Алека Вольских

МИЛА РУДИК И КРИСТАЛЛ ФОБОСА

Посвящается любимой книге детства «Президент каменного острова» и ее автору В. Козлову.

Спасибо за Сороку, Гарика, Сережу и Алену.

Алека В.

Глава 1

Старое кладбище

По обеим сторонам высокой каменной арки, склонив головы и устремив взгляды под ноги, стояло два старца: скорбных и молчаливых. Возможно, они молчали потому, что в этом месте молчание было уместнее самых мудрых слов, а возможно, по той простой причине, что каждый из них был всего лишь каменным изваянием, охраняющим покой мертвых.

В окрестностях кладбища на окраине Троллинбурга было тихо. Ветер шевелил ветви кладбищенских дубов, и шелест листьев напоминал нерешительный шепот невидимых существ. Сквозь кроны пробивались солнечные лучи, создавая танцующие блики над кладбищенскими воротами, перед которыми в этот самый момент замерла невысокая худенькая женщина в сиреневой кофточке и четверо ребят — два юноши и две девочки, чуть моложе их.

— Вот, Беляна, — тихим голосом произнесла женщина, обращаясь к одной из девочек. — Здесь похоронен твой отец.

Девочка с пепельно-русыми волосами, собранными в два хвоста, взволнованно вздохнула.

— Подойди ко мне. — Женщина жестом подозвала девочку поближе. — Фреди и Берти уже много раз тут бывали, а ты здесь впервые — лучше, если я все время буду тебя видеть рядом. Троллинбургское кладбище очень старое и большое — здесь легко заблудиться. — Потом она повернула голову к другой девочке, рыжеволосой и сероглазой, и с улыбкой добавила: — Мила, ты тоже не отставай. Мы совсем не хотим в поисках могилы твоей прабабушки потерять тебя.

— Не волнуйтесь, госпожа Векша, — поспешила успокоить женщину Мила, — я не отстану.

— Не переживай, мам, — с улыбкой сказал один из ребят, покровительственно покосившись на Милу. — Я беру над Рудик шефство — со мной не заблудится.

Женщина хмуро воззрилась на сына:

— Берти, у тебя скверная манера обращаться к девочке. Почему не по имени? Тебе не кажется, что Миле может быть обидно такое обращение?

Берти искренне округлил глаза от удивления:

— Кому обидно? Рудик обидно?!

— Мне совсем не обидно, госпожа Векша, — поспешила заверить единственную родительницу своих друзей Мила. — Я давно привыкла.

Берти непринужденно улыбнулся.

— Видишь, ма, Рудик принимает меня таким, какой я есть. И правильно делает, — добавил он, заметив, что с губ его матери уже готов сорваться протест, — потому что другим я быть просто не могу. Я неисправим и безнадежен.

Госпожа Векша укоризненно покачала головой, после чего передернула плечами и сказала:

— Ну, как знаете. — Она повернулась к дочери: — Беляна, ты готова?

— Да, мама, — послушно ответила Белка.

— Тогда пойдемте, — скомандовала госпожа Векша и шагнула в сторону кладбищенских ворот.

Вместе с дочерью она первая прошла мимо скорбных каменных изваяний. Следом за ними миновали кладбищенских стражей Мила с Берти. Последним под арку ступил Фреди Векша.

Стояли последние августовские дни, и словно в предчувствии осени летняя жара отступила. Солнце еще согревало, но уже не испепеляло, как всего лишь несколько дней назад.

Мила приехала в Троллинбург вместе с Белкой и всей ее семьей на неделю раньше начала занятий в Думгроте, чтобы побывать на кладбище, куда госпожа Векша решила впервые повести свою дочь. Здесь был похоронен Пятун Векша — отец Белки, который погиб во времена Гильдии. Однажды, как и многих других в то мрачное время, его нашли с Черной Меткой на груди. Это был знак Гильдии — организации, которая в течение многих лет уничтожала волшебников. Отправившись сюда вместе с семьей Векшей, Мила рассчитывала найти могилу своей прабабушки Асидоры. Асидора Ветерок была первой жертвой Гильдии, именно от нее Мила унаследовала волшебные способности. Но до сих пор ей было известно о своей прабабушке совсем немного. Миле казалось, что если она найдет могилу Асидоры, то хоть ненадолго станет ближе к своей прабабке, которую ей не довелось видеть никогда в жизни, о чем она очень жалела.

Небольшой молчаливой процессией они шли по узким дорожкам мимо многочисленных могил. Мила невольно рассматривала надгробия: высокий мраморный ангел с широко раскинутыми крыльями, будто собирающийся взлететь; худой старичок в остроконечной шляпе с тросточкой и лукаво улыбающимся бронзовым лицом, словно он был не памятником на кладбище, а настоящим, живым волшебником; угрюмый позолоченный филин с кустистыми бровями; человек в балахоне со скорбно склоненной головой и уличным фонарем в протянутой руке. Почти каждую могилу украшало какое-то необычное надгробие. Миле на мгновение показалось, что она попала в заколдованный мир, где все вокруг однажды окаменело. Как будто все эти каменные, бронзовые и мраморные статуи были на самом деле живыми внутри и могли слушать и видеть всех, кто сюда приходит, только не могли рассказать об этом.

Госпожа Векша свернула вправо, на еще более узкую дорожку, чем та, по которой они шли только что. Мила оторвала взгляд от могил и, краем глаза заметив чуть в стороне нечто не вписывающееся в общую атмосферу кладбища, посмотрела повнимательнее и увидела ветхое строение. Оно стояло особняком от могил и выглядело очень одиноко — ни единого дерева поблизости, тогда как возле могил росли высокие ветвистые деревья.

— Кладбищенская сторожка, — сказал Берти, глянув в ту же сторону, что и Мила. — Даже мертвецов кто-то должен охранять.

Мила присмотрелась повнимательнее и заметила надпись на запыленной узкой табличке на двери: «М. Некропулос».

У господина Некропулоса не слишком веселая работа, подумала про себя Мила. Но Берти был прав: даже мертвецов кто-то должен охранять. Напомнив себе, что ей не стоит отвлекаться, чтобы не пройти мимо могилы Асидоры, Мила отвернулась от сторожки и еще внимательней принялась вглядываться в надписи на надгробиях.

Но по пути к месту, где был похоронен Пятун Векша, могилы Асидоры Мила не увидела.

В какой-то момент госпожа Векша остановилась. Ребята молчаливо столпились у нее за спиной. Женщина устремила пристальный, печальный взгляд на одну из могил и тяжело вздохнула.

— Вот, Беляна, — сказала она. — Могила твоего отца.

Могила Пятуна Векши выглядела очень скромно: каменное надгробие, на вершине — изваяние белки, которая держала в лапах большую сосновую шишку. Позади надгробия росла невысокая вечнозеленая туя.

Мила посмотрела на фотографию на плите. У покойного главы семейства Векшей было добродушное, улыбчивое лицо с ямочками на щеках и подбородке, из-за чего он казался очень юным. Густые короткие волосы были того же пепельного цвета, что у Белки, Берти и Фреди. Мила невольно заметила поразительное сходство между Пятуном Векшей и его детьми, но сильнее всего, как ей показалось, на отца была похожа Белка.

— Видишь, как похожа ты на него, дочка? — словно читая мысли Милы, сказала, глядя на дочь с нежной улыбкой, госпожа Векша.

Белка кивнула и вдруг тихо всхлипнула. Госпожа Векша подозвала дочь к себе и ласково обняла ее за плечи.

— Не плачь, дорогая, — улыбнулась она дочери. — Твой отец сейчас наверняка в каком-нибудь очень хорошем месте. Я в этом не сомневаюсь. Он был замечательным человеком. И не мог просто так исчезнуть.

Она снова посмотрела на Белку, потом оглянулась на Берти и Фреди. Глубоко и счастливо вздохнув, она кивнула и уверенно произнесла:

— Он гордился бы вами, я знаю. У нас с ним растут очень хорошие дети.

Потом она вдруг всхлипнула, точно как Белка, и украдкой смахнула с глаз две слезинки.

— Давайте положим цветы на могилу отца, дети.

Они все вместе подошли ближе к памятнику. Белка и Фреди положили на могилу букеты и вернулись к матери. Какое-то время все стояли молча. Мила невольно посмотрела на друзей. Белка была взволнована, Фреди выглядел отрешенным и одновременно грустным, Берти заметно хмурился.

Мила смотрела на него и думала, что хорошо понимает его чувства. Берти злился. Он не мог вернуть отца, как бы сильно ему ни хотелось этого. Он чувствовал себя беспомощным, и именно эта беспомощность злила его. А еще он испытывал злость или даже ненависть к Гильдии и ко всему, что так или иначе было связано с этим именем. Потому что именно Гильдия забрала у него отца.

Мила отвела глаза от лица Берти: ей почему-то стало неловко, как будто она без спроса прочла его мысли, или скорее — заглянула в его чувства, когда он, скорее всего, не хотел бы этого. Не всякие чувства хочется разделить с другими, даже с друзьями.

— Ну что ж, — тихим голосом прервала молчание госпожа Векша, обращаясь к дочери, — теперь ты сможешь навещать могилу своего отца, Беляна. Дорогу ты уже знаешь.

Белка снова с грустью вздохнула.

Госпожа Векша тем временем повернулась к Миле.

— Даже не представляю, Мила, как лучше нам продолжить поиски могилы твоей прабабушки, — озабоченно произнесла она и растерянно добавила: — Кладбище такое большое.

— Да уж, — согласился Берти, — здесь можно до скончания века бродить. Надо что-то придумать.

— Мы видели сторожку кладбищенского сторожа, — сказала Мила. — Может быть, спросить у него?

— Да, пожалуй. Дельная мысль, — вступил в разговор Фреди. — У сторожа должна быть кладбищенская книга, где записаны имена всех, кто здесь похоронен.

Берти быстро закивал.

— Идем, Рудик. Составлю тебе компанию, а то здесь заблудиться — раз плюнуть.

Он подошел к Миле и кивнул в сторону дорожки, по которой они сюда пришли.

— Пошли. Мы найдем твою прабабку.

— Берти, сынок, а мы, пожалуй, вернемся к воротам и будем ждать вас там, — сказала госпожа Векша, пряча покрасневшие глаза, словно ей было неловко за свои слезы.

Берти молча кивнул, и вдвоем с Милой они отправились к сторожке.

* * *

Мила и Берти подошли к ветхому, с виду заброшенному деревянному домику. Не раздумывая, Берти решительно постучал в дверь.

Какое-то время изнутри не было слышно ни звука. Мила и Берти переглянулись, Мила пожала плечами. Берти уже было поднес руку к двери, чтобы постучать снова, но тут из дома послышался отчетливый звук шагов. Дверь открылась, и на пороге возник хозяин сторожки.

Кладбищенский сторож оказался очень высоким и сухопарым стариком. Его лицо было вытянутым и бледным, рот с сильно опущенными вниз уголками губ выдавал человека не слишком веселого и малообщительного, а мутные то ли зеленые, то ли серые глаза смотрели на Милу и Берти без какого-либо выражения.

— Добрый день, уважаемый господин… — начал Берти и осекся, сообразив, что не знает имени сторожа.

— Некропулос. Мантик Некропулос к вашим услугам, — представился старик и сухо поинтересовался: — Табличку на двери не читали?

Берти, изображая неловкость, прокашлялся.

— Кажется, читали… Когда полчаса назад проходили мимо. — Он еще раз кашлянул, как бы пытаясь окончательно убедить сторожа, что ему чертовски стыдно за свою дырявую память и невнимательность. — Простите, как-то… забылось.

— Да оно вам и не надо, — все так же холодно отозвался сторож. — К чему вам помнить имя кладбищенского сторожа? Чем могу помочь?

— Мне нужно найти могилу моей прабабушки, — привлекая к себе внимание господина Некропулоса, сообщила Мила. — Я не знаю, где она похоронена, а кладбище очень большое и…

Некропулос закивал, не давая Миле закончить.

— Все понятно, — сказал он и сделал приглашающий жест рукой: — Заходите.

Мила и Берти переглянулись и, по очереди переступив порог, вслед за стариком зашли в сторожку.

Внутри была всего одна комната. У окна — квадратный деревянный стол. На подоконнике, на тарелке, лежал большой кусок черного хлеба. На дальней стене в ряд висели на массивных металлических крючках три черных дождевых плаща с капюшонами. Видимо, подумала Мила, во время ночных обходов, когда лил дождь, господин Некропулос переодевался из вымокшего плаща в сухой и продолжал обход. В дальнем углу на пенальных часах-ходиках стояло чучело черного филина. Огромные круглые глаза смотрели на Милу хмуро и неприветливо.

Мила прошла в глубь комнаты, а Берти остался стоять у дверей. Скрестив руки на груди, он прислонился плечом к дверному косяку, словно не хотел вмешиваться в дело, касающееся лично Милы.

— Как, вы говорите, зовут вашу покойную родственницу? — спросил господин Некропулос. Он подошел к столу и опустился на стул, который коротко под ним скрипнул.

— Асидора Ветерок, — ответила Мила.

Она посмотрела, как сторож кладет перед собой книгу — по-видимому, ту самую, кладбищенскую, которую упоминал Фреди, — и решила, что поиски могилы ее прабабки могут затянуться надолго: книга была огромной и в длину и в ширину, да и толщина внушала мысли о веках, если не о тысячелетиях. Сколько же людей похоронено на этом кладбище? Госпожа Векша говорила, что оно очень большое, но, оказывается, Мила даже примерно не представляла себе, насколько оно большое.

Однако уже в следующее мгновение Мила поняла, что господин Некропулос не намерен искать имя Асидоры в этой книге обычным способом. Он раскрыл книгу где-то посередине, провел над желтыми сухими листами рукой и твердо, словно сообщая свою волю, произнес:

— Асидора Ветерок — Эвриско!

Листы зашуршали, как от сквозняка, и уже в следующее мгновение ожили, взлетая и падая, словно невидимая рука с нечеловеческой скоростью листала книгу: сначала вперед, потом назад, опять вперед; в конце концов листы безжизненно упали, и книга, громко лязгнув железной пряжкой о стол, захлопнулась.

Господин Некропулос молча застегнул ремешок книги — видимо, это было необходимо — и обратил свой мутный старческий взгляд на посетителей.

— Что это означает? — озадаченно нахмурилась Мила.

Кладбищенский сторож склонил голову набок и ответил:

— Только то, что могилы Асидоры Ветерок нет на этом кладбище.

У Милы непроизвольно вытянулось лицо.

— Вы уверены? Это точно? — спросила она.

Господин Некропулос окинул ее неодобрительным взглядом.

— Абсолютно уверен.

Мила обернулась к Берти, но тот лишь беспомощно пожал плечами, глядя на нее с сочувствием.

— Ну… — расстроенным голосом пробормотала Мила. — Спасибо большое за помощь. Мы… мы тогда пойдем.

Господин Некропулос посмотрел на нее долгим взглядом мутных серо-зеленых глаз, после чего, встав со стула, заявил:

— Провожу вас до ворот. Сами можете заблудиться.

Мила была так огорчена, что возражать не стала. Берти, видя, что Мила совсем сникла, тоже решил промолчать.

* * *

Следуя по кладбищенской дорожке вслед за господином Некропулосом, Мила удрученно размышляла над тем, что в который уже раз ее попытка узнать побольше о своей семье и прабабушке Асидоре с треском проваливается. Словно кто-то закрыл ставни и наглухо заколотил досками окно некоего воображаемого дома, в котором хранилась память о ее предках. Казалось, некая сила упрямо не хотела впускать ее в этот дом.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, Мила подняла голову и встретилась взглядом с Берти. Он улыбнулся ей, пытаясь подбодрить, и Мила тут же изобразила на лице ответную улыбку, которая должна была убедить Берти, что она и не думала расстраиваться, и вообще не принимает эту неудачу близко к сердцу. Берти, однако, не поверил, лишь только усмехнулся ее неуклюжей попытке сделать хорошую мину при плохой игре и со вздохом качнул головой.

Чтобы отвлечься от невеселых мыслей, Мила переключила свое внимание на идущего чуть впереди сторожа. Ее взгляд непроизвольно остановился на руках господина Некропулоса. Они были бескровными и морщинистыми, и все пальцы на них были унизаны перстнями. Все, кроме больших. Перстни были не вычурные — Миле было совершенно понятно, что надеты они вовсе не как украшение. Металл темный. Странный цвет: смесь пепла и красного вина — это сравнение тоже пришло Миле в голову само по себе. А в каждом из перстней находился черный камень, который был очень хорошо знаком Миле, — морион. Восемь черных морионов. Восемь камней одинакового цвета и размера. Мила никогда прежде не видела, чтобы маг пользовался столькими волшебными камнями сразу. Строго говоря, она никогда не видела на руке мага больше одного магического проводника.

— Удивляешься морионам в моих перстнях? — не поворачиваясь, спросил господин Некропулос.

Миле стало немного стыдно, когда она поняла, что он заметил, как она рассматривает его руки.

— Нечему тут удивляться, — равнодушным тоном продолжал сторож. — Когда охраняешь покой мертвецов, и не простых людей, а сплошь магов, нужно быть готовым ко всему. Не все маги уходят в мир иной по собственному желанию, и не все со спокойным сердцем. Иногда они возвращаются. А оживший маг будет во сто крат страшнее любого другого ожившего мертвеца. — Размеренно кивая головой, господин Некропулос остановился и бросил усталый взгляд на Милу. Затем он похлопал себя ладонью одной руки по тыльной стороне другой и произнес: — Вот для того они и нужны — эти камешки, чтобы держать здесь все под контролем.

В подробности он вдаваться не стал, но Мила и так поняла. Она помнила, что морион дает своему владельцу власть над миром мертвых. Видимо, пока старый кладбищенский сторож охранял покой мертвых, восемь черных морионов господина Некропулоса охраняли мир живых. Иными словами, заставляли здешних обитателей спать крепким беспробудным сном.

— Постойте-ка минутку, — сказал Некропулос, остановившись возле одной из могил.

Он подошел к темному надгробию, и Мила поняла причину задержки. Чахлое безжизненное деревце, растущее ближе остальных к могиле, наклонилось, так, что с одной стороны его корни поднялись над землей, и ветвями закрыло ту часть памятника, где на плите можно было прочесть имя и увидеть фотографию похороненного здесь волшебника. Некропулос протянул руку с четырьмя морионами к дереву и медленно приподнял кисть руки. Деревце послушно потянулось вслед за его рукой и выпрямилось — корни ушли под землю.

Взгляду Милы теперь открылось все надгробие: толстая, прямоугольной формы вертикальная плита, а на ней — сидящий на согнутых в коленях ногах горбатый карлик с большими, как у летучей мыши, крыльями. Одним крылом он прикрывал свое лицо. Опустив взгляд на фотографию на надгробии, Мила поняла, что символизировал этот карлик. Лицо на фотографии было очень уродливым, и девочка, невольно вздрогнув от омерзения, отвела глаза. Она никогда не видела более безобразной внешности.

— Никто не навещает эту могилу, — сказал господин Некропулос.

Мила заметила, что могила была в запустении — за ней не ухаживали уже много-много лет.

— Не знаешь, — спросил у Милы старый сторож, — может, кто-то из его детей в школе учится?

Мила с трудом заставила себя вновь опустить глаза на темную плиту, чтобы прочесть фамилию на надгробии.

— Нет, — отрицательно покачала она головой, — с такой фамилией никого не знаю.

— Может, ты знаешь, парень? — обратился господин Некропулос к Берти.

Берти, не вынимая рук из карманов, бросил быстрый взгляд на плиту и коротко ответил:

— Не встречал.

Господин Некропулос размеренно покивал головой.

— Ну, не знаете, так не знаете. Я на всякий случай спросил. Вдруг кто-то из его родни учится в школе и ни сном ни духом не ведает, что один из членов семейства на этом кладбище похоронен. И такое случается.

Не останавливаясь надолго у могилы с крылатым уродцем-карликом, они пошли дальше. Мила в который раз подумала, что пришла сюда с надеждой найти могилу Асидоры, но надежды не оправдались. Как-то ей сразу стало здесь очень неуютно. Она поймала себя на том, что непроизвольно ускорила шаг — таким сильным оказалось ее желание покинуть Троллинбургское кладбище.

Прошло лишь два часа с их прихода сюда, и за это время она увидела скорбь своих друзей; испытала разочарование, узнав, что Асидора похоронена где-то в другом месте, неизвестном ей; и под конец — эта заброшенная могила, которую давным-давно никто не навещает… Мила невольно посочувствовала господину Некропулосу — от такой работы волей-неволей станешь угрюмым и мрачным.

Вскоре впереди показались кладбищенские ворота. Между каменными изваяниями двух скорбных старцев нервно топталась Белка, высматривая своего брата и подругу. Неподалеку стояли в ожидании Милы и Берти госпожа Векша и Фреди.

— Ваши спутники уже начали беспокоиться за вас, — сказал господин Некропулос. — Я больше ничем не могу быть вам полезен, а коль все равно вышел на прогулку, сделаю обход всего кладбища. Это займет немало времени, поэтому я, пожалуй, не буду тратить его понапрасну. Всего доброго.

— До свидания, господин Некропулос, — вежливо попрощалась Мила. — Спасибо за помощь.

Кладбищенский сторож обратил к ней свой равнодушный взгляд и сухо ответил:

— Не за что, — после чего, больше не говоря ни слова, направился по дорожке в глубь кладбища.

Мила с Берти смотрели ему вслед, пока высокая, сухопарая фигура не скрылась из виду. Чувство смятения и дискомфорта усилилось, хотя Мила и внушала себе, что это глупо, ведь еще час назад, когда они пришли сюда, это место казалось ей тихим и спокойным. Теперь же ей мерещилось, что за каждой могилой таится какая-то неведомая опасность.

Она заметила, как Берти поежился, и поняла, что он почувствовал примерно то же, что и она, — ведь воздух был теплый, и поежился он не потому, что стало прохладно. Вероятно, на них обоих так подействовала могила таинственного человека с уродливым лицом. Памятник на могиле и фотография покойника и впрямь производили очень зловещее впечатление.

Мила потрясла головой, отгоняя назойливые мысли, и вопросительно посмотрела на Берти. Он кивнул и, не сговариваясь, они заторопились к выходу из кладбища, где их ждало, заметно проявляя нетерпение, семейство Векшей.

— Ну что, нашли могилу твоей прабабушки? — с ходу спросила Белка, когда Мила подошла к ней.

— Нет, — покачала головой Мила. — Господин Некропулос, сторож, искал ее имя в кладбищенской книге, но записи о том, что Асидора здесь похоронена, нет, значит…

— Значит, твоя прабабушка похоронена в другом месте, — закончила за Милу госпожа Векша, участливо обняв ее за плечи, как недавно обнимала свою дочь.

— Не расстраивайся, — поддержала Милу Белка. — Она найдется. Я имею в виду… могила твоей прабабушки обязательно найдется.

— Пойдемте отсюда, — предложил Берти, хмурым взглядом окинув ближайшие могилы. — Как-то здесь прохладно становится.

Спорить никто не стал, и семейство Векшей друг за другом, а вместе с ними и Мила, прошло мимо каменных старцев и двинулось с Троллинбургского кладбища.

На мгновение Мила оглянулась назад, словно кто-то окликнул ее. Сильный порыв ветра закачал ветви кладбищенских дубов, и листва тревожно зашелестела. Но Миле, поднявшей осторожный взгляд к древесным кронам, в шорохе листвы почему-то навязчиво слышался чей-то мрачный предупреждающий шепот.

Глава 2

Сон и зеркало

На причале в бухте Огненный Котел царило оживление. Носильщики-гномы сносили на пристань огромные сундуки и чемоданы с недавно причалившей небольшой яхты. В центре всей этой суеты находился некий господин: высокий жгучий брюнет со сверкающими глазами. Громким голосом с сильным иностранным акцентом он отдавал распоряжения носильщикам, но из-за особой манеры очень быстро говорить казалось, что он ругается, поэтому коренастые, но низкорослые гномы косились на него с опаской. Несмотря на акцент, речь иностранца была правильной, слова он не коверкал.

Рядом с господином стоял юноша лет пятнадцати: худощавый, очень бледный, с белесыми волосами и светло-серыми глазами. Он выглядел немного напуганным и в отличие от говорливого иностранца все время молчал.

— Не отходи от меня ни на шаг, Бледо, — повелительным тоном сказал господин юноше. — Если будешь все время находиться рядом со мной, тебя никто не обидит.

Бледо послушно кивнул, хотя, судя по его боязливому виду, у него и в мыслях не было куда-то отлучаться.

В это время на пристани появилась бордовая карета с большой золотой буквой «Т» на боку. Когда карета остановилась, из нее вышли высокая дама с серовато-белыми, как зубной порошок, волосами, собранными в тугой узел на затылке, и молодая девушка с волосами того же цвета, но собранными сзади в виде длинного «конского» хвоста. Увидев иностранного гостя, они подошли прямо к нему.

— Господин Буффонади? — уточнила высокая дама, обращаясь к иностранцу.

— Синьор, — вежливо поправил ее гость, — синьор Буффонади. А вы, как я понимаю, профессор Мендель? Меня предупредили, что вы будете нас встречать.

— Вы можете обращаться ко мне по имени, — исключительно вежливо сказала дама без тени улыбки на хмуром лице. — Амальгама. — И указав на стоящую рядом с ней девушку, представила: — Моя старшая дочь Платина.

— Приятно познакомиться, синьорина, — с улыбкой кивнул синьор Буффонади.

Платина улыбнулась в ответ, а синьор Буффонади тем временем положил руку на плечо светловолосого юноши, по-прежнему стоявшего рядом с ним, и представил:

— Бледо, мой племянник. — И добавил: — Я его опекун.

— Рада познакомиться с вашим племянником, уважаемый господин Буффонади…

— Синьор, — снова поправил собеседницу иностранец, интонацией сделав на своем уточнении чуть больший акцент, чем прежде.

— Прошу прощения, уважаемый синьор Буффонади, — извинилась Амальгама. — Насколько я понимаю, юноша будет учиться в Думгроте?

— Да, он должен быть зачислен на третий курс, — сообщил синьор Буффонади. — Два года он учился на Сардинии, но обстоятельства сложились так, что мы должны были приехать сюда…

В этот момент к господам подошел один из гномов-носильщиков, везущий на тележке небольшой чемодан из черной кожи странного зеленоватого отлива.

— А этот чемодан куда прикажете, паныч? — спросил он у иностранца.

— Signor! «Signor», per favore![1] — вдруг перешел на итальянскую речь гость, прикрикнув на носильщика. И, яростно сверкнув глазами, добавил уже по-русски: — Не «господин», не «паныч» — «синьор»!

Встречающие итальянца дамы переглянулись, и профессор Мендель тихонько кашлянула, испытывая, по-видимому, некоторую неловкость.

Гном, однако, как ни в чем не бывало кивнул:

— Как скажете, синьор. Только я так и не понял, вам этот чемодан в какую карету: в ту, в которой поедете вы и встречающие вас господа, или туда, где вся поклажа? А, паныч?

Буффонади закатил глаза к небу и, скрипя зубами, ответил:

— Этот чемодан поедет со мной!

Отойдя на пару шагов от господ, гном ворчливым тоном пробурчал:

— Так бы сразу и сказал по-человечески. А то голову только морочат — панычи эти.

Чтобы как-то разрядить обстановку, Амальгама учтиво улыбнулась итальянцу и сообщила:

— Многие в городе уже наслышаны о главной цели вашего приезда. Я и сама горю желанием лицезреть героев ваших знаменитых шоу.

После первых слов Амальгамы синьор Буффонади заметно удивился, но под конец фразы удивление его сменилось хмурым выражением лица.

— Это отнюдь не главная цель моего приезда, госпожа Мендель, — сказал он.

— О, неужели?! — с интересом вскинула брови Амальгама. — Позвольте полюбопытствовать, что же тогда привело вас в наши края?

Синьор Буффонади быстро взглянул на племянника, который по-прежнему пугливо жался к нему, словно всерьез боялся, что его могут обидеть.

— К сожалению, я пока не могу говорить об этом, — ответил иностранец. — Я приехал по приглашению Владыки Велемира. Он введет вас в курс дела, если сочтет нужным.

— Ах, да, разумеется, — с фальшивой небрежностью воскликнула Амальгама. — Прошу прощения за свое чрезмерное любопытство.

От необходимости отвечать на реплику Амальгамы синьора Буффонади избавил один из гномов-носильщиков, сообщивший иностранцу, что все вещи уложены для перевозки.

— Ну что ж, — оживилась Амальгама. — Думаю, мы можем ехать.

Она сделала приглашающий жест в сторону кареты.

— Прошу.

Синьор Буффонади кивнул, принимая приглашение, и, положив руку на плечо своего племянника, словно бы оберегая его от возможных неприятностей, направился вместе с ним к карете.

Амальгама и ее дочь обменялись озадаченными взглядами и направились следом.

Спустя две минуты бордовая карета с большой буквой «Т» на боку вместе со своими пассажирами отъехала с причала.

* * *

Через два дня после посещения Милой и семьей Векшей Троллинбургского кладбища в город начали съезжаться студенты Думгрота. Одним из дилижансов вместе с Яшкой и Фимкой Берманами приехал Ромка.

После летних каникул Лапшин выглядел загорелым и излучал оптимизм. Он неутомимо рассказывал о том, как провел лето. Его родители решили устроить себе отпуск, закрыли на месяц ресторан и поехали путешествовать по Крыму. Ромка заявил, что готов был отправиться в путешествие хоть на дно Черного моря, только бы не торчать все лето на кухне, помогая своему отцу — шеф-повару. Поначалу он был уверен, что ничего интересного в этой поездке ему не светит, поскольку Внешний мир — это все-таки не Троллинбург, где на каждом шагу тайны и колдовство. Но в конечном итоге остался доволен.

— Легенду о Девичьей башне слышали? — увлеченно спросил Ромка у Милы с Белкой. — Та самая башня… Судак. Генуэзская крепость. Жила там одна… То ли чья-то дочь, то ли чья-то невеста… Ну, вы знаете! Говорят, что она спрыгнула с башни. А когда мы там были, я отчетливо слышал, как кто-то плачет. Родители, конечно, ничего не слышали, но они же не маги. В общем, это явно был призрак! — уверенно заявил Ромка. — А откуда взяться призраку в башне, если эта девица с нее сиганула? Короче, я думаю, она оттуда не прыгала, она там либо повесилась, либо отравилась. Прямо в башне…

Белка испуганно ахнула и прикрыла рот руками, но Ромка уже забыл о Генуэзском призраке, перескочив на рассказ о керченских курганах, в которых когда-то хоронили боспорских и скифских царей.

— Вообще, древние захоронения — интересная штука, — поделился Ромка. — Древний народ, они ведь все свои тайны с собой в могилы тащили…

Он по очереди посмотрел на Милу, потом на Белку.

— Ну а вы как? Чем занимались?

Белка опустила глаза на свои колени и грустно вздохнула.

— Мы тоже… ходили к могилам.

У Ромки от удивления вытянулось лицо.

— К могилам? — переспросил он.

— Угу, — подтвердила Белка. — Мы были на Троллинбургском кладбище. С мамой, Берти и Фреди. Навещали папину могилу. — Белка шмыгнула носом, но быстро взяла себя в руки, чтобы не расплакаться. — И Мила с нами ходила.

Ромка повернулся к Миле с немым вопросом во взгляде.

— Надеялась найти могилу Асидоры, — пояснила Мила. — Но оказалось, что на Троллинбургском кладбище Асидору не хоронили.

Ромка хмыкнул.

— Такое бывает, — сказал он. — К примеру, когда маг относится к третьему поколению и его родственники хотят, чтоб он был похоронен ближе к ним — где-нибудь во Внешнем мире.

Мила скептически покачала головой.

— Судя по тому, как моя бабушка относилась к своей матери-волшебнице, сомневаюсь, что остальные родственники испытывали более теплые чувства к Асидоре. — Мила растерянно пожала плечами. — Хотя я вообще не представляю, кто такие эти остальные родственники.

— Н-да, дела, — понимающе протянул Ромка и вдруг подскочил, словно его оса ужалила.

— Черт! Совсем забыл. У меня же… — Он вдруг запнулся и как-то неловко закончил: — Дело одно… Срочное…

Стараясь не смотреть на Милу с Белкой, Ромка спрыгнул с кресла и чуть ли не бегом устремился к выходу из гостиной.

— До вечера! — бросил он на ходу и уже секунду спустя пулей вылетел из гостиной.

— Куда это он? — озадаченно спросила Мила у Белки, когда в прихожей раздался звук захлопнувшейся двери. — Ничего не сказал… У него что, секреты от нас появились?

Белка растерянно посмотрела на Милу.

— Э-э-э… А он тебе не говорил, да? — спросила она тонким голоском.

— Ты о чем, Белка? — еще больше озадачилась Мила. — Ты знаешь, куда он пошел?

Белка помялась.

— Ну… думаю, что знаю, — виновато сказала она. — Если я не ошибаюсь, то он пошел на свидание.

Мила потрясенно вытаращилась на Белку.

— Свидание?! С кем?!

Белка замялась еще сильнее.

— С девушкой.

Мила нахмурилась и бросила осуждающий взгляд на подругу.

— А я думала, с троллем, — сыронизировала она. — Белка, я и сама догадалась, что с девушкой… Хотя понятия не имела, что у него есть девушка… — Мила задумчиво уставилась на дверь, за которой минуту назад скрылся Лапшин. Она никак не могла понять, почему Ромка решил от нее это скрывать. — Я ее знаю?

Белка сдавленно кивнула.

— Угу, это Анфиса.

— Анфиса Лютик из Белого рога?! — еще больше удивилась Мила. — Погоди… Но ведь они, насколько я помню, не очень друг другу нравились.

— Ну да, — кивнула Белка. — Раньше не нравились. А этим летом случайно встретились на море — они там вместе с родителями отдыхали, — ну и… — Белка с неловкостью во взгляде пожала плечами, — понравились, наверное.

— Угу, — переваривая информацию, промычала Мила. — Понятно. Только не понятно, почему он секрет из этого сделал. Вернее, это для меня секрет — тебе-то он сказал…

Мила была обижена на Ромку: Белке он рассказал, что у него появилась девушка, а ей, Миле, рассказывать не захотел. Вот тебе и друг.

— Вообще-то, — ответила Белка, — он мне тоже ничего не говорил, я от Берти узнала. Вернее, случайно услышала, как они об этом говорили.

Белка покрылась румянцем. Если б Мила ее плохо знала, то решила бы, что Белка подслушивала разговор своего брата. Но ее подруга слишком уж неодобрительно относилась к подслушиваниям и, скорее всего, просто почувствовала себя неловко, испугавшись, что Мила именно так о ней и подумает.

— Белка, прекрати, — одернула ее Мила, — я верю, что ты услышала случайно.

Белка благодарно улыбнулась.

По правде сказать, Мила даже немного повеселела. Если Ромка и Белке ничего не говорил — это другое дело. В конце концов, может быть, он просто стеснялся сказать?

Ни Миле, ни Белке не хотелось обсуждать тот факт, что у Ромки появилась девушка. Но и возможности им такой не представилось, даже если бы было желание. Сначала в гостиную впорхнули Кристина с Анжелой, которые наконец перепробовали все самое вкусное, чем был заставлен стол в столовой Львиного зева, и принялись делиться с соседками по комнате своими впечатлениями от каникул. Потом послеобеденными дилижансами приехали Мишка Мокронос, Иларий Кроха и Костя Мамонт, а вместе с ними меченосцы со всех остальных курсов — и младшие, и старшие — и Львиный зев просто утонул в оживленном, шумном говоре.

Отсутствия Ромки в тот день ни Мила, ни Белка даже не заметили. А ближе к вечеру Мила решила повидаться со своей опекуншей и, покинув Львиный зев, направилась к Думгроту, где во флигеле, пристроенном к южному крылу замка, уже второй год жила Акулина.

* * *

Акулина и госпожа Мамми — знахарка из Дома Знахарей и по совместительству Главный Куратор трех факультетов Думгрота — самым банальным образом сплетничали, не обращая внимания на Милу. Ей оставалось только наблюдать, как они суетятся в гостиной флигеля, наводя порядок в пыльной, застоявшейся за лето комнате.

— А как профессор Лучезарный? Наверное, уже уехал из Троллинбурга? — спросила Акулина, легким взмахом руки стерев пыль со своего рабочего стола.

— Ничего подобного! — ответила госпожа Мамми.

Расхаживая от подоконника к подоконнику с лейкой в руках, она поливала засохшие за лето цветы. Мила, честно говоря, полагала, что этим желтым и вялым созданиям уже ничего не поможет, но у госпожи Мамми, по-видимому, было иное мнение на этот счет.

— Поллукс Лучезарный, похоже, решил на какое-то время осесть в городе. Ты же помнишь, в каком состоянии был его брат… — Госпожа Мамми осеклась и бросила осторожный взгляд на Милу. Мила в ответ только поморгала, делая вид, что ей вообще не интересно, о чем они говорят. — Э-э-э… Словом, его брат живет теперь вместе с ним. Чувствует он себя значительно лучше, об этом уж я позаботилась. Да и выглядит, надо сказать, как приличный господин, а не…

Госпожа Мамми опустила конец фразы, но Мила и без того поняла, о чем шла речь. Кастор, брат профессора Лучезарного, был болен и довольно долго прожил совсем один в чуждом ему мире волшебства. После смерти их с Лучезарным прадеда Кастор многие месяцы бесцельно слонялся по городу, как нищий бродяга. Для Милы до сих пор оставалось загадкой, как он смог выжить здесь без опеки — ведь его рассудок был травмирован еще в детстве и не мог быть ему помощником в повседневной жизни.

— Это что же, — раздался озадаченный голос Акулины (в этот момент она стояла над ведром возле большого настенного зеркала, потускневшего от осевшей пыли и, похоже, намеревалась отмыть его до блеска), — Лучезарный решил на время оставить свою карьеру?

С этими словами Акулина прищелкнула пальцами, и из ведра вылетела мокрая губка. С сочным звуком губка шмякнулась о зеркало и принялась энергично по нему перемещаться, издавая скрипящий и стонущий звук трения, который порядком раздражал уши.

— Насколько мне известно, нет, — ответила госпожа Мамми, поливая из лейки очередное чахлое растеньице. — Он, кажется, упоминал, что на осень у него запланированы два выступления во Внешнем мире, в Европе. Троллинбург в этом году не увидит знаменитых метаморфоз Лучезарного. Да и… — Госпожа Мамми на секунду отвлеклась от цветов и с таинственным видом повернулась к Акулине: — В этом сезоне Поллукс Лучезарный вряд ли мог бы рассчитывать на то внимание публики, что было год назад.

— Почему? — удивилась Акулина (она снова щелкнула пальцами, и губка послушно прыгнула обратно в ведро).

— Конкуренция, милочка, конкуренция, — тоном знатока прищелкнула языком госпожа Мамми.

— Конкуренция?! — еще больше удивилась Акулина. — Я бы хотела посмотреть на того, кто рискнет составить конкуренцию неподражаемому Поллуксу Лучезарному. — И категорично добавила: — Его метаморфозы превзойти не сможет никто! В этом я абсолютно уверена.

— Не спорю, — миролюбиво согласилась госпожа Мамми. Отставив в сторону лейку, она закатила рукава и с охотничьим прищуром во взгляде стала выискивать в углах на потолке и других укромных местах белые кружева паутины. — Но Массимо Буффонади, который, как я слышала, уже прибыл в Троллинбург, и не нужно никого превосходить, поскольку в своей области он тоже не имеет себе равных.

— Массимо Буффонади? — недоуменно переспросила Акулина. — Я о нем не слышала. Он тоже артист? И в какой же области?

— Он не артист, — покачала головой госпожа Мамми. Мановением руки она заставляла паутину отрываться от поверхности потолка и стен. Паутина съеживалась, образуя маленькие клубочки паучьей шерсти, и почти беззвучно падала на пол. — Его у нас знают не многие. В Троллинбурге он еще никогда прежде не давал представления.

— Ну вот — «представление»! — воскликнула Акулина. — А вы говорите — «не артист»!

— И повторю снова — он не артист, — настаивала госпожа Мамми. — Он… — Она на мгновение задумалась и, театрально округлив глаза, нагнетающим голосом, как профессиональный конферансье, объявила: — Он творец кошмаров! Создатель ужасающих чудовищ и монстров! Отец самых жутких и отвратительных творений!

У Милы отвалилась челюсть, а Акулина выронила из рук ведро, которое с лязгом грохнулось на пол, разбрызгав воду, но при этом удачно стало на донышко.

— Ох, прости, милочка! Я немного увлеклась, — с виноватой улыбкой пожала плечами госпожа Мамми. Тут она увидела раскрытый рот Милы и распахнутые на пол-лица глаза и, снова охнув, приложила руку к груди. — О, Боже… Деточка, спрячь это выражение лица в карман и никогда никому не показывай — оно тебе решительно не идет.

Мила моргнула и, обиженно насупившись, захлопнула рот.

— Ну не все так страшно на самом деле, — поспешила успокоить Акулину и Милу госпожа Мамми. — Есть маленький нюанс: все эти чудовища и монстры, которых рождает воображение Массимо Буффонади, — всего лишь иллюзии.

— Иллюзии? Это еще как? — оторопела Акулина, уставившись на свою старшую помощницу.

— Вот так, — лаконично ответила госпожа Мамми и уже более детально объяснила: — Для людей они выглядят как настоящие, и поговаривают — сама не видела, — они настолько жуткие, что сознание теряют даже опытные маги, не говоря уже о незрелых юнцах. Но при этом они не существуют на самом деле, а только кажутся. Массимо Буффонади имеет уникальную способность создавать самые жуткие иллюзии.

Акулина неодобрительно фыркнула и, скрестив руки на груди, скептически пожала плечами.

— На мой непритязательный вкус — довольно неприятная способность, — сказала она.

— Ну, милочка… — развела руками госпожа Мамми. — Талант есть талант. Его не выбирают. Талант нам дается свыше и… уж какой дается. К слову сказать, даже такой талант может пригодиться. При верном подходе к делу.

— Насколько я поняла, Массимо Буффонади пока свой талант использует только в качестве циркового амплуа. — Защитная речь госпожи Мамми явно не произвела впечатления на Акулину. — Кстати, он что, в Троллинбург прибыл только затем, чтобы попугать нас разок своими чудовищными иллюзиями?

— Нет, что ты, — невозмутимо ответила госпожа Мамми. — Мне, конечно, неизвестны все цели его визита, но точно тебе могу сказать одно: этот господин вскоре станет твоим коллегой, милочка.

Мила даже хихикнула, когда увидела, как у Акулины теперь отпала челюсть и глаза сделались на пол-лица.

— Он будет преподавать какой-то предмет в Думгроте, — продолжала госпожа Мамми. — Какой именно — сказать не могу, но сведения точные — от самого Владыки Велемира.

Она посмотрела на выражение лица Акулины и снова приложила руку к груди, впечатленная увиденным.

— Спрятать в карман и никому не показывать, — хихикнув, подсказала ей Мила.

— Умница, девочка!

Лицо госпожи Мамми расцвело в жизнерадостной улыбке. Акулина вернула глазам обычные размеры, закрыла рот и обиженно хмыкнула.

— Да, кстати! — воскликнула госпожа Мамми, обращаясь к Акулине. — Кроме нового коллеги у тебя еще появится новый ученик на третьем курсе.

Акулина вопросительно подняла брови.

— Этот господин приехал из Италии вместе со своим племянником. Мальчик два года учился в одной из тамошних школ. Подробностей не знаю. Знаю только, что зачислен он будет сразу на третий курс.

— Нелегко ему придется, этому мальчику, — отметила Акулина. — Педагогу легче адаптироваться в иноязычной среде, чем ребенку.

Госпожа Мамми несогласно качнула головой.

— У меня иное мнение на этот счет, но в данном случае это не имеет никакого значения. Мальчику вообще не придется адаптироваться в языковом плане. Со слов Владыки я поняла, что русский язык для мальчика родной, потому что родом он из этих мест.

— Мальчик родился здесь, а дядя у него итальянец? — удивилась Акулина.

Госпожа Мамми пожала плечами.

— Смешанные браки случаются даже среди волшебников, что в этом такого?

После секундного колебания Акулина лицом выразила согласие.

Госпожа Мамми тем временем оглядела гостиную флигеля и с торжествующим видом сообщила:

— Ну вот! Чистота и порядок!

Когда госпожа Мамми вышла во двор, чтобы полить клумбы возле флигеля, Акулина, шумно выдохнув, словно уборка ее утомила, присела на диван рядом с Милой.

— Ну? — с вопросительной интонацией в голосе начала она. — Как ты сходила с госпожой Векшей на кладбище? Навестила могилу своей прабабушки?

Мила почувствовала, что ее хорошее настроение опять падает в темную, сырую яму и, устало вздохнув, ответила:

— Нет, не навестила. Ее там нет. Могилы Асидоры на Троллинбургском кладбище нет.

Губы Акулины сочувственно сложились буквой «о», а брови жалостливо вытянулись.

— Ох, я была уверена, что Асидора похоронена на главном кладбище Троллинбурга, — виноватым тоном сказала она. — Извини, Мила, это ведь была моя идея, чтобы ты сходила туда вместе с госпожой Векшей и ее детьми. Не нужно было отправлять тебя с ними — ты только зря расстроилась.

Мила слегка улыбнулась.

— Ты не виновата, — возразила она. — Когда-нибудь я сама надумала бы поискать там могилу Асидоры. Какая разница, раньше или позже?

— Ты не расстраивайся. — Акулина ласково погладила Милу по плечу. — Наверное, Асидора похоронена во Внешнем мире.

Мила кивнула.

— Да, и Ромка так говорит.

Испытывая некую неловкость, Акулина все же посоветовала:

— Можно было бы спросить об этом у твоей бабушки…

Мила в ужасе вскинула на нее глаза, и Акулина, запнувшись, не стала договаривать.

— Сама знаю, — тяжело вздохнула она и виновато пожала плечами. — Плохая идея.

Вдруг Акулина оживилась.

— Послушай, я могла бы спросить об этом у Владыки Велемира! — воскликнула она. — Владыка должен знать и, думаю, не откажется помочь тебе. Все-таки это твоя прабабушка, и хотя бы место, где она похоронена, тебе положено знать.

Мила с надеждой посмотрела на Акулину.

— Это было бы замечательно, — нерешительно улыбнулась она.

— Значит, так и сделаем, — оптимистично заверила ее Акулина и без всякого перехода с игривым блеском в карих глазах спросила: — Ну что, к новому учебному году готова?

Мила пожала плечами и с картинной тревогой на лице произнесла:

— Ну, не знаю… Если этот Буффонади заселит весь Думгрот всякими чудовищами и монстрами, лично я сидеть с ними за одной партой не собираюсь.

Акулина рассмеялась, и Мила с удовольствием ее поддержала. Они так увлеченно смеялись, что даже не заметили, как с улицы вернулась госпожа Мамми. Она замерла на пороге флигеля и с интересом наблюдала за маленькой веселящейся компанией. С носика лейки, которую знахарка держала в руках, прямо на половик падали капли воды.

— И что это вас так развеселило, милочки?

* * *

Ей снился сон. Странный — потому что она очень хорошо понимала, что это сон. Пугающий — потому что он был удивительно похож на реальность.

Она стояла в начале очень-очень длинного коридора. Было так тихо, будто мир умер. Насовсем. Остались только она и этот коридор.

Откуда-то сбоку послышалось отчетливое хихиканье. Мила повернула голову и увидела рядом девочку, которая с улыбкой смотрела прямо на нее. У девочки были длинные, сильно вьющиеся рыжие волосы, тонкая шея на узких плечах и серого цвета глаза. Она показалась Миле очень знакомой.

— Привет, — поздоровалась девочка.

Мила протянула к ней руку, но где-то на середине пути пальцы наткнулись на холодное гладкое препятствие.

«Зеркало», — сразу догадалась Мила.

— Ты мое отражение? — спросила она у девочки.

Та отрицательно покачала головой.

— Нет. Я не могу быть твоим отражением. Сама подумай.

Мила немного подумала и кивнула.

— Действительно. Если бы ты была моим отражением, мы говорили бы одно и то же и одновременно.

Девочка удовлетворенно хмыкнула и улыбнулась.

— Вот именно. — Потом она посмотрела вперед, куда уходил длинный коридор, и предложила: — Пойдем?

— Пойдем, — согласилась Мила.

Они медленно пошли по коридору: неторопливо, время от времени с любопытством поглядывая друг на друга. Шаги отзывались гулким эхом. Мила закинула голову вверх: потолок был разделен на черные и белые квадраты. Это ей смутно о чем-то напомнило. Она посмотрела вниз: ноги ступали по квадратным черным и белым плитам. Мила нахмурилась, вспоминая, но сон словно отгородил ее этим коридором не только от мертвого внешнего мира, но даже от ее собственных воспоминаний.

— Почему здесь только мы с тобой? — на ходу спросила у девочки Мила. — Где остальные?

Ее близнец удивленно вскинул брови:

— А разве нам нужен еще кто-то?

Мила не ответила, украдкой снова окинув взглядом клетчатый потолок и пол. Нет, она никак не могла вспомнить, что напоминает ей этот коридор.

— Нам больше никто не нужен, — категорично заявила девочка по ту сторону зеркала, нахмурив рыжеватые брови, и улыбнулась. — Мы теперь будем всегда вдвоем. Мы станем друзьями.

— Друзьями? — переспросила Мила. Похожая на нее как две капли воды девочка почему-то начинала ей сильно не нравиться. Мила только не могла понять, по какой причине.

Девочка тем временем остановилась и повернулась к Миле. Она подошла очень близко к зеркалу с другой стороны и, глядя на Милу широко распахнутыми глазами, таинственным шепотом произнесла:

— Да, друзьями. Потому что мы с тобой похожи, понимаешь? Мы одинаковые. Просто одно лицо.

Она положила раскрытые ладони на зеркало со своей стороны, как бы предлагая Миле сделать то же самое. Мила помедлила, но ее близнец поощряюще улыбнулся ей, и Мила обеими руками прикоснулась к холодной зеркальной поверхности. Если бы не зеркало, то их ладони идеально соприкасались бы.

Но вдруг пальцы зазеркальной девочки стали опускаться, проходя сквозь стекло, как сквозь серебристое желе. Уже в следующее мгновение обе руки Милы оказались словно схваченными в замки из чужих пальцев. Девочка по ту сторону зеркала потянула Милу к себе. Ее руки были такими сильными, что Мила не могла даже сопротивляться. Она испуганно вскрикнула перед тем, как прошла сквозь зеркало и очутилась в кромешной темноте зазеркалья. Крепко держащие Милу руки резко потянули ее на себя, и Мила обмерла от страха. Прямо перед ней было уже не лицо ее зеркального двойника — перед ней было красивое, со сверкающими холодным блеском серыми глазами лицо Многолика. Он навис над ней, когда она задрожала от ужаса, и безжалостно прошептал:

— Одно лицо, Мила. Одно на двоих. Твое лицо — это мое лицо!

Мила судорожно втянула в легкие воздух, зажмурилась, чтобы не видеть его, и закричала:

— Не хочу! Я не хочу! Не хочу! НЕ ХОЧУ!!! НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Мила подскочила на постели, продолжая безумным голосом шептать:

— Не хочу… я не хочу…

Она тяжело дышала, ухватившись руками за край одеяла, и только оглядевшись вокруг, поняла, что находится в своей кровати, а рядом посапывают три ее соседки по комнате в Львином зеве. Какое-то время она вглядывалась в легкий сумрак спальни, словно хотела убедиться, что увиденное несколько мгновений назад было лишь сном.

Белка, не просыпаясь, что-то неразборчиво пробормотала взволнованным голосом — видно, ее сны, как и сны Милы, были тревожными и неприятными. Однако бормотание больше не повторялось: лицо Белки расслабилось, дыхание стало спокойным и ровным. Она крепко спала.

Мила откинулась на подушку, натягивая одеяло до самого подбородка. Она была вся в холодном поту, и ее начинало знобить, несмотря на тепло августовской ночи. Скосив глаза к окну, Мила обнаружила, что на улице светает. Решив, что больше не уснет, она какое-то время лежала с открытыми глазами и прислушивалась к своему дыханию, но через каких-то пару минут сознание незаметно начало проваливаться в сон, ускользая от приближавшегося рассвета.

А где-то на границе между сном и явью раздавался знакомый зловещий шепот: «Твое лицо — это мое лицо».

* * *

Когда Мила проснулась, в комнате уже никого не было. Все ушли завтракать. Белка, разумеется, не захотела ее будить, полагая, что раз человек спит, то значит ему это нужно.

Судя по тому, что солнце еще не успело подняться слишком высоко и в воздухе висела оранжевая дымка рассвета, Мила после своего недавнего пробуждения спала недолго. Сейчас было где-то около восьми утра. Вообще-то, сегодня можно было позволить себе поспать подольше — Распределение Наследников начиналось только в десять часов. Но, нечаянно вспомнив сон, разбудивший ее на рассвете, Мила окончательно вынырнула из уютных объятий дремы.

Поднявшись с постели, она сняла пижаму и оделась в парадную форму Львиного зева, предназначенную для торжественных случаев. А что может быть торжественнее для Думгрота, чем Распределение Наследников?

Уже одевшись, Мила вспомнила, что забыла почистить зубы и умыться. Свою несобранность она объяснила своим жутким сном, от которого утром проснулась в холодном поту.

Махнув на все рукой, Мила направилась в ванную прямо в форме, решив, что если испачкает одежду, то, по крайней мере, развеселит Берти — на Распределении Наследников ему будет кого сделать объектом для шуток.

Мила подошла к умывальнику и открыла кран. Под звонкое журчание воды она открутила крышку тюбика и выдавила пасту на зубную щетку. Отложив тюбик в сторону, Мила подняла глаза на свое отражение в зеркале, висящем прямо над умывальником, и уже поднесла руку с зубной щеткой ко рту, когда…

Ее отражение в зеркале вдруг затуманилось и очень быстро стало исчезать. Зеркальная поверхность покрылась толстыми трещинами и тут же стала похожа на огромный кусок льда. Но лед спустя еще мгновение разгладился, вновь превратившись в зеркало.

Вот только в этом зеркале теперь отражалось совсем другое лицо — то, что она видела сегодня во сне. Прямо перед Милой, словно ее собственное отражение, в зеркале стоял Лукой Многолик. Он презрительно усмехался, глядя на нее из-под красиво изогнутых рыжеватых бровей.

Мила ни на секунду не заподозрила, что Лукой Многолик стоит у нее за спиной, поэтому не стала даже оборачиваться. То, что происходило, даже не удивило ее, так как было слишком хорошо ей знакомо.

И, словно в подтверждение ее мыслей, лицо Многолика в зеркале заволокло туманом. Туман сменился льдом. И снова перед Милой было самое обычное зеркало, из которого на нее расширенными от волнения глазами смотрело ее собственное отражение.

Видение Аримаспу исчезло.

