Джастин Скотт

ДЕВЯТЬ ДРАКОНОВ

Если не можешь заключить сделку в Гонконге, значит, ее нельзя заключить вообще.

Банкир

У каждого в Гонконге есть свой секрет.

Адвокат

Восток — красный.

Мао

Пролог

ПРИЮТ СВОБОДЫ

Декабрь 1973 года

Маленькая девочка почувствовала, как волна подняла их наверх. Подумав об огромной туше акулы, кружащей под ними, она в ужасе стала биться в руках отца. Он умолял ее:

— Тихо! Ради Бога, тихо, чтобы не было всплесков воды, — шепча, что акула не нападет на них, если они замрут.

Что-то жуткое скользнуло по ее ногам.

Была ночь жестокого года Быка. Позади остался темный берег Китая. Впереди слабыми красными переливами электрических огней обозначилась Коронная колония Британской империи — Гонконг — свободный бастион капитализма, прилепившийся на корявом суровом полуострове Коулун и нескольких островках в море. Солдаты постоянно патрулировали вдоль ограждения из колючей проволоки, которым была отрезана оконечность полуострова, — чтобы не могли проникнуть беженцы из коммунистического Китая. Залив Тай Пан был единственной лазейкой.

Ее отец подумал — акула ушла. Он поплыл медленными толчками, не тревожа резко поверхность воды и разговаривая с ней шепотом, прерывавшимся от страха. Она держалась за его пояс и плыла сбоку — как на прицепе, боязливо оглядываясь через плечо.

Он был учителем — до того как Красные Стражники избили его за то, что он был Врагом-без-ружья. Он ждал, пока раны заживут настолько, что кровь не будет сочиться в воде; и он изучал повадки акул и пришел к выводу, что пловцы, которые плещутся, поднимают шум, похожий на всплески умирающей рыбы, на которую напала акула. Сегодня ночью ему придется проверить правильность своей догадки, держа дочь на руках и продираясь сквозь темноту.

Он плыл уже много часов, отдыхая, когда чувствовал усталость, на надутом мочевом пузыре свиньи, который, как поплавок, помогал им держаться на поверхности. Наконец они миновали плавучий маяк, на который он держал курс. Теперь он ориентировался, оглядываясь назад. К их счастью, сильное течение относило на юго-запад, но мешали мощные волны. Девочка услышала, как тяжело дышит отец, и поняла, что его раны опять открылись.

Волны подбрасывали их вверх, как гигантская рука.

Чувствуя, как по всему телу пробегают мурашки, беспомощные, — высоких холмов Коулуна не было видно, — они дрейфовали по течению и ждали, когда на них нападет эта тварь. Она прошла совсем близко. Ее хвост прорезал воду сбоку от девочки. При свете маяка она увидела, как кровь потекла у отца изо рта. Инстинктивно она быстро отерла ее.

Отец поплыл опять. Течение относило их все ближе к берегу. Она уже слышала шум прибоя. И наконец они почувствовали под ногами песок.

Лаяли собаки. Лучи прожекторов блуждали по побережью. Они бросились к поросшим низким кустарником холмам и пробирались в глубь берега, пока не рассвело. Весь день они прятались в водопропускной трубе моста, слыша, как британские войска гуркхов[1] проносятся на ревущих грузовиках у них над головами.

Почти теряя сознание от усталости, он прижимался горячим лбом к земле и благодарил Тинь Хао — богиню моря, царицу небес — за то, что она спасла их от акул.

Той же ночью они рискнули выйти на дорогу. Вспышка фар ослепила их — но это был просто деревенский грузовичок, везший уток и капусту в город. За последний камешек нефрита шофер разрешил им пристроиться в кузове, и вскоре они оказались в кишащих народом трущобах Монг Кока.

Крепко держась одной рукой за руку отца и сжав клочок бумаги с адресом тетушки Чен в другой, с широко раскрытыми от удивления глазами, она вела его через рынок, где воздух был густым и влажным, пропитанным запахом горячего масла. Девятилетняя, тощая, как спичка, она была дитя нищего Китая. Она никогда не видела столько еды и столько вещей, которые можно купить.

Сонные змеи дремали в проволочных клетках — зимний муссон, дувший с материкового Китая, сделал их кровь тягучей. Напротив, в узком проходе, визжала свинья. Она лежала в высохшей водосточной канаве — на боку, ноги крепко связаны, один глаз уставился на узкую голубую полоску неба, сжатую краями канавы. Дома словно обросли бамбуковыми жердочками, увешанными вывесками магазинов, матрацами, постельным бельем и разной другой сохнущей в тени постирушкой. Рубашки на продажу гроздьями колыхались на пожарных лестницах, и среди оставшегося в этом хаосе узкого пространства эхом отдавались звуки шаркающих шагов, выкрики на характерном кантонском диалекте и методично-назойливое уханье штамповального станка, доносившееся из окон фабрики на первом этаже.

Какой-то мужчина, сидя на корточках, связывал свежепойманных крабов с колченогими лапками стрелками травы. Вдруг он сунул одного из этих разъяренных существ ей прямо под нос. Клешни и ноги воинственно оттопырились и сучили в воздухе, но девочка уже видела кое-что и похуже, и в ответ она просто взглянула в упор на торговца. Он засмеялся и кинул ей апельсин.

Она побежала к лоточнику и предложила ему свой неожиданный подарок. Он протянул ей пирожок со свининой, завернутый в бумагу, но она прочла в его взгляде настоящую цену апельсина и потребовала четыре.

— Один.

— Два.

Они сошлись на трех.

Вкус хорошей пищи только усилил ее голод. Когда она взяла отца за руку, то почувствовала, что он дрожит. Он был похож на привидение, которое может сдуть ветром.

— Теперь уже недалеко, — сказала она, и он покорно поплелся за ней, еле переставляя ноги, словно она знала, куда идти.

Адрес на клочке бумаги начал расплываться у нее перед глазами. Она спросила, как пройти, у старушки, торговавшей соленой рыбой. Дом матери малышки где-то недалеко, у этой дороги, подумала старушка. Нет, она не знала мать девочки; она была из хакка,[2] что жили на джонках и появлялись на рынке только для того, чтобы продать свою рыбу.

— Сяо цзе! — закричал самый знакомый на свете голос. Маленькая дочурка. Старая женщина, тащившая плетеную сумку с овощами, подхватила ее сильными руками. Сама Тинь Хао не могла бы явиться более чудесным образом, и все ее тело содрогнулось в спазме облегчения.

— Чен гу! Тетушка Чен!

В Китае, в лучшие времена, тетушка Чен была няней малышки. Она была ама — служанкой в доме, — семья продала ее еще ребенком в семью отца девочки. Она вырастила отца и заботилась о малышке во время частых отлучек матери. Когда все верные слуги стали вызывать уже слишком сильную злобу у Красных Стражников, отец дал ей денег, чтобы она смогла бежать в Гонконг.

Неся малышку на руках и поддерживая отца, она провела их по темным ступенькам в крошечную комнатушку. Потом она привела кого-то из обслуживающего персонала полевого госпиталя, который осмотрел отца и прописал ему сходить в поликлинику. Но отец боялся решиться на это без документов, удостоверяющих личность. Тогда служащий возразил, что англичане держатся довольно мягкой политики по отношению к беженцам, позволяя остаться тем, кому все же удалось пробраться в Гонконг. Но отец покончил со всякими шальными попытками.

Тетушка Чен пообещала утром найти гомеопата. Когда отец забылся тревожным сном, девочка спросила, где ее мать.

Рот тетушки Чен напрягся в отвращении.

— Иди спать. Здесь со мной ты — дома.

— А она в Гонконге?

— Да уж, конечно, она в Гонконге. Где же еще ей быть?

Окно комнатки тетушки Чен выходило на кирпичную стену и висящий на ней электрический фонарь. При его свете она делала искусственные цветы, придумывая их из листьев, лепестков и стебельков, которые ей продавал какой-то человек, а затем покупал уже готовые букетики. Двоюродные братья и сестры отца, еще раньше бежавшие в Гонконг, быстро нашли его и принесли рис и поношенную одежду. Но отец уже достаточно окреп и мог помогать тетушке Чен делать цветы. Он уже дважды водил малышку в красивый храм Тинь Хао на Паблик-сквэр-стрит, где они зажигали душистые палочки в благодарность богине моря, спасшей их жизни. Потом появилась мать.

Она была даже красивее, чем помнила ее девочка: в пахучем ореоле цветов и сигаретного дыма, с глубокими, темными, как пещеры Шанхая, глазами — и такая же загадочная. Мать повезла ее на Стар Ферри. В этот удивительный полдень малышка увидела гигантские корабли в порту и дома-башни, сверкающие в лучах солнца, и первых в своей жизни — гуйло — призрачных людей с Запада. Они были смертельно бледными и пугающе большими — некоторые из них были вдвое выше отца, но мать не боялась их; а когда великан в белой форме заговорил с ней, она свободно защебетала в ответ на ломаном английском, без запинки выдохнув слова «маленькая сестричка» вместо «дочери».

Вскоре, к досаде и тревоге отца, мать стала сновать из дома и обратно так же часто, как и в Китае. Лежа на матраце с тетушкой Чен за задернутой занавеской, девочка просыпалась от их споров. Отец казался расстроенным, мать щедро сыпала новыми словечками.

— Куда ты ходишь?

— В Гонконге не обойтись без знакомства с нужными людьми, если хочешь, чтобы дела пошли на лад.

— Кто этот друг?

— Он потерял все. Так же как и мы, и начал с нуля. А теперь он ухватил за хвост удачу.

Девочка услышала, как у отца перехватило дыхание, и вспомнила его мужество в ту ночь, когда он оберегал ее и вел сквозь темноту. Она замерла, боясь ответа на вопрос, который не понимала.

— Ты спишь с ним?

— Что за чушь! Конечно, нет. Он просто поможет нам начать свое дело.

— Но я же учитель!

— Господи, ты что, не видишь, куда мы попали? Слава Богу, ты научил девочку английскому. Это дает ей шанс.

Однажды мать вернулась домой с будоражащими новостями, которые раз и навсегда изменили жизнь девочки. Ее друг договорился о месте для малышки в школе местной католической миссии — элитном учебном заведении, где дети китайцев изучают английский и другие дисциплины, необходимые для поступления в университет. Отец без конца занимался с ней перед вступительными экзаменами, которые она сдала успешно, и продолжал обучение до тех пор, пока не начались занятия в школе. И вот однажды теплым утром она бежала вниз по дороге в бледно-голубой юбке, которая была ей велика на полразмера, и тонкой белой блузке, неистово отстиранной и выглаженной тетушкой Чен, с ранцем, в котором она понесет домой книги.

— Счастливого пути — подальше от всего этого дерьма! — пыхтела ей вслед тетушка Чен.

Мать опять исчезла, и отцу пришлось искать работу. На том месте дороги, где земля тряслась у нее под ногами, она остановилась у раскрытого окна игрушечной фабрики и молча смотрела на отца, который согнулся у штамповального станка, выплевывавшего игрушечные грузовички из горячего металла. Его руки были такими худыми, что казались костями. Впервые она почувствовала приступ злобы к своей матери. Он работал на двух работах — на фабрике и поваром в ресторане, — потому что ее мать, которая никогда не работала в Китае, и здесь не будет работать даже на одной.

Тетушка Чен свернула с дороги и повела ее на улицы, которые становились все шире и шире, с сотнями гигантских разноцветных вывесок, сверкавших над тротуарами. Они втиснулись в очередь, ждавшую автобус. Огромный блестящий черный автомобиль остановился рядом с автобусной остановкой, и шофер в униформе распахнул дверь. Широкоплечий краснолицый гуйло вылез наружу, вслед за ним выпрыгнула маленькая девочка с белокурыми волосами, заплетенными в косички.

У гуйло были густые мохнатые бакенбарды и сверлящий взгляд, который, казалось, успел обшарить каждую пядь улицы. И хотя это жуткое видение прорычало низким голосом: «Ну-с, ваше высочество, пойдем-ка взглянем на клинику, для которой твоя мать заставляет меня выписывать чеки», бледнолицый ребенок схватил его волосатую руку с такой же радостью, с какой сама девочка-китаянка бежала к отцу.

Пораженная этой неожиданной встречей с богатыми гуйло, она уставилась на них. Женщина гуйло — гуйло, высокая, с рыжевато-коричневой кожей, — словно тигрица, шагнула из машины. Громко смеясь, она взяла девочку за другую руку, и на какой-то ослепительный миг показалось, все люди на тротуаре и даже машины замерли, и семья стояла в полном сборе — блистательное трио, победно смотрящее на свой Гонконг. Потом мать заметила затаившую дыхание, смотревшую на них во все глаза девочку.

— Дункан, дорогой. Посмотри, какой прелестный ребенок!

Буравящие голубые глаза пригвоздили девочку к тротуару.

— В ней есть шанхайская кровь. Чистокровные кантонцы никогда не бывают такими хорошенькими.

Он засмеялся:

— Вырастет — станет сердцеедкой.

Их белокурое дитя взглянуло на девочку своими спокойными голубыми — еще более голубыми, чем у отца, — глазами, словно ей тоже было любопытно, что же означает «сердцеедка».

— Виктория! Ну же, пойдем!

— Она щурится, мамочка.

— Она не щурится. Она китаянка.

— Нет, мамочка. Ей нужны очки, как Саманте из школы, верховой езды.

Мать-гуйло наклонилась, и ее огромное лицо нависло над девочкой, как луна.

— Ей-Богу, Виктория, возможно, ты права. Хорошие очки!

Она опять распрямилась во весь свой изумляющий рост и обратилась к тетушке Чен громким, отчетливым голосом:

— Послушайте, этому ребенку нужны очки. Я хочу, чтобы вы сказали это учителям. Школы составляют смету расходов на год — они заплатят.

Лицо старой ама стало неподвижным и непроницаемым, как глянцевая погребальная урна.

— Боже правый! Как будет на этом чертовом китайском «очки»?

— Нань гэн, — шепнула девочка тетушке Чен. — Леди говорит, что мне нужны очки.

— Нань гэн? Спроси у этой басурманки — может, нам купить еще и мотоцикл?

— Школа…

— Неправильно, — вмешалась золотоволосая Виктория. — Очки будет янь гин.

Девочка ее вежливо поправила:

— Янь цзин. Вы говорите на безукоризненном путунхуа. Но, к сожалению, моя бедная ама — кантонка.

Отец Виктории засмеялся:

— Как она вас поддела, ваше высочество! Хватит с тебя этих уроков китайского. Будем надеяться, что верховая езда пойдет тебе больше на пользу.

Виктория вздрогнула, когда отец засмеялся над ней. Ее розовые щеки залились пунцовой краской, и девочка почти физически ощутила обиду, сквозившую в глазах Виктории. Но уже в следующую минуту она резко выпрямилась, высоко вскинула подбородок и ошеломила девочку отрывистой гневной отповедью собственному отцу.

— Путунхуа — государственный язык Китая, папочка.

— Но мы живем не в Китае, мы живем в Гонконге.

Ее мать стрельнула в мужа укоризненным взглядом и успокоила дочь быстрой лаской по плечу.

— В Китае говорят на разных диалектах. Их очень много. В Шанхае они говорят на шанхайском, на фуцзяньском — в провинции Фуцзянь. А здесь, в Гонконге, даже наши китайцы говорят на кантонском, потому что первоначально они были выходцами из Кантона. Но государственный язык Гонконга — английский. И был им с давних пор. И ты, — она снова наклонилась над девочкой, — говоришь по-английски. Очень хорошо.

Она порылась в своей сумочке с роскошной золотой застежкой.

— Вот она! Ты возьмешь мою визитную карточку и скажешь своему учителю, что Тай-Тай говорит — тебе нужны очки. Ты знаешь, что такое очки?

Девочка онемела. Тай-Тай! Жена тайпана. Царица могущественного британского торгового хана.[3] Это все равно что встретить саму Тинь Хао.

— Поняла?

— Да.

— Возьми эту карточку. Отдай ее своему учителю.

«Салли Фаркар-Макинтош, — было напечатано витиеватым шрифтом. — Пик-хаус».

— Вот и твой автобус. Давай-ка беги.

Тетушка Чен потащила ее, и гуйло-тайпан засмеялся:

— Отличное шоу, мамуля. Пойдем, Виктория. Хватит с твоей мамочки добрых дел на сегодня.

Виктория и девочка разом оглянулись. Их взгляды встретились за мгновение до того, как автобус тронулся. Виктория вскинула голову — ее золотые косички разлетелись в стороны, как солнечные лучи, показывая свои уши. От зависти у девочки перехватило дыхание. На ней были самые красивые нефритовые сережки, о каких только можно было мечтать, — пара сверкающих зеленых драконов. Потом Виктория отвернулась, даже не взглянув на нее больше, и взяла за руку мать.

В тот свой первый день в школе девочка сидела, выпрямившись и держа карандаш в одной руке, листок бумаги в другой, и ловила каждое слово, произносимое преподавателем английского языка.

Это было непросто — его акцент сильно отличался от привычного выговора отца. Очень важно быть прилежными учениками, говорил учитель. Прилежные ученики награждались чем-то, что называлось стипендией. Эти стипендии позволяли хорошим ученикам поступить в технический колледж, а может, даже, если они будут очень, очень хорошими, в университет. И тогда, когда вырастут, они смогут поступить на государственную службу к англичанам, которые правят Гонконгом. Хорошие ученики учатся в поте лица, слушаются своих учителей и молятся Богу.

А теперь, чтобы Бог и государственная служба знали, кто они такие, он присвоит каждому ученику подходящее английское имя. Он назвал ребенка, сидящего в начале первого ряда, Энтони. После Бэннетт шла Каролин. Когда добрались до Деборы, девочка поняла принцип, по которому учитель изобретал имена. Умея быстро считать, она мгновенно сообразила, что ее новое имя будет начинаться с буквы «В», и усмотрела в этом знак свыше — улыбку богини Тинь Хао. Она внутренне подготовилась и, когда учитель Подошел к ней, сделала нечто из ряда вон выходящее. Она черпала свою отвагу из доброты, которую к ней проявили на улице, и из почтения, с которым директриса отнеслась к карточке Тай-Тай, пообещав немедленный осмотр окулиста. Но львиная доля ее храбрости зиждилась на безотчетном желании, чтобы у нее была такая же мать, как у девочки с золотистыми косичками и сережками-драконами.

— Вивиан, — назвал ее учитель.

— А не могла бы я быть Викторией?

— Прошу прощения? Что ты сказала? Встань, когда разговариваешь со мной!

Девочка подпрыгнула из-за парты. В ужасе она прошептала:

— Не могла бы я стать Викторией?

— Виктоллия, — передразнил учитель акцент ребенка. — Виктоллия — это имя великой английской королевы. А ты не королева Англии. Ты маленький китайчонок. Садись на место, Вивиан.

Она притащила домой свое имя, как грязную голову куклы, которую нашла на улице. Она была уверена, что они не позволят ей оставить его себе. Матери все еще не было. Отец молча смотрел на искусственный цветок в его руке.

— Если ты коснешься киновари, — прошипела тетушка Чен, — у тебя будут красные пальцы.

Отец Вивиан слегка шикнул на старуху. Он повторял новое имя, пробуя его на язык.

— Вивиан. Славное имя, — произнес он наконец. — Славное имя для нового дома.

Она не сказала ему про Викторию — первый секрет, который она от него утаила. Но все же он заметил, что она взволнована.

— Но у тебя по-прежнему есть твои собственные имена. А это — просто еще одно.

Она устроилась у него на коленях, зная, что скоро ему придется уйти на работу — готовить в ресторане, и открыла книжку, которую дал ей учитель. Она знала больше, чем остальные дети, — отец научил ее читать так же хорошо, как и говорить. И сейчас она прочла ему первую английскую фразу, которую они выучили в школе:

— «Гонконг — маленький рыболовецкий порт на южном побережье Китая». Как это может быть? — спросила она.

Когда мать водила ее на Стар Ферри, она своими собственными глазами видела, что Гонконг — город гигантских домов, рычащих машинами дорог и десяти тысяч кораблей. Разве они с отцом не видели его красные мерцающие огни весь путь от Китая?

Отец обернулся и посмотрел на то, что они называли библиотекой. К этому времени в углу комнатушки скопилось немало того, что можно читать и по чему можно учиться: старые книжки, принесенные родственниками, которые готовили и прибирались в домах гуйло; глянцевые журналы, оставшиеся от матери; выброшенные за ненужностью яркие буклеты, изданные Ассоциацией туризма Гонконга. Он развернул карту для туристов из отеля «Пенинсула», где старший сын его двоюродного брата работал официантом в ресторане.

Что такое Цзин Ша Цзуй? Как-то раз они шли по Натан-роуд, глазея на тамошние рестораны, клубы и дорогие магазины. Но на кантонском «Цзин Ша Цзуй» означает «длинная песчаная отмель» — название, которое выбрал бы какой-нибудь рыбак. А Шэ-О — на восточном берегу острова Гонконг, где богатые гуйло играют в гольф? Что значит «Шэ-О» на кантонском? Ведь же не «богатые тайпаны, играющие-в-гольф», нет?

— Нет, — хихикнула она. (Это значит — скалистый берег. Еще одно рыбацкое название.) — Я не понимаю.

Она понимала, но ей хотелось, чтобы он поговорил с ней еще.

Ему уже было пора идти на работу, и поэтому он закончил разговор, сказав, что за свою короткую жизнь он пришел хотя бы к одному неоспоримому выводу.

— Все это означает, Вивиан, что в Китае все меняется слишком быстро, чтобы это можно было остановить.

— Но здесь не Китай, — словно эхо, повторила она слова тайпана. — Мы живем в Гонконге.

Широкая улыбка осветила лицо отца — человека, неожиданно вставшего на твердые ноги, и в это мгновение он был не рабочий у штамповального станка, и не повар, и не нищий беженец, а учитель в Срединной империи.

— Гонконг — это Китай, — сказал он. — Твой Китай.

Книга первая

КРАСНАЯ ДЖОНКА

Июль 1996 года

Глава 1

Обычно сойдя с самолета, Викки Макинтош прорезала Гонконг на привычной ей предельной скорости. Быстрая езда — отличное средство против мыслей. Чем быстрее — тем лучше. Задержка на таможне на этот раз покончила с этой игрой в самом начале: у нее было достаточно времени, чтобы почувствовать, что она возвращается домой, как загнанный кот с поджатым хвостом.

Репортер из сплетнюшного журнала «Тэттлер» бежал за ней, спрашивая, что привело дочь Дункана Макинтоша назад в Гонконг.

— Бизнес с тайпаном.

Она изобразила для его камеры ослепительную улыбку и поспешила дальше — миниатюрная женщина с белокурыми до плеч волосами, точеной фигуркой, тонкой талией и независимым взглядом голубых глаз, хорошо скрывавшим заманчивые мечты и внутренние сомнения. На ней была яркая майка и широкие брюки, прелестные сережки и потрясающий золотой кулон — свернувшийся дракон с большим глазом из нефрита.

Аэропорт Кайтак на острове Лантау посреди гавани, все еще недостроенный, был настоящим сумасшедшим домом. Самолет из Пекина прибыл за несколько минут до самолета Викки, и орды китайских бюрократов хлынули штурмовать такси, впрыгивали в разные очереди и пихали остальных своими липовыми пластиковыми кейсами. Поток слов на путунхуа, низвергшийся на головы таксистов-кантонцев с непроницаемыми лицами, вызвал у нее другую, слабую улыбку: своевременное напоминание о том, почему она старается утвердить позиции своей семьи в Штатах — как клана, стоящего во главе отельного бизнеса на побережье, — прежде чем Китайская Народная Республика пожрет Гонконг.

— Мисси! — окликнул ее шофер матери.

Массивный старый «даймлер» сверкал в этом хаосе, как скала в бушующем море. Шофер открыл дверцу, и она скользнула в салон с кондиционером.

— Добро пожаловать домой, Мисси.

— Слава Богу, я вижу тебя, Ай Пин. Где моя мама?

— Тай-Тай сказала, что она будет в отеле «Пенинсула» пить свой утренний кофе.

— Господи! Я собираюсь встретиться с Хьюго. Давай поспешим!

Ай Пин повел машину к мосту Коулун. Викки упорно нажимала кнопки телефона. Отчаявшись застать брата дома, она наконец позвонила ему в офис. Было полдесятого утра — почти на двенадцать часов больше, чем в Нью-Йорке, и на десять градусов жарче — влажное субботнее утро июля 1996 года.

— Мама наверняка меня сразу не отпустит. Давай встретимся в половине двенадцатого.

— А почему бы нам не поговорить на борту?

— Что ты имеешь в виду?

— Мы плывем в Манилу сегодня днем.

— Плывем? Но я здесь по делам своего отеля.

— По делам отеля? Ты прилетела занять кучу денег?

— Ах ты, шельмец! — засмеялась Викки. — Младшие работают, а старшие сидят себе дома и в ус не дуют.

Она и Хьюго быстро стали друзьями, работая вместе. Ее старший брат был в Гордонстауне, а затем в армии, когда она подрастала. Хьюго пребывал в блаженном неведении относительно их соперничества за одобрение отца.

— Разрешите представиться: Шельмец-старший.

— Пошел ты знаешь куда! Я и так провела восемнадцать часов в самолете, чтобы еще куда-то плыть.

— До Филиппин четыре дня. Отец всецело в твоем расположении — он будет твоим собеседником, который никуда не сможет скрыться.

— Ты прав… Господи, подожди! Ведь сейчас сезон тайфунов. Он что, спятил?

Июль был рискованным месяцем для плавания по Южно-китайскому морю.

— Тайпан сказал — проскочим, — с невозмутимым видом ответил Хьюго. Этот непроницаемый тон он усвоил для себя на те случаи, когда нужно было передать кому-нибудь распоряжения отца.

Викки опустила дымчатое стекло, чтобы взглянуть на небо. Оно было голубым над клубившимся в гавани туманом, но кое-где, очень высоко, тощие облака заволакивали его стальной пеленой. По колыхавшимся хвостам лошадей можно было понять, что порывами налетал восточный ветер.

— Но сначала мне нужно поговорить с тобой, Хьюго.

Прежде чем все они отправятся в плавание, и наследник Хьюго попадет под влияние чар отца. Брат согласился встретиться в баре яхт-клуба. А теперь, зная, что мать будет выглядеть потрясающе, Викки нужно заняться своим макияжем.

Как это типично для отца, думала Викки. И еще: он никогда не забудет, если она потеряет отель. Простит — может быть… Но она всегда будет читать намек на свой провал в его глазах. Неважно, что Макинтоши, словно дети в дремучий лес, шагнули на арену жесточайшего нью-йоркского гостиничного бизнеса и заплатили слишком много за красивый старый дом всего в одном квартале от самого престижного района. Неважно, что один быстротечный сезон «Голден» был лучшим отелем в городе. Манхэттенский клуб деловых женщин устроил торжественный вечер в честь Викки и ее изящного вклада в развитие гостиничной индустрии Нью-Йорка. Под словами «изящный вклад» подразумевался ее успех в переговорах с профсоюзом, позволившим выписать образцово вышколенный обслуживающий персонал из Гонконга.

Неважно, потому что, сделав смелый рывок в надежде закрепить свой успех, купив легендарный отель «Плаза», она споткнулась о подводный камень в экономике. Неважно, что дерзкая женщина была способна на мужской поступок. Она должна была предвидеть это.

Она перехватила взгляд Ай Пина в зеркале.

— Как дела, Ай Пин?

— Очень скверно, Мисси. Говорят, китайские войска пересекут границу, если будут продолжаться беспорядки.

Гонконг всегда пек, как блины, самые свежие и ядовитые сплетни в Азии, и старый шофер-китаец, ярый любитель почесать язык, болтал без умолку. Викки сравнивала его полоумный рассказ — словно речь шла о конце света — с тем, что слышала в аэропорту.

— Я слышала, что Китай собирается просить англичан остаться после переворота управлять гражданской службой.

— Я тоже слышал, — радостно подхватил Ай Пин и начал рассказывать еще более дикую байку о том, что будет твориться, когда Великобритания передаст Коронную колонию Гонконг Китайской Народной Республике после «переворота» — на языке Викки, или «смены флага», или просто «девяносто седьмого» — как называл это Ай Пин. — Говорят, Ту Вэй Вонг — сэр Джон Вонг Ли, миллиардер, самый богатый судовладелец и самый жадный до преумножения своей недвижимости магнат, — собирается начать закапывать мусор в Козвэй Бэй — самой безопасной во время тайфунов бухте, где королевский яхт-клуб Гонконга держал на якоре свои суда со времен «опиумных войн».[4]

— Как моя мама? — перебила его Викки, приближаясь к главному.

— Тай-Тай чувствует себя превосходно, Мисси.

От Викки не ускользнул его осторожный тон, и она испугалась, что это означает — мать снова начала пить.

— А Хьюго и Питер?

— У братьев все отлично, Мисси. У мистера Питера новая девушка.

— Да, я знаю. Мэри Ли.

Питер писал ей о ней — в довольно радужных тонах.

— Ли — хорошая семья.

— А как мой отец? — спросила она наконец, когда Ай Пин направил «даймлер» к роскошной стоянке у отеля «Пенинсула». — Как мой отец?

— У тайпана дела идут прекрасно, он чувствует прилив новых сил, — ответил старик, взглянув в зеркало на нее. Но прежде чем Викки успела спросить, что он имеет в виду, швейцары из «Пенинсула» — мальчишки, одетые в белую униформу, — бросились, чтобы помочь ей выйти из машины.

— Добро пожаловать домой, Мисси, — усмехнулись они. — Тай-Тай ждет.

Холл отеля был бежевый с позолотой, просторный, с высокими потолками. Викки украдкой отыскала взглядом столик матери и направилась к ней, но потом, приглядевшись повнимательнее, быстро спряталась за резную колонну. Совершенно очевидно — Салли Фаркар-Макинтош решила, что ее дочери понадобится больше времени, чтобы выбраться из бардака аэропорта, и она может спокойно выпить бокал-другой утреннего шерри.

Викки ждала с бьющимся сердцем, с какой-то странной пустотой в голове, не в силах встретиться с матерью лицом к лицу; она заметила взгляды официантов, ждавших, когда та осушит свой бокал. Их было трое, наготове — потому что мать была воистину имперской особой. Все в Салли Фаркар-Макинтош — начиная с манеры скрещивать длинные ноги и кончая разворотом плеч и высоко вскинутым подбородком — наводило на мысль, что у этой важной кавалерственной красавицы есть в гавани эсминец, который только и ждет ее знака в случае, если туземцы окажутся недостаточно почтительными или расторопными.

Она была белокурой и загорелой, гораздо выше Викки, с россыпью веснушек вокруг глаз и царственным загибом кончика носа. Будучи довольно крупной, она обладала даром зрительно приуменьшать свои аксессуары, нечто вроде оптического обмана, так, что ярко-красный лак для ногтей и каскад золотых украшений — многочисленные кольца, браслеты с бриллиантами, большая ажурная цепочка, серьги и часы «Роллекс» — казались не грешащими против чувства меры. Вполне респектабельно.

Опустевший наконец бокал немедленно исчез.

Викки побежала к матери. Поцелуй и короткое объятие, во время которого Салли успела незаметно освежить свое дыхание мятным дезодорантом для полости рта, поток слов о полете, уличном движении, одуряющей жаре. Потом наступило неожиданное молчание — по негласному соглашению мать и дочь избегали таких обширных и важных тем, как пьянство, жизнь почти на краю света, замужество, развод и отсутствие внуков. Викки писала ей о разрыве со своим парнем. Салли хотела знать подробности, но дочь отшучивалась, говоря, что собирается прожить до конца своих дней одна, и перевела разговор на местные слухи и сплетни.

Никуда не денешься — уже зловеще замаячил переворот. Друзья складывают вещи и уезжают «домой» в Англию. Любовные интрижки переживают новый пик популярности, и «все» покупают дома на юге Франции. Муж одной из одноклассниц Викки пошел в гору, когда нанялся управлять одним старым английским торговым ханом, который прибрали к рукам китайцы.

— Твой отец называет его кастрированным тайпаном, — заявила во всеуслышание Салли. На них стали оглядываться.

Когда мать была в ударе, Викки ощущала себя рядом с ней подобно чайке, парящей высоко в небе. Ей захотелось выбросить из головы мрачные мысли и заботы, тянущие ее к земле. Для всего этого будет достаточно времени на борту яхты. Но рядом крутились официанты, ожидая заказа из бара.

— Как папа?

— Как всегда, занят, — ответила мать уклончиво. Она на мгновение задумалась. — Петушится, словно сорокалетний мужчина. Он ведь замечательный, ты же знаешь…

— Я знаю… Есть какая-нибудь реакция на мое… возвращение?

— Конечно, он в восторге, — сказала Салли. — Он так скучает по тебе, когда ты в Нью-Йорке, так же как и я.

Был ли это намек? Велит ли он Викки остаться в Гонконге? Ее мать упорно держалась вдали от семейного бизнеса, даже когда дело касалось статуса ее собственных детей в компании, но уж конечно, она бы знала, если Дункан решил поставить крест на Нью-Йорке.

— Пора на яхту, дорогая! Отец хочет поскорее отплыть.

По пути к порту они проехали мимо вереницы выгоревших магазинчиков, чьи почерневшие фасады пустыми глазницами укоризненно смотрели на улицу. Еще очко в пользу ее желания, чтобы семья обосновалась в Нью-Йорке, подумала Викки, но все же она была потрясена видом этого дикого разгрома.

— Мини-бунтик, — прокомментировала мать. — Полиция ничего не могла сделать.

Она взглянула на китайцев, копавшихся в золе, и задумалась по-доброму, затем сочувственно вздохнула:

— Бедняги! Они не раз пожалеют, что нет «Юнион Джека»,[5] когда его спустят…

— Мне кажется, они считают нас уже чем-то отжившим свое.

— Отжившим? — Салли удивленно изогнула красивую бровь. — Британский Гонконг — это — последний клочок Китая, где китайцам не позволяют творить беспредел. Никакого стука в дверь по ночам, никаких шишек-вояк, тайной полиции, голода. У них есть еда и шанс стать богатыми. Разве не так, Ай Пин?

— Так, Тай-Тай.

— Ну вот, убедились? Не о чем беспокоиться, проблема решится сама собой. Гонконг — самый богатый китайский город в мире. И Китай не сможет позволить себе роскошь разрушить его. Гонконг — их окно на Запад, их банкир, технологический наставник.

А кроме того, Пекин прекрасно понимает, что не сможет сам накормить еще лишние шесть миллионов в неурожайные месяцы. Нет, единственная реальная опасность переворота — мы заговорим друг друга до смерти, перемывая косточки.

Тогда почему же, размышляла Викки, когда они вынырнули из тоннеля Козвэй Бэя, который королевский яхт-клуб Гонконга облюбовал для себя по соседству с плавучим городом рыбаков Танка, забит до отказа? Это был кишащий плавучий муравейник длиной почти в полмили, зажатый между тридцатиэтажными зданиями на берегу и каменным волнорезом, отделявшим его от гавани Виктория. Каждый дюйм водной глади был утыкан мачтами яхт и джонок, суденышки всех мастей качались на волнах. Разнообразные лодки были привязаны к причалам вдоль дороги, убегавшей на восток.

Многие из Танка, много лет назад перебравшихся на берег, теперь возвращаются на свои лодки, объяснила мать. Если Китай нарушит свое обещание не вмешиваться во внутренние дела Гонконга, море предложит людям, по крайней мере, свой путь к спасению — эти суденышки.

— Звучит мрачно.

Салли засмеялась:

— Это зависит от того, кого слушать. Уолли Херст, один из новых китайских компрадоров,[6] которого твой отец пригласил с нами в плавание, заявляет, что именно подданные Китая будут уныло шаркать в своих сандалиях и принюхиваться к запахам свежего мяса, которое всегда добудут для себя трудяги гонконцы.

В Южно-Китайском море, семидесятью милями юго-восточнее Гонконга, капитан тайского рыбачьего судна вглядывался в небо и решил, что ему совсем не нравится поднимающийся ветер. Он колебался, может, зайти в Гонконг, где они укроются от шторма в гавани Виктория, между полуостровом Коулун и островом Гонконг? Но если они наткнутся на полицию или китайский патруль, те могут обнаружить спрятанное на борту оружие и живо сообразят, что рыбачье суденышко было на самом деле пиратским.

Неожиданно эти сомнения усилились. На востоке вынырнула большая китайская джонка. С виду неуклюжая и беззащитная, тащившаяся по ветру на раздутых красных парусах. Ее груз мог быть сущей ерундой — скажем, соленой рыбой, но мог оказаться и золотом или опиумом. Если повезет, там могли быть и женщины.

Жадность победила его страх перед непогодой. Взревел мотор, рыбачье суденышко вздрогнуло и устремилось на полной скорости к жертве. Его матросы столпились у борта с ружьями, капитан стоял на мостике с гранатометом.

Корпус джонки потемнел от воды и был весь увешан защитным ожерельем из автомобильных шин. Когда тайцы подплыли совсем близко, чтобы пришвартоваться к большей по размерам посудине, их окликнул толстый китаец с умоляющей испуганной улыбкой, приоткрывшей щербатые зубы. Капитан направил на него гранатомет, и китаец плюхнулся на палубу, как черепаха. Матросы-тайцы засмеялись. Они выстроились от носа до кормы и выставили абордажные крюки, когда водный коридор между двумя судами стал сужаться.

Внезапно вспышки ружейных залпов полыхнули между шин. Матросы-тайцы завопили в ужасе, когда оружейный огонь стал поливать их отовсюду. Пули впивались в их тела, протыкая одежду, вышибая оружие из рук, заливая кровью лица. Капитан вскинул гранатомет. Двадцать пуль изрешетили его и сдули с мостика в море.

Толстый китаец что-то прокричал. Огонь прекратился так же неожиданно, как и начался. Китаец едва окинул холодным взглядом побоище, потом швырнул тяжелый ранец на низкую корму рыбачьего судна. На какое-то мгновение самым громким звуком был скрип снастей, когда джонка устремилась прочь. Затем мощный взрыв разворотил днище тайского суденышка. С задранным к небу носом оно затонуло на виду у джонки, продолжавшей пыхтеть по ветру на запад.

Глава 2

Сурового вида, но очень молодой ученый, знаток антиквариата из Пекинского дворцового музея ожесточенно боролся с собой, стараясь подавить свое восхищение Гонконгом. Он игнорировал соблазнительные виды, открывавшиеся из окна офиса Ту Вэй Вонга, расположенного на верхних этажах небоскреба «Волд Оушнз-хаус» Ту Вэй Вонга, сэра Джона Вонга Ли, хотя это было делом не из легких, потому что город смотрелся сущей сказкой в это подернутое дымкой утро, опоясывавшей гавань, как серебряная оправа вокруг сверкающего бирюзового камня.

Сам Ту Вэй Вонг частенько стоял у окна и удивлялся, как это ему удалось взлететь на такой гребень судьбы. Вот уже семь десятилетий он недосягаемо парил над своими земляками-китайцами, нищими попрошайками и проститутками, торговцами опиумом, гангстерами и военными воротилами, над настырными японскими завоевателями, революционерами всех мастей, над англичанами и прочими гуйло, которые хлынули с Запада. Он прикончил много людей: одних — своими руками, других — просто кивком головы. Прочих он проглотил, но большинство просто развратил коррупцией.

У него не было и тени сомнения — он заслужил власть над Гонконгом.

Его взгляд, оторвавшись от изумрудной зелени гавани и Коулуна, остановился на Кай Тэ, где неподалеку от строительной площадки, на которой усилиями сновавших туда-сюда рабочих осуществлялся грандиозный проект — выставка, приуроченная к знаменательному «девяносто седьмому». — вырисовывался темный и молчаливый силуэт «Голден Экспо-отеля» Дункана Макинтоша. Работы по возведению суперроскошного отеля заносчивого британского тайпана продвигались черепашьим шагом, подумал он с довольной улыбкой.

Посетитель Ту Вэй Вонга находил, что зрелище внутри офиса гонконгского Креза было еще заманчивее. Кому, как не ему, второму помощнику хранителя зала Бронзы Дворца умеренности, лучше других оценить личную коллекцию произведений китайского искусства, многим из которых перевалило за две тысячи лет? Куда бы он ни взглянул, всюду были древние поделки из слоновой кости, ширмы и ковры такой красоты, что многие провинциальные музеи о таком не могли и мечтать. Даже если бы он и мог оторвать от них взгляд, на глаза ему попалась бы великолепная горка, которая несомненно относится к эпохе династии Юань. Полупрозрачный фарфоровый сосуд, водруженный на нее, заставил замереть, во рту у него пересохло.

— А на севере очень жарко? — вежливо спросил его Ту Вэй Вонг, когда слуги принесли зеленый чай в расписных чашках.

Искалеченный в детстве, — когда нищий перебил ему ноги, чтобы он успешнее просил подаяние, — Вонг милостиво позволял своим гостям сидеть за его письменным столом из темного тикового дерева.

— Да, жарко, — последовал короткий и твердый ответ.

— Конечно, сухо и пыльно. Могу себе представить.

Незаметно рассматривая молодого хранителя, он ловко направлял беседу от пространного обсуждения погоды в лабиринт галантных расспросов о здоровье его начальников в музее. На первый взгляд мальчишка выглядел типичным пекинским бяошу — деревенщиной с севера. Негнущийся костюм и узкий галстук, недвусмысленная предельно короткая стрижка, толстые стекла очков в пластмассовой оправе. Выступавший передний зуб наверняка подарил бы ему в школе кличку Грызун.

Но за толстыми стеклами поблескивал огонек. Фанатик. Ту Вэй Вонг сражался с ними всю жизнь. Тридцать лет назад, во времена «культурной революции», этот мог бы бесноваться на улице, размахивая маленькой красной книжечкой Мао.[7] Он мог бы крушить такие вот фарфоровые сосуды, как этот, которым он любуется сегодня утром. А за двадцать лет до того он был бы бледнолицым революционером, важно шествовавшим по шанхайским аллеям или копавшим в провинции ловушки для танков.

Хранитель слегка заерзал на стуле. Ту Вэй продолжал болтать о том о сем, пользуясь привилегией старого человека. Его атака будет успешной, прежде чем молодой человек заметит, что она уже началась.

— …Я так признателен, что вы смогли выкроить время при вашем напряженном графике работы, чтобы навестить простого бизнесмена. Мне говорили, что у вас есть проблемы с вашими собраниями.

— Вовсе нет. Я имею в виду, не со всеми коллекциями.

Ту Вэй выжидал. Он перестал улыбаться. Его длинное, красивое лицо стало твердым и неподвижным, как кость. Хранитель, который взглянул на него в смущении, обнаружил, что является мишенью свирепого и не обещавшего ничего приятного взгляда.

— Только с вашей коллекцией, сэр.

— С моим даром, — поправил его Ту Вэй.

— Колокольчики.

— Мои колокольчики.

В этот момент молодой человек заколебался. Его молчание смахивало на высокомерие, грубость — так расценил это Вонг, и Ту Вэй гадал, собирается ли мальчишка напомнить ему, что этот бесценный набор бронзовых колокольчиков эпохи династии Восточная Чжоу исчез при загадочных обстоятельствах из шанхайского музея тридцать лет назад во времена мятежа Красных Стражников. Никто еще не дерзнул задать вопрос, как они вскоре попали в руки Вонга. Может, еще и потому, что он немедленно пожертвовал их народной республике. Теперь эти колокольчики висят во Дворце умеренности Запретного города.

К несчастью, этот нашпигованный знаниями мальчишка обнаружил неладное с одним из этих колокольчиков. Агенты Ту Вэй Вонга быстренько организовали для него возможность поехать в Гонконг якобы по официальным музейным делам, чтобы скрыть частный характер поездки.

— А что, и в самом деле проблемы с моим даром? — спросил Ту Вэй небрежно.

Молодой человек глубоко вздохнул:

— Один из ваших колокольчиков — подделка.

— Подделка? — эхом отозвался Ту Вэй.

— Подделка. Причем недавно сделанная. Возможно, прямо здесь, в Гонконге.

— Пожалуйста, объясните, — попросил Ту Вэй, поглаживая свою длинную челюсть, в то время как глаза его впились в лицо молодого человека. — Как вы можете быть так уверены? Вы слишком молоды, юноша, — никто еще не называл колокольчик подделкой. Как вы можете заметить то, что «проглядели» старшие? Сколько вам лет?

— Двадцать два.

— И как же вы можете знать больше, чем почтенные ученые, которые всю свою жизнь занимались изучением древней бронзы?

— Я всего лишь бедный школяр, — возразил хранитель, показывая, что его учили хорошим манерам и скромности. — Но никто в Китае не разбирался в этом лучше моего учителя.

— И ваш учитель сказал вам, что мои колокольчики — подделка?

— Мой учитель умер пять лет назад.

— Когда вам было только семнадцать?

— Но когда мне было шесть лет, а его только что выпустили из тюрьмы после хаоса…

— «Культурной революции».

— После «культурной революции», когда его выпустили из тюрьмы, он стал жить в нашей семье. Он был жестоко избит Красными Стражниками и начал слепнуть. Я стал его глазами. Он обнаружил, что у меня есть… талант… к его работе. Так много было уничтожено… столько потерь… Но когда с Красными Стражниками было покончено, некоторые сокровища были отрыты из земли или просто словно возникли из небытия, — и вот тогда-то его талант стал нужен всем. Храбрые люди прятали эти бесценные вещи. Нам нужно было составить каталог, чтобы спасти хотя бы то малое, что осталось от культурного наследия Китая. Чтобы они могли стать его глазами, он учил мои глаза.

У Ту Вэй Вонга были более теплые воспоминания о тех временах. Мао умер в 1976 году. Банда Четырех[8] была арестована. Это было началом конца тотальной власти Коммунистической партии, и по мере того как хаотичные экономические реформы и кровавая бойня в Пекине все больше расшатывали эту идеологию, открывались необозримые перспективы для людей, подобных Вонгу. А послушать этого хранителя с его историей о старике и мальчике, так получается, что страну спасут ученые зануды.

— Итак, вы абсолютно уверены, что один из колокольчиков — подделка?

— Подделка. Вне всякого сомнения.

— Это ужасно, — сказал Ту Вэй. Выражение его лица стало еще более мрачным. — Естественно, я получил заверения — прежде чем пожертвовать свои колокольчики, — что ваш музей сохранит в неприкосновенности мою коллекцию. А теперь вы предполагаете, что кто-то взял один из моих колокольчиков и подсунул вместо него подделку.

Лицо молодого человека посерело.

— Нет! Конечно, нет.

— Тогда что же вы предполагаете? Как он у вас пропал?

— Этого не произошло. Это неправда.

— Хорошо, что же случилось с моими колокольчиками?

Хранитель был очень храбрым и столь же глупым.

— Тот колокольчик был подделан еще до того, как попал в Пекин.

— До того?.. А-а-ах, теперь я понимаю. Вы полагаете, что в моей коллекции был изъян. Тем самым ее ценность снижается. И конечно, я понимаю, ее присутствие бросает тень на все ваше собрание. Если хранители Дворцового музея не сумели разглядеть подделку, так, черт побери, что же у вас за музей? Вы можете замять это в Китае и на этом успокоиться, но во всем остальном мире более высокие принципы. Что ж, мне очень жаль. Я приношу свои извинения за свое нёведение. Я заберу свою коллекцию, немедленно.

— Что? — Молодой человек задохнулся.

— Но предупреждаю вас, юноша, — теперь лицо Вонга совсем окостенело, — если я обнаружу, что подделка была сфабрикована вашими людьми, я доведу это дело до сведения высших инстанций.

— Нет, нет. Вы не поняли, сэр. Я не хочу сказать…

— Вы не можете держать подделку в музее в Пекине.

— Но мы не можем вернуть вашу коллекцию.

— А я, черт побери, всерьез собираюсь забрать ее. Я не позволю какому-то самодовольному хранителю трепать свое имя и вымарать его в грязи.

Потрясенный, юный герой рассматривал носки своих ботинок.

Английские часы, сделанные для императора цинской династии Сянь Фэна, монотонно тикали в углу. Прошло довольно много времени, прежде чем Ту Вэй вкрадчиво заговорил.

— Может быть, есть другой выход.

— Я не вижу…

— Поможет ли вам, если я обещаю никогда не бросать тень на репутацию вашего музея?

— Что вы имеете в виду? — спросил молодой человек довольно враждебно.

— Я не скажу ни единой душе. Это останется во мне.

— Но подделка…

— Если вы обещаете мне то же самое, может быть, при капельке везения, никто не заметит… Как я понимаю, никто, кроме вас, не заметил. Вы превосходный эксперт.

— Нет, нет, я очень заурядный эксперт.

— Превосходный эксперт, да еще такой молодой человек, как вы, — настаивал Ту Вэй. — Кто-нибудь еще заметил?

— Нет, — ворчливо ответил юноша. — Даже когда я сказал своему боссу, он заявил, что я ошибаюсь. Но это так ужасно, над нашей страной так долго издевались. Мы должны сберечь даже то малое, что осталось.

— Не берите в голову. С вашим боссом не будет проблем. В сущности, они все одурачены, что ставит вас перед определенной проблемой.

— То есть?

— Другие эксперты попадут в щекотливое положение, если всплывет, что либо они прошляпили вещь из моего вклада, или, что еще хуже, сели в лужу с самого начала. И особенно повергнет их в замешательство то, что вы, их подчиненный, обнаружили, что они заблуждаются. Это не очень-то хорошо для вас, не так ли?

Ту Вэй Вонг терпеливо ждал, пока страх и правда боролись на лице юноши. Наконец, тот начал уступать.

— Это очень хорошая подделка.

— Наипревосходнейшая, я уверен, — согласился Ту Вэй, добавив великодушно: — Когда-нибудь такой талантливый парень, как вы, достигнет таких высот положения, когда он сможет безбоязненно изобличать подделки. Особенно если он умеет ладить с вышестоящими. Терпение, терпение… До тех времен — терпение. Да?

— Да, — согласился тот после долгого молчания.

Ту Вэй вздохнул. Может быть, его молодой оппонент и не законченный дурак. Но на тот случай, если в одно прекрасное утро он проснется в храбром расположении духа, Ту Вэй снабдит его на дорожку парочкой воспоминаний о том, как устроен этот мир. Его красивая секретарша-англичанка тихо вошла и легкой походкой пересекла несколько ковров, лежавших от дверей до письменного стола.

— Извините, сэр Джон. Товарищ Цзян из Пекина уже здесь.

— A-а, старый друг! Пригласите его ко мне.

Он повернулся к своему гостю:

— Ваш босс, исполнительный директор Цзян Хуа.

Хранитель одним прыжком вскочил на ноги:

— Цзян Хуа здесь?

— Старина Хуа давно мечтал придумать какую-нибудь причину, которая дала бы ему возможность сбежать от вашей проклятой летней пыли, — объяснил ему Ту Вэй с заговорщическим смешком. — В наши годы, юноша, легкие становятся сухими, как бумага. Влажная жара Гонконга — это просто дар Божий. A-а! Вижу, вижу, что вас беспокоит. Вам тоже нужна какая-то причина, почему вы здесь. Что, если я скажу старине Хуа, что вы прилетели попросить у меня еще колокольчиков?

— Будет лучше, если я уйду.

Ту Вэй пожал плечами с невинным видом, словно не знал, что незапланированная встреча с героически щедрым Вонгом Ли может быть расценена начальниками хранителя как попытка заискивания для получения новых пожертвований.

Когда Ту Вэй Вонг увидел, что разъяренный огонек все еще бегает в глазах юноши, несмотря на страх, он приступил ко второму, более весомому предостережению, которым заблаговременно запасся. Взяв визитную карточку, которую положил на стол хранитель, он поднес ее к свету и стал рассматривать.

— У вас имя образованного человека, — отметил он. — Наверное, вы не первый ученый в вашей семье.

— Мы бедные школяры, — возразил хранитель, метнув еще один нервный взгляд на дверь.

— Ваше имя выбрано со вкусом.

Второй иероглиф имени молодого хранителя указывал на его род, тогда как третий, выбранный образованным родственником, был довольно изысканный и мог быть переведен как зоркие и мудрые глаза. И, подобно самым удачно выбранным именам, он оказался пророческим.

— Скажите, — начал Ту Вэй, делая вид, что ему пришла в голову мысль, которую на самом деле ему заблаговременно подали его агенты, — младший сын третьего брата вашего отца занимается научными исследованиями в Гуанчжоу?

— Вы знаете его? Он врач. Мы вместе ходили в школу.

— У нас был общий бизнес с его лабораторией, — пояснил Ту Вэй. — Насколько я помню, он имеет дело с заразными штуками. Вирус СПИДа. Опасная работа. Он должен быть очень осторожным, чтобы не причинить себе вреда случайно. Не так ли?

Лицо молодого хранителя стало белым, как бумага.

— Он знает об опасности.

Свирепые глаза Ту Вэй Вонга поблескивали, как оникс.

— Если он знает об опасности, то опасности не существует. Вы согласны?

Рот юноши застыл твердой линией. Наверное, он никогда не согнется, подумал Ту Вэй. Мудрые Глаза еще встанут на его пути, чтобы вредить ему, — и все из любви к китайской культуре. Вонг взглянул туда, где дверь лифта скрывала пустую шахту на восемьдесят этажей вниз.

Простой и легкий конец этой маленькой проблемы… Почему бы и нет?

Но даже убедившись в силе сопротивления этого мальчишки, Вонг решил предложить ему еще один тест. Секретарша проводила молодого Прозорливца из офиса. Ту Вэй взял телефонную трубку. Ему ответили сразу же после первого-звонка.

— Передаю его тебе. Развлекайся.

Потом Ту Вэй Вонг тяжело встал из-за письменного стола, чувствуя боль, и медленно пошел по ковру к юаньской горке.

Он открыл дверцу, и внутри зажегся свет.

Колокольчик Чжоу висел на шелковом шнуре. Он был высотой в пятнадцать дюймов и сделан из бронзы, покрытой зеленой патиной.[9] Драконы свернулись наверху, образовав хвостами петельку для шнура. Вся поверхность колокольчика была щедро разукрашена.

Ту Вэй взял в руки бамбуковый молоточек.

Колокольчику было две с половиной тысячи лет — он был сделан за двадцать пять веков до рождения Вонга. Вместе с другими колокольчиками, находившимися сейчас в музее, он вызванивал ритуальную музыку, когда Конфуций проповедовал свое учение и Лао-цзы[10] составлял «Дао дэ цзин» — за пять столетий до появления Будды и Христа на Земле.

Ту Вэй тронул колокольчик. Он раскачивал его и так и эдак. Две протяжные ноты отозвались на прикосновение его руки в тишине. Чистые и нежные, они еще долго звучали за спиной Вонга, когда он отвернулся и заковылял к окну.

Его ноги стремились почти в противоположные стороны, это и послужило поводом для появления его прозвища.[11] Но шутники не знали, как он заработал это увечье. Шестьдесят лет назад нищий-попрошайка захотел искалечить его на всю жизнь. У убогих больных детей на улицах Шанхая было гораздо больше шансов завоевать симпатию прохожих, и Ту Вэй знал, не сделай его мучитель этого, Вонг, конечно же, погиб бы от голода. Это была обычная судьба маленьких сирот в жестоком милитаризованном Китае. В этом поступке не было злобы или садизма — нищий был бесстрастен, как камень.

Дойдя до окна, Ту Вэй перевел дух. Он был здоровым и сильным, но из-за травмы с годами у него появился артрит, и боль иногда была невыносимой. Его многочисленные сыновья и дочери от его многочисленных жен уговаривали пользоваться новейшими моделями японских инвалидных колясок, которые они в изобилии притаскивали в его дом, но он всегда наотрез отказывался — по той же причине, по которой перестал употреблять опиум. Боль была напоминанием о том, что тот, кто не может победить себя, в конце концов не сможет выжить.

Зрелище, которое открывалось из окна, никогда не переставало его восхищать.

— Сэр Джон, — мягко прервала его задумчивость секретарша. — Мистер By из Комитета по труду КНР на проводе.

Он проделал долгий, медленный путь обратно к письменному столу. Англичанка молча смотрела на него, борясь со своим желанием взять под руку беднягу и помочь ему. Но это было запрещено.

Темное дело — эти китайцы, думала секретарша. В его годы английский босс давно бы уже тихо и мирно удалился на покой куда-нибудь в Дорсет. Ту Вэй думал: какая жалость, что он не мог оставить себе все колокольчики. Но, как не верти, у него тоже был свой изрядный кусок пирога, и он ел его регулярно и с удовольствием — его имидж требовал, чтобы Вонг Ли считался большим и почетным другом Китая.

Когда по его знаку секретарша ушла, он быстро проговорил несколько фраз в скрытый микрофон, и его личный секретарь мгновенно вынырнул из боковой двери кабинета. Молодой китаец, бывший по совместительству еще и переводчиком, собирал досье на Мудрые Глаза.

— Некий бизнесмен Альфред Цин ищет деньги, чтобы купить Китайскую башню, — сказал ему Ту Вэй. — Заломите очень высокую цену. И узнайте, как идут его дела в Нью-Йорке, Торонто, Ванкувере и Лос-Анджелесе.

— Должен ли Альфред Цин обнаружить источник своего везенья, Хозяин?

— Нет.

Советник Ту Вэя колебался.

— Хозяин?

— Что такое?

— Альфред Цин не дурак. Он добивается успеха во всем, за что ни возьмется.

— Он будет надеяться, что добьется успеха и с Китайской башней. Альфред Цин молод. И он ненасытен.

Мудрые Глаза в ярости стоял у дверей лифта, которым редко пользовались. Секретарша Вонга Ли жестами и на ломаном китайском объяснила ему, как попасть на улицу из подземного гаража, чтобы не столкнуться с директором Цзяном.

Все вышло совсем не так, как он ожидал. Вонг Ли был коррумпирован так, как хранитель и представить не мог. Без тени смущения своей вины и раскаяния… Гонконгский капиталист был скользким, как угорь. Он крал. Он лгал. А когда его поставили нос к носу с его преступлениями, он пустил в ход грязные угрозы. Хранитель был в ужасе и чувствовал себя почти больным от собственной беспомощности.

Конечно, Мудрые Глаза был знаком с мертвой трясиной коррупции бюрократии в самом Китае. Это был основной стиль служебной жизни. Но обнаружить столько власти в руках одного человека и столько зла и пороков — это уже выходило далеко за рамки его опыта, и он был просто раздавлен отчаянием. Все равно он должен что-то предпринять. Может быть, ему удастся уговорить некоторых молодых хранителей пойти депутацией к Цзян Хуа… Тогда он будет не один; от мнения группы людей трудней отмахнуться. Директору Цзян придется действовать. Наконец зашумел приближающийся лифт. Хранитель почувствовал себя немного лучше. Да, общее мнение. Это правильный выход.

Подъехал лифт. С лязгом, от которого у хранителя ухнуло в ушах, кабина остановилась. Внезапно внутри лифта что-то грохнуло. Там кто-то был.

Юноша запаниковал. Вонг Ли предал его. Директор Цзян неправильно поймет причину визита к гонконгскому тайпану и сломает его карьеру. Он отскочил назад, как ужаленный, когда двери раздвинулись, но увидел не директора Цзяна, а хорошенькую девушку в короткой юбке.

— Пожалуйста, придержите дверь, — сказала она на кантонском диалекте, наклоняясь над металлическим раскладным столом, который уронила. Когда хранитель не двинулся с места, не поняв южного наречия, она оглянулась через плечо на мрачное лицо северянина и попросила опять на безупречном путунхуа.

Говорят, что никакие ужасы ада не могут сравниться с голосом кантонца, пытающегося говорить на путунхуа. Но этот голос был таким прелестным — у нее так мило получалось. Может, она из другой южной провинции, к тому же после визгливых выкриков, которые он слышал, когда ехал в автобусе из аэропорта, ее голос был сущей музыкой. Двери начали закрываться; он спешно стал нажимать на кнопки, но когда у него ничего не получилось, он блокировал двери своим телом.

— Спасибо, спасибо, — говорила она, улыбаясь. — Вниз?

Хранитель задохнулся. Одетая в белое, она была похожа на сиделку или горничную. Ее лицо было самым красивым, какое только ему доводилось видеть.

— Вниз? — повторила она.

— Что? Да. Да. Вниз.

— Тогда отпустите дверь.

Он освободил дверь, и они вместе поехали вниз. Она неправильно поняла его взгляд.

— Это мой стол, — объяснила она весело. — Я массажистка и иглотерапевт. Когда я прихожу на вызовы в офисы, я беру с собой свой стол. Их письменные столы такие низкие, что у меня болит спина.

— Ваши глаза голубые, — пробормотал он удивленно.

— Я евразийка. Две мои прабабки были немками.

Ну, конечно. Немцы строили пивоваренные заводы в последние годы императора. За исключением этих глаз она выглядела совсем как китаянка.

— А вы, наверное, из Пекина?

— Откуда вы знаете?

— Вы выглядите таким серьезным.

Лифт остановился, и дверь открылась в подземный гараж. Она вытащила стол наружу и застонала.

— До моей машины еще топать и топать. Она в противоположном конце.

— У вас есть машина?

— У меня клиенты повсюду. А машина помогает добраться до них. Вы поможете мне донести это?

Он подхватил стол, который оказался довольно легким, и пошел за ней вдоль вереницы машин. Она была на высоких каблуках, и они прелестно постукивали по серому асфальту. Дважды она оглянулась на него с обворожительной улыбкой.

— Осталось недалеко… Вот мы уже и пришли.

Это была сверкающая маленькая японская машина, похожая на ту, в которой ездил директор Цзян, но только ярко-красная, а не мрачно-черная.

Пытаясь понять, он задал вопрос:

— Ваш работодатель позволяет вам ездить на этой машине?

— Мой работодатель я. И это моя машина. Господи, это такая обуза, скажу я вам, цены на бензин просто невозможные, а парковка, Господи, парковка… Ну, вы знаете, как здороваются старики: «Вы уже сегодня ели?» Так вот, у нас в Гонконге говорят: «Вы уже парковались?»

Это смутило его еще больше; на его памяти все люди приветствовали друг друга традиционным: «Вы уже ели?». Неужели Гонконг настолько богатый город, что никто не думает о еде?

— Это шутка, — объяснила она. — Что, в Пекине люди не смеются?

Он помог ей засунуть стол в багажник и отошел в сторону в замешательстве, когда она села за руль и включила зажигание.

— Спасибо за помощь. — Она взглянула на него. — Вас подбросить?

— Что?

— Вы были так любезны, что помогли мне. Позвольте мне отвезти вас туда, куда вам нужно.

— Прямо в аэропорт?

— Ну и что? Мой следующий клиент живет около моста.

В первый раз в жизни он ехал на личной машине, и юноша восхитился, как она ловко умела вырулить в лазейки, которые обнаруживались то там, то здесь на забитых транспортом улицах. В редких случаях он ездил на такси, но всегда на заднем сиденье, стиснутый другими пассажирами, и движение было несравнимо со здешним. Здесь было меньше грузовиков, но в десять тысяч раз больше машин и ни одной телеги с лошадью в поле зрения. И в ее машине был кондиционер, такой же, как в офисе Вонга Ли.

— Смотрите! Вон там! «Порш»! — закричала она. — Я до смерти хочу «порш»! Смотрите, кто за рулем! Посмотрите на нее!

За рулем роскошного серебристого автомобиля с кондиционером, так же как и они все же застрявшего в пробке, сидела красивая девушка в меховой накидке.

Новая знакомая Мудрых Глаз толкнула его под руку и усмехнулась:

— Никогда не поверю, что она заработала на это на своей дневной работе.

— Конечно, — согласился он. — Ей пришлось бы работать на двух работах за такую машину.

Она взглянула на него, ее загадочные глаза блестели одновременно смехом и каким-то диковатым, странным блеском, который он не мог понять, — ничто из его опыта не могло ему в этом помочь. После новых восклицаний по поводу других машин и взмахов рукой в направлении разных зданий, мимо которых они проезжали на Глостер-роуд, она стала мягко расспрашивать его о нем самом. Вскоре он уже отвечал ей свободно, рассказывая о своей карьере и о своем великолепном учителе. Она захотела узнать о его семье, и он описал ей свою квартирку — в двух часах езды на велосипеде от Запретного города, в которой он жил с матерью, отцом и их родителями.

— Два часа? На велосипеде? Да вы бы и дня не протянули при здешнем движении.

Пока сверкающий город бурлил и красовался вокруг них, он рассказывал ей о сказочном путешествии в Сянь-ян. Он несколько дней бродил среди терракотовых статуй армии императора Цинь Шихуана.

— Третий век до нашей эры! Самое чудесное место, какое вы только можете представить. Тысячи глиняных людей — совсем как живые, кажется, что они могут заговорить.

Машина огибала Козвэй Бэй, приближаясь к порту. Бухта привлекла его внимание. Сутолока яхт и разных суденышек была чем-то привычным для него в отличие от сияющих небоскребов, которые они оставили позади.

— Здесь у гуйло яхт-клуб, — сказала она. — Раньше здесь не было все так забито, но, говорят, люди теперь покупают посудины, на которых можно будет сбежать. Цены на яхты здорово подскочили в прошлом месяце. Один из моих клиентов купил десять яхт дешево в прошлом году у гуйло, которые собирались бежать. Он напал на золотую жилу. Ту Вэй Вонг — самый богатый человек в Гонконге. Это в его здании мы встретились. Вы слышали о нем?

— Да, я слышал о нем, — мрачно ответил Мудрые Глаза.

Казалось, она не слышала его — она рассмеялась смехом, похожим на звон колокольчиков.

— Прошлым летом я решила приятно отдохнуть. Обычный тихоокеанский тур: Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Лас-Вегас, Токио. Я немножко поиграла в рулетку в Лас-Вегасе. Это в Америке, — добавила она, когда его лицо никак не отреагировало.

— И я выиграла. И на эти деньги я, ну, кроме всего другого, купила там себе сеанс массажа, — она опять весело рассмеялась. — Это было так неуклюже. Они сами не знают, что делают. Думаю, надо быть китайцем, чтобы делать массаж. К тому же гуйло смешивают удовольствие с пороком — вы понимаете, что я имею в виду.

— Да, да, — отозвался он, хотя у него было самое смутное представление о том, что она хотела этим сказать. Да и слушал он не очень внимательно. Ее тело было в постоянном движении — она то тормозила, то нажимала на педаль газа. Каждый раз, как только они попадали в пробку, она напрягалась, стараясь сесть повыше, чтобы видеть подальше впереди; ее белый пиджак распахивался, демонстрируя грудь, схваченную майкой. Как-то, по случаю, он видел в музее запрещенную для свободного пользования коллекцию книг и порнографических рисунков, но ничто не подготовило его к встрече с этой гонконгской девушкой, чья короткая юбка едва прикрывала бедра.

— Итак, что же привело вас в Гонконг?

— Дела.

— Музейные дела? — спросила она, а когда он ответил молчанием, она засмеялась. — Бьюсь об заклад, что я и сама знаю, какие. Вы здесь, чтобы купить, скажем, лазерный проигрыватель. Или может, стиральную машину для своей подружки.

— У меня нет подружки.

— Не морочьте мне голову! Что вы темните?

— Я?

— Вы, глупенький. Что вы делаете в Гонконге?

— Есть одна проблема, которую я приехал разрешить.

Машина опять намертво застряла в тоннеле, и она все внимание обратила на него, пристально глядя своими голубыми глазами.

— Ничего не вышло, а? У вас очень озабоченный вид.

— Это ужасно… — сказал он. — Вы знаете что-нибудь о «культурной революции»?

— Мой отец плавал здесь, когда я была маленькой, — ответила она мрачно, дикий блеск в ее глазах был холодный, первобытный и пугающий. — Он потерял ногу из-за акул. Англичане отправили его назад. И мы снова оказались там… Да, я знаю о «культурной революции»…

— Китай сто пятьдесят лет грабили европейцы… присваивая себе наши культурные ценности. А потом внезапно даже то немногое, что осталось, стали варварски уничтожать. Это самое тяжкое преступление за всю нашу историю.

— Конечно, — согласилась она.

Почувствовав себя в своей стихии, он не заметил опасной нотки в ее голосе. Она смахнула пылинку с контактной линзы.

— И вот потому-то человек, который крадет сейчас, совершает самое злостное преступление.

— Так вы поэтому прилетели сюда? Что-то вернуть?

— Да. Но мне не удалось.

— Может быть, вы попробуете еще раз, — улыбнулась она, надеясь, что он скажет «да».

— Я постараюсь.

— Звучит решительно.

Мудрые Глаза еще вернется, чтобы вредить ее хозяину, она в этом уверена. А этого нельзя допустить. Что ж, значит, теперь он ее клиент.

— Когда ваш рейс?

— В два.

— О-о! Вам придется ждать целую вечность.

— Лучше приехать раньше, чем опоздать, — ответил он бесстрастно.

— Как мрачно. Послушайте, этот клиент, к которому я еду сейчас, появится не раньше часа. Он дал мне ключи от квартиры. Поехали со мной. Я отвезу вас в аэропорт на машине до его прихода.

Хранителя раздирали противоречивые чувства. Она была такой хорошенькой… Но его предупреждали о ловушках, которые подстерегали зазевавшегося гостя в Гонконге; это был город мошенников, барышников и пройдох. Но что у него есть, чего бы могла хотеть эта девушка с собственной машиной?

— Шеф-повар ресторана многим обязан мне, — сказала она. — Если я попрошу, он нас обслужит бесплатно — если я мило попрошу. Что скажете на это? О-о, мы полюбуемся совсем другим видом с другого места.

— Другим видом?

На какое-то мгновение она утратила свой самоуверенный и убедительный тон, выдавив из себя:

— Я имела в виду здание, где мы недавно были в центре. Где мы познакомились. Окна его апартаментов выходят на юг и на запад, видны гавань и остров Гонконг. Это так красиво! Вам нравится эта мысль?

— Я даже не знаю… стоит ли… Наверное, мне лучше пораньше поехать в аэропорт. Зарегистрироваться…

— Еще уйма времени. Мы можем позвонить, если это вас успокоит. Я знаю парня, который работает в аэропорту.

«Типично для Гонконга, — подумал он флегматично. — Они все кого-то знают».

Она снова переключила свое внимание на дорогу, когда они вырвались из тоннеля в бурлящий поток машин, автобусов и грузовиков. Что ей может быть от него надо?

— Может быть, — улыбнулась девушка, — я сделаю вам массаж.

Вот оно что! Работа.

— У меня нет денег, — сказал он холодно.

Ее глаза широко раскрылись, словно от боли.

— Я не из-за денег. Для друга… А когда я приеду в Китай в будущем году, вы покажете мне глиняных солдат в Сяньяне. Хорошо?

Он почувствовал себя дураком.

— Может, мне удастся получить разрешение… Да, я смогу. Я думаю, я смогу отвезти вас туда. Я могу попасть туда, куда не могут попасть другие… на новые раскопки… Вы даже не представляете, как их там много! Тысячи…

— По рукам!

Она промчалась по Цзин Ша Цзую на полной скорости, свернув на Мури-роуд, к Натану и через Хай Пэн. Апартаменты были в ультрасовременном квартале около торгового центра. Было вовсе не так близко от моста до аэропорта Кайтак, как она говорила, но он был впервые в Гонконге и не знал этого.

Девушка припарковала машину около какого-то здания. Хранитель взял ее стол, и они быстро прошли мимо поста охраны в лифт. Это были апартаменты с одной спальней, большими окнами в обеих комнатах, маленькой кухней и изысканной ванной с гидромассажем. Он помог ей разложить стол в комнате. Пока она заказывала по телефону легкий обед, он бродил по квартире, восхищенно рассматривая обстановку из стали и кожи в одной комнате, высококлассную тайваньскую мебель из красного дерева в другой, сверкающую черную электронику и гигантский экран телевизора.

— Ваш клиент, наверно, очень богатый.

— Нет, — развенчала она владельца. — Просто парень-трудяга. Фининспектор или что-то вроде того.

Она сбросила с плеч пиджак и скинула туфли, освободив такие крошечные ножки, что у него перехватило дух. Он покраснел, когда она заметила его пристальный взгляд.

Последний раз он был наедине с девушкой на откидном стуле кабинки канатной дороги над пекинскими Благоуханными Холмами, скользившей над лесом. Он поцеловал ее, и она рванулась в сторону, испугавшись, что кто-нибудь из встречной кабинки может увидеть и узнать ее. Сплетня может уничтожить кого угодно, и уж тем более девушку. В растерянности он мельком взглянул на землю, проглядывавшую сквозь верхушки деревьев, и заметил парочки, отдыхавшие в тени. Она радостно согласилась, когда он, колеблясь, предложил проехать оставшуюся часть пути в гробовом молчании.

Его глаза перекинулись на массажный стол, покрытый полотенцами.

— Нет, — сказала она, указывая на спальню и жестом поманив его за собой. — Давайте сделаем это на постели, чтобы мне не нужно было стоять.

— У вас есть парень?

— Паршивый трус, который сбежал в Канаду на другой день после того, как получил паспорт. Я не хочу слышать больше о нем ничего. И, честно говоря, если остальные парни из Пекина такие же миляги, как вы, у нас все будет отлично после «девяносто седьмого». Лучше, чем при гуйло, верно? Ну, ложитесь, снимите свою рубашку. И брюки.

Он уставился на нее, рука застыла на галстуке.

— Вы ведь носите белье, а?

— Конечно.

— Тогда снимайте и его, — скомандовала она быстро. — Не могу же я массировать по одежде.

Поколебавшись, он сделал то, что ему велели. Он стоял перед ней, чувствуя себя в глупом положении. Она усмехнулась.

— Вы выглядите забавно в носках и ботинках. Снимите и их. Ну глупенький. Вы не показываете мне ничего, что нельзя было бы увидеть на пляже.

Он никогда не был на пляже. Единственное место, где он плескался в воде на людях, были бани, и то только для мужчин. Чувствуя себя униженным, он быстро стащил носки и ботинки, неловко взобрался на постель, лег на живот и зарылся лицом в подушку. Он почувствовал, как скрипнула кровать, услышал шорох одежды, а потом она села ему на поясницу. Быстро взглянув через плечо, он увидел, что она высоко задрала юбку. Ее пальцы легко коснулись его плеча, а бедра без колготок обожгли его кожу.

— Вы очень напрягаетесь.

— Мне еще никогда не делали массаж.

Он закрыл глаза от наслаждения. Ее руки путешествовали по его спине, скользнули под эластик трусов и стали мять ягодицы. Вынув руку, она продолжала гладить спину, а потом пробежала ладонями вниз по ногам.

— Перестаньте думать, — прошептала она. — Пусть голова будет пустой.

Она коснулась его висков и провела пальцами по закрытым векам.

— Так-то лучше.

Казалось, ее голос долетал откуда-то издалека. Мысли о Вонге Ли, поддельном колокольчике, порочном городе стали дробиться и исчезать, как отражения на потревоженной поверхности пруда. Ее рука проникла ему под грудную клетку и пошла вниз, вызывая незнакомые до сих пор ощущения. Он не мог поверить, что это происходит. Ему казалось, что он открыл одну из самых потаенных комнат во Дворце умеренности и увидел там солнечный свет.

Когда он лежал расслабленным, благодарный и беспомощно влюбленный, он вдруг с тревогой увидел, что едва уловимый привкус разочарования закрался в ее улыбку. Она целовала его ненасытно, ласкала с новой решимостью, но ничего не происходило. Часть его не хотела ничего, только перекатиться к стене и уснуть. Но он хотел доставить ей такое же наслаждение, какое она подарила ему.

Выражение ее лица становилось все грустнее и грустнее, и внезапно с глубоким и мучительным уколом ревности он понял, что она может найти себе кого-нибудь другого — хозяина этой квартиры, например, чтобы утолить свои потребности. Он быстро взобрался на нее, но безуспешно.

Она засмеялась и оттолкнула его:

— Я знаю выход.

Спрыгнув с кровати и поправив сбившиеся набок золотые часы, которые никогда не снимала, она побежала к своему чемоданчику, а он, все еще в удивлении, смотрел на удаляющийся силуэт единственной обнаженной женщины, которую когда-либо видел. Она вернулась с маленькой кожаной коробочкой, открыла ее, и он увидел древний набор медных акупунктурных игл. «Ранняя Цин, — подумал он машинально. — Им почти триста лет».

— Откуда это у вас?

— От моей бабушки.

Она выбрала самую длинную иглу — тонкое девятидюймовое жало из закаленной железной проволоки — и показала ему кончик.

— Есть одна маленькая точка — вот здесь.

Она коснулась внешнего края его глаза.

— Здесь. Она соединена с сущностью Ян. Меня учили этому, но я еще не пробовала ни на ком. Попробуем?

Хранитель испуганно взглянул на нее.

Она засмеялась:

— Вы ничего не почувствуете — только там.

Она пробежала пальцами свободной руки по его животу, и тут он в самом деле напрягся.

— Снимите очки.

Единственным тревожным сигналом для него могла бы быть внезапная напряженность ее бедер, когда она оперлась ступнями о стену. Но ее тело было таким восхитительным, что прежде чем он понял, что она с ним сделала, длинная игла вошла в его мозг.

Глава 3

На первый взгляд бар королевского яхт-клуба Гонконга казался прежним. Больше обшарпанным, чем щегольским, с прокуренными пожелтевшими потолками, поцарапанными полами, и эффект от кондиционера почти сходил на нет от запахов пролитого пива, дыма сигарет и горячего летнего дыхания гавани, но все же здесь можно было найти убежище от жесткого ритма современного города.

Небрежно одетые члены клуба бродили туда-сюда после половины субботнего дня, проведенного в офисах, — знакомые лица, привычное мелькание новых лиц и отсутствие некоторых завсегдатаев: они уехали в Англию или Австралию, как объяснил брат. Ежедневному марафону бездельников был дан старт, и команды группировались в кучки. Одни располагались на ленч, другие приготовились к длительной выпивке в баре, прочие же отправились к яхтам.

Викки никак не удавалось поговорить о делах с Хьюго, который с комфортом расположился возле нее, обхватив ладонью банку с пивом «Сан-Мигель». Сплетни о Ту Вэй Вонге становились все назойливее, кружа вокруг, как акулы, и делались все подробнее и изощреннее с появлением каждого приятеля, который останавливался, чтобы поздравить ее с возвращением. Вот посмотришь, бормотали они, Китай даже не будет ждать 1 июля 1997 года, чтобы сожрать колонию.

Хьюго поднял банку с пивом в шутливом приветствии старому спасательному поясу, висевшему на почетном месте на стене, — он был обклеен вымпелами яхт-клубов со всего мира. Когда-то давно, во времена второй мировой войны, настырные японцы оккупировали британскую колонию на четыре мрачных года. Золотые буквы вдоль белого спасательного пояса гласили: «Этот клуб был вновь открыт 8 сентября 1945 года».

— Кто спасет нас на этот раз? — спросил он.

— Только не Королевский флот! — засмеялся дюжий коммивояжер-австралиец, опрокинувший свою пустую банку из-под пива на пожелтевшую газетную вырезку с карикатурой Фона из «Гонконг стэндеда». Солдат Народно-освободительной армии, демонстрируя избирательный бюллетень, предлагает избирателю в Гонконге после «девяносто седьмого» выбор между:

«Я вверяю себя мудрости наших могучих руководителей из Пекина, которые лучше знают, что нужно нашему никудышному особому административному округу» и

«Я — неблагодарная собака, которая хочет, чтобы ее послали на перевоспитание в коммуну в провинции Синьцзян».

Викки было достаточно взглянуть из окна на север через гавань, чтобы увидеть, как темные холмы Китая закрывают горизонт, словно тучи небо. Какими мрачными должны они казаться детям беженцев, уже спасавшихся однажды из Китая!

Массовая эмиграция образованного, предприимчивого среднего класса из Гонконга, эта «утечка мозгов» стала серьезной угрозой со времен Совместной британско-китайской декларации 1984 года.[12] Поначалу проблема была больше экономической, чем политической: смогут ли неповоротливые коммунисты-бюрократы безболезненно влиться в свободно развивающуюся, исключительно прибыльную экономику Гонконга?

Кровавая бойня 1989 года в Пекине потрясла всех и превратила экономические страхи в политический ужас, и «утечка мозгов» приобрела обвальный характер. Какое-то время всем казалось, что Гонконг просто-напросто будет выжат как губка, исчезнет с лица Земли. То, что раньше было современным, интернациональным городом, останется лишь заурядным, грязным, бестолковым китайским городишком. Именно из-за этого кризиса шесть лет назад Викки уговорила отца открыть манхэттенский «Голден».

Но гонконгские, на тридцать процентов выше, чем где-либо, прибыли в сочетании с низкими налогами продолжали по-прежнему поступать в карманы иностранных инвесторов, и сообщество бизнесменов Гонконга приступило к строительству аэропорта и международного «Экспо-центра», чтобы вернуть себе привычное самоуважение и уверенность. Казалось, этот проект сработал, хотя Китай продолжал метаться между реформами и репрессиями и эмиграция по-прежнему опустошала рынок высококвалифицированной рабочей силой.

— Старина Ту Вэй Вонг обзавелся множеством друзей в Китае, — объяснял Хьюго. — Конечно, ему-то легче других будет после переворота. Этот пройдоха пролезет в любую щель. Но почему ты-то волнуешься? Это не твоя драка. Ты ведь дала себе передышку.

— Управлять отелем отца в Нью-Йорке — это не передышка. Я так же устала, как и ты. Но если дела в Гонконге становятся настолько скверными, почему он пренебрегает инвестициями за его пределами?

— Не спрашивай меня. Спроси босса.

— Прежде чем я спрошу босса, почему бы тебе не попробовать угадать самому?

— А как насчет страха банкротства? — усмехнулся Хьюго. — Ведь не каждый день чья-нибудь дочка теряет целый манхэттенский отель.

— Я его еще не потеряла, — оборвала она резко. — У отца есть наличные деньги, чтобы поручиться за меня.

Хьюго вздохнул:

— Мы ввязались во множество новых дел, а отдача мизерная. Я не удивлюсь, если отец покончит с нашими потерями в Нью-Йорке и отзовет меня домой в Гонконг.

Викки попыталась протестовать, но Хьюго мягко прекратил это:

— Конечно, я мог бы воспользоваться твоей помощью здесь. Я занят по горло — стараюсь достроить новые отели, кручусь, как могу, чтобы сохранить нашу собственность. А нужно еще следить за тем, чтобы бизнес с грузовыми самолетами — наша новая блестящая затея — не рухнул под своей собственной тяжестью. Мы только что купили еще один, «Ан-250», потрясающий самолет, по сравнению с ним «Боинг» выглядит, как телега булочника. От Питера, конечно, нет никакого толку, а отец немного не в себе, носясь без конца в Шанхай.

— Что он делает в Шанхае, Хьюго? Что вообще происходит? Он что-то задумал? Я не могу понять, что.

Хьюго колебался. Индустриальный Шанхай, один из самых больших городов в мире, находился в восьмистах милях от Гонконга, на побережье Восточно-Китайского моря. Пятьдесят лет назад, когда коммунистические «освободители» Китая сочли Шанхай большим братом Гонконга, они перебросили в Коронную колонию самых лучших, предприимчивых владельцев фабрик, банкиров и судовладельцев. Они там осели и стали процветать.

— Отец говорит, что пытается наладить чартерный рейс — Гонконг — Шанхай для «Золотого дракона», но я не знаю: надо ли нам тратить столько времени и денег на авиалинию, на которую красные в любой момент могут наложить лапу.

Викки стало не по себе. Она подумала: ее не было слишком долго. Столько всего произошло, о чем она даже и не слышала.

— А что, если китайцы развалят все в Гонконге?

— Тайпан решительно настроен остаться, — ответил Хьюго уклончиво, и по его невыразительному тону Викки поняла, что брат пытался и не смог убедить отца. Временами она завидовала его способности к компромиссам и спокойному восприятию событий. — Он совсем на этом помешался. Ничего и слышать не хочет.

— Это не ново, — сказала она примирительно. — Его идея ужиться с китайцами по своей утопичности сильно смахивает на его факсы: Сделать! И немедленно! А то, что сделать иногда просто невозможно, его, похоже, не волнует.

Брат уныло рассмеялся:

— В любом случае не удивляйся, если отец найдет для тебя местечко здесь, в Гонконге.

— Это ни к чему хорошему не приведет. Уже проверено, что мы не можем работать на одном континенте и уж тем более в одном городе.

Хьюго поставил свою банку пива:

— Ну что, поплыли?

Они сели в сампан[13] с невысокими бортами, которым управляла старая китаянка, — ее лицо было полускрыто в тени овального полотняного навеса. Сампан двинулся в гущу лодок и свернул в узкий проход, оставшийся между вереницей джонок, увешанных постельным бельем и разной другой сушившейся постирушкой.

Негромкое монотонное тарахтение маленького моторчика вызвало у Викки неожиданные чувства. Шум, суета, запахи жарившейся еды, бормотание на кантонском диалекте, доносившееся из телевизоров на джонках, и темные холмы позади сверкающих небоскребов — это Гонконг, юг Китая, и как бы она ни старалась это отрицать — ее дом.

Яхта «Вихрь» стояла в самом конце цепочки яхт поменьше — стаксельная шхуна с длинным темно-голубым корпусом, белым сверкающим кокпитом[14] и двумя толстыми мачтами. Она была отрадой отца Викки, лучшей наградой в жизни, проведенной в работе и плаваниях вдоль южного побережья Китая, и, кстати, последней яхтой, построенной на судоверфи «Макинтош-Фаркар», прежде чем из-за потери контрактов с британским правительством на строительство патрульных катеров он был вынужден продать верфь компании из КНР.

Викки рассматривала людей на борту: ее мать, которая уже переоделась в шорты и стояла в кокпите, держа банку пива; матросы Ай Цзи и Хуан, в черной, похожей на пижаму одежде и шаркающих шлепанцах; младший брат Питер, взбиравшийся на борт с другого сампана вместе с хорошенькой китаянкой, которая, должно быть, была его подружка Мэри Ли. Но совсем другое приковало ее взгляд. Это была широкоплечая фигура отца.

Дункан Макинтош заметил Викки. Широкая улыбка появилась на его лице.

— Добро пожаловать на борт, ваше высочество, — пророкотал он. — Почти уже было отплыли без тебя.

Викки перекинула свою дорожную сумку через ряд спасательных кругов и поясов и полезла вслед за ней. Отец схватил ее руку и втащил на палубу из тикового дерева. Потом он удивил Викки энергичным, необычно любвеобильным поцелуем. Он казался каким-то другим, подумала она, — лет на десять моложе и немного на взводе.

— Заводи моторы! Поплывем с ветерком!

— Лучше делай это побыстрее, папочка. Все в яхт-клубе говорят, что Ту Вэй Вонг собирается захламить бухту.

— Он запускает эту побасенку для того, чтобы контролировать цены в Козвэй Бэе. Ай Цзи, снимайся с якоря! Шевелись! Шевелись!

Моторы «Вихря», тихо рокотавшие, содрогнулись и заработали в полную силу. Ай Цзи снял шхуну с носового якоря, а Хуан поднял кормовой якорь. Оба они двигались спокойно и уверенно среди гостей, собравшихся на палубе. Винты вспенивали воду — яхта отплыла.

Деревянные, с высокой кормой джонки нависли над узким проливом, который казался такой же щелью, как и улочки китайских кварталов города. Рой маленьких лодок сновал по воде, и тысячи якорных цепей были воткнуты в воду под такими углами, что стали настоящей угрозой для неопытных и нерасторопных моряков.

— Возьмите штурвал, ваше высочество.

Застигнутая на половине зевка, Викки подчинилась отцу.

Ай Цзи уступил ей большое хромированное колесо с двусмысленной улыбкой. Викки сбавила скорость. «Вихрь» был длиной в шестьдесят семь футов, и Ай Цзи вел его на несколько узлов быстрее, чем рискнула бы Викки, — у нее нарушились суточные биоритмы в связи с перелетом через несколько часовых поясов, да и ее отец, похоже, ждал, что она врежется во что-нибудь.

Наперерез «Вихрю» из бокового канала выскочила одна из клубных лодок-сампанов, таща на буксире яхту.

— Проклятье!

Викки взглянула на отца и вдруг поняла, что он, наверное, уже давно заметил медленно движущиеся мачты в боковом канале, но ничего ей не сказал.

Викки нашла кнопку, и раздался возмущенный гудок.

Старая женщина на сампане его полностью игнорировала.

— Мне взять штурвал? — спросил отец.

Викки пустила оба мотора на реверс.

Громкий смех Хьюго, который уже переоделся в майку с надписью «Носись по лагуне на стаксельной шхуне» и тащил шкоты кливера[15] на кокпит, привлек внимание всех находившихся на палубе.

— Почему ты не скажешь ему, чтобы он перестал подшучивать? — спросила Викки мать, сидевшая по-турецки на корме. — Ты яхтсмен, а не лоцман. Это дело Ай Цзи.

Викки улыбнулась неопределенной улыбкой. Помощь с кормы она оценила бы больше, если бы мать не выпила уже третью банку пива. В сущности, мать была права. В молодости Салли Фаркар, будучи капитаном женского экипажа, победила в престижных гонках яхт «Чайна си рейс», и у нее было типичное презрение яхтсмена к проводке шхуны по гавани. Но мать не понимала сути состязаний Викки с отцом: победа была важнее, чем правила игры. А еще лучше поменять игру.

Оба винта вспенивали воду за кормой «Вихря», тормозя продвижение вперед, и Викки повернулась спиной к драме впереди и взглянула на корму. Небрежным движением она сняла свои длинные сережки и укоротила цепочку, на которой висел кулон-дракон. По-прежнему не оборачиваясь, она завязала волосы в хвост.

Открыть уши, чтобы лучше чувствовать силу и перемену ветра, — этому трюку она научилась у матери, но сейчас ее целью было видеть лицо отца, чтобы понять по его выражению — достаточно ли она пустила моторы на реверс для остановки шхуны, прежде чем Викки покалечит его любимый «Вихрь».

На его лице застыла холодная улыбка. Темно-голубые глаза смотрели на Викки бесстрастно. Он уже угадал ее новую игру и не даст ей ключ к разрешению проблемы. Она должна либо полагаться на себя, либо искать подсказки на лицах других.

— Ай Цзи, — мягко предостерег Дункан Макинтош, и его матрос сразу же послушно стал проявлять интерес к тысячам бело-серебристых зданий на берегу, сверкавших в лучах солнца. Салли выуживала очередную банку пива из холодильника. Двух других гостей, стоявших на корме, Викки не знала: рыжеволосого бородатого американца средних лет, смотревшего на пенившуюся позади воду, и красивую китаянку.

В ней есть шанхайская кровь, догадалась Викки, глядя на прелестные черты лица и черные как уголь глаза за стеклами очков в золотой оправе. На ней была белая рубашка-поло и свободные брюки.

Викки сразу же отбросила мысль, что девушка могла быть подружкой матроса: может быть, Чипа — красивого инспектора Королевской полиции Гонконга, часто плавающего вместе с отцом. И хотя китаянка, казалось, немного заинтересовалась дуэлью между отцом и дочерью, ни она, ни американец не могли иметь ни малейшего представления о том, в чем суть коллизии, и поэтому Викки перестала о них думать.

Она почувствовала, что впадает в панику. Это только игра, но не из тех, которые она может позволить себе проиграть. Она должна что-то предпринять. В нескольких футах сбоку какие-то рыбаки на увешанной по всему корпусу резиновыми шинами джонке отложили сети, которые они вязали, и смотрели на происходящее с интересом. Но по их лицам ничего нельзя было прочесть, ибо какое им дело до того, что одна яхта гуйло потопит другую? Она слышала ее мотор — частое, глухое пок-к-к, чуть-чуть убыстрявшееся.

Викки почти уже было сдалась, но вдруг она вспомнила первый урок, который внушила ей мать, — всегда сначала как следует вглядись в то, что происходит, прежде чем двинуться хоть на дюйм. Сампан приближался уже не так быстро — это означает, что Викки все сделала правильно.

С торжествующей усмешкой в лицо отцу она взглянула вперед. Когда сампан прошел на расстоянии фута от носа «Вихря», Викки включила передний ход. В Чесапике,[16] она знала, такое расстояние вызвало бы бурю протестов — целое извержение угроз и проклятий, но на побережье Китая эта близость вызывала восхищение.

— Проскочила! — весело закричал Хьюго с носа, а Чип, полицейский, поднял отпорный крюк и засмеялся:

— А как насчет гарпунчика, Виктория?

— Папочке нужна рыбка побольше.

На быстром ходу она ловко вывела яхту в узкий поворот в конце канала, заставив других яхтсменов прижаться к своим сампанам, и миновала плавучий ресторанчик, где желающие быстро пообедать дожидались рыбных блюд.

Проплывая мимо веранды яхт-клуба, она заметила энергичного вида, хорошо сложенного мужчину, занявшего ее мысли и заставившего сердце сильно биться. Ветер развевал его шелковистые черные волосы, а лицо освещала улыбка человека, находящего удовольствие во всем, что только ни увидит. Держа штурвал одной рукой, она поднесла к глазам бинокль. Он болтал с хорошенькой рыжеволосой девушкой.

— Хьюго! Что здесь делает Альфред Цин?

— Выиграл соревнования по виндсерфингу, — ответил Хьюго. — Я был его спонсором.

Каждый ноябрь яхты стоимостью в миллион долларов соревновались в гонках вокруг острова Гонконг, и каждый ноябрь происходило своеобразное торжество новшества над традициями — кто-нибудь с несколькими свободными сотнями долларов, уймой выносливости и не меньшей храбростью выигрывал состязания по виндсерфингу.

— А я и не знала, что он умеет.

— Брал уроки у Синтии Хайд.

— Да, она, конечно, хоть кого научит.

В тридцать пять лет — столько, должно быть, ему сейчас — Альфред Цин был по-прежнему по-мальчишески красив. И очарователен, если судить по интересу, читавшемуся на лице рыжей.

— Ты сейчас угодишь в мол.

Резко вывернув штурвал и бросив еще раз взгляд на Альфреда Цина, Викки миновала мол и оказалась в гавани. Мертвая зыбь перекатывалась с востока. «Вихрь» устремился туда, как юноша, уходящий из дома на званый ужин.

Подбородок отца был вызывающе вздернут.

Сначала Викки подумала, что он смотрит на тяжелую громаду комплекса «Экспо-центра», возводившегося в районе дороги от старого аэропорта Кай Тэ. «Экспо» было своеобразным подарком гостям, которые прибудут на торжества по случаю «1 июля 1997 года». Большинство зданий возводилось в соответствии с задуманными сроками — окруженные кранами и роем сновавших туда-сюда по бамбуковым лесам рабочих. С другими же, подобными ультрасовременному отелю Макинтошей «Голдену», дёла обстояли хуже. Он одиноко стоял в центре строительной площадки «Экспо» — его высокий скелет был частично покрыт стеклом, словно полузаконченная ракета, находящаяся далеко от стартовой площадки.

Хьюго сказал ей, что КНР, которой постоянная нехватка в Гонконге рабочей силы была только на руку, делала все, чтобы у Макинтошей были трудности с наемом рабочих. Китайцы совершенно очевидно хотели чего-то, хотя и не говорили чего. Все, что оставалось Хьюго и его отцу, — вести вслепую переговоры с коммунистами-бюрократами.

Но тем не менее не «Голден-Экспо» приковал внимание Дункана Макинтоша, а видавшее виды грузопассажирское судно, шедшее с востока. Викки узнала его. Его изящный корпус когда-то был выкрашен в белый цвет. Толстый слой ржавчины виднелся на бортах. На огрызке трубы, из которой вылетали черные клубы дыма от низкосортного дизельного топлива, Викки разглядела красно-золотистые волны и якоря шанхайской пароходной компании «Хай Син».

— Это «Данди»? — спросил Питер.

— Это «Инвернесс», — прорычал отец. — Каждый дурак это видит. Посмотри!

Хрупкая фигура Питера поникла в замешательстве. Мэри Ли, энергичная уроженка провинции Фуцзянь, привстала со скамейки кокпита, чтобы прийти ему на помощь, но увидела Фиону, жену Хьюго, покачавшую головой, и ледяной взгляд Салли Макинтош. Хьюго ободряющим жестом старшего брата обнял Питера за плечи, и Викки инстинктивно погладила его по волосам, но глаза ее смотрели на отца — он тоже страдал.

Когда-то давно «Инвернесс» принадлежал Макинтошам, и «Данди» тоже. И «Стерлинг». И «Эдинбург». И «Форт Вильямс». На их бортах названия всех шотландских городов и множества других, расположенных вдоль пароходной линии Фаркар, а позже линии Макинтош — Фаркар. Были также и «Ханой», «Тайбэй», «Шанхай», «Манила» и «Гонконг». Но в конце концов, не в силах конкурировать с дешевой китайской рабочей силой Макинтоши потеряли все — они были вынуждены продать корабли Ту Вэй Вонгу за жалкие гроши.

Вместо того чтобы влить их в состав своего грандиозного флота, Ту Вэй Вонг уступил их компании «Хай Син». И теперь благодарная ему КНР качала себе твердую валюту, возя бывших беженцев, а ныне жителей Гонконга в гости в родные города Шанхай, Фучжоу и Нинбо. Они плыли, прихватив с собой видаки и японские стиральные машины для менее удачливых родственников в Китае.

Неважно, думала Викки, что шотландская пароходная линия была анахронизмом в Азии, что на авиалинии «Золотой дракон» летало скромное количество пассажирских и грузовых самолетов. Неважно. Дункан Макинтош любил эти корабли, и их потеря больно ранила его. Эта рана не зажила до сих пор.

— Ай Цзи!

— Сейчас, тайпан.

Матрос-танка был, наверное, последним китайцем в Гонконге, называвшим главу последней независимой шотландской компании тайпаном без всякой иронии. Он окликнул своего помощника, и они стали ставить паруса на мачтах «Вихря».

К Ай Цзи и Хуану присоединились матросы из набранного по случаю экипажа, уже хлебнувшие пива из банок. Они ставили кливер, который стал развеваться как вертикальный тент для окон. Викки правила яхтой по ветру, чтобы легче было потравливать снасти парусов. Шхуна стала слегка подпрыгивать на волнах, и бородатый американец чуть позеленел и пошел от кокпита по направлению к сходному люку, оставив китаянку одну на палубе.

— Кто хочет порулить?

Чип, полицейский, взялся за штурвал с сонной улыбкой:

— Я позову, если опять что-нибудь появится по курсу.

— Теперь твоя очередь. Я уже сделала свой меткий выстрел.

Викки выбралась из кокпита и прошла мимо матери. Китаянка стояла немного в стороне. Оттуда ей хорошо была видна вся шхуна и те, кто на палубе.

— Я Викки Макинтош. Добро пожаловать на нашу яхту.

— Вивиан Ло.

Она ответила коротким рукопожатием, хотя ее пальцы казались хрупкими, как резная слоновая кость. Ногти были покрыты бледно-розовым лаком такого оттенка, какого Викки никогда не видела раньше, и она подумала: как легко восточная женщина может заставить уроженку Запада почувствовать себя нескладной.

Похоже, Вивиан была одних лет с Викки, может, чуть помоложе. У нее были блестящие черные волосы до плеч и слегка смугловатая кожа, казавшаяся мягкой и гладкой, как масло. Она была складно сложена, как кантонка, ростом не выше Викки, но безусловно худее.

Викки правильно угадала, что Вивиан не была подружкой матроса. Ее белые свободные брюки были слишком чистыми; обувь, правда, небезупречного вкуса; золотое ожерелье было достаточно массивным, чтобы удушить ее, если она им за что-нибудь зацепится. Викки опять гадала: с кем же она пришла? Чип, конечно же, не мог купить это золотое ожерелье на свою зарплату полицейского и уж тем более — изысканные нефритовые сережки из тех, что продаются на Кар-стрит. Она говорила с оксфордским акцентом, который вовсе не прививался в местных школах Гонконга; голос ее был низким, приятного чистого тембра.

— Добро пожаловать домой.

— Я вижу, в Гонконге по-прежнему ничто не секрет. Я только сегодня утром прилетела.

— Я знаю. Я работаю на тайпана.

Вот это сюрприз! Хотя Макинтош-Фаркар нанял более двух тысяч людей в Гонконге, Викки сомневалась, что хотя бы полдюжины были когда-либо приглашены на борт «Вихря», не говоря уже о семейном круизе.

— И что же вы делаете у отца?

— Я его китайский компрадор, — ответила Вивиан с гордостью.

Еще один сюрприз. Значит, Вивиан Ло была точно не просто подружка матроса на уик-энд. В 1969 году «китайскими компрадорами» именовались деловые люди, бывшие по статусу выше обычных торговцев. В колониальные времена местные компрадоры успешно выполняли функции посредников между гонконгскими торговыми домами и китайскими, но теперь именно китайские компрадоры соблазняли китайцев из КНР на сделки и оценивали степень риска для гонконгцев.

Они были незаменимыми посредниками при заключении сделок внутри самого коммунистического Китая. Вопреки двадцати годам экономических реформ после смерти Мао, или, может, из-за них, деловой климат в КНР с ее громоздким коррумпированным бюрократическим аппаратом, мириадом диалектов и постоянно меняющимися политическими альянсами был по-прежнему, по выражению Хьюго, «уникальным».

— Вы давно работаете у нас? — спросила Викки.

Вивиан некоторое время рассматривала Викки оценивающим взглядом, словно давая понять, как откровенно, по-хозяйски звучало это «у нас». Викки, хотевшая, чтобы это и звучало по-хозяйски, ждала. Она увидела завидное спокойствие в темных глазах китаянки, ставших из лучисто-солнечных цвета бронзы.

— Четыре года. Вы снова будете заниматься делами хонга?

— А я никогда и не бросала, — быстро ответила Викки, слишком быстро, потому что это было не совсем так. Нельзя было не заметить, что Вивиан была не простой служащей; нити же, которые связывали Викки с компанией отца, как и с самим отцом, — всегда запутанные, — стали тоньше.

Вивиан ничего не говорила, словно смакуя несоответствие, и наблюдала краешком глаза, как кошка. Она казалась проворной и сообразительной и, похоже, много знала.

— Я продолжаю руководить нашим офисом в Нью-Йорке, — ответила Викки на незаданный вопрос. Это звучало весомее, чем было на самом деле, и у Викки появилось подозрение, что Вивиан это тоже знает. Потому что, если она потеряет отель, штаб-квартира Макинтошей-Фаркаров на Манхэттене уменьшится до размеров единственной комнатушки в здании «Пан Ам»[17] на нижних этажах, отведенных для интернациональных корпораций с ничего не говорящими названиями, сомнительного происхождения и прошлого, с арендованной мебелью и раздолбанным коммутатором.

— Каковы ваши планы там? — спросила Вивиан. — Я имею в виду, помимо отеля?

Прежде чем ответить, Викки оглядела шхуну. Отец и Ай Цзи все еще возились с кливером.

Вивиан стояла в ленивой позе, прислонившись к бакштагу,[18] похожая на восточную морскую богиню. Для неморяка эта элегантная особа с холодными глазами чувствовала себя слишком уютно на шаткой от сильной килевой качки палубе. Она была невозмутима. Викки стала вспоминать, сколько кофе выпила она в самолете.

— Я буду представлять отца в его новых проектах, — сказала она, поворачиваясь, чтобы взглянуть на обширный и компактно застроенный деловой район Гонконга. Ультрасовременные башни офисов растянулись вдоль побережья, как бесконечный лабиринт, от Козвэй Бэя через Ваньчжай, центр города — далеко на запад, и, казалось, карабкались по холмам, словно они собирались добраться до вершины горы Виктория Пик.

— Как он по сравнению с Нью-Йорком? — спросила Вивиан. — Я там никогда не была.

Викки, раздраженная направлением, которое принял разговор, ответила резко:

— Гонконг выглядит так, словно японцы купили Нью-Йорк, продали верхние этажи небоскребов на утильсырье, а оставшееся — китайцам. Те притащили их к подножию горы, куда они сползутся в один совсем не прекрасный день.

Что-то ледяное промелькнуло в глазах Вивиан, и Викки, напомнив себе, что Вивиан не виновата в ее провалах в Нью-Йорке и что ей предстоит провести в обществе китаянки четыре дня на яхте, где еще много других людей, заговорила более примирительным тоном:

— Нью-Йорк гораздо больше и внушительнее Гонконга, он даже элегантный, с умело организованным свободным пространством. Я была поражена его планировкой, расстояниями между зданиями. Гонконг — это хаос.

— Китайский хаос, — обронила Вивиан.

— Верно, китайский. Вы бы только послушали прозвища, которыми они окрестили здания: башню — штаб-квартиру Макинтошей-Фаркаров у Козвэй Бэя — они прозвали «Зуб Хакка»; огромный «Волд Оушнз-хаус» Ту Вэй Вонга, второй по высоте в Азии, называют «Слишком высокий домище»; Джардин-хаус с круглыми окнами — «Дом с тысячей дырок».

— Вы знаете, он не уедет из Гонконга.

Викки удивленно посмотрела на китаянку:

— Может быть, у нас не будет выбора в будущем году, — стала она объяснять терпеливо. — Мы всегда должны быть готовы сорваться отсюда, если дела на границе будут совсем скверными и Народно-освободительная армия оккупируют Сентрал-стрит. Или служба госбезопасности начнет арестовывать деловых женщин, чтобы сделать их более сговорчивыми.

Вивиан не улыбалась.

— Ваш отец должен будет остаться в Гонконге после первого июля девяносто седьмого года.

— Вы не понимаете. Конечно, наша семья не приехала прямо из Англии, чтобы сколотить состояние за пять лет. Мы беженцы, такие же, как многие китайские семьи. Отец моей матери уехал из Шанхая в двадцатые годы; преступные триады,[19] типа «Зеленой банды», сделали работу на таможне для честного человека смертельно опасной для жизни.

В старом Шанхае, самом коррумпированном городе на побережье Китая, китайские банды держали под контролем полицию, были в относительном мире с иностранцами-бизнесменами, но были далеко не столь сговорчивы, когда дело касалось попыток вмешаться в их контрабандные дела.

Отец убежал от коммунистического «освобождения» в сорок девятом году. Мы стали жить здесь. Сегодня мы последний независимый британский торговый хонг в Гонконге. Но мы такие же беженцы, как и любой китаец, и поэтому не думайте, что Макинтоши-Фаркары пальцем не пошевелят, чтобы спастись.

Вивиан ответила спокойно, но твердо, так, словно она не слышала ни слова из того, что сказала Викки:

— Гонконг — как штурвал этой яхты. Вашей яхты. Гонконг — это руль для Китая. Ваш отец это понимает. Куда идет Гонконг — туда идет и Китай. Вперед к свету или назад во тьму.

— Что ж, если этот штурвал сломается, мой отец отправит меня в Нью-Йорк.

— Гонконгцы, которые здесь процветают, должны остаться. Это их долг. Они и есть этот штурвал.

— Но все же… в случае чего… в какую страну вы имеете паспорт? В Канаду?

— У меня нет паспорта.

Викки была удивлена. Она еще не встречала ни одного гонконгца из более менее состоятельных слоев, кто бы не добыл себе паспорта, — работая ли за рубежом, вложив наличность в других странах или женившись.

— А почему?

— Я верю, что тревожные времена обостряют ум.

— Обостряют ум? Да они будут оттачивать его в воспитательно-трудовом лагере. Вы можете кончить жизнь, пася свиней в Монголии[20] лет эдак десять.

— Я гонконгская китаянка, — ответила Вивиан просто и убедительно. — Здесь мой дом.

По-донкихотски, до предела безрассудно. Может быть. Но в этом была своеобразная храбрость. Или покорность? Чувствуя себя неуютно, Викки вдруг подумала о своих убеждениях, о которых она редко вспоминала. Интересно, будет ли она когда-нибудь следовать им так же недвусмысленно?

— И здесь дом вашего отца.

Это был больной вопрос.

— Похоже, вы очень в этом уверены.

— Вовсе нет, — поспешно отрезала Вивиан. — Наверное, я, как китайский компрадор, надеюсь, что ваш хонг останется в Китае. На мой взгляд, это разумная и небеспричинная надежда, не так ли?

— Конечно, — согласилась Викки. — Я тоже на это надеюсь. Гонконг — одно из лучших мест в Азии, где можно заниматься бизнесом.

— И мы, — добавила Вивиан с более дружелюбной улыбкой, — не хотим снова стать беженцами.

Но Викки не стало легче от маленькой уступки Вивиан. Она чувствовала странное беспокойство, смутную и неопределенную тяжесть, которые проникали в ее мысли, и вдруг поняла, что у нее нет больше твердой уверенности, что плохое не может случиться. Может быть, это слухи о Ту Вэй Вонге так расстроили ее? Но Викки подумала: нет, не то. Это были звоночки, предупреждающие о чем-то более страшном.

С кормы раздался голос отца, и Вивиан резко подняла голову. Он и Ай Цзи наконец-то установили кливер, и тайпан наказывал Чипу держаться по ветру. Паруса надулись. Яхта слегка накренилась. Мотор стал работать глуше, и можно было даже слышать звук кильватерной струи. Викки отвела взгляд, чтобы не видеть сияющего лица Вивиан. Чувствуя, что ноги ее подкашиваются от шока, уныния и страха, Викки поняла, чьей подружкой была китаянка.

