском. И говорят: «Вы Татули Масхарашвили? Пройдемте с нами».

В отделении милиции мне предложили честно рассказать, кто еще состоит вместе со мной в заговоре.

«О чем вы говорите?» – спросила я офицеров.

Вместо ответа они протянули мне телеграмму от Лианы Асатиани. «Мы сразу догадались, что это шифр. Ваши сообщники в Тбилиси телеграфировали вам кодовым словом, имея в виду операцию по организации покушения на товарища Сталина. Он же сейчас как раз в Гаграх».

«Скажите, у меня есть час?» – спросила я у сидящих в кабинете мужчин.

Они удивленно переглянулись и кивнули.

Тогда я отправилась в местную библиотеку и выписала все, что касалось старого грузинского языка и значения слова «яхшел». Вернулась в отделение милиции, протянула бумагу офицерам и рассказала им об истории с помощником капитана Годомайчуком. Лиана Асатиани уже тогда была довольно известной актрисой. Все закончилось благополучно, и меня отпустили.

Но мне уже не хотелось оставаться в Гаграх. Тем более что недвусмысленный интерес к моей персоне начал проявлять солидный мужчина, который сидел в столовой за соседним столиком.

Звали его Анатолий Францевич, ему было уже за пятьдесят. В Гаграх он отдыхал вместе с женой. Но стоило мне появиться на завтрак, обед или ужин, как он принимался раскланиваться со мной и вообше вести себя довольно активно.

Несмотря на то что сам Анатолий Францевич говорил, что его чувства ко мне носят исключительно платонический характер, его супруга относилась ко мне все с большей и большей неприязнью. Одним словом, нахождение в Гаграх стало для меня неприятным, и я сказала брату, что лучше поеду в Новый Афон, где отдыхали мои друзья.

Через день я уже была там. Оказалось, что друзья как раз собирались в горы и пригласили меня присоединиться к ним. Что я с удовольствием и сделала.

Когда мы поднялись почти на самую вершину, то увидели, что на поляне стоит черный лимузин. Через секунду из него вышел мужчина в легком костюме, чуть ли не в пижаме, в которой ходили курортники. И в нем я узнала… Анатолия Францевича.

«Татули, что же вы так неожиданно покинули Гагры и ничего мне не сказали? – обратился он ко мне. – Нехорошо уезжать, не попрощавшись с друзьями».

Я пробормотала что-то в ответ, сказала ему «до свиданья», и мы с друзьями продолжили наш путь.

Через пару дней я вернулась в Тбилиси. Мама спросила, почему я так быстро уехала с моря. Пришлось рассказать ей о своем слишком настойчивом ухажере…

Прошло время. Одним вечером вместе с однокурсниками мы пошли в Оперу. Выходим после спектакля из театра и первое, что видим, – стоящего у дверей Оперы Анатолия Францевича.

– Как вы узнали, где я? – вместо приветствия вырвалось у меня.

– А мне ваша мама сказала, что вы пошли в Оперу, – невозмутимо ответил он.

Оказалось, что Анатолий Францевич еще в Гаграх разузнал мой тбилисский адрес и, отвезя жену в Москву, приехал в Грузию.

Придя к нам домой, он познакомился с мамой, очаровал ее и, узнав, где я в данный момент нахожусь, отправился встречать меня к Опере.

Что было делать? Мы поздоровались и все вместе – мои приятели и Анатолий Францевич – пешком пошли к моему дому. Когда наша компания приблизилась к нашему жилищу, на балконе появилась мама.

«Тетя Бабошка, – крикнул ей по-грузински один из моих однокурсников, указывая на московского гостя. – Что нам с ним сделать? Поколотить, может?»

Но мама конечно же запретила это делать и пригласила всех в дом.

Анатолий Францевич оказался очень приятным собеседником. Мама, кажется, окончательно подпала под его обаяние и даже преподнесла ему в подарок рог для вина.

Когда часы пробили полночь и все стали расходиться, мама озабоченно спросила Анатолия Францевича, есть ли ему где ночевать. Но тот ответил, чтобы мама не беспокоилась, так как он остановился у своего хорошего знакомого. И назвал фамилию заместителя председателя КГБ Грузии. Мама конечно же удивилась знакомствам Анатолия Францевича, но не подала виду.

Перед тем как покинуть наш дом, Анатолий Францевич спросил, не может ли он чем-то оказаться нам полезен в Москве. А как раз утром звонил мой брат Георгий, который, будучи страстным любителем футбола, посетовал, что не смог достать билет на очень важный матч. Об этом я и сказала гостю.

На следующий день мы с подругой показали Анатолию Францевичу Тбилиси, поднялись на фуникулере на Мтацминду. А ночным поездом он уехал в Москву.

Через день позвонил удивленный Георгий и спросил, откуда у нас такие знакомства. Ничего не понимающая мама спросила, что он имеет в виду. И брат рассказал, что вечером к нему явился человек в форме полковника КГБ и принес билет на футбольный матч. В общем, в итоге выяснилось, что этот Анатолий Францевич занимал большой пост в ведомстве Берии.

Самое удивительное, что он потом переписывался с мамой. Я сразу сказала, что писать письма не буду, так как плохо владею русским языком. Что на самом деле было неправдой – я же в Саратове в русской школе училась и знала русский даже лучше, чем грузинский.

Но подобное объяснение сработало, и Анатолию Францевичу писала мама. Она даже хранила его письма…

* * * * *

Мы с мамой были большими друзьями. Все время проводили вместе и говорили обо всем.

Как-то шли по проспекту Руставели, и нас догнал мой университетский знакомый. «Можно я вас с подругой приглашу в кино?» Я ответила, что со мной не подруга, а мама и в кино мы не пойдем, потому что я это не люблю.

Мама потом шутливо корила меня: «Почему ты отказалась? Хорошо бы время провели».

Тем более что я на самом деле обожала кино. Мама даже говорила, что я должна выйти замуж за киномеханика, потому что все свободное время проводила в кинотеатрах, смотрела все новые фильмы…

* * * * *

В 1950 году в ГОКСе (обществе культурных связей с зарубежными странами) делали альбом грузинских красавиц. Меня тоже позвали сниматься. Хотя я никакой красавицей не была. Может, цвет лица только был приятный. Как говорила Медея Джапаридзе, «неуловимое очарование» было.

Сниматься меня уговорили пойти Медея Яшвили и Медея Джапаридзе. Да и мама тоже советовала, говорила, что хотя бы карточки будут.

Несколько дней меня снимали – то в одной позе, то в другой. То одну руку заставляли поднять, то другую приблизить к лицу. В общем, снялась я.

А в 1951 году нас выслали в Казахстан, и конечно же никакая моя карточка в книгу не попала. Фотографии мне потом подруги прислали в Казахстан, но я не знаю, где они. Я вообще никогда за этим не следила.

Хотя меня ведь и в кино приглашали сниматься. Как-то в театре встретил Цико Долидзе и стал уговаривать. Но я была категорически против. Тогда он отправил своего ассистента к маме. А та даже удивилась – чего это, мол, хотят ее дочь снимать, она же некрасивая. У нее еще на полке стояло достаточно неудачное мое фото. Я вообще нефотогеничная.

Потом ко мне приходил ассистент в публичную библиотеку, где я занималась. Но я стояла на своем – не хочу! Медея Джапаридзе уговаривала, Лиана Асатиани, но я так и не согласилась.

«Хотя бы на фотопробы сходи, – уговаривал меня ассистент режиссера. – Может, тебя и не возьмут сниматься еще». Но я сказала «нет». И не жалею об этом.

Знаете, в старости я стала похожа на мать. А раньше говорили: «Твоя мама красивее, чем ты». Даже в деревне в Мегрелии, когда я приехала, сказали: «Как досадно! У Бабошки и такая дочь». Я обиделась: «Какая дочь? Неужели я такая страшная?»

Я никогда не считала себя красивой. А мне почему-то иногда писали стихи, присылали письма-объяснения. Я часто, не читая их, складывала в коробку.

Уже находясь в ссылке, я сказала маме, как, должно быть, удивятся те, кто обнаружит коробку, полную стихотворений и писем с признаниями в любви. На что мама улыбнулась и сказала, что она прекрасно знала об этих письмах и кое-что успела взять с собой…

* * * * *

Тот день я не забуду никогда. Возвращаясь домой, я заметила на улице черный лимузин, в окне которого мелькнуло знакомое по портретам лицо в пенсне.

Дома сказала маме, что, кажется, видела Берию.

«Если Берия в Тбилиси – жди беды», – ответила она.

Это было 25 декабря 1951 года. Вечером я готовилась к экзамену по марксизму-ленинизму. У меня на столе были разложены книги-конспекты, и я занималась, не хотелось осрамиться. Сказала маме, что еще поработаю, а потом лягу спать, чтобы утром с ясной головой продолжить заниматься.

Только легла – стук в дверь. Оказалось, к соседям. Но мы слышим, что спрашивают Масхарашвили. Я еще подумала: «Черт побери, что им надо?! Я теперь заснуть не смогу!»

Через мгновение стучали уже в нашу дверь. Мама только приоткрыла, как в комнату, словно свирепые звери, влетело восемь человек.

Во второй комнате брат Георгий сидел. Его тут же схватили за руки. Мама бросилась к нему: «Георгий, что ты сказал?» Тогда ведь было достаточно только одну фразу произнести, чтобы десять лет лагерей получить.

«Нет, – говорят непрошеные гости, – мы не его арестовываем. Мы вас всех высылаем».

Брат тут же схватил наволочки и принялся бросать туда мамин архив фото. Потому он и сохранился.

Один из чекистов, русский по национальности, был очень доброжелательный. Маме помогал советами: это положите, это может понадобиться. Мама была растерянна.

А я ничего не собирала, сидела в кресле и плакала.

Платье только взяла. Его за день до этого принесла моя подруга Медея Яшвили.

Продается, говорит, а у меня нет денег. Но оно было так очаровательно, что я сказала: «Бери! Не позволю тебе его вернуть. У тебя же есть возможность выплачивать по частям».

И она оставила его у меня. «Хорошо, я подумаю».

Я когда выходила из нашей квартиры, обернулась. Так уютно у мамы было – цветы, занавески… И сразу увидела Медеино платье и схватила.

А еще мой руководитель в университете Георгий Джибладзе дал мне книгу, привезенную из Ленинграда.

«Татули, – сказал. – Я даю тебе мою жизнь».

Книга называлась «История эстетики», на английском, я тогда могла читать на этом языке.

Я вспомнила, как он мне эту книгу дал, с каким предупреждением.

Забежала обратно в комнату, взяла книгу, платье и потом в эшелоне не выпускала их из рук.

Все время думала кому-нибудь передать. Но врач и чекисты, которые нас сопровождали, отказали. «Нет, мы не можем взять».

Только через несколько месяцев почтой смогла все отправить…

Практически все наше имущество осталось в Тбилиси. Но единственное, о чем я жалею, – о бесценном серебряном кинжале Георгия Шарвашидзе. Нам не позволили его взять с собой.

* * * * *

Ехали мы четырнадцать дней! Вагон был переполнен, тридцать пять человек в него запихнули. Дышать было нечем. В маленькую форточку по очереди высовывали голову, чтобы хотя бы глотнуть свежего воздуха.

Страшные вещи во время поездки происходили. У одной пары умер грудной ребенок – матери стало нечем его кормить, молоко пропало, воды-то почти не было.

И знаете, что с ним сделали чекисты? Взяли труп младенца и выбросили в окно, прямо по ходу поезда.

Представляете горе этих родителей? Они даже не знали, где нашло свой последний приют тело их ребенка. Поезд шел по степи Северного Казахстана.

С нами ехала одна старая парализованная женщина. Мама ее кормила, приносила ей кипяток.

Когда поезд наконец прибыл на станцию назначения, мы эту женщину забыли в вагоне. Не знаю, откуда она взяла силы, но смогла добраться до дверей.

До сих пор перед глазами стоит картина – черный проем дверей и седая, растрепанная голова несчастной старухи, которая взмолилась: «Грузины, не оставляйте меня!»

Все тут же бросились к ней – Георгий, его друзья. Спустили ее на землю.

Да и кто бы ее оставил в этом вагоне? Сами бы чекисты и сбросили потом…

В нашем вагоне ехала доцент консерватории, пианистка, интеллигентная женщина. Ее сослали за то, что сын с фронта не вернулся.

Когда мы прибыли в Казахстан, в шесть утра 7 января, то приютили ее – она сидела в нашем грузовике. И она и мама оделись так, как до этого ходили по улице в Тбилиси – в шляпках, в перчатках.

Ехали мы почти весь день по пустыне. В одной из деревень какие-то мужики, пьяные, кричали вслед: «Эх, барыньки-барыньки, мать вашу! Куда вас везут? Вы там подохнете!»

Наталья Андреевна, так звали пианистку, повернулась к маме:

– Бабо, что нам говорят?!

– Ничего, Наташа, все будет хорошо!

Мама оптимисткой была.

У меня в поезде началось воспаление легких, и мама уговорила шофера взять меня в кабину. Во время пути он мне признался: «Вай ме, куда вас везут! Хоть бы тут оставили!»

Я повернулась – за окном голая степь и юрты.

– Неужели нас везут в худшее место?

– Да-да, там очень плохо!

И правда, нас привезли в страшное место. Оно называлось Голодная степь. И так оно и было.

Пять месяцев мы прожили без света, без нормальной воды.

Пили воду из канала. А туда заходил скот. Кипятили ее, но все равно плохая была.

Мы ждали снег, чтобы собрать его, поставить на огонь и эту воду пить. А так грязную пили. Когда хлопок не надо было поливать, арыки закрывали. И мы могли по пять километров ходить в поисках ямы, из которой можно было достать воду.

Я по сей день чистую воду пить не могу. Должна либо вино туда налить, либо варенье положить…

В Казахстане очень холодные зимы. А я почему-то не могу вспомнить, что мне было холодно. Странно, мы тогда вообще ничего не чувствовали – ни жажды, ни голода, ни холода.

Когда только вошли в землянки, где нам предстояло жить, то вздрогнули от ужаса.

Я иногда думаю – откуда у чекистов было столько людей? Когда мы вспоминали потом ночь нашего выселения, все называли один и тот же час, когда в дверь их квартиры раздался стук.

В четыре утра одновременно ко всем 500 семьям в Тбилиси пришли люди в форме. Да еще и не по одному человеку, в каждой группе их было семь человек! И это только в одном Тбилиси. А ведь высылали еще и из других районов.

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«Один грузин перед высылкой сказал мне: «Не расстраивайтесь, таких, как вы, на вокзале будет 500 семей».

Я ответила: «Что же это за утешение? Если бы я там была одна, то это было бы большим утешением для меня».

Из посуды нам позволили с собой взять по одной ложке, вилке, тарелке и чашке. Георгию разрешили взять постель, а нам с Татули и Лидико – всего две постели. Мол, больше не влезет в вагон.

…Нас бросили в грузовую машину и отвезли на вокзал. Было шесть утра, рассветало.

Страшное зрелище мы там увидели – множество машин одна за другой прибывали на вокзал. Друг против друга стояло два эшелона, состоящих из 60 вагонов.

Нас бросили внутрь – это были вагоны для перевозки животных с нарами. Звучал детский плач. Вагоны были окружены солдатами, никого не подпускали. Но солдатам, видно, было жалко нас, и они говорили тем, кто хотел пройти: «Постарайтесь незаметно передать, что хотите».

Я не жалела себя, мне было страшно видеть своих детей в этой горечи. Хотелось умереть. Так мы простояли до девяти вечера. Когда эшелон тронулся, за нами бежали люди и бросали в вагоны деньги и теплые вещи. Было жуткое зрелище.

Оказывается, на вагонах были красные плакаты с надписью: «Добровольно».

Так мы ехали четырнадцать дней и ночей. В Южный Казахстан.

Мороз был до 40 градусов. Мы отрывали примерзшие к стене вагона одеяла, а на стене еще оставалась часть ткани.

Стояла печка, но топить ее все равно было нечем.

В одном вагоне было 35 человек, стояли параши, но нам неудобно было ими пользоваться. Иногда вагоны останавливали и позволяли сходить по нужде. Это считалось большой поблажкой.

Наш эшелон прибыл в самые необжитые места.

Всего прибыло 18 эшелонов из Грузии.

На месте нас ожидали грузовые машины, на колесах которых были цепи. И танки, которые должны были их тянуть. Иначе было не проехать.

К месту назначения – район Ахтарал – мы приехали 7 января. Нас по спискам передали казахским чекистам. Распределили в колхоз, где не было ни света, ни школы.

Другие попали в лучшие условия – им достались дома с деревянными полами.

Мы жили в помещении с земляным полом, откуда только что вывели коз. Мы сдирали обложки с книг и ими выгребали навоз.

На второй день перед нами положили две бумаги, которые мы должны были подписать. На одной было написано: «Вечное поселение». На другой: «В случае побега – каторга 25 лет».

Георгий порвал эту бумагу и бросил в лицо чекисту. Сказал: «Сперва скажите, за что меня выселили, а потом подпишу».

Я испугалась и стала просить, чтобы он подписал. Его ведь могли увезти от нас. Но Георгий отказывался. И попросил нас выйти.

Я вышла, рухнула на улице на землю и заплакала. В это время на «виллисе» приехал чекист и спросил, почему я рыдаю. Я объяснила, что там моего сына расстреливают за то, что он отказывается подписать бумагу на вечное поселение.

На что чекист положил руку мне на плечо и сказал: «Мамаша, ничего вечного нет».

Слова этого доброго человека привели меня в чувство. Все время пребывания в Казахстане они словно придавали смысл моей жизни и приободряли. Никогда не забуду чекиста Арисланова.

Почту нам привозили на верблюдах раз в три месяца. Из-за страшной грязи не могли прийти машины. А как мы ждали вестей из Грузии!»

* * * * *

Мы жили надеждой, что завтра-послезавтра нам дадут разрешение вернуться домой. Начальник местного КГБ был по фамилии Курочкин. Мы между собой называли его Катамадзе (от грузинского «катами» – курица). Хороший, между прочим, был человек.

Каких только историй я там не видела.

Среди ссыльных была семья Михаила Чавчавадзе. Он в 1921 году уехал из Грузии во Францию, женился там на русской, у них родилось две дочери – Ольга и Дарико.

Уговорить их вернуться на родину в Париж приезжал митрополит Крутицкий. Обещал, что здесь с ними все будет в порядке. Они поверили и решили поехать в Грузию. Поскольку во время первого визита хотели просто осмотреться, то не взяли с собой ни денег, ни вещей. Только Дарико взяла с собой одного зайчика игрушечного.

В СССР Чавчавадзе тут же арестовали и присудили 25 лет лагерей. А его семье – ссылку в Казахстан.

Дочь Михаила Ольга пешком 200 километров прошла до железнодорожной станции, добралась до Москвы и прямиком направилась к митрополиту, чтобы рассказать, что с ними сделали. Тот обещал помочь. Дал Ольге денег, купил обратный билет и отправил в Казахстан. Когда она вернулась, ее полагалось арестовать – ведь она самовольно покинула место ссылки.

Тогда наш друг, врач, уложил ее в больницу и без симптомов вырезал аппендицит. И потом еще два месяца держал в больнице. За это время она написала письмо митрополиту, и тот смог помочь.

Михаила освободили из лагеря, а семье позволили вернуться из ссылки.

Михаил с женой остались в Тбилиси. Ольга уехала обратно в Париж. А Дарико, очень красивая девушка, закончила свои дни в клинике для умалишенных – ее изнасиловали казахские чекисты, и она сошла с ума.

Когда Михаил Чавчавадзе умер, его похоронили в Кахетии. Причем гроб нес секретарь райкома партии, все потом это очень обсуждали…

В одной из юрт жила Варвара Вачнадзе, балерина, ученица Анны Павловой. В ее юрте не было окон, она сама их прорезала, повесила вместо занавесок сарафаны.

Все стены были завешаны фотографиями великой балерины, Вачнадзе о ней много рассказывала. Она была в восторге от Павловой. «Анна Павловна была огромной личностью! Мало того что бесподобная артистка, так она еще очень хорошо обращалась с нами!»

Сама Вачнадзе была замужем за французом. В Грузию приехала в гости к сестре, и ее арестовали прямо на перроне.

Помню, я зашла к ней, а она сидит и на английском языке пишет письмо Вячеславу Молотову, министру иностранных дел СССР. Просила, чтобы ей позволили уехать к мужу, так как он слепой и Варвара очень беспокоилась, кто за ним ухаживает.

Я не выдержала и спросила:

– Неужели вы, Варвара Иосифовна, думаете, что Молотов это прочтет?

– Что ты мне такое говоришь, Татули? Я с такой надеждой пишу!

– Правду я вам говорю.

Конечно же на ее письмо не было никакого ответа.

А я, представьте, отправила телеграмму Хрущеву. «Прошу свидания, спецпереселенка Тамара Масхарашвили». Написала адрес – «Москва, Кремль, Никите Хрущеву». И ее у меня не только приняли, но и отослали в Москву.

Дело в том, что я постоянно сидела на почте, ждала писем от Тенгиза. И в один из дней решила сама послать телеграмму. Телефонист был пьян и, видно, не разобрал, куда ее отправляет.

Через пару дней заходит ко мне надзиратель: «Что вы наделали? Вас вызывают в район!»

Я поехала и тогда и познакомилась с Курочкиным.

– Напишите, что вы хотите, – сказал он мне.

– Нет, я требую личного свидания с Хрущевым. Пусть меня под конвоем доставят в Москву.

Но, разумеется, так ничего я и не добилась. Но зато Курочкин спросил у меня, хочу ли я еще остаться в Ташкенте. Я ведь в райцентр добиралась через Ташкент.

Я ответила, что, конечно, хочу. И он дал мне десять дней, во время которых я гостила у папиного брата. Того самого, что поменял фамилию (ведь один его брат жил в Лондоне, а другого – моего отца – расстреляли) и жил в Ташкенте. Хорошо провели время, ели бишбармак…

Письма из Тбилиси мы получали раз в месяц, их доставляли на верблюдах. Я сохранила письмо своей подруги Медеи Яшвили. Иногда перечитываю его.

«Татулика, моя любимая девочка.

Как я могла подумать, что случилось то, что случилось. Прошло уже два месяца после этого, а я до сих пор не могу прийти в себя. Как видно, ты не получала моего первого письма. Потому что раньше Тины я написала тебе. Как только я получила твой адрес, сразу же прислала письмо.

Тетя Бабошка писала в первом письме, что Татули сложно написать письмо. Если бы ты знала, как я проклинала себя, что в тот вечер я не пришла к тебе. Я была на панихиде Сико Леонидзе и на похоронах встретила Бабошку. Не останавливаясь, поздоровалась с ней и прошла мимо. Спешила в институт. Потом мне показалось, что у нее было очень грустное лицо. Вечером вернулась поздно. Подумала, может, я пойду к ней, но постеснялась, потому что было поздно.

На второй день не помню, что было. Поздно пошла в институт и подумала, что последнюю лекцию пропущу и пойду к Татули. Не знаю почему, но очень хотела быть с тобой. Пришла в институт поздно. Встретила на лестнице ректора и Тасю, у обеих были опухшие глаза. Я удивилась – почему. Но как я могла представить, в чем было дело?

Потом я встретила Лену Казишвили, она тоже была с заплаканными глазами. Я не могла спросить, в чем было дело. Никто ничего не знал. В институте о чем-то говорили, но я большого внимания на это не обратила.