Мила потрясенно пялилась на зеркальную копию самой себя, не в силах понять, что может означать увиденное. Она была настолько погружена в свое странное заторможенное состояние, что даже не вздрогнула и не испугалась, когда в зазеркалье открылась дверь в ванную и сквозь дверной проем на Милу глянуло озабоченное лицо Белки.

— О, вот ты где! — сначала радостно воскликнула она, а потом, округлив глаза, ужаснулась: — Ты что, собралась чистить зубы в таком виде?!

Белка была возмущена до глубины души.

— Ты же можешь испачкать парадную форму! — на вдохе выдала она.

Мила заставила себя закрыть рот, непроизвольно открывшийся, когда перед глазами у нее появилось видение, и громко сглотнула. Секунд пять она не моргая пялилась на Белку. Потом глубоко вдохнула, смыла зубную пасту со щетки, так и не донеся ее до рта, и, отложив на полку возле зеркала щетку вместе с тюбиком, решительно заявила Белке:

— Точно. Вообще не буду чистить зубы. Ну его на фиг! Что, я давно зубы не чистила? Вчера только вечером чистила.

Проговорив все это нелепой скороговоркой, Мила даже не удивилась, когда глаза Белки округлились еще сильнее. Она посторонилась, давая Миле выйти из ванной, и, проследив за ней подозрительно-растерянным взглядом, тихонько согласилась:

— Как скажешь. Тебе виднее…

Глава 3

Четвертый «спасенный»

Ромка встретил их внизу, возле двери гостиной, и, бросив на Милу оценивающий взгляд, тут же безапелляционным тоном заявил, что вид у нее такой кислый, словно пока она спала, кто-то затолкал ей в рот штуки три лимона и даже поленился добавить немного сахару.

— Так не пойдет, — энергично выталкивая Милу с Белкой из Львиного зева, сообщил он. — Сейчас по дороге завернем в «Слепую курицу» — возьмем по мороженому, а потом с ленцой, как положено бывалым думовцам — третьекурсники как-никак, — поплетемся к замку. Такую кислую физиономию, как у Милы, всегда надо заедать мороженым.

— Я бы предпочла шоколад, — сказала Мила, выходя за калитку первой. — Но раз уж тебе хочется мороженого…

— Мне очень хочется мо… — начал Ромка и тут же осекся.

Мила с Белкой засмеялись. Ромка, не долго думая, присоединился.

— Белка, учись дипломатии у Лапшина, — деловым тоном заявила Мила. — Когда ему хочется мороженого, он делает вид, что больше всего на свете его заботит моя кислая физиономия.

Ребята снова засмеялись, включая Ромку, который не слишком смутился оттого, что его маленькую хитрость разгадали, и не спеша направились к «Слепой курице».

* * *

К тому времени, когда ребята подошли к Думгротскому холму, мороженое не успела доесть только Мила.

— Давайте здесь подождем, пока Мила доест, — назидательным тоном заявила Белка. — Лучше не соваться в толпу с мороженым — можно кому-нибудь случайно испачкать парадную форму.

Ребята остановились у подъема на холм. Спешить было некуда — до Распределения Наследников еще было достаточно времени.

Мимо них то и дело сновали небольшие группки студентов в формах своих факультетов: оранжево-черные златоделы, бело-зеленые белорогие, красно-синие меченосцы. В потоке толпы то и дело звучал смех и приветствия:

— Как лето, котята?

— Нормально, козлята!

— Эй, зоопарк, дайте пройти нормальным магам!

— Ой, можно подумать! Видали, с каким апломбом теперь ходят эти общипанные курицы?

— Да пусть идут, петух с ними!

Смешанная компания из меченосцев и белорогих из Старшего Дума взорвалась смехом. Мила уже давно привыкла к таким эпитетам: из-за животных, изображенных на гербах факультетов, ученики имели не только своего рода официальные названия — меченосцы, белорогие и златоделы, — но и шутливые прозвища. Котятами, чаще всего облезлыми, называли меченосцев. Козлятами, обыкновенно — скачущими, звали белорогих. Ну а златоделов именовали то цыплятами, то петухами, то курицами, но непременно общипанными.

Не спеша доедая подтаявшее мороженое, Мила проводила взглядом проходящих в этот момент златоделов с четвертого курса. На ходу один из них грубо оттолкнул белобрысого мальчишку — тот был такой неуклюжий, все время путался у кого-то под ногами.

— С дороги уйди, придурок!

Мальчишка, словно резиновый мячик, отлетел в сторону и упал бы, не окажись у него на пути Милы. Он буквально врезался в нее, да так неудачно, что Мила выронила мороженое, и то, падая, дважды коснулось ее юбки, оставив на синей ткани две жирные светлые отметины.

— Ой, извини, я не хотел! — испуганно воскликнул белобрысый, глядя на Милу затравленным взглядом. — Я случайно.

— Смотреть надо, куда несешься, — хмуро ответил ему Ромка.

— Мила, твоя парадная форма! — ужаснулась Белка. — Эти пятна… Ты же не сможешь пойти в таком виде на Распределение!

— Э-это я виноват, — убитым голосом пробормотал белобрысый, внезапно начав заикаться. — Н-но я не х-хотел, честное слово.

— Забудь, я видела, что тебя толкнули, — ответила Мила, удрученно разглядывая свою юбку. Белка была права, так идти нельзя — пятна на самом видном месте, их никак не спрячешь. Причем они мгновенно въелись в ткань, и даже верхний слой оттереть было невозможно, как ни старалась Мила, вытирая ткань руками. — Ерунда! Сейчас уберем! — сказала она решительно.

Взявшись за подол юбки, чтобы натянуть ткань, Мила направила на одно из пятен кулак с карбункулом в перстне и произнесла:

— Очистить!

Пятна никуда не делись. Мила, Ромка и Белка переглянулись между собой.

— Давай я попробую, — сказал Ромка и, направив на юбку Милы свой синий сапфир, произнес несколько заклинаний подряд:

— Очистить! Дефекацио! Катарсис!

Однако пятна по-прежнему оставались.

— Что за… чертовщина? — недовольно насупился Ромка.

Казалось, что из-за пятен на платье Милы он расстроился сильней, чем она сама, хотя, прекрасно зная Ромку, Мила полагала, что расстроился он по другой причине — у него слишком редко случались подобные неудачи. А вот с Милой нечто похожее уже было — когда она не могла удалить грязь с помоста Поллукса Лучезарного.

Поднимая голову, чтобы оглядеться вокруг, она уже, кажется, догадывалась, почему пятна не удаляются.

В нескольких шагах от них в компании своих однокурсников-златоделов стоял Нил Лютов и ехидно ухмылялся. Убедившись, что она его заметила и обо всем догадалась, Лютов издевательски-вежливо помахал ей рукой, будто бы в знак приветствия, и, кивнув друзьям, первый стал подниматься на холм.

— Вот гад! — яростно прошептала Мила и, оборачиваясь, увидела, как от ее слов белобрысый мальчишка весь съежился.

— Я не о тебе, — поспешила успокоить его Мила, недоумевая, почему парень так трясется от страха. Повернувшись к Ромке, она без слов кивнула в сторону удаляющейся компании во главе с Лютовым.

— Лютов? — догадался Ромка, проследив за ее взглядом.

Мила кивнула.

— Он, конечно, скотина, но хотела бы я знать, как он это делает. Какие он заклинания произносит?! Откуда он их только берет?!

— От Амальгамы, откуда же еще? — буркнул Ромка и, заметив, что белобрысый паренек все еще стоит рядом, спросил у него: — Тебя как зовут? Я тебя что-то раньше не видел. Ты на каком факультете?

Белобрысый весь ссутулился, словно в ожидании хорошей взбучки, и, продолжая заикаться, ответил:

— М-меня зовут Бледо. Я ни на каком факультете. Я еще Р-р-распределение не прошел.

Ребята удивленно окинули Бледо взглядами с ног до головы.

— Ты что-то не похож на первокурсника, — с сомнением сказал Ромка.

Бледо отрицательно покачал головой.

— Я у-учился раньше в другой школе, я б-буду на третий поступать, а не на первый.

Мила вдруг прозрела.

— Подожди! А ты, случайно, не племянник Массимо Буффонади?

Бледо кивнул.

— Понятно… — пробормотала Мила, изучая забитого мальчишку, который ну никак не походил на племянника творца кошмаров, создателя ужасающих чудовищ и монстров, отца самых жутких и отвратительных творений. Кажется, так описывала Массимо Буффонади госпожа Мамми?

— Ладно, — добавила она, — ты лучше иди на Распределение, тебе нельзя опаздывать.

Бледо кивнул и, виновато покосившись на испачканную юбку Милы, поплелся на холм к воротам замка, где на травяного цвета транспаранте ярко-красные буквы, как обычно, провозглашали: «С ДНЕМ ГРЯДУЩИХ СВЕРШЕНИЙ!»

— Ну вот, Белка, — ехидно подытожил Ромка, — ты прям ясновидящая у нас. Как в воду глядела — кому-то действительно испачкали парадную форму мороженым. Причем совершенно случайно! Только вот почему-то не в толпе.

Белка огорченно вздохнула.

— Ну, кто же знал…

— Вы тоже идите, а то опоздаете, — сказала друзьям Мила. — А я пойду в Львиный зев — переоденусь в другую форму. Думаю, никто и внимания не обратит, если я буду не при параде.

— Я с тобой схожу, за компанию, — улыбнулся Ромка, многозначительно разглядывая пятна на ее юбке. — Чтоб тебе не так обидно было.

— А я все-таки пойду к замку, — озабоченно нахмурившись, сказала Белка. — Если меня не будет на Распределении, Фреди начнет волноваться.

На этом они разошлись в разные стороны: Белка побежала на вершину холма к воротам, а Мила с Ромкой быстрым шагом направились обратной дорогой — к Львиному зеву.

* * *

Спустя полчаса, когда Миле и Ромке удалось протиснуться сквозь толпу поближе к лестнице, где проходило Распределение Наследников, церемония уже подходила к концу. Возле Альбины, как и возле Ориона и Амальгамы, уже стояли небольшие группки ребят по восемь-двенадцать человек. Без Дома оставались только двое: племянник синьора Буффонади, который, съежившись, словно от холода, в одиночестве стоял у подножья лестницы, и невысокий смуглый паренек на ее вершине, в этот самый момент зачарованно глядевший на человеческое лицо Зеркального Мудреца.

— Как храброму сердцу и ловким рукам найти применение нам? — поинтересовался невесть у кого Мудрец, с прищуром зеркальных глаз рассматривая мальчика. — Не может быть сложным ответ на вопрос, который по сути своей очень прост.

Зеркальное лицо исчезло, а вместо него в зеркале возник красный лев, издавший воинственный рык. Мила с Ромкой, переглянувшись, заулыбались. Видеть в зеркале красного льва всегда было очень приятно.

— Акинак Воин! — воскликнул тем временем сидящий за пианино профессор Лирохвост, нарядный и сияющий, как всегда в торжественных случаях, и, пробежавшись пальцами по клавишам, громко объявил: — Твой Дом — Львиный зев! Да послужит на славу твой львиный меч!

Счастливый Акинак спускался с лестницы под оглушительные аплодисменты меченосцев на поляне. Когда он подошел к Альбине, на лестницу неуверенно ступил последний новичок — племянник нового профессора Думгрота — Массимо Буффонади.

— Бледо Квит! — провозгласил профессор Лирохвост, и Бледо, услышав свое имя, вдруг споткнулся. Однако на ногах он все-таки удержался и пошел дальше. Многие в толпе захихикали, и в ответ на это смуглый черноволосый господин со своего места среди других учителей Думгрота окинул поляну гневно сверкнувшим взглядом. Некоторые, заметив этот взгляд, тут же умолкли. Мила сразу догадалась, что этот господин и есть тот самый Массимо Буффонади, о котором говорила госпожа Мамми.

Глядя, как Бледо приближается к Зеркальному Мудрецу, Мила вспомнила, что племянник синьора Буффонади должен быть зачислен сразу на третий курс, так как у него за плечами уже было два года обучения в другой школе, где-то в Италии. Она подумала, что если он будет зачислен в Львиный зев, то станет одним из них — третьекурсников-меченосцев. Хотя по его запуганному виду нельзя было сказать, что он идеальный кандидат в меченосцы, но решения Зеркального Мудреца иногда были очень неожиданными. Два года назад Берти очень удивился, когда Мудрец зачислил в Львиный зев Белку. Правда, позже Белка доказала, что в нужный момент она может быть настоящим бойцом. А в прошлом году в Львиный зев был зачислен Фимка Берман. Удивились тогда все без исключения, и до сих пор так никто и не понял, почему Зеркальный Мудрец принял такое решение: Фимке Берману, судя по его характеру, гораздо больше подходил Золотой глаз. И сейчас Мила совсем не удивилась бы, стань Бледо Квит меченосцем.

Еще она вдруг подумала, что его фамилия ей почему-то кажется знакомой, но до задворок памяти докопаться не удалось — Зеркальный Мудрец уже увидел перед собой новое лицо.

— О, вот так так! — воскликнул Мудрец и протяжно хмыкнул, вглядываясь в черты стоящего перед ним юноши. — Ты тянешь мрачный след из прошлого, твоя дорога будет непроста. И предо мной сейчас задача сложная: оставить все как есть иль дать начать тебе все с чистого листа? Но нет… Содеянное кто-то должен исправлять. А мне дано одно — определять. Того, кто был спасен одним из пятерых, я объявляю путь!

Лицо Зеркального Мудреца исчезло, а в зазеркалье появился золотой грифон. Он заскрежетал когтями с внутренней стороны зеркала. Взгляд острых желтых глаз пронзительно сверкнул, и профессор Лирохвост объявил:

— Поздравляю! Твой Дом — Золотой глаз! Да хранит тебя могучий грифон!

Профессор Буффонади зааплодировал. Его поддержали другие учителя, в том числе и Амальгама, к которой теперь направлялся Бледо. Однако многие златоделы, включая Лютова и Алюмину, особой радости по поводу пополнения в их рядах не проявили. Лютов бросил хмурый взгляд на племянника синьора Буффонади, а Алюмина брезгливо скривила толстую физиономию.

К Миле и Ромке сквозь толпу протиснулась Белка.

— Кажется, златоделы не слишком счастливы, — нахмурив брови, сказала она, — вам не кажется? Я боюсь, они станут плохо к нему относиться.

Белка всегда за всех волновалась, и теперь для ее опасений, по-видимому, имелись веские основания, но Милу сейчас заботило совсем другое. Выискивая в толпе сутулую фигуру Бледо, быстро затерявшегося среди златоделов, она озабоченно спросила:

— Белка, ты слышала, что сказал о нем Зеркальный Мудрец?

— О ком, о Бледо? — уточнила рассеянно Белка.

— Ну да! — воскликнула Мила. — «Того, кто был спасен одним из пятерых», Белка! Ты понимаешь, что это значит?

Белка озадаченно посмотрела на Милу, начиная соображать.

— Ты предполагаешь, что…

— Да ничего я не предполагаю! — отрезала Мила. — Мудрец прямо сказал о Бледо, что он был спасен одним из пятерых… Что тут предполагать?! Бледо — один из «пяти спасенных»!

— Ух, ничего себе! — восхитился молча слушавший их до этого Ромка.

— Но тогда… — Белка сделала круглые глаза. — Тогда он один из нас, Мила.

После этих слов Ромка удивленно уставился сначала на Белку, потом, повернув лицо к Миле, требовательно и подозрительно воззрился на нее.

— Не понял, — коротко сказал он.

Мила ответила на Ромкин взгляд и прокашлялась.

— Ромка, понимаешь… Мы с Белкой тоже из «пяти спасенных», как и Бледо. И еще… Иларий.

Ромка очень нехорошо нахмурился. Кажется, он всерьез был настроен обидеться.

— Вы мне об этом никогда не говорили.

Мила виновато пожала плечами.

— Ну-у-у… знаешь… Мы как-то вообще об этом не говорили. Даже друг с другом. Мы это выяснили еще два года назад, а потом просто забыли об этом и все.

— Забыли? — недоверчиво переспросил Ромка. — Да, звучит убедительно.

— Ну правда забыли! — воскликнула Мила. — Я и не вспоминала об этом до сегодняшнего дня! Да и зачем?

Ромка недовольно насупился и раздраженно дунул на челку.

— Могли бы и сказать мне. Хотя бы просто так. Для информации. — Он несколько секунд с видом насмерть обиженного косил глаза куда-то в сторону, потом озадаченно хмыкнул: — Иларий тоже ничего не сказал об этом. Сосед, называется… Приятель, блин… Кстати! А кто пятый?

Мила с Белкой переглянулись и дружно пожали плечами.

— Мы не знаем, — ответила Белка.

— А откуда вы друг о друге узнали?

— К нам тогда в «Перевернутой ступе» подошел Иларий и сказал, что он, как и мы, из пяти спасенных.

— Так и сказал: «Мы трое из пяти спасенных», — уточнила Мила. — А еще добавил, что на всякий случай нам друг о друге лучше знать. И все.

— И вы у него даже не спросили, кто были еще двое спасенных? — удивился Ромка.

— Почему-то даже в голову не пришло, — честно призналась Мила. — Но если Иларий подошел только к нам и больше ни о ком не сказал, то, наверное, он и сам ничего не знал о других.

— Не факт, — возразил Ромка. — Он, может, знал всех пятерых, но на тот момент в Троллинбурге было только трое. Надо пойти и спросить у него. Неужели вам самим не интересно, кто пятый?

— Други мои! — вдруг раздался зычный голос над их головами, и, повернув лицо, Мила увидела Берти с двумя блюдцами в руках: на одном из них лежал кусок торта, а на другом — огромная вишневого цвета зефирина. — Поведайте, о чем можно говорить с такими постными, озабоченными минами, когда над головами летает сладкое?

Мила не смогла сдержать улыбки перед жизнерадостным натиском Берти.

— Держи, сестрица. — Берти протянул Белке блюдце с тортом. — А это тебе, Рудик, — вручил он Миле второе блюдечко. — Выглядишь бледной, скушай зефирчик — вмиг порозовеешь.

Ромка с деланно-угрюмым видом покосился на вишневый зефир и голосом записного зануды проворчал:

— От такого зефирчика она порозовеет так крепко, что станет похожа на поросенка, которому очень, очень, о-о-очень стыдно.

Берти захохотал и сквозь смех дружески хлопнул Ромку по плечу.

— Что ж это ты нудный такой, Лапшин? Тебя что, сладким некому угостить?

— Не-а, — живо отозвался Ромка.

Берти, прищурив один глаз, поднял голову кверху, словно прицеливаясь, и спустя десять секунд вручил Ромке тарелку с куском шоколадного рулета.

— Держи, дружище, — покровительственно улыбнулся Берти. — Может, к следующему году подрастешь и сам будешь в состоянии поймать тарелочку с тортиком.

Мила с Белкой, наблюдая за этой сценой, но при этом не забывая опустошать свои тарелки, прыснули от смеха. Ромка же для вида пообижался и тут же, с ненасытностью человека, много месяцев не видевшего сладкого, набросился на шоколадный рулет.

* * *

Поздно вечером, когда все в комнате уже спали, Мила забралась на подоконник и, по привычке подтянув колени к себе, обняла их обеими руками.

Ей было о чем подумать. Прежде всего ее беспокоило утреннее видение. Допустим, это случилось с ней далеко не впервые. И тот факт, что Северное око показало ей Многолика, тоже не слишком удивлял. После событий, произошедших в Долине Забвения прошлой весной, Мила ни на секунду не поверила в гибель Многолика. Она интуитивно чувствовала, что он выжил. То же подсказывала ей и логика: человек, сумевший выжить в огне, превратившись в саламандру, не мог не выбраться из камнепада.

Милу беспокоило другое. Утреннее видение странным образом перекликалось с ночным кошмаром. Во сне она видела Многолика в зеркалах. Видение показало ей тот же образ. И если видение она могла объяснить, хотя и знала наверняка, что, сформулированное четко и ясно, это объяснение ей совсем не понравится, то приснившийся прямо перед этим сон она понять не могла. Ее Северное око никогда раньше не проявляло себя во сне. Это случилось впервые. Это было странно. И это пугало ее.

Кроме этого, неожиданное появление в Троллинбурге еще одного из «спасенных» по неясной причине настораживало ее. Если раньше Мила знала о том, что она, Белка и Иларий из «пяти спасенных» — пяти детей, которые пятнадцать лет назад были похищены Гильдией и вскоре вызволены магами Таврики, но всерьез об этом никогда не размышляла, то появление в Троллинбурге четвертого из них впервые заставило ее задуматься о том, почему именно они тогда были похищены. Она не понимала, почему никогда не задавала себе этого вопроса раньше. Но теперь тревожные мысли навязчиво копошились в ее сознании. Мила, Белка, Иларий и Бледо были не единственными детьми-магами, рожденными в тот год. Но похитили именно их. Почему?

Ответа на этот вопрос у нее не было.

Тяжело вздохнув, Мила посмотрела на ночное небо над Троллинбургом. Вдали, похоже, над Главной площадью, где даже в этот час бдительно сторожили покой троллинбургцев памятники Трем Чародеям и огромный каменный тролль, пролетели друг за другом две ступы. Только счастливые и беззаботные люди могут вот так вот, не таясь, прямо над центром города, да еще в шаге от полуночи, совершать летные прогулки, подумала Мила и даже немного позавидовала им.

Размышления над загадками, которые задал ей сегодняшний день, вновь вселили в нее знакомую тревогу, которая за каникулы немного улеглась.

Это лето было, пожалуй самым лучшим за всю ее жизнь. Она часто виделась с Белкой и ее братьями. Сейчас ей даже казалось, что после окончания прошлого учебного года они не расставались. Прозор и Акулина регулярно посвящали ее в подробности своей работы. Ситуации, в которые они попадали, были иногда таинственными и опасными, а иногда комичными. Акулина же, ко всему прочему, была отличной рассказчицей, так что Миле не раз приходилось то замирать от волнения и трепета, то умирать от хохота, когда ее опекунша рассказывала очередную историю из их с Прозором таинственной деятельности. К тому же трижды, хоть и ненадолго, в гости к Акулине приезжал Коротышка Барбарис. Мила была бесконечно рада его побывкам, поскольку в прошлом учебном году они ни разу не виделись и она ужасно по нему скучала. Этим летом в доме N 13 так часто звучали фирменные фразочки Барбариса: «Гарпию ему в печень!», «Ущипни меня химера!», «Двенадцать голов гидры на дыбу!», что Миле начало казаться, словно этой годичной разлуки и не было. Когда Барбарис приезжал в последний раз, он обещал писать ей, поскольку из-за работы Акулины в Троллинбурге ему опять придется проторчать всю весну, зиму и осень во Внешнем мире — Прозор никак не справится со всеми заботами в одиночку.

Словом, лето было таким замечательным, что все тревоги и тяжелые мысли Милы, не оставлявшие ее в конце прошлой весны, как бы напрочь стерлись из ее памяти. Но теперь они вернулись. Вернулись самым коварным путем — через ее сны.

Именно поэтому, когда Мила слезла с подоконника и, вернувшись в постель, забралась под одеяло, она была уверена, что долго не сможет уснуть. Однако не успела она закрыть глаза, как ее сморил глубокий, крепкий сон, не принесший ей ни единого сновидения.

* * *

В четверг, ближе к полудню, в гостиной Львиного зева полным ходом шел разбор новых оценок. Каждый год в Думгроте менялась система оценивания знаний, и студенты уже привыкли к таким новшествам и даже воспринимали их как развлечение.

Мила не принимала участия в оживленной беседе, главными героями которой уже не впервые были Фреди и Берти. Она молча сидела в кресле, листая один из новых учебников — «Мировой Бестиарий. Том I». Новым он был не только для их курса, но и для всего Думгрота, поскольку его предназначением было ознакомить студентов с введенным в школьную программу только в этом году предметом с многообещающим названием «Монстроведение».

— Загадывать загадки (по сути — задавать вопросы) и отвечать на них — это, собственно, и есть основной принцип учебного процесса. То есть знание, по крайней мере теоретическое знание, передается по принципу вопрос-ответ. Именно поэтому Сфинкс является высшей оценкой на этот учебный год, — объяснял Фреди. — Значение — «образцовый уровень знаний».

— То есть, если сформулировать иными словами, то Сфинкс, по этому принципу, — наглядное олицетворение учебного процесса? — с важным видом полюбопытствовал Берти.

— Можно сказать и так, — согласился Фреди, покосившись на брата в ожидании подвоха.

Берти не подвел:

— Как же нам повезло, что наши ребята-профессора не перенимают опыт древних греков! А то лежать бы сейчас большинству из нас под стенами Думгрота. Сфинксы, они ведь, помнится, не ответивших на вопрос со скал сбрасывали? У нас бы из окон вылетал каждый второй, если не каждый первый.

Гостиная наполнилась смехом.

— Очень остроумно, Берти, — похвалил старший брат. — Но наши профессора, полагаю, куда практичнее, чем ты думаешь. Если бы они выбрасывали из окон всякого, кто не смог ответить на вопрос, они довольно скоро остались бы без работы. К тому же ты плохо помнишь греческий цикл: сфинксы не сбрасывали со скал своих жертв, они их либо пожирали, либо разрывали на части. Прыгать со скалы приходилось им самим, если загадка была разгадана.

Берти весело хмыкнул.

— Н-да, об угрозе безработицы для наших профессоров я как-то и не подумал. — И, с наигранным восхищением поглядев на брата, добавил: — Все-то ты знаешь, Фреди! И как только твоя голова удерживает столько важной информации?

Фреди вздохнул и благоразумно промолчал.

— В Троллинбурге есть, как минимум, один сфинкс, который за неправильный ответ никого не рвет на части, — вставила Анжела.

— Он египетский, — шепотом подсказала ей Кристина, — а не греческий.

— А, ну да, — смущенно порозовела Анжела.

— Давайте дальше, а? — предложил Костя Мамонт. — Следующая оценка Дракон — «сильные знания».

— Применен тот же принцип, по которому Дракон был наивысшей оценкой два года назад: три головы — гипотетически высокий уровень знаний, — пояснил Фреди.

— Дальше: Ехидна — «есть потенциал».

— Речь идет о потенциале, поскольку та самая Ехидна, упоминающаяся в греческой мифологии, породила трех наиболее опасных монстров из всех, которых изучает монстроведение: Сфинкса, Цербера и Химеру, а также Лернейскую гидру, Немейского льва, Кроммионскую свинью, двуглавого пса Орфа, орла Зевса, который клевал печень у Прометея, и других чудовищ. — Пока Фреди с невозмутимым видом перечислял чудовищ, лица его друзей страдальчески вытянулись: запомнить список, видимо, было никому не под силу. — Но Ехидна — также синоним хитрости. Хитрость часто используется в учебе, но в большинстве случаев она приносит больше вреда, чем пользы, в процессе овладения знаниями, поэтому Ехидна не может быть достаточно высокой оценкой.

— Ага, — выдавил из себя Костя, помутневшим взглядом пялясь на Фреди: монстры, порожденные Ехидной, судя по выражению его лица, произвели на него неизгладимое впечатление. — Ладно… Что там дальше? А, ну да… Оборотень — «с переменным успехом».

— Так как оборотень — это периодически человек, а периодически животное, имеющее довольно низкий уровень интеллекта либо вовсе не обладающее интеллектом, то определение «с переменным успехом» — абсолютно верное, — не задумавшись ни на секунду, ответил Фреди, словно читая по писанному.

Костя, а вместе с ним Мишка, Белка и Анжела с Кристиной взирали на Фреди с немым уважением.

— Так и есть, — протянул Берти, с ухмылкой окинув лица ребят. — Этот потрясающий тип может объяснить буквально все. Нет такого вопроса, на который он не дал бы вам ответ. Одно слово — гений!

Все заулыбались, и только Белка, нахмурившись, покосилась на Берти, по опыту улавливая в словах брата иронию.

— Иногда, Берти, с тобой проще согласиться, чем возмущаться твоим остротам, — на удивление миролюбиво сказал Фреди.

Его брат рассмеялся и, подняв вверх большой палец, сообщил:

— Достойный ответ. Я начинаю сомневаться, что с тобой можно состязаться в чувстве юмора.

Мила невольно улыбнулась, разглядывая на одной из иллюстраций «Бестиария» изображение Медузы Горгоны. В облике горгоны не было ничего смешного, просто ответ Фреди ей тоже показался достойным. Главное — остроумным.

— Дальше у нас Минотавр, — продолжал тем временем Костя, — «невразумительно».

— Во-первых, это был человек-бык, опять-таки, обращаясь к греческой мифологии, — мгновенно вернулся к теме Фреди. — Мычание всегда выглядит невразумительно…

— А во-вторых, — вставил Берти, — он плохо кончил. Некий афинский герой по имени Тесей отправил в мир иной бедолагу в его же родном лабиринте, буквально, можно сказать, в отчем доме… Да молчу я! Молчу!

Фреди критически нахмурился, но больше для вида, поскольку злиться на Берти по-настоящему уже не мог.

— И самая низкая оценка — Йети, — сообщил Костя, после чего сделал паузу, словно не был уверен, что ему не мерещится написанное на пергаменте, и все-таки неуверенным голосом произнес: — «Ошибка эволюции».

— Есть версия, что йети — это существо, вовсе не обладающее интеллектом, — ответил Фреди. — Исследователи-волшебники, изучавшие йети много десятилетий подряд, выяснили, что это отшельник, не обладающий ни способностями вербального общения, ни коммуникабельностью как таковой…

— А потому решили, что эволюция в его случае отдыхает, — не удержался Берти, вставив очередной комментарий.

Но в этот раз Фреди даже не стал бросать на брата хмурые взгляды.

— Да, примерно такие выводы и были сделаны, — невозмутимо подытожил он.

— Что-то у меня не получается разгадать скрытое в оценках слово, — нахмурился Мишка Мокронос. — Хоть с конца в начало, хоть с начала в конец — все равно чушь какая-то выходит.

— Задача усложняется, — спокойно прокомментировал Фреди. — Это анаграмма. Попробуйте сами сложить слово.

Последовало оживленное обсуждение возможных вариантов.

— СЕДЬМОЙ.

— А где мягкий знак?

— Выбросили. Кому он нужен?

— СОЙДЁМ…

— Там «е», а не «ё», и вообще… ты куда сходить собираешься?

— Не сходить, а сойти!

— С ума мы все можем сойти от этой абракадабры!

— Ты это слово лучше лишний раз не произноси, а то всякое бывает…

Это подал голос Яшка Берман, который, видимо, до сих пор не мог забыть, как на первом курсе, сказав «Абракадабра», превратил шишку в фейерверк.

— ДЕЙМОС, — огласил свой вариант Ромка. — Слово знакомое. Это название какое-то, что ли?

— Название одного из спутников планеты Марс, — подтвердил Фреди. — А еще в греческой мифологии так звали сына бога войны Ареса и богини любви — Афродиты. С твоими способностями быть таким невнимательным к элементарным знаниям, как минимум, неуважение к самому себе. — Фреди кинул быстрый неодобрительный взгляд на внезапно стушевавшегося Ромку и продолжил как ни в чем не бывало: — Но ты угадал. Зашифровано в оценках именно это слово. С древнегреческого Деймос переводится как «ужас».

— При чем здесь ужас? — удивился Мишка.

— При том, что первым, кто драпанет, закричав от ужаса, при виде какого-нибудь монстра, будешь ты, Мишка, — заявил Ромка с ехидной ухмылкой.

Все в гостиной засмеялись. Даже Мокронос улыбнулся:

— Конечно, драпану, — согласился он. — Не сражаться же мне с ними, с монстрами этими!? — И почти любовно протянул: — Для этого, Лапшин, у нас ты есть.

В гостиной засмеялись еще громче, а когда смех затих, Фреди сказал:

— Совершенно верно. Принцип простейший: монстры всегда нагоняли на людей ужас. А система оценок в этом году посвящена новому предмету, который до сих пор в Думгроте в виде самостоятельной дисциплины не преподавали, — монстроведению.

— Ну да, — вдруг задумчиво изрек помалкивавший до этого Тимур, как заметила Мила, изучавший такой же том «Бестиария», как и у нее, — такое ощущение, что монстроведение ввели специально для профессора Буффонади. До приезда итальянца в Троллинбург мы как-то обходились и без монстроведения.

— Ну и что? — пожал плечами Ромка.

— Да странный он какой-то, Буффонади этот, — сказал Тимур, скривив рот. — И племянничек его, Бледо, тоже паренек со странностями. Просто… не понимаю, почему Думгрот такое гостеприимство редкостное проявил? Новую должность не для каждого приезжего иностранца вводят.

— Н-да, странно, — согласился Берти.

— У него еще выступление будет в Театре Привидений, — сказала Мила, подняв глаза от иллюстрации, где был изображен Соловей-разбойник — лесное чудище, пугающее случайных путников.

Все взоры обратились к ней. Мила в ответ смущенно пожала плечами:

— Я слышала разговор Акулины, то есть… профессора Вариводы с госпожой Мамми. Буффонади… он как бы иллюзионист.

— Как Лучезарный наш, что ли? — нахмурившись, озадаченно произнес Ромка.

— Нет, — покачала головой Мила. — Лучезарный меняет облики, его иллюзии касаются только его собственной внешности, а Буффонади, он…

Мила запнулась, пытаясь объяснить словами то, что она поняла из разговора Акулины и госпожи Мамми о Массимо Буффонади.

Все в гостиной нетерпеливо ждали ее объяснений.

— Словом, есть волшебники с каким-то особым даром — вот как способность перевоплощаться у Лучезарного или…

— Или способность к ясновидению, — сказала вдруг Белка, заставив Милу испуганно вытаращить на нее глаза (все-таки о ее способностях, кроме Белки, Ромки и Альбины, в Львином зеве никто не знал, и Милу это вполне устраивало). Ромка тут же ткнул Белку в бок книгой, которую держал в руках. Белка ойкнула и под красноречивым взглядом Ромки неубедительно промямлила: — Как у… Славянина.

Мила поспешно продолжила:

— Так вот, у Буффонади тоже есть такой особый магический талант — создавать наваждения.

— Наваждения? — испуганно переспросила Анжела.

— Ну… как я поняла… он умеет создавать чудовищ и монстров, — наконец сказала Мила, — но не настоящих, они — иллюзии, но выглядят при этом совсем как настоящие.

— Ничего себе талантик, — хмыкнул Берти.

— Вот и я говорю, — согласился Тимур, — интересные гости пожаловали в Троллинбург.

* * *

Вечером Ромка неожиданно напомнил Миле о том, что у нее уже напрочь успело вылететь из головы.

— Так как ты относишься к тому, чтобы спросить у Илария насчет пятого спасенного? Ты не ответила.

Мила пожала плечами:

— Ну, в общем-то, спросить можно. Если он сам два года назад заговорил с нами об этом, значит, эта тема для него не табу.

— Ой, не знаю, — сказала Белка. — С тех пор много времени прошло. Может быть, у Илария изменилось отношение к этому и он уже не горит желанием все это обсуждать.

— Так давайте проверим! — решительно предложил Ромка. — Чего гадать?

Белка с Милой только послушно поплелись за ним: если Ромка вбил себе что-то в голову — пытаться отговорить его бесполезно.

С Иларием они столкнулись в коридоре, возле лестницы в башню мальчиков.

— Иларий, постой, дело есть! — окликнул его Ромка.

Иларий остановился и с едва заметным удивлением уставился на троицу.

— Какое? — лаконично спросил он.

Ромка требовательно посмотрел на Милу с Белкой. Белка помялась и потупила взгляд. Мила закатила глаза и тяжело вздохнула, догадавшись, что говорить придется ей.

— Послушай, Иларий. Помнишь, как два года назад ты сказал нам с Белкой, что мы трое из спасенных? — без предисловий начала Мила.

— Ну? — застыло на лице Илария удивление.

— А откуда ты о нас знаешь?

Иларий понимающе хмыкнул.

— Вот ты о чем… — Он секунду помолчал. — Мой прадед вел дневник, где записывал все, что было связано с Гильдией. После его смерти дневник по наследству достался мне. И одна из записей в том дневнике касается нашего похищения. Дословно не помню, но там написано, что Гильдия похитила пятерых детей из семей волшебников, рожденных примерно в одно время. Там были фамилии.

Иларий замолчал и, поджав губы, посмотрел в пол. Спустя несколько мгновений он поднял голову и добавил:

— Это была последняя запись в дневнике. Еще до того, как нас спасли, прадеда нашли мертвым здесь, в Троллинбурге. На нем была Метка Гильдии.

Белка шмыгнула носом, сочувствуя Иларию, но Ромку явно интересовало другое.

— Подожди, значит, ты знаешь фамилии всех пятерых спасенных?!

Иларий отрицательно покачал головой.

— Четверых, — ответил он, глядя на ребят по очереди. — В дневнике прадеда записано только четыре фамилии: Векша, Рудик, Кроха и Квит.

— Значит, ты знал, что Бледо — один из пяти спасенных, когда он появился в городе? — спросила Мила.

Иларий кивнул.

— Знал, конечно. Я собирался сказать вам, но Зеркальный Мудрец… — Он многозначительно вскинул брови и посмотрел на Милу: — Вы же и сами все поняли, когда Мудрец говорил о нем, правда?

Теперь кивнула Мила.

— Странно, — сказала она. — Но почему в дневнике твоего прадеда только четыре фамилии, если похищенных детей было пятеро?

— Не знаю, — честно ответил Иларий. — Я сам об этом думал…

— Наверное, твой прадед просто не знал, кто пятый, — предположил Ромка.

— Может быть, — согласился Иларий и, с нетерпением передернув плечами, сказал: — Какой толк об этом трепаться… Это все, что вы хотели спросить?

Ребята закивали.

— Тогда я пошел.

Он начал подниматься по лестнице в башню мальчиков, но, пройдя несколько ступеней, остановился и обернулся.

— Странно, я почему-то думал, что этот Квит попадет к нам — в Львиный зев, раз уж все мы здесь… — задумчиво произнес Иларий, после чего повернулся к ним спиной и пошел вверх по лестнице.

Услышав, как в одной из комнат хлопнула дверь, друзья стали спускаться вниз. Когда они уже были в гостиной, Мила сказала:

— Это правда странно, но во время распределения у меня было такое чувство, что Зеркальный Мудрец определит Бледо в Львиный зев.

— Это, наверное, не очень важно, — заметила Белка. — Возможно, если бы здесь был пятый из спасенных, то Мудрец определил бы его в Белый рог.

Мила не ответила — ей нечего было возразить Белке.

* * *

В пятницу к Думгроту со всех сторон стекались студенты — начался новый учебный год. Первым уроком в расписании у меченосцев-третьекурсников значилось монстроведение.

— Весело у нас начинается учебный год, — с иронией заметил Ромка. — Кому что, а нам — монстры.

— Да уж, — поддержала его Белка, хмуро изучая расписание. — Лучше бы поставили профессора Лирохвоста. Это просто ужасно — первый урок магических инструментов будет только в конце недели!

— А вот это правильно, — живо кивнул головой Ромка. — И в конце концов… Чем так уж плохи монстры, да, Мила?

— Монстры? — переспросила Мила и отрицательно покачала головой. — Нет, я не люблю монстров. — Она секунду подумала и добавила: — Дудочки — лучше.

Ромка не удержался, чтобы не захихикать, хватаясь за живот и игнорируя засопевшую от досады Белку.

История, которая случилась с профессором Лирохвостом в прошлом году, когда благодаря загадке сфинкса ему пришлось совершить героический танец на дудочках, была еще слишком свежа в памяти. Лирохвоста и дудочки они обсуждали на протяжении всего пути к кабинету, где у них должен был состояться первый урок.

На двери кабинета монстроведения висел щит с отрубленной головой Медузы Горгоны. Змеи на ее голове шипели и извивались, а огромный искаженный злобой рот шепотом ругался на иностранном языке, по-видимому, греческом. Знатоков греческого среди меченосцев, столпившихся у кабинета, не было, но и без перевода они прекрасно понимали, что горгона-привратница вряд ли желает им успехов в учебе. Собственно, только одного ее вида хватило, чтобы внушить меченосцам самое серьезное отношение к новому предмету.

Однако первый для них урок монстроведения начался на удивление прозаично. Когда ученики расселись по своим местам, профессор Буффонади, одетый в однотонный черный сюртук и с повязанным на шее шелковым платком того же цвета, окинул учеников почти равнодушным взглядом и заговорил неожиданно быстро и эмоционально, что никак не соответствовало его нахмуренным бровям и недовольному выражению лица:

— Buongiorno, studenti![2] Меня зовут профессор Буффонади и я буду преподавать вам дисциплину под названием «Монстроведение». Per favore, достаньте свои учебники. На протяжении первых двух семестров мы будем ориентироваться в изучении предмета на первый том Мирового Бестиария.

Меченосцы послушно достали учебники из рюкзаков и положили на парты.

— Теоретические знания в монстроведении играют гораздо более значительную роль, чем может показаться людям несведущим, — продолжал профессор все так же живо, но при этом умудряясь не глотать окончания слов. — Разумеется, отличное знание теории еще не гарантирует успех при встрече с настоящим чудовищем. Однако плохое знание теории гарантирует почти наверняка, что итог этой встречи будет не в вашу пользу. Поэтому теории мы уделим достаточно много времени. Per favore, откройте учебники на параграфе первом — «Классификация монстров».

Зашелестели страницы открываемых учебников. Мила, как и все остальные, открыла учебник на первом параграфе и украдкой бросила изучающий взгляд на профессора. Массимо Буффонади прогуливался перед классом вдоль широкой доски взад-вперед, сложив руки за спиной. Из-под нахмуренных бровей сверкали своенравным блеском темные глаза. Почему-то этот живой блеск навел Милу на мысль, что профессору приходится прикладывать изрядные усилия, чтобы держать руки за спиной, а не энергично жестикулировать ими.

— Как следует из параграфа первого, монстры бывают двух видов: относящиеся к человеку враждебно и относящиеся к человеку нейтрально. Да-да, не удивляйтесь, далеко не каждый монстр по отношению к человеку проявляет агрессию. Для некоторых из них человек не представляет ни малейшего интереса. Эта разновидность монстров малочисленна, по сравнению с другой, в которой чудовища на уровне инстинкта относятся к человеку враждебно. Это разделение имеет первостепенную важность, поскольку, когда речь заходит о монстрах, первое, что должно нас волновать, насколько они для нас опасны.

— Как у обычных животных, — вставила Кристина тонким голоском. — Есть травоядные, а есть хищники. Слон вот огромный и выглядит устрашающе, но для человека он не опасен.

Профессор, эмоционально фыркнув, посмотрел на Кристину.

— Вы, синьорина, наверное, никогда не видели взбесившегося слона.

Кристина покраснела как рак.

— Впрочем, вы правы. Но все же лучше помнить, что даже те чудовища, которые изначально агрессии по отношению к человеку не испытывают, при определенном стечении обстоятельств могут быть для нас не менее опасны, чем наши «волшебные хищники».

Продолжая мерить шагами аудиторию, профессор уставился задумчивым взглядом куда-то сквозь пространство. Невидимый ученикам его монолог с самим собой длился недолго. В очередной раз проходя мимо парт среднего ряда, Буффонади остановился, резко повернулся к студентам и совершил эмоциональный и при этом не поддающийся описанию жест рукой.

— Пожалуй, мы сделаем вот что! — оживленно сообщил он. — Полагаю, у вас есть определенное представление о чудовищах, враждебно относящихся к человеку. Поэтому будет логично, если я расскажу вам о существах, по большому счету равнодушных к людям. Но при этом… — Буффонади сделал паузу, окинув цепким взглядом класс. — Они опасны. Их вид ужасен. Это настоящие чудовища. Их называют — псы Гекаты.

Меченосцы озадаченно переглянулись между собой. Мила впервые улышала о таких существах, и, судя по лицам сокурсников, не только она оказалась такой невеждой.

— Итак, псы Гекаты, — зловеще сверкнув из-под темных бровей черными как уголь глазами, начал профессор Буффонади. — Мифология указывает на то, что у Гекаты три пса и они всегда сопровождают хозяйку — богиню колдовства и порогов. На деле же были случаи, когда некоторым магам приходилось встречаться сразу с целой сворой псов Гекаты, причем женщины поблизости очевидцы не замечали. То есть «псы Гекаты» — это скорее название этих существ, чем указание на их принадлежность кому-то. Псы Гекаты имеют поистине устрашающий вид. Это черные собаки, довольно крупные, с красными, налитыми кровью глазами и зубами, крупнее, чем у оборотней, и острее, чем у вампиров. Чаще всего этих существ можно увидеть на безлюдных дорогах и кладбищах. Время их наибольшей активности — ночь. Псы Гекаты могут быть опасны для человека, но первыми они нападают редко, поскольку охотятся не на людей. Они охотятся на нежить. Все, что нельзя назвать живым, и все, что нельзя отнести к мертвому, для них пища.

— А почему они не нападают на людей, профессор? — спросил Иларий Кроха, одновременно вскинув вверх руку.

— Хороший вопрос, ragazzo,[3] — подняв к потолку указательный палец, сообщил профессор. — Есть мнение, что душа в живой оболочке им… как это говорится по-русски?.. — Профессор на мгновение задумчиво сощурил глаза, после чего снова указал пальцем в потолок. — Да, именно! Не по зубам! Душа живого человека имеет очень прочную связь с его телом. Нежить в этом смысле гораздо уязвимее. А псы Гекаты именно те существа, которые чуют эту уязвимость в силу своей собственной потусторонней природы. Их привлекает запах нежити. Ведь по большому счету их жуткие клыки нужны им только для того, чтобы, разорвав оболочку плоти, проглотить душу. Они питаются душами, если быть точным.

— А разве у нежити есть душа? — удивилась Анжела Несмеян.

Профессор Буффонади кивнул.

— Тоже вопрос по существу, ragazza.[4] Давайте оговорим, что очень часто нежитью не совсем корректно называют волшебных существ, имеющих свою собственную, отличную от человеческой природу. Правильно называть нежитью только то, что изначально было человеком: призраки, оборотни, вампиры, колдуны, прошедшие обряды смерти и воскрешения, и так далее и тому подобное. Перечислять можно довольно долго. Главное, что вышеуказанные существа являются, по сути, нежитью и имеют душу, хоть и очень уязвимую. Это касается всех, кроме, пожалуй, зомби. Но это разговор отдельный.

С этими словами профессор вернулся к рассказу о псах Гекаты. Меченосцы слушали, раскрыв рты. Учитель монстроведения разбавлял лекцию душераздирающими подробностями и не жалел красочных описаний. К концу урока все меченосцы без исключения считали, что ввести в программу обучения курс монстроведения — это, вне всяких сомнений, блестящая идея.

Когда прозвенел звонок с урока, профессор объявил:

— Домашнее задание: выучить наизусть классификацию монстров и прочесть в первом томе Мирового Бестиария главу, посвященную псам Гекаты. Там имеются изображения этих существ, и, должен сказать, они довольно близки к их реальному облику.

— Профессор! — снова вытянул руку неугомонный Иларий.

— Да, юноша, — выжидающе посмотрел на него Буффонади.

— Профессор, а разве вы не можете показать нам этих существ?

Преподаватель монстроведения удивленно поднял черную бровь.

— Показать?

Как показалось Миле, выражение лица профессора свидетельствовало о том, что он больше удивлен смелостью ученика, чем осведомленностью.

— Разумеется, я могу показать вам, как выглядят псы Гекаты, господин…

— Кроха, — живо ответил одноклассник Милы. — Иларий Кроха.

— Так вот, господин Кроха, я, разумеется, могу продемонстрировать вам наглядно, как выглядят эти существа, — недовольно нахмурил брови учитель. — Но делать этого не стану. И не потому, что после этого половину класса придется приводить в чувство и отпаивать успокаивающим зельем. А по той причине, что программа обучения, одобренная администрацией школы, предполагает теорию и только теорию. Однако вполне возможно, что я включу псов Гекаты в программу своего «Шоу монстров», которое состоится в конце сентября. Если вам так хочется их увидеть — добро пожаловать на шоу.

Он кивнул головой в знак того, что тема закрыта, и довольно экспрессивным жестом указал на дверь.

— А сейчас урок закончен. Все свободны…

— Он даже круче Лучезарного, — ухмыльнулся Ромка, когда ребята вышли в коридор. — Так ловко еще никто не рекламировал свое представление. Лирохвост вообще завистливо топчется в сторонке. Теперь Буффонади гарантирован аншлаг.

— Еще бы! — воскликнул пробегающий мимо Иларий. — Уж я-то точно пойду! Хочу увидеть этих псов Гекаты! А картинки пусть первокурсники разглядывают!

С этими словами он потянул за рукав Костю Мамонта, и они оба помчались по лестнице вниз.

Глава 4

Куратор-златодел и урок Амальгамы

Утром в понедельник Мила проснулась оттого, что кто-то назойливо звал ее по имени. Недовольно простонав, она слегка приоткрыла левый глаз и увидела Белку, взгромоздившую на свою кровать школьный рюкзак, чтобы уложить в него учебники.

— Через полчаса у нас первое мероприятие с новым куратором, а ты еще в постели, — пожурила Милу Белка.

— Мероприятие с куратором? — сонно повторила Мила, протирая правый глаз, который никак не хотел открываться. Но уже в следующую секунду упрямые веки раскрылись и глаза удивленно уставились на Белку. — У нас новый куратор?!

— Ну конечно, у нас новый куратор! — фыркнула Белка. — На третьем курсе всегда назначают нового куратора из другого факультета. Два года нас курировал Белый рог, теперь два года будет курировать Золотой глаз, это же совершенно очевидно.

Мила несколько секунд переваривала информацию, ощущая, что новость ей почему-то не нравится, пока наконец не поняла, почему именно.

— И ты… э-э-э… знаешь, кто будет нашим куратором? — осторожно поинтересовалась Мила у Белки.

Белка пожала плечами, продолжая набивать сумку учебниками.

— Нет, не знаю. А какая разница?

Мила оторвала голову от подушки, села на край постели и свесила вниз ноги.

— Просто я подумала… У белорогих с нашего потока два года куратором была Платина. Что, если…

Белка повернула к Миле растерянное лицо — подобная мысль ей в голову, очевидно, не приходила.

— Ой, — растерялась она.

Мила вздохнула:

— Как раз об этом я и подумала.

* * *

Во время завтрака в столовую сквозь дымоход влетела Почтовая торба. Мила машинально подняла голову, да так и застыла с поднесенной ко рту ложкой — такие торбы к ним на ее памяти еще не залетали. Крылья у нее были огромные, черные, с крупными перьями, сама же торба сияла чистым золотом, причем Мила не сомневалась — это была не подделка, торба на самом деле была сшита из золотой кожи, хотя, конечно, девочка не имела ни малейшего представления, откуда для этой крылатой почтальонши взяли золотую кожу.

Но прояснилось все довольно скоро.

— Послание из Золотого глаза, — оторвавшись от завтрака, сообщила Альбина. — Кто дежурный? Примите почту.

Из-за стола поднялся Зотик Денисов — рыжеволосый парень с пятого курса. Пережевывая на ходу пищу, он подошел к усевшейся на подоконнике открытого окна Почтовой торбе. Озадаченно почесав в затылке, он не нашел ничего лучшего, как просто протянуть руку к золотой сумке. Это сработало. Почтовая торба как будто того и ждала: раскрылось отверстие, напоминающее огромный рот, оттуда выпрыгнул свиток, перевязанный — а как же иначе?! — золотой лентой и упал прямо на раскрытую ладонь дежурного.

— Это третьему курсу, — сообщил через пару секунд рыжий Зотик. — Кажется, от их нового куратора.

Ромка поднялся с места и принял письмо из рук Денисова, который поспешил вернуться к тарелке с завтраком. Лапшин тем временем развернул свиток.

— Точно, — кивнул он, не переставая жевать, — от нашего куратора.

Какое-то время он читал молча.

— Ничего себе, — раздался над головой Милы озадаченный Ромкин голос.

Она подняла глаза — лицо у ее приятеля было удивленное, брови нахмурены.

— Не могли бы вы изъясняться попонятнее, господин Лапшин? — холодно попросила Альбина, отставляя в сторону стакан с черносмородиновым соком.

Ромка прокашлялся и, протягивая вперед свиток, ошалелым голосом произнес:

— Наш куратор сообщает, что не сможет провести запланированное мероприятие в Золотом глазе, потому что… — Ромка озадаченно заглянул в свиток, словно проверяя, не ошибся ли при чтении, и, хмыкнув, закончил фразу: — Потому что у них там… карантин.

— Карантин!? — в ужасе уставилась на Лапшина Белка. — Как это — «карантин»?

— Нашла, у кого спрашивать, — буркнул Ромка, не переставая в недоумении пялиться на свиток.

— Дайте это мне, господин Лапшин. — Альбина протянула мраморно-белую руку к Ромке.

Ромка подошел к декану и отдал ей свиток. Пока он возвращался на место, а Альбина читала послание из Золотого глаза, меченосцы в столовой переглядывались и озадаченно перешептывались.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Ромка, усаживаясь на скамью между Милой и Белкой. — Какой карантин? Ну не грипп же у них там, в самом деле?

Мила тем более ничего не понимала. Ей казалось, что слова «карантин» и «Троллинбург» несовместимы в принципе. Что могло случиться в Золотом глазе, чтобы его закрыли на карантин?

— Разумеется, это не грипп, — невозмутимо опровергла Ромкино предположение Альбина, откладывая свиток в сторону. — Вопросы, связанные с карантином, вы будете задавать позже, когда обстоятельства прояснятся. Сейчас попрошу всех успокоиться и не впадать в панику. Что касается третьекурсников: ваше мероприятие с куратором не отменяется, а всего лишь переносится. Причем не во времени, а в пространстве. Ваш куратор — один из немногих златоделов, которых карантин, по счастью, не коснулся. Члены студенческого братства Черная кухня в первые дни учебного года собираются в принадлежащем братству особняке. Там они и находились в то время, когда в Золотом глазе произошли события, приведшие к карантину. В этом особняке и состоится сегодня ваше мероприятие. Попрошу вас как можно скорее закончить ваш завтрак, поскольку ваш куратор будет ожидать вас на Главной площади ровно через пятнадцать минут.

* * *

— Два года под курированием Платины я не вынесу, — решительно заявила Мила, когда они шли к площади в хвосте у всех своих сокурсников. — Я утоплюсь в Пятке Тролля.

Пяткой Тролля называли фонтан на Главной площади, прямо напротив памятников Трем Чародеям. Форма бассейна отдаленно напоминала ступню, а так как эта ступня была солидных размеров, то невольно возникала ассоциация с троллем.

— С чего ты решила, что это обязательно должна быть Платина? — спросил Ромка. — Альбина упоминала братство, а в братстве, по идее, должны быть братья, а не сестры.

— Ой, глупость какая! — фыркнула Белка. — Это только называется так — «братство», а на самом деле это обычное студенческое сообщество, в которое вступают и парни, и девушки. Туда принимают не по половому признаку, а если пройдешь все необходимые испытания.