Глава 4

Викки смотрела на мать, открывавшую новую банку пива, а потом прижавшую покрытую капельками воды холодную банку к щеке. Нет, этого просто не может быть!

Она сдерживалась, пока они огибали Ист-Пойнт, плыли вблизи жалкой деревушки Гоминьдан с домами на высоких сваях — над крышами все еще развевались их вызывающие красные флаги, и тащились сквозь запруженный лодками канал Датун. Пришел ее отец и взял руль, обменявшись быстрым взглядом с Вивиан. Ни улыбка тайпана, ни улыбка его китайского компрадора не была более теплой, чем обычная, но Викки мерещилось, что в их глазах горели отблески одного пламени.

Миновали Шэ-О, где жили Хьюго и Фиона, и маяк Ваглан. Отец увернулся от кильватера гигантского японского судна, шедшего по каналу, и взял курс в открытое море.

Во влажном, не очень прозрачном воздухе суровые холмы окрестностей Гонконга, казалось, дрейфовали по ветру, и невозможно было различить, где остров встречался с морем, становившимся менее уютным.

Этого просто не может быть. В городе, где состоятельные мужчины — и гуйло, и китайцы — обычно имели любовниц, ее родители были легендарной парой.

Бракосочетание Макинтош-Фаркар было самым романтичным событием в жизни высшего общества в пятидесятом году. Словно гонконгская сказка — дочь старого тайпана, известная яхтсменка и независимая женщина, влюбилась в многообещающего, незаурядного молодого партнера своего отца. Все только и говорили об обедах, которые они давали, какие вечеринки они устраивали, как танцевали на балах, о пикниках на берегу моря после гонок «Чайна си рейс».

Даже если после стольких лет работы и воспитания детей Салли начала пить, и Дункану приходилось все ожесточенней и ожесточенней бороться, чтобы дела шли нормально, без сомнения, их семья оставалась самой прочной и стабильной в высшем обществе. Никаких скандалов, никаких пикантных любовных интрижек, за которыми охотилась целая армия гонконгских журналистов.

Викки украдкой взглянула на Вивиан и увидела, как ее темные глаза неотступно следуют за Дунканом. Неожиданно ей захотелось плакать. Ее первая инстинктивная догадка была правильной. Она сразу заметила в нем перемену — он был то непривычно на взводе, то странно умиротворенным.

Ее симпатии сразу же устремились к матери. Да, она пила. Да, ее настроение было переменчивым. Да, она нуждалась в нем, часто была требовательной. Но он мог быть таким же непредсказуемым и требовательным. И это не мешало им жить вместе. Было так жестоко отмахнуться от нее.

Холмы давно исчезли за кормой, а Викки все сидела и думала о своем ужасном открытии. Внезапно она почувствовала себя взрослой: как-то мрачно и зловеще-беспощадно зрелой и ужасно одинокой. Даже когда она пыталась убежать от родителей, надежда на их верность друг другу давала ей силы жить и идти вперед. Она могла идти куда угодно, зная, что там у них все в порядке.

Наконец Дункан передал штурвал Салли и пошел вперед. Викки встала и медленно пошла за ним. Она догнала его на носу. Отец присел на корточки рядом с Ай Цзи и стал снова возиться с кливером.

— Могу я с тобой поговорить?

— Прямо сейчас? Нам нужно понять, почему застряла эта штука.

Он взглянул на нее с легким раздражением. Но то, что он прочел на ее лице, заставило его попросить Ай Цзи сходить за ящиком с инструментами. Викки подождала, пока матрос спустился в люк.

— Ну-с, ваше высочество? Позволь мне сказать прямо: я сыт по горло нью-йоркским гостиничным бизнесом.

— Не бери в голову этот чертов отель! Все не так уж плохо.

— Прости, не понял.

— Вот послушай, что я собираюсь делать, чтобы поправить дела. Если ты захочешь потратить еще деньги, ты будешь в большом выигрыше уже через пять лет. Не бойся, я найду покупателей, если дела пойдут плохо.

Викки едва верила собственным ушам. Неужели в воздухе и впрямь запахло сожжением мостов? Ведь она сделала прорыв в Нью-Йорке одна, наугад. Отец покачал своей большой головой в ворчливом недоверии. Похоже, он не собирался продолжать этот разговор. В его глазах она прочла — он уверен, что она придет в себя.

— Какой бес вселился в вас, ваше высочество? — потребовал он ответа, и при любых других обстоятельствах она бы, наверное, подчинилась ему. Но то, что он наплевал на мать, покончило с его властью над дочерью.

— А в тебя — когда ты взял ее с собой в семейный круиз?

— Кого?

— Не надо меня больше дурачить, это оскорбительно.

— Я не понимаю, о ком ты говоришь.

— Мама знает?

Дункан Макинтош ответил ей взглядом, мрачным и тяжелым, как Гуандунские горы, но когда его разъяренная дочь не дрогнула, он не смог выдержать ее взгляд. Глядя поверх ее головы через всю яхту на кокпит — где сидела мать Викки и Вивиан Ло по-прежнему принимала изысканные позы на палубе, — он тихо ответил:

— Нет, не знает. И я благодарен, что ты оставила все как есть. Ни к чему причинять ненужную боль.

— А как у тебя с прикрытием?

— Что?

— Что подумают все: почему она на борту? Что подумает мама?

— То, что есть на самом деле. Вивиан Ло — ценный служащий в моем штате. Я полагаюсь на нее в переговорах и на ее чертовски хорошие советы — как держать в руках китайцев, как с ними общаться.

— Питер знает китайский.

Питер Макинтош жил в Китае — сначала, когда был студентом, потом — учителем.

— Твой брат белый. Гуйло. Мне неважно, какой он специалист по Китаю, я знаю одно: он всегда будет басурманским бесом, в лучшем случае — забавной зверюшкой в их глазах.

— А Хьюго знает?

— Конечно, нет.

— Что ты хочешь этим сказать: «конечно, нет»? Хьюго твой наследник и последователь. Новый будущий тайпан.

— Он узнает тогда, когда и если ему будет нужно знать, — и не раньше. Я не хочу, чтобы мои дети выбирали между мной и их матерью. Только ты знаешь, и то потому, что так умна.

— Женщины наблюдательны, папочка. У них есть глаза.

— Женщины, черт побери! Я научил тебя наблюдать. Как и многим другим вещам.

— Встречному огню?

— И этому тоже.

— Ах, папа, как ты мог?

Что-то в неожиданной свирепой улыбке Дункана Макинтоша сказало Викки, что он просил прощения.

— Лучше спроси, как бы я не мог, и прежде чем ты это сделаешь, ваше высочество, не забудь, что ты не имеешь права судить.

Викки отскочила, словно он дал ей пощечину. Она думала, что ей удалось загнать разъедающую боль и чувство вины, мучившие ее из-за неудачного замужества и недавнего разрыва со своим парнем, в самый далекий и темный уголок памяти, но отец опять сделал ей больно несколькими намеренно выбранными словами.

— Папа, как ты можешь сравнивать мой развод десять лет назад с тем, что ты делаешь с моей мамой? Джефф был несчастным парнем, за которого я вышла замуж потому, что ты настоял на этом. И я знаю, почему. У его отца был универмаг, который тебе очень понравился. Я была слишком молодой или глупой, настолько глупой, что ты мог манипулировать мной.

— Твоя мать мне сказала, что ты порвала с Родом Дуайером. Сколько протянулось с этим, три года?

— Прекрати! — вспылила Викки. — Все так вышло потому, что я пыталась спасти твой проклятый отель.

— Джефф баловался наркотиками. Род, как мне показалось, пил. С тобой, наверное, забавно жить, как со мной.

Дункан Макинтош усмехнулся — неожиданная вспышка ослепительно-белых зубов и пронзительно-ярких глаз, — китайцы, всегда находившие меткое слово, прозвали его Драконьим Лицом. На какую-то долю секунды сокрушающая атака его выверенного шарма обезоружила Викки.

— Ох, папочка, зачем ты это делаешь?

— Я снова живой, — ответил он просто.

Ее сочувствие испарилось быстрее, чем его усмешка. И она снова ощутила боль и страх: как эта интрижка отразится на ее матери?

— Ты можешь еще что-нибудь сказать, кроме того, что думаешь только о себе?

— Нет.

— Думаю, то, что ты ломаешь жизнь моей матери, заслуживает объяснения подлиннее.

— Его нет. И я не жду, что девушка твоих лет поймет.

— М-м, понимаю, ты уже хорошо знаком с «девушками моих лет». В сущности, она выглядит моложе меня.

— Она твоя ровесница. Вы обе — дети года Дракона.

1964 год был годом Дракона — по китайским понятиям, в этот год здорово родиться.

— Любовница-дракониха для Драконьего Лица? — скорбно улыбнулась Викки.

— С ней легче поладить, чем с Драконьей Дочкой.

— О-о, в этом-то я не сомневаюсь. И к тому же такая соблазнительная. Такая сдержанная и себе на уме. И так любит его «оттачивать».

— Не надо, — он оборвал ее с настоящей угрозой в голосе. — Не суди, пока не узнаешь.

Викки в упор посмотрела на него:

— А что, предполагается, что я должна ее узнать?

Ай Цзи выглянул из люка и увидел, что они застыли друг против друга, как пара боксеров-тайцев, готовых нанести удар.

— Извините, Мисси.

Викки посторонилась, а потом они с отцом, словно по молчаливому обоюдному согласию, пошли на узкую, огороженную поручнями площадку, далеко выдававшуюся вперед над водой. Нос поднимался и опускался на волнах, создавая две шумные, обтекающие корпус волны, и всплеск воды позволил им говорить, не будучи услышанными посторонними. Отец остановился и повернулся к ней лицом. Она шла и смотрела на него, потом оглянулась назад на корму — сквозь чащу мачт и снастей. Ай Цзи ждал сзади, примерно в двадцати футах. Он смотрел на море, становившееся все неспокойнее, — волны вздымались все выше, и солнце казалось все меньше в желто-сером небе.

— И куда это тебя заведет? — спросила Викки со слабой надеждой спасти хоть что-то для матери. — Что ты думаешь делать?

— Она жуткая женщина.

— И поэтому ты взял ее к себе в штат?

Он усмехнулся:

— Она получала стипендию.

Макинтош-Фаркар учредил стипендии для нуждающихся учеников-китайцев. Отличившихся в учебе посылали в университеты в Англию, а по возвращении предлагали присоединиться к хонгу.

— И как давно это у вас?

— Не лови меня на слове. Она сделала много для компании, прежде чем все зашло так далеко. У неё степень бакалавра с отличием первого класса из Кембриджа.

— Как мило, — сказала Викки. — Я тоже хотела учиться в Кембридже.

Она почувствовала, что больше не может говорить, и ей мучительно-остро захотелось, чтобы она по-прежнему ничего не знала о его тайне. Почему все так случилось? Может быть, он сломался под тяжестью надвигающегося переворота — зрелый мужчина снова захотел стать мальчишкой, когда испугался? Она была почти уверена, что он сделал это под действием страха. Или мужчина просто взял то, что ему хотелось? Этот мужчина. Может, Вивиан Ло была всего лишь последним звеном в цепочке его приобретений: судоходная линия Фаркар, Салли, универмаги, авиалинии, а теперь вот стильная любовница-китаянка.

Как это по-гонконгски, думала она с горечью. Как чертовски по-гонконгски! Отправить жену, с которой прожил столько лет, назад в Англию и начать все заново. Викки взглянула на свою мать на корме — словно пытаясь забыться, та смотрела на паруса — и подумала о себе. Когда ей будет под шестьдесят… И неожиданно двадцать восемь лет показались ей совсем не долгими. Разница может быть лишь в том, что когда ей будет шестьдесят, она, возможно, усыновит хорошенького китайского малыша, если будет чувствовать то же самое. Особенно если они по-прежнему будут жить в Гонконге.

— Ты улыбаешься, — сказал отец. — Означает ли это, что я могу вернуться к проклятому кливеру?

— Кто этот тип с бородой?

— Американец.

— Я и сама это вижу.

— Уолли Херст. Внештатный китайский компрадор. Он закинул кое-какие удочки в Пекине.

— А я думала, что у тебя уже есть китайский компрадор, — язвительно заметила Викки.

— У Вивиан более тесные связи с Шанхаем.

— Но ведь в Пекине заказывают музыку для Гонконга. Что ты делаешь в Шанхае?

— Знакомлюсь с нужными людьми, — ответил он загадочно, не упомянув авиалинию для «Золотого дракона», и Викки опять подумала: что у него на уме?

— Смотри! — закричала Салли. — Дункан! Дорогой! Смотри! — Она отшвырнула пустую банку из-под пива и вскочила, схватив бинокль. — Смотри! Вон там! Тыщу лет не видела.

Все повернулись на восток, где огромная красная джонка появилась на горизонте на всех парусах.

Глава 5

Паруса полыхали алым в лучах солнца и трепетали, как крылья бабочки. Поставленные под случайными углами, они впечатывали в море и небо довольно сумбурный силуэт. Огромный грот колыхался позади фока и почти закрывал крохотную бизань.[21]

— Она поворачивает к нам.

Викки почувствовала дрожь. Старинный корабль был красивым, но, материализовавшись из ниоткуда, казался потусторонним и одиноким. Ей стало жутко. Она вглядывалась в горизонт: пусто, даже нет ни единого дымка из трубы грузового парохода. Мать, Хьюго и Питер стояли как зачарованные, восхищенно следя в бинокли за движением судна. Викки посмотрела на отца. Он распрямился и, решительно вскинув голову, смотрел, как приближается джонка. Вивиан Ло придвинулась ближе, и Викки могла почти чувствовать ее стремление прикоснуться к нему.

Подгоняемая свежим восточным ветром, усиливавшим волнение на море, большая джонка плыла быстро. Добрых десять узлов, угадала Викки. Корабль стремительно сокращал расстояние, становясь все больше и больше и четче вырисовываясь на фоне неба.

— Пираты? — спросил Чипа Уолли Херст с жидким смешком. — Я прихватил автомат, мы ведь плывем в Манилу… Он в моем багаже. Может, я должен…

— Я бы оставил это там, где он есть, — ответил полицейский китайскому компрадору. — Если они вооружены, то уж получше нашего.

Чтобы хоть как-то отвлечь Херста от мрачных мыслей, Викки дала ему свой бинокль и показала, как сфокусировать сначала один глаз, а затем другой.

Он присвистнул:

— Фью-ю-ють! Да там тьма каких-то шизовых уголков.

— Так они равномерно распределяют тяжесть.

— Не понял!

— Она стала терпеливо объяснять ему разные старинные хитрости, при помощи которых строители увеличивают надежность дерева, бамбука и парусов. Рама из прямых балок укрепляла корпус, имевший форму полумесяца, а бамбуковые ребра делили каждый парус на множество трапециевидных секций, и он вздувался на ветру, как гигантский алый веер.

— Черт возьми, откуда вы столько знаете о джонках?

— Макинтоши-Фаркары имели шлюпочную мастерскую. Отец поручил мне управлять ею. Это была моя первая работа после окончания школы.

— Забавная работенка для гуйло.

— Отец тоже так думал.

Улыбчивые китайцы-кораблестроители охотно делились с дочерью тайпана секретами искусства строительства джонок. Но пока они удивляли ее виртуозностью ручного труда и точностью замеров на глаз, они так же искусно подворовывали строительные материалы Макинтошей-Фаркаров, чтобы строить потихоньку быстроходные сампаны для контрабандистов где-нибудь на задворках. Викки обнаружила это, когда попыталась провести инвентаризацию — так, как ее учили в школе. Тогда в назидание ворам Викки конфисковала сампан и продала его под видом особо быстроходного тендера. Но это не избавило ее от подшучиваний отца. Ушлые же строители сампанов отнеслись к ней более снисходительно, прозвав Драконьей Дочкой.

Джонка неслась к «Вихрю»; залитые солнечным светом паруса разбухли от напора ветра. Якорь со ржавыми лапами свисал с носа, и вереница автомобильных шин опоясывала корпус. На вид джонке было лет сто — словно чудом выживший очевидец, спасшийся от дюжины войн и революций.

— Она совсем близко.

Джонка стала ложиться на курс параллельно курсу яхты. Балки скрипели и снасти взвизгивали, когда матросы, одетые в темную одежду, выбирали шкоты похожих на калейдоскоп парусов. Когда джонка наконец подплыла, они свесились через борт и уставились на яхту.

— Ай Цзи, сбавь ход.

— Слушаюсь, тайпан.

— Кто они? — спросил Уолли Херст.

Чип ответил:

— Каэнэровцы, не так ли, Дункан?

— Выглядят довольно потрепанными.

Со своими изношенными, кое-как залатанными парусами и корпусом, казалось, вот-вот готовым развалиться — краска на нем почти совсем облупилась и почернела от воды, — джонка была такой же обшарпанной, как безобразные рыбачьи посудины каэнэровцев, изредка заползавшие в гавань. К тому же, подумала Викки, джонки больше уже не ходят под парусами, разве что только во время пышного праздника, посвященного морской богине Тинь Хао. Все, кроме самых нищих каэнэровцев, давно обзавелись дизельными моторами, позволявшими плавать по морю круглый год, вместо того чтобы дожидаться зимнего муссона.

— Думаю, это контрабандисты, — сказал Чип. — Никакого железа, чтоб не засек радар.

— Спускают шлюпку, — заметил Хьюго.

В нее забрались двое мужчин, шлюпка отвалила и запрыгала по волнам.

— Что им нужно? — спросил Уолли Херст.

— Наши джинсы и видаки, — съязвила мать Викки.

Викки посмотрела на Хьюго. Он успокоил ее, покачав головой. Все знали, что патрульные катера каэнэровцев грабили китайских рыбаков. А не так давно, в девяносто третьем, нападению подверглась яхта гуйло. Но, похоже, это был последний подобный случай. Китайские власти отправили виновных на публичное обезглавливание на стадионе в Кантоне — в попытке успокоить интернациональный клан бизнесменов Гонконга. Конечно же, это дало прямо противоположный эффект. Все еще раз поняли, чего они скоро лишатся — личной свободы и прав человека, которые пока им гарантирует британский флаг. «Наверное, тут уж ничего не поделаешь», — писала мать Викки.

Сампан пыхтя подвалил к яхте, и уныло одетый матрос поднялся во весь рост с мотком линя, который он швырнул прямо в Дункана Макинтоша.

— Дерьмо, — фыркнула мать Викки, но отец просто закрепил его на ближайшей лебедке и дал слабину канату, когда сампан стукнулся о борт яхты.

Матрос-китаец заговорил. Викки посмотрела на Мэри Ли, думая, что это, наверное, фуцзяньский диалект, но Мэри никак не реагировала на сказанное. Тогда вперед вышла Вивиан Ло и обменялась с ним несколькими фразами, которые затем перевела Дункану — так тихо, что Викки не могла слышать.

— Хьюго, — позвал Дункан.

Хьюго спустился в сампан.

— Вивиан.

— Я хочу с тобой, — сказала Викки.

— Шлюпка уже полная. Мне нужна Вивиан как переводчик.

— Я говорю по-китайски.

— Ради Бога, ваше высочество! Не смеши. По-твоему, эти парни похожи на говорящих на путунхуа? Эта джонка из Нинбо.

Восточнокитайский порт Нинбо, расположенный в ста шестидесяти милях от Шанхая — через залив Ханчжоувань, был родиной большинства гонконгских судовладельцев.

— Они говорят на каком-то тарабарском языке. Нам еще повезло, что с нами Вивиан.

Викки почувствовала себя беспомощной. Протестовать было бесполезно. Путунхуа, являющийся языком элиты, был огромным подспорьем, когда дело касалось бизнеса в центральной части Китая с ее бесчисленными диалектами, и жители там были своего рода полиглотами. Но он был так же бесполезен, как латынь в общении с простыми людьми к югу от Янцзы.

— Тогда возьмите Питера! — воскликнула Мэри.

Дункан игнорировал ее слова, окликнув вместо ответа стоящего у руля Ай Цзи. Лицо матроса было напряженным и сосредоточенным.

— Так держать, Ай Цзи, вровень с ней, — а потом с драконьей усмешкой прибавил: — Если они поменяют курс, ты пойдешь за ними. Быстрей, быстрей!

— Слушаюсь, тайпан, — ответил матрос, встревоженно глядя на большую джонку, которая могла и впрямь обогнать их по ветру.

— Ну, пошли, Вив, в сампан. — Дункан взял китаянку за руку с мягкой грацией, которую Викки никогда прежде за ним не замечала, и спустился с ней в шлюпку, все еще держа ее руку. Заметили ли это остальные? Викки в душе безмолвно заплакала, мучимая мыслью, что только танцоры или любовники могут так преображаться, касаясь друг друга. Послышался всплеск — сампан отчалил и устремился вперед.

В отчаянии, провожая их взглядом, Викки смотрела, как суденышко взлетало и падало на волнах.

— Однако… — пробормотала Салли, — море становится неспокойнее.

Порыв ветра вспенил гребень волны, забрызгав их лица.

Викки снова поднесла к глазам бинокль, упираясь коленями в бортовые леера. Она увидела, что сампан причалил с подветренной стороны джонки, и из нее стали выбираться пассажиры. Позади она услышала, как Мэри распекает Питера.

— Сколько раз я тебе должна твердить, что нужно идти напролом?! — шептала она разъяренно. — Ты должен был поехать с ними.

Питер пробормотал что-то нечленораздельное.

Викки стало жалко Питера, но она также знала, почему так рассвирепела его подружка. Мэри, домогавшаяся Питера и обижавшаяся за него, когда ей казалось, что кто-нибудь расстраивает ее честолюбивые планы относительно Питера, и, очевидно, ревниво относившаяся к статусу Хьюго в семейном бизнесе, тоже догадалась, что эта случайная встреча в море не была неожиданностью для тайпана Макинтоша-Фаркара.

Глава 6

Джонка скрипела и стонала, качаясь на волнах неспокойного моря, — звук, напоминавший Хьюго детство, когда он плавал с дедушкой на деревянном шлюпе.

— Мой сын, — представил его Дункан Макинтош.

Капитан джонки, толстый, обжаренный солнцем тип с щербатыми зубами, поклонился. Офицер Национально-освободительной армии едва кивнул. Он был не в форме, но Хьюго служил в армии и живо смекнул, кто перед ним.

Отец обменялся рукопожатием с упакованным в разные ремни северянином. Хьюго узнал его по фотографиям в колонках новостей — Ма Биньян, неистовый студенческий вожак, выживший в кровавой пекинской бойне. «Эйшавик» поместила его фото на обложке — лицо залито кровью, красная повязка на голове и майка с иероглифами, означавшими «кровавый должок». Политики-ортодоксы засудили его, и только его покровитель, партийный лидер Тан, организовал его освобождение, когда реформисты быстро пошли в гору в девяносто четвертом — году.

Тощий, как скелет, шанхаец, бывший, очевидно, церемониймейстером этого шоу, предложил им сесть, что они и сделали, вокруг грубо сколоченного стола в большой каюте кормовой части джонки. Армия, студенты и шанхайский кадр — забавлялся Хьюго, — довольно взрывная компашка в пропитанном насилием Китае.

Вот что тут делает Вивиан — у него не было ни малейшего понятия. Все за столом говорили по-английски. Скоро тайна стала проясняться. Похоже, она выполняла раньше какие-то личные поручения — отца, связанные с шанхайцем Чжэном, который, может, в конце концов прольет свет на то, что она такого сделала, чтобы заслужить доверие отца.

Отец вынул из кармана рубашки и развернул два листка бумаги. Они видали виды, обтрепались на сгибах. Он аккуратно разложил их на деревянном столе.

Чжэн осторожно взял их в руки и стал рассматривать на свету, сочившемся сквозь высоко расположенное, мутное от грязи окошко. Остальные ждали, их лица были бесстрастными. Хьюго позволил своему лицу принять скучающее выражение. Пусть они сами разговорятся, тогда он узнает, в чем тут дело.

— Пожалуйста, объясните нам, — попросил Чжэн.

Дункан Макинтош кивнул:

— Фальшивые счета, из которых видно, как Ту Вэй Вонг — сэр Джон Вонг Ли — пытался использовать мою верфь для своих грязных делишек. Из постройки яхты выжималось на пятьдесят процентов больше реальной стоимости работ. Эту разницу он требовал себе наличными. Когда яхта передавалась в распоряжение компаньонов, официальных или нет, они оказывались ограбленными на миллионы долларов.

Чжэн, юношеского вида костлявый мужчина с резко очерченными скулами и темными глазами, казался ошеломленным. Тем не менее он сказал:

— Я не сомневался, что Ту Вэй Вонг всегда был, как это вы говорите обычно, темной лошадкой в Гонконге. И конечно, честно говоря, эти новости не гром среди ясного неба… что Вонг Ли идет на все, чтобы увеличить свой капитал.

Хьюго быстро взглянул на Вивиан Ло, казавшуюся расслабленной и уверенной, и понял, что его отец лишь слегка коснулся сути дела. Милашка До, похоже, имела некоторую власть сглаживать его прямолинейные манеры.

Дункан сложил бумаги.

— Этот милый пустячок тем не менее является моделью грандиозного мошенничества, которое он развел на верфях, субсидируемых правительством Китая. Каждый корабль, который он делает для Китая, и в самом Китае, грабит народную республику на целое состояние в твердой валюте и строительных материалах. Каждое судно в его компании «Волд Оушнз рэд шип флит» украдено у Китая.

Наступило молчание, скрип дерева был самым громким звуком в каюте.

Наконец Чжэн спросил:

— У вас есть доказательства?

— Конечно, есть.

Армейский тип прочистил горло негромким кашлем.

Чжэн заговорил опять:

— Понятно, что ему требовалась поддержка со стороны высокопоставленных правительственных лиц.

— Выше некуда.

— Кто? — спросил Ма Биньян.

— Премьер-министр Чен, — произнес Дункан, и Хьюго вдруг напрягся и выпрямился на стуле.

Два могущественных человека занимали ключевые позиции в борьбе за власть в Китае: премьер Чен, сторонник жесткой линии, крутой на виражах глава правительства, и босс Компартии Тан, лидер реформистов «Нового Китая». Режим Чена был коррумпированным, но Чен твердо держал в руках армию. Тан старался остаться в живых как можно дольше, чтобы успеть уговорить политбюро «Комитета пяти», что реформы — это единственная надежда Китая покончить с коррупцией, подтачивающей экономику страны.

«Все ясно, — подумал Хьюго. — Шанхайский кадр, вояка и студенческий лидер — послы реформистской шайки Тана». Неумолимые доказательства продажности и мошенничества политиканов из правительства утопят суровых ребят Чена и вознесут Тана. Менее ясно было, как Дункан сумел вклиниться между этими двумя воюющими сторонами.

Чжэн задал вопрос, который тоже всплыл в мозгу Хьюго:

— Но почему? Почему вы это делаете? Почему это вас волнует?

— Чтобы помешать назначению Ту Вэй Вонга на должность главы исполнительной власти Гонконга, когда в следующем году Гонконг перейдет под крылышко пекинского режима, — ответил Дункан. — Если Тан гарантирует назначение главы по моему выбору — это Аллен Уэй, все до одного согласны, что он уже сейчас сделал максимум для Гонконга, — я предоставлю Тану доказательства, которые сотрут Ту Вэй Вонга в порошок.

— Правда, что Вонг Ли оттяпал вашу пароходную линию? — холодно потребовал ответа Чжэн.

— Он еще об этом пожалеет, — также холодно ответил Дункан.

— И это все, что вы просите в награду? Месть Ту Вэй Вонгу?

Дункан Макинтош засмеялся:

— Не совсем так, черт возьми. Я бизнесмен. Я хочу иметь свою спокойную нишу в Гонконге — хочу строить отели, хочу, чтобы летали мои самолеты и, Бог даст, плавали мои корабли. Макинтоши-Фаркары нуждаются в Гонконге, но и Гонконг нуждается в Макинтошах-Фаркарах — западный бизнес чувствует себя здесь спокойно, и это выгодно городу. Бьюсь об заклад, что Тан — это лучший шанс для Гонконга.

Он улыбнулся среди всеобщего молчания.

— А я — это лучший шанс Тана свалить Чена.

— Откуда вы взяли эти доказательства? — спросил Чжэн, и Хьюго заметил, что шанхаец стал понемногу сдаваться. Но он все еще осторожничал, хотя глаза его горели.

— Их дал мне один управляющий китайской судоверфью, с которым я общался по делам бизнеса. Храбрый человек, решивший пойти против Ту Вэя. Я взял оригиналы документов и положил их в сейф. И слава Богу.

— Почему?

— Его раздавил портальный кран.

— Это дело рук Ту Вэй Вонга?

— Больше похоже на его пекинского покровителя. Гуаншан — кровавая заноза, не так ли?

— Нам нужны оригиналы.

— Тогда вы тоже должны представлять собой оригинал, — ответил Дункан. — Я не даю их заместителям кого бы то ни было. Я имею в виду, что отдам их только самому Тану.

— Невозможно, — отрезал Чжэн, и лица его партнеров посуровели.

Дункан Макинтош отодвинул назад свой стул и встал из-за стола, Хьюго — позади него.

— Думаю, это было отличное первое знакомство. И я благодарю вас, джентльмены, за то, что приплыли сквозь штормы, чтобы встретиться со мной и моим сыном.

Викки пожирала глазами джонку в бинокль. То, что ее не взяли на эту встречу, неважно по какой причине, было еще одним жестким напоминанием о том, как далеко она отошла от дел Макинтошей-Фаркаров, пока занималась своими нью-йоркскими прорывами. В своей борьбе за освобождение от влияния отца — Викки поняла это сейчас — она все же черпала силы в уверенности, что Макинтоши-Фаркары всегда готовы принять ее обратно. Она не могла быть наследницей, как Хьюго, — мог быть только один тайпан, — но все же была бы органичной частью компании. А теперь она чувствовала себя альпинистом без горы, моряком на песке.

Ее взгляд остановился на мужчине, подошедшем к рулевому, — высоком, красивом китайце с гордой осанкой. У него были рост и широкие плечи северянина, и Викки, назвав его про себя наездником-маньчжуром, вольнолюбивым жителем степей, удивлялась, как он оказался на шаткой палубе джонки в Китайском море. Он важно подошел к борту, поднял длинную подзорную трубу и направил ее поверх воды прямо на Викки. Широкая улыбка появилась на его лице.

— Он тебе только что подмигнул, — сказал Чип.

Викки уронила бинокль. Позади нее полицейский рассматривал джонку в свой бинокль.

— Как ты думаешь, кто они?

— Спроси у отца.

Люди Макинтоша помогали Вивиан Ло спуститься назад в сампан.

— Подойди поближе, Ай Цзи, — скомандовала Салли.

Сампану на этот раз пришлось туговато — волны стали выше.

— Слушаюсь, Тай-Тай.

«Вихрь» сократил расстояние до сампана, и Викки и Чип стояли и ждали. Вскоре все пассажиры благополучно прибыли на борт, обрызганные теплой водой, а сампан возвратился к джонке, пославшей его. Все эти бамбуковые навороты и обшарпанный корпус заскрипели прочь — джонка вернулась на свой прежний курс на запад, плывя по ветру.

Викки горела от нетерпения узнать, что же произошло на борту джонки, но спрашивать было бессмысленно. Отец обмолвится об этом только тогда, когда захочет, если захочет вообще. Тем более она не будет унижаться, спрашивая Вивиан. Хьюго же может попросту подшутить над ней.

— Ну? — потребовала Салли.

— Капитан-китаец сказал, что поднимается сильный ветер.

— Это и я могла ему сказать. Что он хотел?

Дункан Макинтош ответил жене, подмигнув:

— Он предложил мне продать тебя.

— Меня? — засмеялась Салли. — Какой китаец захочет женщину в возрасте? Он имел в виду Викки.

— Нет, тебя. Ему определенно нравятся высокие женщины.

— Фиона высокая.

— Перестаньте, мама! — закричала Фиона, замахав на нее руками, словно выгоняя из кухни козу. — Хьюго, скажи своей маме, чтобы она вела себя хорошо.

— Он потребовал тебя, исключительно тебя. Предлагая слитки золота и горы нефрита. Правда, Хьюго?

— Конечно, — согласился Хьюго. — Отец уже было согласился, но я вовремя напомнил ему, что ты нужна нам как штурман и моряк.

Викки терпеливо ждала все время, пока продолжалась эта гротескная шарада и пародия на семью, которой они когда-то были.

— А Вивиан все это переводила?

Вивиан выглянула из своего своеобразного укрытия и во второй раз не смогла сдержать разъяренного пламени в глазах.

— Ей не пришлось, — выпалил Хьюго. — Говорили по-английски.

— По-английски? — эхом отозвалась Викки, но ее старший брат уже слинял куда-то под потемневшим взглядом отца.

— У них барахлит радио, — сказал Дункан. — Его барометр упал до тридцати, и вполне естественно, что он захотел узнать у нас метеосводку.

— А мне показалось, что это он сказал вам про ветер.

— Он чувствует непогоду своими костями. Просто он захотел узнать кое-какие подробности. Учитывая его кости, барометр и радио, я думаю, что будет буря. Он не собирается рисковать, отправляясь в Гонконг. И я тоже. Салли?

— Мой отец всегда говорил: единственная возможность не разбиться у подветренного берега — это не плыть к берегу.

— Ай Цзи?

— Лучше в море, тайпан.

— Отлично. Давайте все займемся делом, пока еще светло. Мамочка, как насчет горячего ужина, раз уж есть еще возможность готовить?

— Уже готовится. Фирменное мамочкино меню для тайфунов: колбаса, бобы, рис и фаршированная утка.

— Помоги нам Бог, — сказала Фиона. — Поросенок тоже бы не помешал.

Дункан Макинтош всем нашел работу. Викки должна была раздать леера безопасности всем, кто работал на палубах, и спасательные жилеты тем, кто внизу. Жилеты были предосторожностью и в то же время психологической поддержкой для неморяков, на крайний случай, а вот леера были жизненной необходимостью. Раз в каждые несколько лет кто-нибудь пропадал в море; было просто невозможно быстро маневрировать большим судном, чтобы отыскать то появляющуюся, то исчезающую голову в темноте. Пока она тащила стоклинь, к которому они пристегнули свои леера, от кокпита по корме к носу, Викки думала о том, что же замышлял отец.

Он намеренно пресек возможность появления дальнейших вопросов, но если правда то, что он ожидал встречи с джонкой, то возникал целый ряд странных догадок: Дункан Макинтош связан какими-то делами с кем-то из КНР; эти дела секретные; и если он знал, с кем он встретится, он также должен был знать, что они говорят по-английски. Это, наводило на мысль, что Вивиан сопровождала его не в качестве переводчика, тут что-то важное.

То, что он взял с собой Хьюго, тоже было красноречиво. Обычно отец действовал в одиночку. Спрашивая мнение Салли и Ай Цзи о стратегии в бурю, он просто хотел успокоить и подсластить пилюлю аутсайдерам. Был только один капитан на борту «Вихря» и один тайпан у Макинтошей-Фаркаров, и этим человеком был Дункан Макинтош. И поэтому тот факт, что он взял с собой Хьюго, своего наследника, говорил о далеко идущих планах на будущее.

Зачем нужно было тайно встречаться в море и с кем — эти вопросы мучили Викки, когда она подошла к Хьюго, возившемуся с кливером на носу. Хьюго умел хорошо имитировать Драконью Улыбку — эдакий более нежный дракончик.

— Забудь об этом, — сказал он.

Желтое солнце нырнуло в серое море, и темнота упала, как занавес. «Вихрь» плыл на юг, брызги волн намочили палубу, и на ней заплясали блики сигнальных огней. Хуан совершил заключительный обход, проверяя надежность затворов карабинов. Викки, стоявшая на вахте у штурвала, пока отец, Хьюго и Ай, Цзи ели и отдыхали внизу, почувствовала, как яхта ожила под ее руками: добротно сделанная, рассчитанная на то, чтобы плывшим на ней было удобно во время долгого путешествия. Но нужно было нечто экстремальное, чтобы она могла проявить все свои лучшие качества. «Так же, как и я», — подумала Викки.

Она посмотрела на свои часы. Раннее утро в Нью-Йорке — временное затишье в отеле перед сменой персонала, а бары и рестораны уже готовятся к ленчу, и горничные отправляются прибираться в номерах. Лучше не думать об этом, но все равно на душе кошки скребут. Хуан, низко пригнувшись, в мокрой, похожей на пижаму одежде, развевавшейся на теплом ветру, вернулся в кокпит, и Викки включила поярче огни, чтобы лучше видеть волны.

— Пристегни штормовой леер, — сказала она, показывая, как пристегнут ее собственный.

— Хорошо, Мисси, — улыбнулся Хуан и кивнул головой. Он не говорил по-английски, и если бы она сказала: «Гигантский спрут подбирается к тебе, чтобы стащить с палубы», он точно так же улыбнулся бы и сказал: «Хорошо, Мисси».

— Пристегни штормовой леер, — повторила она твердо и отчетливо, и на этот раз Хуан пристегнул себя к тросу.

Он был достаточно исполнительным работником, но не прирожденным моряком, как Ай Цзи.

Мать Викки отправила Хуана вниз поесть. Анемометр,[22] слабо мерцавший красным светом, показывал двадцать два узла. Когда от порыва ветра цифры перевалили за тридцать, «Вихрь» сильнее накренился, забрызгав лицо Викки теплой соленой водой, и штурвал слушался хуже, словно что-то большое заплыло под яхту.

— Грот перенапряжен, — сказала мать из темноты.

Викки подалась в сторону грота, но мать остановила ее:

— Похоже на то, что кто-то забыл закрепить эренс-бакштаг, когда ты брала риф.[23]

Викки почувствовала руку матери на штурвале. Что ж, тем лучше. Она пошла вперед, отцепив свой леер от стеклиня кокпита, и пристегнула его к стеклиню на наветренной стороне борта, прежде чем ступить на палубу. Мать была права. Хотя Викки и не могла видеть парус в темноте, она чувствовала тем не менее, что он слишком сильно надулся. Викки нащупала механизм эренс-бакштага и сделала несколько оборотов лебедкой, выравнивая парус.

— Теперь гораздо лучше, — прокричала Салли; ее голос приглушался ветром, и действительно, когда Викки вернулась в кокпит, яхту не так сильно кренило и штурвал слушался лучше. Облака затянули звезду, на которую она ориентировалась.

— Двести десять, — сказала мать, когда она включила освещение компаса.

— Да, я знаю.

— Разве это не роскошный вид? — спросила Салли.

Викки взглянула на нее и увидела в слабом свете компаса, что мать потягивает мартини из длинного бокала.

— Ты поела, мама?

— Я не голодна.

— Какова сводка погоды?

— Порядок. Небольшой ветерок. Ерунда для этой шустрой старушки.

— Никакого тайфуна? — спросила Викки.

— Нельзя сказать с полной уверенностью, но я надеюсь, что нет. Нет, все в порядке. Хотя, похоже, что это будет долгая ночь. На что ты так пристально смотришь?

A-а! Не беспокойся, это пластиковый бокал. Господи, у тебя иногда такой пронзительный быстрый взгляд… словно пригоршня бисеринок в глазах. Они светятся в темноте… Ну, расскажи своей мамочке, как твоя жизнь в Нью-Йорке?

— По-разному.

— Я догадалась об этом утром. Я имею в виду, будешь искать кого-то другого?

— Я же сказала, что это не входит в мои планы.

— Пустяки, планы имеют свойство меняться.

— Но я имела в виду то, что сказала. Я правда хочу быть одна.

— У меня бывали подобные дни, — проговорила мать.

Викки пыталась увидеть ее лицо в темноте. Неужели она и впрямь не догадывается о Вивиан Ло? Вела ли она разговор к внукам или все же ходила по краю пропасти своего самого большого и глубокого страха?

— Мама, как ты думаешь, что отец делал на джонке?

— Даже приблизительно не могу себе представить.

— И тебе не интересно?

— Мы никогда не обсуждаем его бизнес.

— Так это был бизнес?

— Все, что делает твой отец — это бизнес.

— Но эта китайская посудина просто тащилась мимо и…

— Почему бы тебе не спросить у него самого, раз тебе так любопытно знать? — перебила ее мать, откинув голову назад, чтобы осушить бокал. — Пустой. Я должна вернуться.

Она пошла назад к ахтерлюку.[24]

— Где твой штормовой леер? — крикнула ей вслед Викки, но растревоженное море гудело за бортом, и Викки знала, что мать не слышит ее. То, что мать пьет, было второй вещью, о которой она не хотела думать сейчас, и поэтому она просто выбросила это из головы и стала наслаждаться ощущением, что она одна на палубе. Скорость яхты была бодрящей, и море, хотя и возбужденное, все же не было необузданным, гребни и спады волн были предсказуемыми; так что скольжение «Вихря», хотя и нельзя было назвать плавным или легким, было тем не менее не хаотичным, и ритм его менялся незначительно. Из темноты мерцали серебристо-белые всполохи гребней волн, и то тут, то там россыпи звезд, изумительно ярких, вспыхивали в разрывах облаков. Звезды казались ближе, чем всегда, словно их можно было коснуться рукой.

— Команда на палубу!

Смеющийся возглас Хьюго разогнал ее грезы. Брат вылез из люка, ведя за собой отца, Ай Цзи, Салли, Чипа и Питера. Викки отвернулась — вспышка света, вырвавшаяся из люка, ослепила ее. Они расселись по кокпиту, смеясь, и старались рассмотреть что-нибудь за кормой. Постепенно они один за другим умолкли, когда их глаза привыкли к темноте, и они увидели море.

— Боже правый! — выдохнул Хьюго со смесью трепета и восхищения.

— Как она себя ведет, ваше высочество?

— Скорость ветра двадцать пять узлов, порывы до тридцати пяти. Волны идут вслед за нами, и «Вихрь» разгоняется на гребнях. Мне хотелось бы немного замедлить ход.

— Барометр перестал падать, — заметил отец, прежде чем спросить вкрадчиво: — Может, ты устала?

— Вовсе нет.

— Тебе нужна передышка.

— Нет.

— Ты даешь ей терять устойчивость при попутном волнении. Так не пойдет, ваше высочество. Ты теряешь управление, и море бьет прямо в корму. Не зевай.

Викки застыла от злости. Мать слегка подтолкнула ее локтем в темноте.

— Хорошо, папа, — ответила она машинально, думая о том, почему он так себя ведет, стараясь подчеркнуть все ее промахи. — Ты хочешь взять другой риф?

— Она ведет себя прекрасно, — ответил отец, и в его голосе чувствовалась любовь к его «Вихрю». Через минуту волна ударила в корму под новым углом, и нос стал резко выворачивать вбок. Викки справилась с управлением, не дав яхте развернуться боком к попутному волнению, но стаксель уже обезветрился, и «Вихрь» пошел в сторону бейдевинда.[25]

— Хьюго! Возьми штурвал, пока нас не завернуло!

Хьюго, усмехаясь, подошел к штурвалу.

— Дай-ка мужчине заняться мужским делом.

— Посмотрим, сколько ты протянешь.

С пылающим видом Викки ретировалась на корму. Она ненавидела провалы, но вдвойне она ненавидела их, когда судьей был отец. Викки знала, что не была прирожденным моряком, как ее мать, — она знала это с самого детства. Викки никогда не ощущала того, что чувствовала мать: яхта словно разговаривала с Салли. Но Викки все же иногда могла победить этот невольный недостаток — старанием и сосредоточенностью.

Она стала смотреть на белых барашков, резвившихся на темной воде.

— Викки! — позвал ее Хьюго через плечо. — Поможешь мне, дорогая?

Сначала она подумала, что Хьюго как большой добрый старший брат решил подбодрить ее, прося подсказать ему, когда огромная волна подойдет к яхте под странным углом. Но все усиливающийся ветер стал дуть уже просто хаотически, и вскоре стало ясно, что море становится опасным и рулевой нуждается в помощи максимальной, откуда только возможно.

Викки выбрала более удобный наблюдательный пункт и повернулась лицом к корме. Было пугающе темно, и она вертела головой, прислушиваясь к рокоту за бортом, означавшему опасность. Вскоре она уже могла различать рев ветра в снастях, тяжелые удары волн в нос, когда «Вихрь» чуть было не зарылся им в воду, более легкие звуки пенившихся гребней волн, хлопанье внезапных порывов ветра в парусах, даже свист ветра в ушах; остальное была тишина, пропитанная затаившейся бедой.

— Идет с левого борта, Хьюго.

Хьюго вывернул вправо.

Корма поднялась, нос клюнул, и «Вихрь» начал разгоняться. Хьюго непрерывно крутил штурвал, стараясь сохранить баланс между силами, действовавшими на нос и на корму. То, как яхта медленно клюнула носом, а потом выпрямилась, указывало на то, что он рассчитал правильно; но внезапный крен снова испортил все дело. В какой-то момент он почти потерял контроль над яхтой, и Викки знала, что, случись это с ней, отец был бы безжалостен. Но для Хьюго он припас лишь мягкое предостережение и затем своеобразный комплимент — он отправился вниз. Где, конечно, думала Викки, вглядываясь в темноту моря в поисках новой волны, ждала его Вивиан. Его не было десять минут.

Хьюго протянул час. Когда стало очевидно, что он устал, отец сказал:

— Отдай-ка штурвал Ай Цзи, сынок.

Матрос-китаец охотно направился к штурвалу. Вдалеке полыхали зарницы и приглушенно-зловеще рокотал гром.

— Помочь тебе с волнами, Ай Цзи?

— Да, Мисси.

Но он и сам справлялся с этим отлично; его голова была словно на шарнирах, когда он вел яхту сквозь тьму. Вспышки молний становились все ярче, раскаты грома все оглушительней. Далекое шуршанье становилось все громче и громче, пока наконец с тяжелым обвальным уханьем дождь не врезался в волны и обрушился на палубу. За ним последовал свирепый ветер. Сверху небо рассекла молния, окрасив яхту и море в мертвенно-белый цвет. Викки видела, как дождь яростно атаковал палубу, как стали мерцать ручки штурвала, когда вода потекла на них с рук Ай Цзи, и море, ставшее на мгновение плоским от хлынувшего дождя, начало снова вздыматься горбами волн. Огромная волна ударила в «Вихрь», и Викки показалось, что секунду яхта была словно неподвижной, а затем Викки резко швырнуло в сторону на штормовом леере.

Вспышка молнии ослепила ее. Когда полыхнуло снова, она увидела, что Ай Цзи сидит на полу кокпита, а ее мать разглядывает рваную рану у него на брови. Штурвал взял отец. Викки оглянулась назад. Словно огромное водяное чудовище гналось за ними, приближаясь с жутким ревом.

— С правого борта!

Но отец уже принял меры. Еще дважды она кричала ему, когда волна шла под необычным углом к корме, и оба раза отец опережал ее. На какое-то мгновение Викки забыла о волнах и не могла оторвать от отца восхищенно-благоговейного взгляда. Казалось, он мог читать ревущую поверхность взбесившегося моря своими ногами, чувствуя по реакции «Вихря», в каком месте их атакует шторм. Если яхта говорила с матерью, на языке ветра и парусов, то у отца был для нее свой универсальный язык. Корпус был его глазами, штурвал — его мозгом.

— Хьюго! — неожиданно взревел он. — Быстро спусти этот чертов кливер!

Рев ветра, волн и дождя почти проглотил звук его голоса. Викки медленно сошла с кормовой палубы в кокпит и свернулась калачиком возле матери. Ай Цзи сидел у пятки штурвала, зажимая рану пальцами и настаивая, что с ним все в порядке.

Подошедший Чип стал внимательно рассматривать рану.

— Пойдем, старина, вниз. Я тебе помогу.

Обняв протестовавшего матроса за плечи, полицейский повел его к люку.

— Можно! — закричала Викки, когда на мгновение вода схлынула с кормы. Чип быстро открыл люк, помог спуститься в него Ай Цзи и повел его вниз наложить на рану повязку, стремглав закрыв за собой крышку. Все было проделано буквально за несколько секунд, и внутрь попали лишь струи дождя.

Тем временем Хьюго пытался опустить кливер, начав выбирать шкот, вытащенный на кокпит.

— Опять заело, папа. Черт бы его побрал!

— Я все сделаю! — закричал Питер, пристегиваясь к стеклиню с наветренной стороны и устремляясь вперед. Отец включил сигнальные огни — вспыхнув, они осветили палубу и море вокруг.

Никогда еще Викки не видела ничего подобного. Море было как кипящий котел: оно утратило всякое подобие ритма, хаос вздыбившихся волн стеной обступал яхту со всех сторон. Викки стало жутко.

— В следующий раз я предложу Дункану долгое плавание в такой сезон, — весело заметила мать. — Может, твой отец послушается.

Она отхлебнула из фляжки, сменившей бокал мартини.

— Хьюго! — прокричала Викки. — Может, нам помочь Питеру?

— С ним полный порядок.

Но с Питером не был полный порядок. С трудом пробившись на нос, он сгорбился у заевшего блока, когда неожиданно большая волна перемахнула через нос и сшибла его с ног. Он поднял голову, похожий на большую ошеломленную черепаху на привязи, и попытался ползти назад.

— Хьюго! — заорал отец. — Отправь Питера обратно и убери этот поганый парус! Если не можешь, оборви к чертям, пока он не закружил нас, как волчок!

Хьюго пристегнулся к стеклиню и двинулся вперед, рассчитав так, чтобы взлеты и падения яхты помогали ему, и добрался до носа в два раза быстрее, чем до того Питер. Когда он дошел до него, он отцепил свой карабин от стеклиня, чтобы Питер мог пристегнуть свой леер и скользить назад.

— Господи! — воскликнула Салли. — Ведь он знает…

Но Хьюго был осторожен. Он пристегнулся к верхнему лееру, шедшему с наружной стороны яхты, прежде чем присел на корточки с ножом. Питер вернулся и в изнеможении ввалился в кокпит, глаза его были закрыты. Викки стало жаль его. Он хотел доказать себе и всем, но его постигла неудача. Он изменился, подумала Викки; раньше он избегал подобных демонстраций, а теперь… наверное, это из-за Мэри, которая хотела, чтобы он стал более жестким и решительным.

— Не полагайся на верхний леер! — Мать старалась перекричать ветер. Но ее голос потерялся в его вое.

— Куда ты, мама?

— Нужно, чтобы он пристегнулся к стеклиню, — только бы успеть, прежде чем море опять набросится. Верхний леер не выдержит.

— Хьюго! — что есть сил заорал отец из самой глубины грудной клетки, борясь с рулем. — Стеклинь!

Но Хьюго не мог его слышать.

Викки рванулась вперед.

— Я пойду к нему.

— Господи, помоги! — закричала мать. — Хьюго! Смотри, Хьюго! Оглянись! Хьюго!

Гигантская волна, в три раза больше прежних, разинула пасть из темноты. Викки ахнула. Дункан Макинтош отчаянно вертел штурвал, чтобы вся сила волны обрушилась на корму. Но волна вытянула слишком много воды из-под яхты, и ее нос не поднялся.

— Хьюго! — как безумная, кричала мать. — Стеклинь!!!

Чувствуя, что яхта стремительно падает у него под ногами, Хьюго взглянул на летящую на него стену воды. Он бросился к мачте, вытянув руки. Пристегнутый к верхнему лееру за бортом, штормовой леер рванул его назад, когда волна обрушилась на палубу.

Викки видела, как волна охватила ее брата. Его протащило по всей длине яхты; карабин с визгом пролетел вдоль верхнего леера и раскрылся, как головка английской булавки. Она едва успела заметить, как его тело промелькнуло над кокпитом, и Хьюго исчез за бортом.

— Ищите его! — пронзительно уже не кричал, а вопил Дункан. — Ищите!

Есть много теорий, как спасать упавшего за борт человека, но все сходятся в том, что самое важное — это держать его в поле зрения; мелькающая голова, потерянная из виду во взбесившемся море, потеряна навсегда.

Бог был милостив. Полоснула молния, и Викки, почти в один прыжок оказавшаяся на корме, разглядела белокурые волосы Хьюго. Они желтели бледным золотом в покрытом белой пеной, как на загнанной лошади, море.

— Идем к нему! — Дункан вывернул штурвал, и «Вихрь» сотрясло как судорогой. Резко развернуть большое судно туда, где замечен человек, трудно даже в самых лучших условиях; сейчас же, когда ревел штормовой ветер, хлестал дождь, океан бесновался и видимость была, как в банке с черными чернилами, это было просто невозможно. Волна сомкнулась над головой Хьюго, и Викки потеряла его из виду, несмотря на то что Чип перегнулся через борт рядом с ней с мощным переносным прожектором. Они шарили по воде одиноким островком света. Ай Цзи, потрясенная Фиона и все остальные выскочили из кают-компании, принеся еще огня, и стали делать то же самое, прерываясь только тогда, когда было нужно помочь с парусами, — «Вихрь» пробивался туда, откуда только что приплыл.

Они искали много часов, хотя знали, что штормовой ветер и неистовое море наверняка отнесли их далеко от того места, где Хьюго упал за борт. Они даже не могли говорить: они думали о том, каково было ему там, в этом аду. Цепенящий ужас случившегося парализовал их мысли и чувства, но они продолжали вглядываться в черное и злое море. Все молчали, только Салли, схватившись руками за грот-мачту, причитала и выла, как ветер.

Чувствуя, что сердце у нее заходится от боли, все еще моля Бога о чуде, Викки подошла, чтоб хоть как-то утешить ее.

— Продолжай смотреть! — пронзительным криком мать погнала ее назад.

Викки вернулась и снова стала вглядываться в белый круг света на воде. Вдруг она ощутила чье-то присутствие и, подняв голову, увидела отца у штурвала — его холодное лицо окаменело от горя, глаза смотрели на нее. Взгляды их встретились, и Викки вдруг с ужасающей отчетливостью поняла, что она знает, о чем он сейчас думает. Хьюго ушел навеки. И она была единственной, кто мог занять его место.

Книга вторая

ТУ ВЭЙ ВОНГ

Канун нового, 1997 года

Глава 7

— Привет, Викки! Выглядишь прекрасно.

Альфред Цин протянул ей руку, и когда она взяла ее, он наклонился и легонько поцеловал ее в щеку.

Глаза их встретились, и они улыбнулись особенной улыбкой давних любовников.

— Очень жалко Хьюго. Я часто думаю о нем.

— Я получила твои записки, спасибо… Обе.

Альфред послал ей теплую записку, в которой писал, как ему не хватает Хьюго, его доброты, и еще одну — в октябре, когда прошел слух, что ее родители разводятся. А сегодня утром он неожиданно позвонил и попросил разрешения зайти к ней в офис. Викки была в Гонконге уже шесть месяцев и немного обижалась, что он не приходил раньше.

Но почему он должен был приходить?

Она использовала его, и самым некрасивым образом. Не было никакого другого слова, каким можно было бы это назвать, и хотя ей было тогда восемнадцать, а сейчас тридцать два, она по-прежнему чувствовала себя виноватой.

Альфред просил ее выйти за него замуж. У Викки не было намерений выходить замуж за кого-либо, прежде чем она сломает семейную традицию и устроит самостоятельно свою карьеру, — она вовсе не хотела просто заниматься всю жизнь благотворительностью и воспитывать новое поколение сыновей и дочек тайпана.

Но она держала его около себя, чтобы влиять на отца, — в его планы вовсе не входило давать основательное образование дочери, — и добиться от него разрешения учиться в колледже в Нью-Йорке. Ее уловка сработала: мать, как и ожидала Викки, стала протестовать против того, чтобы она вышла замуж за китайца, а отец, сын честолюбивого клерка из Министерства по делам колоний, еще меньше хотел видеть свою дочь замужем за юношей без гроша в кармане, чем слишком образованную дочь. От того, что Альфред не держал на нее зла, Викки не становилось легче.

— Ты уезжал? — спросила она.

— Да, в Канаду и в Штаты. Я занят одной сделкой — хочу купить Китайскую башню.

— Я слышала.

Говорили, что Альфред зарабатывал себе скромное состояние, импортируя части разделанных туш животных из боен Северной Америки для гонконгских поваров. Китайская башня была самой крупной новой недвижимостью на продажу в Козвэй Бэе — эдакий скачок в карьере.

— Ты и впрямь платишь два миллиарда?

— Около того.

Два миллиарда были колоссальной суммой — она взвинтит цены на недвижимость по всей колонии. Это был самый свежий, занимавший всех на данный момент слух; и она не могла устоять, чтобы не разузнать поподробнее.

— А правда, что ты взял деньги у каэнэровцев? Это что, их идея?

Миндалевидные глаза Альфреда стали немного непроницаемые, словно он тоже слышал эту сплетню и был разочарован, что из всех людей именно Викки Макинтош поверила, что он мог быть мальчиком на побегушках у Пекина.

— Я не прикрываю Китай, — ответил он мягко. — Это настоящая сделка.

Викки мысленно отметила, что ей нужно посоветовать отцу купить еще недвижимость, пока цены не подскочили.

— Желаю удачи… Ты выглядишь отлично, таким преуспевающим.

В самом деле, Альфред сиял. Он был просто великолепен в жемчужно-сером костюме, с непринужденной приветливой улыбкой, и она была счастлива, что ее «красивый китайский мальчик» давних лет опять объявился.

Все эти годы он призраком, с тревожащим постоянством забирался в ее воображение. Она могла не думать о нем месяцами, а потом вдруг однажды она замечала хорошо сложенного статного мужчину, или характерную походку, или встречала неистового энтузиаста, и Альфред всплывал в ее памяти, как неутихающая нота.

Уже в детстве Альфред понял, что такое английский язык для жителя Гонконга. Умение бегло говорить на этом международном языке означало гораздо больше шансов для честолюбивого китайца пробиться наверх. Он серьезно занялся своим произношением и добился вполне сносного, смотря старые английские фильмы. Позднее он познакомился с австралийцем в Сиднее, где Альфред учился разбираться в хитросплетениях бизнеса, связанного с недвижимостью. Он работал в китайской компании, переехавшей в Австралию сразу же после англо-китайской декларации 1984 года.

Он поспешил домой, как только получил австралийский паспорт, уже европеизированный в стиле одежды и манерах. Замаячил 1997-й, и, подобно многим в Гонконге, он прибавил свое китайское имя к европейскому, так что на его визитной карточке значилось Альфред Цин Чумин. Приятели-кантонцы называли его бананом: желтая кожа, белая сердцевина, что его очень веселило.

Приятели Альфреда — китайцы — провозгласили, что западные женщины — это высший класс. Какая у них внешность, какой вкус, какие манеры! Человек со вкусом выберет непременно европейскую женщину. Альфред Цин продемонстрировал свой вкус, положив глаз на Викторию Макинтош — потрясающую женщину с волосами до плеч цвета бледного золота, точеной фигурой и несравненными сапфировыми глазами.

Они познакомились на одном из благотворительных мероприятий в «Жокей-клубе» — Альфред был там по приглашению одного из своих покровителей, который когда-то помог ему стать на ноги. Так началась эта необычная дружба двух таких разных людей из разных слоев общества. Он был первым юношей-китайцем, которого Викки сочла привлекательным, а она — как подразнивала Альфреда Викки — была в колонии единственной блондинкой ростом не выше его.

Честный, умный Альфред показался Викки таким экзотичным, таким непохожим на ее одноклассников — бездельников и болтунов. Из каждого разговора с ним она узнавала новое о жизни, о которой раньше только догадывалась. Его отец и мать были повара — у них был маленький ресторанчик на Коулуне. Когда она наконец уговорила его познакомить с родителями, кухня восхитила и озадачила ароматным зноем, возней, непривычными запахами и сверкающей утварью. Громкие энергичные возгласы на кантонском переходили во взрывы смеха — маленькие братья и сестры Альфреда боролись с уроками под всеобщим любящим присмотром взрослых и подростков.

До этого дня то немногое, что Викки знала о китайцах, она знала только со слов Альфреда: их цинизм, в котором не было горечи, просто взгляд на вещи такими, какими они были; обратная сторона этого цинизма — почти парализующий фатализм; слишком строгое отношение к женщине; их чувство чести по отношению к семье, клану и старым друзьям и полное отсутствие у них интереса к «почему» и «а что было бы, если…».

Альфред окинул быстрым взглядом ее офис. Вид из окна был скромным по гонконгским стандартам: «Макинтош-Фаркар-хаус» был окружен новыми, более высокими зданиями, как грибы после дождя, выросшими в районе Козвэй Бэй.

— Какой у тебя классный письменный стол! Это был стол Хьюго?

— Это наш традиционный стол для Номера Второго. За ним обычно сидел мой отец, когда работал у дедушки. Он с английского чайного клипера.[26] Видишь, какие мощные петли дверок, какой он массивный — специально для штормовых морей.

Казалось, Альфред был счастлив слышать каждое ее слово, особенно если оно побуждало ее говорить дольше, чем она собиралась.

— Хонг Фаркаров купил чайные клипера за бесценок, когда появление пароходов превратило их в анахронизм.

— Хорошее дело, — Альфред потрогал отполированную латунную ручку ящика, а потом заметил дверь в стене, трудноразличимую среди тиковых панелей.

— Куда она ведет?

— В офис тайпана.

Альфред понимающе усмехнулся:

— Старые китайцы говорят: «Ответственность без власти приводит к язве». Держу пари, молодому Питеру это не по душе.

— Ты бы выиграл пари.

Питер боролся с Викки за офис Хьюго с его дверью напрямую к отцу, подстрекаемый Мэри Ли. Он был с ней официально помолвлен с лета. Викки не уступила, и Мэри стала относиться к ней враждебно. Это было особенно плачевно сейчас, когда Мэри должна была стать членом их семьи. Но один из важных уроков, усвоенных Викки за время своего участия в делах Макинтошей-Фаркаров, — это разница между мелкими стычками и борьбой за выживание. Стараясь быть поближе к отцу любым способом, она потребовала офис Хьюго ценой того, что она остается.

Но не было никакого обмана, думала Викки: она делала это открыто, и теперь офис был ее — с письменным столом Хьюго и дверью, за которой иногда, даже поздно вечером, ощущалось присутствие отца. Правда, за шесть месяцев она всего пару раз входила в его кабинет без предварительного звонка, хотя во время осеннего кризиса с рабочей силой, грозившего тяжко отразиться на всех прожектах Макинтошей-Фаркаров в колонии, дверь была открыта всю неделю. И вовсе не бедный Питер был ее настоящим противником. В дальнем углу отцовского офиса была особая дверь, которая вела в офис, ранее принадлежавший Джорджу Нг, пожилому компрадору, а теперь там находилась Вивиан Ло, и Викки подозревала, что это именно она ускорила отставку старика Нг и помешала сесть на его место его сыну.

Прошлогодние повстанцы были не единственными возмутителями спокойствия и нарушителями британских порядков в Гонконге. Куда больше шума наделало возвращение на Коулун рынка диких животных. Котята, собаки, медведи и виверры[27] впервые стали доступны китайским гурманам после ста шестидесяти лет. Змеи, конечно, всегда были под рукой, — лениво извивавшиеся в проволочных клетках, — на это колониальные власти закрывали глаза, но до середины девяностых годов китайцы с их пристрастиями к экзотике должны были отправляться в Кантон за лапами или мозгами обезьян. И все же даже теперь, если нельзя было найти нужных деликатесов в городе, они пробирались к границе в поисках подпольных торговцев.

Вивиан бродила по рынку в Монг Коке, до отказа забитому людьми с разной снедью и живностью, — местечку, зажатому со всех сторон узкими улочками, недалеко от дома, где она жила с тетушкой Чен. Овощи маскировали главный товар. Она шла мимо горок сверкающих на солнце редисок и сочных груш, россыпей бобов и белоснежных горок риса. Чуть дальше торговцы лапшой развесили свой товар, как бамбуковые занавески. Потом шли торговцы рыбой — перед ними стояли пластмассовые корытца, в которых плескалась рыба. Туда подавался воздух, накачиваемый через путаницу шлангов. Пахло горячим маслом, свежеразрытой землей и навозом. Пыхтели воздушные компрессоры, клацали кухонные ножи, шаркали метлы в руках подметальщиков, жужжали мухи и шлепали сандалии по истоптанной несчетными ногами земле.

Отучившись в университете за границей, работая с гуйло и заведя роман с Дунканом Макинтошем, Вивиан До обнаружила, что ее натура становится все меньше китайской. Обычно это выражалось в каких-то мелких, неуловимых особенностях восприятия или изменении привычек — так, ей хотелось посидеть и поговорить за столом, а не быстро встать из-за него сразу же после того, как опустошатся несколько одиноко стоящих тарелок, или вдруг возникала потребность в тишине, молчании. Но иногда перемены проявлялись в чем-то более кардинальном. В Англии она научилась ценить личную жизнь, уединение и своего рода анонимность, которых Вивиан никогда не знала в Китае. И глаза ее раскрылись для вещей, которых прежде она не замечала, например страдания животных, оставленных в живых только для того, чтобы стать хорошо сохранившимся парным мясом.

Пробираясь сквозь лазейку, оставленную между рядами прилавков, заставленных корытцами с рыбой, Вивиан внезапно оказалась зажатой между проволочными стенами поставленных друг на друга маленьких и отдельно стоящих больших клеток. Свиньи и утки лежали связанными в высохших водосточных канавах, но к этому она уже привыкла. Котята резвились, блаженно не зная о том, что их ждет. Собаки висели в теньке, уже убитые и остриженные, чтобы была видна пользовавшаяся большим спросом темная кожа. Крупные виверры с окровавленными лапами бились, пытаясь освободиться, и Вивиан содрогнулась при виде их ран от капканов охотников. Около клетки стояла красивая девушка-горянка, может, лет пятнадцати, с глазами такими же, как у хищников, попавших к ним в плен.

Рядом стоял охотник с длинными черными волосами, собранными в хвост, — наверное, ее отец или дружок, Вивиан не могла угадать. Она посмотрела на него вопросительно, и он едва уловимым коротким движением головы показал ей идти за ним в занавешенный закуток. Вивиан прошла вдоль клеток. Девушка проводила ее взглядом, словно Вивиан, а не она была экзотической штучкой.

Внутри, в полумраке, охотник остановился и посмотрел на нее выжидающе. Он говорил на диалекте горцев Гуандуна, который Вивиан едва понимала. Его взгляд стал убийственным. Она не сразу поняла, что он ждет пароля. Им была строчка из патриотической песни «Я — китаец».

— «Я умру, оставаясь в душе китайцем».

— Так оно и будет, — прорычал охотник. — Если нас схватит банда Чена.

— Прости, что не предлагаю тебе чай, — извинилась перед Альфредом Викки, — я сейчас очень занята. Отец должен звонить из Шанхая. Какие у тебя планы?

— Две вещи. Первое — это возвращение эмигрантов.

— Как?

Альфред вдруг ухмыльнулся так, словно выиграл в лотерею.

— Ты, конечно, уже сталкивалась с проблемой нехватки рабочей силы?

— Конечно.

— Вот уже тринадцать лет — после декларации — самые лучшие и ясные головы из среднего класса Гонконга эмигрируют в Канаду, Штаты, Австралию, сорок-пятьдесят тысяч в год, так?

— Да. Людям не позволяют выбирать, выбирают их ноги.

— Мне достаточно было всего лишь взглянуть из окна — с более широким обзором, чем отсюда, — и увидеть много зданий, похожих на ваш «Экспо-отель». Они выглядят так, словно их откроют не раньше середины следующего века. Но строительство — это только часть проблемы, макушка айсберга. Невозможно нанять приличного секретаря или специалиста по системному анализу. Нам не хватает врачей, учителей — вся инфраструктура, связанная с человеком, рушится.

Викки посмотрела на часы.

— Так как ты собираешься возвращать эмигрантов?

— А как Макфаркары справляются с этой проблемой?

— Мы нанимаем пятидесятилетних китайцев, уволенных из западных корпораций, предпочитающих более дешевую молодую кровь. Кроме этого ничего не придумаешь.

— А давай-ка займемся новым бизнесом — откроем агентство по привлечению эмигрантов назад в Гонконг.

— Как это?

— Встретим их соответственно. Дадим ссуды и кредиты на приобретение домов и машин. Всех этих штучек, которые есть у гуйло.

— Это дорого.

Идея была блестящей. Викки оперлась подбородком на кисти рук, глаза неотрывно смотрели на лицо Альфреда.

— Проблема в том, чтобы уговорить их поселиться здесь и остаться после девяносто седьмого. Они будут ощущать себя в безопасности со своими новыми паспортами. Они увидят, сколько здесь грандиозных шансов. И что лучше всего — бьюсь об заклад — так это их дети; многие из них сейчас посещают американские и канадские школы. Они тоже будут здесь жить постоянно. И если уж речь зашла об этом, то вот что нам действительно нужно сейчас — это серьезный, фундаментальный университет — эдакий азиатский Гарвард, прямо здесь, в Гонконге. Гонконг не должен просто выжить и стать обычным китайским городом. Мы должны остаться англоговорящим центром Азии.

— Пожалуйста, не все сразу. Хватит пока одной идеи.

Альфред достал блокнот из своего кейса.

— Вот тут все написано на двух страницах. Почему бы тебе не прочесть, когда выпадет свободная минутка? Тогда мы и поговорим обо всем.

— А что ты хочешь от Макфаркаров?

— Подъемные суммы и доступ к вашим новопостроенным и строящимся жилым кварталам. Вы же будете их строить?

— Строительство домов стоит денег, Альфред.

— Я заполню их возвращенцами, как только вы построите. Подумай над моим предложением, Викки. Тогда, может, мы вскоре вернемся к этому разговору.

Викки проводила его до дверей.

— Ну хорошо. Но ты, кажется, говорил о двух вещах. Что еще?

— Тебе не хотелось бы выбраться куда-нибудь в новогоднюю ночь?

Викки улыбнулась. Ей стало немножко грустно.

— А ты изменился, Альфред. Когда мы с тобой познакомились, ты бы сначала пригласил меня, а уж потом заговорил о деле.

— Так тебе нравится эта идея или нет?

Он нервничал, и она удивилась.

— По григорианскому или по лунному календарю?

— Да по обоим.

— Новый год гуйло сегодня, Альфред. Ты опоздал. Извини, но я уже приглашена.

Она подумала и отбросила мысль, чтобы пригласить его на семейный праздник: дела в Пик-хаусе были не из лучших.

— Конечно, конечно. Надеюсь только, что ты не очень разочаровалась во мне оттого, что я пригласил тебя слишком поздно. Я только что вернулся из Канады. А как насчет китайского Нового года? Чудесная вечеринка в ресторанчике моих родителей?

— Звучит потрясающе. Что тебя смущает, Альфред?

— Мне придется ждать шесть недель.

— Господи, Альфред!

Она наклонилась над календарем:

— Двадцать первое января тебя устроит?

Альфред посмотрел в свою электронную записную книжку:

— Отлично!

Их глаза встретились и улыбнулись своим старым секретам. Прежде чем она повернулась, чтобы уйти, он спросил мягко:

— Чему я обязан своим счастьем?

— Тому, что ты наконец пришел сказать мне: «Привет». Надеюсь, ты скажешь мне, когда покончишь с этой Китайской башней?

Улыбка Альфреда стала еще шире.

— Не удивляйся, если мы это дело отметим в новогоднюю ночь. — Он приложил палец к губам. — Это между нами?

— Конечно. Желаю удачи.

Она пожала его руку, а потом, когда вошел ее секретарь, чтобы проводить его, тихо спросила:

— Почему ты ждал так долго, чтобы пригласить меня куда-нибудь? Я дома уже полгода.

Застигнутый врасплох ее прямотой, Альфред запнулся на мгновение, но быстро пришел в себя:

— Старая китайская пословица, Викки, гласит: «Принеси золото дочери тайпана».

— Это ты выдумываешь.

— Вовсе нет. Научился в юности.

— Не у меня, — вспыхнула Викки, задетая одним только предположением, что она отвергла его потому, что он был беден.

— У тайпана, — сказал он.

Увидев, что он рассмеялся, она засмеялась тоже.

— Ну что тут забавного? — потребовал ответа Альфред.

— У женщин Макфаркаров есть неплохая семейная традиция: они выходят замуж за бедных парней, которые потом удваивают их состояние, — поддразнила его Викки. — Мой отец удвоил состояние Фаркаров, а мой дед сделал такой же пустячок для Хэйгов. Но это не означает, что ты не можешь стать сначала богатым самостоятельно, Альфред.

— Тогда, пока я все еще бедный, давай начнем удваивать твое состояние при помощи хорошего совета.

— Это какого же?

— Возвращайтесь к своим корням.

— Что ты имеешь в виду?

— Забудьте вы про все эти отели. Это обуза. Будьте тем, что есть Макфаркары. Станьте снова британской торговой компанией. Старые английские хонги поняли нечто, что коммунисты, мафия и триада понимали всегда: господство в узловых местах. Стойте там, где Восток встречается с Западом с протянутыми в обе стороны руками. Ищите заказы для Китая, вывозите товары. Вы знаете Азию. Используйте свои каналы. Одним словом, будьте снова торговцами.

— Ты думаешь, что мы должны послать к черту отели и землю?

Альфред улыбнулся ей натянутой улыбкой:

— Посмотри правде в лицо, Викки. Гуйло и гуйло никогда больше не создадут себе империй в Азии.

— Альфред, да ты свихнулся. Макфаркары — это нечто поважнее, чем просто торговцы.

— Вы начинали как друзья двух незнакомых друг с другом сторон. Вы знакомили их. Это неплохое место в интересное время.

— Мы больше, чем торговцы, — запротестовала она опять. — Мы завоевываем здесь себе место.

Прежде чем Викки смогла продолжить, позвонил ее секретарь.

— Наверное, звонит мой отец. Увидимся через три недели. Удачи тебе с твоими затеями.

— А как насчет возвращения эмигрантов?

— Мне это понравилось.

Викки медленно пошла к телефону.

Итак, Альфред Цин позволил себе легкую вольность — насчет вида из окна и строительства. Да, манеры его изменились. Казалось, он врастал в свой успех. Не то чтобы он был неуверен в себе в юности. Просто он перестал извиняться.

Викки была рада, что он наконец объявился. Ее личная жизнь была пресной, тощей прослойкой между увесистыми восемнадцатичасовыми рабочими днями в офисе Макфаркаров. Редкие свидания несли только разочарования. Так, например, после нескольких обедов с парнем, с которым она познакомилась в клубе, Викки увидела перед собой просто честолюбивого лондонца, искавшего женщину, которая родит ему детей, — он считал своим долгом осчастливить ими мир; и уж конечно, ему не помешало бы, если б дочь тайпана принесла в придачу изрядный гостинчик от Свирепого и Могущественного Макинтоша-Фаркара. Вообще охотники за деньгами, ловцы фортуны, реальные или воображаемые, были всегда проблемой для дочери тайпана в Гонконге, и по иронии судьбы друзья детства, только разведясь, были снова готовы к бою, и начинали опять с нее.

Инспектор Чип часто появлялся в их доме. Он как-то незаметно вписался в него после смерти Хьюго. Он незаметно старался воодушевить отца и даже стал посредником между ним и матерью, когда их брак стал давать трещину под двойной тяжестью смерти Хьюго и интрижки Дункана.

Когда Салли Фаркар-Макинтош наконец догадалась о Вивиан или просто поняла то, что смутно ощущала, она потребовала развода, по поводу которого закипели страсти в Пик-хаусе: Дункану Макинтошу она собралась оставить контроль над хонгом Макфаркаров, их домами и инвестициями. Все, что просила Салли, — это любимый мужем «Вихрь» и достаточно денег, чтобы хватило на джин, зарплату Ай Цзи и оплату места стоянки яхты в бухте королевского яхт-клуба Гонконга.

Как оказалось, Викки тоже нуждалась в неизменной поддержке полицейского, и иногда она ужинала с ним поздно вечером после работы или болтала за чаем субботним полднем. Казалось, он был к ней неравнодушен, но Викки подталкивала его к Фионе, думая, что со временем он мог бы стать славным отчимом для нее.

Чип напоминал ей любимого Хьюго своей бережной теплотой и спокойным юмором, но высокие мужчины, хотя и привлекательные на вид, были не в ее вкусе. Те, в кого она влюблялась, были невысокого роста, крепко сложенные — тип, тревожно напоминавший Альфреда Цина и ее отца.

Она позвонила секретарю:

— Подготовьте, пожалуйста, чек для Альфреда Цина.

Его идея о возвращении эмигрантов понравилась Викки.

Одной из обязанностей Викки, унаследованной от Хьюго, были переговоры с Комитетом по труду о найме плотников, стекольщиков и плиточников из Китая. Последние полгода Викки большую часть времени тратила на то, чтобы укомплектовать бригады строительных рабочих на Кай Тэ, где «Голден-Экспо» Макфаркаров отставал на много месяцев от намеченных по плану сроков строительства.

Нехватка «белых воротничков», о которой говорил Альфред Цин, была просто мелочью по сравнению с почти каждодневной нехваткой рабочих рук. В то время как Гонконг мог запросто принять тридцать тысяч человек на гребне бума строительства «Волд Экспо-97», Комитет по труду КНР со скрипом предлагал меньше двадцати тысяч и распределял их по колонии по весьма туманному принципу, который мог измениться от любой его прихоти. Похоже, это просто делалось левой ногой.

Три недели назад Макфаркары лишились стекольщиков, которых переманил многоэтажный торговый центр в Эбердине на южной оконечности острова Гонконг, и строительство отеля почти замерло.

Чудовищная высота отеля «Голден Экспо» лишь усугубляла неразбериху, как твердил ей все время начальник строительства, и Викки была готова его за это удавить. То одни, то другие рабочие операции стояли, и в результате пробки заполонили здание от полузаконченного холла до отсутствующей крыши. Материалы и блоки, подготовленные к монтажу, забивали входы и лифты, и рабочие, которых Викки с трудом удалось нанять, часто вынуждены были ждать окончания чужих работ, чтобы приступить к своим.

Так как Макфаркары взяли на себя обязательства по строительству и финансировали большую часть работ, то в случае провала им некому было бы предъявить судебный иск, кроме как своим филиалам, и поэтому риск был еще больше.

Викки пришлось самой заправлять делами, пока отец вел переговоры в Шанхае.

Она ответила на шанхайский звонок.

— Алло, отец? Извини, что заставила тебя ждать.

— Получил твой факс, ваше высочество. Что стряслось?

— Мистер By звонил сегодня утром из Пекина. Уолли Херст говорит, что у него и в самом деле тяжелая рука. Босс товарища Хана из Комитета. Он пригласил нас сегодня в полдень.

— Я не смогу вылететь раньше вечера.

— Ты уверен, что не сможешь вернуться раньше? Ву, может, — тот прорыв, о котором я просто молилась. Его переводчик очень извинялся, — добавила Викки. — Ву должен вернуться назад к вечеру. Ты же знаешь их манеру: надеется, что не расстроил наших планов в канун Нового года, никак нельзя иначе и т. д. и т. п.

— Они всегда так говорят.

— А я говорю, что похоже, это — прорыв. Ты же знаешь этих китайцев, папочка. Они готовы говорить только тогда, когда появляется их шишка.

— Если только он действительно их шишка. Хорошо, если это так важно, я даю тебе Вивиан.

— Но я не хочу идти с Вивиан!

— Черт возьми, ваше высочество, ты же не можешь встречаться с персоной Номер Один одна. Тебе нужны переводчик и консультант. Вивиан — то и другое. Она укротит твой нрав — для твоей же пользы — и направит тебя по верному пути. Я не могу покинуть сейчас Шанхай и не могу поручить это Питеру.

Или доверить Питеру закручивать гайки, уныло подумала Викки. Бедный Питер никогда не сделает это так, как подобает тайпану — неважно, как упорно и даже жестко Дункан Макинтош пытался вовлекать его в дела и ставить на него в тщетной надежде, что не Викки придется унаследовать статус и бизнес тайпана. Питер был вторым номером и останется им навсегда. Баснословно много зная о Китае и китайцах, он тем не менее все еще видел обе стороны вопроса, когда пора было выбрать одну. Никаких преимуществ от его глубоких знаний не было, потому что все факты значили для него одинаково.

— Тогда почему бы мне не взять Гарри Кауза и переводчика?

Отец забраковал Кауза на том основании, что начальник строительства не обладал должным статусом, чтобы присутствовать на такой важной встрече.

— Тогда я возьму Уолли Херста.

Викки находила, что бородатый внештатный компрадор был достаточно осведомленным и готовым помочь.

— Нет!

— Почему нет? Для чего мы держим его в стороне?

— Я не хочу, чтобы Уолли Херст имел дело с компашкой By.

— Что ты имеешь в виду под компашкой By? Ты знаешь By?

С кем же, спрашивала себя в сотый раз Викки, он встречался на красной джонке? А может, его переговоры о рейсе Гонконг — Шанхай были просто предлогом для частых визитов в Китай?

— Ни при каких обстоятельствах Уолли Херста не должно быть на этой встрече, — приказал Дункан Макинтош безапелляционным тоном.

Озадаченная Викки стала говорить все, что только могла сказать еще, но отец уже давно принял решение.

— Хорошо, тайпан.

— Возьми Вивиан. Ты не пожалеешь.

— Я уже жалею.

Он игнорировал ее слова, сказав:

— Я не собираюсь давать тебе указания, но тем не менее не очень уступай. Запомни: каэнэровцы хотят хорошо выглядеть во время переворота, чтобы все было чин чином. И уж меньше всего им хотелось бы видеть недостроенный отель, торчащий как больной палец. Ты можешь использовать это против них, если будешь умной.

Глава 8

— Не могу поверить, что Комитет по труду повесил такую картину в приемной, — Викки нарушила свое основное правило поведения в отношениях с любовницей отца — никогда не заговаривать с ней без крайней необходимости, но сейчас она была взволнована этой неожиданной аудиенцией.

Вивиан, еще в машине подумавшая, что ее будут дурачить так же как и Викки, тоже хранила молчание всю дорогу. В лифте она попыталась представить себе, чего же могут хотеть китайцы. Обычно становясь еще более вежливой в присутствии Викки, она встала и надела очки, чтобы рассмотреть написанную маслом картину, на которой был изображен трехмачтовый барк, борющийся с бирюзовыми волнами азиатского моря. Морские пейзажи были обычным делом в гонконгских офисах, как плакаты и календари с разными машинами, и Вивиан спросила:

— А что тут такого?

Сожалея, что затеяла разговор, Викки сказала:

— Это представительство Комитета по труду КНР в Гонконге, да? Добрые малые с севера, которые должны помочь нам с рабочей силой?

— Да.

— А вы знаете, что такое торговля рабочими-кули?

Выражение лица Вивиан стало неоднозначным, взгляд настороженным.

В девятнадцатом веке нищие, погибающие от голода китайские крестьяне из Гуандуна и Фуцзяня, шли в кабалу к плантаторам и строителям железных дорог. Миллионами бедняг переправляли на Кубу, Гавайи, в Африку и Америку. Их запихивали как рабов или скот в трюмы кораблей, слишком старых для того, чтобы доверить им ценный опиум, и поэтому эти суда превратили в трещавшие по швам от живого товара плавучие загоны.

— Этот корабль на картине как раз возил кули.

— Вы уверены в этом?

— У нас был флот. На этом корабле, думаю, флаг дома Баттерфилдов или Дентов. У кого-то здесь разыгрался черный юмор.

Сегодня в Китае по-прежнему было полным-полно людей и не хватало всего остального; КНР была обременена миллионами голодных ртов и, по сути дела, возродила торговлю рабочими-кули. Комитет по труду качал себе твердую валюту, отправляя за границу массу безработных, и совсем не случайно приобретал все большее влияние в городах, подобных Гонконгу, — с их острой нуждой в строителях, чернорабочих и обслуживающем персонале отелей.

— И сейчас бедолаги живут в бараках в Шэньчжэне, и их перевозят через границу в грузовиках для скота. Ничего не изменилось — те же кули, рабочие по контракту.

— Может быть, — сказала Вивиан, — эта картина осталась от прежних арендаторов. Кажется, Комитет по труду переехал сюда недавно.

Внеся свою лепту в разговор, Вивиан села, спокойная и собранная; ни один шелковистый волосок не выбивался из прически, макияж безупречный, глаза смотрели в сторону.

Викки замолчала. Конечно, Вивиан была права.

Каэнэровские чинуши носились галопом по Гонконгу, как всякая гадость в период муссона. Двенадцать лет, после Декларации 1984 года, они ежедневно прибирали к рукам все новые и новые офисы. Казалось, целые департаменты перебрались сюда из Пекина, на должность в Гонконге претендовал целый рой бюрократов — от высших чинов до самых мелких клерков. «Бэнк оф Чайна» построил здесь самое высокое в Азии здание, возвышающееся над центром, как серебристый поезд, поставленный на попа, но Пекин быстренько наводнил его целым морем крючкотворов и снова рыскал глазами в поисках новых помещений.

Дешевых помещений. Прежние расточительные годы, когда они воротили нос от всякого присутствия капиталистов, канули в вечность. Коммунисты вернулись к прижимистости, когда инфляция заставила экономические реформы поубавить шаг. Сегодня разгороженные офисы, подобные этому, в «Джардин-хаусе», «Доме с тысячей дырок», как прозвали его китайцы за круглые окна, стали нормой. Викки обратила внимание, что они наполовину урезали приемную. Позади стены этой тусклой, унылой, со спертым воздухом приемной наверняка были бесчисленные клетушки офисов, в каждом из которых, как сычи в дупле, сидели безликие клерки в белых рубашках из полиэстера и пластмассовых очках.

Викки была в отвратительном настроении, что мешало ей мысленно настроиться на встречу с новым незнакомым чинушей, и она все еще была не готова, когда вынырнул переводчик, улыбаясь и расшаркиваясь, чтобы проводить их к мистеру Ву.

Она быстро вспомнила все то, что узнала от Питера и что заметила из своего опыта последних шести месяцев.

Когда имеешь дело с каэнэровцами, не нужно забывать, что каждый мужчина или женщина в возрасте после тридцати имеет «шрамы», оставшиеся после «культурной революции»; память о десяти годах хаоса не могла стереться совсем. Нельзя забывать и то, что все они принадлежат к обществу тотального контроля, где за каждым шагом человека следят другие, и любой промах может иметь самые печальные последствия. Наконец существует некоторый парадокс: разительное противоречие между верой каэнэровцев в то, что Китай — центр вселенной, Чжунго, и экономическим фактом, из которого видно, что их страна по-прежнему гораздо беднее, чем презираемые ими вайгожэнь — иностранцы.

«Никогда не переоценивай китайцев» — последняя фраза, промелькнувшая в мозгу Викки, когда переводчик провел их сквозь лабиринт обшарпанных офисов в конференц-зал без единого окна, с вдрызг засиженной кушеткой, по бокам которой располагались по два ряда стульев лицом друг к другу.

Мистер By был дородный чиновник в новехоньком с иголочки гонконгском костюме, плотно и неподвижно облегавшем его фигуру, что говорило о том, что он прилетел на пару дней раньше, чем сказал его переводчик по телефону. Костюм довершал щеголеватый красный галстук, забрызганный крошечными силуэтами голубых джонок. Викки кисло подумала, что он выглядит так, как будто государственная служба информации одела его, как свои четырехцветные рекламные брошюры, даровавшие Гонконгу титул выгодного партнера Востока и Запада. Он встал и направился к Викки полной сознания собственной важности походкой, которую она привыкла безотчетно презирать. Но потом он удивил ее гостеприимной улыбкой и теплым рукопожатием, взяв руку Викки в свои обе, — они были пухлыми и гладкими. Затем он церемонно представил свой штат — его подчиненные тем временем занимали места у стульев.

Викки теперь имела возможность лицезреть всех этих Чжао, Циней, Ху и Ли. Некоторых из оставшихся, припомнила Викки, она уже видела на предыдущих встречах, но мистер Хан, заместитель главы Комитета по труду, отсутствовал. Многозначительный взгляд Вивиан сказал Викки, что китаянка думает то же самое — отсутствие Хана означает некий прорыв.

Когда мистер By покончил со своим ритуальным представлением, Викки представила Вивиан, едва подчеркнув титул, дарованный отцом китаянке: «Директор новых проектов».

Потом все сели: Викки на кушетку, возле By, Вивиан намеренно выбрала второй от кушетки стул. Первый стул предназначался для переводчиков, и Вивиан тем самым подчеркнула свою значительность у Макфаркаров, что, как заметила Викки, не ускользнуло от внимания мистера By.

Он стал расспрашивать о здоровье отца Викки. Викки передала ему извинения и сожаления Дункана Макинтоша по поводу того, что он не смог вовремя вернуться из Шанхая. By галантно повторил утренние слова своего переводчика, и Викки стала настаивать, что он не причинил им никакого беспокойства.

Она усвоила необходимые манеры деловых встреч каэнэровцев за полгода бесконечных переговоров по поводу найма рабочей силы. Но теперь была необходима полная особого достоинства и уважения улыбка, подчеркивающая сознание важности собеседника и его сердечности, и легкий наклон в его сторону, демонстрирующий заинтересованность в любых вопросах, которые Мистер By сочтет нужным затронуть. Мистер By потонул в подобных же, тщательно продуманных улыбках. Вдоль ряда стульев каэнэровской стороны постоянно работавшие в Гонконге чиновники Комитета по труду надели те же заинтересованные и полные внимания маски, в то время как выражение лица Вивиан намекало на то, что вся ее жизнь была лишь ожиданием сегодняшней встречи.

Викки потребовалось больше полугода для того, чтобы в необходимый момент забыть, вернее, почти забыть о своем европейском воспитании и привычках пяти лет работы в Нью-Йорке, и все же ей нужно было немало энергии, чтобы скрыть свое нетерпение. Чинуши из Пекина могли растянуть свои как-чудесно, — что-ваша-семья-поживает-прекрасно и что-же-у-вас-для-нас (тем не менее не давая приступить к делу) на целый день ползучей банальности. Слава Богу, By покончил с этими расшаркиваниями быстрее, чем это делал обычно его предшественник, и наконец стал говорить более конкретно. Он говорил на путунхуа. Викки иногда останавливала его, чтобы попросить свою переводчицу пояснить кое-какие слова и фразы, которые она не поняла. В эти моменты она бросала взгляд на Вивиан, едва заметно кивающую головой.

By был исполнительным директором комитета на всей территории Китая к югу от Янцзы. Он контролировал его деятельность в провинциях Хэнань, Гуандун, Фуцзянь, Цзянси, Чжэцзян, в Шанхае и, конечно, в Гонконге. Мистер Хан, напротив, был ответственным только за Гонконг и Гуандун, и город на границе провинции Гуандун — Шэньчжэнь.

Викки выразила благодарность — одновременно ритуальную и сердечную, что такой занятой ответственный работник нашел время, чтобы встретиться и обсудить ее маленький вопрос. By начал протестовать, говоря, что он едва ли такой важный чин, для того чтобы быть так занятым, у него всегда есть время для беседы с единственной дочерью тайпана клана Неистовых и Могущественных Макфаркаров.

Почти сразу после этого дама средних лет в китайской бесформенной рубашке и шароварах налила воду из алюминиевого термоса на чайные листья и закрыла крышечками их чашки, чтобы чай заварился. После короткой паузы комитетский босс заговорил опять:

— Нам сказали, что у вас проблемы с величественным отелем «Золотой дракон».

— Рабочие, — ответила Викки с лаконичностью, которая заставила Вивиан вздрогнуть. — Макфаркары нуждаются в рабочих-строителях. Мы почти закончили, но есть еще очень важные внутренние отделочные работы, к которым мы не можем приступить, потому что нет окон. Мы платим максимальную зарплату, но тем не менее никак не можем укомплектовать бригады. Не только на «Экспо», но и на стройплощадке отеля в аэропорту.

Ее отец был прав — самой верной и весомой картой была рекламная шумиха.

— Макфаркары в замешательстве оттого, что два таких самых заметных здания будут стоять незаконченными на виду у иностранцев, которые наводнят Гонконг во время исторического переворота.

— А разве мистер Хан не посылает вам рабочих и обслуживающий персонал отелей?

— От случаю к случаю. Но нам нужен постоянный состав бригад — семь дней в неделю. Нельзя терять ни дня. А обслуживающему персоналу отеля, в сущности, особенно нечего делать в незаконченном отеле, — добавила она едко.

— А разве в Гонконге совсем не осталось свободных рабочих рук?

Гнев царапнул по ее маске, как кот когтистой лапой. Рядом зашевелилась Вивиан — предупреждающий шорох. Викки опустила глаза.

— Мы — небольшая компания, мистер Ву. Мы не можем успешно конкурировать в борьбе за рабочую силу.

— А вы не думали над тем, чтобы нанять японцев?

— Мой отец помнит японцев в Шанхае.

Мистер Ву оценил этот прямой путь к китайскому сердцу сочувственной и довольной улыбкой, хотя быстрый подсчет сразу же выявил бы, что Дункану Макинтошу было всего семь лет, когда японцы захватили Шанхай, и служба безопасности наверняка донесла бы — если уже не сделала это, — что он был в это время в школе в Англии.

— Как вы знаете, мистер Ву, Макфаркары построили уже не один отель, и мой отец считает, что такой важный отель на «Волд Экспо» — которая будет демонстрировать достижения Гонконга всему миру — должен быть построен в соответствии с особыми стандартами, так чтобы он мог достойно представлять Китай в его новом Особом административном округе.

— Мы — бедная страна, — ввернул мистер Ву.

Легкая тревога омрачила мысли Викки при этой мелкой хитрости Ву. Она быстро взглянула на Вивиан, слегка подавшуюся вперед.

— Извините, мистер Ву, но Китай богат своими людьми. Достаточно только взглянуть на грандиозный размах реконструкции гаваней Шанхая и Гуанчжоу — нельзя не восхищаться таким богатством энергии и трудолюбия этих людей.

Викки слушала с невольным восхищением. Всего в двух фразах Вивиан напомнила Ву, что у Китая полным-полно свободных рабочих рук, но в то же время, несмотря на максимальные потуги КНР усовершенствовать свои два самых крупных порта, все же Гонконг оставался самым большим на побережье. Викки не могла не чувствовать благодарность.

Ву улыбнулся:

— Усилия не всегда вознаграждаются, не так ли?

— Макинтош-Фаркары вознаграждают усилия максимальной зарплатой, — заметила Вивиан. — Рабочие, которых смог послать нам мистер Хан, уехали домой счастливыми.

Викки понравился намек на то, что мистер Хан не так преуспел в своем деле, как может Ву. Она добавила:

— Макинтош-Фаркары всегда наполняли рисом чашу до краев. Наши люди всегда имели стабильную работу, они были счастливы. Мы можем сделать то же самое для ваших рабочих.

Но Ву повернул разговор совсем в другом направлении:

— Во время своих многочисленных путешествий я заметил, что постройки в аэропорту гораздо лучше представляют лицо городов. В наши дни солидные иностранные гости часто не покидают аэропорта, решая свои деловые проблемы прямо там, если все службы аэропорта работают безупречно.

— Макфаркары заканчивают строительство прекрасного нового отеля в аэропорту Лантау. Конечно, и там у нас та же проблема — рабочая сила.

Она взглянула на Вивиан, ответившую ей останавливающе-ледяным взглядом, который можно было понять лишь однозначно — Заткнись! Викки подумала: что она такого сказала?

By знал. Его улыбка стала еще шире.

— Вот этот отель очень важно закончить. Как будет чудесно, если мы откроем его ко дню переворота, когда столько тысяч гостей приедут к нам, чтобы принять участие в празднике.

— Торжества будут проходить в Кай Тэ. Наш незаконченный отель будет представлять собой жалкое зрелище. Портить вид.

— Ну, конечно, — поддакнул мистер By.

Викки с горечью подумала, что только что сыграла своей козырной картой очень скверно.

— Отель «Золотой дракон» на Кай Тэ будет в центре внимания на «Волд Экспо».

By просиял и сплел пальцы, молча кивнув. Потом он сказал:

— Именно! И поэтому им заинтересовались некоторые высокопоставленные лица в Пекине.

Сердечные улыбки на противоположной стороне улетучились, и лица всех подчиненных By — даже переводчика — стали бесстрастными и непроницаемыми. Вивиан посмотрела на Викки недоверчивым взглядом, в котором сквозило разочарование. Викки ответила ей мрачной улыбкой. Теперь они, по крайней мере, знали, зачем мистер By приехал в Гонконг: он прибыл сюда, чтобы присвоить, вернее, украсть отель.

В этом свете события последних шести сумасшедших месяцев приобрели новую окраску. Из-за нехватки строительных рабочих Макфаркары немного отстали от графика строительства, но положение еще можно было спасти. Если они укомплектуют бригады, они могут еще успеть ко дню переворота. В ярости Викки поняла, что китайцы играют с ней, как кошка с мышкой. Умело манипулируя рынком рабочей силы, они вставляли палки в колеса Макфаркарам, надеясь, что тех это наконец достанет и их можно будет легко уговорить отказаться от отеля. И сейчас, когда у Викки голова пойдет кругом от их экивоков, эта бесконечная беседа незаметно перетечет в хитрое предложение купить отель по низкой цене, якобы просто для того, чтобы избавить Макфаркаров от беспокойной обузы.

— Не знаю, правильно ли я вас поняла. Вы…

— Все очень просто, — начал объяснять мистер By, но Викки слушала его краем уха; голова ее была занята беглым анализом недавнего прошлого. В Нью-Йорке она была удивлена, когда узнала, что отец победил в борьбе за право подписать контракт на строительство на «Волд Экспо». Как ему удалось осуществить такой прорыв, обойдя влиятельных конкурентов? Как могли такие мощные англо-китайские хонги, как Ту Вэй Вонга и Е. К. Пао, позволить Макфаркарам получить такой лакомый кусок?

Ответ был рядом с ней, на кушетке. КНР использовала свое влияние на строительный консорциум «Экспо», на правительство Гонконга и банки (где «Бэнк оф Чайна» играл первую скрипку), чтобы добиться того, что контракт попал к Макфаркарам. Зачем? Да затем, что каэнэровцы знали: Макфаркары построят гораздо лучший отель, чем любая китайская компания, но недостаточно сильны для того, чтобы противостоять тайным козням китайских бюрократов.

Викки вспомнила о встрече отца на красной джонке. Как бы там ни было, но ясно одно: с кем бы ни встречался там Дункан Макинтош, это не помешало By и его пекинским боссам извлекать свои прибыли при помощи веками шлифуемого коварства. Эти жуликоватые свиньи — как наверняка окрестила бы их ее мать — могли бы дать сто очков вперед нью-йоркской мафии по части грязных делишек.

Викки было достаточно беглого взгляда на любовницу отца, чтобы понять — Вивиан прокручивает в голове пути к компромиссу. Лицо Викки омрачилось. Она не могла не видеть, что все до единого в комнате чинуши вовсе не были на это настроены.

— Извините, но я не совсем поняла вашу последнюю мысль. Что именно так просто?

— Некоторые весьма высокопоставленные лица — в Пекине, не из моего департамента — интересуются, чье имя будет фигурировать на «Волд Экспо».

— Имя владельцев. «Верных старых друзей», осуществивших этот проект.

— Ах, вы так близко подошли к сути дела.

— Нельзя ли пояснить?

— Кое-кто интересуется, какое же имя будет носить такое необычное здание?

— Гонконгское имя, — продолжала Викки. — Это продемонстрирует всему миру эффективность существования в одной стране двух разных систем.

Брови мистера Ву двусмысленно приподнялись.

— Имя гуйло, — подчеркнула Викки. — Чтобы убедить гуйло в Нью-Йорке, Вашингтоне, Лондоне и Цюрихе, что их деньги и люди будут в безопасности в Гонконге. И что они могут безбоязненно вкладывать деньги и приезжать сюда, чтобы открыть свое дело. Это однозначно и беспроигрышно.

— В Пекине полагают, — вкрадчиво ввернул Ву, — что азиатское имя будет более подходящим. Некоторые даже утверждают, что самым удачным решением будет презентация от имени государства.

— А что вы сами думаете, мистер Ву?

Ву взглянул на часы — подделка под Картье, подумала Викки.

— К сожалению, я ожидаю звонка из Пекина. Не будете ли вы так добры, мисс Макинтош, подождать пять или десять минут — не больше. Может быть, чашечка чаю скрасит вам и мисс Ло ожидание.

Собрав силы для ледяного тона превосходства, которым бы, без сомнения, гордилась ее мать, Викки произнесла:

— Мы уже выпили достаточно чая.

Но Вивиан быстро остановила ее:

— Спасибо, мы с удовольствием выпьем чашечку чаю. Но могли бы мы перейти на это время в приемную?

Вивиан спокойно расположилась в раздолбанном кресле под картиной, изображавшей корабль для перевозки кули, и попивала чай. Викки встала у большого окна, глядя сквозь мутное стекло. Каэнэровцы, подумала она с горечью, даже не удосужились помыть окна. Она глубоко дышала и пыталась успокоиться, но внутри все напряглось от подавляемой ярости и страха. Они все-таки достали ее — вкрадчиво, но верно.

За окном виднелся зеленовато-голубой залив, по которому сновали тысячи лодок и суденышек. Даже если Нью-Йорк и поразил ее своей своеобразной элегантностью и тщательно спланированным пространством, все же Гонконг был уникальным — город, где все, за что стоит бороться в жизни, можно увидеть из одного высокого здания, — сверкающие дома-башни, неутомимые корабли и суденышки и главный приз: Китай, простирающийся на север.

Викки старалась думать о происходящем сейчас, но глаза ее были прикованы — как это часто случалось с тех пор, как погиб Хьюго, — к «убежищу от тайфунов», где ее мать жила на яхте. Душа этой женщины была надломлена. Она не могла говорить ни о чем, кроме как о Хьюго, и ничего не могла делать, только пила. Когда Викки немного оправилась после смерти брата и пыталась, как могла, помочь ей, она набралась храбрости и предложила Салли записаться в Общество анонимных алкоголиков.

— Я буду ходить туда вместе с тобой.

Салли рассмеялась:

— На свете, моя дорогая, есть два типа людей — те, кто могут позволить себе пить, и те, кто не может. Я принадлежу к первым — благодаря твоему отцу.

Через залив, на Коулуне, Викки могла видеть, как величественно поднимался отель «Пенинсула». Она думала: там ли сейчас отец вместе с Вивиан? Ему всегда нравился нарядный холл отеля с игравшей там музыкой. Это не мое дело, напомнила себе Викки. Это на его совести. Ее дело, ее забота там, к востоку от гавани, где сверкающие здания «Экспо-центра» теснились вокруг высокого отеля, который хочет украсть мистер Ву.

То, что это самое настоящее и отвратительное воровство, в этом нет никаких сомнений. Невысказанное предложение мистера Ву повисло в воздухе, как закинутая сеть: Китай предоставит рабочих для завершения строительства отеля в аэропорту, если Макфаркары откажутся от отеля на «Волд Экспо».

Викки высунулась из круглого окна, стараясь увидеть остров Лантау, но он был слишком далеко от центра, прячась за горбом Вест-Пойнта.

Местоположение, местоположение, местоположение — это старый навязчивый лейтмотив она узнала еще на Манхэттене, на Седьмой авеню, где ее шикарные клиенты считали, что она расположена за тридевять земель от Пятой. Час езды от центра — это все равно что в другом городе, на другой планете, и Лантау с таким же успехом мог быть в Бомбее, особенно когда улицы запружены машинами.

Она стиснула зубы. Крокодильи улыбки мистера By будут казаться мелочью по сравнению с насмешкой отца, когда он узнает, что все ее труды свелись к переговорам о продаже роскошного отеля на самом престижном и выгодном месте в Гонконге для того, чтобы спасти отель в аэропорту.

Потом другая, вызывавшая злость мысль пронзила ее мозг: отец знал о том, что надвигается, и подставил ее принять удар на себя.

— Господи, они обложили меня со всех сторон, — процедила Викки. — Эти хитрые твари. By двинул против меня весь Китай.

Грязное стекло отразило улыбку на лице Вивиан, которую Викки в состоянии, близком к тому, чтобы взорваться от ярости, расценила как улыбку превосходства.

— Есть какие-нибудь блестящие идеи, китайский компрадор?

— Вы не должны позволить им умыкнуть отель.

— Но я не вижу никакой возможности.

— Вы не можете отдать им «Дракона» — сказала Вивиан твердо. — Желание вашего отца однозначно.

— Вы здесь не для того, чтобы копаться в желаниях моего отца, — холодно отрезала Викки. — Вы здесь, чтобы переводить и консультировать в деловых вопросах.

— Мой совет как консультанта — вам нужно слушаться отца.

— Моего отца здесь нет. И я в сложном положении. Я не вижу выхода, как сохранить отель. И вы тоже, не так ли?

Молчание Вивиан было достаточным компромиссом, в котором нуждалась Викки.

— Ну ладно, китайский компрадор, — сказала Викки. — Так что, какие у вас блестящие идеи?

Вивиан откинулась, уставив хорошенькое личико к потолку, закрыла глаза и сидела какое-то время молча.

— Попросите что-нибудь взамен.

— Не поняла?

— Что-нибудь стоящее, — продолжала Вивиан в своей сводящей с ума хладнокровной манере. — Позвольте мистеру By дать вам возможность не ударить в грязь лицом.

— Дать мне возможность? Да все, что мне нужно — это честная игра. Пусть они заботятся о своем чертовом лице.

— Вы оба будете чувствовать себя лучше.

— Оба? — Викки отскочила от окна, подходя все ближе и ближе к Вивиан по мере того, как рос ее гнев. — Разве с ним что-нибудь не так? Он, кажется, уже почти получил то, что хотел. Разве не видно по этому жирному борову? Если бы я была моим отцом, то просто послала бы к черту эту затею с отелем и сидела сложа руки, чтобы увидеть, как вытянутся их рожи, когда недостроенный отель будет торчать, как голый скелет, посреди их блестящего «Экспо-центра». С такой штучкой этим индюкам будет трудно пускать пыль в глаза. Знаете, что самое скверное во всем этом? К концу дня, после того как они наложат лапу на отель, они наймут Макфаркаров, чтобы те достроили эту чертову тягомотину.

Вивиан слушала молча, смотрела внимательно, но по глазам нельзя было понять ее реакцию. Это было все равно, что общаться с глиняным Буддой.

— Ну ладно, — сказала наконец Викки. — Что вы имели в виду, когда говорили, что надо дать им шанс позволить мне не ударить в грязь лицом?

Вивиан сделала движение, чтобы встать, и Викки поняла, что подошла слишком близко. Она отошла и отвернулась к окну, куда вскоре подошла и Вивиан. Обе женщины смотрели через стекло, разговаривая с отражениями друг друга.

— Каэнэровцы не должны получить возможность украсть отель.

— Но они уже крадут его.

— Но они не должны украсть. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, черт возьми. Я не ребенок. Вы имеете в виду, что единственное наше спасение в том, что каэнэровцы всегда хотят выглядеть честными, чтобы деловые люди во всем мире думали, что с Гонконгом безопасно иметь дело.

— Это жизненно важно, — сказала Вивиан, — даже если отдельные чиновники и целые департаменты пытаются тайно добиться своего любым способом. Но все равно они знают, что Гонконг как деловой центр вымрет, если они не будут казаться честными и справедливыми.

Да, это так, думала Викки, борясь со злостью, немного похоже на расклад в Нью-Йорке, где мощные международные строительные корпорации были вынуждены приспосабливаться к заказчикам, контролируемым мафией.

Это было дорогое занятие, аморальное и пагубное для общества, но такова была реальность; И это была одна из причин, по которой корпорации покидали Нью-Йорк.

— Это один из путей защиты, — уточнила Вивиан. — Не забывайте, что мистер Ву подвергает риску лично себя, когда крадет его департамент. Кто-нибудь честный может услышать или узнать.

— Слабая надежда!

— Не забывайте и того, что в один прекрасный день мы можем использовать это против него, и он это знает, — это еще одна причина, по которой он хочет дать вам возможность не ударить в грязь лицом. Попросите у него что-нибудь важное. Что-то, что только они могут дать. Тогда мы сможем вырваться от «наших старых друзей».

Викки посмотрела на город. Подъезды к тоннелям Коулуна были забиты, хотя было едва за полдень. Мосты на Лантау и Цин И будут задыхаться от машин, автобусов и такси. Их клиентам из отеля нужен будет вертолет, чтобы курсировать между Лантау и центром.

— Я хочу пустить скоростные паромы от отеля до наших собственных причалов в центре и в Козвэй Бэе.

Бросив искоса взгляд на Вивиан, она увидела, что довольный румянец залил щеки китайского компрадора.

Это была блестящая идея. Викки уже видела рекламные щиты и объявления в газетах: «Лучший отель центра — в аэропорту». В сущности, с собственными паромами и причалами их клиенты будут чувствовать себя даже лучше, чем в «Пенинсуле» или «Эмпероре», хотя те и расположены в центре. И Макфаркары смогут открыть пятизвездочные рестораны в отеле, потому что будут иметь доход от довольно дорогостоящих перевозок клиентов с острова Гонконг.

— Они захотят стать нашими партнерами, — предостерегла Вивиан.

— Ну и отлично. Если каэнэровцы хотят стать нашими партнерами, пусть обеспечат нас экипажами. Еще одной проблемой с рабочей силой будет меньше.

— Да, — сказала Вивиан уклончиво. — Хорошая идея.