Вечером, когда мы вышли на улицу, Додо Абашидзе говорит мне: «Ты не знаешь, что случилось? Дело Гоги знаешь? Масхарашвили?» Потом Нелли отвела меня в отдельную комнату и накричала на меня: «Ты знаешь, что делается, или ты где?»

Я пошла домой, оказывается, все всё знают. Все мальчики пошли на вокзал, они раньше всех узнали. Я тоже пришла, но было уже поздно. Потом Тинка мне все рассказала.

Почему я раньше не знала?! Я, наверное, надоела тебе со своми переживаниями.

Потом я решила поехать в Москву.

Встретила твоего ухажера Нодара, спросила, что бы он сделал. «Я бы попытался что-нибудь сделать, а если не получилось – пошел бы за ней».

И он будет последним человеком, если так не сделает. Потому что где он вторую такую найдет?

Пусть тетя Бабошка не обижается за то, что я пишу. Это он сказал.

Ты знаешь, наверное, что умер Калистрат Цинцадзе[64]. На похоронах было очень много народа. Кто теперь будет после него?

В Кутаиси встретила твоего дядю Бондо, он сказал, что жена болеет, он шел к ней.

Невнятное письмо получилось. И за это извиняюсь. Не знаю, что написать про себя. Ничего интересного – сижу дома и никуда не хочу выходить. Никого не хочу видеть. В институт не ходила, много пропустила и что со мной будет – не знаю.

Никаких новостей у меня нет. Завтра в город выйду и напишу, что узнаю.

Напиши, что с вами – это деревня или что, одни живете или с кем? Поцелуй от меня Бабо, Георгия, Лидико.

Хочу иногда представить, что это за место, где живете. Есть там деревья? Я смотрела на карте – но как там поймешь?

О чем больше всего скучаешь?

Я буду часто тебе писать. Намного интереснее письма, обещаю. Будьте здоровы.

Я не знаю, что я представляю для тебя, но ты для меня очень дорогая. У меня такое чувство, что здесь никого не осталось.

Хочу хотя бы на секунду увидеть тебя и побыть с вами. Думаю, что со временем все уладится…»

* * * * *

Все грузины старались держаться друг друга. Как-то одна женщина сказала маме: «Ну и где же ваша грузинская солидарность? Там мальчик погибает!»

Мама побежала в больницу. Это был сарай без крыши, где почти не кормили. Мальчик, его звали Мелор, был больше похож на скелет. Мама только через месяц повела меня туда, до этого боялась мне его показать. А сама каждый день бегала к нему и выхаживала.

В конце концов его выгнали из больницы. Мелор не захотел вернуться к родителям, мачеха с ним плохо обращалась. И стал ночевать прямо на улице. Об этом маме сказала врач. И мы взяли его к себе, два года он жил у нас.

Какие сны он видел! То с Маленковым, одним из соратников Сталина, в Кремле разговаривал, то к бабушке, у которой жил все время, приезжал в деревню. С отцом и мачехой он познакомился только в эшелоне, когда их высылали.

Потом он написал бабушке письмо. Очень трогательное. «Как я мечтал тебя увидеть и своим трудом заработать тебе на платье. Но, видимо, ты не доживешь до моего освобождения». А ему было тогда 9 лет.

Бабушка ответила моей маме: «Вы – настоящая коммунистка. Как мне вас отблагодарить?»

Потом выяснилось, что она специально так написала – думала, что ее письмо прочтут и увидят, как она верит в коммунизм.

У нас все потом шутили, обращались к маме: «Наша коммунистка».

Когда через два года Мелора освободили (после смерти Сталина первыми освободили всех несовершеннолетних), я отвезла его в Ташкент.

Мелор, увидев двухэтажный дом, даже не понял, что это такое. «Почему, – спросил меня, – дом стоит на доме?»

Он был из совсем глухой деревни в Раче и первый раз находился в городе…

* * * * *

Находясь в ссылке, я работала учительницей. В конце концов добилась этого. Месяц ходила по 15 километров в райцентр, в отдел образования, чтобы мне, имевшей высшее образование, позволили работать педагогом, а не статистиком в конторе, куда приходили шофера и матерились весь день.

Мне долго не разрешали поначалу. Заведующий каждый день говорил: «Завтра приходите», а когда я опять проделывала путь в 15 километров, то слышала: «Приходите послезавтра». Он надо мной просто издевался.

В итоге я бросила ему на стол свой диплом и сказала: «Если в Советском Союзе диплом о высшем образовании ничего не стоит, то вот он вам, заберите».

После этого заведующий роно тут же согласился. И меня взяли на работу в школу.

Директором в ней была Роза Александровна, я ее хорошо помню. Фамилия у нее была Арисланова, как и у чекиста, о котором мама пишет в дневнике. Они там все Арислановы были. При том что не приходились друг другу родственниками.

Меня зачислили педагогом с условием, что я не буду преподавать литературу. И я преподавала географию, психологию и логику. Тогда в девятом классе такие были предметы.

Однажды ученик Горгеладзе, тоже из семьи высланных из Тбилиси, во время урока обратился ко мне с вопросом: «Тамара Александровна, а как случается северное сияние?»

Вай ме, думаю, отчего оно происходит? Я ведь понятия об этом не имела. Но нашлась, сказала, что сейчас мы поговорить об этом не успеваем, но на следующем уроке с этого вопроса и начнем.

Я была уверена, что кто-нибудь из коллег сможет мне объяснить про северное сияние. Но у кого ни спрашивала, никто не знал.

В результате на следующем уроке что-то невнятное рассказала, мол, северное сияние – это просто какое-то явление природы.

Через несколько десятков лет я встретила в Тбилиси того самого Горгеладзе, он уже стал академиком. Я не удержалась и спросила его: «Гиви, что ты со мной тогда сделал! Теперь ты мне расскажи, почему же это самое сияние происходит?» И он мне ответил: «Это просто какое-то явление природы».

А еще была у меня шестиклассница. Так она пьяной приходила на уроки. Я рассердилась на нее и попросила привести родителей. «У меня никого нет», – ответила девочка. И потом от учителей я узнала, что она круглая сирота.

Мать погибла в аварии, а отец, пройдя несколько километров, чтобы найти лужу с водой (ни снега, ни дождя не было), нашел ее, припал, чтобы напиться, и тут же скончался от удара.

В итоге девочка осталась жить с братом. Тот пил, и она с ним начала. Не раз ее находили пьяной в арыке. А она такой хорошенькой была. Но кому было до нее дело? Таких историй очень много.

В те годы было обязательным, чтобы все получали среднее образование. А казахи не отдавали своих детей в школу. Мол, зачем им нужно образование, если они всю жизнь собирают хлопок и продают его? И никакого другого занятия у них никогда не было и не будет.

Но нас все равно отправляли по домам местных жителей, чтобы мы их уговаривали и они отправляли детей учиться. Так они прятали их или врали, что те в другую школу ходят.

* * * * *

В день смерти Сталина все получили одинаковые телеграммы: «Поздравляем с днем рождения!»

На почте удивились: «Что это вы, грузины, все в один день родились?»

Вскоре нас реабилитировали. Маму, меня, брата и дочь маминой кормилицы, которая тоже была с нами в Казахстане.

Тогда эшелонами освобождали. В каждый дом приходили и говорили: «Вот что Сталин с вами сделал – посадил, а Берия освобождает». Такая пропаганда была.

Все освобожденные выкопали своих родственников, которые умерли за годы ссылки.

Никогда не забуду, как в день отъезда с раннего утра все сидели и ждали грузовики, на которых могли бы поехать к поезду. Взошло солнце и своими первыми лучами осветило цинковые гробы, возле которых сидели невинно репрессированные…

После того как Берию арестовали, освобождения приостановили. Слухи ходили, что Берия хотел повернуть страну к капитализму. Хрущев сказал, что еще надо разобраться, кого освобождают. И мы еще полтора года просидели в Казахстане.

Казахстан я покинула первая. За мной приехал жених, и мы уехали в Москву.

Перед отъездом я оглянулась на маму с братом – и так стало тяжело на душе! Я ведь не знала, когда увижу их в следующий раз.

Это случилось только через год.

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«По возвращении из Казахстана я пошла в домоуправление. Там мне сказали, что простят меня, только надо подписать бумагу. Я испугалась – вдруг они хотят заставить сотрудничать с ЧК?

Решила, что либо покончу с собой, либо поеду обратно в Казахстан. Но это оказалась бумага, что я просто без их разрешения не покину пределы Грузии. Я с облегчением вздохнула и сказала, что, если меня не выселят, я сама из Грузии никуда не поеду.

В институте восстановили только по указанию секретаря райкома. Но многие не здоровались. На одной из сессий даже не садились со мной на одном ряду…»

* * * * *

Все годы ссылки я жила перепиской с Тенгизом. Моим Тенгизом.

Признаться, я не люблю на эту тему говорить. Но не говорить тоже будет не совсем честно по отношению к Тенгизу.

Он считался очень хорошим художником, имеющим большую перспективу. Был единственным сыном у отца, сестра у него рано умерла. И мать.

И то, что он, бросив все, поехал за мной в Казахстан… Этот его поступок точно можно назвать героическим.

Меня в Тбилиси потом останавливали совершенно незнакомые люди, которые слышали, что Тенгиз за мной приехал. И говорили: «Как мы хотим встретить его и выразить благодарность за тот героический поступок».

Мы познакомились благодаря… хлебной книжке. После войны, чтобы не умереть с голода, мне была нужна эта книжка. И один наш университетский профессор попросил своего дядю устроить меня в театральный институт. А там работала двоюродная сестра Тенгиза. И вот она и ее подруги и познакомили меня с Тенгизом.

Издалека-то я его уже видела. И он, оказывается, тоже издалека меня знал.

И потихоньку начал ухаживать за мной, приходить в гости. Как-то пригласил в кино, я пошла. И сразу весь Тбилиси заговорил: «Если Татули в кино пошла, значит, замуж выйдет». И нас уже венчали, по-моему.

Когда он только начал ухаживать за мной, я не говорила подругам, кто мой избранник. И фамилию не называла. А когда они уж очень начинали настаивать, то говорила, что он просто работник искусства.

Тогда они сами придумали ему прозвище – Ассорти. Дело в том, что я очень любила конфеты, и Тенгиз мне всегда дарил бонбоньерки «Ассорти». Так мы его между собой и называли.

В 1951 году мы с Нитой Табидзе, дочерью поэта Тициана Табидзе, отдыхали в Гаграх. И вечером опоздали на поезд.

Никогда не забуду, как мы с ней устроились на перроне. Я сидела на скамейке, а она прилегла, положила голову мне на колени, и мы с ней о многом успели поговорить.

Была лунная ночь, вокруг тишина, голубые глаза Ниты были совсем близко от моего лица и смотрели, казалось, прямо в душу. Тогда я ей и рассказала, кто мой жених.

«А ты сможешь вести жизнь, которая будет нужна Тенгизу?» – спросила Нита.

Меня ведь считали домоседкой, а Тенгиз был богемным человеком, любил погулять, гостей принять.

Я ничего не ответила Ните, так как попросту не задумывалась над этим вопросом. Но в итоге мы прожили с Тенгизом больше полувека…

Его не было в городе, когда меня выслали в Казахстан. А когда он вернулся, то тут же отправился к нам домой. Товарищ, встретив Тенгиза на лестнице, спросил, куда он идет.

– К Татули.

– А ты что, не знаешь?

– Нет, а что случилось?

– Их выслали три дня назад. Всю семью.

По соседству жила моя двоюродная сестра Тина. Тенгиз, даже не постучавшись, влетел к ней домой, сел и начал плакать. Полчаса он не двигался и просто плакал…

Тенгиз не объяснялся мне в любви. Но, узнав о том, что нас выслали, написал в письме: «После смерти мамы и сестры я не предполагал, что со мной может произойти такое несчастье».

И этого для меня было достаточно, все стало понятно.

Правда, когда он присылал мне телеграммы в Казахстан, я интересовалась, как он их подписывает. Потому что если в конце было бы «целую», то я бы прекратила с ним общение. Какое он имел право на такие слова? Тенгиз подписывался «с уважением»…

Ему ведь из-за меня не дали Сталинскую премию. Он выполнил памятник великому грузинскому ученому Ивану Джавахишвили, который был выдвинут на соискание премии. Но председатель комитета по Сталинским премиям Акакий Хорава сказал, что человек, у которого жена ссыльная и который ходит по коридорам КГБ, не достоин такой высокой награды. И Тенгизу премии не дали.

Он действительно, как только узнал о нашей высылке в Казахстан, принялся ходить в КГБ и искать возможности вернуть нас.

25 декабря нас выслали, а 29 декабря Тенгиз уже находился в Москве и начал хлопотать, бегать по кабинетам и писать заявления о том, что его невесту незаконно выслали.

Я говорила потом: «Какое ты имел право называть меня невестой? Ты мне в любви не объяснялся, я не соглашалась». Но это я шутила, конечно.

Ему, подающему большие надежды молодому скульптору, говорили: «Что, других девушек, что ли, нет? Почему ты к этой Татули привязался?»

Когда он уезжал за мной в Казахстан, то пришел сказать об этом отцу. У того он был единственным сыном – жена и дочь погибли. Сестра Тенгиза заболела скоротечной чахоткой. Ей сказали, что нужно ехать на море, и мать повезла ее в Гагры. Там девушка проводила все дни на солнце, и болезнь еще больше развилась. И она умерла.

Так мать не могла себе этого простить. После похорон дочери не брала в рот ничего, кроме хлеба и воды. И умерла в день похорон дочери, год спустя.

Тенгиз жил с отцом. Тот был главным администратором в Опере. Тенгиз часто бывал там. И я с подружками фактически жила на галерке. Наизусть знала «Кармен» и другие оперы. Не имея слуха, с легкостью определяла, где артисты допустили фальшь. Подруги всегда этому удивлялись…

Тениз ожидал услышать от отца просьбу или даже требование остаться с ним в Тбилиси. Но мужчина только спросил: «У тебя деньги есть? Все-таки долгая дорога предстоит. Береги себя!»

И вот в один прекрасный день Тенгиз появился в Казахстане с документами о моем освобождении.

Мы с братом очень переживали, потому что он с деньгами ехал, интересный, хорошо одетый. Самолет в Ташкент прилетал, и потом Тенгиз должен был еще 200 километров по пустыне проехать.

Слава богу, добрался благополучно.

И в тот же день забрал меня. Было, правда, очень тяжело оставить маму, брата и нашу маленькую Лидико, которую мама взяла на воспитание.

Когда мы приехали из Казахстана в Москву, то нас отказывались селить в один номер в гостинице «Ленинград». Ведь мы не были расписаны.

Мы обошли чуть ли не весь город, чтобы найти загс, в котором нас распишут. В конце концов нашли. В соседнем доме он оказался. Мы жили у друзей на Пушкинской улице, 11. А загс располагался на Пушкинской, 9.

Мы ото всех скрыли адрес, так как не хотели, чтобы было много людей. Но друзья все равно узнали. Обзвонили загсы и разведали, где расписываются двое грузин. И когда мы утром пришли с Тенгизом, то у дверей нас уже ждала толпа друзей.

Когда юные журналистки спрашивают меня, какая у нас была свадьба и какое на мне было платье, мне становится смешно. Потому что никакой пышной свадьбы у нас не было. А платье на мне было старое, с вылинявшей на солнце во время сборки хлопка спиной.

Но застолье конечно же было. Его для нас устроил поэт Михаил Светлов, который был мужем моей троюродной сестры Родам Амиреджиби. Они накрыли стол у себя дома, на улице Горького, 8. Было много гостей, пришли знаменитые художники Кукрыниксы, которые произвели на меня большое впечатление.

Михаил Светлов произнес прекрасный тост, обращенный в основном к Тенгизу.

Это была настоящая программная речь о том, как мы должны с ним жить. Были в ней и благодарность за его поступок, и нравоучения. Но все это было сделано шутя.

Тенгиз всю жизнь жалел, что не записал тост. А Родам потом отмахивалась: «Он еще много таких скажет. Ему только бы говорить!»

Вообще, за столом постоянно смеялись.

Но мне, честно говоря, было не по себе. Во-первых, тяжело переносила высоту. До этого же столько лет жила в землянках. Утомлял шум. Я вообще не думала, что когда-нибудь смогу прийти в себя после ссылки…

А поступок Михаила Светлова и Родам я не забуду никогда.

* * * * *

Родам Амиреджиби приехала в Москву в 1938 году. Во время первомайской демонстрации двадцатилетней грузинке предстояло в национальном костюме подняться на Мавзолей и преподнести цветы Иосифу Сталину.

В последний момент ответственное поручение дочери князя Амиреджиби не доверили, позволив только вместе с другими демонстрантами пройти по Красной площади и лицезреть вождя издалека.

Та поездка в Москву оказалась судьбоносной. Оставшись в советской столице, Родам поступила в аспирантуру Института кинематографии. Правда, закончить ее не дали – как члена семьи врага народа (ее отец к тому времени уже был арестован и расстрелян), Родам из аспирантуры исключили.

Но в кино она все равно оказалась – работала ассистентом режиссера Михаила Ромма на съемках фильма «Русский вопрос» и у Григория Александрова на съемках комедии «Весна».

Родам часто оказывалась в компаниях режиссеров, актеров, поэтов, писателей. И то, что ее мужем стал поэт Михаил Светлов, никого не удивило.

Они познакомились в ресторане Театрального общества. Родам в первый же вечер подпала под обаяние остроумного поэта. Он сыпал афоризмами, казалось, двадцать четыре часа в сутки. Его фразы «У меня не телосложение, а теловычитание», «Я могу прожить без необходимого, но без лишнего не могу» и другие передавались из уст в уста.

«Минут за сорок отец соблазнил маму, – рассказал мне Александр Светлов, сын Родам Амиреджиби и Михаила Светлова. – И они стали жить вместе. Свадьбы у них никакой не было.

Когда стало известно о том, что мама беременна, она решила сделать аборт. Отец поддержал ее в этом решении.

Операцию должен был делать врач, который подпольно принимал на своей квартире. Так получилось, что мама села не на тот трамвай и на полчаса опоздала на прием. Когда она приехала по нужному адресу, врача как раз выводили из квартиры сотрудники НКВД.

В результате я все-таки появился на свет».

Молодая семья поселилась в квартире, расположенной в проезде Художественного театра (нынешний Камергерский переулок). Светлов разменял большую трехкомнатную квартиру, в которой жил со своей предыдущей женой, и вместе с Родам переехал в двухкомнатную.

Светлов был довольно популярным поэтом. Песни «О юном барабанщике», «Каховка» и знаменитую «Гренада», на которую два десятка композиторов по всему миру написали музыку, знали все.

Но в советские годы слава вовсе не являлась синонимом богатства. Материальная жизнь Родам и Михаила была весьма непростой. Еще сложнее она стала после того, как в конце тридцатых на творчество Светлова был наложен негласный запрет и его почти перестали печатать.

Поэта считали троцкистом, на него писались доносы, а в квартиру была подослана домработница, которая в итоге оказалась тайным осведомителем. И хотя до ареста дело, к счастью, не дошло, жизнь семьи была непростой. Выживать помогали переводы, в том числе с грузинского, которые делал поэт.

О причинах расставания Родам и Светлова, кроме них самих, не знал никто.

«Мама была человеком властным, а отец принадлежал к той категории людей, о которой говорят, что их можно гнуть, но сломать невозможно, – говорит Александр Светлов. – Они часто ссорились, мама плакала и сетовала на судьбу».

Сам поэт так объяснял свой развод: «Она любила петь грузинские песни, и хором, а я – еврейские, и один».

Светлов оставил жене с сыном двухкомнатную квартиру в проезде Художественного театра, а сам перебрался в однокомнатную в писательском доме в районе станции метро «Аэропорт».

Но бывшие супруги все равно продолжали видеться. Светлов навещал сына и Родам, даже когда у бывшей жены появился другой мужчина. А она приходила в больницу, где Михаил Светлов умирал от рака.

Вторым мужем Родам стал итальянский физик Бруно Понтекорво, приехавший в Советский Союз в 1950 году. Его приезд состоялся в обстановке строжайшей конспирации. Советскую границу он вместе со своей шведкой-женой пересек в багажнике автомобиля, следующего из Финляндии.

Ученый был убежденным коммунистом, из-за чего на Западе ему фактически не давали возможности работать. Договоренность о его переезде в СССР была достигнула лично Сталиным и лидером итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти.

Оказавшись в Москве и увидев реалии советской жизни, жена Бруно серьезно заболела и закончила свои дни в доме для душевнобольных. Понтекорво жил один вместе с двумя сыновьями в квартире на улице Горького, нынешней Тверской. По совпадению, окна его квартиры смотрели на окна квартиры Родам Амиреджиби.

Их знакомство состоялось в Коктебеле, где каждое лето отдыхала советская интеллигенция.

«Я потом в шутку говорил маме, что она коллекционирует лауреатов Ленинской премии, – с улыбкой вспоминает Александр Светлов. – Отец получил ее, правда, посмертно. А Бруно успел получить при жизни. Вообще же о его трудах никто ничего не знал, они были засекречены. Как-то он даже получил телеграмму от одного из английских ученых: «Поздравляю с Нобелевской премией, которую за вас получил такой-то». Оказалось, что открытие, сделанное Бруно, было официально озвучено совсем другими людьми за границей. А в Советском Союзе, где оно было сделано Понтекорво несколькими годами раньше, его держали в секрете».

С Бруно Родам жила гражданским браком. «Она отказалась выходить за него замуж. Не могла допустить, чтобы Понтекорво оставил больную жену, – говорит сестра Родам Натия Амиреджиби. – Наоборот, она всячески поддерживала несчастную женщину, покупала для нее одежду и даже нижнее белье. А когда Бруно не стало, Родам не посмела пойти на похороны, так как рядом с гробом сидела официальная жена Понтекорво, которую на один день отпустили из больницы».

Понтекорво боготворил свою грузинскую возлюбленную. Вместе с Родам приезжал в Грузию и побывал едва ли не в каждом ее уголке – в Аджарии и Сванетии, Тушетии и Кахетии, Абхазии и Имеретии. Ради нее он даже пытался учить грузинский язык.

«Родам любили мужчины, потому что она была не только очень красива, но и образованна, обаятельна. Всегда стильно и красиво одевалась, была с шармом. Как-то она забыла у нас дома перчатки, – рассказывает Татули Гвиниашвили. – И когда вернулась за ними, моя мама обрадовалась: «Как хорошо, что ты забыла перчатки! Благодаря этому я еще раз тебя увидела!»

А сын Родам, когда та уже была в возрасте, предложил мне посмотреть на паркет возле зеркала в их московской квартире. Я посмотрела – тот был весь в следах от высоких каблуков, которые чуть ли не до последнего дня носила Родам. К сожалению, фотографии не передают той прелести, которой пленяла окружающих Родам».

«Мама была такой светской модницей, – вспоминает Александр Светлов. – У нее был свой портной, который обшивал жен известных людей. Принимал он в своей квартире в районе Никитского бульвара. Каково же было удивление мамы, когда стало известно, что он был наводчиком знаменитой московской банды «Черная кошка». Оказалось, что весь его дом был завален крадеными вещами».

Родам Амиреджиби была одной из тех женщин, о которых говорила вся Москва. Ее наряды обсуждались и по возможности воспроизводились столичными модницами. Несмотря на частое отсутствие денег, Родам даже во время войны пользовалась духами Chanel и имела своего парикмахера.