— И много в Троллинбурге студенческих братств? — полюбопытствовала Мила. — Я раньше о них не слышала.

Белка пожала плечами.

— Потому что у Львиного зева нет своего братства и, насколько мне известно, никогда не было. Зато у Золотого глаза таких братств целых три. Все они обязательно состоят в каком-то из братств. Это для златоделов своего рода традиция. Еще одно братство есть у Белого рога. Но оно немногочисленное.

— Ладно, допустим в братстве Черная кухня есть девчонки, — согласился Ромка. — Но это еще не значит, что в нем состоит Платина. Она вполне может быть членом любого из их братств.

Белка глубоко вздохнула.

— Лютов состоит в братстве Черная кухня, — боязливо косясь на Милу, сказала она. — А значит и Платина…

— Ох, ну почему так не везет!? — чуть не взвыла Мила, закатив глаза к небу. — Ну конечно, может! Они же все следуют семейным традициям! Лютов просто не мог вступить в братство, к которому не принадлежит или не принадлежало все его семейство.

— И все равно, — упрямился Ромка, — не понимаю, почему это обязательно должна быть Платина?

— Да потому, что последние два года куратором от Золотого глаза была именно она, — ответила Мила. — Советую посмотреть на меня внимательно и запомнить, как я выгляжу, потому что сейчас мы дойдем до площади, я утоплюсь и больше вы меня не увидите. Только так я могу скрыться от преследований семейства Мендель.

В ответ на ее слова Белка сочувственно вздохнула, а Ромка весело хохотнул.

Однако когда они вышли на Главную площадь, то почти мгновенно обнаружили, что в радиусе их видимости Платины не было. Зато на каменном бордюре Пятки Тролля сидел парень в форме Золотого глаза: широкоплечий, темноволосый, с искрометными синими глазами — в знак приветствия он улыбнулся открытой белозубой улыбкой и поднялся с бордюра. Пока он приближался к группе меченосцев, Ромка тихо присвистнул:

— Вот это да!

— Что такое? — взволнованно спросила Белка, нервно поглядывая то на приближающегося к ним златодела, то на Ромку.

— Куда там Платине! — отозвался Ромка. — Утопление Милы отменяется. У нас будет лучший куратор. О таком можно было только мечтать.

— Кто он? — спросила Мила, с интересом разглядывая темноволосого парня.

— Это Гарик Смелый. И «Смелый» — это не просто фамилия. Он лучший. Лучший среди студентов Старшего и тем более Младшего Думов. Одинаково силен как в алхимических науках, так и в искусстве боевой магии. Обладатель Серебряного Грифона! И еще ходят слухи, что он принимал участие в какой-то жутко засекреченной операции троллинбургского тайного сыска.

— Он же еще студент, — недоверчиво нахмурила брови Белка.

— Вот именно! — многозначительно сказал Ромка.

— А что такое Серебряный Грифон? — спросила Мила, но вместо ответа ее приятель громко шикнул, потому что новый куратор уже подошел к группе меченосцев-третьекурсников и теперь изучал их оценивающим взглядом.

— Меня зовут Гарик, — представился он с улыбкой. — Наверняка уже знаете, что предстоящие два года я буду вашим куратором.

Меченосцы соглашались молча, осторожно приглядываясь к своему новому куратору, словно пытались понять, что он собой представляет и чего им от него ждать.

— Предлагаю продолжить знакомство в особняке одного из наших братств, — продолжал Гарик с неизменной доброжелательностью. — К сожалению, Золотой глаз, куда я вначале собирался вас отвести, сейчас закрыт на карантин. — Он озадаченно хмыкнул. — Сам не знаю, что там случилось… Но Черная кухня — тоже не самое скучное место в городе.

— Хорошенькое названьице, — неодобрительно фыркнул Мишка Мокронос.

Гарик коротко рассмеялся, глянув на Мишку, и с плутоватым блеском в глазах заявил:

— Лично прослежу, чтобы никого из вас на нашей кухне не зажарили и не превратили в начинку для беляшей. Идет?

Меченосцы засмеялись, и напряженная обстановка немного разрядилась. На лицах большинства своих однокашников Мила видела легкое, но приятное удивление, и лишь во взглядах Мишки и Илария читалось недоверие, которое, впрочем, легко объяснялось: златоделы редко относились к меченосцам доброжелательно.

* * *

Особняк Черная кухня оказался на удивление непритязательным и уютным на вид. Это было небольшое двухэтажное строение из коричневого камня с высокой двустворчатой черной дверью посередине и двумя круглыми башнями по краям.

Гарик раскрыл двери и пропустил вперед своих подопечных.

— Прошу, — с улыбкой сказал он.

Меченосцы друг за другом вошли в просторную прихожую. Прямо перед ними была лестница, ведущая на второй этаж. Слева — дверь из красного дерева, одна створка которой была слегка приоткрыта. Вправо уходил узкий коридор, с одной стороны которого тянулся ряд окон с видом на улицу, а с другой — несколько одностворчатых дверей.

Гарик распахнул перед меченосцами дверь из красного дерева.

— Здесь гостиная, — объявил он и шутливым тоном добавил: — В гостиной принимают гостей, так что вам — сюда.

Кристина с Анжелой захихикали и вслед за Гариком вошли в гостиную Черной кухни. Остальные последовали за ними.

Мила, оказавшись в конце группы, замешкалась, вдруг заметив на стене возле лестницы большой портрет. Ведомая любопытством, она подошла к портрету. Еще издали ей показалось, что человек, изображенный на этом полотне, ей смутно знаком. Она не ошиблась. Это был Древиш Румынский — маг, которого наследовал Золотой глаз. Мила впервые видела его не холодным мраморным изваянием, а в красках, причем настолько естественных тонов, что казалось, будто бы с портрета на нее смотрит настоящий, живой Древиш.

У него был очень властный взгляд. Мила подумала про себя, что Древиш выглядит так, словно был рожден повелевать. Его фигура, облаченная в черный плащ с золотой подбивкой, почему-то внушала невольный трепет. И ей показалось, что этот трепет был вызван не только необычайной властностью всего облика Древиша, но и удивительным могуществом магической силы, которую источал его взгляд, глядящий на нее с полотна.

Вдруг Мила услышала шаги со стороны лестницы и непроизвольно повернула голову. И тут же пожалела, что задержалась в прихожей, потому что по лестнице со второго этажа спускался не кто иной, как ее злейший враг — Нил Лютов.

В первый момент, увидев ее, он удивился:

— Рудик?

Но уже в следующее мгновение его брови сошлись на переносице, а рот злобно искривился:

— Какого черта ты тут делаешь, Рудик?

Лютов, остановившийся было на середине лестницы, с угрожающим видом неторопливо продолжил спускаться вниз. Мила нахмурилась в ответ на такое приветствие, хотя и почувствовала себя скорее растерянной, чем оскорбленной.

— Не знаю, как ты здесь оказалась, но лучше убирайся отсюда, — процедил сквозь зубы Лютов.

Он все приближался: очень-очень медленно, изображая угрозу, — как будто пытался таким образом напугать Милу. Именно это ее почему-то разозлило.

— Как оказалась — не твое дело, — отрезала Мила. — Уходить не собираюсь — я не к тебе пришла.

Глаза Лютова вспыхнули яростью от такого бесцеремонного отпора. На мгновение ноздри его расширились, как у выведенного из себя красной тряпкой быка, перед тем как тот бросается на раздражающий его кусок материи. Примерно это Лютов и сделал: подошел к Миле вплотную и, глядя на нее сверху вниз, прошипел:

— Еще как уберешься, Рудик! Не захочешь сама — я тебе помогу.

Мила тяжело задышала, но не от испуга, а от ненависти к этому омерзительно самодовольному типу.

— Это территория Золотого глаза, а ты своим присутствием здесь оскверняешь…

— Эй, Нил!

Из-за спины Милы появился Гарик. Он с непринужденной улыбкой подошел к Лютову и по-приятельски закинул ему руку на плечо. Он был всего на несколько сантиметров выше Лютова, но этого хватило, чтобы Нил вынужден был, повернув к Гарику лицо, посмотреть на него снизу вверх.

— Чего шумишь, парень? — добродушным и несколько вальяжным тоном поинтересовался новый куратор Милы. — Не надо ссориться с моими гостями. Остынь.

— Гостями? — не понял Нил.

— Гостями, гостями, — пару раз кивнув головой, подтвердил Гарик. — Видишь ли, этот некстати случившийся карантин лишил меня возможности провести экскурсию для моих подопечных меченосцев по Золотому глазу. А потом я подумал, что наше братство Черная кухня — это даже интереснее. Здесь ведь только лучшие из лучших златоделов, вроде тебя, Нил, я ведь не ошибаюсь?

Лютов прищурил глаза, на его лице заиграли желваки. Мила могла бы поклясться, что в этот момент Лютову очень хотелось послать Гарика к черту, а вместе с ним и Милу. Но, видимо, слухи о Гарике, как об одном из самых влиятельных и сильных в магии студентов Золотого глаза, не были преувеличены, потому что Лютов усилием воли сдержался и послушно процедил сквозь зубы:

— Не ошибаешься.

Гарик широко улыбнулся ослепительной белозубой улыбкой.

— Ну вот и отлично! Не буду больше отнимать твое драгоценное время — у тебя наверняка полно важных дел.

Гарик убрал руку с плеча Нила и, несильно похлопав его по спине, ненавязчиво подтолкнул вперед.

Лютов бросил холодный и хмурый взгляд на Милу и быстрым шагом прошел мимо нее.

Когда он исчез за ближайшей дверью узкого коридора, Гарик повернул лицо к Миле и улыбнулся:

— Надеюсь, этот парень тебя не обидел? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Кажется, карантин вконец испортил его характер.

Мила пожала плечами.

— Не думаю.

Брови Гарика удивленно приподнялись.

— Ты считаешь, что у него чудесный характер?

Мила посмотрела в сторону двери, за которой только что скрылся Лютов, и объяснила:

— У него такой «чудесный» характер, что вряд ли возможно его испортить.

Гарик от души рассмеялся.

— Есть такое дело, — согласился он.

Мила улыбнулась в ответ — ей было приятно обнаружить, что далеко не все златоделы такие, как Лютов. Гарик был совершенно не заносчивым и, похоже, совсем не кичился тем, что учился в Золотом глазе, тогда как большинство златоделов считали свой факультет самым престижным и по этой причине не забывали ходить с задранными кверху носами двадцать четыре часа в сутки.

Гарик тем временем перестал смеяться и с интересом посмотрел на Милу.

— Типичный меченосец, — вдруг заявил он. — Обидно признавать, но, похоже, ты прекрасно справилась бы с этим парнем сама, без моей помощи.

Мила даже растерялась. То, что один из лучших златоделов делает такой комплимент ей, меченосцу, с трудом укладывалось у нее в голове.

Гарик с улыбкой кивнул в сторону большой гостиной.

— Пойдем? — спросил он.

Мила кивнула и направилась за своим куратором.

* * *

— Знакомьтесь, — торжественным голосом произнес Гарик, — Цицерон.

Меченосцы дружно столпились шагах в десяти от огромной головы гекатонхейра — единственного охранника Черной кухни. Голова сидела в квадратной урне из белого мрамора, обладала благородной лысиной, тянущейся ото лба, аккуратно причесанными седыми волосами по бокам, критически-холодным взглядом и надменным изгибом рта.

— А почему его зовут Цицерон? — спросил Иларий. — Это же что-то древнеримское, а гекатонхейры — они же из Греции.

— Почему Цицерон? — повторил вопрос Гарик. Приблизившись к великанской голове так, что их теперь разделяло не больше шага, и сложив руки за спиной, он с важным видом поинтересовался: — Цицерон, дружище, а скажи-ка нам, в чем смысл жизни?

Гекатонхейр занятно изогнул правую бровь и, устремив взгляд куда-то к потолку, изрек:

— Vivere est cogitare.[5]

— Что в переводе с латыни означает: «Жить — значит мыслить», — незамедлительно перевел Гарик. — Любимое изречение нашего привратника, из-за которого, собственно, и именуют его Цицероном уже… м-м-м… никто не помнит с каких пор.

— Тю-ю-ю, латынь, — протянул Мишка Мокронос, зевая, и подытожил: — Скучно.

Цицерон вдруг сердито засопел и уставился на Мишку хмурым взглядом.

— Не советую отзываться о латыни с таким пренебрежением в присутствии Цицерона, — осуждающе покачал головой Гарик. — Он может сильно разозлиться. А в гневе он страшен и ужасен. Можете поверить мне на слово — я с ним достаточно хорошо знаком.

Цицерон демонстративно отвел взгляд от Мишки и, снова обращаясь к потолку, заявил:

— Aquila non captat muscas!

Меченосцы дружно повернули головы к Гарику в ожидании перевода.

Гарик почему-то хмыкнул, усмехнулся, кашлянул и только после этого перевел:

— Это значит: «Орел не ловит мух».

— Орел? — переспросил Ромка, недоумевая. — Какой орел?

— Этот орел, какой же еще? — Гарик указал рукой на противоположную стену, где висел старинный гобелен с гербом Золотого глаза — грифоном на сундуке с золотом. — Соответственно, под орлом наш Цицерон подразумевает себя. Вы же наверняка ассоциируете себя со своим львом, правда? Ну а каждый, кто имеет отношение к Золотому глазу, ассоциирует себя с грифоном или орлом — кому как больше нравится.

— Ясно, — хмуро сказал Ромка и, подозрительно прищурив глаза, покосился на голову гекатонхейра: — И кто же тогда мухи?

Гарик, еле сдерживая улыбку, воскликнул:

— Аллегория! Цицерон у нас любит изъясняться аллегориями.

Ромка недоверчиво хмыкнул: как и Миле, ему, видимо, показалось, что мухами только что обозвали их.

— А наш Полиглот любит поесть, — отозвался на реплику Гарика Мишка Мокронос. — И разговаривает он без всяких аллегорий. Зато с ним как-то повеселее.

— Copia ciborum subtilitas animi impeditur, — изрек Цицерон.

— А это что значит? — спросил Мишка.

— Это значит: «Избыток пищи мешает тонкости ума», — ответил Гарик. — Иными словами: тот, кто слишком много ест, вряд ли будет хорошо соображать.

— Хм, — вскинул брови Ромка. — Интересно, что бы он тогда сказал об Алюмине, если б увидел, как она на первом курсе все запасы у нас в Львином зеве опустошала?

Цицерон покашлял, привлекая внимание к своей персоне, и выдал:

— Esse oportet ut vivas, non vivere ut edas!

— Надо есть, чтобы жить, а не жить, чтобы есть! — поспешил с переводом Гарик.

Ромка снова хмыкнул.

— Алюмине об этом говорить лучше не надо, а то она сильно расстроится, узнав, что смысл жизни не в том, чтобы набить пузо…

Мила тихо рассмеялась, переглянувшись с Лапшиным, — Алюмина до сих пор была их излюбленной темой для шуток.

Гарик бросил на них заинтересованный взгляд, причину которого Мила не поняла. Ромкина шутка была такой прозрачной, что вряд ли Гарик мог не понимать, над чем они смеются. Может быть, ему не понравилось, что смеялись над Алюминой, ведь она была одной из златоделов. Но эту версию Мила отмела сразу: всего десять минут назад Гарик поставил на место Лютова — такого же златодела, как и он сам. Наверное, он все-таки не понял, над чем они смеялись — не расслышал шутки.

В последующие полтора часа Гарик рассказывал, как живут в Черной кухне златоделы и через какие испытания им приходится проходить, чтобы их приняли в братство. Меченосцам показалось самым дурацким последнее испытание: испытуемому давалось десять плевков, и если хоть один раз у него получалось плюнуть золотом, то он смело мог считать себя членом братства Черная кухня.

— Ну да, согласен, — посмеиваясь, сказал Гарик, провожая своих подопечных к выходу из особняка, — плеваться — то еще интеллектуальное занятие! — Но тут же с наигранной важностью воскликнул: — Но ведь золотом, черт подери, золотом!

Меченосцы засмеялись.

— Нет, в принципе, понятно, чем руководствовались те, кто когда-то, сто лет назад, это испытание выдумал, — продолжал Гарик. — Если человек даже плюет золотом, то златодел из него выйдет первоклассный.

Весело обсуждая нелепые, но забавные традиции братства, меченосцы спускались по лестнице. Мила только сделала шаг с верхней ступеньки, как ее окликнул Гарик.

— Мила, постой!

Она обернулась и подождала, пока Гарик подойдет ближе.

— Слушай, я хотел извиниться за этого… — Он кивнул головой в сторону открытой двери, и Мила догадалась, что речь идет о Лютове.

Она неопределенно пожала плечами и несмело улыбнулась.

— Ну, ведь это не ты испортил его характер.

Гарик улыбнулся в ответ.

— И все-таки… Я вас привел в гости и должен был следить, чтобы никто вас здесь ничем не обидел… — Он наморщил лоб. — Нужно будет в воспитательных целях его наказать.

— Как? — удивилась Мила.

Гарик с деланно экзекуторским выражением лица ответил:

— Поставим к стенке и будем плеваться в него всем братством.

Мила засмеялась.

— Золотом?

— Обойдется! — искренне возмутился Гарик, пряча улыбку в искристых синих глазах.

Представив себе оплеванного Лютова, Мила не сдержалась и снова засмеялась.

— Мила! — раздался в этот момент оклик.

Она обернулась и увидела ждущего ее внизу Ромку, в паре шагов от которого нервно топталась Белка. Лапшин махнул Миле рукой и крикнул:

— Ты идешь?!

Мила живо кивнула и обернулась к своему куратору, чтобы сказать, что ей пора. Гарик оценивающим взглядом окинул Ромку и спросил у Милы:

— Это твой друг?

— Ромка? — Она немного удивилась, что Гарик об этом спрашивает. — Он мой лучший друг. Ближе, чем Ромка, у меня друзей нет.

Гарик снова перевел взгляд на Лапшина и с непонятным выражением на лице пару раз кивнул головой. Мила не стала задумываться, отчего Гарик вдруг заинтересовался ее друзьями. Возможно, он просто проявлял внимание к своим подопечным и хотел узнать их лучше. В конце концов, никогда не будет лишним больше знать о тех, над кем берешь шефство на целых два года.

Она почти на бегу бросила Гарику короткое «Пока!», показавшееся ей до ужаса неуклюжим, и поспешила к ожидающим ее друзьям.

* * *

До обеда у меченосцев по расписанию был только один урок — криптография.

Профессор Чёрк увлеченно рассказывал, как создать магический палимпсест — так называлась формула, с помощью которой текст письма делался невидимым и лист казался чистым. Поверх такого листа можно было писать другой текст, но, когда истекало действие заклинания, на поверхности бумаги, пергамента или другого писчего материала вновь проявлялось первоначальное письмо. «Палимпсест минутус», «Палимпсест хора», «Палимпсест диес» — на минуту, на час, на день с помощью этой формулы можно было заколдовать любой текст.

Ромка на первом же уроке тайнописи умудрился получить высшую оценку — Сфинкса, когда ровно на одну минуту заставил текст исчезнуть с пергамента. Белке повезло гораздо меньше: когда с ее пергамента исчезла каждая вторая буква, и продержалось все это колдовство от силы пять секунд, профессор Чёрк оценил попытку Белки как невразумительную и поставил ей Минотавра. Больше никого на первом уроке профессор не оценивал, и сразу после звонка отпустил меченосцев на обед.

Ромка вылетел из кабинета криптографии с видом триумфатора и заявил, что готов съесть целое племя людоедов, а Белка выползла вялой походкой, тихонько бормоча себе под нос, что у нее «как-то совсем нет аппетита», но тем не менее вместе с друзьями отправилась в Дубовый зал.

Проходя мимо лестницы, ведущей в башню Геродота, ребята увидели, как укутанная в свою белую с бахромой шаль Мнемозина мягким голосом уговаривала полную светловолосую девушку:

— Юленька, давайте вместе поднимемся в башню, и вы сами увидите, что там нет ничего страшного. Вы ведь уже за эти годы столько раз бывали на моих уроках. Право, не понимаю, что вас вдруг так испугало.

Но девушка только отрицательно качала головой, словно заводная, и твердила виноватым голосом:

— Извините, профессор Мнемозина. Извините, пожалуйста, но я не могу подняться в башню…

Друзья с недоумением на лицах переглянулись между собой.

— Что это с ней? — с неподдельным сопереживанием в голосе спросила Белка, на ходу оглядываясь на Мнемозину и светловолосую студентку.

— Новый способ прогулять урок, — ухмыльнулся Ромка. — Прикинуться ненормальной.

— Ромка! — нахмурив брови, одернула его Белка. — Может, эту девочку и правда что-то очень сильно напугало!

— Ну конечно! — с неожиданным энтузиазмом согласился в ответ Ромка. — Средневековая дама, оседлавшая дракона, на витраже у Мнемозины. Она и правда страшная. — Он сделал большие глаза. — Веришь, сам ее боюсь?

Мила тихо рассмеялась Ромкиной шутке, а Белка обиженно шмыгнула носом.

— Вечно ты ерничаешь, — проворчала она себе под нос.

На входе в столовую Мила, Ромка и Белка столкнулись с Берти и Тимуром.

— О! Рудик, Лапшин и сестрица! — воскликнул Берти. — На обед пришли? У меня для вас плохие новости. Сегодня кто-то решил на нас сэкономить. Лично я остался голодным, как зверь. Порции нынче — на один зуб.

Тимур, как раз в этот момент шагнувший к двери, неизвестно по какой причине резко дернулся и, споткнувшись о порог, с глухим возгласом растянулся ничком прямо на проходе.

Берти бросился его поднимать.

— Ты чего дергаешься-то, дружище?! — удивленно спросил он, помогая приятелю подняться с пола. — Что это ты нервный такой?

Встав на ноги, Тимур зачем-то ухватился за щеку, словно у него разболелись зубы.

— Я не нервный, — страдальчески морщась, ответил Тимур. — Только об обеде больше ни слова, ладно?

Мила с Ромкой озадаченно переглянулись.

— Как скажешь, — не менее озадаченно вытаращился на своего друга Берти. — А за щеку ты чего ухватился? У тебя что, зубы болят?

Тимур чуть ли не подскочил на месте, словно его током ударило, и с непередаваемой мукой на лице прошипел:

— Заткнись, Берти! Ничего у меня не болит!

С этими словами он резко развернулся на сто восемьдесят градусов и, по-прежнему держась за щеку, молнией вылетел из столовой.

Глаза Берти неестественно округлились.

— Или это он не в себе, или это я чего-то не понял, — обескураженно произнес он и бросился догонять друга.

Мила, Ромка и Белка снова переглянулись, посмотрев им вслед.

— Наверное, зуб болит, — хмыкнув, предположил Ромка. — Зубная боль — страшная штука, неврастеников из людей делает.

Вопреки прогнозу Берти, обед показался Миле вполне щедрым. Жареный картофель с мясными тефтелями, овощной салат и чай с заварным пирожным на десерт полностью утолили ее голод.

Сразу после обеда меченосцы-третьекурсники отправились на свой первый урок алхимии.

* * *

— Небольшое вступление, — холодно окинув взглядом студентов, начала Амальгама. — Алхимия для вашего факультета не является одним из основных предметов, поэтому углубленного изучения этой дисциплины не будет.

Меченосцы облегченно выдохнули, в ответ на что Амальгама уязвленно хмыкнула, нахмурив брови.

— В первый год освоения алхимии мы ограничимся теорией, — продолжала она, — что предусмотрено учебной программой.

Мила чуть не подпрыгнула от радости. Она уже успела столкнуться с некоторыми прелестями практической алхимии на первом курсе, когда в ее руках взорвалась колба с грибом из серого порошка внутри. После этого перспектива превращать любой металл в золото или корпеть над созданием эликсира молодости казалась ей малопривлекательной. Впрочем, Мила была убеждена, что если бы, по несчастью, Амальгама преподавала им антропософию, то ей пришлось бы просто возненавидеть один из своих любимых предметов.

— Алхимия, — с напыщенным видом просвещала своих новых студентов Амальгама, — наука исследователей…

— Угу, и шарлатанов, — шепотом добавил Ромка, чтобы профессор Мендель не могла его услышать.

— Именно поэтому для начала вы получите общее представление о самых выдающихся алхимиках в истории. Сегодняшний урок будет посвящен знакомству с легендарным Соломоном Трисмозином.

Легендарное имя не произвело ни малейшего впечатления на меченосцев по той простой причине, что они слышали его впервые в своей жизни.

— Для этого мы с вами прямо сейчас спустимся в Зал Соломона Трисмозина. Попрошу всех встать и следовать за мной.

Меченосцы удивленно переглянулись, но послушно поднялись со своих мест.

Амальгама повернулась спиной к классу и подошла к двери, которая, как было известно Миле, вела в лабораторию, смежную с кабинетом алхимии. Профессор шепотом произнесла несколько слов, и вся стена вместе с дверью скрылась за тяжелой черной портьерой. Амальгама снова что-то прошептала, и портьеры раздвинулись, открыв взору студентов стену из грубо обтесанного камня с аркой вместо двери, которая только что здесь была. Проход зиял сплошной чернотой, и Мила почему-то была уверена, что ведет он не в лабораторию.

— Не задерживайтесь! — резко бросила ученикам профессор Мендель через плечо, после чего сняла со стены возле прохода факел и махнула на него рукой — факел загорелся ровным оранжевым пламенем.

Держа факел в полусогнутой руке, Амальгама шагнула в проход. Пожимая плечами и недоуменно переглядываясь, меченосцы последовали за ней.

Спуск по крутой каменной лестнице напомнил Миле о Транспространственном посольстве.

— Ты знала, что в Думгроте есть подвалы? — спросил на ходу у Милы Ромка.

— В любом замке есть подвалы и тайные ходы, — с видом знатока сообщил Яшка Берман. — А под Думгротом целый лабиринт.

— Где-то вычитал? — покосившись на него, предположил Ромка.

— Угу, — почему-то смутившись, ответил Яшка.

— Страшновато как-то, — тихонько то ли прошептала, то ли пропищала Белка.

Мила хотела было напомнить о похожей лестнице в Транспространственном посольстве, но вдруг и сама почувствовала, что ей не по себе. Либо здесь было что-то невидимое, навевающее страх, либо волнение в голосе Белки было заразительным.

Наконец лестница закончилась, и меченосцы оказались в темном подземном помещении.

Это была длинная зала с высоким сводчатым потолком. На стенах вдоль залы ребята сразу заметили большие красочные полотна. Двадцать два полотна одинаковых размеров в декоративных рамках, на равном расстоянии друг от друга, шли вокруг залы, начинаясь у самого входа.

— Следуйте за мной, — распорядилась Амальгама, и меченосцы вслед за ней медленно двинулись вдоль залы, с интересом рассматривая полотна.

На первом полотне было изображено что-то невразумительное, похожее на синее растение, над которым зависло солнце с человеческим лицом. Надпись на картине гласила: «Arma Artis».

— И что это значит? — произнес вслух Ромка.

Солнце на картине со стоном вздохнуло, чванливо закатило глаза, и латинские буквы сменились русскими: «Руки искусства».

— Очень похоже, — съязвил Ромка.

«Руки искусства» больше напоминали ветви неизвестного растения, закрученные спиралью, как стручки гороха.

На следующем полотне был изображен бородатый человек, несущий в руках большую стеклянную флягу. Заметив, что на него смотрят, он повернулся, чтобы бросить взгляд с картины, и, споткнувшись, чуть было не выронил флягу из рук. Пробурчав что-то явно нелицеприятное в адрес столпившихся зрителей, бородач покрепче прижал флягу к груди и перестал обращать на ребят внимание.

Следующим был рыцарь с мечом в руке, стоящий сразу на двух фонтанах. В отличие от своего соседа, он не растерялся, а наоборот — выпятил грудь колесом, приняв еще более важный вид, чем прежде.

На полотне рядом с рыцарем что-то рассказывали друг другу король и королева, но они были так увлечены беседой, что на ребят не обратили ровно никакого внимания, поэтому меченосцы пошли дальше.

На следующей картине шахтеры раскапывали холм. Их было двое: один усердно расширял проход с одной стороны холма, орудуя молотком, а другой вывозил груженую чем-то тележку из готового прохода с другой стороны. Заметив, что их рассматривают, шахтеры побросали свои инструменты и быстро скрылись в холме. Примерно через полминуты один из них осторожно высунул голову из темного прохода, но, убедившись, что перед картиной все еще стоят зрители, тут же нырнул обратно.

— Они там что, золото нелегально добывают? — хмуро поинтересовался Иларий. — Чего это они так испугались?

Отвечать ему было некому: все были слишком заняты изучением полотен. На одном одетый в золотую мантию король шел топиться, на другом его обезглавили, а заодно отрубили обе руки и обе ноги. Еще на одной картине было изображено крылатое существо с двумя головами: мужской и женской.

— Это кто? — спросила Кристина Зудина.

— Это гермафродит, — ответила Амальгама, — мужчина и женщина в одном теле.

— Ой, — смущенно порозовела Кристина.

— Тесно им там, наверное, — без всякого смущения заявил Мишка Мокронос, сочувственно качая головой, — в одном теле.

Амальгама медленно опустила на него глаза. Под колючим ледяным взглядом профессора алхимии Мишка стушевался, нервно кашлянул и вжал голову в плечи.

— Итак! — громогласно воскликнула Амальгама, отвернувшись от шутника Мокроноса. — Соломон Трисмозин! Один из величайших алхимиков в истории. Автор знаменитого трактата «Splendor Solis», или «Великолепие Солнца». Трактат включает в себя двадцать два символических изображения. Смерть и последующее воскрешение уже в другом качестве, превращение одной материи в другую — суть трактата, как и самой науки алхимии в целом. Огромная ценность «Великолепия Солнца» для алхимии неоспорима…

Мила не очень внимательно слушала Амальгаму, все время отвлекаясь на полотна, мимо которых они проходили. На нескольких картинах были изображены абсолютно одинаковые огромные колбы. Внутри колб находилось нечто совершенно неожиданное: то маленький ребенок с драконом, то три птицы, сплетенные в живой клубок, то какая-то трехголовая курица, то трехглавый дракон — с белой, красной и черной головами, — то павлин. Дойдя до павлина, Мила остановилась и, ведомая странным чувством, вернулась к картине, мимо которой только что прошла, — с трехглавым драконом. Она присмотрелась повнимательнее к дракону в колбе, и волосы у нее на голове встали дыбом: вместо черной драконьей головы сейчас на полотне была голова Ромки, вместо белой — Белки, а вместо красной из средней шеи дракона торчала ее собственная рыжеволосая голова. Головы с перекошенными лицами беспокойно вертелись на драконьих шеях, как будто никак не могли понять, как они здесь очутились. Выглядело это настолько жутко, что Мила на какое-то время даже забыла, где находится.

— Вероятно, госпожа Рудик не нуждается в моих лекциях, — раздался вдруг над ее головой ледяной голос.

Мила резко повернула голову — рядом, буравя ее испепеляющим взглядом, стояла Амальгама. Группа меченосцев была далеко впереди, и Мила поняла, что сильно отстала от сокурсников.

— Предполагаю, она хорошо знакома с трактатом «Великолепие Солнца» и с личностью самого Соломона Трисмозина, раз может позволить себе свободно разгуливать, где ей заблагорассудится, когда учитель читает лекцию. — Амальгама подалась вперед и, прищурив темные глаза, едко поинтересовалась: — Не так ли, госпожа Рудик?

Мила промычала что-то нечленораздельное, не зная, что ответить, но подозревая, что Амальгама еще и не начинала с ней разбираться. И угадала.

— Я примерно так и думала, — металлическим голосом проскрежетала профессор; кожа на ее сером бескровном лице натянулась, когда Амальгама сжала губы так плотно, что рот почти исчез с ее лица, — поэтому решила, что вам следует перенести свою осведомленность на бумагу.

Меченосцы позади профессора алхимии бросали в сторону Милы сочувственные взгляды, Амальгама же изобразила на лице подобие улыбки, если только представить, что безгубый череп способен улыбаться.

— К следующему уроку, госпожа Рудик, будьте любезны написать реферат на тему: «Личность Соломона Трисмозина в истории алхимии». Свиток должен быть не меньше трех аршин.

Мила облегченно выдохнула, но, как оказалось, — преждевременно.

— А за неуважение к учителю я вам ставлю Йети, — заявила Амальгама и, высокомерно вскинув подбородок, добавила: — На моих уроках ученики обязаны слушать меня, не отвлекаясь. Будьте любезны запомнить это как Главную Заповедь.

* * *

Поднимаясь после урока алхимии в библиотеку, Мила утешала себя тем, что биография какого-то алхимика — это не самое страшное, что могло свалиться на ее голову.

Однако ее ждало жестокое разочарование. В библиотеке Думгрота не было биографии Соломона Трисмозина. Имелась старинная книга с изящным золотым тиснением «Splendor Solis» на латыни с красивыми иллюстрациями, идентичными тем, что украшали залу Соломона Трисмозина, но во много раз меньше. В двух книгах о Парацельсе и еще одной, которая называлась «Великие загадки алхимии», имя Соломон Трисмозин упоминалось трижды — по одному разу в каждой книге.

Разочарованная и вымотанная после полуторачасовых поисков, Мила решила, что остается уповать лишь на библиотеку Львиного зева.

* * *

Добравшись до Львиного зева, Мила первым делом направилась в читальный зал. Кроме Фреди Векши, там никого не было, и это заставило Милу почувствовать себя обделенной: в то время как в первые дни учебного года остальные студенты еще и не помышляли о библиотеке, долгих часах зубрежки и конспектирования, она была вынуждена заниматься поисками литературы, чтобы выполнить это дурацкое домашнее задание для Амальгамы.

Окинув растерянным взглядом многочисленные стеллажи, Мила тяжело вздохнула и, повернувшись к Фреди, начала издалека:

— Фреди, ты наверняка знаешь, где что лежит здесь.

Фреди неохотно оторвал голову от стопки книг.

— Перечень всех книг, безусловно, в памяти не держу, но принцип сортировки знаю неплохо. Ты что-то ищешь?

Мила кивнула.

— Мне нужно найти подробную биографию Соломона Трисмозина. Где это у нас может быть?

Глаза Фреди чуть заметно округлились, и это не ускользнуло от внимания Милы.

— У нас? — переспросил старший Векша, недоверчиво посмотрев на девочку.

Последовал утвердительный кивок.

— А в библиотеке Думгрота ты искала? — поинтересовался Фреди.

— Искала, — вяло ответила ему Мила. — Есть «Великолепие солнца», но в зале Амальгамы изображения смотрятся поинтереснее. Еще трижды Соломон Трисмозин упоминается в трех огромных трудах по алхимии. Все. Вот я и подумала, что, может, в Львином зеве…

— Нет, не может, — категорично отрезал Фреди. — Биографии Соломона Трисмозина здесь нет. Даже приблизительной, не говоря уже о подробной. Если б такая книга здесь была, я бы об этом знал.

Мила озадаченно уставилась на Фреди широко раскрытыми глазами.

— И где же мне ее искать? — беспомощно пробормотала она.

Фреди озадаченно нахмурил брови.

— А зачем тебе понадобилась биография Трисмозина?

Мила вкратце поведала, как прошел для нее первый урок алхимии. К ее немалому огорчению, Фреди, внимательно выслушав, тяжело вздохнул и, вместо того чтоб по обычаю тут же дать дельный совет, принялся с грустью во взгляде на нее смотреть. Мила готова была зарыдать в голос, потому как Фреди, который не знает, где найти искомое, — это было сравнимо разве что с концом света.

— Фреди, если ты так и будешь молчать, то я не знаю, что я с собой сделаю, — без обиняков заявила Мила. — Потому что, если ты мне не подскажешь, где мне найти эту чертову биографию этого гадского алхимика, то я ее сама ни за что не отыщу. А если я не принесу Амальгаме реферат, она пустит меня на какие-нибудь свои жуткие алхимические опыты. Я лучше сама сведу счеты с жизнью, чем…

Мила сглотнула и жалостливо уставилась на Фреди, чувствуя, что словарный поток у нее иссяк, а убедить Фреди в том, как сильно она нуждается в его помощи, по-прежнему было очень надо.

Фреди снова вздохнул.

— Во-первых, — невозмутимо начал он, — Трисмозин не такой уж гадский алхимик, хоть биография у него вполне чер… — Он запнулся и тут же поправился: — Полна мистификаций. Во-вторых, Амальгама не сможет пустить тебя на опыты, поскольку использовать учеников для подобных целей запрещено уставом Думгрота.

Мила открыла рот, чтобы запротестовать, но Фреди остановил ее движением руки.

— А в-третьих, я, кажется, могу подсказать тебе, где ты можешь попробовать поискать — не найти! — а всего лишь попробовать поискать нужную книгу.

Мила чуть не бросилась к Фреди с поцелуями, но, вовремя остановившись, ограничилась восхищенным взглядом.

— Спасибо, Фреди! Ты спасаешь мне жизнь! — Она тут же опомнилась: — А чего ты тогда смотрел на меня как на обреченную, если знаешь, где нужно искать?

Фреди прокашлялся.

— Видишь ли, Мила, — многозначительно начал он, — Соломон Трисмозин — личность крайне загадочная. Информации о нем катастрофически мало. Она есть, но доступна далеко не всем. Возможно, эта информация в полном объеме (я имею в виду те по большому счету скудные сведения, которые дошли до наших дней) хранится в библиотеке Золотого глаза — это их профиль. Разумеется, что-то имеется в частных библиотеках некоторых исследователей, по большей части алхимиков или историков. Понимаешь, что я имею в виду?

Мила неуверенно кивнула.

— Вот я и подумал, если на первом же уроке Амальгама дает тебе задание написать реферат о такой загадочной личности, как Соломон Трисмозин, да еще и в целых три аршина, то…

Мила наконец окончательно осознала, к чему клонит Фреди.

— То что же будет дальше? — рухнув на ближайший стул, договорила за него Мила.

— Вот именно, — резюмировал Фреди.

Мила подперла голову рукой.

— Неужели она никогда от меня не отстанет?

Фреди в ответ на это неодобрительно покачал головой.

— Ладно, — вздохнула Мила, — и где я могу попробовать поискать хоть что-то об этом Трисмозине?

Фреди взял небольшой лист желтого пергамента и, обмакнув перо в чернильницу, принялся что-то записывать, одновременно проговаривая вслух:

— Улица Девяти Ключников на северной окраине Троллинбурга. Тебе нужно будет найти лавку одного старого букиниста. Она называется «Ворота Девятого Ключника».

Фреди прекратил писать и поднял взгляд на Милу.

— У этого букиниста много редких книг. Некоторые из них стоят очень дорого, но, насколько мне известно, у него можно брать книги под залог. Так что, либо тебе нужно иметь с собой много денег, поскольку если там и найдется нужная тебе книга, то стоить она будет целое состояние, либо возьми с собой какую-то ценную вещь, которую сможешь оставить в залог.

С этими словами Фреди протянул Миле кусок пергамента с адресом. Она поднялась со стула, подошла и взяла пергамент в руки. Прочитала адрес и озадаченно вздохнула:

— И где же я найду ценную вещь?

Глава 5

Ошибка Нила Лютова

Во вторник Мила испытала такое непреодолимое нежелание идти на улицу Девяти Ключников, что, не совладав с собой, решила отложить это мероприятие на среду. Приняв это решение, она почему-то сразу же повеселела и с удовольствием подумала, что день должен выдаться неплохой. Если не изменится расписание, то сегодня две пары ее любимых предметов: искусство метаморфоз и антропософия. Перед обедом между ними была пара монстроведения, но после первого урока профессора Буффонади она начала относиться к новому предмету с интересом и уже знала, что пойдет на него вполне охотно.

Поллукс Лучезарный по обыкновению всем своим внешним видом соответствовал фамилии: ослепительный глянец длинных черных волос, сверкающий взгляд и безупречный, разумеется, эксклюзивный костюм в лилово-золотых тонах. Увидев его впервые после событий прошлой весны, Мила обнаружила, что никакие, даже самые из ряда вон выходящие происшествия не способны надолго стереть с его лица высокомерно-горделивое выражение. Впрочем, когда он заметил вошедшую в класс Милу, его взгляд слегка потеплел, профессор едва заметно кивнул ей в знак приветствия, но, отвернувшись, тут же стал похож на самого себя — всемирно известного лицедея, привыкшего смотреть на толпу свысока.

Но, как бы там ни было, его высокое самомнение не мешало ему быть хорошим преподавателем. Тема урока увлекла меченосцев всех без исключения, и когда пара закончилась, ребята не слишком торопились покинуть аудиторию.

Мила, Ромка и Белка выходили из класса профессора Лучезарного последними, поэтому за спинами своих однокурсников Мила не сразу обратила внимание на странную картину.

Возле противоположной стены коридора стояла небольшая группка девочек — третьекурсниц из Белого рога. Среди них была и Анфиса Лютик, которая, завидев Ромку, кивнула ему головой. Ромка ответил на приветствие рассеянно, поскольку его внимание, как и внимание Милы, привлекла другая девочка. Черноволосая, с короткой стрижкой и субтильной фигуркой, она отчаянно вжималась в стену и тихо всхлипывала. Глаза ее неестественно блестели, словно у девочки была лихорадка.

— Я туда не пойду, — бормотала она дрожащим голосом, глядя на двери кабинета искусства метаморфоз такими огромными от страха глазами, словно там, внутри, комната, как минимум, кишела змеями.

— Не пойду! Не пойду! Я не хочу превратиться во что-нибудь уродливое!

— Яна, да ты что?!! — воскликнула Анфиса. — Ты же никогда раньше не боялась! У нас уже третий год этот предмет!

— Я боялась, — всхлипнула субтильная Яна. — Но чуть-чуть. А теперь сильно боюсь.

— Яна, это ерунда какая-то, — поддержала Анфису еще одна девочка. — У тебя же по метаморфозам всегда лучшие оценки были! И все заклинания всегда отлично выходили.

— А вдруг теперь не получится? — утирая слезы со щек, терзалась Яна. — Я наколдую себе какой-нибудь уродливый горб или вообще неизвестно во что превращусь. А что, если никто не сможет меня расколдовать и я на всю жизнь останусь страшилищем?! Ненавижу метаморфозы! Я туда не пойду, слышите?!

— Что здесь происходит? — В проеме открытой двери появился профессор Лучезарный. Заметив слезы на лице одной из девочек, он вышел в коридор и обеспокоенным голосом спросил: — Что с вами случилось, госпожа Ясколка? Почему вы плачете? Вас кто-то обидел?

Яна Ясколка еще сильнее вжалась в стену, снизу вверх глядя на преподавателя, как на свой самый кошмарный сон. Поллукс Лучезарный растерянно окинул взглядом столпившихся в коридоре ребят, явно не понимая, чем он мог так напугать ученицу.

— Кто-нибудь скажет мне, что происходит? — развел руками профессор, требовательно переводя взгляд с одного ученика на другого.

— Яна не хочет идти на ваш урок, профессор, — неохотно выдавила из себя та девочка, которая только что успокаивала свою напуганную подругу.

Глаза Поллукса Лучезарного удивленно округлились. Затем он нахмурился.

— По какой причине, позвольте узнать? — Профессор явно начинал сердиться, по-видимому, подозревая, что его разыгрывают.

— Она боится, — сказала Анфиса, виновато покосившись на подругу, которая в этот момент громко всхлипнула, затравленно глядя на Лучезарного.

— Вы можете нормально объяснить, чего она боится? — строго спросил Лучезарный, обращаясь уже непосредственно к Анфисе.

— Боится, что неправильно применит заклинание и изуродует себя, — кусая от неловкости губы, ответила Анфиса. — И… и навсегда останется уродиной.

Профессор перевел взгляд на трясущуюся от страха Яну Ясколку и некоторое время пристально смотрел на нее, словно вычислял что-то в уме. После чего окинул взглядом столпившихся белорогих и меченосцев и сказал:

— Всех меченосцев с третьего курса попрошу покинуть коридор и отправиться на следующий по расписанию урок. Ученики Белого рога, будьте добры, зайдите в класс и подождите меня там. — Он посмотрел на растирающую по щекам слезы Яну и мягким голосом успокоил: — Я не поволоку вас насильно в кабинет, госпожа Ясколка, не нужно плакать. Сейчас вы пойдете со мной к Владыке и расскажете ему о своих страхах, хорошо? Надеюсь, Владыку Велемира вы не боитесь?

Яна Ясколка отрицательно покачала головой.

— Вот и замечательно. Тогда пойдемте.

Провожая взглядом Поллукса Лучезарного и семенящую за ним Яну Ясколку, Ромка озадаченно спросил у Милы с Белкой:

— Что это было? Вы что-нибудь поняли?

Мила с Белкой дружно покачали головами.

— Это что, гвоздь сезона — прикидываться напуганным, чтобы прогулять урок? — снова спросил Ромка с неподдельным возмущением, будто его забыли поставить в известность о чем-то важном. Но в этот раз он ни к кому конкретно не обращался.

* * *

Сдвоенный урок монстроведения и обеденный перерыв прошли без особых событий. Когда Мила и ее друзья поднимались на второй этаж, где находился кабинет Альбины, их догнал Мишка Мокронос.

— У нас сегодня антропософия вместе со златоделами, слышали уже? — на ходу сообщил Мишка.

— Как — со златоделами? — растерянно переспросила Мила. — Они же на карантине!

— Они не все на карантине, — ответил вместо Мишки Ромка, скривив лицо, словно ему под нос сунули скунса. — Ты забыла: члены братства Черная кухня под карантин не попали.

Мила остолбенела.

— Подожди, — пробормотала она, тупо пялясь на Ромку, — но ведь тогда…

— Да там их всего три человека! — не дал ей договорить мысль вслух Мишка. — Алюмина в их числе, между прочим. Надо бы лицом в грязь не ударить: повода ей не дать порадоваться, что она из Львиного зева слиняла.

Мишка рванул по лестнице вверх, перепрыгивая через ступеньку, а Мила, проводив его взглядом, прислонилась к мраморной балюстраде лестницы.

— Ужасно неприятно, — фыркнула Белка. — Вот уж не думала, что снова буду сидеть с Алюминой в одном классе. Терпеть ее не могу! — Она повернулась к друзьям. — Но Мишка прав: мы ей живо нос утрем.

— Это будет не просто, Белка, — сказала Мила. — Алюмине сегодня обеспечена очень хорошая поддержка.

— Ты о чем? — не поняла Белка.

Мила отстранилась от балюстрады и, поправив рюкзак, оттягивающий спину, коротко бросила:

— Лютов, — после чего пошла по лестнице вверх — к кабинету антропософии. В отличие от Белки, она не забыла, что видела его в особняке Черной кухни. Лютов не попал под карантин, значит, сейчас он должен быть на уроках.

* * *

Мила оказалась права. Зайдя в класс антропософии, она увидела Лютова почти мгновенно. Он сидел в среднем ряду, вальяжно откинувшись на спинку стула, и, ухмыляясь краем рта, о чем-то шептался со своим соседом по парте, судя по форме — его однокашником из Золотого глаза. Это был худой и долговязый парень — его высокий рост был заметен даже в сидячем положении — с темными бровями, сросшимися на переносице, узкими маленькими глазками и тонкогубым ртом. За партой перед ними в одиночестве сидела Алюмина и, повернув голову на сто восемьдесят градусов, делала вид, что участвует в разговоре своего кузена и его друга.

Первым вошедших Милу, Ромку и Белку заметил приятель Лютова. Он уставился на Милу холодным, каким-то крайне неприятным взглядом. Что в этом взгляде было неприятного, Мила даже определить не смогла, поскольку казалось, что этот парень смотрел вообще без какого-либо выражения. Обдумывать эту странность у Милы возможности не было, потому что в эту секунду Лютов резко повернул голову и темные, почти черные глаза наткнулись на Милу, все еще стоящую на проходе. Как настоящие враги они обменялись взглядами, полными ненависти. За этим невидимым постороннему глазу сражением Мила даже не обратила внимания на то, что теперь уже ее с друзьями заметила и Алюмина.

— Может, сядем? — спросил рядом Ромка.

— Угу, — мычанием ответила Мила и направилась к их с Ромкой парте.

Лютов проводил ее тяжелым мрачным взглядом, а когда Мила села на свое место, отвернулся к приятелю.

Когда все заняли свои места за партами, Альбина начала урок коротким вступлением:

— В связи с карантином в Золотом глазе администрация школы решила, что не подпавшие под карантин златоделы временно будут посещать лекции других факультетов, поскольку проводить уроки для двух-трех учеников нецелесообразно. Исходя из этого, сегодняшний урок я буду проводить для студентов Львиного зева и Золотого глаза одновременно. Надеюсь, что это пойдет только на пользу учебному процессу.

Лютов стрельнул в Милу враждебным, хмурым взглядом. Она ответила ему тем же.

— Сегодня мы будем изучать Чары Сечения, относящиеся к бытовой магии, — объявила Альбина.

Она дважды взмахнула кистью руки, и над ее головой возникло две надписи стального цвета.

— Занесите себе в конспекты следующее: «Диссекцио» — заклинание, рассекающее объект, и «Резекцио» — заклинание, отсекающее от объекта какую-то его часть, — сказала Альбина. — Размер, форма и глубина сечения, так же как и объем отсекаемой части, задаются мысленно. Эти заклинания не действуют на объекты, охраняемые специальными чарами. То есть если вы попытаетесь прорезать дыру, к примеру, в стенах Думгрота или Менгира, а также отсечь голову каменному троллю или одному из памятников Трем Чародеям на Главной площади, вас, без сомнения, постигнет неудача.

Ромка огорченно вздохнул, как будто уже давно мечтал обезглавить какой-нибудь памятник и теперь утратил последнюю надежду совершить нечто подобное.

— Назначение Чар Сечения, как я уже упоминала, — продолжала Альбина, — носит бытовой характер. Иными словами, можете использовать эти заклинания во время готовки пищи, стрижки кустарников. Однако это теория. На практике эти заклинания используются даже в боевой магии. Иными словами, используя заклинание «Диссекцио», вы сможете сделать дыру в человеческом теле, а произнеся заклинание «Резекцио», — легко отсечь человеку голову.

Анжела Несмеян тихо охнула. Белка, сидящая, как всегда, впереди Милы, испуганно икнула. А Яшка рядом с ней неодобрительно покачал головой, похоже, возмущаясь про себя, что кому-то вообще пришло в голову придумать такие ужасные заклинания. Впрочем, перспектива, нарисованная Альбиной, показалась отнюдь не всем такой уж варварской. Ромка лихо дунул на челку, словно уже в эту минуту собирался в бой, где можно будет проткнуть заклинанием «Диссекцио» парочку-другую вражеских тел. А сидящий в соседнем ряду Лютов кровожадно ухмыльнулся краем рта, будто уже видел перед собой голову, которую он вот-вот отделит от тела с помощью заклинания «Резекцио». Мила не исключала, что в своем воображении Лютов рисует сейчас именно ее голову, а не чью-либо другую.

Наверное, реакцию некоторых особо воинственных учеников заметила и Альбина, поскольку, окинув класс ледяным взором, добавила:

— О том, что вышеназванные заклинания используются в боевой магии, я сказала только для того, чтобы вы понимали все скрытые возможности Чар Сечения и были в работе с ними предельно осторожны. И поскольку теперь вы знаете, что эти заклинания способны нанести телесные увечья человеку, то, в случае нанесения оных, ни один из вас не отделается отговоркой, что это вышло случайно или по незнанию. Использование Чар Сечения с целью навредить другому человеку повлечет за собой жесточайшее наказание.

Ромка разочарованно выдохнул, Лютов высокомерно хмыкнул, перестав ухмыляться, а Белка с Яшкой одобрительно переглянулись между собой.

— Поскольку урок у нас сегодня необычный, — заявила Альбина, — то предлагаю провести эксперимент.

Некоторые в классе озабоченно зашушукались.

— После того как я продемонстрирую действие Чар Сечения, несколько учеников потренируются с одним из них по собственному выбору на оценку.

— На оценку?! — прошептал возмущенно Мишка Мокронос.

Обычно на первом уроке, когда Альбина только давала для изучения новую тему, она никого не вызывала практиковаться на оценку.

— Те, кто сомневается в своих силах, — поспешила успокоить класс Альбина, как показалось Миле, с едва заметным неодобрением в голосе, — могут не беспокоиться. Никого принуждать я не стану. Заодно хочу сразу предупредить, что высшая оценка, на которую вы можете сегодня рассчитывать, — Дракон. Сфинкса я поставлю только в исключительном случае. А сейчас попрошу всех внимательно следить за моими действиями.

В воздухе из ниоткуда появилась небольшая деревянная доска. Приблизившись к левитирующему предмету, Альбина направила на него руку с перстнем и громким ровным голосом произнесла:

— Диссекцио!

Белый камень в ее перстне ярко вспыхнул, из него вырвался луч света, прочертивший в воздухе по направлению к доске нечто вроде круга. После чего Альбина подошла вплотную к доске и несильно надавила указательным пальцем на ее середину. Тут же на пол упал небольшой кусок дерева, и все увидели, что в самом центре доски зияет идеально круглая дыра.

— С помощью Чар Сечения я рассекла предмет, — пояснила профессор антропософии, — мысленно задав линию сечения.

Она вновь повернулась к левитирующей доске. Еще раз подняла руку и воскликнула:

— Резекцио!

Доска жалобно пискнула, словно была живой, и верхняя ее часть с громким стуком упала на пол. Дыра, проделанная в доске несколькими секундами ранее, теперь напоминала идеально ровный полукруг.

— Отсечение от предмета некоторой ее части, — снова пояснила Альбина. — Опять-таки, отсекаемая площадь задается мысленно. Всем понятно?

Студенты согласно закивали.

— Господин Мамонт, подскажите мне, будьте любезны, что вы сегодня изучали на монстроведении? — обратилась к своему ученику профессор.

Костя сначала осторожно покосился на друга и соседа по парте Илария, будто безмолвно советовался с ним — а стоит ли ему открывать рот, после чего нерешительным голосом ответил:

— Мантикору.

— Прекрасно, — холодно отозвалась Альбина.

Она развернулась спиной к ученикам, секунд на пять замерла, потом подняла обе руки и выбросила их вперед, широко при этом раскинув пальцы.

Некоторые в классе охнули от неожиданности. Белка испуганно икнула, да так громко, что сидящий рядом с ней Яшка подскочил на стуле.

Перед классом появилось чучело жутковатого на вид волшебного существа. Человеческое лицо с тремя рядами острых зубов, львиное тело и скорпионий хвост с огромными шипами — Мила подумала, что профессор Буффонади на предыдущем уроке был абсолютно прав, когда не стал создавать иллюзию мантикоры и решил, что его ученикам достаточно будет иллюстраций в Мировом Бестиарии.

Альбина же тем временем направилась к раскрытому журналу. Пока она выбирала, кому ей предложить испытать заклинания на только что созданном чучеле мантикоры, меченосцы и златоделы переглядывались между собой. Мила уже видела, что Ромка готов стать первым добровольцем, однако у декана Львиного зева на этот счет было свое мнение.