— Вивиан, не играйте со мной в кошки-мышки. Если вы хотите дать совет, делайте это прямо.

— Так, ничего особенного. Только то, что гонконгский экипаж справится с работой лучше.

Викки чуть было не улыбнулась. Но ей была ненавистна одна мысль о том, что китаянка права даже тогда, когда идея принадлежала Викки.

— И давайте попросим причал на Коулуне. На Цюань Ване около фабрик, — добавила она, думая о богатых американских и европейских компаниях по производству верхней одежды, чьи прибыли зависели от Гонконга. У их руководства появится возможность воспользоваться комфортабельными паромами, чтобы следить за производственным процессом на фабриках, а потом возвращаться в центр для заключения сделок с банкирами — в любое время дня и ночи, или устраивать увеселительные прогулки по ночам. Она одарила Вивиан широкой, ослепительной улыбкой.

— Если они хотят дать мне шанс не ударить в грязь лицом, мы должны позволить им сделать это на широкую ногу.

— Конечно, — сказала Вивиан. — Чжу ни хао юнь. Желаю удачи.

— Вы думаете, что это реально?

— Может быть, сначала захотите обсудить это с отцом?

Викки опять взвилась, негодуя на вторжение Вивиан в их жизнь.

— Вы можете сказать мистеру Ву, что должны обсудить это с отцом, — стала развивать свою мысль Вивиан. — Тем самым вы выиграете время. Позвольте мне самой обдумать детали и высказать предложения.

Викки кивнула с мрачной усмешкой:

— Вот теперь он взят на мушку. Он должен увидеть отель законченным ко дню переворота.

— Но нам нужно играть с ним максимально осторожно, — предостерегла Вивиан. — Конечно, ему выгодно, чтобы вы успокоились, но еще более важно, чтобы был закончен отель. Он предпочел бы оба варианта сразу, но если придется выбирать, он плюнет на ваше лицо и выберет отель.

Но у Ву был для них сюрприз. Он сделал упредительный шаг. Сияя улыбкой, он указал на видеотелефон, около которого хлопотала парочка лопающихся от важности техников.

— Я взял на себя смелость позвонить вашему отцу в Шанхай. Быть может, вы поставите его в известность о сути нашего разговора? Это ускорит дело.

Техники потыкали пальцами в кнопки, и через мгновение сверхчеткий японский экран засветился, и на нем появилось лицо отца.

Дункан Макинтош не тратил никаких любезностей на мистера By. Его густые широкие брови были недовольно нахмурены, и он выглядел как занятый человек, которого оторвала от дел мелкая сошка.

— Что случилось, ваше высочество? — пророкотал он, словно они были одни в комнате.

Викки догадалась, что это была часть игры, и подхватила ее, выведя By из равновесия, — она начала рассказывать отцу то, что пришло им с Вивиан в голову, пока они сидели в приемной.

Ее отец побагровел от новости о покушении на его отель. Рот его сжался в полоску, и глаза сузились — в них заиграли свирепые огоньки. Она могла только догадываться, как бы он чертыхался, если бы они не были под прицелом взглядов их китайских «коллег». К радости Викки, он сделал ей комплимент, согласившись с ее суждениями. А когда она подкинула идею о пароме, он дал ей в руки оружие своим холодным ответом:

— Мне это не нравится. И само собой разумеется, что, если я когда-нибудь и соглашусь подумать о том, чтобы расстаться с отелем, им придется конкурировать с другими предложениями, которые мы уже получили.

Эти предложения были новостью для Викки, но кое-кому они могли спутать карты.

— Я подумаю над этим, — сказал отец через минуту. — Конечно, мы потребуем франшизу[28] на паромные перевозки минимум на тридцать лет.

— Само собой, тайпан.

— Это им дорого обойдется. Они заплатят за землю и строительство и возместят упущенную выгоду за несколько лет.

Мистер By слушал с бесстрастным выражением лица. При последнем высказывании Дункана Макинтоша его глаза слегка расширились, и он наклонился ближе к видеотелефону, изображая улыбку.

— У вашей дочери богатая фантазия, — сказал он по-английски.

— Скудная фантазия, — притворно-скромно ответил Макинтош, отклоняя комплимент на китайский манер.

By повернулся к Вивиан с понимающей улыбкой и подмигнул Дункану — неприлично, на западный лад.

— К счастью, она всегда может получить мудрый совет.

Драконья Улыбка мгновенно вспыхнула на экране.

— Еще бы! Мне повезло… Ваше высочество, Питер и я будем дома на Хогмэнэй — ближе к вечеру. Нас заверили, что мы сможем улететь сегодня из этой дыры. К счастью, вы живете в Пекине, мистер By. Просто ума не приложу, как мог великий город так быстро превратиться в дерьмо.

Экран опустел — светились лишь инициалы гонконгской компании «Телеком». Викки посмотрела на Вивиан, на лице которой сияла гордая обожающая улыбка.

By, отчаянно пытаясь скрыть замешательство, спросил:

— Что такое Хогмэнэй?

— Шотландский Новый год. Как жаль, что вы должны лететь обратно в Пекин. Я слышала, там довольно холодно в это время года.

By напыщенно пожал плечами:

— Долг зовет.

Что ж, Викки разыграла карты, предложенные ей Вивиан и отцом. Ответ By скажет ей, хорошо она это проделала или плохо.

— Мы встретимся через несколько недель?

— Договоримся об этом позже.

— И мы посмотрим, как продвигаются дела со строительством отеля, — осторожно обронила Викки. Если ему нужен отель, он нужен ему достроенным.

By кивнул какому-то типу, сидевшему рядом с переводчиком.

— Мистер Ху постарается решить ваши проблемы.

— Вы так добры.

— Пустяки.

— Вы знаете, что у Макфаркаров есть небольшой винокуренный заводик в Шотландии. Могу я дать вам с собой бутылочку? Мы могли бы произнести тост в Новый год, несмотря на разделяющее нас расстояние.

— О-о, вечеринка с выпивкой!

Викки почувствовала, что лицо ее омрачилось, несмотря на сегодняшний успех.

— Это не просто вечеринка с выпивкой, — сказала она грустно. — Думаю, это будет настоящий семейный праздник. По крайней мере, так у нас принято. Каждый спешит домой — кто может.

Глава 9

— Ай Цзи! — Тай-Тай кричала пронзительно, как кантонка. — Иди сюда, вниз! Немедленно!

С верхушки мачты «Вихря» яхта казалась похожей на глаз гуйло. Ай Цзи качался над «убежищем от тайфунов» в веревочной люльке, гадая, где взять сто тысяч гонконгских долларов на свадьбу, — тайпан купил еще судно, стаксельную шхуну «Мандалай», а на «Мандалае» была своя команда — ребята со своими собственными свадьбами, на которые нужно занимать деньги.

Ай Цзи остался на «Вихре», и этот последний полдень девяносто шестого года застал его возящимся с новым фалом на грот-мачте — за неимением других занятий. На других яхтах многие готовились к встрече Нового года. Рыбачьи джонки рассыпались по заливу, и запахи готовящейся пищи и керосина носились, подхваченные легким ветерком. Небо стало тяжелее, и уже начали переливаться огни города.

— Ай Цзи!

Он знал, что она порядком выпила. Если бы она выпила меньше, она бы молчала. А сейчас кричит и кричит.

«Вихрь» не покидал стоянки целых полгода. Хуан ушел с яхты, но так как они не выходили в море, Ай Цзи не видел смысла искать ему замену. Его ленивый бывший напарник подался к процветавшим сомнительным типам, занимавшимся контрабандой и часто плававшим на Филиппины. Новое судно Хуана — мощный дизельный сампан — вызывало зависть у всех в «убежище от тайфунов». Ай Цзи же коротал долгие дни, надраивая «Вихрь» и выполняя время от времени поручения Тай-Тай.

Его подружке Хуа нравилось такое положение вещей. Она жила на сампане неподалеку, и Ай Цзи виделся с ней по ночам, когда Тай-Тай отправлялась спать или уезжала с яхты. Они лежали в темноте, глядя на сверкающий ковер огней города, и строили планы по поводу своей свадьбы. Сегодня Хуа хотела, чтобы он пришел пораньше. Но Ай Цзи беспокоился за бедную Тай-Тай: вдруг она упадет за борт, если он оставит ее одну.

— Ай Цзи!!

Он оснастил веревочную люльку тормозом, который сейчас он отпустил. Просвистев камнем вниз, Ай Цзи в последнюю минуту замедлил движение и плавно опустился рядом с Салли, которая вышла на палубу в помятом шелковом халате.

— Отведи ее к причалу для сампанов, пожалуйста. Сегодня новогодняя ночь, и мы примем пассажира.

Вообще-то не было нужды сниматься с якоря и вести большую яхту по узким проходам. Сотни владельцев сампанов были просто счастливы периодически перепадавшей работенке — подбросить людей или продукты с берега на яхты или, наоборот, отвезти пассажиров на берег, но Тай-Тай настаивала, чтобы он отводил «Вихрь» к причалу по любому самому мелкому поводу. Но именно это и нравилось Ай Цзи. Вот уже шесть месяцев они торчали в «убежище от тайфунов» — это был самый длинный период в его жизни, когда он не был в море, и Ай Цзи чувствовал, что начинает терять квалификацию. Проводка яхты по гавани немного помогала. Он завел мотор, поднял носовой и кормовой якоря и направился к клубу.

Он гадал, кого же они подберут. Они не купили никаких эдаких сыров или паштетов со всякими штучками — то, что гуйло считали своей праздничной едой, и Тай-Тай не велела готовить каюты для гостей. Она пошла вперед, когда он переговаривался со знакомыми, мелькавшими то там, то тут на лодках вдоль канала, и стала на носу, смотря на сломанное леерное устройство левого борта, которое она запретила менять. Ай Цзи только отшлифовал острые концы сломанных леерных стоек — он отремонтировал их ровно настолько, насколько она позволила.

На причале для сампанов толпился народ, глядя искоса, так, как смотрят гуйло, делая вид, что не смотрят. Мисси держалась отчужденно, стоя в помятом шелковом халате и с непричесанными волосами. Она бросила носовой швартов, когда Ай Цзи подвел яхту вплотную к носу, и кто-то поймал его и привязал к кнехту.[29]

— Хелло! — сказала она своим громким, ясным голосом, и кое-кто пробормотал в ответ:

— Привет, Салли!

Ай Цзи по-прежнему гордился ею. Она была дочерью тайпана, и если кто-нибудь скорчил бы рожу, они могли послать его подальше.

— Не беспокойся, мы задержимся у пирса не дольше секунды. Вон там! Ай Цзи, посмотри. Не правда ли, отличный парень?

Коробка с шампанским дожидалась на тележке. Ай Цзи пошел за ней, легко вскинул ее на широкое плечо и вернулся.

— Шампанское! — беспечно объяснила Салли стоящим на берегу. — Новогодняя ночь! Все пейте шампанское! Ну да ладно, эй вы, отдать швартовы!

Кто-то бросил леер, она свернула его и пошла вниз с улыбкой, забытой на лице. Ай Цзи быстро развернул яхту и направил ее к «убежищу от тайфунов».

Он должен поговорить с ней о том, чтобы взять в долг денег на свадьбу. Он надеялся, что сможет сделать это до наступления ночи, чтобы сделать сюрприз Хуа. С Драконьим Лицом было бы проще… Но он знал: праздник ложился тяжелым камнем на сердце Тай-Тай.

— Ай Цзи! — позвала она из люка. — Отнеси шампанское вниз, когда мы остановимся, и положи несколько бутылок на лед.

Он нагнулся над штурвалом так, чтобы можно было видеть полутемную каюту, где она проводила время.

— Хорошо, Тай-Тай.

— Потом ты свободен на ночь.

— Спасибо, Тай-Тай. Я останусь.

— Но сегодня новогодняя ночь. Тебя, наверное, ждет подружка. У тебя ведь есть подружка?

— Да, Тай-Тай.

— Тогда отправляйся к ней. И прихвати с собой бутылку шампанского. С Новым годом!

Гонконгский закат, прочитал когда-то Ту Вэй Вонг в глянцевой книжке, настолько романтичен, что может смягчить сердце самого безжалостного и черствого магната. «Какая чушь!» — подумал он. Такое мог сказать только абсолютный невежда. Закат в Гонконге был подобен всему прекрасному — чем ослепительнее красота, тем острее желание обладать ею.

Он наблюдал за финальными приготовлениями к новогоднему торжеству со своего любимого места — низкого подиума, на котором стояли кресло и письменный стол, — в стеклянном углу бального зала «Волд Оушнз-хауса», образованном сплошными окнами из толстого листового стекла. Наверху располагался офис. Этот наблюдательный пункт был отгорожен от бального зала низкими стеклянными горками, в которых стоял фарфор, — там даже была чаша, которой пользовалась последняя вдовствующая императрица. Ту Вэй Вонг купил ее за восемь миллионов американских долларов на аукционе «Кристи», где его агенты получили инструкцию постоянно торчать, чтобы вернуть шедевры китайского искусства в Китай.

Из своего мягкого кожаного вращающегося кресла он мог видеть в одной стороне своих молодых слуг, сновавших туда-сюда по залу, и Гонконг — в другой стороне. Заходящее солнце окрашивало город и небо в сумеречно-розовый цвет, и залив стал голубым. Он мог видеть несколько построенных в Китае кораблей своего флота и лайнеров, везших пассажиров.

Ночь упала стремительно, как это бывает в тропиках. Миллионы окон квартир и офисов, фабрик и магазинов заблистали, как калейдоскоп, и отражения сверкающей неоновой рекламы сигарет, кино- и фотокамер и часов задрожали на атласной темной глади воды красными и зелеными бликами. Корабли, катера, паромы, буксиры и лихтеры сновали по гавани. Джонки плыли без огней.

Ту Вэй видел множество прожекторов — пучки света, вырывавшиеся с темных крыш башен офисов, образовывали световые дорожки, которые упирались в холмы. Там и здесь, у подножия зданий, фонари и сверкающие витрины освещали потоки людей, возвращавшихся домой с работы или спешащих на бессчетные вечеринки, которые закончатся только утром. Но хотя была ночь и канун Нового года гуйло, сварщики продолжали работать, и огоньки подмигивали городу — голубые острые искры протыкали темноту, и неожиданные вспышки белого цвета, как на дискотеке, импульсами освещали скелеты строящихся зданий.

Ту Вэй опять повернулся к бальному залу, который сумеречно переливался. Он поднял сморщенную руку и сделал манящий жест. К нему тут же подбежал красивый юноша.

— Шампанского.

— Слушаюсь.

Лишь считанные единицы из все еще живых на побережье Китая отваживались называть его в лицо Ту Вэем. Он был Дедушкой для своего китайского штата, сэром Джоном — для англичан и Вонгом Ли — для каэнэровцев. Кое-кто из местных журналистов, ведущих колонки сплетен, настойчиво называли его Ту Вэем, пока один из них не лишился пальцев, необходимых для печатания на машинке. Международные журналы изредка осмеливались на прозвище, и он с нетерпением ждал минуты, когда они тоже сочтут благоразумным не размахивать перед быком красной тряпкой.

Юноша быстро вернулся со сверкающим бокалом. Ту Вэй поднес его к губам, а затем отставил руку в сторону, чтобы видеть бегущие вверх пузырьки.

— Тебе нравится или нет?

Изысканный шестнадцатилетний юноша в смокинге указал дрожащей рукой на зал — жест, означающий, что комната ждет его одобрения. Бармены, официанты, повара и поварята выстроились в шеренгу, как маленькие солдаты. Ту Вэй встал, болезненно поморщившись, оперся рукой о стеклянную горку, отделяющую его от зала, и медленно вглядывался в каждую деталь комнаты. Столы на десять человек были сервированы хрусталем и золотом. Цветы вздымались в античных вазах. Бары, расположенные в трех местах, были заставлены бутылками шампанского, и лес из папоротника, густой, как шпалера, скрывал эстраду для оркестра, но на длинной площадке, вытянувшейся вперед, как язык, могли бы одновременно исполнять свои хиты около дюжины самых мощных поп-звезд.

Неожиданно Ту Вэй почувствовал за спиной какое-то движение и, оглянувшись на окно, увидел огромный корабль с рядами ярко освещенных иллюминаторов и мощными прожекторами света, шедший к терминалу. «Королева Елизавета II», плававшая на пароходной линии Кунардов, прибыла в Гонконг на сутки позже. Ее видавший виды двигатель опять сломался в Китайском море. Ту Вэй хорошо знал это судно. Он пытался купить «Королеву Елизавету II» и превратить ее в плавучий игорный дом, но англичане уперлись, не желая расставаться с последним символом своего морского могущества, и тот в конце концов наскочил на рифы.

Ту Вэй Вонг покачал головой в насмешливом изумлении. Роскошный лайнер одолел пока только еще половину своего кругосветного маршрута. Причиной его захода в Гонконг была возможность побывать там вновь сотне уже удалившихся на покой важных шишек из гражданской службы, соблазнившихся рекламными призывами совершить морское путешествие. Англичане не переставали поражать Ту Вэя. Шесть миллионов брошенных на произвол судьбы гонконгцев со страхом и яростью ждали Нового года; все боялись новых мятежей на Коулуне; а эти британцы, которые, как думали большинство китайцев в Гонконге, продали их Пекину, возвращаются домой с помпезным величием.

Но в следующую минуту его изумление достигло новых высот — вместо того чтобы продолжать путь к причалу, залитый огнями корабль повернул свой огромный нос к городу и бросил якорь посередине гавани. Он упал в воду с грохотом расправляющейся цепи — Ту Вэй мог слышать ее лязг сквозь окна. Отлив потащил судно немного назад. Медленно цепь натянулась. И «Королева Елизавета II» причалила между оконечностью Коулуна и Центральным районом.

Ту Вэй догадался, что причиной этому были соображения безопасности. Англичане боялись, что разъяренные банды могут атаковать терминал. И впрямь могут, подумал Ту Вэй. Но, будучи и в большей безопасности посреди гавани, роскошный лайнер был хорошо виден с обоих берегов. Сотни паромов и катеров сновали туда-сюда круглые сутки, толпы людей гуляли по берегу. И Ту Вэй усмехнулся: не пройдет и сорока пяти минут, как все китайцы в колонии узнают — гуйло струсили.

Он сам не мог бы обставить все лучше. Он снова сел в кресло и вверг своего напуганного мажордома в еще большую панику едкой, довольной улыбкой.

— Отлично! Просто превосходно! Похоже, у нас будет интересная вечеринка, но давайте отодвинем от окна столы. Сделайте так, чтобы всем хватило места у окна, и будем смотреть на представление.

Юноша вовремя остановил себя. Он почти было сказал, что от окон, выходивших на залив, плохо видно сцену. Но дураки — неважно, насколько они красивые, — долго не задерживаются на службе у Ту Вэй Вонга. Юноша понял: тайпан имел в виду, что настоящее представление сегодня ночью будет снаружи, за окном. И он ни на секунду не сомневался — что бы Ту Вэй ни подразумевал под словом «представление», оно состоится, раз старик так сказал. И кто-нибудь мог бы заработать себе скромное состояние, продавая билеты на крышу. Если бы осмелился.

Глава 10

Нрав у дочери был такой же «плохой», как у отца.

Она была неуравновешенной и бесцеремонной — заложница своего темперамента, как и он. Она взрывалась, когда была неуверена, и не скрывала ничего, когда чувствовала себя в форме. Ее амбиции были видны всем.

Такой же плохой, как и он. Вопрос, однако, в том — была ли она такой же хорошей? Осенила ли Викки Макинтош захватывающая дух царственная тупость Дункана? Может ли она, как по волшебству, генерировать грандиозные блестящие идеи и бросаться с ними очертя голову вперед, не думая о трудностях? Или она была просто избалованной дочерью богатого человека, какой казалась иногда? Время покажет. Но если Викки Макинтош окажется такой же хорошей, она будет опасным врагом.

Вивиан До велела своему шоферу высадить ее у ресторана «Лун Ки», в центре, где купила кое-что для обеда с матерью: жареного гуся в сливовом соусе и аппетитную лапшу, и пошла по направлению к узким улочкам старинного квартала, куда они переехали из комнатушки тетушки Чен на Коулуне. Она хорошо помнила суматоху переезда, когда мать уговорила отца, что дела пойдут на лад быстрее, если они будут жить на острове Гонконг.

Китайцы, сидевшие у дверей своих магазинчиков, с любопытством смотрели на хорошо одетую молодую женщину — на высоких каблуках и в европейском костюме. Некоторые плевали в водосточную канаву, другие расплывались в широкой улыбке, видя лицо дочери старины До, делавшего печати.

Ее отец не преуспел, когда решил открыть фабрику по пошиву джинсов. Конечно, это была бредовая идея. Абсолютно нереальная. Но мать была неистощима на подобные затеи. Вивиан помнила все его случайно найденные работы — все эти прилавки, кассы и рабочие столы, мимо которых она каждый день ходила в школу. Сначала был радиомагазин, потом игрушечная фабрика, ювелирный магазин и цех сборки электронных приборов. В конце концов он подорвал свое здоровье, а матери на этот раз не было так долго, что они уже решили, что она больше не вернется. Тогда он нашел мужество, чтобы послушаться самого себя, и начал вырезать печати. Это были каменные и из слоновой кости личные печати для документов, писем и контрактов. Так, наконец, отец смог хоть как-то использовать свое образование и творческие способности.

— Лай хо ма? — приветствовали они ее. — Как поживаешь?

И Вивиан в ответ махала им рукой: «Все хорошо».

Несмотря на то, что она была соблазнительницей — как была уверена Викки — Вивиан жила одна и регулярно ходила домой обедать с матерью, которая жила в крохотной квартирке над помещением, которое было когда-то лавкой ее отца. Мать сдала его в аренду филиалу большого универмага, сама перебралась в жалкий угол и никогда не чувствовала иронии того, что продолжает жить трудами отца Вивиан. Наоборот, она гордилась своим доходом. Мать хотела пойти в ресторан, но Вивиан соблазнила ее гусем. Она чувствовала себя измотанной долгим пребыванием среди людей и хотела побыть в четырех уютных стенах тесной квартирки, которая когда-то была ее домом.

С улицы внизу доносился непрерывный гул — звуки разговоров, шаги, выкрики, радио. Через стены надрывался телевизор. Вивиан поставила кипятить воду и стала мыть капусту.

— Мы могли бы пообедать у тебя, — сказала мать, почувствовав запах лапши. Она ненавидела готовить, но, как всякая шанхайка, обожала вкусно поесть, а лапша казалась очень аппетитной.

— У меня там неразбериха, — ответила Вивиан. — Моя няня уехала в деревню повидаться с родными, и повсюду разбросана моя работа.

— По крайней мере, у тебя красивый вид из окна.

— Был, — поправила ее Вивиан. — Джардины только что выстроили прямо под носом небоскреб.

— Ах, — улыбнулась мать, и Вивиан поняла, что она думает: если уж лишиться вида из окна, то лучше всего из-за какого-нибудь могущественного хонга типа Джардинов или Мэтсонов. — Ничего, с твоими-то друзьями ты всегда найдешь себе новый.

— Честно говоря, я едва это заметила.

— Ты слишком много работаешь.

— Ты это мне уже говорила.

— И что это тебе дает?

— Помогает прожить день, мама.

— Никакой другой причины?

— Я люблю свою работу. И я иду наверх.

Едва заметный огонек вспыхнул в глубине шанхайских глаз матери, словно кто-то наблюдал из темной пещеры.

— Ты что-то задумала, а? — спросила она. Она по-прежнему пыталась вычислить схему мира, который, по ее мнению, можно завоевать хитростью и тайными уловками. Проверни какой-нибудь трюк, и ты победитель.

— Я-то знаю, — продолжала она. — Нечто грандиозное.

— Просто работа. И больше ничего.

Но мать не обмануть.

— Ты терпелива, — одобрила она. — А у меня терпения никогда не было. Ты добьешься многого. Все, что тебе нужно — это план. А он у тебя есть. Я знаю тебя.

— А как прошел твой день, мама?

— Посмотри на мои волосы — тогда не будет вопросов.

— Милая прическа.

— Господи, о чем ты говоришь! Этот чертов парикмахер! Все приличные мастера эмигрировали, и мне остались только косорукие, которые не могут найти себе работу даже в отелях у коммунистов.

Вивиан почувствовала, что внутри у нее закипает злость. Сколько она себя помнила — даже в самые тяжелые дни, когда отец изводил себя работой, — ее мать прыгала в трамвай, спрыгивала на углу Чатер-стрит и Пэда, ер-роуд и влетала в отель «Мандарин», где ей расчесывали и укладывали волосы. Она выросла в достатке в Шанхае — до «культурной революции» — и не удосужилась научиться причесываться самостоятельно.

— Я уверена, ты найдешь себе чудесных парикмахеров в Торонто.

— Сегодня это свершилось.

— Что свершилось?

— Получила канадскую визу.

— Почему ты мне ничего не сказала?

— Это не Нью-Йорк.

— Мы знали, что так будет. Но как бы там ни было, ты, наверное, чувствуешь облегчение.

— И ты тоже. Я больше не буду мешать тебе.

Вивиан позволила своим глазам задержаться на гладком лице матери. Ей было пятьдесят пять, но при розовом освещении, которое она любила в своей квартире, она выглядела на сорок. С конца восьмидесятых годов она пользовалась известным кремом от морщин, — когда он добрался до Гонконга, — хотя дерматологи сомневались в эффективности препарата для азиатской кожи. Ее мечтой была пластическая операция на лице, сделанная каким-нибудь дорогостоящим высококвалифицированным хирургом, — кем-нибудь вроде тех сверкающих белозубыми улыбками эксцентричных глянцевых типов, которых она видела на рекламных роликах; мечта, за которую Вивиан не имела намерения платить, потому что это казалось ей тысячекратным предательством отца.

— Это твой выбор, мама. Но ты можешь передумать, если захочешь.

— Тебе будет лучше без меня. У тебя будут развязаны руки.

— Что ты имеешь в виду?

Вивиан уже давно обнаружила, что единственной возможностью общаться с матерью было принимать вызов и быть постоянно готовой к ее инсинуациям и неясным намекам. Не то чтобы она не одобряла наличие Дункана Макинтоша. Просто иногда ревновала.

— Я имела в виду, что ты постоянно занята — путешествуешь, работаешь.

— Я работаю, когда путешествую.

— Ну хорошо. Просто тебе не нужна обуза.

Вивиан пожала плечами и сказала правду:

— Ничего не изменится, если ты останешься. Я собираюсь жить одна, когда ты уедешь. И я останусь совсем одна. Отец умер, тетушка Чен умерла. Остались несколько старых теток и дядек, которых я едва знаю.

Еще пять или шесть лет назад она бы ни за что не поверила, что будет скучать по матери, если та уедет. Но когда умер отец, они стали ближе друг другу — как два незнакомца, встретившихся впервые. Темп жизни матери замедлился. Демоны, которые гнали ее от мечты к мечте, от мужчины к мужчине, теперь стали менее энергичными. Теперь она коротала время в компании людей типа мистера Тама, соседа, водителя такси, честного работяги. Правда, иногда ее заносило, и она могла снова болтать чепуху, например о создании парка радиофицированных такси, и исчезала ненадолго, совсем как кошка, возвращаясь назад с новой загадкой в улыбке.

— Ну, ну, ты не будешь одна.

Неожиданно, без предупреждения, старая боль — такая же острая, как новая рана, такая же мучительная, как в детстве, — пронзила ее. Мать уже нашла себе отговорку, чтобы опять оставить ее одну. Она вовсе не угомонилась. Эмиграция, похоже, будет не последним звеном в цепи ее авантюр — вперед к чему-то новому, а все старое безжалостно останется позади.

— Что имеешь в виду?

— У тебя есть дружок.

— Я не прошу, чтобы он был всем для меня. И он не заменит мне мать.

— Ах!

— Перестань жеманиться… Желаю приятно тебе провести время.

— И тебе того же. Уверена, ты своего не упустишь.

— Что?

— Ты ведь не становишься моложе.

— Мама, мне только тридцать два.

— Будет тридцать три в этом году, и прежде чем ты осознаешь это, тебе стукнет тридцать пять, и кто тогда женится на тебе?

Это было так глупо, что Вивиан не стала спорить, просто сказала:

— Я найду кого-нибудь, кто отчаялся так же, как и я. Может быть, бедного парня, потерявшего работу в КНР. Мы будем разводить свиней в Монголии.

Она улыбнулась про себя, услышав фразы Дункана Макинтоша из своих уст.

— Ты не знаешь, что такое отчаяние, девочка.

— Может быть, это то, что я пытаюсь не забыть, — пробормотала Вивиан.

— Что ты сказала?

Она молча покачала головой. Ее воспоминания о том, как они бежали из Китая, и о самом Китае были смутными.

Она обнаружила, что ей трудно отделить свои самые ранние проблески памяти от рассказов, услышанных от взрослых. Дяди отца обычно много говорили о хаосе, царившем по вине вояк. Один заявил, что был соратником Мао. Мать постоянно оплакивала потерю достатка и комфорта в Шанхае и звала слуг, которых у нее никогда не было, но о которых она слышала от своей матери.

Китай, который Вивиан знала лучше, был Китаем из отцовской мечты и снов, потому что по политическим взглядам — страстно и оптимистично — он был интеллектуальным наследником Движения 4 мая 1919 года,[30] провозгласившего, что демократия и наука возродят былое величие Китая.

Националисты задавили Движение 4 мая. Революционеры атаковали его тоже. И в довершение всего Красные Стражники добили последних, кто еще отваживался надеяться.

Собственные воспоминания Вивиан о Китае начинались холодным песком под ногами, когда отец взял ее на руки и понес в темноту. Они обрывались на ощущении холодной воды, поднимавшей их наверх, когда появилась акула. Ее первый яркий зрительный образ детства начинался со школы в Гонконге, где ей легко давался английский, которому еще до школы учил отец.

Но все же Китай волновал ее.

Несколько лет назад, незадолго до того, как пекинская бойня отпугнула иностранных туристов, она уговорила отца сопровождать ее в одной из ранних деловых поездок в Кантон — столицу провинции Гуандун, где он родился. Все еще боясь — хотя прошло пятнадцать лет с того дня, когда он бежал от «культурной революции» и гонконгские беженцы уже какое-то время вовсю путешествовали по КНР, — он захотел поехать на могилу своей матери. Они плыли по Жемчужной реке на небольшом суденышке. Город изменился с тех пор, как умер Мао. Целые кварталы были разрушены, чтобы дать место роскошным отелям для деловых людей, коммерческим выставкам и новым фабрикам. После долгих блужданий по изменившимся окрестностям в палящем зное они наконец обнаружили новый склад, выстроенный на месте могил их семьи. Кладбище было сожжено, потому что Красные Стражники внесли его в черный список как буржуазное. Ее отец плакал:

— Они не могут оставить в покое даже мертвых.

— Где сегодня твой дружок? — спросила мать.

— Он со своей семьей.

Мать понимающе кивнула:

— Праздники — самое плохое время.

Вивиан сказала:

— Это не так.

Но, конечно, это было так, и слова в ее голове звучали: «Я — не такая, как ты».

После ста пятидесяти лет занятия торговлей в Азии семьи Макинтошей и Фаркаров были по-прежнему шотландцами в душе. И поэтому Рождество было простым праздником с игрушками и традиционным жарким в полдень, но Хогмэнэй был самой радостной и важной ночью сезона, и все, кто мог, спешили домой в Пик-хаус. Викки помнила волнение в верхних комнатах, и комнаты для гостей, заполненные пришедшими к ним кузенами и кузинами, и тот особенный восторг, когда они одевались к предстоящему волшебному торжеству. На мужчинах были килты,[31] на женщинах — длинные белые платья с клетчатыми шотландскими кушаками. Хьюго играл на волынке.

Сегодня ночью они гостей не ждали. Тяжелый полумрак заполнял все комнаты большого старого дома, как холодный мрачный туман. Смерть Хьюго была слишком свежа на их памяти, и размолвка Салли и Дункана была как кровоточащая рана.

Викки еще раньше отправилась в клуб и нашла там мать, которая сидела молча, пила и хотела бы остаться одна. Викки вернулась домой, чувствуя себя странно — одинокой и никому не нужной.

Слуги прятались на кухне. Если у Викки и были какие-то сомнения на тот счет, что это будет унылый, тяжелый вечер, они развеялись, когда она увидела вечерний костюм отца, лежащий наготове вместо шотландской юбки. Она долго думала о том, что надеть, и решила, что стоит быть нарядной хотя бы ради детей Хьюго — им нужен был праздник.

Фиона, которая мужественно держалась все Рождество, была готова заплакать. Питер пил — его очередной срыв, который даже Мэри Ли, при всей своей железобетонности, не могла блокировать. Викки почувствовала боль за Мелиссу и Миллисент — рыжеволосых дочек Хьюго. Им было десять и двенадцать лет, и казалось, они боятся и не верят, что снова смогут радоваться. Период со дня смерти отца был слишком длинным для их коротеньких жизней, и они жались к Фионе. Викки не могла понять, боятся ли они, что их мать снова будет плакать, или что они могут потерять и ее. Девочки явно обрадовались и оживились, когда Викки сошла вниз по лестнице в красном шелковом открытом вечернем платье и прошла по натертому паркету, постукивая высокими каблуками.

— Тетя Викки!

— Мои хорошие!

— Ты, наверное, замерзла в таком платье.

Мелисса погладила ее по плечам. Викки больно кольнуло то, что по горькому стечению обстоятельств она будет им теперь вместо Хьюго — тетушкой Викки.

Миллисент обвилась руками вокруг нее:

— Я так люблю твои волосы.

Она убрала их назад большой заколкой с бриллиантами, которую ей подарила мать в тот день, когда покинула дом, говоря, что на яхте ей не нужны драгоценности.

— Спасибо, Миллисент. Ты тоже выглядишь такой прелестной. Вы обе. Что все будут пить?

— Дядя Питер пьет виски, — доложила Мелисса.

— Думаю, я буду пить шампанское.

— Мама говорит, что мы должны подождать до полуночи.

— Давайте пойдем к ней и скажем, что все хорошо.

Она пересекла гостиную и подошла к креслу, где сидела англичанка, глядя из окна на город.

— Дорогая, давай выпьем со мной немного шампанского?

Фиона подняла глаза, полные слез.

— Идите поиграйте, девочки, — сказала Викки, обнимая их за плечи и отправляясь с ними к бару, скрытому за тяжелыми драпировками. — Но сначала нам надо открыть бутылку шампанского. Дедушка уже спустился вниз?

— Он пошел к телефону.

— Да? Ну что ж, тогда мы откроем ее сами — главное, не сломать ноготь. Ну, вы идете?

— Тетушка Викки!

— Что, Миллисент?

— А где мы будем на будущий Хогмэнэй?

Викки замолчала. Она вынула из серебряного ведерка со льдом бутылку шампанского. Викки боролась с пробкой, отчаянно думая: в самом деле, где они будут?

— Конечно, ты приедешь домой на каникулы из Гордонстауна.

Школа, где учился Хьюго, а теперь будут учиться его девочки.

— А вы, мадам Мелисса, можете остаться в гонконгской школе лет эдак на восемьдесят, если не подтянете свои оценки.

— А китайцы?

— Они тоже будут здесь.

— А они нас не выгонят?

— Ни за что.

— А если они нас арестуют?

— За что?

— За то, что мы — это мы.

У Мелиссы были пронзительные глаза Макинтошей, и сейчас они были широко раскрыты, прелестны и сосредоточенны — она ждала ответа.

Единственным ответом, который знала Викки благодаря тому, что отец сделал так, что они прикипели к Гонконгу и не хотели его покидать, это то, что Макфаркарам некуда ехать, если дела пойдут скверно. Но к ней пришло спасение в лице тайпана, спускавшегося по лестнице и погруженного в свои мысли. Пусть он ответит.

— А вот и ты, папочка. Как ты думаешь, китайцы арестуют нас за то, что мы — это мы?

Дункан Макинтош удивленно уставился на Викки. Но когда увидел внучек, он улыбнулся:

— Кто хочет это знать?

— Мелисса.

— Китайцы собираются арестовать всех юных леди, которые не хотят хорошо учиться в школе, и послать их кормить свиней в Монголии. Так выпьем же за это.

Он взял бокал из рук Викки и наполнил третий бокал.

— Отнесите его своей маме. Скажите, что тайпан велел выпить его. Быстрее, юные леди! Но только не бегите с бокалом.

— Он подмигнул Викки, но сам был за сотни миль отсюда.

— С Новым годом, папа!

— С Новым годом, ваше высочество! Чтобы нам одолеть пройдох, надеющихся на этого сукина сына Ту Вэй Вонга.

— Я ценю твою помощь.

— Конечно, что ты могла сделать, когда оказалась среди этих ублюдков… Вивиан помогла тебе?

— В сущности, она удержала меня от того, чтобы выплеснуть чай в рожу товарищу By.

Ее отец ухмыльнулся:

— Она в этом незаменима. Таскает для меня каштаны из огня, когда я теряю контроль над собой. Поэтому-то я и послал ее вместе с тобой.

— Я буду иметь ее в виду, когда в следующий раз нам предложат отказаться от отеля.

— Она сказала мне, что ты выжала максимум из скверной ситуации. Все это мне не нравится, но сейчас By заказывает музыку.

Это был почти комплимент, и Викки растерялась, не зная, что ответить.

— Я дала ему с собой бутылку «Глен Эфрик»…

— Надеюсь, он сейчас хрюкает над ней и блюет…

Его взгляд скользнул к окну. По странной оптической причине — китайские эксперты объяснили бы это сочетанием ветра, воды и драконьих костей, — «убежище от тайфунов» в Козвэй Бэе было видно в проем, образовавшийся посреди плотно пригнанных друг к другу зданий, за несколько миль отсюда и на тысячу футов внизу. Викки боролась с искушением взять подзорную трубу и навести ее туда, где «Вихрь» можно было разглядеть среди множества суденышек.

— А где Вивиан этой ночью?

— Держи язык за зубами.

— Извини.

Он оглядел комнату, не видя там никого.

— Господи, да здесь, как в морге.

Они обменялись взглядом и неожиданно почувствовали себя заговорщиками.

— Давай сбежим отсюда, — прошептала Викки.

— А куда?

— Пойдем к кому-нибудь в гости, пока нас никто не опередил, будем «первыми гостями».

Лицо отца сразу же прояснилось.

— Все берите свои пальто. Мы идем в гости. Ван! Машину! Ван! Где этот бездельник?

Он нажал кнопку двусторонней оперативной связи.

— Ван! Машину! И быстрее!

— Что такое «первый гость»? — спросила Мэри.

— Мы заходим в гости, — объяснил Питер. — И там выпиваем. Правильно, папа?

— Это такая новогодняя традиция. Сначала постреляем из ружей. Потом возьмем виски и овсяные лепешки. Первыми идут брюнеты — на счастье.

— Тогда — это я, — сказала Мэри.

— Женщины — к несчастью. Это касается и маленьких рыжих леди. И, кстати, блондинок тоже. С Божьей помощью мы внесем тарарам в кое-какие несчастные дома. Так… Первым пойду я, потом Питер, затем брюнетка Мэри, а потом Викки и Фиона.

Его голос внезапно упал. Всем показалось, что в комнате прозвучали имена двух отсутствующих, и они избегали смотреть в глаза друг другу. Наступило молчание. Временами Викки видела, как плечи отца вздрагивали, словно от подавленных слез, и поняла, что боль потери сына не притупилась.

— Вообще-то рановато, — заметил Питер. — До полуночи еще несколько часов.

— Тогда сначала мы пойдем к китайцам. Они в этом мало что понимают. В наших обычаях.

Он быстро пошел к подносу в переднем холле, на котором лежала куча новогодних приглашений, которые они никогда не принимали.

— Мы будем шнырять по городу, как цыгане, — эхом прогудел его голос, и Викки гадала — что это на него нашло? Вскоре он вернулся, держа что-то в руках.

— Ну, пошли.

Теперь Викки рассмотрела — это был толстый красный с позолотой конверт, который он поспешно положил в карман.

— Первым будет иметь честь принять нашу компанию не кто иной, как сэр Джон Вонг Ли. Давайте сначала пощипаем старину Ту Вэя.

— Ты дурачишься.

— Вот только палить из ружей мы не будем, и виски оставим в машине. Не хочу приносить этому мерзавцу слишком много удачи. А точнее, вообще никакой.

— Папа, мы не можем.

— Но, по крайней мере, мы не можем брать с собой детей.

— Нам и здесь будет хорошо, — сказала Фиона, не обращая внимания на протестующие разочарованные возгласы Мелиссы и Миллисент.

— Вот и хорошо. Давайте только подождем, пока приедет Чип.

— Правильно, — сказал отец. — Шампанского для маленьких леди.

Викки поставила свой бокал шампанского и взяла из рук Питера хрустальный стакан с виски. Они чокнулись, и она отпила большой глоток крепкого душистого напитка. Питер быстро осушил свой стакан.

— Сдается мне, мы сами хотим поставить себя в неловкое положение.

Вскоре появилась Мэри и взяла из его рук бутылку:

— Еще рано, чтобы столько пить.

— Но эта неделя нас просто доконала. Столько дел! — запротестовал Питер, пытаясь вернуть ее. — Правда, Викки?

— Давай не будем об этом, — уклончиво отретила Викки, неожиданно вспомнив свой прошлый Новый год с Родом.

Прошел час.

— Ну, сколько можно, поехали! — пророкотал Дункан. — Накидки, шали, милые дамы. Сегодня ночью обещали промозглый холодный туман.

— Чип вот-вот будет.

— Он может поймать нас у Ту Вэя.

— Но он уже здесь.

Снаружи слышался рокот мотора его видавшей виды «тойоты», и девочки побежали к дверям, крича:

— Чип приехал! Чип приехал!

Отец подошел к Викки, стоявшей у окна:

— Конечно, лучше слегка напоить Чипа, прежде чем мы устроим нашу заварушку. Дети любят его, а, Викки?

— Он сумел с ними подружиться, — согласилась Викки. — Как хорошо, что он у нас есть.

— Слава Богу.

— А почему Чип только старший инспектор?

Это была должность, которую с некоторой натяжкой можно было соотнести с сержантом полиции в Нью-Йорке, — слишком маленькая для офицера его лет.

— Может, потому, что слишком любит плавать на яхте, — пожал плечами отец.

— Он был когда-либо замешан в какой-нибудь скандальной истории?

— Насколько я знаю, никаких скандалов, — охотно отозвался отец. — Он честный малый.

Он немножко подумал, а затем добавил:

— А ведь когда дело касается полиции, любая, даже самая невинная мелочь может повредить. Но как бы там ни было, он выглядит вполне счастливым.

Вошел Чип с радостной улыбкой, поздоровался с Викки и Фионой, сделал им комплименты по поводу их туалетов — Мелисса и Миллисент крутились около него, как пара спаниелей, а затем взял из рук Питера виски. Для девочек он привез два маленьких букетика, которые прикалывают к корсажу. Он сел рядом с Фионой, и пока она прикалывала их к платьям малышек, подбодрил ее спокойной теплой беседой. Наконец Дункан сказал:

— Берите свои накидки. Я не могу больше торчать в этом доме.

Викки подхватила шаль, на бегу взглянула на свое отражение в зеркале и пошла к машине, где ее уже ждали Питер, Мэри и Чип.

— Папа опять говорит по телефону.

— Где Фиона?

— Говорит, что останется, — сказал Чип.

— Я останусь с ней.

— Ей хочется побыть с детьми. Она правда хочет остаться, Викки. Поедем с нами.

— Я только быстренько поговорю с ней.

Викки поспешила в дом. Отец все еще был в боковом холле, откуда раздавалось его невнятное бормотанье по телефону.

— Извини, что прервал ваш обед. Почему бы тебе не появиться сегодня у Ту Вэй Вонга?

— Привет, Дункан. С Новым годом!

— Мне хочется видеть тебя.

Вивиан по голосу чувствовала, когда он действительно хотел ее видеть. Он звонил сегодня и раньше — просто поболтать. А сейчас у него был план.

— Мне тоже. Ты можешь дать мне час?

— Хорошо. Скоро увидимся.

— Мама, — сказала она, вешая трубку. — Извини, но мне придется рано уйти. Почему бы тебе не пригласить мистера Тама поесть с тобой гуся?

— Опять напряженная работа? — улыбнулась мать.

— Можно мне взять на время чонг сам?[32]

— Мое будет для тебя слишком длинным, — ответила мать, явно не хотевшая давать свое любимое платье.

— Но с тех пор, как ты носишь короткие вещи, они мне как раз. И это будет тоже.

— Но твои туфли не подойдут.

— Я думала попросить еще и туфли. Я немного устала, чувствую себя выжатой. Мне не хочется идти домой переодеваться.

— Куда ты идешь?

— К Ту Вэй Вонгу.

— Конечно, я дам тебе платье. Почему же ты раньше не сказала?

Она сунулась в шкаф.

— Так, так. Вот это, с блестками. Нет! Нет! Лучше это — из серебристого ламе!

Вивиан колебалась.

— Оно немного велико, мама.

— Ну и упрямая же ты! Оно такое красивое. Ты будешь бросаться в глаза.

Вивиан протянула платье матери.

— Это нечто!

— Подарок… друга. Носи его осторожно. Я его всего один раз надевала.

Мать встряхнула его, и оно вспыхнуло и стало переливаться, как жидкий металл.

— А туфли? Разве они не прелестны? Из того же источника.

— Надеюсь, они не будут мне велики.

— Что? Да как ты смеешь? Мои ноги такие же крошечные, как и твои. Если я высокая, это вовсе не значит, что у меня большая нога.

— Ты права, мама. Они мне как раз.

Мать опять стала говорить о своих ногах. Нет большего оскорбления для китаянки, чем сказать, что ее ноги не миниатюрные, и поэтому Вивиан проговорила:

— Они мне даже чуть-чуть жмут.

— Смотри, не растяни их.

— Обещаю.

— Но у тебя нет драгоценностей. Твое золотое ожерелье не подойдет.

— Я его сниму.

— Но ты не можешь идти к Ту Вэй Вонгу без драгоценностей. А у меня ничего нет.

— Мама, посмотри! — Она расстегнула блузку, обнажая спрятанную под ней большую бриллиантовую подвеску на платиновой цепочке.

— Что-о? Откуда это у тебя?

Вивиан смутилась, но мать казалась такой счастливой, что она не стала скрывать свои чувства и сказала:

— Подарок на Рождество.

— Господи, да он богат!

— Не слишком. Честно говоря, он большой трудяга и сейчас борется за свое состояние.

Вивиан тут же поняла, что ей не следовало говорить это, но, по крайней мере, она знала, что мать не станет обсуждать с кем-нибудь плохие новости о ее любовнике. Но все же Вивиан терпеть не могла, когда она забывала об осторожности. Прокол может случиться в любой момент.

— Да нет, он, должно быть, богат.

— Он серьезный. Очень, очень серьезный.

— А ты?

— Я всегда серьезная, мама, ты знаешь.

— Мне лучше здесь, с девочками, — объясняла Фиона Викки. — Мне не хочется выходить из дома.

— Я останусь с тобой.

— Иди, — она улыбнулась. — Ты выглядишь прекрасно. Желаю тебе хорошо провести время.

Викки колебалась, не зная, как уйти, ведь девочки с почтительного расстояния наблюдали за каждым ее движением. Им тоже хотелось пойти.

— Я не кажусь толстой в этом платье?

— Вовсе нет. Иди же скорей, Викки. Поспеши. Тебя там все ждут.

— Моя подружка в Нью-Йорке Сьюзен всегда говорит, что нет ничего уродливее, чем толстая блондинка в красном платье.

— Да на тебе нет ни жиринки.

— Я чувствую себя толстой.

— Ты выглядишь чудесно! Ты видела маму сегодня?

— Я встретила ее вскоре после своей деловой встречи… Она выпила уже изрядно шампанского.

— Какие ужасные времена настали… — сказала Фиона. — Просто кошмарные.

— Питер тоже пьет.

— По крайней мере, есть Мэри, которая его останавливает.

— Отец на него слишком давит.

— На всех вас. Ты ведь знаешь, Хьюго был как раскаленный прут. Он брал на себя много отцовской силы. Теперь его нет, а когда ушла твоя мать, кому еще брать инициативу на себя, как не тебе и Питеру?

— Вивиан.

— Надеюсь, он бывает с ней счастлив, — сказала Фиона уклончиво. — Но в бизнесе он выплескивает всю свою энергию и страхи на тебя и Питера. Я наблюдала, как с лета это нарастает.

Викки остановилась в дверях.

— Ты знаешь, жизнь в этом доме станет совсем невыносимой, если ты и девочки не переедете сюда.

— Я хочу, чтобы у них была своя семья.

— Просто семья.

— Но это должна быть их семья. Беги, Викки. Увидимся в новом году.

Викки поцеловала девочек, сказала им «спокойной ночи» и побежала к машине, где на заднем сиденье уже сидели отец, Питер и Мэри. Чип сел впереди, рядом со старым Ваном за рулем, и они поехали от Пик-хауса, катясь по дороге, как лист, который несет в костер.

Глава 11

Когда их старый «даймлер» тащился в цепочке алых, серебристых и золотистых лимузинов, на подъезде к «Волд Оушнз-хаусу» Чип рассказывал историю о некоем Дональде Ма, убившем своего кузена с таким же именем, чтобы воспользоваться его приглашением на новогодний вечер к Ту Вэй Вонгу. В отличие от Макинтошей, большинство гонконгцев боролись за любую возможность оказаться лицом к лицу с магнатом Номер Один хотя бы на минуту. Разве можно найти лучший шанс преуспеть в своей карьере? Урвать какую-то нужную сделку? Вдруг повезет…

— А как вы поймали этого кровожадного мистера Ма?

Викки уже видела слуг в ливреях, помогавших гостям выйти из машин.

— Не поймали. Не смогли доказать. Он выбил себе на этом вечере контракт, который сделал его богачом.

— Но они же дети! — воскликнула Викки, когда «даймлер» подъехал к дверям. — Слуги Ту Вэя выглядят так, словно им по двенадцать лет.

— Думаю, у него есть приют для сирот.

— Что?

— Мы навели кое-какие справки. Все дети получают хорошее образование. Многие потом учатся в университетах и имеют работу, когда их оканчивают.

— Как стипендиатки Макфаркаров? — Викки не могла удержаться от вопроса, но отец не отреагировал.

В нефритово-зеленом «роллс-ройсе», приехавшем раньше Макиштошей, сидели пожилой китаец и молодая леди, закутанная в меховую накидку до пола того же цвета, что и автомобиль. Ей помог выйти кланявшийся мальчик в алом фраке. Когда «даймлер» подался немного вперед и настала очередь Викки выходить из машины, она оперлась о маленькую руку. Ребенок казался не старше Миллисент.

— Тебе давно пора спать.

— Да, Мисси. — Мальчик едва улыбнулся.

Мэри Ли приняла руку как должное. Она и Питер, Викки и Чип пошли за Дунканом Макинтошем в холл, где два ряда одетых в алые фраки улыбающихся подростков образовали живой коридор к лифту.

— Ничем не могу помочь, но удивлен, — буркнул Дункан Макинтош, и его голос эхом отозвался под потолком высотою этажа в три. — Интересно, что думает Ту Вэй — какой век наступает?

— Ты имеешь в виду, какая династия? — засмеялся Питер.

Дункан тоже засмеялся, заглушив шепот Мэри:

— Вы — гости важного господина. Уважайте вашего хозяина.

— Верно, — пробормотал Питер, а Чип посмотрел на Викки с улыбкой симпатии.

— А как ты думаешь, какой век наступает?

— Я думаю только о ближайших шести месяцах.

Они все вошли в лифт, облицованный бледным камнем. Когда кабина зашуршала наверх, Викки с любопытством потрогала желто-зеленоватый камень.

— Это не мрамор. Это нефрит.

— Наверное, в тот год Ту Вэй много его наковырял, — сказал Дункан. — Послушай, Чип, отбей немного для дам.

— Нечем, тайпан.

Викки посмотрела на брата. Они не слышали, чтобы голос отца звучал так беззаботно со дня гибели Хьюго.

— Хорошо идут дела в Шанхае? — спросила она тихо.

Питер выразительно покачал головой:

— Нет.

Двери лифта раздвинулись в просторное фойе, которое вело к большой лестнице в ярко освещенный хрустальными люстрами бальный зал. Там гремела музыка и слышалась какофония разговоров на кантонском диалекте. Почти три тысячи экземпляров гонконгской элиты откликнулись на приглашение Ту Вэя. Пространство, оставленное для танцев, затопило море жестикулирующих людей, и мало кто танцевал. Похоже на старомодную фондовую биржу, подумала Викки, — биржевики стоят у компьютеров, чуть не наступая друг другу на пятки, и выкрикивают цены. Позади них располагалась стеклянная стена, сквозь которую открывался вид на темный залив, окруженный миллионами ярких неоновых огней. «Королева Елизавета II» покоилась посередине, как усыпанная бриллиантами шкатулка на черном бархате.

То, что на первый взгляд казалось сверкающими статуями в полный рост, расставленными по фойе, вниз по лестнице и на пьедесталах в бальном зале, при ближайшем рассмотрении оказалось мимами в усыпанных блестками трико. По тайному сигналу юноши и девушки синхронно меняли позы и застывали опять. Даже их лица сплошь покрыты блестками так, что невозможно было различить глаза.

Новая когорта слуг-подростков приняла накидки Викки и Мэри и повела Макинтошей к лестнице, где англичанин ростом в шесть футов и восемь дюймов объявлял прибывших громоподобным баритоном. Шедшая впереди них леди скинула свою нефритово-зеленую меховую накидку, открыв плотно облегавшее ее расшитое бисером и бусинами платье такого цвета, о котором Чип как-то заметил Викки, что его можно вытерпеть только в химической лаборатории по необходимости.

— Мадемуазель Анита Фэнг и Генри Вонг, — разразился англичанин, и мисс Фэнг стала спускаться под оценивающее бормотание, относящееся к ее платью, ее изумрудам и престарелому гурману и владельцу скаковых лошадей, сжимавшему ее локоть.

Слуги сопровождали их к голосистому герольду. Со своими пышными усами и статной выправкой он был похож на бравого сержанта, по ошибке отправленного англичанами в отставку. Но когда его взгляд упал на Макинтошей, стало ясно, что его импортировали в Гонконг на один вечер.

— Ваше имя, сэр?

Дункан Макинтош залился краской:

— То же, что и сто пятьдесят лет назад.

Англичанин смочил губы из хрустального бокала, стоявшего рядом на высоком столике на одной ножке, и понизил голос:

— Извини, папаша. Я здесь новичок. Мы с тобой просто два англичанина, а? Так что сказать?

— Неистовый и Могучий, — прорычал Дункан.

Викки пришла на помощь запаниковавшему англичанину:

— Еще давно, когда колония только образовалась, шотландцы брали себе имена по китайскому типу, чтобы произвести впечатление на местное население. Денты, например, стали «Бесценными и Милостивыми», что объясняет их последовавшее банкротство. Джардины — «Счастливая Гармония». Мы — немного поэнергичнее. Я надеюсь, вы объявите нас именно так, как вам сказали, прежде чем отец раскипятится.

Англичанин распрямился во весь свой гвардейский рост и, демонстрируя сноровку вышколенного актера, всунул слова в паузу между музыкальными фразами. Его голос прокатился по бальному залу, как рев прибоя:

— Неистовый и Могучий!

Глаза всех гостей устремились к лестнице.

Викки отпустила руку Чипа и встала рядом с отцом.

— Черт побери, ты собралась идти?

— Вместе с тобой.

— Хорошо, возьми еще Питера.

— Не я пасу его сегодня. Возьми его сам.

Она думала, что Мэри подтолкнет Питера вперед, но вместо этого та еще крепче прижалась к нему. Зная, что Мэри никогда не действует импульсивно, без плана, Викки пришла к выводу, что китаянка решила: для семейства Ли лучше, если Питер не будет в авангарде эксцентричного появления Макинтошей.

Викки игнорировала свирепый всполох в глазах отца, когда они начали спускаться. Может, к этому примешивался оттенок восхищения, а может, и нет. В этот момент Викки не задумывалась над этим. Слова отца о ста пятидесяти годах подняли ее дух. Ее отец в общем-то был относительным новичком в Гонконге. Но она была еще и дочерью своей матери, и это давало ей более старую кровную связь с городом, на которую многие из присутствующих не могли претендовать.

Из калейдоскопа лиц, смотрящих на них снизу, она выделила одно, почти физически ощущая жар пары глаз, следящих за их спуском. Удлиненные, красивые черты лица, необычайно высокие брови и буравящие глаза неизменно появлялись на фото в бесчисленных газетах и телерепортажах. Его окружала толпа, ловящая каждое его движение с почтительного расстояния. Он стоял — высокий и уверенно опиравшийся на трость — в ярком круге света в середине бального зала.

— Наш хозяин нас заметил, папа.

— Отлично, — ответил Дункан с наслаждением, и Викки пожалела что с ними нет ее матери, чтобы обуздать его или же, если она не сможет, позабавиться переполохом. — Давайте пойдем и поздравим его с Новым годом.

Они влились в бурлившую толпу у подножия лестницы. Викки почувствовала, что она накатывает на нее, как волны. Все грабежи Ту Вэй Вонга неизменно летописались, и поэтому каждый из присутствующих сотню раз слышал историю о том, как Дункан Макинтош лишился пароходной линии Фаркаров. А теперь это семейство здесь, у Ту Вэя, и скоро они встретятся нос к носу. Гонконгская сплетня в визуальном воплощении:

Девушка, идущая с ним рука об руку, должно быть, дочь тайпана — та, которая потеряла все его деньги в Нью-Йорке. Конечно, это не его любовница. Любовница — китаянка, китайский компрадор. А чем она торгует? Но как бы там ни было, семейное сходство безошибочно. Округлите челюсть старого разбойника, добавьте знаменитые белокурые волосы матери и нос, и вы получите ее портрет. А где же мать? В Англии — думают некоторые. Куда старые гуйло отправляют своих жен, когда хотят от них избавиться. Вовсе нет. Разве вы не слышали? Она пьет на яхте в Козвэй Бэе.

Лица вспыхнули любопытством. Что скажет тайпан борющегося хана Макфаркаров самому богатому человеку в Гонконге? А если более снисходительно, подумала Викки, что последний независимый шотландец скажет китайцу, который символизирует собой — больше, чем кто-либо из живущих, — оплот коммерческой силы на Востоке и замешанное на нервах партнерство капиталистического Гонконга и коммунистического Китая?

— Похоже, милые детки подросли настолько, что уже могут быть его телохранителями, — пробормотала Викки, обращаясь к отцу.

Несколько угрожающе здоровенных подростков в черных смокингах расположились поодаль от Ту Вэй Вонга. Юношеского вида советник стоял рядом с ним, а чуть дальше ждали слуги, держа бокалы с шампанским на золотых подносах.

Тайпан и его дочь нарушили священную зону вокруг хозяина. Дункан заговорил первым, намеренно не подавая руки.

— Ту Вэй, как поживаешь? Получил твое приглашение. Рад, что могу воспользоваться им в этом году.

Советник начал переводить приветствие Дункана, но яростно отвердевшие губы хозяина дома указывали на то, что он достаточно понимал английский, чтобы ему не понравилось его прозвище. Он ответил на грубом путунхуа — слишком быстро для уха Викки.

— Сэр Джон также приветствует вас, Дункан Макинтош, — сказал переводчик. — Слишком много вечеринок столько потеряли от вашего отсутствия.

— Я бы пришел раньше, но потребовалось время, чтобы вынуть нож из моей спины.

Викки, напрягшая слух, чтобы понять сказанное Вонгом, едва смогла подавить смешок. Ту Вэй заговорил опять, и переводчик сказал:

— Сэр Джон спрашивает о юной леди рядом с вами. Это младшая жена, о которой мы столько слышали?

Викки яростно вскинула голову. Вонг ответил ей безразличным ледяным взглядом, словно она была одной из тех застывших фигур, которые были разбросаны по комнате, как мебель.

— Ту Вэй, — ответил ее отец со спокойной угрозой. — Ты должен извиниться перед моей дочерью.

Казалось, китаец отреагировал на требование Дункана: его сверкающий взгляд впился в лицо Викки. Наконец он заговорил. Викки улыбнулась еще до того, как переводчик произнес известную китайскую пословицу:

— Тигры не родят собаку.

— Принимаю это в качестве комплимента, сэр Джон. С Новым годом!

Ту Вэй стал опять ее изучать, впиваясь еще глубже, пока Викки не почувствовала, что он добрался до дна ее души. Она подавила невольную дрожь и попыталась выдержать его взгляд. Когда он наконец заговорил, переводчик тщательно подбирал слова.

— Сэр Джон запомнит знакомство с вами как предупреждение, дочь тайпана. Тигры опасны.

— Два комплимента. Сэр Джон — щедрый хозяин.

Если Викки и надеялась на дружескую реакцию, она была разочарована. Магнат оперся на свою трость, повернулся к ее отцу и снова заговорил с ним через переводчика:

— Сэр Джон спрашивает: какие у вас планы? Где вы собираетесь быть через год? Каким бизнесом будете заниматься, когда Гонконг станет китайским? Вы вернетесь в Англию?

— Совершенно ясно, что сэр Джон не видел пекинских газет, — ответил Дункан мягко. — Я буду здесь, в Гонконге. Премьер-министр Чен объявил в Народном собрании, что намерен назначить меня губернатором.

Викки вся напряглась, чтобы увидеть мелькнувшую в глазах Ту Вэя тревогу. Дункан Макинтош засмеялся и отвел ее в сторону.

— Ты по-настоящему зацепил его, отец.

— Если ты думаешь, что мудро выбранные остроумные ответы — это путь к его сердцу, то жестоко ошибаешься.

— Твои выпады не завоевали тебе командных высот?

— Да чтоб ему провалиться в ад, прежде чем я буду пытаться «завоевать командные высоты»! Пошел он подальше! Он мой враг. Это делает его и твоим врагом. Не забывай об этом.

— Папа, прошло десять лет с тех пор, как мы потеряли линию Фаркаров. Ту Вэй — самый крупный игрок в Гонконге. Он — очень дорогостоящий враг. Если только нет чего-то такого, что я не знаю.

Отец внимательно посмотрел на нее, лицо его окаменело.

— Твой враг тоже, — повторил он. — Я тебя предупреждаю. Если со мной что-нибудь случится, ты на очереди.

— Я запомню. Но ты что-то скрываешь от меня. Ты ставишь меня в опасное положение.

— Я пытаюсь защитить тебя, дурочка. Чип! — позвал он через плечо. — Ты видел Аллена Уэя?

— Папа, ты знал Ту Вэй Вонга в Шанхае?

— Мне было восемнадцать, когда я покинул Шанхай.

— И ему тоже, — сказала Викки, но отец просто повторил вопрос Чипу:

— Видел его?

Высокий полицейский стал изучать бальный зал в поисках Аллена Уэя — главной исполнительной власти Гонконга.

— Вон он, тайпан. Стоит у окна. С ним Вивиан Ло.

Викки слышала, как Мэри бормочет Питеру:

— Смотри, она выглядит так, словно одолжила свой наряд у клуба владелиц «вольво».

— Папа, с кем ты встречался на красной джонке?

Дункан Макинтош игнорировал вопрос.

— Питер и ваше высочество, засвидетельствуем наше почтение Аллену Уэю, а потом уберемся с этой помойки.

Викки снова пошла с ним под руку, когда они двинулись сквозь толпу, обмениваясь приветствиями с теми, кого знали. Они увидели Уолли Херста сбоку, но не слишком близко. Бородатый американский китайский торговец вел под руку очень молодую китаянку — уязвимого вида существо с блестящими глазами, капризным ротиком и экстравагантной прической.

— Кто эта крошка с Уолли?

— Жена, — прорычал Дункан.

— Она выглядит достаточно молодо для того, чтобы быть его дочерью.

Дункан не попался на удочку.

— Ее зовут Лин-Лин. Ей двадцать два года, а мозги у нее двенадцатилетнего ребенка. Она обвела Херста вокруг своего розового мизинчика.

— Замечательно, — сказала Викки.

— Вивиан!

Мягкий знакомый голос пронесся над гулом вечеринки. Не веря своим ушам, она отвернулась от кружка гонконгского босса и радостно обернулась, чтобы увидеть мужчину, которого меньше всего ожидала увидеть здесь сегодня.

— Стивен!

Она обвилась руками вокруг его шеи и спрятала лицо на его груди.

— Что ты здесь делаешь?

— Папуля сменил гнев на милость. Ссылка кончилась.

Стивен Вонг, старший сын Ту Вэй Вонга, был, по общему мнению, единственным в своем роде. Это было самое красивое создание как среди мужского, так и женского пола, которое когда-либо порождал Гонконг. У него было стройное, красивое телосложение отца, тогда как от матери-англичанки ему достались аристократические скулы, прекрасная кожа и проницательные большие красивые серо-зеленые глаза. Он был классическим евразийцем, взяв все лучшее от обеих рас; природа даже щедро удвоила сумму красоты его родителей.

Говорят, мать Стивена была очаровательна и прекрасно играла в теннис. Стивен унаследовал оба качества, что было очень удачно, потому что, кроме красивой внешности, он ничего не взял из характерных черт отца. Спортсмен, любитель выпить и поиграть в азартные игры, он не был ни сметливым, ни безжалостным и вовсе не честолюбивым, хотя о его способностях спускать деньги ходили легенды. Он вполне счастливо жил отдельно от Ту Вэя. Иногда становясь жертвой обмана тех, кто пытался влиять на его отца, сам он был слишком добросердечным, чтобы хитрить и тем более продавать, за исключением его манер в спальне: загоревшись, он часто быстро терял интерес. Само собой, гонконгцы не преминули окрестить сына-плейбоя самого богатого человека Гонконга. Они прозвали его Ноу Вэй Вонг — непутевый Вонг.

— Просто упасть можно, — сделал он комплимент ее платью. — Одолжила у мамы?

— Конечно.

— Как она?

— Получила канадскую визу.

— Тебе повезло.

Вивиан считала, что ей повезло в другом: в том, что она узнала его в то лето, а еще — что ее возвращение в Кембридж положило всему конец, прежде чем она могла бы получить душевную травму. Он был единственным эксцентричным мужчиной, с которым она завела роман до Дункана и потом Вивиан провела милую осень, думая о нем во время длинных прогулок между занятиями, и писала ему романтические письма об остром запахе дыма от сжигаемых листьев. На них он, наконец, ответил прелестной открыткой из Макао, куда Стивен поехал на собачьи бега. Они остались друзьями и иногда обедали вместе, пока отец не отправил его в Нью-Йорк за какие-то незначительные проступки.

Стивен как-то туманно рассказывал о случившемся, намекая на перебои с выручкой в казино «Волд Оушнз». Но Вивиан знала — Стивен не был вором. Она также знала о слухах насчет его связи с триадами, что ее не шокировало, потому что люди всегда шептались о гонконгских триадах. Из своего опыта она заключила, что это было что-то вроде уличных гангстеров, которым отец по привычке платил за защиту. Стивен, конечно, был просто беспечным и безобидным бездельником, который провоцировал некоторых бандитов втереться в доверие к отцу. Но какими бы ни были его проступки, решила Вивиан, они дорого стоили его отцу, — он отослал его в Нью-Йорк на три года, потому что если и было единственное уязвимое место в его стальном теле и духе, единственная человеческая эмоция, она была отдана его красивому сыну от первой жены.

Вивиан обнаружила, что оценивает его с неожиданной беспристрастностью. Ему, должно быть, сейчас почти сорок, но если алкоголь, сигареты, наркотики и связи с многочисленными женщинами и сказались на нем, они сделали его только красивее. Она тепло поцеловала его.

Стивен расплылся в одной из своих непринужденных улыбок:

— А это за что?

Улыбка Вивиан была интимной.

— Спасибо, — сказала она.

— За то, что вернулся? Благодари отца.

— А я благодарю тебя.

Появление Дункана Макинтоша, пробиравшегося к ней сквозь толпу, — широкоплечего, коренастого и весело ухмыляющегося самому себе по поводу эффектного вторжения Макинтошей, — заставило сердце Вивиан забиться быстрей. Она много лет берегла память о Стивене и сегодня ночью получила доказательство, что Дункан дал этой тени успокоение в ее душе.

— Ах, — сказал Стивен, провожая глазами ее взгляд. — Начинаю понимать. Скажи, кто эта прелестная блондинка?

— Дочка босса.

— Его дочка?

— Виктория.

— Очень мила. Что она собой представляет?

Вивиан подумала — а почему бы и нет? Расслабленная, сбитая с толку, Викки Макинтош была бы ей очень выгодна, и если есть на земле какая-нибудь сила, способная выбить из седла заносчивую дочь тайпана, то, без сомнения, этой силой был Стивен Вонг.

— Она — голодна и ненасытна. Ты найдешь в ней вызов для себя. Хочешь с ней познакомиться?

Стивен пожал плечами.

— Если я и соберусь, — сказал он беспечно, — я сам об этом позабочусь. Пока!

Он скользнул в толпу и исчез… Вивиан была довольна. Стивен не пудрил ей мозги. Он найдет подход к Викки Макинтонг еще до полуночи. Она вспыхнула от мысленно увиденного образа двух тигров, кувыркавшихся между высоких деревьев, ощутила маленький укол ревности и повернулась с улыбкой к приближавшемуся Дункану.

— Вон идет твой тайпан, — шепнул ей Аллен Уэй через плечо. Он ответил на ее вопросительный взгляд подмигиванием.

Глава исполнительной власти — первый китайский губернатор Гонконга — был моложавый пятидесятилетний богатый инженер, который материализовал свой американский диплом и способности к бизнесу в цепь заводов по производству электроники по обе стороны границы. Он невольно удерживал свой неофициальный двор у окна, выходившего на гавань; Уэй шутил с Вивиан и дюжиной других, включая его сногсшибательную евразийку-секретаршу Дебби, которая никогда не отходила от босса далеко. Одновременно он излагал полные энтузиазма импровизированные оценки грядущего Нового года репортеру из «Саус Чайна морнинг пост».

— Совместная декларация должна сработать! В Китае власть опирается теперь на образование, а не на ружья, как прежде. Партия должна сделать жизнь людей лучше. И мы здесь в Гонконге — движущая сила этих перемен. И поэтому — с Новым годом!

— А где вы видите нас на будущий Новый год, губернатор?

В повседневном обиходе люди предпочитали титул губернатора.

Аллен ответил своим раскатистым смехом, хорошо известным всем:

— Я, например, собираюсь быть прямо здесь на приеме у сэра Джона, если он пригласит меня, и не вижу причин, почему бы ему не пригласить.

— Даже если вы и не будете президентом, сэр?

Уэй засмеялся громче:

— Сэр Джон все равно меня пригласит.

— Даже если сэр Джон — о, я не так задал вопрос… даже если товарищ Вонг Ли сменит вас на посту президента?

Но Уэй отказывался попадаться на провокацию. Он опять засмеялся, помахав рукой Дункану Макинтошу, когда клан шотландцев появился из толпы.

— Я воспользуюсь возможностью сбросить этот обезьяний сюртук, опять закатаю рукава повыше, как честный человек, и вернусь работать на мои фабрики. Я стану еще богаче, чем прежде, и поэтому президент сэр Джон Вонг Ли должен будет все равно меня пригласить. Вы что же думаете, губернатор Гонконга будет давать званый вечер без капиталистов, а? Привет, Дункан! Блестящий выход! Твоим обоим ребятам место в Голливуде.

— С Новым годом, Аллен!

Мужчины тепло пожали друг другу руки. Дункан долго трудился, как пчела, чтобы объединить британцев и янки в нажиме на Пекин в пользу Аллена. Так что для Макфаркаров Аллен Уэй был светлым пятном на без того бы мрачной картине грядущего переворота.

— Тайпан, — вмешался репортер из «Саус Чайна морнинг пост», — президент только что сказал мне, что он не беспокоится по поводу возможного всплеска эмиграции. А как Макфаркары будут преодолевать ставшую уже постоянной нехватку рабочей силы?

— Гонконг будет магнитом, притягивающим лучших и талантливейших из Китая, — быстро ответил Дункан, а когда гримаса репортера недвусмысленно показала, что он уже слышал эту байку, Дункан задушил его новый вопрос в зародыше, начав представление.

— Аллен, ты уже, конечно, знаешь моего сына Питера. А теперь познакомься с Викторией.

— Очень приятно. Я уже знаю, какая была у вас интересная встреча с Ву Демином сегодня днем, Виктория.

— Вот это оперативность, — удивилась Викки, несмотря на неприязнь к любовнице отца, что Вивиан так запросто болтает о служебных делах. — Если не секрет, откуда вы знаете?

— Мистер Ву сам рассказал мне десять минут назад.

— А я думала, что он улетел назад в Пекин.

Она обменялась взглядом с отцом, который казался таким же недовольным.

— Остался на вечеринку. Вы же знаете, каким убедительным может быть Ту Вэй. Любого уговорит. А теперь давайте познакомим вас со всеми присутствующими… Мой администратор Дебби.

— Привет, Дебби!

— Этот живчик с карандашом — из «Саус Чайна морнинг пост».

— Привет, живчик!

— И, хм-м, конечно, вы знаете Вивиан Ло, — ухмыльнулся Аллен.

Викки взглянула поверх ее плеча сквозь стеклянную стену. Ее разъяренные глаза путешествовали по берегу к востоку, от Центра к Ваньчаю, а затем к скорбному пристанищу ее матери в Козвэй Бэе: «убежище от тайфунов» мерцало неяркими огнями джонок — танка с семьями встречали Новый год; где-то в тени лодок стоял на якоре «Вихрь».

Было непонятно, злилась ли она больше на отца за то, что он так неосторожно ввязался в этот глупый и неприятный разговор, или на Вивиан, у которой хватило наглости и бесстыдства открыто появиться вместе с ним. Вивиан победила, пусть хотя бы даже только глубоким вырезом своего тесного платья. Что-то изменилось в ней сегодня — появилось что-то холодное и чувственное. Никаких очков: на ней были контактные линзы.

— Аллен, — отец первым нарушил тяжелое молчание. — Я хочу, чтоб ты познакомился со старшим инспектором Джоном Чипвудом-Чипвордом.

Чип и президент пожали друг другу руки.

— Остаемся, старший инспектор?

— Если они останутся, тогда я тоже.

— Хорошо, — одобрил Уэй, иронично указав через плечо большим пальцем руки на залитый светом корабль «Королева Елизавета II».

— Хочется, чтобы побольше таких, как ты, парней-англичан думали то же самое.

— Вы чувствуете себя покинутым своими друзьями? — опять вынырнул репортер.

Тягостная минута улетучилась, и широкое, большое лицо Аллена прояснилось новым взрывом смеха.

— Послушай меня, парень. Моя мать истратила свой последний доллар, чтобы купить мне разрешение на выезд из маоистского Китая. Мне было четырнадцать. Гонконг принял меня, дал мне работу, школу. Я был потрясен красотой капитализма. Еда, дома, машины, универмаги… И в этом по-прежнему предназначение Гонконга…

Кивая в знак согласия с президентом, Дункан наклонился ближе к Викки и пробормотал ей в ухо:

— Никогда больше не задевай Вивиан.

— А ты не давай мне повода, — прошипела она в ответ.

— Я никогда тебе этого не прощу.

Их глаза встретились — два голубых пламени.

— А что ты сделаешь? Отдашь ей что-нибудь еще из бриллиантов моей матери?

— …Пока коммунисты тщатся сделать жизнь своих людей лучше, мы будем потрясать их сердца красотой капитализма, — заключил Аллен, довольно ударяя кулаком по пухлой руке.

Репортер, делая вид, что записывает все услышанное так, как будто от этого зависит его жизнь, подкинул следующий вопрос:

— А насколько потрясающим найдет Пекин новые беспорядки на улицах?

— У нас не было беспорядков с прошлого лета.

— Но правительственная комиссия предупреждала, что беспорядки могут разразиться в любую минуту, сэр. Любой пустяк может разозлить и напугать людей.

Широкое мясистое лицо Аллена Уэя стало напряженным.

— Люди должны знать, прежде чем прибегнуть к насилию, — я предупреждаю, что нет такого безобразия, которое полиция не могла бы взять под контроль.

— Слушайте, слушайте, — сказал Дункан Макинтош.

— Пекину нечего опасаться гонконгских бандитов, — сказал мрачно губернатор. — Правда, старший инспектор?

— Абсолютно верно, сэр, — выпалил Чип, словно они это отрепетировали.

Вивиан Ло отвернулась, чтобы не сказать чего-нибудь, о чем она потом будет жалеть. Жадность и невежество по-прежнему шли рука об руку. Она вспомнила званый обед в Кембридже, через неделю после Совместной декларации в 1984-м. Почетный гость, сотрудник китайского департамента британского министерства иностранных дел, только что вернувшийся из Пекина, был вполне доволен собой.

— Мы решили гонконгскую проблему и завоевали многомиллионный потребительский рынок Китая.

— Ценой свободы шести миллионов британских подданных, — вдруг громко раздался возмущенный голос Вивиан.

За этот выпад не по летам смышленую китайскую студентку больше не приглашали.

Неожиданно вспышка оранжевого света, затанцевавшего около лайнера, приковала ее взгляд к стоящей на якоре «Королеве Елизавете II». Глядя через гавань, она увидела источник света.

— Пожар на Цзин Ша Цзуе!

Когда все разом повернулись к окну, завороженно глядя на растущее пламя, Вивиан вдруг увидела бескровное лицо шанхайца Чжэна, отражавшееся в стекле. Она ощутила укол первобытного ужаса, ей показалось, что их предали и агенты службы государственной безопасности Пекина сейчас вынырнут из числа гостей вечера и арестуют их всех. Но Чжэн улыбался и был одет в смокинг. Неожиданно шанхаец рискнул пойти на контакт под своим собственным именем. Он заговорил с ней — тихо и быстро, а потом улизнул так, словно его и не было. Вивиан подождала, пока Викки отошла, а потом перевела его слова Дункану шепотом на ухо.

Глава 12

Первая банда сформировалась на Натан-роуд — освещенном неоновыми огнями бульваре ночных клубов, магазинов и ресторанов, к которому сбегалось множество улиц. Стал распространяться слух, что каэнэровцы хотят уничтожить профсоюзы, — слух, который, по отчетам полиции, был, очевидно, состряпан, чтобы спровоцировать беспорядки среди десяти тысяч рабочих фабрик и строителей, водителей грузовиков и грузчиков, отмечавших начало нового, пугающего года. Самый младший, с буйным нравом, начал бить окна магазинов. Взвыла сигнализация, золото и бриллианты посыпались в темноту. Женщины и дети побежали к станциям метро — поскорее домой, в новые кварталы; их мужья и отцы стали переворачивать автомобили, припаркованные на улицах. Двухэтажный автобус перевернулся с грохотом, и его охватило пламя.

Королевская полиция Гонконга издала брошюру с рекомендациями, как обуздывать беспорядки на улицах города. В ней разрабатывалась тактика в духе педантичных традиций британской армии девятнадцатого века.

Гонконгцы убедились — еще со времени мятежей на Стар Ферри и спровоцированных мастерами «культурной революции» из КНР бунтов конца шестидесятых, которые королева Англии окрестила «Королевскими», — что маленькая дисциплинированная группа может остановить беспорядки, быстро рассеивая банду. Надо было только начать с демонстрации силы, по мере надобности переходя к слезоточивым газам, деревянным пулям и, очень редко, к винтовкам и выстрелам. Ни одному констеблю не разрешалось выходить из строя, и ни один смутьян не решался нарушить дистанцию, отделявшую их от бдительной полиции.

Первый из базировавшихся на Коулуне антиповстанческих взводов высадился из машины на Карнарвон-роуд и пошел южнее, вниз по Натан-роуд, рассеивая банду и прикрывая пожарную бригаду, тушившую горящий автобус. Выбитая с завоеванной торговой улицы, банда быстро рассыпалась по боковым улицам, и ничего более серьезного, чем несколько канистр слезоточивого газа, не было применено наступавшим взводом. Однако народу собралось так много, что многие были вынуждены двинуться через Сэлсберри-роуд к уже забитой людьми гавани. Вот там-то, как писал потом репортер, и выпустили пар.

Посередине гавани покоился залитый яркими огнями корабль «Королева Елизавета II». Ярко освещенная дверь на палубе была распахнута, и влажный южный ветер нес над водой музыку — несколько сот отставных сотрудников британской гражданской службы танцевали на новогоднем празднике, прежде чем поднять якорь и отправиться домой в Англию в неслыханной роскоши. Гигантский корабль находился далеко — вне пределов досягаемости для камней, и лишь несколько булыжников на мостовой были выковырены и брошены в его направлении.

Неожиданно человек в белой рубашке с короткими рукавами вспрыгнул на ограждение набережной.

— Предатели! — начал орать он. — Предатели! Продали! Продали! Продали!

Толпа злобно напряглась — все знали о постоянно повторяемых обвинениях в адрес англичан, что те продали свободу Гонконга, чтобы наладить свою торговлю с китайцами.

То там, то здесь на набережной все больше мужчин прыгали на ограждения. Сжатые кулаки взметнулись вверх, словно отбивая ритм по ночному небу.

— Предали! Предали! Предали!

Миллионы огней острова Гонконг, прорезавшие темноту, еще больше разожгли их, словно насмехаясь над их отчаяньем. Как и корабль, стоявший вне досягаемости, недосягаемы были и богатства самого острова, и каждое сердце на набережной чувствовало эту горькую правду — богатые смогут спастись, а они нет.

Там стояло здание «Бэнк оф Чайна», набитое до отказа китайскими бюрократами и творцами будущих законов, которых гонконгцы уже ненавидели. Чуть поодаль сверкал «Волд Оушнз-хаус» — его верхние, этажи, как бриллианты и набалдашник жезла. Сзади раскинулись особняки, и за горящими окнами веселились на роскошных приемах, о которых потом будут писать газеты и журналы. Богатые и сильные мира сего уже заключили свое перемирие с боссами с севера. А если это не выгорит — что тогда? Они могут уехать. Но эти люди на материке не смогут. Простые китайцы столкнутся лицом к лицу с новой катастрофой в одиночку.

Город между тем был слишком большим, чтобы на нем мог сфокусироваться гнев толпы. Корабль был ближе, хотя и тоже далекий.

Двойной кордон полиции был выставлен позади решеток набережной, чтобы защитить пятизвездочный отель «Эмперор» в том месте, где стеклянные стены холла делали его уязвимым для камней. Один констебль-китаец нарушил дисциплину и спросил другого:

— Думаешь, они поплывут?

— Вон тот ублюдок на перилах поплывет, если я дотянусь до него. А у меня просто руки чешутся врезать ему.

Еще один констебль из параллельной линии спросил:

— А что, если вон те типы присоединятся к нашим козлам?

— Да брось ты, приятель! Что им — делать нечего? Пошумят и разойдутся.

— Тишина в цепочках! — рявкнул их сержант.

Ближайший к ним лидер смутьянов взглянул вниз через перила, и, казалось, уловил сигнал от другого типа. Неожиданно новый крик подстегнул банду, и у полицейских похолодела кровь.

— Па-а-а-ро-о-о-м!

Десять тысяч человек обернулись, как один. Недалеко, в пяти минутах ходьбы и двух минутах небыстрого бега, вдоль набережной, причалы врезались в глубь гавани. В тот момент два парома курсировали туда-сюда между Коулуном и островом Гонконг, и еще три были привязаны у пирса.

— Паром! Паром! Паром!

Они прорвали тонкий заслон полиции, забушевали вокруг отеля «Эмперор» и музея космоса, пронеслись мимо автобусной остановки и хлынули к причалу для паромов. Толпа вырвала с мясом металлические ворота, которые экипаж пытался закрыть, и хлынули на ближайшее судно «Селестиал». Швартовы были просто срезаны со швартовой тумбы, и в рулевой рубке и машинном отделении водители грузовиков быстро справились с простейшими операциями. «Селестиал» отвалил от пирса без предупреждения, сбросив множество все еще пытавшихся забраться на борт и выписывал причудливую кильватерную струю: банда в рулевой рубке передралась, выхватывая друг у друга штурвал.

Хакка — водитель землеройной машины — запустил пожарный топорик в плечо водителя грузовика, который пытался править штурвалом. Рожденный на сампане, он проворно переступил через тело и стал у штурвала, взяв твердый курс на широко раскрытую дверь, выливавшую свет из борта роскошного лайнера. Общий вой пронесся над паромом, когда смутьяны увидели свою мишень. Они столпились на носу, чтобы подняться на борт в числе первых, размахивая деревянными палками с гвоздями, которые выдрали из скамеек в качестве оружия.

Крошечный катер морской полиции стрекотал по темной воде, голубые огни прожекторов полыхали, выла сирена. За триста ярдов до необъятной стены «Королевы Елизаветы II», весело сверкающей огнями бортовых иллюминаторов, маленькое суденышко остановилось на пути приближающегося парома.

— Подбить его! — выла банда на носу парома. — Потопим! Суй лаун гинг!

Рулевому-хакка было трудно вести паром с таким количеством людей на борту. Но он был обозлен на морскую полицию за частые обыски их семейной джонки и поэтому усилил свою хватку на штурвале, обрадовавшись посланной богами возможности отправить этих водяных колючек на дно залива.

Чип сидел, откинувшись, на корме трясущегося катера, глядя то на сержанта-китайца, командовавшего полдюжиной полицейских из морской полиции, то на паром, создававший массивную носовую волну и быстро приближающийся. Зная, что проход в гавани будет забит, он пробежал квартал от «Волд Оушнз-хауса» к полицейскому причалу, показал свое полицейское удостоверение, впрыгнул на борт катера, и они отправились на перехват украденного парома.

Парень у радиопередатчика выглядел лет на двадцать пять — не больше, и вполне естественно, что он никогда не думал, что столкнется в гавани со смутьянами. Пока рулевой возился с мотором, катер закачался на волнах, и паром становился все больше, четче вырисовываясь из темноты. Он в отчаянии покачал головой и бросил убийственный взгляд за борт, проклиная этих чертовых заморских дураков на «Королеве Елизавете II», которым самим не хватает мозгов закрыть дверь. Неужели на пароходной линии Кунардов думают, что банда будет просить разрешения подняться на борт? Обе палубы умыкнутого парома битком набиты типами, жаждущими крови.

Чип намеренно держался в стороне. Тогда как вся полиция Гонконга была поочередно задействована в антиповстанческих формированиях, он не присоединялся к ним. Он был на катере не по прямым обязанностям, и поэтому не хотел мешать сержанту командовать своими подчиненными. Но он вдруг понял, что именно сейчас он должен отдать приказ по-английски.

— Сержант! Остановите этот паром!

— Слушаюсь, сэр.

Не имея ни армии, ни флота, Гонконг тем не менее требовал, чтобы полиция защищала его границы, равно как и спокойствие его жителей. И потому, как и всякий офицер в департаменте, сержант морской полиции, благодаря выучке, традиции и необходимости, был наполовину солдатом. Он получил команду от вышестоящего, и теперь приготовился ее исполнять, командуя своими подчиненными.

— Осветить рулевую рубку, — приказал он на кантонском диалекте.

Их галогенный прожектор, взметнувшись вверх, остановился на окнах. Множество лиц было прижато к стеклу. Толсторожий парень у штурвала поднял руку, заслоняя глаза от света.

— Зарядить оружие!

Один из полицейских отпер секционную дверь, вошел в отсек и вскоре вернулся и встал с автоматической винтовкой рядом с сержантом.

— Завести мотор. На четверть румба вперед.

Катер двинулся, рассекая беспорядочное короткое волнение.

— Застрелите этого парня.

Хлопнул залп. Стекло вылетело, головы шарахнулись назад, и рулевой. — хакка пропал из поля зрения. Паром неожиданно круто мотнуло в сторону, бросив смутьянов на поручни; некоторые из них свалились за борт.

— На румб вбок, рулевой.

Катер стал разворачиваться параллельно парому, шедшему на полной скорости. Сержант велел подойти еще ближе.

— Ремингтоны!

Катер подходил ближе, пока не оказался всего в нескольких ярдах от открытого по бокам машинного отделения.

— Огонь!

Трое ухмылявшихся полицейских открыли огонь по машинному оборудованию. Град пуль пробивал трубы, кабели, приборы, и вскоре из моторов посыпались искры, потекло дизельное топливо и масло системы гидравлики, и паром остановился всего в нескольких сотнях ярдов от Цзин Ша Цзуя.

— Прекратить огонь! Прекратить огонь!

Но полицейские уже вошли во вкус, и потребовалась третья команда и тычки в плечо, чтобы привлечь их внимание.

Когда дым рассеялся и залпы еще эхом звучали в их ушах, сержант повернулся к Чипу, который сказал:

— Отлично сработано, сержант.

В этот момент внезапно ожило радио, надтреснутым голосом требуя отчета у сержанта, и Чип, слушая его рапорт, подумал, что если строгая программа «локализации» и сделала командную структуру армии в чем-то китайской, то Королевская полиция Гонконга сохранила британскую склонность к преуменьшениям.

— Вы можете прислать буксир, сэр? — спросил сержант.

Но голос вышестоящего чина звучал как-то вяло. В сущности, он был просто испуганным.

— Идите к Козвэй Бэю. Там целая орава атакует «убежище от тайфунов». Похоже, они собираются напасть на яхты.

Обойдя громадину лайнера, они увидели огромный костер из горящих машин на набережной. Пламя вздымалось ввысь на сотню футов и отражалось в стеклянных зданиях, и казалось, что дома тоже пылают.

— Сай ла, — выдохнул сержант.

Это и вправду сама смерть, подумал Чип. Позади них, на Коулуне, огонь пожирал причал, и радость первой одержанной победы стала быстро стихать.

Глава 13

Чип предупредил Викки, чтобы она не выходила на улицу, потому что смута на Коулуне могла перекинуться через гавань, как лесной пожар. Но она ускользнула с вечеринки Ту Вэя вскоре после того, как инспектор ушел. Все столпились у окна, глазея на битву за причалы на Стар Ферри, и пространство для танцев опустело — там остались только мимы да филиппинский дуэт, заливавшийся песенкой «Мы делаем это, как всегда» со спрятанной в папоротниках сцены.

Она обещала отцу вернуться домой вместе с ним на машине. Но подумав, заволновалась — если беспорядки перекинутся на Козвэй Бэй, ее мать может проснуться в одиночестве на яхте и испугаться.

— Вызовите лифт, пожалуйста.

Бежавший позади нее мужчина в два прыжка перемахнул оставшиеся ступеньки. Он казался знакомым, впрочем, как и многие другие на этом вечере, и неотразимо привлекательным: евразиец с шелковистыми, блестящими черными волосами и серо-зелеными глазами.

— Спасибо, — улыбнулся он.

— Лифт еще не приехал, — сказала Викки, отворачиваясь от него в противоречивых чувствах — смятенных против ее воли, чего уж ей совсем было не нужно, но новый прилив волны желания разлился по ее телу. Она заставила себя не смотреть на него и сосредоточиться на оставшемся внизу бальном зале.

Ту Вэй Вонг уселся на возвышении в углу в компании престарелых китайцев. К ним присоединились девушки в расшитых национальных нарядах, таких плотно облегавших и глубоко вырезанных, что Вивиан показалась бы просто скромницей. Они наполняли их бокалы и зажигали им сигареты. Она узнала некоторых из судовладельцев — приятелей Ту Вэя, сбежавших в Гонконг в сорок девятом году. Это были единственные в зале люди, казавшиеся равнодушными к заварушке в городе, что было странно для людей, уже однажды лишившихся своего дома.

Красивый евразиец тоже смотрел на них с интересом, как обнаружила Викки, бросив на него короткий быстрый взгляд. Если одной из привлекательных черт Альфреда Цина были его полные энтузиазма ухмылки, то этот парень мог свести ее с ума своими глазами. Они улыбнулись друг другу, и Викки обнаружила, что, вопреки своей воле, начала с ним разговор.

— Старый пират — хладнокровный тип, правда? Смотрите, пьет себе вино, когда город горит.

— Может, он собирается скупить по дешевке головешки?

Взгляд Ту Вэя скользнул поверх своих приятелей, и Викки проводила его глазами. По необъяснимым для нее причинам она не удивилась, что объектами его интереса оказались ее отец и Аллен Уэй. Тайпан и губернатор стояли у окна в решительных позах, руки на бедрах, лица повернуты в сторону пламени по другую сторону гавани. Аллен казался совершенно сбитым с толку, словно он не мог поверить, что на жителей доброго и чувствительного капиталистического Гонконга нашло помрачение: бешенство и безудержное желание убивать.

Отец же, напротив, был мрачным, с твердо сжатыми губами. Он называл вещи своими именами и знал, что это — бедствие. Потому что, даже если бы полиция и пресекла эти безобразия в первые пять минут — на что совсем не похоже, — все равно акулы с телевидения уже бьют в барабаны по всему миру: Гонконг в огне позади попавшего в ловушку несчастного британского роскошного лайнера. Слава Богу, биржи закрыты на новогодние праздники, но скоро они откроются, и всякая связанная с Гонконгом биржа пойдет ко дну, как балласт. Странный вопрос всплыл в голове Викки: чему мог улыбаться Ту Вэй Вонг? Неважно, вложил ли он деньги в различные предприятия или нет, китаец он или нет, но разве «Волд Оушнз» не потеряет в Гонконге даже больше, чем Макфаркары?

Двери облицованного нефритом лифта бесшумно распахнулись.

— Прошу, — вежливо сказал евразиец, отступая в сторону, чтобы пропустить ее первой.

Лифтер-китаец в униформе приветствовал ее веселой ухмылкой и спросил:

— Вниз, Мисси?

Но когда увидел евразийца, он низко поклонился.

— Расслабься, малыш, я не кусаюсь.

Дверь закрылась, и Викки внезапно запоздало поняла, кто он был такой и что она только что прошлась по его отцу.

— О Господи, вы…

Ее смущение было настолько сильным, что она едва не выпалила его прозвище.

— Непутевый Вонг, — улыбнулся он. — Возвратившийся блудный сын.

— Я… очень сожалею.

— Очень рад с вами познакомиться. Как зовут вас ваши друзья?

— Я — Виктория Макинтош. — Она протянула руку. — Как мило, что мы с вами познакомились… Стивен — ведь так вас зовут?

— Мои друзья, — его голос, казалось, лился, как вода. У него был легкий китайский акцент, и часто он нежно смягчал окончания. — А для поклонников отца в народе — Ноу Вэй. Непутевый Вонг.

Викки ощутила в нем какую-то открытость, и хотя он охотно шутил по поводу своего прозвища, наверное, был очень раним.

— Я познакомилась с вашим отцом сегодня вечером.

— И как вам «старый пират»?

— Послушайте, я, правда, очень сожалею… Я имею в виду о том, что назвала его так.

— Я вас прощаю. Я именно это имею в виду. Наверное, внутри меня чего-то не хватает — я не могу держать зла на женщин.

— Он удивил меня… Я имею в виду, он был умен и… ну таким образом…

— Известным хорошо по всему побережью, как и его манера поведения.

Выйдя в холл, они прошли сквозь живой коридор из детей. Многие из них, как заметила Викки, зевали.

— Кто-то должен сказать им, что уже пора спать.

— Вы правы.

Стивен широко раскинул руки и обратился к ним на кантонском диалекте. Они нервно засмеялись, но остались стоять на месте.

— Они реагируют только на голос своего хозяина, — извинился он. — Я попытался, но видите — ничего не вышло.

— Должна вам сказать, для меня это очень странно. Они кажутся такими маленькими.

— Не так уж странно. Просто другой мир. Мой отец по-своему возродил старомодную большую китайскую семью. Все они сироты. Большинство из этой славной компашки у отца почти с пеленок.

— А его не беспокоит, как каэнэровцы посмотрят на его личный приют для сирот и капиталистическую систему воспитания?

Стивен Вонг усмехнулся:

— Во-первых, мой отец не беспокоится ни о чем. А во-вторых, каэнэровцы — тоже китайцы. Вы ждете свою машину?

— Хм-м… нет. Я приехала с отцом. А сейчас я поеду на такси.

— Я вас подброшу, — предложил он, указывая на алый «бентли», который рванулся к дверям, как только они в них появились.

— Просто попросите их вызвать мне такси, пожалуйста.

— Сложно будет найти такси, когда это безобразие разрастается. Да и небезопасно. Куда вам ехать?

Он был прав насчет такси. Она уже было сказала — к «убежищу от тайфунов» в Козвэй Бэе, но потом запнулась.

— В яхт-клуб.

— Отлично, я вас подброшу. Садитесь.

У него были галантные манеры, которые Викки не привыкла видеть у мужчин его возраста, — он придержал дверцу и спросил, удобно ли ей, прежде чем они отъехали. Его реакция на угрозу того, что в Гонконге может начаться социальный конфликт и все будет вверх дном, была неожиданной — казалось, он не зависел от происходящего. На пути из Центра на Хэркот-роуд в просвете между домами они увидели Стар Ферри — его пытались взять в оцепление.

— Мятежные паромы? — спросил Стивен. — Что они собираются делать дальше?

Но Викки уже почувствовала, как внутри у нее все напряглось от беспокойства за мать. Как только они выехали из центра в Ваньчай, они попали в пробку из остановившихся такси, грузовиков и автобусов.

— Что же это такое?!

— Смотрите! Еще пожар.

Вдалеке, вверх по дороге, красное зарево освещало верхние этажи домов.

— Хотел бы я знать, что это горит? — сказал Стивен с мягким любопытством. — Может, ваш яхт-клуб? Эй! Куда вы?

Но Викки уже отстегнула ремень безопасности, выпрыгнула из «бентли» и теперь бежала между застывших машин к огням входа на станцию метро. Она ворвалась внутрь и побежала вниз по крутому эскалатору, перепрыгивая через две ступеньки. Серебристый поезд уже забирал пассажиров, когда она приближалась к платформе. Викки резко увеличила скорость. Ее высокий каблук попал в щель между ступеньками, и она чуть не упала лицом вниз. Не задумываясь, она быстро скинула туфли и побежала босиком к уже начавшим закрываться дверям. Она проскользнула между ними в последний момент. Ехать было всего две остановки, но Викки казалось, что поезд тащится целую вечность. Ее воображение рисовало жуткие картины: ее мать одна на яхте, бандиты с воем плывут на паромах и бегут по стоявшим вплотную друг к другу джонкам.

Козвэй Бэй. Бег на пределе по ступенькам вверх — на Локхарт-роуд. Воздух, удушливый от запаха гари и бензина. Банды тинэйджеров, бегущие к воде. Она побежала вместе с ними — вокруг ее бедер развевалась юбка, ступни жалила мостовая набережной. Вниз по Персивал-стрит, в толпу, спрессованную на берегу гавани. Продираясь сквозь чащу людей, Викки свернула на Глостер-роуд и увидела, что путь забит новой толпой — тысячи и тысячи глазели на машины, горевшие на бегущей вверх улице.

Пламя на дороге освещало «убежище от тайфунов», и в колеблющемся свете казалось, что обитатели джонок танцуют на своих лодках. Викки, которая не могла двигаться ни вперед, ни назад, стояла и смотрела на эти отдаленные фигурки, зная, что их танец был на самом деле отчаянной попыткой потушить сыплющиеся на них с неба искры.

Толпа, стиснувшая ее, была сама зажата зданиями и наспех сформированным полицейским кордоном вдоль Глостер-роуд. Викки мгновенно подумала: это чудо, что здесь вообще есть полиция. Все автомобильные подъезды были блокированы. Забитая остановившимися машинами Глостер-роуд, Ист-Кэрридер и подъезды к Харбор Танл были между нею и яхт-клубом. Дальше, к востоку вдоль «убежища от тайфунов», неуправляемая толпа бесновалась на дорогах и крушила общественный пляж. Джонки и сампаны отплыли подальше, оставив между собой и бандами изрядную полоску воды, и Викки поняла, что теперь единственной возможностью нанять сампан было бежать к причалу яхт-клуба.

Но сначала ей нужно было пересечь дороги. Было два пути — по пешеходным переходам над ними или по длинному тоннелю внизу. Она была довольно близко к переходу, но люди набились на парапет, потому что сверху было лучше видно толпу, неистовствующую около «убежища», и полиция блокировала ступеньки со стороны залива и стала расчищать мостик, сгоняя глазевших и отталкивая тех, кто только пытался взобраться. Викки напрягла зрение. Полицейский офицерский клуб разместился вместе с яхт-клубом на небольшом полуострове, образованном западной границей «убежища», и она могла видеть офицеров в смокингах, строивших баррикады.

Оставался только тоннель, и Викки стала прокладывать себе путь к нему. Входом в него была серая дверь сбоку кинотеатра возле отеля «Эксельсиор». Неоновая афиша, зазывавшая на последний триллер Рэймонда Чжоу с привидениями и мордобоем, была видна издалека. Потребовалось пять изнурительных минут, чтобы пройти полпути, и к этому времени толпа еще сгустилась и настроение ее стало меняться. Лица людей, в большинстве своем любопытные пять минут назад, казалось, покраснели в свете пламени; глаза горели, губы плотно сжаты над стиснутыми зубами, и угрожающие стоны стали вырываться из тысяч глоток. Сосредоточенная до этого момента только на мысли, как добраться до матери, Викки неожиданно осознала, что она была белокожей и полуобнаженной в красном вечернем платье. Кто-то цапнул бриллиантовую заколку в ее волосах. В ярости она выхватила ее и спрятала в свою вечернюю сумочку.

Неожиданно с оглушительным «бу-ум» взорвался автомобильный бензобак, и горящие обломки с шипением стали падать в залив. Все шарахнулись и бросились под защиту зданий. Викки пулей одолела сто футов, прежде чем они хлынули назад. Она по-прежнему была слишком далеко, чтобы различить «Вихрь» в скопище яхт и джонок, не говоря уже о матери среди далеких фигур, борющихся с огнем на своих лодках. Взрыв второй машины опять отбросил толпу назад, и Викки удалось пробежать оставшийся путь.

Полиция в боевой экипировке охраняла вход в тоннель.

Выбравшись из толпы, она подбежала к констеблю-китайцу в каске с полукруглым пластиковым щитком на лице и увидела раздувшееся отражение босой растрепанной женщины в красном шелке.

— Позвольте мне пройти.

Полицейский даже не шевельнулся.

— Я сказала: позвольте мне пройти.

— Что там такое у тебя? — донесся страшно обрадовавший Викки звук английской речи.

К ним подошел инспектор с напряженным взглядом и надменным ртом. Викки поняла, что это была просто попытка скрыть последствия новогодней пьянки.

— Я — Виктория Макинтош, инспектор. Моя мать ночует на яхте. Я хочу добраться до нее и убедиться, что все в порядке.

Бог с этими мятежными китайцами и переворотом, но это был все еще британский Гонконг, и ее имя вызвало у инспектора интерес, если не внимание, которое, казалось, было приковано к ее ногам.

— Макинтош, говорите?

— Виктория Макинтош. Дункан Макинтош мой отец… Я попрошу маму дать мне туфли.

— Все в порядке, мисс. Дайте ей пройти, сержант.

— Спасибо, инспектор.

Она побежала вниз по ступенькам и понеслась по длинному пустому коридору; дыхание эхом отдавалось в ушах. Вынырнув около «Нун Дэй Гана» и миновав нескольких констеблей, охранявших тоннель, она побежала вдоль кромки воды. Все танка были вдали от берега на своих джонках, стоя на палубе, вооружившись крюками и острогами, они смотрели на толпы позади полицейского кордона со смесью страха и презрения. Дважды Викки видела винтовки в рулевой рубке — необычная вещь в Гонконге, где хранение личного огнестрельного оружия строго контролировалось.

Миновав полицейский офицерский клуб и здание яхт-клуба, она проковыляла по посыпанному гравием двору, мимо нуждавшихся в ремонте лодок и мелких яхт и выбежала на деревянный причал для сампанов. Старая женщина держала свою лодку на благоразумном расстоянии в десять футов от берега. Мотор работал на малых оборотах, и она смотрела на Викки из глубин своей полотняной рубки с большим подозрением.

— На «Вихрь»! — крикнула Викки.

Старая женщина уставилась поверх воды на девушку, а потом боязливо взглянула на банду и на огонь, словно Викки была эмиссаром смутьянов.

— На яхту Тай-Тай! — что было силы завопила Викки, и это, а может, и то, что она за долгие годы, наверное, уже видела не одну гуйло, выбегавшую босиком из бара яхт-клуба, побудило ее направить сампан к причалу. Викки впрыгнула на борт, и старая женщина взяла курс на «убежище».

— Пожалуйста, побыстрее!

Неутихавшее пламя на набережной отбрасывало оранжевые блики и черные тени на воду между джонок с высокой кормой. Низкосидящий на воде сампан не позволял хорошо видеть берег. Выли полицейские сирены, но основной шум исходил от людей — сплошной вой злобы и неудовлетворенности. Пока они плыли по водному тоннелю, Викки видела танка, взобравшихся на рулевые рубки, — темные силуэты на красном полотне неба.

Мегафоны лаяли:

— Саан хой! Саан хой! Расходитесь! Расходитесь с миром! Расходитесь! Саан хой!

— Идут из парка, — сказала старая женщина, управляя сампаном.

— Кто?

— Бандиты.

Большой парк граничил с частью «убежища» на востоке — небезопасное место по ночам. Мегафоны залаяли опять. А потом раздался другой голос — холодный и уверенный:

— Огонь!

Она услышала громкий хлопающий звук и в первый раз по-настоящему испугалась. Если полиция начала стрелять, значит, толпа перешла в наступление на море. Она вся напряглась от нетерпения, ожидая самого худшего. Но в просвете между двумя рыбачьими джонками мелькнуло клубящееся облако белого дыма, относимого на ораву северо-восточным ветром.

— Слезоточивый газ, — повеселела женщина у руля. — Это их научит уму-разуму.

И впрямь в следующем просвете они увидели, как толпа редеет под упорным натиском вооруженной полиции.

— Огонь!

Еще один залп, и на этот раз бегство толпы вызвало радостные крики рыбаков, стоящих на своих рулевых рубках, — они приветствовали своего извечного врага — полицию. Но потом взорвался еще один бензобак, и куски пламени посыпались с неба.

— А-а-а! — закричала старая женщина. Пламя лизало холст рубки. Викки схватила черпак и плеснула воду на огонь.

— Еще! — взвизгнула женщина, и они лили воду, пока обе не увидели, что ни одной пылающей искры не осталось на полотне или сухом дереве возле него.

Новые звуки сирены возвестили о прибытии пожарной бригады, долго пробивавшейся сквозь транспортные пробки. Пожарные лили воду на горящие машины, и пламя захлебнулось, погрузив «убежище от тайфунов» в неожиданную темноту. Мотор сампана стал затихать, и Викки увидела знакомый силуэт носа «Вихря» и на нем — фигуру Ай Цзи.

Она достала деньги из сумочки и вложила их в руку старой женщины. Ай Цзи помог Викки подняться на борт.

— Мисси! Все в порядке.

— Мама?

— О’кей, она внизу. Я вернулся. С ней все хорошо.

Девушка прыгнула в люк, когда полиция опять пустила в ход слезоточивый газ. Кричали мегафоны, выли сирены и вертолеты летали над Коулуном.

— Мама? Где ты?

Она на ощупь нашла путь через полутемный салон и по коридору, ведущему в каюту на корме, где, скорее всего, прячется мать.

— Мама! — звала она. — Я здесь. Все хорошо.

Она нашла выключатель, потом постучала в дверь.

— Это я!

Не услышав ничего в ответ, она постучала опять, а потом открыла ее со страхом.

— Мама, это я, Викки.

Свет был неярким. Она увидела свою мать в халате, свернувшуюся калачиком на кровати. На ночном столике стоял пустой бокал для шампанского, лежащего в холодильнике.

— Мама!

Салли Фаркар-Макинтош открыла глаза с улыбкой.

— Привет, дорогая, — пробормотала она сонно. — С Новым годом!

— С тобой все в порядке?

— Все отлично. Как хорошо, что ты пришла. Ты оставила своих друзей?

— Я беспокоилась о тебе.

— А почему?

— Беспорядки…

— Какие беспорядки?

Она зевнула, потянулась, закрыла глаза и опять погрузилась в сон.

Викки упала в кресло, ее мозг сковало оцепенение. Постепенно шум с берега стал утихать. Она поднялась на палубу и увидела, что огонь был потушен и полиция контролировала ситуацию.

— Ай Цзи, спасибо тебе. Я останусь здесь на ночь. Иди домой.

— Спасибо, Мисси.

Он резко свистнул, мотор сампана заработал, и лодка направилась к ним.

— А с твоей семьей все в порядке? — спросила Викки.

— Они все в полном порядке. Один бандит хотел забраться на джонку. Его скинули острогой.

— Слава Богу. Твоей семье нужна помощь с полицией?

Бог знает, как полиция оценит действия танка, защищавших свои джонки в пылу битвы, и она чувствовала, что ее семья должна защитить семью Ай Цзи.

Китаец усмехнулся:

— Пока нет.

— Тогда дай мне знать. Я скажу тайпану.

Низкий сампан подошел к борту яхты — его вела хорошенькая девушка. Ай Цзи перескочил через борт и был таков. Викки пошла вниз, нашла пиво в холодильнике и вернулась к матери, которая слегка похрапывала. Викки развязала пояс ее халата и накрыла мать одеялом. Потом села, потягивая пиво, и ей становилось все грустнее и грустнее.