«Для нас она была всем, – говорит Натия Амиреджиби, – Родам сделала все возможное, чтобы спасти нашего брата Чабуа. Он в 1942 году был осужден за участие в организации, ставившей своей целью свержение советской власти. Из лагеря Чабуа совершил побег. По поддельным документам смог устроиться на большой завод в Белоруссии и даже стать его директором. Когда его отправили в командировку в Германию, он поехал и… вернулся в СССР. Хотя во Франции у нас жила родная тетка. Ну а тут через несколько месяцев Чабуа кто-то узнал, и его снова отправили в лагерь. Еще и добавив срок за побег.

Родам постоянно писала письма с просьбой о его помиловании в различные организации, носила брату передачи. Ездила она к Чабуа и в лагерь. Часто вместе с ней ездил и Михаил Светлов, чье звание лауреата Сталинской премии значило тогда очень многое. Он дарил лагерному начальству свои книги с автографами, и условия, в которых жил Чабуа, становились лучше».

После смерти Бруно Родам тоже тяжело заболела. Пыталась, сколько возможно, продолжать работу на киностудии, где писала сценарии для научно-популярных фильмов.

В 1994 году Родам Амиреджиби приехала в Грузию. На родине она успела прожить всего один месяц…

* * * * *

Возвращаясь из Казахстана, мы на несколько дней задержались в Москве. Через друга мужа я добилась встречи с министром юстиции. Вошла в министерство в 8 утра, а вышла только в 11 вечера. Тенгиз даже испугался, что меня арестовали.

Когда меня принял министр, я попросила освободить маму. У нее в Казахстане началась болезнь Боткина. Министр в ответ указал мне на стеллажи, заваленные папками уголовных дел, и сказал, что, когда подойдет наша очередь, рассмотрят и дело мамы.

Мне показалось, что, говоря эти слова, он смотрит с иронией, даже захотелось ему пощечину дать. Я заплакала и сказала, что к тому времени, когда очередь подойдет, мама уже умрет.

Тогда министр попросил, чтобы я позвонила ему через пару дней. «Ну и наделали у вас в Грузии дела! Вас ждет муж, идите к нему».

И написал свой личный номер. Когда я в назначенное время позвонила, он сказал: «Поздравляю, мы пересылаем дело вашей мамы в суд».

Я тут же отправила маме с братом деньги и телеграмму, чтобы они возвращались. Они тайно сели в поезд, уехали в Ташкент, а оттуда – в Тбилиси.

Они приехали домой тихо. А нас с мужем начали встречать еще с Гори. Всюду стояли друзья мужа с цветами. В Мцхете встречали. А уж в Тбилиси на перроне собралась и вовсе масса народа. Пожилой проводник сказал нам в конце: «На моей памяти так приветствовали только императора. А вы кто такие?»

В Тбилиси нам дали ключи от нашей квартиры, совершенно пустой. Стояло только одно кресло шарвашидзевское. В свое время оно принадлежало светлейшему князю Георгию Шаврашидзе. Тетка увидела его на распродаже в утильсырье (все вещи высланных были распроданы) и купила.

Я это кресло даже во сне видела! В Казахстане мне часто снился сон, как мы возвращаемся в Тбилиси, приходим в нашу квартиру, а там – это кресло. И так оно в результате и произошло на самом деле.

Потом это кресло стояло у мамы. Она его очень любила.

Когда в Тбилиси приехали мама с братом, им отказались дать паспорта. «Какие паспорта! – сказали им. – Пришла телеграмма, что вы самовольно уехали из ссылки и вам надо возвращаться». Но потом маму пожалели и позволили остаться. «Ничего, мамаша, не бойтесь, обратно не отправим».

Но только через три месяца – они приехали в декабре, а это случилось в марте – их официально реабилитировали.

Начинали опять с нуля. Кто простыню принес, кто кастрюлю, кто чайник. Но какой мама смогла создать уют! Она всего себя лишала – еды, одежды, – но покупала обстановку…

* * * * *

Тенгиз всем старался помочь. Когда мы с ним только приехали из Казахстана, то начали жить в абсолютно пустой квартире. А он продал свою картину и все деньги отдал Этери Какабадзе, только-только потерявшей мужа, художника Давида Какабадзе.

Позвонил ей и сказал, что Союз художников выделил ей деньги и она должна пойти в кассу и получить их. Там он договорился, что его деньги передадут Этери как помощь от Союза художников.

А когда я попросила его принести домой хотя бы сто рублей из этих денег, он удивился даже: «Как я могу? Что обо мне подумают?»

Мама обожала моего мужа. Говорила, что Тенгиз напоминает ей папу. Тенгиз также свободно относился к деньгам – если они были, он легко их тратил на друзей, на застолья.

Это у меня мама могла спросить, куда я все потратила.

«Что я, стояла на мосту и бросала в Куру? На дело ушли!» – отвечала я.

А Тенгиз относился к этому совершенно спокойно.

«Ну точно мой Алеша», – говорила мама.

* * * * *

Мы с мамой были очень большими друзьями, я все ей рассказывала. И про своих ухажеров тоже.

У меня до Тенгиза ни с кем не было каких-то серьезных отношений. Но были мальчики, которые нравились. Мама обычно сидела у окна и что-то делала, а я в это время готовилась к лекции. И когда на улице появлялся предмет моего интереса, мама всегда звала меня к окну: «Иди-иди, твой появился».

Мне очень нравился Иван Дмитриевич Ратишвили. Это был уже солидный мужчина, который вызывал мою симпатию просто так, без каких-то чувств, конечно.

У него была интересная судьба. Отучившись в военном училище, Ратишвили сумел поступить в Парижскую академию художеств, по окончании которой получил место в дворцовом ведомстве Петербурга.

Во время штурма Зимнего дворца в 1917 году он стал единственным из дворцового управления, кто нашел в себе смелость не бросить остававшиеся там сокровища на произвол обезумевшей толпы. Под его руководством гренадеры относили в подвальные хранилища наиболее ценные вещи. На охрану драгоценностей Ратишвили выставил своего сына, которому было всего шестнадцать лет.

Годы спустя дочь князя Ратишвили рассказывала, что вопреки распространенному мнению о том, что крейсер «Аврора» стрелял по Зимнему дворцу холостыми залпами, на самом деле выстрел был самый что ни на есть боевой. Девушка в тот момент находилась в Зимнем дворце и стала очевидцем того, как снаряд влетел в кабинет Александра Третьего и разрушил всю стену.

После того как большевики пришли к власти, Ленин назначил Ратиева (именно так, на русский манер, звучала фамилия Ивана Ратишвили) главным комендантом Зимнего дворца и всех музеев и дворцов Петрограда и называл его «товарищ князь».

Увы, личная жизнь Ивана Дмитриевича оказалась довольно трагична. Еще летом 1917-го он потерял жену, а через десять лет лишился сына.

Доживал свой век бывший главный хранитель (и спаситель) сокровищ Российской империи в Тбилиси.

Он жил на первом этаже в маленькой квартирке на улице Чайковского. Несколько раз в неделю его навещала сестра. У него было очень чисто, уютно и стояли потрясающие вещи.

Иван Дмитриевич был нашим соседом, и мама часто приглашала его на чашечку кофе.

Ратишвили был удивительным человеком. Когда меня спрашивали, почему я все никак не выйду замуж и почему отвергаю всех женихов, я отвечала, что жду человека, похожего на Ивана Дмитриевича.

«Ну тогда ты до самой смерти будешь ждать и все равно помрешь старой девой», – говорили мне.

Иван Дмитриевич мне рассказывал, как ключи от сейфа с драгоценностями передал лично Ленину. Признавался, что в тот момент испытывал страх: «Ленин ведь мог взять ключи и приказать меня расстрелять. Что ему стоило? А он лишь поблагодарил меня».

Он все время что-то рассказывал, но мне тогда было не очень интересно. Я была занята друзьями или чтением, бежала домой и радовалась, что меня ждет интересная книга.

Новая власть с почтением относилась к Ратишвили, он получал хорошую пенсию, большую часть которой отдавал своим нуждающимся родственникам и друзьям.

Помню его легкую походку и внешний облик: трость под мышкой, стройную фигуру, холеное лицо. Всегда улыбался и был чисто одет.

В конце жизни Ратишвили получил двухкомнатную квартиру, в которой он и умер в 1958 году в возрасте около 70 лет.

Иван Дмитриевич был, пожалуй, последним представителем «золотой эры» грузинского дворянства, приехавшего в Тифлис из Петербурга.

Все его друзья ушли из жизни еще раньше.

* * * * *

Другом нашей семьи был Александр Эристави, флигель-адъютант Николая Второго.

После переворота в 1917 году Александр Эристави приехал в Грузию и так здесь и остался. Как ни удивительно, но он не был подвергнут репрессиям и скончался в 1932 году.

Арестована была его жена, венгерка по национальности. Ее взяли в 1941 году, когда после начала войны арестовывали всех немцев.

На доказательство того, что она на самом деле совсем другой национальности, у вдовы флигель-адъютанта ушло несколько лет, которые она провела в сталинских концентрационных лагерях.

Когда вернулась, то рассказала нам, что видела папу. Она развозила по лагерям овощи. И в одном лагере видела Алешу.

Заключенные были без имен, только с номерами. Вокруг лагеря существовала пятикилометровая зона отчуждения, говорили, что за колючей проволокой находятся не заключенные, а прокаженные.

И тетя утверждала, что видела именно Алешу. Мы так хотели в это верить. И верили…

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«Проходят годы. Как будто все случилось вчера. Едем на поезде в Батуми я и мой Алеша. Один англичанин стал плохо отзываться о Грузии. Мой муж отхлестал его по лицу. Англичанин достал ружье и выстрелил. Раненого Алешу еле спасли.

Оказывается, что ждало меня впереди. Аресты, выселения и страшные слова: «Без права переписки».

Расстрел мужа, дедушки, дядей.

Мой брат Бандо, который в 1921 году остался в Грузии, был арестован и сидел в камере смертников. Его друг, который работал в ЧК, предложил выпустить его проститься с женой под честное слово, что тот вернется.

Бандо сдержал свое слово – простился с семьей и вернулся на расстрел.

…Надежда хватается за любую возможность. Я тоже так думаю. Время лечит все. По законам древних афинцев, изгнание из Родины и смертная казнь – это равнозначное наказание. Я это испытала дважды».

* * * * *

Мама всегда была очень деятельным человеком. Сколько добра она делала! Помню, когда мы первый раз пошли в Метехи, снова ставшую церковью, то мама взяла с собой две огромные сумки. В них были гостинцы жившим по пути ее знакомым. Когда мы переступили порог храма, то вздрогнули – все стены были в следах от пуль…

А как мама взяла дочь своей кормилицы? Девочка от рождения была хромой. Так мама устроила ее на операцию, а потом выхаживала. И это в самые сложные военные годы. Зато когда в 1951 году нас высылали в Казахстан, то Лидико сказали, что ее в списке нет и она может быть свободна. Но Лидико поехала в ссылку вместе с нами.

Потом она работала в научном отделе университета, ее называли «ось университета». Она ходила на работу пешком, чтобы сэкономленные на автобусном билете деньги раздавать нищим…

* * * * *

Спокойной жизнь в столице Грузии не была, пожалуй, никогда. После 1951 года, когда весь город был взбудоражен высылкой пятисот семей в Казахстан, относительное затишье продолжалось всего пять лет.

В марте 1956 года Тбилиси вновь всколыхнулся.

Причиной стал доклад Хрущева о культе личности Сталина. Доклад был прочитан 25 февраля 1956 года в Кремле, а уже в начале марта о нем знала вся Грузия.

О том, что в те дни происходило в Тбилиси, мне рассказал сосед Татули Гвиниашвили актер Кахи Кавсадзе:

«Поначалу митинги собирались у памятника Сталину и носили мирный характер. Я с друзьями тоже был там, мы даже принесли к памятнику огромный венок из цветов. Толпа была громадная, наверное, в несколько тысяч человек. Памятник стоял на двух мраморных плитах, обрамлявших постамент справа и слева. На одну из этих плит, как на сцену, поднимался очередной выступающий и говорил речь.

Помню, рядом со мной в толпе стоял один мой знакомый. И вдруг он, почти не размыкая губ, говорит мне: «Хочешь, я сейчас всю толпу поставлю на колени?» А надо заметить, что он был прирожденным трибуном, у него даже рот, когда он начинал говорить, словно складывался в трубочку – рупор. Но одно дело – пламенно и громко произносить речи, а другое – поставить на колени тысячи человек, да еще возле памятника Сталину.

Разумеется, я ему не поверил. И тогда Илико, хитро посмотрев на меня, зычно произнес: «Да здравствует товарищ Сталин, человек, которому мы верили, вместе с которым победили в войне» – и все в таком духе. И когда толпа уже полностью была под обаянием его выступления, он неожиданно закричал: «На колени!» И тысячи человек опустились на колени. Это было очень страшное зрелище! Чем вообще страшен митинг? Там нельзя выражать мнения, отличного от точки зрения собравшегося большинства. И если бы кто-то позволил себе в тот момент не стать на колени, его бы просто разорвали на месте.

Мой приятель трижды то поднимал толпу с колен, то заставлял на них опуститься. Когда все закончилось, он хитро посмотрел на меня. Вот, мол, а ты сомневался. С тех пор я никогда не хожу на митинги. А когда их вижу, то начинаю искать в толпе человека, который может в любой момент крикнуть: «На колени!»

Митинги продолжались несколько дней, народ даже на ночь не расходился. По городу ездили грузовые машины, на открытых кузовах которых стояли переодетые в костюмы Ленина и Сталина артисты. И когда машины делали остановку, толпа скандировала: «Ленин, поцелуй Сталина!» И артист в костюме Ильича целовал своего облаченного в наряд вождя всех времен и народов коллегу. Потом команда менялась: «Сталин, поцелуй Ленина!» И артисты опять исполняли волю собравшихся.

Числа 8 марта среди митингующих стали звучать такие разговоры: «Надо отправить Хрущева в отставку и поставить на его место Молотова!» Кто-то предлагал отправить телеграмму Мао Цзэдуну и попросить у него вооруженную помощь. Из уст в уста передавали, что Мао Цзэдун уже прислал ответную телеграмму и вот-вот отправит железнодорожный состав с войсками.

Ну этого власти уже допустить конечно же не могли. И на улицы Тбилиси были выведены войска. В нашей компании было пять человек. Четверым удалось спастись, а один наш друг был убит в уличной перестрелке. Мой брат в те дни пел в Опере – отменять спектакли никто не решился, это было бы равноценно объявлению чрезвычайного положения.

9 марта, когда противостояние достигло пика, мы с братом от здания Оперы, расположенного на проспекте Руставели, с трудом добрались до дома. Наши окна выходили аккурат на набережную Куры, где стоял памятник Сталину. Солдаты сбрасывали трупы молодых людей в реку, и она была красной от крови. Все это происходило, заметьте, в 1956 году! Когда мы потом рассказывали о том, что пережили, все удивлялись – о событиях в Тбилиси никто ничего не знал. Все было обставлено втайне. Родственникам даже не позволили нормально похоронить своих расстрелянных детей – возле гроба позволили быть только отцу или матери. Потом уже, спустя годы, было дано разрешение по-человечески перезахоронить этих несчастных ребят.

Когда мы с братом пришли в ту ночь домой, наша мать открыла нам дверь и, не впуская в дом, сказала: «На улице убивают ваших друзей! Вы должны быть со своим народом!» И фактически выставила нас за порог. Мы, конечно, не пошли на улицу, это было физически невозможно: там ходили солдаты и стреляли. Мы отсиделись в подъезде и под утро вернулись домой. С мамой о том дне мы никогда не говорили…»

В ту страшную ночь постучали и в дверь Бабо Дадиани. На пороге стояли молодые парень и девушка, которым удалось бежать от стрелявших солдат, и теперь они хотели позвонить родителям и сказать, что с ними все в порядке.

* * * * *

Мама была очень верующим человеком. А в советские годы это, мягко говоря, не приветствовалось.

В результате маму вызвали к начальству и предложили выбирать – либо церковь, либо работу. Мама сказала, что не ходить в храм она не может. Тогда ей сказали написать заявление об уходе.

Но она отказалась:

– Если у вас хватит совести уволить меня и оставить без хлебных карточек моих двоих детей, то сами пишите приказ о моем увольнении.

Ее не уволили…

Как-то мы с ней поссорились. Я хотела нанять женщину, которая бы следила за мамой, помогала ей. А она ни в какую не соглашалась.

Я не выдержала: «Почему ты так категорична? У вас же всегда была прислуга!» Так она обиделась и уехала из Цхнети, дачного поселка возле Тбилиси, к себе на улицу Дадиани.

У нас в тот вечер как раз должны были быть гости. Тенгиз выходит к накрытому столу, а мамы нет. Где она? Я ответила, что обиделась на меня и уехала. «Как ты так могла поступить?» – возмутился он. Сел на машину и привез маму обратно…

Мама очень любила компании. Бывало, звонит мне в Цхнети. А у нас сидят гости, шумит разговор. Мама спрашивает, что у нас происходит. Я объясняю ей, что к Тенгизу пришли друзья.

«А, ну ладно», – говорит мама и кладет трубку. А минут через тридцать слышу звук открывающейся калитки. И на пороге стоит мама: «Я подумала – чего я одна буду сидеть в Тбилиси, когда у вас так весело?»

И она неизменно сидела с нами за столом. Всегда чем-то занималась – то что-то мастерила, то писала. Но при этом внимательно слушала разговор и, когда надо, вставляла либо меткую фразу, либо стихотворение цитировала.

Они с Тенгизом обожали друг друга. Когда только строили дачу в Цхнети, мама с Тенгизом вставали в шесть утра и укладывали плиты. Иначе у Тенгиза не было времени. Я пыталась уговорить маму не надрываться, даже ругалась на нее, но она ни в какую не соглашалась. Хотела помочь своему обожаемому зятю.

Когда Тенгиз возвращался из командировки, у нас всегда был накрыт стол. У мужа был такой характер, что он в основном молчал. Но стоило ему выпить два бокала вина, как его монологи не знали себе равных. И потому уже перед его приходом мама напоминала: «Ты приготовила вино?»

Мама с первого же дня после того, как вышла замуж, начала подписываться «Бабо Масхарашвили». А когда в «Литературной газете» одну из ее статей подписали: «Бабо Дадиани», она из-за этого обиделась на редактора. Позвонила ему и устроила хорошую взбучку.

Выходя замуж, я хотела себе оставить фамилию Масхарашвили. Но мама категорически заявила мне: «Твои дети будут носить фамилию Гвиниашвили, и ты тоже должна!»

* * * * *

Однажды мне позвонила Елена Ахвледиани, знаменитая грузинская художница.

– Бери своего дурака, и приходите ко мне. У меня Рихтер сегодня дает концерт.

– Почему дурака? – удивилась я.

– Партийный потому что.

Но на самом деле у Элички с Тенгизом были очень хорошие отношения. У нас было три большие картины Ахвледиани. Мы отдали их на ее, как оказалось, последнюю выставку, во время которой она умерла. И Тенгиз не посмел забрать эти картины обратно. «Как я смогу доказать, что они принадлежат мне? Мало ли что обо мне могут подумать?!» И так эти картины и не вернулись к нам.

На концертах в доме Ахвледиани собиралось иногда человек по пятьдесят. После выступления был обычно небольшой фуршет. Все стояли по своим компаниям. У нас были свои разговоры, у Рихтера – свои. Его чаще всего окружали его же московские друзья, которые приезжали вместе с ним.

Тенгиз очень любил компании, застолья. Иногда мог прийти домой и сказать, что через полчаса мы должны выехать в Кахетию.

– Как, Тенгиз? – удивлялась я. – А как же дети?

– Ну, позвони маме, – отвечал он.

Или мог в половине двенадцатого дня позвонить: «Через десять минут за тобой придет машина и отвезет на аэродром. В половине первого – самолет на Кутаиси. Здесь очень интересно, и я тебя жду!» И я за десять минут собиралась, ехала в аэропорт и через пару часов меня прямо с аэродрома в Кутаиси везли в ресторан, где гуляла компания. Тенгиз хотел, чтобы я была рядом с ним.

Но он всегда уважительно относился к моей работе. Когда я была в институте, он просто звонил, чтобы узнать, не буду ли я против, если он приведет домой гостей, и есть ли у нас, чем их угостить.

Я тогда просила девочек, с которыми сидела в одной комнате, присмотреть за моими вещами, а сама на час уходила домой, чтобы накрыть стол.

Разумеется, ни через какой час я не возвращалась. И уже звонила девочкам, чтобы они убрали мои вещи в шкаф…

* * * * *

Жизнь была интересной. Единственное, о чем жалею, – это о том, что так и не выучила языки.

Я хотела учить французский и английский. И папа умолял это сделать. Он даже подчеркивал для меня книги и говорил: «Вырастешь – прочтешь это».

Была такая книга «Наставление молодой женщине». Она была для меня. А для брата – «Наставление молодому мужчине».

К нам в детстве ходила француженка. И когда папа возвращался с работы, мы с ним разговаривали на языке.

А когда я была уже в ссылке в Казахстане, друзья присылали книги на английском. Писали: «Не забывай язык, мы на нем сплетничаем». Такое немножко кривлянье было.

Когда я поступала в университет, то стало понятно, что французский мне учить нельзя. Потому что иначе пошли бы разговоры – ах, у нее родственники в Париже, потому она и учит язык.

Решила учить английский. Но меня замучил спецотдел: зачем вам английский? Мой же отец был арестован, как английский шпион. Меня бесконечно вызывали на «беседы».

На меня в итоге такая депрессия напала, что ничего уже не хотелось. И я попросила декана перевести меня на отделение грузинского языка. Он попытался меня отговорить – предстояло досдавать одиннадцать предметов. Я попробовала. Но все-таки из универистета пришлось уйти.

А потом сам декан пришел к нам домой. «Ты же должна получить образование», – сказал он мне. И я восстановилась.

Потом работала в Институте литературы, занималась теорией литературы.

Когда я только пришла устраиваться в институт, им руководил поэт Георгий Леонидзе. В его кабинете я застала Мамию Дудучаву, бывшего ректора Академии художеств, который теперь заведовал отделением теории литературы.

Едва увидев меня, он буквально закричал: «Я беру Татули в свое отделение». Я сама хотела заниматься литературой XIX – начала XX века. Но согласилась и пошла к Дудучаве.

Хотя мне он никогда не нравился. Он был настоящим коммунистом.

Как-то мы с ним стали спорить, и он неожиданно признался: «А ведь я твоего Тенгиза отговаривал жениться на тебе! И был прав!»

Но я ему ответила: «Мы с вами квиты, потому что я то же самое говорила вашей жене».

Мамия не поверил, тут же бросился к телефону: «Роза, мне Татули только что сказала, что отговаривала тебя выходить за меня. Это правда?!»

Жена ответила, что абсолютная.

Потом я поняла, что в свое отделение Дудучава брал меня не из-за каких-то моих выдающихся способностей, а из желания вновь войти в круг художников. Я же к тому времени уже была женой Тенгиза.

* * * * *

В комнате, в которой располагалось отделение, мой стол оказался по соседству… со столом Петра Шарии.

Того самого ближайшего помощника Берии, вместе с Кобуловым подписывавшего смертные приговоры. И которого мама встретила в приемной Берии, когда в 1938 году приезжала в Москву на Лубянку узнавать о папе.