— Господин Берман, вы готовы попробовать? — спросила Альбина, обратив свой взгляд на Яшку.

Белка сочувственно посмотрела на соседа по парте, а Ромка почему-то нахмурился, с досадой цокнул языком и неодобрительно качнул головой.

Яшка встал из-за парты и робко кивнул.

— Тогда прошу к доске, — пригласила его Альбина.

Берман неуверенной спотыкающейся походкой вышел вперед. Близко к чучелу мантикоры он подходить не стал, как будто боялся, что монстр оживет. Меченосцы, затаив дыхание, ждали. Направив в сторону чудовища руку с перстнем, Яшка дрогнувшим голосом воскликнул:

— Диссекцио!

Около минуты все молчали, разглядывая со своих парт чучело мантикоры. Мила не могла поручиться за других, но со своего места она не заметила на чучеле никаких видимых изменений.

Альбина приблизилась к мантикоре и, внимательно ее изучив, бросила взгляд из-под бровей на Яшку. Тот в ответ ссутулил плечи и опустил голову, уставившись в пол.

— К сожалению, я не могу продемонстрировать вам полученный результат, — обращаясь к классу, сообщила Альбина, как показалось Миле, с упреком в голосе. — Для того чтобы увидеть царапину на носу этого чучела, нам понадобился бы микроскоп, которого в моем кабинете не имеется.

Златоделы издевательски засмеялись — громче всех, конечно, Алюмина. Зато меченосцы против обыкновения не стали потешаться над своим незадачливым одноклассником.

— Йети, господин Берман, — безжалостно объявила Альбина, неодобрительно взглянув на несчастного Яшку. — Садитесь.

Ромка рядом с Милой возмущенно засопел.

Пока Яшка возвращался на свое место, Лютов и его приятель, а вместе с ними и Алюмина, противно хихикали, провожая его взглядами. Меченосцы же в это время неодобрительно косились на троицу весельчаков, но при этом молчали. Прервала это веселье Альбина.

— Господин Воронов, — прозвучал в накаленной атмосфере класса ее звучный голос. — Как насчет вас?

Услышав незнакомую фамилию, Мила в первый момент растерялась, но быстро сообразила, что Альбина обращается к приятелю Лютова, который в эту минуту перестал хихикать и повернулся к учителю.

— Повторяю: вы можете отказаться, если не уверены в своих силах.

Долговязый Воронов нерешительно поднялся из-за парты.

— Не подведи, Рем, — без улыбки негромко сказал ему Лютов, так что кроме Милы с Ромкой, сидящих поблизости, да еще Алюмины, его слов, скорее всего, никто больше не услышал.

Рем Воронов прошел вдоль рядов и остановился в нескольких шагах от мантикоры. В отличие от Яшки, он не трясся от волнения, хотя и уверенным в себе не выглядел.

— Прошу вас, — сказала Альбина.

Воронов, сжав в кулак руку, с возгласом «Резекцио!» резким движением выбросил в неподвижное чучело ярко-серебряную искру из своего волшебного перстня. Мила не разглядела, куда было направлено заклинание, но когда в классе раздался поросячий визг Алюмины, поняла, что сработало оно, видимо, неправильно.

— Не шевелитесь, госпожа Мендель, — холодно предупредила Альбина, направляясь к перекошенной от ужаса Алюмине.

Поравнявшись с ней, профессор протянула руку и ловким движением выдернула нечто, торчащее из толстой Алюмининой шеи. После чего Альбина подняла руку вверх, и все увидели, что в пальцах она держит один из многочисленных шипов со скорпионьего хвоста мантикоры.

— Класс, обратите внимание на этот предмет! — довольно громко произнесла Альбина. — Если бы этот шип принадлежал настоящей мантикоре, то госпожи Мендель уже не было бы в живых, поскольку шипы мантикоры ядовиты, а яд действует настолько быстро, что спасти раненого таким шипом практически никогда не удается.

Алюмина побелела как полотно и в полуобморочном состоянии чуть ли не сползла под стол. Лютов покосился на нее с презрением, после чего одарил сконфуженного приятеля ледяным взглядом.

— Минотавр, господин Воронов, — объявила Альбина. — Я оценила ваше намерение отсечь смертоносный хвост мантикоры, но ваша, с позволения сказать, «меткость» основательно подпортила впечатление.

— Отсек шип вместо хвоста, — усмехнулся Ромка. — Не завидую Алюмине: с такими друзьями и врагов не надо.

Судя по довольным ухмылкам меченосцев, с Ромкой они были солидарны.

— Господин Лютов, — произнесла громко Альбина, когда златодел Воронов возвращался на место, — может быть, вы попробуете защитить честь вашего факультета?

Все лица повернулись к Лютову. Не раздумывая, он встал из-за парты и уверенной походкой направился к чучелу мантикоры: выражение лица решительное, глаза прищуренные, взгляд упрямый — он почему-то этим напомнил Миле Ромку. Только Ромка любой вызов принимал как игру, а Лютов словно вступал в реальную битву.

— Слово за вами, господин Лютов, — сказала Альбина, отходя к своему столу.

Нил Лютов только на мгновение прищурил свои темные глаза, произнес «Резекцио!» и каким-то до странности неторопливым жестом провел рукой в воздухе, прочертив черной молнией мориона ровную линию прямо перед собой. Сначала всем показалось, что, как и в случае с Яшкой, ничего не произошло. Но в следующее мгновение голова мантикоры странно покачнулась и полетела на пол, где, прокатившись пару метров, остановилась у ног сидящего за первой партой Кости Мамонта.

Некоторые меченосцы досадливо выдохнули. Мамонт осторожно подтянул ноги под стул и даже живот втянул, пытаясь отстраниться от головы чучела.

— Безупречно выполненная работа, господин Лютов, — ледяным голосом сообщила Альбина. — Дракон.

Лютов молча кивнул и с самодовольным видом направился к своему месту, где его уже встречали поздравлениями сияющая, как золотой тролль, Алюмина и приятель Рем.

Меченосцы чувствовали себя раздавленными. Мила увидела, что Ромка собирается поднять руку. Конечно же, он хотел взять реванш для своего факультета, и в другой раз Мила даже не подумала бы перебегать ему дорогу, но в эту минуту Лютов повернул к ней голову и, криво усмехаясь, окинул ее полным презрения взглядом — словно хотел сказать, что ей с ним никогда не сравниться — он всегда и во всем будет превосходить ее. Сцепив от обиды и злости зубы, Мила, ни на миг не задумываясь над тем, что делает, вскинула вверх руку, одновременно поймав краем глаза удивленный взгляд Ромки.

— Госпожа Рудик? — Альбина словно ждала, что кто-нибудь из меченосцев вызовется самостоятельно. — Вы хотите попробовать?

— Да, профессор, — коротко ответила Мила, игнорируя испуганный взгляд повернувшейся к ней Белки.

— Будьте любезны, — жестом пригласила ее вперед декан Львиного зева.

Мила поднялась со стула и пошла вдоль прохода. Став перед классом, она озадаченно посмотрела на безголовое чучело мантикоры. Она вдруг ясно осознала, что не имеет ни малейшего представления, что ей теперь делать. Но меченосцы с надеждой смотрели на нее, не отрывая глаз, а внутри нее самой все клокотало от обиды за себя и за свой факультет. Опозориться всем классом перед тремя златоделами — это просто непозволительно! И только Мила об этом подумала, как сразу же ей в голову пришла одна идея.

Идея была сумасшедшая, и при других обстоятельствах Мила никогда в жизни не рискнула бы сделать что-то подобное: впервые, без практики, используя заклинание; зная, что на нее смотрят больше десятка пар глаз; будучи не такой уж способной ученицей, в отличие от того же Ромки или Лютова, в конце концов! Но сейчас Мила была не в состоянии размышлять о таких вещах — спиной она чувствовала злорадный взгляд своего злейшего врага, предвкушавшего ее фиаско. Поэтому, когда в воображении Милы четко вырисовался ее замысел, она направила руку на грудь безголовой мантикоры и воскликнула:

— Диссекцио!

Красная молния отлетела от карбункула и прочертила в воздухе какие-то размашистые линии, тут же исчезнув.

Все в классе молчали. Молчала и Мила, отчаянно гипнотизируя взглядом мантикору. В голове стучала отбойным молотком одна-единственная мысль: только бы получилось! Альбина подошла к чучелу и изучила его пристальным взглядом. Затем обошла монстра и, остановившись позади него, вытянула вперед руку с белым перстнем. Перстень вспыхнул ярким светом, и тут же все увидели, что этот свет словно просачивается сквозь грудь мантикоры, образовывая в ней две сияющие буквы: «Л» и «3».

— Львиный зев! — воскликнул пришедший в себя первым Мишка Мокронос.

— Да, господин Мокронос, — сказала Альбина, — вы правы — в теле этого чучела вырезана аббревиатура Львиного зева.

Свет тут же погас, и профессор подняла глаза на Милу.

— Сфинкс, госпожа Рудик, — объявила она, и Мила могла поклясться, что услышала в бесстрастном голосе Альбины гордость.

Меченосцы разом загалдели, с победным видом косясь на троих златоделов в центре класса. Мила обернулась, чтобы увидеть реакцию Лютова, но он смотрел не на нее, а на Альбину. Мила сразу поняла, в чем дело: в начале урока профессор предупредила, что самой высокой оценкой сегодня будет Дракон. Альбина тоже заметила этот взгляд и, выдержав его несколько секунд, повернулась к Миле, чтобы напомнить — скорее возмущенному Лютову — о сделанной тогда же оговорке:

— Это был исключительный случай.

Мила улыбнулась.

* * *

— Ты не обижаешься, что я тебя опередила? — спросила у Ромки Мила, когда они выходили из замка и спускались по лестнице.

— И в мыслях не было, — лукаво улыбнулся Ромка. — Это же было дело принципа, как я понимаю? Только ты и Лютов. Да уж, положила ты его на лопатки.

Мила улыбнулась в ответ, припомнив выражение лица Лютова.

— Да нет, на самом деле то, что я сделала, для него наверняка не проблема, — ответила Мила. — Просто он нас недооценил. Решил, что даже если он просто отсечет мантикоре голову, его все равно никто не переплюнет. Если б он вышел последним, он бы знал, что должен сделать больше, и сделал бы.

— Ну, значит, это была его ошибка, — согласился Ромка. — Никогда нельзя недооценивать противника.

Они немного помолчали, словно смакуя удовольствие — все-таки не каждый день меченосцам удавалось превосходить златоделов. Но спустя пару минут молчание нарушил Ромка.

— Одного только не понимаю, — нахмурившись, сказал он. — Зачем Альбина вызвала Яшку? Она же должна была знать, что он и отказываться не станет, и с заданием не справится! То есть… Я имею в виду… Ладно бы дело было на обычном уроке… Но не в присутствии же златоделов! Она ведь и сама хотела, чтобы мы оказались лучше! Ну… из-за Алюмины, из-за того, что Алюмина побрезговала нашим факультетом на первом курсе. Так зачем же было вызывать Яшку, да еще поставить Йети?!

Белка возмущенно хмыкнула.

— Да потому что Альбина думает не только о том, как бы ее меченосцы оказались лучше златоделов, но и о том, к чему она нас всех готовит.

— Ты о чем? — с недоумением уставился на нее Ромка.

— Что же тут непонятного? — закатила глаза Белка. — Чем сложнее будут ситуации, в которых Яшка практикуется, тем легче ему будет потом — в реальной жизни. Это очень тонкий воспитательный момент.

— Ой, — скривился Ромка, покосившись на Белку, — прости, я и забыл, какая ты у нас тонкая натура.

— Да при чем же здесь это?! — вспыхнула Белка.

Она явно намеревалась высказать Ромке все, что она думает о его намеках, но ей помешали — довольно грубо оттолкнув Белку, перед Милой возник Лютов.

— Что, выпендрилась, Рудик? — зло процедил он сквозь зубы. — Думаешь, этот цирк, который ты устроила, делает из тебя настоящего мага?

Лютов резко шагнул к ней, приблизившись почти вплотную, и едким шепотом добавил:

— В драке со мной у тебя не было бы шансов, Рудик. И ты это прекрасно зна…

Он вдруг скривился, будто от резкой боли. По лицу его пробежала судорога. Мила успела только открыть рот, чтобы спросить, что с ним, как Лютов покачнулся и тяжело рухнул на землю к ее ногам.

Первое мгновение Мила растерянно моргала, но, быстро придя в себя, бросилась на колени. Нил был очень бледен.

— Лютов, что с тобой?!

Не успела она даже дотронуться до него, как с криком к ним подскочила Алюмина.

— Что ты сделала с моим братом?! — завопила она, глядя на Милу, и, склонившись над кузеном, как безумная принялась трясти его за плечи: — Нил! Что с тобой, Нил?!

Тут же рядом возник Рем Воронов и, присев на корточки, наклонился над приятелем.

— Нил под заклятием, — сказал он и устремил яростный взгляд на Милу. — Это ты сделала?!

Мила растерянно покачала головой.

— Эй, не лезь к ней! — раздался над головой Милы голос Ромки.

— Он сам упал, — взволнованно пробормотала Белка. — Я видела…

— Тебя вообще никто не спрашивает! — снова завопила Алюмина, накинувшись на Белку. После чего, ткнув пальцем в Милу, переключилась на нее: — Это все эта рыжая гадина, Рем! Она Нила всегда ненавидела!

— Что здесь происходит? — послышался знакомый голос Фреди.

Мила вскочила на ноги.

— Фреди, надо звать кого-нибудь на помощь, — сказала она, жестом показав на Лютова. — С ним что-то случилось.

Фреди, мгновенно оценив обстановку, коротко кивнул.

— Сейчас позову директора.

И, расталкивая снующих возле замка школьников, помчался вверх по лестнице.

Рем тем временем грубо ткнул Алюмину в плечо.

— Чего расселась? Мать свою зови!

Алюмина недовольно шмыгнула носом, но, ничего не ответив, поднялась с колен и послушно побежала в замок — звать Амальгаму. Глядя ей вслед, Мила сглотнула подступивший к горлу комок: если уж Рем и Алюмина набросились на нее, решив, что это она поразила Лютова каким-то заклятием, то что тогда с ней сделает Амальгама?

* * *

К счастью Милы, первым на лестнице появился Владыка Велемир. Наклонившись над Лютовым, он поднял глаза на окружающих его учеников.

— Когда это случилось? — спросил Владыка.

— Только что, — быстро ответил Ромка. — Лютов… — Ромка, на миг запнувшись, покосился на Милу и продолжил: — Лютов подошел к нам… Мы говорили о том, что было на уроке — на антропософии… Потом он вдруг упал.

Владыка поднялся на ноги и, мягко раздвинув ребят, огляделся вокруг. Его взгляд прошелся вдоль поляны и устремился вниз — к Главным воротам Думгрота. Спустя несколько секунд Владыка обернулся.

— Я попрошу всех сейчас же отправиться в Дома своих факультетов, — строгим тоном обратился он к ребятам. — Чуть позже все, кто видел, как это произошло, в подробностях расскажете обо всем своим деканам.

Велемир обратился к Фреди, который вышел из замка вместе с ним.

— Фреди, тебя я попрошу немедля отправить с Почтовой торбой срочное послание для госпожи Мамми в Дом Знахарей. Укажи, что нужны носилки.

— Да, Владыка, — быстро ответил Фреди и побежал обратно в замок.

Велемир окинул взглядом все еще стоящих вокруг учеников.

— Если кто-то из вас хочет что-то сказать, вам представится такая возможность чуть позже, — заявил директор. — А сейчас, повторяю еще раз, немедленно отправляйтесь в Дома своих факультетов.

В этот момент из замка выбежала Алюмина в сопровождении своей матери. Увидев выражение лица Амальгамы и взгляд, который она бросила сначала на лежащего без сознания на земле племянника, а потом на нее, Милу, девочка окончательно пришла в себя после шока и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, пошла прочь с холма. Она видела краем глаза, что ее друзья идут рядом, но боялась даже посмотреть на них. Ей казалось, что, если она замешкается хоть на секунду, Амальгама настигнет ее и вцепится в волосы, обвинив ее в том, что она убила ее племянника.

Глава 6

Улица Девяти Ключников

Однако на следующий день Амальгама даже не подошла к Миле. Объяснить это было почти невозможно. Мила была убеждена, что Алюмина в самых ярких красках описала своей матери, как эта «рыжая гадина» напала на ее беззащитного брата. После такого рассказа Амальгама по идее должна была достать Милу даже из-под земли и растерзать ее на мелкие кусочки. Но ни обвинений, ни кровной мести не последовало.

После появления профессора алхимии на поляне Мила и ее друзья, как и велел Владыка Велемир, отправились прямо в Львиный зев. Через полчаса пришла Альбина, пригласила всех троих к себе в башню и заставила их детально рассказать о том, что произошло у них на глазах. Выслушав рассказ Милы, Ромки и Белки, Альбина не стала их задерживать, лишь посоветовала никуда не выходить в этот день без особой надобности.

Из всего этого Мила сделала вывод: Альбина, судя по всему, не считала Милу виновной в том, что случилось с Лютовым.

Но уже на следующий же день она убедилась, что не все в Думгроте придерживались того же мнения. На переменах некоторые ученики в открытую косились на нее и шептались у нее за спиной.

— Алюминина работа, — с яростью сказал Ромка, когда по окончании последнего урока они спускались по лестнице в холл. — Ее хлебом не корми — дай язык распустить.

— Она низко клевещет на Милу! — возмущенно вспыхнула Белка. — Ее же там близко не было, она вообще ничего не видела!

— Белка, ей это и не нужно, — усталым голосом подключилась к разговору Мила. — Ей нужен только повод, чтобы сделать мне очередную пакость. Хотя… — Мила задумчиво пожала плечами. — Я думаю, сама она ничуть не сомневается, что случившееся с Лютовым — это моя работа. Поди докажи, что я его не трогала.

— Альбина верит и все наши тоже, — убежденно заявил Ромка.

— А, кстати, как он там? — нахмурившись, спросила Мила. — Никто не слышал?

Ромка пожал плечами.

— Говорят, что на нем какие-то очень сильные чары. Знахари никак не могут привести его в сознание… И вообще, вроде бы, никто толком не понимает, что с ним.

— Странно, — тихо пробормотала Мила, задумчиво опустив глаза на носки своих ботинок.

В этот момент мимо них пробежали первокурсники-златоделы. Один из мальчишек случайно задел Милу локтем. Подняв глаза, он заметил ее и в ужасе отшатнулся, чуть не упав с лестницы.

— Видали? — кивнула Мила, когда первокурсники-златоделы сбежали с лестницы так быстро, словно их ветром сдуло.

— Ну, правильно, — неодобрительно фыркнул им вслед Ромка. — Златоделы! — И с пренебрежением добавил: — Обработали малолеток.

Мила тяжело вздохнула, а потом вдруг опомнилась.

— Постойте-ка! — удивленно воскликнула она. — А что они здесь делают? У златоделов вроде карантин! Или эти первокурсники тоже из братства Черная кухня?

— А ты еще не слышала? — теперь удивился Ромка. — Карантин с Золотого глаза сняли. Сегодня все златоделы уже были на занятиях.

— Не заметила, — озадаченно пролепетала Мила.

— И я не заметила, — поддержала ее Белка. — А уже сказали, почему был карантин?

Ромка покачал головой.

— Никто ничего не объявлял. Я, по крайней мере, не в курсе. Знаю только, что карантин у них закончился.

Мила озадаченно хмыкнула и передернула плечами.

— Ладно, ну их… Мне сегодня кровь из носу надо сходить на эту улицу Девяти Ключников, — хмурясь, сказала она. — Дальше тянуть нельзя, иначе не успею написать Амальгаме реферат о Трисмозине… Вы со мной? — спросила она, поочередно глянув на друзей.

Белка как-то странно вжала голову в плечи и, закусив нижнюю губу, виновато посмотрела на Милу.

— Ну… вообще-то, я хотела сегодня посидеть в библиотеке Думгрота. Историю магии позубрить.

Белка вдруг нервно сглотнула и взволнованным голосом пролепетала:

— У меня так плохо с датами… Все время вылетают из головы… Я так боюсь провалиться из-за этого на экзамене…

Ромка с Милой удивленно вытаращили на нее глаза.

— Какие экзамены, Белка? — озадаченно спросила Мила. — Учебный год только начался!

Во взгляде Белки появилась растерянность.

— Ну да, но… — И тут же промелькнула искра паники. — Но на экзаменах будет столько всего! Потом сразу все не выучишь! Лучше начинать готовиться к годовой аттестации как можно раньше.

Белка виновато вытянула брови домиком и просительно протянула:

— Извини, Мила! Но мне очень-очень нужно в библиотеку! Правда…

Мила лишь тупо посмотрела на терзания отчаянно кусающей губы Белки и ответила:

— Ну, если надо…

— Очень! — облегченно выдохнула Белка, видимо, радуясь тому, что Мила на нее не в обиде. Но тут же озабоченно нахмурилась: — Ну, я побегу. Надеюсь, в читальном зале еще не все места заняты.

И, махнув друзьям рукой, Белка действительно побежала вверх по лестнице.

Мила и Ромка какое-то время смотрели ей вслед. Молчание нарушил Ромка.

— Тебе не показалось, что она слегка не в себе? — спросил он. — Места в читальном зале заняты… Ну да, все прям туда и рванули в начале года… Разбежались… С ума она сошла, что ли? Точно не в себе.

— Не в себе, — согласилась Мила, все еще тупо моргая от изумления. — Белка, конечно, любит штудировать учебники, зубрить заклинания, но… Чтоб в начале учебного года ее так трясло при мысли об экзаменах… — Мила недоверчиво покачала головой. — Это слишком даже для Белки.

Ромка согласно хмыкнул, и Мила с вопросительным выражением на лице повернулась к нему:

— А ты как? Сходишь со мной?

Но Ромка, к растущему удивлению Милы, словно копируя Белку, виновато скривил физиономию.

— Слушай, тут такое дело… — неуверенно начал он, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Я тут договорился кое с кем…

— Свидание с Анфисой? — без обиняков закончила за него Мила.

Ромка от неожиданности даже крякнул и уставился на Милу огромными, как головы гекатонхейров, глазами.

— Откуда ты?!.. — выдохнул он.

Мила вздохнула.

— Мог бы и сам мне сказать, что встречаешься с Анфисой.

Ромка в полном недоумении не переставал на нее пялиться.

— Как ты узнала?

— Слухи, — лаконично ответила Мила, решив, что упоминать Белку не стоит.

Ромка виновато пожал плечами и улыбнулся:

— Сам не знаю, почему не сказал. Я собирался. Но как-то… не было подходящего случая. — И тут же с негодованием заявил: — Между прочим, ты не лучше! Сама мне два года не могла рассказать, что ты — одна из пятерых спасенных!

Мила поморщилась: Ромка удачно парировал — крыть ей было нечем.

— Ладно, — миролюбиво протянула она. — Квиты.

Ромка заулыбался во весь рот.

— Квиты, — согласился он. После чего почесал в затылке и с легким смущением добавил: — Слушай, раз уж ты все знаешь… У меня действительно сегодня свидание с Анфисой. Я бы пошел с тобой, но… Мы условились после уроков возле памятника Славянину встретиться. Она будет меня ждать там. Ну не могу же я не прийти?!

— Да ладно, Ромка! Ты чего так терзаешься? — подшучивая над другом, ответила Мила. — Сама пойду — не маленькая. Иди на свое свидание. Только не опоздай.

— Ой, точно! — забеспокоился Ромка. — Все, побежал. А то я уже и правда опаздываю. Удачи в походе за знаниями! — напоследок не без иронии пожелал он, и улыбка у него при этом была ехидная.

Махнув Миле рукой, в точности как Белка, Ромка нырнул в поток студентов, но не пройдя и пару метров, обернулся:

— Ты уже решила, что оставишь в залог? — спросил он.

Мила отрицательно покачала головой.

— Что-нибудь придумаю! — выкрикнула она в ответ.

Ромка кивнул и, уже не оборачиваясь, поспешил к выходу из замка.

Глядя, как в толпе мелькает его темноволосая голова, Мила серьезно задумалась.

«Хороший вопрос. И правда, что же я оставлю в залог?»

Впрочем, для начала было бы неплохо, если бы в книжной лавке, адрес которой дал ей Фреди, нашлась нужная ей книга.

* * *

На северной окраине Троллинбурга было тихо и безлюдно. Редкие прохожие подозрительно косились на Милу, недоумевая, что здесь делает школьница, да еще совсем одна, но тут же отводили взгляды, словно давая понять, что это совсем не их дело.

Впереди показалась высокая темная башня с аркой. Подойдя ближе, с краю на каменной стене башни Мила заметила потемневшую от времени металлическую табличку с изображением кольца со связкой из девяти громоздких ключей. На табличке выше Мила прочла надпись: «Улица Девяти Ключников». Именно туда вел арочный проход под башней.

Медленным шагом проходя мимо каменных с башенками домов, которые все как один прятались за высокими оградами, Мила подумала про себя: «Интересно, кем были эти девять ключников, что в их честь назвали улицу?»

Но даже если бы ей пришло в голову спросить об этом у здешних обитателей, то спрашивать, по большому счету, было бы некого. С тех пор, как Мила миновала арку, она не встретила еще ни одного прохожего.

Мила вдруг заметила, что идет почти наугад. Она заглянула в записку Фреди и еще раз прочитала адрес. Потом подняла глаза, чтобы узнать, мимо какого дома она сейчас проходит, и, уткнувшись взглядом в небольшую табличку на углу одного из зданий, резко остановилась. Прямо перед ней был тот самый дом, который она искала. На колонне из пепельно-белого кирпича висела табличка: «Ворота Девятого Ключника».

Ворота и в самом деле были: кованые, невысокие, двустворчатые, увитые декоративным плющом. Черные прутья решетки причудливо сплетались в изображения волшебных зверей и птиц, а в центре всего этого великолепия находилось разделенное створками на две равные половины большое кольцо с девятью ключами.

Сначала Миле показалось, что ворота заперты, но когда она коснулась рукой одной из створок, ворота тихо скрипнули и разошлись в стороны, пропуская гостью.

Мила неуверенно шагнула вперед. Миновав ворота и оглядевшись, она поняла, что находится в небольшом уютном дворике. В разные стороны расходились узкие, выложенные брусчаткой дорожки. Одна из них вела к дому. Еще одна — к заброшенного вида беседке, стоящей в тени высоких деревьев со странными розовыми цветами вместо привычной зеленой листвы.

Оторвав зачарованный взгляд от беседки, Мила направилась к дому. По дороге она подумала, что это место совсем не похоже на букинистическую лавку — скорее на чье-то жилище. Остановившись перед слегка приоткрытой двустворчатой дверью, Мила еще сильнее усомнилась в том, что попала именно туда, куда ей нужно: ни положенных в таких случаях витрин за стеклом, ни таблички «Открыто» или «Закрыто» на двери. Помявшись у порога, она в конце концов решила, что в крайнем случае спросит у здешних обитателей, как ей найти лавку букиниста, если окажется, что она все-таки ошиблась адресом.

Постучав в приоткрытую дверь, Мила немного постояла, прислушиваясь, не раздадутся ли за дверью шаги кого-то из жильцов, но, не дождавшись, открыла дверь и нерешительно вошла в дом.

В первое же мгновение она поняла, что попала именно туда, куда надо. Всюду здесь были книги — много книг. Огромные фолианты с основательно потертыми уголками и пожелтевшей от времени бумагой; старинные и очень толстые тома, уложенные огромными стопками прямо на полу; красивые, по-видимому древние, но отреставрированные рукописи в кожаных обложках с золотым обрезом — от них веяло забытыми временами и многообещающими тайнами.

Мила услышала шаги и обернулась. По спиральной лестнице спускался человек в длинном белом балахоне с капюшоном, откинутым на спину. Он нес в руках раскрытую толстую книгу и сквозь тонкие стекла очков увлеченно читал ее, не глядя себе под ноги.

Мила негромко покашляла, привлекая к себе внимание. Человек в балахоне немного растерянно поднял голову, оторвавшись от чтения, и заметил гостью. Поверх очков на Милу глянули чуть насмешливые голубые глаза. Возможно, ощущение, что во взгляде этого старика притаилась глубокая ирония, возникало лишь потому, что он забавно щурился, словно слепой крот, и при этом крайне вежливо улыбался.

— Добрый день, — поздоровалась Мила. — Извините, что я зашла без разрешения, господин…

Она запнулась, осознав, что имя хозяина ей неизвестно.

— Зовите меня просто «господин букинист», — последовал ответ, щедро сдобренный радушной улыбкой. Голос показался Миле удивительно молодым для столь пожилого человека, и от этого возникло странное чувство, словно она попала в какое-то заколдованное место. Впрочем, это чувство не было пугающим, скорее вызывало любопытство. — А двери здесь в дневное время открыты почти всегда. Чем могу быть вам полезен, юная госпожа?

Из-за того, что хозяин этого дома назвался букинистом, Мила укрепилась во мнении, что попала именно туда, куда ей было нужно.

— Мне сказали, что у вас могут быть книги, которых нет в библиотеке Думгрота, — ответила Мила.

— Вас не обманули, — кивком головы подтвердил букинист. — У меня действительно есть очень редкие книги. Имеются даже уникальные экземпляры, — каких вы больше нигде не встретите.

— Дело в том, что мне очень нужна одна книга.

— И что же за книга вам нужна, позвольте узнать, — поинтересовался букинист.

— Биография Соломона Трисмозина, — выпалила Мила и на всякий случай сбивчиво добавила: — Ну, или… вообще что-нибудь… о нем.

Хозяин лавки слегка удивленно приподнял брови. Несколько секунд он с любопытством смотрел на Милу. Чем-то его взгляд напомнил ей взгляд Фреди, когда она рассказала ему о домашнем задании Амальгамы. Но букинист не стал комментировать ее ответ. Он задумчиво хмыкнул и кивнул:

— Да, у меня есть то, что вам нужно, юная госпожа. Однако, если вы намерены купить эту книгу, я должен сразу предупредить, что вещь эта поистине редкая, поэтому стоит очень дорого.

«Фреди был прав», — подумала Мила.

— Но я слышала, что вы даете книги под залог, — сказала она вслух.

Букинист снова кивнул.

— Если у вас есть с собой что-то ценное, я с радостью приму ваш залог и тотчас принесу книгу.

— Ценное? — растерянно округлив глаза, повторила Мила.

Она почувствовала себя крайне глупо. И на что только она надеялась, когда шла сюда? Мила лихорадочно пыталась сообразить, что бы такое ответить букинисту, и вдруг ее взгляд непроизвольно наткнулся на сверкнувший на пальце красный карбункул.

— Кольцо! — выпалила Мила. — У меня есть кольцо. — И неуверенно пробормотала: — Оно… оно должно быть очень ценное.

Букинист опустил глаза на ее перстень.

— Вы хотите оставить в залог свое кольцо? — удивленно уточнил он.

Мила не хотела. Она не расставалась с карбункулом с тех самых пор, как впервые одела его на палец. К тому же это был не просто драгоценный волшебный камень — это был Карбункул Белого Единорога. Он был уникален, и ей казалось, что отдать камень постороннему человеку — это почти предательство. И, конечно же, она даже мысли не допускала, что с карбункулом может что-либо случиться.

Но, с другой стороны, если она не принесет Амальгаме реферат, та съест ее живьем и Йети станет для нее постоянной оценкой по алхимии на предстоящий учебный год. Любимая тетушка Нила Лютова только того и ждала, чтобы любую осечку Милы обратить против нее. Мила не хотела давать Амальгаме лишний повод устроить ей какой-нибудь несчастный случай с колбами, ядами и тому подобной алхимической дрянью. Тем более теперь, после случившегося с Лютовым.

— Да, я… я хочу оставить в залог кольцо, — с тяжелым вздохом подтвердила она.

Букинист склонил голову и, щуря глаза, изучал ее секунд тридцать. Потом, задумчиво хмыкнув, медленно, негромким голосом проговорил:

— Видимо, вам очень нужна эта книга, раз вы готовы расстаться — пусть даже на время — с таким редким камнем.

Мила, опустив взгляд, промолчала, — она никак не могла избавиться от жгучего чувства стыда.

— Что ж, хорошо, — оживился букинист. — Я сейчас принесу нужную вам книгу.

Вернулся он минут через пять, держа в руках не слишком большую, но, судя по виду, очень древнюю книгу. Серая тряпичная обложка была основательно потрепана, на уголках и корешке ткань стерта так, что неприглядно свисали махры.

— Здесь вы найдете немало любопытных фактов о жизни и деятельности легендарного Соломона Трисмозина. Прошу.

С этими словами букинист протянул Миле книгу. Когда книга оказалась в ее руках, Мила с сожалением подумала, что из-за мстительной прихоти Амальгамы ей сейчас придется расстаться с очень дорогой для нее вещью.

Она взялась за перстень двумя пальцами, но, прежде чем снять, невольно заколебалась. Ей очень не хотелось расставаться со своим карбункулом, но букинист выжидающе смотрел на нее, и Мила решилась. Она стянула кольцо с указательного пальца и положила на стол перед хозяином лавки. Тот протянул к кольцу руку, но, вместо того чтобы забрать его, провел ладонью над столом, и кольцо тотчас исчезло. Мила невольно вздрогнула и вскинула удивленный взгляд на букиниста.

— Не волнуйтесь, — с улыбкой сказал тот. — Ваше кольцо будет надежно храниться у меня до вашего возвращения.

Мила со вздохом кивнула.

— Спасибо, — вежливо поблагодарила она хозяина лавки за книгу и заверила: — Я вам скоро ее верну.

Букинист, щурясь в свойственной ему занятной манере, улыбнулся.

— Думаю, да, — согласился он. — Так и будет.

Мила уже хотела уйти, но что-то заставило ее задержаться.

— Скажите, — с любопытством спросила Мила, вспоминая, какой была ее первая мысль, когда она оказалась на улице Девяти Ключников. — А откуда у улицы такое странное название? Кто они, эти девять ключников?

Букинист слегка растерянно посмотрел на нее поверх очков, после чего весело, как показалось Миле, хмыкнул и сказал:

— Что ж, почему бы не рассказать эту историю…

ИСТОРИЯ, КОТОРУЮ РАССКАЗАЛ БУКИНИСТ

В прежние времена существовал в Таврике орден, призванный тайно следить за порядком в волшебном мире. Назывался он — Орден Девяти Ключников.

Внутреннее устройство ордена было очень простым. Наибольшую численность составляли Исполняющие Волю — маги-исполнители. Руководили орденом Принимающие Решения, которых иначе еще называли Ключниками.

Ключников было девять. Это были наиболее могущественные, опытные и мудрые маги Таврики. Даже во времена, когда орден находился в расцвете своего могущества, никто точно не знал, почему Принимающих Решения называли Ключниками.

Поговаривали, что верховные маги ордена владели неким особым, тайным знанием, которое хранилось в засекреченном месте, запертом на девять замков. Для каждого замка был свой ключ, и каждый Ключник владел только одним из девяти ключей. Таким образом они охраняли свое тайное знание от всех и даже — друг от друга, ибо чтобы отпереть хранилище с тайным знанием, нужно было согласие каждого из девяти Ключников.

Но кроме этой тайны были у ордена и другие заботы. Они были первыми, кто поднял все свои силы против Гильдии, когда она объявила войну волшебному миру. Они боролись с темными силами, обличали чернокнижников и часто становились посредниками, когда возникала необходимость уладить очередной конфликт то ли между населяющими Таврику волшебными народами, то ли во внутренних делах магов. Но во все времена Орден Девяти Ключников действовал тайно и независимо, хотя формально и подчинялся Триумвирату.

Казалось, что могущество ордена несокрушимо. Влияние его на волшебный мир было поистине велико: Ключников считали непогрешимыми, к их советам прислушивались, их решениям доверяли, их воле подчинялись.

По иронии судьбы червоточину выявили те, против кого боролся весь волшебный мир, и активнее всех, в силу своих возможностей, Орден Девяти Ключников. Это была Гильдия. Все началось с того, что каким-то образом Гильдии удалось выйти на семейство магов-чернокнижников.

Однажды в своем доме во Внешнем мире были обнаружены две мертвые колдуньи: глава очень уважаемого семейства магов и ее невестка. Они были убиты, и грудь каждой из них «украшала» Черная Метка. Нашедшие их маги — сыщики тайной полиции Триумвирата, — обыскав дом, дабы найти какие-либо следы, которые могли оставить люди Гильдии, вместо них обнаружили открытый, будто нарочно, потайной ход в подвал. То, что они увидели в подвале, ясно указывало, что хозяева дома давно и активно занимались чернокнижием и некромантией. В большинстве своем черную магию они использовали на людях немагической природы в самых разных целях: порабощение разума и духа, использование людей для продления собственной жизни и многое другое. Триумвират не стал скрывать свои находки, и обнародованные злодейства подняли в магическом сообществе Таврики волну гнева и возмущения. По мнению большинства магов Троллинбурга и его окрестностей, в том числе и во Внешнем мире, использование черной магии против простых людей оправдывало деятельность Гильдии, давало им повод озлобиться на магов и преследовать их.

Разумеется, это был не первый случай, когда маги использовали чернокнижие против людей немагической природы. Разумеется, все знали, что чернокнижие запрещено, знали, что изобличенному черному магу грозит жестокое наказание. И, вне всяких сомнений, любой рядовой житель Таврики понимал, что из-за нескольких темных колдунов все остальные не заслуживают смерти, которую несла с собой Гильдия. Но в этот раз случай был особый, ибо сыном и мужем погибших колдуний, при жизни вовсю практиковавших черную магию, оказался один из девяти Ключников.

Он даже не пытался отрицать свою причастность к чернокнижию — это было бесполезно. Его вина была доказана и она была бесспорной. Он был изгнан из ордена и приговорен к жестокому, но справедливому наказанию. Однако Орден Девяти Ключников это не спасло. Доверие было потеряно. На Ключников больше не взирали с благоговейным трепетом. Убедившись, что один из них мог долгое время скрывать свои преступления, оставаясь безнаказанным, волшебники больше не доверяли и всем остальным.

Орден Девяти Ключников продержался до падения Гильдии. Вскоре после этого его могущество стало таять на глазах. В конце концов, когда Исполняющие Волю один за другим стали покидать орден, оставшиеся восемь Ключников приняли единственное возможное на тот момент решение — распустить орден.

— Теперь Орден Девяти Ключников — лишь история. А ответ на ваш вопрос очень простой. — Букинист улыбнулся, глядя на Милу поверх очков прищуренными глазами. — Эта улица названа в честь Девяти Ключников, потому что жили они именно здесь. На этой улице была Главная резиденция ордена. Здесь были дома многих Исполняющих Волю и даже кое-кого из самих Ключников. Но их уже давно здесь нет, теперь это самая обычная улица.

Мила задумчиво хмыкнула, размышляя над историей, которую рассказал букинист. Она не пожалела, что задала хозяину лавки вопрос о названии улицы. За то время, что Мила жила в Троллинбурге, этот город все еще не переставал быть для нее загадкой. Ей было интересно узнавать о нем что-то новое. К тому же теперь ей казалось, что, оставив в посторонних руках свой камень, она хоть что-то получила взамен и для себя, поскольку нельзя было сказать, что лично ей так уж необходимо было знать подробности жизни легендарного Соломона Трисмозина.

— Спасибо, — еще раз поблагодарила букиниста Мила.

— Не прощаюсь, — улыбнулся напоследок хозяин лавки. — И не беспокойтесь о вашем перстне. С ним ничего не случится. Я обещаю.

* * *

Шагая по булыжной мостовой, Мила прижимала к груди древнюю книгу в серой неприглядной обложке. Конечно, лучше было бы положить ее в рюкзак, но тот был забит учебниками, тетрадями и свитками и места еще для одной книги в нем просто не оставалось. Книга же была такой ветхой, что, казалось, может рассыпаться от любого неловкого прикосновения.

На улице Девяти Ключников по-прежнему было безлюдно. Впереди не было ни одного прохожего. Мила оглянулась: где-то позади нее разминулись двое в темных плащах. Мила почувствовала, что начинает нервничать. Возможно, из-за отсутствия карбункула — с магическим проводником любой волшебник чувствует себя гораздо увереннее.

Мила обеими руками прижала книгу к груди и зашагала быстрее. Невидимой волной по ногам скользнул пронзительный холод. Откуда взялся такой холодный ветер, подумала Мила, ведь на улице только сентябрь. Она замедлила шаг и подняла голову. Да нет, вроде бы никакого ветра. Но не успела ускорить шаг, как все повторилось: лодыжки снова лизнул ледяной сквозняк, словно вырвавшийся из-под земли. Взволнованно глядя себе под ноги, Мила сделала шаг назад. И тут же заметила, как в том месте, где она только что стояла, стал появляться странный серый туман. Он просачивался из-под тяжелых булыжников, которыми была вымощена улица, и расползался вокруг.

Мила попятилась назад, не отрывая испуганного взгляда от тумана. Она почувствовала нарастающий в груди страх, и сердце тяжело забилось от нехорошего предчувствия. Не бывает тумана в сентябре, в сухую теплую погоду, когда дождем даже не пахнет. Мила подумала, что ей нужно убираться отсюда побыстрее, но вдруг поняла, что с трудом передвигает ноги: холод сковал их, а теперь растекался по всему телу. Девочка почувствовала, что сильно дрожит, словно было не начало осени, а середина зимы.

Туман тем временем потянулся к ней по булыжной мостовой, не извиваясь, как ползла бы змея, а прямо, целенаправленно, как тянулась бы к ней чья-то рука, пытаясь ее схватить. Мила все еще продолжала отступать: маленькими шажками, каждый из которых давался ей с огромным трудом. Она тяжело задышала, когда туман коснулся ее ног, пополз дальше и потянулся во все стороны. Мила решила, что пора взять себя в руки и поскорее убираться отсюда — что бы ни таил в себе этот странный туман, он точно не предвещал ничего хорошего. Но, подняв голову, чтобы сделать решительный шаг вперед, Мила чуть не задохнулась от ужаса.

Перед ней в десяти шагах стояла древняя, серая, как тень, старуха. Одетая в рваное серое рубище, старуха смотрела на Милу бесцветными глазами: ни зрачков, ни радужек, ничего — сплошная светло-серая муть в глазницах! Мила попробовала сделать еще один шаг назад, но ноги уже больше не слушались ее — туман превратил ее в живой столб. Такой же туман стоял стеной и за спиной старухи.

Старуха ничего не говорила, просто смотрела на стоящую перед ней девочку. Мила чувствовала, что эти пустые глазницы гипнотизируют ее, словно затягивая куда-то. Вдруг старуха стала приближаться. Она не шла, она вообще не двигалась! Но Мила видела и ощущала, что она приближается! Не в состоянии двинуться с места, Мила обернулась и увидела одного из двух прохожих, разминувшихся недавно где-то позади нее. Человек почти нагнал ее. Он поднял глаза, равнодушно глянул на Милу, прошелся ничего не выражающим взглядом дальше по улице… Мила повернула голову — старуха была все ближе, а единственный прохожий глянул вперед так, будто там никого, кроме Милы, не было! Мила снова обернулась, собираясь позвать его на помощь, но мужчина, не дойдя до нее нескольких метров, повернул влево и нырнул под низкую арку между домами. Это произошло так быстро, что Мила даже рта не успела открыть.

А старуха была уже в двух шагах от нее! Мила сделала лихорадочный вдох, наполнив легкие ледяным воздухом, и задышала от ужаса так тяжело, словно не на месте стояла, а бежала сломя голову Руки старухи будто ожили и потянулись к Миле. Она увидела обтянутые серой кожей костлявые пальцы с отросшими длинными ногтями, под которыми набилась грязь.

Мила закричала бы, но не могла издать ни звука, только продолжала задыхаться и огромными от ужаса глазами таращиться на тянущиеся к ней руки. Когда серые костлявые пальцы почти коснулись ее груди, Мила дернулась и выронила книгу, которую только что прижимала к себе. Ее охватил беспредельный ужас. Серые пальцы уже коснулись ее одежды, и Мила почувствовала, что сейчас случится что-то ужасное, отвратительное — то, что хуже смерти. Она уже почти потеряла сознание от страха, когда старуха вдруг резко отпрянула от нее. Пустые глазницы расширились до невозможных пределов то ли от удивления, то ли от гнева. Из бесцветного, серого и сухого рта вырвалось что-то похожее на яростный вопль, но очень далекий, как будто он прозвучал не здесь, а за много миль отсюда, а Мила услышала только эхо.

Едва дыша, Мила смотрела, как старуха отдаляется от нее, но теперь она двигалась не так, словно ее нес туман, а отступала неуверенными шагами, и Мила увидела ее ноги: босые, морщинистые, с серо-желтыми ногтями. И в эту минуту кто-то положил руку на плечо Милы. Дернувшись, Мила обернулась.

Перед ней стоял пожилой господин в нелепой зеленой шляпе на голове.

— Деточка, что это с вами? Вы как будто чем-то напуганы.

Мила посмотрела на отступающую старуху. Пожилой господин проследил за ее взглядом, но на лице его ничего не отразилось. Он снова повернулся к Миле.

— Так что с вами, деточка? Вам стало плохо? Это очень даже может быть. Стоит невозможная духота…

Духота?! Ноги Милы все еще были ледяными, и она по-прежнему дрожала от холода, хотя и чувствовала, что с каждой секундой ей становится все теплее. Она вдруг поняла, что пожилой господин не видит старуху в серых лохмотьях!

— Деточка, вы что, не можете говорить? — допытывался доброжелательный старичок, но Мила его не слушала.

Она видела, как старуха шагнула в стену тумана, все еще стоящего позади нее, и уже в следующее мгновение исчезла в нем. Еще миг — и туман сначала медленно распался на лоскутки, а потом и вовсе растаял, будто его и не было. Вместе с туманом не стало и жуткой старухи.

Пожилой господин наклонился, поднял с мостовой ветхую книжицу и протянул ее Миле:

— Это, видимо, принадлежит вам? Возьмите, а то еще потеряете, не дай Бог.

Мила послушно взяла в руки книгу и, словно по инерции, крепко-крепко прижала ее к груди.

— Вам нужна помощь, деточка?

Мила с трудом заставила себя отрицательно покачать головой.

— Нет, спасибо, — посмотрев в старческое лицо прохожего, слабым голосом сказала она. — Я просто… Это все духота… Но мне уже лучше и… Мне надо идти. Извините.

— Не за что, деточка… — растерянно пожал плечами старичок, но Милы уже не было рядом — она почти бежала к темной башне с аркой, чтобы как можно быстрее покинуть улицу Девяти Ключников.

* * *

— Тебе нельзя было идти туда одной! — хмуро и категорично заявил Ромка. — У тебя всегда так! Ты все пытаешься делать сама!

Мила от удивления даже растерялась.

— Приехали, — кивнула она. — Вы, вообще-то, были заняты оба, если я, конечно, с памятью не поссорилась. Ты, — Мила повернула голову в сторону Белки, — решила в сентябре начать готовиться к экзаменам, которые будут в мае. — Плечи Белки поникли. — А у тебя, — Мила повернулась к Ромке, — было назначено свидание. — Ромка опустил глаза и плотно сжал губы — это должно было означать, что он на себя злится.

Мила окинула взглядом виноватые лица друзей.

— Ребята, бросьте дурью мучаться, — безапелляционно потребовала она. — У каждого из вас могут быть свои личные дела — вы мне друзья, а не телохранители. Я не могу, в конце концов, везде ходить в сопровождении — это нереально. Мало ли кого, где и какая опасность подстерегает! — Она нахмурилась. — Вон Лютов вообще прямо к моим ногам рухнул, сраженный каким-то заклятием. То, что к ногам… Это даже ничего, я бы посмеялась… если бы с ним все не было так плохо и если бы многие не решили, что это моих рук дело. Так что… как видишь, неприятности происходят не только со мной.

Ромка неуступчиво хмыкнул.

— Зато старуху эту, кроме тебя, почему-то никто не видел.

Он вдруг весь вытянулся, и это означало, что ему в голову пришла важная мысль.

— Слушай, а это не могло быть видение?!

Судя по выражению Ромкиного лица, ему эта мысль казалась ответом на все тревожные вопросы. Мила боялась, что Ромка ошибается.

— Ромка, как ты считаешь, мои видения — они опасны? Я имею в виду, в те моменты, когда они приходят, они для меня опасны?

Ромка немного удивился, но ответил:

— Видения не могут причинять вреда. Они не обладают энергией. Поэтому и видишь их только ты. Какая-то сила внутри тебя — по-видимому, то, что со времен Славянина называется Северным Оком, — их проецирует.

— Я тоже так думаю, — согласилась Мила. — В таком случае, Ром, я не уверена, что эта старуха — видение Аримаспу, пусть даже кроме меня ее никто не видел. Ромка, пойми, я чувствовала, что она может причинить вред. Я это просто знала — и все. Ощущала исходящую от нее опасность. Я точно не уверена, чем именно она была для меня опасна…

Мила на мгновение задумалась, припоминая свои ощущения, когда старуха была в шаге от нее.

— Смерть? — предположила она и тут же отрицательно покачала головой, игнорируя испуганный вздох Белки. — Нет, не смерть. Мне кажется, это что-то… хуже смерти.

Ее друзья молчали, обдумывая информацию.

— Значит, так! — решительно воскликнул Ромка, хлопая себя ладонями по коленям. — Не знаю, видение или нет, но… — Он сделал глубокий вдох. — Свидания могут подождать. На улицу Девяти Ключников ты одна больше не сунешься. Возвращать эту дурацкую книгу ты будешь не сама. — Ромка бесцеремонно ткнул в Милу пальцем. — Я пойду с тобой.

* * *

В тот же день Мила села за работу над рефератом для Амальгамы. Исписав около десяти вершков пергамента, Мила решила, что в три аршина она запросто может переписать всю книгу, которую взяла у букиниста с улицы Девяти Ключников. Берти, застав ее в читальном зале, строчащей строку за строкой, и узнав, в чем дело, прокомментировал прямо, без обиняков: «Амальгама зверствует». Мила очень скоро поняла, что работа над рефератом займет у нее больше времени, чем она предполагала. А ведь были и другие домашние задания, которые не надо было запускать.

К сожалению, эта проблема была не единственной. Придя на следующий день в Думгрот, Мила сообразила, что отсутствие перстня может грозить ей крупными неприятностями на уроках, ведь без магического проводника практически невозможно выполнить ни одно задание учителя.

Но в этот день Миле несказанно повезло. Преподаватели словно не замечали присутствия Милы на уроках. В четверг ее ни разу не вызывали к доске практиковаться в заклинаниях ни Альбина, ни Поллукс Лучезарный. А профессор Чёрк не задал на тайнописи никаких задач на оценку.

Больше всего Мила опасалась, что отсутствие перстня заметит Акулина, ведь новые зелья она не забывала давать на каждом уроке, причем у нее была привычка сразу, без проволочки, переходить к практике, минуя занудную зубрежку теории. Акулина полагала, что все, что необходимо запомнить ее ученикам, сначала запомнят руки, глаза и вкусовые рецепторы и только потом голова. А если кто-то, нахимичив с приготовлением зелья, после дегустации превратится в коалу, вместо того чтобы, к примеру, придать своему облику очень полезное свойство неприметности, это тоже пойдет на пользу — в следующий раз незадачливый ученик проявит больше внимания к процессу приготовления зелья.

Но и тут удача не обошла Милу стороной. Так как практические задания Мила всегда делала в паре с Ромкой, то на очередном уроке зельеварения все действия, для которых необходим был магический проводник, Ромка взял на себя. К примеру, во время приготовления некоторых зелий перед очередной серией помешиваний или добавлением того или иного ингредиента необходимо было произнести специальное заклинание. Иногда такая необходимость возникала каждый раз, когда что-то добавляли в котел. В этот раз Ромка ее здорово выручил, и, к счастью, Акулина ничего не заметила.

До конца учебной недели оставался только один день, а потом — выходные. Мила очень надеялась, что за субботу и воскресенье сможет если не закончить реферат, то хотя бы проделать большую часть работы.

Глава 7

Потомство драконовой псины

Пятница началась с урока магических музыкальных инструментов. И снова Миле повезло. Профессор Лирохвост больше занимался музицированием, чем преподаванием. Он даже забыл, что в начале урока собирался научить меченосцев редкому, но крайне полезному, по его же словам, заклинанию Искажения Слуховой Реальности и проследить, чтобы каждый хорошо усвоил его на практике.

Это внушило Миле надежду, что и сегодня отсутствие у нее карбункула останется незамеченным.

В обеденный перерыв Мила, Ромка и Белка поели так быстро, что свободного времени осталось больше получаса. Белка сразу заявила, что ей нужно в библиотеку, и, в который уже раз за последние несколько дней оставив друзей крайне озадаченными, убежала.

Мила с Ромкой решили отправиться к Летающей беседке. За первую неделю учебы они еще ни разу не летали над городом, а ведь это было одно из любимых развлечений всех студентов Думгрота. Маршрут всегда был один и тот же, но смотреть с высоты птичьего полета на город никому почему-то не надоедало.

Однако когда они подошли к Летающей беседке, оказалось, что их опередили студентки из старшего Дума — четыре девушки в форме Золотого глаза. Они стояли в шаге от беседки и, как в первое мгновение показалось Миле, о чем-то спорили.

— Вот черт, не успели, — с досадой произнес Ромка. — Полет отменяется. Пошли обратно.

Он уже повернулся спиной к Летающей беседке, но Мила потянула его за локоть, заставив остановиться.

— Что еще? — лениво протянул расстроенный Ромка, обращая на Милу удивленный взгляд.

— Подожди, — ответила она ему, — по-моему, они не летят.

Ромка с Милой подошли ближе к беседке и услышали разговор девушек.

— Юлька, я тебя не понимаю, — говорила широкоплечая брюнетка с высокими скулами и восточным разрезом глаз своей светловолосой полноватой подруге. — Что значит — ты не полетишь? Мы же решили еще перед обедом, что пойдем к Летающей беседке. А теперь ты говоришь, что не хочешь лететь. Только время потеряли, пока сюда шли. Весь обеденный перерыв — коту под хвост!

Пухлая Юлька виновато отводила глаза от подруг и кусала губы.

— Ну не могу я лететь! — со слезами в голосе простонала она. — Я высоты боюсь!

— Это мы уже сто раз слышали! — устало закатила глаза ее подруга-брюнетка. — Но ты же до этого как-то летала! И не раз!

— А теперь не могу! — топнула ногой Юлька.

Миле показалось, что она готова расплакаться.

— Юль, ну правда, это просто глупо, — растерянным голосом сказала другая девочка из их компании. — Всегда летала, а теперь вдруг не можешь.

Юлька шмыгнула носом и, наверное, заплакала бы, но тут бесцеремонно вмешался Ромка.

— Так вы летите или нет? — требовательным тоном спросил Ромка. — Если нет, то мы займем беседку. Время обеденного перерыва, между прочим, не резиновое.