Какой это был жуткий год! Бедный Хьюго. Бедная мама. Ее парень, не вынесший напряжения. Потерянный отель в Нью-Йорке. Другой тоже уже почти потерян на Кай Тэ.

Настырные китайцы. Она начала плакать, думая о своем муже Джеффе, которого не видела уже много лет. Почему она о нем плачет, спрашивала себя Викки и поняла, что плачет о себе, о девушке, которой она была, когда позволила отцу втянуть себя в замужество. Глупая девчонка, которая до сих пор задирает голову так, что он всегда может щелкнуть ее по носу. Ее жизнь могла бы сложиться по-другому, если бы она осталась в Нью-Йорке после окончания колледжа и занималась своей собственной карьерой. Она могла преуспеть и вернулась бы домой как равная, вместо того чтобы склеивать осколки его треснувшей империи.

Хьюго никогда не узнает, как они горюют о нем, думала она с горечью. Бедная Фиона. Бедные дети. Трудно представить, что 1997-й может быть еще хуже 1996-го, но Викки знала, что так оно и будет. На этой мысли самообладание опять покинуло ее, и Викки почувствовала, как внутри ее нарастают глубокие рыдания и сотрясают все тело.

Это просто разрядка после того, как она очертя голову бежала к матери — лишь бы увидеть ее и узнать, что с ней все в порядке, говорила она себе. Совершенно нормальная реакция, твердила она, запоздалый отклик. Беда в том, что она становилась раздавленной запоздалыми откликами на все ужасные события, случившиеся в прошедшем году. Слишком уж много их было. Она пыталась сопротивляться этой боли, защититься пивом. Но дело зашло слишком далеко, и зубы ее застучали по горлышку бутылки, когда громкие рыданья потрясли ее до самой глубины.

Мать заворочалась.

Она была одинока, но не так, как мать, и меньше всего на свете хотела разбудить ее. Викки еле слышно встала, выключила свет, вышла в коридор и пошла в самую большую каюту. Она нашла там штормовку матери и, накинув ее поверх вечернего платья, пошла на палубу, думая, что ночной воздух поможет ей освежить голову от тяжелых мыслей.

Слезы по-прежнему комом стояли в горле, и поэтому Викки пошла на нос — подальше от каюты Салли, и теперь, если опять она заплачет, она не помешает матери и сможет плакать вволю. Она села на палубу, прижавшись спиной к мачте, и стала смотреть на темные силуэты джонок вокруг; все еще сжимая бутылку с недопитым пивом, она, как ребенок, ждала, когда хоть что-то заполнит пустоту внутри.

Викки не знала, сколько просидела, но она, должно быть, задремала, потому что неожиданно проснулась, почти окостеневшая и промерзшая. Она попыталась узнать, который час, но не могла разглядеть в темноте циферблат своих часиков.

Она услышала гул машин вдалеке. Значит, они расчистили набережную и движение возобновилось. Если не считать этого, стояла почти полная тишина, словно город просто поглотил смутьянов. Что бы ни распалило их, с этим было покончено ночью. Где-то в гуще джонок, сампанов и яхт она расслышала, как заработал мотор со спокойною вескостью.

К нему присоединился второй мотор, и они работали какое-то время на малых оборотах, оживая, звуча все ровнее, а потом одновременно включилась передача. Посмотрев на канал, Викки увидела в отдалении пару мачт, двигавшихся к ней на фоне полотнища освещенного неоном неба.

Не лучшее время для плавания, подумала Викки, — все на борту наверняка пьяны, включая матросов. Но пока мачты приближались, она не слышала ни музыки, ни выкриков с вечеринки, ни Смеха — только ровный гул моторов.

Полная любопытства, Викки пошла вперед по носу «Вихря» на узкую, нависшую над водой площадку и, к своему удивлению, увидела хорошо различимые мачты «Мандалая» — яхты, которую купил отец после того, как «Вихрь» остался матери. На бывшей верфи Макфаркаров «Мандалай» — почти близнеца его любимого «Вихря» — построили для одной четы; они продали потом ее Дункану, когда купили себе большую яхту, сколотив приличное состояние на импорте ирландского виски в Гонконг, неожиданно почувствовав прилив нежности ко всему кельтскому.

Яхта плыла без огней, и Викки была уже готова бежать вниз и радировать морской полиции, что кто-то пытается украсть шхуну. Но потом при свете, лившемся из рулевой рубки рыбачьей джонки, она узнала фигуру отца, которую невозможно было спутать ни с кем. Он стоял у штурвала. Заинтригованная, Викки смотрела, как он подплывал все ближе. Эта ночь мало подходила для импровизированных прогулок. Она была холодной и сырой, туман клубился, и вряд ли Вивиан захотела бы развеяться подобным образом. Вторая фигура появилась откуда-то из-за бизань-мачты, и по ее силуэту Викки поняла, что это не Вивиан; вероятнее всего, это был Бэк До Пин, новый матрос отца, — ушлый контрабандист, которого не нанял бы никто другой.

Викки наклонилась через поручни и хотела окликнуть отца, но воспоминания о том, как он не взял ее с собой, когда встречался с капитаном красной джонки, были еще свежи. Он просто солжет ей, если она спросит, куда он плывет посреди ночи.

На минуту ей пришла в голову дикая мысль — поплыть за ним. Но потребуется слишком много времени, чтобы найти Ай Цзи и раскачать «Вихрь» к плаванию. Да и кроме того, радар не просто так вращался на верхушке мачты «Мандалая». Даже если она и отыщет его в тумане, отец непременно заинтересуется источником свирепых всполохов на его экране.

Викки вернулась на корму и села, сгорбившись в темноте. Она смотрела, как отец аккуратно ведет большую яхту по крутому повороту около «Вихря» — последнего в цепочке кораблей. Обе яхты были такими длинными, а пролив таким узким, что ему приходилось маневрировать, пуская моторы в реверс при развороте кормы. На какую-то секунду оба судна оказались почти впритык друг к другу — нос «Мандалая» в двух футах от корпуса «Вихря». Она слышала, как отец грохотал на бедного Бэк До Пина, требуя, чтобы тот следил за кормой, и в тот момент, когда оба мужчины смотрели в другую сторону, Викки подобрала подол своего платья и, легко перемахнув через борт, прыгнула на нос «Мандалая».

Книга третья

ДРАКОНЬЕ ЛИЦО

Январь — февраль 1997 года

Глава 14

Вивиан Ло боялась, что сделала ужасную ошибку, позволив Дункану встретиться со «старыми друзьями» без нее. Но Дункан, который всегда чувствовал, что время гонится за ним, настоял на своем.

Взволнованно она мерила шагами пол своей квартиры. Если ее мать права, говоря, что она обладает магической силой терпения, сегодня этому качеству предстоит испытание.

Она не могла припомнить, чтобы раньше, хотя бы раз, ей не удалось убедить Дункана. Их мысли были настолько одинаковыми, что они вообще редко спорили. Одним из чудес в отношениях между импульсивным сыном очутившегося в Китае шотландца и уверенной в себе, взвешивающей свои действия дочерью учителя был резонанс умов и честолюбий — как две реки, сбегающие сами по себе с гор в один океан.

Она сказала матери неправду. Не было никакой работы, разбросанной по квартире. Ее собственная комната — спальня и гостиная одновременно — в первый год учебы в Кембридже была первой комнатой в ее жизни, которую ей не приходилось делить ни с кем; и привычки чистоты, аккуратности и приватности сохраняются у нее навсегда. Ее работа была тщательно сложена в стопку на стеклянном письменном столе позади шелковой ширмы, изображавшей идиллический пейзаж девятнадцатого века, — небольшая рыбачья гавань, известная как Гонконг, — «Благоуханная гавань». Компьютер с видеофоном, подключенный к «Макфаркар-хаугу», компактный принтер, факс, китайский набор письменных принадлежностей, ее печать, ее кисти и чернильница, чековая книжка — все лежало на своих местах, и Вивиан даже и не помышляла о том, чтобы сменить свою трехкомнатную квартирку на что-нибудь другое.

Джардины действительно закрыли ей вид из окна, построив новый высотный дом, но ее это не беспокоило — она все равно на ночь задергивала занавески. Прелесть ее дома была внутри — она превратила обычную современную квартиру с низкими потолками, монотонными стенами, вафельно-тонким паркетным полом, ванной и кухней без окна в традиционный китайский дом с его защитой от мирового хаоса и злых духов.

Прямо около входной двери внутри она возвела ин бик, или теневую стену, которая должна была не пускать настырных духов, которые, по преданию, не могли огибать углы. Такая ловушка для духов, конечно, должна была находиться снаружи входной двери, но в современных блочных домах это просто нереально. Она усилила защиту при помощи шестиугольных зеркал пат ква, врезанных в дверь, и изображений тех же самых добрых богов Чиу Шупао и Ху Цинтай, которые охраняли храм богини Тинь Хао на Паблик-сквэр-стрит, где она ребенком молилась вместе с отцом. Чтобы зайти внутрь, она проходила по коридору, который создавала эта стена, переступала через высоко поднятый порог внутренней разрисованной двери и оказывалась, наконец, в жилой комнате, которая казалась глубоко спрятанной и безопасной.

— Зачем все это? — улыбнулся Дункан, когда она впервые пригласила его домой.

— Против призраков.

Он поднес дрожащие пальцы к ее щеке. Они оба все еще удивлялись, куда дует ветер, все еще балансировали на грани между дружбой и сексом. Как только его палец коснулся ее кожи, он перестал дрожать, и его прикосновение стало уверенным, посылая электризующую волну к ее губам, очертившую их контур, вызывая неожиданные ощущения.

— А я — один гуйло, который рад, что эта штука дает осечку.

Как дала она осечку и сегодня. Его призрак — призрак ее гуйло — появлялся в квартире, тревожил кушетку, на которой он растягивался, когда они болтали, кухню, где он смотрел, как она готовила, словно не желая расставаться с ней даже на пять минут в их редкие встречи наедине, ее спальню, где они вспоминали то, что помнили из своего внезапно сжавшегося прошлого, и торопились изобрести что-то свое общее. Когда она умрет и будет на небесах, даже тогда она будет помнить, как впервые он вошел в нее. Он обнаружил в ней струнки, которых она не знала в себе раньше. Все было так ново. И он был таким уверенным. Стивен Вонг был уверенным любовником, но легкость и мягкость Стивена были от его любви и знания женщин. Уверенность Дункана происходила от его любви и знания ее — и только ее.

Она повернулась, ища утешения, к фарфоровой статуэтке Всемилостивейшей богини, которую подарила ей тетушка Чен. Но Гуаньинь мало чем могла ее успокоить. Вивиан нуждалась в чем-то большем, чем милосердие, — ей нужна была защита. Встав на колени перед разукрашенным красным и золотым святилищем Тинь Хао, Вивиан зажгла свечи и ароматические палочки. Богиня моря, которая спасла их от акулы, могла помочь Дункану сегодня ночью. Но выражение лица Тинь Хао было пугающе отрешенным.

Она встала от алтаря и позвонила, чтобы вызвать служебную машину, сдернув шофера Бог знает откуда, и велела отвезти ее на Ноз-Пойнт в надежде хоть мельком увидеть, как Дункан выходит в море. Парень, нахохлившись, сидел за рулем, поглядывая в зеркало, и она гадала, где он был во время беспорядков. Тысячи бушевали на паромных причалах и еще тысячи — на Козвэй Бэе. Они не могли быть все безликими демонами. По логике вещей, решила она, большинство бандитов вылезли из кожи обычных людей.

— Ай Вон! Ты видел заварушку?

— Нет, Мисси. Я ел суп с другими шоферами, пока вы были на вечере у Ту Вэй Вонга. Когда вы уехали с тайпаном, я поехал домой к жене.

Вивиан выбросила его из головы. У него не было причин говорить ей правду, а у нее намерения проверять, лжет ли он ей. Она наклонилась к окну, чтобы посмотреть, почему движение на улице замедлилось, и увидела, как большой полицейский грузовик оттягивает на буксире сожженную машину с проезжей части. Когда они подъехали к восточной части «убежища от тайфунов», Вивиан стала вглядываться в море в поисках яхты Дункана, но ее уже не было.

Она вышла из машины у причала для паромов на Ноз-Пойнт, прошла по нему до конца и стала всматриваться в темную воду. Туман клубами летел из Китая, как и предчувствовал Дункан, и было уже трудно различить небоскребы прямо напротив, на Кай Тэ. Ей показалось, что она услышала звук мотора, но Вивиан не увидела движущихся огней. Опустив голову в тревоге и растерянности, она бросила это занятие и вернулась к машине.

— Домой, Мисси? — спросил с надеждой Ай Вон.

— На Шэ-О.

Может быть, ей удастся увидеть его с холмов? Даже беглый взгляд был лучше, чем ничего. Она умоляла Дункана не плыть, а когда он настоял на своем, умоляла взять ее с собой.

— Нет.

— Дункан, пожалуйста.

— Я не могу рисковать.

— А что я буду делать, если случится что-нибудь ужасное?

— Ничего не случится.

— Тогда чем мы рискуем? Позволь мне плыть с тобой.

— Нет. И никаких споров.

Он улыбнулся ей обезоруживающей улыбкой и обнял за талию своими большими руками.

— Ты слишком бесценная.

— Но ты же, не задумываясь, посылал меня в Шанхай.

— Это было до того. И я задумывался и волновался. К тому же я поручал наблюдать за тобой, ты же знаешь. А теперь другие времена, и все по-другому, и ты слишком драгоценна.

— Я умру, — сказала она просто, — если что-нибудь случится с тобой.

— Мы встретимся на небесах, — улыбнулся он. — Но нет причин спешить туда, — добавил он серьезно. — Если я умру, я подожду тебя там, а если нет — пришлю весточку с Тинь Хао.

— Я умру, — повторила Вивиан.

Его руки сжимали ее крепче, пока ей не стало больно.

— Нет, не умрешь. У тебя есть дело и ответственность, Вивиан. Ты не умрешь до тех пор, пока не сделаешь свои дела.

Он пошел и вынул конверт из кармана своего смокинга.

— Мое новое завещание, — сказал он. — У Аллена Уэя есть копия. Он за всем проследит.

Вивиан оттолкнула его, но Дункан всунул конверт в ее ладонь и мягко сжал пальцы.

— Просто в случае чего.

— Мне не нужно твое завещание.

Бумага была теплой от его груди.

— Я просто стараюсь, чтобы все мои дела были в порядке. Ничего сегодня не случится. Но если у меня все обернется скверно, у тебя будет официальное прикрытие.

— А как насчет Виктории?

Хотя он все еще обнимал ее, он заговорил на тех пониженных тонах, которыми пользовался в офисе:

— Если тебе придется прочесть его, ты увидишь, что я не собираюсь править ханом из могилы. Но если ты хочешь моего совета, то слушай — тебе так же нужна Викки, как я нуждаюсь в ней. А если тебе не нужен мой совет, то полетит к черту все, что я пытался сделать.

Вивиан отвернулась, не зная с уверенностью, что он увидит в ее глазах.

— Ну, что теперь не так? — спросил он с поддразнивающей улыбкой. Бывали времена, когда он мог читать ее мысли — но может, не в этот раз.

— Мне не нравится этот разговор. Мне не нравятся неожиданные встречи. К чему такая спешка? Так внезапно, ночью. В ту же ночь, что и бунт. Какая связь между всем этим? Почему все получается именно так? Мне не нравится это, Дункан. Я не верю им.

— Тан под ударом. Повстанцы поставили его под новый удар.

— А он знал, что будут повстанцы?

— Совпадение или отличная догадка. В любом случае, хотя он и на мушке, часы бомбочки тикают. Через полгода с этой партией может быть покончено.

— Тогда зачем встречаться в море?

— Если бы ты прошла через то, через что прошел Тан, ты бы тоже была осторожна.

— Я прошла через то, через что прошел Тан. И я очень осторожна.

— Ты просто ребенок. Этот блок сидел в подполье пять лет.

— Дункан, — умоляла она. — Не плыви сегодня ночью. У меня ужасное предчувствие.

Он заколебался, и она могла видеть его сомнения — даже он был озадачен неожиданным, внеплановым приглашением на встречу. Но Дункан Макинтош не был осторожным человеком.

— Они меня ждут.

И это было главным. Он поцеловал ее на прощание и ушел.

Вивиан съежилась на заднем сиденье, обхватив плечи руками, и пыталась изгнать ужас, сжимавший ей сердце. Когда дорога сбежала к воде, она опустила стекло и стала вглядываться в темноту. Один взгляд, только один взгляд. Ничего в Куорри Бэе. Ничего в Шаукайване. Ничего в Чай Ване, на мысе Коллинсон, Биг Вэйв-Бич. Ни огонька, ни звука.

Вот и Шэ-О наконец.

Холодный влажный ветер дул со стороны канала Татун, когда она вышла из машины на скалы над пляжем Шэ-О. Она попросила пиджак у Ай Вона и оставила его курить и слушать радио, пока сама бродила в ночи. Ее припаркованная у края дороги машина была единственной в этих местах. Летом народ мог отправиться сюда на полуночную вечеринку или просто поплавать, но зимний муссон гарантировал уединение, и скалы были первозданными в своей пустоте. Туман летел охапками. Она оглянулась и увидела, как огонек от сигареты Ай Вона бросал блик на поверхности машины, а когда она посмотрела еще раз, он погас. В южной стороне каждые полминуты яркая двойная вспышка маяка мягко появлялась над морем. С таким же успехом она могла бы ждать здесь, смотря со скал, и сотню лет назад, или две, или даже тысячу.

Она слышала, как внизу волны бились о скалы и ветер свистел в ушах. Потом из темноты слева от нее послышалось бормотание мотора. Она вся напряглась, пытаясь увидеть, но не было никаких огней, и Вивиан не поняла, была это джонка, или патрульный катер, или яхта Дункана. Она слышала, как это что-то приближается, и надеялась все же увидеть проблеск движущихся огней. Но не увидела ничего. Звук внезапно прекратился — почти прямо под ней.

Она уставилась туда, где он был раньше. За собой она услышала сигнал автомобильного клаксона. Наверное, Ай Вон подумал, что она заблудилась в тумане. Она уже начала поворачиваться к машине, когда увидела паруса в свете двойной вспышки. Они мелькнули всего на полсекунды, как призрак, потом исчезли и появились снова, прежде чем туман поглотил их навсегда. И Вивиан знала наверняка, что это был Дункан.

Она сложила ладони вместе, подняла глаза к темным небесам и стала молиться Тинь Хао, прося богиню моря оберегать ее мужчину. А еще она молилась о том, что, если она не может защитить его, пусть Тинь Хао даст ей терпение дождаться их следующей встречи.

Глава 15

Викки обнаружила, что люк плотно закрыт и заперт изнутри, что разрушило ее планы спрятаться в парусной кладовой. Когда «Мандалай» покинула «убежище от тайфунов» и взяла курс на восток по ветру, она поняла, что придется провести ночь не из приятных на носу яхты. Северо-восточный муссон вызвал свирепое, беспорядочное, мелкое волнение, воздух был насыщен холодной, липкой сыростью. И как только ее отец пустил моторы почти на полный ход, когда они отошли на достаточное расстояние, чтобы шум не был слышан в «убежище», сильные брызги воды полетели на нос яхты.

Штормовка ее матери была необъятной. Хотя она почти закрывала колени, она все же не спасала от холода. Викки накинула на голову капюшон, плотно запахнула штормовку и легла на шаткую мокрую палубу.

Она ухватилась руками за тяжелую якорную цепь и положила голову на запертый люк, мрачно думая о том, что ей придется провести в таком положении несколько часов, прежде чем они достаточно отплывут в открытое море и она сможет обнаружить свое присутствие. Чуть раньше — и отец развернет яхту и направит ее к берегу.

Несмотря на сильное беспорядочное волнение, Викки угадала, что яхта делает восемь узлов. При такой скорости они через полтора часа минуют маяк Ваглан. Она почувствовала, что он забирает вправо, значит, они пройдут мимо Ноз-Пойнта. Она по-прежнему не могла разглядеть циферблат часов, но в этих водах она плавала с самого детства, и новый легкий поворот — волны стали ударять под новым углом — подсказал, что, возможно, они идут мимо верфи в Шаукайване. Ночь была темной, туман густел. «Мандалай» плыла долго, все время прямо. Казалось, так будет целую вечность.

Вода стала беспокойнее — поднятое ветром волнение усилилось морскими волнами с большим периодом и длиной, и это подсказало Викки, что они входят в канал Татун. Наверное, они уже миновали мыс Коллинсон или, молила Викки, по крайней мере, Чай Вань. Потом случилось нечто любопытное. Они плыли без огней — опасная затея в судоходном канале, — когда внезапно Викки услышала хорошо различимый звук мотора мощного скоростного полицейского катера. Ее отец немедленно включил ходовые огни и белый огонь на грот-мачте, необходимые по правилам навигации, а потом выключил их опять, когда звук мотора полицейского катера затих. Викки почувствовала рядом с собой какое-то движение. Осторожно повернувшись, она увидела, как матрос отца отдал фал и спустил радиолокационный отражатель. Они продолжали плыть дальше невидимыми.

После следующего неопределенно долгого промежутка времени, отравленного холодными брызгами и пронизывающим ветром, небо стало мягко освещаться через определенные интервалы вспышками света. Маяк Ваглан. Значит, где-то справа в темноте и тумане Шэ-О. Линь на носу зашевелился у нее под ногой, кливер надулся, придав устойчивость яхте. Викки взглянула наверх и назад и увидела как паруса, один за другим, стали наполняться ветром. «Мандалай» почувствовала новую силу. Когда отец выключил мотор, она немного потеряла скорость. Они неслись на полных парусах на юго-восток в тишине, к маяку и в Южно-Китайское море позади него.

Викки стала медленно менять положение на вдруг накренившейся палубе, пока не легла наискось: нога около планшира,[33] голова, прислоненная к запертому люку. Совершенно окоченевшая, она заставляла себя оставаться в укрытии, пока они не минуют маяк.

Когда наконец они оставили его позади, она встала, сгорбившись и дрожа, и стала осторожно пробираться на корму, хватаясь за спасательные леера, а потом за твердые поручни на кокпите. При свете маяка из-за кормы Викки могла видеть силуэты фигур отца и Бэк До Пина. Тайпан все еще стоял у штурвала, его глаза путешествовали от темных парусов к компасу, бледный неяркий свет от которого окрашивал его лицо в красноватый цвет. Его рука свободно лежала на штурвале, но плечи стали словно стальными от напряжения, будто он думал, что яхта могла бы плыть быстрее одним усилием воли. Сердитые команды гоняли Пина от лебедки к лебедке. Он то ставил один парус, то поправлял снасти другого. Выполнив команды, контрабандист вернулся на кокпит, уставился на отца и стал ждать дальнейших указаний.

— Привет, папа!

Викки вступила на кокпит.

Бэк До Пин подпрыгнул от изумления. Он выхватил сверкающий нож из складок рубашки, но отец быстро одернул его хлесткой командой — свет компаса плясал в его глазах красными огоньками и мерцал на зубах.

— Пин, — сказал он, глядя с усмешкой на Викки. — Спустись вниз и принеси чай. Представляю себе, как замерзла мисс.

— Ты видел меня?

— Ты была похожа на участника показательного абордажа из голливудского фильма. Тебе только не хватало кортика в зубах.

— Ты знал, что я была на носу? Ты позволил мне оставаться там два часа?

— Мне нужно было выкинуть тебя за борт в «убежище для тайфунов» — плавать, как дерьмо в проруби.

Но не выкинул, подумала она. Он решил взять с собой.

— А почему ты этого не сделал? — спросила она, надеясь, что он вслух объявит о своем решении оставить ее на яхте.

— Потому что ты бы и мертвого подняла своими воплями. Черт побери, Виктория! У тебя отличные нервы.

— У меня отличные нервы? — взорвалась она. — Я работаю по двадцать часов, чтобы Макфаркары остались на плаву, а тайпан украдкой плавает на тайные встречи.

— Пин! Ты принесешь нам чай?

Пин осторожно проскользнул мимо Викки, словно не был до конца уверен, что она не привидение. Викки закрыла за ним крышку люка.

— Куда ты направляешься?

— Повидаться со старым другом.

— Без огней и без радиолокационного отражателя? Кого ты боишься?

Отец посмотрел на компас и повернул штурвал на один градус.

— Опять красная джонка? — спросила Викки.

Все еще не отрывая взгляда от компаса, он спросил:

— Что ты делала на яхте матери?

— Хотела проведать ее. Ведь Новый год.

— С Новым годом! — сказал он уныло.

Но Викки чувствовала, что он прячет внутри или подавляет целый вулкан чувств.

— Ты же помнишь — был бунт. Я беспокоилась о ней.

— Хорошая девочка.

— С кем мы встретимся на джонке?

— Мы не встретимся ни с кем. Ты останешься на «Мандалае».

— Нет.

— Да. Если я велю Пину запереть тебя в парусной кладовой.

— С кем ты собираешься встречаться на джонке?

— Это вовсе не твое дело.

— Это было дело Хьюго. И Вивиан. Так почему же не мое? Папа, ты ведь знаешь, что я делаю для Макфаркаров. Ты собираешься это отрицать?

— Причина, почему я не хочу брать тебя с собой, в том, что это опасно. Кстати, поэтому я не взял и Вивиан.

— Вивиан? К черту Вивиан! Ведь я твоя кровь и плоть.

— Ты моя дочь.

— Но ведь ты бы взял Хьюго?

— Вовсе нет. Исключено. Если что-нибудь случится сегодня и мы оба, скажем так, не спасемся, кто будет управлять ханом Макфаркаров? Питер? Фиона?

— Хорошо, но в таком случае ты должен был выбросить меня за борт в «убежище от тайфунов».

— Я сделаю гораздо лучше. Я оставлю тебя на яхте с Пином. Если вернусь — прекрасно! Если нет, ты можешь догнать их.

— На яхте?

— Они на джонке и не могут плыть быстро. Плыви по ветру и попроси помощи по радио.

— Мало шансов.

— Я стараюсь свести к минимуму риск для Макфаркаров. А ты увязалась за мной и удвоила его. К счастью, если мы оба кончим тем, что будем кормить свиней в Монголии, Вивиан позаботится обо всем за нас.

— Это ни капельки не смешно.

— Она способная.

— А Питер?

— Нет.

— Но Вивиан — не Макинтош и не Фаркар.

Он пожал плечами:

— Наша семья всегда разрасталась и процветала, вбирая в себя аутсайдеров.

— Что ты говоришь!

— Отец твоей матери был аутсайдером. Даже старый Эймос Фаркар был аутсайдером у Хэйгов. И Бог свидетель, я тоже аутсайдер. Твоя мать часто говорила — когда женщины хана в затруднительном положении, они, по крайней мере, могут выйти замуж за блестящего молодого человека.

— Слова матери, — холодно поправила его Викки, — звучали не так. Она говорила — когда женщины в беде.

— Это одно и то же.

— Это не одно и то же. А кроме того, она имела в виду те дни, когда женщинам не позволялось самим заниматься бизнесом.

— Может, просто они знали о себе нечто, что новые поколения сейчас забыли?

— Папа, китаянки имеют собственные ханы в Гонконге уже сотню лет. Только мы, гуйло, пренебрегаем своими женщинами. Я знаю пять женщин-судовладелиц в Гонконге, все они китаянки и процветают.

— Может, они знают о кораблях что-то, чего я не знаю?

— Они знают что-то, что женщины в нашей семье знали всегда.

— И что же это?

— Разницу между женами и наложницами.

— Я не хочу продолжать этот разговор. Извинись или иди вниз.

— Я не буду извиняться, — сказала она с горячностью. — Ты не доверяешь мне. Ты обращаешься со мной так, будто я ничего не стою. Ты не можешь смириться с тем, что я твоя наследница. А теперь ты еще говоришь, что оставишь наш хан Вивиан, если что-нибудь случится с тобой и со мной.

— Я не приглашал тебя сегодня. Я оставил тебя дома, в безопасности. Вместо этого ты проникла на борт и атакуешь Вивиан. Я этого не потерплю.

— Папа, пожалуйста, позволь мне пойти с тобой на встречу.

— Иди вниз.

— Хорошо. Извини, что я сказала то, что сказала.

Он молчал.

— Папа!

Она слышала плеск волн и шипение пены, брызжущей на палубу.

— Тебя сюда не приглашали. Оставь меня одного.

— Хорошо, тайпан, — ответила она с горечью. — Извини за то, что у меня есть свое мнение.

— К черту твое мнение!

— И еще прости меня за то, что у меня есть чувства.

— Не у тебя одной есть чувства, глупая сучка.

— Что-о?

— Когда я сказал тебе летом, что Вивиан вернула мне вкус к жизни, все, что я услышал, это парочку едких реплик.

Викки вскочила со скамейки кокпита и с шумом распахнула крышку люка. Свет из люка хлынул им на лица. Отец быстро поднял руку, чтобы заслониться.

— Убери этот чертов свет! Ты слепишь меня.

Викки повернулась к нему, сдерживая ярость.

— А чего ты ждешь от меня? Одобрения?

— Мне не нужно твое чертово одобрение. Я просто старался, чтобы ты поняла. Закрой этот дурацкий люк.

— Поняла что?

— Как это случилось — почему это случилось.

— Ты предал мою мать. А теперь ты еще бросил ее на произвол судьбы.

— Пора бы тебе уже вырасти, ваше высочество. В этих делах бывает по-разному. Она ушла от меня. Я не бросал ее. Ты не можешь винить в этом меня одного.

— Может, и нет, — допустила Викки. — Она оставила тебя. Но что она оставила? Хьюго умер. Она нуждалась в твоей помощи. А ты трахал Вивиан.

— Я не убивал Хьюго, — закричал он, рука его взлетела, словно защищаясь от памяти.

— Никто не говорит, что ты убивал, хотя некоторые…

— Мы плавали и в худшую погоду, твоя мать и я.

— До того, как ты начал трахать Вивиан.

Когда Викки это сказала, она услышала вдруг более спокойный голос, говоривший, что зашла слишком далеко. Викки начала извиняться, но отец опять разозлился:

— Я предупреждаю тебя, ваше высочество.

И тут понеслось — как обычно говорил Хьюго.

— Перестань так меня называть!

— Как?

— Я ненавижу это прозвище. Ты не можешь звать меня просто Викки?

— Что?

— Ты не можешь хотя бы раз назвать меня своей дочкой?

— О чем ты говоришь? Это же твое прозвище.

— Это твое прозвище.

— Это было твоим прозвищем с тех пор, как ты была крошкой.

— Оно пропитано ненавистью.

— Ты сошла с ума.

— Я не сошла с ума. Не знаю почему, но ты ненавидишь меня, папа. Я наконец начинаю понимать, что ты ненавидишь меня.

— Дьявольская чепуха.

— Ты обращаешься со мной так, словно обвиняешь меня в чем-то. Словно я что-то тебе сделала. Ты не доверяешь мне. Ты…

— Не начинай все сначала.

— Папа, если есть в Гонконге еще человек, который может, кроме тебя, управляться с делами Макфаркаров, так это я.

— Ты тридцатидвухлетняя женщина.

— Мне кажется, я такая же, как и ты. Я дерзкая, как ты. Я твоя по крови в том, в чем никогда не был Хьюго. Я и впрямь твоя наследница.

— Я пока еще в полном здравии. Пока.

— Конечно. Но потом наступит моя очередь. Возьми меня с собой на встречу. Ты же брал Хьюго.

— Ты не Хьюго.

— Я лучше.

— Ну, это не тебе говорить.

— А мне и не нужно говорить. Ты это сам сказал.

— Черт побери, я…

— В ту ночь, когда он умер, ты смотрел на меня — ты помнишь, ты знаешь, что это так, — ты смотрел на меня. Тебе не нужно было говорить ни слова. Это было в твоих глазах. На одну секунду ты допустил это.

— Допустил — что?

— Скажи это громко. Вслух.

— Что?

— Скажи это.

— Я ничего не скажу.

— Скажи это! — закричала она. — Скажи!

— Сказать — что?

— Скажи, что я — достойная тебя дочь… Скажи… Пожалуйста.

Дункан Макинтош взглянул на компас и опять скорректировал курс.

— Ты чертовски высокого мнения о себе.

Викки начала плакать.

— Я совсем не высокого мнения о себе… совсем, — шептала она, изо всех сил пытаясь сдержать слезы. — Я ничего особенного собой не представляю. У меня нет друзей, кроме Фионы. У меня нет мужчины. Я не могу делать ничего особенно хорошо. Я не могу управлять яхтой так, как мама, или говорить по-китайски, как Питер. Я никогда не смогла бы вырастить таких девочек, как Фиона и Хьюго, и я знаю, что не так умна в переговорах, как Вивиан. Но я могу вести дела Макфаркаров, и ты это знаешь… Пожалуйста, скажи, что я — твоя достойная дочь.

Дункан смотрел в сторону.

— Закрой этот люк. Я ни черта не вижу.

Викки бросилась вниз по трапу.

Бэк До Пин, сохраняя предусмотрительную дистанцию в камбузе, указал ей на кружку с чаем на плите, проскользнул мимо нее и быстро ретировался в кокпит с другой кружкой для ее отца. Она услышала, как захлопнулась крышка люка, и шум ветра и волн затих, слышался только шорох воды под яхтой.

Ее голова раскалывалась, тело тряслось от гнева и боли. Она обогнула шпор[34] грот-мачты, забрела на темный камбуз и стояла там какое-то время, обхватив дрожащими руками кружку с чаем. Постепенно она стала понимать, что просто выжата. Ступни болели, кожа горела от высохшей соли, платье было испорчено; когда она посмотрела на циферблат, то обнаружила, что ее часы встали в половине третьего.

Часы с цифровой индикацией на камбузе показывали половину четвертого. Все еще трясясь, несмотря на горячий чай, она пошла в каюту отца и приняла горячий душ. Она вымывала шампунем соль из волос, которые потом высушила феном. Когда она закончила сушить волосы, ее потрясло то, что она никогда раньше не видела ни одну из этих сушильных штучек на батарейках ни на одной из родительских яхт. Ее мать и отец были сторонниками более спартанского стиля жизни на шхуне. Должно быть, это штучка Вивиан. Они свисали со старинного крюка в виде дракона, любовно прибитого на переборку возле зеркала.

Спокойно и методично Викки открыла узкое окно над раковиной для стока воды, потом отвинтила стальное покрытие иллюминатора, удерживающее и защищающее стекло, и вышвырнула фен в море.

Она чувствовала себя лучше, когда прикручивала назад покрытие и закрывала окно, и единственное, о чем она жалела, когда стала рыться в вещах отца в поисках теплого свитера и носков и неожиданно наткнулась на прелестный бежевый свитер и аккуратно повешенные свободные брюки, так это о том, что у нее больше нет сил опять открывать иллюминатор и выкидывать их за борт. Вместо этого она забралась на койку с подветренной стороны, чтобы крен судна прижал ее к переборке, и закрыла глаза.

Викки резко очнулась от сна. «Мандалай» остановилась. Серый свет заполнял каюту. Она потянулась к своим часам: два тридцать. Она осторожно встала, держась за койку, — яхта качалась на Закате ветровых волн. Часы на письменном столе отца показывали семь. Викки услышала над головой звуки энергичного разговора отца и Бэк До Пина.

Она вышла из каюты и, почувствовав запах кофе, пошла на камбуз, налила себе немного кофе и попробовала. Кофе был крепкий. Потом она полезла вверх по трапу, поставила чашку на верхнюю ступеньку и открыла крышку люка.

— Не вылезай, — сказал отец. — Оставайся там, где была.

Она хотела протестовать, но в его голосе была такая напряженность, что Викки замолчала. Он и Пин вооружились биноклями и рассматривали полосу тумана, повисшую близко к воде в четверти мили от кормы. Серое море расстилалось вокруг них, на сколько хватал глаз. Пин прислушивался к отдаленному грохоту.

— Что ты слышишь, ваше высочество?

— Похоже на полицейское судно. Где мы?

— За многие мили от их территории. Черт бы их побрал, Пин, что ты об этом думаешь?

— Два больших мотора, тайпан. Может, три. Может, это рыбаки.

— А может, паршивые тайские пираты. Быстро идут.

Он подошел к приборам на кокпите.

Тревожащий шум мотора приближался, и моторы «Мандалая» ожили, поглотив рокот надвигающегося судна. Он включил передачу, не дожидаясь, пока они прогреются, и яхта понеслась на средней скорости.

— Иди вниз, Викки.

— Папа…

— И оставайся там.

— Я хочу пойти на эту встречу.

— Пин, возьми руль. Сделай вид, что мы крейсируем. Я им сейчас устрою такую волну! Викки, последний раз тебе говорю, иди вниз. Я не знаю, что там плывет, и не хочу искушать их зрелищем белокурой гуйло на палубе. Я на парусном судне. Мне ни угнаться за ними, ни убежать от них. Спрячься.

— А если это те, с кем ты должен встретиться, можно я приду с тобою?

— Тайпан! — позвал Пин.

Высокий, широкий нос разорвал завесу тумана и поднял высокую волну. Еще до того, как из тумана появилась корма, судно поменяло курс — теперь оно шло под прямым углом к «Мандалаю».

— Иди вниз! — закричал на нее отец, и Викки поняла, что никогда раньше не видела его столь озадаченным и взволнованным.

— Где же эта чертова джонка?

Но полумильное пространство море вокруг было пустынным — были только «Мандалай» и темный корабль, надвигавшийся на нее.

Викки ретировалась в салон и прижалась носом к иллюминатору. Рыбачье судно было большим, значительно длиннее, чем «Мандалай», раза в три больше по водоизмещению, с массивным носом. Оно могло быть в самом деле тем, на что было похоже, — одним из рыбачьих судов из Гонконга или Китая, занимавшихся промыслом в этих водах. У него был контур современного креветколовного судна с его низкой кормой или траулера с кормовым тралением, что делало его больше похожим на корабль из Гонконга, где танка и хакка вкладывали больше средств, чем каэнэровцы, в современное снаряжение.

Она услышала, как на палубе Пин сказал:

— Это не пираты, судно китайское. Может, из Фучжоу. Может, из Нинбо.

— Нинбо? — сказал отец с облегчением. — Может, старая джонка затонула? Да-а, скверно. Она была красавицей.

Через двадцать секунд рыбачье судно было уже настолько близко, что Викки могла заметить — его корпус сделан из стали, и что Пин был прав: на носу были видны пересекавшиеся неряшливые сварные швы — тяп-ляпная каэнэровская работа.

— Виктория, быстро надень надувной спасательный жилет!! — закричал отец в люк. — Выбирайся! Они будут нас таранить!

Глава 16

Дункан Макинтош резко вывернул штурвал, мощно развернув «Мандалай» правым бортом. Его попытка спасти Викки, которая пулей выбиралась из форлюка, натягивая спасательный жилет, была смертным приговором для Бэк До Пина. Матрос находился на корме, когда рыбачье судно врезалось в шхуну, и удар скинул его в воду, где его раздавило между стальным и фибергласовым корпусами.

Дункан, вцепившись в штурвал в отчаянной попытке устоять на ногах, видел, как Викки сначала ударилась головой о фок-мачту и ноги ее подломились. А когда рыбачье судно ударило «Мандалай» в бок, она повисла на леерах, как полотенце, повешенное на просушку, и опрокинулась в воду.

Инстинктивно, словно они все еще плыли, и внезапное возмущение потока ударило его яхту в конец бимса,[35] Дункан крутанул штурвал, чтобы поставить яхту против ветра и выровнять корабль. Это сработало и заставило рыбачье судно скользить по направлению к корме вдоль корпуса, и «Мандалай» повела себя отлично.

Но это была недолговечная победа, потому что рыбачье судно еще раз сотрясло ее корпус.

Вода хлынула внутрь. Дункан почувствовал, что палуба стала стремительно падать под ним, как скоростной лифт. А потом рыбачье судно пошло назад и, вернувшись по широкому кругу, врезалось в тонущую корму «Мандалая», погружая ее под воду и круша бакштаг. Дункана швырнуло через порог кокпита, и его задранная кверху голова увидела, как с неба падает грот-мачта. Он был по пояс в воде и не мог бежать. Она обрушилась ему на спину и плечи, вышибая из легких дыхание и придавливая к планширу. Ему показалось, что его разрубили пополам. Нижняя половина тела словно перестала существовать.

Дункан мельком увидел белое небо и снова услышал гул мотора. Он весь задрожал при мысли о новой атаке. Но шум мотора стал затихать. Он с усилием задрал голову — вода поднималась все выше — и увидел, что рыбачье судно неслось к горизонту. Несколькими секундами позже он остался совсем один, волны плескались почти под головой, ноги пропали Бог знает куда, его яхта тонула, и его дочь исчезла.

— Черт побери! — рычал он, проклиная себя за тупость и изрыгая свою ярость к небесам за то, что они позволили Ту Вэй Вонгу прикончить его. — Почему я не послушался Вив?! Почему? Чертов ублюдок! Вонючий Вонг!

Он собрал все свое мужество и ждал, когда море пожрет его. Но сначала пришла боль — внезапная, неожиданная и раздирающая. Его ноги и торс, словно парализованные, вдруг вспыхнули жизнью, разрывая его изнутри так, что он закричал, прежде чем смог собрать в кулак всю волю. Но он не собирается умирать под крики. Он потерял все, но никто не отнимет у него мужества. Он стиснул зубы и стал слушать тишину — единственную вещь, которую даже Ту Вэй Вонг не мог у него украсть.

Боль прожигала его насквозь, похожая на электрические разряды. «Вот что чувствуют, когда пытают», — подумал он. Но он поклялся, что не сдастся. Смутная мысль пронеслась у него в голове: почему он еще жив? Он был придавлен к планширу, но еще не утонул. Медленно он осознал, что яхта перестала погружаться в воду. Наверное, это из-за воздуха в каютах кормы и пенопласта в трюме, что даст возможность «Мандалаю» дрейфовать, пока воздух не выйдет наружу и яхта пойдет на дно на вечный покой. Он хочет покоя. Потому что, если он не умрет от того, что утонет, он умрет от боли.

— Папа!

Он открыл глаза, даже не чувствуя, что закрыл их.

— Папа!

Он набрал воздуха в легкие и повернул голову. Теперь он мог видеть Викки. Ее лоб был красным и вздулся большой шишкой на том месте, где она ударилась об мачту. Распластанный наполовину в кокпите, наполовину снаружи, Дункан смотрел на дочь.

— Наше дело дрянь, старушка.

Чувствуя себя неловко в неуклюжем спасательном жилете, Викки подплыла по-собачьи к борту яхты и ухватилась за почти уже погрузившиеся ограждения борта. Она выглядела так, словно поглупела от удара.

— Ты ранен?

— Конечно. Это чертова мачта на мне.

— Оставайся на месте. Я сейчас ее уберу.

Он почти рассмеялся над своей решительной Викторией. Как она себе это представляет? Куда, к черту, он денется из-под полтонны алюминия? Боль опять резанула по нижней половине тела — неожиданно, без предупреждения, и он задохнулся.

— Уберешь? — прохрипел он. — Как ты собираешься ее поднять?

У нее не было сил даже на то, чтобы забраться на борт. Палубы были затоплены водой, но леера мешали ей.

— Сними жилет.

Викки послушалась, неуклюже перекинув на борт жилет, прежде чем отстегнуть леера. Казалось, это заняло Целую вечность, но в конце концов, используя накат ветровых волн, ей удалось оказаться на борту, и она лежала на спине на полузатопленной палубе, тяжело дыша от усталости.

— Хорошая девочка!

Она нагнулась над ним и рассматривала упавшую мачту.

— Папа, смогу я поднять ее фалом фок-мачты?

— Может, лучше грузовой лебедкой?

Он смотрел, как она спокойно вычисляет углы.

— Нет, — сказала она, — лучше фалом.

— Попробуй, — сказал он, задыхаясь, потому что боль проткнула его опять.

Викки наклонилась к нему и убрала мокрые волосы с его бровей.

— В аптечке есть морфий?

— Просто сними с меня эту чертову мачту.

Двигаясь медленно и отрешенно, словно сомнамбула, она пошла вперед и скрылась из виду, потом вернулась, таща фал. Она привязала его к верхушке мачты.

— Проверь, чтобы он не соскользнул.

— Проверила.

Она снова исчезла и вернулась, с трудом таща огромный ус мачты; засунув один конец его в залитый водой кокпит, Викки протащила фал сквозь отверстие в парусе и установила ус так, чтобы угол был как можно вертикальнее. Дункан увидел, что высота достаточна, чтобы поднять мачту.

— Ты сможешь двигаться, когда я подниму ее?

— Я постараюсь.

— А ты уверен насчет морфия?

— К черту морфий! Я хочу чувствовать, что ты будешь делать со мной.

— Хорошо. Постарайся отползти назад.

Она исчезла опять. Он услышал, как заскрипела лебедка фала, когда она выбирала слабину.

— Отлично! — крикнул он, когда фал туго натянулся. — Так держать.

Он слышал звук лебедки, видел, как фал все натягивался, чувствовал волны вибрации мачты. Щелканье лебедки становилось медленнее, вибрация становилась все плавнее, затем совсем затухла по мере того, как тяжесть на его спине уменьшилась.

— Тащи! — кричал он; усилия вызвали новый приступ боли. — Тащи!

Тяжесть теперь стала меньше, значительно меньше. Он попробовал изменить положение, вцепившись руками в планшир и пытаясь втащить свои омертвевшие ноги в подтопленный кокпит. От боли в груди у него выступили слезы. Он стонал и рычал, таща себя, словно заново рождался.

Викки была рядом — она тянула и тянула его из-под мачты, и вскоре он был свободен.

— Оставайся здесь, — сказала она. — Я опущу ее, прежде чем она упадет.

— А я никуда и не собираюсь идти.

Это было громко сказано: его ноги ничего не чувствовали, онемение в животе становилось все более обширнее, и боль в груди, казалось, разорвет его на части. Мельком он заметил, как она медленно опускала мачту на палубу, куда она легла неподвижно.

Она медленно возвратилась назад, шлепая по затопленной палубе «Мандалая». Палуба была очень неустойчивой, и Викки продвигалась, держась за верхний леер.

— Похоже, ты довольна собой.

— Не начинай все сначала, папа.

Он посмотрел на нее и ахнул.

— Мы тонем за сотни миль от берега.

— Я надеюсь на твоих «старых друзей» на джонке.

Виктория присела на корточках рядом с ним.

— Помочь тебе приподняться?

Было что-то неуловимо напряженное в ее глазах, что напугало его. Ее голос звучал тоже немного напряженно и неестественно бодро. Она либо знает, что он умирает, и хочет поддержать его дух до самого конца, как профессиональная сиделка, либо сама серьезно ранена.

— Помочь тебе приподняться?

— Попробуй.

Нос яхты был под водой, палуба накренилась, и Викки попыталась оттащить отца на корму. Он чувствовал, как она напряглась изо всех сил. Безнадежно.

— Просто прислони меня к борту. Вытащи мою голову из воды, и все.

Она медленно тащила его, морщась, когда его тело вздрагивало от боли, потом посадила его так, чтобы спиной он опирался на леерное устройство. Ноги его остались в подтопленном кокпите.

Она рухнула рядом с ним, бледная, тяжело дыша.

— С тобой все в порядке, старушка?

Она взглянула на него искоса.

— Ранена голова?

— Как похмелье после шампанского.

— Сотрясение?

— Боюсь, что да.

Она посмотрела на море, прикрыв один глаз, а потом другой.

— Все кажется немного красным.

— У Макинтошей крепкие головы.

— И у Фаркаров тоже. Мне кажется, что самое худшее вот-вот случится. Кто сделал это с нами, папа?

— Ту Вэй Вонг, — ответил он. — Я был таким идиотом.

— Ту Вэй Вонг? Но почему?

Он повернулся к ней, воздух хрипел у него в груди.

— Доберись до него, — сказал он. — Доберись.

— Почему?

— Потому что он добрался до меня.

— Но зачем ему было делать это?

— Викки, — сказал он, словно смакуя звонкий вкус ее имени на языке. — Викки, я заключил сделку с фракцией Тана «Новый Китай». Я собрал компромат на Ту Вэй Вонга — подкуп шайки Чена и грабеж судоверфей Китая. Украденные стройматериалы стоимостью в миллиарды. Накопления в Швейцарии.

— Как? — перебила его Викки.

— Собирал документы на этого ублюдка много лет. С тех пор как он пытался наложить свою грязную лапу на мою верфь.

— Документы?

— Доказательства. Номера счетов в швейцарских банках. Липовые счета. Декларации судового груза, предъявляемые на таможне. Записи. Я потоплю Чена. Тан берет все под контроль и расплачивается гарантиями в Гонконге… Что ты на меня так смотришь?

Викки какое-то время молчала.

— Я потрясена, — сказала она наконец. — Я чувствую себя ребенком. Я говорила, что думаю, как ты, но не знаю, смогла ли бы я додуматься до такого.

— Уверен, что смогла бы. Или придумала бы что-то получше. Запахло паленым. И Ту Вэй это носом почувствовал.

Ее голова подалась к нему.

— Как?

— Кто-то нас заложил. Сказал Ту Вэю, что я встречаюсь на джонке.

— Кто?

Он задумался.

— Если джонка не появится, это кто-то в Шанхае.

— А если появится? Тебя предали в Гонконге?

— Если джонка приплывет, значит, меня предали в Гонконге.

Она попыталась представить себе, как Ту Вэй отдает приказ убить ее отца. Легче было поверить, что это дело рук каэнэровцев, легче представить себе огромную безликую махину бюрократии, наклеивающую на Дункана Макинтоша ярлык врага и кидающую вниз смертный приговор, который будет лететь вниз сквозь все ее звенья, пока наконец капитан рыбачьего судна не вышел из порта, чтобы протаранить яхту гуйло. Ту Вэй, несмотря на все истории и слухи, все же был бизнесменом — не гангстером. У могущественного бизнесмена всегда есть много способов уничтожить соперника, не прибегая к убийству.

— А как ты вошел в контакт с Таном?

— Вивиан.

— Ох… Как?

— Хорошо работала в Шанхае. У нее отличное чутье на власть и силу.

— Это я заметила.

— Она хорошо служила мне, дорогая. Я бы не зашел так далеко без нее.

Викки окинула взглядом уже почти полностью залитую водой яхту. Ее глаза скользнули к горизонту, по-прежнему скрытому в тумане, а потом на отца, распростертого у леерного устройства.

— Я думаю, — сказала она, — что это было бы совсем не плохо.

— Не сердись. Лучше доберись до Ту Вэя.

— Месть? — спросила она с сомнением.

— Это единственный способ спасти Макфаркаров. Тан — это главный шанс для Китая, а главный шанс Китая — это и главный шанс Гонконга; главный шанс Гонконга — это и главный шанс Макфаркаров.

— А как ты мне предлагаешь «добраться» до него? Где у тебя доказательства, что Ту Вэй подкупал людей Чена?

— Некоторые из доказательств внизу, в моей каюте.

— Забудь о них, если только на джонке нет водолазов.

Дункан кивнул. Он чувствовал, что «Мандалай» быстро тонет. Он не мог двигаться и не мог надеяться, что Викки сама найдет документы в затопленной каюте.

— А где остальные? В сейфе?

— Я не рискнул довериться банковским сейфам в такие времена. Слишком много «старых друзей» задействовано.

— Тогда где же?

— В том единственном месте, о котором никто и не подумает.

— На маминой яхте? — догадалась Викки.

Дункан внимательно посмотрел на нее.

— Может быть, ты впрямь думаешь, как я. Они в грот-мачте. Отличный тайник. Лучше не придумаешь. Мама никуда не плавала.

— И что я должна с ними делать?

— Доставить их Тану, не будучи убитой. Заключи сделку, чтобы защитить Макфаркаров.

— И как же я свяжусь с Таном?

— Через Вивиан.

— Вивиан, — медленно повторила она, растягивая слоги ее имени, как неприятный вкус на языке… — Папа, а при чем здесь Уолли Херст?

— Уолли Херст — «старый друг» некоторых из людей Чена, естественно, тех, кто примкнет к Тану, если Тан свалит Чена.

Викки запротестовала. Отец остановил ее ироничной улыбкой:

— Если Тан победит, он должен будет заключить мир со своими врагами. Никому не нужна гражданская война. Дело Уолли — заводить друзей на другой стороне.

— А почему ты не хотел, чтобы Уолли встречался с мистером By?

— Я не хотел, чтобы Уолли тратил свое влияние на отели. Макфаркарам нужны более крупные услуги.

Дункан смотрел, как она переваривала все это в голове. Следующий вопрос — хотя и некстати — не удивил его:

— Как ты связался с Вивиан?

— Я полюбил ее, — сказал он.

— Налаживая связи с. Таном?

— Я не посвящал в это Вивиан до того.

— До чего?

— До того, как мы стали любовниками.

— Как ты мог влюбиться в…

— В китаянку вдвое моложе?

— Дело даже не в этом. Это на тебя не похоже.

— Но это правда.

— Что же? Секс?

— Он оказался неожиданным подарком.

— Тогда что же?

— Она заставила меня почувствовать себя сильным.

— Сильным? Да ты самый сильный человек, какого я только знаю. Ты прирожденный тайпан.

— Я не был рожден для этого, дорогая. Мне приходилось бороться за это, потом бороться, чтобы удержать это. Я устал.

— От борьбы?

— От усилий соответствовать Макфаркарам. И твоей матери.

— Но тебе не нужно было бороться за маму.

— Мне приходилось бороться за твою маму каждый день, — сказал он слабо. — Я устал.

— Что ты имеешь в виду?

— Твоя мама — требовательная женщина.

— Она была требовательной ко всем нам по-своему. Еще до того, как начала пить.

— Я должен был бороться, чтобы держаться на уровне. Я устал и почувствовал себя одиноким. Я не был рожден для ее жизни, и поэтому каждый день был испытанием. Попытайся меня понять.

— Ты никогда так не говорил со мной, — сказала Викки, думая о том, что отец никогда не пытался ее понять.

— Ты просто никогда не говорила со мной умирающим, — прошептал он, и Викки возненавидела эгоистичность своих мыслей.

— Ты не умирающий, — сказала Викки слишком быстро.

Отец не ответил.

Обломок грот-мачты и фок-мачта плыли в небе. Иногда, так как блокшкив,[36] в который превратилась теперь «Мандалай», дрейфовал кругами, фок-мачта закрывала солнце, бросая мимолетную, безжалостную тень на его лицо. Викки прошептала опять:

— Ты не умирающий.

Но он смотрел без всякого выражения на небо.

— Папа!

Она придвинулась ближе, упираясь в леерное устройство, ноги почти потонули, лицо намокло от слез и горело на солнце.

Казалось, ее голова сейчас взорвется, но при этом она чувствовала себя как-то странно отделенной от своего тела — только слегка любопытствовала, насколько тяжело она ранена. Она словно видела только легкий туман и вспышки памяти.

— С тобой все в порядке? — прошептал Дункан.

— В моем мозгу будто нож. И веревка вокруг шеи.

— Плохо, что нет Вив. Она делает отличный массаж. — Он сдавленно засмеялся. — У нее волшебные пальцы.

— Ты помнишь матадора, папа?

— Испания? Скажи, отличная была поездка, ваше высочество? Ой извини, старушка. Я не собирался называть тебя так.

Викки даже не заметила это. Все, что она слышала, — это голос, полный теплых любовных воспоминаний.

— Мадрид. Помнишь матадора?

Он опять ушел от ответа.

— Я помню этого бедного быка. Кажется, достаточно того, что одно несчастное животное борется с одним человеком. Так нет, этот чертов бык должен был биться против целой банды — всех этих чурбанов на лошадях, пикадоров. Конечно, ему не выстоять. Как мы, когда боремся с Китаем. Что?

Семья совершала что-то вроде грандтура за лето до того, как Викки кончила в Нью-Йорке колледж. Ей было восемнадцать лет, Питеру — пятнадцать. Хьюго служил в Северной Ирландии и приехал в Лондон, чтобы повидаться с ними, — напряженный, с невыразительными глазами, так не похожий на брата, которого она знала. Потом они поехали в Испанию, оставив Питера с его шотландскими друзьями. Они приехали в Мадрид с его корридой, и она отдала свое сердце — правда, на расстоянии — молодому матадору. Этим же вечером отец договорился со своим другом, что тот представит ее быкоборцу, так что вряд ли он мог об этом забыть.

— Разве ты не помнишь?

Память Дункана поплыла к другому дню, в восемьдесят пятый, лет двенадцать назад, когда Совместная Декларация была только ратифицирована, но многие англичане уже стали распродавать недвижимость каэнэровцам. Его главные соперники — Джардины — начали было сворачивать дела и перенесли офис на Бермуды. Цены на недвижимость резко упали. Викки возвращалась наконец домой после окончания нью-йоркской школы бизнеса, и он приехал встречать ее в старый аэропорт Кай Тэ. Когда он рассматривал поток прилетевших пассажиров, струящийся сквозь таможню, он услышал тонкий голосок где-то около локтя.

— Извините, тайпан.

Голос принадлежал хорошенькой китайской девочке, везущей багажную тележку, нагруженную дешевыми чемоданами и картонными коробками, перевязанными шпагатом, — вытащенными из недавно приземлившегося самолета из Лондона. Ей было на вид лет четырнадцать, и очки делали ее очень серьезной.

— Да? — спросил он, глядя нетерпеливо на двери, где должна была появиться Викки.

— Пожалуйста, извините меня, сэр. Мне кажется, вы — Дункан Макинтош.

— А вы кто?

— Меня зовут Вивиан Ло.

— Да?

Она говорила длинными, размеренными фразами, разделенными вводными словами, и он мог почти слышать запятые.

— Конечно, вам нет причин помнить меня, но я стипендиатка Макинтош-Фаркаров.

Одна из потока сияющих лиц над белыми рубашками и матросками, к которым он должен приколоть ленточку за хорошую учебу. Салли занималась стипендиатами, как и всем остальным, связанным с благотворительностью. Это был один из способов привлечения китайцев, и конечно, Макфаркары иногда принимали кое-кого из них к себе на работу.

— Что вы изучаете?

— Экономику в Кембридже, в Сэлвин-колледже.

— Отлично.

— И китайскую литературу.

— Ну и как идет учеба?

— У меня степень бакалавра с отличием первого класса по обоим предметам.

Дункан был удивлен. Он думал, что она только поступила, но должно быть, она старше, чем выглядит. Он никогда не мог угадать возраста этих китайцев. В любом случае, она — яркий экземпляр.

— С отличием? — переспросил он. — Что ж, тем лучше для нас. Мы всегда отмечаем лучших.

Она казалась сконфузившейся.

— Благодарю вас, сэр. Мне так неудобно, что я побеспокоила вас. Я просто хотела поблагодарить вас за то, что вы так великодушно дали мне шанс.

— Похоже, вы его заслужили. Экономика, да? Зайдите в «Макфаркар-хаус» утром. Скажите парню по кадрам, чтобы нашел для вас что-нибудь подходящее.

— Спасибо, тайпан. Но боюсь, у меня мало что пока есть предложить Гонконгской торговой компании. Я была всего лишь ученицей всю свою жизнь. Я должна набраться практического опыта, прежде чем воспользуюсь еще раз вашей добротой…

Дункан слушал вполуха, когда разыскивал взглядом Викторию. Теперь он посмотрел на девушку-китаянку. Слова Вивиан До звучали знакомо. Тридцать пять лет назад он отклонил первое предложение работы старика Фаркара, отца Салли, с почти теми же словами. Набраться практического опыта. Вивиан ответила ему взглядом снизу, и он инстинктивно почувствовал, что ее мотивы были такими же, как и его. Он правильно догадался, что придется долго и медленно карабкаться наверх, если он войдет в хан Фаркаров на таком низком уровне.

Она была очень хорошенькой девушкой, понял он наконец. Ее глаза необычно черные и, казалось, искрились умом. Лакомый кусочек, подошедший к нему и представивший себя без извинений за то, что это сделано без спроса. Совсем так же, как он познакомился с отцом Салли. Спасаясь от революции 1949 года на полутонущем яле, он уже в восемнадцать лет знал достаточно, как обставить свое появление в яхт-клубе Гонконга. Он заметил Фаркара на причале для сампанов, безошибочно определив его как тайпана, поболтал с ним, получил приглашение в клуб чего-нибудь выпить, потом домой — в его особняк Пик-хаус — на обед. Наверное, он неплохо болтал, потому что был таким же без гроша в кармане аутсайдером, как и эта студенточка с кучей перевязанного бечевкой багажа.

— А где же вы собираетесь набираться практического опыта?

— Китай, — сказала она, завершая одним словом портрет, который уже сложился в голове Дункана Макинтоша, — яркая, амбициозная и ненасытная. — Я буду работать в Китае.

— Папа!

Из дверей вышла Виктория и побежала к нему, толкая впереди тележку, набитую багажом и свертками с подарками, которые всегда в изобилии привозила домой. Рюкзачок через плечо, волосы убраны в хвост, и в своих голубых джинсах она выглядела лет на шестнадцать. Она крепко обняла его.

— Давай купим отель в Нью-Йорке.

— Виктория, это Вив…

Но китаянка уже исчезла.

— Папа, из-за этой так называемой Совместной декларации нам нужно начать вывозить капиталы из Гонконга. Нью-йоркский гостиничный рынок почти готов принять нас. Я уже присмотрела несколько старых отелей, которые мы можем превратить в отели-люкс.

— Это все твои вещи?

— Послушай меня…

— В машине. Твоя мама устраивает званый обед. Мы пригласили твоего друга Джеффа Грэя.

— Зачем?

— Его отец отходит от дел. Теперь Джефф будет управлять «Партридж энд Грэй».

— Джэфф идиот.

— Вот почему им нужна помощь Макфаркаров. Это самая крупная сеть универмагов в Азии.

— И хуже всех управляемых. Так как насчет моей идеи с отелем, папа? Я покончила с колледжем. Я хочу работать в Нью-Йорке.

— Думаю, что ты могла бы управлять нашей верфью.

— Ты хочешь, чтобы я строила джонка?

— Если тебе это еще удастся, ваше высочество.

Это были дни, когда он еще мог контролировать ее несколькими точно подобранными словами.

— Конечно, я смогу, — выпалила она, на какое-то время забыв об отелях и не зная о том, какую роль — он ожидает — она сыграет в его плане аннексии «Партридж энд Грэй» при помощи замужества.

Викки чувствовала, что «Мандалай» погружается.

— Папа! — прошептала она в тишине. — Вивиан твое первое приключение?

Яхта качалась на волнах, вызывая этим новые приступы боли в раздавленной груди Дункана. Он боролся с собой, пытаясь прийти в себя, а когда это ему немного удалось, Викки увидела новый, задумчивый свет в его глазах и подумала, что, возможно, он скажет ей правду.

— Было еще одно, до того, — прошептал он. — Очень давно. До того, как ты родилась.

Викки была немного удивлена. Она думала, что если Вивиан была не первым приключением, тогда у него их должно было быть много. Улыбка мелькнула на ее губах.

— Два за сорок лет? Это делает их серьезными.

— Да. Оба, — согласился он.

— А какой она была?

Отец улыбнулся. На какую-то секунду и острая боль, и его попытки справиться с ней исчезли с его лица, и в этот момент он казался очень молодым юношей.

— Обычная английская девушка. С которой было легче держаться на уровне, чем с твоей матерью. Мы были похожи.

— Что произошло?

Он глубоко и осторожно вздохнул; попытка справиться с болью стерла улыбку с его лица.

— Мне нужно было выбирать между ею и твоей мамой и Хьюго… Никто не любил так, как мы…

— Задолго до того, как я родилась?

— Ты была чем-то вроде ремонтных работ, ваше высочество. Твоя мама и я должны были скрепить печатью наши возобновленные «обеты».

— Мама знала? — спросила она, оцепенев от своего открытия, убитая тем, что в новом свете предстало главное сражение ее жизни. Она теперь наконец поняла «ваше высочество, Виктория». Да он ненавидел ее. Ненавидел то, что она символизировала. Он стал злопамятным и винил ее в том, что он отказался от своей любви.

— В то время я так не думал.

— Но все же?

— Господи… я попробую понять, — сказал он, — глядя назад. Разница в том, как мы обычно пили до того и как она стала пить после. Может, она знала… Может быть… Мы были в одинаковом положении — я и моя прекрасная госпожа… оба зажаты своими жизнями. Я был нетерпелив, как ты, мне, как бы это сказать, расставлял ловушки старик Фаркар. У нее было свое. Секс был грандиозным выходом. Она была такая прелестная… И ей так не хватало кого-то. Как Джеффу, Викки. Как твоему мужу. Как твоей матери. Посмотри, Викки, сколько птиц с перебитыми крыльями. Они повсюду.

— А Вивиан тоже с перебитым крылом?

Драконья Улыбка изгнала боль с его лица…

— Нет, насколько я мог заметить. Она птица высокого полета. Позаботься о ней, дорогая.

— Извини, папа. Но мне достаточно заботы о маме.

— Я имел в виду не в этом смысле, — прошептал он, закрывая глаза.

— Что ты имеешь в виду? Это предостережение?

Воздух заклокотал в его груди, и какую-то секунду он пытался подняться с палубы. Она взяла его руку и держала до тех пор, пока она не стала тяжелой.

— Папа!

Он повернул лицо к ней.

Но это просто голова наклонилась в сторону оттого, что море зашевелилось, и Викки начала плакать из самой глубины своей души от такого одиночества, которого не знала прежде. Все ответы найдены, все тайны отверзлись, но слишком поздно. Человек, который был индикатором ее жизни, источником ее амбиций и мужества, умер. Ей захотелось положить его на палубу, тогда он лежал бы с миром. Но море уже плескалось на палубе, потому что «Мандалай» тонула. Собрав все свои последние силы, она поднялась и, взяв конец леера, привязала его к яхте, построенной на его верфи, чтобы он не плавал в море совсем один.

Глава 17

До Викки стало доходить, что она серьезно ранена, потому что не в ее привычке лежать и умирать. Вокруг была опасность. Она должна что-то делать, встать, найти маленький плот, опустить его на воду и забраться на него. Жажда мучила, но у нее не осталось ни сил, ни воли…

Когда она опять открыла глаза, солнце было высоко над головой и море уже плескалось у ее груди. Яхта теперь была полностью затоплена. Даже крыша каюты, выступающей над палубой, была покрыта водой. Только верхнее леерное устройство все еще торчало, как проволочный забор вокруг двух деревьев-мачт. Викки увидела что-то оранжевое, уплывающее прочь, и с внезапным приступом страха поняла, что это ее спасательный жилет.

Тень пробежала по ее лицу. Викки подумала, что это опять мачта «Мандалая», но солнце не слепило за ней и воздух в тени был почти прохладным. Преодолев слабость, она повернула лицо к темноте.

Отец, привязанный к яхте, скользнул под воду. Обломок мачты исчез из вида. Викки почувствовала воронку воды из воздуха, тащившую ее вниз. Море сомкнулось над ее запрокинутой головой — вода была теплой, и рот наполнился соленой водой.

Вивиан Ло сидела на кровати, сердце ее билось тяжело и часто. Она видела во сне Дункана и опять закрыла глаза, сжимая их плотно-плотно, чтобы снова вернуть его образ. Он плыл на шхуне, стоя у штурвала, взгляд прикован к парусам, а не к морю, которое внезапно обрывалось на близком расстоянии от яхты.

Она смотрела на него сбоку с достаточно близкого расстояния, чтобы видеть его лицо. На него падал серый свет. Но Дункан не мог слышать ее предостережений. Там, где кончалось море, не было ничего — серый вакуум, шире, чем небеса, и глубокий, как вечность. Край его был ровным — вода удерживалась той же магической силой, которая позволила ей видеть то, что нельзя было остановить.

Она звала его по-китайски — язык, который он не понимал. Крича и плача, она пробовала все языки, на которых говорила: от шанхайского к путунхуа, от нинбоского диалекта к фуцзяньскому; но он не знал их, а она не могла вспомнить ни слова по-английски. Она все кричала и кричала на всех языках, которые знала, но он плыл вперед, безразличный, как любой гуйло, когда вслед ему несутся оскорбления уличных торговцев на китайских улицах.

Она открыла глаза, и Дункан исчез.

Вивиан встала, поспешила в душ и встала под горячую струю. Сон запал в душу. Внутри нее все похолодело от видения яхты на краю обрыва. Все еще покрытая мурашками, хотя она вытерлась насухо, Вивиан избегала смотреть на часы. Было уже почти четыре часа утра, когда она вернулась домой со скал Шэ-О. Но и тогда она лежала без сна. А сейчас осторожный взгляд через щелку в портьерах сказал ей, что было раннее утро. Слава Богу, офис закрыт. Хотя, может, было бы лучше пойти на работу, чем сидеть дома, гадая, все ли в порядке с Дунканом. Она подумала, не пойти ли ей в яхт-клуб и подождать его там. Но прием там всегда ледяной — у его жены было слишком много друзей.

А теперь, когда она будет одна — не в его свирепом присутствии, — они будут чувствовать себя свободнее, чтобы атаковать ее.

Несколько отелей смотрелись в воду «убежища от тайфунов». Хотя ей была ненавистна сама мысль о том, чтобы выйти наружу, она все же решила позавтракать в отеле «Эксельсиор», откуда открывался самый лучший вид, особенно в новогоднее утро. Судя по помятым лицам за столиками вокруг, она была одной из немногих, кого не мучило сегодня похмелье.

Она сидела в одиночестве, выпивая бесчисленные чашки зеленого чая, и неотрывно смотрела на пятнышко воды в «убежище от тайфунов», где раньше стояла на якоре «Мандалай», и снова высчитывала и пересчитывала время, когда Дункан должен вернуться в Козвэй Бэй. Она поклялась себе, что не будет беспокоиться до четырех часов. Четыре часа промелькнули — ни малейших признаков его яхты. Полпятого. Пять. Темнота вползла с востока и севера, где горы Китая обрывались около моря и неба.

Как раз перед тем, как упала полная темнота и было еще достаточно светло, чтобы читать, она заметила, что морская полиция вела спасательные работы — массивный вертолет пролетел над «убежищем от тайфунов», Она высунулась из окна и увидела, что он полетел дальше к посадочной площадке у старого причала. Минутой позже стало совсем темно.

Она попросила счет и поехала домой.

Осталась последняя вещь, которую она могла сделать и которой страшилась. Ее компьютер, соединенный с «Макфаркар-хаусом», принимал помимо множества биржевых сводок и новости агентства «Рейтер». Было очень просто запросить автоматическую базу новостей за последние двенадцать часов. Она набрала «Дункан Макинтош». Текст выскочил на экран.

Гонконг (1701, 1/1/97)

Гонконгская яхта «Мандалай» затонула во время кораблекрушения в Южно-Китайском море юго-восточнее Гонконга. Дункан Макинтош, тайпан торговой компании Макинтошей-Фаркаров, утонул. О его смерти сообщила Виктория Макинтош, его дочь, подобранная рыбачьей джонкой из КНР. Виктория доставлена в тяжелом состоянии на вертолете в Гонконг и помещена в больницу Матильды.

Вивиан Ло выключила монитор. Она задернула щель в портьерах, сквозь которую бил красный свет неоновой рекламы на крыше, заперла на два замка свою охраняемую богами входную дверь и закрыла разрисованную дверь в свою жилую комнату. Она чувствовала себя такой же беспомощной, как в детстве, когда хотела, чтобы ее мать осталась дома с ее отцом. Что бы она ни сделала, ничто не изменит эту минуту.

Книга четвертая

ДОЧЬ ДРАКОНА

Февраль — май 1997 года

Глава 18

До того как Фиона вышла замуж за Хьюго, который служил в Северной Ирландии и стала женой капитана британской армии, она изучала психологию в Лондоне. Любовь отодвинула на задний план ее мечты стать врачом — к великому облегчению ее семьи. Они были сельскими жителями, из мелкопоместного дворянства. И хотя брак с юношей из богатого клана гонконгских торговцев был едва ли единственным брачным вариантом родителей для их любимой, но странной дочери, обаятельный Хьюго — воспитанник Гордонстауна и отличный шотландский капитан — уверенно побил и реальных конкурентов, и тех Бог знает кого, с которыми их дочь может связаться в больнице в Лондоне.

Когда они приехали в свой Гонконг, чтобы жить там, как современные колонисты, она содержала свое хозяйство в образцовом порядке. Будучи «Тай-Тай в перспективе» (ее собственное шутливое разъяснение своего статуса для старых друзей), она была женой, «общественной деятельницей» и матерью, и ей было некогда вспоминать о своем образовании. Какое-то время она выписывала журналы по своей профессии, пока они не стали скапливаться нераспечатанными в стопки, но она до сих пор надеялась, что сможет заняться практикой, когда Мелисса и Миллисент уедут в школу. Она помнила азы и ревностно верила в исцеляющую силу высвобождения и выговаривания. И поэтому ей было понятно то, что беспокоило главного психиатра больницы Матильды.

Престарелый китаец с пучком профессорской бородки прятал раздражение за очками с толстыми стеклами и прохладной улыбкой. Фиона ему симпатизировала. Ему казалось легче открыть устрицу ногтями, чем сорвать маску с лица Виктории Макинтош. Она была такой же закрытой книгой, как сам мертвый тайпан.

Девочки подбежали к ее кровати, прежде чем Фиона успела их остановить.

— Кун хай фэт чой! Тетя Викки!

— С Новым годом и тебя, Мелисса. Кун хай фэт чой, Миллисент.

На заставленном компьютером, телефоном и факсом ночном столике она нашла пару красных конвертов с деньгами на счастье — и дала их девочкам.

— Желаю вам процветания, племянницы Номер Один и Номер Два. Два Новых года! Знаете ли, как вам повезло? В Англии вас заставят поститься.

Фиона обменялась с психиатром понимающими взглядами.

Спустя месяц после смерти отца и две недели после того, как последствия трещины в черепе и сотрясения стали затухать, Викки вела себя так, словно «Мандалай» затонула десять лет назад.

Фиона была убеждена, что все это внешнее, и говорила врачу, что она думает, что Викки напугана, хотя они не могли понять чем. У Фионы была еще одна теория, которую она выложила Альфреду Цину, когда он в последний раз приходил: когда ее отец умер, девушка, которая всю жизнь так отчаянно боролась за его любовь, оказалась совсем одинокой на опустевшей арене.

Альфред засмеялся.

— Да нет же, Фиона. Она просто думает.

— Думает о чем?

— Каким будет ее следующий шаг.

— Но она не такая бесчувственная.

— Конечно, она ранима, — согласился Альфред. — Но у нее что-то на уме. Что — мы никогда не узнаем. Она держит это в себе. Как тайпан.

— Извините, что помешали, доктор, — сказала Фиона. — Я не знала, что вы все еще здесь.

— Он просто выходил, — пояснила Мелисса. — В холле был секретарь — он ждал писем.

— В самом деле, у нас осталось еще минут пять, Виктория. Мы поздно пришли. У вас был срочный важный звонок с Кай Тэ.

— Не напоминайте мне о нем.

— Мы будем за дверью. Мелисса, Миллисент, пошли.

— Останься, Фиона, пожалуйста. Доктор ведь не требует раскрыть никаких секретов. Ведь правда, доктор?

Фиона посмотрела на девочек, которые стали такими же неподвижными и тихими, как стулья, в надежде, что их присутствие будет незамечено.

— Вы тоже можете остаться, — заверила их Викки. — Никаких откровений сегодня утром.

Доктор бессильно покачал головой.

— Ледяная дева вряд ли скажет что-нибудь из ряда вон выходящее в следующие пять минут, — согласился он. — Почему бы вам не остаться? Ну, Викки, давайте будем серьезной хоть ненадолго.

— Хорошо. Вы говорили, что все сходятся на том, что так много травм за один раз провоцируют нервный срыв, а я говорила, что недостаток общепринятых мнений состоит в том, что они не обязательно срабатывают в применении к конкретному человеку.

Доктор вздохнул. Они уже кружились вокруг этой темы и раньше, и Викки не уступила ни на йоту.

— Послушайте, Виктория. Вы…

Она резко улыбнулась ему:

— Вы собираетесь быть строгим и неумолимым.

Доктор не улыбнулся в ответ.

Фиону беспокоило стабильное, «негибкое» выражение лица Викки. Она была умна и монументально замкнута — больше, чем когда-либо после несчастья, но язык ее тела, ее напряженная улыбка, ее руки, прижатые к груди, ее высоко и воинственно вскинутая, как у кобры, голова, прищуренные глаза создавали образ загнанного зверя или хрупкого контейнера, готового взорваться. На ней была излишне скромная ночная рубашка, подошедшая скорее бы монахине, чем хорошенькой незамужней женщине за тридцать, красивые белокурые волосы убраны в тугой узел. В любом случаем похоже, что она… да нет, она просто скоро взорвется, думала Фиона. Ее глаза встретились с глазами Фионы, и та не удивилась бы, если бы Викки внезапно разрыдалась или просто выбросилась из окна.

— Я собираюсь быть строгим, — сказал доктор. — Совершенно очевидно, что вы не намерены откровенничать с присутствующими, поэтому я просто перечислю то, что случилось с вами за прошедший год. А потом попрошу вас подумать, почему вы обнаруживаете меньше эмоций по поводу этих событий, чем по поводу этой охапки роз.

— Вы же знаете, что я не должна здесь торчать. Одно дело — раз в неделю просвечивать мою трещину, и совсем другое — мучить меня вопросами, на которые я не хочу отвечать.

— Нет, не должны, — согласился доктор мягко. — Но лучше поговорить сегодня, чем через месяц я увижу вас в смирительной рубашке.

— Вы действительно преувеличиваете, — запротестовала Викки. — Я вовсе не обнаруживаю меньше эмоций, чем всегда. Я такая, какая всегда. Спросите Фиону. Спросите девочек. Зачем вы задаете мне шаблонные вопросы?

— Тогда рассмешите меня.

Викки засмеялась:

— Предполагается, что это вы должны меня смешить.

— Тогда давайте смешить друг друга — пять минут, а потом я дам вам спокойно работать.

— Пять минут, — она посмотрела на свои часы.

Фиона ждала, что Викки скажет: «Поехали», а когда она не сделала этого, мысль, что Викки действительно хронометрирует речь врача, испугала ее.

Доктор взглянул на детей, потом поднял длинную тощую руку и подцепил все ее проблемы на свои почти люминесцентные желтые пальцы.

— Год Крысы был жестоким и грубым. Длительные отношения с вашим парнем порвались. Ваш бизнес в Нью-Йорке потерпел крах. Вы вернулись домой и увидели, как ваш брат погиб. Ваши родители расстались. А теперь погиб ваш отец и сами вы серьезно ранены.

Викки смотрела сквозь него.

— Я что-нибудь упустил? — спросил доктор, явно провоцируя ее реакцию.

— Да. Переворот сводит меня с ума. Пять месяцев спустя после этого дня мы с вами, может, будем продолжать этот разговор в Монголии.

— Вы верите в это?

— Чей паспорт у вас на руках?

— Я надеюсь на счастливый отдых на пенсии здесь, на острове Ламма.

— Но все же, чей у вас паспорт — просто на тот случай, если кто-нибудь из китайских бюрократов объявит остров Ламма трудовой колонией?

— Канадский, — ответил он. — Просто потому, что у меня там брат, это кажется мне благоразумным…

— Тогда вы согласитесь, что я, ответственная за судьбу семейного торгового хана, не могу не сходить с ума по поводу того, как не сойти с ума от талантов вершителей переворота.

— Вы подменяете сущность и начало вопроса. Вопрос был: почему от всего случившегося вы не выплакиваете себе глаза?

— Я не плакса, — сказала Викки легко. — Мой отец не одобрял это, и мама тоже. А раз это не одобрялось, это никому не было нужно. Вот я и не плакала.

— Плач — здоровое облегчение боли.

— Но это ничего не меняет.

— Что же тогда делать?

— Идти вперед, — сказала она твердо.

— Виктория, вы беспокоите меня. Это неестественно — не реагировать на такие катастрофические события.

Викки пожала плечами:

— Что вы хотите, чтобы я делала? Сломалась? Я не могу сломаться. Каждое несчастье, о котором вы говорили, — это лишняя причина идти вперед. Кто, черт возьми, будет заниматься делами моей семьи, если не я? Мой умерший брат? Мой умерший отец? Моя пьющая мать? Вы забыли упомянуть о ее беде, между прочим. Кто? Я, больше некому!

— Ваш брат Питер.

— Питер не сможет. Это разговор не для передачи дальше, между прочим, юные леди, — добавила она, строго взглянув в сторону широко раскрывших глаза дочерей Фионы.

— Да, тетя Викки.

— Да, тетя Викки.

— Я имела в виду и вас, док.

— Конечно, — сказал он натянуго. — Я ваш врач.

— Ненадолго, — усмехнулась она. — Мой терапевт заверил, что меня выпишут со дня на день.

— Это еще более веская причина, чтобы надавить на вас, Виктория. Вы не должны уйти отсюда в броне из льда.

— Это — моя шотландская кровь, — парировала она, ища взглядом поддержки у Фионы. Но Фиона опустила глаза.

— Спасибо, я лечил многих шотландцев, — сказал доктор. — Не морочьте мне голову этой этнической чепухой.

— Я и не пытаюсь морочить вам голову, но ваши пять минут вышли, а моя боль вернулась. И мне в самом деле нужно возвращаться к работе, прежде чем эти каэнэровские бюрократы украдут наш хан.

Доктор встал в нерешительности:

— Мы продолжим нашу беседу на будущей неделе?

Викки колебалась. Ее воспоминания были настолько яркими и мучительными, что две недели назад она думала, что боль убьет ее. Она посещала ее ежедневно, и бывали времена, когда Викки ходила туда-сюда по холлу больницы, словно хотела уйти от этой боли.

— Меня здесь не будет на будущей неделе.

— Я мог бы вам позвонить в офис, если вы заняты.

— А как насчет китайского Нового года?

— Я могу воспользоваться праздничными выходными. Я слишком стар, чтобы много есть.

— Вы зайдете в мой офис?

Фиона неожиданно подалась в сторону Викки. Мучительная нота закралась в ее голос. Это была почти мольба.

— Может быть, я напишу статью о вашем случае, когда удалюсь на остров Ламма.

Викки улыбнулась:

— Спасибо. Но как бы там ни было, мы увидимся на будущей неделе. Кун хай фэт чой!

— Счастья и богатства вам тоже, дочь тайпана.

— Не беспокойтесь так. Со мной все хорошо.

— Когда чтение завещания вашего отца?

— В следующий понедельник.

— Позвоните, если будете нуждаться во мне.

Он остановился у дверей, чтобы понюхать розы.

— Кто ваш тайный обожатель?

— Я не знаю. Может, Альфред Цин. Возьмите себе цветы, доктор. До свидания.

Каждый день появлялись три дюжины красных роз с карточкой, на которой красовался китайский иероглиф, обозначающий любовь.

— Альфред Цин? Новоиспеченный гонконгский магнат?

— Мы старые друзья.

Альфред навещал ее каждый день, как только в больнице позволили Викки принимать посетителей, шагая по ее палате, как деловой лев, когда он угощал ее новостями о своих сделках с недвижимостью или смешил, передразнивая разных международных банкиров, с которыми любезничал. Она очень дорожила его визитами, потому что его восторг и возбуждение были заразительными; он был неистощим на выдумки и забавные вещи, и его внимание и забота, которые она принимала, были трогательными. Однажды ночью во время рецидива, которого боялись врачи, она проснулась от долгого сна и увидела Альфреда, держащего ее руку, — его лицо было океаном страха.

— Со мной все в порядке, — заверила она его.

— Дай-то Бог, — прошептал он. Он помог ей сделать несколько глотков воды из стакана.

— Как долго ты здесь?

— Недолго.

— Шестнадцать часов, — перебила его сиделка, которая прибежала, когда мониторы показали, что Викки очнулась. — Вам нужно пойти поспать, мистер Цин, а не то нам придется положить вас рядом с ней.

— Я готов, — усмехнулся Альфред, подмигивая Викки.

Но даже и тогда он тревожно искал признаки пробуждения в ее глазах. Она очнулась окончательно, и они съели свой больничный обед, отмечая, как и обещал Альфред, окончательное заключение сделки: он купил-таки Китайскую башню, которую на гонконгский манер переименовал в Цин — Китайскую башню.

Потом неожиданно Альфред исчез.

Извиняющийся факс из Торонто объяснил, что он уехал в Канаду по их делам с возвращением эмигрантов. Казалось очень странным, что он в такое время уехал из Гонконга, и Викки подозревала, что у него был еще какой-то мотив. Возможно, Альфред добивался попутно еще и канадско-китайских инвестиций — сейчас, когда он стал таким знаменитым, это могло сработать. Вскоре после этого появились первые розы, что было очень приятно, хотя она куда больше предпочла бы слышать его веселый голос по телефону или просыпаться под его улыбку.

— Ты действительно думаешь, что это Альфред посылает эти розы, тетя Викки?

— А кто же еще? Мао?

— Кто?

— Мао Цзэдун. Разве вас больше не учат истории?

— Бьюсь об заклад, это Чип, — сказала Миллисент.

— Чип? — отрезала Мелисса. — Чип не может себе позволить столько роз. Он всего лишь полицейский.

— Мелисса! — закричала Фиона. — Что это за разговор?

— Розы дорогие, мамочка, — объяснила десятилетняя девочка. — Чип не зарабатывает много денег. Посмотри на его неуклюжий автомобиль.

Миллисент фыркнула, покраснев и потеряв дар речи от такой атаки на ее предмет обожания. Викки засмеялась.

— Дитя Гонконга душой и сердцем, Фиона. Самое время отправить ее в Шотландию научиться кое-каким другим ценностям.

— Мне можно? — закричала Мелисса. — Мне правда можно, мама?

И Миллисент, которую Фиона предпочитала держать в Гонконге, чем отправлять в Гордонстаун совсем одну почти сразу после смерти дедушки, просияла от неожиданной перспективы.

— Не сейчас. Ты еще слишком маленькая.

Младшая дочь Фионы посмотрела на нее решительным взглядом.

— Тогда я поеду в Гордонстаун, когда китайцы выкинут нас отсюда.

— Никто нас отсюда не выкидывает! — отрезала Викки голосом, даже еще более резким, чем когда она предупреждала не передавать ее замечание насчет Питера. Мать и дочери обменялись взглядами и замолчали.

Наконец Фиона спросила:

— Так твой доктор фактически выписывает тебя?

Викки взяла себя в руки и с улыбкой ответила:

— Я сказала, что разнесу полздания, если он этого не сделает. Ну, спасибо вам всем. Рада, что вы зашли ко мне. Но мне нужно работать.

— Девочки, бегите вперед. Я немного поговорю с вашей тетей.

— Приходите завтра вечером, юные леди. И захватите с собой домашнее задание.

Они поцеловали Викки на прощание и убежали. Фиона закрыла за ними дверь и вернулась к кровати. Она поправила простыню и взбила подушку.

— Послушай, Викки. Старик доктор прав. Ты должна позволить хоть чему-то выйти наружу. Иначе ты взорвешься.

— Не начинай все сначала. У меня просто голова трещит.

— Если не я, так кто это сделает?

— Никто, — ответила коротко Викки. — К моему счастью. Хватит уже с меня этих докторов и терапии. Мне гораздо лучше, и я должна работать.

— Ты говоришь совсем, как твой отец.

— Ту Вэй Вонг тоже мне это сказал. Я приняла это как комплимент.

— Я не имела в виду это как комплимент, — возразила Фиона.

— Фиона, я найду этому выход наружу по-своему и в свое время. Это все, что я могу сказать. Спасибо, что пришла. Надеюсь, ты проведаешь меня с девочками утром.

— Я оставлю их, а сама повидаюсь с твоей матерью.

— Спасибо тебе. Надеюсь, это тебя не очень затруднит.

Фиона сказала:

— В сущности, она согласилась пообедать со мной в яхт-клубе.

— Не на яхте? Как тебе удалось зазвать ее на берег?

— Просто попросила.

— Ты можешь попросить ее навестить меня?

— Для твоей мамы очень тяжело приезжать на Пик. Она приходила каждый день, когда ты была в опасности. Но когда она узнала, что ты поправляешься, она решила, что все в порядке. Вся ее жизнь была здесь. Дом, друзья…

— Конечно.

— Она тоже горюет о твоем отце, ты же знаешь. Она его по-прежнему любит. Дай ей передышку, Викки.

— Извини. Мне правда жаль. Я такая глупая.

Фиона наклонилась над кроватью, чтобы поцеловать ее в щеку.

— Надеюсь, что-нибудь хорошее придет, чтобы исцелить боль твоих потерь.

— Со мной все будет хорошо, — прошептала Викки. — Я обещаю.

— Секретничаете? — пропел голос из двери.

— О, Мэри! Я так рада, что ты здесь. Моя голова словно бетономешалка.

— Мэри тебе ее вправит. Привет, Фиона!

— Мэри! Извини, мне пора бежать.

Она выбежала из палаты, когда Викки повернулась на живот, а Мэри начала массировать ей спину около шеи. Фиона изумилась перемене в подружке Питера и отношению к ней Викки. Оказалось, что у китаянки есть удивительные способности к массажу, которому она, по ее словам, научилась у дедушки.

Десять минут с Мэри Ли, и головная боль Викки исчезла. Доктора закрывали на это глаза. Неспособные справиться с симптомами последствий сотрясения при помощи лекарств, они были бессильны облегчить боль Викки. А Мэри могла. Она приходила раз или два в день. Тот же дедушка научил ее иглоукалыванию, но против этого врачи возражали. Не то чтобы они отрицали ценность древних методов лечения, но у Мэри не было лицензии, поэтому они твердо дали ей понять, чтобы она оставляла свои иглы дома.

— Китайский Новый год вырубит нас на будущей неделе, — так закончил Питер Макинтош свой еженедельный отчет о строительных делах Макфаркаров. — Иначе мы летели бы на всех парах на Лантау, Коулун и — спасибо твоим «старым друзьям» из КНР — на Кай Тэ.

Он привел с собой Уолли Херста, который никак не мог решить — стоять или сидеть в больничной палате Викки. Вид Викки, лежащей на кровати, делал его нервным. Чопорный, как ее расшитая ночная рубашка, он стоял и бросал искоса взгляды на ее грудь, а потом виновато на дверь, на факс, на видеотелефон или на вазу с розами. Викки прятала легкую улыбку. Это почти льстило ей, учитывая его маленькую чувственную женушку.

— На парах-то мы летели бы, если не считать проблему с водой на Кай Тэ.

Мистер By из Комитета по труду сдержал слово. Дела в отеле «Золотой дракон» Макфаркаров быстро двигались к завершению стараниями круглосуточно работавших бригад, импортированных из КНР. Государственные проекты были заморожены, но на Кай Тэ крыша уже на месте — впечатляющий пик из золотистого стекла, блестевший на солнце, как отполированный кинжал. Облицовочные работы были закончены, стекла окон вставлены, и завершающие работы шли по графику. Даже убранство номеров было по первому классу, докладывал Питер, что указывало на то, что By сорвал исполнителей со всех первоклассных проектов в Южном Китае.

Единственной ложкой дегтя в бочке меда было водоснабжение.

Гонконгская водопроводная компания распоряжалась двумя системами — соленая вода для туалетов и пресная — для питья и ванных комнат. Система снабжения отелей пресной водой вдруг попала под контроль со стороны правительства. Взятки, предлагавшиеся по обычному накатанному пути, вдруг перестали брать, и непривычно честные инспектора потребовали, чтобы трубы были выкопаны и заменены. Это произошло месяц назад, в начале января, когда Викки еще спала по двадцать часов в сутки. Теперь, месяц спустя, разрешение проложить новый трубопровод все еще моталось по кругу между государственными департаментами здравоохранения, окружающей среды и водоснабжения.

— По крайней мере, у нас по-прежнему есть соленая вода, — сказал Питер.

— Грандиозно. Наши гости смогут вволю спускать ее в туалете, но не смогут пить и мыться. Есть какие-нибудь идеи, Уолли?

Американец оторвал взгляд от груди Викки и погладил свою бороду.

— Я не думал об этом. Тайпан велел мне не совать нос в ваши строительные проблемы.

— Я об этом знаю. Но тайпан теперь я. И я хочу, чтобы вы помогли нам справиться с этой проблемой.

Уолли с сомнением кивнул.

— Спасибо за то, что пришли, — сказала ему Викки. — Пожалуйста, составьте мне справку о связях мистера By.

Уолли посмотрел на дверь.

— Надеюсь, что вам гораздо лучше.

— Немного. Я собираюсь разнести полздания, если они скоро не выпустят меня отсюда.

Уолли ответил ей дежурным смехом, относящимся к шутке босса. Викки знаком попросила Питера остаться.

— Уолли стоит своего статуса?

— Он в Гонконге еще со времен окончания вьетнамской войны. Он знает пекинскую ораву здесь и знает их боссов в Китае.

— Он чертовски независим, — сказала Викки.

Питер ответил более проницательно, чем ожидала от него Викки, и это сказало ей, что он тоже задумывался об Уолли:

— Может, это потому, что он внештатный. Папа был о нем высокого мнения. Почему бы нам не нанять его? Посадить на ставку.

— Мы знаем кого-нибудь лучше?

— Нам не нанять никого лучше.

— Тогда давай это сделаем… А как твои дела?

— Стараюсь держаться на плаву.

— Вижу. Ты изменился, Питер.

Брат виновато наклонил голову.

— Я знаю. Я чувствую себя чудесно. Как птица. Словно я свободен. Разве это не ужасно? Отец умер, а я жив. Какой-то злой рок.

— Злой рок, — согласилась она.

Их глаза на секунду встретились. Вопрос, кто будет управлять делами Макфаркаров, повис в воздухе. Она была не без основания убеждена, что завещание отца в этом отношении будет в ее пользу, но Питер наверняка будет иметь кое-какие официальные претензии в зависимости от того, как именно сформулировано завещание и как их мать получит свою долю в компании, если дело дойдет до сражения. Викки усмехнулась:

— Всего понемножку. Не в один день. Правильно?

— Правильно, — улыбнулся он ей в ответ. — Это я хорошо заучил. Тише едешь — дальше будешь. Чертовская трата времени — все эти годы. Мне многое надо наверстать.

Когда он ушел, она набрасывала заметки об их встрече, потомо пустила ноги с кровати на пол. Медленно и осторожно пошла к окну, где, к ее раздражению, ей пришлось ухватиться за подоконник, чтобы устоять.

— Привет, Виктория!

Она обернулась, ее спина ныла.

Вивиан Ло стояла в дверях, лицо потемнело от горя, угольно-черные волосы падали на плечи. Она была в белом, и Викки смутно припомнила, что китайцы носят белесую или неокрашенную одежду в знак траура. Неокрашенная пенька. Грубая пенька. Конечно, это не для Вивиан. Белое ей к лицу. Прекрасная возможность поддержать традицию — весьма стильно.

— Привет, Вивиан. Где вы пропадали?

— Извините меня. Мне нужно было время, чтобы прийти в себя. Потом я была в Шанхае.

— По делам Макфаркаров?

Вивиан колебалась.

— По делам вашего отца. Могу я войти?

— О, вы имеете в виду авиалинию? — спросила Викки с сарказмом.

— Нет.

— Пассажирско-грузовые самолеты?

Вивиан вошла в комнату и закрыла за собой дверь.

— Извините, но я должна поговорить с вами наедине.

Глава 19

Викки хотела остаться у окна, где освещение сзади давало ей преимущество, но она была так слаба, что ей пришлось бы вложить всю свою силу в то, чтобы стоять. Поэтому она пошла к кровати, забралась на нее и села, откинувшись на подушки.

— Садитесь.

Вивиан села в предложенное кресло, нога на ногу, и сделала непривычно видимое усилие взять себя в руки.

Викки спросила:

— Кого вы видели в Шанхае? Ма Биньяна?

Глаза Вивиан широко раскрылись, когда Викки произнесла имя студенческого лидера.

— Значит, вы помните?

Викки просто смотрела на нее. Она до сих пор гадала, была ли Вивиан правой рукой отца, как он заявил, или его подстрекательницей.

— Я помню все.

Она помнила тень огромной красной джонки, нависшую сбоку, когда «Мандалай» провалилась под ней. Матросы в черном спустили шлюпку. Сильные руки вытащили ее из воды. Она помнила каюту, полную звуков. Боль в голове, казалось, разрезала ее мозг на две части и встала, как барьер, между видением носа рыбачьего судна, врезающегося в «Мандалай», и тяжелым, полным мрачными предчувствиями моментом, когда они с отцом поняли друг друга и «Мандалай» тонула под ними.

Солнце в конце концов сожгло туман. По узору, который оно вырисовывало на полу каюты, она с тревогой увидела, что они плывут на юго-восток — курс, далекий от пути к Гонконгу. Она попыталась сесть, преодолевая путы боли в голове. Толстая мачта «Мандалая» летела на нее опять и опять. Она ударилась головой еще раз, поняла она, о корпус яхты, когда барахталась на леерах.

Массивная фигура нависла над ней — китаец-северянин, такой высокий, что ему приходилось пригибать голову, когда он проходил под балками на потолке. Она вздрогнула, когда он заставил ее опять лечь своей сильной рукой.

— Не волнуйтесь, — сказал он по-английски. — Мы не знаем, насколько вы серьезно ранены.

— Кто вы?

— Старый друг вашего отца. Как вы себя чувствуете?

— Куда вы меня везете?

Вместо ответа он положил прохладный мокрый компресс ей на лоб, а когда она пожаловалась на жажду, принес чайник, из которого он раньше наливал себе чай. Следя за ним глазами, она увидела, что он сел и наблюдал за ней со стула.

По косым лучам солнца она поняла, что долго была без сознания. Но тем не менее она помнила все, что с ней случилось после того, как умер отец. И еще она вспомнила, что видела этого человека раньше — на палубе красной джонки, прошлым летом, когда он перехватил ее взгляд. Но при ближайшем рассмотрении его лицо оказалось еще более знакомым — лицо с многочисленных фотографий из колонки новостей. Ма Биньян — пекинский студенческий лидер, протеже Тана. Викки правильно угадала тогда. Он был диким наездником степей, с примесью маньчжурской крови в жилах — соратники называли его Чингис-ханом за безоглядную отвагу. Ее отец выбрал опасного человека для тайных связей, но на него можно было положиться. Это сказал бы каждый в Китае.

Опершись на локоть, Викки пыталась пить теплый чай, но почувствовала приступ тошноты.

— Куда вы меня везете? — спросила она опять. Ма Биньян колебался.

— Вы не доверяете мне?

— Давайте скажем так — мы не знаем, кому доверять.

— Я тоже не знаю, кому можно доверять.

Великан с широким плоским лицом взглянул на нее настороженно.

— Что вы имеете в виду?

— Мы плыли с отцом, а в следующую минуту нас протаранил рыбачий траулер из КНР. Кому доверять?

— Я бы доверял тем, кто меня спас.

— А я бы доверяла тому, кто отправит меня прямо в больницу в Гонконге. Я ранена. Мне нужна помощь.

Он молча смотрел на нее. Прямо за его спиной, через окно она видела ноги одетых в черное матросов, работавших на палубе.

— Если только у вас нет хирурга на борту.

До нее дошло, что все ею сказанное было произнесено низким шепотом и очень медленно. Этим объяснялось озабоченное выражение его лица. Если она выглядела хотя бы наполовину плохо, как чувствовала себя ее голова, она должна была быть похожа на человека, который вот-вот умрет.

— Ваш отец сказал, зачем мы собирались встречаться с ним сегодня? — спросил он.

— Встречаться?

Он опять уставился на нее, и Викки поняла, что она дома и в безопасности. Ма Биньян понятия не имел о том, чего опасался ее отец.

— Мисс Макинтош. Ваш отец от всего сердца заботился об интересах Гонконга и Китая. В этом я убежден. Вам выпала большая честь продолжить то, что он не успел закончить.

— Я намерена это сделать, — прошептала она. — Макинтош-Фаркары будут такой же неотъемлемой частью нового Гонконга, какой были в старом, неважно, какой флаг будет развеваться над ним.

— Вы бесчестите Дункана Макинтоша, разыгрывая невежество.

— Мой отец дважды согласился встретиться с вами, Ма Биньян. Во второй раз он поплатился за это жизнью. Какой я должна сделать вывод?

Ма Биньян гордо усмехнулся при упоминании своего имени.

— Вывод, что ваш отец отдал жизнь за новый Китай — Китай, который работает. И ищет выхода.

Несмотря на свои открытия, Викки чувствовала, что чего-то не хватает. Она подумала — угадала ли она, почему джонка опоздала на рандеву.

— Тан Шаньдэ не с вами, не так ли?

— Итак, вы все знаете?

— Я ничего не знаю. Но если вы тайно стараетесь для «Нового Китая», то вам лучше иметь в своем лагере партийного лидера Тана, иначе будете кормить свиней в Монголии еще до того как произнесете «Совместная китайско-британская декларация». Тан на борту?

Ма Биньян бросил на нее взгляд, и Викки поняла, что угадала правильно. Партийный лидер не прибыл, и Ма Биньян старается сбить ее с толку.

— Совершенно очевидно, что ваш отец вам все рассказал.

— Я не собираюсь повторять ошибки своего отца, — прошептала Викки, поклявшись, что лучше доказательства Дункана Макинтоша о коррупции Чена и Ту Вэй Вонга останутся спрятанными в мачте на яхте матери, пока не сгниют, чем она будет рисковать будущим Макфаркаров ради бесплотной мечты.

— Ваш отец доверял мне, — упрашивал Ма Биньян.

— Мой отец мертв, а ваш партийный лидер не объявился.

— Ваш отец никогда бы не взял с собой все доказательства сразу. Где же остальные?

— Ничем не могу помочь.

— Я сделаю все, чтобы вы мне доверяли.

— Начните с того, что сообщите морской полиции Гонконга, чтобы прислали вертолет и доставили меня в больницу…

Пять недель спустя, в больнице Матильды на Пике, Вивиан Ло наконец решила напомнить ей:

— Ма Биньян спас вам жизнь.

— В сущности, — ответила холодно Викки, — аппаратура показала, что кровоизлияния в мозг не было. Конечно, врачи не очень-то много могут сделать при сотрясении, только ждать. Я могла бы ждать на джонке. Немного головной боли, но много свежего воздуха. Могла бы получить немного уроков судовождения у капитана. Конечно, дома бы все беспокоились, не правда ли?

Вивиан игнорировала сарказм.

— Викки, пожалуйста, у нас есть шанс благодаря собранным вашим отцом доказательствам о коррупции Ту Вэй Вонга изменить власть в Китае.

— Но, похоже, Ма Биньяна никто не контролирует.

— Ма Биньян — храбрый патриот. Виктория, послушайте, мы можем заменить коррумпированных бюрократов нашими старыми друзьями.

— Один набор «старых друзей» на другой? — спросила Викки, но Вивиан была слишком поглощена своей схемой, чтобы почувствовать иронию.

— Они дадут Гонконгу возможность выжить. Они знают, что должны позволить нам существовать… Послушайте, если вы боитесь, дайте мне эти доказательства, и я позабочусь обо всем… В конце концов, если то, что вы подозреваете, соответствует действительности, тогда вы в опасности, держа их у себя.

— Какие доказательства?

— Не играйте со мной в прятки. Он должен был вам сказать.

— Единственная вещь, которую я не могу понять: почему мой отец не сказал вам, где он их спрятал, если они вообще существуют.

Судя по растерянному выражению лица китаянки, Вивиан никогда не знала наверняка, существовали ли вообще доказательства, кроме тех, что затонули вместе с яхтой. Викки снова напрягала свой мозг, но никак не могла прийти к какому-нибудь удовлетворительному выводу, почему ее отец не сказал Вивиан. Он доверял Вивиан во всем, включая свою жизнь, так почему же не в этом? Если только — на что было непохоже — не существовал еще один игрок, о котором Викки не знала. Казалось, она была единственным оставшимся в живых человеком, кто знал, что существуют доказательства и где они находятся.

— Могу я вас спросить кое о чем? — сказала Вивиан.

— О чем?

— О последних словах вашего отца.

— Позаботься о Вивиан.

— Я могу сама позаботиться о себе. Спасибо, Викки.

— Это было предостережение… Что подводит меня к довольно неприятному разговору… Честно говоря, я не вижу для вас будущего у Макфаркаров теперь, когда умер мой отец.

Вивиан казалась удивленной.

— Но вы нуждаетесь во мне больше, чем когда-либо, именно теперь, когда умер ваш отец. Вы не можете сами управиться со всем.

— Черт возьми, отлично могу.

— Но Шанхай. Кто будет представлять вас в Шанхае?

— У меня задействовано достаточно работников на авиалинии «Золотой дракон», я могу выбрать из них.

— Но у меня нет связей, — запротестовала Вивиан.

— Вы что, всерьез говорите, что хотите работать на меня?

— Я хочу работать на Макфаркаров.

— Что ж, боюсь, это невозможно. Как не буду я лгать и говорить, что мне очень жаль. Вы разбили брак моих родителей и…

— Все было не так просто, — уверенно парировала Вивиан. — И простите меня, Виктория, вы сами это знаете — вы выросли в этом доме.

Викки метнула на нее взгляд, в котором были ярость и вражда. Потом опустила голову.

— Хорошо, — сказала она. — Может, вы и не разбивали. Может, вы были просто катализатором того, что случилось.

— Я не была катализатором. Позвольте мне сказать, пожалуйста, ваш отец был не из тех, кого соблазняют. Такой мужчина, как ваш отец, берет. Не его брали.

— Вы не производите на меня впечатление женщины, которую просто легко «взяли».

— Да. С ним было по-другому.

— Бьюсь об заклад.

Вивиан вспомнила улыбку своей матери и знала, что может говорить весь день и не убедит Викки, что Дункан не был завоеван. Она не охотилась за ним. И не собиралась заводить роман с женатым мужчиной. Она думала, что ее тяга к мужчине, намного старше ее, была вполне естественной привязанностью к ее отцу и наградой за то, что она так радовала своих учителей.

— Мы знали друг друга очень хорошо, — пыталась объяснить Вивиан. — Было уважение и… интерес.

Когда они стали любовниками, она чаще всего вспоминала о своих первых очках — неожиданная, потрясающая чистота зрения. Теперь она была полуслепой — опять.

— И была любовь. Большая любовь. Вы должны это понять.

— Я не хочу понимать эту жизнь отца. Я никогда не видела понимания от него.

— Вы до сих пор ненавидите его! — изумилась Вивиан.

— У меня никогда не было ненависти к нему. Все, что мне было нужно от него — чтобы он показал, что любит меня, и иногда он это делал. Вот почему я не могу забыть — и я никогда не прощу — что ваши схемы в Шанхае привели к его смерти.

— Но это неправда!

— А теперь вы пытаетесь и мне найти место в ваших планах. Послушайте, Вивиан. Я буду поддерживать версию Ма Биньяна, что на нас в тумане наскочило какое-то судно, потому что не знаю, кому могу рассказать правду. И я не хочу участвовать в этом. Но только не говорите мне, что он не был убит. Он был убит за то, что пытался достать Ту Вэй Вонга. Его предали, и он утонул.

— И вы просто так смиритесь с тем, что он умер? Ваш отец? Вы позволите его убийце жить так, будто ничего не случилось?

В ответ дочь тайпана посмотрела на Вивиан взглядом, полным глубокого презрения.

— Думаете, вы первая, кто поднимает этот вопрос? Вы думаете, что я не ненавижу Ту Вэй Вонга? Умирая, мой отец сказал: «Доберись до него! Доберись до Ту Вэй Вонга!»

— И вы собираетесь игнорировать его волю?

— Смерть моего отца сделала меня хранителем хана, создававшегося трудами семи поколений, и все это может рухнуть. Обычная месть — это роскошь, которую я не могу себе позволить сейчас.

— Это звучит как удобная отговорка, чтобы ничего не делать, — подстрекала ее Вивиан. В то время как Фиона и врач беспокоились о якобы потере Викки всех чувств, она была погружена в ненависть к Ту Вэй Вонгу, в свою боль и ограниченность возможности мести. Она уже так много пережила к этому моменту и не позволит никому, а уж тем более Вивиан Ло, заставить разделить участь отца.

— Выжить — вот моя месть. Ту Вэй Вонг не выгонит Макфаркаров из Гонконга. Он будет просыпаться каждый день с сознанием того, что дочь Дункана Макинтоша по-прежнему занята делом своего отца.

— Занята делом, как обычно?

Изо всех сил стараясь сдержать свой гнев, Викки взяла книгу со столика. «Трактат о военном искусстве».

— Вы читали Сунь-цзы, Вивиан?

— Да. И должна сказать, удивлена, что вы тоже читали.

— Я читала ее в первый раз, когда мне было двенадцать лет. Сунь-цзы говорит: «Та, которая знает, когда она может сражаться и когда не может, победит». Я — деловая женщина, Вивиан, нынешний тайпан борющегося хана. Я — не полицейский, не детектив и определенно — не политик. И не революционер, кстати. Я не знаю, как вы убедили этого старого человека, но он заплатил свою цену.