Потом выяснилось, что Петре Шария был в «тройке», которая присудила папе расстрел и подпись Шарии стоит под этим смертным приговором.

Шария был арестован за пару лет до падения Берии, по так называемому мегрельскому делу, отсидел в тюрьме и вернулся в Тбилиси.

Он был очень умный человек, окончил философский факультет МГУ. Но я еле сдерживала себя, едва только видела его. Я же знала, что именно он подписал папин приговор.

А мне приходилось работать с ним не просто в одном институте, но и в одной комнате. Не могла заставить себя находиться с ним в одном помещении. И в конце концов перешла в другое отделение.

Все произошло после того, как мой брат Георгий, который был деканом факультета искусствоведения в Академии художеств, уволил Шарию. Тот читал лекции в академии у него на факультете, и однажды студенты устроили забастовку и отказались посещать лекции бериевского приспешника. Они его попросту освистали.

Я об этом узнала от Дудучавы. Он принялся жаловаться мне: «Твой Георгий уволил Петра Шарию», и говорить какие-то нехорошие слова о брате.

Я не выдержала: «Ваши гадкие губы не смеют так говорить о моем честном брате!» И написала заявление о том, что не хочу работать в отделении теории и прошу перевести меня в отделение текстологии. Мамия потом просил у меня прощения: «Вернись, ты же моя правая рука!» Жена его звонила. Но я не вернулась.

А стычки с Шарией у нас продолжались. Так, в один из дней я собиралась ехать в Цхнети, где у нас с Тенгизом была дача. Шария услышал об этом и с такой ехидцей спрашивает:

– У вас дача в Цхнети?

Тогда вовсю обсуждали дельцов, которые всевозможными способами зарабатывали деньги. И он намекнул, что мой муж, мол, тоже из этой породы.

Я не выдержала:

– А что в этом такого? Мой муж сам построил этот дом. А ваш огромный дом – государство. За то, что вы ломали людские судьбы. Да, вы имеете свой дом ценой человеческой крови.

Я кричала на весь институт. А у него в этот момент было такое страшное лицо, глаза налились кровью, и я почувствовала, что, если бы у него в кармане в этот момент был револьвер, он бы, не раздумывая, достал его и выстрелил в меня.

Я вообще человек не зловредный. Но на Шария у меня была жуткая реакция. Мне физически становилось плохо, когда его видела.

Я знала, что у него в жизни случилась страшная трагедия. Умер восьмилетний сын, очень умный мальчик. Его звали Дазмир, то есть «Да здравствует мировая революция». И Шария написал поэму, в которой были такие строки:

Ах, как нескладно ты устроен, один-единственный мир!

И мира лучшего достоин тебя покинувший Дазмир!

Во время нашей очередной стычки я процитировала эти строки и спросила Шарию:

– Как же вы, такой материалист, который пропагандирует атеизм, можете писать о «лучшем мире»? Значит, он существует? Но тогда вы лицемер!

Он смог ответить только одной фразой: «Откуда вы знаете эти стихи?»

А мне было достаточно один раз услышать какое-нибудь стихотворение, и я его тут же запоминала.

В другой раз я пошла на его доклад о Шекспире. Несмотря на то что Шария был плохим человеком, специалистом Петр был превосходным. И мне нравились его доклады.

Но в этот раз он вдруг говорит:

– Такие сонеты мог написать только гомосексуалист.

Я снова не выдержала и попросила слова:

– Батоно Петре, вы, наверное, знаете, перевод Шекспира, сделанный Маршаком? «Пока не поздно, времени быстрей бессмертные черты запечатлей». И из него понятно, что мужчине такой сонет Шекспир просто не мог посвятить, он посвящает его женщине.

– Откуда вы знаете перевод Маршака? Я думал, вы знаете переводы Шекспира только на грузинский язык.

– Как видите, не только. А после этих ваших слов вся ценность ваших предыдущих докладов для меня тоже становится равна нулю.

Шария прожил большую жизнь. Он умер в семидесятых годах в Тбилиси…

* * * * *

Сегодня, с высоты прожитых лет, я понимаю, что у нас с Тенгизом была счастливая семья. Она занимала почти все мое время.

В 1956 году у нас уже был Дато. Меня выписали с сыном из роддома ровно через неделю. А потом снова забрали в больницу и продержали там больше четырех месяцев. Дато заболел сепсисом! Каждый день я слышала разговоры медсестер: «А что, ребенок Гвиниашвили разве еще жив?»

Однажды мама пришла ко мне, и я заметила, что ее колени сбиты в кровь. Она рассказала, что три раза, стоя на коленях, обошла церковь в Дидубе. А до этого каждый понедельник ходила туда на службу и отмаливала внука. Даже когда у нее была температура под тридцать восемь, она ехала в Дидубе.

Соседка мне как-то сказала, что с моим сыном будет все в порядке. Она видела сон, как отец Тенгиза сидел с Дато на руках, а в это время в комнату зашла его покойная жена. Свекр прогнал ее: «Мальчика я тебе не отдам». И женщина исчезла.

Сына мы выходили.

А потом случилась трагедия. Я родила девочку, и она серьезно заболела. Я умоляла врачей взять нас в больницу, но они говорили, что все в порядке. И прислушались к моим мольбам только за несколько часов до ее смерти.

Для того чтобы избежать вскрытия двухмесячного младенца, меня выписали из больницы с уже мертвым ребенком. Но мне об этом не сказали. Только сев в машину, я поняла, что держу в руках мертвую дочь. Как я все это выдержала?

Та же самая соседка, что видела сон о Дато, потом призналась мне, что видела сон и о моей девочке. Просто не хотела мне его рассказывать.

В ее сне была сестра Тенгиза, ушедшая из жизни в восемнадцать лет. Девушка сидела и шила распашонки. На вопрос соседки о том, для кого она готовит одежду, ведь у нее нет детей, покойница ответила: «Нет, есть. Маленькая девочка».

Вскоре нашей дочери не стало.

Я до сих пор корю себя, что не успела ее окрестить. Сколько лет прошло, а боль не утихает.

Слава богу, через несколько лет у нас с Тенгизом появилась Миечка, дочка. Она тоже очень серьезно болела. Оказалось, что она получила инфекцию, которой до этого в Грузии не было двадцать лет. И если бы наш знакомый врач не сделал операцию, Миечки сейчас не было бы в живых.

Тенгиз был сумасшедшим отцом. Единственное, из-за чего мы могли с ним поссориться, – из-за здоровья детей. Стоило Миечке заболеть простудой, как Тенгиз принимался ругать меня – вот, мол, дочь заразила. А мне конечно же становилось обидно.

Мы с мужем впервые поехали отдыхать, когда дети уже были относительно большими. И то всю дорогу до Карловых Вар я не притронулась к еде, а подушка была мокрой от слез.

С внуками осталась мама. Когда мы вернулись, она вздохнула: «Ну все, кончилось мое счастье. Сейчас у тебя опять начнется режим, и ты будешь подпускать к детям по часам. А до этого я делала все так, как считала нужным».

* * * * *

Дато и Мия часто болели, и я порою неделями не выходила из дома. Как-то в очередной раз к Ните Табидзе в гости приехал Борис Пастернак, который с ней очень дружил. Она пригласила меня на вечер. Но я тогда снова никак не могла выйти из дома.

Потом Нита сама пришла ко мне и рассказала, как они провожали всей компанией Бориса Леонидовича в Москву. Уже войдя в вагон, тот выглянул из окна и крикнул: «Нита, у тебя дома я оставил свою душу. Вернешься на улицу Грибоедова, поищи и увидишь меня!»

Но однажды своеобразный привет от Пастернака получила и я. Сын Ниты Гиви отдыхал у Пастернаков в Переделкино. Когда мальчику пришла пора возвращаться в Тбилиси, Борис Леонидович посадил его в поезд и передал массу деликатесов.

Мы с Нитой отправились встречать Гиви на вокзал и с трудом потом дотащили до дома коробки с продуктами, присланными Пастернаком. Я звонила на другой день Ните и в шутку интересовалась, всю она колбасу уже съела или нет. Она очень любила покушать.

Так получилось, что я по большому счету стала домашней хозяйкой. Нет, работу в институте, конечно, не оставила. Но она уже была дополнением к домашнему хозяйству, а не наоборот. Друзья меня иногда спрашивали, не жалею ли я, что не защитила кандидатскую диссертацию, которая уже была написана. И я абсолютно искренне отвечала, что ни о чем не жалела.

Хотя Тенгиз, наверное, понимал, как мне не хватает научной работы. И специально устроил в своей мастерской библиотеку.

Он работал над каким-нибудь проектом, а я находилась рядом и читала или писала что-то.

Часто Тенгиз отрывался от скульптуры и просил, чтобы я прочла ему то, что написала недавно.

* * * * *

Одним из друзей мужа был Зураб Церетели.

Он был очень трудолюбивым. Тенгиз рассказывал: все художники сидели и сетовали на жизнь, а Зураб все время что-то писал, делал. Вызывали их, например, в райком партии и давали задание. Художники тут же начинали говорить, что у них красок нет, чего-то еще. И только Зураб в назначенное время приносил то, что требовалось.

Помню, мы пришли к нему в гости. На столе стоял потрясающий букет хризантем. Разошлись часов в пять утра, а в восемь надо было ехать в аэропорт за прилетавшими из Москвы художниками. Зураб попросил за ним заехать, так как собирался поработать. Я удивилась – неужели он совсем не собирается ложиться?

А когда мы заехали за ним, то на подрамнике стояла законченная работа – букет хризантем. Зураб поймал мой взгляд и сказал: «Вот поэтому я и не ложился. Я должен был это нарисовать».

У него была очень хорошая жена, Инесса. Но она была больна. И я скажу почему – у ее семьи была очень тяжелая жизнь. Отца расстреляли в 1937 году, сестра умерла от голода.

Мать у Инессы, Тамарой ее звали, была очень красивой. Она вместе с моей мамой работала в библиотеке музея. Они каждый день сбрасывались по 15 копеек и посылали кого-нибудь купить что-то к чаю.

Однажды послали Тамару Гогоберидзе, и та словно исчезла. Тогда их коллега, которая писала хорошие стихи, написала и повесила объявление: «Пропала красавица в лисьем манто. Кто увидит – сообщите и верните в музей самый ценный экспонат».

Зураб помогал всем, кому мог. Недаром Андрей Вознесенский сказал о нем, что он самый щедрый из щедрых людей на свете.

Как-то мне позвонила жена одного художника, который с Тенгизом и Зурабом был очень дружен. Зураб прислал ей 2 тысячи долларов, которые якобы занимал у ее мужа. И теперь, сказала она мне, гонец поехал ко мне – вернуть долг Тенгизу.

А я не могла поверить, чтобы у Тенгиза были такие деньги и он мог бы дать их в долг.

* * * * *

Нита Табидзе говорила мне, когда Тенгиз только ухаживал за мной, что жизнь с художником – это как маятник: то очень много денег, то вообще их нет. У меня, правда, в основном было второе. Когда я сказала об этом Ните, она отмахнулась: «Конечно, то вы машину покупаете, то дачу».

Муж любил гостей. Я всегда просила его предупреждать о том, что он собирается пригласить друзей. Но он почти никогда этого не делал. А если и звонил, то за полчаса до прихода: «Со мной придет пара человек». И привозил с собой порою чуть ли не целый автобус.

Так что мне не до карьеры и иностранных языков было. Думала – только бы детям было хорошо, лишь бы Тенгизу было хорошо.

Мы с ним редко ссорились. Он сердился, если я где-то задерживалась. Я вернусь домой – а он молчит, не разговаривает со мной.

«И долго у тебя будет длинный нос?» – спрашиваю. Ну, значит, что он ходит, опустив голову, словно у него длинный нос. Он улыбался, и обида была забыта.

Он очень не любил, когда я уезжала куда-то. Дети потом говорили, что больше не отпустят меня одну, так как Тенгиз все дни, что я отсутствовала, пребывал в самом скверном расположении духа. Зато сам уезжал с прекрасным настроением.

* * * * *

В шестидесятых годах мы с Тенгизом оказались на круизном лайнере, на котором путешествовали в Египет, Алжир, Мальту, Турцию. Наше внимание привлекла одна интересная дама.

Она тоже, узнав, что мы грузины, обратила на нас внимание. Вскоре капитан устроил у себя обед, и мы оказались с этой женщиной за одним столом.

Ею оказалась Марфа Пешкова, внучка Максима Горького и бывшая жена Серго Берия.

«Мне так приятно, что я встретила грузин, – сказала она нам. – У меня муж был грузин».

Правда, о Серго мы с ней никогда не говорили. А вот о Нино Гегечкори она вспоминала с удовольствием: «Нина была идеальной свекровью».

Когда я что-то процитировала из Максима Горького, Марфа удивленно спросила: «Вы что, любите моего деда?» Для нее это было неожиданным.

Она была интересным человеком. Помню, мы пришли на Мальту. Корабль остановился довольно далеко от порта. Однако Тенгиз все равно настоял на том, чтобы мы сходили в город.

Марфа присоединилась к нашей компании. И все время, пока мы добирались до города, рассказывала об истории Мальты. Она многое знала.

Я рассказала ей, что видела в Тбилиси Нино Гегечкори. Как-то мы ехали с мамой в троллейбусе, и она заговорила с удивительно красивой женщиной: с пронзительными фиалковыми глазами, с красивой улыбкой, в голубом жакете и синей юбке. Когда мы сошли, я спросила у мамы, кто эта красавица. «Нино Гегечкори», – ответила мама.

Нино же какое-то время продолжала жить в Тбилиси, когда Берия уже работал в Москве.

Потом я несколько раз видела его жену в Опере. Нино не была фотогеничной, и ее фотографии не передают того очарования и красоты, которые она излучала.

* * * * *

Я была очень дружна с племянницей Нино Гегечкори – Кето. Они жили в соседнем с нами доме, и я часто у них бывала. Потом Кето переехала в Москву и жила у тетки. Я писала ей письма. Получалось, отправляла их на адрес самого Берии, но тогда я об этом не знала.

Кето, влюбленная в Гиви Бакрадзе, просила меня не называть в письмах его имени, так как всю ее переписку прочитывала Нино. Потом Кето вернулась в Тбилиси и вышла замуж за Гиви, его отец был председателем Совета министров Грузии.

У них дома я часто видела Серго Берия. Про него много говорили. Помню, как рассказывали о дне, когда он первый раз побрился. Это было такое событие. Сам Берия стоял рядом с сыном, который превращался в настоящего мужчину. Держал одеколон, полотенце…

Но обо всем этом я говорила только с Тенгизом. А Марфе мы рассказали лишь нашу историю. Она восхищалась Тенгизом, когда узнала, что он приехал за мной в ссылку.

«Вы были тогда женихом и невестой?» – как и многие, услышав эту историю, спросила она. Я ответила, что не были.

Тенгиза любили все. Даже когда мы приезжали, например, в Германию, он мог обаять всех. Через пару дней после знакомства шел в магазин, покупал гипс и делал бюсты наших новых знакомых.

Как-то мы отдыхали в Карловых Варах. И познакомились там с Татьяной Лиозновой, поставившей такие чудные картины, как «Три тополя на Плющихе», «Карнавал», «Семнадцать мгновений весны».

Мы потом какое-то время перезванивались. Лиознова даже прислала из Москвы моей дочери пластинку с музыкой Таривердиева, написанной для фильма «Семнадцать мгновений весны». Оказывается, композитор сочинил ее, вспоминая улицу Асатиани в Тбилиси, по которой в юности ходил в школу.

Во время другой прогулки по улочкам Карловых Вар к Тенгизу вдруг буквально бросилась незнакомая женщина со словами «Лев Кулиджанов, Лев Кулиджанов». Дело в том, что мой Тенгиз действительно был похож на знаменитого режиссера, автора фильма «Дом, в котором я живу».

Конечно же ошибка тут же была распознана. Но с этой женщиной мы подружились. Ею оказалась Галя Кожухова, которая прогуливалась с режиссером Галиной Волчек.

Мы подружились. Через несколько лет Галя вышла замуж за актера Алексея Петренко, и свой медовый месяц они провели у нас на даче, в Цхнети.

Принимала их другая наша подруга, актриса Софико Чиаурели. У нее дома тогда шел большой ремонт, и мы решили, что молодожены поселятся у нас.

К ним часто приезжали гости, все время были какие-то посиделки. Галя же была театральным критиком в «Правде», у нее было множество знакомых. Приходили актеры, писатели, Софико Чиаурели с Котэ Махарадзе, за столом постоянно шутили и пели замечательные песни.

Софико все время была занята, она же всегда что-то строила. И так получилось, что за все была ответственна я.

Мы уступили Петренко дачу, а сами уехали в город. Молодоженам отправляли закуски, вино, фрукты. Галя звонила: «Что сегодня вкусненькое привезешь? Лобио будет?» Она обожала лобио. И я отправляла.

А потом уже она нам из Москвы подарки посылала. Мы очень дружили, ездили друг к другу в гости. Через Софико Чиаурели, когда та ехала в Москву, я отправляла Гале лобио. Софико шутя ворчала, вот, мол, тащи на себе.

На следующий год, помню, я стояла на кухне и готовила ткемали, была уже осень. И вдруг входит какой-то человек и спрашивает: «Здесь комнату сдают?»

Я, не поднимая головы, отвечаю, что никакой комнаты не сдают и он ошибся. Но мужчина не уходил и продолжал настаивать на том, что он должен жить в этом доме.

Я отложила готовку, внимательно посмотрела на него, и мне неудобно стало: передо мной стоял Алексей Петренко, муж Гали.

Я так обрадовалась. Закричала Тенгизу: «Смотри, кто к нам приехал».

Конечно же ткемали был отложен. Стали накрывать на стол.

Петренко тогда работал над ролью Григория Распутина, которую он исполнил в фильме Элема Климова «Агония». У него были очень интересные книги о Распутине, которые он давал читать и нам. А вечерами мы разговаривали об этой странной личности. Это была незабываемая осень. Я столько узнала о Распутине, что друзья в шутку советовали мне диссертацию писать…

* * * * *

Одними из самых важных для меня я считаю встречи с католикосом-патриархом всея Грузии Калистратом. В дневнике мама описывает, как носила ему, тогда еще митрополиту, в тюрьму постные обеды.

Каждое 14 мая, в день Тамары, патриарх присылал мне отрез на платье, деньги и сладости. Наша знаменитая поэтесса Анна Каландадзе говорила в этот день: «Татули, идем к тебе! Католикос уже, наверное, прислал подарки!»

Он вообще огромное внимание мне уделял.

В то время нельзя было крестить, венчаться. А многие хотели. И тогда его святейшество присылал ко мне из церкви: «Татули, приходи, ты сегодня – посаженая мать».

После Казахстана я, будучи уже замужем, оказалась в одной семье рядом с парой, лица которой мне были знакомы. Я спросила у женщины:

– Скажите, вы венчались у католикоса Цинцадзе?

– Да, – испуганно ответила она.

– А кто венок над вами держал?

– Одна молодая девушка.

– Так вот, эта молодая девушка – я.

Неудивительно, что они меня не узнали. Я ведь приехала из Казахстана черная от загара и совсем седая.

Патриарх как-то спросил у меня, что я думаю о Богородице, которую написал в алтаре церкви Кашвети Ладо Гудиашвили. Я ответила, что не испытываю большого восторга.

«А вот подожди, – ответил патриарх. – Пройдут годы, и тебе станет нравиться работа Ладо». И так оно и произошло.

Мы много разговаривали с патриархом. Как-то он рассказал мне об удивительной женщине, Анико Лордкипанидзе.

Она была первой женщиной-врачом в Грузии, лечила нашего великого поэта Важу Пшавелу. Однажды оказалась в Петербурге и зашла в кафе. За соседним столиком сидела молодая пара, которая через какое-то время подошла к ней. «Знаете, у нас только что умер сын. И ваша красота помогла нам на время забыть о нашем горе».

Католикос-патриарх Калистрат Цинцадзе рассказывал мне, как однажды увидел Анико в театре. Она сидела в ложе и выглядела «как царственная особа».

Ее муж Петя Кавтрадзе был ученым, автором первого русско-грузинского словаря. А брат Сережа – послом в Румынии.

Как-то у него в гостях в Бухаресте была дочь Майя. Она понравилась королю, и тот пригласил ее на вечерний прием.

«Вы что, не могли раньше сказать? – топнула ножкой Майя. – У меня вечером самолет в Москву!»

Сергей даже растерялся от такого поведения дочери. «Майя, король перед тобой», – только и смог он сказать. Но тот лишь рассмеялся непосредственности девушки.

Католикос-патриарх не смог пережить в 1951 году известия о высылке грузин в Казахстан. И вскоре после этой трагедии его не стало…

* * * * *

Как-то мы с мамой заговорили о ревности. Она призналась: «Алеша никогда не показывал, что ревнует. Наоборот, всегда с удовольствием в компаниях присоединялся к тостам, поднимаемым за мою красоту. Алеша этому радовался. Он этим гордился».

Только один раз, в Саратове это было, мы с Георгием услышали, как мама оправдывалась перед отцом: «Я даже бровью не дала повода сомневаться во мне». Тогда к нам приехали братья Сумбатовы-Южины, племянники знаменитого актера, и папа, видимо, что-то такое подумал.

После войны в наш дом пришел Церетели, который сидел в одной камере с папой, а потом был выслан в лагерь. О том, что в Советском Союзе была война с немцами, он узнал лишь после освобождения, когда возвращался в Тбилиси. А так заключенным даже не говорили о том, что происходит в стране.

Когда он вернулся в Грузию, то пришел к нам. И передал слова папы, произнесенные им незадолго до расстрела: «Жена пусть и выйдет замуж, а вот какой дочь вырастет…» Мама, услышав это, несколько дней ничего не ела. Так ей было от этих слов плохо.

Мы как-то, уже в конце ее жизни, сидели вечером вместе, и мама произнесла: «Знаешь, без ревности жизни не бывает».

Одна журналистка спросила маму: «Вы остались без мужа в тридцать один год. Наверное, у вас был какой-то друг?» Мама в ответ попросила ее немедленно встать и уйти: «Не обижайтесь, но я с вами разговаривать не стану».

Мамина знакомая, жена расстрелянного папиного друга, того самого, с которым родители вместе вернулись из Константинополя, после расстрела мужа вышла замуж. Так она до конца жизни жалела об этом. Потому что не могла забыть своего мужа, любила его.

Маму хотели снять в кино. Фильм назывался «Голуби», и ее пригласили на кинопробы. Я об этом узнала случайно, мама мне ничего не рассказывала.

Мне позвонила актриса Сесилия Тахаишвили и принялась ругаться: «Ну, знаешь, мать вашу! Одна Дадиани у меня мужа увела, а вторая профессию уводит!» Я спросила, в чем дело. Сесилия рассказала, что вся киностудия увешана фотографиями кинопроб Бабо, и все пребывают от нее в востроге. А первоначально на эту роль планировалась именно Тахаишвили.

Но мама отказалась играть, так как по сценарию ей предстояло произнести: «Я уезжаю. Почему? Выхожу замуж!»

Подобные слова, даже в кино, были для нее неприемлемы…

Ревновала ли я Тенгиза? Мне было приятно, что мой муж нравится другим женщинам. Да он и не мог не нравиться. Но серьезных поводов к ревности не было. Наоборот, он сам приходил и говорил, что ему понравилась какая-то дама и он за ней поухаживал.