Брюнетка с высокими скулами раздраженно стрельнула в Ромку своими азиатскими глазами, надеясь, видимо, поставить на место зарвавшегося третьекурсника. Но Ромка был не из тех, кого легко смутить, поэтому он спокойно выдержал гневно сверлящий его взгляд и невозмутимо повторил:

— Ну и? Кто летит? Вы или мы?

Брюнетка возмущенно втянула в легкие воздух и, похоже, уже была готова рассказать Ромке, куда ему следует прямо сейчас отправиться, как ее опередила подруга.

— Пусть они летят, — сказала пухленькая Юлька, и Мила отчетливо прочла на ее лице облегчение. — Или вы летите без меня — я в беседку не войду.

Брюнетка обиженно посмотрела на подругу и заявила:

— Знаешь что, Юля? Ты меня очень удивляешь!

С этими словами она резко повернулась спиной к Летающей беседке и твердой, тяжелой походкой пошла по тропинке к замку. Проходя мимо Милы с Ромкой, она неприязненно покосилась на них, но тут же отвела взгляд. Ее подруги, включая и полненькую Юльку, медленно потянулись за ней.

Проводив их озадаченным взглядом, Ромка дернул Милу за рукав и скомандовал:

— Пошли. Пока новые желающие не объявились.

Когда Летающая беседка уже поднялась высоко над парком, Мила посмотрела вниз, где между деревьев мелькали головы четырех подруг из Золотого глаза, задумчиво закусила губу и, не глядя на Ромку, сказала:

— Ром, слушай, а ведь это та самая девочка, которая на днях наотрез отказывалась подниматься в башню Геродота. Помнишь, ее еще Мнемозина уговаривала?

Ромка удивленно поднял брови.

— Точно. А я все думаю, где я ее видел? Так она и правда боится высоты. — И, неопределенно качнув головой, добавил: — Ничего удивительного — бывает.

— Бывает, — согласилась Мила. — Только они из Старшего Дума. Как минимум, с пятого курса. Вот я и подумала: как же она до этого четыре года ходила на историю магии?

— Да. — Ромка изобразил на лице озадаченную гримасу. — Это как-то мне в голову не приходило.

Однако через пару минут они забыли и о Юльке из Золотого глаза, и о своих собственных проблемах. Облокотившись на мраморные перила беседки, они молча наслаждались самым чудесным на свете зрелищем.

На спиральных дорожках, закрученных вокруг огромной глыбы Менгира, сновали волшебники. Мила впервые заметила, что эти наружные коридоры даже не были огорожены какими-либо перилами, но, судя по множеству работников и посетителей Менгира, пользовавшихся ими, — они то и дело ныряли в одни арочные проходы и выныривали из других, — было не похоже, чтобы люди боялись свалиться вниз.

После Менгира Летающая беседка пролетела над Главной площадью Троллинбурга, потом миновала Львиный зев, чьи башни ярко сверкали на солнце разноцветными витражами окон. Когда беседка, закончив маршрут, опускалась в Думгротский парк, настроение у Милы и у Ромки было приподнятым.

Ромка первым вошел в ворота, ведущие из парка в замок. Мила уже собиралась последовать за ним, как вдруг где-то очень близко услышала голоса.

— Мои подозрения все более подтверждаются, Массимо, — произнес голос, который, безусловно, принадлежал Владыке Велемиру. — Все происходящее необычайно похоже на появление кристалла. И если мы действительно столкнулись с этим, то я очень надеюсь на вашу помощь, мой друг. Вы единственный человек из всех, кого я знаю, кто уже встречался с этим.

— Конечно, — отозвался голос с иностранным акцентом. — Вы можете рассчитывать на меня, синьор.

Из-за деревьев показались две высокие фигуры, и Мила быстро нырнула под тень тяжелых Думгротских ворот, пока ее не заметили и, не дай Бог, не заподозрили в подслушивании.

Догоняя Ромку, Мила на секунду задумалась над тем, что же могут означать слова, сказанные Велемиром, но в голове не было ни единого предположения. Отрывок его разговора с профессором Буффонади — а это, несомненно, был он — не говорил ей абсолютно ни о чем.

* * *

Первая учебная неделя у меченосцев заканчивалась историей магии. Два урока подряд они слушали лекцию о заселении гномами горных территорий Таврики. Профессор Мнемозина тонким голоском рассказывала о том, что первые поселения гномов возникли на горе Кара-Даг, и только веком позже началось их расселение на север и восток.

Мила слушала вполуха. На истории магии перстень ей, как и следовало ожидать, не понадобился, поэтому она позволила себе вздохнуть с облегчением, больше не беспокоясь, что кто-то из учителей заметит отсутствие у нее магического проводника.

Когда урок закончился, Мила, Ромка и Белка вышли из замка и медленно поплелись к воротам. После напряженной учебной недели хорошо было вот так вот идти, никуда не торопясь. Даже разговаривать им сейчас было лень.

Мила заметила впереди одиноко семенящего Бледо. Худой и нескладный, он шел с опущенной головой, не глядя по сторонам. Видимо, дружеские отношения с кем-либо из сокурсников у него не сложились. Что, в общем-то, было и не удивительно. Златоделы гнушались общаться с ним. Просто потому, что он не был одним из них. Он был слишком… другим.

Впрочем, Мила на ходу изменила свое мнение: похоже, далеко не всем было достаточно просто игнорировать Бледо или ограничиваться брезгливыми взглядами.

Она не заметила, когда Рем и Алюмина обогнали их троицу, но хорошо видела, как, проходя мимо Бледо, тощий и очень высокий Воронов, не замедляя шаг, толкнул своего однокурсника плечом.

Бледо даже не охнул. Он неловко пошатнулся и под весом собственного рюкзака упал на газон.

— Вот идиот! — во всеуслышание фыркнула Алюмина и, презрительно скривив физиономию, глянула на Бледо сверху вниз.

Тот растерянно поднял на нее глаза, даже не делая попыток встать на ноги. Алюмина громко заржала, а идущий впереди нее Рем Воронов на мгновение обернулся и одарил Бледо гнусной ухмылкой. Потом эта парочка с довольными физиономиями, словно они совершили невесть какой подвиг, быстро продолжила путь, по дороге обгоняя других учеников.

Бледо бросил им вслед взгляд, полный неподдельного страдания, и попытался подняться. Однако рюкзак упрямо тянул его к земле, и Бледо тут же качнулся назад, как неваляшка.

— Держи.

Рядом с Бледо стоял Фреди и протягивал ему руку. Он тоже видел всю эту сцену и, хотя шел впереди, заметив, в каком положении оказался Бледо, вернулся.

Фреди помог парню встать и сдержанным спокойным голосом спросил:

— С тобой все в порядке?

— В порядке. Спасибо, — с благодарностью посмотрел на него Бледо.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул Фреди и, больше ничего не сказав, пошел вперед.

Бледо тоже задерживаться не стал. Даже не отряхнув одежду, видимо, единственно из-за опасения наткнуться сейчас еще на кого-нибудь из златоделов, он еще быстрее, чем до этого, пошел к воротам.

— Какие они чудесные ребята, — язвительно заметила Белка, сверля взглядом тропу, где впереди все еще мелькали в пределах видимости головы Рема Воронова и Алюмины. — Даже над своими издеваются. Рем же его нарочно толкнул, это же понятно. А Алюмина… — На лице Белки появилось такое гневное выражение, что казалось, она сейчас начнет дышать огнем. — Какая же она мерзкая!

— А я вообще не понимаю, как Бледо попал в Золотой глаз! — заявил Ромка. — Он же ходячее недоразумение — ему прямая дорога в Белый рог.

— Ну, знаешь! — взвилась возмущенно Белка. — Белый рог — это не синоним слова «слабак», к твоему сведению!

От такой вопиющей несправедливости Белка покраснела как рак. Даже об Алюмине забыла.

— Она права, — поддержала Белку Мила. — Такие «недоразумения» есть на каждом факультете. Вот взять хотя бы наш…

Мила вовремя замолчала, когда поняла, что будет, если с ее языка сорвется имя Яшки Бермана. А именно его она и хотела назвать.

Белка уставилась на Милу, ожидая продолжения, а Ромка, догадавшись, куда клонит Мила, заулыбался во весь рот.

— Ну-ну, кто у нас? — ехидно спросил он.

— Не важно, — отмахнулась Мила. — Главное, что от факультета это не зависит.

— Ну ладно, — великодушно согласился Ромка. — Белорогие не слабаки. Я просто имел в виду, что они там, в Белом роге, самые… миролюбивые, что ли. Мухи не обидят.

Мила хотела сказать, что далеко не все белорогие такие уж миролюбивые, вспомнив, как Анфиса однажды на первом курсе отчитывала Яшку Бермана. Но подумала, что и тут лучше сдержаться и не развивать тему. Вдруг Ромка обидится за свою девушку? К тому же в целом он был прав: большинство белорогих действительно отличались миролюбием, все-таки по предназначению они были целителями, а зачем целителям воинственность? Просто на каждом факультете попадались исключения из правил. Среди белорогих точно так же встречались ребята с характером, как среди меченосцев — безобидные и совершенно неконфликтные студенты, вроде Яшки Бермана.

В следующее мгновение мысли Милы возвратились к Бледо. Ей стало жаль парня. Ведь как бы ни насмехались и ни подшучивали над Яшкой Берманом некоторые студенты, он был не один — у него были друзья. А за Бледо некому было даже заступиться, и поддержать его было некому. Его дядя, профессор Буффонади, был не в счет — он ведь не жил с ним в Золотом глазе и не ходил вместе с ним в школу.

* * *

В выходные Мила проснулась, чувствуя странный, но очень сильный порыв. Она почему-то очень хотела сходить в усадьбу белорогих. После смерти Горангеля «Конская голова» не была тем местом, куда Мила любила приходить. В последний раз она пришла туда, когда год назад у них было первое мероприятие с их куратором — Улитой. Правда, тогда она дальше ворот не ступила.

Но сейчас ей непреодолимо хотелось увидеть Ригель — драконовую псину Ориона. Проснувшись с этой мыслью, Мила никак не могла взять в толк, почему так долго не навещала Ригель. Да, конечно, у нее была причина избегать «Конскую голову». Там все напоминало ей о Горангеле, и от этого возникало такое чувство, будто внутри нее что-то стягивалось в узел. Получалось так, что она старалась держаться подальше от усадьбы белорогих по причине самой обыкновенной трусости. Но вдобавок оказалась еще и предательницей. Ведь Ригель сразу отнеслась к ней по-особенному — она как бы признала в ней друга.

Внутренний голос не преминул напомнить Миле о реферате для Амальгамы, который ей было необходимо написать за выходные. Но в конечном итоге Мила решила, что может позволить себе маленький отдых от учебы. Она сходит к Ригель, а, вернувшись в Львиный зев, тут же отправится в читальный зал — заниматься.

Мила оделась и, не став будить Белку, спустилась по лестнице вниз. Она заглянула в гостиную и в столовую. В гостиной было несколько меченосцев с седьмого-восьмого курсов. Как раз в тот момент, когда Мила открыла дверь, они взорвались громким смехом — наверное, кто-то только что удачно пошутил. В столовой скамейки были лишь кое-где заняты редкими жаворонками с первых курсов. Фимка Берман усиленно поглощал котлеты, политые кетчупом, а его одноклассница Инна Стоян что-то увлеченно рассказывала компании первокурсников. Те слушали, открыв рты, но при этом не забывали уминать лежащий в вазочках разноцветный мармелад. Ромки нигде не было, и Мила подумала, что он, видимо, еще спит. Ничего не оставалось делать, как отправиться к «Конской голове» одной.

Уже почти у двери Мила вдруг вспомнила об очень важной вещи. Вернувшись в столовую, она немало озадачила первокурсников, когда прямо у них перед носом высыпала из сухарницы овсяное печенье на большую салфетку, завернула ее края так, чтоб не рассыпалось содержимое, и молча вышла.

В выходные ворота Думгрота были заперты, поэтому пришлось идти к «Конской голове» в обход. Впрочем, даже если б ворота были открыты, Мила все равно сделала бы крюк, поскольку со стороны луга позади Думгротского замка она выходила сразу к псарням, избегая необходимости проходить через главные ворота усадьбы белорогих. Появляться на территории усадьбы ей из-за некоторых обстоятельств не хотелось.

Подходя к псарням, Мила не переставала думать о том, узнает ли ее Ригель. Или поднимет голову, посмотрит на незваную гостью своими янтарными глазами и отвернется, больше не признавая в ней друга?

Дверь в псарню Ригель была приоткрыта. Мила раскрыла ее пошире и переступила порог. Не успели ее глаза привыкнуть к многочисленным пересечениям дневного света, бьющего из маленьких квадратных окон под потолком, как из темноты донеслось угрожающее рычание.

Мила в первый момент растерялась. Она уже сделала шаг назад, но привыкшие к полумраку псарни глаза наконец распознали очертания животного в нескольких шагах от нее. Оскаленная пасть и поза, выражающая готовность к прыжку, — Ригель явно не была ей рада.

— Тихо, Ригель, тихо, — раздался из глубины помещения знакомый окающий говор Ориона. — Это свои.

Мила невольно сглотнула. Немудрено было испугаться — драконовые псы были опасны для тех, кто им по каким-то причинам не понравился. Видимо, нерадушный прием Ригель означал, что опасения Милы оправдались — Ригель не узнала ее.

— Привет, Ригель, — стараясь говорить спокойным голосом, произнесла Мила. — Я тебе печенье принесла. Овсяное.

Ригель перестала рычать и подошла к девочке на расстояние вытянутой руки. Внимательно посмотрела на Милу умными янтарными глазами, в которых проступало узнавание. Потом тряхнула головой, словно сказав самой себе: «И чего это я вдруг разрычалась?», и, приблизившись к Миле вплотную, по-свойски ткнулась носом в салфетку, которую Мила держала на весу в опущенной руке.

— Признала, наконец, голова ты садовая? — с укором произнес Орион, приближаясь к Миле и к Ригель.

— Ты не серчай, — сказал он, обращаясь уже к Миле. — Она сегодня больно нервничает. День у нас особый. Проходи, раз пришла, что у дверей стоять?

Мила прошла в глубь псарни. Рядом с большой мохнатой подстилкой Ригель она остановилась и, наклонившись, положила на пол сверток с печеньем, откинув края салфетки. Завиляв чешуйчатым драконьим хвостом, Ригель накинулась на угощение.

Мила подняла глаза на Ориона.

— А почему сегодня день особенный? — спросила она.

Орион бросил на свою питомицу ласковый взгляд. Глаза его улыбались, глядя, с каким упоением Ригель поглощает свою любимую пищу. Хруст раздавался внушительный.

— Иди сюда, — сказал Орион, сделав Миле знак рукой, — сейчас увидишь.

Вслед за стариком Орионом Мила подошла к самой дальней стене псарни. Там, в неком подобии гнезда из теплых шкур, лежало яйцо.

Оно было довольно крупное и больше всего напоминало гладкий, обработанный янтарь. Янтарная скорлупа была прозрачной, но при этом казалась очень крепкой — как камень. А внутри яйца что-то маленькое и темное едва заметно шевелилось.

— Это ведь…

Мила была так удивлена, что даже не смогла высказать свою догадку словами.

— Да. Это потомство Ригель, — помог ей Орион, с улыбкой взирая на янтарное яйцо. — Садись.

Он провел рукой в воздухе, потом еще раз, и вблизи от гнезда появились две невысокие табуретки. Мила присела на одну из них, сам Орион — на другую.

— У драконовых псин в одной кладке не бывает больше одного яйца, — сообщил зачарованной Миле Орион. — Так уж устроена их природа. Драконы — и те плодовитее. За последние десять лет у Ригель будет первый детеныш. И случиться это должно сегодня. Если быть точным — с минуты на минуту.

Мила заметила, что яйцо в гнезде из мохнатых шкур и в самом деле начало шевелиться активнее, как и смазанное темное пятнышко внутри.

Пока Мила наблюдала за катающимся по дну гнезда яйцом, подошла Ригель (Мила даже не заметила, когда громкий хруст смолк). Драконовая псина заинтересованно склонила голову, внимательно изучая старания своего будущего детеныша, словно хотела убедиться, все ли идет как надо. Округлив янтарные глаза, Ригель вытянула морду к гнезду, и тут из яйца раздался звук. Звук был негромкий — как будто кто-то нерешительно скребется за дверью. Ригель взволнованно и тихо заскулила. Звук повторился, но в этот раз он был уже громче.

— Ну вот. Началось, — сказал Орион, и Мила заметила, что он тоже немного взволнован, хотя на лице его была улыбка.

Мила, широко распахнув глаза, с интересом наблюдала за происходящим. Она никогда не видела ничего подобного, и кто знает, выпадет ли еще когда-нибудь возможность увидеть, как появляется на свет детеныш драконовой псины.

Из яйца опять раздался звук, но в этот раз такой, будто не скреблись в дверь, а настойчиво ударили. Яйцо подпрыгнуло и вновь приземлилось на мягкое меховое дно гнезда. Еще один удар — и по янтарной скорлупе поползли трещины. Яйцо опять подпрыгнуло. Миле даже на минутку показалось, что оно сейчас вылетит из гнезда, но яйцо со стуком упало на место, отчего трещины расползлись по нему еще больше. И тут, пробив в скорлупе дыру, изнутри показалась маленькая лапка.

Лапка была покрыта совсем нежной чешуей, но на каждом крохотном пальчике имелись довольно крупные и небезопасные на вид коготки. Мила догадалась: детеныш Ригель пытался вылупиться, пробивая себе дорогу в большой мир задними драконьими лапками, которые были гораздо сильнее, чем передние собачьи.

Снова громкий треск, и из скорлупы уже торчала не одна, а две крохотных лапки. Пальцы с острыми коготками забавно шевелились. Сначала Миле показалось, что детеныш так и застрянет с торчащими из яйца лапками, поскольку пробивать скорлупу теперь было нечем. Но скорлупа, испещренная трещинами, в этот момент развалилась сама.

Глазам Милы и Ориона предстало забавное зрелище: крохотный драконовый щенок, лежащий на спинке и дрыгающий лапками.

Мила смутно помнила, что щенки собак рождаются с закрытыми глазами, но детеныш Ригель смотрел на свидетелей своего рождения широко распахнутыми янтарными, как у его мамы, глазами и издавал странные звуки — как если бы профессору Чёрку удалось произнести букву «р» и он стал бы от радости тянуть ее, не останавливаясь.

Ригель протянула морду и радостно лизнула своего детеныша синим языком. В ответ на это только что вылупившийся драконий щенок так вильнул чешуйчатым хвостиком, что вся янтарная скорлупа разлетелась в стороны.

Мила невольно заулыбалась, наблюдая эту идиллию.

— Ну вот, — довольно сказал Орион. — Теперь у нас будет на одного драконового пса больше.

Ригель с усердием принялась вылизывать своего детеныша, переворачивая малыша языком, словно лопаткой, с боку на бок.

— Ты ведь давно уже не бывала здесь? — проницательно посмотрев на Милу, спросил Орион, когда они отошли поближе к выходу, чтобы не смущать Ригель.

Мила кивнула, отводя взгляд. Девочка видела по мудрым спокойным глазам Ориона, что он догадывается, почему она не приходила на усадьбу белорогих все это время. Но он не стал говорить об этом, а только спросил:

— Что же привело тебя сегодня?

Мила растерянно пожала плечами — она и сама толком не понимала.

— Я просто почувствовала, что очень хочу прийти и увидеть Ригель. А почему — не знаю.

Орион улыбнулся.

— Ты хорошо сделала, что пришла, — сказал он, положив темную морщинистую руку на плечо Милы. — Иногда разлука лечит, главное — когда-нибудь вернуться.

Мила подняла глаза на Ориона. Каким-то образом она понимала, о чем он говорит. И у нее действительно было такое чувство, что она вернулась после очень долгой разлуки. По крайней мере, после слов Ориона она больше не чувствовала себя предательницей.

— А сейчас мы их оставим, — негромко проговорил Орион. — Пойдем, я провожу тебя.

Глава 8

Неудача Анфисы

Мила даже не ожидала, что за выходные сумеет закончить работу над рефератом для Амальгамы. Однако пергаментный свиток в три аршина был готов, а книга в серой потрепанной обложке отправлена в рюкзак.

В понедельник на последнем уроке, которым была история магии, Мила передала Ромке записку, где спрашивала, не передумал ли он сходить с ней на улицу Девяти Ключников. Ромка, прочтя записку, коротко кивнул, давая понять, что он помнит и не передумал.

Когда урок закончился, Белка посоветовала Миле с Ромкой быть осторожнее и сломя голову помчалась в библиотеку Думгрота. Глядя ей вслед, друзья только неодобрительно покачали головами.

На крытом мосту, соединяющем южное крыло замка с северным, Ромку окликнула Анфиса Лютик. Пришлось задержаться.

Пока Ромка с Анфисой обсуждали свои личные дела, Мила, не прислушиваясь к их разговору, обратила внимание на стоящую в нескольких шагах от них группу третьекурсников-белорогих. Одного из ребят Мила заочно знала. Это был один из лучших учеников Белого рога — Сергей Капустин: высокий светловолосый парень с неулыбчивым, не в меру серьезным лицом. Он казался очень взрослым, наверное, поэтому выделялся на фоне своих одноклассников. Но сейчас Мила обратила на него внимание по другой причине: ей почему-то показалось, что он слишком уж ревностно и неодобрительно косился в сторону Милы и Ромки, с которым сейчас разговаривала Анфиса. Милу это озадачило: между меченосцами и белорогими всегда были хорошие отношения. Мила еще смогла бы объяснить такой взгляд, если бы на месте Капустина сейчас был Лютов, а Ромке взбрело бы в голову встречаться с Алюминой. Но у Сергея, насколько ей было известно, не было причин с неодобрением коситься в их сторону.

В этот момент часы на башне Геродота пробили три пополудни. Это вернуло Милу к мыслям о предстоящей вылазке на улицу Девяти Ключников.

— Ромка, — позвала она, многозначительно округлив глаза и пытаясь таким нехитрым способом напомнить Лапшину, что у них сегодня еще есть дело.

— Сейчас, — откликнулся тот и, нахмурив лоб, снова обратился к Анфисе: — Ну, тогда… Мы могли бы в выходные сходить в «Слепую курицу».

Теперь нахмурилась Анфиса.

— На выходные я уезжаю домой — у мамы день рождения. — Чувствовалось, что она расстроилась. Но тут же ее осенило: — Мы могли бы в «Слепую курицу» сходить сегодня!

— Сегодня? — переспросил Лапшин, покосившись на Милу, которая в этот момент выразительно кашлянула.

— Ромка, нам надо идти, — напомнила Мила.

Ее приятель обернулся к Анфисе и, пожав плечами, мол, ничего не могу поделать, ответил:

— Нет, сегодня не получается. Никак.

Анфиса вздернула острый подбородок и обиженно хмыкнула, но Ромка этого не заметил, поскольку в этот самый момент обратил внимание, что до сих пор держит в руках скомканную записку Милы, и решил ее выбросить. Пока он рыскал взглядом вокруг в поисках урны, а потом, обнаружив ее, тренировался в меткости, пытаясь закинуть бумажку, не сходя с места, Мила заметила, что Анфиса, почти не таясь, бросила на нее острый неприязненный взгляд. Размышлять, что может означать этот взгляд, Миле было недосуг, поскольку Ромка, разочарованно пробормотав: «Черт, не попал! И фиг с ним!», обернулся к Миле:

— Ну что, пошли?

Мила кивнула, а Ромка извиняющимся тоном обратился к Анфисе:

— Ты извини. Важное дело. Давай в другой раз сходим куда-нибудь, ладно?

Анфиса передернула плечами, поджав губы, и ответила, как показалось Миле, с преувеличенным равнодушием:

— Ладно.

— Ну, тогда мы пошли, — с явным облегчением, что смертельно обижаться на него, похоже, сегодня не будут, улыбнулся Ромка и уже обернулся, чтобы уйти, однако не успел сделать и шага.

— Эй, парень! — раздался поблизости чей-то голос, и, обернувшись, Мила увидела Гарика.

Он проходил в этот момент мимо них вместе со своими друзьями с курса, но по какой-то причине остановился. Что это была за причина, Мила поняла очень скоро.

— Твоя фамилия Лапшин? — спросил Гарик у растерявшегося Ромки.

Тот кивнул в ответ.

— В таком случае, студент третьего курса Лапшин, — с усмешкой распорядился Гарик, — сделай одолжение — подними свою бумажку и брось ее в урну, как положено. И без магии! — поспешно добавил он, видя, что Ромка приподнял левую руку с перстнем. — Чтоб руки-ноги не атрофировались. Давай, давай!

Ромка напряженно вздохнул и направился к противоположной стороне моста, где у барьера, в шаге от урны, валялся смятый лист бумаги.

Проводив его взглядом, Гарик повернулся к Миле.

— Привет, Мила, — улыбнулся он ей. — Как у тебя дела?

Мила смущенно кивнула и улыбнулась в ответ:

— Спасибо, хорошо.

Она так не привыкла, чтобы кто-то проявлял к ней внимание, что даже растерялась. Мила только подумала, что надо было бы ответить что-то менее банальное, чем «спасибо, хорошо», как рядом вдруг кто-то тихо охнул. Обернувшись на звук, Мила распахнула глаза от удивления — стоявшая рядом с ней Анфиса, выронив из рук учебники, пошатнулась и упала на пол.

В ту же секунду рядом оказался молниеносно отреагировавший Гарик. Он опустился на колени возле упавшей навзничь девочки и, склонившись над ней всего на пару секунд, громко крикнул через плечо:

— Зовите Владыку! Срочно!

Кто-то из его друзей-златоделов стремглав помчался по мосту в сторону северного крыла замка.

Мила растерянно проводила его взглядом и опустилась на колени рядом с Гариком. Подскочил Ромка, а следом за ним ребята из Белого рога во главе с Сергеем Капустиным.

— Что с ней? — с тревогой в голосе воскликнул Ромка, вглядываясь в застывшее без выражения лицо Анфисы.

— Она в обмороке? — с не меньшей тревогой спросил Сергей.

— Не знаю, что с ней, — хмуро ответил Гарик, — но это не обморок.

Он провел рукой над лицом Анфисы — камень в его кольце пролил золотое сияние на бледное лицо девочки.

— Это что-то похуже, — покачал головой Гарик.

Подняв глаза, Мила поймала на себе взгляд Капустина, и взгляд этот ей очень не понравился.

Не прошло и минуты, как на мосту появился Владыка Велемир. Он осмотрел Анфису точно так же, как до него это проделал Гарик.

— В палате экстренных случаев есть носилки, — спокойным голосом произнес Владыка. — Я попросил бы кого-нибудь из старшеклассников принести их.

Двое друзей Гарика, не задерживаясь, поспешили исполнить просьбу Велемира.

Владыка поднял голову и посмотрел в глаза Гарику.

— Ты видел, как это произошло?

Гарик молча кивнул.

— Тогда, пожалуйста, отправляйся ко мне в башню и жди меня там.

Гарик напряженно посмотрел сначала на Анфису, а потом на Владыку, после чего встал и словно с неохотой, несколько раз на ходу обернувшись, направился по мосту в северное крыло замка.

Вскоре принесли носилки и уложили на них не приходящую в сознание Анфису. У Ромки был необычно хмурый и мрачный вид. Как показалось Миле, случившееся здорово выбило его из колеи. Белорогие выглядели шокированными, глядя, как уносят их однокурсницу. Когда двое студентов-старшекурсников вместе с носилками скрылись в темном проеме северного крыла, Мила бросила хмурый взгляд вниз — с моста открывался вид на реку, по обеим сторонам которой сновали студенты Думгрота и другие жители Троллинбурга. Она подумала, что если бы кому-то из них сейчас вздумалось поднять голову и посмотреть на мост, то он непременно заметил бы возникшую на мосту суматоху. Однако прохожие в этот момент на мост не смотрели, соответственно, знать не знали, что в замке сейчас неладно. Мила могла только мечтать о подобной неосведомленности: за последние несколько дней на ее глазах уже двое падали полумертвыми.

* * *

Несмотря на произошедшее с Анфисой, Ромка все равно отправился с Милой на улицу Девяти Ключников, объяснив это тем, что от его топтания под окнами Дома Знахарей толку не будет, зато если Миле опять будет угрожать опасность, он сможет защитить ее.

Однако обошлось без происшествий. Улица Девяти Ключников, как и в прошлый раз, была безлюдна. Господин букинист встретил их радушно и с радостью вернул Миле перстень, выразив надежду, что книга была ей полезна — за пользование книгой он взял всего лишь десять медных троллей.

Мила не могла передать словами, насколько ей стало спокойнее, когда карбункул Белого Единорога снова оказался на указательном пальце ее правой руки. Прежде чем надеть его, она очень тихо произнесла слово-пароль «Аликорн», надеясь, что букинист не обладает сверхчеловеческим слухом. Впрочем, он внушал ей доверие, и она не сомневалась, что он не делал попыток расслышать пароль.

Ни по дороге к «Вратам Девятого Ключника», ни на пути обратно зловещую серую старуху Мила с Ромкой не встретили.

* * *

Следующий день был ознаменован неприятным скандалом.

Мила редко оказывалась в коридорах замка одна. Но это был как раз тот случай. Быстро пообедав, Белка, уже как обычно, отправилась в библиотеку штудировать учебники. Ромка на обед не пошел, поскольку за время обеденного перерыва хотел успеть сбегать в Дом Знахарей — узнать о состоянии здоровья Анфисы.

Мила раньше всех своих сокурсников поднялась на четвертый этаж, где находился кабинет метаморфоз. Коридор был пуст, поскольку большинство студентов либо еще обедали, либо дышали свежим воздухом в Думгротском парке.

Не успела Мила отойти и пяти шагов от лестницы, как ее окликнули.

— Рудик!

Она обернулась — к ней направлялись Платина и Сергей Капустин — выражения на их лицах не предвещали ничего хорошего.

— Мы хотим с тобой поговорить, Рудик! — довольно резко начала Платина.

— О чем? — удивилась Мила, переводя недоуменный взгляд с Платины на Сергея.

— Что ты сделала с Нилом? — воинственно глядя на Милу, спросила Платина.

— С Нилом? — растерянно повторила Мила.

— Хватит притворяться, — категорично заявила Платина. — Вы с Нилом давние враги, и это далеко не первая ваша стычка. Лучше скажи, какое заклинание ты на него наслала. Это наверняка было что-то запрещенное!

Мила едва успела открыть рот, намереваясь сказать Платине, что никакого заклинания она на Нила не насылала, как ее опередил Сергей.

— И не только запрещенное, но и опасное для жизни, — нахмурившись, сказал он. — Я не знаю, какие у тебя там счеты с Лютовым, но напасть на Анфису — это уже слишком с твоей стороны.

— Я не нападала на Анфису! — удалось наконец вставить слово Миле. — Зачем мне это нужно было, скажи, пожалуйста?!

— А что тут думать?! — распаляясь все больше, отозвался Сергей. — Я видел, как ты чуть ли не за уши Лапшина от Анфисы оттаскивала. Вы же с ним давно дружите, а он вдруг к Анфисе начал подъезжать — вот ты и заревновала!

Мила на мгновение лишилась дара речи.

— Я заревновала?! — возмутилась она. — Чушь какая… Никого я не заревновала. Ромка мой друг — с чего бы я его ревновала? Пусть встречается с кем хочет — это его личное дело.

Капустин недоверчиво хмыкнул.

— Ты только говоришь так, а на деле… — Он уставился на Милу прищуренным взглядом. — Если вы и правда только друзья, то почему тогда ты не хотела, чтобы Лапшин с Анфисой разговаривал? Я своими ушами слышал, как ты его поторапливала.

Мила устало покачала головой:

— Просто у нас было дело — вот и все.

— Какое дело?! — требовательно спросил Капустин, словно был следователем на допросе.

Мила растерянно молчала. Нет, она, конечно, могла сказать, какое у нее было в тот день дело, но не объяснять же им, почему именно с ней должен был пойти Ромка! В конце концов, она не обязана перед ними отчитываться!

— Тебя это не касается, — разозлилась Мила. — Почему я вообще должна перед тобой отчитываться?

— Лучше признайся, что это свое «дело» ты только что на ходу выдумала! — парировал Сергей.

— И правда, — поддержала его Платина, — прекрати отпираться — тебе все равно никто не верит. Лучше скажи, что ты сделала с Нилом!

— И с Анфисой! — добавил Сергей, пыша гневом. — Лучше выкладывай все, как было! Думаешь, трудно найти способ, чтобы заставить тебя во всем признаться?!

Капустин с угрозой двинулся на Милу, но она была настолько ошеломлена происходящим, что даже не догадалась отступить назад.

— Тебе никто не давал права безнаказанно нападать на других! — злобно бросил Сергей.

— Ты собираешься признаваться, какое это было заклинание? — Платина скрестила руки на груди и тоже подошла ближе.

— Да не было никакого заклинания! — воскликнула Мила, с изумлением пялясь на этих двоих.

— Хватит заливать! — с угрозой потребовал Сергей, повышая голос. — Иначе…

— Иначе — что?! — вдруг громко спросил кто-то за спиной Милы. Обернувшись, она увидела рядом Берти. Брови у него были сведены на переносице, а рука с перстнем предусмотрительно сжата в кулак. Другой рукой он отстранил Милу и стал впереди нее.

— Предупреждаю тебя, Капустин, — держись от нее подальше! — с угрожающей интонацией в голосе заявил Берти. — Отвяжись от нее со своими дурацкими наездами, а то будешь иметь дело со мной!

Капустин и глазом не моргнул. Он упрямо посмотрел на Берти.

— Я что, должен испугаться, по-твоему?

Берти кивнул.

— Это было бы лучшим решением с твоей стороны, Капустин. Я не самый страшный парень в этом городе, но физиономию тебе разукрашу — будешь бояться собственного отражения в зеркале, гарантирую. Так что лучше тебе успокоиться.

— Интересно, — подала голос Платина, сверля Берти холодным взглядом, — а как ты собираешься успокоить меня? Тоже физиономию разукрасишь? А наглости хватит — со мной драться?

Мила сначала подумала, что Платина намекает на то, что она дочь декана, но, заметив на лице Берти растерянность, поняла — дело было в другом. Платина не без оснований полагала, что Берти не станет драться с девушкой.

Тем не менее Берти нахмурился, упрямо сжал рот и отчетливо произнес:

— Если тронешь Милу — хватит. Можешь не сомневаться.

То, что Берти сказал не привычное «Рудик», а назвал Милу по имени, уже само по себе было чем-то из ряда вон выходящим, поэтому Мила сразу поняла, что Берти говорит вполне серьезно. Однако Платина, похоже, ему не поверила.

— Да ну?! Вот мы это сейчас и проверим, потому что в покое я ее не оставлю, пока она не скажет, что сделала с моим братом, — отчеканила Платина ледяным голосом. — Лучше уйди с дороги, Берти! Я с ней все равно разберусь!

Берти покачал головой.

— И не подумаю, Платина, — отрезал он. — Не вынуждай меня применять против тебя силу.

— Считай, что уже вынудила! — шагнула вперед старшая дочь Амальгамы. Берти сделал шаг ей навстречу.

— Платина! Берти! — раздался в нескольких шагах строгий окрик.

Обернувшись, Мила увидела Фреди. Берти и Платина тоже повернули головы.

— Что здесь происходит? — спросил старший Векша, подойдя ближе. Поочередно окинув всех взглядом, он первым делом обратился к своему брату: — Опусти руку с перстнем, Берти, — тебе это не понадобится.

Берти неуверенно глянул на Платину, потом на старшего брата. Фреди многозначительно посмотрел на сжатый кулак Берти, и только после этого рассерженный защитник Милы опустил руку. Фреди перевел взгляд на Платину.

— Мне казалось, что ты благоразумнее моего брата, Платина, — хмурясь, сказал он. — Не думал, что это в твоем стиле — устраивать цирк для первокурсников.

Мила посмотрела вокруг — около дюжины первокурсников с разных факультетов, раскрыв рты, с интересом наблюдали за происходящим. Она и не заметила, когда в коридоре создалось такое столпотворение. Но, к удивлению Милы, Платина даже не взглянула по сторонам. Она все еще смотрела на Фреди и выглядела при этом… пристыженной! Мила глазам своим не верила!

— Обвинить в том, что случилось с твоим братом, Милу — самый простой способ найти крайнего, — продолжал Фреди, не отрывая хмурого взгляда от лица Платины. — Ты и сама, уверен, это понимаешь. Я всегда считал тебя разумной девушкой. Обвинять человека на основании косвенных улик — это слишком легкомысленно. Ведь, насколько я понимаю, прямых доказательств вины Милы у тебя нет?

Платина вдруг покраснела и опустила глаза. У Милы же, наоборот, глаза чуть из орбит не вылезли. Она даже не догадывалась, что Платина способна краснеть от стыда.

— Нет, — коротко ответила девушка.

Фреди кивнул.

— Тогда будет лучше, если мы прекратим развлекать первокурсников и разойдемся, — строго сказал он.

Платина бросила тяжелый взгляд на Милу, потом пугливо покосилась на Фреди и, резко развернувшись, чуть ли не бегом направилась к лестнице.

Фреди посмотрел на Сергея Капустина.

— Это всех касается, — спокойно сообщил он.

Сергей недовольно хмыкнул. После неожиданного бегства Платины он осторожно косился на Фреди, но казалось, что упрямство и гордость не позволяют ему уйти сразу. Помявшись на месте, он в конце концов одарил Милу многообещающим взглядом, как бы дав понять, что лично он еще с ней не закончил, и, не сказав ни слова, пошел прочь.

Берти повернулся к Миле.

— Ты в порядке?

Мила кивнула, все еще не в состоянии отвести взгляда от лестницы, где только что скрылась из виду Платина. Берти проследил за ее взглядом и посмотрел на старшего брата.

— Слушай, Фреди, а что ты сделал с Платиной? Околдовал? Признавайся.

Фреди бросил на Берти неодобрительный взгляд.

— Прекрати нести чушь. Иди на урок, а я провожу Милу.

— Хорошо, — с улыбкой произнес Берти. — Я тебя уже так боюсь, что, пожалуй, просто сделаю, как скажешь.

— Иди уже, Берти, — устало покачал головой Фреди.

Берти шутливо попятился, подняв вверх руки, словно сдаваясь.

— Уже ушел. — Он и правда повернулся, чтобы уйти, но тут же бросил через плечо, насмешливо глядя на брата: — И все-таки ты ее околдовал, дружище! Ты мой герой!

— Исчезни! — повысил голос Фреди, и Мила заметила, как он с улыбкой снова покачал головой, когда Берти юркнул в поток студентов на лестнице.

Фреди обернулся к Миле.

— Ну что, пойдем? — спросил он. — Какой у вас сейчас урок?

— Метаморфозы, — ответила Мила.

Повернувшись, чтобы вместе с Фреди направиться на урок профессора Лучезарного, Мила вдруг заметила Алюмину. Та осторожно выглядывала из-за угла. Вид у нее был такой, будто она только что за кем-то шпионила.

* * *

После окончания уроков, когда Мила, Ромка и Берти втроем направлялись в Львиный зев, Берти рассказал Лапшину о том, что произошло в обеденный перерыв.

— Тебя и на полчаса нельзя одну оставить, — покосился на Милу Ромка.

— Угу, — хмуро промычала Мила. — Если бы умела, расколдовала бы каменного тролля и попросила бы меня охранять.

— Ну да, он стоит там, на Главной площади, и только того и ждет, чтобы его расколдовали и позволили ему тебя охранять, — усмехнулся Берти, после чего, изменив интонацию, осторожно спросил: — Рудик, а если серьезно, ты там, случайно, Лапшина не приревновала?

У Милы вытянулось лицо.

— Берти, и ты туда же?! Да вы что, рехнулись все?!

Мила готова была лопнуть от досады, а Ромка в это время хихикал, отчаянно пряча от нее глаза.

— Не бесись, Рудик, — с интересом поглядывая на развлекающегося Лапшина, сказал Берти. — Я так — на всякий случай спрашиваю.

— Да не трогала она Анфису, — ответил за Милу Ромка. — У нее тогда даже перстня не было.

— Да-а?! — удивился Берти, обращая взгляд к Миле. — С чего бы это, Рудик?

Мила сердито покосилась на Ромку, давая понять, что лучше бы он держал язык за зубами. Однако пришлось вкратце рассказать Берти, по какой причине она на несколько дней осталась без своего карбункула.

Когда Мила закончила, Берти присвистнул.

— Рудик, да ты рисковала! Остаться без магического проводника, когда тут такие дела творятся в городе… Это, знаешь…

— А что мне было делать? — спросила Мила. — Думаешь, у меня под кроватью склад ценных вещей? Или ну ее, эту Амальгаму, с ее дурацкими домашними заданиями, правильно? Да она меня сгноит в своих лабораториях, если я ей реферат по Трисмозину не принесу! А букинист без залога ничего бы мне не дал. У меня просто выбора не было. И потом… Во-первых, воспользоваться он им без пароля не мог. А во-вторых, я же вернула себе кольцо? Значит, все в порядке.

— Ладно, — согласился Берти. — Ну, по крайней мере, мы точно знаем, что Лапшина ты не ревнуешь…

— Иди к черту, Берти, — буркнула Мила, насупившись. А про себя подумала, что Берти напал на золотую жилу — нашел хорошую тему для своих острот. На целый месяц хватит. А то и на два.

— Ромка, кстати, что с Анфисой? — спросила Мила, с радостью меняя тему разговора. — Извини, забыла спросить.

Ромка сразу посерьезнел.

— Плохо, — угрюмо ответил он. — Знахари считают, что это похоже на чары порабощения, которые практикуются в черной магии.

— Это как зомби, что ли? — спросил Берти, поморщившись.

— Нет, — покачал головой Ромка. — Зомби — это ожившие мертвецы. А чары порабощения — это когда черный маг завладевает душой живого человека.

— Но… — Мила даже дар речи потеряла от ужаса. — Но, Ромка, это же… Неужели…

Лапшин тяжело вздохнул.

— Они говорят — «похоже», понимаешь? — объяснил он. — Если б это были чары порабощения, Анфиса должна была бы умереть. Не может ни обычный человек, ни маг жить без души. Но она жива. Еще они говорят, что такое состояние бывает из-за испуга.

— Испуга?! — на высокой ноте переспросила Мила, не понимая, чего могла испугаться Анфиса перед тем, как упала.

— Они говорят, это должен быть испуг такой силы, что человек словно уходит в себя и не хочет возвращаться, — пояснил Ромка, потом вдруг тряхнул головой и с яростью добавил: — Если честно, я ничего не понимаю! И мне кажется, что знахари озадачены не меньше моего.

Ребята какое-то время шли молча, думая о том, в какое ужасное положение попала сейчас Анфиса.

— Кстати, — нарушил молчание Ромка. — С Лютовым то же самое, что и с Анфисой. И в том и в другом случае — одни и те же чары.

* * *

В конце недели Миле наконец представилась возможность сдать Амальгаме свой выстраданный реферат.

Приняв от Милы трехаршинный свиток пергамента, профессор алхимии в первый момент потеряла контроль над лицом: оно у нее сначала странно вытянулось, а потом пошло красными пятнами, как подозревала Мила, от ярости.

— Что ж, — сквозь зубы процедила Амальгама, когда весь класс, наблюдая за этой сценой, замер за партами. — В этот раз вам повезло, госпожа Рудик. Но не надейтесь, что повезет в следующий. Оценку вы узнаете, когда я проверю вашу работу. Садитесь.

Возвращаясь за парту, Мила выдохнула почти облегченно. Она все время ожидала какого-нибудь подвоха со стороны Амальгамы — к примеру, новое задание аршинов в пять. Ее даже немного удивило, что профессор отпустила ее так легко.

До конца урока Мила еле досидела. Под испепеляющим взглядом Амальгамы она чувствовала себя как на иголках. Мила с трудом представляла, как будет ходить на уроки алхимии еще как минимум два года.

После алхимии, когда каждая минута казалась Миле вечностью, антропософия и монстроведение пролетели так быстро, что она их почти не заметила.

Когда закончился урок монстроведения и меченосцы гуськом покидали класс, профессор Буффонади неожиданно обратился к Миле — она немного завозилась, пытаясь втиснуть учебники и конспекты в рюкзак, который имел странное свойство менять свою вместительность от перемены к перемене, и выходила из класса последней.

— Госпожа Рудик! — негромко позвал профессор.

Мила обернулась.

— Вы не могли бы задержаться на несколько минут? — вежливо спросил он.

Ромка, уже стоявший в дверях, вопросительно посмотрел на Милу. Мила качнула головой, давая понять, что ждать ее не обязательно, и направилась к учителю.

Профессор Буффонади встал из-за стола и спустился с учительского возвышения. Мила, направляясь к нему по проходу, в очередной раз отметила разительное несходство между Бледо и его дядей. Высокий, уверенный в себе (даже чуточку чересчур уверенный), с горделивой осанкой и свободной, размашистой жестикуляцией, Массимо Буффонади был полной противоположностью своему забитому, неуклюжему племяннику. Судя по тому, что Бледо и Буффонади носили разные фамилии, итальянец был его дядей по материнской линии. По-видимому, внешностью Бледо Квит пошел в отца.

— Присаживайтесь, прошу вас, синьорина, — указывая на первую парту среднего ряда, предложил профессор, когда Мила подошла к нему.

Она опустилась на указанный стул. Массимо Буффонади сел за первую парту соседнего ряда. Мила недолго ломала голову, зачем она понадобилась профессору монстроведения. Синьор Буффонади сразу перешел к делу.

— Госпожа Рудик, сразу должен извиниться, что отнимаю у вас время, отведенное для обеда, — не слишком, однако, виновато произнес профессор, — но мне нужна от вас небольшая услуга — информация.

— Какая информация? — Мила была озадачена: что такого она могла знать, чего не знал профессор Думгрота?

Синьор Буффонади пошевелил густыми черными бровями, словно мысленно подбирал нужные слова в чужом для него языке, чтобы лучше изложить суть дела.

— Видите ли, — начал он после некоторой заминки. — Мне стало известно, что около двух лет тому назад вы и еще один ученик школы имели возможность своими глазами видеть некого монстра, которого местные жители именуют Чер-Мерсским чудовищем. Мои сведения верны?

Профессор смотрел на Милу в ожидании ответа. Мила неуверенно кивнула.

— Д-да… видели, — протянула она, решив не уточнять, что она имела возможность не только видеть Чер-Мерсское чудовище, но и повисеть на его шее, заглянуть к нему в пасть с двумя рядами острых зубов и вообще очень близко с ним познакомиться.

— Очень хорошо, — с довольным видом кивнул профессор Буффонади, и Мила вновь промолчала, решив не говорить, что не находит в этом ничего хорошего. Тем более что профессор монстроведения, удостоверившись, что обратился по адресу, тут же пустился в объяснения: — Вы, вероятно, знаете, что этой осенью в городе состоится «Шоу монстров». В этом шоу нет актеров. Один только режиссер — я. Не подумайте, синьорина, что я получаю удовольствие, пугая людей, но способность, о которой вы наверняка уже слышали, дана мне с рождения. Я просто делаю то, что позволяет мне моя магия. К тому же зрителей на мои шоу никто не загоняет силой. — Буффонади иронично улыбнулся краем рта. — Их просто интригует возможность испытать сильные эмоции без всякой угрозы для жизни и здоровья.

На некоторое время он замолчал, словно что-то обдумывая.

— К тому же именно сейчас для жителей этого города будет не лишним осознать, что иногда их страх — это только иллюзия. — Синьор Буффонади нахмурил брови. — В данных обстоятельствах… — словно обращаясь к самому себе, проговорил он, понизив голос, — пойдет только на пользу, я полагаю… — Он очнулся от задумчивости, обратив внимание, что Мила теперь смотрит на него настороженно, и отмахнулся: — Ну, вы сами скоро все поймете…

— Профессор, а что вы хотели от меня? — спросила Мила — последние слова итальянца ее совершенно запутали.

— О! Всего лишь небольшую услугу. — Синьор Буффонади посмотрел на нее пристальным взглядом и сказал: — Я хотел бы, чтобы вы как можно подробнее рассказали мне о вашей встрече с Чер-Мерсским монстром. Я планирую включить его в свою программу.

Мила какое-то время немигающим взором смотрела на профессора. Не то чтобы его просьба была слишком неожиданной — и правда, чем еще может интересоваться специалист по монстрам, творец жутких иллюзий? Просто все это было так давно: болота Черной Пади, Чер-Мерсский монстр, смертельная схватка и чудесное спасение, — что Мила даже растерялась. Она сто лет не вспоминала об этом… У нее даже промелькнула мысль: а с ней ли все это произошло?

— Вас это не затруднит? — полюбопытствовал синьор Буффонади, видимо, озадаченный долгим молчанием Милы.

Она моргнула, переборов внезапную растерянность, и нетвердым голосом ответила:

— Э-э-э… нет… нет, не затруднит.

Около четверти часа у нее ушло на рассказ о Черной Пади и Чер-Мерсском монстре. Профессора Буффонади не очень интересовал процесс схватки Милы с чудовищем. Случай с хвостом, который болотный дракон чуть было сам себе не откусил благодаря действию направленного на него Милой заклинания, не показался профессору ни забавным, ни оригинальным. Зато его очень интересовали самые мелкие детали внешнего вида Чер-Мерсского чудовища, количество децибел в его рычании и особенности поведения.

Мила описала все детали внешности болотного дракона, какие смогла вспомнить. Что такое «децибелы», она не знала, но сообщила, что от рычания монстра у нее закладывало уши. И наконец заявила, что заметила только одну особенность поведения Чер-Мерсского монстра — он ест людей.

Первое, о чем подумала Мила, когда профессор Буффонади закончил с расспросами, что если она прямо сейчас поторопится в Дубовый зал, то еще, возможно, успеет пообедать.

Воспоминания о Чер-Мерсском чудовище совершенно не подействовали на нее угнетающе. Она рассказывала об этом так, словно была не участником событий, а сторонним наблюдателем. Это получилось непроизвольно. Память не оставила ей никаких эмоций, связанных с той схваткой. Но из-за того, что ее пришлось усиленно напрягать — как-никак с тех пор прошло два года, — у Милы не на шутку разыгрался аппетит.

— Интересно, интересно, — пробормотал профессор и, прищурив глаза, уставился куда-то сквозь пространство.

Мила догадалась, что Буффонади пытается по ее описанию воссоздать образ Чер-Мерсского чудовища в своем воображении.

— Я вам больше не нужна, профессор? — нетерпеливо поинтересовалась Мила, не постеснявшись прервать творческий процесс, происходящий в голове творца ужасов.

Профессор «вернулся» в класс и посмотрел на Милу взглядом очень увлеченного делом человека.

— Tante grazie, signorina![6] — эмоционально воскликнул он. — Вы мне очень помогли! Надеюсь, во время шоу вы сможете почувствовать свою причастность, когда я создам этого монстра… то есть, иллюзию, разумеется! Не смею вас больше задерживать. Buon appetite![7]

Мила встала и заторопилась к выходу. По ее расчетам у нее оставалось еще минут двадцать до конца обеденного перерыва. Мила решительно была настроена вкусно поесть, пусть даже второпях. Тем более, кажется, ей только что пожелали приятного аппетита.

— Госпожа Рудик! Одну минутку! — Голос синьора Буффонади настиг ее возле самой двери.

Мила со вздохом обернулась. Профессор смотрел на нее, озадаченно вытянув брови.

— Скажите, а как вы вообще оказались на болотах?

Мила очень медленно выдохнула, чувствуя, как тяжелеют внутренности. Тут память не слишком ее пощадила, сохранив все чувства, которые ей тогда довелось испытать.

Она так долго и так усиленно старалась не вспоминать о нем. Несмотря на увиденный полторы недели назад сон. Несмотря на видение в зеркале. И вот сейчас Массимо Буффонади невольно заставил ее вспомнить.

— Меня забросил туда заклинанием бывший профессор Думгрота — Лукой Многолик, — деревянным голосом ответила Мила и точно так же, без какого-либо выражения, добавила: — Он хотел меня убить.

Поспешив развернуться и выйти из класса, Мила все-таки успела заметить, как вытянулось лицо Буффонади.

Дойдя до лестницы, вместо того чтобы спуститься вниз, на первый этаж, где находился Дубовый зал, иначе именуемый обеденным, Мила стала подниматься на четвертый этаж — следующим уроком у меченосцев их курса по расписанию была тайнопись.

Во-первых, времени на обед уже почти не оставалось. А во-вторых… Миле больше совсем не хотелось есть.

* * *

На тайнописи уже второй урок подряд изучали Азбуку Токсарида, криптографический принцип которой заключался в том, что символы, входящие в эту азбуку, несли в себе целые понятия. К примеру, символическое изображение звериного когтя или птичьего клюва означало — «опасность!». Если рядом со звериным когтем был изображен символ «полумесяц» или «звезда», то трактовалось такое криптографическое послание, как «опасность подстерегает ночью».

Белке эта тема давалась неожиданно легко, что с ней случалось довольно редко. Профессор Чёрк, заметив ее успехи, предположил, что Белке помогает хорошо развитое образное мышление, поскольку именно на образности основана вся Азбука Токсарида.

Кто такой Токсарид, Мила точно не помнила, хотя на истории магии Мнемозина это имя упоминала. То ли это был какой-то хитроумный колдун из древнего племени, населяющего когда-то земли Таврики, то ли не менее хитроумный вождь, который изобрел секретное письмо во время какой-нибудь из многочисленных войн, чтобы враг, попади ему в плен гонец с посланием, не смог его расшифровать. Впрочем, скорее всего колдун, иначе зачем бы Мнемозине говорить о нем на истории магии?

Но кто бы ни был этот Токсарид, он явно придумал свою азбуку тайного письма Белке на руку. Благодаря этой теме у Белки были хорошие шансы получить несколько высоких оценок, которые немного сбалансировали бы ее в целом незавидные успехи. А потому Белка с воодушевлением сочиняла и разгадывала криптографические послания и сияла от удовольствия, как золотой тролль.

У Милы же, наоборот, ничего не ладилось. Видимо, в последнее время образное мышление ей отказывало. Профессор Чёрк только удрученно качал головой, глядя на ее неудачные попытки составить более-менее вразумительное письмо по Азбуке Токсарида, и недоумевал, куда девались ее блестящие способности по части криптографии.

А потому окончание урока несказанно обрадовало Милу. Зато огорчилась Белка — ей страшно не хотелось уходить с урока, на котором у нее — в кои-то веки! — все получалось.

В тот момент, когда все стали подниматься со своих стульев, в кабинет тайнописи вошел студент Старшего Дума. Мила проводила его взглядом, когда по единственному в классе проходу парень направился прямо к учительской платформе. Его имя ей было не известно, но она знала, что это один из кураторов от Белого рога. Подойдя к профессору Чёрку, парень наклонился к низкорослому учителю и принялся что-то шептать ему на ухо. К тому времени Мила уже потеряла к нему всякий интерес и переключилась на более важное дело — ее рюкзак опять не желал вмещать все то, что из него же было выужено перед уроком.