Обвинения хлынули на Вивиан, как кипяток. Она никогда не доставит дочери Дункана удовольствия спорить о том, кто кого уговорил и кто заплатил цену за провал. Но была одна ложь, мимо которой она не могла пройти.

— Он не был старым, — сказала она со спокойным достоинством. — Он был моим прекрасным возлюбленным.

— Вон! — закричала Викки. Ее руки взлетели к голове, лицо исказилось болью. — Вон! — закричала она опять.

Когда она снова смогла говорить, она прошептала:

— Вон… Пожалуйста, уходите.

— Вы ревнуете?

— Это вас удивляет? А как бы вы себя чувствовали?

— Это безумие, Виктория. Ваш отец никогда не давал мне того, чего вы от него хотели.

— Любви?

— Отцовской любви. Могу заверить вас в этом.

— Не смешите меня.

— Вовсе нет. Виктория, если бы мой отец был жив и то, что вы были бы его возлюбленной, делало бы его счастливым, — я была бы счастлива. Почему вы не можете сделать этого для вашего отца?

Она проглотила ужасные слова, готовые сорваться с губ, что ее отец никогда не любил ее. Самое большее, что она могла сказать Вивиан, было:

— Вам повезло. Звучит так, будто вы никогда не сомневались в своем отце.

— Да, мне повезло. Он никогда не давал мне повода сомневаться в его любви.

— Отлично, и мой тоже, — быстро сказала Викки. — По крайней мере, до того, как он рискнул всем, что было моим, моей матери и моих братьев из-за вас.

— Не из-за меня. Разве вы не понимаете, Викки? Не из-за меня. Ради Гонконга. Ради всех нас.

— Вы очень патетичны в своей вере. Теперь я могу понять, как вы уговорили его. Но вы не сделаете это со мной. Я по-прежнему собираюсь уволить вас.

Вивиан открыла дверь. Встревоженные сиделки прибежали на этот звук.

— Боюсь, — сказала она, — что вы не можете уволить меня.

— Что? Вы льстите себе. Ради Бога. Но только освободите свой офис к вечеру.

— Это не так просто, как вам кажется.

— О, разве? Смотрите.

Она повернула монитор своего компьютера в сторону Вивиан, чувствуя, что она вне себя. Но ей слишком много делали больно, чтобы она могла осознавать то, что делает.

— Смотрите на экран, Вивиан. Смотрите, как я печатаю пресс-релиз. Вон! Уходите! — крикнула она сиделкам и нажала на клавиатуру, слезы лились по ее лицу.

Виктория Макинтош, нынешний тайпан компании Макинтош-Фаркар, ЛТД сообщает, что мисс Вивиан Ло освобождается от должности директора новых проектов и покидает свой офис сегодня. Мистер Питер Макинтош назначается директором новых проектов в дополнение к своим текущим обязанностям Директора компании.

Мисс Ло сказала: «Когда мисс Макинтош и я встретились сегодня вечером, мы пришли к общему мнению, что ввиду всего случившегося после Нового года представляется нецелесообразным для нас работать вместе в компании Макинтош-Фаркар. При сложившихся обстоятельствах я считаю, что единственным правильным решением было принять ее предложение об уходе».

Мисс Макинтош сказала: «Мисс Ло работала безукоризненно под руководством моего недавно умершего отца Дункана Макинтоша, и я желаю ей подобных успехов и впредь.

Нашим твердым намерением является расширение дел Макинтош-Фаркаров как в Гонконге, так и в Китае и продолжение почти стопятидесятилетней традиции делового партнерства с китайским народом и после переворота».

— Это не так просто, — повторила Вивиан и быстро вышла.

Викки отерла щеки простыней, потом, все еще плача, нажала кнопку, рассылавшую релиз по факсу в телеграфные агентства и службы новостей в Гонконге и Лондоне. Она вдруг поняла, что ко всем ее бедам добавилось еще и смутно-беспокойное открытие, что Вивиан знает что-то, чего сама Викки не знает.

Офицер службы охраны «Макфаркар-хауса», вышедший наружу, пока Вивиан Ло собирала свои вещи, не спросил ее, давал ли ей Дункан ключ от боковой двери в его кабинете. Двигаясь тихо и чувствуя себя наполовину патриотом, наполовину мелким воришкой, она отперла дверь и проскользнула в офис Дункана. Он был темным, освещенным только светом из окон. В тени прятался его гротескно-резной английский готический письменный стол. Он очень гордился, что стол прибыл в Гонконг в 1900 году на борту парохода.

В нем была куча отделений, тайничков и ящиков, к счастью, незакрытых, — как и его ум. Все содержимое было в образцовом порядке, как обнаружила Вивиан, когда вынула ящики в поисках компьютерной дискеты или ключа от сейфа.

Она сомневалась, что сможет найти что-нибудь, но это был ее единственный шанс. Хотя ее изгнание из «Макфаркар-хауса» будет не настолько окончательным, как думала Викки Макинтош, дочь Дункана, без сомнения, въедет в офис тайпана после выписки из больницы.

Ирония заключалась в том, думала Вивиан, что единственный секрет, который перешел к ней от Дункана, был связан с единственным секретом, который был у нее от него. По мере того как они становились ближе друг другу, она рассказывала ему все о привычках ее матери, страхе отца, их бегстве от Красных Стражников, их нищете и даже о своих любовных приключениях, такими, какими они были, — даже о Стивене Вонге, которого Дункан сразу же забраковал со смехом:

— Если бы Ноу Вэй не вскружил тебе голову, ты бы наверняка вышла замуж за почтенного китайского юношу, и сейчас я имел бы дело с ревнивым мужем.

Но Дункан мгновенно загорелся бы ревностью, если бы речь пошла о романе, затрагивающем ум или душу. Поэтому она никогда не рассказывала ему о Ма Биньяне. Ложь давалась ей нелегко. Но в случае с Ма Биньяном инстинкт подсказывал ей скрыть это от Дункана. Это был просто роман умов. Они пожимали друг другу руки как товарищи при приветствии и обменивались свирепыми объятиями при расставании. Потому что они вместе боролись со злом, проиграли битву и затаились, готовясь к войне.

Ма Биньян был человеком, который мог сказать:

— Мы верим, что стоит пожертвовать нашими жизнями во имя прогресса и демократии в Китае.

Он сказал это о площади Тяньаньмэнь, но Вивиан Ло привыкла трепетать от тех же слов и дома — отец получил их по наследству от дедушки, как и пафос Движения 4 мая 1919 года: прогресс и демократия — две вещи, которые, маршируя рука об руку, в конце концов, изменят Китай и изгонят хаос.

Она познакомилась с Ма Биньяном во время кровавой бойни восемь лет назад, когда ей было двадцать четыре. Она постоянно ездила в Китай, чтобы хорошо зарекомендовать себя в качестве внештатного китайского компрадора. Представляя интересы четырех мелких гонконгских клиентов и ища пятого, она моталась между Гонконгом, Шанхаем, Кантоном, Шэньси и Пекином, обхаживая министерских чинуш и боссов с фабрик. Она объезжала Китай на поездах с жесткими сиденьями и на моторных суденышках и спала в студенческих общежитиях и гостиницах, чтобы сэкономить деньги.

Будучи сама недавно студенткой, она очень скоро оказалась вовлеченной в ночные дискуссии в группках «молодых интеллектуалов». И поэтому расцвет студенческого демократического движения в 1989 году ее не удивил. Почти год она чувствовала их разочарование экономическими реформами, ростом инфляции, которая доводила до нищеты и без того бедных студентов и рабочих, и их гнев на коррупцию, процветавшую среди детей высоких партийных чиновников.

Когда демонстрации стали расти и шириться, ей пришлось вернуться в Гонконг к своим клиентам, но она следила за событиями, как и все в городе, по телевизору. Однажды утром она проснулась и увидела, что ее отец переключает канал за каналом. Выражение его лица было мрачным. Ли Пэн махал кулаком, когда он осуждал забастовку-голодовку и объявлял военное положение. Вивиан думала, что армия никогда не поддержит его. Ее отец боялся худшего, потому что Ли Пэн носил костюмчик Мао вместо европейской деловой одежды. Выбор наряда Ли Пэна, больше чем его слова и его военное положение, обещал возврат к репрессиям.

— Не езди больше в Пекин, — предостерегал ее отец.

Но она, как многие гонконгцы, была убаюкана годами свободных и легких путешествий и коммерции между Гонконгом и КНР и пришла к вере, что тоталитарная Коммунистическая партия каким-то магическим образом сама растворится, когда столкнется с волей народа.

Гонконг буквально взорвался радостным единением с китайцами, невиданным доселе в как бы, само собой разумеется, помешанной на деньгах колонии. Одна шестая всего населения — миллион человек — промаршировали к Хэппи Вэлли Рэйскоз в поддержку пекинских студентов. Неразрывная цепь демонстрантов растянулась от центра по всему пути к Ноз-Пойнту и Хэппи Вэлли. Когда все речи были произнесены, Вивиан отмахнулась от страхов отца и, пожертвовав деньгами, которые копила на покупку портативного факса, позволила себе роскошь полета в Пекин.

Здесь она бродила, широко раскрыв глаза, по площади Тяньаньмэнь. Видеть студентов, которые не имели опыта участия в организации подобных дел, но создали живой город практически из ничего — движение транспорта сквозь толпы, еда, медицинское обслуживание и удивительная система связей, протянувшихся от площади в остальной Китай и мир за ним, — все это было блестящим воплощением того, о чем мечтал и о чем научил мечтать и Вивиан ее отец.

Китай будет великим, если его народу позволят идти своим путем в современный мир. Студенты с гениальной изобретательностью использовали новейшие достижения современной технологии. Миниатюрные электронные мегафоны позволяли сотням слышать хорошего оратора.

Миниатюрные видеокамеры давали возможность показать то, о чем умалчивало правительство. Люди повсюду знали, что происходит.

Невероятный гуманизм протестующих тоже был источником безграничного оптимизма. Опять и опять, когда напряженность нарастала и солдаты и полицейские оказывались отрезанными от своих подразделений и им угрожала опасность, студенты защищали несчастных. Вивиан сама держала окровавленную руку солдата и помогала доставить напуганного парня в безопасное место. Если студенты могли сохранять такую гуманность даже в страстном климате их революции — значит, наконец, Китай очнется от мрака.

Но площадь Тяньаньмэнь не могла стать местом долгого воплощения их мечты. Зловоние и теснота, порожденные таким количеством людей, живущих безо всяких удобств, побеждали. Эпидемии дизентерии и конъюнктивита начали свирепствовать в палаточном городке, и Вивиан была рада, что каждый вечер могла возвращаться в свой скромный, но относительно чистый номер в отеле. Она была в этой комнате в ту ночь, когда армия перешла в атаку. Она ненавидела себя за то, что не была на площади с самого начала штурма. Но на следующее утро, когда людей на той стороне, где стояла она, начало косить неистовым огнем пулеметов и Вивиан бежала рядом с велорикшей, везшим раненую женщину в больницу, и старалась перетянуть артерию на кровоточащем бедре раненой, — она благодарила Тинь Хао за то, что ее тело осталось невредимым.

Потом начался ужас. Террор. Армия сжигала трупы. Правительство охотилось за выжившими студенческими лидерами. Иностранцы бежали.

Той ночью ей снилась акула. Ей снились подробности, которые она полностью забыла, — она снова была в заливе во мраке, и отец снова умолял ее не двигаться и не шуметь, пока кружила эта тварь. Она проснулась почти умиротворенной, хотя за окном трещали пулеметы. Теперь у нее тоже есть своя личная ужасающая память о Китае, ее собственная «культурная революция», ее собственные Красные Стражники в виде марширующих солдат Народно-освободительной армии, ее собственная причастность к хаосу. Она также почувствовала себя ближе к отцу. Она не пережила оскорблений и насилия, которые пережил он. Она видела боль, но не чувствовала ее, чувствовала страх, но только как ожидание. Она избежала худшего, что означало: у нее нет его смягчающих обстоятельств, чтобы перестать бороться.

Танки все еще гремели по улицам, солдаты стреляли в воздух и прочесывали здания. У нее были гонконгские документы, и она не была студенткой. Она была свободна и могла лететь домой, как и любая деловая иностранная персона. Вместо этого она пришла на ранее назначенную встречу в полутемном офисе Министерства путей сообщения. Электричество было везде выключено, но два чиновника сидели за своими столами. Они посмотрели на нее как на сумасшедшую. Ее клиент в Гонконге, напомнила им Вивиан, добивается дистрибьютерских прав на революционно-новый смазочный материал. Он уменьшал трение в новом поколении дизельных локомотивов, которые, как достоверно знает ее старый друг из Шэньси, должны вот-вот сойти с конвейера в Датуне.

Когда вышестоящее лицо нанесло в тот момент визит, чтобы убедиться в том, что офис работает в соответствии с декретом правительства, она разложила брошюры, рекламные проспекты на их обшарпанных столах. После того как он истощил все свои дежурные политические лозунги, требовавшиеся по регламенту, Вивиан втянула его в коммерческую дискуссию и в итоге заключила сделку. Той ночью она приютила двух студентов в своей комнате. Одного, философа из Гуйлиня, убили на следующий день на улице. Вторым был Ма Биньян.

Вместе они организовали нелегальную перевозку по железной дороге лидеров, за которыми охотилось правительство, в безопасные места. Симпатизирующие им каэнэровские чиновники закрывали на это глаза, и она никогда не забудет храбрость простых людей.

Вивиан вернулась в Гонконг и нашла город в шоке. Никто не мог поверить поначалу, что правительство КНР учинило такое. Это казалось невозможным, но Китай был отброшен назад на тридцать лет. И 1997-й, который годами висел, как грозовые облака, почти незаметные на горизонте, неожиданно сверкнул молнией над головой. Она сблизилась со студенческим кружком, о котором ей говорил Ма Биньян, — он образовался среди студентов Гонконгского университета. Она уже знала некоторых из них, познакомившись во время предвыборной кампании. Она выполняла их поручения и переправляла фальшивые паспорта, которые они добывали, — это было простым делом в городе, где все можно купить за деньги. Во время своего третьего путешествия ей удалось вывезти из страны Ма Биньяна под видом китайско-сингапурского торговца тракторами. Но Ма Биньян становился все неугомоннее и в конце концов вернулся назад, чтобы агитировать в отдаленных деревушках Китая и рассказывать людям о том, что произошло на площади Тяньаньмэнь.

После того как его схватили, Вивиан не рискнула больше ехать в Китай, боясь, что, если вскроется то, что она с ним связана, она попадет под пытки. Она заставила себя окунуться в устройство дел компании «Лекко» Аллена Уэя, потом работала на Аллена, подбирая ему группу китайских коммерсантов. Спустя два года она получила весточку. Один студент, высокое положение отца которого позволяло ему знать о том, чего не знали другие, сообщил, что Ма Биньян жив, с ним все в порядке и что ему удалось убедить своих «тюремщиков», что те несколько «преступников», с которыми он был связан, все мертвы.

С замиранием сердца Вивиан отправилась в Шанхай, чтобы проверить, как обстоят дела с ее нынешней позицией. На нее никто не обратил внимания. Она опять могла свободно путешествовать в Китай и обратно. Тогда-то она и решила, что существуют другие пути изменить нынешнее положение вещей, и приняла предложение Дункана Макинтоша работать у него в качестве китайского компрадора. Богиня Тинь Хао сделала остальное — студент из Шанхая, выпив слишком много вина, обронил, что агенты могущественного гуйло — тайпана Вивиан — проявляют большой интерес к гонконгскому дьяволу Вонгу Ли.

Глава 20

Двенадцатилетняя Миллисент Макинтош сидела, скрестив ноги, на уголке кровати Викки, мечтательно перелистывая страницы последнего номера «Эль де Чин». Мелисса пристроилась на другом кончике, переключая каналы телевизора с помощью пульта. Вообще-то они должны были делать свои домашние задания. Их приход был для Викки одним из ежедневных счастливых впечатлений дня. Они сидели и продолжали судачить об анонимном авторе присылаемых роз. Миллисент продолжала стоять на своем, говоря, что это Чип; Мелисса подозревала женатого соседа.

Деловой день был окончен. Биржи закрыты. Телефон молчал. И факс перестал выплевывать бесконечные сообщения из «Макфаркар-хауса». Дневная головная боль Викки протыкала голову, усиленная мешаниной из китайских мыльных опер, поп-певцов, выпусков новостей, шоу-игр, американских и китайских фильмов, льющейся из телевизора. Она было хотела попросить выключить телевизор, когда ее внимание привлекло интервью в прямом эфире.

— Стоп!

— Что?

— Мелисса, верни канал… Другой. Вот этот!

— Это просто какие-то китайцы.

— Это родители Альфреда Цина. Сделай погромче.

Альфред Цин — неожиданно богатый и знаменитый Альфред Цин — герой последних городских сплетен о богатых (и тип, который считает, что розы могут быть достойной заменой теплому телефонному звонку старому другу, запертому в больнице) был любимцем Гонконга. Его фотографии печатали во всех газетах и журналах, а теперь, когда он за границей, ушлые репортеры раскопали его родителей.

— Сделай погромче.

Затаивший дыхание репортер брал интервью у четы средних лет на фоне их ресторанчика на Коулуне. Красный неон обрамлял двери, как горящий венок, и ступеньки на первый этаж украшали две хорошенькие девушки в национальных платьях, в которых Викки узнала пятнадцатилетних племянниц Альфреда, учившихся на программистов. На его матери была бесформенная черная рабочая пижама, на отце — поварские черные брюки и чистая белая майка. Их широкие улыбки показывали прекрасные зубы.

— Что они говорят, Мелисса?

Мелисса учила китайский диалект — что Хьюго поощрял — с пяти лет. Миллисент предпочла путунхуа, как тетя Викки, которая часто сожалела о своем выборе, потому что возможности его применения в Гонконге были ограничены.

— Они говорят: «Мы по-прежнему готовим… занимаемся делами ресторана». Репортер спросил: «Вы не хотите отдохнуть от дел теперь, когда ваш сын стал такой… хм, такой богатый человек?»

Родители Альфреда засмеялись смущенным смехом.

Потом его мать ответила одним из тех домашних советов, которые так любят китайцы их лет. Мелисса перевела это как:

— Старый человек, живущий на границе, теряет своего коня.

— Не поняла? — спросила Миллисент. — Пожалуйста, пригласи другого переводчика.

— Это пословица, дурочка, — улыбнулась Викки.

Отец Альфреда мягко кивнул, и даже беспечный репортер позволил себе уважительную паузу при традиционном упоминании о том, что во всяком хорошем деле необходимо спокойствие.

— Но они собираются продолжать готовить — неважно, каким еще более богатым станет Альфред, — сказала Мелисса. — Они говорят: «Что высоко взлетело, может низко упасть. Кто знает, что случится с ним потом?»

— Они — крепкие орешки, — сказала Миллисент. — Но они могли бы и отдохнуть.

— Просто они любят свой ресторан, — объяснила Викки. — И он платил им тем же. Ведь они приехали из Кантона с пустыми руками.

— Но, тетя Викки! Альфред Цин богат как Ту Вэй Вонг.

— Вряд ли. Он только начинает. Он директор консорциума, который владеет самым дорогим зданием в Гонконге. Но старик Ту Вэй может купить его в любую секунду.

— Он так же богат, как мы?

— Мы не так богаты, — сказала Мелисса. — Мама говорит, что может случится так, что наши вещи смогут уместиться на ручной тележке.

Викки вспыхнула краской. У Фионы было просто помешательство на открытости перед детьми.

— Что спросил репортер?

— Вы удивлены тем, что ваш сын добивается таких успехов?

— Если вы сажаете дыни, — ответил отец Альфреда, — вы получите дыни.

А потом последовал вопрос, который завершал каждое интервью:

— Вы боитесь смены флага?

— Люди должны есть, — сказал отец Альфреда. — Поэтому мы и держим ресторан.

— Значит, вы оптимистично настроены в отношении каэнэровцев?

— Конечно, мы оптимисты, — отрезала мать Альфреда, в то время как их улыбки застыли на лице и блестели, как сахарная глазурь.

— Мы все, — расплылся репортер в камеру, — благодарны вашему сыну за его большую сделку. Цены на недвижимость в Центре, Козвей Бэе, Ноз-Пойнт и на Коулуне подскочили на двадцать три процента за две недели.

Новогодние беспорядки были забыты в свете сделки консорциума Альфреда, и Гонконг просто помешался. Спекулянты покупали и продавали недвижимость по таким инфляционным ценам, что потоки денег из Австралии, Токио, Калифорнии и Лондона потекли в колонию. За всего лишь пять месяцев до вселения каэнэровцев здания Макфаркаров поднялись в цене на полных пятьдесят процентов.

Викки, чей отец обладал безошибочным чутьем на скачки на бирже, думала, что бы продать прежде, чем пузырь лопнет.

Каэнэровцы должны бы присудить Альфреду «Орден Мао» или что-нибудь подобное из их чертовых штучек. Пекинским бюрократам и не снился такой бум с недвижимостью прямо перед переворотом. Фондовые биржи лихорадило, новые миллионеры позировали на фоне своей новой недвижимости, которую собирались спекулятивно продать.

Когда последние кадры интервью с родителями Альфреда погасли на экране, Викки была поражена неоднозначностью выражения их лиц. Подобно миллионам китайцев их лет, они всю свою жизнь жили над или впереди хаоса, словно катясь на гребне волны, стремящейся к темному берегу. Спасение от хаоса было движущей силой их шестнадцатичасового рабочего дня и неприступным бастионом жизни их семьи, когда их дети — такие, как Альфред, — делали домашние задания в задних комнатах ресторана. За их застывшими улыбками таилось понимание, что репортер, в сущности, пропустил мимо ушей саму суть интервью.

Она взяла телефон.

— Сделай потише, Мелисса.

У каждого менеджера Макфаркаров был свой особый номер. Три соединяли ее с Джейсом Уэйдом, который ведал земельной собственностью Макфаркаров.

— Извини, что прерываю твой обед, Джим. К утру нам будет нужен перечень всех предложений по недвижимости, которые мы получили на этой неделе, на сорок процентов выше против котировки прошлого месяца… Да, мы можем продать несколько штучек сразу же после того, как будет оглашено завещание… Да, я помню, на чем мы сошлись вчера, но я передумала… Да потому, как мой отец часто говорил, что высоко взлетело, может низко упасть… Нет! — отрезала она. — Я не заблуждаюсь насчет Гонконга. Я хорошо знаю, как много времени потребовалось, чтобы накопить то, что мы сейчас имеем. Когда эти цены лопнут, я хочу, чтобы был ликвид. При небольшом везении может быть, дело закончится тем, что мы будем владеть большим, чем у нас есть, в Гонконге.

Она повесила трубку, представляя себе Уэйда и его жену попивающими мартини и роняющими комментарии по поводу импульсивной дочери старины Драконьего Лица.

— Может, нам вправду нужно купить этот коттедж в Венеции, дорогой? Разве это не чудесно, если Драконье Лицо вычеркнул ее из своего завещания? Ну, конечно, оставил ей ее долю, но отдал дело Макфаркаров в руки его профессиональных менеджеров — англичан и китайцев, которые хорошо знают Гонконг.

— Что такое ликвид, тетя Викки?

— Это значит иметь на руках наличные деньги для покупки небольшого участка земли, когда все остальные идут с тележкой по миру. И держите то, что входит в ваши большие ушки под вашими шляпками, юные леди. Мы же не хотим, чтобы мамочки и папочки ваших одноклассников судачили об этом за обедом и поднимали панику. Идет?

— Доброе утро, Виктория. Готовы встретиться с миром?

Врач был молодой англичанин примерно ее возраста, очаровательный, как герои ностальгических британских лент типа «Вечеринка с пальбой». Он был вполне красив, и иногда, в свои лучшие дни, она представляла себе уик-энд за городом — поместье где-нибудь за полмира от Китая с кроватью с балдахином.

— Я все еще не могу нюхать розы.

— Вот что бывает, когда стукаешься о мачту головой.

— Но это было больше месяца назад, Гордон.

Гордон направил ей луч света в глаз и следил за реакцией.

— Так может продолжаться не один год. Как аппетит?

— Скверно, но я уже начинаю привыкать.

Он исследовал второй глаз.

— Спасибо вашим богам — христианским и языческим. Вы можете видеть, вы можете слышать, вы можете говорить — иногда немного медленно — и вы помните свое имя. И что лучше всего, вы выходите отсюда этим утром. Ведь об этом вы уже давно мечтаете, да?

— Черт побери, да. Но спасибо вам за все. Вы были потрясающим хозяином. Я рада была быть вашим гостем.

— Похоже, доктор Ча был готов выписаться вместе с вами, — он усмехнулся и пощупал ее пульс. — Он хотел бы, чтобы вы сначала расслабились. Но я сказал ему, что ваше выздоровление ускорится, если отправитель роз объявится лично.

— Доктор Ча пользуется тем, что я сильнее ушибла голову, чем руку. Я расслаблюсь двойным виски.

— Не спешите! — сказал Гордон поспешно. — Никакого виски, пока я не разрешу.

— Честно говоря, от мысли о виски меня начинает подташнивать.

— Вот и хорошо. Одевайтесь. Я навещу вас на следующей неделе.

Они обменялись рукопожатием. Он поцеловал ее в щеку.

Викки дала ему красный конверт.

— Кун хай фат чой!

— Что это?

— Лай сии. Деньги на счастье.

Он открыл конверт и посмотрел на чек.

— Но это слишком много, Виктория.

— Сестры сказали мне, что у ваших стариков есть клиника в Вестерне. Плохая примета кончать год с долгами. Не будет удачи.

— Вообще-то у нас все было хорошо перед беспорядками. Эти бандюги устроили нам пожар. Спасибо, Виктория. С Новым годом, годом Быка. Нам всем потребуется все везенье, какое только есть, правда?

Викки медленно оделась в юбку и красную шелковую блузку, которые принесла ей Фиона. Несмотря на плохой аппетит, Викки прибавила в весе, постоянно лежа в кровати в больнице, но мудрая Фиона выбрала юбку в складку. Она надела туфли на низком каблуке, потому что на высоких у нее дрожали бы ноги. Она уже в третий раз пробегала расческой по волосам и думала затянуть их назад в узел, когда ей пришло в голову, что она немного боится покидать больницу. Здесь она чувствовала себя в безопасности. Ее последнее воспоминание о жизни снаружи была «Мандалай», тонущая под ней.

— Войдите, — ответила она на слабый стук в дверь.

— Вы?

Стивен, Ноу Вэй Вонг, сын Ту Вэя, был тем человеком, которого она меньше всего ожидала увидеть.

— Вы недовольны?

Он протянул цветы персика.

— Помогает в отношениях парня с девушкой.

У нее закружилась голова.

— Так это вы посылали мне розы?

Лицо Стивена расплылось в идеальной улыбке.

— Даже если бы это был не я, я сказал бы «да».

— А почему вы не пришли сами?

— Ненавижу больницы. До меня дошел слух, что они вас выписывают сегодня. Хотите прокатиться?

— Откуда вы узнали, что я выписываюсь?

— Хэй! Сын Номер Один Ту Вэй Вонга знает все. Иначе как, вы думаете, я бы выигрывал деньги на скачках. Эй, с вами все в порядке?

Викки вернулась к кровати, где тяжело опустилась на одеяло; в ее голове вертелся один вопрос: знает ли сын Ту Вэй Вонга, что это его отец убил отца Викки.

— Хотите, позову доктора?

— Нет. Все в порядке, просто я думаю.

Она рассматривала его красивое лицо, которое потемнело от тревоги, словно он боялся, что она упадет на пол.

— Я решил, что с вами и впрямь все в порядке, если они вас выписывают.

— Да я почти выздоровела. Просто иногда наступает небольшая слабость.

— Мне говорили, что у вас все хорошо… Послушайте, мне очень жаль… ваш отец…

— Спасибо.

— Я думаю, может, у них много общего, у наших отцов? Вы понимаете?

Викки уставилась на него, не веря своим ушам. Он что, серьезно?

— Они были соперники, — запротестовала она, прогоняя сравнение.

— Нет. Я имел в виду, каково нам с вами быть их детьми. Вы понимаете? Да-а? Ну ладно, скажу — они оба — такие парни, с которыми трудно. Я слышал, что вы со своим лучше ладили, чем я со своим. По крайней мере, в делах.

— Не могу судить, — ответила Викки, гадая, к чему это он.

— Но они не прозвали вас непутевой, душенька. Они зовут вас Драконьей Дочкой.

— Ну-у…

— Да-а, я только что слышал на улице. Дочь Дракона. Шикарный комплимент… Эй, послушайте. Хотите поехать на пикник? Поехали, отличный денек. Мы опустим верх у автомобиля и поедем на Шэ-О.

— Мне нужно в мой офис.

— Вы уверены?

— Да, уверена.

— Тогда я вас подброшу, о’кей?

Он стоял, встревоженно переминаясь с ноги на ногу и пропуская сквозь пальцы свои шелковистые черные волосы.

Викки смотрела на его красивое, открытое лицо, гадая, решил ли Ту Вэй вовлечь теперь в игру своего сына-плейбоя. Был один способ проверить, послал ли он Стивена разведать, где компромат Дункана Макинтоша.

— Только, пожалуйста, не выпрыгивайте на этот раз.

— Никаких обещаний.

У него был красивый «бентли» с откидным верхом — тот, на котором они ехали в новогоднюю ночь. Казалось, та ночь, пять недель назад, была много лет назад. Стивен заметил, что ее блузка прекрасно подходит к машине, и на секунду Викки пришла в голову параноидальная мысль, что это он попросил Фиону принести ее. Он опустил полотняный верх, и небо стало неожиданно пугающе большим. Но зимнее солнце приятно согревало лицо.

Она бережно держала цветки персика в руках. Ветер сдувал лепестки. Он вел машину на большой скорости по отличным дорогам Пика, искусно избегая больших машин. Внезапно он снизил скорость, когда заметил, что быстрая езда вызывает в ней напряженность.

— Так странно быть снаружи после всего этого, — сказала она. — Я так долго была взаперти.

— Вам повезло. Гонконг просто ошизел. Никогда не видел столько кутил сразу. Люди ведут себя так, словно каэнэровцы хотят запретить пить, есть и вообще веселиться. Пятерых парней — ветеранов этого дела — на прошлой неделе хватил удар. Перепили бренди.

— Звучит так, словно вы сами тоже время даром не теряли.

— Конечно, — согласился он, усмехнувшись. — Никаких передышек беспутным. Так держать!

Потом он угостил ее целым потоком сплетен о последних разводах и романах, нарисовал в красках разные сценки публичного пьянства — знаменитых мира сего и не очень… Казалось, никто — от самого низшего офисного рабочего до высших чинов гражданской службы — не избежал прелестей ожидания конца света, охватившего Гонконг.

— Была эта история в газете правдой? — спросил он, когда машина втиснулась в забитый транспортом въезд в Козвэй Бэй.

— Какая история?

— О рыбачьем судне, которое вас потопило и даже не остановилось?

— Это был симпатичный рыбачий траулер, и туман был густым. Мы не могли увидеть даже нашу собственную корму. Думаю, они даже не знают, что потопили нас.

— Будет о чем рассказать внукам.

В отдалении, над людной улицей, она увидела мелькнувшие золотистые стены «Макфаркар-хауса».

— Но есть одна вещь, которой не было в газетах.

— Что?

— Мой отец не умер в одночасье. Я забралась на яхту. И мы поговорили. Наконец-то мы поговорили…

— И что он сказал?

«Как тебе не терпится узнать, — подумала Викки. — Так вот почему ты крутишься вокруг меня. Доказательства».

— Думаю, мы лучше узнали друг друга. И то, за что боролись все эти годы.

— Что он сказал?

— Детали не важны.

— Правильно, — сказал Стивен серьезно. — Важен сам разговор. Ведь так?

— Так, — сказала она, ожидая, что он станет выжимать из нее подробности.

— А потом он умер?

— Да.

— Проклятье! — воскликнул Стивен. Викки поймала его взгляд. Он казался искренне сочувствующим. — Проклятье!

— Но это лучше, чем если б мы вообще не поговорили.

— Вы считаете, что я должен поговорить со своим отцом?

Викки пожала плечами:

— А что вы теряете?

— Да дело в том, что мне нечего ему сказать. Я не Драконья Дочка. Я просто парень с богатым отцом. Слишком поздно говорить. Мне почти сорок.

— Это немного.

— Здесь Гонконг. Сорокалетние парни, которые сейчас попадают в «яблочко» в этом городе, начали это делать в двадцать.

— Не могу понять, жалеете вы себя, что ли, — сказала Викки, не зная, как вернуть его назад к вопросам.

— Черт возьми, нет, — засмеялся Стивен.

От откинул назад свою красивую голову, и солнце блестнуло серо-зеленым в его глазах. — Сейчас у меня праздник.

— Вы работаете на своего отца?

— Он вернул меня, чтобы я занимался его кораблями, которые он приспособил для азартных игр. Он купил парочку старых лайнеров. Теперь он старается купить «Королеву Елизавету II». Представляет себе большое плавучее казино? А я каждый день — за двадцать миль.

— А он когда-нибудь верил в вас? Доверял свои секреты?

— Мне? Да вы смеетесь надо мной!

— Он просил вас когда-нибудь оказать ему особые услуги?

Стивен повернулся и посмотрел ей прямо в лицо.

— Какого типа?

— Типа выведать у меня что-нибудь? Сесть мне на хвост.

— Что это вы такое говорите?

— Я сейчас выйду из машины, Стивен. Я возьму такси.

— Эй, подождите!

— Зачем?

— О’кей. Он велел мне «сесть вам на хвост».

— А вы ответили «ладно».

— А мне было бы без разницы. Я так и так собирался «сесть вам на хвост».

— Пожалуйста, остановите машину.

Он вывернул к обочине, не обращая внимания на сердитые сигналы клаксонов.

— Послушайте, мне неважно, что он хотел узнать о вас.

— А что он хотел узнать обо мне?

— Он не сказал. Это совсем не странно. Он не будет спрашивать сразу. Он сначала позволит мне покружить вокруг вас. А потом спросит.

— Звучит так, будто он делал это и раньше.

— Один раз или два, — сказал Стивен с шутливой усмешкой. — Я чертовски полезен при выуживании служебной информации из дам-бизнесменш.

— Я ценю вашу прямоту. Спасибо за поездку.

— Пожалуйста, не уходите.

— Вы что, думаете, я спятила? Самый могущественный бизнесмен Гонконга посылает своего сына шпионить за мной, а я должна остаться с ним, чтоб ему было удобней этим заниматься?

— Я не собираюсь задавать вам никаких вопросов.

— Вы знаете, что он хочет узнать от меня?

— Понятия не имею. И знать не хочу.

— А что вы собираетесь ему сказать?

— Ничего.

— А как насчет сыновнего долга?

— К черту сыновний долг. Он меня использует. А это мне ни к чему.

— Вы его ненавидите?

— Нет.

— А он не будет разочарован?

— Он к этому привык, — сказал Стивен. — Много не ждет.

— От Макфаркаров?

— От меня. Поэтому ваши секреты в полной безопасности.

Викки покачала головой:

— Это безумие. Я не знаю почему, но я верю.

Стивен повернулся к ней и коснулся ее лица. Его мягкие пальцы были словно четыре теплых маленьких солнышка на ее щеке.

— Вы верите мне потому, что знаете, чего я на самом деле хочу от вас.

— И что это?

— Это не информация.

Он опять запустил машину в поток движения, где лихо обогнал каэнэровский грузовик, доверху нагруженный бревнами из империи. Полдюжины изможденных крестьян, сидящие на бревнах, уставились вниз на красный «бентли».

— Послушайте, Викки, хотите провести со мной китайский Новый год?

— Я уже договорилась с Альфредом Цином.

— На все новогодние праздники?

— Я должна его спросить.

— Слышал, что он застрял в Ванкувере — денежные проблемы.

— Сомневаюсь в этом.

— Конечно, может, это просто слухи. В любом случае, если он не приедет, позвольте мне быть претендентом номер один.

Внимательно изучая его красивое, открытое лицо, она должна была признать, что ночь со Стивеном Вонгом может быть из таких, что запоминаются на всю жизнь. Интуиция подсказывала ей, что с ним она будет в гораздо большей безопасности, чем с кем бы то ни было другим в колонии. Кто бы ни предал ее отца Ту Вэй Вонгу, это, вероятнее всего, был человек из круга Макинтошей-Фаркаров, который знал, когда он покинул вечер. По самым строгим вычислениям, Викки могла позволить доверять лишь себе и своей матери.

— О’кей, — сказала она. — Если Альфред не вернется вовремя домой, я пойду с вами.

— Здорово! А теперь, как насчет пикника? Не можете же вы сразу начать работать? Да и потом, я захватил ленч, он в багажнике. «Перье» — потому что я знаю, вам пока нельзя пить.

— Откуда вы это знаете?

— Я разнюхал. Хэй, я знаю всех. И люди мне все говорят. Они говорят, что у вас плохой аппетит. Но вам нравится холодный лосось с укропом. Да?

— Так вы поболтали с больничным поваром?

— И клубника, правильно? Вы можете поесть клубники.

— Да.

Он остановил машину за полквартала до входа в «Макфаркар-хаус».

— Ну, что?

— Но я могу заснуть. В больнице я каждый день дремала в полдень.

Стивен улыбнулся:

— Так будем дремать вместе. Я работаю допоздна на кораблях. Ну, на пикник?

Помимо всех своих других соображений, ее первым инстинктивным ощущением была опасность, и это не изменилось. Что изменилось — так это ее намерение избегать всех его предложений.

— А знаете, что у меня еще есть в багажнике?

— Вдобавок к лососю, клубнике и «Перье»? Я уже содрогаюсь, прежде чем угадать.

— Портативный факс.

— Что-о?

— На батарейках, чтобы леди тайпанша могла посылать разносы сотрудникам прямо с пикника. Что вы на это скажете, леди тайпанша?

Викки засмеялась:

— Ну хорошо, уговорили.

Хлебосольный багажник «бентли» также прихватил с собой чудесный шерстяной шотландский плед в изысканную зеленую клетку, серебряное ведерко для шампанского, украшенное викторианскими охотничьими сценками, плетеную корзинку с фарфором и хрусталем, вазу с розами и коллекцию компакт-дисков для автомобильного стереопроигрывателя.

— Как вы узнали, что я люблю музыку в стиле кантри?

— Сын Ту Вэй Вонга знает все.

— Вы меня немного пугаете, когда так говорите.

Стивен посмотрел комично-мрачно на нее с пледа, который расстилал на траве.

— Тогда он скажет: сын Ту Вэй Вонга знает все не очень серьезное. Как шут. О’кей?

— Извините. О’кей.

Он дал ей солнечные очки еще в машине. Теперь он протянул ей шляпу, но Викки отказалась — было так чудесно чувствовать солнышко на коже. Легкий ветерок с моря был почти теплым и вытеснил прохладный северо-восточный муссон, который в этом году стал рано сдавать позиции.

«Мой отец умер, пытаясь свалить его отца, — думала она. — Что же я здесь делаю? „Испытываю его“ — был единственный ответ. Но ведь он уже прошел испытание?»

— Проголодались? — спросил Стивен, и у нее перехватило дыхание, когда он растянулся на пледе и улыбнулся ей, предлагая присоединиться к нему. Она присела, беря у него бокал с водой.

— За ваше здоровье, Виктория!

— Не давайте мне останавливать вас, когда будете пить.

— Отлично. Может, я выпью немного шампанского — попозже.

— Может, я тоже.

— А вам никто и не предлагает, — предостерег ее он.

— Я целый месяц слушалась врачей. Мне это надоело.

— Ну, тогда вы правильно выбрали парня для пикника.

Нежно, как и все, что он делал, Стивен взял воду у нее из руки и выудил пару длинных бокалов для шампанского из плетеной корзинки. Оттуда же появилась и бутылка «Моэта», покрытая капельками холодной воды. Пока он обрывал фольгу, снимал проволоку и тихо открывал пробку, он не отрывал глаз от ее лица.

Викки усмехнулась ему в ответ.

— Я еще не видела никого, кто вел бы себя более обольстительно утром. Ведь еще даже не полдень. Что же вы делаете, когда наступает ночь?

— Это все моя репутация, — улыбнулся Стивен. — Вы соблазняете себя сами ожиданиями. Я просто лежу здесь, позволяя этому случиться.

— Ничего не происходит, Стивен. Я просто наблюдаю за вашим стилем.

Он поставил бокалы на поднос и наполнил их до краев. Викки отвернулась, делая вид, что заинтересовалась просторами голубовато-зеленого моря внизу холмов Шэ-О. Вода была мирной, играя солнечными бликами, и темные корабли, казалось, не двигались. То там, то здесь клубы дыма валили почти вертикально из труб, и паруса сияли, как крошечные белые зеркала.

Его репутация тревожила ее. Она чувствовала, что ее непреодолимо тянет к нему, но ей не хотелось занять место в жутком списке его побед, как не хотелось увидеть свою фотографию в газетах: такая была цена прогулкам по колонии в компании ее любимого плейбоя.

— Могу я прервать эту явно важную мысль тостом? — спросил Стивен, протягивая бокал.

— Это зависит от тоста.

— Вы изволили оценить мою дополуденную обольстительность.

— Да.

— Вы позволите мне процитировать одного поэта?

— Какого поэта?

— Лао-цзы.

— О, конечно.

— Как вихрь не бушует все утро, так и внезапный ливень не льет весь день.

— Бьюсь об заклад, вы говорите это всем девушкам.

— Я известен не своими разговорами, Викки.

— Так за что мне такая честь?

— Об этом лучше скажет Лао-цзы. Я, как бы это сказать, перефразирую первую и последнюю строчку… Игра слов, китайский, английский.

Та, у которой глаза открыты…

Бессмертна.

Стивен все еще держал оба бокала.

— Спасибо. Ваше здоровье!

— Ваше здоровье.

— Господи, да это прелесть что такое!

Первый же глоток лениво влился ей в мозг. Краски стали ярче и ветерок казался освежающим на лице.

— Как на небесах.

Она чувствовала себя счастливой, смелой, немного сумасшедшей — и в одно мгновение свободной.

— Может, этот «внезапный ливень» был «облаками и Дождем»?[37]

Стивен засмеялся:

— Кто кого соблазняет? Я думаю, «облака и дождь» начинаются медленнее и длятся дольше, чем внезапный ливень. Так?

— В идеале.

— Хэй, а если все не идеально, вы не будете это делать?

— А вы верите в идеальный секс?

— Конечно.

— А какой он?

— Никакой фальши. А как вы думаете, на что это похоже?

— Оба хотят одного и того же в одну и ту же минуту — может, так.

Стивен покачал головой:

— Вы — странная птица, Викки. Все у вас очень серьезно, правда?

Она отпила еще глоток шампанского.

— Очень.

— Почему?

— Я не знаю.

— Нет, знаете.

— Просто догадки.

Она легла на спину и стала смотреть в небо. Далеко внизу, под ними, прибой бился о скалы.

— Это так красиво.

— Хотите, включу музыку?

— Нет, просто говорите со мной.

— Будьте осторожны, китайский парень говорит только об одной вещи.

Она лениво повернулась и улыбнулась его красивому лицу.

— О чем же?

— О его матери.

— Его матери?

— Она была блондинкой — как вы.

— Расскажете мне побольше в другой раз.

— И она играла в теннис. И была очень, очень красивой.

— Вы близки друг с другом?

— Она умерла, когда мне было десять.

— Почему?

— От разбитого сердца — так говорила моя няня.

— Ваш отец покинул ее?

— Нет.

Викки повернулась и посмотрела на него. Стивен пожал плечами.

— Это все, что я знаю. Это сказала моя няня, а она тоже вскоре умерла. Кто знает… Романтическая история, а?

— Грустная история, чтобы ее рассказывать маленькому мальчику.

— Она умерла в Англии. Я догадываюсь, что это означает, — она бросила моего отца. Но он никогда не говорит о ней. Только он оставил их старую спальню такой же, какой она была, а дом перенес в башню. Вы можете поверить, что пугающий всех Ту Вэй оплакивал женщину тридцать пять лет? Кто знает, что произошло.

— У меня такое чувство, что вы на пути к большим переменам.

Стивен засмеялся:

— Даже у плейбоев бывает кризис. Из-за чего весь сыр-бор? Из-за никчемного бездельника?

— Вы даже приблизительно не то ничтожество, которым хотите казаться.

— Хэй, Викки. Самая худшая вещь, которую делают себе женщины, — это пытаются искать рубины там, где их нет. Китаянки или гуйло — все вы одинаковые. Чем лучше женщина, тем худшего парня она получает и пытается обелить. Пожалейте себя. Принимайте все таким, какое оно есть.

— Все не так мрачно.

— Но это не ваше занятие.

— Я просто не собираюсь поддакивать, когда вы себя топите.

— Вы были замужем?

— Да.

— Бьюсь об заклад, он не был ничтожеством, которым казался.

Викки повернула к нему свое лицо, полное больше боли, чем гнева. Массивная красная баржа вынырнула из канала. Она смотрела, как она потащилась в море. Ее уродливый контур расплывался в пелене слез, выступивших у нее на глазах.

— Он не был ничтожеством.

— Что было не так?

— Он был просто… Я думаю… Господи, я не знаю. Мой последний парень — тоже… Оба они не были сильными личностями, это точно.

— Извините. Я забегаю вперед. Ни о чем не думайте. Просто нам легко друг с другом, да?

— Да.

— Хэй, хотите лосося?

Викки повернулась к нему опять, опершись о локоть. Она чувствовала, что тонет в его глазах — безвольно и не проклиная это.

— Знаете, странная вещь произошла с моим младшим братом. Он вырос и душой и телом с тех пор, как умер отец. И теперь, я думаю, то же самое происходит и со мной. Я ощущаю себя такой взволнованной, полной чувств, они словно разрывают меня. Но я так счастлива быть здесь с вами, я сейчас так свободна.

Стивен взял ее подбородок в свои мягкие ладони. Она думала, что он поцелует ее губы, но он не сделал этого — он просто рассматривал ее лицо какое-то время, а потом опустил руки.

— Что вы хотите, Стивен?

— Она становится ходячей мишенью, — ответил он.

— Я? Я — ходячая мишень? Что вы имеете в виду?

— Я начал ухаживать за хорошенькой девушкой. Вы меняетесь у меня на глазах — как… как прекрасная стрекоза — вся голодная, и свободная, и полная надежды. Может, я тоже летаю?

Его глаза встретились с ее глазами, и они были красивыми и полными надежды. В этот момент Викки знала, что может довериться ему всей своей жизнью. Потому что то, что вызревало между ними, касалось только их, без всякой связи с прошлым.

Глава 21

Джордж Нг, компрадор Макфаркаров до того, как Вивиан выжила Нг из офиса, был китайцем по рождению и британцем по образованию. Он говорил на безукоризненном оксфордском, носил костюмы с Джермин-стрит, был священником в англиканской церкви и окутывал право Королевского совета облаком восточной загадки. Изолированный окнами с тройными створками, его центральный офис был таким спокойным и замкнутым, что Викки хотелось отдернуть тяжелые портьеры, чтобы убедиться, что Гонконг все еще снаружи.

Нг наблюдал с кротко-безразличным выражением на плоском желтом лице, как семейство занимало свои места — Викки, ее мать, Питер и Мэри, Фиона в сопровождении девочек — она настояла на том, чтобы взять их с собой. Если старик и обижался на потерю своего положения в хане, или злился на то, что его сыну не позволили продолжить традиционную преемственность в деловых отношениях между Нгами и Неистовыми и Могучими, или же скорбел по своему бывшему работодателю, он не выказывал никаких чувств. Но когда он начал говорить, Викки, которая всю свою жизнь знала его как дядюшку Нг, подумала, что уловила легкое удовольствие своей в конечном итоге «властью», которую дал ему Дункан Макинтош.

— Доброе утро. Это была воля тайпана, чтобы я продолжал оставаться его личным адвокатом и огласил его последнюю волю и завет. Вы почувствуете облегчение, когда узнаете, что, несмотря на его внезапную безвременную кончину, все дела его были в полном порядке и хан Макфаркаров остается в надежных руках. Тайпан знал, что мы живем в любопытные времена и знал об опасностях, чтобы быть к ним готовым.

Викки, не ожидавшая никаких сюрпризов, обнаружила, что мысли ее блуждают, как это было последние дни, вокруг Стивена Ноу Вэй Вонга. Под влиянием массажа Мэри и памяти о пикнике в Шэ-О головные боли почти исчезли. Лицо Стивена плавало у нее перед глазами, сияя его всегдашней улыбкой. Она не знала ни одного мужчины, который бы вел себя так естественно и чутко в ее присутствии. Он улавливал и даже ждал перемен в ее настроении и обезоруживал ее природные наклонности защищать свою душевную территорию от вторжения. Стивен был подобен троянскому коню, думала она с улыбкой, ввезенному без приглашения внутрь ее стен.

Джордж Нг полистал бумаги.

— Позвольте мне огласить последнюю волю Дункана Макинтоша, тайпана Макинтошей-Фаркаров.

«Моим внучкам Миллисент и Мелиссе и их матери Фионе Макинтош я оставляю долю доходов моего перворожденного сына Хьюго, но не акции, контроль за которыми переходит в руки моего душеприказчика…»

Викки посмотрела на мать, которая выглядела, как наскоро сделанное привидение — со слишком большим количеством румян на щеках и темными кругами под глазами. Салли ответила ей усталой и скучающей от бизнеса улыбкой. Как и думала Викки, никаких сюрпризов. О Фионе и девочках позаботились, в то время как власть останется в руках нового тайпана.

— «Сыну моей жены Питеру Макинтошу…»

— Что-о?

Питер, Мэри и Викки вскочили, как один.

— Что он сказал?

— Подождите, дядюшка Нг. О чем это он говорит?

— Мне жаль, Питер, — ответил адвокат. — Он не был вашим отцом.

— А кто? — в мучительном шоке повернулся Питер к своей матери. Рот Мэри Ли открылся и округлился, как заглавная буква «О».

— Злопамятный, мстительный ублюдок, — сказала Салли Фаркар-Макинтош. Гнев отчеканился на ее лице каменной красотой. Подбородок взлетел вверх, и внезапно она стала выглядеть на десять лет моложе.

— Кто, мама?

— Не волнуйся, Питер. Добрая порция имущества Макинтошей-Фаркаров у меня есть, а его проклянут на небе. Я напишу свое собственное завещание, и ты не будешь нуждаться.

— Но, мама, кто…

— Неважно, — сказала она, и Викки стало окончательно ясно, что мать произнесла свои последние слова по этому поводу.

— Не переживай, — успокаивала Питера Викки. — Для нас ничего не изменилось.

Она была поражена жестокостью отца. Казалось, каждый раз, когда она думала, что наконец поняла его, он поворачивался новой стороной и открывался новый ужасный секрет. Она украдкой посмотрела на Мэри и вздрогнула от вида ярости на лице китаянки.

— Мы будем бороться, — пообещала Мэри. — Мы поборемся.

Это было все, что им нужно, — официальная власть в одном из знаменитых ханов Гонконга. Многие китайские ханы умерли медленной смертью, пока наследники сражались в суде. И тогда внезапно Викки поняла, что сделал ее отец. Цену этому Питеру придется платить всегда, но Дункан Макинтош полностью уничтожил угрозу, что клан Ли наедет на Макинтошей. Деловое решение, в конце концов. И услуга дочери. Ей не придется бороться за власть против своего собственного брата.

Адвокат прочистил горло.

— Если можно, я буду продолжать:

«…Питеру Макинтошу я оставляю ежегодное пособие, равное его жалованью в хане, которое должно возрастать с учетом инфляции и его успехов».

Так называемый «ремонтный» ребенок не сработал. Тогда ее мать завела роман, дала жизнь Питеру и в конце концов стала спасаться от боли алкоголем. Ее поразило, как родителям удавалось скрывать все это несчастье. Или нет? Как много из всего этого несли на себе она и Питер? Только Хьюго, который был в школе, выжил невредимым и нормальным.

Она поклялась себе торжественной клятвой в тот момент, что вырастит счастливых детей. Немедленно проанализировав обещание, словно это было деловое предложение, она выработала стратегию воспитания детей, которых у нее еще не было. Она будет думать, прежде чем действовать; она будет останавливаться каждый день и заставлять себя, если дела закрутят, замечать, как образ ее жизни влияет на их образ жизни. Если в ее клятве и был элемент фантазии, она превратит ее в реальность. Если у нее никогда не будет своих детей, она возьмет приемных. Но в любом случае, она поклялась, что берет на себя ответственность за их беспомощные жизни.

Нг подождал, пока множество эмоций, пробегавших по лицу Викки, улягутся в выражение твердой решимости.

— «Контроль над ханом Макинтошей-Фаркаров и всем его пакетом акций, за исключением определенных даров верным слугам и моей супруге, переходит к моим оставшимся детям».

Викки резко взглянула, но Питер и мать все еще не оправились от первого шока и не заметили второго.

— Дары, — объяснял Нг коротко, — щедрые, но непоследовательные. Их я перечислю позже. В завершение всего Дункан Макинтош говорит:

«Моим душеприказчиком с полномочиями действовать по своему усмотрению в выполнении моих пожеланий я назначаю мою старшую оставшуюся в живых дочь Викторию».

Далее ваш отец сделал приписку, Виктория, которая гласит:

«Почти сто пятьдесят семь лет мозги и, может, самая сердцевина Макинтошей-Фаркаров, казалось, была в руках женщин. Твоя очередь, ваше величество».

Нг встал, понес завещание Викки и церемонно вложил его ей в руки. Оно было написано от руки при помощи набора письменных принадлежностей Макфаркаров.

— Мои поздравления. Если понадобится моя помощь, тайпан, — только попросите.

— Когда он это написал? — спросила она каменно-холодным тоном.

— В новогоднюю ночь, — Нг указал на нацарапанную дату и подпись.

— А это официально?

— Как вы можете заметить, засвидетельствовано оно губернатором Гонконга и его личным секретарем, — ответил сухо Джордж Нг. — Оно твердо устоит в судах Гонконга, Великобритании и Китая.

Викки посмотрела в его бледные коричневые глаза. Он и вправду был доволен собой.

— Мне нужно с вами поговорить.

— Я уже заказал нам столик для ленча в «Дерьме с перьями», — улыбнулся он ей, использовав английское название ресторана «Орлиное гнездо».

Позади себя она услышала, как мать повысила голос.

— Я буду позже, — сказала Викки адвокату. — Сначала я должна помочь моему брату.

— Я отказываюсь обсуждать что-либо в офисе адвоката, — сказала Салли Макинтош. — Я приглашаю всех вас пообедать и выпить на яхту.

— Отличная идея, — сказала Викки. — Фиона, почему бы тебе и Мэри и девочкам не отвезти маму на яхту? Мы с Питером присоединимся к вам чуть позже.

— Я поеду с тобой и Питером, — сказала Мэри, когда все встали и направились к двери. Викки отвела ее в сторону. Питер выглядел белым как мел и ошеломленным.

— Мне действительно нужно поговорить с Питером. Я очень расстроена, и, думаю, он тоже.

— Не думайте, что сможете уговорить его смириться с этим.

— Честно говоря, мне это сейчас и в голову не приходит. У меня есть проблемы поважнее. Но я просто хочу быть ему сестрой. Думаю, я ему нужна сейчас.

Мэри затрясла головой:

— Я забочусь о нем.

— Послушайте, он стал другим человеком с тех пор, как умер папа. Я не хочу, чтобы эта ужасная вещь сломала его. Дайте мне полчаса, пожалуйста. Он не собирается ни от чего отказываться. Вы уже поговорили с ним, теперь хочу я.

— Нет, — отрезала Мэри.

Викки посмотрела на нее холодно.

— Вы слышали завещание. У вас нет ни крупицы надежды добиться его пересмотра. Все, что я хочу сделать и ради чего стараюсь — это свести к минимуму опасность и вред для Питера.

Мэри в ответ посмотрела на нее так же холодно.

— Я хочу, чтобы вы и Питер работали в моем хане. Но завещание моего отца дает мне власть уволить вас — обоих. Не заставляйте меня делать это.

К ее удивлению, подружка Питера изящно капитулировала.

— Извините меня, Викки. Я тоже так расстроена. Но у меня нет права вставать между братом и сестрой. Извините.

Они нашли укромный уголок у окна холла здания офиса Джорджа Нг. Питер забился в него, спиной к стеклу. Викки стояла к нему лицом. В окно она видела сотни людей, спешащих по тротуару.

— Питер, сначала я хочу сказать тебе — мне нужно, чтобы ты работал со мной. И Мэри тоже. Поэтому давай просто начнем воплощать в жизнь новые перемены. Хорошо?

— Конечно.

— Знаешь, честно говоря, я не верю отцу. Думаю, он сказал неправду.

— Но мама не сказала, что он лжет.

— Думаю, мама просто еще не пришла в себя.

— Викки, не лги ты, чтобы я чувствовал себя лучше. Мне на это наплевать! Понимаешь?

Она кивнула и взяла его за руку, но Питер отнял ее:

— Мне наплевать, — повторил он. — Он никогда не любил меня. Теперь я знаю почему. Это многое объясняет. Я всегда думал — он был таким ярким. Я гадал — почему же я такой обтекаемый?

Он посмотрел на Викки.

— Расслабься, — сказал он. — Это неудачная шутка.

— Что я могу для тебя сделать?

— Это не твоя вина. Только потому, что он сделал тебя тайпаном, это не значит, что он сделал тебя злодейкой. Злодей он.

— Да. Я не могу поверить, что он сделал такую вещь.

— Как ты думаешь, мама когда-нибудь скажет мне, кто мой отец?

— Нет… Но если она когда-нибудь скажет мне, я скажу тебе.

Питер улыбнулся:

— Это лучшая новость, которую я сегодня услышал за весь день… О Господи, могу ли я верить в это…

— Ты знаешь, я как-то сказала, что странно, но отец освободил нас своей смертью.

— Что ж, теперь я вдвойне свободен, — засмеялся Питер горьким смехом.

— Могу я на тебя рассчитывать?

— В чем?

— Я действительно рассчитываю на тебя и Мэри в том, чтобы нам утвердиться на Тайване и в провинции Фуцзянь. Мы должны снова наладить связи с Китаем. С тобой все в порядке или тебе нужно немного отдохнуть? Честно говоря, ты нужен мне сейчас.

Питер сделал глубокий выдох и повернул лицо к окну. Он посмотрел на многолюдную улицу. Когда он ответил, Викки обнаружила, что у Питера в голове больше тревог, чем только ужасное завещание отца.

— Ты рассчитываешь на Мэри?

— На тебя и на нее вместе. Вы фактически партнеры в офисе.

— Как я могу это сделать?

— Попробуй.

— Ну-у… Понимаешь, Мэри — типичная китаянка. Она склонна к преувеличениям. И часто берет на себя то, что не может выполнить.

— Например? — спросила Викки, а когда Питер все еще колебался, поняла, что он борется с собой, чтобы поднять тему, но не знает, нужно ли ее поднимать. — Ну, начни, как можешь, — подбодрила она его.

— Ну хорошо… Ты знаешь, в Гонконге много Ли и еще больше — в Наньяне.

Викки кивнула. Юго-Восточная Азия была наводнена людьми с фамилией Ли, одной из самых распространенных в Южном Китае, особенно с учетом разнообразия ее написания.

Они не все очень могущественны. Как не всякий ветеран гоминьдана[38] обязательно генерал.

— Ты хочешь сказать, что семья Мэри может быть не настолько влиятельной и могущественной, как подумали Макфаркары?

— Может быть. Ты не поверишь, но иногда она живет в каком-то странном фантастическом мире.

— Но она одна из тех женщин, которые могут дать отпор Вивиан Ло.

— Она — деловая женщина.

— Конечно.

— И очень амбициозна.

— Да.

— Конечно, когда мы окажемся на Тайване и в провинции Фуцзянь, мы можем обнаружить там немножко меньше благоприятной почвы, чем ожидали найти.

— Ничего, мы ее сами создадим. Ведь у нее там нет врагов?

— О, конечно, нет. Они не знают ее в качестве «старого друга».

— Послушай, я рада, что ты сказал мне все это. Но не думаю, что тебе нужно беспокоиться. Особенно если посмотришь на это объективно. Итак, она помолвлена с сыном английского тайпана. Но это не означает, что она хочет рыть землю ногтями. Я видела ее справки — очень толковые и короткие, ясные телефонные звонки.

— Вы думаете иметь детей, если ты женишься?

— Она говорит, что не может.

— Когда ты узнал?

— Давно.

— Ох, Питер, извини.

— Понимаешь, дело в том, что… Просто я нашел противозачаточный резиновый колпачок.

— Ох…

— Правильно. Ох.

Викки обняла его. Он дрожал опять.

— Ох, бедняжка. Насколько глубоко Мэри погружена в свой фантастический мир?

— Я не знаю. Я действительно не знаю.

Викки колебалась. Был еще один вопрос. Ей была ненавистна сама мысль, чтобы расстроить Питера, но она чувствовала, что должна продолжить разговор. В конце концов, Мэри занимает место около Питера — очень близко к высшим эшелонам власти, к сердцевине Макфаркаров. Были и другие секреты — не только те, что хранились в сердце Викки.

— Где ты нашел колпачок?

Он слабо улыбнулся и покачал головой:

— В ее сумочке.

— О, Питер. Мне так жаль…

— Я так люблю ее. Но боюсь, что не выдержу этого.

— Ты уже спрашивал у нее?

— Нет еще.

— Могу я дать тебе совет как сестра?

— Конечно.

— Не делай этого, пока не будешь готов встретиться с ее ответом.

«Орлиное гнездо» было роскошным рестораном на верхнем этаже принадлежавшего американцам отеля «Хилтон». Дядюшка Нг ждал ее за столиком у окна, поглядывая на тысячи кораблей в гавани, когда приехала Викки. От яркого света она щурилась и села к окну. Он встал с улыбкой, явно получая удовольствие от роли режиссера драмы, которую написал ее отец.

— Я бы лучше не вел этот разговор в клубах, если вы не возражаете…

— Сомневаюсь, что они могут забаллотировать вас в ваши годы, дядюшка… Какой дьявол вселился в моего отца?

— Будете что-нибудь пить?

— «Пеллегрино».

— И зеленый чай, — сказал он официанту.

— Что с ним произошло? — спросила Викки опять.

— Извините меня. Подождите немного, пока я закажу закуски.

Наконец он повернулся к Викки:

— Какую часть завещания вы имеете в виду?

— Черт побери, вы сами хорошо знаете какую. Конечно, если только вы не согласны сказать перед судом, что завещание моего отца содержит описку.

— Сожалею, но это не так.

— Дети?

— Дети.

Сердце Викки забилось сильнее.

Где-то в Гонконге был отпрыск от первого романа отца. Романа, с которым он покончил, чтобы быть с матерью и Хьюго; решений, которое привело к ее собственному рождению — как «ремонтное» дело, которое потерпело крах. Кто-то, кого она знает? Или незнакомец? Незаконнорожденный, с которым его завещание вынуждает ее делить хан Макфаркаров. Им мог быть любой. Это мог быть некто, с кем она ходила вместе в школу. Или совершенно незнакомый человек.

— Кто это? Мы знаем его?

— Она еще не родилась.

— Что-о? Вивиан беременна?

— Беременна, — улыбнулся дядюшка Нг. — Четыре месяца. Маленький бастард может родиться как раз в день переворота.

— Ох, проклятье!.. Подождите. Откуда мы знаем, что это она?

— Амниография.

Викки обмякла на стуле. Элегантный ресторан поплыл у нее перед глазами.

— Тесты подтвердили, что ребенок его? — спросила она со слабой надеждой.

Джордж Нг терпимо улыбнулся:

— Конечно, его.

Викки фыркнула и сделала большой глоток газированной воды.

Нг сказал:

— У меня еще меньше причин любить ее, чем у вас, моя дорогая, но она — старомодная девушка. Нет ни грамма надежды что это — не его.

— А вы уверены насчет тестов?

— Положительные. Мы, конечно, можем потребовать еще, но это будет неизящный путь возобновления ваших отношений.

— Наших отношений? — как эхо, повторила Викки. Она до сих пор не могла прийти в себя. — Она собирается потребовать стать моим партнером, верно? Так называемым опекуном ребенка моего отца?

— Регентом, пока ваша сестра не достигнет совершеннолетия.

— Моя сестра. О господи, конечно.

— Регентом вашей сестры. Вивиан будет матерью и официальным регентом вашей сводной сестры и сотайпаном Макинтошей-Фаркаров. Благодаря вашему отцу, вы будете довольно тесной семьей — хотите вы этого или нет.

— Регентом? Мне придется иметь с ней дело двадцать один год?! Почему он это сделал?

Джордж пожал плечами:

— Могу только догадываться. Наверное, он заботился о Вивиан и чувствовал ответственность за ребенка.

— Но он не должен был отдавать им чертову половину хана. Извините за мой язык, дядюшка, но я очень расстроена.

— Вы помните слова вашей матери: «ваш отец не делает ничего, что не было бы бизнесом».

— Пока он не начал свихиваться.

— Он никогда не был спятившим. Он влюбился, но не свихнулся.

— Да вы только посмотрите, что он сделал со мной этим завещанием!

— Хотите вы этого или нет, Виктория, но это — деловое решение.

— Верно. Он не доверил управлять ханом Макфаркаров одной. Он заставляет меня взять себе паршивого китайского партнера.

Улыбка Джорджа Нг застыла — натянутая и тяжеловесная. Он засмеялся, чтобы скрыть свой гнев. Потом он начал читать ей лекцию — вежливо:

— Вот уже сто пятьдесят лет у вас есть китайские компрадоры. Мы не так уж плохо сработались вместе, не правда ли?

— Извините меня, дядюшка. Я не имела в виду то, что прозвучало.

— Нет, имели. Вы этого не понимаете, но имели в виду именно то, что прозвучало… Ничего, все в порядке. Вы — не плохой человек, Виктория. Вы немножко молоды и немножко импульсивны… Вы знаете, по иронии судьбы, именно ваш отец один из всех понял, что настало время перемен, если Макфаркары хотят выжить в нашей… — он остановился, ища правильное слово, и нашел его с кривой улыбкой, — в нашем новом окружении.

Викки едва слышала его.

— Я не выношу эту женщину, и она ненавидит меня.

Только в эту секунду она поняла, как глубоко оскорбила старого компрадора.

— Завещание вашего отца не принуждает вас спать рядом с ней. Тем более делить хан Макфаркаров.

— Лишь до того, как родится ребенок, — парировала Викки.

— Вам помогут хорошим советом, как заключить мир до того.

— Она не хочет мира.

— Не стройте предположений, — улыбнулся Нг. — Ах, вот и еда.

— Позвольте мне, дядюшка, — сказала Викки почтительно, беря свои палочки и кладя самые аппетитные клецки из креветок на его тарелку. Дядюшка Нг смотрел на эти перемещения лакомых кусочков ироничным взглядом. Согласно китайским новогодним традициям, обращаться с подчиненным, как с членом семьи, предлагая ему самое лучшее, означает, что в наступающем году ему не работать в хане.

— Вы казните посланника?

— Это деловое решение, дядюшка, — объяснила Викки с намеренной формальностью. — Как я могу доверять адвокату, который находит столько удовольствия в моих проблемах?

— Хотите, чтобы я организовал вам встречу? — спросил он в конце прошедшего в молчании ленча. — Может быть, мое положение изменится к лучшему, если я помогу вам?

Несмотря на все бедствия, мысли Викки были опять крепко привязаны к Стивену Вонгу. Вместо того чтобы расслабить ее, они прояснили голову, выкинув несущественное и помогая сосредоточиться на главном.

— Продолжайте, дядюшка Нг.

— Отлично, — просиял он. — Сейчас вы должны выяснить, можете ли вы договориться.

— Есть только одна проблема. Я уже уволила ее. Слышала, что она уехала в Канаду со своей матерью.

— Часом, не на постоянное местожительство?

— Нет, такой удачи нам не видать. У нее нет канадской визы.

— На вашем месте я бы отыскал ее. Чем раньше, тем лучше.

— А она знает о завещании?

— Думаю, ваш отец дал ей копию.

Викки вспомнила, как Вивиан говорила: «Это не так просто». Без сомнения, подумала она.

— Может, я попрошу Альфреда Цина поговорить с ней. Он как раз там — по делу.

— Личное приглашение, конечно, будет лучше. Дадим ей возможность не ударить в грязь лицом.

— Правильно, — сказала Викки, беря свою сумочку. — Спасибо за ленч, дядюшка Джордж. Знаю, вам он понравился.

— Пожалуйста, подождите.

Викки опять опустилась на стул. Нг казался очень серьезным.

— Что еще? Вы собираетесь сказать мне, что моя мать на самом деле моя тетка? Или что-нибудь в этом роде?

Нг не улыбнулся.

— Вы знаете, что «Маглинн энд Кэрри» был выставлен на продажу?

— Уже тыщу лет. Кто-нибудь их наконец купил?

После Совместной декларации «Маглинн энд Кэрри», старинный торговый хан, во вред себе сконцентрировался на вяло идущей торговле с Австралией.

— Кто купил их?

— Сэр Джон.

— Да? Значит, когда нельзя поддеть на коготок и Ту Вэй Вонг не может это украсть, он покупает.

— Он вкладывает много наличных денег в расширение торговых операций в Китае. Он купил еще кое-какие более мелкие китайские ханы с великолепными связями в Пекине, Шанхае и Гуанчжоу, чтобы слить их с «Маглинном энд Кэрри».

— А какое это отношение имеет к Макфаркарам? Какая здесь связь, кроме того, что мы тоже собираемся расширять свои торговые связи с Китаем?

— Сэр Джон ищет директора-распорядителя.

— Ну и что?

— «Маглинну энд Кэрри» уготована судьба крупнейшего англо-китайского хана.

— Крупнейшего китайско-английского хана, — поправила Викки. — Если еще они найдут управляющего, который сольет все это воедино.

— Именно так.

— Я по-прежнему не понимаю, зачем вы все это рассказываете мне.

— Сэру Джону любопытно знать, заинтересуетесь ли вы этой работой.

— Что-о? Ту Вэй Вонг хочет нанять меня управлять «Маглинном энд Кэрри»?

Джордж Нг кивнул.

— А как насчет Макфаркаров?

— Он готовится сделать вам необычайно щедрое предложение по объединению.

Викки откинулась на стуле в полном замешательстве.

— Подождите-ка, дядюшка Нг. Что он хочет? Он хочет, чтобы я сделала «Маглинн энд Кэрри» жизнеспособным и идущим впереди своих конкурентов или разрушить хан Макфаркаров?

Она-то знала, что ни то, ни другое. Ту Вэй беспокоился о том, что отец сказал ей, где оставшиеся компрометирующие документы.

— Он не из тех, кто будет тратить бешеные деньги на то, чтобы уничтожить конкурирующую компанию. Объединенные вместе, ханы станут силой, с которой придется считаться новому режиму.

— Это ваш совет? — спросила Викки, гадая, заплатил ли Ту Вэй старому компрадору отца за это предложение.

— Никаких советов, — Нг быстро запротестовал. — Я просто передаю послание.

— Это подкуп. Взятка, — пробормотала она.

— Прошу меня извинить.

— Я говорю, он старается нас ликвидировать.

Но она знала истинные мотивы поступка Ту Вэй Вонга. Да, он был бы рад увидеть, как имя Макинтошей-Фаркаров исчезнет с исчезновением «Юнион Джека», но в этом предложении было нечто позаковыристее. Это была настоящая взятка, чтобы она сидела тихо.

Сначала Ту Вэй подослал своего сына. Теперь он старается соблазнить ее должностью директора-распорядителя. Но у Викки нет намерения сидеть и пассивно ждать его следующего шага. Доказательства ее отца могут оставаться там, где они сейчас находятся; ей не хотелось даже дотрагиваться до них. Сама мысль о них — словно дотронуться до ружия, из которого убили ее отца, — вызывала в ней приступы дурноты.

— Я хочу, чтобы вы нашли мне сейф.

Дядюшка Нг казался слегка ошеломленным такой быстрой сменой темы разговора.

— Виктория, это может сделать ваш секретарь.

— Я хочу, чтобы вы арендовали мне сейф в самом надежном банке, какой только знаете. И я хочу получить письмо, подтверждающее, что вы это сделали. Я хочу, чтобы по факсу и по почте банком было послано подтверждение.

— Виктория, вы не можете доверять факсам и секретарским разговорам. Это будет самый известный сей-фовский номер в мире.

— Потому я и хочу, чтобы было послано письмо, содержащее недвусмысленное разрешение вам вскрыть этот сейф в случае моей смерти. Копии по факсу и по почте, с курьером — оригинал.

— Может, нам нанять Рэймонда Чоу, чтобы шоу было беспроигрышным? На тот случай, если кто-нибудь в колонии останется неосведомленным о том, что вы арендовали сейф.

— Сделайте все это побыстрее, а когда будете готовы, пошлите бронированный автомобиль забрать кое-какие пакеты.

— А что будет в этих пакетах?

— Секрет.

— Спрятанный в одном из самых известных сейфов в колонии?

— Вам дали поручение, мистер адвокат Нг.

Нг вскинул голову.

— Как вам будет угодно, тайпан… Только прикажите.

Пускай себе Ту Вэй ломает голову, что в этих пакетах, набитых газетами.

— А относительно того дела, что я должен сказать сэру Джону?

— А что, предполагается, что вы должны передать ответ?

— Если хотите, я передам ваши слова.

— Скажите ему, что у тигров не родятся собаки.

Глава 22

Альфред Цин прилетел из Ванкувера на вторую ночь китайского Нового года, Хой Ниэнь — «Открывающая год», и повел Викки, как и обещал, на семейный банкет в ресторанчик его родителей. «Сад Орхидей» был до отказа забит посетителями, но в главном зале было оставлено несколько столиков для самих Цинов. Викки обедала с кузенами и кузинами, дядюшками и еще Бог весть какими родственниками и почтенными старцами и заметила, что залы мало изменились, несмотря на то что Альфред стал таким победоносным героем дня. Викки и он сидели так же, как сидели и прежде, окруженные его семьей, и любопытные взгляды относились больше к ее белокурым волосам — как и раньше казалось, никто особенно не благоговел перед успехами Альфреда.

После того как его отец — то появлявшийся, то исчезавший на кухне и его мать, периодически подходившая к кассовому аппарату — были показаны по телевидению, их жизнь шла, как обычно, может, чуть лучше, чуть безопаснее, но ничто никогда не изменится, и семья и клан всегда будут важнее, чем минутное появление на экране. Альфред, казалось, ни над чем не задумывался, хотя вел себя чуть рассеянно, как люди с нарушением биоритмов после перелета через несколько часовых поясов. Иногда, когда Викки чувствовала, что на нее внимательно смотрит кто-нибудь из членов его семьи, она встречала непонятный глубокий взгляд и гадала: клянут ли они ее за англичан, отдающих их в лапы каэнэровцев, тогда как сами могут сбежать. Как они, должно быть, напуганы, думала Викки, но все же, пока они пировали, она обнаружила, что завидует Цинам.

Прошлой ночью она повела Фиону и девочек на их традиционный банкет в отеле «Мандарин». Чип был на Филиппинах, где старался купить какую-то старую посудину, которая показалась ему дешевый, и надеялся жить на ее борту. Питер отмечал праздник с кланом Мэри Ли. Оттого, что за столом больше никого не было, семейное торжество казалось пронизанным одиночеством. И когда Мелисса спросила, где они будут отмечать следующий китайский Новый год, ни у Викки, ни у Фионы не было ответа.

Худшим в этом унылом вечере, по крайней мере для Викки, было то, что ее мать настояла на том, чтоб они сначала все соберутся на «Вихре» выпить, а потом Салли стала плакать — в таком настроении она не могла идти в ресторан. Викки посидела с ней немного и вернулась к ней после обеда, но ничего не помогло, и бедная Салли наконец тяжело отошла ко сну, бормоча, что все потеряно.

Семья Цинов, напротив, казалась многочисленной и оживленной.

Их ресторан был увешан яркими красными праздничными фонариками. Орды ребятишек носились под улыбающимися взглядами взрослых, которые соблазняли их вернуться к столу самыми лакомыми кусочками со своих тарелок. Через окно Викки слышала треск запрещенных в Гонконге хлопушек и выкрики «Кун хай фэт чой!»

— Тебе нравится или нет? — крикнул Альфред сквозь шум.

— Нравится, — выкрикнула она в ответ, имея в виду именно это, но ее мысли уплывали к Стивену. — Потрясающая еда. Скажи своей маме, что она вернула мне аппетит.

Праздничные блюда подавались под цветистыми названиями, используемыми специально для торжеств. Цыпленок назывался «Феникс», устрицы — «Роскошь», а грибы — «Шанс».

— Надеюсь, ты станешь богаче, Викки.

— И ты тоже, Альфред.

— Боюсь, мне придется отвезти тебя домой рано. Я улетаю в Нью-Йорк.

— Но ты только прилетел, — сказала она разочарованно. Несмотря на свои мысли о Стивене, она наслаждалась обществом Альфреда. — Я уже было собралась простить тебя за то, что ты покинул меня в больнице.

— Мне правда очень жаль, но у меня давно назначена встреча с кое-какими банкирами.

Он сиял, как обычно, но выглядел усталым, и неожиданно до нее дошло, что он сделал.

— Альфред?

— Что?

— Ты сегодня утром прилетел из Ванкувера, а теперь ты летишь в Нью-Йорк?

— Верно. Через Лондон.

— А почему ты просто не полетел из Ванкувера в Нью-Йорк?

Казалось, Альфред удивился, что она спрашивает.

— У нас с тобой была назначена встреча.

— Ты летаешь вокруг света тридцать шесть часов ради свидания?

Альфред усмехнулся:

— Не ради любой встречи.

Викки была потрясена. Это был действительно романтический поступок.

— Альфред, ты сошел с ума, но я чувствую себя глубоко польщенной. — Она также испытывала чувство вины, ведь она чуть было не отменила их свидание ради того, чтобы пойти со Стивеном. — Ну хорошо. Ты, наверное, устал. Нам уже пора идти?

Они попрощались с родителями Альфреда и со старшими семьи Цина, а потом была долгая прогулка по наводненным веселой толпой улицам к Стар Ферри. Целые семейства бродили под неоновыми огнями, дети скакали и смеялись, и вокруг трещали хлопушки. Альфред купил ей нарядную яркую штучку, составленную из миниатюрных флажков и искусственных цветов — это обычно кидали в огонь с пожеланием удачи в новом году.

— Счастливого Нового года Быка!

— Мне бы хотелось, чтобы девяносто седьмой звучал романтичнее, чем год Быка. Скажем, год Дракона.

— Драконьи годы всегда кончаются несчастьями — землетрясениями… бурями с градом, саранчой.

— Революциями.

— И этими тоже.

На пароме, когда они смотрели на величественный город, искрящийся огнями, дрожащими в воде, Альфред по-дружески обнял плечи Викки.

Ветер был холодным, и Викки прижалась к нему, радуясь его теплу. У него был неизменный дар знать, как, где и когда обнять ее. Она была готова поднять лицо и прижаться губами к мягкой коже его шеи или обвить его обеими руками и повиснуть на нем, как часто делала это много лет назад. Она остановила себя, вполне сознательно, подумав, что будет неправильно побуждать и поощрять его снова. Но Альфред словно угадал ее мысли. Его рука нежно напряглась, и кончики его пальцев стали играть на ее коже — так ласкаются котята. Викки отстранилась, подавляя дрожь.

— Ты не натыкался на Вивиан Ло в Канаде? — спросила она быстро.

Альфред перевел дыхание.

— Слышал, что она в Торонто.

— А ты собираешься туда?

— Может быть. Это зависит от Нью-Йорка. Кроме того, есть дела с реэмигрантами, которые я бросил, чтобы побыть здесь.

— Ты не выловишь ее для меня?

Зубы Альфреда вспыхнули в широкой усмешке.

— За кого ты меня держишь, Викки, — за парня из кадров?

— Забавно. Скажи, что я хочу с ней поговорить, как только она вернется в Гонконг.

— О чем это?

— Она узнает. Но я хочу, чтобы это имело дружескую окраску. Альфред, ты можешь это сделать для меня? Как другу. Скажи ей…

— Сказать ей что?

— Скажи ей… скажи, что мы должны поговорить.

— Это звучит слишком по-дружески. Почему бы мне просто не пнуть ее по ногам — мол, давай прилетай, есть разговор.

— Пожалуйста, Альфред. Облеки это в такие слова, чтобы она поняла.

— Тогда она пнет меня по ногам.

— Черт тебя побери, Альфред!

— Хорошо, хорошо. Я подумаю — смогу ли я выразить это на кантонском.

— Спасибо. Огромное спасибо!

Они нашли машину у причала паромов и держались за руки, пока ехали вверх по Пику. Он велел водителю подождать, пошел с ней до дверей и сокрушенно отклонил ее приглашение зайти выпить чего-нибудь на дорожку.

— Я чудесно провела время, спасибо. В следующий раз, когда ты пролетишь полмира, я — твоя девушка.

Она порывисто поцеловала его в щеку, а он поглаживал ее спину, делая маленькие соблазняющие трюки с ее ухом и шеей, которые искушали ее настоять, чтобы он зашел выпить чего-нибудь и полетел другим рейсом. Прежде чем она смогла это сделать, Альфред остановил игру дружеским поцелуем в ее нос и беспокойным взглядом на часы.

— В один из этих дней, Викки, в один из этих дней.

— Когда?

Альфред улыбнулся загадочно.

— Когда будет порох в пороховницах… Спокойной ночи. Было потрясающе увидеть тебя.

— Альфред!

— Что?

— Могу я тебе кое-что сказать?

Кстати, о порохе. Как она собирается это сказать?

— Ну, стреляй.

Она все еще так боялась, что зарылась лицом на его груди, чтобы не пришлось смотреть ему в глаза.

— Мне правда очень жаль… Извини меня за то, что я сделала тебе.

— А что ты мне сделала?

— Ты знаешь… позволяя тебе думать, что выйду за тебя замуж… в те времена.

Альфред стал совсем похож на китайца — смеялся, чтобы скрыть свое замешательство.

— Никаких проблем, Викки.

— Нет, я имела в виду именно это.

Он засмеялся опять, явно взволнованный, потом наконец посмотрел ей в глаза самым серьезным взглядом, какой она когда-либо видела у него.

— Никаких проблем, правда. Забудь.

— Месяца не проходило, чтобы я не чувствовала себя виноватой, что держала тебя на привязи. Ты, наверное, думал, какая я лицемерка.

— Не лицемерка. Я знал, что ты делаешь. Адски больно, но я знал… Знаешь, это не так больно, как то, что я чувствую. Мы потеряли то, что у нас могло быть. Это всегда было для меня самое тяжелое.

Он взял ее за плечи и поцеловал в губы.

— Эй. Мы пока еще живы, нам еще не по восемьдесят лет. Мы что-нибудь придумаем.

Викки струсила. Она не имела в виду начать все сначала.

— Я просто хотела, чтобы ты знал, как мне стыдно за то, что было тогда.

Альфред посмотрел на нее проницательным взглядом.

— Тогда. Хорошо.

— Когда ты вернешься домой?

— Как только смогу.

Фионы и девочек не было внизу, и Викки уже поднималась к себе наверх, когда услышала стук в входную дверь. Она распахнула ее, обрадовавшись, что Альфред передумал и вернулся чтобы выпить, но, к своему удивлению и смешанному с сильным сердцебиением замешательству, обнаружила Стивена Вонга, стоящего там с цветами персика и улыбкой.

— Стивен! Я только что вошла.

— Я знаю. Я ждал вас на дороге в кустах.

— Откуда вы узнали, что я рано вернусь домой?

— Сын Ту Вэй Вонга знает все.

— Ох, правда? Вы очень уверены в себе. Откуда вы узнали, что Альфред не останется?

Стивен Вонг засмеялся:

— Я знаю одну девушку из авиакомпании. Я позвонил ей, чтобы узнать, вернется ли Альфред вовремя на ваше свидание. Мне не повезло, он вернулся. Но мне повезло: девушка сказала, что Альфред заказал билет на сегодняшний вечер в Нью-Йорк. Я связал одно с другим и ждал в кустах. Поехали?

Викки колебалась. Ей хотелось поехать со Стивеном, но ей было не по себе из-за Альфреда.

— Куда?

— Я отвезу вас в «Кантон-клуб».

— Где обычно торчат триады?

— Я сшибу их с их гангстерских ног видом роскошной блондинки рука об руку со мной. Не бойтесь.

Викки засмеялась, немножко неловко.

— Я не уверена, что хочу якшаться с гангстерами из триад.

— Хэй, вы уже якшаетесь с Ноу Вэй Вонгом.

— Это безопасно?

— С кем безопасно? Со мной или с триадами?

— С триадами.

— Не беспокойтесь насчет них. Вы в безопасности со мной. У вас есть потрясные меха, накиньте их.

— Думаю, я предпочту шаль. Сейчас вернусь.

Она вернулась с красной шелковой шалью, бормоча:

— Мой отец убил бы меня. Он ненавидел триады. Говорил, что они скоты и подонки.

Они пошли вниз по дорожке и вышли из ворот. Стивен свистнул, и престарелый шофер-китаец вырулил красный «роллс-ройс» из кустов.

— Папочкин, — усмехнулся Стивен.

На нем был знаменитый Ту Вэй Вонговский «1997», за который Вонг заплатил пять миллионов долларов на правительственном аукционе «счастливых автомобильных номеров». Когда они отъехали, Стивен предложил шампанского.

— А почему вы не с семьей на банкете Хой Ниэня?

— У меня всего-то восемьдесят семь маленьких братцев и сестричек — и все в «Волд Оушнз компани», — он имел в виду, поняла Викки, сводных, от многочисленных жён и любовниц Ту Вэй Вонга. — А я — единственный лоботряс. Для них веселее, когда меня там нет. И уж конечно, веселее для меня.

— А ваш отец не возражает?

— Смирился.

— Он предложил мне работу, — сказала она осторожно, глядя на его реакцию.

— Не соглашайтесь.

— Почему?

— Никакого будущего. Вы не можете тянуть хан со всеми этими милыми детками.

Викки напрасно ждала, что он прокомментирует свои слова.

— А вам не кажется странным, что он предложил мне работу?

— Ничуть. Думаю, у него были кое-какие причины просить меня разнюхивать про вас. Он всю дорогу покупает людей. Наверное, хочет подоить Макфаркаров. Будет держать, пока у вас есть то, что ему нужно, а потом вышвырнет оттуда все остальное, включая вас.

— Уверена, он не думает, что я ему это позволю.

— Он просто не любит терять кончик нитки. Вы, англичане, уходите, он собирается подобрать остатки.

— Мы не уходим!

Стивен посмотрел на нее через бутылку шампанского с мягким неодобрением.

— Викки, предлагаю сделку. Вы не говорите о своем бизнесе, а я не говорю о кораблях-казино. Конечно, если это не настолько важно для вас. Тогда будем говорить обо всем, о чем вы захотите.

— Все, что касается моего хана, очень важно для меня, Стивен. Это — моя семья и все, что у нас есть.

— Да-а, я знаю. Но меня вырастили без деловой этики, знаете это? — Он ослепил ее улыбкой. — Хорошо, вы говорите, о чем хотите, но не обсуждаете моего старика, конечно, если для вас это не действительно важно.

Он налил шампанское, которое красиво заиграло, дал ей бокал и прикоснулся своим бокалом к краешку ее бокала.

— Наш пикник не выходит у меня из головы. Мне хотелось позвонить вам весь уик-энд, но меня запрягли на корабли, и еще я подумал, что вам нужно поспать.

Поражаясь тому, как ей хорошо и уютно рядом с ним, Викки сказала:

— Мне тоже хотелось позвонить. Это было, как… как тоска. Я чувствовала себя, как ребенок. Как ребенок…

— Правда?

Он наклонился, чтобы поцеловать ее руку, дрожь пробежала по ее спине.

— Я тоже. Эй, вы делаете меня таким счастливым.

Они сидели, улыбаясь друг другу в слабо освещенном салоне, а машина бесшумно катила по наводненным праздничной толпой улицам и тоннелю под гаванью. Викки почти не слышала треска хлопушек, не видела чинного променада семейств с сонными ребятишками и колеблющихся огоньков, в которых люди сжигали свои пожелания — такие, какие она бросила в огонь вместе с Альфредом.

Неоновая галактика «Голден майл» на Натан-роуд отражалась россыпью бриллиантовых огоньков на капоте «роллс-ройса» и забрызгивала стекла окон всполохами красного, зеленого и желтого света. Длинная цепочка «БМВ» и «мерседесов» и не менее длинный ручеек людей на тротуаре указывали путь к «Кантон-клубу». Шофер Вонга, свой человек в осином гнезде отбросов, так пугавших весь город, вырулил впереди всех машин и высадил Стивена и Викки прямо напротив красной бархатной занавески, которую дородный швейцар поспешно откинул с их пути. Как заметила Викки, никто не спросил Стивена пятидесятидолларовую мзду, которую платили другие патроны. Музыка громко просачивалась сквозь стены, а когда двери открылись, она внезапно загрохотала.

Стивен взял ее за руку и повел сквозь толпы, мимо длинного черного бара, около которого стояли красивые девушки, очевидно, супруги железобетонных молодых людей, демонстрирующих свои мускулы, в белых майках в обтяжку и белых брюках с иголочки. Стивен поцеловал ее ухо, шепча:

— Бойцы кун-фу. Очень крутые.

— А что они делают?

— Калечат. Некоторые из этих крошек так хорошо поднаторели в своем деле, что могут оборвать все мышцы на спине, не убивая…

Викки содрогнулась и подумала: что бы она сказала Чипу, если бы он увидел ее здесь? Большинство посетителей клуба рассматривали ее и Стивена, делая вид, что не смотрят на них. Если хотя бы половина из того, что она слышала о триадах правда, то некоторые из этих парней, наверное, собирают деньги «за защиту» с отца и матери Альфреда.

Стивен опять наклонился к ее уху:

— Они стали гораздо могущественнее за последние два года, потому что полиция теперь, когда англичане уходят, стала коррумпированной. Единственный неприятный пустячок для них состоит в том, что, когда сюда вселятся каэнэровцы, они попадут в тяжелое положение. Пойдемте, танцевальный зал наверху.

Наверху музыка была еще громче. Стивен, что неудивительно, был отличным танцором, и Викки почувствовала себя воодушевленной его грацией. Каким-то образом ему удалось охладить ее танцевальный пыл настолько, чтобы чувствовать музыку, которую она до того едва ли слышала. Он усмехнулся, когда открытие забрезжило на ее лице.

— Хэй, да это секс — только в одежде.

Они нашли бар в более тихом уголке, где подавали холодное шампанское.

— Стивен! — окликнул его мускулистый, плотно сбитый китаец тридцати с небольшим лет, с затянутыми сзади блестящими темными волосами, в шелковом костюме и с золотыми цепочками.

— Хэй, парень. Давай выпьем!

Он щелкнул пальцами, и бармен мгновенно наполнил три высоких бокала до краев коньяком.

— Хэй! Кун хай фэт хой!

Приятель Стивена осушил коньяк, как воду, и обратил свои сумасшедшие черные глаза на Викки, которая отпила маленький глоток.

— Только что из больницы, — объяснил Стивен. — Врачи говорят не пить.

Китаец нахмурился:

— Ты не представил меня своей подружке. Ты не даешь мне покрасоваться, Стивен?

— В другой раз, — ответил Стивен с ледяной улыбкой, от которой собеседник испарился.

— Снова гангстер? — спросила Викки.

— Немножко скверных парней, — засмеялся он.

— Коллеги?

Ей было бы тревожно и неприятно поверить, что он вращается среди таких людей. Но что она может ожидать от человека, который управлял казино в Макао и теперь здесь?

— Я — не скверный парень.

— Но они ваши друзья.

— Когда я играл в теннис и сломался на Уимблдонском турнире, знаете что они сделали, когда я вернулся? Хотели, чтобы я поклялся жизнью, что отыграюсь. Сделаю рывок в другом турнире. Почти все в Гонконге ставили на меня крупные суммы, потому что я отсюда. Триады просто взбесились. Они были здорово расстроены, когда я отказался.

— Они угрожали вам?

— Угрожать сыну Ту Вэй Вонга? — Стивен улыбнулся сам себе. — Такой храбрости у них нет.

— Как вы находитесь среди них?

— Привык, когда был моложе. Становишься немножко старше и видишь парня в шелковом костюме таким, какой он есть.

— Каким?

— Уличный боец, чья мечта — выжить достаточно долго, чтобы купить «БМВ».

— Так вы все же сделали рывок?

— А как вы думаете?

— Нет, — сказала она, хотя не была уверена.

— Не пришлось. Потерял форму, — он засмеялся. — Моя спортивная карьера покатилась под горку, но для этих парней я — герой. Для старших. Большинство из этих малышей тогда еще не родилось.

Викки окинула взглядом сцену. Почти черная темнота с неизменной пунктуальностью прерывалась вспышками света с танцевального пространства. Танцующие совсем юные, увидела она, большинство — подростки, хотя то там, то здесь столики были заняты курящими «ветеранами» двадцати с чем-то лет в шелковых костюмах. Она резко встала.

— Что случилось? — спросил Стивен.

Она неотрывно смотрела на фигуру в белом шелковом костюме, которая казалась странно знакомой. Вспыхнул свет, и когда он посмотрел в ее сторону, глаза их на секунду встретились. Он бросился прочь и скрылся в толпе. Викки пошла за ним, и мельком еще раз увидела его лицо, когда он спешил по многолюдным ступенькам.

Теперь она была уверена — это Хуан, бывший помощник Ай Цзи, с «Вихря».

Проталкиваясь сквозь поток идущих вперед людей, Викки пробилась вниз в бар; толпа кун-фуйцев уставилась на нее. Она упорно направлялась к двери, через темное фойе, и неожиданно оказалась словно на бриллиантовой улице. Блестящий автомобиль сорвался с места и растворился в мерцающем огнями потоке машин.

— Кто это был? — спросил подбежавший Стивен.

— Я подумала, что увидела одного из наших матросов. Парень — танка по имени Хуан. Я считала, что танка держится обособленно и общаются лишь друг с другом.

— Обычно так и было, но они становятся богатыми контрабандистами. Наверное, ему выпал крупный куш.

— Он был таким славным подростком. Немножко неуклюжим и ленивым. Я не могу себе представить его бойцом кун-фу.

— Нет. Он купил посудину и сам нанимает себе крутых парней.

— Зачем? — спросила она, неуверенная, что хочет знать ответ.

— Вы думаете, он приводит эту посудину назад домой пустой? Он старается делать это, пока может. Придет первое июля, и ему лучше плыть в Австралию. Каэнэровцы и триады не стыкуются. Красные вышибли их из Шанхая, а теперь вышибут и из Гонконга. Если только какой-нибудь дьявол не заключит сделку.

— Я не могла ошибиться насчет Хуана. Хотя, может, я не права. Я спрошу Ай Цзи, матроса моей матери. Он наверняка знает.

— Но скажет ли он вам? — улыбнулся Стивен. — О’кей, а как насчет нас? Еще потанцуем?

— Я немножко устала. Извините.

Стивен обнял ее и лениво поднял в воздух руку, которая мгновенно вытащила его отцовский «роллс-ройс» из кучи машин. Когда они садились в машину, фотовспышка осветила лицо Викки. Она нагнула голову, но было поздно.

— О Господи, Стивен, мне не нужна фотография моей физиономии в «Кантон-клубе» в газетах.

— Сейчас вернусь.

Он быстро подлетел к девушке-фотографу и вернулся через минуту.

— Трогай, — велел он шоферу и протянул Викки кассету с засвеченной пленкой.

— Но как вам это удалось?

— Обещал ей лично мои фото с какой-нибудь «звездочкой» — в любой позиции, в какой она пожелает.

— Спасибо. Я ценю это. Я просто подумала, что как-то не предполагается, что английский тайпан может якшаться с гангстерами.

— По крайней мере, не в газетах, — он поцеловал ее в губы, очень мягко. Потом налил в бокалы шампанского, выуженного из серебряного ведерка со льдом. — Пригласите меня домой?

— Не могу. Там моя невестка, и племянницы, и слуги… А почему бы вам не пригласить меня к себе?

— Не могу. Там старик.

— Машина?

— Не в первый раз, — улыбнулся он. — Как насчет рюмочки на ночь в «Эмперор»?

— Вот уж не знала, что хочу зависнуть в холле отеля «Эмперор» с плейбоем, героем для гангстеров.

— Наверху, — поправил он, целуя ее опять.

— Сейчас китайский Новый год, — прошептала она в его рот. — Свободного номера нет во всей колонии.

— А нам оставлено.

— Я не знала, что плейбои планируют заранее.

— Я расту, — сказал Стивен. — Как раз вовремя. Я забронировал номер на всю неделю, надеясь, что мне повезет.

Викки прижалась к нему ртом, сухим от ожидания. Альфред мелькнул у нее в голове, потом странно возник образ ее отца с хмурой неодобрительной усмешкой. Она выбросила из головы их обоих. Стивен был новым, свежим и весь ее — чего бы она ни захотела.

Глава 23

Путешествуя по Китаю, Вивиан могла безошибочно узнать гонконгца по походке. Вон идет еще один, спеша по Нанкинской дороге, петляя и передвигаясь быстрыми резкими движениями среди медленно бредущих шанхайцев, увертываясь от денежных менял черного рынка, — плечи для скорости выставлены вперед, ноги тоже стремятся вперед. Бедные каэнэровцы, по контрасту, плетутся как ощипанные овцы, словно они давным-давно бросили надежду на то, что что-нибудь удивительно хорошее может их ждать за следующим углом. И это Шанхай! Куда ни попадешь, граждане КНР везде бредут, как пленники ледника.

— Вивиан! Хэй, Вивиан!

Вивиан нырнула в кофейню, но гонконговец, чье лицо она не могла разглядеть, пошел следом за ней.

— Вивиан!

— Альфред Цин! Что ты тут делаешь?

— Подумал, что это ты. Ты слишком яркая для местных.

Они пожали друг другу руки. Это маленькое действо и то, что они говорили на кантонском диалекте, привлекло внимание. В одну секунду вокруг них собралось две дюжины человек, и подходившие допытывались у «старожилов», что происходит.

— Ты веришь этим людям? — сказал Альфред. — Сделай что-нибудь в этом городе, и у тебя будут сотни фанатов. Бедняги. Нет работы, нет денег. Что за жизнь! Что ты здесь делаешь?

Вивиан вряд ли могла сказать Альфреду: «Ты только что спугнул женщину, которая обещала свести меня с личным секретарем партийного лидера Тана», и поэтому начала импровизировать:

— Я пытаюсь выжать кое-что из моих старых контрактов по авиакомпании «Голден эйр». А ты?

Лицо Альфреда слегка напряглось, словно он с опозданием понял, что у него тоже есть секреты, которые надо хранить. Но он не был создан для тайн и после нескольких дежурных фраз выдал то, что звучало для Вивиан как правда.

— Не смейся, — улыбнулся он, — но я веду переговоры с инвесторами.

Он одарил окрестности ироническим взглядом. Человек, сидевший на корточках снаружи на тротуаре, продавал стеклорезы, рекламируя свои неуклюжие инструменты разрезанием осколков битого стекла. Тут же собралась толпа, чтобы посмотреть, купит ли кто-нибудь? Неподалеку старая женщина торговала вразнос сладкой картошкой, которую она жарила на углях на решетке своеобразной печки, сделанной из старого ведра.

— Здесь?

— Говорю тебе, не смейся. Серьезно, я нашел кое-какие государственные компании, заинтересованные по договору отдавать часть денег лицу, предоставившему работу. Купил их на идею преимуществ при распределении помещений для офисов, если они вложат деньги в башню. Большинство из них хотят открыть филиалы в Гонконге.

Вивиан вежливо кивнула. Трудно себе представить, что он может выудить много наличности из шанхайцев. В то же время Альфред Цин давно показал себя комбинатором высокого полета.

— Да, непросто заводить новых «старых друзей», — сказала она. — Я думала, ты давно заключил сделку — и дело с концом.

— Просто жду, пока кошечка потолстеет.

Она на секунду подумала, не попал ли Альфред в трудное положение, но надеялась, что нет. Цены на недвижимость в Гонконге упадут катастрофически, если он пролетит с этой башней. Между тем он выглядел вполне уверенным в себе, когда бросал взгляд на свои золотые часы «Роллекс».

— У тебя есть время попить кофе?

Ее контакт уплыл, и поэтому она ответила, что есть, и они сели за столик. Шанхай до сих пор мог блеснуть остатками былой роскоши. Здесь кофе был превосходным и кондитерские изделия божественными. Если забыть о том, что посетители ели палочками, можно было без труда представить, что они где-нибудь в Вене. Альфред заказал лимонный пирог с меренгами, а Вивиан потянуло на шоколадный торт. Он прибыл, ломясь под тяжестью взбитого крема. Оба они не могли вспомнить, как будет по-немецки взбитый крем, хотя сошлись на том, что это звучит так, как выглядит.

— Это идеальное совпадение. Я пытался найти тебя в Торонто. Но все, что твоя мать могла мне сказать, что, по ее мнению, ты уехала в Гонконг.

— Ты искал меня?

— Я должен передать тебе весточку.

Лицо Вивиан замкнулось.

— О-о, могу догадаться.

— Ну, она совсем не такая плохая, как ты думаешь.

— Я знаю, что вы старые друзья.

— К некоторым она привыкает — иногда, — согласился он дружелюбно.

— Это мягко сказано.

— Она действительно замечательная женщина. Ей пришлось пройти через ад в этом году.

— Мне знакомо это чувство.

— Извини. Конечно, ты знаешь, что это такое. Ты можешь себе представить.

С его лицом произошла чудесная перемена, когда он говорил о Викки, обнаружив глубины, о которых Вивиан не подозревала. Перед ней сидел уверенный, красивый мужчина, но казалось, этот живой, яркий, честолюбивый Альфред Цин, который имел огромный успех у женщин в Гонконге, был абсолютно опьянен Викки Макинтош.

— Какую весточку? — спросила она, пряча улыбку. Если она и узнала что-то за последние четыре года, так это то, что любовь — странная штука.

— Она хочет поговорить. Совершенно очевидно, что она хочет вернуть тебя в хан.

— Почему?

— Она вполне разумна, чтобы знать, что ей трудно управляться одной.

— Ты мечтатель, Альфред.

— Может, я немножко преувеличиваю, — допустил он. — Давай просто скажем, что Викки чувствует, что ей нужна твоя помощь.

— Виктории Макинтош не нужен никто. Или она думает так.

— Ты не понимаешь ее. Викки…

Вивиан перебила его:

— Альфред. Я думаю, что ты влюблен в нее. Или это, или хуже тебя никто на свете не разбирается в людях. Я едва тебя знаю и не могу судить, которая из двух догадок верна. Но зная твою репутацию, можно предположить, что ты не страдаешь тупоумием.

Она взглянула на свои часы, решив отпустить его с крючка. Ее серьезно не волновало, что он думает о Викки Макинтош, хотя если он влюблен в нее — Бог в помощь.

Альфред положил на стол палочки, которые он нервно втыкал в меренги.

— Она — одинокая женщина. И она щедрая, великодушная женщина. Но она не может легко общаться с людьми, и поэтому прячет свое одиночество под энергичностью.

— Она властная и своевольная, как…

— Ее отец, — закончил Альфред фразу.

— Нет, — сказала быстро Вивиан. — Нет, он не был таким. Ты не знаешь Дункана, — Вивиан отвернулась. Она почувствовала, что подступают слезы.

Альфред Цин улыбнулся:

— Я догадываюсь, что у нас есть что-то общее. Правда?

К концу марта, меньше чем за четыре месяца до переворота, атмосфера меланхолии обуяла Коронную колонию, и американский кантри и западная музыка, к которой всегда питал склонность Гонконг, вдруг взлетели на новый пик популярности. Уходя корнями в шотландскую традицию, сладко-горькая музыка успокаивала нервы экспатриантов и очаровывала китайцев, которые принимали ее близко к своим сентиментальным сердцам.

Старые записи неожиданно стали новыми любимцами, и прекрасно оснащенные киностудии превратили Пэтси Клайн и Хэнка Вильямса в поп-звезд. Они словно заново ожили в музыкальном видео, испеченном на основе клипов из фильмов сорокалетней давности, которые раскрасили, компьютерно наворотили и набили лазерной пиротехникой. Записи Вилли Нельсона шли на «ура» и каждый филиппинский оркестр в колонии шлепал по округе в ковбойских ботинках и шляпах и стряхивал пыль с гитар прадедушек.

«Я сошел с ума» было хитом номер один; «Воскресная утренняя прогулка» сочилась из радиоприемников такси, водители которых никогда не были в церкви и никогда в жизни не бродили тихо и спокойно по улицам; «Я так одинока, что могу заплакать» шныряла среди толпы на рынках. Но самые забойные хиты крутились на радио экспатриантов, и дюжины кантонских станций вторили им потом, гоняя «Сладкие мечты». Даже неторопливый свинговый оркестр в отеле «Мандарин» попал в эту струю, и уши Викки невольно заглатывали его звуки, когда она взбиралась наверх по лестнице на утренний чай с Вивиан Ло.

Вивиан послала вежливую записку из Шанхая, сообщая, что она наткнулась на Альфреда Цина, и предлагая встретиться и поговорить, когда она вернется в Гонконг. Викки ответила тоже вежливой запиской, и теперь они наконец собирались встретиться.

Она увидела Вивиан, терпеливо ждущую в короткой очереди позади нескольких туристов. Она казалась чопорной и правильной в красном костюме из шелка и очках в золотой оправе.

— Я закажу нам столик.

— Не о чем беспокоиться. Это займет одну минуту.

Викки приподняла бровь в направлении хозяйки ресторана, и та бросилась к ней с излиянием слов:

— Пожалуйста, идите сюда, мисс Макинтош. Как мило видеть вас здесь опять.

— Добрый день. Это Вивиан Ло — старый друг Макинтошей-Фаркаров.

— Очень рада познакомиться с вами, мисс Ло. Извините, что заставила вас ждать.

Вивиан заказала зеленый китайский чай. Викки попросила дерджилингский.

— Посмотрите на нас, — сказал она, заметив, что Вивиан выглядит очень хорошо — блестящие волосы и здоровый румянец на щеках. — Две дамы пьют чай, и за ними никто не ухаживает.

— Я иногда думаю, как это бывает, когда к тебе всегда относятся так по-доброму, — сказала Вивиан, кивая, чтобы успокоить хозяйку.

— Извините.

— Так, ничего. Просто мимолетная мысль.

— Вы имеете в виду, что это как вырасти дочкой тайпана? — спросила Викки. — Потрясающе — что касается внешнего мира. Но дома родители — то, на что они похожи, а не то, что они есть на самом деле.

— Беженцы.

— А кем они были до того, пока стали беженцами? Знаете, это забавно, но я не знаю о вас кроме того, что отец сказал, что вы были стипендианткой.

Она чуть не сказала, что Вивиан была «одной из стипендиаток», но вовремя спохватилась.

— Мой отец был учителем в Китае.

— Аристократ.

— Учительство потеряло свою высокую марку во время «культурной революции», — сухо ответила Вивиан.

— Тогда что же он делал в Гонконге?

Викки увидела холодную ярость в глазах китаянки, похожую на свет, который сияет сквозь алмаз, и поняла, что ей лучше сдержать свой покровительственный тон, если она хочет заключить мир.

— У моего отца было несколько работ в Гонконге. Он был оператором штамповального станка днем и готовил в ресторане по ночам. Потом моя мать помогла ему начать ряд дел, которые не удались. Наконец он стал вырезать печати, заведя свой маленький магазинчик на Вестерне, — итак, его история кончается счастливо.

— А ваша мать?

— Она эмигрировала в Канаду в прошлом месяце, в Торонто, вы знаете. Она не смогла попасть в Штаты. Я боюсь за нее. Торонто показался мне холодным городом, где чувствуешь себя одиноко.

— Альфред Цин говорит, что там есть большой китайский квартал.

— Здания слишком низкие и расположены далеко друг от друга. Это не гонконгский Чайнатаун. Он кажется таким распахнутым. Слишком много неба, если вы понимаете, что я имею в виду. Как бы там ни было, я поселила ее в славной квартирке. Но я за нее беспокоюсь. Люди с деньгами селятся в пригородах. Этого она не может себе позволить. А когда я предложила ей помощь, она сказала, что пригороды еще более жуткие, чем сам город. Она сказала мне: «Шанхай, Кантон, Гонконг, а теперь — Торонто. Вся моя жизнь». Понимаете, она любила свой Шанхай.

— Вы когда-нибудь отвезете свою мать назад в Шанхай?

— Теперь Шанхай дыра. Пекин разрушил его.

Вивиан наблюдала, как дочь тайпана слушала ее с вежливым выражением, словно зафиксированным лаком на лице. У Виктории нет ни малейшего представления о том, о чем она говорит, — Вивиан набросала только внешнюю канву жизни ее семьи. Важные вещи она никогда не скажет; дурные привычки матери и страх ее отца были слишком значимыми — одними из главных вещей в ее жизни, чтобы она стала обсуждать их даже с ближайшей подругой, не говоря уже о враге. Только любовник может слышать такие вещи.

Виктория нуждалась в Вивиан из-за завещания Дункана.