Однажды вернулся из творческой командировки в Румынию и принялся о чем-то секретничать с моим братом Георгием. Я накрываю на стол, а они сидят, шепчутся и смеются. Как я ни просила рассказать, в чем дело, они молчали. Только спустя какое-то время Тенгиз рассказал, о чем они шептались с Георгием.

Оказалось, что из Румынии он летел в одном самолете с популярной румынской певицей Леной Черной. Друзья, которые провожали его в аэропорту, еще позавидовали, что он с такой женщиной летит в Москву.

А Тенгиз и в самолете оказался по соседству с певицей, они познакомились и обменялись телефонами. В Москве Тенгиз приехал в гостиницу, переоделся и стал звонить Лене, чтобы пригласить ее в ресторан. Так продолжалось до часу ночи. Отчаявшись, Тенгиз лег спать. А утром в холле гостиницы случайно столкнулся с Леной. «Что же вы не позвонили? – с укоризной сказала ему певица. – Я вчера весь вечер просидела у телефона».

Тенгиз достал бумажку с телефонным номером и показал Лене. Оказалось, что по ошибке он весь вечер набирал номер жены Георгия, которую тоже звали Лена. А у нее были лекции в университете, и она не могла ответить. Ее телефон тоже был записан на листочке бумажки. Так Тенгиз и не сходил в ресторан с Леной Черной. Как я говорю, это меня Бог уберег.

* * * * *

Тенгиз был прекрасным мужем. Как он баловал меня! Если ездил за границу, то всегда безошибочно выбирал для меня одежду и даже обувь и ни разу не ошибся с размером.

Раньше хорошую одежду можно было купить в сельских магазинах. И мы с женами других художников садились в нашу «Волгу» и ехали за город. Там входили в магазин, и, если мне что-то нравилось, скажем халатик, Тенгиз покупал мне сразу несколько штук, всех цветов, которые были.

А мои подруги в это время не могли уговорить своих мужей купить им тоже что-нибудь. «Я же тебе в прошлом месяце покупал халат», – отвечал один из коллег Тенгиза. Тогда жена показывала скупому мужу в мою сторону, и тому ничего не оставалось, как доставать кошелек. Потом он говорил Тенгизу: «Ты портишь наших жен».

Жизнь тогда действительно была непростой. Купить было невозможно почти ничего.

Я отдыхала в санатории в Ликанах. И оказалась за одним столом с министром торговли Грузии. Во время одного из обедов в зал вошла красивая женщина, и друзья обратились к министру: «Смотри, какая красавица! Надо ей обязательно тоже выдать талон на нижнее белье».

Я удивленно посмотрела на министра, и он объяснил: «Сейчас в Грузию пришла партия импортного нижнего белья, и я занимаюсь его распределением».

Я не выдержала: «Если министру торговли больше нечем заняться, то плохи наши дела!» Знакомые удивленно посмотрели на меня, а академик Шота Дзидзигури, который сидел с нами, сказал: «Да, вы настоящая дочь тети Бабошки. Она тоже всегда прямо говорит то, что думает».

Однажды я спросила маму о том, зачем она вернулась из-за границы в советскую Грузию, где всем нам пришлось столкнуться со столькими бедами и проблемами.

Тенгиз, узнав об этом, сказал мне: «Почему ты об этом жалеешь? Ведь иначе мы бы с тобой не встретились!»

И это так. Я на самом деле никогда не жалела о том, что мама с отцом вернулись в Грузию.

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«1963 год. Меня долго не выпускали в Париж, боялись, что не вернусь. Но я ответила, что если бы хотела жить за границей, то осталась бы там еще в 1921 году.

И вот я первый раз в Париже. Увиделась после 45-летнего перерыва с мамой. В первый же день пошли на могилу отца, он умер в 1939 году.

В Париже его называли «принцем с тоскливыми глазами». Папа хотел говорить только о Грузии, по которой очень скучал. Он и умер от ностальгии.

На камне было написано по-грузински: «Скажи Грузии, что даже кости помнят о ней».

* * * * *

А я поехала в Париж в 1967 году. Перед тем как получить разрешение на выезд, несколько раз ходила на беседы в КГБ. И каждый раз ловила на себе внимательные взгляды одного молодого человека.

Даже Тенгизу сказала: «По-моему, за мной следят. Может, мне не ездить в Париж?» Но Тенгиз ответил, чтобы я об этом даже не думала.

Не думать было непросто, так как незнакомец словно подкарауливал меня у КГБ. В конце концов он даже пошел следом за мной.

Тут я уже не выдержала и прямо обратилась к нему с вопросом:

– Что вам от меня надо?

– Татули, ты меня не узнаешь? Я Мелор, тот самый, кого вы приютили в Казахстане.

Очень неожиданной оказалась эта встреча. Я никогда бы не узнала Мелора. Оказалось, он приходил в КГБ к своему дяде, который занимал там большой пост.

Про дядю мы знали. Когда мама только вернулась из ссылки, ей сказали, что ее спрашивал какой-то человек в форме КГБ. У них ведь были синие полоски на форме, и легко было узнать, что офицер – из органов.

Мама затряслась от страха. А потом оказалось, что к ней приходил дядя Мелора, чтобы поблагодарить за ту помощь, которую мама оказала мальчику.

Наконец мне дали визу, и я отправилась во Францию. Когда такси проезжало возле трокадеро, я вдруг поймала себя на мысли, что когда-то уже была здесь. Парижские улицы, подъем от Пасси – все это я видела во сне. Так и сказала своим родным.

С каким волнением и радостью обняла бабушку, дядей, тетю Мию.

* * * * *

Как сложилась судьба братьев моей мамы?

У родителей мамы было пятеро детей. Ее мать Нино рано умерла, и через шесть лет после ее смерти Коки Дадиани женился во второй раз.

Его второй жене, Мери Церетели, было всего 18 лет. Кстати, ее родители были категорически против замужества дочери. Ведь ей бы пришлось воспитывать пятерых детей. Но бабушка Мери не послушала родительского совета и вышла замуж за дедушку. И родила ему троих детей.

После того как в Грузию вошла Красная армия, независимость страны пала, большинство членов семьи уехали в Константинополь, а оттуда во Францию.

Покидать Грузию отказался Бондо, сын Коки Дадиани от первого брака, я о нем уже вспоминала.

После освобождения из тюрьмы он работал на ипподроме. И постоянно рассказывал анекдоты, за которые его опять и опять арестовывали.

Другой мамин родной брат – Дмитрий Дадиани. Он в 1942 году был арестован по обвинению в том, что в госпитале слушал радио и, поставив ногу на стул и поправив папаху, якобы заявил: «Ну наконец-то Гитлер приближается к Кавказу!»

Ничего такого Дмитрий на самом деле не говорил, но доказать этого не мог. Ночью перед судом ему явилась Богоматерь и сказала: «Госпиталь, в котором ты лежал, совсем новый, и радио там могло и не быть».

На суде Дмитрий произнес эти слова. Вынесение приговора отложили, а пока была назначена дополнительная проверка. И оказалось, действительно, госпиталь был только что построен, и радиоточку поставить там не успели.

В результате Дмитрия, проведшего в камере восемь месяцев, освободили. Дома он узнал, что многих его друзей расстреляли. Дядя несколько месяцев не мог выйти из дома. Подходил к стене, прикладывал к ней руку и читал стихи…

Потом он уехал из Грузии, устроился на завод по производству соков в Средней Азии. И кстати, очень помогал нам материально.

И он и Бондо своих дочерей назвали Татули.

А мамина родная сестра Мери, от первого дедушкиного брака, тоже осталась в Грузии. У нее была большая семья – муж, Соломон Андроникашвили, трое детей, просторный дом в Гурджаани, который они не захотели оставлять.

Но в 1924 году к ним пришли. Несмотря на то что на руках у тетки был трехмесячный сын, их выгнали из дома. Мужа расстреляли на глазах у семьи.

А обстановку выносили на улицу и рубили топорами. Тетка просила: «Возьмите лучше это себе домой! Зачем вы рубите рояль? Заберите себе!»

Но большевики ее не слушали. Был приказ – разрушить. И они разрушали.

Сама Мери переехала в Тбилиси, купила себе маленькую комнату в подвале на Дворцовой площади. Дети ее жили в Абхазии. Она умерла в 1975 году.

Мамин брат от второго дедушкиного брака – Георгий Дадиани – родился в 1912 году. Через два года на свет появилась сестра Кетеван, которую все называли Мией. А еще через два – их младший брат Симонико.

После того как семья дедушки переехала в Париж, на жизнь в основном зарабатывала бабушка Мери. Она хорошо шила, и среди ее клиенток были не только представители эмиграции, но и француженки.

Бабушка с дедушкой сумели отправить своих троих детей учиться в Англию. Там в это время жили сестра светлейшего князя Георгия Шарвашидзе Бабо и ее муж барон Мейендорф. Бабушка все время писала детям: «Смотрите, хорошо учитесь, не позорьте нас перед бароном!»

По окончании учебы все дети вернулись в Париж.

Георгий начал работал в парфюмерной фирме Carven. Он занимался выпуском духов «Магриф», которые были очень популярны. О дяде даже писал французский журнал Vogue.

Он участвовал в одном пари на очень большую сумму и выиграл его. «Принц Дадиани своей честностью и благородством выиграл спор на большую сумму», – писали о нем журналисты.

С этого выигрыша дядя всех нас хорошо одарил. Пригласил в Париж, сделал много подарков. Женат он был на американке. Но она так пела грузинские застольные песни, что никто не мог себе даже представить, что она не грузинка.

Когда я была у них в гостях в Париже, один из друзей тетки, тоже американец, поднял тост: «Когда я умру, то на моем сердце смогут прочесть одно слово – «Сакартвело!» (так по-грузински звучит название Грузии).

Георгия не стало в 1985 году. Он прожил 73 года.

Его и мамина родная сестра Кетеван тоже жила в Париже. Она превосходно владела не только французским, но и английским, турецким и русским языками. Первое время работала в американской фирме, а потом перешла в ювелирный дом Harry Winston и вскоре стала управляющим огромным магазином на Вандомской площади.

Когда я во время своего первого приезда в Париж пришла к ней на работу, тетка надела мне на шею огромное екатерининское изумрудное колье, а на палец – кольцо с громадным зеленым изумрудом.

Правда, предложила положить руку на бархатную подушечку, так как изумруд – очень хрупкий камень.

Через тетю поступали все заказы от шахов и королевских семей. Со всеми именитыми и значимыми клиентами дела вела именно Кетеван.

Она так и не вышла замуж. Говорила, что должна выйти только за грузина. И была слишком придирчива – этот не так сидит, этот не так вилку держит. «Вот и осталась старой девой», – сетовала она.

В Тбилиси жила одна женщина, Русудан Микеладзе, красавица, которая тоже не вышла замуж. И когда мы, девчонки, принимались подшучивать над ней, она отвечала: «Вам бы хотя бы раз побывать в тех объятиях, в которых была я». Она, как оказалось, всю жизнь хранила верность одному мужчине.

Русудан была уникальной личностью, живущей в собственном мире. Могла, например, приехать на Ленинградский вокзал в Москве и обратиться к кассиру с вопросом: «Скажите, когда отправляется поезд на Петербург?»

А в купе принималась рассказывать о том, каким человеком был президент независимой Грузии Ной Жордания. А далее следовали вздохи о том, как могла бы жить страна, не случись «этого рыжего коротышки, который взобрался на трибуну и прокартавил: «Есть такая партия!» Разумеется, попутчики в ужасе выбегали в тамбур, только бы не слушать антисоветские речи о Ленине.

В Тбилиси Русудан работала заведующей библиотекой в театральном институте. Когда нас, студенток, режиссеры Миша Туманишвили и Како Двалишвили приглашали в ресторан, мы всегда звали с собой и Русудан. Тогда ведь для незамужней девушки появление в ресторане с мужчиной считалось моветоном.

Русудан Соломоновна неизменно пыталась отказаться:

– Чего я, старуха, с молодежью поеду?

Но мы не отступали:

– Седая голова облагораживает компанию.

И если она соглашалась, то все вместе ехали в ресторан.

Я как-то спросила тетю Мию, может, и она, как Русудан, хранит верность каким-то объятиям? Но она ничего не сказала в ответ.

Моя мама очень трепетно относилась к чистоте. И всегда волновалась, хорошо ли помыты, скажем, фрукты. Так тетя Мия отвечала ей: «Фрукты вымыты так же тщательно, как старая дева».

Жила Мия Дадиани в огромной пятикомнатной квартире в шестом округе Парижа на рю Гюстав Шарпентьер. Специально для гостей у нее было выделено две комнаты. Я, когда приезжала в Париж, останавливалась у нее.

Однажды, когда я была в Париже вместе с дочерью, в гости пришла Мери Шарвашидзе. И, увидев мою дочь, предложила ей стать моделью для Vogue. У дочери были идеальные параметры.

Но когда я об этом предложении сказала по телефону маме, она в категоричной форме запретила: «Как это так, внучка Бабо Дадиани – и ходит по подиуму!»

Кстати, когда я первый раз приехала в Париж, то привезла из Грузии сыр гуда. Так тетя спрятала его от меня и сказала: «Я тебя вообще кормить не буду. Ты такая толстая, что я тебя никому показать не могу, смеяться будут».

Я сидела на строгой диете. А тетя каждый день ставила меня на весы и очень радовалась, когда стрелка показывала минус сто – двести граммов.

Но потом в Париж приехал младший мамин брат, Симонико. В первый же вечер он зашел в комнату, где я спала, внес свое постельное белье и сказал: «Я тоже тут лягу. Будем всю ночь сплетничать».

И правда, мы втроем – я, Мия и Симонико – часов до четырех утра разговаривали. Потом тетя не выдерживала и уходила спать. А Симонико хитро подмигивал мне, и мы начинали пировать. Доставали сыр, дядя приносил горячие французские багеты, и мы уплетали их с чаем.

Утром Мия, снова поставив меня на весы, никак не могла понять. Вроде бы вчера кроме мяса с овощами я ничего не ела, а поправилась.

Мы с Симонико переглядывались и улыбались своей маленькой тайне.

Кетеван прожила долгую жизнь – она умерла в 1996 году в возрасте 82 лет.

Младший мамин брат Симонико стал художником. И довольно успешным. На международном конкурсе в Вашингтоне завоевал вторую премию.

Симонико не был женат, но на фотографиях он всегда стоит с очень красивыми женщинами. Его не стало в 1975 году в Сан-Франциско.

Вторая жена дедушки, Мери Церетели, та самая, которая и родила деду троих детей, тоже прожила долгую жизнь. Дедушка умер в 1939 году, а бабушка – в 1968 году. Я ее очень хорошо помню. Когда приехала в Париж, то основной гаммой моей одежды был черный цвет. Так Мери возмущалась: «И почему это вы, грузины, так любите носить все черное?»

Бабушка дожила до 88 лет.

А еще у мамы был родной брат – от ее рано умершей матери, первой жены Коки Дадиани.

Его звали Михаил. Он родился в 1899 году.

Когда Грузия была независимой республикой, Михаил учился в юнкерском училище. И во время наступления 11-й Красной армии, которой командовал Серго Орджоникидзе, дядя вместе с другими юнкерами защищал Тифлис.

Он вспоминал, что, когда отряд юнкеров шел по проспекту Руставели в сторону Коджори, горожане подходили к юношам и вкладывали им в карманы табак, конфеты.

Михаил был кавалеристом. Не один раз он попадал под обстрел, но ни одна пуля в него не попала.

Он вообще был словно заговоренный – ни пуля, ни болезни его не брали. В Коджори юнкера были в феврале 21-го, всюду лежал снег. И когда им приходилось падать на землю, вся одежда тут же промокала от снега, а потом замерзала. Многие заболевали. А Михаил даже не простудился.

Когда стало ясно, что Тифлис будет сдан, дядя поехал на квартиру отца, чтобы проверить, что там происходит. Коки Дадиани в тот момент со своим отрядом уже был на вокзале. А мачеха, Мери Церетели, вместе с тремя детьми стояла возле подъезда и не знала, как с вещами добраться до поезда.

Тогда Михаил подошел к машине, стоявшей неподалеку от дома Дадиани, и попросил ее владельца довезти женщину с детьми на вокзал. Тот попытался отказаться. Но Михаил достал пистолет и пригрозил им. Мери с дочерью и сыновьями посадили в машину, и они благополучно уехали.

А сам Михаил вместе со своим другом, юнкером Орбелиани, примчался на вокзал, когда все поезда уже отправились в Батуми. В этот момент отходил как раз последний поезд, на котором уезжало правительство Грузии. Михаил с другом вскочили в вагон и попросили взять их с собой.

Когда Ной Жордания, президент Грузии, узнал, что в тамбуре находится сын князя Коки Дадиани, он не только позволил ему остаться, но и угостил чаем, который в тот момент пили министры.

С юнкерами заговорил Беня Чхеквишвили, бывший главой столицы независимой Грузии.

– Много юнкеров погибло? – спросил он Михаила.

– Много, – ответил тот. – Лордкипанидзе убили, других ребят, – он принялся называть фамилии.

– Видишь, князья погибли, – обратился Чхеквишвили к вышедшему в коридор вагона министру иностранных дел Евгению Гегечкори.

– Конечно, – ответил тот. – Надо же было кому-то воевать, пока ты чай пил.

Из Батуми Михаил вместе со всей семьей бежал в Турцию, а затем уехал в Европу.

Одно время он находился в свите польского принца Потоцкого. После 1921 года многие белые офицеры остались в Польше.

В один из дней Потоцкий принимал румынского короля Михая.

Дядя вспоминал, каким роскошным был тот прием, за столом текли реки шампанского. Принц представил королю Михаила.

«А-а-а, князь Дадиани! – воскликнул король. – А ведь Дадиани у меня хотели престол отнять!»

После начала Второй мировой войны Михаил вступил в грузинский батальон, который воевал на стороне немецкой армии. «Тетри Георгий» он назывался, «Белый Георгий». Он говорил потом, что служил немцам, так как верил, что они освободят Россию от большевиков. Такая у фашистов была пропаганда.

А в это время с другой стороны окопов находился его родной племянник, мой брат Георгий. И они, получается, стреляли друг в друга.

После того как война закончилась, Михаила арестовали союзники. Дядя рассказывал, что в тот момент больше всего боялся, что попадет в советский сектор. Так как в этом случае его ждал неминуемый расстрел.

И в результате он попал… именно в советский сектор. Допрос в комендатуре вел молодой офицер, который, глядя на смуглого, черноволосого арестованного с фамилией Дадиани, спросил у него, какой он национальности.

«Я итальянец, – нашелся дядя. – У меня в Риме только что родился ребенок».

Офицер, с которым он говорил на английском, решил проверить – так ли это. Навел справки, и ему подтвердили: у Дадиани действительно только что родился ребенок.

Так получилось, что к дяде в Рим, аккурат накануне его ареста, приехала беременная жена, у которой начались схватки, и ее отвезли в римский роддом.

Повезло, что ее фамилия была Гомартели, то есть не на «швили» и не на «дзе». Офицер спросил, как фамилия жены. Ему сообщили, и он остался доволен ответом.

Дядю отпустили. Он немедленно взял свою семью и уехал в Америку.

И оказался прав. Потому что в скором времени домой к бабушке Мери пришла служба разведки Франции и принялась расспрашивать у соседей о сыне, которой воевал на стороне немцев. Но те ответили, что ничего об этом не знают. Зато рассказали о Дадиани, который воевал в американской армии и боролся против фашистов. Они имели в виду Симонико. Их ответ тоже вполне устроил французов.

Но нашему КГБ все конечно же было известно. Когда после Казахстана мама пришла получать документы, ей сказали, что зря ее освободили. Потому что ее родной брат служил в немецкой армии. Мама ответила, что не должна отвечать за поступки брата.

Мы на эту тему никогда с ней не говорили.

В шестидесятых годах в Тбилиси приехал Шалва Маглакелидзе, который был генералом немецкой армии. После войны он стал советником канцлера Германии Аденауэра.

Его выкрали наши спецслужбы и привезли в СССР. Но никаких репрессий против него не последовало. Мало того, Шалва работал в нотариальной конторе.

Когда он только приехал в Тбилиси, то первым делом пришел к маме. Но она с ним общаться не стала.

Видите, как все получилось. Один брат, Михаил, ставший жертвой фашистской пропаганды, воевал в немецкой армии. Другой брат, Симонико, воевал с американцами против фашистов. А их племянник Георгий был в частях Советской армии и сражался за Родину.

Одно из самых жестоких сражений за Кавказ произошло в 1942 году, возле Керчи. И получилось, что два родных брата находились с противоположной стороны линии фронта.

В США Михаил Дадиани работал на радио «Голос Америки». За него нас и мучили постоянно, поэтому и в Казахстан выслали.

Мы пытались слушать его передачи, но это было очень нелегко сделать – ведь «Голос Америки» постоянно глушили. Дядя выступал под псевдонимом, но мама узнавала его по голосу.

Я потом в Америке встречалась с его дочерью. С самим Михаилом познакомиться, увы, не получилось. Когда я была в Париже, он собирался приехать. Но накануне отъезда с ним случился сердечный приступ, и он остался в Америке.

Умер Михаил в 1974 году.

* * * * *

Что же касается папиных братьев, то они тоже жили за границей. Родной брат отца Виссарион не стал в 1921 году возвращаться из Англии в Грузию, которая уже стала советской республикой.

Он стал довольно состоятельным человеком. Накануне смерти дядя решил оставить свое состояние племянникам и невестке Бабо, жене брата. Назначил своему адвокату прийти в среду, чтобы подписать все необходимые бумаги. Но адвокат появился в доме дяди только в пятницу, когда он уже был мертв.

Двоюродная сестра отца Зина Квиташвили была секретаршей Ленина. Они познакомились задолго до октябрьского переворота и говорили, что их связывали не только рабочие отношения.

Тетка категорически отрицала свой роман с Лениным. Но до девяноста трех лет дожила, так и не выйдя замуж.

Ее самой близкой подругой была Надежда Крупская. Они вместе шли за гробом Ленина. После этого две женщины поддерживали тесную связь. Встречались, переписывались. Крупская помогла тетке получить персональную пенсию и паек.

Последние годы Зина доживала в Тбилиси. И иногда по вечерам тайно заглядывала к нам домой.

А папин двоюродный брат Мераб Квиташвили, с которым они учились в Англии, тоже остался за границей.

О судьбе Мераба мы ничего не знали. Только когда в конце восьмидесятых годов прошлого века в Тбилиси из Америки приехала Элисо Квиташвили, дочь Мераба, и нашла нас, мы узнали о том, как сложилась жизнь ее семьи за границей.

Потом мы с мужем поехали в Вашингтон и там наконец увиделись с Мерабом.

О нем у нас дома всегда говорили, но никаких подробностей конечно же не знали.

Мы с Мерабом не могли наговориться – расспрашивали друг друга обо всем, что пришлось пережить.

* * * * *

Мераб Квиташвили родился в грузинском регионе Рача в 1902 году в семье юриста Симона Квиташвили, выпускника Санкт-Петербургского университета.

Со стороны матери, Марфы Микеладзе, Мераб был внуком князя Платона, который считался другом российского императора Александра Второго.

Во время Русско-турецкой войны 1877 года Платон Микеладзе потерял руку. В семье Квиташвили из поколения в поколение передавалась легенда о том, как совершавший путешествие по Грузии Александр Второй заехал в Кутаиси навестить князя Платона. Отдавая дань уважения инвалиду Микеладзе, император сам порезал мясо, поданное на обед.