На проходе они встретились с Ромкой. Лицо у Лапшина было довольное, видимо, Азбука Токсарида ему давалась ничуть не хуже, чем Белке. Мила даже почувствовала себя непроходимой тупицей на их фоне.

— Ты чего такая кислая? — спросил Ромка.

— Да так… — отмахнулась Мила. — Азбука Токсарида показала, что у меня проблемы с образным мышлением. В общем… я совсем глупая — даже азбуку не осилила.

— Ну что ты, Мила! — с неподдельным сочувствием воскликнула Белка. — Ты не глупая! Как ты можешь так говорить?! У тебя очень хорошие оценки с начала полугодия. Просто… — Белка с виноватым видом поправила лямки рюкзака на плечах. — Просто ты о чем-то совсем другом весь урок думала, вот и…

— Спасибо, Белка, — выдохнула Мила, удивляясь проницательности своей подруги. Она и в самом деле последние два часа думала отнюдь не об Азбуке Токсарида.

Ромка озадаченно перевел взгляд с Милы на Белку и обратно.

— Не знаю, о чем вы там думаете, но, может, для начала выйдем из класса?

Мила кивнула — все меченосцы уже были возле дверей, и лишь они втроем застряли на проходе. Но только друзья направились гуськом к выходу, как прозвучал громкий голос профессора Чёрка.

— Господа учащиеся, попгошу внимания! — зычно провозгласил он, привычно картавя.

Меченосцы дружно повернули головы к учителю тайнописи.

— Господа учащиеся, я вынужден задегжать вас на пагу секунд.

Ребята с удивлением начали переглядываться, а профессор Чёрк тем временем продолжал:

— Владыка Велемиг пгосит всех студентов Думггота после угоков… — профессор растерянно запнулся, — то есть, собственно, пгямо сейчас… собгаться в Главном холле замка! Будет сделано важное объявление. Больше вас не задегживаю.

Выходя из класса, меченосцы удивленно переговаривались между собой. Еще больше они удивились, когда профессор Чёрк следом за ними вылетел из класса, поспешно заперев дверь заклинанием, и, обогнав их семенящей походкой, быстро исчез в многочисленных поворотах Виляющего коридора.

— Что бы это значило, никто не в курсе? — озадаченно спросил Мишка Мокронос у всех, кто мог его слышать.

— Вы же слышали, что сказал профессор, — с мрачным видом произнес куратор из Белого рога (он вышел из кабинета вместе с Чёрком), — Владыка все объяснит.

С этими словами старшекурсник прошел мимо них и следом за профессором криптографии исчез в Виляющем коридоре.

— Это мне показалось, — тонким голоском пробормотала Белка, — или у него в самом деле лицо было о-о-очень угрюмое?

Никто не ответил.

— У меня плохое предчувствие, — молитвенно сложив ладони у груди и взволнованно округлив глаза, сообщила Белка.

* * *

Когда третьекурсники-меченосцы спустились на первый этаж, в холле уже столпилось море народу. И все это море взволнованно гудело, шепталось и шевелилось, как водоросли в неспокойной воде.

Мила еще никогда не видела в холле Думгрота такого скопления людей, хотя чаще всего атмосфера этого помещения больше всего напоминала муравейник. Но сейчас буквально яблоку негде было упасть. Кроме студентов, которые заполонили все пространства холла, на ступенях лестницы столпилась небольшая группка учителей, среди которых был и профессор Чёрк, спустившийся вниз раньше своих учеников. Еще одну группу учителей — возле коридора, ведущего к выходу из Думгрота, — заметил Ромка, тотчас кивком головы обратив на них внимание Милы.

— Белка права, что-то происходит, — прошептал Ромка почти на ухо Миле. — Учителя следят, чтобы никто не ушел из замка. Значит, то, что собирается сказать Владыка, в обязательном порядке должны услышать все.

— Я же говорила, — тоже шепотом, но не озадаченно, как Ромка, а почти панически, произнесла Белка, — у меня очень плохое предчувствие.

Разглядывая близстоящих студентов, Мила заметила невдалеке Берти с Тимуром и Пентюхом. В нескольких шагах от них стояли взволнованные второкурсники-меченосцы Ваня Силач и Инна Стоян, а рядом с ними Фимка Берман — младший Яшкин брат. Мила вдруг заметила на их лицах оживление. Все взгляды устремились куда-то вверх, и Мила невольно повернула голову.

На вершине широкой мраморной лестницы стоял Владыка Велемир. Первое, на что обратила внимание Мила, — одеяние Владыки. До недавнего времени он носил малахитовый кафтан — в память о Горангеле. Сейчас на нем был черный. Широкие откидные рукава были вышиты серебром от краев до локтей, остальная ткань была однотонного черного цвета. Миле почему-то показалось, что цвет кафтана выбран Владыкой не случайно. И это было недобрым знаком.

Велемир окинул Главный холл замка взглядом сверкающих ярко-зеленых глаз.

— Все в сборе, — сказал он; его тон показался Миле сдержанным и напряженным одновременно, как будто Владыка усилием воли старался уменьшить собственную тревогу, которая могла бы передаться его слушателям. — Мне жаль, что сегодня я принес всем вам нерадостную весть. Но в такой момент мы должны вспомнить мудрость, которая гласит: вооружен тот, кто предупрежден. Я не имею права скрывать от вас, что нас ждут тревожные дни.

В холле поднялся возбужденный говор, но Владыка поднял руку в знак молчания, и собравшиеся тотчас затихли.

— Я полагаю, — продолжал Велемир, — что в последнее время кое-кто из вас заметил некоторые нехарактерные особенности в поведении окружающих вас людей: ваших друзей, одноклассников, родных и близких. То, чего прежде вы за ними не замечали. То, что вызвало у вас удивление и озадаченность.

Мила с Ромкой дружно посмотрели на Белку, та растерянно съежилась под взглядами друзей. Повернув голову, Мила заметила, как на нервно переминающегося с ноги на ногу Тимура косятся Берти с Пентюхом.

— Некоторые из вас, возможно, почувствовали, что странные вещи происходят с вами самими, даже если окружающие не заметили в вашем поведении ничего необычного.

Глядя, как взгляд Владыки перемещается с одного лица на другое, Мила почему-то вдруг вспомнила свой сон о близнеце и Многолике. Она подняла глаза на Ромку и заметила на его лице озабоченное выражение. Он больше не смотрел на Белку. Его взгляд был прикован к Велемиру, но казалось, что Ромка смотрит куда-то внутрь себя.

— Все эти странности не случайны, — продолжал Велемир, и все в холле слушали его, затаив дыхание. — Более того, они имеют общую природу. Я скажу всего лишь одно слово, чтобы вы поняли, с чем нам пришлось столкнуться.

Напряжение в холле стало почти осязаемым — Мила как будто ощущала его прикосновение.

Владыка снова окинул взглядом всех присутствующих и отчетливо произнес:

— Это слово — страх.

Собравшиеся в холле ученики и учителя молчали и снова, но уже с новым выражением смотрели друг на друга.

— Троллинбург заражен страхом, — спокойным голосом сказал Владыка, словно смягчая смысл своих слов. — Это именно то чувство, которое с некоторых пор преследует многих из вас. Это то, что вы замечали последнее время друг в друге, но не могли дать верное определение своим наблюдениям.

Мила вспомнила, как Белка с первых дней учебы начала волноваться об экзаменах, словно ей предстояло сдавать их не через девять месяцев, а чуть ли не завтра. Неужели Велемир говорил сейчас об этом?

— Это страх, — словно отвечая на ее невысказанный вопрос, повторил Владыка. — И у этого страха есть имя. С давних времен его называют «кристалл Фобоса», иначе говоря — кристалл страха. Кристалл Фобоса — это очень древнее и таинственное вещество, чья природа до сих пор не разгадана. Но его появление всегда несет с собой страх для всех, кто оказывается поблизости.

Мила сглотнула, уже предвидя, что последует дальше. Опасения не обманули ее.

— Кристалл Фобоса здесь — в Троллинбурге, — по-прежнему спокойным и сдержанным голосом объявил Велемир. — В этом нет никаких сомнений. Мои собственные наблюдения позволяют мне сделать столь неоптимистичное заключение. Чья-то магическая воля активизировала неиссякаемый источник страха.

Белка рядом судорожно втянула воздух.

— Не на всех кристалл Фобоса действует одинаково, — говорил Владыка, и все, собравшиеся в холле, ловили каждое его слово. — Страхи одних становятся заметны невооруженным взглядом. Страхи других остаются внутри и не всегда видимы. Кристалл Фобоса не способен заставить человека бояться того, что никогда прежде не казалось ему страшным, он лишь во много раз увеличивает ваши собственные страхи, которые могут стать, в лучшем случае, тяжелой обузой, а в худшем — кошмарным наваждением.

В холле раздался чей-то негромкий возглас, который тут же смолк, словно накрытый тяжелым покрывалом напряженной тишины. Мила непроизвольно оглянулась на толпу у себя за спиной. На лицах большинства было понимание — они осознали то, что прежде лишь смутно ощущали, то, что в эти минуты Владыка облек в ясные и понятные слова. Она и сама последние недели чувствовала: что-то странное витает в воздухе, что-то неправильное происходит с окружающими ее людьми. Но у нее было столько проблем, что она просто не уделяла этим ощущениям должного внимания.

— Сейчас вы вооружены знанием, — произнес уже более твердым и громким голосом Велемир. — Вам известно, чем именно вызваны ваши страхи. А когда знаешь, с чем тебе предстоит бороться, перестаешь искать врага и начинаешь искать средства, чтобы его одолеть. — Велемир положил руку на мраморные перила лестницы. Понизив голос, он сказал уже совсем не официальным тоном, а так, как обращаются к тем, кого любят, когда хотят их поддержать в трудную минуту: — Я хочу, чтобы все вы осознавали, что впереди нелегкие времена, но при этом твердо знали, что с любой бедой не только можно, но и нужно бороться.

Мила не знала, о чем думают в этот момент остальные, но ей вдруг вспомнилась и Яна Ясколка, дрожащая у кабинета искусства метаморфоз, и светловолосая Юля с ее боязнью высоты. Ей казалось, что в памяти выстроились и другие образы, но сейчас она просто не в состоянии была вспомнить их все.

— Студенты Старшего Дума получат более подробную информацию от деканов своих факультетов, — объявил Владыка. — Для студентов Младшего Дума в самое ближайшее время будут проведены мероприятия с кураторами. Все до единого должны иметь полное представление о том, с чем нам пришлось столкнуться. Я прошу студентов Думгрота не паниковать прежде времени. И в первую очередь — не принимать поспешных решений и, разумеется, не совершать необдуманных действий.

* * *

Этой ночью Мила никак не могла уснуть. Мысленно она пыталась убедить себя в том, что бессонница вызвана словами Велемира, которые сегодня были сказаны для всего Думгрота — о том, что в городе находится кристалл Фобоса. Активизированный чьей-то магической волей кристалл страха, который заставляет всех и каждого бояться, который вытягивает наружу и усиливает в несколько раз самые главные человеческие страхи, способные свести с ума даже тех, у кого крепкие нервы, — чем не повод потерять сон?

Да, именно так, она напугана, как и все остальные в Троллинбурге, говорила себе Мила, в очередной раз поворачиваясь с одного бока на другой, будто это должно было помочь ей уснуть. Мало кто знает, что происходит, когда оживают твои самые глубокие страхи. Не всякий человек может представить себе во всей полноте, как изменится его поведение и он сам, если самый главный страх возьмет власть над ним. Каждый знает, что ему будет плохо, но никто даже приблизительно не может себе представить — насколько плохо. Страх и неизвестность — что может быть хуже?

Но когда ее соседки спали глубоким сном, повинуясь какому-то неясному, но непреодолимому порыву, Мила вылезла из-под одеяла и, опустившись на корточки возле своей кровати, вытащила небольшой чемоданчик. Тихонько открыв его, она достала оттуда темно-коричневую шкатулку с золотистыми металлическими уголками — единственное наследство, полученное ею от Асидоры. Забравшись снова в постель, она уселась в позе йога и открыла крышку шкатулки. Потом прошептала «Свет!» и, когда карбункул в ее перстне ярко засиял красными лучами, дунула на камень. Свет притух — теперь он был слабым, так что его хватало лишь на то, чтобы освещать ноги Милы и лежащую рядом шкатулку вместе с ее содержимым. То, что ей было нужно, лежало поверх остальных предметов: двух волшебных палочек (красно-коричневой, которая принадлежала ей, и угольно-черной, некогда похищенной у Нила Лютова), большого свитка, перехваченного сине-красной лентой (диплом мага, когда-то давно выданный Асидоре), и три свитка поменьше с Зачарованными посланиями (как полагала Мила — от Многолика, как считал Владыка Велемир — созданными Северным оком). Нужным ей предметом была небольшая цветная фотография, с которой на Милу смотрела красивая улыбающаяся пара: ее мама и человек, который, по невероятному внешнему сходству с Милой, мог быть ее отцом. А еще у этого человека было лицо Многолика — такое, каким Мила помнила его до их последней встречи в пещерах Долины Забвения; такое, каким она видела его во сне полторы недели назад.

Она давно не смотрела на это фото и сейчас хорошо понимала — почему. Потому, что это было больно. Ну что может быть хуже, чем иметь отца, который на твоих глазах убил твоего друга и несколько раз пытался убить тебя?! Вот он — ее самый главный страх.

«Твое лицо — это мое лицо, Мила…»

Мила чувствовала, как ее существо раздваивается. Она хотела бы знать, где сейчас Многолик. И она мечтала никогда больше не встречаться с ним. Она думала: «Для всех было бы лучше, если бы он умер в тех пещерах». Но сама она не хотела его смерти. Она мучилась, не зная, кем он приходится ей. Но порой голос внутри нее трусливо шептал: «Проще и безопаснее оставаться в неведении. Ведь правда может оказаться во сто крат хуже, чем самое ужасное неведение». И все-таки в глубине души Мила понимала: рано или поздно, но она должна узнать, является ли Многолик ее отцом или он только враг, чужой по крови.

Мила внимательно посмотрела в серые глаза человека на фотографии. Эти глаза улыбались: добродушно и открыто. Это не могли быть глаза Многолика. Но лицо не обманывало. Перед Милой было его лицо. Его волосы. Его фигура. Это был он. Только взгляд, открывающий душу, принадлежал кому-то другому. Кому-то, с кем Мила никогда не была знакома.

С тяжелым вздохом она положила фото в шкатулку и закрыла крышку. Вернув шкатулку в чемодан, Мила забралась под одеяло. Лежа с открытыми глазами, она смотрела сквозь цветные витражи одного из окон в башне на темное ночное небо и чувствовала, как ее самый главный страх растет в ней, заполняет собой все больше ее существо. Но вместе с этим ощущением в голову пришла одна мысль. Размышляя о кристалле Фобоса, она спрашивала себя: что может быть хуже страха и неизвестности одновременно? Что ж, теперь она, как минимум, знала, чего боится больше всего. Она знала все о своем страхе. Она знала, насколько он может быть сильным. Теперь неизвестность ее не пугала. Остался только страх — самый главный. Уже легче. Даже если однажды ее страх не оставит в ней места ни для чего другого — она, по меньшей мере, знает свой страх в лицо.

«Твое лицо — это мое лицо…»

Спустя некоторое время Мила уснула. Даже страхи иногда засыпают.

Глава 9

Укрощение страха и порождение ужаса

Уже на ближайшем уроке зельеварения студенты Думгрота поняли: маги Троллинбурга не собираются бездействовать и безучастно наблюдать за тем, что будет происходить с городом и его жителями дальше под воздействием кристалла Фобоса. По крайней мере, администрация школы решила принять меры, чтобы ученики могли защитить себя хотя бы самыми доступными для них средствами.

— Зелье, которое мы будем с вами сегодня готовить, называется «Укрощение страха», — объявила Акулина. — По плану мы должны были изучать сегодня совсем другую тему, но…

Акулина, окинув взглядом класс, огорченно сдвинула брови:

— В общем, вам не хуже меня известна причина, из-за которой пришлось внести коррективы в учебную программу.

— Это из-за эпидемии страха, профессор Варивода? — не преминула уточнить Кристина Зудина.

— Эпидемия страха? — немного удивленно переспросила Акулина и тут же заинтересованно хмыкнула: — Вы дали очень удачное название действию кристалла Фобоса, госпожа Зудина. Вы первая, кто назвал это именно так.

Кристина зарделась, с трудом скрывая улыбку, потом перехватила хмурый взгляд Мишки Мокроноса, который всем своим видом давал понять, что не видит повода для радости, и улыбка сошла с ее лица.

— Да, конечно, дело именно в этом — в эпидемии страха, — продолжала Акулина. — Так вот, страх, если его уровень начинает зашкаливать, — это болезнь. Зелье, которое мы с вами сегодня научимся готовить, своего рода вакцина против болезни. Это зелье способно притупить ощущение страха, уменьшить его силу…

— Профессор?! — Иларий Кроха тянул вверх руку.

— Да, господин Кроха, — обернулась к нему Акулина.

Все в классе сразу же с любопытством повернули головы в сторону Илария — он умел задавать неожиданные вопросы. Не подвел и в этот раз.

— Профессор, но почему именно «Укрощение страха»? Почему бы вместо этого не научиться готовить эликсир бесстрашия?

По классу прошелся легкий шепоток. Похоже, об эликсире бесстрашия меченосцы слышали впервые.

Акулина какое-то время слегка удивленно смотрела на Илария. Мила про себя подумала, что через это в свое время прошли почти все учителя. Низкорослый и неулыбчивый Иларий Кроха часто удивлял преподавателей вопросами, которых от него никак не ожидали, и которые, кроме него, никто больше не догадался бы задать.

Довольно быстро справившись с легким удивлением, Акулина озадаченно потерла двумя пальцами висок.

— Я попытаюсь вам объяснить, господин Кроха, — сказала она. — В Троллинбурге сейчас находится человек, в руках которого один из самых опасных в магическом мире артефактов — кристалл Фобоса. Этот человек привел кристалл в действие, из чего следует, что его замыслы далеки от миролюбивых. В подобных обстоятельствах не бояться совсем — глупо.

— Почему? — не выдержал Иларий, неучтиво перебив Акулину.

Однако его невежливость она оставила без внимания. Глубоко вздохнув и еще больше нахмурившись, Акулина убедительным тоном ответила:

— Запомните, господин Кроха: чрезмерный страх делает человека уязвимым, умеренный страх делает его осмотрительным. В сложившейся ситуации второе предпочтительнее.

Иларий немного съехал на стуле и, судя по его лицу, всерьез задумался над словами профессора зельеварения.

— Действие эликсира бесстрашия таково, — говорила Акулина, — что человек напрочь лишается всех своих страхов. Лишившись их, он уже не боится ни за себя, ни за других. К примеру, он не оглянется назад, чтобы защитить друга, когда тому будет угрожать опасность. — Мила с Ромкой обменялись тревожными взглядами. Иларий с Костей и Кристина с Анжелой сделали то же самое. — Он перестанет бояться боли и даже смерти. А значит, потеряет всякую осмотрительность, когда опасность может угрожать ему самому. А жизнь все-таки чего-то стоит, чтобы терять ее без пользы.

Мила про себя согласилась с Акулиной: умереть ради чего-то — стоит, но умирать просто так, потому что ты перестал бояться смерти, и то не самостоятельно, а под действием какого-то эликсира, — действительно глупо.

— Этот эликсир используют только в исключительных случаях, — продолжала Акулина. — Когда нет другого выхода. Слишком непредсказуемы последствия. У нас с вами есть выход. Куда больше пользы мы можем сейчас получить от умеренного страха, чем от абсолютного бесстрашия. Поэтому раскрывайте свои конспекты. Прямо в эту минуту там уже появляется описание и состав зелья «Укрощение страха».

* * *

Сентябрь подходил к концу, и одновременно приближался день, когда должно было состояться «Шоу монстров» Массимо Буффонади. Плакаты, анонсирующие представление, были расклеены на всех столбах города, и с каждого из них смотрело лицо неясных очертаний с налитыми кровью глазами и оскаленной пастью. Разобрать, что за монстр изображен на плакатах, было совершенно невозможно, но при этом почему-то от одного взгляда на него становилось жутко и по коже бежали мурашки.

В день премьеры почти все в Львином зеве были заняты сборами. Девушки увлеченно выбирали наряды, а ребята наперебой высказывали предположения, каких же монстров им сегодня явит Буффонади.

Когда до шоу оставалось чуть больше получаса и уже пора было двигаться в сторону Театра Привидений, Мила, Ромка и Белка вышли из гостиной и столкнулись там со своим деканом.

— Госпожа Рудик, госпожа Векша и господин Лапшин, — обратилась к друзьям Альбина, на ходу надевая на руки синие атласные перчатки, — как раз вы мне и нужны.

Друзья переглянулись.

— Хочу проинформировать вас, что места, соответствующие вашим билетам, займут меченосцы из Старшего Дума. Вы сегодня удостоены чести сидеть в одной ложе со мной.

У Ромки от оказанной чести отвисла челюсть.

— Что случилось, господин Лапшин? — поинтересовалась Альбина, заметив Ромкину реакцию. — Не понимаете, чем заслужили?

Ромка что-то невразумительно промычал.

— Объясняю, — отвечала Альбина. — За последние два года стало традицией, что во время очередной премьеры в Театре Привидений случается какое-нибудь скандальное происшествие. По некоему, крайне загадочному, стечению обстоятельств вы трое каждый раз умудряетесь находиться слишком близко к эпицентру скандала. Мне не доставляет удовольствия, когда моих учеников в чем-то обвиняют. В связи с этим сегодня во время представления вы будете находиться под моей протекцией. Подойдете ко мне в фойе. До встречи.

С этими словами Альбина окинула ребят бесстрастным взглядом и вышла из Львиного зева.

— Под протекцией? — тихонько переспросила Белка, глядя на дверь. — Это что значит?

— Это значит — под прикрытием, — неуверенно ответил Ромка.

— Не-а, — покачала головой Мила. — Это значит — под присмотром.

Ромка резко повернулся к Миле.

— Альбина решила нас контролировать?!

— Похоже на то, — кивнула Мила.

— Ничего себе! — возмущенно выдохнул Ромка.

— Нормально, — ответила Мила. — Она же нас еще на первом курсе честно предупредила, что будет нам другом, матерью и надзирателем в одном лице. Вот — выполняет обещание.

— Ну да, — поддержала Милу Белка. — Все честно.

Ромка хмуро на них покосился.

— Сдурели?! Я что, китайский пекинес, чтобы меня на поводке гулять выводить?

Мила с Белкой переглянулись и дружно прыснули со смеху.

— Хорош ржать, — обиженно насупился Ромка.

Мила подняла на него глаза.

— Ромка, ничего не поделаешь, — сказала она. — Если Альбина так решила, то проще смириться. Ты же ее знаешь.

Ромка многозначительно хмыкнул, давая понять, что ничего хорошего в этом нет, и, демонстративно засунув руки в карманы куртки, словно в знак протеста против ограничения его свободы, направился к выходу.

— Зато у нас, может быть, впервые появился шанс посмотреть представление, — бросила ему вслед Мила. — Мы же ни разу полностью не…

Ромка хлопнул дверью.

— Обиделся, — прокомментировала Белка.

Мила кивнула.

— Думаешь, Альбина зря так? — Белка вскинула глаза на Милу. — Ты же тогда не виновата была, когда Лучезарный… ну…

Мила помнила, как подставил ее тогда Нил Лютов. После его заклинания год назад на премьере Поллукса Лучезарного Марс в исполнении лицедея предстал перед сотнями троллинбургцев в наряде из жидких экскрементов. У Милы чуть не отобрали ее карбункул, однако в конце концов Поллукс назначил ей почти символическое наказание — отчистить от экскрементов помост. Мила тогда говорила своему декану, что она ни в чем не виновата. Она не знала точно, поверила ей Альбина год назад или нет, но сейчас декан Львиного зева, видимо, решила подстраховаться.

— Не знаю, — ответила Мила на Белкин вопрос. — Может, зря. А может, и не зря.

* * *

Беспокоиться им не пришлось — Альбина сама подошла к ним в фойе театра и велела следовать за ней. Это очень смахивало на конвой, но делать было нечего.

В ложе уже было двое ребят: студенты восьмого курса Алик Дружинин и Захар Кулич. Они вежливо встали, когда вошла Альбина, и, бросив на третьекурсников безразличные взгляды, снова сели.

— Господа Лапшин, Рудик и Векша, ваши места во втором ряду ложи, — объявила Альбина, игнорируя возмущенное выражение Ромкиного лица — он даже не пытался скрыть, что недоволен так называемой «протекцией» Альбины. Усевшись в одно из кресел второго ряда ложи, Ромка скрестил руки на груди и принялся хмуро пялиться на заполняющийся зрителями театр поверх головы низкорослого Дружинина.

Миле повезло меньше всех. Ей досталось место позади Альбины, которая в компании двух взрослых ребят, как ни странно, оказалась самой высокой. У Белки обзор был не намного лучше: голова сидящего перед ней Захара Кулича была лишь на пару сантиметров ниже головы Альбины.

Заметив, как Белка с Милой вытягивают шеи, пытаясь найти такое положение головы, чтобы появился хоть минимальный обзор, Ромка со злорадной ухмылкой прошептал:

— Ну как, есть шанс посмотреть представление?

Мила с трудом удержалась, чтобы не показать ему язык.

Но вместо этого лишь выразительно фыркнула и откинулась на спинку кресла.

Ромка захихикал: кажется, ему полегчало.

Но Мила все-таки нашла более-менее удобную позу: поставив локоть на правый подлокотник кресла и опершись подбородком на руку, она обнаружила некое подобие окошка над плечом Альбины. Довольно улыбнувшись, Мила принялась рассматривать ложи, попавшие в ее поле зрения. Как оказалось, доступны ее взгляду были в основном ложи второго яруса. В одной из лож Мила заметила Амальгаму.

Декан Золотого глаза сидела в центре первого ряда ложи прямо напротив них. По правую сторону от нее сидели Платина и Бледо. Последний, видимо, в качестве вип-персоны. Все-таки он был племянником главной звезды сегодняшнего вечера — Массимо Буффонади.

Мила перевела взгляд, и внутри шевельнулось какое-то странное ощущение — тревожное и одновременно приятное: по левую сторону от Амальгамы сидел Гарик. Выражение лица у него было непривычное — чересчур серьезное; даже в глазах и уголках губ не было характерной для него улыбки. Мила обратила внимание на сидящего рядом с Гариком мужчину: восковое лицо, скупое на выражение каких-либо эмоций, высокомерный и холодный взгляд — не сдержанно-холодный, как у Альбины, а враждебно-холодный, будто его обладатель не слишком любил людей. Одет он был в однотонный черный кафтан с узкими длинными рукавами и стоячим воротником, закрывающим шею. На длинных темных волосах местами проступала седина.

Мила впервые видела этого человека и не знала, кто он, но ей почему-то показалось, что его строгость каким-то странным образом передается сидящему рядом Гарику.

Мила неодобрительно качнула головой и с трудом отвела взгляд от непривычно серьезного лица Гарика, чтобы рассмотреть сидящих во втором ряду ложи. Присмотревшись повнимательнее, она узнала только двоих: Алюмину и Рема Воронова, который, по всей видимости, занимал сейчас место Нила Лютова.

Мила не испытывала злорадства из-за того, что Лютов в данный момент находился в Доме Знахарей: без сознания, под действием странных чар — то ли собственного страха, то ли чужого порабощения. После того как Мила узнала некоторые подробности об этих чарах, под действием которых оказался не только Лютов, но и Анфиса, она даже самому ненавистному ей человеку не пожелала бы подобного. Однако сейчас Мила все же испытывала своего рода удовлетворение: в этот раз никакая его подлость не испортит ей представления.

От нечего делать Мила продолжала рассматривать ложи напротив. Она подняла взгляд выше — обзор открывал ей только две ложи третьего яруса. В одной из них Мила, к огромному своему удивлению, среди нескольких незнакомых ей людей заметила господина Некропулоса — кладбищенского сторожа. Сейчас он выглядел гораздо презентабельнее, чем при их знакомстве на кладбище. Мила сначала поймала себя на мысли, а кто же в отсутствие кладбищенского сторожа охраняет кладбище? Но потом подумала: не может же господин Некропулос сидеть в своей сторожке неотлучно? Наверняка он выходит в город. Возможно, у него даже есть семья и он проводит с ней свое свободное время, которое у него, конечно же, должно быть. Вероятно, кто-то подменяет его на кладбище или же господин Некропулос накладывает на территорию кладбища и на ворота какие-нибудь специальные заклинания.

Соседняя ложа была занята студентами Думгрота, а именно — белорогими. Первым, кого Мила сразу узнала, был Сергей Капустин. Он сидел в первом ряду, и Мила не сразу поняла, что он смотрит в сторону их ложи. Заметив, что в эту минуту Капустин обнаружил ее за спиной Альбины, Мила быстро отвела взгляд. Неприкрытая враждебность в его взгляде вызывала у нее непреодолимое желание сползти под кресло и на корточках, чтоб никто не видел, выползти из ложи.

От позорного бегства Милу спасло появление в единственной пустующей в театре ложе, находящейся на втором ярусе, создателя «Шоу монстров» — Массимо Буффонади.

Одет он был довольно скромно, как хозяин какой-нибудь торговой лавки или мастерской: длинный распахнутый сюртук оливкового цвета, выглядывающая из-под сюртука зеленовато-коричневая рубашка, непокрытая голова. Массимо Буффонади не стал садиться, да и, как заметила Мила, кресел в его ложе не было. Положив руки на перила ложи, Буффонади окинул взглядом театр. Ни взволнованного трепета, как у Лирохвоста, ни торжественного величия, как у Поллукса Лучезарного, в его взгляде не было. Темные глаза итальянца по обычаю сверкали свойственным, наверное, только уроженцам Апеннин блеском, но в то же время его взгляд не выражал ничего особенного. Мила вдруг поняла: что бы ни увидели сейчас собравшиеся здесь зрители, какие бы чувства они ни испытали, для Массимо Буффонади это была просто работа, к которой он относится без лишних эмоций. Ему, в отличие от Лирохвоста и Лучезарного, не нужно было вдохновения, он просто использовал способности, которые были в нем заложены от рождения. Ведь именно так сказал он несколько дней назад Миле?

Массимо Буффонади вдруг церемонно поклонился собравшимся зрителям, приложив руку к груди. Раздались громкие аплодисменты в знак приветствия, но одновременно — и нетерпения: зритель требовал зрелищ от творца ужасов. И творец ужасов приподнял вверх руки, как бы призывая зрителя к тишине и тем самым объявляя — шоу начинается.

Мила почувствовала, как, стянувшись внутри, к горлу подкатил ледяной комок. Если бы она не находилась сейчас в безопасности: в наполненном людьми театре, за спиной своего декана, а не в каком-нибудь безлюдном тихом переулке, — то решила бы, что чего-то боится. Она посмотрела по сторонам: на лица друзей, на лица зрителей в ложах — и поняла, что все сейчас чувствуют то же, что и она. А ведь шоу еще даже не началось!

Впрочем, Мила тут же поняла, что ошиблась. Шоу началось. Она не могла видеть того, что видели зрители в первых рядах лож, но она слышала звуки. Казалось, что трещат половицы партера, словно что-то пробивается наружу сквозь пол в театре, ломая деревянные доски.

— Что это? — едва слышно прошептала рядом Белка.

— Надо спросить у нашего декана, — яростно прошептал в ответ Ромка — хмурясь, он приподнялся в кресле, делая отчаянные попытки разглядеть поверх плеча Алика Дружинина, что происходит внизу.

Мила тоже немного приподнялась в кресле, услышав, как во много раз громче прежнего затрещали половицы партера, и следом по театру прокатился наполненный ужасом вдох — единый вдох нескольких сотен людей. Мила еще не видела того, что видели другие, но уже почувствовала, как приближается и вот-вот захлестнет ее волна панического страха.

Треск досок вдруг стал оглушительным, словно весь пол рассыпался на щепки, и тут же воцарилась холодящая кровь тишина. Первое, что увидела Мила, — два огромных черных крыла. Они казались гигантскими вигвамами, выросшими в круглом полом пространстве театра и разрастающимися с каждой секундой. Но вот крылья распахнулись, ударив краями по ложам первого яруса, и под истерические крики зрителей над крыльями выросло огромное существо, похожее на человека и птицу одновременно. Человеческое тело, местами покрытое черным оперением, венчала голова хищной птицы с острым клювом и пронизывающим, злобным взглядом черных глаз. Существо раскрыло клюв и издало душераздирающий крик.

Добрая треть зрителей в театре отозвались на этот крик испуганными воплями. Мила сглотнула ужас, камнем застрявший в горле. Она узнала это существо по описанию из первого тома Мирового Бестиария. Имя этого монстра было Див — древний славянский демон, принимающий облик человека-птицы, сеющий страх и предрекающий смерть своим жутким птичьим криком.

Тем временем Див вытянул длинную птичью шею вперед и вновь гортанно закричал. Скрежет когтей по поверхности стекла, эхо, доносящее вопль падающего в пропасть, клокот смертоносной лавы где-то в земных недрах — вот что было в этом крике. Миле вдруг стало невыносимо жутко. Она почувствовала, что это конец. Что они сейчас все умрут. Просто потому, что в этом крике не было ничего, кроме предзнаменования смерти.

Первой в их ложе не выдержала Белка. Она закрыла уши руками и пронзительно завизжала. Мила не остановила ее. Она не понимала, почему сама до сих пор не кричит от ужаса, почему сидит как каменная и не может издать ни звука. А она и впрямь не могла пошевелиться. Страх сковал ее горло и все ее тело. Она даже не повернулась, лишь боковым зрением увидела, что Ромка трясет Белку за плечо и кричит ей:

— Иллюзия! Он не настоящий! Он только иллюзия! Смотри! Смотри же!

В этот миг выросший выше второго яруса Див наклонил голову, словно пряча ее под крыльями. Во все стороны полетели черные перья, и в опустевшем пространстве театра взвилась в воздух возникшая из ниоткуда небольшая черная птица. Хлопая крыльями, она рванулась к ложе Массимо Буффонади и исчезла в нескольких миллиметрах от протянутой вперед руки творца ужасов, словно бы он поймал ее в кулак.

В театре воцарилось наэлектризованное недавним страхом молчание. Зрители в недоумении смотрели в пустоту в центре театра, где только что находилось чудовище, выглядевшее настолько реальным, что даже мысль об иллюзии казалась чистой воды самообманом.

Алик Дружинин наклонился вперед и нервным голосом сообщил:

— Пол целый. Целехонек!

Альбина повернула голову и поочередно окинула взглядом находящихся в ложе меченосцев. Потом отвернулась, не сказав ни слова. Ее лицо было привычно бесстрастным. Казалось, что декан Львиного зева была единственным человеком в этом театре, которому удалось сохранить, как минимум, внешнее спокойствие, тогда как лица остальных выражали богатую гамму чувств: от утихающего испуга до паники, способной взорваться наподобие бомбы.

По театру прошел легкий шепот — зрители переговаривались друг с другом, приходя в чувство. Миле показалось, что в многоголосии толпы слышится одновременно и растерянное волнение и возбужденное ликование, словно одни никак не могли избавиться от испытанного страха, а другим их страха стало мало. И словно в ответ на эту мысль по театру пронеслась сначала слабая и нерешительная, потом все возрастающая и наконец взорвавшая тишину волна аплодисментов. Зритель рукоплескал творцу ужасов.

Мила повернула голову, чтобы посмотреть на стоящего в своей ложе Массимо Буффонади. Итальянец выглядел так, будто к произошедшему не имел никакого отношения, но, тем не менее, в ответ на овации он вновь отвесил церемонный поклон.

Мила растерянно смотрела по сторонам. Она никак не могла понять, почему зрители аплодируют так, словно они очень довольны. Нет, разумеется, она понимала, что Массимо Буффонади оказался гениальным творцом ужасов — его иллюзия выглядела даже чересчур реалистичной. Но все-таки… Странно испытывать такой восторг, когда лишь минуту назад ты чуть не умер от страха. Судя по тому, какими озадаченными взглядами обменялись Ромка с Белкой, они полностью разделяли мысли Милы по этому поводу.

Тем временем овации стихли. В ложе Массимо Буффонади стало темно, словно свет от громадной люстры на потолке внезапно перестал проникать в нее. Фигура итальянца в мгновение ока словно растворилась во мраке, и… ярусы в театре с глухим скрипом поехали по кругу в противоположные стороны. Театр Привидений не изменял своим традициям.

Пока ярусы двигались по кругу, Мила бросила взгляд в ложу напротив и немало удивилась безмятежному выражению лица Бледо Квита, сидящего возле Платины. Он ничуть не был напуган. С одной стороны, видеть шарахающегося от собственной тени Бледо таким невозмутимым было непривычно, но, с другой… Кто знает, возможно, чудовища и монстры, а вернее — их иллюзии, стали для племянника творца ужасов лишь привычным развлечением.

Когда ярусы остановились, в ложе Буффонади снова вспыхнул свет. Зритель приготовился к очередной иллюзии — в воздухе опять повисло напряжение. И творец монстров не заставил себя ждать.

Из-за спины Буффонади с истошными воплями вылетели три крылатых существа. Всего миг — и одно из них пронеслось со свистом, оставляя за собой шлейф серебристого сияния, мимо их ложи. Мила от испуга схватилась за спинку кресла Альбины, но тут же, опомнившись, убрала руки. Крылатые существа носились в воздухе с такой безумной скоростью, что рассмотреть их сначала было совершенно невозможно, тем не менее это выглядело жутко, от них веяло чем-то диким и первобытным. Мила каждой клеточкой своего тела ощущала опасность.

И тут одно из существ замерло в воздухе в двух метрах над ними. Оно было ужасно.

Все тело существа было покрыто стальной чешуей. На выставленных вперед согнутых руках опасно сверкали огромные острые когти из стали. Крылья были покрыты золотым оперением, а на голове вместо волос извивались самые настоящие змеи. Они шипели, высунув наружу раздвоенные языки, и от этого шипения Мила почувствовала резкую горечь во рту и подкативший к горлу комок тошноты.

Но что было поистине жутким — это лицо существа. Глаза на этом лице источали безумие и беспредельную, неизведанной силы ярость. Рот был раскрыт в угрожающем оскале, и наружу торчали страшные клыки.

— Горгоны, — приглушенным сдавленным голосом пробормотал Ромка.

Белка громко охнула.

— Но они же… они же… — прошептала она и, увидев, что горгона поворачивает к ним голову с шипящими змеями, с криком спряталась за сидением Захара Кулича.

Мила вспомнила строки из Мирового Бестиария: взгляд горгон превращал людей в камень. В первый момент она хотела, как и Белка, спрятаться за креслом Альбины, но передумала и просто повернула лицо в ту сторону, где сидел Ромка. И тут же ахнула! Ромка продолжал упрямо смотреть на горгону и вот-вот должен был встретиться с ней взглядом. Мила не видела Альбину и старших меченосцев, но была уверена, что все они от беды подальше поспешили спрятать глаза. Но Ромка смотрел вперед!

— Ромка, что ты делаешь? — в ужасе прошептала Мила. — Ты с ума сошел? Взгляд горгоны превращает в камень!

— Это не горгона, — сцепив зубы и нахмурив брови, сказал Ромка. — Это иллюзия. Это театр. Это цирк. Это ненастоящее. Это иллюзия…

Мила вытаращила глаза от изумления: этот упрямый осел не был ни в чем уверен — иначе с чего бы ему вдруг начать долдонить одно и то же этими немыслимо короткими предложениями? — но при этом все равно продолжал смотреть!

В этот момент все звуки в сознании Милы слились в один: змеиное шипение, людской гвалт, удары собственного сердца. Она смотрела на Ромку и вдруг заметила, что на его лице, по-прежнему выражающем ужас, одновременно заиграла самодовольная улыбка.

— Не настоящие, — прошептал он с ликованием в голосе, глядя прямо перед собой.

Мила нерешительно повернула голову и оцепенела: горгона смотрела ей в глаза, щеря звериную пасть. Ярость ее взгляда проникала в Милу, как живой, хоть и невидимый, огонь, но ни дрожащие руки Милы, ни пылающее от страха лицо не каменело!

Горгона издала свирепый вопль, словно поняла, что ее только что рассекретили, и, взмахнув крыльями, рванулась прочь от их ложи.

Только после этого Мила осмелилась посмотреть вокруг. Большинство зрителей в театре прикрывали глаза руками. Некоторые отворачивались от носящихся вдоль лож горгон. И лишь единицы не боялись смотреть на этих чудовищ.

Взгляд Милы невольно потянулся в сторону ложи напротив. Амальгама выглядела скорее хмурой, чем напуганной. Сидящий рядом с ней мужчина в черном оставался невозмутим. Лицо Гарика выражало настороженность, но не страх. Платина была бледна как мел. Алюмины во втором ряду ложи вообще не было видно. Но сильнее всего Милу поразило лицо Бледо — он улыбался! Лениво глазел с блуждающей улыбкой на лице на жутких монстров, словно для него это была просто забава. Видимо, Массимо Буффонади приучил своего племянника к чудовищам с колыбели.

В последующие полчаса Массимо Буффонади легко убедил зрителей, что способен создавать самые разнообразные наваждения и каждое новое может быть во сто крат ужаснее предыдущего. В частности, Мила узнала, что джинны — это не только забавные чародеи из волшебных ламп, но иногда и злобные существа, отвратительные на вид. Когда из воздуха, сначала расстелившись туманом, а потом выросши до потолка, появился один такой джинн, принявший поочередно облики безобразного человека, шакала и змеи, Мила решила, что никогда не станет пытаться вызвать джинна, чтобы попросить его исполнить желание. Лучше уж исполнять желания собственными силами, чем еще раз увидеть это зловещее существо.

Вслед за джинном наводили ужас на зрителей скандинавские чудовища. Сначала это был огромный крылатый дракон Фафнир — хранитель гномьего золота с далеких северных земель. Он выпускал сизый дым из синих ноздрей и сверкал желтыми, как сияющее на солнце золото, глазами. После него в центре театра появился гигантский черный волк Фенрир, больше похожий на оборотня-людоеда. Казалось, что от его веса театр вот-вот разлетится в щепки — настолько он был огромен. Он щерил пасть в зверином оскале и все время продолжал расти — до тех пор, пока его тень не накрыла собой все, до единой, ложи в театре и зрителей, на лицах которых не было ничего кроме дикого, первобытного ужаса.

Но лишь один взмах руки Буффонади — и Фенрир растаял в воздухе, как тень, бежавшая от света. Не успели зрители облегченно выдохнуть и выдать очередную порцию бурных оваций, как вновь что-то начало происходить с полом в партере.

Сначала послышался странный булькающий звук, словно под полом находилось озеро и по какой-то причине оно вдруг начало бурлить.

В этот момент Мила почувствовала на себе чей-то взгляд и, повернув голову в сторону ложи Массимо Буффонади, увидела, что он смотрит на нее. Заметив, что привлек к себе ее внимание, творец ужасов слегка кивнул ей головой. Это было похоже на знак признательности. И тут же Мила догадалась, что сейчас последует. Удивленный возглас Алика Дружинина подтвердил ее опасения.

— Болото?!

Мила не могла видеть, но и так догадалась: в эту секунду пол в партере исчез, а вместо него появилось черно-зеленое, побулькивающее, словно вырванное из самой чащи леса, болото.

Испуганные возгласы и напряженное, пропитанное ужасом дыхание зрительской массы наполнило театр еще до того, как Мила увидела его.

Желтые глаза с вертикальными зрачками, два ряда огромных зубов, длинная шея и покрытое блестящей чешуей тело — это было хорошо ей знакомое Чер-Мерсское чудовище. Вот только ощущения Милы не шли ни в какое сравнение с тем, что она испытала два года назад на болотах Черной Пади.

— Это то, что я думаю? — огромными глазами пялясь на монстра, спросил Ромка.

Мила сочувственно посмотрела на приятеля. Она почувствовала себя неловко, поскольку, в отличие от подавляющего большинства зрителей, а главное — собственных друзей, совсем не испытывала страха. И не потому, что эта иллюзия не удалась Буффонади. Нет, Чер-Мерсское чудовище, которое в данный момент, раскрыв пасть с двумя рядами огромных острых зубов, оглушало театр громоподобным ревом, выглядело поистине ужасающе. Просто Мила встречалась с ним, видела его своими глазами, обоняла собственным носом смрад, который исходил от водяного дракона, была на волоске от смерти, и теперь ее сознание безошибочно отличало реальность от иллюзии. Оказывается, однажды встретившись с реальностью, ты уже никогда не испугаешься созданного кем-то наваждения.

— Да, — ответила Мила Ромке. — Оно самое. Чер-Мерсское чудовище.

Ромка, не мигая, следил за разворачивающим в их сторону голову монстром. Его глаза расширились еще больше, рот от ужаса открылся. Еле слышно, но вполне членораздельно он произнес:

— О-фи-геть!

Мила только плечами пожала. Если бы ей вздумалось сейчас сказать ему, что ничего ужасного в этом монстре нет, то он, пожалуй, решил бы, что она над ним издевается.

С Белкой дело обстояло еще хуже. Вцепившись обеими руками в спинку кресла Захара Кулича, она чуть ли не клевала носом в собственные колени и тихонько, очень жалобно постанывала. Кажется, для Белки смотреть на чудовищ и монстров было выше ее человеческих возможностей. Она, совершенно очевидно, не верила ни в какие сказки об иллюзиях. Чер-Мерсский монстр для нее был реален, и вряд ли кто-то мог бы убедить ее в обратном.

Заглянув в первый ряд их ложи поверх плеча Альбины, Мила смогла увидеть лица Алика Дружинина и Захара Кулича. Они сидели, словно одеревеневшие, вжавшись в спинки своих кресел, и совершенно одинаковыми полубезумными взглядами таращились на Чер-Мерсского монстра.

Ужас. Кругом был ужас. Порожденный всего лишь умело созданным наваждением.

Мила снова глянула в сторону ложи напротив. Алюмины по-прежнему не было видно. Либо она пряталась за сидением своей матери, как Белка, либо просто упала в обморок, причем уже давно. Мила почувствовала досаду — хотела бы она, чтобы Алюмина увидела Чер-Мерсского монстра, пусть даже не настоящего, а всего лишь иллюзию. Ей бы и иллюзии хватило, чтобы от страха сделать под собой лужу. Мила еще помнила, как Алюмина издевалась над ней: «Если представить эту рыжую, болтающуюся на шее монстра, как сопля, можно умереть от смеха». К сожалению Милы, Алюмина не могла сейчас оценить, до чего же забавная зверушка — этот Чер-Мерсский монстр.

Но продолжать и дальше упиваться своей обидой Миле было не суждено. Она увидела, как резко поднялась со своего места Платина — видимо, ее нервы были на пределе от царящего вокруг ужаса и паники и она решила покинуть ложу. Но, не сделав даже шага, Платина вдруг покачнулась, побледнела как полотно и упала на сидение. Мила нахмурилась от плохого предчувствия, наблюдая, как дернулась Амальгама, оборачиваясь к своей старшей дочери. Обнаружив Платину без сознания, Амальгама принялась энергично махать красным платком перед лицом девушки. Из-за кресел переднего ряда наконец появилась растерянная и испуганная физиономия Алюмины. К Бледо вернулось его прежнее выражение лица: испуганного и забитого юноши. Поднялись со своих мест Гарик и мужчина в черном, беспокойно поглядывая на не приходящую в себя старшую дочь профессора алхимии.

— Платина потеряла сознание, — сказал Ромка, поднявшись со своего места и рассматривая прищуренным взглядом происходящее в ложе напротив.

Мила промолчала. У нее было навязчивое ощущение дежа вю. Это уже было. Она подобное уже видела, но только… Только видела она не со стороны, а вблизи! Платина упала точно так же внезапно, не издав ни единого звука, как ее двоюродный брат Лютов! Как Анфиса!

Амальгама тем временем выпрямилась во весь рост и, повернувшись в сторону ложи Массимо Буффонади, что-то прошептала. Почти в тот же миг итальянец повернулся к ней, будто услышал обращенные к нему слова. Быстрым взглядом он оценил произошедшее в ложе, после чего сделал небрежный жест рукой в сторону рычащего Чер-Мерсского монстра — словно выбрасывал мусор, до этого зажатый в кулаке, — и чудовище, подернувшись легкой рябью, превратилось в дымку, а потом и вовсе исчезло.

Мила поняла: парад монстров закончился.

* * *

В фойе возникла давка. Потерявшая сознание девушка явно не была частью программы. Подавляющее большинство наблюдавших представление троллинбургцев сочли, что девушка потеряла сознание от сильных эмоций, которые были вызваны очередной иллюзией Массимо Буффонади. Но это происшествие оставило у каждого неприятный осадок. На лицах людей легко угадывалось беспокойство, и они торопились покинуть театр.

Мила, Ромка и Белка не были исключением. Они уже направлялись к выходу, когда толпа в фойе расступилась, и Мила увидела стремительно шагающую к ней Амальгаму Мендель.

Бесцеремонным жестом она оттолкнула в разные стороны Ромку и Белку — последняя еле устояла на ногах, поскользнувшись на мраморном полу.

— Это ты! — нависла над Милой Амальгама, полным злобной ярости взглядом словно пытаясь пригвоздить ее к полу. — Это все твои выходки! Ты наслала заклинание на мою дочь?! Признавайся сейчас же!

Мила сглотнула, в ужасе пытаясь отстраниться от Амальгамы.

— Сначала Нил! Теперь Платина! Это все твоих рук дело! И не вздумай мне лгать!!!

Амальгама почти кричала и, казалось, вот-вот ударит Милу.

— Ну, дрянь такая, скажешь ты или нет, что сделала с моей дочерью?!! — рявкнула она прямо в лицо Миле.

— Госпожа Мендель!!! — раздался громоподобный голос, и Мила чуть не осела на пол от облегчения.

Амальгама резко повернулась — в нескольких шагах от них стоял Владыка Велемир.

— Я хочу знать, что здесь происходит, госпожа Мендель, — холодно произнес Велемир, из-под бровей глядя на Амальгаму недовольным, хмурым взглядом.

Мила удивилась, что Велемир называл Амальгаму не «профессор», как обычно, а «госпожа». Видимо, здесь, в общественном месте, для всех он был прежде всего Владыкой, и лишь потом директором Думгрота.

— Владыка, я уверена, что именно эта девчонка совершила нападение на мою дочь, — отчеканила Амальгама звенящим от ярости голосом.

Велемир несколько секунд пристально смотрел на нее, потом повернулся и окинул взглядом фойе театра. Мила сделала то же самое и пожалела, что не может провалиться сквозь землю. Все, кто находился сейчас в фойе, с шокированным выражением на лицах пялились на них во все глаза. Мила моментально представила себе, о чем завтра будет сплетничать вся школа. Ну просто заголовок для первой полосы «Троллинбургской чернильницы»: «Скандальное происшествие после шоу монстров»!

— Представление закончено, господа, — громко объявил Велемир. — В связи с этим попрошу всех покинуть театр.

Нечаянные свидетели стычки, бросая косые взгляды на Милу и Амальгаму, стали один за другим расходиться. Когда в фойе почти никого не осталось, кроме друзей Милы, так и застывших по обе стороны от нее, шагах в пяти, Велемир обратился к декану Золотого глаза:

— Позвольте узнать, какие у вас имеются основания для подобного обвинения, госпожа Мендель?

Амальгама резко повернула голову и смерила Милу убийственным взглядом.

— Я слишком хорошо знаю эту девочку, Владыка, — заявила она, высокомерно выпячивая подбородок. — Она воровка и обманщица. Но это известно всем. Именно она была рядом с моим племянником, когда с ним случилось несчастье. Кроме всего прочего, моя младшая дочь Алюмина своими глазами видела ссору между Платиной и этой девчонкой. Платина хотела вывести ее на чистую воду, заставить признаться в том, что она сделала с Нилом. Это же очевидно: она, — Амальгама ткнула пальцем в сторону Милы, — она просто свела счеты с моей дочерью за то, что та пыталась ее разоблачить! То, что сегодня случилось, — ее рук дело!

— Руки госпожи Рудик были за моей спиной, Амальгама, — раздался позади Милы хладнокровный голос Альбины.

Мила обернулась и с благодарностью посмотрела на своего декана.

— У нее не было никакой возможности сделать то, в чем вы ее обвиняете, чтобы это осталось незамеченным для меня, — невозмутимо продолжала Альбина.

— Эта девчонка слишком хитра и изобретательна, Альбина, вы даже не представляете себе…

— Ошибаетесь, — не допускающим возражения тоном прервала ее декан Львиного зева. — Представляю. Я позволю себе напомнить, что эта девочка — ученица моего факультета, а я неплохо знаю своих учеников, Амальгама. К тому же, — слегка, как показалось Миле, задетым голосом добавила она, — еще ни одному магу не удавалось швыряться заклинаниями из-за моей спины, так чтобы я этого не заметила. Вряд ли такой подвиг по плечу ученице, несмотря на всю ее изобретательность.

Амальгама, казалось, проглотила чайник: она закипала от ярости, и было такое чувство, что вот-вот у нее из ушей пойдет пар.

— Мне кажется, достаточно, — подал голос Велемир. — Я не услышал ничего такого, что доказывало бы вину этой девушки, госпожа Мендель, поэтому предлагаю на сегодня закончить обсуждение этой темы.

Он окинул взором присутствующих:

— Инцидент исчерпан?

Амальгама взбешенным взглядом посмотрела сначала на Альбину, потом на Милу и процедила сквозь зубы:

— Исчерпан.

После чего повернулась и широким шагом устремилась к выходу из театра.

Глава 10

Самый главный страх

— Поверь мне, никто не думает, что ты имеешь к этому отношение, — убежденно сказал Гарик.

Они вдвоем сидели в пустом классе. На этот час, сразу после обеда, у третьекурсников-меченосцев было назначено мероприятие с куратором, на котором Гарик должен был рассказать своим подопечным о кристалле Фобоса. Белка задержалась в библиотеке, а Ромка в очередной раз пожертвовал обедом, чтобы навестить в Доме Знахарей Анфису. Остальные меченосцы либо все еще были в Дубовом зале, либо гуляли в парке. Мила же пообедала очень быстро, а идти в парк, где все кому не лень из-за скандала с Амальгамой стали бы коситься на нее, не было желания. Поэтому она сразу поднялась в отведенную для мероприятия аудиторию, а Гарик уже был здесь.

— Амальгаму можно понять, — как-то не слишком уверенно говорил он, — сначала племянник, потом дочь. Вот она и…

— И теперь пол-Думгрота считает, что я жуткий монстр, который нападает на всех подряд, — удрученно резюмировала Мила. — Куда там чудищам Буффонади!

Гарик усмехнулся, но при этом посмотрел на нее с сочувствием.

— Те, у кого есть голова на плечах, так не считают, — сказал он. — В одной ложе с тобой была профессор Ледович, и лично я ни за что не поверю, что в ее присутствии кому-то удалось бы выкинуть такой фортель, а она при этом ничего не заметила. Большинство думгротцев думают так же.