Но вот чего Викки, очевидно, не понимала, так это того, как отчаянно Вивиан нуждается в ее помощи, чтобы закончить дело Дункана. Дункан хотел защитить ее. Из чувства любви и старомодного западного рыцарства он никогда не говорил ей, где он спрятал доказательства против Ту Вэй Вонга и министров Чена. Он дал ей ключ от сейфа в гонконгском и шанхайском банках, где лежал список имен каэнэровских бюрократов и номера их счетов в швейцарских банках. Но это была малая доля — просто нечто, что можно отдать в случае, если произойдет самое худшее и Ту Вэй Вонг настолько обозлится, что станет пытать ее.

Основные доказательства были где-то спрятаны, и если этот секрет не умер вместе с Дунканом, тогда Виктория, последний человек, который видел его живым, наверняка должна знать, где они находятся.

Она должна уговорить Викторию позволить использовать их, и только поэтому она согласилась встретиться за чаем в отеле «Мандарин». Ее единственное оружие было внутри нее — ребенок Дункана, который уже начал шевелиться. Она никогда не хотела ребенка раньше и не ощущала никакого материнского чувства. Теперь же это было радостью всей жизни, центром, вокруг которого вращалось все — ее могучая связь с возлюбленным тайпаном.

Взгляд Виктории был прикован к ней, изучал ее тело, чтобы увидеть признаки беременности. Она глубоко вдохнула, коснулась губами чашки с чаем и сказала:

— Мне потребовалось время, чтобы осознать то, что вы носите в себе мою сводную сестру.

— Да, это любопытное обстоятельство, — осторожно согласилась Вивиан. — Мы связаны, не так ли?

— Что ж, это не исключено, — ответила Викки так же осторожно. — По крайней мере, мы можем согласиться в том, что стремимся к одной цели.

Вивиан откинулась на стуле, слегка восхищаясь тем, как умно Виктория взяла в свои руки инициативу. Она кивнула.

— Наше благополучие зависит от хана.

Гнев блеснул в глазах Виктории. Хан давал возможность примазаться к Макинтошам-Фаркарам — истинному намерению Вивиан.

Вивиан смягчила напоминание, сказав:

— Будущее Макфаркаров в Гонконге повлияет на всех в вашей семье, включая вашу сестру.

— На всех нас, — согласилась Викки с мрачной улыбкой.

— Как и на будущее самого Гонконга.

Теперь настала очередь Викки откинуться на стуле и созерцать, какие шаги предпримет Вивиан. Около ступенек филиппинцы пели под скрипки «Я в расстроенных чувствах». Официанты сновали мимо, нося изысканно сервированные подносы с чаем к соседнему столику, где сидели пять хорошо одетых членов неофициального «клуба судовладелиц». Они делали вид, что заинтересованы беседой о водоизмещении своих кораблей, а на самом деле бросали искоса взгляды на Викки. Дюжины слухов носились по Гонконгу — о завещании Дункана Макинтоша, и Викки намеренно выбрала эту далеко не приватную встречу. С одной стороны, она хотела представить картину сплочения Макфаркаров и этой — другой, а с другой стороны, она специально выбрала место, где ни при каких обстоятельствах не сможет позволить потерять контроль над собой. Она делала вид, что поглощена беззаботной улыбкой, адресованной ее приятельнице Линде, самолюбивой филиппинской китаянке, которая открыто уставилась на Викки. Но Вивиан только что подтвердила ее худшие опасения, что Вивиан намеревается использовать свою новую власть у Макфаркаров для достижения своих политических целей.

— Будущее Гонконга — не в наших руках, — сказала твердо Викки. — Будущее Макфаркаров — вот наша очень реальная проблема. Мы не можем изменить то, что меняется само, но мы можем изменить Макфаркаров, чтобы они могли принять вызов.

— Простите меня, Виктория, но будущее Гонконга — это будущее Макфаркаров.

— Пожалуйста, зовите меня Викки. Я действительно не дорожу тем, когда меня называют Виктория.

— Но так назвал вас отец.

— Но мы еще и деловые женщины. У нас есть дело, которым мы должны заниматься. Это потребует напряжения всего нашего внимания.

Мы, подумала она с яростью. Я сказала — мы. Она почувствовала, как кровь бушует у нее в мозгу, и голова стала гудеть, как дизель джонки. Заставляя себя вернуться к теме разговора, она сказала:

— Позвольте мне рассказать о своих планах. У меня было много времени, чтобы подумать в больнице, и я обдумывала множество проектов, пока вас не было.

Стивен Вонг опять заполнил ее мысли. Она никогда не чувствовала себя такой любимой мужчиной, такой незащищенной рядом с ним. Стивен опустошал ее мозг от всего, что относилось к нему. Гонконг, каэнэровцы, мистер By, «Голден Экспо», Лантау, Вивиан и завещание отца просто стирались в ее голове, когда они находились в их номере в отеле «Эмперор». К ее изумлению, она возвращалась к работе после их неистовых и всепоглощающих занятий любовью, чувствуя себя в миллион раз лучше, сообразительнее, смелее, живее. И ее невольное отчаянное хвастовство, что она так же хороша, как отец, уже не было бравадой. Она ожила со Стивеном. Вместо того чтобы бороться с хаосом, захлестнувшим Гонконг, она влилась в него.

— Я хочу вернуть Макфаркаров к их корням. Мы начали как торговая компания, и мы станем ею опять.

— Я не уверена, что понимаю вашу мысль, — сказала Вивиан, но Викки знала, что это не так. Старинные гонконгские ханы начинали как торговые. Во времена опиумных войн «Хэйг энд компани», позднее — Макфаркары были посредниками между Востоком и Западом. Налаживали диалог между далекой Европой, Англией, Америкой и необъятным и загадочным Китаем, осуществляли эксперименты в судоходстве, осуществляли обмен выгодными товарами в поисках рынков сбыта и производителей, которые могли этот рынок наполнить. Как говорил Альфред, они стояли там, где Восток встречался с Западом с раскинутыми по обе стороны руками.

— Китай до сих пор огромен и загадочен и нуждается в Западе больше, чем когда-либо. Они нуждаются в Гонконге, и если Макфаркары смогут соответствовать этой нужде, Макфаркары выживут. Я приказала Уолли Херсту расширять сеть наших пекинских и кантонских офисов и нанимать китайцев, чтобы открыть офисы в Тяньцзине, Шэньяне, Ухане и Чунцине.

Викки заметила любопытство Вивиан при упоминании Уолли Херста, гадая, рассказал ли отец китаянке о контактах Уолли со сторонниками Чена, которые, как он надеялся, переметнутся на сторону реформистов из «Нового Китая».

— Я хотела, чтобы вы внедрились в Шанхай и двинулись дальше к Нинбо и Ханчжоу. Я хочу, чтобы Питер и Мэри взяли на себя Фучжоу и использовали ее контакты на Тайване. Но самое главное — Шанхай, там огромная индустриальная база, которую мы сможем обслуживать.

— Как?

— Пассажиро-грузовые самолеты.

— Но мы недостаточно оснащены ими.

— Я собираюсь купить еще двадцать «Ан-250».

— Двадцать?

Изыски Хьюго убедили ее, что русские самолеты были не только самыми большими, но и лучшими в мире.

— Дешевы в эксплуатации, — сказала Викки. — И надежны.

— Моему отцу они тоже нравились.

— Тем временем мы наладим много рейсов в Европу и Калифорнию. «Голден эйр фрэйт» будет основным перевозчиком в Китае.

— Из каких денег, можно спросить? Вам потребуются просто необъятные фонды.

— Мы богаты — на бумаге, по крайней мере, благодаря Альфреду с его земельным бумом. Я смогу продать кое-что из недвижимости. У нас будет наличность. Как вы думаете, Вивиан? Вы можете это поддержать?

— Вы чертовски рискуете, делая долги, надеясь на земельный бум.

— Но стоит того.

— Вы можете потерять все в одну ночь… А что там с мистером Ву и «Голден Экспо»?

— По-прежнему нет воды. Нам грозит жуткий провал. То же самое с Лантау, если мы не добьемся катеров и паромов.

— Да, дела далеки от идеальных.

— Очень далеки. Вот почему мы меняемся. Мне нужен ваш ответ, Вивиан.

— Простите меня, Викки. Мой ответ все тот же. То, что вы делаете, опасно. Но что важнее, значительно важнее, Макфаркары не могут действовать в вакууме. Через три месяца англичане возвратят Гонконг Китаю. Роль Гонконга в Китае будет нашей ролью. Мы должны соответствовать ей. В этом была цель вашего отца.

— Это была ваша цель и это убило его. Его план был неуклюжим и опасным. Я не собираюсь повторять его ошибку.

— Ваш отец видел в этом единственную надежду Макфаркаров.

— Я уже говорила вам в больнице и повторю опять. Я не хочу никаких Ма Биньянов, ни Тана Шаньдэ, никаких других китайских политиков. Макфаркаров никогда не заманят в эту ловушку.

Викки обратилась к образу, который должна оценить китаянка.

— Мы подобны флажку на ветру. Мы — не ветер.

— Ваш отец был смелее. Мы можем быть ветром.

— Я не позволю Марфаркарам брать чью-либо сторону. Военные шишки приходят и уходят. Торговцы остаются.

— Хорошо, — сказала Вивиан медленно, — вы должны меня простить, но это не только вам решать.

— Не раньше, чем родится ваш ребенок, и вы не должны об этом забывать.

Вивиан встала:

— Я не забуду этого, Виктория.

— Куда, черт побери, вы собираетесь?

— В Шанхай. Я должна повидаться со старыми друзьями.

— Зачем?

— Вы — подлинная Великобритании. У вас английский паспорт. У вас, и у вашего брата, и у ваших племянниц. Я гонконгская китаянка. У меня гонконгский китайский ребенок во чреве.

— Ребенок, у которого отец — англичанин. Не морочьте мне голову этой чепухой.

— Я — гонконгская китаянка. Здесь мой дом.

— Вы можете взять ребенка в Англию, если вас вынудят.

— А вы бы сделали это?

Вивиан резко развернулась на каблуках. Леди-судовладелицы смотрели на них во все глаза. Она заставила себя повернуться к Викки, наклонилась к столику и прижалась щекой к ее щеке.

— Ради Макфаркаров, — прошептала она.

— Это ничего не меняет, — сказала Викки. — Я буду управлять ханом Макфаркаров без вас, пока не родится ребенок.

— Вы одумаетесь, — ответила Вивиан. — Вы увидите свет. Мои лучшие пожелания Стивену. Я так рада за вас обоих.

«Ну, это уже слишком даже для предложенной ею короткости», — подумала Викки.

— Почему?

— Потому что он поможет вам понять вашего отца.

— Вы тоже спали со Стивеном? — парировала Викки с яростью.

— Это было так давно, что я уже не помню, и уверена, что он — тоже. Я видела его. Он весь светится от любви.

Викки не успокоилась.

— Вы — как армия Мао, Вивиан. Вы везде.

— Везде в Китае, — поправила ее Вивиан. — Китайские армии не вторгаются.

— Да? А как насчет Кореи и Вьетнама?

— Они были вассальными государствами Срединной империи, — ответила Вивиан с улыбкой такой загадочной, что Викки не могла бы сказать, шутит она или нет. — Кстати, вот о чем я подумала. Если вы собираетесь покупать так много русских самолетов, если позволите, я посоветовала бы купить их через пекинское государственное агентство. Может, через Торговое агентство китайско-русской дружбы. Если вы приплетете КНР к своей сделке, они, возможно, более благосклонно посмотрят на ваши земельные права.

— Отличная идея, спасибо. Я прошу вас еще один, последний раз. Работайте со мной сейчас на Макфаркаров. Помогите мне. Сделайте это ради вашего ребенка. У нас впереди еще долгая жизнь. Мне бы не хотелось быть вашим врагом.

— А я опять прошу вас следовать курсом вашего отца. Он знал, что правильно, а что — нет.

Викки взглянула поверх столика и прошептала:

— Тогда почему он не рассказал вам о доказательствах, которые можно использовать против Чена и Ту Вэй Вонга? Почему он не сказал вам, где их спрятал?

— Чтобы защитить меня. Он был глупцом иногда. Викторианским глупцом.

— Ваш ребенок случайность? — спросила Викки напрямик.

— Нет. Он хотел этого — после того, как умер ваш брат Хьюго.

— А вы сделали рывок и дали ему то, что он просто хотел, а не предлагал.

— У меня было двойственное чувство, — допустила Вивиан. В первый раз она сказала это вслух.

Это было правдой. Беременность означала угрозу ее независимости, в которой она нуждалась для дальнейшего успеха карьеры и осуществления ее мечты о другом, лучшем Китае. Какое-то время ей казалось, что все плохо. Она была еще так молода, ей столькому нужно научиться, и 1997-й навис уже так зловеще. Но время, конечно, было врагом для любого мужчины возраста Дункана, и она не могла поступить по-другому.

— Бьюсь об заклад, его завещание покончило со всеми этими сомнениями.

— Его смерть покончила со всеми моими сомнениями, — парировала Вивиан. — Он в моем теле — это больше, чем в памяти.

Слезы наполнили ее глаза, и она опустила взгляд, уставившись на ковер.

— Простите, что я сказала это, — извинилась Викки. — Мне правда очень жаль. Мне не следовало так говорить.

Вивиан подняла голову и увидела, как Викки качает головой с выражением больше грустным, чем горьким.

— Я думаю, вы не настолько хорошо понимали моего отца, как вам кажется. Вы не понимаете, в чем суть. Защищая вас, он защищал своего ребенка. Вернее сказать, будущее Макфаркаров, на тот случай, если я не рожу достойного наследника.

— Вы изображаете его более жестким, чем он был на самом деле.

Это вряд ли так, подумала Викки, поняв наконец, что ее сражение с Вивиан было продолжением ее поединка с отцом. Мертвый в Южно-Китайском море, он все еще продолжал влиять на нее. Это привело к тому, что Викки позволяет себе роскошь швыряться хорошими китайскими торговцами, когда Макфаркары нуждаются во всех талантливых людях, которых Викки может раскопать.

— Сядьте, — сказала она. — Пожалуйста. Мне правда жаль, что я сказала это. Я буду ценить ваш поступок, если вы решите вернуться в свой офис. Нет смысла ждать того момента, когда вы станете «опекуном» наследства новой наследницы. Вы нужны мне сейчас.

Вивиан села на стул и торжественно протянула Викки руку через столик.

— Но забудьте о том, что мой отец боролся с Ту Вэй Вонгом. Я не хочу принимать в этом никакого участия. Вы поняли?

— Я поняла вас, — сказала Вивиан, — отлично поняла.

Какое-то время обе женщины внимательно смотрели друг на друга. Многое осталось невысказанным. Викки чувствовала облегчение от мысли, что Вивиан Ло до какой-то степени не знала о действиях отца, в то время как Вивиан поздравляла себя с тем, что наконец добилась недвусмысленной возможности восстановить свое положение у Макфаркаров. Теперь у нее будет больше возможностей повлиять на Викки Макинтош и заставить взять на себя миссию ее отца.

Глава 24

В начале мая красная джонка убрала паруса у устья шанхайской реки Хуанпу. Паутина дельты Янцзы раскинулась серыми и словно бесконечными нитями под покровом угольного дыма, и воздух был насыщен шумом моторов, сирен и сигнальных свистков. Низкий моторный сампан вынырнул из двойной цепочки кораблей, барж и патрульных катеров и заскользил к джонке.

Пока капитаны затеяли громкий и желчный спор о цене, матросы, одетые в черное, полезли на сампан.

Цена оказалась внушительной.

Дизель — раздолбанный мотор лондонского автобуса — опять зашумел, сампан отправился дальше на тридцать миль по реке, и Вивиан Ло, перебравшаяся с сампана на джонку, одетая в черную матросскую одежду, протерла очки и стала ждать, когда ее пригласят в каюту на корме.

Она ненавидела Шанхай. Сорок лет господства КНР превратили город мечты ее матери в дерьмо. Она ненавидела Шанхай и за то, что случившееся с ним повторится и с Гонконгом, если премьер Чен останется хозяином Китая. Коммунистическое правительство в Пекине так долго систематически высасывало все доходы Шанхая, что если отойти немного от помпезных международных бизнес-центров, окружающих считанные построенные сверкающие отели, то просто невозможно найти хотя бы одно здание со свежей чистой штукатуркой или краской.

Бредя прошлой ночью к сампану, она была возмущена вонью, толпами на грязных улицах, разбитыми фонарями, бесцельными шатаниями безработной молодежи. Жизнь, которая текла на улицах, была испытанием надменности шанхайцев, считавших себя намного умнее, Талантливее и расторопнее, чем давившие на них хозяева с севера. Воспоминание, которое останется с ней навсегда — изможденная фигура кули на велосипеде, тащившем позади себя тяжелую повозку: человеческий лучик, пробивавшийся сквозь мрак старого города, в пропитанной потом майке с надписью «Бег трусцой» по-английски.

Беременность начала подрывать ее мужество. Становилось с каждой неделей труднее игнорировать страх, хотя постоянные разъезды только стимулировали ее силы. Она неожиданно заскучала по матери. Хотя разве ее мать когда-нибудь помогала ей, подумала Вивиан, с яростью требуя ответа у прокуренных угольным дымом небес. Тогда она поклялась, что никогда не даст своему ребенку повода спросить, вернется ли ее мать из Канады.

Дым ел ей глаза и драл горло. Она опять протерла очки, моля Бога, чтобы на этот раз после всех этих нелегальных, часто опасных встреч Тан был на борту.

Они обогнали суда, тащившие баржи, груженные углем, проплыли мимо морских кораблей, стоявших на якоре, которые были окружены сампанами, как резвящимися щенками. Необъятная, пустынная равнина начала расстилаться перед ними — пустынная на многие мили от моря. Потом стали попадаться фабрики с чадящими трубами. Дороги упирались в причалы для паромов, на дорогах роились люди, тащившие рядом с собой велосипеды. За три года до начала двадцать первого века она видела грузовики и гужевые повозки, но ни одной личной машины.

Ребенок зашевелился внутри нее. Побуждаемая к действию, она не стала раздумывать, подняла кулак и громко постучала в дверь. Дверь была открыта немедленно негнущимся, пышнолицым секретарем.

— Я как раз собрался за вами, товарищ.

Одной из аномалий текущей политической ситуации было то, что партийный лидер Тан, самый прогрессивный человек в иерархии КНР, был до сих пор номинально коммунистом, и поэтому дела, приведшие сюда Вивиан, должны были обсуждаться на языке революции полувековой давности, который стал анахронизмом. Секретарь отступил в сторону, чтобы дать ей пройти. Было темно, и потребовалось время, чтобы ее глаза смогли различать детали в каюте.

Тан Шаньдэ был здесь — он сидел со своим ближайшим окружением вокруг грубо сработанного деревянного стола, освещенного масляной лампой и серым светом из высоко расположенного маленького окошка. Они курили сигареты, и перед каждым стояли накрытые крышками чашки с чаем.

Из шестерых мужчин и женщин она узнала трех — с ними она вела переговоры в Шанхае почти год назад: женщина, пухлый секретарь Тана и, конечно же, неистовый Ма Биньян. Чжэн не присутствовал. Другие, как она знала, имели репутацию одних из самых доверенных лиц Тана, включая и сурового генерала Народно-освободительной армии, который встречался с Дунканом и Хьюго в прошлом году.

Самого Тана — невысокого, широколицего, неулыбчивого и на удивление молодого человека из Гуанчжоу — она знала по многочисленным телепередачам и фотографиям в газетах. В жизни он выглядел крупнее и неотесаннее. Его руки были огромными и натруженными, на левой не хватало пальца, которого он лишился в детстве из-за карабина рыбачьей сети. На нем был костюм его «торговой марки» — спортивного стиля пиджак и рубашка с отложным воротником; этот имидж должен был показать Китаю, что он служит как бы связующим звеном между интересами бизнесменов из разных стран, нуждами простых рабочих и высокойнтеллектуальными чаяниями студентов. Двое из его кружка были настоящими рабочими — шахтер из Уханя и текстильщик из Шанхая. А Ма Биньян был радикальным студенческим бунтовщиком, немного заматеревшим с годами, но по-прежнему с мятущимся огнем в глазах и гордой улыбкой на губах.

Ей не предложили ни сесть, ни выпить чаю: к этому времени они уже знали, что у нее нет с собой доказательств Дункана, только извинения. Ма Биньян грубовато подмигнул ей и непочтительно усмехнулся, на что она ответила мрачным кивком; остальные же выглядели хмурыми.

Тан Шаньдэ начал с грубоватой прямотой, которой он был известен, и Вивиан на мгновение подумала о Викки Макинтош. Да, в этом есть своя ирония — рыбацкий сын и дочь тайпана имели общее между собой.

— Мне сказали, что когда вы сели на борт сегодня утром, вы заявили, что у вас нет с собой доказательств. Тогда какого черта я затеял эту рискованную поездку из Пекина?

Вивиан колебалась. У нее было одно маленькое преимущество, но она не хотела пускать его в ход слишком рано.

Тан неправильно интерпретировал ее замешательство, возможно, намеренно. Будучи кантонцем, он говорил на государственном языке Китая, демонстрируя себя как признанного национального лидера.

— Мы встречаемся на этой старой деревянной джонке потому что здесь нет телефонов, чтобы подслушать, или каких-нибудь других электронных штучек двадцатого века. Вы можете говорить свободно.

Вивиан опять поняла, что Викки могла бы лучше, чем она, поставить Тана на место. Первое, что она должна сделать, — это осадить его. Он был очень «надкитайским», держа себя как англичане или эмигранты из Европы. А она будет больше китаянкой.

— Извините меня, товарищ партийный лидер. Моя нерешительность начать разговор проистекает из моего личного замешательства. Мне не удалось привезти то, что я обещала.

— Разгромные доказательства.

— Да, товарищ партийный лидер.

— «Товарищ» — это прекрасно, — заметил он. — Но можно просто Тан, если хотите. Давайте продолжать.

— Хорошо, товарищ.

— Существуют ли еще доказательства или все утонуло вместе с яхтой тайпана?

— Я верю, что есть. Но не могу поклясться в этом.

— Ничего?

Тан повернулся к своему секретарю:

— Клянусь лысиной вашего отца, что я здесь делаю?

— Я был введен в заблуждение.

— Она лгала? — спросил он, быстро взглянув в сторону Вивиан, чтобы посмотреть на ее реакцию.

— Ну, не совсем.

— Я не лгала, — перебила Вивиан.

— Нет, она не лгала, — вмешался Ма Биньян. — Она допускала осложнения, и, возможно, я и ваш товарищ секретарь увлеклись преждевременной надеждой.

Вивиан знала, что все гораздо сложнее. Ма Биньян полагался целиком на доказательства Дункана в дискредитации Чена. Кроме этого, у Ма не было ничего. Тан между тем прорабатывал другие варианты. Его лицо потемнело.

— Править страной в окружении дураков плачевно. Заниматься конспирацией с помощью дураков — смертельно опасно. Вы будете удивлены, если увидите, как люди из Комитета государственной безопасности ждут, когда причалит наша джонка?

— Нет, нет, нет, товарищ партийный лидер, — запротестовал испуганный Ма. — Все совсем не так. Просто…

Остальные мгновенно рискнули высказать свои мнения, и гомон обвинений и оправданий становился все громче и громче, пока Тан, сидящий, как уродливый нефритовый будда в окружении колеблющихся огоньков свечей, наконец уставился на Вивиан свирепым взглядом.

— Я привезла одну скромную вещь.

— Давайте посмотрим.

Все мгновенно замолчали. Она вытащила из складок своей матросской одежды полиэтиленовый пакет, подошла к тому месту за столом, где сидел Тан, и положила пакет перед ним.

— Тайпан оставил мне один пакет.

Тан собственноручно разорвал его и стал подозрительно листать страницы. Бумага была толстой — сорт, использовавшийся в старых копировальных машинах КНР. Он напялил очки в пластмассовой оправе и стал читать строчку за строчкой.

— Господи! — выдохнул он, когда кончил читать. — Зять Чена? Только посмотрите сюда! Номера банковских счетов. А здесь! Сталь для верфей, отправленная Вонгу Ли для его отеля в Гуанчжоу. А другие доказательства подобны этим?

— Думаю, лучше.

— Садитесь. Садитесь, — заговорил он, махнув пальцем в сторону секретаря, который тут же вскочил со стула. Вивиан села рядом с Таном. — Где же они?

— Об этом знает только его дочь.

— Достаньте их.

— Я постараюсь.

— Я не хочу, чтобы вы постарались. Я хочу, чтобы вы достали их. Поймите, следующие три месяца будут решающими, потому что Чен должен выказывать сдержанность и благополучие в то время, как весь мир смотрит на Гонконг. Переворот — моя последняя возможность. Предельный срок. Чен это знает, конечно. Он уже начал свою кампанию. Вы! — Он хлопнул в ладоши. — Покажите ей.

Секретарь вытащил несколько плакатов с иероглифами из кейса. Первый обвинял Тана в передаче государственных тайн японцам. Другие изображали главу партии контрреволюционером, наживающимся на государстве, и западным декадентом. Вивиан испугалась. Это был каэнэровский язык, предвещавший потерю власти.

— На прошлой неделе, — сказал Тан тихо, — Чен пригрозил мне, что за ним армия.

— Правда?

— Некоторые из них, — ответил Тан, взглянув на молчавшего генерала, и Вивиан подумала, что если он говорит правду, это пахнет гражданской войной.

Ма Биньян прервал их.

— Но у вас есть сердца народа. А это означает, что Чен — конченный человек.

Тан снизошел до студенческого лидера, улыбнувшись.

— Если у Чена есть армия, то у него есть и власть пройти по площади Тяньаньмэнь шагом с этими сердцами на штыках.

Он повернулся к Вивиан:

— Вы видите, у меня есть определенный «стимул», чтобы найти путь свалить его.

— Но как сильно вы заинтересованы в Гонконге? — спросила она напрямик, когда ей напомнили, что Гонконг — лишь малая часть проблем Тана.

— Очень.

— Тогда вы должны сделать очень много.

— А вы должны достать эти доказательства. Потому что если меня скинут с партийного поста до того, как я смогу разоблачить Чена, мне конец, и Гонконгу — тоже. Должен я выражаться яснее?

— Нет.

— В чем состоят колебания этой женщины?

— Она думает, что это опасно.

— Напомните ей, что мы живем в опасное время.

— Она верит, что ее хан будет процветать, если она будет избегать принимать чью-либо сторону.

Тан покачал головой с отвращением.

— Вся суть опасного времени в том, что человек должен взять чью-то сторону.

— Но она — иностранка.

— Как я понял, вы наследуете часть ее хана?

Потребовалось всего три часа, чтобы самые фантастические слухи о завещании Дункана обежали Гонконг. Двух месяцев было более чем достаточно, чтобы сплетни достигли Пекина.

— У меня нет никакой власти, пока не родится ребенок.

Тан стал ее внимательно рассматривать, и на какую-то пугающую секунду ей показалось, что он высчитывает разные варианты, включая и преждевременные роды.

— Почему вы не уговорили ее, не сказали, что она должна пустить в ход эти доказательства; против Вонга Ли и отдать их мне до того, как Вонг Ли возьмет их силой?

— Я пыталась, и я знаю, что ее это беспокоит. Ее успокаивает только тот факт, что никто не знает, есть ли у нее вообще эти доказательства. В то же время она вроде как бы снова взяла к себе старика Джорджа Нг с недвусмысленным заявлением, что может дать ему копии, которые он должен использовать, если с ней что-нибудь случится. Она не глупа.

— Но Ту Вэй Вонг может преподнести ей сюрприз. Почему старый тайпан не принял мер предосторожности?

— Это было не в его духе.

— Он дурак?

— В некоторых вещах, — нерешительно согласилась Вивиан, объясняя. — Он не был прирожденным конспиратором.

— Нг — компрадор Макфаркаров вместо вас?

— Да, товарищ.

— А почему бы не попросить губернатора Аллена Уэя уговорить ее? Уверен, она увидит преимущества, которые дает поражение Чена.

Вивиан ответила осторожно:

— Тайпан не доверил свой план Аллену Уэю. Может быть, он слишком… щепетильный.

— Я всегда подозревал, что Аллену не хватает пороху, — ухмыльнулся Тан.

Пока они продолжали дискуссию, а остальные нервно слушали, Вивиан увидела Тана в беспокойно новом свете. Сколько это еще продлится, тревожилась она, прежде чем его грубоватая, бесцеремонная прозаическая манера превратится в заносчивость?

Когда она в третий раз запротестовала:

— Бизнесмены Гонконга доверяют Аллену Уэю. Они согласны, чтобы он был лидером, — тут глава партии взорвался:

— Гонконгу нужен тигр, чтоб сцепиться с Пекином, тигр! Тот, кто знает, на чем стоит мир! Кто еще может убедить эту гуйло помочь нам? Что там еще за любовник, о котором я слышал?

— Стивен Вонг. Сын Вонга Ли.

— Отродье Ту Вэя? Я слышал об этом, но не верил. Это совпадение, или Ту Вэй напустил его на нее?

— Это не совпадение. Я, как вы выразились, напустила его на нее, еще когда был жив тайпан.

— Чтобы завладеть соперницей?

— В сущности, да, — допустила Вивиан.

— Мое восхищение растет. Сначала я подумал, что вы — идеалистка. Теперь я начинаю подозревать, что у вас повадки шанхайской женщины.

Вивиан в смущении засмеялась. Во всем Китае не было выше комплимента сильной женщине.

— Мне бы больше хотелось, чтоб меня звали как гонконгскую женщину.

— А что это такое — гонконгская женщина?

— Та, у которой глаза открыты.

— Уверен, вы не так опасны, — засмеялся Тан. Но его улыбка была отчужденной. — Подозреваю, что вы найдете способ уговорить дочь тайпана помочь нам.

Вивиан, не была уверена.

— Даже если я смогу, — предупредила она, — Виктория Макинтош поставит те же условия, что и ее отец. Она будет настаивать на том, что отдаст документы только в ваши руки. Лично.

Тан поднес копии, которые дала ему Вивиан, к свету.

— Если у нее есть еще, подобные этому, я соглашусь встретиться с ней в любой дыре, где только она пожелает. В конце концов, приехал же я в эту клоаку, чтобы встретиться с вами, гонконгская женщина.

Его комплимент придал ей смелости воспользоваться прямотой, на которую провоцировала его грубоватая манера.

— Могу я вас спросить, чем ваш новый Китай будет отличаться от старого Китая?

Тан гордо крякнул:

— Вы мне не поверите, если я буду обещать.

— Извините меня, но я боюсь…

— Позвольте мне рассказать, чем «мой» новый Китай будет отличаться. Там не будет коррупции. Гуаньшан будет подавлен в зародыше. Несколько расстрелов кое-кого из верхушки изменят привычки. Будет ли это демократично? Больше, чем теперь. Воспользуюсь ли я преимуществами своей новой власти, чтобы получить еще больше власти? Если я не стану этого делать, я буду первым лидером в истории Китая, который этого не делает. Буду ли я мудро использовать свою власть? Я буду мудрее, чем многие. Станет ли Китай местом, где лучше живется, когда я уйду? Надеюсь. Станут ли идеалисты, подобные вам, моими врагами? Надеюсь, нет. А теперь что вы скажете о том, что мне сообщили: Вонг Ли приложил руку к новогодним беспорядкам в Гонконге?

— Меня ничто не удивит, когда дело касается Ту Вэй Вонга. Но для каких целей ему понадобились беспорядки?

— Чтобы развязать руки сторонникам жесткой линии, чтобы дать предлог отрицать права, которые провозгласила Совместная декларация. Чтобы подавить оппозицию.

— Но в этом нет здравого смысла. Международное деловое сообщество покинет город.

— Может, у Ту Вэя ваши информаторы?

— Об этом мы довольно скоро узнаем. До переворота меньше двух месяцев. За это время Ту Вэй сделает шаг.

Вивиан ничего не сказала. Партийный лидер Тан только что сделал свой шаг, и она не знала, кому доверять. Но у нее было ужасное чувство, что Виктория Макинтош, может, была права, говоря, что Макфаркары — а если посмотреть шире, то и сам Гонконг — не должны брать чью-либо сторону в этой новой гражданской войне в Китае. Может, в этом случае Дункан был не прав… и он оставил ее дрейфовать в море сомнений.

Глава 25

— Мы так подходим друг другу, — восхищенно изумлялся Стивен.

Они встретились в полдень в отеле «Эмперор», как делали это регулярно в течение трех месяцев. Было уже темно, и их фигуры мягко отражались в стеклянном окне-стене. Бледные, хрупкие их тела, казалось, плыли на фоне огней вдоль залива, как облако на звездном небе.

Викки свернулась на нем — одна нога согнута, другая лениво переплелась с его. Ее щека лежала на его гладкой груди. Она слушала, как его сердцебиение медленно возвращается к нормальному ритму.

Она поцеловала его грудь, потом потянулась ртом к его губам. Его пальцы легко побежали, как по дорожке, по ее спине, другой рукой он поднял волосы с ее шеи.

— Это или любовь, — прошептал он, — или остановка сердца.

— Я позову врача. Такие парни, как ты, — не влюбляются.

Это была обычная игра, в которую они играли, когда она нуждалась в разуверении. Не то чтобы она сомневалась в его любви, но она думала, как долго это продлится. Стивен, со своей стороны, выказывал бесконечную любовь и безграничную страсть. Викки преобразила его — провозгласил он. Иногда она верила ему, но часто ей становилось страшно, потому что никогда в жизни она не подвергала свое сердце такому риску.

— Ты не влюблен. Это — эрос.

— И эрос тоже, — согласился он, его руки медленно скользили. — Но я влюбился в Новый год. Новый год гуйло.

— С первого взгляда? Ну, продолжай, продолжай.

— Нет, — ответил он серьезно, и его немного сонный голос напоминал Викки сладкую приправу из масла и жженного сахара, а его руки вызывали у нее сладкую дрожь. — Когда ты убежала из машины.

— От многих парней убегают блондинки в красных платьях в обтяжку.

— Твое лицо, — прошептал он. — Я полюбил тебя за то, что ты была такой преданной. Ничто не могло тебя остановить.

— Моя мать оказалась в гуще беспорядков.

— Ты была такая неистовая. Такая красивая. Как тигрица. Потом я однажды пробрался в больницу, а ты спала.

— Когда? — Викки приподнялась на локте, чтобы посмотреть в его лицо.

— Сразу после того, как тебя перевели из реанимации в палату. Ты была похожа на ребенка, но я мог видеть твою решимость.

В углу в куче одежды затренькал радиотелефон. Викки скатилась со Стивена.

— Эй!

— Я их предупредила — только в случае землетрясения или переворота в Пекине.

Она соскочила с кровати, выудила радиотелефон из кармана своей блузы и нажала кнопку. Восьмистрочный экран осветился черным и белым.

— Ох, Господи!

— Землетрясение или переворот? — спросил Стивен с кровати.

— Хуже, — выдохнула она. — Консорциум Альфреда Цина не внес апрельские выплаты за Китайскую башню.

— Я говорил, что у Альфреда не все в порядке. А ты не слушала.

— Он не выполняет обязательства. Сделка аннулируется.

Стивен засмеялся.

— Что тут такого смешного?

— Ну, просто я уже давно понял, что мир не стоит на месте. Ну и что? Просто рушатся цены на недвижимость.

— И фондовые биржи… — охнула Викки. — И фьючерные сделки. Это не смешно, Стивен.

Она стала набирать какой-то номер.

— Многие люди окажутся на мели. Вся экономика Гонконга содрогнется.

— Я знаю, я знаю. Это просто… просто так по-гонконгски. Один парень стреляет, и миллионы экспресс-миллионеров хлопаются вниз. Эй, кому ты звонишь?

— Альфреду Цину.

Она набрала номер его офиса, но он был занят. Она поставила на автодозвон на его домашний номер — телефон пробивался десять минут. Стивен вытянулся в кровати и поцеловал ее ногу. Она рассеянно села на кровать и поцеловала его волосы. Автоответчик Цина наконец сработал.

— Цин в городе, — прозвучал его изысканный английский акцент. — Скажите, кто вы, и он вам перезвонит.

— Альфред, это Викки. Ты дома? Возьми трубку, Альфред.

Ей показалось, что она услышала щелчок, словно он слышит разговор.

— Альфред, черт побери, ты тут? Эти слухи — правда?

Она слушала до тех пор, пока не раздался сигнал о конце записи, а потом стукнула по телефону.

— Эй, что ты делаешь?

Викки выворачивала рукав своей блузы, а потом стала искать брюки.

— Вся недвижимость, которая есть у моей семьи, заложена в ипотечных банках. И они могут в любой момент потребовать назад кредиты.

— Ну и отдай их.

— Все не так просто.

Она уже задействовала деньги, которые заняла на покупку русских самолетов. Да что стоит их авиалиния «Голден эйр фрэйт» без самолетов?

— Почему? — спросил Стивен, но Викки никогда не обсуждала с ним дела Макфаркаров, и она ответила только:

— Стивен, ты не понимаешь. Весь бум с недвижимостью зиждется на инфляционной цене, которую Альфред заплатил за Китайскую башню.

— Чего я не понимаю, так это того, почему эти деловые типы думают, что ты должна в любой момент срываться с места и бежать по их делам?

— В первую очередь это нужно мне самой, — засмеялась Викки.

Она нашла свои брюки под кроватью, натянула их, потом поцеловала Стивена и погладила его руки.

— До свидания, беби.

— Куда ты собралась?

У нее ум заходил за разум. Она была так же виновата, как и другие, пользуясь бумом недвижимости в колонии. Устоят ли банки? Но как это возможно, если они обременены такими огромными кредитами под залог недвижимости? Похоже, кризис сотрясет всю экономику колонии. Попытается ли КНР использовать свое влияние, чтобы заставить биржи закрыться? Закрытие бирж в 1987 году было настоящей катастрофой.

— Куда ты идешь?

— Навстречу этому.

— Но сейчас ночь. Ты ничего не можешь изменить. Лучше возвращайся в постель. Сними эту одежду. Мы займемся любовью, потом слопаем потрясающий ужин и славно поспим. Ночью нужно спать. А ходить утром.

Она застегнула блузку, а потом вернулась к кровати и снова поцеловала его.

— Не могу. Нужно идти. В офис.

— И что ты там будешь делать?

— Повисну на телефоне и буду ждать, пока меня разуверят… Ты останешься здесь на ночь?

— Хочешь меня?

— Ты знаешь, что да. Больше всего на свете. Но я просто не могу обещать, что скоро вернусь. Я не знаю, когда освобожусь. Пожалуйста, пойми.

Стивен нашел свои часы на ночном столике, вздохнул и пропустил свои шелковистые волосы сквозь пальцы.

— Не знаю, может, я должен пойти на корабли — будет горячая пора за столами, когда новости распространятся.

— Они уже расползлись. Они повсюду. По всему городу.

— Я постараюсь вернуться после полуночи.

— Не бросай свою работу только из-за меня, но…

Стивен остановил ее самой ленивой из своих улыбок.

— Хорошо, а как ты думаешь — из-за кого я сюда возвращаюсь?

Она обняла его крепко-крепко.

— Стивен, я должна идти. Мой ум за сотни миль отсюда.

— Каждый раз, когда тебе нужно уходить, я думаю — должен же быть способ отправить твой ум на работу, а тебя оставить здесь.

Она была права насчет того, что скверные новости расползлись. Лифт был набит мрачнолицыми японцами.

В холле столпотворение, царил страшный шум; половина людей кричали на клерков за стойками, стараясь выехать как можно раньше, другая половина пыталась вселиться, не имея забронированных номеров. Очереди выстраивались к комнатам, где был телеграф и факс, и телефоны были окружены толпами, как бары на скачках. Швейцары и водители такси выглядели как в шоке: как и всегда во всем Гонконге, когда начался бум из-за Китайской башни, рабочий люд поставил на это все свои сбережения.

Тоннель к Козвэй Бэю было просто мясорубкой — когда новости разлетелись по городу, десятки тысяч мирно ужинавших людей бросились к своим делам, которые они оставили несколько часов назад, чтобы пойти домой. Была почти половина десятого, когда она добралась до «Макфаркар-хауса», где многие из ее самых толковых менеджеров, торговцев и аналитиков были уже на телефоне. Она дала им короткие инструкции, в которых они едва ли нуждались. В Европе был разгар дня, и американские биржи должны были вот-вот открыться. Потом она села на телефон сама, обзванивая всех, кого знала. Суть самой первой бурной реакции за океаном сводилась к трем вопросам: что же случилось скверного в Гонконге? Что случится дальше? И что сделают каэнэровцы?

Ответы «Макфаркар-хауса» были такими: ничего плохого не случилось. Просто провалилась одна сделка, а как результат — паника и опасность бума лихорадочных распродаж. Но те, кто проявят хладнокровие и стойкость, — с теми все будет о’кей. Каэнэровцы не допустят финансового кризиса — переворот на носу.

— Как они собираются прекратить это безобразие? — спрашивала мощноносная президентша «Женского банка» Нью-Йорка, с которой Викки познакомилась там.

— Каэнэровцы стабилизируют рынок, покупая недвижимость — в открытую или через подставных лиц, — заверила ее Викки, зная в душе, что в лучшем случае это только надежда.

— Может, каэнэровцы еще и одолжат денег накупившим недвижимости на слишком большую сумму? — спросила саркастически банкирша.

— Это — неплохая идея. Спасибо. Кстати, вы также можете рассчитывать на большие деньги, если начнете покупать по дешевке.

В самом Деле, к одиннадцати часам той же ночью предложения низких цен на некоторую недвижимость стали стекаться в «Макфаркар-хаус». Из лавины телефонных звонков Викки узнала, что подобные же предложения были сделаны другим гонконгским компаниям.

В одиннадцать тридцать Аллен Уэй разразился заявлением из дома правительства: экономика Гонконга гибкая и пережила много взлетов и падений и в прошлом. Эти колебания, заверял Аллен, типичны для свободного и открытого общества.

Уолли Херст зашел в офис Викки, поглаживая в задумчивости бороду.

— Последние новости, — сказал американский китайский компрадор. — Один парень, которого я знаю, послал к черту оскорбительное предложение, касающееся его отеля в районе Репалс Бэй. Спустя десять минут позвонила каэнэровская компания, и на этот раз условия были в два раза менее оскорбительные.

— Они стараются. Это хорошо.

— Первое предложение было тоже от каэнэровцев.

— Соперничающие бюрократы?

— Алчные ублюдки.

— Они определенно шуруют быстрее, чем обычно. Словно они были наготове.

— Может, и были.

— Где Вивиан Ло?

— Понятия не имею, — ответил Херст, намеренно выказывая отсутствие интереса к тому, где сейчас его конкурент — китайский компрадор. — Хотите, чтобы я расшевелил кое-каких пекинских покупателей?

— Нет. Мне больше нужна ссуда из Пекинского банка на мои самолеты.

— Сейчас? Когда такое творится?

— Скажите им, что это их шанс стабилизировать обстановку. Скажите, что сильные Макфаркары означают сильный Гонконг.

— Вы хотите выслушать их шуточки?

— Сделайте это сейчас.

— Хорошо. Извините.

— Да, Уолли, вот еще что. Если кто-нибудь из ваших каэнэровских друзей хочет вложить деньги в гонконгскую недвижимость и ему нужно прикрытие, я к его услугам.

— Вы шутите.

— Кто-то собирается нажить на этом целое состояние.

— Ту Вэй Вонг, кто же еще!

— Почему вы так говорите?

— С его-то деньгами он может просто сожрать все лучшее, что упадет в цене.

Викки повернулась к окну. В соседнем здании тоже, несмотря на ночь, горел свет.

— Вы правы. Спасибо, Уолли. Сделайте эти звонки. Мы поговорим позже.

— Я что-то не так сказал?

— Никто из тех, с кем я говорила сегодня вечером, не упоминал, что «Волд Оушнз» покупает хоть что-то.

Словно их нет в городе. Вы думаете, они, с их уймой наличности, будут скупать недвижимость по дешевке по всей колонии?

— Может, Ту Вэй ждет, когда цены упадут еще ниже?

— Может быть. Поговорим позже.

Она встала, открыла боковую дверь и вошла в свой бывший офис, который занимал теперь Питер. Он был на проводе, говоря на энергичном кантонском. Закатанные рукава его рубашки обнажили худые руки. Он прикрыл рукой микрофон трубки:

— Что случилось?

— Ты знаешь кого-нибудь в «Волд Оушнз»?

— Конечно.

— Кто-нибудь из них звонил сегодня вечером?

— Нет.

— Как ты думаешь, сунутся они к нам с наглыми предложениями теперь, когда у нас еще больше проблем?

— Вообще-то я не думал об этом, но раз уж ты упомянула… Может, они кое-что и задумали.

— Я хочу, чтобы ты бросил то, чем сейчас занимаешься, и немного поболтал с нашими каэнэровскими друзьями — с кем угодно, имеющим отношение к банкам.

— Зачем?

— Я хочу, чтобы Макфаркары были первыми в очереди на заем денег у КНР.

Она вернулась в свой офис и позвонила Джорджу Нг домой.

— Извините, что бужу вас, дядюшка Нг.

— Я уже слышал новости, тайпан, — сказал Нг замогильным тоном. — Один старый друг выбросился из окна.

Викки была потрясена. Значит, все обстоит хуже, чем она думала.

— Мне очень жаль. Вы имеете какое-нибудь представление, кто ставит на Альфреда Цина?

— Я слышал, что его деньги идут из Нью-Йорка.

— Американцы?

— Китайские американцы.

— Кто?

— Этого никто не знает.

— Китайцы, родившиеся в Америке?

— Сомневаюсь. Это — «крыша».

— КНР?

— О, нет. Нет, не КНР. Послушайте, Виктория. Довольно внушительная сумма наличных покинула Гонконг за последние десять лет. Похоже, Альфред вернул их часть назад.

— Тайные деньги?

— Скажем, приватные.

— Но недостаточно.

— Очевидно, — согласился Нг, — его колодец пересох.

Викки позвонила в офис Альфреда. Линия была занята. Она поставила на автодозвон, и десять минут спустя, похоже, очень занятый секретарь ответил на кантонском:

— Вас слушают.

— Альфреда Цина, пожалуйста.

— Его нет в офисе, — ответил он по-английски. — Может, вы позвоните завтра?

— Я — Виктория Макинтош. Мистер Цин захочет поговорить со мной.

— Но его здесь нет.

— А где он?

— Я не знаю. Позвоните завтра.

Викки положила обе руки на стол отца и смотрела на корабельные часы, висевшие рядом с картиной, написанной маслом. На ней был изображен опиумный клипер Хэйгов, откуда и попали сюда эти часы. Пробило полночь.

Она позвонила в отель «Эмперор». Стивен был уже там.

— Эй, постель пустая.

— Мне нужно еще немножко времени. А что ты мне скажешь, если я спрошу тебя, что ты делал все эти ночи, когда был в Нью-Йорке?

— Я даже не помню их имен.

— Серьезно. Ты работал, не так ли?

— Я же сказал тебе; старик отправил меня в ссылку.

— И что же ты там делал?

— Он заставил меня следить за возможностями инвестиций.

— Ты там управлял офисом?

— Ты смеешься надо мной? В Нью-Йорке начинают работать рано. К чему ты клонишь?

— Откуда ты узнал, что Альфред Цин в тяжелой ситуации?

— Да везде болтали, — ответил он так же осторожно, как и тогда, когда заявил, что не помнит своих подружек.

— В Нью-Йорке?

— Господи, Викки, да я просто не помню. Это так важно?

— Я объясню позже. Офис делал другие инвестиции, кроме тех, что добывал ты?

— Надеюсь, — засмеялся Стивен. — Или бы они уже лопнули к сегодняшнему дню. Я, конечно, не был на коне, но они всегда могли рассчитывать на меня, когда нужно поиграть в теннис с их клиентами или привести девушек на вечеринки.

— Они?

— Приятели моего старика.

— Это была не его компания?

— He-а. Он просто подыскал мне работку. Послушай, золотко, ты скоро приедешь?

— Я не знаю. Постараюсь.

— Да-а. А мне нужно рано утром отсюда исчезать.

— Куда ты собираешься?

— Старик отсылает меня на Тайвань. Улетаю около девяти.

— Ох, нет! Когда ты вернешься?

— Когда он скажет, что я возвращаюсь. Похоже, что через несколько недель.

— Нет!

Ее жизнь уже вошла в счастливую колею работы и Стивена. Даже когда они не могли быть вместе, они долго говорили по телефону, и она начала привыкать, что так и будет, но сейчас она поняла, что он был всегда с ней, когда она этого хотела. Он звонил ей с корабля сказать «Доброй ночи!» и «Доброе утро!», и день без хотя бы одного разговора был пустым.

— Как жалко. Я скучаю по тебе. Мне так тебя не хватает.

— Черт побери. Это делает ночь еще хуже. Приходи сразу же, как только узнаешь… Если не увижу тебя, желаю счастливых снов.

— И тебе тоже счастливых снов.

Викки с нежностью положила трубку. Она уже скучала по нему и собиралась позвонить ему, чтобы сказать об этом. У нее вдруг всплыл образ перед глазами: она сама через десять лет все еще правит «Макфаркар-хаусом» в промежутках между счастливыми временами в отеле «Эмперор». Она отогнала эту мысль. Ей повезет, если она будет править «Макфаркар-хаусом» десять недель, если дела пойдут так же, как в Гонконге.

Поездка Стивена на Тайвань затянулась уже на неделю. Он звонил каждый день обычно в тот момент, когда она была занята и не могла говорить, и голос его звучал грустно и одиноко. Этот вечер не был исключением.

— Милый, я так скучаю по тебе. Я просто схожу с ума.

— Ты уже разорилась?

Она была слишком усталой, чтобы шутить.

— Что ты делаешь?

— Скучаю и злюсь.

— Когда ты собираешься возвращаться?

— Когда старик скажет. Как ты там — у вас беспорядки?

Пресса, как всегда, представила все хуже, чем есть на самом деле.

— Было немного неприятностей на Эбердин, Ноз-Пойнте и на Хэннеси-роуд в Козвэй Бэе, где спалили универмаг, принадлежащий англичанам. Но полиция быстро взяла все под свой контроль — благодаря своей оперативности, и, в сущности, на биржах все по-прежнему. Мелкие инвесторы пострадали, но не прогорели совсем.

— Ты уже поговорила со своим приятелем Цином?

Рынок недвижимости — более мрачная история, и дела становились все хуже.

— Еще нет.

Питер вбежал в офис с плохими новостями, написанными на лице.

— Извини, но мне правда нужно идти.

— Я люблю тебя.

— И я тебя тоже.

— Кто это был? — спросил Питер.

— Дядюшка Нг. Что случилось?

— «Чэртеред-бэнк» становится по-настоящему строптивым.

Этой же ночью, все еще сидя в офисе, она краем уха услышала, что Альфреда Цина видели в яхт-клубе. Она позвонила Чипу домой.

— Правильно. Влетел и вылетел.

— Как он выглядит?

— Как приукрашенная смерть.

— Я пытаюсь связаться с ним всю неделю. Спасибо, Чип.

— Желаю тебе найти его поскорее. Я не удивлюсь, если он выпрыгнет из окна.

Она попыталась позвонить ему в офис и наткнулась на автоответчик, позвонила домой — и выслушала еще один автоответчик. В «Гонконг-клубе» и «Жокей-клубе» его тоже не видели — или по-мужски прикрывают. Он любил пить с горя в отеле «Мандарин», но на ночь его закрывали.

Неожиданно воодушевившись, она начала звонить своему шоферу Вану домой на «Пик-хаус», но передумала. Не было времени пробиваться сквозь пробки на улицах в древнем «даймлере». Вместо этого она позвонила вниз в холл и велела заказать такси, а потом тихо выскользнула из офиса.

— Вы знаете ресторан «Сад орхидей»? — спросила она шофера.

— На Коулунской стороне.

— Отвезите меня туда, пожалуйста.

— Лучше сядьте на паром. Тоннель забит.

«На метро будет быстрее», — подумала Викки.

— К метро.

Водитель обернулся. Он был средних лет, с лицом, похожим на луну. Кантонец.

— Для леди небезопасно.

Викки содрогнулась. Город опять закипал. Она могла видеть это по его глазам.

— Хорошо. Тогда отвезите меня к причалу, — она посмотрела на часы. — До последнего парома осталось несколько минут. Пожалуйста, поторопитесь.

Движение было интенсивным, несмотря на поздний час, и они еле успели. Когда она расплачивалась с шофером, он сказал:

— На улицах Коулуна небезопасно.

— Там живет мой старый друг, — ответила Викки. — Может, он нуждается во мне.

Шофер пожал плечами. Они и так уже приблизились к пределу его познаний в английском, и если гуйло все еще так сильно хочет проявить храбрость и углубиться в дальние района Коулуна — что ж, иностранцы иногда делают странные вещи.

Паром на Коулун был наполовину пуст, и причал выглядел странно, словно необитаемым. Полиция охраняла ворота. Она увидела четыре «лендровера», полных сидящими впритык друг к другу констеблями. Сойдя с парома, она увидела единственную машину.

— Ресторан «Сад орхидей».

Она неотрывно смотрела вперед на улицы, поклявшись, что повернет назад, если станет опасно. Люди толпились у баров и клубов, и обычные группки туристов бродили по открытым всю ночь магазинам. Но ресторан родителей Альфреда был довольно далеко от ослепительно-освещенной туристской зоны. Неоновые венки были выключены.

— Вам здесь выходить, — сказал таксист.

— Подождите.

Она постучала в стеклянную дверь. Никто не вышел на стук. В фойе было темно, но какой-то свет лился вниз по ступенькам. Стивен подарил ей массивное золотое кольцо в виде свернувшихся драконов, которое очень хорошо подходило к кулончику Альфреда. Она стучала им по стеклу, пока наконец не услышала шаги по лестнице и голос, говоривший по-кантонски.

— Он говорит, закрыто, — крикнул шофер.

Викки забарабанила громче.

— Он говорит, позовет полицию.

— Пожалуйста, вы не могли бы выйти из машины, подойти сюда и сказать, что я — старый друг?

Шофер окинул взглядом пустынную улицу, вылез из машины и изверг целый поток кантонской речи на дверь, которая немедленно открылась со скрипом.

— Он хочет знать имя вашего старого друга.

— Альфред Цин.

— Альфред Цин?

— Альфред Цин Чумин.

— Он сказал, подождите.

Человек закрыл дверь и пошел назад наверх. Водитель сказал:

— Это тот Альфред Цин, который прошляпил Китайскую башню!

— Другой.

— Это хорошо. Того парня нужно просто шлепнуть.

Через стеклянную дверь Викки увидела идущего отца Альфреда. Он вытянул голову со странным выражением лица, увидел Викки и кивнул ей в знак того, что узнал.

— Могу я войти?

Старый повар опять кивнул. Викки заплатила водителю и пошла за отцом Альфреда наверх. Он повел ее через неосвещенную столовую, мимо перевернутых на столы стульев, под расшитой бисером занавеской на кухню. Альфред сидел за поцарапанным рабочим столом, без пиджака, узел галстука ослаблен, голову он положил на руки. Он смотрел на стол, сплетая и расплетая пальцы и вертя кольца, и не поднял лица, когда вошла Викки.

— Пришла посмотреть на бестолочь?

— Что случилось? Где ты был?

— Если бы ты не знала, тебя бы здесь не было.

— Но я хочу точно знать, что произошло.

— Я ценю твой приход, Викки. Но я не расположен к визитам сочувствия.

— Это не визит сочувствия, Альфред.

Альфред наконец посмотрел на нее. Викки буквально задохнулась от вида страха в его глазах, его рот сжался в насмешливую, горькую линию.

— И ты не пришла из-за того, что я знаю о твоем новом дружке?

— Альфред, это не моя вина. И не нужно о моей личной жизни.

По медленному взгляду Альфреда можно было предположить, что он думает иначе.

— Что ты хочешь? — спросил он, роняя голову и опять теребя кольца.

— Мне нужна информация. Альфред, черт возьми, что случилось?

— Меня раздавили — вот что случилось.

— Кто-то тебя кинул?

— Кто-то послал меня к черту.

Викки села за стол напротив него.

— Я так и думала.

Альфред посмотрел на нее.

— Ты думала?

Видя его ближе, она заметила, что глаза его были красными, и поняла, что он плакал. Она потянулась и взяла его руки. Они были холодными. Он не мог смотреть ей в лицо.

— Кто это сделал?

— Я был так паршиво наивен. Я не могу поверить, что позволил этому случиться со мной.

— Даже оптимисты ошибаются иногда, Альфред.

— Я — ничтожество, и вся колония это знает.

— Альфред, перестань.

— Перестать — что? Все в колонии знают, что меня размазали.

— Мой отец говорил, что если время от времени не рисковать, то ты просто прогуливаешься по жизни.

— Но я не рисковал! — выкрикнул он с неожиданной страстностью. — Я просто заключил нормальную сделку. Не было никакого риска!

— Тогда что же случилось плохого?

— Я сказал тебе. Я был так глуп, что не понял того, что они делают со мной.

— Кто?

— Мои лояльные финансисты, — сказал Альфред с горечью. Его глаза потухли, и голос снизился до бормотанья. — Доверчивый китайский мальчик с Коулуна. Викки, я всегда делал все правильно. Я получал лучшие оценки в школе. Я говорил на прекрасном английском. Я играл честно. Я много работал. Я следовал правилам, Викки. Я следовал каждому правилу, — бледная улыбка мелькнула на его лице. — Да, всем правилам, кроме одного.

— Какого? — спросила она.

— Влюбился в гуйло с Пика.

— Продолжай, Альфред, это было давно.

— Отворачивался от некоторых людей, китайцев. Закрывал какие-то двери. Мне было наплевать. Штука в том, что в Гонконге слишком много дверей. Они не могут все разом захлопнуться перед твоим лицом. Но они все захлопнулись.

— Но какое все это имеет отношение к случившемуся?

— Просто пытаюсь понять, как я мог быть таким наивным. Я должен был увидеть, когда это надвинулось.

— Что?

— Ты помнишь, где мы встретились?

— Конечно.

— Я тебе нравился — тогда, давно.

— Да, Альфред. Нас тянуло друг к другу.

— Мы были как первооткрыватели. Ты была словно водолаз — исследовала глубины. Я был как астронавт.

— Это был просто танцевальный вечер в «Жокей-клубе».

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Так как это связано с настоящим?

Но Альфреда несло.

— Мы были такими молодыми.

Думая, как воодушевить его или, по крайней мере, сделать так, чтобы он засмеялся, она сказала:

— Я не уверена, что знаю, как себя вести с сентиментальным Альфредом, и я знаю, что не смогу вынести плаксивого. Это не твой стиль.

— И, конечно, не твой.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты пришла сюда не затем, чтобы помочь мне. Ты пришла за чем-то.

— Я сказала тебе прямо, что не пришла сочувствовать. Не думаю, что ты этого хочешь.

Она подумала: может быть, в ней что-то не так, какое-то отсутствующее звено чувств. В сущности, ей никогда не приходило в голову, что Альфред мог нуждаться в сочувствии и симпатии.

— Ты нагнетаешь в меня воздух и выспрашиваешь по какой-то причине. Что это за причина?

— Я хочу знать, кто подставил тебя. Как ты не увидел, что это приближается? Как они тебя так сильно достали?

— Я никогда не видел, что это движется. Они застали меня врасплох.

— Кто?

Альфред пожал плечами. Не в силах остановить его, она смотрела, как ее старый друг все глубже и глубже погружался в себя, его красивое лицо становилось все отстраненнее, его взгляд обращался внутрь.

— Альфред!

— О чем ты беспокоишься?

— Если ты прав, то, кто бы это ни сделал, он обрек на беды всю колонию.

Альфред поднял пустые глаза.

— Альфред.

Она все еще держала его руки, и, кажется, он этого не замечал. Она сидела рядом в тревоге за него и за то, что будет утром. Она боялась, что не в силах сделать ничего, чтобы предотвратить худшее.

Ползли часы. Иногда он шевелился, бормотал что-то, какую-нибудь неразборчивую фразу, и снова замолкал. Он спал, уронив голову на руки, потом внезапно проснулся и посмотрел на нее.

Викки заснула, сидя.

Когда было еще темно, она услышала шум внизу, и несколько поваров поднялись наверх и прошли на кухню, сонно перебрасываясь фразами, заваривая чай и усаживаясь за другим концом длинного рабочего стола, словно она и Альфред не существовали. Потом пришла мать Альфреда и бросила на молчавшего сына встревоженный взгляд и непонятный взгляд на Викки и стала резать бесчисленные кусочки теста, которые повара немедленно фаршировали какой-то начинкой из горшочков. Дим сум, поняла Викки, все еще держа руки Альфреда и думая, что она скоро умрет, если не ляжет на постель.

— Альфред! — зевнула она, освобождая свои руки.

— Что? — Он заморгал.

Он посмотрел на нее, не обращая внимания на остальных, тихо разговаривавших на кантонском диалекте во время работы.

— Эй, ты носишь моего дракона.

— Всегда, — сказала Викки, дотрагиваясь до кулона. — Я люблю его… Тебе лучше?

— Это бессмысленно, — ответил Альфред, подхватывая разговор прошлой ночи на том месте, где он оборвался. — Даже когда я гадал, почему они хотят заплатить так много за башню, мне никогда не приходило в голову, что они намеренно швыряются деньгами. Мне казалось, что есть какие-то другие причины. Я даже думал, что, может, они отмывают деньги и вообще не беспокоятся о том, что сколько стоит. И тогда я решил о’кей, я буду иметь дело с деньгами хэй ши хуэй — деньгами гангстеров — только один раз. Большинство денег потом будет моими благодаря росту. Эта же начальная сумма будет просто порогом двери, первыми тремя ступеньками, а остальные будут легальными, чистыми, даже если поначалу их отмывали. Я думал, что могу немного пожить с грязными деньгами.

— Ты когда-нибудь думал, почему они подцепили тебя?

— Я думал, что заслужил это… И получил то, что заслужил… Что я до сих пор не могу понять — зачем они намеренно выбросили столько денег… если только, конечно, не собирались вызвать банкротство многих. Но кто пошел бы на это?

— Это можешь сказать мне ты.

— Потому что это… именно он это сделал.

— Кто?

В первый раз он назвал своих финансистов «он» вместо «они».

— Кто это?

— Это только догадка. Я не могу быть уверен на все сто.

— Кто это?

— Только между нами. Они могут привлечь меня к суду за клевету, — он засмеялся. — Не то чтобы они много выиграют, но тогда мне конец.

— Я не буду передавать дальше. Кто?

— Не доказать и за миллион лет.

— Кто?

— Забудь это.

Альфред закрыл глаза, и голова его опять упала на грудь.

— Ту Вэй Вонг.

Глаза Альфреда распахнулись.

— Как ты догадалась?

— Я всегда подозревала, что КНР должна быть твоими загадочными тылами. Конечно, это на пользу Китаю — подстегнуть биржи и сделать сообщество бизнесменов в Гонконге богатыми и счастливыми. Но я определенно ошибалась. КНР не будет намеренно дестабилизировать колонию.

— Правильно. Если только они не хотят купить ее по дешевке.

— Это не стоит банкротства. Меньше всего на свете каэнэровцам нужны шесть миллионов ртов, которые нужно кормить. И поэтому если твоими тылами была не КНР, тогда это должен быть кто-то с увесистыми фондами. Ту Вэй вполне соответствует этой примете.

— Как и дюжина других парней в Центре.

— Большинство из них сделали мне невыгодные предложения, чтобы купить по дешевке. Но не «Волд Оушнз».

— Может, он знает, что кризис будет углубляться так же обвально.

— Прошел слух, что источник твоих денег в Нью-Йорке. Я права?

— По существу. Оттуда идут чеки. Шли.

— Так что же ты делаешь в Канаде?

— Я пытался найти новых инвесторов. Наверное, присутствовало безотчетное ощущение надвигавшегося.

— Значит, ты не полный глупец.

— Не полный.

— Это хорошо. Ты не слепой и не глухой.

Альфред усмехнулся. Это была его первая улыбка с тех пор, как Викки вошла на кухню.

— Нью-Йорк, — размышляла вслух Викки. — Как раз туда Ту Вэй послал Стивена Вонга. У тебя были дела со Стивеном?

Альфред усмехнулся опять:

— Не вижу путей, которые привели бы меня к Непутевому Вонгу.

— Но ты же видел его в Нью-Йорке.

— Наткнулся на него прошлой осенью.

— И ты угадал связь со своим щедрым финансистом.

Его лицо исказилось и усмешка исчезла.

— Викки, может, я и угадал. Но я не хочу знать. Я оставляю догадки другому парню.

— Но ты согласишься, — настаивала Викки, — что Ту Вэй Вонг твой вероятный «секретный тыл» в сделке с башней и он намеренно подставил тебя, чтобы сделка провалилась и рынок собственности содрогнулся. Ведь так?

— Возможно. Но не точно. Я просто пытаюсь составить картину по маленьким обрывкам.

— Отличная догадка, Альфред.

— Но чего же он хочет? Почему он не покупает по дешевке? В этом причина дестабилизации рынка?

Викки ничего не сказала. Она смотрела мимо Альфреда на черные железные газовые плиты. Под конфорками горело синее шипевшее пламя.

— Чего же он хочет? — спросил опять Альфред.

— Хаоса.

— Почему?

— Не знаю.

Она встала из-за стола и с наслаждением потянулась, сознавая, что стала немножко лучше понимать происходящее. Вставало солнце, и водянисто-серый свет вливался через окно.

— Что ты собираешься делать, Альфред?

— Наверное, эмигрировать. Я конченый человек в этом городе.

— Садись опять на коня и попытайся что-нибудь подстрелить.

— Легко тебе говорить, леди тайпанша. Я ничего не приобрел. И у меня ничего не осталось. С моей новой теперешней репутацией я сомневаюсь, что даже мама доверит мне хотя бы резать лук.

— Ты по-прежнему можешь импортировать части разделанных туш.

Альфред уныло посмотрел на нее:

— Я не хочу двигаться назад.

— Хорошо. Кроме одной вещи, о которой ты забыл. У нас с тобой сделка.

— Какая сделка?

— Эмигранты.

— Ты что, шутишь? Никто из тех, кто в своем уме, не поедут сейчас в Гонконг. Город превратился в ад. Ты сама сказала, что это — хаос.

— Альфред, у нас есть сделка. Я правда надеюсь, что ты не собираешься сидеть на кухне у мамы и разочаровывать меня.

Альфред Цин посмотрел на нее снизу вверх.

— Я? Разочаровывать тебя? Вот смех-то!

— Сарказм не идет тебе, Альфред, а я не смеюсь. Ты сказал, что сломался? Разорился? Ничего. Мы назовем наше начинание Макинтош-Цин.

Альфред встал, наконец-то усмехнувшись.

— Во всем свете не сыщешь китайца, который решил бы возвратиться по рекомендации гуйло. Цин-Макинтош. И мы проинструктируем наших секретарей на телефоне проборматывать быстро «Макинтош».

— Альфред…

Но ее мозг уже перестал помогать Альфреду садиться на коня.

— Все в порядке. Есть телефон, которым я могу воспользоваться?

Она вызвала такси, а потом позвонила Уолли Херсту. Лин-Лин ответила сонным голосом и разбудила Херста.

— Да-а, босс.

— Найдите Вивиан Ло.

Вернувшись на кухню, она стала прощаться.

— Ты выглядишь решительной, — сказал Альфред, который сам стал выглядеть решительным. Он взял ее руку. — Спасибо за помощь.

Он поцеловал ее руку и переплел пальцы с ее пальцами.

— Куда ты идешь?

Викки погладила его по щеке и пошла к двери.

— Сначала я пойду посплю часок. Потом несколько Дней я буду попрошайничать у действительно жутких банкиров — благодаря тому, что тебя «размазали», а по ночам буду думать над тем, что ты мне сказал. Если все останется так, как сейчас, я собираюсь навестить свою мать.

— Твою мать? Но зачем?

— Чтобы забрать свое наследство.

Глава 26

Из автомобильного фургона без окон вывели худого человека с завязанными глазами — самоуверенно-хвастливого с виду. Широкоплечие рабочие шли живой стеной рядом с ним, пока его вели сквозь подземный гараж к грузовому лифту. Мускулистый парень вежливо держал его под локоть, говоря:

— Уже почти пришли.

Взломщик факсов — кличка, под которой он известен Королевской полиции Гонконга, — был своего рода гением в электронике, когда его арестовали за обман гонконгских телеграфных компаний на сотни тысяч факсов.

Он изобрел способ посылать факсы бесплатно, и в прошлом месяце его прихватили, когда он оказывал услуги одному мелкому бизнесмену. Но вместо того чтобы предстать перед судом, пройти через стремительное судебное расследование, получить долгий срок и дробить камни где-нибудь в тюрьме Стэнли, Шау Син с удивлением обнаружил, что его освободили под поручительство одного адвоката в переливчатом костюме, который отвез его в Монг Кок, где офицер низшего ранга триады «Чиу-Чау» предупредил: если его еще когда-нибудь поймают, то просто отрубят руки.

Шау Сина было не легко напугать. Он знал, что он гений и что триады не наказывают людей за обман гонконгских телеграфных компаний. Это означает, что от него хотят чего-то другого.

— Тогда, черт возьми, на что я должен жить? — спросил он.

Офицер триады дал ему тридцать тысяч долларов и сказал, чтобы он наслаждался жизнью.

— Это еще за что?

— Считай это платой за простой. Просто не уезжай никуда из колонии до первого июля.

Шау Сину было некуда ехать ни до, ни после первого июля. Он использовал часть своего нового богатства на покупку мини-компьютера, который прятал под одеждой и брал с собой на ипподром Хэппи Вэлли. Там он стал экспериментировать с системой ставок на лошадей, которую изобрел сам. Он начал проживать свои последние пятьсот долларов, когда триады опять нашли его и сказали, что им нужно. Они хотели иметь возможность передавать сообщения на каждый факс в каждом офисе, магазине и ресторане в Гонконге одновременно.

Интересная проблема, подумал Шау Син. Факсы могли получать сообщения круглосуточно, но различные электронные защитные устройства, блокировки были призваны защитить их от нежелательных посланий. К примеру, гонконгский и шанхайский банки совсем не жаждали получать объявления и рекламу из ресторана «Сад лотосов» Генри Вонга, выплывавшие из факсов, зарезервированных для международных подтверждений.

Но триады были непреклонны: им нужен каждый факс в Гонконге.

Шау Син составил вечером базовую схему на компьютере, потом испробовал наугад. Некоторые полицейские факсы трудно прошибить, и аппараты многих международных корпораций были недоступны. Он снова принялся за работу. Всю неделю, пока бушевали страсти вокруг башни, он сидел, глядя на экран компьютера, но в итоге добился своего и после еще одной долгой недели проб и ошибок записал программу на дискеты.

— Ты уверен, что это сработает?

— Это уже работает.

Он опять был в Монг Коке в мрачном офисе того парня. Триадовец рассматривал дискету, словно та упала с Марса.

— Ты уверен?

— Могу держать пари на свою жизнь, — сказал Шау Син и услышал избитый ответ, заранее зная его:

— Ты только что это сделал.

— Отлично!

— Ладно. Есть кое-кто еще, с кем ты должен встретиться и рассказать о том, что сделал.

— Мне заплатят за это еще или это были те тридцать тысяч?

Никогда не помешает спросить.

— Тот парень заплатит тебе.

— Кто он?

Вместо ответа триадовец вытащил шелковый шарф и завязал им глаза Шау Сину.

— Я не знаю. И парень, которому я тебя передам, тоже не знает. И парень, которому он передаст тебя, который не знает меня, тоже не знает. Ты сам увидишь.

Его вывели наружу, провезли по улице, потом высадили из машины, провели вверх по ступенькам, вниз по ступенькам, опять посадили в машину, потом в другую машину и, наконец, в грузовой лифт. По крайней мере, там был запах, как в грузовом лифте. Это могло быть опасно, пугающе опасно, но не сейчас, пока они хотят от него что-то. Он забавлялся, оценивая, как высоко они тащат его вверх по криминальной цепочке, по облакам их одеколонов, начиная с того, что пахло как пот, потом «Сад спайс», потом фальшивый «Шанель», потом «Арамис» и, наконец, что-то экзотическое и чертовски дорого благоухающее. Потом снова грузовой лифт. Затем прохладный воздух, ковры и самый дорогой звук в Гонконге — шорохи и тишина.

Постепенно, пока он стоял все еще с завязанными глазами на коврике, вызывающем изумительные ощущения, он начал понимать, что слышит только тиканье часов где-то в отдалении, может, в углу необъятной комнаты.

— Извините меня, — сказал благовоспитанный голос на кантонском с шанхайским акцентом, и шарф был мягко снят с его глаз. Эскорт исчез.

Шау Син заморгал и глубоко вздохнул. Он был в офисе на верхних этажах «Волд Оушнз-хауса» — один только вид из окна мог сказать ему это. Отсюда не было видно зданий. Только небо. И человек, сидевший за гигантской отполированной доской-бревном тика, который он использовал как письменный стол, — был не кто иной, как Ту Вэй Вонг.

Ухмылка Шау Сина увяла и сменилась выражением, которое, он надеялся, выглядело как уважительное, но которое его хозяин расценил как оценивающее и соображающее.

— Добрый день, — сказал Ту Вэй Вонг.

— Добрый день. — Как он должен его назвать? Сэр Джон? Вонг Ли? Черт возьми, конечно же — не Ту Вэй. — Добрый день, Лаое.

Лаое означает дедушка или хозяин: это уж Ту Вэю выбирать, как понять. Вот это шанс! Он почувствовал желание стукнуть себя кулаком в грудь. Главный шанс! Самый грандиозный в грандиозное время, и он стоит с ним лицом к лицу!

— Садитесь, юноша.

Шау Син сел на предложенный стул. Он быстро стал обретать равновесие и почувствовал себя почти как дома, когда Ту Вэй спросил:

— Хотите чаю?

— Не откажусь. Да, Лаое. Спасибо. Чай — это будет чудесно.

Заткнись, сказал он себе. А то из тебя хлещет, как из сточной канавы. И что бы ты ни делал, никаких глупых вопросов, хотя он весь сгорал от желания узнать, что Ту Вэй хочет сделать при помощи передачи на факсы по всему городу.

Ту Вэй нажал на кнопку в тиковом бревне. Внутрь офиса скользнули слуги с зеленым чаем в фарфоровых чашках с крышками.

— Я слышал, вы блестяще справились с порученным заданием.

Вот это да! — подумал Шау Син. Я — лучший. Мне место здесь.

Он сказал:

— Я сделал то, о чем меня просили. Надеюсь с уверенностью, что это сработает.

Что-то холодное и темное, как пространство космоса между звездами, зародилось и росло в глазах Ту Вэя.

— Мне сказали, вы гарантировали, что это сработает.

— Гарантировал, — быстро согласился Шау Син. Старик, оказывается, немного туго схватывает. — Это сработает, Лаое. Не бойтесь.

— Объясните, как с этим обращаться.

— Это немного сложно, Лаое.

— Я предпочитаю личные объяснения человека, который сделал для меня эту важную работу. Объясните, пожалуйста.

Шау Син объяснил. Понял ли Ту Вэй или нет, он никогда не узнает. Но глаза Вонга ни на минуту не отрывались от его лица, и Шау Син был чертовски рад, что не подсовывает ему липу. Наконец тайпан был, похоже, доволен.

— Награда бывает разной, — сказал Ту Вэй авторитетно. — Конечно, вы заслужили деньги. Конечно.

Его глаза сверкнули в сторону кейса — гораздо более толстого, чем Шау Син мог бы ожидать.

— Они ваши. Но одни только деньги не могут с лихвой оплатить такие сцецифические усилия. Как бы там ни было, могу я предложить вам кое-что, чего нельзя купить за деньги?

— Вы и так были ко мне слишком добры, — скромно ответил Шау Син. «Только не переборщить, — думал он. — Главное сейчас, чтобы меня пригласили еще раз».

— Вовсе нет. Мне вряд ли удалось по достоинству вознаградить вас за ваши усилия.

Ту Вэй нажал другую кнопку в тиковом бревне. На расстоянии восьмидесяти футов дверь — не та, из которой выходили слуги с подносами, — открылась, и появилась исключительно хорошенькая улыбающаяся девушка. В ее движениях была та грациозность, которая у Шау Сина ассоциировалась с фуцзяньскими женщинами. Можно, конечно, якшаться и с шанхайскими красавицами. Любо-дорого посмотреть — это уж точно. Но по постельным повадкам — уж лучше фуцзянку каждую ночь. Они тлеют. И они также доки в нумерологии.

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказал Ту Вэй. — С деньгами, которые вы заработали, можно купить все. Но я вам скажу точно — есть определенные женщины с определенными талантами; которые нельзя купить за деньги, если, конечно, вы только не знаете, где их искать. Я рекомендую массаж. Ее обучали истинные мастера своего дела.

Шау Син весь подобрался и сел прямо, пока девушка приближалась к нему. Она было нечто особенное — даже для фуцзянки. У нее были голубые глаза. И она выглядела немножко с сумасшедшинкой — очень многообещающее начало.

Глава 27

Ай Цзи сидел на корточках на причале для сампанов и смотрел на воду. Его загорелое лицо было мрачным, плечи несчастно поникли. Викки вдруг вспомнила Альфреда Цина. Подружка Ай Цзи смотрела на Викки со своего сампана с приветливой улыбкой, в которой чувствовалась тревога.

— Доброе утро, Хуа. Доброе утро, Ай Цзи. Ты не мог бы отвезти меня на яхту?

Матрос посмотрел на нее мрачно.

— Тай-Тай уезжает в Англию.

— Что-о? Когда?

— Сейчас.

Викки стало больно, но одновременно она была заинтригована. Не было никаких разговоров про отъезд в Великобританию, да и вообще очень странно, что мать отправляется в такую даль, даже не попрощавшись.

— Тай-Тай сказала, когда вернется?

— Она не вернется.

— О Господи! — прошептала Викки, гадая, что заставило Салли наконец покинуть Гонконг. Ужасная картина встала перед ее глазами: мать выходит из самолета пьяная и совершенно одинокая в аэропорту Хитроу. Викки придется выбрать время и слетать в Англию самой, чтобы узнать, в каком состоянии мать.

— А ты не отвезешь меня на «Вихрь»? Там есть кое-что, что мне нужно забрать.

— Тай-Тай отправилась в Англию.

— Да, я поняла, но мне нужно взять кое-что с «Вихря».

Ай Цзи молча смотрел на нее. Викки посмотрела на Хуа.

Хуа пробормотала:

— «Вихрь» отправился в Англию!

— Прости, не поняла.

— Тай-Тай поплыла в Англию.

— Моя мать плывет в Англию?

Ай Цзи кивнул. Викки, почувствовав, что ноги ее подгибаются, села рядом с ним.

— Она была пьяна?

Постепенно она вытянула из Ай Цзи и Хуа, что же сделала ее мать. Это не был минутный порыв. Она заготавливала провизию последние несколько недель, велела сделать кое-какой ремонт, а этим утром вывела яхту из «убежища для тайфунов». Потом она выпроводила Ай Цзи на сампан его подружки и просто уплыла.

— В какую сторону?

— На восток.

— На восток?

— На востоке нет пиратов, — объяснил Ай Цзи.

Викки покачала головой, все еще находясь в шоке. Ай Цзи знал каждую пядь Южно-Китайского моря — от Суматры до Тайваня, но имел более смутную картину остального мира. Конечно, нужно было бы все время опасаться встречи с пиратами на маршруте Малакка — Индийский океан — Суэцкий канал, но плыть в Англию в восточном направлении предполагало необходимость пересечь Тихий и Атлантический океаны — шести-или восьмимесячное путешествие, которое было абсолютно не по силам «Вихрю», даже если бы он был с экипажем из нескольких сильных молодых моряков.

— Она была пьяна? — спросила Викки опять, но снова Ай Цзи просто пожал плечами, отказываясь говорить плохо о Тай-Тай. Он выглядел так, будто потерял своего лучшего друга, и Хуа была готова вот-вот заплакать.

— Не волнуйтесь, я верну ее.

Она встала, думая, как это сделать.

— А Чип-полицейский работает на своем корабле?

Чип приплыл из Манилы, и когда они с Викки говорили об Альфреде, он бросил вскользь, что решил провести оставшееся свободное время, приводя свой новый дом в порядок.

— Отвезите меня к нему.

Хуа повела свой маленький сампан сквозь заросли якорных цепей. «Убежище» было переполнено до отказа, и поэтому каждое судно больше двадцати футов казалось пригодным для океанского круиза. Ай Цзи указал на блестящую дизельную джонку с необъятными, видавшими виды бортами.

— Джонка Хуана, — сказал он со смесью зависти и гордости.

Они нашли Чипа на крепко сработанном маленьком шлюпе.

На его лице была самая счастливая улыбка, какую только видела у него Викки. Шлюп, за которым, конечно, раньше никто не следил, выглядел неопрятным, и все же он был прелестной маленькой штучкой, и Фиона, боялась Викки, приобрела опасную соперницу.

— «Тасманский дьявол»? — прокричала она, когда Хуа подвела сампан к борту шлюпа. — Тебе нужно поменять это название.

— Да, — прокричал Чип в ответ. — Типы, что назвали ее, были членами религиозной секты. Мне еще повезло, что я приплыл на ней живым. Но плывет она, как леди. Поднимайся наверх, посмотри.

Викки стояла на сампане.

— Чип, ты не поверишь, но мама только что отправилась в Англию.

— Слишком неожиданно.

— На «Вихре».

Чип положил пульверизатор для краски, который держал в руках.

— Это серьезно.

— Она не могла далеко уплыть. Я хотела тебя попросить: не мог бы ты послать поисковый вертолет? Я должна остановить ее.

— Думаю, именно так нужно поступить. Ай Цзи, отвези нас в яхт-клуб, старина. Я позвоню приятелю в морскую полицию, Виктория. Потом мы отправимся к причалу «Олд квин».

Пока Чип звонил другу из морской полиции, Виктория позвонила в офис, чтобы предупредить секретаря о том, что назначенные встречи отменяются, и сказать Питеру:

— Мужайся, мама сейчас плывет в Англию.

После долгого молчания он сказал:

— Господи! Я знал, что она что-то замышляет. Она просила меня заскочить к ней вчера вечером, но у меня не было времени. О Господи, Викки! Бьюсь об заклад, она хотела мне сказать. Я бы мог остановить ее.

Викки сомневалась в этом и просила, чтобы он не винил себя.

— Что же нам делать?

— Я уже делаю. Я верну ее. Чип достал вертолет.

— Как жалко, что я не пошел к ней!

— Увидимся позже. Не волнуйся. Все будет хорошо.

Она нашла Чипа, качавшего головой, на стоянке машин перед пустым пространством между «мерседесом» и «лендровером».

— Кто-то свистнул мою старушку машину.

— Ты смеешься? Она застрахована?

— Конечно, нет.

— Жаль, Чип. Пойдем возьмем мою.

— Кому вздумалось красть машину полицейского? Она же маркирована.

— Может, пиратам понадобился якорь.

— Очень смешно, Виктория. На деньги, которые я приготовил для милого автомобильчика, я купил свой кораблик.

Он доложил о краже по радио после того, как вертолет взлетел. Викки услышала сдавленный смешок в наушниках, которые дал ей летчик.

— Украли ту машину? Хорошо, Чип. Мы будем искать банду слепых, промышляющих машинами.

Викки и Чип посовещались с летчиком-китайцем и нарисовали круг на морской карте с центром в «убежище от тайфунов».

— Скорость шесть узлов максимум, — согласились они. — Шесть часов после рассвета. Тридцать шесть миль.

Так как они не имели ни малейшего понятия, идет ли она вдоль берега или направляется далеко на юг, чтобы избегнуть судоходных линий, то полукруг в тридцать шесть миль был огромным куском океана.

Они искали уже несколько часов.

Летчик настаивал на том, чтобы они подлетали ко всему, что имело две мачты, — даже тогда, когда Викки и Чип знали, что это не «Вихрь». Легкая дымка поздней весны белела над водой. Иногда она сгущалась в настоящий туман, сквозь который мог проникнуть только радар. Судоходные каналы были забиты кораблями, особенно доходными грузовыми, рыбачьи суденышки и лодки вспенивали воду, но даже недалеко от берега море было изумляюще бескрайним и пустым.

Викки вся напряглась от желания поскорей увидеть мать, скорбно думая о том, что она уже потеряла Хьюго и отца в этих водах в Южно-Китайском море, — их детской игровой площадке и месте прогулок. Глаза ее горели, и каждый гребень волны казался похожим на яхту, плывущую на восток.

— Чип!

— Да, старушка? — крякнули ей в ответ из наушников.

Она спросила, читал ли он полицейские отчеты о новогодних беспорядках. Он смотрел на море.

— Они начались от слухов, что КНР собирается уничтожить профсоюзы. «Королева Елизавета II», сидевшая в гавани, не помогла. И смутьяны сгрудились в парке Виктория.

— Это было организовано?

— Что ты имеешь в виду?

— Кто-то это начал?

— Разве узнаешь? Слух распустили неумело, чтобы подогреть ублюдков. К тому же атмосфера была наэлектризованной.

— А сейчас она наэлектризована?

— Ох, да, — согласился Чип. — Остается только молиться, чтобы Кунарды не прислали опять этот свой чертов лайнер.

— А что делает полиция?

Чип улыбнулся понятной только ему улыбкой.

— Ты знаешь старую гонконгскую поговорку: «Надейся на лучшее и бойся худшего».

— А тебе нужно на службу в антиповстанческий корпус в июне?

— Да.

Пока они рассматривали воду в поисках парусов «Вихря», летчик пытался по радио узнать, видели ли другие суда яхту. Но эфир был таким же пустым, как море.

— Горючего осталось немного, — предупредил Чип.

— На двадцать минут, — уточнил летчик.

Десять минут пронеслись быстро. Викки почувствовала, что скоро начнет сходить с ума. Ей и в голову не приходило, что они могут не найти «Вихрь». Теперь такая возможность становилась все более реальной, и мать не только будет плыть к неминуемой гибели в море в одиночестве, но и заберет с собой доказательства против Ту Вэй Вонга. И у Ту Вэя будут развязаны руки, чтобы устроить хаос на биржах Гонконга и готовить свою собственную пикантную встречу каэнэровцам первого июля. Викки не понимала конечной цели разбойника, но была уверена, что использование Альфреда Цина для встряски на рынке недвижимости было лишь пробным шаром в игре.

Неожиданно Викки вспомнила, что Ай Цзи ни разу не подтвердил, что ее мать была пьяна. А что, если она чудом была трезва и плыла на пике своей самой лучшей формы?

— Полетели дальше, — сказала она летчику, показывая Чипу карту. Они летели по краю круга, увеличившегося из-за еще двух часов поисков до сорока миль. — Чип, если она идет на парусах, где она пойдет? Где сейчас лучшие течения и ветер?

— Здесь. У нас есть еще десять минут.

Чип нарисовал узкую дорожку для летчика.

Вертолет устремился туда.

Внизу зевало море — по-прежнему пустынное.

Это был жаркий, изнуряющий полдень даже для покрытого садами Пика. Мальчики в школе танцев леди Макгедди были просто тошнотворными — с влажными ладонями, дурно пахнущими бестиями — это было единственным, на чем сошлись Мелисса и Миллисент Макинтош, пока ждали в конце дорожки от дома леди Макгедди, когда за ними приедет мама или Ай Пин… вообще кто-нибудь, кто заберет их домой. Сырая дымка поднималась с моря. Сверху спускался густой туман. Стало почти ничего не видно. Начали кусать москиты, и их платья для танцев не могли защитить их голые ноги и руки.

— Корова, — сказала с чувством Миллисент.

Маленькая Мелисса подняла бровь, которой училась манипулировать, и сказала спокойно и авторитетно:

— Коровы скучные и толстые — как ты.

— Где же мама?

Они были последними из оставшихся детей, и хотя никто не говорил этого вслух, уже знали, что еще одна катастрофа сотрясла семью Макфаркаров. Бабушка уплыла, ничего никому не сказав, тетя Викки рванула за ней, и мама немного не в себе.

— Ой, смотри, вон там Чип! — закричала Миллисент; все несчастья исчезли при виде его маленькой «тойоты», взбиравшейся по склону. — Мама послала Чипа.

— Не сходи с ума, — сказала Мелисса, великолепно имитируя тетю Викки. — Слишком жарко, чтобы ехать в этой консервной банке.

— Окна закрыты. У него опять заработал кондиционер.

Девочки обменялись жадными взглядами.

— Чур, я сажусь впереди!

— Я сижу с Чипом, — сказала Миллисент.

— Впереди прохладней, — перебила Мелисса.

Они побежали во весь дух к машине.

— Извините, — сказал летчик. — Может, мы подзаправимся и вылетим опять?

Он уже собрался повернуть назад, как в эту секунду Викки увидела паруса.

— «Вихрь»! — закричала она, заставляя летчика подлететь поближе. — Это «Вихрь»!

Небесно-голубой корпус вырезал кремовую дорожку в бирюзовом море, когда спешил, подгоняемый юго-восточным муссоном.

— Господи Боже, она несется стрелой, — сказал Чип. — Неудивительно, что мы не нашли ее ближе.

— Высокоскоростная яхта? — спросил летчик.

— Высокоскоростной яхтсмен. Чип, вы должны спустить меня вниз здесь.

— Но мы почти пустые.

— Пожалуйста. Я должна ее остановить. Я должна вернуть ее.

Чип взглянул на летчика, который выглядел встревоженным.

— Я высажу, если ее мать поставит шлюпку на воду за кормой. Я и близко не хочу подлетать к этим мачтам.

Он устремился вниз к несущейся вперед яхте и сделал над ней круг.

Сердце Викки запрыгало. Мать лежала на корме лицом вниз.

— Она упала!

Чип посмотрел на Салли в бинокль.

— С ней все в порядке. Она возится с автоматическим управлением. На ней даже леера.

Салли подняла голову на шум, прикрыв глаза рукой от солнца, потом залезла назад в кокпит.

Викки свесилась из двери, пристегнувшись ремнями безопасности. Когда ее мать увидела белокурые волосы Викки, она помахала рукой. Чип включил громкоговоритель.

— Салли, это Чип, — его голос прорывался сквозь стрекот вертолета. — Поставь на воду шлюпку за корму. Викки хочет с тобой поболтать.

Салли поставила маленькую лодочку дрейфовать за кормой, пока вертолет нашел возможность спуститься над ней.

— Подобрать тебя через час? — спросил Чип, когда Викки облачилась в спасательный жилет.

— Не нужно, все в порядке. Я поплыву назад вместе с ней.

— Может, мы все же прилетим — так, на всякий случай. Яхта уже год не была в море.

Он помог Викки забраться в простую петлю и спустил ее вниз из кабины на двадцать футов на шлюпку, которая перестала качаться, когда нисходящий поток воздуха от вертолета разгладил мелкую беспорядочную волну. Викки коснулась ногой фибергласовой поверхности шлюпки, подавив страх, и отпустила ремень. Вертолет заспешил назад, унося с собой свой шум, когда Викки перебралась на «Вихрь».

— Добро пожаловать на борт!

Мать в приподнятом настроении, подумала Викки. Но не пьяна.

— Как ты думаешь, куда ты плывешь?

— Домой.

— Домой? Но дом остался позади.

— Шотландия мой дом. В Гонконге было забавно, пока все это длилось. Теперь праздник окончен.

— Ради Бога, мама, ты ведь родилась в Гонконге.

— Училась в Англии. Проводила лето в Шотландии. Здесь для меня больше ничего нет.

— Но я здесь.

— Ты молода. У тебя есть жизнь. А я…

— Почему ты не попрощалась?

— Потому что ты бы вмешалась.

— Мама, ты не можешь плыть в Шотландию.

Салли Фаркар-Макинтош взглянула на нее.

— Черт побери, я не могу! Это моя яхта! И я могу плыть на ней куда захочу.

— Мама, у тебя не хватит сил. Ты не сможешь вести эту шхуну восемь месяцев.

— Чичестер был гораздо старше, когда проплыл вокруг света.

— Но восемь месяцев, мама! Одна!

— Я рассчитала, что управлюсь всего за шесть месяцев. Лучше не приплывать в Северную Атлантику зимой. Как только я пройду пролив Баши, я отправлюсь на Гавайи, встану на якорь и отдохну, потом вниз на Галапагосы, через Панамский канал…

— А почему не мимо мыса Горн?

Мать сурово посмотрела не нее.

— Сарказм — это не только неприятная черта характера, но и нисколько не забавно в молодой женщине, Виктория.

— Мама, ты убьешь себя. Ты попадешь в сезон ураганов на Атлантике.

— Я хочу, чтобы ты пошла вниз и потом рассказала мне, что ты увидишь над столом… Сейчас, пожалуйста.

Викки пошла вниз к столу, который находился между главным салоном и проходом на корму. К крюку, вбитому в тик, неуклюже, но надежно был прикреплен проволокой серебряный кубок, который Салли Фаркар-Макинтош выиграла на своих последних гонках «Чайна си рэйс» в 1962 году. За два года до того, как родилась Викки. На столе лежали карты с курсами, нанесенными ее матерью.

Качая головой, Викки огляделась и обнаружила два секстанта, оба недавно разрешенные к продаже. Рассматривая карты, на которых была нанесена вторая часть путешествия, она обнаружила, что мать проложила курс от Панамского канала через Карибское море к наветренной стороне острова Антигуа, где у старых друзей была верфь, потом вверх к Бермудам, и последний шаг — Саутгемптон — морской порт, из которого, как говорят семейные предания, Хэйги и Макфаркары отправились в плавание в Китай в 1839 году.

Она огляделась по сторонам, прошла по другим каютам. Яхта была набита провизией, включая огромный запас пива «Сан-Мигель» и «Бадл». Парусные кладовые были в полном порядке, снастей и материалов для ремонта было предостаточно. Цифровой указатель уровня жидкости в цистернах показывал уровень воды и горючего выше головы. Батареи были все новые, огнетушители на местах и недавно проверены.

Викки пошла наверх и нашла мать у штурвала, ее глаза смотрели на паруса. Все, что Викки могла сказать:

— «Вихрь» — большая яхта, мама.

— Она — стаксельная шхуна. Для меня нет ни одного слишком большого паруса.

— Ты собираешься поднять спинакер?[39]

— Я еще не сошла с ума, — улыбнулась Салли. — Но я попросила людей Ай Цзи придумать сверхлегкий ус. Я смогу управлять спинакером. Ус бамбуковый. Он на носовой палубе.

— Я могу еще уговорить тебя остаться?

— У тебя опять этот «бисерный» взгляд. Не волнуйся.

— У нее хорошие мореходные качества?

— Она готова к выходу в море.

— Кто? Ты или «Вихрь»?

— Мы обе.

— Да, мама, — Викки уступила с колебанием. — Она готова к выходу в море. И ты, надеюсь, тоже.

— Хочешь присоединиться ко мне?

— Ты шутишь.

Следующей мыслью, пронесшейся в ее голове, было сбежать.

— Это больше, чем приглашение, Виктория. Как ты сама сказала, она — большая яхта. Мы не вцепимся друг другу в волосы.

Викки чувствовала соблазн.

— Мам, это так мило с твоей стороны.

— Вовсе нет, — сказала Салли. — Я буду наслаждаться компанией.

— Но я не могу уплыть.

— Почему?

— Ты знаешь. Хан, Макфаркары. Каждый рассчитывает на меня.

— Вздор! У тебя куча менеджеров, и Питер там, и вездесущая Мэри Ли протянет ему руку, я уверена. Не говоря уж о китаянке твоего отца. Поплыли. Мы потрясающе проведем время.

— Я не могу, мама. Спасибо.

— Как хочешь, — сказала Салли беззаботно, но Викки могла видеть, что она разочарована.

Она посмотрела на часы, потом сверила курс.

Викки жестом указала на гальюн.

— Я сейчас вернусь, мама. Голова.

— Это в фок-мачте, — сказала мать.

— Извини, я не поняла, что?

— То, — что твой отец спрятал. Я нашла это, когда прятала кое-какое золото и бриллианты. Иди возьми это. Ты за этим пришла, да? Маленькая дверца в основании мачты.

Викки пошла вниз, подняла ковер в салоне и подняла пол. Мачта резонировала от натяжения парусов. Она нашла аккуратную маленькую дверцу, вырезанную в толстом алюминии, открыла ее ножом для масла и посветила внутрь. Пластиковый конверт среди полотняных мешочков, положенных матерью.

Она открыла конверт и нашла другую драгоценность. Это была маленькая зеленая пластиковая сфера — оптическая дискета для компьютера, которая могла спокойно вместить в себя кучу документов, толстую, как Библия. Японцы делали ее год от года меньше и обещали с булавочную головку к 2000 году.

Закрыв тайник, она пошла к матери на палубу.

— Взяла?

— Спасибо.

— Бизнес?

— Очень похоже на то.

Неожиданно ей стало очень любопытно посмотреть, что отец там записал. Она посмотрела на часы. Еще было время.

— Что ж, желаю удачи… — сказала мать.

— …Мама?

— Да, дорогая!

— Почему отец…

— Почему отец… был таким?

— Каким?

— Ты знаешь.

Салли пожала плечами:

— Гонимый?

— Да, гонимый. Он словно всегда гнался за чем-то. Теперь, когда я оглядываюсь назад и думаю о нем, мне кажется, его что-то преследовало. Ты не возражаешь, что я так ужасно спрашиваю?

— Вовсе нет. Ты спрашиваешь по существу. Ты иногда чертовски похожа на него. И я не хочу ломать твою жизнь, как делал он.

Викки вспомнила их последний разговор в тот день, когда он умирал. Она сомневалась, что он понимал, что ломал ее жизнь. Он, несмотря на поражение, которое настигло его, умер влюбленным человеком.

Салли катала пустую банку из-под пива, пока не раздавила тонкий металл и выбросила ее за борт, где она тут же утонула. Тогда она достала из холодильника новую, прислонила покрытую бусинками воды банку к своей щеке и с хлопком открыла пиво.

— Что преследовало его, мама?

— Это зависит от теории, которой ты это приписываешь. Фиона — Бог простит ее психофокусы-покусы — утверждает, что отец чувствовал себя неуютно потому, что он был сыном клерка и вырос на дне пирамиды британского Шанхая, и из-за этого должен был доказывать, что он чего-то стоит, всем, кого встречал. Если ты спросишь Джорджа Нг, он скажет тебе, что отца доводило до безумия стремление держать вместе Макфаркаров, — ты знаешь этот пункт: последний британский семейный хан, осаждаемый новыми азиатскими ордами.

Она фыркнула и стала пить пиво.

— А ты, мама? Какова твоя теория?

— Все, что я знаю, дорогая, так это то, что ты можешь полюбить всем сердцем мужчину и отдать ему свое сердце как лучшее, что у тебя есть, и все же не знать, почему он несчастлив. Другими словами, я не знаю. Ты хочешь моего совета?

— Да, мама. Пожалуйста.

— Выйди замуж за веселую душу — какого-нибудь парня, который не воспринимает вещи слишком серьезно.

«Как Стивен, — подумала Викки. — Он — веселая душа».

— И я не имею в виду бездельника Ту Вэй Вонга.

Викки почувствовала, что ее рот широко раскрылся.

— Я не думала, что ты знаешь.

— Господи Боже, да твой вкус на мужчин ужасающий.

— Он любит меня, и я люблю его.

— Мужчины не изменились — вот к чему я веду. Найди живую душу. Чтобы в нем было мужское начало — не делай такое лицо, я сказала — мужское начало, значит, я имела в виду мужское начало. Парня, которому нравится быть мужчиной в связке и вне ее, кто берет ответственность за то, что женщины и дети бывают счастливее всех, когда их мужчины ведут себя не так, как женщины и дети.

— Мама…

— Когда они живут по-крупному, — продолжала мать, — может, шероховато, но нежно, тонко; решительно, но не грубо, легкомысленно, но не примитивно, бездумно. Они иногда могут быть отстраненными, но они не холодные. Иногда сильные, но не всегда. Отходчивые, легкие. Все, что ты хочешь в постели — и вне ее. По-мужски. Чип, например, или лучше — твой брат Хьюго. Я знаю, Хьюго не был перекати-поле, как твой отец. Он не хотел добиться всего. Но, Господи, посмотри на его детей. Они — сокровища. Мертвый, Хьюго все равно лучший отец, чем большинство твоих живых школьных приятелей. А ты помнишь улыбки Фионы? Этот человек радовался большему, чем его бизнес. Он радовался, он любил свою семью — и ему нравилось плавать по морю и просто быть мужчиной… Эти крошечные девочки знали, что, когда они были с отцом, он был папой, а не просто мамой в брюках.

Салли взглянула на нос, где было наконец починено леерное устройство.

— Мама?..

Салли Фаркар-Макинтош посмотрела дочери в глаза.

— Нет. Я не скажу тебе, кто был отец Питера.

— Но… Хорошо, но какой он был?

Салли мягко засмеялась:

— Упакованный в связку. В сущности, просто еще один скучный бизнесмен. Говоря другими словами, все, что я могу сказать — я точно знаю, откуда ты унаследовала свой ужасающий вкус на мужчин.

Ее взгляд скользнул по парусам.

— Не тревожься. Если у женщин и есть одно преимущество, так это то, что мы можем привыкать. Ты можешь измениться. Ты правда можешь, Викки. Ты можешь позволить какому-нибудь парню — такому, как Чип, — войти в твою жизнь. Я не имею в виду самого Чипа, между прочим. Подозреваю, Фиона уже получила его. Но парню, подобному ему. В ком есть мужское начало…

Она прислушалась к отдаленному стрекоту.

— Думаю, я слышу — ты скоро полетишь домой.

— Подожди. Как папа узнал?

— Этот румяный дурак однажды вечером выплеснул все это в клубе в приливе неожиданного романтизма.

— Он, наверное, сходил по тебе с ума.

— Может, это и так, но такое решение он не должен был принимать один. Слишком многих людей это ранило. Сделало больно. Из своего скромного опыта я верю, что любовники должны иметь обязательства вместе принимать основные решения, как, например, вываливать бобы.

— Что случилось?

— Хорошо, черт побери, как ты думаешь, что случилось?

— Я имела в виду, ты вернулась домой вместе с отцом?

— Я лгала, как леди.

— Ты отрицала это?

— А что, ты думаешь, твой отец хотел еще услышать? Что бы еще помогло? Конечно, я думаю, что, если бы ты была бедным Питером, ты бы спросила, как хорошо это помогло. В любом случае я отрицала, я сказала, что румяный дурак был пьян, — каким он и был на самом деле, и дураком тоже. У твоего отца выбор был невелик, потому что мой отец все еще был тайпаном. Развестись со мной означало покинуть Фаркаров и компанию, к чему твой отец не был готов… Амбиции — жестокая вещь. Жестокий хозяин, Викки.

Она посмотрела на серебристое море, потом опять на Викки.

— Жалко, что ты не можешь плыть со мной.

Отдаленное стрекотание стало громче, и вертолет рос в размерах в небе. Викки обняла мать, поцеловала и полезла вниз — в шлюпку.

— Ты будешь радировать раз в неделю?

— Если хочешь.

— Я хочу знать, что ты все еще жива.

— Я — жива… Викки, твой отец был великолепный человек. Я люблю его.

Сердце Викки дрогнуло. Она хотела думать о нем так.

— Спасибо, что ты сказала это, мама.

— Когда он приехал в Гонконг, он словно пришел завоевать город. Такой непохожий на парней, с которыми я выросла. Он хотел все. С ним было потрясающе. Мой отец говорил, что он слишком дерзкий, а мать — что он захватчик. Но я не слушала их.

Викки помахала рукой. Потом Чип спустил петлю, и минутой позже Викки была уже наверху, а яхта матери стала точкой в океане.

По пути в офис Викки остановилась у ювелирного магазина чуть в стороне от Хеннеси-роуд. Владелец вышел из своей мастерской, надеясь, что ее маленьким племянницам понравятся подарки ко дню рожденья — браслет ручной работы для Миллисент и сережки-обезьянки, которые он сделал специально для Мелиссы.

— Счастливые маленькие леди. Они очень обрадуются, — заверила она его. Он спросил ее о матери, а она стала расспрашивать ювелира о его детях, которые собирались в Канаду. За чашкой чаю они перешли к разговорам о делах, и часом позже Викки была уже за столом своего офиса.

Как только Викки загрузила оптическую дискету в компьютер, она увидела, что отец обработал сотни документов. Номера счетов в гонконгских и швейцарских банках соотносились с именами каэнэровских чиновников и их титулами. Большинство из мириадов подробностей могли заинтересовать только ревизоров и прокуроров, но некоторые просто выпрыгивали с экрана.

В какой-то момент она заинтересовалась операцией с листовой сталью с фабрики в Тяньцзине, где управляющим был племянник премьера Чена; сталь была предназначена для верфи в Нанкине, а вместо этого ее переправили по морю в Гонконг, с приложением писем с верфи, вопрошающих, где же пропавшая сталь. Было еще письмо, намекающее на будущую судьбу настырного корреспондента, и вырезка о его похоронах в его родном городе Нинбо.

Викки думала, где же сказалась рука Вивиан. Отец оказался необычно собранным и аккуратным, но потом она подумала, что это компьютер мог так хорошо поработать на него. Мало кто из бизнесменов его возраста оперативно внедрял новую технологию, но имел достаточно знаний, чтобы вложить информацию в диск и очистить свой компьютер.

Две вещи были очевидны: отец многие годы поддерживал контакты с чиновниками, которые, в свою очередь, контактировали с дюжинами бюрократов низшего ранга, имеющих мужество передавать информацию; и то, что зарождалось как отдельные побочные линии, сливаясь воедино, превратилось в сокрушительное исчерпывающее обвинение против Ту Вэй Вонга.

Он воссоздал его биографию: судовладелец Ту Вэй Вонг нажил свое начальное состояние будучи высокопоставленным членом «Зеленой банды» — криминального общества триад, которые правили Шанхаем при помощи террора, страха и вымогательства.

За корабли флота Ту Вэй Вонга было заплачено из доходов, полученных из борделей и опиумных притонов. После корабельного бума, вызванного войной в Корее, ничто уже не могло остановить «Волд Оушнз», и когда у остатков «Зеленой банды» дела в Гонконге пошли плохо, Ту Вэй Вонг объединился с триадами, которые правили преступным миром колонии. Но что должно было погубить Ту Вэй Вонга и чиновников, которых он подкупил, — так это его махинации по обману КНР.

Зазвонил телефон, и Викки чуть не подпрыгнула. Она сидела, углубившись в материалы, уже несколько часов, потеряв счет времени. Мигал индикатор ее личной телефонной линии. Стивен. Она бросилась к телефону. Наконец-то она была одна и могла спокойно поговорить с ним. Она схватила трубку, ее сердце прыгало от радости.

— Алло!

— Ах, мисс Макинтош.

Мягкий вкрадчивый голос.

— Кто говорит?

— Это неважно.

— Кто вы, как вы узнали мой номер?

— От маленьких племянниц.

— Что вы сказали? Мои племянницы?

— Не волнуйтесь. Дети отменно здоровы.

У Викки перехватило дыхание, словно она видела, как что-то бесценное рушится там, куда она не может попасть.

— Такие дерзкие юные леди не должны стоять на дороге совсем одни в такие опасные времена, мисс Макинтош. Гонконг больше не тот безопасный город, каким он был во времена вашего детства. Очень дерзкие. К счастью, мы подъехали раньше, чем другие, которые могли бы быть менее уважительны к юным леди.

— Да? — спросила Викки, ее мозг оцепенел от ужаса. Она тряслась от смертельного страха. Она знала, что они имеют в виду.

— Их перевезли в безопасное место.

— Куда?

— Где никто из тех, кто собирается причинить вред, никогда не найдет их.

— Вы похитили их!

— Такое неприятное слово может быть опасным образом неправильно истолковано полицией.

— Что вы хотите?

— Нечто настолько же ценное, как они для вас.

— Я не понимаю.

Но она хорошо понимала. Она точно знала, чего они хотят. Это смотрело на нее с экрана. Она была такой наивной дурой, думая, что Ту Вэй Вонг не предпримет новую попытку.

— Мы еще позвоним, позже, чтобы прийти к определенному соглашению, — вежливо и вкрадчиво заключил голос.

Дрожа, она положила трубку. Она вспомнила слуг-детей Ту Вэя, и в ее голове появилась жуткая картина: комната с зарешеченными окнами в «Волд Оушнз-хаусе», где детей дрессировали, как животных. Трясясь от ужаса, она пыталась думать о том, как найти выход, но ее мозг сконцентрировался на мысли, как, должно быть, напугана сейчас Миллисент. Мелисса будет вести себя вызывающе, за что они могут обидеть ее.

Ее линия замигала опять.

— Викки, это Фиона. Я просто схожу с ума. Я не могу найти девочек. Мне делали укол. Ты их забрала из школы танцев?

— Чип рядом с тобой?

— Да, он рассказывал мне о твоей матери.

— Возьми Чипа и приезжай немедленно.

— Что прои… — с ними все в порядке?

— Фиона, дорогая, мужайся. Их похитили.

— Что-о-о?