Во время Первой мировой войны семья Квиташвили перебралась в Баку, где Симон начал работать в компании, занимавшейся добычей и продажей нефти. Ее создателем был грузинский миллионер Акакий Хоштария, один из самых богатых людей того времени.

Симон Квиташвили входил в совет директоров нефтяной компании. В 1919 году он отправил сына в Англию, где тот должен был усовершенствовать свой английский язык (к тому времени юноша, кроме родного грузинского, свободно говорил на французском, немецком и русском).

Затем Мераб с легкостью поступил в университет Оксфорда. Правда, проучился там только шесть месяцев, так как у компании отца, оплачивавшей его учебу, начались трудности. В итоге Квиташвили перешел в университет Бирмингема, который и окончил, получив диплом инженера.

Мераб Квиташвили до начала Второй мировой войны успел объездить весь мир, работая по своей специальности. Война настигла его в Южной Африке, в Гане, где он был директором завода по переработке золота.

Как вспоминал сам Мераб, он бросил директорство и, получив английское гражданство, пошел добровольцем в армию. После учебы в офицерской школе служил в танковой части, а потом окончил школу военной разведки. Первое назначение получил в Египет.

В 1942 году в результате серьезного ранения в голову лейтенант Квиташвили на время потерял зрение. Поправившись, Мераб отправился в Грецию, где его заданием было узнать дальнейшие планы находившихся там гитлеровцев. Из Греции Квиташвили перевели в Иерусалим, а оттуда – в Багдад.

Именно в Ираке произошло событие, которое привело грузинского офицера в ближайшее окружение Уинстона Черчилля.

Ситуация на фронте на тот момент была такова, что встала реальная перспектива оккупации фашистами Кавказа. Британское командование задавалось вопросом: как поведут себя кавказские республики – начнут партизанские бои, как это случилось на Украине, или гостеприимно примут завоевателей?

Информацию решили получить из первых рук: всем офицерам, приехавшим в Англию с Кавказа, раздали анкеты из шестнадцати пунктов.

Наибольший интерес вызвала работа Мераба Квиташвили, который был представлен Черчиллю. Вскоре он получил назначение в штаб премьер-министра, занимавшийся организацией Тегеранской конференции 1943 года.

В конце жизни Мераб Квиташвили, ставший свидетелем множества удивительных событий, произошедших во время Тегеранской конференции, записал свои воспоминания о том, что происходило в те дни в иранской столице.

«Папа не хотел публиковать мемуары, – рассказала мне Элисо Квиташвили. – Записи он делал на английском языке для нас, членов семьи. Он вообще не любил вспоминать о своем прошлом разведчика. И если и рассказывал что-то, то только о Грузии и о том, как инженером объездил весь мир».

Спустя годы Элисо Квиташвили позволила мне при работе над этой книгой использовать отрывки из воспоминаний ее отца.

«В среду, 24 ноября 1943 года, в 10 утра я работал в своем кабинете в посольстве Британии в Иране, когда ко мне подошел полковник Райен. Первым делом он предупредил, что все, что собирается мне сказать, находится под грифом «совершенно секретно». И далее сообщил, что в ближайшие дни в Тегеране должна состояться встреча на высшем уровне. Всеми вопросами безопасности занимается он, а меня назначает своим адъютантом.

Все участники должны были приехать в Тегеран 27 ноября. Длительность конференции не знал никто. Все было в тайне.

Вскоре в английское посольство явились советский генерал-майор Аркадьев и два офицера.

Военный атташе Британии генерал-лейтенант Фрейзер, который дружил с моей родственницей Кето Микеладзе и был влюблен в нее, прислал их ко мне. Так как только я мог говорить по-русски, именно мне предстояло переводить.

«Вы, наверное, понимаете, что если что-то случится с Черчиллем или Рузвельтом, то допустившего это офицера будут судить и накажут, – обратился ко мне Аркадьев. – Но если что-то произойдет со Сталиным, то нас расстреляют на месте».

И он сделал красноречивый жест – поднес руку к горлу.

Я отвечал за все. Поначалу приходилось сложно, так как не было субординации.

Однажды американские и английские офицеры чуть не перестреляли друг друга. Звучало много жалоб, в основном – на меня.

Хуже всех себя вели советские офицеры, они все время смотрели на нас с подозрением. Единственным нормальным человеком был генерал Шалва Церетели, начальник охраны Сталина. Очень воспитанный, он произвел на всех хорошее впечатление.

Он был очень интересным человеком, на много голов выше остальных советских офицеров, которые находились в Тегеране. Один из них, генерал-майор Начхепия, был человеком гигантского роста, но у меня было впечатление, что он все время чего-то боится.

Один раз я увидел, как Берия ругал его. Это было очень жалкое зрелище. Начхепия был генералом, а Берия вел себя, будто перед ним находился раб.

Вообще Берия очень унижал своих подчиненных. На глазах британских офицеров кричал и материл советских генералов и не считал их за людей.

Ко мне Берия относился вежливо и даже по-дружески. Первый раз я увидел Берию, когда он разговаривал с генералом Церетели. Заметив меня, генерал что-то сказал Берии. Тот повернулся в мою сторону и обратился по-грузински: «Мне сказали, ты грузин?» Он сразу стал говорить со мной на «ты».

Я подошел к нему, поздоровался и по-грузински ответил: «Да, я говорю на этом языке».

Берия спросил, как меня зовут. Услышав мое вымышленное имя, тут же заметил, что оно не похоже на грузинское. «Мой отец англичанин, а мать грузинка», – объяснил я, озвучив придуманную версию.

Берия с подозрением на меня посмотрел и спросил, откуда моя мать. Я ответил, что она из Рачи. Но когда я сказал, что ее фамилия Микеладзе, Берия произнес: «А Микеладзе не из Рачи. Это известная фамилия в Имерети». Я понял, что совершил грубую ошибку, на которой меня и поймал Берия.

Он о многом спрашивал меня – где я родился, где учился, когда переехал за границу. Ему было интересно – профессиональный я офицер или просто мобилизован по случаю войны. Спрашивал, встречался ли я когда-нибудь с грузинами. Был ли с Черчиллем в Москве во время первого визита премьер-министра в СССР.

Я ответил, что не был, но очень мечтаю приехать в Россию. Берия интересовался, знаю ли я что-нибудь о Грузии. И тут же говорил, что там многое изменилось и я уже не узнаю страну. Он вел себя со мной, будто мы оба были простыми грузинами.

Берия произвел на меня неизгладимое впечатление. Все вели себя перед ним как рабы, кроме генерала Церетели. Берия был слишком самоуверен, и это впоследствии стало причиной его краха. Он просто излучал страх и жестокость.

Как-то он сказал: «Наверное, ты чувствуешь себя одиноким среди британцев?» Думаю, он понял, мой отец не англичанин. Берия обращался со мной как с грузином и потом отдал приказ о моем убийстве. Никто в то время не мог бы поднять руку на британского офицера, но Берия решил, что я очень опасная личность».

Сын сталинского наркома Серго Берия в одном из своих интервью в девяностые годы прошлого века с уверенностью заявил, что Мераб Квиташвили был агентом его отца.

«…Лаврентий времени зря не терял. Он завербовал руководителя местной английской разведки Квиташвили. Тот был из эмигрантов. Его Черчилль специально привез с собой. Чтобы отвлечь от него подозрения, Лаврентий устроил на него ложное покушение – Квиташвили был легко ранен. Отец рассчитывал, что Мераб Квиташвили очень любил Грузию и скучал по ней».

Сам Мераб Квиташвили наверняка бы очень удивился, узнав о том, что его записали в «агенты Берия» и покушение было «ложным». Джип, в котором ехали британские офицеры (Мераб сидел за рулем), обстреляли из автомата. Несколько очередей изрешетили машину и смертельно ранили одного из офицеров. Квиташвили был ранен.

«Среди солдат есть такое высказывание: «Человек не увидит пулю, которая предназначена ему», – вспоминал он. – Могу поклясться, что в тот раз я видел эту пулю. Видел, как она пробила мою руку. Я развернул джип и под горку поехал в сторону, откуда стреляли. Это и спасло нас. Бедного моего друга убили: у него была пробита челюсть, а вторая пуля попала в позвоночник».

Мераб Квиташвили, чьи антисоветские убеждения были хорошо известны британцам, пользовался абсолютным доверием командования. Он был единственным человеком, кому было разрешено не сдавать оружие, входя в комнаты, где находились Сталин, Черчилль и Рузвельт.

Грузинский офицер был начальником караула, охранявшего премьер-министра Англии по ночам. Сам Черчилль не любил охрану, и офицерам приходилось чуть ли не прятаться, пока «объект» не заснет. О том, что Черчилль уснул, становилось известно по его храпу, раскатисто звучащему на весь этаж.

Мераб Квиташвили вспоминал о британском премьере:

«29 ноября Черчилль должен был передать Сталину меч за победу в Сталинградской битве. На церемонии должно было присутствовать только несколько человек. Мое имя внесли в список в последний момент.

Черчилль сказал тогда, что он восхищен проявленной доблестью советских солдат в битве за Сталинград и по поручению короля Англии передает русскому народу меч. Сталин достал его из ножен, поцеловал, а затем передал Ворошилову. Тот чуть не уронил меч, его едва успели поймать.

Во время одной из встреч я видел, как Черчилль поднялся из-за стола после предложения Сталина расстрелять 50 тысяч немецких офицеров.

Черчилля настолько возмутило предложение Сталина, что он вышел в соседнюю комнату и сел в кресло. Я все это видел своими глазами.

Сталин в ответ тоже поднялся из-за стола, подошел к Черчиллю, положил руку ему на плечо и с улыбкой сказал, что пошутил и что ему и в голову не придет расстрелять стольких людей.

Он произнес это так, будто в Советском Союзе с его ведома не расстреливали миллионы невинных.

Переводчик Павлов так растерялся, услышав эти слова, что еле смог их перевести. А стоявший рядом с ними Молотов улыбался: «Мы просто шутим».

30 ноября Черчиллю исполнилось 69 лет. На торжественной церемонии в посольстве выстроился специальный почетный караул, в который вошли особо отличившиеся солдаты. Премьер-министр должен был осмотреть этот караул. И тут он продемонстрировал свой характер.

Черчилль подошел к выстроившимся в ряд солдатам, подал руку пяти-шести из них, а потом развернулся и ушел. Те, кто ждали продолжения и тоже мечтали пожать руку своему великому лидеру, остались ни с чем. Его равнодушие произвело на нас тягостное впечатление.

Никто не отрицает величия Черчилля, но ему действительно не хватало человечности и сострадания. Обращение премьер-министра с подчиненными являло собой весьма неприятное зрелище.

Утром наш посол предложил Черчиллю представить меня Сталину как единственного грузинского офицера в британской армии. Посол считал, что Сталину это может быть приятно. Но Черчилль отказался, так как не думал, что это произведет впечатление на советского лидера.

Черчилль обычно много ходил по комнате. В нем был огромный магнетизм, чувствовались сила и вера в то, что он говорил. Его слова всегда производили на собеседников большое впечатление.

Черчилль знал, как он восторгает людей. Это редкий талант, которым обладают только настоящие лидеры.

На свой день рождения Черчилль пригласил всех участников конференции. Обед должен был состояться в британском посольстве.

В назначенный час начали приходить гости. Черчилль лично встречал их.

Президент Рузвельт попал в здание в инвалидной коляске через специальный вход.

Вскоре появились Молотов, Ворошилов и Сталин.

Сталина охраняло двенадцать человек личной охраны, все были грузины. Таких мерзких людей я не видел – они были похожи на убийц, а может, и были ими на самом деле.

Сталин вышел из машины и пошел к лестнице, где его ждал Черчилль.

Они тепло встретились, пожали друг другу руку и вошли в здание. Я вошел внутрь с Церетели, а Начхепия остался снаружи.

Всего на банкете было тридцать человек: послы, маршалы, генералы. Среди них центральной фигурой был грузин: Сталин-Джугашвили.

Обед прошел удачно. Черчилль был в хорошем настроении, и все были довольны. Среди гостей присутствовала только одна женщина – дочь Черчилля леди Сара Черчилль Оливер. Она и ее брат Рандольф не были приглашены, но все равно пришли, хоть и с опозданием. Когда Сталину представили леди Сару, он галантно поцеловал ей руку, что меня удивило.

Во время обеда Черчилль несколько раз прошел по залу, чтобы со всеми чокнуться. В конце вечера гости и он несколько раз заходили в комнату, где находились мы с Церетели.

Увидев нас, Черчилль попросил шампанского и предложил выпить. Я представил ему Церетели и сказал, что он грузин. Черчилль заметил: «Похоже, мы окружены грузинами».

Он и гости долго беседовали со мной и Церетели, спрашивали про Грузию и грузин.

Черчилль вспомнил и мою анкету про возможное будущее Кавказа. «Вы хотите восстановить свое старое царство? – спросил он. – Вам мало того, что один грузин управляет всей Российской империей?»

Несмотря на то что Сталин много пил, не было заметно, что он пьян. Он пребывал в хорошем настроении. Произносил тосты, размышлял и много улыбался. Особенно когда говорил с детьми Черчилля.

Я очень хотел, чтобы меня ему представили. Но сам не посмел попросить.

Первым ушел Рузвельт. Вслед за ним вечер покинули другие американцы, а затем и Сталин со своей свитой. Банкет закончился в два часа ночи.

А на следующий день завершилась и сама конференция. К счастью, ничего неожиданного не случилось».

Последним заданием капитана Квиташвили в Тегеране было обеспечение безопасного отлета премьер-министра Англии. Перед тем как отправиться в аэропорт, Квиташвили пришлось еще раз встретиться с Берией – отъезд Сталина и Черчилля пересекался по времени, и требовалось освободить улицы от советских солдат, чтобы пропустить кортеж британского премьера.

Поначалу Берия не хотел уступать и обещал открыть огонь по любому, кто появится на пути следования советского вождя.

Но в конце концов Квиташвили удалось решить и этот вопрос.

Ожидая Черчилля возле машин, стекла которых традиционно были замазаны грязью, Мераб Квиташвили решил зарядить пистолет.

Именно в тот момент, когда он достал оружие, из подъезда вместе с дочерью вышел Уинстон Черчилль. Увидев в руках капитана пистолет, премьер-министр удивился. Но, ничего не сказав, поздоровался с Мерабом и спокойно прошел к машине.

Едва кортеж британцев прибыл в аэропорт, Черчилль стремительно поднялся по трапу в самолет, и тот мгновенно взлетел. Операция была успешно завершена.

Какое-то время Мераб Квиташвили оставался в Иране. А затем вернулся к своей профессии инженера.

До конца 1952 года он работал в Боливии. Оттуда переехал в США, где ему предложили работу на радио «Голос Америки». Через три года в Нью-Йорке Мераб встретил свою будущую жену.

«Мою маму звали Ирина Валентиновна Кедрова, – рассказывает Элисо Квиташвили. – Она родилась в 1917 году во Франции. Ее родителями были Ксения Иловайская, фрейлина императрицы, и Валентин Кедров, офицер Семеновского полка, которого советские агенты убили в Париже в 1926 году.

Мама ходила в русскую дворянскую школу под Парижем. С отцом она познакомилась в Нью-Йорке на русском Рождественском дворянском балу в январе 1955 года. В июне они поженились».

Жила семья Квиташвили в Арлингтоне, пригороде американской столицы. Мераб работал на радио (потом он возглавил грузинский отдел «Голоса Америки»), а Ирина занималась детьми. Дома в основном разговаривали на английском и французском языках. На русском говорили в церкви.

«Мы с мамой и сестрой Мери часто ходили в русскую церковь в Вашингтоне, – вспоминает Элисо Квиташвили. – Отец не был верующим. Говорил, что после всего того ужаса, который видел в жизни, он не может верить».

Мераб Квиташвили работал на радио «Голос Америки» до 1972 года. Он на пять лет пережил жену и скончался в 1991 году. Часть его праха захоронили на кладбище Арлингтона, вторую часть – предали земле в родной Раче, а третью – в Тбилиси.

Элисо Квиташвили окончила университет. Несколько лет работала в посольстве США в Москве, в 2010 году переехала в Рим, где является атташе государственного агентства США по международному развитию (USAID).

Первый раз в Грузии она побывала в конце восьмидесятых годов прошлого века.

«Оказалось, что Мераб в одной из газет видел статью, подписанную журналисткой по фамилии Квиташвили, – рассказывает Татули Гвиниашвили. – Он решил, что это, возможно, его родственница. И когда Элисо собиралась в Тбилиси, передал через нее письмо этой женщине с просьбой разузнать о вдове своего брата, Бабо Дадиани, которая, как он знал, живет в Тбилиси. Элисо показала письмо в гостинице, и там ей сразу же дали наш адрес. Все знали, кто такая Бабо Дадиани и где она живет.

А в 1990 году мы с мужем навестили Мераба в Америке. Я ласкала его, как родного отца. У нас дома постоянно вспоминали о Мерабе».

* * * * *

Мама очень хорошо относилась к Верико Анджапаридзе, великой нашей актрисе и матери Софико Чиаурели. Они не были близкими подругами, но тепло относились друг к другу.

Муж Верико, режиссер Михаил Чиаурели, был другом Сталина и сталинистом, что для мамы было неприемлемо.

А Верико любила Петре Оцхели, гениального театрального художника, расстрелянного в тридцать лет. Мама тоже дружила с ним.

На квартире сестры Петре в шестидесятых годах прошлого уже века была устроена первая выставка Оцхели, признанного сегодня одним из самых выдающихся театральных художников. Спектакли в его оформлении шли не только в Грузии, но и в Москве.

На той выставке мама познакомилась с режиссером Сергеем Параджановым. Это была очень интересная личность – абсолютно свободолюбивая, одаренная, непохожая ни на кого. Какие он снимал фильмы! А каким был выдумщиком!

Но жизнь у Параджанова была довольно трагической. Он умер совсем молодым, в 66 лет.

Параджанов бесконечно ценил Верико Анджапаридзе, с дочерью которой, Софико Чиаурели, дружил.

У мамы с Верико тоже было много общего.

Мама делала такие композиции – обкладывала кусочек коры мхом и затем украшала цветами. После одного из спектаклей, в котором играла Верико, мама отправила такой букет ей. И Верико в ответ прислала письмо, в котором благодарила маму и писала, что этот букет будет стоять на ее столе, приносить радость до последнего дня и напоминать «очаровательную Бабошку».

Маму ведь все звали так – Бабошка. И католикос-патриарх Илия Второй так ее называл.

Уже после смерти мамы он пригласил меня в патриархию и перед моим уходом положил мне в карман деньги. Я попыталась отказаться. А святейший сказал: «Это не от меня, это от Бабошки».

Одна из самых знаменитых работ Верико – финальный эпизод в фильме Тенгиза Абуладзе «Покаяние».

Так получилось, что жена моего сына Дато с детства дружит с невесткой Эдуарда Шеварднадзе Нинико. Именно Нинико дала мне прочесть сценарий фильма «Покаяние». Всего на одну ночь. При этом сказала, что тесть уже прочел и фильм будут снимать.

Мы с Тенгизом прочитали сценарий. И на следующий день я прямо сказала Нинико, чтобы она не смешила людей и не говорила, что «Покаяние» будут снимать. Но она опять повторила: «Вот увидите, фильм поставят».

Оказывается, Шеварднадзе, бывший тогда руководителем советской Грузии, прямо сказал Абуладзе, что фильм положат на полку. Но он должен быть снят, потому что придет время, и картину покажут.

Сегодня, правда, дочь Тенгиза Абуладзе говорит, что Шеварднадзе был против съемок. Но я знаю другую версию.

Когда фильм сняли, его, как и обещал Шеварднадзе, запретили. Но по городу все равно разошлись кассеты, очень плохого качества, с записью «Покаяния». Когда я посмотрела этот фильм, мне стало плохо с сердцем.

А мой брат рассказывал, что когда «Покаяние» стали показывать в московских кинотеатрах, то возле входа всегда дежурила «Скорая помощь», так как кому-нибудь из зрителей обязательно становилось плохо во время просмотра.

Эдуард Шеварднадзе допустил много ошибок во время своего правления. Но я ему прощаю все. За то, что при его поддержке был снят этот фильм.

Как-то я оказалась в гостях, где был и Тенгиз Абуладзе. Когда я ему рассказала о том, как женщины с опухшими ногами сутками стояли возле тюрем, чтобы передать передачу своим репрессированным мужьям, Тенгиз ответил: «Если бы я знал об этом, то обязательно вставил бы этот эпизод в «Покаяние»…

* * * * *

Мама умела создать уют. Мои подруги приходили к ней, даже когда меня не было дома. Она всех угощала, хотя бы просто хлебом и чаем без сахара, если больше ничего не было.

Вообще, мама хорошо готовила. Но больше предпочитала проводить время с мокрой тряпкой в руках, убирая дом. Потому научиться готовить пришлось мне.

В последние годы маме опять пришлось переезжать. Наш дом на улице Дзержинского (сейчас эта улица называется Ингороква) должны были сносить, и маме предложили квартиру на улице Дадиани.

Как она не хотела уезжать! Но тут уже вмешался мой сын: «Почему ты так держишься за улицу, которая носит имя Дзержинского? Сколько горя тебе причинил этот человек! И где же еще должна жить Бабо Дадиани, как не на улице Дадиани?» И мама переехала.

Дверь в ее квартиру, кажется, не закрывалась никогда. У мамы дома всегда был настоящий салон.

Еще до войны именно в ее квартире состоялось знакомство Мананы Багратиони-Давиташвили и Котэ Кикабидзе, у которых потом родился сын, актер и певец Вахтанг Кикабидзе.

Молодые люди познакомились во время застолья. Котэ начал ухаживать за Мананой. Ну, как тогда ухаживали? Передал, наверное, ей что-то за столом и просто знаки внимания оказал.

Был разгар весны, на столе было много зелени. Котэ сказал: «Калбатоно Манана, что мне сделать, чтобы вы на меня внимание обратили?» Она молоденькая была и ответила: «Если пять острых зеленых перцев съедите – то обращу».

Котэ тут же схватил жгучие перцы и съел. И ему стало плохо. Пришлось даже вызывать «скорую».

Когда Манана вернулась домой, ее отец уже обо всем знал.

– Кто там был? – спрашивает. – Что за Кикабидзе?

Манана ответила, что он журналист, внештатный.

– Ты его трогала? – продолжил допрос строгий отец.

Оказалось, пока ждали врачей, девушка намочила салфетку и положила Котэ на лоб.

– Да, у него горячка была.

– Раз дотронулась – должна за него замуж выйти.

Так и состоялась свадьба.

* * * * *

Мама очень следила за собой. До 12 часов дня ее никому было не позволено видеть.

Очень любила украшения. Сняла их с себя только в день смерти, когда уже плохо себя почувствовала.

Я потом хранила мамины украшения дома. А как-то мы уехали с мужем отдыхать в Батуми, и я увидела сон: мама стоит возле дома, полунагая, и как-то грустно на меня смотрит.

Я тут же позвонила в Тбилиси невестке с просьбой сходить в нашу квартиру и посмотреть – не случилось ли чего? Невестка перезвонила и сказала, что все в порядке. А когда мы вернулись с моря, оказалось, что к нам залезали воры. Но так как была сигнализация, то они схватили первое, что им попалось на глаза. Это и была коробочка с мамиными украшениями.