Мила благодарно улыбнулась своему куратору, понимая, что он пытается поддержать ее.

— А как ты считаешь, — спросила она через секунду, — что случилось с Платиной? С Лютовым, с Анфисой…

Гарик нахмурился и озадаченно пожал плечами.

— Теперь, когда мы знаем о кристалле Фобоса… Мне кажется, что то состояние, в котором они находятся, вызвано действием кристалла. У каждого из них был свой самый главный страх, который рос с тех пор, как все они приехали в конце августа в Троллинбург. В какой-то момент страх стал слишком сильным и поразил их изнутри.

Мила с сомнением закусила нижнюю губу. То, о чем говорил Гарик, казалось ей весьма вероятным в отношении Платины, но Нил и Анфиса… В тот момент, когда каждый из них упал без сознания, они не выглядели так, будто чего-то смертельно боятся.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Гарик, изучая ее лицо. — Но вспомни, что сказал Владыка: кристалл Фобоса на всех действует по-разному. У одних их страхи заметны, а у других — нет.

Мила согласно кивнула — она помнила эти слова Владыки. К тому же ее страх тоже не был заметен для окружающих. Но ведь он был. И она постоянно ощущала его в себе.

— Да, наверное, так и есть, — согласилась она.

Гарик вдруг как-то серьезно посмотрел на нее, и ей показалось, что он хотел что-то сказать, но в этот самый момент раскрылись двери класса и за спиной Милы раздались знакомые голоса ее одноклассников.

— О, Мила! — Рядом с ней тут же оказался Ромка. — Ты уже здесь? А я тебя искал в парке, думал, ты там.

Гарик окинул Ромку неодобрительным взглядом прищуренных синих глаз и сделал строгий выговор:

— Опаздываете на мероприятие с куратором, студент третьего курса Лапшин. В следующий раз постарайтесь быть более пунктуальным.

Уголки его губ чуть заметно напряглись, скрывая ироничную улыбку, но заметила это только Мила, поэтому, когда Гарик отошел от их парты, Ромка озадаченно почесал в затылке и пожаловался:

— Или у меня паранойя, или я ему не нравлюсь.

— У тебя паранойя, — не удержавшись, с иронией шепнула в ответ Мила.

Ромка бросил на нее обиженный взгляд и уселся за парту рядом с ней.

— Нечестно, — проворчал он вполголоса. — Пришел вместе со всеми, а выговор только мне.

— Неправда, — невозмутимо парировала Мила. — Я пришла раньше.

Ромка глянул на нее исподлобья и многозначительно хмыкнул.

— Подумаешь…

Когда все были в сборе (последней, запыхавшись, прибежала из библиотеки Белка), Гарик встал перед классом, прислонившись спиной к учительскому столу и сложив руки на груди.

— Не люблю долгих вступлений, — сказал он. — Все, думаю, и так в курсе, о чем пойдет речь.

Меченосцы согласно закивали.

— Ну тогда, надеюсь, все готовы услышать историю кристалла Фобоса?

Ребята были готовы…

ИСТОРИЯ, КОТОРУЮ РАССКАЗАЛ ГАРИК

Много веков назад жил на земле один чернокнижник по имени Мелантий. Больше всего на свете жаждал он абсолютной власти над людьми. И хоть он был очень могущественным колдуном, однако вся его сила не могла дать ему такой власти.

Тогда однажды он вызвал из мира мертвых дух своего давно умершего учителя, который много лет назад научил его всем премудростям чернокнижия. Когда дух учителя явился, Мелантий сказал ему:

— Учитель, ты прожил долгую жизнь в мире живых и столько же скитаешься в мире мертвых, ты должен знать ответы на все вопросы. Ответь, что может дать мне абсолютную власть над людьми?

Учитель ответил не раздумывая:

— Подчиняется тот, кто боится.

На что Мелантий возразил:

— Многие боятся меня, многих я заставлял испытывать страх, но никогда не получал абсолютной власти ни над одним человеком.

— Никому не под силу подчинить человека, пока он хозяин собственным страхам, — отвечал учитель. — Чтобы получить власть над человеком, нужно одержать власть над его страхом.

— Как это сделать? — спросил Мелантий.

Дух учителя немного подумал и произнес:

— В той стране мира мертвых, откуда ты призвал меня, текут черные реки. Души мертвых пьют воду из этих рек, потому что постоянно испытывают жажду и им неоткуда больше напиться. Эти реки отравлены страхом, чтобы души мертвых страдали, ведь в эту страну после смерти приходят только темные души. Если ты принесешь в мир живых воду из черных рек, то станешь повелителем страха.

— Но для этого мне нужно пойти в твою страну мертвых и вернуться обратно! Разве это возможно? — удивился чернокнижник.

Учитель кивнул:

— Я помогу тебе. Я открою для тебя двери в загробный мир. Не испытав смерти, ты не станешь мертвым, но знай: побывав в мире мертвых, ты уже никогда не будешь живым.

— Но кем тогда я стану? — спросил Мелантий.

— Ты не будешь ни живым, ни мертвым — ты станешь линем. Ты обретешь бессмертие, если сможешь пройти этот путь. Но есть два условия. Ты не можешь ничего взять с собой в мир мертвых, иначе он просто не впустит тебя. И главное — ни в коем случае ты не должен пить воду из черных рек, иначе мир мертвых не выпустит тебя.

Мелантий согласился — его желание получить абсолютную власть над людьми было слишком велико, чтобы отступить. Тогда дух его учителя открыл ему дверь в свою страну мертвых. Мелантий надеялся, что учитель будет сопровождать его, но тот исчез, как только чернокнижник ступил во владения загробного мира.

Очень долго брел Мелантий по выжженным пустыням под палящим небом кровавого цвета. Чем дальше он шел, тем сильнее мучила его жажда, о которой говорил его учитель. Чернокнижник пробовал создать воду колдовством, но его колдовские силы покинули его либо просто не действовали в загробном мире.

В поисках черной реки чернокнижник одолел много миль. По пути ему встречались души мертвых — они жались к земле, укрываясь жалкими лохмотьями от раскаленных докрасна небес, и в глазах у них был страх. Из последних сил шел Мелантий дальше, начиная думать, что учитель обманул его, но вдруг услышал журчание воды. Еле влача ноги, он побрел на звук и вышел к реке.

Она действительно была черной, как и говорил его учитель, — черной как деготь. Мучимый жаждой, Мелантий бросился к реке, чтобы напиться, но, уже было наклонившись над черной водой, вспомнил предостережение учителя: если он сделает хоть глоток из этой реки, он не сможет вернуться и останется здесь навсегда.

С огромным трудом чернокнижник заставил себя не пить эту воду. Он напомнил себе, зачем пришел сюда: ему нужно унести в мир живых совсем немного черной воды — и он станет повелителем страха. Однако Мелантий неожиданно осознал, что ему не в чем нести воду. Только то, что имело душу, могло войти в загробный мир. Вещи души не имели, и потому он пришел сюда с пустыми руками. Тогда чернокнижник зачерпнул воду ладонями и пошел обратной дорогой.

Скоро он заметил, что вода утекает сквозь его пальцы. Как бы плотно он ни сжимал их, вода просачивалась сквозь маленькие щелки, и с каждым шагом ее становилось все меньше и меньше. Когда воды осталось совсем мало, а путь не был пройден и наполовину, чернокнижник понял, что сил, чтобы вернуться за новой порцией воды, у него уже не хватит. К тому же было очевидно, что все повторится: вода будет утекать сквозь его пальцы — он не сможет донести ее.

Отчаявшись, Мелантий решил выпить воду и хотя бы утолить свою жажду, из-за которой испытывал адские муки. Он поднес руки к лицу и вылил в рот всю жидкость, которой к тому моменту хватило разве что на глоток. И в тот миг, когда вода оказалась у него во рту, чернокнижник понял, что нашел способ донести ее. Он не стал делать этот глоток, который навеки превратил бы его в пленника этого мира. Он пошел дальше, неся воду из черной реки во рту.

Однако это было непросто. С каждым шагом, который приближал его к миру живых, искушение сделать этот единственный глоток, который из-за все растущей жажды начинал казаться ему спасительным, а не смертельным, росло. Никто не знает, какие слова говорил себе в мыслях чернокнижник Мелантий, чтобы не поддаться искушению, но он дошел. Пройдя долгий путь, он увидел дверь, возле которой стоял его учитель.

— Ты дошел, — спокойно сказал ему учитель. — Ты не выпил воду из черной реки, но принес ее с собой. Теперь ты станешь повелителем страха. И ты будешь бессмертен. Проходи — мир мертвых отпускает тебя.

В тот миг, когда Мелантий переступил границу между миром мертвых и миром живых, он почувствовал холод во рту. Тогда он разомкнул губы, и на раскрытые ладони из его рта выпал едва прозрачный черный кристалл — то, во что превратился глоток воды из черной реки. Он дал ему имя — кристалл Фобоса. Это было название той страны мертвых, где он побывал, на прощание открытое ему учителем.

Так чернокнижник по имени Мелантий принес в мир живых глоток самого чистого и самого гибельного страха.

— Легенда умалчивает о том, как дальше сложилась судьба чернокнижника. Что касается кристалла Фобоса… Известно, что кристалл приобретает силу и действует лишь в руках человека. Сам по себе он не опасен. Точно как черные реки в стране Фобоса — если воду не пить, то страх не овладеет тобой. В древних манускриптах написано, что человек должен связать себя заклинанием с кристаллом, но на расстоянии заклинание утрачивает свою силу. То есть кристалл должен все время находиться рядом с человеком, чтобы тот мог использовать его по назначению — сеять страх и подчинять страхом. Еще известно, что кристалл умеет маскироваться: под камень или под металл. Судьбу кристалла Фобоса не всегда удавалось проследить. Но время от времени он появлялся в мире: в разные века и в разных странах. Его появление всегда было трудно скрыть: если где-то люди начинали сходить с ума от страха, значит, поблизости находился кристалл Фобоса. В некоторых книгах есть упоминание о том, что последним хранителем кристалла страха был Орден Девяти Ключников.

Мила задумчиво нахмурилась. Она прекрасно помнила: об этом ордене ей рассказывал букинист из лавки «Врата Девятого Ключника».

— Этого ордена давно не существует, хотя, судя по тем сведениям об ордене, которые доступны всем, в свое время это была очень влиятельная организация среди магического мира Таврики… Но это уже другая история.

— Гарик, в легенде учитель говорит чернокнижнику, что, вернувшись в мир живых, он станет личем, — вспомнил Иларий. — Что это значит — стать личем?

— Лич — это живой мертвец, ушедший в загробный мир и вернувшийся оттуда. Тот, кто побывал в мире мертвых, перестает быть живым. Тот, кто возвращается в мир живых — но возвращается человеком, а не духом, возвращается по собственной воле, а не призванный силой черной магии — не является мертвым. Такого человека, а точнее — мага, поскольку только маг способен на подобное, называют лич.

Гарик беспечно усмехнулся:

— Никогда не встречал ни одного лича, но думаю, что быть живым мертвецом — это не слишком приятно.

— А где в последний раз появлялся кристалл? — продолжал любопытствовать Иларий.

Гарик на несколько секунд задумался.

— Последнее упоминание о кристалле связано с островом Сардиния. Около пятнадцати лет назад там произошло несколько странных случаев. Все они так или иначе имели отношение к человеческим страхам. Но все закончилось слишком быстро, поэтому никто точно не знает, был ли это на самом деле кристалл Фобоса.

Меченосцы молчали, переваривая информацию.

— А сейчас? — после продолжительного молчания спросил Иларий.

— Что — сейчас? — не понял Гарик.

— То, что кристалл Фобоса сейчас в Троллинбурге, — пояснил Иларий, — это уже точно известно?

Гарик невесело улыбнулся.

— К сожалению, да. Сейчас все слишком очевидно.

Многие из ребят нервно переглянулись друг с другом.

Их куратор окинул класс внимательным взглядом.

— Полагаю… вопросов больше нет.

* * *

Поздно вечером, когда все в комнате собирались ложиться спать, Мила тихо сидела на подоконнике, подтянув колени к груди и обняв их руками, и снова прокручивала в голове историю, рассказанную Гариком. Наверное, впервые она задумалась о том, что с ней будет после смерти. Ответа у нее не было, но одно Мила знала точно: ни за что на свете она не хотела бы попасть в страну Фобоса. Место, где каждый миг существования исполнен страха, — что может быть хуже?

— Это просто ужасно! — простонала Анжела, разглядывая свое отражение в зеркале. Мила, отвлекшись от своих размышлений, повернулась к Анжеле. — У меня на лице морщины! Это катастрофа!

Мила заметила, как Кристина с Белкой обменялись многозначительными взглядами: Кристина закатила глаза к потолку, как будто хотела сказать «только не это!», а Белка сочувственно покачала головой. Глядя, как Анжела с неподдельным ужасом рассматривает свое лицо в зеркале, Мила подивилась: какие только страхи не пробудил в людях кристалл Фобоса! Анжела вот больше всего на свете боялась стать старой. Мила пожала плечами: ну да, конечно, постареть в пятнадцать лет — это ужасно страшно и ужасно актуально. Впрочем, кажется, существовали такие заклятия, которые могли любого младенца превратить в старуху или старика за мгновения. Наверное, Анжеле когда-то об этом рассказали, и ее это так поразило, что в подсознании осталось самым главным страхом.

Кристина решительно встала с кровати, подошла к подруге и без всяких церемоний отобрала у нее зеркало.

— Нет у тебя никаких морщин! — безапелляционным тоном сказала она и, ткнув пальцем в лоб Анжелы, добавила: — Даже самых главных нет — здесь!

После чего развернулась и направилась к небольшой статуе болотной кикиморы, стоявшей между дверями в ванную и в туалет.

— Ты о чем?! — растерянно глядя ей вслед, спросила Анжела.

Кристина подошла к статуе, стала на цыпочки и положила зеркало на кувшин, стоящий у кикиморы на голове. Обернувшись, она ответила:

— Об извилинах!

Белка засмеялась, а Анжела скорчила обиженную мину, но говорить ничего не стала.

Вскоре все улеглись в свои постели. Комната погрузилась в тишину. А еще через некоторое время девочки уснули.

В эту ночь Миле снился сон, в котором она однажды уже была: длинный коридор с клетчатым черно-белым полом в бронзово-сизых сумерках. И снова ей казалось, что мир мертв, и там, где кончается этот коридор, нет ничего, кроме бесконечной черной пустоты. Мила сделала несколько шагов вперед — в нереальной тишине этого загадочного места они показались ей чересчур громкими.

Мила сделала еще шаг и вдруг услышала уже знакомое хихиканье где-то сбоку. Она повернула голову.

— А я все ждала, когда ты снова придешь, — сказала ей как две капли воды похожая на нее рыжеволосая девочка.

Мила протянула руку и наткнулась на невидимое препятствие. В этот раз, как и в прошлый, их разделяло холодное гладкое зеркало.

— Почему ты решила, что я приду? — напряженно изучая лицо своего двойника, поинтересовалась Мила.

Девочка в зазеркалье пожала плечами.

— Потому что ты — это я, а я — это ты, — ответила она. — Как же можно уйти от себя и больше не возвращаться?

Она выглядела искренне озадаченной, как будто серьезно обдумывала собственный вопрос.

Нахмурившись, Мила покачала головой:

— Мы не одно и то же.

Девочка по ту сторону зеркала снисходительно кивнула:

— Ну конечно нет! Разумеется, не одно и то же! Иначе получается, что ты сейчас разговариваешь сама с собой. А это очень глупо, ты не считаешь?

Мила, сбитая с толку, неуверенно кивнула:

— Глупо.

— Конечно, — с важным видом вздернула нос кверху девочка из зазеркалья. — Я знала, что ты поймешь.

— Но тогда что это означает: «Ты — это я, а я — это ты»? — еще сильнее нахмурившись, спросила Мила.

— Это значит, — ответила девочка, и Миле показалось, что в ее взгляде промелькнуло высокомерие, — что ты — мое продолжение. Ты существуешь потому, что существую я.

Мила недоверчиво хмыкнула.

— Чушь какая, — резко ответила она своему двойнику. — Это ты отражение в зеркале, значит, все как раз наоборот: ты существуешь потому, что существую я.

Девочка округлила глаза и некоторое время смотрела на Милу изучающим взглядом.

— Ты так думаешь? — почему-то очень тихо спросила она, недобрым взглядом смотря на Милу.

Мила не ответила. Ей все меньше и меньше нравилась эта девочка. По правде сказать, она ей вообще не нравилась.

Девочка вскинула брови и скрестила руки на груди.

— Ну, раз ты так думаешь, тогда иди сама.

— Идти? — озадаченно переспросила Мила. — Куда идти?

Рыжеволосая девочка по ту сторону зеркала на мгновение отвернулась от Милы и указала рукой в том направлении, куда уходил длинный коридор.

— Туда, конечно. Неужели ты не видишь, что здесь больше некуда идти?

Мила кивнула.

— Вижу.

— Ну вот и иди! — довольно резко повторила девочка. — Если я — твое отражение, как ты считаешь, то я не могу пойти туда первая. Это должна сделать ты.

Мила стояла в нерешительности и смотрела на укутанную негостеприимной тенью дверь в конце коридора.

— Ну! — подстрекала ее девочка из зазеркалья. — Ты идешь? Или боишься?

Мила уловила насмешку в ее голосе.

— Я не боюсь, — гордо ответила Мила.

На самом деле дверь в конце коридора пугала ее, и ей совсем не хотелось туда идти. Но девочка смотрела на нее с таким самодовольным видом, что Мила не могла признаться себе в своем страхе. К тому же общество ее двойника стало ей вдруг очень неприятным. А потому Мила равнодушно отвернулась от обращенного к ней насмешливого взгляда и, не сказав ни слова, пошла по коридору в сторону загадочной двери.

Она не оглядывалась назад и не знала, идет за ней ее зазеркальный близнец или остался стоять на месте. Миле даже не хотелось поворачивать голову в сторону зеркала. Ей казалось, будет лучше, если от зеркала она будет держаться подальше. Оно внушало ей ничуть не меньше опасений, чем дверь, к которой она приближалась все ближе и ближе.

Когда до цели оставалось не больше четырех шагов, Мила остановилась. Она нерешительно посмотрела на дверь — мрачную, темную — и подумала о своем недавнем ощущении, когда ей отчего-то пришло в голову, что за этой дверью ничего нет, потому что мир мертв. Но колебалась она лишь несколько секунд. Решительно приблизившись к двери, Мила взялась за ручку, потянула ее на себя и… шагнула в беспросветную тьму.

Это место не было пустотой, потому что под своими ногами Мила ощутила твердый пол. Просто здесь совсем не было света.

Мила медленно шла вперед, не видя, куда ступают ее ноги. Тишина здесь была гнетущей — Мила вдруг поразилась тому, что не слышит даже звука своих собственных шагов. Ей казалось странным, что, перемещаясь в абсолютной темноте, она не натыкается ни на какие предметы. Почему-то именно в этот момент в ее сознании раздался тревожный звоночек, который заставил ее обернуться назад.

Позади нее сомкнулась тьма. Дверь, в которую она вошла, исчезла.

Мила почувствовала, как страх сдавил ей горло. Она точно помнила, что оставила дверь открытой, и не слышала, чтобы дверь захлопнулась. Повинуясь резкому приступу паники, Мила пошла обратно. Она выставила обе руки вперед, надеясь наткнуться ладонями на дверь, которая, по ее представлениям, должна была быть рядом, — Мила не успела уйти далеко. Но она шла и шла в темноте на ощупь, а двери все не было.

Ужас обрушился на нее ледяной лавиной. Ее воображение услужливо нарисовало картину: она будет вечно блуждать в этой тьме и никогда-никогда не проснется! Ей безумно захотелось выбраться отсюда, но ее уже охватило отчаяние, заглушая все мысли, кроме одной: «Страшно!»

На короткий миг она услышала собственный голос. Это был какой-то неразборчивый возглас потерявшегося и напуганного существа. Почему-то ее еще больше испугало, что она услышала свой голос как бы со стороны. И в этот момент раздался звонкий смех и появился свет.

Свет исходил из зеркала, за которым стояла рыжеволосая девочка. Ее смех был заливистый и веселый, но у Милы не было ни малейшего желания веселиться вместе с ней. Она часто дышала, как после быстрого бега.

А девочка хохотала и хохотала. Смеха и света становилось все больше: вокруг Милы появлялись новые зеркала, и в каждом из них стояла и смеялась рыжеволосая девочка — копия Милы.

Мила огляделась: вокруг нее всюду были зеркала, куда бы она ни посмотрела.

— Я же говорила тебе, — сквозь смех сказала ей девочка, — ты существуешь потому, что существую я! Ты — мое продолжение!

И тут зеркала стали по очереди гаснуть, но лишь на мгновение. А когда они снова вспыхивали светом, по ту сторону зеркальной границы стояла уже не ее рыжеволосая копия… Там был Многолик. Он хохотал так же громко и безудержно, как до него зазеркальный двойник Милы. От его смеха звенели переливами все зеркала.

— Ты существуешь потому, что существую я, Мила, — зловещим, ядовитым шепотом сказал он. — Ты — мое продолжение!

Не в силах оторвать глаз от его лица, Мила лихорадочно затрясла головой и хриплым шепотом забормотала:

— Нет… Нет… Нет… Нет… Нет…

Потом она пронзительно закричала, чувствуя, что сходит с ума от его голоса, без конца повторяющего одно и то же: «Ты мое продолжение… мое продолжение… мое продолжение…», и, размахнувшись, бросила что-то тяжелое в ненавистное отражение Многолика.

Под звон разлетающегося вдребезги зеркала Мила проснулась.

* * *

Было темно. Мила повернула голову к окну: небо было чернильно-черным, и только неполный месяц освещал глубокую ночь — до рассвета было еще далеко. Откинув одеяло, Мила поднялась с постели. Пошарив ногами по полу, отыскала комнатные тапочки. Мила не стала зажигать перстень и в потемках направилась в туалет.

В слабом свете луны, проникающем в окна, Мила благополучно добрела до двери в туалет, но, шаря правой рукой в поисках дверной ручки, левой непроизвольно оперлась о статую болотной кикиморы, темным, размытым пятном выделяющуюся на фоне стены. Даже в темноте Мила увидела, как статуя пошатнулась. Девочка уже решила, что кикимора сейчас рухнет прямо на нее — вот грохоту-то будет! — как вдруг что-то яркой вспышкой сверкнуло над головой кикиморы и стремительно полетело вниз.

Мила резко вскинула руки, пытаясь защититься от спикировавшего на нее предмета, и вдруг, к своему величайшему изумлению, неожиданно ловко его поймала.

Это оказалось прямоугольное зеркало в резной деревянной рамке — то самое, которое вечером на голову кикиморы, вернее — на кувшин, стоящий на голове кикиморы, положила Кристина.

Сейчас из зеркала на Милу смотрело ее собственное испуганное отражение: взлохмаченные рыжие волосы, которые в темноте были вовсе не рыжими, а скорее темно-каштановыми, почти черные, расширенные от испуга глаза — их серый цвет сейчас притаился под слоем темных красок ночи — и белеющий в темноте кончик носа, на который падал из окна свет неполной луны. Мила успела подумать о том, что вспышкой, так испугавшей ее, видимо, был отразившийся в зеркале лунный свет, как внезапно с зеркалом стали происходить удивительные метаморфозы. Сначала в зазеркалье все заволокло туманом и ее собственное взлохмаченное отражение исчезло. Потом поверхность зеркала огрубела, пошла трещинами и стала похожа на осколок льда. Лед совсем не холодил руки и очень быстро растаял. Перед Милой вновь было зеркало, но теперь в зазеркалье уже не было ее отражения. Хотя лицо, на котором застыла надменная улыбка, адресованная ей, Миле, было очень похоже на ее собственное. И даже следы ночи на нем лежали те же. Мила знала, что глаза на этом лице должны быть серыми, но сейчас они были почти черными. И даже темно-каштановые волосы не ввели ее в заблуждение — она слишком хорошо помнила, что они рыжие, как у нее. Хотя нет, память Милы вдруг оживила почти забытое воспоминание: когда-то, еще до того, как этот человек изменился, оттенок его рыжих волос был гораздо красивее, чем у нее.

Лукой Многолик чуть наклонил голову, сощурил презрительно глаза и… в считанные мгновения исчез в гуще темно-серого тумана. Туман скрылся под толщей арктического льда, лед растаял, и перед Милой снова появилось ее отражение в самом обыкновенном зеркале.

— Мила, ты что там делаешь? — раздался осовелый шепот.

Мила обернулась: Белка приподнялась на постели и смотрела в ее сторону.

— Зеркало Анжелы упало, — невозмутимо ответила Мила также шепотом. — Чудом поймала. Иначе разбилось бы.

— А-а-а, — протянула, успокоившись, Белка и сладко зевнула. — Понятно.

Она снова опустила голову на подушку, натянула одеяло до ушей и тут же уснула.

Мила какое-то время беззвучно стояла, держа в руках зеркало. Потом вздохнула, поднялась на носочках и, водрузив зеркало обратно на кувшин, отправилась наконец в туалет.

* * *

В выходные Мила решила сходить к Акулине. Ей редко выпадала возможность просто побыть рядом со своей опекуншей: рассказать о своих делах и узнать последние новости от Прозора и Барбариса.

Прозор, как всегда, был в курсе всех событий, происходящих в Троллинбурге, и в письмах советовал Акулине и Миле быть бдительными и осторожными. Коротышка Барбарис передавал Миле привет, а насчет кристалла Фобоса высказался лаконично и определенно: «Фурия его возьми, этот чертов кристалл!» Мила с трудом представляла себе, что будет делать с кристаллом Фобоса вышеназванная фурия, но без колебаний согласилась с пожеланиями Барбариса.

Они еще долго болтали о разных пустяках, так что время пролетело незаметно. Но к восьми часам Мила должна была быть в Львином зеве, поэтому, хоть и с неохотой, ей пришлось прощаться с Акулиной.

Когда она вышла из флигеля, на город уже ложились вечерние сумерки. Еще не было темно, но ночь уже подкрадывалась, ступая неслышными, но уверенными шагами. Миле даже на миг представилось, что только здесь день еще не утратил своей власти, а за границами Троллинбурга, окружив город плотным кольцом, все уже окунулось в темноту.

Подивившись разыгравшемуся воображению, Мила спустилась с холма и направилась к Львиному зеву. На улицах города уже было безлюдно: в октябре темнело рано, а эпидемия страха, по всей видимости, распространялась и на боязнь темноты. Волшебники и другие жители Троллинбурга в последнее время не были так беспечны, как прежде.

Проходя мимо развилки, где одна дорога вела к «Слепой курице», а другая к Львиному зеву, Мила вдруг резко остановилась — по ногам только что скользнула невидимая ледяная змея. Знакомое ощущение. Внутри вмиг зашевелились колючие ростки страха.

Неужели снова?!

Мила начала лихорадочно оглядываться по сторонам: на людной в иное время суток улице не было ни единого прохожего! Она вновь посмотрела вперед: по мостовой медленно стелился густой сизый туман.

— Ох, нет, только не это! — в панике прошептала Мила.

Она еще раз оглянулась назад — ну хоть кого-нибудь занесло бы сейчас на эту улицу! Но поблизости никого, никогошеньки не было!

От страха у Милы заколотилось сердце. Она уже знала, что увидит сейчас, если обернется. Но она все равно обернулась.

Серая, как тень, старуха, стояла перед ней и, завораживая какой-то жуткой, потусторонней магией, смотрела на нее своими блеклыми, без зрачков глазами. Туман, рассеивающийся от ее зловещей фигуры, словно живое существо, шевелил полы тускло-серого рваного одеяния, висящего на старухе подобно бесформенному тряпью. Этот туман тянулся к Миле, он уже окутал ее ноги — так, что она с трудом различала смутные очертания своих ботинок. Змейки тумана были словно живые: он двигался, дышал и внушал дикий, первобытный ужас перед чем-то неведомым, чем-то абсолютно чуждым всему вокруг.

Впрочем, уже в следующее мгновение Мила и думать перестала о тумане — серая старуха приближалась к ней. Зрение Милы не способно было увидеть никакого движения. Она просто знала, что эта серая тень в неприглядном и жутком человеческом обличии с каждой секундой все ближе и ближе к ней. Страх, сжимающий горло, подсказывал ей, что старуха опасна: если эта серая ведьма хотя бы прикоснется к ней — случится что-то невыразимо ужасное, такое, что хуже смерти.

Старуха была уже совсем близко. Мила могла разглядеть даже глубокие многочисленные морщины на ее сером лице. Но ужас и туман словно превратили девочку в обледеневшую статую — все еще живую, но абсолютно беспомощную.

И не имело никакого значения, что в этот раз она не была без защиты — карбункул Белого Единорога сейчас находился на ее пальце. Возможно, сила камня смогла бы ее защитить… если бы только Мила могла поднять руку.

Она непроизвольно раскрыла рот, сделав глубокий судорожный вдох, когда рука старухи потянулась к ней: серая, сухая, словно неживая…

Почему она не может убежать?!

Убежать?!! Она не способна сделать даже крошечного шажка назад!

Почему не может позвать на помощь?!

Закричать?!! Она не способна издать ни звука…

Мила почти не дышала, а рука старухи была уже в нескольких сантиметрах от нее. Девочке стало невероятно холодно. Холод был всюду. Он сковал ее тело снаружи. Душил ее горло изнутри. Проник в легкие. И этот холод не был живым.

Когда грязные длинные ногти старухи почти коснулись ее одежды, Миле показалось, что она услышала какой-то нечеловечески радостный вдох, протяжный и глубокий, но почти в тот же миг где-то далеко раздался разъяренный, дикий вопль — далекий, как эхо. Глаза старухи ожили, загоревшись злобой и разочарованием…

И в это мгновение сквозь серое лицо старухи проступили очертания другого лица: смуглого, бронзового от загара — такого неуместного в этом жутком, нечеловеческом холоде.

— Что с вами, госпожа Рудик? — спросил знакомый голос с иностранным акцентом.

Смуглое лицо проступало все отчетливее. В свою очередь серое лицо старухи будто таяло.

Впрочем, Мила уже через мгновение поняла, что старуха не растворилась в воздухе, как призрак. Она отступала за спиной невесть откуда взявшегося прохожего, и туман ускользал вместе с ней. Поверх плеча смуглолицего господина Мила видела, как туман окружил старуху, когда она, пятясь, вошла в него, словно в открытую дверь. Туман поглотил серую фигуру и только после этого стал медленно таять.

Мила почувствовала, что ледяной холод отпустил ее, не душил больше, ушел из ее легких.

— Тепло, — прошептала она осипшим голосом.

— Тепло?! — удивленно спросил прохожий и вдруг иронично добавил: — Я бы назвал это преувеличением, но если вам кажется, что тепло… На юге Италии в октябре гораздо теплее.

И тут Мила наконец вскинула глаза на стоящего рядом господина и сразу же поняла, что незнакомец — не кто иной, как профессор Буффонади. Его левая бровь, черная, как вороново крыло, была озадаченно приподнята и изогнута причудливой буквой «Л».

— Ой, профессор! — внезапно обретя дар речи, воскликнула Мила.

— Несказанно рад, что вы меня наконец-то узнали, — уязвленным тоном сообщил преподаватель монстроведения. — Я еще мог бы понять, если бы вы не обратили на меня внимания на «Шоу монстров» — все-таки главными звездами представления были мои страшные и ужасные наваждения. Но все же, я смел надеяться, что студенты, посещающие мои лекции, при встрече будут меня узнавать. Как минимум, чтобы поприветствовать.

— Извините, я… — Мила запнулась, не зная, что на это ответить.

Профессор Буффонади вдруг отстранился и окинул ее внимательным взглядом.

— Вы очень бледны, синьорина, — сообщил он, закончив изучать ее лицо. — И вся дрожите. Вы больны?

Мила отрицательно качнула головой.

— Нет.

И больше ничего не смогла сказать. То ли испытанный ужас лишил ее последних сил, то ли она онемела от чувства облегчения — ведь старуха так и ушла ни с чем, не сумев причинить ей никакого вреда.

Профессора явно озадачил ее лаконичный ответ: теперь уже удивленно тянулись ко лбу обе его брови.

— Мне все-таки кажется, что вы больны, синьорина, — неожиданно мягко сказал итальянец.

Мила только вздохнула — она действительно чувствовала себя разбитой и обессиленной.

Массимо Буффонади вновь пристально посмотрел на нее, потом кивнул каким-то своим мыслям и решительно заявил:

— Знаете что, синьорина? Пожалуй, я провожу вас до вашего Дома.

* * *

— Послушай, Мила, — осторожно начал Ромка. — Я помню, ты не согласилась, но ты на всякий случай еще раз подумай, может быть, эта старуха все-таки твое видение? Ведь никто, кроме тебя, больше…

— Она точно не отсюда, — перебила его Мила и демонстративно постучала пальцем по своему лбу.

Они сидели в гостиной Львиного зева, когда было уже за полночь, и обсуждали все, что произошло с Милой в этот вечер, точнее, обсуждали Мила и Ромка, а Белка лишь сидела поблизости, уткнувшись носом в конспект по истории магии.

— Ты в этом абсолютно уверена? — настойчиво спросил Ромка.

Мила тяжело вздохнула. Ну как же объяснить ему то, что можно только почувствовать на собственной шкуре?!

— Мои видения никогда меня так не пугали, — сказала она. — Когда это случилось в первый раз, то больше всего я испугалась не увиденного, а того, что у меня, вероятно, с головой не все в порядке. А это был жуткий монстр в котле с водой. На нашем первом уроке антропософии. То есть, понимаешь, как будто само собой подразумевалось, что увиденное вылезло из моей головы. А эта старуха наводит на меня какой-то панический ужас.

— Ну… — Ромка задумчиво хмыкнул. — Знаешь, сейчас уровень страха в Троллинбурге просто зашкаливает. Все это замечают. Ты же знаешь, что в городе…

— Эпидемия страха, — закончила за него Мила. — Я помню. Но люди боятся того, чего боялись всегда, только во много раз сильнее. И почему-то никому, кроме меня, не мерещатся старухи. Можно, конечно, подумать о моей бабушке — у нас с ней не было взаимной любви. И если честно, то я всегда немного ее побаивалась…

— Ну! — подхватил Ромка, лицом выразив, что мысль кажется ему дельной.

— Но с чего бы это вдруг ей менять внешность? Совсем другое лицо — я его очень хорошо разглядела в последний раз. К тому же моя бабушка даже для того, чтобы явиться ко мне в самом страшном сне, не напялила бы на себя такие лохмотья. Она очень переборчива. Зачем ей в моих видениях появляться в таком виде?

— Да при чем тут ее одежда! — вспылил Ромка. — Видения — это что-то вроде привета из будущего. А будущее может быть самым разным.

— Ты хочешь сказать, что скоро я встречу свою бабушку, а выглядеть она будет, как трехсотлетняя старуха, которая за все триста лет ни разу не догадалась сменить платье?! — с сарказмом уточнила Мила.

Ромка открыл было рот, чтобы возразить, но не нашелся, что сказать.

— Ладно, — наконец заговорил он минуту спустя. — Допустим, это не видение…

— Это не видение, — категорично заявила Мила.

Ромка скрестил руки на груди и, картинно округлив глаза, спросил:

— Тогда что это?

Мила устало вздохнула.

— Ох, если бы я знала! Но эта старуха напугала меня до полусмерти. И для меня она была вполне настоящей. А вот профессор Буффонади прошел сквозь нее и даже ничего не почувствовал. Он ее не видел, Ромка. Точно так же, как те прохожие на улице Девяти Ключников.

— Ну вот и я о том, что, кроме тебя…

Ромка вдруг осекся.

— Погоди! А что, если ты не случайно встретила там Буффонади?

— В смысле? — не поняла Мила.

Ромкины глаза заблестели, он закусил губу — бесспорное свидетельство того, что Лапшин загорелся какой-то идеей, и выпалил:

— Вспомни, кто такой Буффонади!

— Я и не забывала. Профессор монстроведения и по совместительству творец жутких иллюзий.

— Вот именно! — возликовал Ромка. — Творец жутких иллюзий! И, в отличие от твоих видений, его иллюзии пугают! А что, если эта твоя старуха — очередное жуткое наваждение Буффонади?

Мила недоверчиво наморщила нос.

— Ну, вообще-то, насколько я поняла, его специализация — чудовища и монстры. А эта старуха все-таки выглядела как человек. Я имею в виду — внешне.

Ромка на секунду задумался, а потом сказал:

— По-моему, нет большой разницы между жутким монстром и жуткой старухой, если и в том и в ином случае речь идет об иллюзии. Наваждение — оно и в Африке наваждение.

— Допустим, — уступила Мила. — Но зачем ему меня пугать? С какой стати? И почему именно меня? Буффонади вместе с Бледо приехали в Троллинбург только этой осенью. Из Италии, где я никогда не была. Буффонади меня совсем не знает! Так зачем ему это?

— Не знаю, — качнул головой Ромка. — Но Тимур был прав, когда говорил, что их приезд, и новый предмет в Думгроте, как будто специально для Буффонади введенный в программу, и Бледо этот, заикающийся при виде собственной тени, — все это очень подозрительно. И еще одно. Тебе не кажется странным, что появление в городе кристалла Фобоса совпало с приездом Буффонади?

Мила нахмурилась и тяжело вздохнула.

— Не думаю, что Буффонади имеет какое-то отношение к кристаллу, — сказала она. — Но не могу отрицать, что и в профессоре, и в Бледо есть что-то странное. Особенно это касается Бледо. Но, возможно, никакой подоплеки и нет, просто у Буффонади очень необычный дар, а Бледо самый обыкновенный забитый мальчишка. И вся странность только в этом и заключается.

— А если пораскинуть мозгами, то вот какая картина выходит, — сказал, хмыкнув, Ромка. — Помните, Гарик сказал, что последний раз кристалл Фобоса появлялся на Сардинии. И вот, спустя пятнадцать лет, кристалл здесь, в Таврике. И в это время в Троллинбург — из Сардинии! — приезжает синьор Буффонади. Любопытное совпадение. Если, конечно, допустить, что совпадение.

— Гарик говорил — нет никакой уверенности, что тогда, на Сардинии, это был кристалл Фобоса, — подала голос Белка. Мила и Ромка на секунду удивленно повернули к ней головы — они и забыли о ее присутствии. Белка смущенно порозовела.

— Зато сейчас нет никаких сомнений, — упрямо заявил Ромка. — Кристалл Фобоса в Троллинбурге. И Буффонади в Троллинбурге. И пусть даже то, что кристалл пятнадцать лет назад побывал на Сардинии — это всего лишь предположения, но и этого достаточно, чтобы все это показалось очень странным совпадением.

— Думаю, это не совпадение, — сказала Мила. — Я забыла вам рассказать, но незадолго до того, как Владыка объявил Думгроту о кристалле, я услышала разговор…

Она вкратце пересказала беседу между Велемиром и Буффонади, случайной свидетельницей которой стала.

— Из слов Владыки выходит, что Буффонади уже сталкивался с кристаллом Фобоса, — подытожила Мила. — И мне кажется, что он не случайно приехал в Троллинбург, а по всей видимости по приглашению Велемира. Похоже, что первые признаки появления кристалла в городе Владыка заметил уже давно. Может быть, еще летом, раз он успел заподозрить неладное и позвал сюда Буффонади.

Ромка недоверчиво нахмурился, но не возразил Миле.

— Знаете что, — снова подала голос Белка. — Мне кажется, вам хватит спорить. Все равно толку никакого. — Она посмотрела на Милу встревоженным взглядом. — Тебе нужно отдохнуть. У тебя был ужасный вечер. Я бы на твоем месте с ума сошла, если бы мне являлась какая-то жуткая старуха. — Она вдруг тяжело вздохнула и уставилась пустым взглядом в пространство. Потом перевела взгляд на конспект, который держала в руках, и добавила: — Хотя я и на своем месте уже, кажется, совсем свихнулась с этими уроками.

Ромка с Милой осторожно обменялись взглядами, а Белка, измученно посмотрев на них, решительно заявила:

— Не знаю, как вы, а я пошла спать.

* * *

Однако Белке удалось убедить Милу с Ромкой прекратить спор лишь на время. Уже на следующий день, когда они последними спускались с башни Геродота после истории магии, обсуждение возобновилось.

— Хорошо хоть Многолик мертв, — хмыкнул Ромка не без иронии. — Не надоедает тебе. А то в паре с этой твоей старухой… Та еще была бы компания.

— Да, компания была бы та еще, — без улыбки согласилась Мила и добавила: — Только он не мертв.

— Конечно, он мертв! — запротестовал Ромка.

— А я тебе говорю, что он не умер, — пробурчала Мила.

— Почему ты так уверена? — спросил Ромка.

— Я просто знаю, — упрямилась Мила. — Знаю — и все.

Ромка прокашлялся.

— На секундочку: он попал под камнепад в пещерах Долины Забвения, так?

— Так, — кивнула Мила.

— А Белый Единорог сказал, что с его возвращением злу в Долине больше места нет, так?

— Так, — снова кивнула Мила.

— Тебе этого мало?! — округлив глаза, уставился на нее возмущенный Ромка.

— Мне, — ответила Мила, — было бы вполне достаточно. Но этого явно мало, чтобы убить Многолика. Он выжил в огне. Он может превратиться в любое животное, хоть обычное, хоть волшебное. Возвращение Белого Единорога просто изгнало Многолика из Долины. Я не знаю, где он теперь, не знаю, что с ним теперь, не имею ни малейшего представления, что он теперь такое, но точно знаю — он жив! Тебе мало?!

Ромка смотрел на Милу выпученными глазами — только что рот забыл открыть. Мила сглотнула подступивший к горлу комок — она и сама не заметила, как повысила голос. Оставалось только ждать, когда Ромка нахмурится, всем своим видом демонстрируя обиду. Но Ромка только твердо кивнул и ровным голосом ответил:

— Мне — достаточно. Пойдем, а то на урок опоздаем.

* * *

Весь день Мила сильно переживала из-за того, что повысила на Ромку голос. Из замка они вышли вместе, но напряженное молчание явно свидетельствовало о том, что предстоит объяснение, хотя Ромка и делал вид, что все в порядке.

— По идее, ты должен был на меня обидеться, — осторожно сказала Мила, когда они спустились с Думгротского холма.

— С какой стати? — невозмутимо поинтересовался Ромка.

— Ну как… Я же там, в башне, наорала на тебя. Неприятно ведь, когда на тебя орут.

Ромка вдруг тяжело вздохнул.

— Ты всегда считала меня непроходимым тупицей или только в последнее время так считаешь? Думаешь, я вообще ничего не понимаю?

Мила нахмурилась.

— Ты о чем?

Ромка наконец соизволил повернуть к ней лицо и, глядя прямо в глаза, спросил:

— Это и есть твой страх, да?

У Милы от неожиданности свело все внутри.

— Мой страх? — переспросила она.

Ромка коротко кивнул.

— Твой страх — это Многолик?

Мила опустила глаза, чтобы Ромка ненароком не прочел в них лишнее, и принялась глубоко дышать, чтобы успокоиться. Ромка воспринял ее молчание как утвердительный ответ на его вопрос.

— Это очевидно. Ты ведь ни в какую не хочешь признать, что он умер… А значит, ты его боишься.

Мила даже не стала возражать, хотя была категорически не согласна с Ромкиной формулировкой, а еще больше — с его интонацией. Какой толк повторять одно и то же — Многолик выжил, и он очень, очень опасен, — если Ромка убедил себя в том, что Многолик навсегда погребен в тех чертовых пещерах?

— Только я не понимаю, почему ты его так боишься, — нахмурившись, удивлялся Ромка. — Ты ведь дважды после сражения с ним выходила победителем. Честное слово, не понимаю…

Мила была благодарна небесам, что Ромка не понимает. Сообразив, что приятель не может даже догадываться о настоящих причинах ее страха, Мила подумала, что можно рискнуть и рассказать ему о своих видениях: возможно, хоть после этого он поверит, что Многолик жив.

— У меня были видения, — без лишних вступлений сказала она. — Дважды.

— Ты мне не говорила. — Кажется, в этот раз он все-таки обиделся.

— Ну раз ты такой мудрый, что смог понять, как сильно я боюсь Многолика, — заявила Мила, — то, надеюсь, поймешь, почему я тебе не говорила о своих видениях.

— И почему же? — недоверчиво поинтересовался Ромка.

В этот момент они оказались у ворот Львиного зева. Мила взялась рукой за ручку калитки, но открывать дверцу не спешила. Со вздохом она повернулась к Ромке и выложила как на духу:

— Потому, что это был Многолик. В своих видениях я дважды видела Многолика. Вполне живого, заметь. А если учесть, что мои видения всегда показывают мне мое собственное будущее, то раз уж я увидела его в зеркалах, значит, рано или поздно увижу и наяву. Примерно так.

После этих слов она открыла калитку и вошла во двор Львиного зева. Ромка шел следом. Молча они миновали мост надо рвом и приблизились к тамбуру с каменным львом на крыше. Хранитель безучастно зевал — до двух мрачных и хмурых меченосцев ему не было решительно никакого дела.

Мила уже взялась было за рычаг, который открывал двери, но ее остановил Ромкин голос:

— Подожди!

Мила обернулась и посмотрела на своего друга.

— Значит, старуха все-таки не видение? — уточнил он.

Мила отрицательно покачала головой.

— Угу, — промычал задумчиво Ромка. — Ты сказала, что видела Многолика в зеркалах?

Мила кивнула.

— Да, в зеркалах. Мое отражение оба раза исчезало, а на его месте появлялось лицо Многолика.

— И что он делал? — настойчиво продолжал расспрашивать Ромка.

— В смысле? — не поняла Мила.

— В прямом смысле! Когда ты его видела, что он делал?

— Ничего он не делал. Смотрел на меня из зеркала и презрительно усмехался. А что?

Ромка замялся, как будто не мог набраться смелости и сказать то, что было у него на уме. Но потом решительно посмотрел Миле в лицо и спросил:

— А ты уверена, что это были видения?

Мила с обидой посмотрела на Ромку и холодно ответила:

— Уверена. Та старуха, которая уже дважды встречала меня на безлюдных улицах, не была видением, а Многолик в зеркале — был. А если у тебя появилась привычка не верить мне на слово, то я начинаю сомневаться: стоит ли мне впредь рассказывать тебе о том, что со мной происходит.

С этими словами она резко дернула рычаг вниз и буквально влетела в Львиный зев. Не оглядываясь, она поспешно миновала прихожую и чуть ли не бегом рванула вверх по лестнице — в башню девочек.

* * *

Мила помирилась с Ромкой уже на следующий день, однако не надолго. Весь следующий месяц их отношения напоминали качели: стоило им заговорить на тему видений Милы, являвшейся ей старухи или Многолика, как после очередной пикировки следовала очередная ссора. Вскоре согласие между ними возобновлялось, но назавтра все начиналось сначала. Мила всегда шла мириться первой, хотя ей казалось, что ссоры всегда провоцировал Ромка: у него появилась какая-то нездоровая страсть перечить ей по любому поводу, чего раньше она за ним не замечала.

В декабре сильно похолодало. Первый снег пошел вечером первого декабря, а наутро, выйдя из своих домов, троллинбургцы увидели, что улицы города занесло снегом по щиколотку.

Погода словно бы отражала настроения, витающие в городе. Холод, снег и свинцовое небо окружали троллинбургцев снаружи, тогда как их страхи снедали их изнутри. Казалось, что на Троллинбург легла печать уныния.

Жители все чаще замечали друг за другом самые разнообразные приступы страха. Не миновала чаша сия ни Думгрот, ни Львиный зев.

Учителя оказались так же уязвимы перед кристаллом Фобоса, как и ученики. К примеру, профессор Лирохвост, как выяснилось, отчаянно боялся пауков и вообще любых насекомых. На один из уроков музыкальных инструментов студенты Белого рога принесли ему большую коробку каракуртов, которые должны были станцевать гопак под действием волшебной сопилки — очередного изобретения профессора Лирохвоста. Но случилось так, что каракуртам удалось выбраться из коробки, они разбежались по полу, и гопак танцевал сам профессор Лирохвост. Впрочем, смешно это было только поначалу. Когда учитель забрался на клавесин и заплакал, как ребенок, смех моментально смолк. Даже Ромка, который в открытую недолюбливал профессора музыкальных инструментов, в этот раз выглядел хмурым и с яростью заявил после урока, что не существует ничего более отвратительного, чем кристалл Фобоса, потому что учителя не должны плакать, как дети. Просто не должны — и точка.

Что касается самого Ромки, то ни Мила, ни Белка не замечали за ним никаких фобий. Наверное, Ромка просто-напросто вообще ничего не боялся, поэтому действие кристалла никак не могло себя проявить. Правда, Ромка против обыкновения часто бывал мрачным и хмурым, но Мила списывала это на воздействие той атмосферы, которая царила как на улицах Троллинбурга, так и в коридорах Думгрота.

Хуже было с Белкой. Она днями просиживала в библиотеке Думгрота, а в выходные почти не выходила из читального зала Львиного зева. Когда Мила с Ромкой пытались к ней подойти и предложить прогуляться вместе с ними в город, Белка, в лучшем случае, принималась бормотать извинения с нотками панической одержимости в голосе и продолжала зубрить наизусть целые параграфы из книг, а в худшем — просто их обоих не замечала. Словом, которое она повторяла в эти дни чаще всего, было «экзамены». Произносила она его каждый раз так, словно «экзамены» и «конец света» стали для нее синонимами.

Еще одним человеком, на чьи страдания Миле приходилось взирать с удручающей регулярностью, был Тимур. Друг Берти очень боялся зубной боли. Стоило кому-то в его присутствии произнести слово «зуб», неважно в каком контексте, как лицо Тимура принимало неприятный зеленый оттенок, он вскакивал и убегал, словно его сдувало ветром. Берти в такие моменты хватался за голову, тяжело вздыхал и устало плелся за приятелем.

У самого Берти страх был довольно забавным и почти не причинял ему неприятностей. Ему все время казалось, что еды вокруг стало катастрофически мало. Ел он как обычно, но при этом хмуро жаловался, что порции маленькие и кто-то на них все-таки экономит.

Были люди, чьи страхи не проявляли себя так сильно, как в случае с Тимуром, Белкой или профессором Лирохвостом. А у некоторых вообще никаких страхов не обнаруживалось. Однажды Фреди на вопрос Милы, нет ли у него каких-либо страхов, ответил, что страхи у него, разумеется, есть, но он слишком привык держать свои эмоции при себе и даже теперь, когда в городе кристалл Фобоса, не намерен отступать от этого правила. Мила подумала, что то же самое она могла бы сказать и о себе. Один лишь Ромка, да и то частично, знал о том, что ее самый главный страх — Многолик. Остальным же, наверное, казалось, что она входит в число тех счастливчиков, на которых кристалл Фобоса никак не действует.

Все студенты Думгрота регулярно принимали зелье «Укрощение страха». Многим оно помогало, притупляя их страхи, делая их менее навязчивыми. Но были и такие, на которых зелье не оказывало почти никакого положительного воздействия: либо потому, что они были слишком чувствительны к действию кристалла Фобоса, либо потому, что их страхи были и без него чересчур сильны. Почти все, кому не удавалось укротить свои страхи, уезжали во Внешний мир. Но для большинства Троллинбург был их домом и они не могли его покинуть.

Что касается поисков кристалла и мага, который с его помощью держал весь город в тисках страха, то никаких новостей по этому поводу не было.

«Троллинбургская чернильница» еженедельно печатала статьи с сенсационными разоблачениями, которые не стоили и медного тролля, поскольку на поверку каждое из них оказывалось лишь газетной уткой. А «Клубок Чародея» печатал объемные и пространные публикации, в которых подробно рассказывалась насчитывающая не одно столетие история кристалла Фобоса, но не было никаких сведений о его возможном местонахождении. И все чаще со страниц газет звучал вопрос: «Будет ли кристалл Фобоса найден раньше, чем Троллинбург окончательно утонет в эпидемии страха?»

Глава 11

Новогодние каникулы

Незадолго до новогодних каникул Ромка написал письмо родителям. Возможность писать письма во Внешний мир своим матери и отцу у Ромки появилась сравнительно недавно — летом они наконец обзавелись почтовым ящиком, который с помощью Прозора и Акулины подключили к всемирной сети магических сообщений. В предновогоднем письме Ромка просил разрешения у родителей остаться на Новый год в Троллинбурге. Ему отчаянно не хотелось в праздник вновь разносить подносы или помогать отцу на кухне их семейного ресторана, расположенного на Ялтинской трассе.

Ромкины родители ответили в тот же день. Его мама сдержанно сообщала, что они с отцом, разумеется, были бы рады его видеть, но, если он предпочитает отпраздновать Новый год с друзьями, они не станут возражать. И в конце письма добавила, что так у них появляется шанс, что новогодняя ночь в кои-то веки обойдется без эксцессов, а клиенты не разбегутся раньше полуночи.

Ромкину маму было не трудно понять: два года назад Ромка устроил в зале ресторана винный фонтан заклинанием «Гидро Акрос», а в прошлом году оживил голову умерщвленного для готовки поросенка и подал ее на блюде одному из клиентов. Так что Ромкина мама вздохнула не менее облегченно, чем сам Ромка, когда было решено, что на Новый год к родителям он не поедет.

Огорчало Ромку только одно: его друзья и однокашники, все до единого, на праздники разъезжались по домам. Еще за две недели до конца декабря Акулина сообщила Миле, что встречать Новый год они будут в компании Прозора в доме N 13. К сожалению, без Коротышки Барбариса, поскольку он слишком много времени в связи с работой Акулины в Думгроте проводит во Внешнем мире и на праздники хочет повидать свою семью. Векши тоже уезжали домой — по прогнозам Белки в этот раз ее маму не должны были вызвать на дежурство, что ее, разумеется, радовало. Как обычно, уезжали Иларий с Костей, Берманы и Мишка Мокронос. Впрочем, Ромка жизнерадостно заявлял, что даже абсолютное одиночество в Львином зеве во сто крат лучше, чем разносить подносы в шумном зале ресторана или шинковать овощи на кухне отца.

Несмотря на показную веселость, Мила с Белкой замечали, что иногда лицо у Ромки становилось унылым, и в такие моменты им было неловко оттого, что они уезжают и бросают его здесь одного.

Все разрешилось неожиданно просто. Когда Мила поделилась с Акулиной своими сомнениями, спросив, а не стоит ли ей остаться ради друга в Троллинбурге, Акулина мгновенно откликнулась:

— И почему люди всегда все усложняют?! Скажи ему, что я приглашаю его отпраздновать Новый год с нами. Прозор будет чертовски рад — он любит большие компании!

Мила чуть не подпрыгнула от радости, поцеловала Акулину в щеку и побежала передавать Ромке ее приглашение, которое он с удовольствием принял.