По этому мгновенному крику Викки поняла, что ей нужно быть сильной, чтобы иметь дело не только с похитителями, но и опекать Фиону, вести ее сквозь страх, который, казалось, грозил разорвать ее на части.

— Мы вернем их. Я обещаю тебе. Просто приезжай сюда сейчас.

Она вынула дискету из компьютера и стала ходить по офису, теребя кулончик-дракон. Позвонила Питеру, но он давно ушел домой. Она колебалась какое-то время, потом нерешительно постучала в дверь офиса Вивиан. Вивиан открыла дверь.

— Еще один полуночник, — приветствовала она Викки вежливо. — Как дела, Викки?

Она словно приготовилась к какому-то шоу и выглядела более сияющей, чем обычно.

— С вами все в порядке? Вы бледная, как призрак.

Викки слушала свой голос, словно он звучал из другой комнаты — пустой и гулкий, раздававшийся за многие мили от ужаса, сдавившего ее.

— Мне нужны кое-какие советы, касающиеся китайского менталитета. Вы можете мне помочь?

Вивиан окинула ее взглядом, гадая, пытается ли Викки задеть ее. Но губы Викки дрожали от ужаса, охватившего ее. Вивиан мрачно кивнула.

— Конечно. Вы хотите, чтобы я прошла в офис?

— Да, пожалуйста.

Викки села на свой стол. Вивиан закрыла дверь и села на стул сбоку.

— Только что был звонок от какого-то китайца, который заявил, что похитил Миллисент и Мелиссу.

Рука Вивиан взлетела ко рту.

— Вы уверены?

— Фиона не может найти их. Она сейчас едет сюда. Мой вопрос вот в чем: если я им дам то, что они хотят и не буду привлекать полицию, будут ли они также соблюдать условия этого шантажа и вернут девочек невредимыми?

— Это зависит от того, кто похитил.

— Думаю, вы догадываетесь.

— О Господи!

— Это, конечно, он. Они не хотят денег. Это должны быть доказательства моего отца.

— У вас они есть?

— Конечно. Мой отец оставил их мне.

— Конечно, — как эхо, повторила Вивиан, подумав, как Викки могла предположить, что он обошелся с ней пренебрежительно: он оставил ей половину хонга и все свои секреты.

— Я должна признать, что это Ту Вэй Вонг.

— Вы отдадите их ему?

— А вы бы отдали? Вы, у которой ребенок. Вы бы отдали?

Вивиан наклонила голову:

— Да.

— Они дети. Напуганные. У меня нет выбора. Ту Вэй Вонг выиграл.

— Да.

Руки Викки тряслись.

— Могу я ему доверять? Ту Вэй отдаст их, если я отдам ему доказательства?

— Он не оставил вам выбора. Вы должны верить ему.

— Он сдержит слово? — прошептала Викки. — Это все, что я хочу знать.

— Я могу рассказать вам… Но…

— Что?

— Как я это понимаю, как эти дела случаются…

— Какие дела? — хрипло спросила Викки. Она теряла контроль над собой, парализованная беспомощным страхом. Вивиан ответила ей выверенными предложениями, словно надеясь, что разговор успокоит их обеих.

— Моя мать рассказывала мне истории о Шанхае. Похищение детей было делом обычным до Освобождения.[40] Условия выкупа строго соблюдались, чтобы сохранить практическую ценность шантажа. Но иногда преступники имели партнеров или агентов, и они…

Ее голос осекся.

— Я ничего не могу обещать вам, Викки.

— Значит, то, как мы поведем торг, это самое важное?

— Да, нужно обезопаситься.

— Вот что я оговорю. Я не выпущу из рук доказательства отца, пока не получу детей.

Они сидели молча и ждали, пока зазвонит телефон, а Викки не перестала думать о Мелиссе. Хватит ли у нее здравого смысла не провоцировать похитителей? Вивиан думала о Дункане. Думал ли он когда-нибудь о превратностях судьбы, которой он вверил свою семью?

Охрана холла доложила, что приехали Чип и Фиона. Фиона вбежала как сумасшедшая, волосы спутаны, глаза округлились, щеки и губы затвердели.

— Викки, верни их! Пожалуйста!

— Я верну их. Я обещаю. Я верну их.

Чип стал расспрашивать о деталях. Викки передала разговор со всеми подробностями.

Ее опять вызвал секретарь:

— Здесь один танка, мисс Макинтош. Требует встречи с вами. Зовут Ай Цзи.

— Узнайте, что ему нужно. Скажите, что я занята.

Секретарь вызвал ее снова, голос звучал так, словно он в шоке от паники:

— С ним его друг, который угрожает въехать на машине в дверь. Вы его знаете или мне позвать полицию?

Викки подумала, что Ай Цзи, расстроенный из-за отплытия матери, наверное, напился. Она вспомнила, как однажды после какой-то вечеринки он брел почти в беспамятстве по филиппинскому пляжу.

— Нет, пошлите его наверх. Я разберусь с ним.

Она ждала, глядя на телефон.

Ай Цзи ворвался в комнату, озираясь по сторонам, как человек, который никогда не был внутри здания офиса раньше, но вовсе не пьяный. За ним с осторожным видом шел Хуан в тесном костюме. Чип взглянул на Хуана и встал, на его лице отразился интерес к трансформации, которая произошла с бывшим помощником матроса.

— Что случилось, Ай Цзи? Я ужасно занята сейчас.

— Хуан говорит, что все дети Ту Вэя уехали, Мисси.

— О чем ты говоришь?

— Откуда он знает?

— Конечно, он знает, — прервал Чип. — Весь подпольный китайский преступный мир знает, и похоже, Хуан имеет там связи.

— Но что…

— Все дети Ту Вэя уехали из колонии, — повторил Ай Цзи.

— Но что это означает?

Она посмотрела на Вивиан. Чип ответил:

— Стандартная процедура. Прежде чем вы похищаете детей своего врага, вы отсылаете свою семью в безопасное место. Ай Цзи прав. Ту Вэй виноват в этом.

Он повернулся к Ай Цзи:

— Почему Ту Вэй похитил детей?

Ай Цзи пожал плечами:

— Не знаю.

— Старина, а почему Хуан сказал это Мисси?

— Хуан — троюродный брат Бэк До Пина. Когда тайпана и Пина убили, Тай-Тай дала жене Пина золото.

Чип кивнул в знак понимания.

— Скажи Хуану, что Мисси расскажет Тай-Тай о его уважении и великодушии.

Ай Цзи перевел. Хуан просиял.

Лицо Фионы окаменело.

— Но почему? — причитала она. — Почему Ту Вэй Вонг сделал такую вещь? Викки?

— Да, почему?

— Он не поладил с отцом.

— Но ведь они — дети.

— Я знаю это, Фиона. Я верну их.

Викки неожиданно невыносимо затосковала по отцу.

— У тебя есть какая-нибудь идея, чего может хотеть Ту Вэй, Виктория? — спросил Чип мягко.

Викки стала думать, как бы ответил ее отец, и решила ответить так — уклончиво. Чтобы звучало решительно, а потом поменять тему.

— Я уверена, он скажет. Чип, ты можешь, положа руку на сердце, посоветовать нам обратиться в полицию?

Чип покачал головой:

— Мне очень жаль, но с приближением июля девяносто седьмого у нас выше головы дел с подобными типами. Я не могу сказать своему старому другу, чтобы он взял еще и это. Это может плохо отразиться на похищенных. Да и потом, просто потому, что мы знаем, что это Ту Вэй, это же не доказательство. Его прикрывают дюжины адвокатов. Ему не пригрозишь законом.

— Так что ты посоветуешь?

— Подождем, пока не узнаем, что им нужно, и дадим им это. Мне очень жаль, Виктория, Фиона. Я так хотел бы уметь творить чудеса. Но я не могу.

— Ай Цзи. Может Хуан найти детей?

— Нет, Мисси.

— Вивиан?

Вивиан покачала головой:

— Дайте им то, что они хотят.

Викки внимательно посмотрела на китаянку. Никто, кроме нее, в этой комнате не знал, что она имела в виду, хотя Чип выглядел таким же любопытным, как овчарка, держащая нос по ветру.

Вивиан сказал:

— Другого способа спасти детей нет.

— Фиона! Ты хочешь позвать полицию или чтобы я попробовала договориться с ними?

— Ты — босс, Викки. Сделай что-нибудь. Верни их домой.

Зазвонил телефон. Все подпрыгнули. Это была ее личная линия.

— Алло?

Похожий на сладкую приправу голос Стивена:

— Я в номере семнадцать семнадцать.

Викки отшвырнула стул, повернувшись ко всем спиной, и перенесла телефон к окну.

— Ты вернулся! — прошептала она. — Когда?

— Не говори никому. Если старик узнает, он меня убьет.

— Что?

— Я подумал, у нас будет эта ночь, а утром я вернусь назад. Один тип прикроет меня на Тайване, если старик позвонит.

— О Господи!

Ум Викки уже устремился в ужасном направлении.

— Я люблю тебя. Я так скучал, что думал, просто умру.

— Я тоже, — прошептала она.

— О, я понял. У тебя полон офис длиннолицыми деловыми типами?

— Правильно.

— Как скоро ты доберешься сюда?

Сердце Викки присохло к груди.

— Я… я… Дай мне час.

— Я люблю тебя, — сказал Стивен. — Не могу дождаться.

Она задохнулась.

— Ох… Я тебя тоже люблю, — прошептала она. — Всегда! Жди!

— Что, детка?

— Прости меня…

— За что, детка?

— Прости меня, если я немного опоздаю.

Стивен засмеялся:

— Я найду способ тебя простить.

Она мягко, словно лаская, положила трубку и долго ждала, прежде чем повернуться к остальным. Фиона неправильно поняла ее слезы.

— Что случилось?

— Ничего, ничего. Просто банкир…

Они все еще надеялись, что этот звонок означал что-то; они все смотрели на слезы на ее лице.

— Извините, — сказала Викки, утирая слезы. — Мне так тяжело… Чип, сделай мне одолжение, пожалуйста, отвези Фиону домой.

— Нет, я останусь здесь, — протестовала Фиона.

— Один из нас должен быть на телефоне в Пик-хаусе. Поезжай, дорогая. Не волнуйся, мы вернем их домой.

— Но откуда ты знаешь?

— Я обещаю, что верну их, — сказала Викки холодно. — Я гарантирую это.

Чип обнял Фиону, и она надломилась в его руках, словно ноги ее ослабли.

— Позвони нам немедленно, Виктория, — сказал он. — Как только что-нибудь услышишь.

— А ты абсолютно уверен, что не нужно вмешивать полицию?

— Только как последний шанс. Если у нас не останется больше никакой надежды. Другой.

Когда Фиона и Чип вышли, Ай Цзи знаком показал Хуану, что им тоже нужно уйти. Викки остановила их, покачав головой. Вивиан, которая свернулась в кресле, заметила это. Викки закрыла дверь и оперлась о нее спиной.

Это былая такая страшная вещь, которую такой человек, как Хьюго, даже не мог бы себе вообразить. Но ее отец мог. И в эту минуту она знала без всяких сомнений, что быть дочерью Дункана Макинтоша — это проклятье.

— Они не все уехали.

— Кто? — спросила Вивиан.

— Ай Цзи, скажи Хуану, что один из сыновей Ту Вэй Вонга вернулся в Гонконг.

Ай Цзи перевел. Хуан покачал головой;

— Он говорит, что они все уехали, Мисси.

— Ноу Вэй Вонг в отеле «Эмперор». Он только что вселился в номер семнадцать семнадцать. Я хочу, чтобы ты и Хуан похитили его.

Глава 28

— Хай! — Ай Цзи повернулся к Хуану и возбужденно перевел ему слова Викки.

— Что? — Вивиан вскочила на ноги.

— Торг, — сказала Викки. — Перворожденный сын Ту Вэй Вонга — за моих племянниц.

— Они убьют его, — запротестовала Вивиан. — Вы не можете сделать этого. Они убьют его.

— Нет, никто не собирается убивать никого. Ай Цзи, не убивать его. Никакого вреда. Только похитить. Ты понял?

— Да, Мисси.

Ай Цзи ухмылялся и шептался с Хуаном, который казался счастливым, как медведь с горшком меда.

— Мы похитим. Никакого вреда. В конце концов, все друзья.

— Хорошо. Позвоните мне, когда он будет у вас. У вас есть место, где его можно держать?

— О да, Мисси. Много мест.

— Они убьют его, — повторила Вивиан. Она стала белой как мел и дрожала, тогда как на Викки напало горькое спокойствие.

— Вы не понимаете, Виктория. Если Стивен ослушался отца и вернулся и если это расстроило план его отца, он будет убит.

— Своим собственным отцом? Не будьте смешной.

— Кем-то, кто еще замешан. Запомните мои слова. Стивен умрет, и его смерть будет ваших рук делом.

— Он не умрет.

— Кто вы, чтобы так говорить? Что вы знаете об этих вещах?

— Что еще гарантирует, что я получу назад детей?

— Отдайте Ту Вэю доказательства. Дайте ему то, что он хочет.

— Вы сами говорили, я не могу быть на сто процентов уверена, что он вернет их живыми.

— Нет. Вы слышали, что говорил матрос. Все знают, что это Ту Вэй. Он должен соблюсти условия или ударит лицом в грязь.

— Я не беру в расчет этот шанс.

Вивиан оценивающе посмотрела на Викки.

— Да, вы правы. Может быть, вы хватаете шанс.

— Что вы имеете в виду?

— Вы хватаете шанс сохранить доказательства отца.

— Нет, — быстро ответила Викки.

— Вы предаете вашего возлюбленного, чтобы сохранить их.

— Мне нужна гарантия жизни моих племянниц.

— Как удачно, что вам не придется расстаться с доказательствами. Надеюсь, что вы уже попрощались. Вы никогда больше не увидите Стивена.

— Вы не понимаете. Его отец любит его. Это чудовище любит Стивена. Он никогда не причинит ему вреда.

— Это вы не понимаете, — парировала Вивиан. — Все иностранцы повторяют одну и ту же ошибку в отношении китайцев. Вы исповедуете индивидуализм. И из этого заключаете, что мы тоже. Но мы другие. Ту Вэй не действует один. Расстраивая его планы, вы тем самым расстраиваете планы других, которые зависят от его успеха. И тогда они будут мстить. Не вам и не Ай Цзи и Хуану, а тому человеку, который предал своего отца, ослушавшись его.

— Если все это так, тогда Ту Вэй защитит его.

— А что, если он не сможет защитить?

— Тогда он отправит его куда-нибудь в безопасное место.

— Надеюсь, вы правы. А если это так, я думаю, что Стивен останется там. В любом случае вы предаете своего возлюбленного во имя хана. Вы, должно быть, гордитесь собой.

— Я не горжусь, — прошептала Викки. Под внешним спокойствием принятого решения внутри у нее все разрывалось от горя — она знала, что потеряла его навсегда. Он не умрет, но он никогда не поверит ей.

— Я хочу, чтобы вы сказали партийному лидеру Тану, что у меня есть доказательства.

— Никогда!

— Что?

— Я не хочу больше ничего слышать об этом!

Была ли Вивиан права? Приносит ли она в жертву Стивена плану мести ее отца его отцу? Были ли дети ее оправданием? Но даже Вивиан согласилась поначалу, что единственной гарантией получить их назад невредимыми — это правильно повести торг.

Она вытерла слезы с щек и села за стол.

— Как вы можете отказать мне в помощи? А как быть с моим отцом?

— Ваш отец умер. Вы были правы, это был неудачный план. Уже достаточно людей умерло за него. Довольно, не приносите Стивена в жертву.

— Но вы поддерживали моего отца. Вы верили в его план, вы говорили мне, что это единственный шанс спасти Гонконг.

— Я думаю, Китай — более сложная страна, чем думали и знали я и ваш отец, — сказала Вивиан. — И теперь я смотрю на это по-другому. Мы не можем изменить Китай одним драматическим рывком. То, что случилось сегодня, это знак. Это пример того, как будут разрешаться все проблемы, если мы позволим это. Похищение детей, убийство. Должен быть другой выход.

— Вы сводите на нет все, чего вы добились и, должна вам напомнить, за что умер мой отец.

Вивиан не отрицала это.

— Думаю, беременность открыла мне глаза на мир. Как бы там ни было, я была дочкой учителя до того, как стала наложницей тайпана.

— Это ваше слово, не мое. Что ж, когда вам будет знак, как поступить по-другому, позвоните мне. А пока я буду бороться своим способом. Ай Цзи, идите и захватите его.

— Да, Мисси.

— Вы не можете сделать это! — умоляла Вивиан. — Я не стану помогать вам!

— Я найду другой выход. Ту Вэй — чудовище, — сказала Викки мрачно. — Я не позволю ему победить.

— Тогда Стивен умрет, и чудовищем будете вы.

— Стивен не умрет. Позвоните мне, когда похитите его, Ай Цзи.

— Да, Мисси.

Он сказал что-то Хуану, и контрабандист выказал свое уважение:

— Хай, тайпан.

Стивен Вонг собственноручно готовил номер к встрече Викки. Меньше всего он хотел, чтобы слуги доложили портье, а тот доложил бы вышестоящим менеджерам, которые немедленно доложат людям его отца, что Ноу Вэй опять в городе. Он опустил кровать пониже и прикрутил кондиционер, расставил в вазы цветы, которые купил по дороге, и положил охлаждаться бутылку вина. Он выложил на тарелку разные вкусные штучки и разложил рядом веером пакетики с соевым соусом.

Потом он сел и стал ждать, когда послышатся ее шаги.

Зазвонил телефон. Визит, подумал он. Опять длиннолицые деловые типы нахлынули к ней в офис.

— Да, куколка. Где ты?

— Уходи отсюда.

— Что? Кто это?

— Это Вивиан. Беги, они собираются тебя похитить.

— Что?

— Беги, — сказала она опять и повесила трубку.

Он бросил трубку и побежал к своей одежде.

Вот почему его отец отослал всех из города. Он должен был догадаться. Кляня себя за то, каким был дураком, он, путаясь, залез в костюм, засунул галстук в карман, проверил, на нем ли его жилет и часы, и выскочил из номера.

Четверо коридорных приближались к нему с кучей стирки.

— В сторону!

Они прижались к стене, наклонив головы.

— Извините, сэр.

— Подождите. Ребята, спустите меня вниз на заднем лифте.

— Хорошо, сэр.

Они повели его, катя перед собой тележку со стиркой, через крутящуюся дверь на служебную территорию и вызвали лифт.

— Спасибо.

Он сунул им оплаченный счет.

— Теперь можете идти.

— Мы тоже поедем вниз.

«Акцент танка, — подумал он. — Грустно слышать танка в отеле „Эмперор“. Весь мир встал вверх тормашками, если рыбаки превращаются в прислугу».

Они, извиняясь, загрузились с ним в лифт. Дверь закрылась. Они сняли верхнюю простыню, покрывавшую кучу белья на тележке, и накинули ему на голову наволочку, связывая ему руки и заворачивая его в простыню. Потом всунули его в тележку. Он упал и чуть не сломал себе шею. Он был так поражен, что лифт проехал уже почти полпути, прежде чем он начал брыкаться. Мощные руки схватили его за ноги.

Он почувствовал, что лифт остановился. Дверь открылась. Запахло мусором и морем. Тележка покатилась по спуску, и он испугался, подумав, что они собираются его утопить.

Каким-то образом ему удалось высунуть голову из наволочки. Уверенная рука засунула ему полотенце между зубов и снова накинула на голову мешок. Он мельком увидел джонку в конце коридора и понял, что они тайком везут его через служебный выход отеля «Эмперор» — тоннель, который вел к гавани. Тележка покатилась по скату, а потом вверх по трапу. Заработал дизель, корма джонки дрогнула, и лодка устремилась в гавань со Стивеном и отельным бельем на борту.

В полночь Викки позвонила Ай Пину в Пик-хаус и велела приехать за ней на «даймлере». Потом она позвонила Питеру, но у него был такой изможденный голос, что она попросила к телефону Мэри.

— Мэри, я хочу, чтобы ты оказала мне услугу. Позвони кому-нибудь из знакомых Питера в «Волд Оушнз» и скажи, что я еду навестить сэра Джона.

— Сейчас?

— Ты можешь это сделать для меня?

— Это касается детей?

— Я не могу сейчас говорить. Ты можешь это сделать?

— Конечно, Викки. Могу я что-нибудь еще для тебя сделать?

— Нет.

— Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?

— Нет. Но спасибо за предложение.

Когда машина приехала, она села в нее одна и стала внутренне готовиться, пока Ай Пин ехал по почти пустым улицам от Козвэй Бэя к Центру. «Волд Оушнз-хаус» был темным, но неяркий свет в нижнем холле и мерцание наверху говорили о том, что Ту Вэй Вонг находился еще там. Ее мысли устремились к Стивену. Она вырвала их из головы.

Она ждала в машине, пока Ай Пин объяснял охране холла, чтобы те открыли дверь. Только когда они это сделали, она вышла из машины и вошла в здание. Мэри сделала свое дело. Ее ждали. Вежливый, крепко сбитый парень в темном костюме провел ее в отдельный лифт и поехал вместе с ней. Это был переводчик, который был с Ту Вэем в новогоднюю ночь. Они остановились на одном из нижних этажей, где тоже был офис Ту Вэя. Переводчик повел ее сквозь бесчисленные приемные, через закрытые двери, которые открывались по команде его голоса, и наконец они пришли к массивной тиковой двери, в которую он мягко постучал. Она отворилась. Взгляду Викки открылась огромная комната, украшенная китайскими коврами и горками со старинным фарфором. В отдалении — футов в восьмидесяти от двери — сидел Ту Вэй Вонг за громадой потемневшего тикового дерева, выглядевшего так, словно оно много лет провело в море.

— Простите, что я не встаю, — пронесся сквозь комнату его глубокий голос. — Входите, дочь тайпана. Что вы хотите от меня?

Викки пересекла несколько ковров и вошла в глубь его офиса. Переводчик пошел вперед и встал сбоку, на один шаг впереди тайпана. Викки услышала, как дверь закрылась! Она была поражена сходством, которое Стивен унаследовал от своего отца. Если убрать безжалостные пустые глаза и твердый, решительный рот, этот мог бы быть Стивеном. Но отбросить это было невозможно, потому что безжалостность и опустошенность были сущностью человека, который сидел перед ней.

— Что вы хотите от меня? — повторил он.

— Я пришла торговаться, — ответила она.

— Торговаться из-за чего? Вы уже отклонили мое предложение занять прекрасную должность в «Маглинн энд Кэрри». Что я такого могу иметь, чтобы вы хотите взамен чего-то?

— Моих племянниц, Миллисент и Мелиссу Макинтош, детей перворожденного сына моего отца.

Ту Вэй обменялся озадаченным взглядом с переводчиком, и Викки подумала: если я не получу то, зачем я пришла, я выбегу с воплями из этой комнаты.

— У меня нет ваших племянниц.

— Тогда я предложу вам привезти их.

— Боюсь, я вас не понимаю.

— Ваш сын у нас. И предлагаю вам сына в обмен на моих племянниц.

Лицо Ту Вэя не выдавало ничего. Молчавший переводчик слушал так же бесстрастно, словно Викки приехала сюда обсуждать цены на золото в Токио.

— Теперь я еще больше озадачен. Как, в самом деле, вы можете иметь моего сына? Насколько я слышал, это он «имел» вас.

— Позвоните на Тайвань. Его приятель будет утверждать, что он там, но его там нет. Он у нас. Я предлагаю его вам в обмен на моих племянниц — живых и невредимых. Вы поняли меня?

Что-то загадочное зашевелилось в его глазах.

— Он находится в полном здравии, — передразнила Викки слышанную ею угрозу. — Но с его стороны было очень дерзко ждать одному в номере отеля в такие опасные времена. К счастью, я велела препроводить его в безопасное место.

Викки еще никогда не видела такого зловещего выражения, какое появилось на лице Ту Вэя.

— А может, мы обменяемся пальцами? — спросил он холодно. — Пальчики двух маленьких девочек за одни мужские?

Викки была готова к чему-то подобному, зная, что у нее есть один шанс напугать отца Стивена. Она черпала силу из единственного источника жестокости, который у нее был, — памяти о руке отца, тяжелевшей в ее руках.

— Я пришлю вам его сердце.

Глава 29

Но Ту Вэй Вонг не спешил дать им почувствовать облегчение. Прошла ночь, длинная и полная жуткого ожидания, потом целый день. Фиона находилась на грани безумия — плакала, кричала, требуя, чтобы Викки сделала еще что-нибудь, бросалась к телефону, чтобы вызвать полицию. Чип останавливал ее, повторяя снова и снова, что привлекать полицию официально означает убить ее дочерей.

По настоянию Чипа вся семья перебралась на административный этаж «Макфаркар-хауса», где дюжина свободных от службы офицеров старших чинов стояла у дверей и лифтов. Улицы вблизи здания, как рассказал Питер, вернувшийся в сопровождении трех телохранителей с абсолютно неотложной встречи в гонконгском и шанхайском банках, были необычно оживленными: толпы танка слонялись у дверей и смотрели на «Макфаркар-хаус» из такси.

Прилив адреналина, сопровождавший решимость противостоять Ту Вэю, давно спал, и Викки провела много часов в ужасе, думая, что она просчиталась. Каждый телефонный звонок, каждый приезд курьера заставлял колотиться ее сердце в ожидании, что китайский магнат распорядился доставить ей детские пальцы. Она старалась не думать о Стивене, а когда убедилась, что это невозможно, напомнила себе, что Ай Цзи — нежная душа. Но Хуан тоже казался человеком с нежной душой, и если она что-то сейчас знала, то только то, что в отношении китайцев ни в чем не может быть уверена.

Через сутки глубокой ночью зазвонил телефон.

Голос китайца, может, того, что звонил в первый раз, произнес:

— Позвольте мне поговорить с Джоном Чипвудом-Чипвордом.

— Они знают, что ты здесь, — сказала Викки, давая трубку Чипу.

— Уж конечно.

— Он назвал твое имя, не должность.

— Хорошо. Он знает, почему я здесь… Чипвуд-Чипворд слушает… Да… да… Нет. Это абсолютно невозможно. Найдите другое место… Вот это уже лучше.

Он прикрыл рукой трубку и прошептал:

— Мы обменяемся в холле отеля «Пенинсула».

Потом повернулся к телефону и заговорил низким металлическим голосом, какого Викки у него никогда не слышала раньше.

— Еще одна вещь, старина. Со мной будут три приятеля. Мы служили в Белфасте вместе. Мы отыщем вас даже на краю земли, если хоть один волосок упадет с головы этих детей.

Он повесил трубку и немедленно позвонил Ай Цзи.

— Мы готовы. Отель «Пенинсула». Через час.

— Я еду с тобой, — сказала Викки.

— Нет. И Фиона тоже не поедет. Не волнуйтесь, мы сделаем все как надо. С ними все будет хорошо. Никто не допустит глупостей в этой далеко зашедшей игре. Мы позвоним сразу же, как только девочки будут у нас.

Потом он побежал к двери и ушел.

Викки села за стол, Фиона — на стул сбоку. Они почти не говорили все это время, пока ждали звонка, и когда наконец зазвонил телефон, Викки взяла трубку, боясь самого худшего.

— С твоими племянницами все в порядке, — сказал усталым голосом Стивен Вонг. — Я думаю, что все еще люблю тебя, но шансы на доверие упали.

— Мне очень жаль.

— Мне тоже. Я должен идти. Они говорят, что я должен объясняться дома.

Викки с тоской и нежностью прижала замолчавшую трубку к щеке.

Фиона, застыв, смотрела на нее.

— Стивен Вонг говорит, что с детьми все хорошо.

Телефон зазвонил опять.

— Возьми, — сказала Викки. — Уверена, это тебя. Я уже получила свое.

Фиона схватила трубку.

— Да. Ох, родные, с вами все в порядке?.. Все хорошо? Позови сестру. Да… дорогая, мама здесь… Да… Все хорошо, дорогая… Ничего, это хорошо, что ты плачешь… Что?.. Нет, Мелисса, я не имела в виду, что ты маленькая. Позови еще свою сестру, пожалуйста.

Счастливая, она подняла полные слез глаза на Викки.

Викки пошла к окну и смотрела на здания напротив, пока Фиона не повесила трубку.

— Хорошо.

— Я позвоню, чтобы принесли чай.

— Да, пожалуйста.

Викки взяла трубку другого телефона и набрала номер авиалинии Макфаркаров «Голден эйр».

— Это Виктория Макинтош. Свяжитесь с «Кетей пасифик» или «Бритиш эйрлайнз» и забронируйте три места на Лондон. Макинтош Фиона, Миллисент и Мелисса… Немедленно.

— Что? — спросила Фиона. — Что ты делаешь?

— Ты едешь домой, Фиона. И забираешь девочек. Оставаться в Гонконге не безопасно.

— Но здесь наш дом. Я не могу вот так просто сорвать их с места.

— Я не смогу еще раз пройти через это, — сказала Викки, имея в виду, что не сможет делать то, что вынуждена, если будет уязвимой.

— Но ты останешься одна. Совсем одна!

— Я одинока больше, чем ты думаешь. Но это моя вина. Моя ошибка и моя кара.

— Ты ослушался меня.

— Да, отец.

Стивен Вонг повесил голову.

У него было две недели, чтобы отрепетировать позу искреннего раскаяния — опущенные глаза, смиренно упавшая шея, виновато поникшие плечи, но мысли его были заняты не этим. Потому что, несмотря на четырнадцатидневное заключение под домашним арестом в апартаментах семьи на верхних этажах «Волд Оушнз-хауса», он все еще страдал от предательства Викки.

Его пронзила боль, словно Викки сделала это час назад. И это осложняло возможность попасть в настроение, которое должно соответствовать отцовскому нравоучению на безумно дорогом ковре напротив письменного стола тайпана. Стивен подавил кривую улыбку. Насколько он помнил, впервые женщина сделала ему больно — за исключением матери. Но он уже давно не винил ее, потому что она умерла.

В сущности, он не мог так уж винить Викки. Она принесла его в жертву детям своего брата. Отличная сделка, думал он, — две маленькие рыжеволосые дочки гуйло за одного великовозрастного дамского угодника. Но все равно было чертовски больно.

Как его отец впутался в дело с похищением маленьких девочек — об этом не стоит думать. Как не стоит и спрашивать, потому что все равно не получишь ответа. Остается только заключить, что маленькие племянницы Викки были ставкой в более крупной игре, в которую влип его отец. И какова бы ни была эта игра, его сын Номер Один влип тоже — это уж точно.

— Я что, очень о многом тебя просил?

— Нет, отец.

— Давно я не переживал такого горя — с тех пор, как умерла твоя мать.

— Извини, отец. Как жаль, что я не могу изменить то, что произошло.

Ту Вэй сжал котики пальцев обеих рук и стал внимательно разглядывать фигуру, которая у него получилась. Люди с большими амбициями наживают врагов. Даже лестно, что последним крупным противником суждено стать англичанину. И не просто какому-то англичанину, а дочери Дункана Макинтоша. И не менее символично то, что ценой ставки в этой самой крупной игре стал его сын от первой жены. Он чувствовал, как замыкается какой-то круг, — события стали развиваться по своим законам, и даже он не мог их контролировать.

— А если я не очень многого требовал, то почему ты ослушался?

— Я не понимал, как это важно.

В Ту Вэе стал закипать гнев.

— Есть такой закон или обычай, не знаю, который требует, чтобы мужчина все объяснял своему сыну, прежде чем тот будет повиноваться.

— Нет, отец.

— Как можно в этом мире предпринимать какие-то шаги, если нельзя доверять своей семье — своему тылу? Ты хоть имеешь какое-нибудь понятие о вреде, который причинил?

— Нет, отец. Я не знал, что это было так важно.

— Хороший сын должен был сам понять, что это важно.

— Прости, отец. Но я — не хороший сын.

— Твои братья трясутся, потому что боятся меня. Твои сестры дрожат, — стал рассуждать вслух Ту Вэй. — Почему так?

Стивен прогнал Викки из головы. Это начинало звучать серьезнее, чем он предполагал. И он решился на ответ, который, несмотря на внешнее высокомерие, был тем не менее правдивым.

— Ты любишь меня не так, как моих сводных братьев и сестер.

— Да, любил, — сказал его отец, и у Стивена кровь застыла в жилах.

— Я люблю ее, отец. Я потерял контроль над собой.

— Любовь — это право, которое ты должен заслужить. Сначала наведи порядок в своем доме, чтобы ты мог защитить эту любовь. Это — право мужчины, а не своевольного недоросля.

— Что я такого сделал? И что мне делать?

Его отец сложил руки, словно молился, и долго молчал.

— Ты можешь сослужить мне службу, — сказал он наконец.

— Все что угодно, — сказал Стивен, отвергая мысль, что сказать «все что угодно» человеку с такой репутацией, как у его отца, это опасное обещание.

Тогда Ту Вэй Вонг вынул из стола один-единственный листок бумаги и протянул его сыну. Это было короткое, отпечатанное на машинке письмо с напоминанием от «губернатора» Аллена Уэя, с грифом совершенно секретно.

Потом он дал Стивену чистый бланк из канцелярии губернатора с гонконгской печатью — британский лев и китайский дракон.

— Ты не будешь так любезен перевести это на китайский?

Стивен удивленно посмотрел на отца.

— В чем проблема?

— Просто… это может сделать кто угодно.

— Кто угодно, — согласился отец. — Любой, кто ходил в лучшие школы, у кого были лучшие преподаватели, для кого была открыта любая дверь. Я хочу, чтобы ты это сделал. Я хочу, чтобы ты выполнил одно очень простое задание: чтобы когда я пойду спать, я знал, что мой сын Номер Один наконец хоть раз что-то сделал для меня, сделал именно то, что я попросил. Ты можешь это сделать?

— Конечно, отец.

— Тогда приступай.

— Прямо сейчас?

— Я хочу взглянуть на то, что у тебя получится. Кисть и тушь на столике. Принеси мне, когда закончишь.

Стивен сел, держа в руках письмо и чистый бланк. Какое-то время он рассматривал письмо, пытаясь понять суть.

— Я не понимаю, отец. Что означает «золото Гонконга»?

— Сделай как-нибудь так, чтобы это звучало официально. Придумай что-нибудь. Нужно, чтобы это воспринималось как название денег, например, как «фунт стерлингов» у англичан.

Ту Вэй откинулся в кресле и стал наблюдать, как Стивен переводит. Он сделал это быстро, лишь изредка на секунду прерываясь, чтобы подобрать более изысканное и точное слово. Когда закончил, он перечитал написанное с явным удовольствием. Все получилось как нельзя лучше — он отлично передал и стиль и смысл оригинала. Стивен бросил взгляд через комнату и увидел, что отец наблюдает за ним.

— Готово, — сказал Стивен, вставая и направляясь к нему. Ту Вэй Вонг положил перевод перед собой на письменный стол, водрузил на нос очки и стал читать.

— Я всегда восхищался твоим искусством владения кистью. Ты мог бы быть художником и ученым.

— Я много кем мог бы быть.

Его отец выдвинул ящик письменного стола и протянул тонкий красивый бумажник из кожи угря.

— Здесь твой билет на утренний рейс в Ванкувер. Кредитные карточки, канадские золотые сертификаты и деньги наличными. До свидания.

— Когда я смогу вернуться домой?

— Никогда.

— Но…

— Если ты это сделаешь, триады изрубят тебя на котлеты.

— Триады? — эхом отозвался Стивен. — Что триады… какое они имеют отношение?..

Его голос охрип от испуга, страх и понимание стали просачиваться в его мозг и сплелись в узел, сдавивший горло. Ему раньше не приходило в голову, что отец мог действовать не один. Зачем бы ни было нужно Ту Вэю это похищение, он воспользовался помощью триад. Конечно, он не впервые прибегал к их услугам. И уж конечно, они тоже приложили руку к этому письму.

— А как насчет твоей защиты?

Отец покачал головой:

— На этот раз я не смогу защитить тебя. Ты разбил слишком много горшков с рисом.

Каким он был дураком! Если его ослушание расстроило сделку отца с триадами, тогда они могли требовать наказать его.

Преступные группировки триад, по иронии судьбы, были хранителями старинных китайских традиций, особенно когда защита исконных ценностей была им на руку.

Во времена правления императоров смерть была единственной расплатой за попрание сыновьего долга, и это самый удобный предлог убить его. Он содрогнулся, вспомнив, как часто относился к ним с превосходством. Он мог бы назвать имена дюжины убийц из триад, которые были бы рады изрубить надменного сына тайпана, как овощи на салат.

— И ты позволишь им прикончить меня?

— Они согласились принять твою ссылку в Канаду в качестве наказания. Защитить тебя здесь, в Гонконге, будет стоить мне энергии, которой я могу найти лучшее применение.

Лучшее применение, как громом поразило Стивена. Все еще находясь в шоке, не веря своим ушам, Стивен не мог осознать, что отец наконец отрекся от него.

— Лучшее применение? Для чего? Для этого?

Отбросив всякую видимость уважения, он схватил листок с переводом и стал читать вслух:

— «Правительство ее величества изъявляет желание, чтобы все золото Гонконга было переведено в „Бэнк оф Инглэнд“ в Лондоне. В связи с этим гонконгскому и шанхайскому банкам, а также „Стэндэрд чэртеред бэнк“ даются указания обеспечить правительству доступ ко всем их хранилищам».

Что это такое? Что за чепуха? Нет такой штуки, как золото Гонконга. Золото находится в личном владении и хранится в банках и депозитных сейфах. У Аллена Уэя нет права трогать и перемещать золото.

— У китайского народа благоговение перед золотом, — ответил его отец.

— И почему ты захотел, чтобы я это перевел? Английский — государственный язык. Он используется официально. Особенно в письме с напоминанием банкам.

— Для того, чтобы все китайцы смогли прочесть его, когда это выползет из их факсов.

— Из факсов? — опять как эхом отозвался Стивен. Потребовалось какое-то время, пока это дошло до него. — Ты собираешься передавать это по факсу? Но кому?

— Всем. Каждому.

— Каждому?

— Передать в каждый офис, каждый ресторан, в любую лавчонку портного, в каждый магазинчик, любой полицейский участок, каждому агенту, судовладельцу, в каждую газету, отель, на любую фабрику. Это будет выглядеть как внезапный сбой секретности. Ошибка электроники…

— Но кто же поверит в то, что англичане крадут их ЗОЛОТО?

— Все. Каждый.

Кровь прилила к щекам Ту Вэя, и Стивена поразила мысль, что он никогда раньше не видел отца таким взволнованным и восторженным.

— В прошлом году, еще до того, как ты вернулся, половина Гонконга поверила, что я хочу захламить «убежище от тайфунов». Цены на недвижимость на прилегающих территориях взлетели вдвое, а причалы Абердин и Ематей стали осаждать желающие перебросить туда свои корабли из Козвэй Бэя.

— Это был слух.

— Но очень выгодный слух. И как, ты думаешь, они будут реагировать теперь?

— Они свихнутся.

— Как бешеные собаки, — согласился отец. — Те, у кого есть золотые сертификаты, будут штурмовать банки, требуя металл. Многие банки окажутся на мели. Другие опустошат свои сейфы прежде, чем туда сунется правительство. Начнутся грабежи. Начнутся заварушки на фондовых биржах и рынке недвижимости. Все будет гораздо хуже, чем может вообразить себе падкая на сенсации пресса.

Неожиданно многое стало ясно Стивену, включая его собственную миссию в Нью-Йорке. Расхрабрившись от внезапного подъема отца и благодарный ему за доверие, он спросил:

— Это ты организовал провал Цина с Китайской башней?

Ту Вэй взглянул на него холодно:

— Все было бы гораздо проще, если бы ты не ослушался меня. Вернувшись с Тайваня против моей воли и заставив меня спасать твою жизнь, ты сделал меня уязвимым. Разрушив мой план защитить себя, ты тем самым заставил меня одновременно ускорить наступление хаоса и даже углубить его. И поэтому, когда ты прочтешь в своих канадских газетах о том, что Гонконг в огне, только мы с тобой будем знать, почему языки пламени так высоки и жар так силен.

— Будут беспорядки.

— И как ты думаешь, против кого они будут бунтовать?

— Против Аллена Уэя.

— Губернатора, который крадет их золото и отдает его англичанам.

— А это правда — то, что болтают, отец? Что каэнэровцы сделают тебя губернатором?

Опять глава «Волд Оушнз» игнорировал прямой вопрос своего сына и ответил обтекаемо:

— Я не могу изменить или как-то воздействовать на многое, что случится после первого июля. Китай — огромный, Гонконг — маленький. Я не принимал участия в подписании Совместной декларации. Англичане подписывали вместе с правительством КНР. Но кое-что в моей власти… После того как бунтовщики разнесут дом правительства, они займутся гуйло.

Стивен задохнулся от ужаса, представив себе, как белокурые волосы Викки тонут в море разъяренных рук.

— Но ты будешь губернатором в пустоте, — запротестовал он. — Гуйло покинут город в поисках лучших мест.

— Они вернутся.

— Это еще почему?

— Ах, ты упустил самое главное. Вонг Ли будет не чудовищем для Гонконга — он будет его спасителем.

— И кто же в это поверит?

— Те, чье мнение единственное важное — каэнэровцы.

— Ты имеешь в виду, что он назначит тебя губернатором для того, чтобы остановить беспорядки?

— Очень хорошо, — улыбнулся Ту Вэй. — Китайский губернатор для китайского города. Не то что этот баран Аллен Уэй. Китайский губернатор, которого будут бояться бандиты и которому будут повиноваться.

Стивен Вонг покачал головой:

— Но с чего ты взял, что гуйло вернутся?

— Бизнесмены поймут, что сэр Джон — свой парень. В конце концов, я законченный капиталист.

Конечно, подумал Стивен. За годы общения с этими деловыми типами он пришел к выводу — они не вдаются в подробности, их не волнует ничего, кроме стабильности. Но как отнесутся к этому товарищи из КНР?

— А что Пекин думает о законченных капиталистах?

Вместо того чтобы взбрыкнуть от дотошности сына, Ту Вэй Вонг громко рассмеялся:

— Ты просто ребенок. Совсем как твоя мать. «Что подумает Пекин?» — повторил он насмешливо.

Тайпан начал вставать из-за стола, вытаскивая себя и опираясь на стол для верности. Все еще хихикая, несмотря на боль, искажавшую его лицо, он пересек комнату, опираясь на трость. Стивен шел за ним, зная, что, если попытается помочь, костистая фигура отца застынет в его руках. Ту Вэй добрался до старинной горки, которую открыл, и свет вспыхнул внутри.

У Стивена захватило дух. На шелковом шнурке висел колокольчик Чжоу.

— Он настоящий?

Вместо ответа отец взял в руки бамбуковый молоточек и резко ударил. Колокольчик зазвенел чисто и звучно. Отец передал ему молоточек. Стивен знал, что ударить нужно точно в то место, в которое ударил отец. У него не получилось. Колокольчик зазвенел лишь со второй попытки — чудесный звук, но немножко другой. Отец смеялся над Стивеном.

— Что подумает Пекин! Те, чье мнение важно в Пекине — мои «старые друзья» — они воспримут так, как надо. Они подумают — им чертовски повезло, что их «настоящий добрый друг» Вонг Ли будет заботиться об их интересах на побережье Китая.

Отец выложил ему не все. Он собирался получить главный приз, и этим призом было не что иное, как глобальный контроль над Гонконгом, который перейдет в его личную собственность. Он будет чем-то вроде императора или короля, что сделает его сына чем-то вроде принца. Стивен улыбнулся, но был слишком поглощен разными чувствами. Дрожа, он заговорил:

— Я так благодарен, отец, что ты доверился столь недостойному сыну.

— Я верю, что ты больше не ослушаешься меня.

— А смогу я вернуться, когда ты… когда ты победишь?

— Там увидим, — ответил уклончиво Ту Вэй Вонг. — Поезжай. Мои люди проводят тебя, чтобы ты в безопасности добрался до аэропорта.

Около лифта его ждала парочка громил, которые выглядели так, словно могут голыми руками уложить целую Народно-освободительную армию. Стивен испугался и подумал, что они утопят его в гавани. Но это — полный абсурд. Если бы отец задумал избавиться от него, то есть более простой способ. Наверху, в офисе главы «Волд Оушнз» за одной из шелковых ширм есть спрятанная среди панелей дверь в пустую шахту — нечто вроде скоростного лифта, только с маленьким пустячком: нет самой кабины. Было легче спровадить тело туда, чем тащить его к гавани.

— Только после вас, джентльмены.

Внизу они прошли в гараж и загрузились в красный с номером «1997» «роллс-ройс» и отправились к Козвэй Бэю и тоннелю Кросс-Харбор. Стивен взглянул в заднее окно на башню «Волд Оушнз-хаус» и гадал, смотрит ли на него отец. Или он уже выбросил его из головы и занялся своим каким-нибудь новым проектом? Это был самый странный разговор, какой только мог припомнить Стивен. Не было случая, чтобы отец доверял ему что-нибудь по-настоящему важное.

Когда они приблизились к Козвэй Бэю, он мельком увидел золотистый «Макфаркар-хаус», зажатый со всех сторон более высокими соседями.

— Мне нужно, чтобы вы ненадолго остановились.

— Никаких остановок, — сказал телохранитель с переднего сиденья.

— Это займет пять минут, не больше.

Стивен вынул несколько купюр из бумажника. Они посмотрели на него, как на какое-то дерьмо.

— Тайпан сказал — никаких остановок.

— Он не стал бы возражать против этой, — быстро открывая дверь и выскакивая на дорогу, сказал Стивен. — Увидимся в аэропорту, — крикнул он, когда они попытались броситься за ним. — Я там буду. Обещаю.

Он лавировал сквозь прерывистые цепочки остановившегося транспорта, перепрыгнул через низкий барьер и оказался около «убежища от тайфунов». Некоторые яхтсмены только входили в тоннель под автомобильной дорогой, и Стивен побежал за ними, проскочил тоннель и вылетел на улицы Козвэй Бэя, прямо во влажную жару. Он пробежал несколько кварталов до «Макфаркар-хауса», влетел в холл, а потом в лифт. В кабине он тщательно причесал волосы и поправил одежду.

Секретарша на административном этаже была лаконичной кантонкой. Она сидела возле кнопки, открывавшей дверь, с выражением на лице, которое говорило — ему лучше было бы договориться о встрече заранее.

— Пожалуйста, скажите мисс Макинтош, что Стивен Вонг хочет увидеть ее на пять минут.

— Тайпана здесь нет. Может, вы зайдете попозже?

— Стивен наклонился к кантонке:

— Здесь она или нет? Я улетаю из города и должен ее увидеть.

— Я не могу вам сказать.

— Пожалуйста, — умолял он. — Это так важно! Мне нужно увидеть ее хоть на секунду. Пожалуйста.

Он смотрел девушке в глаза.

— Пожалуйста. У нас вышло чудовищное недоразумение. Я должен извиниться.

Несмотря на манию Викки к приватности и скрытности, в городе не было ни одного китайца, который бы не знал, что они любовники. Это должно было помочь.

— Не говорите, что я сказала вам.

— Конечно, не скажу. Где она?

— В аэропорту. Встречает новые грузовые самолеты.

— О, черт! Я как раз направлялся туда. Спасибо!

Он развернулся и побежал к лифту, но потом вернулся.

— Если я с ней не встречусь, не могли бы вы передать ей кое-что от меня?

— Что?

— Скажите ей, что все о’кей. Я не сошел с ума.

Он вырвался на улицу и стал искать такси, но не увидел ни одной машины и решил, что лучше попытать счастья на Хеннеси-роуд. На полпути туда он заметил двух деятелей в белых рубашках и голубых джинсах — они шли за ним.

Широкие рубашки парней были прикрытием — под ними удобно спрятать ножи. Они шли за ним спокойно, даже не пытаясь остаться незамеченными, и методично сокращали расстояние. Секунд через десять он будет мертв — в самой гуще толпы на Хеннеси. Истекающее кровью обмякшее тело на тротуаре.

Стивен Вонг почувствовал, что вся его жизнь сплющилась и сжалась, превратившись в одну короткую фразу: необузданный и свободный духом бунтарь против чуждых ему законов был предсказуем, как муссон. Эта горькая истина резанула его сильнее, чем страх. Теперь он понял, почему отец так щедро доверился ему. Ту Вэй Вонг ждал, что его сын ослушается опять, и назначил Стивена собственным палачом.

Он бросился в сторону, пересекая узкую улицу, ближе к воде. Гораздо безопаснее находиться на открытом пространстве, пока он не найдет машину и укатит от них хоть к черту на рога.

Этот бросок застал их врасплох, так же как и скорость, с которой это было сделано. Может, два маленьких чудовища никогда не играли в теннис? Он немного замедлил бег, чтобы сберечь энергию, когда добрался до Локхарт-роуд. Жара была убийственной. Пока все еще не видно их сообщников, но это ничего не значило. Их могла быть уйма — смотрящих с крыш и из-за дверей, и старики в окне, которых он никогда не видел.

Он был тупицей. Конечно, они держали под прицелом «Макфаркар-хаус», других они расставили вокруг «Волд Оушнз-хауса» на случай, если ему пришло бы в голову сбежать от отца. Они наверняка отправили своих людей во все места, куда, они знали, он мог пойти. Несколько человек на причалах для паромов, откуда он мог добраться до кораблей-казино. Может, кто-то был даже в отеле «Эмперор». Был один особенно гнусный тип, который мог даже навестить Викки теперь, когда триады у него на хвосте.

Ни одной машины. Парни повернули за угол, равнодушно оглядев улицу. Господи, если бы он сумел добраться до катера и попасть в аэропорт! Но пирс был позади — в Центре. Неожиданно он увидел свой шанс. Через дорогу располагались яхт-клуб и полицейский офицерский клуб. Хотел бы он посмотреть, как они вытащат свои ножи на виду у скопища отдыхающих полицейских, потягивающих эль! Он побежал к ближайшему пешеходному переходу и пошел было вперед, только чтобы избавиться от сжимавшего желудок страха. Двое уже поджидали его у перехода. Движение было слишком интенсивным, чтобы он мог перейти улицу поверху. Он побежал к подземному переходу.

Опять его скорость сбила их с толку, и он оставил далеко позади четверых, которые бросились за ним. Он отыскал серую входную дверь, толкнул ее ногой и понесся по ступенькам. Его ноги двигались почти бесшумно в прекрасных итальянских ботинках из легкой мягкой кожи. Он мчался со всей скоростью, на какую только хватало его оставшихся сил.

Он почти добежал, когда два бойца кун-фу вынырнули и преградили ему путь. Никаких балахонов, чтобы прятать ножи, — достаточно мускулов. Мясники были позади. Обессилевший, он взглянул в лицо своей судьбе.

Китайская расправа-наказание соответствовала одновременно проступку и самому человеку. Смерть была расплатой за предательство старшего. Способ расправы зависел от преступника. Они уже вытащили свои острые, как бритва, ножи, сверкавшие в люминесцентных огнях. Стивен был игроком в теннис — они могли перерезать сухожилие на ноге. Он был азартный игрок. И они могли искалечить его руки. Но когда они заговорили, он понял, что все гораздо хуже.

— Привет, герой-любовник!

Глава 30

Шпион Ту Вэй Вонга в «Макфаркар-хаусе» дрожал от страха при виде ярости Ту Вэя. Смерть сына уничтожила до капли всю видимость человечности. Спасибо всем богам на свете, что виноват кто-то другой. Лицо тайпана было свирепым, глаза тускло мерцали, рот сжался в тонкую полоску, и весь он был словно грозовая туча, надвигавшаяся на море. Даже его голос изменился — он стал пустым, гулким и глубоким, как сточные канавы Шанхая.

Его длинные, суживающиеся к концу, как восковые свечи, пальцы, обычно спокойные, непрерывно играли с жуткого вида ножом, лежавшем на столе. Он был сделан из кусков заточенного металла с рукояткой из индийского тростника. Шпиону сказали, что это именно тот нож, которым Ту Вэй распотрошил нищего, перебившего Вонгу ноги, когда тот был ребенком.

— Я хочу получить то, что оставил ей отец.

— Мы до сих пор не знаем, оставил ли он ей вообще что-нибудь, тайпан.

— По крайней мере, мы знаем, что в одном из ее сейфов был мусор. Вряд ли она стала бы дурачить меня, если бы у нее ничего не было.

— Вы правы, тайпан.

Как ему удалось проникнуть хотя бы в один банковский сейф, шпиону никогда не узнать.

Неожиданный прилив вдохновения вспыхнул, как пламя, в глазах Ту Вэя. Свирепое выражение лица сменилось тем, что было похоже на удовлетворение.

— Вот что я хочу, чтобы вы сделали, точнее, что вы должны сделать. Нужно убедить ее, что вы можете доставить ее к партийному лидеру Тану Шаньдэ.

— Извините меня, но я не смогу.

— Она не узнает об этом.

Начался последний месяц правления англичан в Гонконге — хотя слово «правление» давно уже ассоциировалось у многих со словом «защита». Страх говорил многим англичанам и вернувшимся на родину эмигрантам, что КНР может использовать атмосферу хаоса как предлог для того, чтобы ввести войска Народно-освободительной армии в город как предупредительную меру. Аллен Уэй постоянно упирал на то, что Пекин обещал ему, что не будет никакой оккупации, но колония гудела слухами, что премьер Чен велит Уэю устраниться. Имя, чаще всего упоминавшееся в качестве его преемника, было имя сэра Джона Вонга Ли, который, как шутили в клубах, все чаще проглатывал слово «сэр». Хотя, конечно, не было никаких официальных путей для подобной замены — это означало бы игнорирование всех достижений прогресса в вопросах свободных выборов и признания принципа «Одна страна — две системы» и основных законов — мини-конституции, которые не будут ограничивать власть Пекина.

— Как твоя головная боль? — спросила Мэри, на цыпочках заходя в темную комнату Викки.

Викки, свернувшаяся калачиком под одеялом с руками, засунутыми между коленями, села в кровати и включила свет, щурясь от лампы.

— Со мной все хорошо. Я сейчас встану и буду работать.

Был уже разгар дня. Викки проснулась час назад и лежала в постели, пытаясь справиться с головной болью.

— Господи, да тебе хуже, чем прежде. Что это ты держишь в руках?

Викки накрыла рукой клочок бумаги, который носила с собой везде с тех пор, как был убит Стивен.

Стивен Вонг говорит — все о'кей, — напечатала аккуратно ее секретарша-кантонка. — Он говорит, что не сошел с ума.

— Ничего.

— У тебя болит еще и шея, да? — спросила Мэри.

— Да, доктор.

Гордон из больницы Матильды нанес визит в Пик-хаус. Он внимательно осмотрел ее и дал заключение:

— Уезжайте на время из Гонконга, дорогая. Попробуйте на Бали, или в Лондон, или на Северный полюс, — что указывало на то, что он поставил диагноз ее состоянию, прочитав колонку новостей. Статьи типа «Плейбоя искрошили» уступили место «Панике на рынке недвижимости», «Крах на фондовой бирже» и «Остался всего месяц до переворота» на первых страницах газет. Кривотолки о жуткой смерти Стивена извергались три дня, пока крах некоторых хорошо известных ханов, нарастающая сумятица в городе и несколько маленьких, но чрезвычайно бурных происшествий в отдельных районах Гонконга не завладели вниманием средств массовой информации.

Мэри стала просто спасительницей Викки. Когда Фиона и девочки улетели, подружка Питера вдруг стала ее единственным другом, если не считать Чипа, который был постоянно занят на службе в антиповстанческих корпусах. Теперь Викки стала немного лучше понимать Питера — Мэри как-то забыла о своих амбициях и окружила Викки почти материнской заботой.

— Я все время говорю тебе, Викки. Ты думаешь, что твои головные боли из-за травмы, но на самом деле они из-за жуткого душевного напряжения. Просто лежи. Расслабься. Пусть Мэри позаботится об этом.

— Но что может изменить игла, по крайней мере — для меня?

Ей хотелось перечитывать его записку опять и опять. Это было единственным, что она знала о последних моментах его жизни, и она снова и снова представляла себе, как Стивен выбегает из лифта и напускает все свое обаяние на секретаршу, чтобы заставить ее нарушить правила и действовать вопреки благим намерениям Викки.

— Ты не знаешь, что случилось с ним. Ты не знаешь, почему и никогда не узнаешь. Стивен Вонг играл в опасную игру с триадами много лет. Никто никогда не узнает, что дало осечку на этот раз. Что было не так.

— Я поступила не так, — слабо сказала Викки. — Вивиан предупреждала меня, а я ее не послушалась.

Мэри, которая уже много дней сочувственно слушала Викки, неожиданно посмотрела на нее тяжелым пристальным взглядом.

— Послушай. Ты хотела, чтобы ты ошиблась в другом? Чтобы тебе пришлось придумывать что-нибудь в ответ на вопрос Фионы — где ее дети?

— Нет, — прошептала Викки.

— Ты поступила правильно. Иногда мне кажется, что ты китаянка. Забудь его, Викки, все кончилось. Малышки в безопасности в Лондоне, а у тебя есть дело, которым нужно заниматься.

Мэри вытащила иглу из коробочки.

— Перевернись. Я хочу испробовать кое-что новенькое на твоей спине. Я только училась этому и никогда не пробовала на ком-либо. Игла, в девять футов длиной, устрашающе длинная, напомнила ей о чем-то. Мэри подоткнула юбку, чтобы наклониться над Викки. — Перевернись и лежи тихо. Не двигайся.

Взгляд Викки был прикован к игле. Неожиданно она вспомнила.

— Пикадор.

— Что?

— Мой отец повел меня на бой быков в Мадриде. Мне было восемнадцать лет. Мама пошла в отель выпить чаю, а мы пошли на корриду.

Она замолчала. Мэри смотрела на нее.

— Мы были в Мадриде. Вернее, мы остановились в «Веллингтоне» — отеле матадоров. И отправились поглазеть на то, что творилось на арене. Папа знал кого-то из этой публики, и нам достались лучшие места — не слишком далеко и не слишком близко. Тебе бы не понравилось сидеть слишком близко — ты увидишь слишком много. Туристы всегда рвутся сесть поближе, но у папы были хорошие советчики, и он знал, что к чему.

— Я и не знала, что для тебя отец — это папа.

— Что ж, так я называла его, особенно когда была моложе. А как ты называла своего?

— Его убили, когда я была совсем маленькой.

— Правда? Ох, прости меня… Питер никогда не говорил мне… Понимаешь, пикадоры изматывают быка, сидя верхом на лошади, при помощи таких длинных копий, похожих на твою иглу. Только гораздо длиннее. Это правда жутко. И так подло — все эти штуки, которые матадор проделывает с раненым животным…

Викки запнулась на середине мысли, ее сознание раздваивалось между прошлым и настоящим, как это часто случалось с ней после того, как был убит Стивен. Она думала об отце, утонувшем вместе с яхтой…

— …Мы жили в отеле «Веллингтон», где останавливались Матадоры. Я вдруг потеряла голову от одного нового молодого пикадора. И вдруг, однажды вечером после боя быков, когда мама и папа пили коктейли в холле, он вошел. Мэри, он весь сиял. Он был таким высоким и загорелым, с четким стальным профилем, и я просто пропала — я не помнила себя… Я была готова убежать с ним в какую-нибудь горную деревушку и остаться там навсегда. Папа это заметил.

Почти сразу же он попросил владельца отеля представить меня матадору. И… Парень пожал мне руку. А потом он отвел взгляд, улыбнулся какой-то девушке, которая только что вошла, и стал с ней болтать. Я стояла рядом и не чувствовала ничего. И мой папа все понимал… Все… Это было так неловко. Папа не знал, что сказать, — я как сейчас это вижу, и я тоже молчала…

— Перевернись, — сказала Мэри.

— Не нужно. Все хорошо. Я хочу снова работать. Смешно, я не думала об этом много лет, нет, неправда, я об этом вспомнила, когда умирал папа. Это было так ужасно: он видел, что матадору до меня нет никакого дела… Мне было бы не так тяжело, если б он это не видел…

— Дай мне заняться твоей спиной.

— Ты всегда была хорошенькой, Мэри?

— Я вовсе не хорошенькая.

Викки выпрыгнула из кровати, подошла к окну и отдернула занавески навстречу туманному, пасмурному дню. Она чувствовала, как подступают слезы, и не хотела, чтобы это видела Мэри. Но вместо того, чтобы заплакать, она почувствовала странное облегчение.

— Я думаю, что могло бы быть и хуже, — она мягко засмеялась. — Было бы еще унизительнее, если бы там был Хьюго.

Она подавила слезинку в глазах.

— Господи, я так тоскую по Хьюго… Если бы только Питер не пошел вперед, он бы остался пристегнутым.

— Питер не виноват, — сказала твердо Мэри.

— Конечно, нет. Просто одно из миллиона «если бы». Если бы отец не упрямился и не выбрал бы этот курс. Если бы мы вообще не выходили в море. Если бы на шестьдесят секунд раньше или позже… Это проклятая волна…

Картины в ее мозгу проносились все стремительнее. Викки чувствовала, что теряет власть над собой. Где же Вивиан?.. Теперь Викки полностью убедила себя, что отец был прав; Ту Вэй и вся его банда должны быть уничтожены доказательствами их коррупции. Но Вивиан Ло — единственная ее связующая ниточка с партийным лидером Таном — опять исчезла. Она не появлялась в офисе с тех пор, как были похищены дети. И не отвечала на звонки Викки, и не перезвонила по ее просьбе. Чувствуя отчаянье от приближения первого июля, Викки три раза заходила к ней домой, но если Вивиан и пряталась дома, она не открывала дверь…

— Знаешь, Мэри, я вдруг вспомнила — я всегда говорю с Питером так, словно твой отец жив…

— У меня есть отчим, — отозвалась Мэри.

— В Сиднее?

— Нет, В Лос-Анджелесе.

— Как ты зовешь его?

— Лаое.

— Это означает — дедушка?

— Или хозяин. Он гораздо старше, и мы — большая семья.

— Да-а, — сказала Викки, думая о том, что имел в виду Питер, говоря, что Мэри живет в фантастическом мире. Она вдруг вспомнила о его находке. Но Питер казался умиротворенным, и, может быть, они сошлись на чем-то, что не портит им жизнь? Однако Викки была не настроена на компромисс.

— Многие уехали в Сидней?

— Мы больше интересуемся Сингапуром. Сидней слишком далеко.

— От чего?

— От торговли с Китаем.

— Собственно, я никогда не понимала до конца, как твоя семья торгует с Китаем?

Мэри посмотрела на нее пристальным, тяжелым взглядом.

— Есть много способов. Все мы китайцы, в конце концов. В сущности, я давно уже думаю — может, тебе нужна наша помощь, чтобы установить связь с Таном Шаньдэ?

— Извини, не поняла?

Откуда Мэри знала о Тане?

— У нас есть люди в провинции Фуцзянь, которые могут помочь.

— Буду иметь в виду, спасибо. Ну вот, я встаю.

— Не нужно иглоукалывания?

— Нет.

Мэри помахала иглой:

— Подожди минутку, Викки. Я сейчас приведу в порядок твою спину.

— И ты сможешь и дальше слушать мои разговоры с Питером?

Мэри вспыхнула:

— Что это должно означать?

— Ты шпионишь за мной. Ты используешь Питера как прикрытие.

— А для кого я шпионю за тобой, могу я спросить?

— Для своей семьи. Откуда ты узнала, что я ищу встреч с партийным лидером Таном?

— Клянусь тебе, Викки, я не шпионила за тобой. И уж в особенности для моей семьи.

— Тогда как же ты узнала?

— Питер сказал мне, что у тебя есть сумасшедшая идея-фикс, чтобы задействовать Тана для помощи в решении проблемы с водой для «Голден Экспо».

— У Питера, оказывается, длинный язык, — отрезала Викки, чувствуя себя дурочкой, что доверяла ему. Слава Богу, у нее был предлог с питьевой водой.

— И я тебе скажу кое-что еще. У тебя только что был последний сеанс массажа. — Мэри открыла коробочку для игл, положила туда иглу и с шумом захлопнула ее. — Нет, ты просто нечто, Викки. Я с твоим братом уже год, я вернула его в хан как мужчину, который может помочь, и ты же оскорбляешь меня. Я просто не перестаю удивляться тебе, Викки. Я знаю, сейчас на тебя многое давит, но ведь и на меня тоже. И очень жаль, что ты поддаешься этому, потому что рвешь слабые ниточки, которые еще держат эту семью. Может, мне оставить твоего брата твоим нежным заботам? Может, мне отправиться в Сидней? Ты этого хочешь?

— Прости меня.

— До встречи. Ты еще хуже, чем твой отец.

— Я чувствую себя полной дурой. Мне правда очень жаль. Ты можешь простить меня, Мэри?

Фуцзяньские женщины известны своей чувственностью, но столь же известна их гордость, и Мэри не была исключением.

— Пока, — сказала Мэри и выскочила из двери. Ее каблучки застучали по ступенькам. Хлопнула входная дверь. Потом взревел ее «мерседес» — прочь из Пик-хауса.

Ненавидя себя, Викки встала и оделась. Но она была уверена, что кто-то из их круга предал ее отца Ту Вэй Вонгу. — Кто-то должен был сказать ему, что у отца назначена встреча на красной джонке.

Цины, соседи Вивиан из квартиры напротив, выехали в понедельник. Ли, жившие внизу, надеялись сдать квартиру на правах субаренды. Мистер Тон наверху ходил взад-вперед по тонкому паркету, но вывесил около лифта объявление, что продает мебель. И если ее дом мог служить показателем происходящего, казалось, что все, кто мог, съезжали, а те, кто не могли, были в отчаянье.

Вивиан услышала резкий звук через стену — Нэнси, барменша, включила свет в ванной. Нэнси завязала «особые» отношения с кем-то из каэнэровских чинуш и поэтому оставалась.

А Вивиан — нет. Это казалось невероятным и это было невозможно до конца осознать, но ребенок, который должен скоро родиться, подорвал ее решимость связать свою судьбу с Гонконгом. Вивиан обнаружила, что ее раздирают противоречивые чувства. Она кляла физиологию за свои страхи и призывала здравый смысл, но чувствовала, что что-то, чего она не может потрогать руками, гонит ее прочь из дома.

Ее дом давал ей ощущение безопасности до кризиса, разразившегося после заварушки с Китайской башней. Даже продажа его в убыток себе не выход — не было покупателей. Ей нужно просто уехать и ждать, пока кто-нибудь из каэнэровских бюрократов сделает ей предложение о покупке через несколько лет. И она решилась уехать. Ее слабая защита от злых духов теперь была бессильна. Может, ее инбик и ее алтари и зеркала придутся по душе какому-нибудь покупателю-коммунисту, который хоть как-то чтит древние обычаи. Она оставит ему Тинь Хао, но возьмет с собой маленькую фарфоровую статуэтку богини Гуаньинь. Тетушка Чен подарила ее Вивиан, и она хотела в один прекрасный день отдать ее своей дочери, которая росла в ее теле. Она укладывала Гуаньинь в полиэтиленовый пакет, когда раздался звонок из холла. Легкий укол страха пронзил ее.

Обычно она игнорировала звонки, но сейчас она ожидала, что заберут ее вещи, ее шелковые ширмы и прочий скарб. А может, это пришла машина в аэропорт — правда, для этого слишком рано. Но мало ли, кто это мог быть. В этот день она ждала много звонков.

— Белокурая гуйло дала мне сотню долларов, чтобы я позвонил опять, — сказал ей консьерж на кантонском. — Мне отфутболить ее?

— Меня нет дома.

Минутой позже консьерж позвонил опять:

— Тысячу извинений, но белокурая гуйло дала мне еще сотню долларов, чтобы я позвонил снова. И что мне сказать?

— Скажите ей…

Словно издалека она услышала в трубке:

— Пожалуйста, Вивиан. Пожалуйста, мне нужно поговорить с вами.

Вивиан представила себе Викки в фойе, заглядывающую через плечо консьержа, толкаемую людьми, снующими туда-сюда.

— Пожалуйста…

А потом чудо из чудес:

— Я хочу извиниться.

Вивиан была в растерянности.

— Так что мне ей сказать? Дома вы или нет?

— Дома, — вздохнула Вивиан. — Пошлите ее наверх.

Слава Богу, она еще не успела упаковать всю кухню.

Она может предложить кофе. Вивиан налила воду в чайник и поставила на плиту. Потом отдернула занавески. Если она позволила войти Викки Макинтош, то это может сделать и весь оставшийся город. Над Ноз-Пойнт вился дымок. «Опять уличные беспорядки», — подумала она.

Она открыла дверь, услышав шум лифта.

— Сюда, — позвала она. Дочь тайпана выглядела скорбной и измученной. Взглянув на нее поближе, Вивиан увидела, что щеки ее осунулись, и оттого глаза казались огромными, как море. Наверное, она много плакала.

Они обменялись слабыми улыбками.

— Входите.

Викки вошла как кошка, настороженная и напряженная. Но она перешагнула порог входной двери с решимостью, которой позавидовала Вивиан. Сама она уже месяц плелась по улицам, как гусь. Глаза Викки быстро обежали мебель, потом остановились на упакованных вещах.

— Вы уезжаете?

— В Канаду.

— Это несерьезно. Когда?

— Сегодня днем. Хотите зеленого чаю?

Викки казалась подавленной.

— Да, спасибо.

Вивиан пошла к плите, Викки за ней, остановившись прямо за ее спиной.

— Вивиан, я пришла к вам за помощью.

Вивиан вдруг неожиданно почувствовала, что устала от гуйло.

— Мне показалось, что вы пришли извиниться.

Глава 31

Викки почувствовала, что ее решимость выдыхалась, как затухавший прилив.

Если такие талантливые, гордые и честолюбивые китайцы, как Вивиан, отреклись от Гонконга, тогда британская Коронная колония дегенерирует в еще один типичный трещащий по швам от толп народа город на побережье Китая. Как же, хотелось ей спросить, насчет оттачивания ума?

Но потом Викки вдруг вспомнила, как на лице Мэри отразилась боль, прежде чем на нем проступил гнев. Порывистая и решительная, Викки иногда была неправа, и, может, пройдет немало времени, пока подружка Питера простит ее. Она уже начала думать: неужели готовность обороняться — это единственное, чему она научилась у отца?

Она опять взглянула на Вивиан. Несмотря на внешнее спокойствие, эта женщина страдает. И если она, гуйло, была в шоке оттого, что Вивиан решила сдаться и эмигрировать, то сама Вивиан должна быть просто сгустком боли, сожаления, и растерянности.

— Мне жаль, что вы уезжаете. Наверное, это решение далось вам нелегко.

— Простите меня, но мне трудно поверить в то, что вам жаль.

Викки глубоко вздохнула, хорошо понимая: чтобы справиться с привычкой заводиться, нужна постоянная бдительность. Она научилась у отца, как бороться; теперь ей нужно учить себя слушать.

— Мне правда жаль, что вы уезжаете. Гонконгу нужны такие люди, как вы.

Она опять вздохнула, прислушиваясь к ударам сердца, пока набиралась храбрости перейти ближе к сути.

— И, честно говоря, я подозреваю, что мне будет вас не хватать. В вас есть какая-то… ясность, — Викки улыбнулась, довольная, что нашла нужное слово. — Ясность, которой я завидую… Я лишь надеюсь, что то, что я сделала… что я сделала со Стивеном, не повлияло на ваше решение.

И Вивиан вдруг простила ее.

— Может, то, что вы сделали со Стивеном, получилось из-за того, как свернута сейчас голова у многих в Гонконге. Все мы напуганы и в растерянности. И даже у дочери английского тайпана может не быть иммунитета к хаосу. Ни у кого его нет.

— Но ведь вы всегда боролись против хаоса. Почему вы стали думать по-другому? Если вы не возражаете, я спрошу: почему вы уезжаете?

Вивиан разложила листья зеленого чая в две чашки, закрыла крышкой и после секундного размышления поставила их в холодильник. Вода еще не закипела.

— Почти десять лет, нет, тринадцать, — ответила Вивиан, мгновенно поправив себя, — со времен Совместной декларации я спорила со многими семейными парами, говорившими, что если есть дети, то все по-другому. Когда есть дети, то не можешь просто уповать на доброту Пекина. Лучше эмигрировать. Дети всегда смогут вернуться, если дела не станут хуже в ближайшие двадцать лет. Каждый раз, когда я это слышала, я говорила — это только предлог. Как я была неправа! Это правда — все иначе, когда есть ребенок. Вы знаете почему?

Викки покачала головой.

— Я скажу, как думаешь, когда беременна, Викки. Не только отчетливый страх — будет ли мое тело в безопасности, но и что я скажу своей девочке, когда ей будет двадцать один год и мы будем жить в такой клоаке, как Шанхай, где школы — просто смех, и нет никакой работы, и мальчики, с которыми она будет дружить, будут сломлены каждодневной пустотой агонизирующей системы. И тогда она спросит меня: «Мама, а почему ты не сбежала отсюда, когда могла?»

Викки увидела, что в глазах Вивиан блестят слезы. Она пошла к ней, чтобы успокоить ее, но Вивиан отстранилась.

— Я ненавижу, — заплакала китаянка. — Я ненавижу то, что заставляет меня покидать дом. Я не хочу уезжать. Но интересные времена — это для взрослых, Викки, не для детей. Вы бы согласились, чтобы ваша сестра осталась такой ценой?

— Но она будет моей сестрой. Ее отец — англичанин. Вы сможете уехать отсюда в любой момент, когда только захотите, если дела пойдут плохо.

— Мне кажется, вы все время представляете себе здравомыслящий нормальный Пекин. Но он не такой.

— Хорошо, то, что я сейчас говорю, я не сказала бы чистокровному китайцу. Но моя сестра — ваша дочь — сможет стать подданной Великобритании, если вы захотите.

— Защита англичан теперь будет не такой, как прежде.

Вивиан взялась за ручку чайника и подождала, пока закипит вода. Она разлила ее в чашки и закрыла крышки. Были еще причины, чтобы бежать из дома.

— Я боюсь не только Пекина. У моего ребенка есть более страшный враг в Гонконге.

— Не понимаю.

— Ту Вэй Вонг.

— Что? О чем вы говорите?

— Мой ребенок — наследник Дункана Макинтоша. И если вы умрете бездетной, моя дочь будет единственной наследницей Макфаркаров.

— Я не улавливаю вашу мысль.

— Он ненавидел вашего отца. А теперь, простите меня за то, что я говорю это, но, по крайней мере, по его мнению, вы убили его сына.

Викки вздрогнула.

— Ту Вэй Вонг сделает все, что в его власти, чтобы сломать дочерей Дункана Макинтоша. Обеих. Теперь вы понимаете, почему я не могу остаться в Гонконге?

Викки покачала головой.

— Неужели Ту Вэй, у которого голова все время забита разными махинациями, а теперь он еще одержим безумной идеей стать губернатором с подачи каэнэровцев, неужели вы и впрямь думаете, что он станет связываться с убийством ребенка?

— Он не станет убивать. Он будет изводить медленной смертью. Он позаботится о том, чтобы дочь Дункана Макинтоша росла в страхе и нищете. Я не могу допустить, чтобы это случилось.

Она поставила чашки на лакированный поднос и понесла их в комнату. Викки пошла за ней. Вивиан присела на корточки и стала заворачивать в несколько слоев бумаги статуэтку Гуаньинь.

— Извините меня, Вивиан. Но даже несмотря на то, что случилось со Стивеном — видит Бог, как мне жаль, что я вас не послушалась, — я думаю, что это параноидальная идея, ужасно надуманная, ужасно…

— Китайская? — спросила Вивиан.

— Пожалуй, так, если имеется в виду избыток воображения.

— Но вы забываете о том, что сам Ту Вэй «ужасно китайский».

Взгляд Викки остановился на округлившемся животе Вивиан. Уязвимость китаянки больно кольнула ее, и она подумала — сомнительно, что даже после родов она будет искать выход для Гонконга в контактах с каэнэровцами.

Вивиан взглянула на нее, моргая глазами, полными слез.

— У меня такое ужасное ощущение потери. Мне так от этого больно и грустно. Я знаю, что сдаюсь, но не могу пересилить себя.

Она стала снова запаковывать статуэтку Богини милосердия — ее руки были как ватные. Викки присела рядом с ней с клейкой лентой, гадая, как вообще она сможет добраться до Тана Шаньдэ без помощи Вивиан?

— Я отвезу вас в аэропорт.

— Я уже заказала машину.

— Пожалуйста, позвольте мне довезти вас. У меня отличная идея! Мы можем сесть на новый катер. Гораздо лучше уезжать из Гонконга по воде. Более приятные воспоминания, чем поездка на машине по пыльным улицам… Пожалуйста, позвольте мне. И вы скажете моей сестре, что мы ехали вместе.

Вивиан не могла оторвать взгляда от серебристых башен, кольцом обрамлявших гавань. Здания сверкали даже в водянистых солнечных лучах, пробивавшихся сквозь влажный знойный июньский воздух. Она вспомнила, как в первый раз пришла на Стар Ферри, держа за руку мать, а та болтала с американским моряком.

С ужасающей ясностью она наконец поняла, что гонит ее из Гонконга. Каждое слово, сказанное ею Викки, было правдой, но не всей правдой. Ее неразрывная связь со своим ребенком не только физиологическая: она поклялась, что ее дочь никогда не проснется с вопросом: когда мама опять вернется домой. Она не может позволить, чтобы ее страстное желание увидеть Гонконг свободным в новом Китае сломало жизнь девочки, как калечили жизнь самой Вивиан корыстные и взбалмошные страстишки ее матери.

Викки облокотилась на поручни рядом с ней.

— Красиво, правда? Трудно поверить, что дела так плохи.

Вивиан опять заморгала, подавляя слезы. Большие города всегда красивы издалека. Даже Шанхай, на который любуешься с реки, кажется неотразимым. Люди, подобные ее отцу, и деду, и Ма Биньяну, и ей самой, которые старались изменить все к лучшему, были отмечены печатью проклятья словно некоего рода близорукости, которая требовала взгляда поближе. Она чувствовала себя так, словно она предатель.

— Вивиан? Вы могли бы, несмотря на то что будете в Канаде, помочь мне связаться с Ма Биньяном? Вдруг он сможет свести меня с Таном Шаньдэ.

— Я-то могу, но вот он не сможет, — ответила она уныло. — Ма Биньян теперь вне круга Тана. Он потерял свой статус из-за того, что не смог принести Тану доказательства вашего отца. Тан стал меняться.

Последняя надежда Викки погасла.

— Это значит, что вы…

— Ма Биньян был моим «связным» с Таном, но Тан вдруг некоторым образом… проникся ко мне. Он назвал меня шанхайской женщиной.

— Это серьезный комплимент.

— Это так, но не в случае с Таном. Благодаря его окружению ему перестала нравиться честность и прямота. Боюсь, сила его раздражает, когда это касается его самого. Я потеряла веру в лидеров, Викки. Гораздо лучше те системы, которые могут защитить нас от лидеров.

— Но как можно что-то изменить без лидеров?

— Я не знаю.

От причала в аэропорту Викки проводила Вивиан по спуску, покрытому красной ковровой дорожкой в роскошный, но пустой холл. «Роллс-ройс» поджидал, чтобы доставить пассажиров к их самолетам. Отказавшись помочь Викки связаться с Таном, Вивиан почувствовала себя обязанной сделать для нее что-нибудь взамен. Она предложила Викки написать рекомендательные письма к своим многочисленным «старым друзьям» на шанхайских фабриках и обещала служить Макфаркарам в качестве консультанта — в любой момент, когда это понадобится Викки.

Викки пыталась заставить себя думать о делах, когда скоростной катер отеля «Голден эйрпорт хотэл» Макфаркаров мчал ее через гавань назад к острову Гонконг.

— Сверкающий новенькой краской «Инвернесс» был выкрашен в красный и желтый — традиционные цвета старой пароходной линии Фаркаров. Выполненный по образцу длинного, обтекаемого китайского судна и украшенный красивым бушпритом в виде головы дракона, он летел по воде почти бесшумно. На Ай Цзи, которого Викки назначила капитаном, было в таком количестве разных позолоченных нашивок, что это посрамило бы самого капитана «Королевы Елизаветы II». Два его помощника и четыре взволнованные девушки в красно-золотистых платьях, чьими обязанностями было встречать пассажиров и следить за тем, чтобы они ни в чем не нуждались, казались довольными, что они наконец приступили к работе.

Викки была единственным пассажиром: правительство до сих пор не дало ей лицензию на открытие линии паромов и катеров от Центра к Лантау. Позади, у пирса, ждал подобным же образом раскрашенный «Данди» с набранным экипажем, готовый к отплытию в любой момент, когда Викки удастся пробраться сквозь препоны бюрократической машины. Но этот саботаж, конечно же, был напрямую связан с желанием каэнэровцев заграбастать отель «Голден» на «Экспо-97».

Ее надежда обезопасить себя при помощи угрозы каэнэровцам, что они получат недостроенные здания ко дню переворота, угасла во время краха на рынке недвижимости — Макфаркары, подобно многим другим ханам в городе, зависели теперь от банков — многие из них находились под контролем каэнэровцев, и в любой момент по указке Пекина, банки могли начать давить на Макфаркаров, принуждая их принять любые невыгодные условия продажи, какие только захочется диктовать мистеру Ву.

Проблема с питьевой водой на «Экспо» и катера на Лантау были козырными картами мистера Ву, и самое большое, на что могла надеяться Викки — это один неполный рабочий день в неделю. Но тем не менее «Льистон» и «Лох Инвен» были почти готовы на их судостроительном заводике, к ним должны были присоединиться «Форт Вильям», «Инвермористон», «Милтон» и «Глен Эфрик», и благодаря этому маленькому флоту Макфаркары смогут наладить сообщение между аэропортом и Центром или Коулуном каждые четверть часа.

Но самым отрадным для Макфаркаров была авиалиния «Голден эйр фрэйт». Приобретя первые полдюжины «Ан-250», права на посадку и на взлетные полосы в Штатах, ее воздушная флотилия начала перевозить огромное количество грузов из Шанхая. Но даже в этом случае прибыль пока не покрывала долгов, и Викки часто вспоминала, как говорил Хьюго — каэнэровцы могут прихлопнуть ее начинание одним телефонным звонком.

Почувствовав какую-то возню неподалеку от себя, Викки оглянулась и увидела, как девушки столпились около пульта связи катера — там, где телефоны и биржевые сводки были к услугам пассажиров. Одна из них вытащила листок бумаги из факса и протянула его Викки. Казалось, китаянками овладела паника. Викки внимательно рассматривала листок — несколько колонок виртуозно написанных китайских иероглифов на официальном бланке Аллена Уэя.

— Что это? Совершенно секретно?.. Это какой-то бред. Паранойя.

— Тут говорится, что англичане забирают золото Гонконга, тайпан.

— Какое золото Гонконга?

В одну секунду она набрала номер своего офиса. Ответил Питер:

— Где ты?

— В гавани на «Инвернессе».

— Ты видела факс?

— Это какая-то липа. Тут нет ни грамма смысла.

— Думаю, тебе лучше отправиться в аэропорт. Слишком поздно, чтобы пытаться добраться до Пик-хауса.

Викки почувствовала, что ее пробирает дрожь. Но она не собирается улепетывать в аэропорт. Она стала размышлять. В сущности, с катера она могла связаться с любым зданием в городе.

— Быстро отправьте китайцев по домам, — приказала она. — И вызовите всех англичан в яхт-клуб. Я увижусь с тобой там. Вы не будете в безопасности в «Макфаркар-хаусе».

Книга пятая

ГОНКОНГСКАЯ ЖЕНЩИНА

23–30 июня 1997 года

Глава 32

Ночь длинных ножей, которую Чип и его сослуживцы по Королевскому гонконгскому полицейскому тактическому подразделению, первой коулунской роте окрестили мгновенно и не сговариваясь «факсовыми бунтами», разразилась одновременно на всех концах порта Виктория. Время для мошеннической «утечки информации» было выбрано изощренно верно — когда банки уже закрыты, и это обещало всем, кто боялся за свои сбережения, ночь, полную растерянности, паники и черных мыслей. Погромщики и мародеры атаковали торговую зону «Голден майл» на Натан-роуд, напичканную разными магазинами, тогда как разъяренные банды на стороне острова Гонконг маршировали к Дому правительства, где Аллен Уэй устраивал роскошный коктейль для трех дюжин местных глав крупных корпораций и их жен.

Выкрики и скандирования гулким эхом отдавались среди старых зданий, церквей и садов, когда почти обезумевшие от бешенства служащие офисов, рабочие, продавщицы магазинов и помощники поваров карабкались по крутым и узким дорогам Центрального района, требуя, чтобы губернатор заставил банки открыться и они смогли бы обналичить золотые сертификаты и опустошить сейфы.

Так как последствия краха, связанного с Китайской башней, все еще не изгладились, охрана возле Дома правительства была усиленной, включая забаррикадированные ворота и вызывающее трепет зрелище британских войск-гуркхов, расположившихся лагерем на лужайках специально в поле зрения, и тщательно замаскированные вертолеты на случай экстренной эвакуации губернатора, его помощников и их защитников. Видавший виды Королевский морской авианосец благоразумно маячил на горизонте в Южно-Китайском море, со спасательной командой, вертолетом и свежими гуркхами на борту. Но бегство не входило в планы импульсивного и энергично-взрывного Аллена Уэя.

Губернатор неожиданно замолчал на середине своей неофициальной речи, сутью которой было напоминание его гостям-бизнесменам, что Гонконгская международная экспозиция, которая должна открыться первого июля на Кай Тэ под девизом «Гонконгу есть что показать миру», нуждается в кое-каких дополнительных вкладах наличности. Выкрики и скандирования становились все громче, и вскоре стало ясно, что несколько тысяч людей собрались на улице.

— Прошу прощения. Одну минутку.

Уэй энергично растолкал своих телохранителей и пробежал по траве к железной ограде, оказавшись лицом к лицу с толпой. Выхватив портативный мегафон у встревоженного английского офицера, бросившегося ему наперерез, он обрушился на нее на крепком кантонском.

— Этот слух — дерьмо собачье. Факс — это липа. Англичанам не нужно ваше паршивое золото, а если бы и было нужно, я не дал бы им заграбастать его. Ваше золото и мое золото — здесь, в Гонконге, в целости и сохранности, как императорская б…

Полная банка соды пролетела сквозь ограду. Она попала ему прямо в лицо, и он тяжело рухнул, ударившись виском о приклад винтовки гуркха. На какую-то секунду все застыли, глядя неотрывно на тело, распростершееся на траве, — пиджак расстегнулся, и красный галстук алел на рубашке, как рана.

Дебби, его ассистент, бросилась к нему и нагнулась над Уэем. Что-то в трагическом оцепенении ее плеч неверно сказало толпе, что он мертв. А когда она поцеловала его в губы от радости, что он только ушибся, находившимся в отдалении показалось, что это было попыткой сделать ему искусственное дыхание.

В шоке люди разбрелись кто куда, сползая с холма и оставив онемевшего нападавшего в одиночестве. Полиция арестовала его, а Аллена Уэя погрузили в машину «скорой помощи», несмотря на его протесты и выкрики, что у него просто болит голова.

Гораздо хуже обстояли дела на Натан-роуд.

Когда он только увидел первую копию факса, Чип правильно предсказал, что основная заварушка будет на «Голден майл» из-за большого количества ювелирных магазинов и лавочек, торговавших золотом. Там всегда ошивалось много сомнительных типов, которые могли в такой момент подсуетиться под предлогом того, что раз кто-то крадет их золото, то они лучше украдут еще чье-нибудь золото, чем останутся с носом. Эта мысль была особенно по душе тем, у кого не было золота вообще, но кто был всегда готов смести в карман неожиданно свалившиеся золотые горы.

Три бугая захватили автобус и протаранили им закрытые ставнями окна самого дорогого магазина. Честные и незлобивые прохожие спешили укрыться в безопасных местах. Мародеры ворвались в незащищенный магазин, сражаясь с клерками и охраной, — со всеми, кто подвернется под руку, — за цепочки, кольца, браслеты, кулоны, колье, броши. В считаные секунды погромщиков стали уже сотни, тысячи, и все новые высыпали на улицу из прилегавших переулков, круша витрины и жадно хватая сокровища, сверкавшие в них. Поезда метро подвозили все новые тысячи из отдаленных районов. Лавина молодых и бедных извергалась со станций Цзин Ша Цзуй и Джордан — слух разнесся далеко и быстро.

Полиция была приведена в боевую готовность сразу же, как только был получен факс о золоте — предупреждение об угрозе законности и порядку, но комиссар быстренько превратил все в «боевую мобилизацию». Чип уже и так проходил свой срок службы в антиповстанческом корпусе — он был вторым после командира по званию в его роте, состоявшей из четырех взводов. Потом неожиданно, в разгар совещания командного состава роты, когда радио уже трещало, передавая рапорты о погромах и поджогах, несколько типов из Независимой комиссии по борьбе с коррупцией вошли строем в комнату и арестовали командира первого взвода за самоуправство и превышение полномочий.

У всех отвисли челюсти, но никто, включая и самого комиссара, не стал спорить, когда крючкотворы из НКБК держали свою речь. После того как бедолагу увели в наручниках, командир роты — китаец на шесть лет моложе Чипа — спросил, не хочет ли тот взять на себя командование взводом. Чип согласился, хотя командовать сорока мужчинами во время уличного боя было уже не так заманчиво, как во времена его юности, когда он к тому же был привычен к такого рода вещам. Однако было много младших по званию инспекторов-китайцев, к которым командир роты мог бы обратиться с этим предложением, и Чип еще раз поздравил себя с тем, что купил шлюп.

Три громких свистка сопровождали зычное «Становись!» сержанта. Чип смотрел сверху из комнаты совещания, как строились его люди. На них была форма, защитные шлемы, кобура и патронная сумка в руках, полицейские дубинки, противогаз, висевший упакованным в сумку через плечо. Восемь человек из его первого отделения принесли щиты, которые положили у ног. За ним последовали второе, третье и четвертое отделения с ракетницами полуторадюймового калибра со слезоточивым газом, деревянными пулями и автоматами. Менее нагруженные полицейские первого отделения грузили резервное вооружение в транспорт взвода — три темно-голубых грузовика и «лендровер».

Когда они были готовы, Чип спустился и отдал приказ садиться по машинам. Его люди побежали к закрепленным за каждым местам — по два отделения на грузовик. Чип сел рядом с водителем «лендровера», взводный сержант и адъютант — позади него. Маленькая колонна выехала на улицу — до Натан-роуд было пять минут езды. Остальные взводы исчезли, отправившись на другие улицы.

Чип оглянулся и посмотрел на сержанта — кантонца, крепкого как бронепоезд, и своего хмурого ординарца — человека, от которого он будет зависеть, если станет горячо.

— Тебя что-то гложет, мистер Ли?

— Эти ублюдки из иммиграционной службы в Нью-Йорке меня завернули.

— Да, Нью-Йорк для тебя закрыт.

— И теперь мне некуда уехать.

— Не волнуйся. Ты далеко пойдешь в Гонконге.

— А я вовсе не хочу идти далеко в Гонконге, старший инспектор. Моя подружка нашла работу — устроилась переводчицей в ООН.

— Я видел ее, — пробасил сержант. — Такие девицы превратят твою драгоценную нефритовую мужскую гордость в шанхайскую лапшу. Лучше найти девушку попроще и подобрее. Правда, старший инспектор?

— Да уж, такая скрутит, — согласился Чип.

Ординарец был достаточно несчастен, чтобы нагрубить в ответ.

— А ты небось скучаешь по своей английской вдовушке?

Казалось, сержант был готов вышибить зубы ординарцу Ли, но Чип только улыбнулся. Сколько ни старайся, от этих китайцев ничего не утаишь.

— Да, мне она небезразлична.

— Вот так же и я отношусь к своей подружке. Но дело не только в разлуке.

Все замолчали. Чип знал, о чем они думают. Ординарец затронул больную тему для всех китайцев, служивших в армии. В полиции уже начались первые сокращения. Но где все они окажутся, если каэнэровцы совсем распустят гонконгскую полицию, о чем жужжали упорные слухи? На улице. Одни. Без полицейского удостоверения, с одними только воспоминаниями.

Плотный поток такси вытекал из опасной зоны, когда они приближались к Натан-роуд. Со слепящими голубыми огнями и воющими сиренами они завернули за угол. «Господи Боже! — подумал Чип. — Да в этой толпе не меньше десяти тысяч голов». Издалека эта масса народа казалась рисовым полем, колыхаемым ветром.

— Остановись здесь, — сказал он шоферу, указывая на место примерно в ста пятидесяти ярдах от толпы. Другие взводы должны были подтянуться с боковых улиц.

— …Здесь! Адъютант, разведайте обстановку.

Мистер Ли спрыгнул вниз с автоматом и занял позицию около дверцы, лицом к толпе. Он обежал глазами улицу и крыши домов. Лавина сновала внутрь и наружу из развороченных магазинов, блокируя путь от тротуара к тротуару. Звон разбиваемого стекла и зловещие горловые выкрики доносились из этого месива.

Когда ординарец доложил, что их позиция безопасна, Чип встал позади него и повернулся к грузовикам.

— Выходите из машин.

— Лок че, — рявкнул сержант, повторяя команду на кантонском.

Полицейские слезли с грузовиков и построились около них в колонну из четырех цепочек по восемь человек в каждой. Тяжело вооруженное четвертое отделение зарядило винтовки, автоматы и дробовики и повернулось к грузовикам, охраняя, тогда как остальные три встали лицом к толпе.

Первое отделение, стоявшее в авангарде, было предназначено для арестов. Чип стоял непосредственно позади этих парней. Его рост давал ему преимущество хорошо видеть поверх голов полицейских-китайцев. По бокам от него стояли сержант и ординарец мистер Ли — оба с винтовками. Они внимательно изучали крыши домов, полускрытые за наворотами неоновой рекламы. Сзади стояли второе и третье отделения со слезоточивым газом и деревянными пулями, и замыкало колонну четвертое отделение, охранявшее их единственное средство спасения в случае отступления.

Толпа заметила их.

За те полминуты, которые потребовались взводу, чтобы выгрузиться из машин и построиться в колонну, гул превратился в рев во все глотки. Хотя было еще довольно светло, грузные неоновые огни над головой, словно размываемые в воздухе моросящим мелким дождем и туманом, окрашивали мокрую улицу в красный цвет. Чип отметил странное отсутствие машин и такси. Далеко в конце толпы он увидел автобус, врезавшийся в здание. Если не считать этого инвалида, вокруг было только людское море — плотная масса шириной в сотню футов, от здания к зданию, которая стала постепенно приближаться ко взводу. По крайней мере, тысяч десять, заключил он, и все новые и новые люди накатывали со станций метро и близлежащих улиц.

Он поднял мегафон, висевший на шее, и его усиленный передатчиком голос гулко отозвался среди зданий:

— Расходитесь! Расходитесь с миром!

Адъютант Ли поднял транспарант, на котором китайскими иероглифами был написан приказ расходиться, а потом перевел на китайский еще и через громкоговоритель — как и все команды Чипа по-английски в дальнейшем.

— Цин бин янь кван во! Пинг саан хой!

Чип был отлично вышколенным знатоком своего дела — он служил в полиции всю свою взрослую жизнь. Но его не могло не поразить то, как на него надвигается стена их десяти тысяч безликих в ярости голов, выкрикивающих кровавые угрозы. Он повторил приказ расходиться, и Ли снова перевел…

— Пинг саан хой!

С винтовками наперевес взвод двинулся вперед, твердо ступая по мостовой. Чип позволил им пройти пятнадцать ярдов и крикнул:

— Стой!

Толпа, сначала застывшая, поползла вперед, как только полицейские остановились. Они подбирались слишком близко, сквернословя, хватая кирпичи и распаляя свою злость. Нахрапистость и безрассудная храбрость озверевшей китайской банды — штука, способная просто потрясти. Никто не забудет, как восемь лет назад подобная лавина бросалась с голыми руками на танки в Пекине.

— …Пинг саан хой!

Когда Чип впервые приехал в Гонконг — бывалый сержант английской полиции, служивший ее величеству королеве в Родезии, Адене и Сингапуре, прошедший подготовку в школе антиповстанческой службы в Фэн Лин, — он казался самому себе матерым служакой. Сегодня Чип понял, что он — большой, крепко сложенный парень, с громким голосом, румяными, как от джина, щеками, в хорошо подогнанной форме, — еще никогда не попадал в такую жаркую переделку. Он сжимал в руке дубинку, которой время от времени ударял по ладони для пущей выразительности.

— Ваша банда, — прогремел он с заметным йоркширским акцентом, — отличается от законопослушной толпы тем, что вы утратили чувство ценности и важности, — хлоп дубинкой. — Нет больше никакого уважения к закону, — хлоп. — Нет страха перед последствиями нарушения закона, — хлоп. Вы превратились в бандитов и совсем помешались — все, сразу.

Он замолчал, посмотрел на обожженные солнцем молодые лица и продолжил доверительным тоном:

— Поодиночке каждый из вас — неважно, китайцы или англичане — может быть вполне цивилизованным человеком. Но вместе, в банде, вы становитесь дикарями. Варварами. Дело полиции, парни, — напомнить каждому впавшему в слабоумие существу, что он — личность. Человек. Человек, который может чувствовать боль, у которого кровь может потечь из раны и который не хочет провести ночь в полицейском участке. Короче говоря, парни, расходитесь.

Конечно, парни, иногда обстоятельства заставляют нас силой разгонять тела — чтобы мозги проснулись и пошли за своими головами…

Он опять замолчал, повертел дубинку в руках и скомандовал:

— Надеть противогазы!

— Даай фонг кук минь гуй!

Каждый полицейский в каждом отделении имел свой номер — от одного до восьми. Обычно нечетные номера были прикрывающими. И теперь ординарец Ли прикрывал Чипа, пока тот надевал противогаз, прежде чем натянуть свой. Чип отдал приказ второму отделению. По команде они встали по бокам первого отделения, зарядили ракетницы слезоточивым газом и выступили на несколько шагов вперед.

— Расходитесь или мы применим газ!

Шквал кирпичей и бутылок был ответом на перевод адъютанта Ли. Но они не долетели и упали совсем близко.

— Второе отделение! Под высоким углом! Целься!

Так как ветер дул в сторону взвода, Чип хотел, чтобы выстрел газом был произведен за спину толпы. Важно рассеять задних, чтобы передним было куда отступать. Он и его сержант рассчитали, куда их люди должны направить свои ракетницы.

— Выше, номер седьмой… Правее… Огонь!

Хлопнули залпы, и баллончики с газом взлетели высоко и лениво шлепнулись в дебри толпы. Полицейские перезарядили ракетницы. Охрана грузовиков бросилась вперед и собрала пустые баллончики в мешки.

Клубы белого дыма взвились из сплошной темной массы. Порывистый ветер быстро разнес газ, как облака. Образуя сгустки в центре и истончаясь, как хвосты, к периферии, он отогнал толпу на двести ярдов назад.

— Вперед!

Взвод перебежкой одолел двести ярдов, менее нагруженные вырвались вперед, и строй нарушился.

— Стоп!

Они остановились и перестроились в прежнем порядке. Опять Чип велел толпе расходиться, и опять Ли размахивал своим транспарантом и переводил на китайский. Новый шквал атаковал полицейских — все, что подворачивалось под руку банде, с грохотом падало на землю.

— Смотрите туда, сэр.

— Я вижу.

Любопытный метательный снаряд приземлился среди упавших кирпичей и камней — крашеная банка, залитая бетоном, из которой торчало что-то вроде ручки для броска. Его было просто делать, но это совсем не означало, что кто-то просто наспех замешал, сунул в банку и побежал к бандитам. Бетону нужно было застывать целую ночь, что говорило о том, что все планировалось заранее.

Они опять подходили слишком близко.

— Второе отделение. Под высоким утлом. Целься… Огонь!

Дым начал вздыматься, заволакивая неон, потом стал быстро разлетаться в разные стороны. Ветер становился сильнее.

— Огонь!

— Расходитесь!

— Цин бин янь кван во! Пинг саан хой!

Банда ревом встречала свое поражение.

— Огонь!.. Вперед… Стоп!

Пятьдесят ярдов — самое большее, что они смогли отвоевать. Глядя поверх голов своего отделения со слезоточивым газом, Чип подумал: что будет, если толпа станет еще больше. Другие взводы должны были уже прибыть на Натан-роуд, но их там не было, и это означало, что они тоже встретили сопротивление, и какое-то время каждый взвод должен надеяться только на свои силы.

— Следует ли нам вызвать подкрепление, сэр? — спросил до этого неразговорчивый сержант.

— Пока еще все в порядке, — ответил Чип, чтобы успокоить людей. — Отделение с газом! Под высоким углом. Целься. Огонь!

Натан-роуд выглядела так, словно стена тумана вползла с моря. Газ висел над толпой, клубился перед ней, пока взвод Чипа не потерял ее из вида. Когда ветер немного разогнал облака газа, толпа катилась назад, стараясь побыстрее разбежаться, и стала растекаться по многим боковым улочкам и переулкам.

— Вперед!

Они опять двинулись вперед, Чип бежал в авангарде, мегафон бил по его груди, кобура хлопала на боку, и пот тек под душный противогаз, через который просочилось достаточно слезоточивого газа, чтобы раздражать глаза и жечь нос и горло.

— Целься!

Чип приказал отделению с газом отступить назад, и первое отделение опять оказалось впереди, чтобы поймать последних смутьянов, когда банда разбежится, и приготовиться пойти по улицам и прочесать здания, чтобы восстановить мир и спокойствие. Банда продолжала откатываться назад.

Он уже готов был отдать приказ продвинуться еще и пригрозить гневом Божьим вместо нового залпа слезоточивого газа, когда по улице разнесся слух, что китайский губернатор Гонконга Аллен Уэй убит английскими войсками. История передавалась от одного к другому, обрастала невероятными подробностями с подачи провокаторов, гревших руки на глубоко укоренившемся чувстве, что их предали, и — как любая хорошая выдумка — выработала свою собственную внутреннюю логику. Англичане послали войска охранять золотой конвой, который должен был перегрузить золото на борт английского судна у Старого королевского причала. Аллен Уэй был двоякого мнения об этом грабеже и велел его остановить.

— Это — китайское золото, — слышали его протест. — Верните его народу Гонконга.

Высокий белокурый голубоглазый офицер гуйло сшиб его с ног, и маленький, крепенький солдат-гуркх ударил его ружейным прикладом. Аллен Уэй умер за своих китайских братьев.

— О чем это они болтают?

— Англичане убили губернатора Уэя.

— Скажите им, что губернатор Уэй жив. Он в больнице.

Ли перевел — его заглушал рев толпы.

Ветер принес неожиданный дождь. Мощные потоки воды смывали слезоточивый газ с пылающей кожи, и так же неожиданно банда опять взялась за свое.

— Расходитесь!

— Цин бин янь кван во!

— Второе отделение, вперед! Низкий угол. Целься. Огонь!.. Огонь!..

— Это их не остановит, сэр.

— Черт возьми, я сам вижу! — огрызнулся Чип, и сержант, который знал его десять лет, удивился, обнаружив, что у спокойного англичанина в жилах течет кровь.

— Третье отделение, вперед!

— Даай саам! — позвал третье отделение сержант. Полицейские с деревянными пулями двинулись вперед справа от газового отделения.

— Даай саам секшн яп даан.

Они зарядили винтовки деревянными пулями, а второе отделение разрядило свои ракетницы. Потом третье отделение встало впереди второго. Чип, сержант и ординарец пошли за ними и заняли позицию впереди линии.

Чип поднял свой мегафон.

— Расходитесь, или мы применим более крутые меры!

Ли перевел.

По толпе бандитов прокатилась волна. Из разбитых окон и развороченных магазинов высунулись лица. Чипу показалось, что авангард бандитов начнет разбегаться.

— Скажите им еще раз, чтоб расходились, или мы применим более крутые меры.

— Саам хой фау… — Но когда он закончил, стоящие напротив полицейских заорали во всю глотку воображаемые слова Аллена Уэя.

— Они свихнулись.

Стена бегущих людей, становившаяся все огромнее из-за примкнувших орущих, двинулась на полицию.

— О Господи! — пробормотал Чип, потрясенный их безрассудной отвагой. Сержант был прав. Десять тысяч людей сошли с ума и отбросили всякий страх.

— Третье отделение, под низким углом. Целься.

— Даай саам секшн, даай кок до миу юнь. — Голос ординарца Ли поднялся до истерически высокой ноты.

Восемь полицейских-китайцев направили свои пистолеты на приближавшуюся толпу.

— Огонь!

Один громкий хлопок — они все выстрелили разом, и низкий стон прокатился по бегущей массе. Восемь дыр появились в стене, словно ее прошибло ударами гигантского кулака. Тела рухнули, и люди стали падать на них, но стена продолжала двигаться. Кирпичи, бутылки и кустарно сделанные снаряды с бетоном полетели в авангардную линию взвода. Полицейские перезарядили пистолеты.

— Огонь! — скомандовал Чип.

Еще один громкий залп, на этот раз более разнобойный, и опять жуткий стон, когда передняя линия толпы впитала шквал легких деревянных пуль, словно живая губка. Толпа пошатнулась и приостановилась.

Град бутылок и камней полетел в полицейские ряды.

Парень из третьего отделения упал. Охрана грузовика, раньше подбиравшая пустые газовые баллончики, оттащила его. Чип вступил в брешь, чтобы лучше видеть.

— Сэр! На крыше.

Он взглянул наверх. Высоко на верху шестиэтажного здания, прямо над головой у взвода, на фоне пасмурного неба, расцвеченного красным неоном, наклонилась какая-то тень и обрела плоть, когда тот поджег горючую смесь.

— Застрелите этого человека!

Винтовка была снята с плеча ординарца Ли. Чип ожидал звука залпа и падения тела.

— Давай, Ли! Застрели его!

Невозможно точно сказать, что именно промелькнуло в голове у Ли в тот момент, но Чип мог догадаться. Меньше чем за месяц до переворота — к этому времени все тела уже будут сосчитаны, рапорты написаны, и каэнэровцы потом возьмут под контроль Королевскую полицию Гонконга — разве полицейскому-китайцу Ли нужен мертвый смутьян, убитый прямо из его оружия? Одно дело стрелять, стоя в строю, в безликую толпу, и совсем другое — действовать одному и быть на виду. И быть вычисленным.

— Номер второй. Застрелите его!

Сержант, внимательно рассматривавший крыши, резко развернулся и выстрелил. Он промазал, и бензиновая бомба с пылающим хвостом полетела с неба.

Глава 33

Бомба — бутылка из-под бренди, наполненная бензином и с подожженным хвостом, — приземлилась прямо у ног Чипа и плеснула жидкий пылающий огонь на него и семерых оставшихся парней третьего отделения. Полицейские, охранявшие грузовики, бросились к ним с огнетушителями. Языки пламени лизали форму Чипа, ослепляя его. Его люди кричали. Он не мог видеть, но он слышал и почти чувствовал, несмотря на жгучую боль, напор глыбы банды, которая неслась на него.

— Четвертое отделение! Вперед! — закричал он, но его голос был едва слышим. Пламя душило его, и в легких больше не было воздуха.

Он почувствовал, как пожарное отделение бросилось к нему, кто-то тащил его назад с переднего края. Он пытался встать и остаться на месте.

— Огонь!

Щелкнули затворы, а потом захлебывающиеся автоматы открыли огонь. Чип не мог видеть и не мог дышать. Он судорожно глотнул воздух, и пламя лизнуло его легкие. Автоматные очереди застрочили опять, отдаваясь громовым эхом среди зданий «Голден майл».

— Отступаем! — услышал он свою вторую команду. Но было слишком поздно. Банда была уже здесь, их ноги сотрясали землю.

Ту Вэй Вонг смотрел, как горит его город. Столбы дыма вздымались на утренней заре над Цзин Ша Цзуем, Ноз-Пойнтом, Монг Коком, коптя небо и дрейфуя дальше к Китаю. Туристы бежали первыми, бросая отели, владельцы которых наслаждались бумом любопытства с приближением переворота. Подсчитав данные, полученные из его многочисленных отелей, он определил исходную цифру в четыре сотни тысяч человек, не считая завернувших назад круизных кораблей. Причалы опустели. Заказанные задолго номера на последнюю неделю июня и первую неделю июля — «Неделю переворота», как назвали ее в рекламных брошюрах, похоже, никогда не увидят клиентов.

Все мировые средства массовой информации сосредоточились на раздираемом беспорядками городе. Никто из сидящих около телеэкранов не остался в неведении насчет свирепости банд или безнадежного сопротивления законопослушных. Все, у кого были на руках необходимые документы, чтобы сесть на борт самолета, корабля или даже на поезд через Китай, рвались уехать. Те, кто не имел возможности уехать, предпочитали умереть. Практически каждый выпуск международных новостей кончался показом длинных очередей отчаявшихся людей, умолявших о визе в консульствах США, Канады и Австралии. Но самой неизгладимой картиной была молодая женщина с детьми, стоявшая на коленях у ворот забаррикадированного английского консульства и молившаяся в гуще людей, сжимавших в руках камни.