Жалко, конечно. Но хорошо, что не тронули мамин фотоархив. А то я боялась, что они возьмут его и потом будут требовать выкуп.

* * * * *

В девяностых годах в Грузии было непростое время, и я целыми дням бегала по Тбилиси, чтобы раздобыть бутылку керосина, при котором мама могла читать. Потом я узнала, что после моего ухода она тушила лампу. Чтобы экономить керосин и снова не тревожить меня его поиском.

А еще мама любила сладкий чай. Раздобыть сахар тоже было нелегко. Как-то я не выдержала и сказала ей:

– Ты этого хотела? Осталась бы в свое время за границей и не знала таких проблем! И мы бы с братом не знали.

Так она со мной потом месяц не разговаривала.

– Ради бога, ничего мне не приноси! Я тебя грузинкой вырастила, а ты мне такие слова говоришь!

И ведь действительно, дети эмигрантов выросли ни французами, ни грузинами.

Потом и Тенгиз, узнав о том, что я сказала маме такие слова, удивился: «Почему ты жалеешь об этом? Если бы твои родители не вернулись, мы бы не встретились!»

Году в 1996-м мы с Тенгизом решили обвенчаться. А то мама нас просто извела вопросами о том, когда мы это сделаем. Мы взяли с собой пару самых близких друзей и отправились в церковь Кашвети на проспекте Руставели.

Так получилось, что у нас не оказалось с собой свадебных колец. То есть у меня-то было, я сама его купила, когда мы только вернулись из Казахстана в Тбилиси.

Тенгиз все хотел мне сделать подарок, но так как денег никогда не было, то покупка кольца все время откладывалась. «Я не могу купить тебе простое кольцо. У тебя должно быть украшение самой высшей пробы», – говорил он. В итоге я сама пошла в магазин и за тридцать шесть рублей купила самое обычное кольцо.

А у самого Тенгиза кольца так и не было. И тогда во время венчания священник просто обвязал вокруг пальца Тенгиза церковную свечку. Я потом долгое время хранила это кольцо. А незадолго до смерти Тенгиза оно куда-то исчезло…

После венчания мы с ним пошли к маме, она жила неподалеку от церкви. Как она была счастлива, что мы с Тенгизом теперь венчанные муж и жена!

* * * * *

24 сентября 1999 года в Цхнети мы справили ее 96-й день рождения. Она обожала цветы, собирала их лепестки, возилась с грядками.

Даже когда ходила на рынок, то первым делом покупала цветы. А то вдруг, говорила, потрачу все деньги, и на букетик уже не останется?

Когда мы уезжали в Тбилиси, мама обернулась в сторону Цхнети: «Что сказать – до свиданья или прощай?»

В ноябре ее не стало.

18-го числа был день рождения у Чабуа Амиреджиби. Мама попросила: «Может, ты позвонишь ему и поздравишь по телефону?» Но я ответила, что не могу только по телефону поздравить, так как Чабуа очень любит мой яблочный пирог, и я должна ему его отнести. Вечер я провела у Чабуа. А на следующий день мама умерла.

Если бы я знала, что ей оставался всего один день жизни, я бы, конечно, провела его только с ней.

Мама никогда не боялась смерти. Только говорила: «Вот, такой маленький коридор у меня, что гроб не смогут нормально вынести. Придется либо боком нести, либо с балкона спускать. Не по-дадиановски хоронить будут».

Она ушла тихо и спокойно. Когда священник пришел совершить последнее причастие, она уже не могла встать. Но ни за что не захотела принять причастие лежа.

Попросила священника выйти и обратилась ко мне: «Одень меня». Я пыталась ее отговорить: «Мама, ты же не сможешь встать». Но она все-таки встала, прополоскала рот и потом сказала: «Пусть священник войдет».

И приобщилась. В этом тоже была сила ее характера.

Отпевали ее в Сиони. Проститься пришло много людей, уйма цветов была. Гроб сопровождал весь Синод и патриарх.

И много слез было. Удивлялись еще люди: «Девяносто шесть лет было женщине, и так горюют».

Даже мои сотрудники, мои друзья, девочки, не сдерживали слез. Помню, Лиана Асатиани пришла очень рано. Я спросила:

– Почему ты так рано?

– Я хотела, – отвечает, – посмотреть на тетю Бабошку.

Правда, мама лежала, и на ее лице одухотворение какое-то было. Мне неудобно говорить об этом, но все правда.

Католикос-патриарх большое уважение оказал маме, похоронив ее в Сиони. Потому что она очень и очень любила ходить в этот собор. Все свои тяжелые дни проводила там.

Мама не жалела ни о чем. Была довольна, что смогла нас с братом воспитать. У нас с ним были верные друзья, хорошее окружение, добрые отношения со всеми. И она этим гордилась.

Она всегда подписывалась фамилией папы. А когда в конце жизни ее все чаще и чаще стали называть «Бабо Дадиани», она даже возмущалась.

На могильном камне мы написали: «Бабо Дадиани-Масхарашвили».

* * * * *

Мне сегодня 87 лет. Уже на три года пережила Тенгиза.

Его не стало в 2007 году. Последнее время он уже почти не вставал. А до этого успел объехать чуть ли не весь мир.

Когда ему надоело ездить в Европу, он захотел поехать в Африку. Его отправили в Анголу и Намибию. И там он заразился тропической малярией. Рассказывал мне, что запомнил, как малярия залетела к нему в палатку через дырку в марле.

Он потом все двадцать лет после той поездки болел. Так и умер.

Каждый день вспоминаю Тенгиза, маму.

С памятью что-то происходит. Иногда пытаюсь вспомнить какое-то стихотворение и не могу закончить. Плохи мои дела, видно…

Вчера в окно увидела, как одна старушка пыталась перейти улицу. Переставит вперед сумку, а потом сама пытается к ней шагнуть. Но в это время появляется машина, и ей приходится опять притягивать сумку к себе.

Я не выдержала, выбежала к ней и помогла перейти дорогу. Она была согбенна и, не видя моего лица, поблагодарила: «Спасибо тебе, доченька».

Я спросила, куда она идет. Оказалось, старушка пришла купить кусочек мыла, копила на него и вот, собрав деньги, отправилась в магазин. Я вместо нее зашла в магазин, купила ей мыла, отдала и предложила проводить до дома.

«Нет, я далеко живу, – ответила она и назвала адрес – противоположный район Тбилиси. – Но уж коли ты мне купила мыло, то я на эти деньги на маршрутке поеду».

Конечно, я посадила ее в маршрутку, заплатила за нее. И до сих пор ругаю себя, что не дала ей с собой денег.

В конце я спросила, сколько ей лет. «Да уж семьдесят семь, доченька», – ответила она. «Ну, тогда вы поспешили меня доченькой назвать, – говорю. – Мне на десять лет больше, чем вам».

На днях зашла в автобус и передала 20 тетри, как платят пенсионеры. А водитель у меня спрашивает: «Не рано вы по двадцать тетри начали платить?» Мол, почему я книжку пенсионную не предъявила.

Я почему-то так разозлилась на него. «Спасибо, – говорю, – что усомнились в том, что я могу платить двадцать тетри. Хоть и еле дошла до автобуса и еле в него вошла». И показала ему удостоверение.

А потом подумала – это же хорошо, что меня не считают старухой.

Мне мой сын не разрешает ездить на автобусе, дает деньги на такси. А я выйду из дома, проверю – не смотрит ли он из окна, и иду на остановку. А деньги откладываю и потом трачу – на подарки, на панихиды.

Много пришлось пережить потерь.

В 2010 году не стало брата Георгия. И сегодня почти каждый день уходят друзья. Даже страшно становится.

Мой брат Чабуа, с которым столько всего связано в моей жизни, принял монашеский постриг. Он, увы, уже не может говорить, только пишет на доске то, что хочет передать. Когда я разговариваю по телефону с его женой Тамрико, он сидит рядом с ней и пишет для меня послание: «Твой брат-монах целует тебя».

Я столько всего наговорила. Неужели это будет кому-нибудь интересно?

А с другой стороны, это ведь не только моя история. И я была бы счастлива, если о ней узнало новое поколение.

* * * * *

Недавно зашла в Сиони. Службы не было, просто захотела поставить свечи. Присела отдохнуть и вижу – мимо меня несколько раз прошел священник. А потом подошел: «Извините, вы не родственница Бабо Дадиани? Вы так на нее похожи!»

Я ответила, что я ее дочь.

Он чуть с ума не сошел.

Извините, мне сложно говорить об этом…

Что помогло маме пережить все трагедии, которые выпали на ее долю? Сила воли и вера в Бога. Она жила ради нас. Сама по природе была собранная, с характером. Никогда не поддавалась печали. Теряла что-то – ну и ладно. Лишь бы дети были здоровы.

Прочла одну ее запись: «Не могу заснуть, так как два дня ничего не ела». Но она никогда не показывала этого.

Мама никогда не теряла надежду. Я нашла ее запись времен Казахстана: «Нас освободят, я поеду в Париж навестить своих». И дата – 1952 год. Потом в Тбилиси, годы спустя, она написала: «Не Бисмарк ли я?» Это значило – что, мол, угадала.

И все к ней обращались: «Бабо, что нас ждет?»

И она отвечала: «Мы вернемся в Грузию!»

Стойкость ее характера меня поражала. Она всех воодушевляла вокруг себя. Через три месяца жизни в Казахстане пригласила всех на мой день рождения. Чем, говорю, ты угощать будешь? А чем есть, отвечает, да хотя бы просто хлебом.

Каждый раз, когда она начинала что-то новое, писала: «Я снова почувствовала себя счастливой. Если, конечно, это возможно без моего Алеши».

Главное, чему меня учила мама – аккуратности, никогда не врать и не перекладывать ни на кого свою вину. Если ты в чем-то провинился, имей мужество в этом признаться.

Хочется верить, что я смогла выполнить ее уроки.

* * * * *

Мама похоронена на верийском кладбище. Она часто бывала в здешней церкви, все священники хорошо ее знают.

Я очень хотела отметить на этом кладбище и отцовскую могилу. Знаете, как делают – просто духовное захоронение. Но не разрешили мне дети. Сказали, может, это будет лишнее. А мама, наверное, была бы довольна.

Но я счастлива, что его имя восстановили в этой книге. Часто говорят о репрессированных выдающихся людях – о писателях, поэтах, художниках, композиторах.

А о таких простых людях, которые просто достойно провели свою жизнь, молчат. О них кто знает? Лидия Чуковская точно заметила: «Каждый из них был не муха, а человек своей судьбы. Их вывели из дому, а возвратили простой бумажкой: «Реабилитирован посмертно».

Большое как будто утешение. Никакого утешения!

Как-то у нас в институте зашла речь о тридцатых годах, о репрессиях. Я сказала, что это было очень непросто. А одна сотрудница ответила: «Татули, всем пришлось в те годы нелегко, у всех были свои проблемы».

Я ничего не ответила, молча вышла из комнаты.

Эта женщина потом ко мне подошла: «Прости, Татули, я не подумала, когда тебе такое говорила».

«Простить легко, – ответила я, – забыть нелегко. Ты в тридцать четвертом году только родилась, а я к этому времени уже была в ссылке в Поволжье. А до этого у нас дважды отнимали квартиру, и родителям приходилось начинать жизнь с нуля».

У меня хранится четыре бумаги о реабилитации – за 1924, 1931, 1937 и 1951 годы.

Когда я их получила, было горько. Брат тогда уже работал в Москве, маме я ничего не говорила. Сама написала заявление, потому что в период Шеварднадзе родственникам репрессированных давали пенсию за ущерб.

Мне выдали эти четыре справки, и когда я вышла на улицу, то не знала, в какую сторону идти, даже не знала, где я нахожусь.

Когда я прочла, что папу расстреляли, было тяжело очень.

* * * * *

Татули сохранила послания отца из тюрьмы и позволила мне прочесть их.

Исписанные убористым почерком узкие полоски бумаги бережно сложены в конверт, на котором рукой Бабо Дадиани написано: «Письма моего Алеши. Пепел, превращенный в счастье».

«Дорогая моя Бабошка, твое чудное письмо имело на меня эффект одурманивающего наркотика или успокоительного эликсира.

В этом письме видна мощная струя твоих благородных чувств, идущих из самых глубоких и сокровенных частиц твоей кристальной души, где именно таится твое «я» – где находится эссенция твоего существа.

Там таятся те качества, которые облагораживают и одухотворяют тебя и делают счастливыми твою троицу, которая обожает и мечтает компенсировать свою прехорошую, дорогую мамочку за все ея нежные заботы и благородные поступки.

Говорят, что «реальна не плоть, а душа; плоть – прах, душа – пламя». Именно реальная душа и видна в твоем письме и в твоих действиях.

Что было бы твое красивое тело, твоя породистая осанка, твое милое сияющее лицо без этой души? Ничего.

Разочарованный Филиппо Миланский сказал: «Я вкусил золотого плода, и рот мой был полон праха…»

Давно я ждал именно это письмо. Я люблю это письмо. Оно является частицей самого лучшего твоего существа. Оно дало мне успокоение и почти разрешило вопрос, который я тебе предоставлял разрешить: «Быть или – не быть».

Вопрос этот стоял предо мною самым серьезным образом, ибо вне тебя нет моего бытия.

К сожалению, моему блаженству не суждено было быть долговечным.

Бабошка, видеть тебя в самой смрадной, самой затхлой и испорченной части не только нашего города, но может быть и целого мира; там, где происходят такие ужасы, которые даже сам Dickens, описывая Вайтчапель и думая, что дал миру картину гниения и ужаса, не подозревал, что Вайтчапель в сравнении с этою отвратительною и грязною частицею мира является храмом цивилизации, культуры и нравственности.

Там, где каждый человек хуже всякого гада, липкой медузы, пресмыкающегося рептилия, ядовитого и злого, там, где в каждом уголке дома или развалин, происходит нечто страшное, адски чудовищное, разврат, убийства, хищения, кражи и все мерзости, которые могут встретиться только в редких темных безднах и затхлых болотах человеческого невежества.

Видеть тебя там, неопытную, хрупкую, хорошенькую, молоденькую, бедненькую мою беззащитную девочку, вооруженную только женским инстинктом, с помощью которого легче ощутить и использовать хорошую позицию, чем защитить…

Ты не думай, что я хочу сетовать, что я жалуюсь, нет – но я хочу подчеркнуть, что ты являешься моим светом, без тебя вокруг меня царит только мрак и пустота.

Если этот свет не только погаснет, но если даже хоть на чуточку померкнет – для меня все кончено».

* * * * *

«Дорогая моя Бабошка, я вернулся после таких сильных переживаний, какие могут потрясти и выбить из колеи самого сильного.

Я испытал и пережил многое: счастье, блаженство, радость, горе, досаду и все, вместе взятое.

Я видел тебя в твоем уютном уголке, который ты так особенно хорошо умеешь создавать, именно создавать.

Ты как райская птица вносишь благородство и отдых в своем гнезде. Оно отличается от других так же, как гнездо райской и красивой тропической птицы отличается от гнезд воробья и вороны…

Я видел тебя всю, мою дорогую, красивую, несомненно красивую, но не грубой животной, а нежной, одухотворенной красотой… Мне показалось, что ты очень грустная, тебя что-то беспокоит, и мне от этого тяжело…

Очень тяжело, но мое счастье! Не будь грустная, пусть тебя ничего не беспокоит, моя милая, дорогая девочка. Знай, что во мне у тебя есть не только муж любящий и обожающий, – это не удивительно, такую жену, как ты, нельзя не любить и не ценить, но во мне ты имеешь преданного, опытного, сильного и стойкого друга.

Верь мне, твоему другу, твоему Алеше, который готов сгореть как свеча для того, чтобы согреть тебя и ярко осветить твою жизнь…

Мое золото, я хотел бы писать сегодня совсем другое, длинное, сильно вдохновленное письмо, но, к сожалению, я получил эти плохие известия.

Я их боялся, очень боялся именно такого стечения обстоятельств, но об этом я пишу тебе как другу вместе со всеми теми, которые могут тебе в этом помочь.

Я прошу тебя, моя хорошая, ни о чем не беспокоиться. Действовать надо вовсю, всей энергией и умением, но пусть тебя ничего не огорчает.

Береги себя и детей. Обнимаю тебя, моя Бабошка, моя дорогая —

Твой М.»

* * * * *

«Поздравляю тебя, моя хорошая Бабошка, с Новым годом!

Прошли дорогие для меня дни твоего рождения и именин, наступают счастливые для меня дни нашей свадьбы и день появления первого плода нашей чистой любви.

Но злые люди, как бы озлобленные завистью, лишают меня возможности ощущать счастье, дарованное мне Богом и тобою.

Найдя в тебе идеал женщины и друга, я ощущал полноту счастья, мне только оставалось ценить и охранять ее.

Я уже говорил тебе, что я ощущал это счастье даже там, где самые храбрые и самые стойкие проявили бы слабость. Я считал бы самым большим несчастьем быть слабым, ибо счел бы себя недостойным тебя, твоей чести и благородного сердца.

Я в каждую минуту чувствовал твое присутствие, я видел твой дух около себя, ты ярко передавала мне твои ласкающие мысли…

Я был горд…

С восторгом и глубокой нежностью вспоминал я все минуты нашей честной жизни, сиявшей величием нашего обоюдного уважения и чистой любви.

Мысль о беззащитном положении моей дорогой троицы болезненно заставляла сжиматься мое сердце, но ты гордо сумела доказать, что ты не беззащитна, что самая мощная защита – в тебе самой.

Я еще лучше понял слова прелестной Ровены, обращенные к самому доблестному рыцарю, единственному сопернику (в силе) Ричарда Львиное Сердца: «Могу тебя уверить, гордый рыцарь, что ни в одном из жесточайших сражений не проявлял ты в большей мере своего хваленого мужества, чем проявляет его женщина, когда долг, привязанность, любовь и честь призывают ее к этому».

Ах! Какая ты была чарующе прекрасная; ты являлась ко мне в белоснежном чистом, тающем на тебе платье, лицо у тебя было настоящее твое, то, которое я люблю, чистое, нежное, и в ласкающих глазах отражалось кристальное сердце, полное любви и благородства. Ты утешала, успокаивала меня своим видом.

Но нарушение душевного равновесия, о котором я упоминал, наступило, и я почувствовал ни с чем не сравнимое страдание. Я чувствовал, как будто я тебя теряю. Я страдал, но ужасно было то, что в этом страдании я был одинок.

Я не могу тебе ничего писать о твоей службе. Скажу одно, что это самое большое наказание, которое пока послала судьба. Я мучаюсь, но что делать? Что сказать?

К сожалению, не нахожу возможным дать тебе указание в категорической форме. Надеюсь, это не повлечет за собой мое счастье, твою чистую неприкосновенность и не повлияет на будущее и счастье твоих детишек. Пока больше ничего не могу сказать…

Позавчера мне было больно получить от тебя деньги, не присылай больше, если меня любишь. Если мне будут очень нужны, сам буду просить. Передачи тоже не нужны, я могу без них существовать.

Я чувствую себя сильным, ни тело, ни душа совершенно ни в какой мере не согнулись и не ослабли под тяжестью страшных испытаний. Наоборот, я стал сильнее.

Теперь разреши, мое золото, просить тебя следующее: смотри за собой, будь спокойна, пусть ничего тебя не беспокоит. Старайся питаться насколько возможно лучше. Самое главное – отдых и сон. Будь осторожна на службе, не теряй свой стиль и жанр, не будь развязной, будь скромной.

«Воды глубокия плавно текут, люди премудрыя тихо живут». Никому не разрешай фамильярничать, никого ничего не проси. Пусть не соблазняет тебя ничего. Что полагается, получи, но даже и от этого лучше отказывайся, чем просить и добиваться.

Не верь никому в искренности, таковых не найдешь. Не разрешай никому провожать и любезничать.

Не обижайся на меня, я ни в чем не виновен…

Никому даже не хочу произносить твоего имени, ибо мне кажется, что, делая это, я отдаю частицу от тебя.

Я все время думал только о тебе, писал, беседовал, безумно ласкал. Я перебирал все моменты нашей жизни и только боготворил тебя за доставленное счастье, за бесконечное истинное счастье…

Я всегда обожал тебя, боготворил и любил чистой рыцарской любовью. Не было в нашей совместной жизни ни одного такого момента, когда я не дышал тобой, когда бы я, не только делом, но даже мыслью тебя оскорбил.

У нас ведь и ссор никогда не было серьезных, а если и были маленькие, то согласимся с Oscar Wild’ом, что «без ссор жизнь была бы невыносимой. Добрая ссора – соль жизни».

Я тебя люблю, обожаю как жену, друга, родную мою девочку. Крепко-крепко обнимаю и целую, твой навсегда Алеша».

Это было последнее письмо Алеши. Через несколько дней арестованный Масхарашвили был расстрелян…

* * * * *

ПОСЛЕДНЯЯ ЗАПИСЬ В ДНЕВНИКЕ БАБО ДАДИАНИ:

«Неужели правда время залечивает раны? Кто знает…

Думаю обо всем, что было, что есть.

Хочу сказать – пусть все преступления, которые были совершены по отношению ко мне, будут прощены.

Пусть Грузия и грузинский народ будут процветать и будет благословен молитвами в наших церквах.

И тех пусть простит Господь, кто доставил мне такую невыносимую боль и разочарование.

Пусть Бог всем простит…»

Эпилог

Когда я решила напечатать записи мамы, не думала, что они будут интересны другим. Но потом многие стали говорить, что я и сама должна написать о своей жизни.

Я бы никогда не смогла этого сделать.

И вот, к счастью, состоялась моя встреча с Игорем Оболенским, который заинтересовался судьбой грузинских женщин.

При личных откровенных беседах я рассказала ему истории тяжелой жизни моей семьи.

Мне неловко откровенничать, но с этим умнейшим человеком, Игорем Оболенским, я, как оказалось, была абсолютно откровенна. Когда он читал мне записи наших разговоров, мне становилось неловко – неужели это будет кому-то интересно.

Жизнь была непростой, но в ней были просветы. Иначе я бы, наверное, не дожила до сегодняшнего дня.

Благодарность – это маленькое слово, чтобы выразить мои чувства к Игорю.

Может, кто-нибудь прочтет эту книгу и задумается.

Таких, как я, было очень много.