Особое наслаждение Ту Вэй находил в том, что знаменитый гонконгский «Нун Дэй Ган», символ британской культуры, ощетинился рядами пулеметов, около которых прохаживались офицеры-англичане в пуленепробиваемых жилетах. Пространство перед полицейским офицерским клубом было обнесено рядами острой, как бритва, колючей проволоки, что делало его недосягаемым для телерепортеров, шнырявших по Глостер-роуд.

Все вышло очень просто и легко. Вонг стал подозревать, что если бы он даже сидел сложа руки, не пропустил бы этот факс через весь Гонконг и не задействовал бы триады для раздувания злобы, это бешенство все равно нашло бы себе выход. Бунты были неизбежны. Он мог бы и поменьше хлопотать. Но вся штука состояла в том, что ему нужен контроль над происходящим.

На третий день по Гонконгу поползли слухи, что каэнэровские войска скапливаются на границе. Сутками позже Народно-освободительная армия заявила об этом официально. Северные формирования — не кантонцы — вторгнутся в колонию, если бесчинства не прекратятся. От такой перспективы иностранцы, всю жизнь жившие и работавшие в Гонконге, стали срочно собирать чемоданы. В конце концов, прошло восемь лет после кровавой бойни в Пекине. Ушлые типы, как доложили Ту Вэю, перепродавали билеты втридорога, грея руки на неожиданном буме отъездов.

Курсируя между окнами офиса, колокольчиком Чжоу и телефоном на тиковом письменном столе, Ту Вэй Вонг ждал, пока он почувствует, что настал момент. Это все равно как приготовить вок, подумал он. Очень важно приготовить ингредиенты к тому моменту, когда температура масла была самой высокой. Сама готовка должна происходить на пылающем огне.

— Приведите мистера Ву.

Тяжело опираясь на трость, он поплелся назад к окнам. Он мог видеть из своего офиса два «убежища от тайфунов» — причал Ематей на Коулуне и плавучий город, в котором сосуществовали танка и королевский яхт-клуб в Козвэй Бэе. На каждой джонке, яхте и сампане, доложили ему, было полно провизии для путешествия по океану.

Друзья Джона Чипвуда-Чипворда по яхт-клубу собрались на неофициальный вечер его памяти вместе с его друзьями из полицейского офицерского клуба на усиленно охраняемом полуострове Кэллэт-Айленд. Полицейские были молчаливы и подавлены, они потеряли еще нескольких за эти три дня, и никто не мог сказать, что эти потери были последними.

Моряки были тоже подавленными. Многие волновались за свои семьи и дома, куда они не могли вернуться с тех пор, как начались бои. Мало кто представлял себе размах хаоса, пожравшего город. Никто толком не знал, что сказать о Чипе. Викки встала и заговорила о том, каким он был легким в общении, каким уравновешенным и жизнелюбивым и как это помогало ему в работе и увлечении морем, и под конец повторила слова ее отца, что Чип был «прирожденным моряком». Она знала, что этого совсем недостаточно, но что можно говорить о человеке, умершем на боевом посту на переднем крае, когда будущее потеряно?

Лишь одной Мэри удалось произнести глубокую и человечную эпитафию после церемонии, когда они вышли на веранду яхт-клуба в тщетной надежде поймать освежающий ветерок.

— Чип был, — сказала Мэри, — самым галантным и тонким гуйло, какого я только знала.

Ледяной взгляд в сторону Викки дал ясно понять, на какой конец этой шкалы она поместила тайпана Макфаркаров, но Викки только кивнула в знак скорбного согласия. Чип казался таким чистым и невинным, несмотря на свою работу. Грация, изящество, подумала она, это, наверное, способность делать свою работу, не будучи отягощенным своими поступками. Ей стало жаль, что она не сказала этого собравшимся.

— За Чипа, — сказал Питер, поднимая бокал с кока-колой. Она не видела, чтобы он пил со времен начала беспорядков, — еще одно напоминание о том, как она ошибалась в отношении Мэри. Викки подняла свой бокал — ее кока-кола была теплой. Холодильники и кондиционеры в клубе работали плохо, а ремонтные рабочие застряли в Козвэй Бэе, где бушевавшая толпа осаждала «убежище от тайфунов». Это было скопище мужчин, женщин и детей, умолявших танка-рыбаков увезти их из Гонконга.

Они предлагали им золото, нефриты, дочерей, вдов, маленьких мальчиков. Никто не знал, куда они хотят плыть — только бы подальше отсюда, пока красная китайская армия не захватила улицы города. Колония гудела слухами: Вьетнам не примет беженцев — это месть за небрежность, с какой, по их словам, обращались с их беженцами в Гонконге в последние годы; Сингапур примет высококвалифицированных рабочих при условии, что им до тридцати и они откажутся от своего кантонского и перейдут на одобренный правительством путунхуа, но стариков вышвырнут обратно в море. Австралия вроде бы послала корабли, но их нет и в помине. В сущности, редко кто из танка был заинтересован в оплате, которую предлагали им пассажиры — у них были свои собственные семьи, о которых они тревожились, и им предстоял их собственный бесконечный и бесцельный вояж.

У иностранцев были, по крайней мере, паспорта и права высаживаться где угодно, хотя многие из них никуда не выезжали по двадцать лет. В день, когда был убит Чип, Викки, потрясенная смертью Стивена, была уже готова сдаться. Но Питер, подталкиваемый Мэри, добился разрешения правительства оснастить грузовые самолеты Макфаркаров еще и пассажирскими местами. Теперь все в «Макфаркар-хаусе» работали буквально по двадцать четыре часа в сутки, вывозя из охваченного паникой города иностранных бизнесменов и эмигрантов.

Но вчера напуганная орава китайских семейств со скарбом на спинах, но без виз и билетов на руках полностью блокировала мост к аэропорту. Викки из первых рук узнала, как глубоко встревожена КНР крахом общественных отношений, которым стал для Гонконга канун переворота. Мистер By лично позвонил ей, чтобы объявить, что благодаря его вмешательству паромно-катерная линия Лантау — Центр Макинтош-Фаркаров одобрена и получила лицензию. Может, Макфаркары смогут начать обслуживать город в течение часа?

Викки связалась с «Инвернессом» и отправила катер для эвакуации владельцев виз и билетов из Центра и с Коулуна в аэропорт. Танка из Козвэй Бэя занимались тем же самым. Их джонки и сампаны сновали мимо веранды яхт-клуба от «убежища от тайфунов» к острову Лантау.

«ГОНКОНГ: ЭВАКУАЦИЯ ПОД ОГНЕМ» — разразилось заголовком международное издание лондонской «Сан», лежавшая на столе и испещренная кругами, оставленными стаканами.

Викки сложила газету и стала обмахиваться ею, как веером. До того как появились кондиционеры и современная медицина, гуйло старого Гонконга строили свои дома высоко на холмах, ища прохладный ветерок и места подальше и повыше от болотистой земли. Но в эти последние дни июня 1997 года было что-то успокаивающее и уютное в том, чтобы сидеть у моря рядом с кораблями.

Она послала Питера на поиски ключей от каюты «Тасманского дьявола» Чипа. У Чипа не было родственников здесь, в Гонконге, и ей, Питеру и Мэри может внезапно понадобиться этот быстрый маленький шлюп. Ее мать, которая прислала уже две радиограммы, была в большей безопасности посреди Тихого океана.

Солнце начало садиться, небо становилось лавандово-бледно-лиловым, если не смотреть на отдельные черные столбы дыма, и многие были уже не прочь выпить. Викки заказала коку-колу. Она проворачивала в голове новую схему, как добраться до ближайшего окружения Тана, когда джонка хакка из «убежища от тайфунов» заплыла в Козвэй Бэй и направилась к причалу для сампанов.

— Господи! — воскликнул пьяный банкир, который прятался в клубе. — Это тот самый подонок, из-за которого и заварилось все это дерьмо?

Пригласивший его юрист не у дел, тоже пьяный, одернул банкира:

— Если ваше замечание относится к этому джентльмену, сэр, так знайте, что он — победитель «Раунд айленд рэйс» и на хорошем счету в этом клубе. Добрый вечер! Сюда, Альфред. Садись и выпей с нами.

Альфред Цин поднялся на веранду.

— Весьма благодарен, но я очень занят. Ты не видел Викки Макинтош?

— У него губа — не дура, — пьяно заметил банкир.

Викки встала.

— Я здесь, Альфред.

Ветер с гавани слегка растрепал его черные шелковистые волосы. Глаза его были оживленными.

— У тебя есть работающий факс?

— Господи, Альфред!

— Я пользовался тем, что у родителей в ресторане, но вырубилось электричество. Я подумал, что смогу найти факс в клубе.

Он оглянулся по сторонам, поцеловал ее в щеку и прошептал:

— Я покупаю Китайскую башню.

— Как? Опять?

— Я нашел инвесторов, согласных купить ее за два миллиарда. Я могу перехватить ее сегодня за шестьсот миллионов. Она стоит, по крайней мере, миллиард шестьсот.

— Альфред, они убивают людей на улицах.

— Отличное время для заключения сделки. Дело почти в шляпе.

— Кто на этот раз составляет твои тылы?

— Канадские и нью-йоркские банки. Оказалось, Ту Вэй крался за мной по пятам, ставя мне палки в колеса в некоторых сделках. Но я оставлю его с носом.

— Но как тебе удалось уговорить их, когда им стоит только включить телевизор и увидеть, что мы прогораем?

— Я уговорил их попытать счастья удвоить свои капиталы.

— А что, если ты и на этот раз неправ?

— А если я прав, это грандиозно. Я снова твердо стою на ногах. Позволь мне воспользоваться факсом.

Она повела его через бар вниз в комнату, заставленную коробками с виски и джином.

— Ты не возражаешь, если я все буду слышать?

— Ничего. Я только надеюсь, что этот чертов телефон работает.

Викки стояла рядом с его стулом, когда он напрямую связался с Нью-Йорком. Там было восемь часов утра, значит, тот, кто ответит, будет серьезным типом. К ее удивлению, ему немедленно кто-то ответил. Альфред, послав факс, продолжил разговор, прерванный насередине. Она меньше прислушивалась к его словам, чем к тону, каким это говорилось. К концу третьего разговора она заключила, что он не сошел с ума и не блефует, но ему все еще далеко до заключения сделки.

Поддерживая четвертый разговор, Альфред выгнул шею и поцеловал ее пальцы, которые покоились на его плече. Она сжала его плечо, удивившись тому, что ее рука оказалась там, и погладила его по волосам другой рукой.

— Ты, случайно, не знаешь кого-нибудь из компашки Тана Шаньдэ, а?

— Бог миловал.

— Нет, я серьезно, Альфред.

— Я тоже серьезно. Нет. Извини. Мне жаль, но нет.

— Ладно, пустяки. Попросить официанта принести тебе что-нибудь перекусить?

— Спасибо, лучше чай, — он подмигнул и послал ей воздушный поцелуй.

Викки вернулась на веранду. Питер уже пришел и опять потягивал коку-колу, Он сунул ей ключи Чипа.

— Сказал стюарду, что ты хочешь привести в порядок шлюп для семьи Чипа. У него был такой вид, словно он жалеет, что сам не додумался до этого.

— Спасибо, — Викки села, немножко воодушевленная Альфредом, но по-прежнему неспокойная из-за доказательств отца. Она словно сидела на бочке с порохом. Они будут абсолютно бесполезными, если она не доберется непосредственно до Тана.

— Где же, — спросил Питер, не обращаясь к кому-нибудь конкретно, — мы будем в день переворота?

Уолли Херст вышел из бара и стал рассматривать веранду, освещенную развешанными то тут, то там оранжевыми фонариками.

— Эй, привет, Уолли! — помахала ему рукой Викки. — Что вы тут делаете? Я думала, вы в Пекине.

Американец поспешил к ней, бросая пристальные взгляды по сторонам, и присел на корточки около ее стула — так, чтобы могла слышать только она.

— Думаю, вы должны знать, тайпан. Тан Шаньдэ едет в город.

— Что?

— Говорят, он собирается лично принять участие в борьбе с бесчинствами бандитов. Он организовывает компанию по борьбе с беспорядками в Монг Коке, в которой примут участие профсоюзы.

— И как он себе это представляет?

— Человек из народа обещает своим парням-кантонцам, что после «девяносто седьмого» в Гонконге будет не жизнь, а малина. Вообще-то ему верят — ты же знаешь, он рыбацкий сын, и кантонцы любят его.

— Питер, послушай тоже.

Уолли, опять оглядевшись по Сторонам, чтобы удостовериться, что его информация не пойдет дальше Питера и Мэри, повторил то, что сказала Викки.

— Как только Тан прибудет, он захочет попытаться уговорить разойтись этих нищих ублюдков, засевших лагерем на мосту к аэропорту. Считает, что, если ему удастся отправить их по домам и открыть дорогу к аэропорту, мы, по крайней мере, будем иметь видимость налаживания порядка. А потом проведет компанию в Монг Коке.

Питер и Мэри обменялись взглядами. Питер сказал:

— Может, это Чен послал его на последнее задание — спасти для каэнэровцев день переворота, и это будет последней возможностью Тана спасти себя. Он, видно, сообразил, что Чен не может скинуть его, когда весь мир смотрит, как он усмиряет Гонконг. Вопрос лишь в том, насколько хорошо он маскирует своего пекинского кукловода.

— Да-а, — согласилась Викки. — Но что может удержать Чена, если он захочет скинуть Тана? Они избавились уже от трех партийных лидеров за последние полгода.

— Ответ простой — да, они могут скинуть его и, вероятно, сделают это, если только у Тана нет своего камня за пазухой, — ответил Херст, многозначительно глядя на Викки, которая уже гадала, как добраться до Тана в Гонконге. Уолли, казалось, прочел ее мысли. — Вы как-то просили меня помочь вам связаться с Таном, но я не мог. Теперь, может, я смогу.

— Вы? Вы можете? Но как?

— У меня есть контакт с его охраной. Я могу помочь вам добраться до него в Монг Коке.

— А как близко можно подобраться? — потребовала она ответа, представляя себе давку, даже если затея Тана с компанией не выльется в новые беспорядки.

— В его ближайшее окружение, а значит, может, и к нему самому. Гарантирую.

Уолли кивком головы указал на бар, где красивая китаянка, которую Викки видела с ним на вечере у Ту Вэй Вонга, завладела вниманием полдюжины мужчин. Она плеснула в Уолли ослепительной улыбкой, глаза ее поблескивали голубыми контактными линзами.

— Лин-Лин, моя жена, — сказал гордо Уолли. — Ее кузен в охране Тана.

— Почему же вы раньше не сказали? — взорвалась Викки.

— Я не знал. Я обычно не говорю дома о делах. Она — такое дитя!

— Может, вам пора начать — похоже, у нее связи обширнее, чем у вас.

— Завтра я сведу вас с ним. Остальное зависит от вас, тайпан.

Глава 34

— Паспорт!

У Вивиан был уже наготове ее гонконгский британский паспорт — документ для проезда, который не позволял ей высаживаться нигде, кроме Гонконга.

— Где вы родились?

— В Китае. В провинции Гуандун.

— Здесь написано Гонконг.

— Я была беженкой.

— Садитесь.

— Что, есть какие-то проблемы?

— Вас вызовут в порядке очереди.

— Но моя виза действительна. Я навещаю свою мать, которая является официально жительницей Торонто.

— Ждите своей очереди.

В ее голове все плыло от этого бесконечного полета. Она почти не спала, не желая навредить здоровью ребенка снотворными таблетками, которые обычно принимала во время перелета через Тихий океан. Надеясь, что ей не придется слишком долго ждать, она отправилась в обшарпанный зал ожидания в аэропорту Ванкувера. Он был до отказа забит китайцами, обложенными своим багажом. Бедно одетая старая женщина пожалела Вивиан и предложила ей сесть.

— Когда должен родиться ребенок?

— Через две недели.

Вивиан воспользовалась услугами своего старого друга в авиакомпании «Китай эйр», обещавшего ей льготы как беременной женщине.

— Сколько вы уже ждете?

— Три дня.

— Три дня?

— Они все ужесточают и ужесточают. И не слишком-то они приветливы. Нас слишком много и много липовых виз.

Вивиан откинулась на пластиковом стуле. Официальным представителям Макфаркаров обеспечивался определенный уровень комфорта и услуг, и уже очень давно Вивиан не испытывала неудобств при путешествиях. И никогда раньше с ней не обращалась так грубо иммиграционная служба — даже в аэропорту Хитроу в Лондоне, известном своей враждебностью к азиатским путешественникам. Ее глаза встретились со взглядом старой женщины, сидевшей на своем чемодане. Они обменялись беспомощными улыбками, и неожиданно она поняла, что никогда еще не чувствовала себя настолько китаянкой, к тому же так далеко от дома. Одно дело быть космополитом и пересекать границы по международным делам, и другое, когда дом — это зал для транзитных пассажиров, и Бог — это чиновник с печатью.

Через двадцать четыре часа она обнаружила, что оказалась человеком без официального статуса.

То там, то здесь по этому жуткому залу были расставлены телевизоры. Сначала они не работали, но потом неожиданно засветились все одновременно. Она смотрела последние известия из Гонконга и была потрясена тем, какой размах приняли беспорядки. Целые полицейские подразделения были разгромлены, и число смертей росло. Она провела всю ночь, беспомощно смотря на кошмарные репортажи Си-Эн-Эн. Но еще более страшным, чем сами бесчинства, было молчание официального Пекина.

Из своего опыта трудных лет она знала, что молчание Пекина во время кризиса означает грызню в правительстве КНР. Тишина свидетельствует о том, что сторонники Чена и Тана поглощены тайным поединком, политической борьбой за контроль над армией и партией. Люди могут уповать только на Бога, пока одна из сторон не победит.

Совершенно измотанная, все еще не веря тому, что происходит, она провалилась в тяжелый сон на полу под одеялом, которое ей дала доброволец Армии спасения, всунувшая также миниатюрный молитвенник в ее руку. На следующее утро та же девушка со свежим цветом лица принесла ей чашку кофе, который Вивиан не смогла проглотить.

Когда Вивиан заметила с иголочки одетого адвоката, занимавшегося вопросами иммиграции, который вел беседу с какими-то парнями, она поняла, что ничего не сдвинется с мертвой точки, пока она не возьмет дело в свои руки. Доплетясь до единственного работавшего таксофона, она открыла свою записную книжку. К вечеру она наняла адвоката, который намеревался ускорить дело, упирая на скорое появление ребенка. Этой же ночью через почти тридцать шесть часов после приземления в Ванкувере, прибежал ее адвокат, размахивая бумажкой.

— Получил разрешение, по крайней мере, на месяц. Чтобы там ни произошло, ваш ребенок родится канадцем.

Канадцем. Что бы ни стряслось, у ее дочери будет дом — свой собственный, независимый от Китая и Великобритании Дункана Макинтоша.

Выкатывая свой багаж в прохладную ночь, она остановилась и благодарно вдохнула свежий чистый воздух. Огромная фигура нависла над ней из тени, и Вивиан отшатнулась, прежде чем узнала Ма Биньяна. Ее старый друг выглядел изможденным. По разительному контрасту с щегольски одетыми людьми, сновавшими по аэропорту, его одежда была поношенной, но огонь по-прежнему тлел в его глазах. Несмотря на все свои перипетии, подумала она, он никогда не откажется от борьбы.

— Что ты здесь делаешь?

— Мы должны вернуться назад.

— Я не могу вернуться.

— Тан едет в Гонконг остановить беспорядки.

Это была зажигательная новость — до тех пор, пока она не обдумала это.

— Просто беспомощный гамбит. Ты так не думаешь?

— Он в отчаянье. — Огромный северянин словно невзначай стал на ее пути. — Ту Вэй Вонг только что зашевелился. Предпринял шаг.

— Что? Какой шаг?

— Ту Вэй послал весточку Чену через Ву и сказал, что остановит беспорядки, если Чен назначит его губернатором автономного города — государства Гонконга.

— Вот змея!

Ма Биньян выдавил слабую улыбку:

— Какая ирония! Мы мечтали о городе-государстве столько лет. Он будет править Гонконгом как своей вотчиной — собственным королевством.

— Но как он может остановить беспорядки?

— У Ту Вэя больше шансов охладить пыл, чем у Тана, потому что он может мобилизовать триады. Как много смутьянов рискнут идти против триад?

— Конечно.

— Все идет к этому, Вивиан. Если ты не сможешь остановить Ту Вэй Вонга, он превратит Гонконг в помойную яму — такую же, как Шанхай «Зеленой банды».

Вивиан посмотрела вокруг. Это был просто обычный аэропорт маленького города, подобный тысячам по всей Земле, но он был мирным. Все, что ей нужно сделать — родить здесь ребенка, и здесь они будут в безопасности всю свою жизнь.

— Я вам не нужна. Отвези Викторию к Тану сам.

— Ты думаешь, я проделал бы за тобой весь путь в эту проклятую Канаду, если бы мог это сделать? Ты же знаешь, Тан поставил на мне крест.

Конечно, виновато подумала Вивиан, она знает, что он не может.

— Но он может согласиться встретиться с тобой.

— В этом я не уверена.

— У тебя есть еще пути, не только через меня.

Охотник на рынке диких животных в Монг Коке. И женщина в Шанхае.

— Нет, — сказала она — чувство долга боролось с жутким страхом и ее клятвой еще не родившемуся ребенку. Вот если бы она была по-прежнему одна и принадлежала только себе… — Я не собираюсь возвращаться. У меня со дня на день должен родиться ребенок. Я не буду им рисковать. Извини. Мне очень жаль.

Она попыталась обвезти свою тележку с багажом мимо него.

— Дай мне пройти. Ты найдешь какой-нибудь другой выход.

— У меня нет другого выхода.

Она сложила руки на животе, словно, оберегая его. Может, стараясь быть лучшей матерью для своего ребенка, чем была для нее ее собственная мать, она повторяет тем самым еще одно поражение? Ее отец бежал из Китая ради лучшей жизни для нее. Теперь она сама бежит, ради лучшей жизни для своей дочери. Может, они оба бросили Китай тогда, когда он больше всего нуждался в них?

Сердце ее встало на защиту отца. У него не было другого выбора. Невозможно было бороться с Красными Стражниками. Но она… У нее есть определенная власть — пусть маленькая, определенное место в этом мире. Она улетала на самолете, а не уплыла, выбиваясь из сил, по воде. Это должно что-то значить. Ее ребенок выбрал этот момент, чтобы зашевелиться. Чувствуя вину, она укрепила себя в своем решении.

— До свидания, старый друг. Я не могу помочь тебе.

Она вновь попыталась объехать его.

Ма Биньян задержал тележку.

— Знаешь, — сказал он мягко, — Тан Шаньдэ может назначить тебя губернатором Гонконга, если ты поможешь ему свалить премьера Чена.

— Ты сошел с ума, — выпалила она по-английски.

— Тан говорил об этом в тот последний раз, когда я его видел в Шанхае. На красной джонке, сразу после того, как ты сошла на берег. Он сказал, что его выбор губернатора для Гонконга падет на какого-нибудь прогрессивного деятеля, чтобы помешать Китаю повернуть назад к старым, коррумпированным, пустым обещаниям, которые так часто давались. Назначение компетентной деловой женщины, со связями китайского компрадора с Пекином и Шанхаем, и к тому же сторонницы и доверенного лица нового премьера покажет Западу, что безопасно вкладывать инвестиции в Гонконге.

— Чепуха. Полный бред. — Идея была абсурдной. — Он никогда не выберет женщину, а если вдруг и выберет, то не такую молодую, как я. Может, какую-нибудь гранд-даму типа Лидии Дэйм или Селины Чжоу, — сказала она наугад, вспомнив двух матрон, которые были заметными фигурами в деловой и политической жизни Гонконга. — Но только не беременную, незамужнюю женщину за тридцать.

— Не забывай, что Тан сам очень молод. И Гонконг тоже очень молодой город. Тан сказал, что его губернатор должен быть деловой персоной — такой, как ты, и долго жить в Гонконге, быть молодым, незаурядным и в то же время твердым…

— Тебе не нужно подкупать меня ради помощи Китаю.

— Я только говорю тебе то, что слышал.

— Из всех людей ты лучше других должен знать меня, — запротестовала Вивиан. У нее было такое ощущение, словно Ма ее предал. Все это звучало так, будто он забыл о всех сражениях, которые она выиграла для Китая, о том, сколько раз она рисковала. — Ты же знаешь, как было трудно бороться. И мне не нравится твой намек, что я честолюбива.

— Я просто говорю тебе то, что слышал от Тана. А что касается честолюбия, я никогда не сомневался, что ты честолюбива — ты болеешь за честь Китая.

Пораженная, она сказала:

— Мой отец никогда не был высокопоставленным партийным функционером, как ты, Ма Биньян. Ты никогда не знал, каково находиться у подножия пирамиды. У тебя нет права напоминать мне о преданности. Для тебя это всегда было игрой.

Ма улыбнулся.

— Мой отец не был человеком принципов, как твой отец, Вивиан. Преданность я обнаружил только в себе — самостоятельно. Ты принимала как должное сокровища, которых у других никогда не было.

Вивиан повесила голову.

— Мне очень жаль. Извини. Я не могу. Да и потом я просто не гожусь на роль губернатора. У меня нет квалификации, нет административных способностей и опыта — никакого политического опыта. Деловое сообщество увидит в этом назначении Китаем меня дурной знак. Ужасный.

— Тан выделил тебя, — настаивал Ма. — На него произвело впечатление, как ты управлялась с компанией «Лекко» Аллена Уэя.

— Хорошо, тогда скажи Тану, что оставить на этом посту Аллена Уэя — самый лучший способ успокоить мировое деловое сообщество. А что до его высказывания о назначении губернатора — ты преувеличиваешь. Тан может назначить такую женщину, как я, на пост официального консультанта, но не губернатора, не главы исполнительной власти.

Ма Биньян быстро продолжил:

— Тогда почему бы тебе не попросить его о должности в «Лекко»?

Она знала, что студенческий лидер будет говорить что угодно, лишь бы уговорить ее. Он был умный, скорым на язык, поэтому и прожил так долго. Она была его последней возможностью вернуть доверие Тана. Она знала все это. И проблема для нее была в том, как сильно ей хотелось поверить ему.

— Что именно сказал Тан?

— Тан сказал — я цитирую его: «Я дам Гонконгу шанхайскую женщину».

Ее сердце заколотилось от открывавшихся перспектив. То, что она может сделать… имея твердое место в правительстве… при поддержке прямых личных связей с высшими чинами в Пекине, — то, что они все смогут сделать… что изменится в Китае в новом столетии, в которое вступает страна…

— Конечно, — сказал Ма Биньян, — сначала Тан должен столкнуть Чена с поста премьера. А для этого ему нужна вся помощь, какую он только сможет найти.

— Конечно.

Глава 35

Уолли Херст тяжело дышал от влажной полуденной жары, подавляя уколы страха, когда он вытянул шею, чтобы различить «Инвернесс» Макфаркаров в бесчисленном море джонок и сампанов, сновавших туда-сюда по «убежищу от тайфунов» Козвэй Бэя.

— Прихватили с собой?

— Что?

— Ну, не знаю — то, что вы собираетесь отдать Тану, — выдавил он из себя. — Вы сказали, что пытаетесь вовремя открыть отель «Голден Экспо», и я решил, что у вас есть кое-какие материалы для Тана, я прав?

Он взглянул на ее сумку через плечо.

Викки потрогала пальцами ожерелье. Китайский компрадор нервировал ее своей суетливостью.

— Расслабьтесь, Уолли. Мы не сойдем с катера, если будет небезопасно.

— Извините. Толпы нервируют меня.

— Да, наверное, круто на китайской стороне.

— Очень, — засмеялся он напряженно. — Иногда я удивляюсь — зачем я ввязался в такой бизнес.

Его жена вращала своими воровато-подкрашенными глазами, как испорченный ребенок. Викки подумала, что отзыв ее отца об уме Лин-Лин был необычно щедрым и снисходительным, и она гадала — имеет ли Херст хоть малейшее понятие о том, что он у нее под каблуком.

Она доводила Викки до помешательства своей непрерывной болтовней о храбрости Тана Шаньдэ, о возможностях маневренности моторных яхт в «убежище», слухах о вторжении Народно-освободительной армии и трусости смутьянов, которые, как она сказала, заслуживают того, чтобы их шлепнули, за исключением их вожаков, которых сначала нужно пытать. Все это извергалось с определенной наивной сметливостью и оживленностью, что, может, и было бы мило минут на пять, но не в такой сумасшедший день, особенно когда столбы дыма поднимались то там, то здесь на берегу гавани. «Инвернесс» запаздывал, и бесчисленные лодки стремились к выходу из «убежища». Она охотно бы избавилась от Лин-Лин, если б не ее кузен-телохранитель у Тана.

— Вон катер! — закричала Лин-Лин с радостным взвизгом и чмоком в ухо Уолли, отчего колени китайского компрадора стали слабеть.

Викки велела, чтобы «Инвернесс» подобрал ее, Уолли и Лин-Лин и подбросил через гавань в «убежище от тайфунов» в Ематее, где они попытаются пересечься с Таном на пути его в Монг Кок. Длинный катер с головой дракона скользил среди джонок и выруливал к причалу для сампанов. Ай Цзи подвел катер к пирсу.

— Не швартуйся! — крикнула Викки.

Она заметила нечто, на что не обратили внимание остальные, — внезапно начавшееся повальное движение джонок к выходу из «убежища». Она боялась этого весь день, потому что существовало только два выхода в море, да и все равно все суда не смогли бы одновременно быстро выбраться из «убежища», если б поползли какие-нибудь новые слухи и довели до паники владельцев лодок.

— Прыгайте, Уолли! Поплыли!

Она нетерпеливо переступала с ноги на ногу, пока матросы помогали слишком грузному Уолли и пикантной, но атлетической Лин-Лин забраться на борт. Потом она прыгнула сама, отвергая предложенную руку, и закричала:

— Поплыли! Ай Цзи! Живей! Живей!

Ай Цзи завел мотор и направил катер к выходу из «убежища». Вид тонкого, как игла, «Инвернесса», быстро скользящего между двух широкодонных джонок, похоже, напугал владельца скоростной моторной яхты, она замедлила ход, и они нырнули в образовавшийся проем, выигрывая время. Руль был забрызган многочисленными бисеринками сверкающей воды. Ай Цзи прибавил ходу, и вскоре они уже неслись через залив к Коулуну.

— Привет, Викки!

Она вздрогнула от удивления и обернулась.

— Вивиан!

Позади любовницы ее отца навис Ма Биньян.

— Как ваша голова? — усмехнулся он.

Викки игнорировала студенческого лидера.

— Вивиан, что вы здесь делаете? Вы вернулись?

— Я плыла из аэропорта, надеясь застать вас в клубе.

— Зачем?

— Я вернулась, чтобы отвезти вас к Тану.

— Уолли уже везет меня.

— Уолли?

— Все в порядке, — вмешался Херст. — Мы собираемся пересечься с ним в «убежище от тайфунов» в Ематее. Лин-Лин сделает так, что мы пройдем сквозь охрану.

Вивиан посмотрела на Лин-Лин, потом опять на Викки.

— Я хочу помочь.

— Я понимаю. Но уже все устроилось. Кроме того, за Таном всегда ходит хвостом толпа, куда бы он ни отправился. Вам правда лучше в нее не влезать.

— Они полюбили его на мосту, — усмехнулся Уолли. — Теперь он будет держать речь перед антиповстанческой демонстрацией профсоюзов.

— Но все же я попытаю счастья, — сказала холодно Вивиан.

Викки старалась встретиться взглядом с китаянкой, но ей не удалось. Они думали об одном и том же: если Вивиан привезет ее к Тану, Вивиан достанутся лавры и благодарность Тана; но если Викки доставит доказательства ее отца сама, Тан будет считать Викки орудием падения Чена и своим спасением. Для Викки это был шанс, который выпадает раз в жизни — стать «старым другом» нового премьера: связь, которая сделает ненужными сотни окольных безрезультатных переговоров Макфаркаров и подмажет многие сделки, а еще окончательно смоет все пятна с англичанки-гуйло.

Голос Уолли Херст звучал так, что было ясно: он вполне осознавал, как много может выиграть. Стреляя недружелюбными взглядами в сторону Ма Биньяна, он сказал:

— Все уже схвачено, Вив. Партийный лидер ждет, что я и Лин-Лин представим ему тайпана и поручимся за нее.

— Простите меня, но я осмелюсь сказать, что партийный лидер Тан гораздо охотнее примет мои ручательства за тайпана, потому что он не раз просил меня представить ее ему.

— Беда только в том, — сказал Херст, — что тебе придется пробиваться сквозь охрану, чтобы добраться до Тана, и только Лин-Лин нам может в этом помочь.

— Мы без труда доберемся до Тана Шаньдэ, как только он увидит меня, — настаивала Вивиан.

— Проблема в том, увидит ли он тебя вообще в давке строительных рабочих. Оставь это мне, Вив. Мы справимся лучше.

— Викки, могу я присоединиться к вам? — спросила Вивиан.

— Почему вы вернулись? — ответила вопросом на вопрос Викки.

— Ту Вэй Вонг зашевелился. Он сделал шаг. Остановить его важнее всего остального.

Опять Вивиан взглянула на Уолли и его жену. Но когда стало ясно, что они не отвяжутся и Викки не велит им устраниться, она ответила, обращаясь только к Викки. Она была более резкая, чем привыкла видеть Викки, и была настолько воодушевлена, что даже передразнивала мимикой своих врагов из компании Чена.

— Ту Вэй откопал нашего старого приятеля Ву и некоторых других и предложил «настоящему старому другу премьеру Чену» некую сделку.

— Какую сделку?

Катер быстро приближался к Коулуну, огибая опустевший причал, чтобы подойти к западному берегу полуострова.

— Мисси! — окликнул ее Ай Цзи, стоявший у руля. — Тайпан!

Он держал радиотелефон.

— Тан не будет в Ематее.

— Проклятье! Где же он?

— В Монг Коке.

— Скажи, чтобы машина ждала нас у причала. Какую сделку — опять спросила она Вивиан.

— Ту Вэй предложил остановить беспорядки.

— Как может он остановить беспорядки? Никто не уверен, что Тан сможет.

— Он уж точно начал их, — вмешался Ма Биньян. — И кто в Гонконге пойдет против него, если триады намеренно проговорились, что поддерживают его? Тайные общества будут только рады помочь Ту Вэю. При нем они будут процветать.

— Что вы имеете в виду — при нем?

— В обмен на то, что он остановит беспорядки, — ответила Вивиан, — он потребовал, чтобы его назначили губернатором независимого города-государства Гонконг.

Вивиан использовала термин «город-государство» в тот день, когда они познакомились на «Вихре», — вспомнила Викки, — в июле, год назад.

— Полностью автономного Гонконга — за исключением внешней политики, — объяснила Вивиан. — Ту Вэй будет единоличным правителем, его слово — законом, полиция — его личной армией, весь город — его городом.

— Чен никогда не согласится на это, — перебил ее Уолли. — Китай не откажется от Гонконга.

— Китай сам закрыл себе все двери во внешний мир со времен кровавой пекинской бойни, — горячо подытожила Вивиан. — Все двери, кроме Гонконга. Конечно, Чен и его сторонники твердой рукой не примут реальных перемен, но они нуждаются в Гонконге, чтобы он продолжал быть открытой дверью Китая на Запад. Ту Вэй убедил кормчих жесткой линии, что он вернет назад бизнесменов-гуйло, в чьих инвестициях нуждается Китай.

— Но ведь этому не бывать?!

— Это как Шанхай по новой. Шанхай до Освобождения. Ту Вэй не больше чем шанхайский гангстер. В Шанхае бандиты коррумпировали полицию и запугали рабочих и сами поставляют их иностранным компаниям. Гонконг будет как дом без окон, без дверей. Все будут платить Ту Вэю за протекцию и защиту. И гуйло будут мириться с этим, пока смогут торговать и заниматься бизнесом.

— Чушь собачья! — отрезал Херст. — Пекин обещал единый Китай со времен Освобождения. Как Чен может позволить существовать Гонконгу?

— Они упакуют это в традиционный язык. Помните, Викки, как я сказала вам, что Вьетнам и Корея были вассальными государствами Срединной империи? Они придумают нечто подобное. Ту Вэя назначат каким-нибудь «низкокланяющимся-до-самой-земли» перед «императором». Он будет отдавать дань уважения партии и пекинскому правительству, а фактически будет свободен править этим городом как своим королевством.

Викки кивнула, вспомнив, как ее отец считал, что Ту Вэй принадлежал к «Зеленой банде», правившей Шанхаем.

— Я уже вижу, каким привлекательным это должно казаться для западных корпораций.

— Прежде чем вам это тоже покажется привлекательным, — ответила Вивиан, — вспомните, какое место вы занимаете в его сердце. Макфаркары могут закрыть ему дверь и оставить ключ в замке. Я надеюсь, климат Англии вам нравится больше, чем мне.

— Я не забываю, — сказала Викки. — Но боюсь, что если правда то, что вы сказали, то уже слишком поздно. То, что у меня есть для Тана, больше ему не может помочь. Чен назначит Ту Вэя губернатором тут же, как только триады Ту Вэя остановят беспорядки. Ту Вэй отвел от себя наш удар. У Тана не будет времени довести доказательства отца до сведения достаточного количества китайских бюрократов, которые могли бы надавить на Чена и вынудить его ретироваться.

— Чен не сможет сладить с бандой.

— Но вы только что сказали, что Ту Вэя остановят банды.

— Дело не только в гонконгских бандах. Есть еще пекинские банды, кантонские банды, шанхайские банды. Они повсюду в Китае. Все, что нужно сделать Тану, — это разослать ваши доказательства по факсу старейшинам из «Комитета пяти». Доказательство того, что Чен и его шайка обескровливали Китай много лет на суде улиц. Партийные патриархи мгновенно поймут, что Чен должен уйти или Китай взорвется. Не забывайте, студенческое восстание восемьдесят девятого года вылилось в национальное демократическое движение, когда люди узнали, что правительственная клика нажилась на том, что отдала коммерческие права на остров Хайнань японцам. Они были в такой ярости, что потеряли страх. А теперь положение дел в Китае еще хуже. Люди набросятся на любую мишень, которая станет видимой. Патриархи партии будут до смерти напуганы тем, что, имея примером пылающий Гонконг, люди совсем сойдут с ума. Сорвутся с цепи.

— Чен раздавит их.

— Мы так не думаем, — ответила Вивиан. — Армия все еще не оправилась после последних событий. «Комитет пяти» знает, что ему будет трудно убедить генералов, что им больше интересна «стабильность», чем поддержка китайского народа.

— Китайский народ опять будет истекать кровью, если вы ошибаетесь, — сказал Уолли замогильным голосом.

— Давайте лучше сосредоточимся на происходящем сейчас. Гонконг уже истекает кровью. Давайте остановим кровотечение… Опять я спрашиваю вас, Викки: могу я поехать с вами? Вам может понадобиться моя помощь.

— Тайпану с нами отлично, — сказал Уолли. — Правда, Лин-Лин?

— К Тану может рваться слишком много людей, — сказала Лин-Лин. — Может быть, беременной леди лучше быть дома?

Стремительный «Инвернесс» врезался в «убежище от тайфунов» в Ематее. Джонки сновали так же хаотически, как и в Козвей Бэе. Викки велела Ай Цзи направляться к «лендроверу», ждущему на пирсе. Он был обклеен большими переводными картинками-буквами и флажками, что указывало, что это машина прессы. Она попросила ее у Аллена Уэя вместе с разрешением пересекать полицейские кордоны.

— Тан или храбрец, или дурак, — сказала она, опять обращаясь к Вивиан, когда катер подваливал к «лендроверу». — Он не думал о том, что Ту Вэй может превратить его компанию в новые беспорядки?

— Гонконг — последний шанс Тана, — сказала Вивиан. — Ему нечего терять.

— А как насчет его жизни? — спросила Викки, думая об их жизнях тоже, если толпа обезумеет.

— Несмотря на все его злоключения, Тан об этом не думает. Кроме того, его будут хорошо охранять. У полиции было время подготовиться. Это тоже их последний шанс. Что вы решили, Викки? Могу я поехать с вами?

— Слишком много народу, — запротестовала Лин-Лин. — Это небезопасно.

— Да, похоже, соберется жуткая толпа, — согласился Уолли. — Я против, Вив.

Викки не знала, что она выиграет, взяв ее с собой. Но Уолли и Лин-Лин явно не хотели брать Вивиан, были очень взволнованы и недовольны. Еще более странная мысль пришла в голову Викки. В Китае, по крайней мере, было нехорошо и неправильно брать сторону чужаков, настроенных против семьи. А Вивиан — к лучшему или к худшему — должна была вот-вот стать членом их семьи, достаточно только взглянуть на ее живот. А что до завоевания доверия Тана, то, может, будет даже лучше прибыть с ними обоими — и с Уолли и с Вивиан, и предоставить Тану самому делать выводы, когда она — и только она — лично отдаст ему оптическую дискету отца.

— Вивиан едет с нами.

Лин-Лин злобно бросилась к телефону и вернулась с сообщением, что Тан не поехал в Ематей из соображений безопасности. Следующим по плану у партийного лидера была речь перед строительными рабочими около строящегося жилого массива недалеко от железнодорожной ветки Коулун — Кантон, в миле отсюда в глубь берега.

— Он встретится с вами в полицейском автобусе после.

— Если мы туда пробьемся.

Они залезли в «лендровер».

— Предлагаю, — сказал Ма Биньян, — чтобы гуйло сели между нами.

Викки села между ним и Вивиан. Уолли пристроился впереди между шофером-китайцем, племянником старого Пина, и Лин-Лин.

Когда «лендровер» вырулил в плотный поток транспорта прочь от «убежища от тайфунов», Викки опять одолели мрачные мысли. Ей казалось невозможным, что они смогут подобраться близко к Тану. Вивиан протянула Викки свой шарф, чтобы спрятать ее яркие белокурые волосы.

— Ни к чему провоцировать местных жителей, — усмехнулась Викки, получив в ответ на это слабую улыбку Вивиан.

Десять тысяч китайских рабочих сгрудились на Ватерлоо-роуд, которая была естественной границей районов Монг Кок и Ематей. Широкая улица была похожа на движущееся море белых маек и хлопчатобумажных широких рабочих брюк и тощих, но крепких мускулов. Были полицейские кордоны, открытые для машин «скорой помощи» и прессы, потому что все гонконгское правительство уповало на хорошую рекламную шумиху, но все равно «лендроверу» понадобилось полчаса, чтобы проехать семь или восемь кварталов, все время объясняясь с полицией.

Наконец Ватерлоо-фоуд уперлась в необъятную строительную площадку. Викки подумала, что сто тысяч человек могли свободно рассыпаться по этому пространству и залезть на леса, чтобы слушать Тана Шаньдэ.

Воздух был наэлектризован ожиданием, и эмоции могли легко вылиться в другом направлении. Полиция была повсюду — формирования по сорок человек — как взвод Чипа, вооруженная до зубов. Полицейские казались хмурыми, потому что оказались между толпой в поле их зрения и Народно-освободительной армией, которая, они знали, припрется, если они сами не могут контролировать ситуацию.

Снайперы с винтовками посматривали вниз с крыш, над головами стрекотали вертолеты. Как и на Ватерлоо-роуд, в кордоне был проход для полиции и машин «скорой помощи» и поэтому ожидали, что Тан прибудет или с Натан-роуд, или вертолетом.

Вместо этого он совершенно неожиданно приехал по железной дороге, что стало ясно, когда полицейская колонна появилась с Ватерлоо-роуд, с востока. Сидя высоко в «лендровере», который остановился в нескольких ярдах от Натан-роуд, Викки увидела белый фургон гонконгской полиции, на котором развевался китайский флаг. Тан выпрыгнул из машины и отверг помощь, когда карабкался на крышу фургона. Он поднял мегафон и посмотрел на толпу.

На партийном лидере была его «визитная карточка» — рубашка с отложным воротником и спортивный пиджак, который обвис от влажной жары. Он поднял обе руки, демонстрируя свой знаменитый отсутствующий палец, и произнес одну-единственную фразу, вызвавшую бурю восторга.

— Что он сказал?

— Он приветствовал их. Говорит, что он — свой, такой же как и они.

Восторги становились все громче, и долгое время Тан просто ждал.

— Блестяще, — выдохнул Ма Биньян. Лицо его сияло.

— Черт побери, как мы доберемся до него?

Лин-Лин что-то сказала Уолли. Он повернулся к Викки:

— Вон полицейский автобус.

Большой голубой автобус с надписью «Полиция» на боку проезжал сквозь окно в кордоне с Натан-роуд меньше чем в пятидесяти футах от них.

— Это наши парни. Пошли к ним. Они приведут Тана, когда он закончит.

В поле зрения Викки появилось лицо — широкое, жесткое, с плоским носом и со знакомой сумасшедшинкой в глазах — и так же неожиданно пропало в толпе.

— Я пойду первым, — сказал Ма Биньян.

— Отличная мысль, — подхватил Уолли. — Лин-Лин, держись поближе к великану. Все в порядке. Пора идти.

— Подождите.

— Тайпан, нам надо идти. Тан уже достаточно наговорился для того, чтобы не ударить в грязь лицом. Скоро он закончит.

Слова Херста отбросили мысли Викки назад в «Кантон-клуб». Она вспомнила гангстера из триад, хлебавшего бренди и требовавшего: «Ты не дашь мне покрасоваться?» Гангстер из триад, которого Стивен вырубил ледяной улыбкой. Она стала разыскивать его глазами, но он исчез.

— Пошли, — сказал Херст. — Он не будет нас ждать.

— Мы должны идти немедленно! — подхватила Лин-Лин.

Викки колебалась. За весь ее разговор ни Уолли, ни его жена ни разу не спросили, какое отношение имеют эти разговоры о доказательствах ее отца к получению роды для отеля. Неужели они уже знали?

— Немедленно! — потребовала Лин-Лин. Ее глаза бегали туда-сюда, как пара диких животных в клетке. Уолли схватился за ручку дверцы машины так, что пальцы побелели.

Они никак не могли знать, что она несет Тану. Если только Уолли не выдал ее отца Ту Вэй Вонгу.

Она колебалась, вспоминая, как глупо она напустилась на Мэри Ли. Она вытянула шею и стала опять разглядывать толпу в поисках триадовцев, но толчея поглотила его, как капля воды исчезает на сухой земле.

— Тан заканчивает, — сказала Вивиан. — Он умоляет их разойтись с миром.

Толпа разразилась еще одним счастливым ревом.

Если Уолли Херст предал ее отца, тогда эта встреча была ловушкой, чтобы она захватила с собой доказательства отца и Ту Вэй Вонг мог бы каким-нибудь образом сцапать их. Вот почему их могли ждать триады. Только неожиданное появление Ма Биньяна и Вивиан спасало ее так долго, как и то, что она приготовила свою собственную машину. Но ей придется расчитывать только на себя, когда она выйдет из машины. И даже если ей чудесным образом, при помощи Вивиан, удастся добраться до Тана, у триад наверняка есть сотни людей для самоубийственной атаки, лишь бы не дать использовать эти материалы.

— Пошли! — крикнул Уолли.

— Подождите.

Она должна защитить и Тана, и доказательства. Это означало передать их Тану, не приближаясь к нему, и отвлечь от него триады. Но единственным способом сделать это было дать Вивиан шанс передать их самой. Новая мысль пронзила ее. Стала бы она так разговаривать с Мэри Ли, если бы та не была китаянкой? После стольких лет жизни на Востоке она по-прежнему играет не по тем правилам, которые позволяют ей так обращаться с людьми, если они не белые. Отбросив размышления, Викки взглянула на Вивиан.

Ма Биньян взялся за дверцу.

— Вивиан, вы и Ма Биньян останетесь в машине. Выходить наружу — безумие. Я пойду с Уолли и Лин-Лин.

Вивиан казалась пораженной.

— Вы обещали…

Викки сняла свое ожерелье-кулон с драконом и надела его на Вивиан.

— Просто на случай, если меня убьют здесь, это для ребенка.

— Вы обещали…

— Только если это будет девочка. Если родится мальчик, вы будете носить его сами.

Вивиан казалась озадаченной.

Ма Биньян начал протестовать. Викки положила свою руку на его руку.

— Позаботьтесь о Вивиан. Она кажется такой толстой, что может родить близнецов.

Вивиан дотронулась рукой до кулона с полуулыбкой замешательства. Викки, как никто другой, из присутствующих хорошо знала, что ребенок был упомянут в завещании Дункана потому, что тесты показали, что это его ребенок. И эти же тесты гарантировали, что это девочка, и притом одна. Что за секрет скрывался в любимом кулоне Викки?

— Процитируйте ребенку поэта, — сказала Викки, позволяя Уолли открыть дверцу.

— Какого поэта?

— Лао-цзы. «Та, у которой глаза открыты… бессмертна».

Вивиан смотрела, как пальцы Викки словно невзначай пробежали по дракону и коснулись его зеленого глаза — оптической дискеты, на которую ее ювелир заменил нефритовый. Вивиан осторожно кивнула. Лин-Лин напряглась, чувствуя, что между Вивиан и Викки что-то происходит.

— Почему? — спросила Вивиан. — Ведь вы так любите его.

— Оно должно остаться в семье, — ответила Викки. — Пойдем, Уолли. Пойду прямо за тобой, Лин-Лин.

Херст с силой открыл дверцу, и Викки вылезла вслед за ним в толпу. Это было похоже на купание в горячем песке.

Лин-Лин подождала Викки и подошла почти впритык к ней сзади, Уолли Херст прокладывал дорогу среди низкорослых кантонцев, рвавшихся поближе к Тану. Им потребовалосъ пять минут, чтобы преодолеть расстояние в пятьдесят футов до полицейского автобуса.

Она тщетно искала триадовского гангстера, но заметила других похожих на крутых парней из «Кантон-клуба».

— Уже пришли, — Уолли приглашал ее пройти сквозь заслон нескольких полицейских, охранявших автобус. Он нажал на дверцу. Она мгновенно открылась. Викки пошла за ним и Лин-Лин вверх по ступенькам. Внутри, когда дверца закрылась, гул толпы немного стих, и кондиционер был словно подарком небес.

— Сюда, — сказал отчетливый голос по-английски. Господи, что, если она ошиблась и неожиданно встретится лицом к лицу с Таном с пустыми руками? Их провели и посадили сзади водителя в форме. Часть сидений была убрана. Оружие, противогазы и баллоны с водой были свалены в кучу. Завыла сирена, загудел мотор, и секундой позже автобус проехал сквозь открытый проход на Натан-роуд.

— Куда мы едем?

— В «Волд Оушнз-хаус».

— Простите, не поняла?

— Сядьте, Викки, — сказал Херст. — Мне очень жаль, извините меня за это, но жизнь не так проста.

— Вы везете меня к Ту Вэй Вонгу?

— Сядь, — сказала Лин-Лин, и что-то в ее голосе было достаточно пугающим, чтобы заставить Викки сесть.

— А как насчет полиции?

— Я не вижу никакой полиции.

Она сидела тихо, а автобус ехал вперед и вскоре добрался до запруженного Кросс-Харбор Танл, а потом повернул на запад к Центральному району.

Она не видела смысла сопротивляться — здесь были Уолли Херст, Лин-Лин, водитель и несколько мужчин; она скорее ощущала, чем видела их присутствие на задних сиденьях. Когда автобус наконец закатил в тень гаража «Волд Оушнз-хауса», она делала то, что ей велели, и шла за Херстом и Лин-Лин к лифту. К тому самому лифту, в котором она ехала к офису Ту Вэя в ту ночь, когда переиграла его, похитив Стивена. Она содрогнулась.

От одного взгляда на Уолли Херста ее страх улетучился.

— Вы убили моего отца.

Херст облизнул губы:

— Ваш отец сам себя убил. Я был просто пешкой в игре.

— Заткни эту суку, — сказала Лин-Лин.

Херст побагровел, опять облизнул губы и посмотрел в замешательстве на Викки, которая сказала:

— Она так сильна в постели, или просто ты такой подлец?

Лин-Лин схватила ее волосы и дернула изо всех сил, таща Викки в нефритовую кабину лифта. Когда китаянка отпустила ее, Викки совершенно ничего не видела от слез. Ее сердце бешено колотилось. Она боролась с собой, пытаясь сохранить достоинство, но лишь наполовину пришла в себя, когда дверь открылась. Викки сорвала с головы шарф Вивиан и стала тереть пальцами свой пылающий скальп, стараясь разогнать боль и страх. Она должна как-то выиграть время, чтобы Вивиан добралась до Тана.

Глубокий голос Ту Вэй Вонга прокатился по необъятному офису, чуть дрогнув от удовлетворения:

— Чье сердце ты принесешь мне на этот раз, дочь тайпана?

Глава 36

Тяжелая тишина, бесценные ковры, шедевры искусства, ревниво спрятанные от постороннего взгляда, как и то, что может здесь произойти. Никто не узнает. Лин-Лин толкнула ее в спину. Уолли взял ее руку. Викки стряхнула его и бросила украдкой взгляд на часы. Меньше часа прошло с тех пор, как она отдала Вивиан свой кулон-дракон.

Они подвели ее к тиковому столу, где ждал Ту Вэй Вонг. Викки смотрела на него, подавляя страх. Она заговорила первой, обращаясь к переводчику, стоявшему возле сидящего тайпана:

— Спросите своего тайпана, знал ли он моего отца в Шанхае?

Ту Вэй перебил переводчика и ответил по-английски:

— Колониальные господа не якшались с уличными парнями в старом Шанхае.

— Отец моего отца был клерком.

— Никто не станет брать такси до луны, хотя она и ближе солнца.

— Просто вы были примерно одних лет, оба из одного города и так явно ненавидели друг друга.

Ту Вэй посмотрел на нее пристальным взглядом.

— Если б я знал, кто такой Макинтош еще в Шанхае, он никогда бы не добрался до Гонконга живым.

— Что…

Он свирепо перебил ее:

— Отдай мне материалы, которые передал тебе отец.

— Какие материалы?

— Я велю раздеть тебя донага и обыскать. Лин-Лин будет больше, чем довольна, выполнить эту работу.

Викки почувствовала, как китаянка зашевелилась рядом с ней.

— Твой отец собирал доказательства, чтобы использовать их против меня. Я хочу получить их.

— У меня нет доказательств, — запротестовала Викки. Она прокручивала в мозгу варианты, как можно вернуть его к разговору о Шанхае, когда он рявкнул:

— Лин-Лин!

— Да, Лаое?

— Найди их.

— Что вы имели в виду, говоря, если бы знали, кем был мой отец?

— Вором.

— Вором? Дункан Макинтош? Я так не думаю.

— Спроси свою мать.

— Извините, не поняла. — Лин-Лин подошла к ней. Ту Вэй дал ей знак подождать, он казался заинтригованным озадаченностью Викки. — Спросить мою мать?

— Она знает, кто вор.

— Вор? Что было украдено? Я не могу спросить свою маму. Вы скажете мне.

Она была одновременно сбита с толку и чувствовала облегчение от того, что он так явно заинтересовался ее замешательством. Ту Вэй разглядывал ее с ледяной улыбкой.

— Это дело прошлое, которое не значит для тебя ничего. Наша борьба в настоящем. Лин-Лин, сними с нее одежду и найди их.

— Найти — что?

— Я недавно узнал, вероятно, твой отец уменьшил в размерах документы — те, которые мне нужны, Он затолкал их на оптическую дискету. Мне говорили, что она очень маленькая. Ты могла без труда спрятать это в своем теле.

Ноги Викки задрожали, и она не могла остановить эту дрожь. Он сверлил ее своими глазами. Тихая комната, казалось, стала еще мертвенно тише. Где-то сзади тикали часы. Лин-Лин сжала сильную ладонь на ее руке, пальцы давили на кожу. Уолли Херст переминался с ноги на ногу и прочистил горло покашливанием.

Ту Вэй Вонг выстрелил черными глазами в китайского компрадора. Уолли застыл, и Викки поняла, что здесь она не найдет помощи. Китайский компрадор был рабом своей юной жены, которая была — слишком очевидно — рабой Ту Вэя.

— У меня есть доказательства.

— Отдай их мне.

— Я скажу, где они, если вы скажете, почему назвали моего отца вором.

При виде ее явного отступления все чувства исчезли из глаз Ту Вэя, и он смотрел на молодого тайпана Макинтошей-Фаркаров так, словно она вообще не существовала. Ее предложение торговаться вызвало у него презрение.

— Лучше я полюбуюсь, как Лин-Лин отыщет их.

— Они не на мне.

— Ты должна была взять их с собой, чтобы отдать Тану.

— И, используя вашу мерзкую фразу, не «во мне».

— Ах… Британская гранд-дама ловит меня на слове. Туземцы докучали вам, дочь тайпана? «Китайский мужчина» был дерзким и наглым? Вы велите его высечь или украдете еще больше его земель?

Она достала его, поняла Викки, как нельзя достать сильнее человека, названного сэром Джоном Вонг Ли самой английской королевой.

— Я сказала «мерзкую» и имела в виду мерзкую.

Лин-Лин сжала, как клещами, руку Викки, и ей стало больно.

— На кушетку, дочь тайпана!

Лин-Лин потащила Викки, но Ту Вэй щелкнул пальцами, и Лин-Лин разжала пальцы. Ее раскрашенное лицо внезапно окостенело от ужаса: хозяин обратил свои тлеющие глаза на Викки.

Викки заговорила первой:

— Вы стыдитесь своей расы.

— Стыжусь? Стыжусь моей расы? Да как ты смеешь? Тебе нужно стыдиться. Вы бросили Гонконг, когда выжали из него все. Предавая нас, вы можете состряпать сделки с коммунистами.

Викки наклонила голову и промолчала.

— Мне стыдно за поведение Великобритании, — допустила она. — Но я — не Великобритания. Я — Виктория Макинтош. Вы лучше других знаете, что Макинтоши-Фаркары рискуют всем, чтобы не бросить Гонконг. И мы не единственные иностранцы, остающиеся на нашей земле.

— Украденной нашей земле — так будет правильней. Вы ограбили Китай, навязали нам свои порядки.

Казалось, Ту Вэй почернел от ярости, когда он стал рассуждать противным голосом о гуйло, воровавших шедевры китайского искусства. Его голос становился все глубже, все звучнее, а черты лица сложились в выражение, которое напоминало Викки не что иное, как самодовольного каэнэровского чинушу, требовавшего раболепного земного поклона, причитавшегося ему по должности. Этот бич китайской бюрократии казался странным образом очень уместным в гангстере.

— Вы разгромлены, — заключил Ту Вэй. — Вы подавлены, вы уничтожены.

— Помогая сотню лет таким людям, как вы, Вонг Ли. Вы продавали свой опиум — мы просто возили его. Вы продавали рабочих-кули. Вы поставляли рабынь для борделей.

Она отдала бы год своей жизни за еще один взгляд на часы.

— Ты осмеливаешься проклинать меня за британский колониализм?

— Такие, как вы, делали грязную работу.

— Ты не знаешь, дочь тайпана, что творилось в Китае.

— Зато я знаю, кто это делал. Коррумпированные чиновники и китайские гангстеры.

— И англичане не могли ничего с этим поделать?

— Мы проводили реформы, — парировала Викки. Вы — нет. Мы запретили опиум. Мы запретили рабство. Мы очистили ваши воды. Мы покончили с вашими пиратами, мы строили ваши железные дороги, создавали ваши пароходные компании. Мы дали вам возможность торговать, добывать пищу в голодные годы, попытаться стать современным обществом мирным путем. Но всегда были китайцы — такие, как вы, которые шли окольным путем, ставили палки в колеса и находили способ топить своих же собратьев.

— И будучи англичанами, — сказал Ту Вэй с густым сарказмом, — вы были уверены, что правы.

Викки наконец украдкой взглянула на часы, уверенная, что он не даст ей больше тянуть время.

— В тысяча восемьсот восьмидесятом мой прапрадед решил торговать механическими жатками. Он погрузил одну на небольшое суденышко и повез вверх по Жемчужной реке, чтобы попытаться продать. Вы знаете, что ему сказали чиновники в провинции Гуандун?

— Они велели отвезти эту чертову штуковину восвояси.

— Вы знаете почему?

— Могу догадаться, — улыбнулся Ту Вэй. — Эта штука экономила труд. И чиновники должны были задать вопрос — и совершенно правильный, — что крестьяне будут делать со свободным временем, которое у них появится после того, как не нужно будет жать руками.

— Они могли бы использовать свободное время для того, чтобы учить своих детей, выращивать для себя больше риса и овощей, заниматься хозяйством, ремонтировать инвентарь, расширять свои дома.

— Но чиновники знали другое, — сказал Ту Вэй. — Они знали, что крестьяне воспользуются своим свободным временем, чтобы бунтовать.

— Как раз такие рассуждения и убеждают англичан или любых других людей Запада и дают им полную уверенность в том, что они правы. И делают их счастливыми, что они тоже вносят свою лепту в очистку Гонконга от того, что вы называете «исконно китайским». И от подобных людей.

— Гонконг, — повторил он, смакуя название, — ваша последняя вотчина. Последнее поражение британского колониализма.

— Поражение? Гонконг — не наше поражение, — Викки вдруг ощутила яростную гордость, поднимавшуюся в груди. Все это время она говорила, чтобы говорить и тянуть время. Но внезапно она почувствовала, что это нечто, во что она может безраздельно верить, нечто, о чем говорила ее мать в прошлом году — в то утро, когда Викки прилетела из Нью-Йорка.

— Почти сто пятьдесят лет во всем Китае было одно крохотное место — только одно, где китайский народ мог молиться своим богам, беречь свою культуру, день изо дня кормить своих детей, спать спокойно в своих постелях и чтить своих предков без чувства ужаса, что это может в любой момент кончиться по любой прихоти вояк-самодуров или боссов «Зеленой банды», революционеров или коммунистов-бюрократов. Это место — Гонконг. Британский Гонконг.

Рот Ту Вэя дрогнул и ожил. Он ухватился за край стола и затрясся с такой злобой и яростью, какую Викки никогда не видела ни в одном мужчине или женщине. Она подумала, что никогда не поймет, как ей удалось разбудить такой накал чувств в самом могущественном тайпане города. Но Ту Вэй ответил ей голосом, клокотавшим ненавистью и болью.

— Твой отец украл мою жену.

— Что-о?

Но она поверила сразу. Конечно. Первый роман ее отца. Простая английская девушка. Мать Стивена. Неудивительно, что это чудовище продолжало любить своего сына. Любовь, жившая тридцать пять лет после ее смерти, сказал Стивен.

— Мать моего сына Стивена, которую я обожал. Твой отец украл ее, использовал и, когда выжал все, отшвырнул ее. Я старался вернуть ее, но она не хотела. Она не хотела никого. Он разбил ее сердце, и она умерла.

Если и существовало что-то, чем можно было наслаждаться в этот момент, так это сознанием, что она не даст Ту Вэю возможность узнать, как ее отец оплакивал свою «вышвырнутую» любовь всю оставшуюся жизнь.

— Мой отец догадывался, что вы знали?

— Они думали, что каким-то образом все может вот-вот открыться.

— И вы отомстили.

— Медленно, — сказал Ту Вэй Вонг. — И выгодным образом, — добавил он с мрачной усмешкой. — Было просто изобрести разные способы заставить страдать Дункана Макинтоша.

— Но вы допустили ошибку, когда пытались вовлечь его в выкачивание денег на строительстве ваших яхт.

— Я выполнил свои обязательства в этом торге. Я рассказал тебе о краже Дункана Макинтоша. Теперь ты скажешь мне, где спрятана дискета.

— Она у Тана, — ответила Викки, зная, что протянула так долго, как только смогла.

Ту Вэй мягко рассмеялся.

— Я переоценил тебя, дочь тайпана. Ты лгунья, и притом безмозглая. Лин-Лин.

— Я отдала ее Вивиан Ло в машине, а она отдала Тану, пока я ехала сюда с Уолли и его миленькой женой.

— Нет! — выпалил Уолли Херст.

— Лин-Лин! — рявкнул Ту Вэй Вонг.

Хватаясь, как безумная, за сумку Викки, Лин-Лин ответила молниеносной фразой на кантонском.

— Нет, — опять повторил Уолли. — Она ничего не отдавала…

Внезапно он замолчал.

— Что случилось, китайский компрадор?

— Господи, она дала Вивиан свой кулон!

— Золотой дракон с нефритовым глазом, — сказала Викки. — Только один глаз больше не из нефрита.

Ту Вэй Вонг побелел:

— Ты врешь!

— Слово чести англичанки, я не лгу. В этом очень просто убедиться. Нужно только узнать, где теперь Тан.

Ту Вэй Вонг схватил телефон, быстро поговорил, швырнул трубку и стал ждать, глядя зловещим взглядом на Лин-Лин и Уолли Херста. Телефоны начали звонить. Он брал одну за другой трубки, слушал, ронял слово-два и брякал их назад. После двадцати минут загадочных переговоров кости его скул отпечатались белыми пятнами на его коже. Его взгляд уперся в Уолли Херста.

— Тана поселили в отеле «Пенинсула». Он окружен Королевской полицией Гонконга и офицерами службы безопасности КНР, преданными ему. Он постоянно на связи с Пекином по телефону, телеграфу и факсу. Сегодня вечером ожидается назначение на пост в партии.

— Какое назначение?

— Премьер Чен устраняется немедленно по состоянию здоровья. В следующем году он выйдет в отставку. Политбюро «Комитета пяти» убедило его, что китайский народ не примет меньшего.

— Но как он мог сдаться так легко?

Голос Ту Вэя стал сварливым.

— Легко? Может, ему не улыбается появиться на экранах телевизоров на скамье подсудимых в наручниках или провести остаток дней за решеткой.

— Но его друзья… сторонники — сеть, которую он так долго плел?

— Он оказался в изоляции. Те из его «старых друзей», у кого на пятках крылья, заводят себе новых друзей. Члены «клуба» перекрашивают себя. Власть — иллюзия, мистер Херст. Нечто, что американцам предстоит понять.

— А как насчет Тана?

— Конечно, он будет премьером.

— А что с Гонконгом?

— Назначение ожидается.

— И каково оно будет?

Ту Вэй открыл свой стол и вытащил грубо сработанный нож с рукояткой из ротанга. Викки показалось, что его сделали, заточив кусок металла о камень. Ту Вэй встал со стула и пошел, опираясь на трость. Тяжело дыша, он наклонился над столом и взял нож. Переводчик пошел за ним, когда он стал огибать стол, волоча ноги.

— Пойдемте со мной, мистер Херст. Я приобрел дивную ширмочку времен династии Цин, которая может вас заинтересовать.

— Кто будет назначен в Гонконге, тайпан?

Ту Вэй обернулся:

— Откуда я могу знать, кого назначит премьер Тан, мистер Херст? Я потерял всех моих старых друзей. Вы не можете ожидать, что к вечеру я найду новых.

Он опять двинулся по комнате, направляясь туда, где рядом с его личным лифтом стояла расписная ширма, на которой были изображены корабли императора, плывущие по Большому каналу.

— Лин-Лин, приведи дочь тайпана. Ей это тоже может понравиться.

Лин-Лин взяла Викки за руку, но на этот раз ее хватка была чуть-чуть менее грубой, и Викки почувствовала, что китаянка дрожит. Какое-то время все они стояли напротив ширмы, как гости на коктейле, ждущие, когда хозяин расскажет им интересную Историю о художнике или о том, как она попала в его руки.

Ту Вэй что-то пробормотал переводчику, и тот убрал драгоценную ширму, за которой обнаружилась еще одна дверь лифта в панелях стен. Ту Вэй поднял свою трость и проворно нажал кнопку вызова. Открылась дверь в темную пустую шахту. Вверх на восемьдесят этажей стремился воздух с теплым душком мусора.

Уолли Херст попытался отскочить. Ту Вэй остановил его, подняв нож и направив его в лицо Херста.

— Лин-Лин!

Лин-Лин развернулась в боевом полукруге, одна нога оторвалась от ковра, пальцы ноги полетели в Уолли, и американский китайский компрадор исчез с криком, который летел за ним хвостом, как длинная веревка.

— Кто следующий? — спросил Ту Вэй Вонг голосом спокойным, словно смерть.

Викки будто приросла к ковру, она в шоке неотрывно смотрела на пустое место там, где только что Уолли Херст встревоженно переминался с ноги на ногу, как озадаченная панда. Лин-Лин подошла к ней.

Трость Ту Вэя взлетела резко и быстро и уткнулась в лицо китаянки. Контактные линзы слетели с глаз, блестнув на свету. Отшатнувшись назад с выражением полного изумления, она прошептала:

— Лаое, — и молча упала в шахту.

Викки не могла дышать. Все случилось очень быстро, гораздо быстрее, чем штормовая волна слизала Хьюго. Она в ужасе закрыла глаза, и неожиданно в памяти всплыл образ ее матери, ведущей «Вихрь» на восток, совсем одинокой в море. Викки ухватилась за этот образ, задержала его, чтобы черпать из него силу.

Ту Вэй заговорил опять. Она слышала его словно с далекого расстояния, когда он сказал:

— Хватит с меня дураков и девчонок, которые слишком много знают. А теперь ты, дочь тайпана. Что знаешь ты?

Она открыла глаза, и они были ясными.

— Я знаю, что вы никогда не убьете меня.

— В таком случае ты ничего не знаешь.

— Позвольте мне уточнить. Я знаю, что вы не убьете меня в ближайшие полгода.

Ту Вэй казался заинтригованным и немного осторожным.

— О чем это ты болтаешь?

— Я ношу под сердцем первенца вашего первенца.

Глава 37

— Ты лжешь.

— Вы сказали, что я лгу насчет дискеты, но я сказала правду. Вы раньше станете губернатором ада, чем Гонконга. Почему я должна лгать сейчас?

— Ты скажешь что угодно, чтоб спасти себя.

Ту Вэй Вонг поднял свою трость. Викки увидела, что у нее стальной конец. Сбоку от нее и немножко сзади запах мусора поднимался вверх из подвалов «Волд Оушнз-хауса» — теплый и надоедливый. Она посмотрела на переводчика. Его лицо было бесстрастным, словно она и Ту Вэй обсуждали финансовый вопрос или речь шла о сдаче внаем, а не о ее жизни. Она почувствовала, как сжались мышцы, но здесь некуда было бежать. Она должна отстаивать эту ложь.

— Да, я скажу или сделаю все, что угодно, чтобы спасти мое тело. Я не могу ожидать, что вы поймете, но это самое важное для беременной женщины. Я буду лгать, чтобы спасти этого ребенка. Вашего внука.

— Существуют тесты.

— Приведите врача, — парировала она. Время, надеялась Викки, на ее стороне. Сейчас, когда Чен собирает в Пекине чемоданы, глава «Волд Оушнз» должен будет увязнуть в проблемах своей безопасности. Он должен найти себе защиту, выпестовать новых друзей и зарыть хвосты, прежде чем какому-нибудь ревностному служаке в Пекине стукнет в голову потрясти ведущего гонконгского капиталиста. Викки попыталась встретиться с ним глазами. В ответ она не увидела ничего.

— У меня много внуков.

— Детей тоже, — согласилась Викки. — Но вы любили только одного.

— Не будь так уверена. Я не могу ждать, чтобы британская гуйло понимала китайскую семью.

Викки взглянула на разверстую шахту.

— Думаю, вы продемонстрировали любовь к своим сироткам.

Она бросила взгляд в сторону переводчика — наверняка одного из них, но выражение лица парня не изменилось.

Тем временем по губам Ту Вэя скользнула насмешливая улыбка, исказившая красивые черты его лица.

— Даже если ты и беременна, откуда я знаю, что это его ребенок?

— Сомневаюсь, что Уолли Херст был вашим единственным шпионом. Вы знаете каждую секунду моей жизни с тех пор, как убили моего отца. Вы чертовски хорошо знаете, что, кроме Стивена, у меня никого не было.

Ту Вэй сверлил ее глазами. Она застыла неподвижно, как смерть, рядом с молчавшим переводчиком, боясь вздохнуть. Конец трости поблескивал, как язык змеи. Викки, словно загипнотизированная, смотрела на нее, колени ее тряслись. Ту Вэй ткнул пальцем кнопку, но промазал; тогда он ткнул еще раз, и двери шахты, скользя, сомкнулись.

Он отвернулся и пошел, прихрамывая, к окнам. Казалось, это путешествие могло занять несколько часов. Наконец он добрался и остановился, переводя дух, — его силуэт вырисовывался на фоне гавани и Коулуна. Огни города начали мерцать, когда упала темнота. В отдалении, на севере, холмы Китая оставались темными и мрачными.

— Оставь меня. Уходи.

Викки бросилась к двери, прежде чем он передумает. Переводчик обогнал ее, открыл дверь и проводил к лифту. Его голос был пропитан неприязнью. Он запросто мог быть тем, кто звонил по поводу племянниц.

— Слухи, которые невозможно проверить, что китайский компрадор неожиданно эмигрировал со своей женой, вызовут смятение в бизнесе грузовых авиаперевозок.

— Скажите своему тайпану, что я не стану распространяться насчет Уолли Херста и этого порочного «ребенка». Скажите ему, что это его добыча. Скажите еще, что я сожалею только о том, что мой отец не дожил до того дня, когда увидел бы его поверженным.

В первый раз переводчик обнаружил какую-то эмоцию. Она казалась похожей на сожаление.

— Поверженным? Простите меня, мисс, но боюсь, что вы размечтались. Ту Вэй всегда будет занимать свое место на побережье Китая.

— Как крысы на торговой пристани, но не в доме правительства.

Один из зеленых «роллс-ройсов», обслуживающих отель «Пенинсула», был припаркован у парадного входа «Волд Оушнз-хауса» — нос к носу с машиной Королевской полиции Гонконга. Три инспектора-китайца сидели в автомобиле, слушая, как их шеф спорит с Вивиан До на тротуаре:

— …И я повторю опять, мадам, что полиция не ломится в дверь без ордера на обыск. На меня обрушился целый шквал звонков от ваших друзей из самых высоких мест, но пока я не получу в руки ордер, я не стану нарушать закон. Это все еще британский Гонконг, и останется им на ближайшие, — он посмотрел на свои часы, — на ближайшие шестьдесят восемь часов, а не паршивый Пекин. Ах! Вон и молодая леди — она не похожа на девушку в расстроенных чувствах.

Он коснулся пальцами фуражки:

— Добрый вечер, тайпан!

— Викки? С тобой все в порядке?

— Я хочу выпить.

Она забралась в машину и рухнула на мягкое кожаное сиденье. Вивиан встревоженно залезла вслед за ней. Ма Биньян прыжком занял свое место.

— Здесь есть бар. Может, я найду для вас бокал вина.

— Виски.

— Мы подключили полицию сразу, как только смогли, — сказала Вивиан. — Как тебе удалось выбраться?

— Сообщила ему, что беременна от Стивена.

— Это — правда?

— Я лгала, как леди. Ма Биньян, вот это — виски. Откройте его. Спасибо. Вот стакан. Не нужно льда. Спасибо.

Она поднесла стакан к губам.

— …О Господи… Он убил Уолли Херста. Заставил Лин-Лин столкнуть его в шахту. Спихнул ее вслед за ним.

Она сделала еще один большой глоток виски и протянула стакан Ма Биньяну:

— Еще.

Больше она не стала пить — только покачивала виски внутри бокала, думая и одновременно стараясь не думать. Вивиан смотрела на нее, не отрываясь.

— С тобой все в порядке?

— Я жива. А это дорогого стоит… Как с беспорядками?

— Усмирены. Тан стал просто героем. Уже поползли слухи, что «Комитет пяти» назначит его премьером.

— Это правда? Чен сдается?

Они стали обмениваться подробностями: Викки передала им все, что узнала от Ту Вэй Вонга, а Вивиан и Ма Биньян — то, что слышали в комнатах около номера Тана в отеле «Пенинсула».

— Чен потерял армию.

— Ты уверена?

— Тан — на вершине; это будет длинная ночь, но все кадры утрясутся по своим местам.

— Дай мне телефон.

— Кому ты звонишь?

— Я хочу первой поздравить Аллена Уэя.

Она набрала его личный телефон.

— Дебби? Это Викки Макинтош. Могу я с ним поговорить?.. Аллен, я очень счастлива и хочу, чтобы ты знал: мой отец был бы счастлив тоже… Правильно… Время двигается вперед… Что? Вивиан? Ты шутишь… Хорошо. Скоро увидимся.

Она повесила трубку и стала внимательно рассматривать китаянку.

— Вивиан! Аллен говорит, что Тан велел ему назначить тебя официальным консультантом.

Вивиан казалась смущенной.

— Это была целиком идея… Тана. Я до сих пор удивлена.

— Итак, ты знаешь. Господи… Отлично, прими мои поздравления. Я уверена, ты отлично справишься. И должна сказать, Макфаркарам не повредит иметь совладелицу-мамочку в правительстве.

Викки засмеялась.

— Еще раз поздравляю, Вивиан. Это просто чудесно… Что такое? Что-то не так? Ты не кажешься счастливой — что-нибудь с ребенком?..

— Викки.

— Что?

— Я не знаю, как сказать.

— Скажи прямо. В чем дело?

— Тан Шаньдэ готовит меня к тому, чтобы служить будущему Гонконга. Он хочет, чтобы я была заметной фигурой в деловом сообществе так же, как и в правительстве, чтобы показать иностранным бизнесменам, что Китай приветствует и поощряет свободное предпринимательство в Гонконге.

— Так оно и будет. Мы придумаем для тебя более важный и звучный титул у Макфаркаров, и я организую назначение на директорство в английских компаниях и скажу Альфреду Цину, если он купит-таки эту проклятую Китайскую башню, чтобы он тоже для тебя что-нибудь придумал. Тан абсолютно прав. Ты молода, надежна в бизнесе, и ты — женщина. Ты символизируешь собой перемены к лучшему.

— Он хочет, чтобы меня сделали исполнительным директором Макфаркаров.

— Что? Это полный бред. Он не может сделать тебя исполнительным директором Макфаркаров. Мы найдем тебе несколько титулов, которые будут звучать и пышно, и впечатляюще в деловом отношении, но не должность исполнительного директора. Мы очень тесная компания с чисто семейным руководством. У тебя уже есть голос — благодаря ребенку. Директорство даст тебе слишком много власти. Говоря откровенно, я буду работать с тобой, я нуждаюсь в твоих советах, но я — тайпан и собираюсь остаться им и впредь. Мой отец никогда не делил свое лидерство ни с какими директорами, и я тоже не собираюсь.

— Тан настаивает.

— Тан может себе настаивать до посинения. Да и потом, что он собирается делать со мной? Отправить меня в Монголию? Это просто сотворит чудеса для его нового имиджа. Китайский лидер бросает за решетку деловую женщину, которая сопротивляется ограблению своей компании. Отлично! От Тана будут шарахаться все бизнесмены.

— Все не так просто.

— Все очень просто. Макфаркар — это семейный хан Макинтошей-Фаркаров. Моя маленькая сестра — твой ребенок — будет членом семьи. Тан — нет. И ты тоже — нет, в этом смысле. У тебя есть половина. Но мой отец назначил меня тайпаном. Я — тайпан до тех пор, пока сама не отступлю, а я не отступаю.

— Викки, извини меня. Я не просила Тана об этом. Это была его идея.

— Откуда он выкопал эту идею — посадить тебя на трон именно в этом борющемся за выживание хане? Никто не может отнять его у меня, Вивиан. Кажется, ты не понимаешь. Даже премьер-министру Китая это не под силу, если только, конечно, он хочет увидеть, как все до единого западные бизнесмены сбегут из Гонконга.

— Тебе нужна питьевая вода, чтобы открыть отель «Голден Экспо» Макфаркаров, и постоянная лицензия на паромы и катера?

— Конечно. Без этого нам крышка. О чем это ты?

— Ты хочешь иметь доступ к китайской рабочей силе?

— Ты знаешь, что да.

— Макфаркары получат воду и разрешение на паромы, когда я буду назначена директором. И мистер By покончит с нашими проблемами.

— Мистер By? Его отдадут под суд, не так ли? Он будет тановским коррумпированным экспонатом номер один.

— Нет, By и Тан пришли кое к каким компромиссам.

Что? — Викки посмотрела на Ма Биньяна, который неожиданно стал казаться очень потрепанным.

— Тану пришлось пойти на некоторые уступки, чтобы получить поддержку «Комитета пяти». Мне это нравится не больше, чем вам, и в один прекрасный день, я надеюсь, By получит по заслугам. Но сейчас очень важна стабильность.

Викки в отвращении покачала головой:

— Ничего не изменилось.

— Ничего не изменилось полностью, — сказала Вивиан. — Но мы приблизились к выходу из тьмы.

— Предположим, я отказываюсь? — спросила Викки. Но она знала, что опальные отели попадут в руки судебных исполнителей. Банки начнут угрожать и требовать уплаты других ее долгов. Макфаркары пойдут на дно.

— Таким способом ты защитишь справедливость.

— И Фиона свой доход, — грусто задумалась Викки, когда катастрофа проникла в ее сознание. — И моя мама. Даже Питер и Мэри потеряют, если я откажусь.

— Извини. Это не моя идея.

— Но отлично работает на тебя, не так ли? — Викки старалась ответить, но ее голос умолк, прежде чем она смогла докончить фразу.

— Прости меня, — прошептала Вивиан. — Но все не так плохо, как ты изображаешь. Ты по-прежнему тайпан.

— До тех пор, пока ты, Питер и Мэри позволите мне быть им.

Вивиан отвела взгляд. По правде говоря, было бы гораздо лучше для хана, если бы Викки самоустранилась. Она не питала иллюзий по поводу поражения Ту Вэй Вонга. Он оставался могучим врагом и обязательно нанесет ответный удар по Викки, помешавшей осуществиться его мечтам.

— Я подумаю, — пробормотала Викки. Она горько кляла себя. Старый друг Тан и старый друг Вивиан. Как она была тупа, что даже не заметила, как это грядет. Это была такая же подлость, какую задумал By, и Викки была также бессильна ей помешать. С таким же успехом она могла бы сражаться с целым Китаем. Слезы побежали по ее лицу, и она была слишком сломлена, чтобы скрыть их. У нее было такое чувство, словно она потеряла все.

Когда она смогла говорить опять, она произнесла:

— Я устала. Я еду домой.

— Мы отвезем вас, — сказал Ма Биньян, поворачиваясь к шоферу.

— В Нью-Йорк?

— Нет, нет, нет, — начала Вивиан. — Останься, нам нужны гуйло, нам нужно, чтобы они остались.

— Этой гуйло нужны длинные каникулы. Я собираюсь уехать на год или больше. Я еду домой.

— Твой дом здесь.

— Я так не думаю. До свидания, Вивиан. Чтобы с ребенком все было хорошо.

— Ты не можешь бросить нас сейчас. Этот первый год — решающий, переломный.

— Вы подбросите меня в яхт-клуб? Мне нужно подготовить мой шлюп.

— Шлюп? — Вивиан и Ма Биньян обменялись озадаченными взглядами, словно гадая, все ли дома у Викки после стольких потрясений.

— Если моя мама может плыть в Англию, значит, полагаю, я могу плыть в Нью-Йорк.

— Ты сошла с ума. Викки, ты потрясена тем, что пришлось увидеть и пережить.

— В сущности, я чувствую себя чудесно. Даже свободной.

Она сидела тихо, когда машина пробиралась сквозь сверкающий Центр к Ваньчжаю. Когда они подъезжали к Козвэй Бэю, промелькнувший золотистый «Макфаркар-хаус» вызвал у нее новые слезы.

— Есть две вещи, которые я должна сказать тебе, Вивиан… Две вещи, которые сказал мне отец. Он сказал, что ты заставляешь его почувствовать, что он живет. А еще он предостерегал меня присматривать за тобой. Мне очень жаль, что я его не послушала. Оба раза.

Эпилог

СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

1 июля 1997 года

Когда британское солнце в последний раз взошло над «Нун Дэй Ганом», Викки Макинтош все еще была в Козвэй Бэе, заново упаковывая провизию и разливая воду по бочкам. Маленький шлюп Чипа — меньше чем половина длины «Вихря» и едва ли пятая часть его водоизмещения — реагировал на распределение веса. Потом она доверху наполнила дизельные баки.

В конце концов, она отплыла, взяв курс из «убежища от тайфунов» и махая на прощание рукой Ай Цзи, Хуану и нескольким отъявленным любителям выпить на веранде яхт-клуба. Все остальные были на Кай Тэ на церемонии дня переворота, которая, как предполагалось, не произведет сильного впечатления на зарубежную прессу. Речи транслировались по радио. Но Викки была сыта всем по горло и хотела выбраться отсюда до того, как проявится эффект смены власти, и поэтому она поймала маленькую кантонскую радиостанцию, потом какую-то западную и поплыла под звуки «Потухшей любви» Пэтси Клайн.

Восточный ветер вынудил ее идти близко к Кай Тэ. На какие-то несколько минут у нее было лучшее место для обозрения во всем городе. Она мельком увидела несколько британских офицеров, командовавших бригадой войск-гуркха, и на секунду подумала, что Аллена Уэя уговорили надеть шляпу с плюмажем. Потом она, к счастью, смогла поменять курс, и в ее памяти остался «Юнион Джек», все еще упруго развевавшийся на флагштоке.

Британский флаг был спущен под скорбный жалобный напев шотландской волынки ровно в 3.07 — время, выбранное астрологами как самое благоприятное. Но китайский флаг, тяжело хлопавший на непривычном восточном ветру, застрял на середине. Встревоженное гудение прокатилось по рядам зрителей. Жуткий конфуз — наверное, дело было во флагштоке. Это была растрескавшаяся старая мачта, взятая последнюю минуту в Королевском яхт-клубе Гонконга, когда выяснилось, что каждый из сорока пяти абсолютно независимых гонконгских бизнесменов — мужчин и женщин, строивших «Экспо», — заявили, что пусть кто-нибудь другой воздвигает флагшток.

Премьер Тан Шаньдэ и губернатор Особого административного округа Гонконга Аллен Уэй, как один, вскочили со своих мест, выпаливая приказы. Гонконгцы и каэнэровцы побежали к мачте, выбрали самого низкорослого, поставили себе на плечи, и он стал трясти мачту, пытаясь освободить заевший ролик. С его помощью красный флаг неуклюже пополз к вершине мачты, в то время как камеры Си-Эн-Эн сосредоточились на живой пирамиде, построенной из державших на себе бедолагу грузных бизнесменов и бюрократов в своих лучших воскресных костюмах.

— Мы будем карикатурной властью, — несколько раз жаловался каэнэровец, пока его не заткнул приглушенный рык премьера Тана.

— Расслабьтесь, товарищ. Они будут смеяться вместе с нами.

Вивиан Ло сидела вместе со своими коллегами в двух официальных рядах сзади от премьера Тана и губернатора Аллена Уэя. Она слушала речи краем уха, потому что мысли ее были полны воспоминаниями о мечтах ее отца. Гонконг — это Китай. Твой Китай.

Когда все закончилось, Вивиан велела своему шоферу отвезти ее к любимому храму богини Тинь Хао. Он был полон молящихся.

— Как продвигается переворот? — услышала она, как старая женщина спросила другую.

— Японский эсминец, — последовал ответ — общий намек на «Ямамото», который был созвучен кантонскому слову, означавшему что-то докучное и надоедливое.

Вивиан зажгла ароматическую палочку, и мысли ее полетели вслед за дымом. Отец всегда поражался, как быстро мелькает калейдоскоп событий в Китае. Кто знает, сколько продержится на плаву ее новый покровитель, или как долго он позволит ей наслаждаться постом официального консультанта? Реформы, которым повезло долго жить, были в Китае продуктом сопротивления, борьбы, а не согласия, и она поклялась себе, что будет прагматичной, но не малодушной и трусливой. Необременительная клятва, знала она, потому что, благодаря ребенку Дункана Макинтоша и покровительству Тана, она обладала властью, идущей от владения собственностью — местом в огромном хане.

В быстро меняющемся мире триумф нужно держать цепкими руками, и она делала это. Но ее обуревали сомнения. Какой позор, что Викки покинула их, думала Вивиан. Она, Питер и Мэри — они втроем не могли заменить, не могли быть равными такому человеку, как Дункан Макинтош или такой женщине, как его дочь. Хан Макфаркаров много, очень много потерял с ее отъездом.

Нужно было лучше обращаться с Викки, чтобы у нее не возникло чувство, что Китай ограбил ее. Что думает Дункан, смотря с небес? Разочаровала ли она своего прекрасного возлюбленного? Зажигая еще палочки, она облекла свой вопрос в молитву Тинь Хао. Ответ она могла почти предугадать. Морская богиня сказала ей: не нужно тревожиться. Вивиан, как все смертные, скоро узнает секреты небес. Кое-что должно было случиться на Востоке.

Восточный ветер гнал Викки весь день. Она привыкала к шлюпу и не плыла еще по-настоящему, и поэтому ей потребовалось несколько часов, чтобы обогнуть остров и пройти Шэ-О. Небо стало хмуриться, когда она пересекла канал Ламма. Ветер помогал ей, и Викки держала курс в открытое море. Она все время оглядывалась назад. Но теперь ветер дул на юг — в июле юго-восточные ветры были делом обычным. Он принес с собой влажный зной и почти непроницаемую дымку.

Горизонт становился все темнее. Позади нее Гонконг начал окрашивать небо в красный мерцающий цвет. Викки включила подсветку компаса. Цо подсветка была слишком яркой и могла испортить ей ночное зрение. Она открыла дверцу под компасом, вывернула электрическую лампочку и покрасила ее лаком для ногтей.

Отлично. Она села позади штурвала и подумала: хорошо бы выпить пива. Наверху клубились облака, закрывая звезды. Красное мерцание за кормой превратилось в узкую полоску, которую едва видно из-за волн. Остальной берег Китая был темным, как всегда, а впереди надвигалась черная ночь Южно-Китайского моря — непроницаемая, как стена.

— Викки!

Ей показалось, что ветер принёс ее имя — шепот, раздавшийся из темноты, и Викки привстала со скамейки кокпита, прежде чем решила, что ей чудятся голоса от одиночества. Уже? Она вдруг осознала, что отправилась в долгий, долгий путь. Испуганная усмешка исказила ее лицо. Она попыталась занять себя тем, что стала возиться с кливером.

— Викки!

Она подпрыгнула на месте. Ей не чудится! Это наяву. Из темноты она слышала свое имя. Она стала искать глазами лодку — никаких огней, ни шума мотора.

— Викки-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!

Сильный голос таял на ветру.

Она включила сигнально-различительные огни, отчего паруса вспыхнули безмолвным белым взрывом, ослепив ее, но освещая путь тому, кто знал ее. Она пыталась услышать мотор, но слышала только плеск волн и их легкие удары о корпус. Потом, в островке света, окружавшем ее шлюп, она увидела крошечный парус за кормой в облаке мелкой россыпи воды.

Виндсерфер летел по волнам. Кто-то, ловко управляя своим крошечным корабликом, стоял как плотный призрак в желтом непромокаемом костюме, на доске. Невысокая, крепко сбитая фигура. Викки пригляделась. Это был Альфред Цин.

Виндсерфер брякнул о корпус шлюпа, и вскоре Альфред взобрался на борт. Он растянулся в кокпите, тяжело дыша и улыбаясь радостной глупой улыбкой.

— Нам нужно поговорить.

— Альфред… — Викки посмотрела на огромный темный круг, опоясывающий маленький островок света, взглянула на свои часы и подсчитала, как далеко он заплыл. — Альфред. Ты сошел с ума? Мы за много миль от берега. Ты утонул бы, если бы не нашел меня.

— Я нашел тебя!

— Но если бы ты не нашел, ты никогда б не вернулся назад.

— У тебя нет пива — по случаю? У меня такая жажда.

— Как долго ты плывешь?

— Не знаю. Много часов. Я думал, что сильно отстал от тебя, что ты плывешь гораздо быстрее. Можно мне пива?

— Пива? — повторила она, потрясенная тем, что он сделал. Она пошла вниз в изумлении, взяла банку «Сан-Мигеля» из холодильника, поколебалась секунду и открыла две. Наверху на палубе Альфред по-прежнему лежал пластом и по-прежнему улыбался. Его дыхание становилось спокойнее, и он сел.

— Спасибо. Твое здоровье.

Несколько минут они сидели молча.

— Все хорошо, Альфред. Только что же ты делаешь?

— Я хочу, чтобы ты вернулась домой со мной.

— Домой?

Альфред поставил пиво и посмотрел ей прямо в глаза:

— Викки. Я хочу тебя.

— Ты хочешь меня, — сказала она, уныло сознавая, что, как попугай, повторяет его слова. Она не могла поверить в тот риск, которому он подверг себя, чтобы найти ее.

— Я люблю тебя, — сказал Альфред твердо. — Ты — самая красивая женщина, и я хочу смотреть на тебя каждое утро. Когда-то ты сказала «нет». На этот раз это будет «да».

— Да? Почему «да»?

— Потому что я люблю тебя и могу дать тебе дом.

Викки смотрела на него, качая головой.

— Я говорю серьезно. Я хочу жить с тобой всю жизнь. Мы прошли долгий путь, Викки. За нами многое шло по пятам, ты знаешь это.

Она не могла отрицать ни их старой долгой дружбы, ни взаимного притяжения. Двое просто не могут долго оставаться друзьями, если не обожают или не восхищаются друг другом. Но она — Викки знала это — была не в том состоянии, чтобы выходить замуж за кого-либо.

Викки подумала: когда она была моложе, она отвергла Альфреда потому, что боялась, что он будет подавлять ее, как и отец. Теперь все по-другому. Она стала достаточно сильной, по крайней мере, она могла бы противостоять сразу нескольким уверенным, сильным Альфредам. Если бы захотела.

Сейчас с Альфредом были другие сложности. Он возвел ее на пьедестал совсем так же, как отец вознес ее мать; в такой фантастический ранг, до которого сам не мог дотянуться. А это было совсем не нужно. Наверное, такие мужчины придумывают себе в жизни приз, который они никогда не смогут выиграть.

И если опыт ее отца показателен, то отсутствие реальной связи с человеком играет злую шутку с любовью. А любовь, думала Викки, это то, чего она больше не хочет наполовину. После Стивена. Больше никаких раненых птиц, никакого бездумного обожания. Большое спасибо, она обойдется без него.

— Мой отец «бежал» за моей матерью почти весь их брак, чтобы не отстать от нее. Я не хочу, чтобы мужчина чувствовал то же самое со мной.

— Мне неважно, кто выше, кто на коне. Битва за положение — пустая трата времени. Я не хочу быть первым номером. Если ты хочешь быть тайпаном и дома, я не возражаю.

Викки покачала головой.

Альфред спросил;

— Другими словами, ты боишься, что я люблю тебя больше, чем ты меня?

— Я просто хочу более равноправных отношений. Эмоционально равных.

— Это то, что давал тебе Стивен?

Викки стала думать о Стивене. Как много он давал ей и как много она была готова принять?

— Среди всего прочего — да. Но выйти замуж за Стивена не стояло на повестке дня, Альфред. Я не смогла бы жить так всю жизнь. Если я когда-либо найду кого-нибудь, это будет человек, больше похожий на меня, тот, кто много работает. И кому нравится быть творцом происходящих событий. Чему ты усмехаешься, Альфред? Я — гонконгская женщина. Я человек действия. Чему ты усмехаешься?

Альфред стукнул себя в грудь:

— Я — этот парень.

Потом он указал рукой за корму:

— А это — Гонконг. Это красное мерцание в небе. Давай повернем эту дурацкую лодку и поплывем домой.

— Это красное мерцание — это все, что осталось.

— Черт возьми, нет! Это случится только тогда, когда такие люди, как ты и я, бросят его. Викки, мы выстоим.

— Выстоим? Не думаю, что кто-нибудь может спасти Гонконг, Альфред.

— Разве ты знаешь какую-нибудь пару, которая может сделать это лучше, чем мы?

Викки почти физически ощущала, как его радостное возбуждение проникает в ее тело. Она отступила, боясь, что он заразит ее своим энтузиазмом и пустой надеждой.

— Ты всегда был оптимистом, в тебе его даже многовато для одного.

— А какая альтернатива?

— Вот так ты и позволил Ту Вэй Вонгу надуть тебя, Альфред.

— Я не против ошибок.

— А мне бы не хотелось, — сказала она угрюмо.

— Эй, послушай, признавать свое поражение перед Вивиан Ло — это путь в никуда, Викки. Помнится, один старый друг недавно мне сказал: садись на коня и попробуй что-нибудь подстрелить. Помнишь?

Викки помнила, но было куда как легче указывать Альфреду, что ему делать, чем делать это самой. Она устала, сказала себе Викки, и больше чем счастлива спрятать голову в песок.

— Я сказал тебе, что я заключил сделку? — спросил Альфред осторожно. — Я опять об этой Китайской башне…

— Ты шутишь.

Альфред гордо усмехнулся:

— Я добыл денег, чтобы купить эту чертову башню и еще кое-какую прилегающую к ней недвижимость. Всего на семьсот восемьдесят миллионов.

Викки была поражена. У нее просто не было слов для восхищения. Она даже чуть-чуть завидовала Альфреду. Вот это успех! Заключить такую сделку в пекле хаоса! Даже если это последняя большая сделка, которую увидит Гонконг.

— Поздравляю, Альфред, я просто потрясена!

— Ты дала мне старт сделать это — тогда, в ресторане родителей.

— Очень мило с твоей стороны так сказать, но ведь сделал это ты. Догадываюсь, что это было непросто.

— Викки, ведь я прошу тебя выйти за меня замуж не просто так. Это не означает, что наш брак возникнет на пустом месте или в память о прошлом. Мы подходим друг другу. Ты помогла мне, и вместе мы — крепость.

— Продолжай, Альфред.

— Вот что я еще хочу сказать. На купленных землях я хочу построить штаб-квартиру. Огромный дом. Участок находится на возвышении, и у нас будет потрясающий вид на «убежище от тайфунов» и добрые старые дома, такие, как «Макфаркар-хаус». Мы будем любоваться, как они купаются в лучах солнца.

— Штаб-квартиру чего?

— Нашей компании, которая будет заниматься жилищным строительством. Цин-Макинтош. И возвращением эмигрантов. Может, мы откроем еще и филиал — университет Цина. Ты помнишь, мы говорили с тобой об Азиатском университете? И у меня есть еще идея, которую я хочу с тобой обсудить. Если дела пойдут на лад, Гонконгу нужен будет аэропорт для грузовых авиаперевозок. Что ты на это скажешь?

— Альфред, ты понимаешь, что ты мог сегодня умереть, если бы не нашел меня?

— Я нашел тебя. Если бы я прожил хоть сто двадцать лет, я бы все равно не понял, почему эта гуйло так любит предаваться отвлеченным размышлениям. Это все равно что блуждать в темноте.

Викки смотрела, как штурвал поворачивался словно невидимой рукой — шлюп стоял на автоматическом управлении. Она никак не могла прийти в себя. Альфред так рисковал своей жизнью. Он мог утонуть, и все ради того, чтобы попросить ее вернуться домой. Назвала бы ее мать это «мужским поступком» или чистым безрассудством? Но Альфред не был заурядным авантюристом. Он храбрый человек и рисковал своей жизнью и своим сердцем.

Викки коснулась его лица. Он выглядел таким усталым.

— В будущем году я вернусь в Гонконг, если он будет еще жив. Вернусь и буду бороться за свой хан. Спроси меня тогда.

— Ты выбрала самое худшее время для «каникул», Викки. Что бы ни случилось в этом городе, оно случится в ближайшие двенадцать месяцев. Не время смотреть со стороны и ждать.

Викки выключила огни, словно хотела сбежать от него, но слышала, как его привязанный виндсерфер бьется о корпус шлюпа.

Альфред устало вздохнул.

— Я скажу тебе, почему ты бежишь, — проговорил он. — Ты бежишь потому, что ты такая же, каким был твой отец. Ты отказываешься делить с кем-либо то, что принадлежит Макфаркарам, и ты отказываешься жить со мной. Ты хочешь вариться во всей этой чертовщине в одиночестве.

— Ну и что?

— Если ты считаешь, что права, это путь в пустоте. Или в пустоту. Ты что, хочешь ждать, пока тебе стукнет столько же, сколько было твоему отцу, и только тогда по-настоящему отдать себя кому-либо? Ты заслуживаешь лучшего. Это чистый бред. На самом деле ты очень щедрая и великодушная женщина.

— Ты не знаешь меня, Альфред.

— Когда-то, очень давно, я был с тобой в постели. Память остается.

— Постель — это еще не вся жизнь, — парировала Викки. — Но спасибо тебе за то, что ты это сказал.

Она задрожала, одернула себя и оглянулась на красный горизонт.

— …Если честно, это здорово, что ты так сказал. Ты именно это имел в виду?

— Такие женщины, как ты, не каждый день появляются на свет.

Если бы она прожила хоть сто двадцать лет, даже тогда она не забыла, как он летел к ней в облаке капелек воды. До сегодняшнего вечера она никогда не думала, что Альфред — романтик. Но он был таким. Больше, чем храбрым, больше, чем «с мужским началом», — он был настоящим романтиком. Он весь искрился надеждой, а что может быть романтичнее?

— …Ты знаешь, Альфред, на все эти проекты, о которых ты так мечтаешь, надо очень много денег.

— Много денег, — повторил он терпеливо.

— Гонконгцы будут особенно осторожны в местных инвестициях в ближайшие несколько лет.

— Чертовски осторожны…

— А Китай — глухая стена.

— Глухая каменная стена. Никаких займов из Китая.

— Итак, мы договорились до иностранных инвестиций.

— Деньги гуйло, — согласился Альфред. — Единственные инвестиции, которые нам светят в ближайшие годы, потекут из Англии, Европы и Штатов.

— Но это дастся нелегко.

— Очень трудно. Но мы можем сделать это, Викки. Мы можем.

— Тебе придется поставить на карту все, чего ты достиг, чтобы уговорить их. Особенно это касается Китайской башни.

— Цин-Китайской башни.

— Я не шучу, Альфред. Ты собираешься рисковать всем ради спасения города, который… Мы не знаем, можно ли его спасти вообще.

— Но он стоит того, чтобы попытаться это сделать.

Викки вытянула ноги и положила их на скамейку напротив. Альфред вышел из темноты. Его сильные пальцы всегда безошибочно знали точку, где нужно нажать.

— Альфред, как это здорово!

— У нас может быть и все остальное.

Викки оглянулась назад на красные огни за кормой — казалось, свет пульсирует высоко в небе. Альфред увидел, как она улыбается.

— Чему ты улыбаешься?

— Будоражащие времена, — сказала она задумчиво, думая, что сможет занять деньги в Лондоне и Нью-Йорке для Гонконгской авиалинии грузовых самолетов, если ей только удастся уговорить премьера Тана добыть у правительства Китая гарантии соблюдения долговых обязательств. В конце концов, Тан ей стольким обязан.

— Я могу помочь тебе с гуйло.

— Я буду очень тебе признателен, если ты поговоришь с нужными людьми в Нью-Йорке.

— Нет, нет. Я не хочу быть брокером.

— Может, вид инвестиционной компании? — рискнул предложить Альфред.

— Может, это и выход.

— Здесь, в Гонконге.

— Конечно, в Гонконге. Здесь поле битвы.

Она помолчала.

— Старый, добрый Гонконг. Поле битвы здесь — пока он твердо стоит на ногах.

— Как шотландские торговые ханы?

— Мы назовем ее «Макинтош-Цин-инвест». И велим секретарям бормотать «Цин» так, чтобы это звучало как Китай.

— Цин-Макинтош будет лучше соответствовать новым условиям.

— Не недооценивай ценности прошлого, Альфред. Гонконг — единственное место в Китае, где можно было уповать на лучшее. Каково для лозунга, Альфред? Стал бы ты рисковать деньгами в надежде на китайское лучшее?

Фиона и девочки могли бы вернуться с подачи этого лозунга, подумала она, пока размышляла над способами вернуть полный контроль над ханом Макфаркаров.

— Забойный лозунг. Но все же Цин-Макинтош — уверенней…

Она убрала свою ногу со скамейки. Альфред схватил другую. Она убрала и эту.

— Черт возьми, Альфред. Моя семья поселилась в Гонконге, когда твоя все еще жарила обезьяньи мозги в Кантоне. Вы просто прибыли сюда на готовое. Макинтош-Цин — баста.

— Так это «да» или «нет»?

— Я хочу построить железную дорогу.

— Что?

Аэропорт для грузовых самолетов — отличная идея. Но у нее есть лучше.

— Скоростной поезд между Гонконгом и Пекином.

— Викки! Да или нет?

Викки отключила автоматическое управление и встала у штурвала.

— Меняем курс!

Альфред помог ей с парусами, когда она разворачивала шлюп назад, туда, где мерцали красные огни.

— Я сделаю так, что Тан прикроет нас в Пекине, а Вивиан протащит это в «Лекко». Она мне стольким обязана. Подержи минутку штурвал.

Она побежала к телефону спутниковой связи и вернулась с ним в кокпит, набирая номер Вивиан при свете компаса. И тут она заметила, каким грустным был Альфред, — казалось, он вот-вот заплачет. Викки обняла его, другой рукой прижимая трубку к уху.

— Пожелай мне удачи… Вивиан? Это Викки Макинтош. У меня есть идея.

Примечания

1

Гуркхи — воинственное племя, живущее на севере полуострова Индостан; англичане охотно нанимали их в свою армию. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Хакка — этническая группа китайцев, живущая на юге и юго-западе Китая.

3

Хан — корпорация ремесленников, торговцев в Китае.

4

Агрессивные войны Англии против Китая в середине XIX в., целью которых было превращение Китая в зависимую от Англии страну.

5

Британский флаг.

6

Компрадор — местный торговец, посредничающий между иностранным капиталом и национальным рынком, представитель слоя местной буржуазии.

7

Сборник цитат Мао Цзэдуна.

8

Четверо человек из ближайшего окружения Мао Цзэдуна.

9

Патина — тончайшая пленка, образующаяся с течением времени на предметах из бронзы, меди, латуни.

10

Конфуций и Лао-цзы — древнекитайские мыслители.

11

Ту Вэй (Two way) — две дороги (англ.).

12

Соглашение между правительством Великобритании и КНР о воссоединении Гонконга с Китаем 1 июля 1997 г.

13

Сампан — дощатая плоскодонная лодка.

14

Кокпит — открытое помещение для рулевого и пассажиров в кормовой части палубы.

15

Кливер — косой треугольный парус.

16

Имеется в виду Чесапикский залив Атлантического побережья США.

17

Крупнейшая американская авиационная компания.

18

Бакштаг — снасти на судне, поддерживающие с боков и немного сзади мачты, грузовые стрелы и т. п.

19

Триада — традиционное название группировок китайской мафии, действующих на юге Китая.

20

Внутренняя Монголия — автономный район на Севере Китая.

21

Грот, фок, бизань — мачты парусного судна.

22

Анемометр — прибор для измерения скорости ветра.

23

Здесь — уменьшить площадь паруса.

24

Ахтерлюк — один из главных люков на палубе, служащий для погрузки, а также помещение в трюме для хранения провизии в бочках или цистернах.

25

Бейдевинд — курс парусного судна, составляющий с линией направления ветра угол меньше 90°.

26

Клипер — быстроходное океанское трехмачтовое парусное судно. В торговом флоте использовалось для перевозки ценных грузов (чая, пряностей, шерсти).

27

Виверры — род хищных млекопитающих, распространенных, главным образом, в Юго-Восточной Азии.

28

Франшиза — условие страхового договора, предусматривающее освобождение страховщика от возмещения убытков, не превышающих определенного размера.

29

Кнехт — тумба для закрепления швартовых или буксирных канатов.

30

Массовое народное политическое движение против иностранного засилья в Китае, а также за обновление китайской культуры и демократизацию общественной жизни.

31

Килт — юбка шотландского горца или солдата шотландского полка.

32

Национальный кантонский наряд.

33

Планшир — брус, проходящий по верхнему краю бортов.

34

Шпор — нижний конец мачты.

35

Бимсы — металлические или деревянные поперечные балки на судне, являющиеся поперечной связью его бортов и служащие основанием для палубы.

36

Блокшкив — старое, обычно несамоходное судно, лишенное механизмов и оборудования, используемое в качестве плавучего склада или жилья.

37

Облака и дождь — традиционная китайская поэтическая метафора, намекающая на любовную связь. (Примеч. пер.)

38

Гоминьдан — одна из старейших политических партий в Китае, создана в начале XX в. Сунь Ятсеном. В настоящее время фактически является правящей партией на Тайване.

39

Спинакер — добавочный треугольный легкий парус, который ставится на яхтах при попутном ветре.

40

Народная революция 1949 г., в результате которой Коммунистическая партия Китая во главе с Мао Цзэдуном пришла к власти.

Content

Джастин Скотт
ДЕВЯТЬ ДРАКОНОВ

Пролог ПРИЮТ СВОБОДЫ

Книга первая КРАСНАЯ ДЖОНКА Июль 1996 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Книга вторая ТУ ВЭЙ ВОНГ Канун нового, 1997 года

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Книга третья ДРАКОНЬЕ ЛИЦО Январь — февраль 1997 года

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Книга четвертая ДОЧЬ ДРАКОНА Февраль — май 1997 года

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Книга пятая ГОНКОНГСКАЯ ЖЕНЩИНА 23–30 июня 1997 года

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Эпилог СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ 1 июля 1997 года

Примечания