Тамара Масхарашвили-Гвиниашвили

1 ноября 2011 года,

Тбилиси

Иллюстрации

Баронесса Бабо Мейендорф, урожденная княжна Шарвашидзе

Баронесса Бабо Мейендорф, компаньонка принцессы Ольденбургской

Принц Константин Ольденбургский с женой, графиней Зарнекау, и детьми

Пикник в Скерневицах у князя Барятинского (князь в центре), на первом плане – Светлейший князь Георгий Шарвашидзе и баронесса Бабо Мейендорф

Барон и баронесса Мейендорф, одно из последних фото. Англия

Бабо Дадиани

Бабо Дадиани и Александр Масхарашвили, Константинополь, 1921

Грузинские эмигранты в Константинополе, клуб «Московский кружок», 1921

Бабо Дадиани и Александр Масхарашвили с детьми: Татули и Георгием, Абхазия, 1935

Бабо Дадиани и Александр Масхарашвили с детьми: Татули и Георгием в Сухуми. Последняя семейная фотография, на которой изображен Александр

Дмитрий Дадиани, Бабо Дадиани и Александр Масхарашвили

Юнкер Михаил Дадиани, брат Бабо Дадиани

Георгий Дадиани, брат Бабо Дадиани

Симонико Дадиани, брат Бабо Дадиани

Георгий Дадиани, Мери Церетели, Бабо Дадиани и Мия Дадиани, первая встреча в Париже

Бабо Дадиани, Георгий Дадиани, Мия Дадиани с другом

Каталикос – Патриарх Всея Грузии Илия Второй вручает Бабо Дадиани церковный орден

Прием в доме художника Ладо Гудиашвили

Бабо Дадиани с братом Михаилом

Бабо Дадиани в своем любимом «шарвашидзевском» кресле

Бабо Дадиани с Татули (в центре) и Георгием (справа) в ссылке в Казахстане

Татули с подругой

Бабо Дадиани с дочерью Татули Гвиниашвили и внуками – Давидом и Мией

Тенгиз Гвиниашвили, режиссер Татьяна Лиознова, Татули Гвиниашвили с сыном Давидом, Карловы Вары

Татули Гвиниашвили и Игорь Оболенский, Тбилиси, ноябрь 2011

Татули Гвиниашвили в квартире своей матери Бабо Дадиани, Тбилиси, ноябрь 2011 (фото Александра Георгадзе)

Примечания

1

Святая Нина принесла христианство в Грузию в IV веке. – Прим. авт.

2

Святой Георгий – духовный покровитель Грузии. – Прим. авт.

3

Третий сын Келиш-бея и мой дедушка. – Прим. авт.

4

Михаил Семенович Воронцов – генерал-фельдмаршал, в 1844–1854 годах – наместник царя на Кавказе. Во время военной кампании 1812 года сражался под началом Багратиона. Во время губернаторства в Одессе и в Крыму совершил множество дел во славу Отечества, за что был пожалован титулами графа и светлейшего князя. Во время губернаторства в Кишиневе становился героем эпиграмм Пушкина, находившегося в тех краях в ссылке и имевшего роман с женой Воронцова. Среди солдат пользовался большой популярностью. После его смерти в 1856 году родилась поговорка: «До Бога высоко, до царя далеко, а Воронцов умер». – Здесь и далее, кроме особо отмеченных случаев, прим. перев.

5

Великий князь Михаил Николаевич, четвертый сын императора Николая Первого, родной брат императора Александра Второго. Назначен наместником на Кавказе 6 декабря 1862 года. Оставил должность наместника 23 июля 1881 года.

6

Сын Константина и француженки, князь Александр Шарвашидзе – соответственно, кузен Бабо – стал известным художником, главным декоратором Петроградских театров. После большевистского переворота эмигрировал за границу, где работал вместе с Сергеем Дягилевым. Одна из самых известных работ Шарвашидзе – роспись занавеса к балету «Голубой поезд», которой восхищались Пабло Пикассо и Коко Шанель. Прожил 101 год и умер в 1968 году в Монако.

О судьбе Александра Шарвашидзе – в приложении № 1.

7

Князь Дмитрий Святополк-Мирский – генерал, участник Крымской и Кавказской кампаний, принимал участие в боях против Шамиля и Хаджи-Мурата, с 1875 года назначен помощником великого князя Михаила Николаевича, был женат на княжне Орбелиани. Умер 18 января 1899 года в Ницце.

8

Георгий Шарвашидзе описал обстоятельства ссылки в Оренбург, которая была связана с восстанием абхазов 1866 года, провозгласивших сына бывшего владетеля страны своим предводителем, в статье «Так пишется история», опубликованной в газете «Закавказье» в 1910 году.

Недовольство абхазов было вызвано проведением реформы Александра Второго по отмене крепостного права, которого Абхазия никогда на самом деле не знала.

«В абхазах совершенно отсутствует чувство подобострастности, и они ненавидят всякого, кто к ним относится надменно и свысока, – писал светлейший князь. – Участковый начальник, некто Измайло (убитый во время бунта), требовал на сходе, чтобы ему отвечали, снимая шапку. Один из присутствовавших, по фамилии Микамба, ответил, что «мы шапки снимаем только в церкви, а святого Измайло мы еще не знаем».

За дерзкий ответ он был арестован и сидел в Сухумской крепости несколько месяцев. Подобные столкновения вызывали в народе глухой ропот и недовольство… В такую пору был объявлен манифест об освобождении крестьян от крепостной зависимости…

Тут совершилось нечто окончательно невообразимое. Чиновники и ближайшее начальство, которым было поручено введение реформы, не потрудились даже изучить условия сословных отношений страны. Дело в том, что в Абхазии не существовало де-факто крепостной зависимости. Безземельные крестьяне арендовали землю у помещиков на податных условиях. Условия заключались словесные, при двух свидетелях, бессрочно. Срок не мог быть определен потому, что это зависело от арендатора, который в любое время мог покинуть эту местность и перейти к другому помещику…

Народ не мог понять, от кого и от чего его освобождают. Почему помещикам платят по 25 руб. за них. Явились выборные к начальнику, к тому самому Измайло, о котором выше сказано, и спрашивают, как и что.

– Освобождают вас, бараны, от тех, кому вы принадлежите, которые могли завтра вас связать и продать, – говорит начальник.

– Вам сказали неправду, господин начальник, нас продать никто не может, и мы никому не принадлежим, кроме Бога и царя; но зачем царь нас покупает, когда и без того мы его народ. Прежде у нас был хозяином наш владетель, а теперь хозяин наш царь, больше мы никого не знаем, и никто продавать нас не смеет. Спросите сами у наших князей, они сами вам скажут, что мы не рабы ихние, а друзья и мы не хотим от них отлучаться; так у нас испокон ведется.

Такая речь была высказана в очень приподнятом тоне, и, пока переводчик переводил начальнику, не дождавшись конца, толпа разбрелась в раздраженном настроении…»

В итоге и вспыхнул бунт, в результате которого был убит полковник Коньяр. Газета «Закавказье» (№ 125 за 1910 год) подробно писала об этом.

9

Князь Георгий Дмитриевич Шарвашидзе был генерал-губернатором Тифлиса. После смерти императора Александра Третьего стал главой канцелярии вдовствующей императрицы Марии Федоровны и, по некоторым сведениям, ее морганатическим супругом. О судьбе князя – в приложении № 2.

10

Адмирал Богдан Александрович фон Глазенап родился в 1811 году. Флигель-адъютант императора, в 1860–1869 годах – главный командир Черноморского флота. С 1871 – член Адмиралтейств-совета. Умер 22 ноября 1892 года в Висбадене.

11

Речь идет о Закавказском институте благородных девиц.

12

Речь идет о князе Коки Дадиани – отце Бабо Дадиани и, соответственно, дедушке Татули Гвиниашвили.

13

В то время Бертран была самой популярной модисткой Петербурга. – Прим. авт.

14

Глава семейства Эраст Андреевский был лечащим врачом высших сановников Российской империи, среди его пациентов были светлейший князь Воронцов. Андреевский был довольно состоятельным человеком, владел поместьями на Урале, в Грузии и в Бессарабии.

Среди прочего Андреевский известен и тем, что стал одним из первых, кто написал статью на смерть Михаила Лермонтова.

Был женат на княжне Тумановой, через которую состоял в родстве с князьями Орбелиани. Умер в 1872 году.

15

Александр Барятинский родился в 1815 году. Учился в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров вместе с Михаилом Лермонтовым. Одним из его друзей был Дантес, отношений с которым будущий фельдмаршал не разорвал даже после дуэли друга с Пушкиным.

26 августа 1856 года Барятинский назначен на должность наместника на Кавказе. В 1859 году им был взят в плен Шамиль. Умер 25 февраля 1879 года в Женеве.

16

Бешмет – одежда, которую носили под черкеской. – Прим. авт.

17

Князь Александр Дондуков-Корсаков – генерал, адъютант светлейшего князя Воронцова. Участник Кавказской и Крымской кампаний. Генерал-губернатор Юго-Западного края, в 1881 году – губернатор в Одессе, в 1882–1890-е годы – главнокомандующий на Кавказе. Умер в 1893 году в с. Полоное Псковской губернии.

18

Имеется в виду Михаил Шарвашидзе, родной брат Бабо и Георгия.

19

Убийство Нино Андреевской имело большой резонанс и вошло в историю как «Тифлисское дело».

Газеты подробно расписывали обстоятельства трагедии: 29 июня 1876 года Нино вместе с матерью приехали из Одессы в Тифлис, чтобы принять участие в разделе семейного имущества.

Вскоре, 22 июля 1876 года, было установлено исчезновение молодой девушки. На другой день рыбаки обнаружили тело неизвестной, в которой была опознана Нино Андреевская.

Защитой Давида Чхотуа, обвиненного в убийстве девушки, занимался знаменитый адвокат Владимир Спасович. В свое время Спасович вел громкое дело, связанное с французским подданным Станиславом Кроненбергом. Последний обвинялся в том, что издевался над своей семилетней дочерью. Именно в связи с тем делом родился великий афоризм Федора Достоевского о том, что «ничто на свете не стоит слезинки ребенка».

Речь Спасовича во время «Тифлисского дела» занимала 60 страниц и вызвала всеобщее восхищение. Однако на решение суда она не повлияла, и приговор Чхотуа остался в силе.

20

«Пусть поет».

21

В 1937 году по приказу Председателя Президиума Верховного Совета СССР Михаила Калинина, приехавшего на отдых в имение Марьино, останки фельдмаршала и его родни были извлечены из семейного склепа и сожжены на колхозном дворе, а сам склеп превращен в котельную.

22

Генерал Петр Васильевич Оржевский родился 11 августа 1839 года в семье тайного советника, директора Департамента полиции. Жена – княжна Наталья Ивановна Шаховская, фрейлина императрицы Марии Александровны.

В 1873 году назначен начальником Жандармского округа Варшавы, а три года спустя – флигель-адъютантом Александра Третьего. С 1882 года – товарищ (заместитель) министра внутренних дел, командир отдельного корпуса жандармов. Сенатор Правительствующего сената. Умер 31 марта 1897 года.

23

Александр Ильич Ульянов, двадцатиоднолетний студент физико-математического отделения Санкт-Петербургского университета, был арестован 1 марта 1887 года за участие в покушении на жизнь императора Александра Третьего.

По приговору Особого присутствия Правительствующего сената был приговорен к смертной казни через повешение. Приговор был приведен в исполнение 8 мая 1887 года в Шлиссельбургской крепости.

24

Именно здесь, на набережной реки Фонтанки, опасаясь террористов, жил император с семьей.

25

Графиня Торби, урожденная София Меренберг, родилась 20 мая 1868 года в Женеве в семье принца Николая Вильгельма Нассауского и Натальи Александровны Пушкиной, дочери великого поэта.

В 1891 году вышла замуж за великого князя Михаила Михайловича. Брак считался морганатическим. Из-за женитьбы сына на Софии Меренберг его мать, великая княгиня Ольга, перенесла удар и вскоре скончалась.

Титул графини Торби придумал сам великий князь, взяв за основу фамилии название деревни Тори в боржомском уезде Грузии, где жила семья его отца.

Александр Третий не признал этот брак и запретил великому князю въезжать на территорию России. Лишь в 1901 году брак был признан.

Умерла графиня Торби 14 сентября 1927 года.

26

Князь Дондуков-Корсаков.

27

За время вынужденного отсутствия в Грузии Шарвашидзе побывал и в Европе. В казино Монте-Карло с ним произошел забавный случай. В тот вечер, когда в казино появился Георгий, один француз выиграл огромную сумму. И, высокомерно поглядывая на окружающих, спросил, нет ли желающих сыграть с ним.

К нему подошел светлейший князь Шарвашидзе, положил на игральный стол свою визитную карточку и назвал ставку, которая составляла всю сумму выигрыша.

По воспоминанию правнучки светлейшего князя, Георгий выиграл! А получив деньги, подозвал к себе гарсона и отдал ему их на чай.

Потом этот молодой человек открыл на полученные деньги собственное казино и очень разбогател.

28

На самом деле будущая императрица Александра Федоровна впервые приехала в Россию в возрасте 12 лет. В 1884 году состоялась свадьба великого князя Сергея Александровича и ее сестры Эллы, в браке ставшей великой княгиней Елизаветой Федоровной. Будущий император Николай обратил внимание на внучку английской королевы Алису лишь семь лет спустя, когда та вновь приехала в Россию. Свадьба принцессы Алисы, ставшей императрицей Александрой Федоровной, и Николая Второго, состоялась 14 ноября 1894 года.

29

Граф Сергей Витте, бывший с 1892 по 1903 год министром финансов и с 1905 по 1906 год премьер-министром России, в конце жизни оставил весьма нелицеприятные воспоминания о семье Ольденбургских. О принце Александре он написал как о человеке, «который очень скуп и который умеет считать свои деньги и если и открывает различные благотворительные учреждения, то все это он делает всегда на счет казны, а сам своих денег никогда не дает».

30

В 1907 году у великого князя Михаила Александровича начался роман с женой его подчиненного поручика Вульферта. 30 октября 1912 года в Вене прошло тайное венчание великого князя с Натальей Вульферт. Брак был признан морганатическим. Великий князь был уволен со всех постов и получил запрет на возвращение в Россию. Лишь с началом войны 1914 года великий князь смог вернуться на Родину и получил командование Кавказской конной дивизией, в которой служили мусульмане.

В 1917 году он отказался от власти, переданной ему Николаем Вторым.

Был убит большевиками в ночь с 12 на 13 июля 1918 года. Его жена, теперь именовавшаяся графиней Брасовой, сумела выехать за границу и умерла в Париже в 1952 году.

31

Князь Феликс Юсупов в ночь на 17 декабря 1916 года в своем петербургском дворце вместе с другом, великим князем Дмитрием Павловичем, совершил убийство «святого старца» Григория Распутина. За что был выслан из столицы в имение Ракитное в Курской губернии. Умер в Париже в 1967 году.

32

В качестве иллюстрации к этим строкам в мемуарах баронессы была приклеена открытка уже советских времен, на которой над возведенным принцем Ольденбургским отелем были установлены громадные слова «Курорт Гагры», а под самой открыткой стояла подпись: «Санаторий имени Сталина».

33

Броненосец «Петропавловск» подорвался на японской мине 31 марта 1904 года. Среди погибших в результате взрыва – общее число жертв составило почти 700 человек – был знаменитый художник В. Верещагин. Чудом удалось выжить великому князю Кириллу Владимировичу, который тоже находился на борту броненосца. После 1917 года именно великий князь Кирилл Владимирович провозгласит себя новым российским императором.

34

Вячеслав Константинович Плеве занял пост министра внутренних дел России в 1902 году после убийства главы МВД Дмитрия Сипягина.

35

Великий князь Алексей Александрович, генерал-адмирал и председатель Адмиралтейств-совета, подал в отставку после катастрофы при Цусиме и 2 июня 1905 года был уволен императором со всех постов.

36

В 1914 году Иван Горемыкин с подачи Григория Распутина вновь занял пост премьер-министра России и оставался на нем вплоть до января 1916 года. После Февральской революции был арестован, а затем выслан в Сочи, где вместе со всей семьей был убит во время разбойного нападения на его дачу в декабре 1917 года.

37

Петр Аркадьевич Столыпин – один из самых знаменитых премьеров царской России. Родился 12 апреля 1862 года в Дрездене. Приходился троюродным братом поэту Михаилу Лермонтову. Был женат на праправнучке генералиссимуса Суворова Ольге Нейдгардт, которая первоначально была невестой его брата Михаила. Последний стрелялся из-за Ольги на дуэли и был смертельно ранен. За несколько мгновений до смерти Михаил благословил Петра на брак со своей невестой.

Автор целого ряда экономических реформ и ставшего афоризмом высказывания: «Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия!» Пережил десять покушений, смертельным оказалось одиннадцатое.

38

Речь идет о Густаве Шмидте, морском офицере. В 1891 году он был признан виновным в передаче германскому атташе информации об укреплениях крепости Кронштадт, за что получил 750 рублей. Военно-морской суд приговорил его к лишению всех прав и ссылке в Сибирь. Через несколько лет Шмидт был помилован государем, специальным указом из его послужного списка было изъято упоминание о проступке. После событий 1905 года Шмидт, восстановленный в звании, начал активно заниматься политикой и был избран членом Третьей Государственной Думы от русского населения Минской губернии. Когда о прошлом Шмидта стало известно, он был исключен из числа депутатов. Умер в 1909 году.

39

Архиепископ Евлогий был членом 2-й и 3-й Государственных Дум. В 1920 году эмигрировал из Новороссийска в Константинополь, а оттуда в Белград. В 1922 году переехал в Париж, где стал одним из организаторов Свято-Сергиевского богословского православного института. Скончался 8 августа 1946 года в Париже.

40

Покушение на Столыпина произошло 1 сентября 1911 года в Киеве, где премьер-министр находился вместе с царской семьей по случаю открытия памятника Александру Второму. Террорист выстрелил в Столыпина в театре, где тот присутствовал на спектакле «Сказка о царе Салтане». Через несколько дней премьер-министр скончался.

41

Право вернуться в Абхазию Георгий Шарвашидзе получил только в 1905 году. Свои последние годы он провел на родине. Светлейший князь был большим патриотом своей страны.

Его правнучка Татули Гвиниашвили рассказала, что во время большого приема в честь иностранных гостей, устроенного в 1910 году в Гаграх принцем Ольденбургским, у одного из приглашенных пропало пальто. В итоге в немецкой газете появилась довольно язвительная статья журналиста Лоренца, в которой грузины были выведены чуть ли не как дикари из медного века. Узнав об этом, светлейший князь Шарвашидзе попросил редактора немецкой газеты «Берлинер тагеблатт» опубликовать свой ответ на статью Лоренца.

«Да, мы отстали от цивилизации; нет у нас ни сутенеров, ни шантажистов, ни африканских дельцов и т. д., – писал Георгий Шарвашидзе. – И представьте себе, что хотя такая отсталость, может, и делает нас похожими на людей медного века, но об этом не сожалеем; находим, что не следует усваивать себе весь хлам, именуемый некоторыми прогрессом. А мы стараемся выбирать из него, как жемчужины, выдающиеся произведения литературы и искусства; следим за открытиями в науке; словом, берем лишь то, что считаем с пользой применимым к жизни и обществу.

Так бесхитростно мы живем, и если бы г. Лоренц больше вникнул в бытовые стороны, он бы понял все это и многое другое; узнал бы, что этот народ, к которому он отнесся презрительно, имеет блестящее историческое прошлое; что грузины рыцари, ходившие в крестовый поход поборниками первого христианства, стояли у врат Кавказа на часах с мечами наголо в течение пятнадцати веков не для того, чтобы врываться в чужие страны и расхищать чужое добро, а для защиты отечества, для охраны христианской культуры и гражданского быта; узнал бы также, что у грузин есть богатейшая древняя эпическая литература, сравниваемая с мировыми произведениями; узнал бы, что в иерархии грузинских царей и народа встречаются имена необыкновенных героев и людей гениальной мудрости и т. д.

Можно бы еще многое сказать, но золотую страницу прошлого этого народа, омытую слезами и кровью всей нации, нельзя передать в газетном столбце. По правде говоря, и не стоит. К чему метать бисер…

Св. кн. Г. М. Шарвашидзе».

42

Княгиня Мери Шарвашидзе была фрейлиной императрицы Александры Федоровны. О ее судьбе – в приложении № 3.

43

Библия и «Восхищение героями» Карлайла были среди любимых книг барона.

44

Речь идет о Вильгельме Лемониусе, директоре 3-й гимназии.

45

Первой мировой, 1914 года.

46

Известного философа.

47

В 1917 году Чичерин вернулся в Россию и стал заместителем наркома иностранных дел Льва Троцкого. В 1918 году стал наркомом иностранных дел и занимал эту должность до 1930 года. Ленин называл Чичерина «великолепным работником, добросовестнейшим, умнейшим, знающим». Умер в 1936 году.

48

Александр Федорович Керенский, глава Временного правительства, закончивший свои дни в возрасте восьмидесяти девяти лет в эмиграции. Сын директора симбирской гимназии, в которой учился Владимир Ленин. Будучи депутатом 4-й Государственной Думы, призвал депутатов не подчиняться указу императора о роспуске Думы. Указ был подписан 26 февраля 1917 года, что и стало поводом для того, чтобы назвать революцию Февральской.

В октября 1917 года бежал из Зимнего дворца на захваченном его адъютантами автомобиле американского посольства. По воспоминаниям писателя Сомерсета Моэма, находившегося в те дни в Петрограде, Керенский запомнился ему тем, что бесконечно произносил речи.

49

Подруга принцессы Евгении Ольденбургской графиня Мария Александровна Сольская была дочерью генерал-адъютанта А. Мосолова. Оставила воспоминания о первых днях Николая Второго после отречения от престола. По свидетельствам графини, в Могилеве вместе с бывшим императором находился принц Александр Ольденбургский.

50

Речь идет о балерине Матильде Кшесинской, первой любви молодого цесаревича Николая. Когда о романе наследника стало известно его монаршим родителям, отношениям будущего императора и балерины был положен конец. В знак благодарности за мирное расставание Кшесинская и получила тот самый особняк на Кронверкском проспекте, с балкона которого весной и летом 1917-го произносил речь Ленин.

51

Речь идет о дипломате Сергее Сазонове, с 1910 по 1916 год занимавшем пост министра иностранных дел России. Был женат на Анне Нейдгардт, родной сестре жены Петра Столыпина, благодаря которому, как считалось, он и стал главой внешнеполитического ведомства России. После большевистского переворота был министром иностранных дел во всероссийском правительстве Деникина и Колчака. Умер в 1927 году в Ницце.

52

Посол Англии в России.

53

Моисей Соломонович Урицкий – председатель Петроградской ЧК, убитый 30 августа 1918 года. В этот же день на заводе Михельсона в Москве было совершено покушение на Ленина. В ответ на эти события в стране был объявлен красный террор.

54

Русский дипломат Александр Михайлович Ону.

55

Всемирной женской организации, борющейся за социальные и экономические реформы, которая была основана в 1855 году в Англии.

56

Мари Николаи приходилась баронессе родственницей по линии двоюродного брата Георгия Дмитриевича Шарвашидзе, чье имя автор мемуаров не раз упоминала на этих страницах. Подробнее о судьбе Георгия Дмитриевича Шарвашидзе – в приложении № 2.

57

Великому князю Андрею Владимировичу, двоюродному брату Николая Второго, близкому другу балерины, в эмиграции ставшему ее мужем.

58

Александр Шарвашидзе и Алексей Толстой – со стороны Макса Волошина, Михаил Кузмин и Евгений Зноско-Боровский – со стороны Николая Гумилева.

59

Вы действительно очень рады вновь видеть меня? (фр.)

60

Название Шарвашидзе написала по-грузински, тогда как всю остальную переписку вела на русском языке.

61

Теперь улица Иашвили.

62

Известный садовод, к нему в сад возили всех гостей Грузии. Он учился в Париже у Солейдора, знаменитого французского садовода.

63

Муж актрисы Наты Вачнадзе.

64

Католикос-патриарх всея Грузии.

Content

Игорь Оболенский
Мемуары фрейлины императрицы. Царская семья, Сталин, Берия, Черчилль и другие в семейных дневниках трех поколений

Предисловие

Часть первая МЕМУАРЫ БАРОНЕССЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Приложение № 1

Приложение № 2

Приложение № 3

Часть вторая ДНЕВНИК КНЯЖНЫ

Эпилог

Иллюстрации

Примечания