* * *

К Новому году Акулина и Прозор преобразили дом до неузнаваемости. На стенах появилась обивка из зеленого бархата. Возле стены с портретом черной кошки — обладательницы разноцветного полосатого хвоста и золотых колец в носу и ушах — выросла роскошная новогодняя елка. Яркие сверкающие шары всех цветов радуги и вьющийся змейкой вокруг ветвей серебряный дождик создавали потрясающее ощущение праздника.

Но Акулина не была бы Акулиной, если б ограничилась только украшением елки. К новогоднему застолью она напекла пирогов. Правда, съедобными они были условно. Из пирога в форме граммофона неслись торжественно-возвышенные звуки оперы Римского-Корсакова «Снегурочка». Мучное изделие круглой формы, смутно напоминающее древний радиоприемник, раскрывая широченный рот, бодро напевало: «В лесу родилась елочка, в лесу она росла, зимой и летом стройная, зеленая была…» А из трубки старинного телефонного аппарата, ароматно пахнущего гигантским пельменем, чей-то беспрерывно хихикающий голосок без устали травил анекдоты про Деда Мороза. Услышав все это пиршество многозвучия, Ромка с Милой попадали на стулья и долго не могли подняться, изнемогая от смеха.

Всем без исключения хозяйкой дома были выданы новогодние остроконечные шляпы с широченными полями. Седовласый Прозор даже в таком несоответствующем его профессорской внешности головном уборе смотрелся интеллигентно. Шляпа Акулины была разрисована черными кошками и очень ей шла. У Милы на тулье был изображен дракон. Зеленый ящер кольцом обвивался вокруг тульи. Чтобы замкнуть круг, этому бедолаге пришлось укусить себя за хвост. Что касается Ромки, то ему выпала наилучшая возможность оценить тонкий юмор Акулины. На полях его шляпы сидела самая настоящая белка и громко грызла орехи.

— Нет, ну почему не хомяк какой-нибудь? — вопрошал с неподдельным страданием Ромка. — Почему не дятел, не саблезубый тигр, не стадо диких бизонов, в конце концов? Почему белка? Я не люблю белок!

Пока Акулина, Прозор, Мила и Ромка уплетали за обе щеки жаркое из гуся, фаршированный болгарский перец, вареный картофель с мясной подливкой и другие блюда, которых в обилии было на столе, их развлекали волшебные пироги.

— Решил однажды Дед Мороз развезти подарки не на оленях, а в ступе, — глупо хихикая, вещала трубка телефона-пельменя, — но не рассчитал траекторию и — БА-БАХ! — стал привидением… Отсюда мораль: никогда не покупайте ступы в «Пороховой стреле»! Их продукция не гарантирует даже качественного несчастного случая и полноценного перехода в мир иной!

Когда с первыми блюдами было покончено, все приступили к десертам. Глядя, с каким аппетитом Мила и Ромка уминают приготовленные ею сладости, — торт с клюквой, печеные яблоки, политые сладким сиропом, запеканку с абрикосовым вареньем и миндальным орехом, — Акулина не могла нарадоваться. А волшебные пироги все соревновались друг с другом, развлекая обитателей дома N 13. Голос, поющий про родившуюся в лесу елочку, сливался с арией Снегурочки из оперы Римского-Корсакова, но в итоге все это служило лишь фоном для анекдотов про Деда Мороза.

— Когда Дед Мороз стал совсем-совсем старым, — слезным голосом пробормотала трубка телефона-пельменя и громко шмыгнула невидимым носом, — он перестал посылать подарки… — После этого из трубки послышалось коварное «хи-хи-хи», и голос жизнерадостно закончил фразу: — Он стал посылать подальше!

Мила с Ромкой сползли под стол от смеха.

— Акулина, твой телефонный аппарат, кажется, портится, — протирая запотевшие стекла очков, заметил Прозор. — Анекдоты у него — чем дальше, тем непристойнее.

— Портится? — удивленно вскинула глаза Акулина. — Надо же… А выглядит бодрячком. Так давайте его съедим, пока он не испортился окончательно!

Аппарат вдруг истошно завопил, но, быстро придя в себя от шока, прокашлялся и тоном вышколенного хориста принялся подпевать радиоприемнику: «Метель ей пела песенку: спи, елочка, бай-бай. Мороз снежком укутывал: смотри, не замерзай!»

Акулина с наигранным умилением всплеснула руками.

— Хорошо поет, правда? — с лукавой улыбкой спросила она у остальных. — Давайте его пока не будем есть? Жалко же: он, оказывается, петь умеет, а ведь я этого даже не задумывала.

Когда все наелись, наговорились и насмеялись и Мила с Ромкой начали отчаянно зевать, Акулина определила Ромку на ночлег в комнату, где обычно жила Мила, а Миле приготовила другую — комнату, смежную с ее собственной спальней.

Уже засыпая, Мила услышала, как Ромка настукивает по батарее мотив какой-то песенки. Прислушавшись, она поняла, что это очень напоминает «В лесу родилась елочка». Мила тихо засмеялась и почти мгновенно провалилась в безмятежный, сладкий сон.

* * *

На следующий день, ближе к полудню, когда все проснулись и позавтракали, Ромка неожиданно спросил у Акулины об архиве в подвале дома N 13 и о том, есть ли в этом архиве его родословная. А когда узнал, что родословная есть, тут же попросил разрешения посмотреть. Акулина с легкостью разрешила.

— Мила, ты покажешь своему другу, где находится ряд с родословными колдунов Таврики? — спросила Акулина.

Мила кивнула, и они с Ромкой отправились в подвал.

Нужный ящик с биркой «Лапшины» они нашли почти сразу. Ромка тут же открыл его и попросил Милу, держащую в руках канделябр с горящими свечами, посветить ему.

— О, смотри-ка! — жадно поедая глазами свиток, выуженный из ящика, воскликнул Ромка. — Когда-то мы были первородными! Вот, гляди сюда!

Он повернул свиток так, чтобы Мила могла видеть черные с завитками буквы, нанесенные на пергамент чернилами.

— Каждый новорожденный был магом! Несколько веков назад мои предки были первородными! — с восторгом делился Ромка. — Прадед мне никогда не говорил об этом! Да это же просто супер!

Мила прочла несколько имен в списке:

«Неждан, сын Петра… 1468–1618…

Чародей, сын Неждана… 1490–1662…

Чаруша, дочь Неждана… 1492–1691…

Петр, сын Неждана… 1558–1581…

Степан, сын Чародея… 1524–1673…

Добродея, дочь Чаруши… 1513–1631».

Да, Ромка был прав: все дети одного из его далеких предков были колдунами или колдуньями. И их дети — тоже. Причем, для того чтобы не прерывался чародейский род, было вовсе не обязательно, чтобы рождались только девочки или только мальчики.

— А потом магическая сила дала сбой и маги стали рождаться только через два поколения на третье, — с разочарованием сказал Ромка.

Мила оторвала взгляд от свитка и испытующе посмотрела на приятеля.

— А мне всегда казалось, что тебе все равно, каким магом быть: первородным или третьего поколения, — сказала она, удивленно приподняв бровь.

Ромка мгновенно изменил выражение лица и с наигранным равнодушием ответил:

— А мне все равно. С чего ты взяла, что мне не все равно?

— Не знаю. Мне показалось, ты расстроился.

— Тебе показалось, — категорично заявил Ромка.

— Значит, показалось, — беспечно хмыкнула Мила.

Она была уверена, что поняла Ромкины чувства верно, но Ромка ни за что бы этого не признал, поэтому Мила не стала настаивать.

— Просто интересно, — сворачивая пергамент в свиток, произнес Ромка, — почему это произошло?

— Спроси у Акулины с Прозором, — посоветовала Мила. — Они наверняка знают.

— Точно, — согласился Ромка, закрывая ящичек со своей родословной.

Он с трепетным вздохом окинул взглядом стеллаж.

— Н-да, однако, представляешь, сколько здесь имен! Все, до единого, маги, которые когда-либо жили на этих землях. А ты свою родословную читала?

Ромка повернулся к Миле с вопросом во взгляде.

— Нет, — покачала головой Мила.

— Не понял, — удивился Ромка. — Почему? У тебя же этот архив уже несколько лет под носом. И ты даже из любопытства не поинтересовалась?!

— Ну а вдруг я там обнаружу, что мои предки тоже были первородными, и расстроюсь? Вот как ты! — Мила с трудом сдерживала улыбку, глядя на возбужденного Ромку.

— Я?! Я расстроился? — возмутился Ромка. — Да ничего подобного! Да мне вообще плевать на все эти… — Он вдруг запнулся и растерянно наморщил лоб. — Блин, забыл…

Мила не удержалась и хихикнула.

— Архаизмы, — подсказала она. — Твой прадед называл это архаизмами.

Ромка с обидой посмотрел на Милу.

— Ну и чего ты расхихикалась? Я серьезно. Мне абсолютно все равно, маг я третьего поколения или…

— Как скажешь, как скажешь! — сдаваясь, подняла руки Мила и, невинно округлив глаза в ответ на недоверчивый взгляд приятеля, добавила: — Я верю, правда.

— Так-то лучше, — широко заулыбался Ромка.

Он еще раз окинул взглядом стеллажи, но теперь без всякого трепета, лишь с одним только праздным любопытством.

— А ты хоть знаешь-то, где он — твой ящик?

Мила отрицательно покачала головой.

— Нет.

— Ну ты даешь! — не переставал удивляться ей Ромка, продолжая читать имена на многочисленных бирках, словно рассчитывал обнаружить бирку с фамилией «Рудик». Мила почему-то была уверена, что Ромка сейчас вряд ли сообразит, что у колдуний-женщин, да еще не первородных, фамилии меняются от поколения к поколению. Если честно, она и сама не знала, какую фамилию ей следует искать на бирках, чтобы найти весь свой род в одном из этих ящичков. Но точно не «Рудик» и, с большой долей вероятности, не «Ветерок».

— О, гляди! — воскликнул Ромка, и у Милы даже сердце заколотилось как бешеное, когда она подумала, что произошло невозможное и Лапшин нашел ящик с ее фамилией на бирке. Но уже в следующее мгновение Ромка ее успокоил. — Родословная нашего гостя из Италии.

— Буффонади?! — не поверила своим ушам Мила. — Это невозможно, он же…

— Ну конечно, невозможно, — фыркнул Ромка. — Его родословной здесь делать нечего — в этом ряду только отечественные колдуны, а где маги с Апеннин, я понятия не имею. Я говорю о Бледо!

С этими словами он указал на один из ящиков, где на бирке было выгравировано: «Ф. Квит».

— А ты уверен, что это родословная Бледо? — засомневалась Мила. — Мало ли в Таврике и на близлежащих территориях было Квитов?

— Хм, давай посмотрим, — сказал Ромка и без колебаний направился к ящику.

Потянув за ручку, он открыл ящик и вытащил лежащий на самом верху свиток.

— Ромка, я не уверена, что это можно делать, — нахмурилась Мила, с сомнением косясь в ту сторону, откуда доносились звуки новогодних мелодий.

— Прокомпостировали, — беспечно отмахнулся от нее Ромка. — Уже читаю. И, между прочим, я был прав — это родословная Бледо. Смотри сюда.

Он протянул Миле свиток и ткнул указательным пальцем в самые нижние строки.

— Читай.

Мила взяла свиток в руки и послушно прочла:

«Бледо Квит, сын Тераса Квита… 1992—…».

Она подняла глаза чуть выше и прочла предпоследнюю строчку в списке:

«Терас Квит, сын Ригора Квита… 1969–1992…».

— Ничего себе! — ошеломленно прошептал Ромка. — Отец Бледо умер в тот год, когда Бледо родился. — Он озадаченно покачал головой, не в силах справиться с изумлением, и повторил: — Ничего себе…

Мила пробежалась взглядом по строчкам. Она тоже была озадачена, но по другой причине.

— Ромка, у меня такое чувство, что я знаю это имя. — Она указала пальцем на строчку с именем отца Бледо. — Терас Квит… Я это где-то слышала… Или… Нет, не помню. Но имя мне точно знакомо.

Ромка пожал плечами.

— Не знаю. Мне не знакомо. Может быть, ты просто слышала, как кто-то говорил об отце Бледо?

— Говорил об отце? — машинально повторила Мила и с сомнением покачала головой. — Нет, тут что-то другое… Хотя… Может, ты и прав.

Она вернула Ромке свиток.

— Положи лучше обратно. Если Акулина увидит, что мы тут роемся, она превратит нас в мебель. Она это любит — людей в мебель превращать.

— Так я тебе и поверил, — усмехнулся Ромка, но все же вернул свиток в ящик.

Миле уже показалось, что он собирается ящик закрыть, как Лапшин вдруг вытянул оттуда какой-то бесформенный клочок темно-желтого пергамента.

— О, а это что такое? — с интересом уставившись в пергамент, пробормотал Ромка. — Адрес какой-то… — Игнорируя многозначительные возмущенные вздохи Милы, он прочел: — «Обратиться к господину Эшу Мезарефу, улица Угрюмых Непостояльцев, дом четыре, квартира одиннадцать».

— Ромка! — сердито шикнула на него Мила, начиная терять терпение. — Верни это в ящик и закрой его наконец!

— Ой, ну ладно, ладно, — недовольно проворчал Лапшин, но, к огромному удовольствию Милы, бросил клочок желтого пергамента поверх свитков и демонстративно закрыл ящик. Повернувшись к Миле, он разочарованно заявил: — Ты сейчас ведешь себя точно как Белка. И знаешь что?

— Что? — уже спокойно поинтересовалась Мила.

— Меня это пугает.

Прищелкнув языком, Ромка с озабоченным видом покачал головой, словно доктор, объявляющий неутешительный диагноз пациенту. Мила смотрела на него секунд пять и, не выдержав, тихо рассмеялась. После чего, старательно подражая Белкиной интонации, заявила:

— Если бы я была твоей мамой, я бы непременно держала тебя подальше от приличного общества. Ты просто невыносим!

Под задорный смех Ромки Мила развернулась и направилась к выходу из архива.

Ближе к вечеру по всемирной сети магических сообщений пришло письмо от родителей Ромки, а точнее — от его отца. Господин Лапшин писал, что все же надеется увидеть своего сына до конца зимних каникул. Добавлял, что после новогодней ночи клиентов в ресторане немного, поэтому Ромка может не беспокоиться — носить подносы ему не придется. И выражал надежду, что сын все же навестит родителей, хотя бы для того, чтобы рассказать, как у него идут дела в школе.

Акулина не дала Ромке времени на раздумья, заявив, что тот просто обязан откликнуться на просьбу отца. В итоге Ромка собрался, попрощался с Милой, сказав: «Увидимся после каникул», и сел в черный автомобиль Прозора.

Зная секрет черного авто, Мила была уверена, что Ромкины родители увидят своего сына уже через несколько минут.

* * *

Ближе к Рождеству Акулина с Милой вернулись в Троллинбург — Акулине нужно было подкорректировать учебную программу на второе полугодие.

В Львином зеве не было никого, кроме Альбины. Впервые Дом показался Миле таким тихим и одиноким, ведь прежде, даже если уезжали к родителям все ее одноклассники, оставался кто-нибудь из старших учеников. Сейчас же из пустых комнат не доносилось ни звука, никто не стучал столовыми приборами за обедом, и, кроме ее собственных шагов, ничьих других не было слышно.

Вечером, когда она ложилась спать в пустой комнате, мысль о том, что кроме Альбины в соседней башне в Львином зеве больше нет ни единого человека, показалась особенно удручающей.

Ночью Мила снова видела во сне Многолика. Однако когда она утром проснулась, то никак не могла вспомнить деталей своего сновидения, хотя при этом чувствовала себя так, будто всю ночь убегала от кого-то, кто гнался за ней по пятам.

После плохого сна за завтраком Мила обнаружила, что у нее совсем нет аппетита. Кусок не лез в горло, и она с тоской вспомнила, как всего лишь несколько дней тому назад они с Ромкой с удовольствием насыщались всевозможной снедью, приготовленной к Новому году Акулиной. И тут же Мила поняла, чем вызваны такие разительные перемены.

Вчера она приехала в Троллинбург из Внешнего мира, где у нее не было тяжелых сновидений, где было легко и весело. Потому что во Внешнем мире не было кристалла Фобоса.

За эти несколько дней Мила успела забыть, что Троллинбург, который она так любила, сейчас заражен эпидемией страха. Именно поэтому в первую же ночь здесь ей приснился Многолик.

К обеду Мила почувствовала, что ей хочется сбежать от своего мрачного настроения и угнетающей непривычной тишины Львиного зева. Она оделась и вышла на январский мороз. Ей показалось, что прогулка по улицам Троллинбурга пойдет ей на пользу.

Людей на улицах было немного — зима выдалась очень холодной. Мила побродила по центральной части города, где располагались магазины, торгующие самыми разнообразными товарами, и незаметно для себя самой вышла на Главную площадь.

Задрав голову, она окинула взглядом памятники Трем Чародеям и каменного тролля. Все четыре фигуры были словно одеты в снежные шубы и шапки. Почему-то их вид, неизменно величественный и невозмутимый, внушил ей спокойствие и уверенность. В это мгновение у нее возникло очень ясное и сильное чувство: что бы ни случилось, они будут стоять здесь, как будто никакая сила не властна над ними, — даже если весь остальной мир бесследно исчезнет.

Мила подошла к ближайшей скамье и, смахнув снег рукой в перчатке, села на самый край. Сидеть было холодно, но ей было так спокойно рядом с Тремя Чародеями, что уходить не хотелось.

Наверное, она даже не заметила, как, усыпленная крепким морозом, задремала.

— Эй, да ты уснешь так! — Чей-то голос словно вытянул ее из ватного кокона сонливости.

Мила подняла глаза — перед ней стоял Гарик.

— Чем занимаешься по ночам, признавайся? — насмешливо спросил он.

— Сплю! — поспешно ответила Мила, с возмущением глянув на своего куратора.

Их взгляды встретились, и, не сговариваясь, они оба засмеялись. Отсмеявшись, Мила кивнула:

— Да в общем-то… Сплю последнее время как-то не очень. Сны снятся… дурацкие.

Гарик очистил от снега место на скамье и сел рядом с Милой. Потом, бросив на нее быстрый взгляд, спросил:

— Твой самый большой страх?

Мила кивнула. Последовала пауза, но молчание не показалось Миле неловким, хотя в ее жизни было не так много людей, рядом с которыми она чувствовала себя естественно, не разговаривая больше тридцати секунд.

— Какой он? — спросил Гарик.

Не поворачиваясь к Миле, он стянул с правой руки перчатку и с помощью волшебного перстня принялся на расстоянии вырисовывать что-то в белой толще снега, словно кистью по бумаге выводил черточки, кружочки, волнистые линии. Они появлялись на снегу будто сами по себе, и пока еще было не понятно, что именно Гарик пытается изобразить.

Мила вздохнула. Она еще ни разу не сказала правду о своих страхах, но сейчас ей почему-то захотелось поделиться.

— Я очень боюсь стать похожей на одного человека, — ответила она.

Гарик прищурил глаза и озадаченно хмыкнул.

— Не поверишь, но я боюсь того же.

— Правда? — Мила с нескрываемым интересом посмотрела на сидящего рядом парня — такого взрослого по сравнению с ней.

Гарик глубоко втянул в легкие холодный воздух с запахом мороза и, сосредоточенно продолжая рисовать что-то на снегу, произнес:

— Мой приемный отец — глава одной из верхних палат Менгира: сухой, черствый и холодный, как могильник. С моего глубокого детства он последовательно меня во всем не одобряет. Считает, что у меня есть вредная склонность растрачивать свою силу и способности на всякую ерунду. А я, сколько себя помню, всегда боялся вырасти и стать таким, как он, поэтому, прежде чем что-то сделать, думал, а как бы поступил он, и делал в точности наоборот.

Гарик улыбнулся, видимо, пришедшим на память детским воспоминаниям, а Мила, вспомнив строгого, холодного господина, который сидел рядом с Гариком на представлении Буффонади, спросила:

— Приемный? А где твой родной отец?

Гарик ответил не сразу. Он прикусил нижнюю губу, то ли потому, что ему не очень приятно было говорить на эту тему, то ли от усердия, с которым он продолжал вырисовывать линии на снегу. Мила решила, что, наверное, второе — Гарик не выглядел мрачным или расстроенным. Но когда он ответил, она засомневалась, что правильно понимает его настроение.

— Гильдия, — коротко произнес он, но этого было вполне достаточно, чтобы Мила все поняла. — И мама тоже.

Мила опустила глаза на свои ботинки, облепленные по краям снегом, как ватой. Ей подумалось, что у них с Гариком больше общего, чем ей казалось поначалу.

— Когда был маленький, больше всего на свете хотел вырасти и стать очень сильным магом, чтобы отомстить, — ровным голосом сказал Гарик. — А когда вырос, понял, что мстить некому. Я живу здесь и сейчас, а Гильдия, как и смерть моих родителей, остались в прошлом. Мы не совпали по времени.

А в этом они были не похожи: Гарик жил сегодняшним днем, а она, Мила, одержимо искала связь с прошлым и ничего не могла с собой поделать.

— А если бы было кому мстить, ты бы отомстил? — неожиданно для себя самой спросила она вдруг.

Гарик наконец перестал чертить на снегу и, надев перчатку, повернулся к Миле.

— Да. Если было бы кому, я бы отомстил.

В его голосе не было ненависти или обиды, простая констатация факта: именно так бы он поступил.

Мила кивнула и решила сменить тему.

— Почему твой приемный отец считает, что ты тратишь свои способности на ерунду? Что он имеет в виду?

Гарик лукаво улыбнулся и кивком головы указал куда-то вперед.

— Да вот что-то вроде этого.

Взгляд Милы остановился на неуклюже изображенной прямо на снегу фигурке. Гарик тихо засмеялся, глядя на растерянную Милу. Рассматривая смешную девочку с растопыренными ручками и длинными кудрявыми волосами, Мила и сама улыбнулась. Видимо, чтобы у нее не оставалось никаких сомнений в том, кого изобразил автор, справа, возле фигурки, имелась подпись: «Мила».

— Похоже, — с трудом сохраняя серьезность в голосе, сказала Мила.

— Я старался, — в тон ей ответил Гарик.

Переглянувшись, они дружно засмеялись. Потом Гарик поднялся со скамьи и, протянув Миле руку, спросил:

— Хочешь горячего шоколада? В «Слепой курице» сейчас наверняка можно найти свободный столик.

Мила кивнула, соглашаясь: да, в любимом кафе всех студентов Думгрота в эти дни и правда не должно было быть людно — большинство из них уехало из Троллинбурга на каникулы; и да, она очень хотела горячего шоколада.

Она положила руку в его ладонь и почувствовала, как он несильно сжал ее пальцы и потянул руку на себя, помогая подняться со скамьи. Памятники Трем Чародеям, одетые в снежные мохнатые шубы, казалось, завистливо наблюдали за ними, словно и сами были бы не прочь угоститься горячим шоколадом в теплой и уютной зале троллинбургского кафе, вместо того чтобы торчать тут на морозе. Обернувшись, Мила благодарно улыбнулась им — ей казалось, они знают, за что.

Когда ребята уже миновали Главную площадь и свернули на улицу, ведущую к «Слепой курице», Мила заметила, что Гарик все еще держит ее за руку. Ощущение было странное и непривычное. Но отнимать руку она не стала.

* * *

На Рождество в Львином зеве по-прежнему было пусто. И тем не менее под елкой в гостиной высилась целая гора рождественских подарков от многочисленных родственников, друзей и знакомых обитателям Львиного зева. Мила подумала, что подарки пролежат здесь, как минимум, еще пару дней в ожидании адресатов — когда меченосцы начнут возвращаться с каникул. Она решила посмотреть, нет ли в этом ворохе упаковок и свертков чего-нибудь и для нее.

Ожидания ее не обманули. Почти сразу же она обнаружила сверток со своим именем, перевязанный блестящей лентой с огромным бантом, — посылка от ее опекунши.

Акулина подарила Миле красную кофту. На левой стороне, на груди, был вышит меч, а на правой — вензель с начальными буквами ее имени «МР». Кроме того, к кофте прилагались новые синие джинсы. Мила подумала, что если она оденет эти вещи одновременно, то будет выглядеть как ходячий флаг Львиного зева. Может, Акулина именно на это и рассчитывала? Это было бы не удивительно, учитывая ее чувство юмора.

В этот момент под елкой в нагромождении подарочных упаковок что-то шевельнулось. Мила отложила в сторону кофту и джинсы и наклонила голову. С минуту она смотрела, не отрываясь, но никакого движения не заметила. Озадаченно хмыкнув, Мила взяла в руки подарки Акулины, чтобы сложить в пакет и отнести наверх, но краем уха опять уловила какой-то шорох.

Она во второй раз отложила одежду и решительно повернулась к пакетам. Осторожно подняла самую верхнюю нарядную упаковку, перехваченную фиолетовыми лентами. Ничто не шелохнулось. Потом подняла еще одну, с таким ощущением, что сейчас из самой глубины новогодних подарков на нее бросится какое-нибудь неизвестное существо. Протягивая руки к плоскому свертку, обернутому в бумагу с большими красными маками, Мила громко ойкнула, потому что соседняя коробка вдруг подпрыгнула и ударила ее по пальцам.

Квадратная коробка средних размеров в зеленой упаковочной бумаге была перевязана толстым канатом и вверху закреплялась большим узлом. С одной стороны к канату был прикреплен небольшой свиток. Мила протянула руку, чтобы снять свиток и посмотреть, кому предназначен подарок. И снова коробка яростно подпрыгнула, а падая, разбросала в стороны другие подарочные упаковки. Одновременно с этим от каната отскочил желтый свиток, угодив прямо на колени Милы.

Она взяла его в руки, развернула и с удивлением посмотрела на текст. Судя по имени, указанному в этом свитке, подарок предназначался ей:

«Миле Рудик. Львиный зев»

И подпись — «Непрошеный друг».

Коробка еще раз подпрыгнула, и Мила поняла, что у нее нет никакого желания ее открывать. И что значит «непрошеный друг»? От таких друзей можно ожидать чего угодно.

И все же после долгих колебаний Мила решила раскрыть упаковку. Каково же было ее удивление, когда изнутри на нее уставилась пара желтых глаз.

* * *

Маленькое существо, размером не больше футбольного мяча, с интересом смотрело на Милу сияющими янтарными глазами. Кончик синего языка забавно выглядывал из пасти, что придавало выражению мордочки крайне любопытствующий вид. А маленький драконий хвост с похожим на наконечник стрелы уплотнением на конце осторожно елозил по дну коробки: то влево, то вправо. По всем признакам, перед Милой был самый настоящий щенок драконовой собаки.

И видимо, щенку надоело рассматривать Милу, потому что он вдруг прыгнул вперед, словно и правда вообразил себя мячом, и, пролетев полметра, растянулся в шаге от Милы, раскорячив все четыре лапки: передние — собачьи, задние — драконьи.

Мила рассмеялась — до того забавно выглядел щенок с лапами, торчащими в стороны от туловища, — но тут же ей пришлось проглотить смех, поскольку малыш, подскочив на все четыре лапы, вдруг оскалился, продемонстрировав не по возрасту внушительные клыки, и грозно зарычал.

— Эй, я пошутила! — миролюбиво сказала Мила, поднимая руки ладонями вперед. — Я больше не буду над тобой смеяться, честно!

Она и забыла о повышенном самолюбии драконовых собак, которые не терпят, когда над ними потешаются.

Щенок тут же перестал рычать, словно понял, что сказала ему Мила (а может быть, и правда понял), и решил пойти на мировую.

— А ты симпатяга, — улыбнулась Мила, когда щенок с любопытством принялся обнюхивать ее колени. И вдруг опомнилась. Потянувшись за отброшенным в сторону свитком, она развернула его и еще раз прочла: «Миле Рудик. Львиный зев». После чего, озадаченно улыбнувшись, посмотрела на щенка. — А ты знаешь, что мне тебя подарили?

Драконовый щенок в этот момент пытался забраться к ней на колени. Мила протянула руки и, подхватив щенка под передние лапы, подняла в воздух. Она села на пол, вытянув вперед ноги, и положила щенка на юбку.

— А раз тебя мне подарили, — рассуждала Мила, наблюдая, как щенок топчется по ее ногам, соскальзывая и съезжая вниз то одной лапкой, то другой, — то значит ты теперь мой.

Новоявленный питомец наконец умостился у Милы на коленях и, приподняв мордочку, с интересом уставился на свою новую хозяйку большими янтарными глазами.

— Как же мне тебя назвать? — спросила вслух Мила, поглаживая мягкую бурую шерстку, переходящую на спине в красноватую ороговевшую чешую.

Она снова подняла его в воздух, поднеся поближе к лицу. Внимательно осмотрела со всех сторон и, нахмурившись, спросила у неуклюже болтающего задними драконьими лапами щенка:

— У тебя имя есть?

Щенок протянул мордочку и, явно играя, лизнул синим языком лицо Милы. Она засмеялась, отстраняя его от себя. Потом все-таки решила опустить на пол, чтобы вытереть свой мокрый нос.

— Я поняла, — заявила щенку Мила. — Ты, наверное, голоден.

Щенок согласно завилял драконьим хвостом, и Мила поднялась на ноги.

— Тогда пошли в столовую.

Но, кажется, «непрошеный гость» не нуждался в провожатых. Смешно перебирая лапками, он побежал вперед — к двери, ведущей из гостиной. Когда Мила вслед за ним вышла в коридор, то лишь в последний момент успела заметить мелькнувший в проеме двери в столовую красновато-бурый драконий хвостик.

Мила скормила щенку все овсяное печенье, которое нашла на обеденном столе Львиного зева. Она вдруг подумала, что понятия не имеет, что еще едят драконовые псы, а значит, обязательно нужно будет еще раз наведаться к Ориону. А заодно и поблагодарить. К тому же ей было важно узнать, как Ригель отнеслась к тому, что у нее забрали детеныша — а Мила ни на секунду не сомневалась, что это щенок Ригель. Он был такой маленький, что про себя Мила называла его детенышем, хотя ему было уже четыре месяца — именно столько прошло с тех пор, как он вылупился из янтарного яйца.

Вернувшись вместе со щенком в гостиную, после того как он, не моргнув глазом, уплел маленькую корзинку овсяного печенья, Мила водрузила своего питомца на кресло и опустилась на корточки рядом.

— И все-таки, — задумчиво произнесла она, почесывая щенка за мохнатым ухом, — как же мне тебя назвать?

Щенок с довольным видом лег на бок, а потом вдруг игриво перекатился на спину, вывалив язык и лениво раскинув лапки. Вероятно, это указывало на то, что он сыт и теперь намерен поваляться и побездельничать.

Мила засмеялась уморительному виду щенка, тут же одернула себя, прикрыв рот рукой, но щенок, похоже, настолько обленился от сытости, что на ее смех даже не обратил внимания: он довольно щурил янтарные глаза, словно собирался вздремнуть.

— Ясно, — с улыбкой сказала Мила. — Я тебя назову Шалопай. Нравится?

Щенок заелозил драконьим хвостом по обивке кресла, не меняя положения тела, и впервые негромко тявкнул.

— Значит, согласен! — радостно воскликнула Мила и объявила: — Так и запишем: драконий пес по кличке Шалопай.

Когда она ложилась спать этим вечером, в ее ногах, поверх одеяла, уютно устроился маленький драконий щенок.

Львиный зев больше не казался Миле таким покинутым.

Глава 12

Бледо и серая тень

В первый день после каникул Мила проснулась от возмущенных возгласов своих соседок по комнате. Открывать глаза и просыпаться окончательно ужасно не хотелось, поэтому она продолжала лежать и предаваться сладкой дреме. Но негодующие голоса девочек донеслись до нее даже сквозь пелену сна.

— Ну хоть кто-то может объяснить мне, куда могли подеваться мои тапочки?! — требовательным тоном взывала к окружающим Кристина. — Кому они вообще могли понадобиться?

— Не только твои! Мои тоже пропали! — раздался странно приглушенный, будто доносящийся из подвала, голос Анжелы. И тут же прозвучал уже нормально, но при этом разочарованно: — Под кроватью нет.

— У нас полтергейст, что ли?! — предположила возмущенно Кристина.

— Ой, и моих нет, — присоединился ко всеобщей панике тихий голосок Белки.

Мила раскрыла глаза, все еще плохо понимая, что происходит, и села на постели. Откинув одеяло, она свесила ноги вниз… и тут окончательно проснулась. Ее глаза невольно поползли на лоб от увиденного.

Возле ее кровати в ряд выстроились четыре пары тапок. А рядом с довольным видом лежал Шалопай, водрузив передние лапы на одну из пар, в которой Мила тут же опознала свою собственную. Драконий хвост Шалопая елозил по ковру, а морда щенка светилась от гордости. Как будто он ожидал похвалы за то, что принес Миле такое сокровище.

Мила подняла глаза на Белку, и та, будто почувствовав взгляд затылком, обернулась. Осовело глянула на Милу, словно по инерции опустила глаза вниз… и тут же они у нее чуть не вылезли из орбит.

Мила прижала к губам указательный палец, давая знак молчать. Но Белка, заметив Шалопая и догадавшись, как тапки оказались у кровати Милы, вдруг начала сдавленно хихикать. Мила пригрозила ей кулаком, указывая на Шалопая, и Белка на удивление быстро сообразила что к чему: Шалопай только выглядел безобидным и забавным, а попробуй посмейся над ним — сразу увидишь, что дракона в нем не меньше, чем добродушного щенка.

Анжела с Кристиной продолжали ползать по полу в поисках своих тапок и громко ругаться.

— А в ванной или в туалете не смотрели? — спросила Мила, притворно зевая во весь рот.

Над кроватью Кристины появилось ее лицо в рамке спутанных и торчащих во все стороны волос.

— Нет, — отозвалась она, озадаченно посмотрев на Милу. — А что они там забыли?

Мила пожала плечами.

— Сходи поищи. Если найдешь — сама и спросишь, что они там забыли.

Кристина, наморщив нос, пару секунд подозрительно пялилась на Милу, потом обернулась к Анжеле:

— Давай проверим. Ты в туалете посмотри, а я в ванной.

И обе бросились на поиски.

Только за ними захлопнулись двери, Мила сделала знак Белке и спрыгнула с кровати. Белка тут же оказалась рядом и первым делом, взяв свои тапки, бросила их себе под кровать. Потом девочки схватили по одной из оставшихся пар, кроме тех, на которых по-прежнему сидел с интересом следящий за их действиями Шалопай, и на носочках побежали к кроватям Анжелы и Кристины. Мила забросила тапки под кровать Кристины, Белка — под кровать Анжелы, после чего, в спешке натыкаясь друг на друга, они разбежались каждая к своей кровати.

Мила только успела запрыгнуть на постель, где, воспользовавшись ее отсутствием, уже удобно развалился на одеяле Шалопай, как из ванной вышла хмурая и недовольная Кристина.

— Их там нет, — с упреком взглянув на Милу, сообщила Кристина.

Из туалета вышла Анжела и, в ответ на вопросительный взгляд подруги, разочарованно развела руками и поплелась к своей кровати.

— Ой, а мои нашлись! — натурально удивившись, воскликнула Белка, свесив голову с кровати. А в следующую секунду торжественно подняла свои тапки над головой: — Вот!

Кристина посмотрела на нее с завистью.

— Моих под кроватью нет, — сказала она мрачно. — Я уже смотрела.

— Посмотри еще раз, — предложила Белка.

Анжела с Кристиной переглянулись, но все же полезли под свои кровати.

Вылезли они почти одновременно. В руках у каждой было по паре тапок, и лица у них были озадаченными.

— Это не мои, — сообщила Анжела. — Но их все равно здесь не было!

— Это мои тапки! — воскликнула Кристина, глядя на подругу.

— А у тебя мои! — удивилась Анжела.

Они обменялись тапками с таким видом, словно им было совсем не в радость, что пропажа нашлась. Мила с Белкой переглянулись: ни та ни другая раньше не присматривалась, какие тапки носит Анжела, а какие Кристина, поэтому и перепутали их.

— И все-таки под кроватью ничего не было, — упрямо сказала Анжела, снимая пижаму и переодеваясь в школьную форму.

— Просто плохо искали, — невозмутимо сказала Мила, вытаскивая из тумбочки зубную щетку и тюбик с зубной пастой, и направилась в ванную чистить зубы.

Шалопай согласно тявкнул ей вслед.

* * *

Когда в последний день зимних каникул Ромка и Белка вернулись в Троллинбург и увидели Шалопая, они сначала не поверили своим глазам, а потом дружно принялись завидовать Миле. Белка умилялась и беспрерывно восклицала: «Ой, он просто чудо!», хотя и добавляла смущенно, что свою Пипу Суринамскую, которая досталась ей два года назад от Алюмины, она тоже очень любит. Правда, Пипе не шли на пользу дальние поездки, поэтому она жила с ее мамой — во Внешнем мире. В их квартире, как уверяла Белка, у нее был чудесный большой аквариум. Ромка же удрученно заметил, что из-за родителей даже мечтать не может о том, чтобы завести себе драконьего щенка, а потому даже не собирается скрывать, что просто лопается от зависти.

В Белый рог идти ей не пришлось. В последние дни каникул в Львиный зев наведался Орион. Он довольно подробно рассказал Миле, в каком уходе нуждаются драконовые псы. Питались они преимущественно мясом, как все собаки и, конечно, драконы. На дух не переносили всего, что имело болотный или речной запах. Поев рыбы, драконовая псина могла даже отравиться. Правда, они и близко не подходили к такой еде. Мила порадовалась, что Белкина Пипа Суринамская жила с госпожой Векшей во Внешнем мире, иначе Шалопай и на пушечный выстрел не подошел бы к Львиному зеву.

Еще Орион сказал, что драконовые псы растут очень медленно и до года считаются щенками — зато и живут долго. Кроме того, Мила узнала, что драконовые псы, в отличие от обыкновенных, могут найти своего хозяина не только по запаху. У них было какое-то особое, волшебное чутье, благодаря которому они всегда знали, где нужно искать хозяина, как бы далеко тот ни находился.

Мила хорошо запомнила все, что рассказал ей Орион, и решила, что справится. Вот только очень переживала, как она оставит Шалопая одного в Львином зеве, когда начнутся занятия и ей нужно будет ежедневно ходить в Думгрот.

Однако Шалопай оказался вполне самостоятельным щенком. Он четко усвоил, где находится столовая, в одном из углов которой Альбина разрешила поставить для Шалопая посуду для еды. Он прекрасно находил дорогу в комнату Милы, а если дверь оказывалась закрыта, направлялся прямо в гостиную, где устраивался в первом приглянувшемся ему кресле или на коврике возле камина.

Прошел лишь месяц с того дня, как Шалопай появился в Львином зеве, а казалось, будто он жил здесь очень давно — так давно, что никто не сказал бы точно, с каких пор.

И все же Шалопай был еще щенком, поэтому его нельзя было выпускать на улицу одного, и Мила каждый день выводила его на прогулку. На одной из таких прогулок — в первых числах февраля — Мила снова встретилась с тем, о чем в последнее время почти не вспоминала.

* * *

Зимний вечер был угрюмым. Небо заволокло темно-серым покрывалом.

«Значит, ближе к ночи снова повалит снег», — подумала Мила.

Ее ноги и так утопали в снегу по щиколотку, а новый снегопад легко создаст сугробы до колен. Нынешняя зима вообще выдалась очень холодной и снежной. Подумав об этом, Мила поежилась, кутаясь в зимнюю накидку на меху. Она с завистью посмотрела на Шалопая: холод и снег ему были нипочем. Он проваливался в сугробы так, что его почти не было видно, потом со звонким лаем выпрыгивал и оборачивался к Миле, счастливо вываливая синий язык из пасти, дескать: «Смотри, как я умею!» По всей видимости, обе его «одежки»: и шерсть, и драконья чешуя — были достаточно теплыми, чтобы маленький драконий щенок не чувствовал, как кусается и обжигает холодом снег. Поэтому он с энтузиазмом исследовал все подворотни и переулки. Мила едва поспевала за ним.

Они ушли уже достаточно далеко от Львиного зева. Мила смутно догадывалась, что где-то рядом, в лабиринте здешних улиц, должен был находиться Золотой глаз. Она не знала точного адреса и никогда не видела особняк Золотого глаза вблизи. Признаться, у нее и желания такого не было. Единственное, что ей было известно, что Дом златоделов находится где-то приблизительно в этом районе.

— Шалопай, может, пора возвращаться? — просительным голосом обратилась Мила к щенку, шмыгая носом.

Она посмотрела вокруг: в эту минуту Троллинбург казался ей на редкость неприветливым местом. Серость вечерних сумерек, кажущиеся безжизненными дома с темными окнами — все какое-то неживое и заброшенное.

Мила шла вперед по узкой улочке вслед за Шалопаем, драконий хвост которого только что скрылся за поворотом. Ежась от пронизывающего насквозь холода и с трудом преодолевая снежные завалы, Мила поравнялась с углом крайнего на улице дома, подняла голову в поисках Шалопая и… окаменела от страха.

Прямо перед Милой стояла та самая старуха, что уже дважды возникала на ее пути прежде. Серые лохмы волос были непокрыты и безжизненно свисали на лицо и плечи. Из-под ветхого, грязного одеяния были видны босые ноги, стоящие прямо в снегу. Сердце Милы на миг остановилось. Она непроизвольно попятилась назад… Но тут вдруг, ведомая внезапным порывом, повернула голову чуть вправо и в нескольких шагах от старухи увидела… Бледо Квита.

Он дернулся, будто почувствовал чье-то присутствие, и их взгляды встретились. С открытым от удивления ртом Мила перевела взгляд обратно на старуху и вдруг все поняла. Жуткая старая ведьма стояла к ней боком и не обращала на нее никакого внимания. Серые, без зрачков и радужек, яблоки ее глаз гипнотизировали съежившуюся от страха фигурку светловолосого паренька. В этот раз она пришла не за Милой — она пришла за Бледо!

В это мгновение раздался пронзительный яростный лай. Мила повернулась и увидела в двух шагах от себя Шалопая. Драконий щенок стоял, вытянув шею вперед и прижимая переднюю часть туловища к земле, словно готовился к прыжку. Его налитые кровью глаза смотрели на серую старуху. Шалопай вдруг перестал лаять и злобно зарычал на жуткую ведьму, стоящую посреди дороги.

Но старуха не обращала на пса никакого внимания. Ее взгляд по-прежнему был прикован к Бледо. Серые руки в лохмотьях оторвались от туловища и потянулись к нему. Бледо лихорадочно вздохнул.

— Беги от нее! — крикнула Мила во весь голос.

Но Бледо, казалось, не мог пошевелиться. Сейчас Мила стояла в стороне, но она все равно не хотела узнавать, что будет, если старуха дотронется до того, за кем пришла.

— Беги же! — отчаянно повторила она.

Но вдруг смолкло яростное рычание Шалопая. Драконий щенок затих, и Мила поняла почему. Лицо старухи перекосилось от ярости, и раздался далекий, но оттого не менее жуткий вопль, наполненный бессильной злобой и разочарованием. Казалось, что вопль проник откуда-то из другого мира, словно кто-то случайно открыл дверь между мирами и забыл закрыть ее.

Старуха стала отступать назад, утопая босыми ногами в снегу. Она словно не ощущала холода. Мила посмотрела на Бледо: она почему-то знала, что в этот миг он видит, как старуха уходит в туман и растворяется в нем. Но для самой Милы старуха просто… исчезла, словно сама была туманом, по крупице растаявшим в сумерках.

Шалопай, неуклюже переставляя задние драконьи лапы, побежал туда, где только что стояла старуха, и принялся обнюхивать густой белый снег, гладким ковром стелющийся дальше по улице.

Мила и Бледо, не сговариваясь, подошли к нему.

— Следы, — шепотом проговорил Бледо. — Она не оставляет следов.

Некоторое время они молча смотрели на дорогу, где отчетливо были видны только следы Шалопая, и ошеломленно молчали, думая об одном и том же: следы тех людей, которые ходили здесь днем, занесло послеобеденным снегопадом, но старуха была здесь только что — отпечатки ее босых ног должны были остаться на снегу. Мила подняла глаза на Бледо.

— Я думала, что кроме меня эту старуху никто не видит, — сказала она, хмуро и пристально разглядывая лицо светловолосого парня.

Бледо поднял на нее испуганные блеклые глаза и кивнул.

— Я тоже… д-думал, что вижу ее только я. — Потом Бледо посмотрел на суетящегося у их ног Шалопая и добавил: — Он тоже ее видел.

— Значит, она существует, — деревянным голосом произнесла Мила. — Она не мерещится мне, она на самом деле существует.

* * *

— Как ты ее назвал? — спросила резко Мила.

Они сидели на лавочке на Главной площади Троллинбурга. Шалопай сломя голову носился вокруг Пятки Тролля, пытаясь ловить пастью снежинки.

— Серая тень, — ответил Бледо, все еще дрожа. — Она… она похожа на тень.

— Тень, — задумчиво повторила Мила.

Ей вдруг показалось, что она вот-вот должна о чем-то догадаться. Слова Бледо подталкивали ее к какому-то открытию. Но мысль словно пронеслась в сознании порывом ветра, не оставив после себя никакого следа, кроме ощущения, что она упустила из виду что-то важное и очевидное.

— Послушай, Бледо… — неуверенно начала Мила. — А больше при тебе никто не упоминал, что тоже видит эту старуху?

Бледо отрицательно покачал головой.

— Никто. К тому же… Я встречал ее трижды. Два раза вокруг были люди, но они ее не замечали. Кто-то пару раз обращал внимание на то, что я напуган, спрашивали меня, что со мной… Старухи для них как будто не существовало. — Бледо сделал судорожный вздох и осторожно, боязливо посмотрел на Милу: — Твой щенок ее тоже видел. Но животные, а тем более волшебные животные… они ведь не люди. Они всегда видят и призраков, и полтергейстов. Некоторые привидения умеют становиться невидимыми для людей, даже для волшебников, но животные их все равно видят. Я хочу сказать… то, что он ее видел, — это совсем другое. Но то, что из людей ее не видел никто, кроме меня и тебя… Это странно.

Мила резко вскинула глаза на Бледо. С минуту она смотрела на его болезненного цвета лицо, выражающее растерянность и отчаянный страх.

— Хотела бы я понять, почему так происходит, — чувствуя не отпускающее ее легкие напряжение, ответила Мила.

Она тяжело вздохнула:

— Бледо, ты, конечно, можешь не отвечать, но я все-таки спрошу.

Он неуверенно кивнул.

Мила помолчала секунд двадцать, сомневаясь, можно ли спрашивать о таких вещах человека, для которого она чужая, но все-таки решилась.

— Какой твой самый главный страх, Бледо? — спросила она. — Чего ты боишься?

Бледо, как ни странно, совсем не удивился ее вопросу. Он тяжело вздохнул и потупил глаза от смущения.

— Всего боюсь. Людей боюсь очень.

«Боюсь людей» — это было понятно Миле. Еще бы не бояться окружающих, когда все подряд так и норовят посмеяться над тобой, кольнуть тебя очередной издевкой, унизить. Она, правда, не понимала, почему с Бледо так получалось. Наверное, он просто не способен был дать отпор, постоять за себя — такой уж у него был характер.

— И все-таки ты не всего боишься, — сказала Мила. — Я видела тебя в Театре Привидений, когда профессор Буффонади давал свое представление. Ты ведь совсем не боялся всех этих чудовищ. Мне даже показалось, что они тебя… развлекают.

Бледо слабо улыбнулся.

— Но ведь они не настоящие — это только иллюзии, — ответил он. — Правда, дядя предпочитает называть их наваждениями. Когда я был маленьким, дядя каждый день придумывал новые наваждения. Они были очень забавные и совсем не опасные.

При слове «забавные» Мила недоверчиво покосилась на Бледо, но тот говорил совершенно искренне. Похоже, она была права, когда решила, что Массимо Буффонади приучил своего племянника к чудовищам с колыбели.

— Мне они такими не показались, — серьезно сказала Мила. — Мне было очень страшно. Они, может, и были наваждениями, но выглядели как настоящие… Правда, один раз… — Она задумалась. — Один раз я тоже не испугалась.

— Когда дядя наколдовал того монстра, с которым ты когда-то встречалась? — спросил с интересом Бледо.

— Угу, — промычала в ответ Мила.

— Вот видишь, — сказал Бледо. — Ты тоже почувствовала, что это все не взаправду.

Около минуты они оба молчали, думая каждый о своем. Потом Мила сказала:

— Но ведь эта старуха не была наваждением?

Бледо нахмурился и, затравленно уставившись на носки своих ботинок, отрицательно покачал головой:

— Нет, это было не наваждение. — Он втянул голову в плечи, будто невольно хотел спрятаться от неведомой угрозы. — Я не знаю, кто эта старуха. И пусть она даже не оставляет следов, но… Я уверен, она настоящая.

* * *

— Значит, она и правда существует, раз видишь ее не только ты, — взволнованно пробормотала Белка, когда Мила позже в тот же вечер отогревалась после прогулки на морозе в гостиной Львиного зева.

— А если это все-таки наваждение Буффонади? — недоверчиво нахмурился Ромка.

— Его там не было, — возразила Мила.

— Если ты его не видела, то это еще не значит, что его там не было, — мгновенно парировал Ромка. — И вообще, Бледо его племянник, может быть, он тоже умеет создавать такие иллюзии.

Мила отрицательно покачала головой.

— Я ему верю, Ромка, — сказала она. — Ты просто не видел в тот момент Бледо — на нем лица не было.

— Притвориться, сделать вид, что напуган, — это не так уж сложно. А Бледо и стараться нет нужды. Испуганная физиономия и дрожащие от страха коленки — это его нормальное состояние.

— Ромка, зачем ты так?! — возмутилась Белка. — Ты ведь ни в чем не уверен, только предполагаешь, а насмехаешься над Бледо только потому, что он слабый. Ты сейчас говоришь, как типичный златодел.

Ромка открыл рот, явно намереваясь ответить Белке что-то резкое, но в последний момент почему-то передумал и, сделав глубокий вдох, спокойно заявил:

— Ладно, я не стану больше обижать этого профессорского племянничка, раз уж ты добровольно вызвалась быть его защитницей. Но если вам интересно мое мнение, то, на мой взгляд, варианта только два. Первый: старуха все-таки иллюзия Буффонади (или Бледо), и в таком случае нужно узнать, зачем они это делают. Второй: старуха преследует Бледо точно так же, как и Милу. — Ромка перевел взгляд на Милу. — И тогда становится интересно, почему именно вас двоих. Что у тебя может быть общего с Бледо? Чего она от вас хочет? При любом из вариантов лично я попытался бы выяснить: кто такой Бледо и откуда он вообще взялся.

Мила с Белкой переглянулись, озадаченные Ромкиной речью.

— Ромка, ты говоришь о чем-то конкретно? — осторожно спросила Мила.

Лапшин кивнул.

— Помнишь, когда мы были в архиве Акулины, в ящике с биркой «Квит» мы нашли клочок пергамента с адресом?

Мила озадаченно замычала в ответ.

— Ну-у-у… помню, да, но…

— Ты же сама говорила: в архиве Акулины лежит та информация, которая помогает им с Прозором в работе. Если этот адрес был в ящике, где хранится родословная семьи Бледо, то, видимо, человек, проживающий по этому адресу, знает о семействе Квит что-то такое, что в письменном виде там, где это многим может быть доступно, хранить нельзя.

Мила потрясла головой.

— Подожди. Ты меня совсем запутал. А теперь еще раз и по-русски.

Ромка со вздохом закатил глаза к потолку.

— Что непонятно? — возмутился он. — Акулина говорила тебе, что в архиве хранится только общая информация, и никаких подробных сведений о семьях волшебников там нет, потому что во Внешнем мире такие сведения хранить опасно?

Мила кивнула.

— Ну и?

— И вдруг в одном из ящиков обнаруживается клочок пергамента с адресом. Что это может значить, по-твоему?

— И что же это значит?

— А то, что Троллинбургский адрес, с одной стороны, не та информация, которая представляет опасность для волшебного мира, попади она в руки людей — не магов я имею в виду; а с другой стороны, раз уж этот адрес там оказался, то, видимо, это что-то очень важное. То есть настолько важное, что Акулина с Прозором отступили от главного правила: никаких сведений, кроме сухого перечня имен, фамилий и дат.

Мила несколько раз моргнула, глядя на Ромку. Кажется, она начинала понимать, к чему он клонит.

— Слушай, Ром, а ты, случайно, не запомнил адрес?

Лапшин многозначительно кашлянул.

— Запомнил, — ответил он, еле сдерживая лукавую улыбку. — Правда… не то чтобы случайно.

Мила удовлетворенно кивнула:

— Хорошо. Я хочу сходить туда. Вы со мной?

Белка вдруг виновато замялась.

— О! Дай догадаюсь, — скривился Ромка. — Уроки?

Белка затравленно кивнула — лицо у нее было совершенно несчастное. Мила даже не обиделась на подругу. Умом Белка могла понимать, что к учебникам ее тянет не жажда знаний, а ее самый главный страх — провалиться на экзаменах, не потянуть учебу, разочаровать маму. Но сопротивляться этому… Кажется, это было выше ее сил.

— Ой, ладно! Обойдемся и без нее, — заявил Ромка. — Пойдем вдвоем.

— Да, кстати, — оживилась Мила, кое-что вспомнив. — Ромка, ты забыл — Шалопай тоже видел эту старуху. Выходит, что либо драконовые псы способны видеть наваждения, в чем я почему-то сомневаюсь, либо старуха все же не была иллюзией.

Ромка задумчиво посмотрел на Милу, но ничего не сказал — только озадаченно хмыкнул в ответ.

Глава 13

Улица Угрюмых Непостояльцев

Улица Угрюмых Непостояльцев была неестественно узкой. Казалось, что если человек повыше и покрупнее, стоя посередине улицы, расставит руки, то уткнется обеими ладонями в стены домов.

Мила и Ромка нашли нужный дом и, зайдя в подъезд, поднялись по лестнице к квартире номер одиннадцать. Ромка постучал — дверь открылась почти сразу.

Перед ребятами стоял худой, сутулый старик с тянущейся ото лба лысиной, короткими седыми волосами и чисто выбритым лицом, которое поразило Милу в первое же мгновение. На этом лице все было очень заметным: выпуклые и круглые, как у рыбы, глаза, светло-голубые и очень блеклые; длинный, раздвоенный на конце нос; сильно выступающий вперед подбородок с очень глубокой ямкой размером с крупную фасолину.

— Господин Мезареф? — неожиданно оробев, спросила Мила.

Старик окинул их быстрым изучающим взглядом.

— Студенты? — сиплым, усталым голосом спросил он.

Мила с Ромкой, переглянувшись, кивнули.

Старик хмыкнул и озадаченно потер пальцами подбородок.

— Меня действительно зовут Эш Мезареф, — наконец ответил он на вопрос Милы, разглядывая их пытливым взглядом. — С трудом представляю, какое у вас ко мне может быть дело, но… если вы абсолютно уверены, что пришли по адресу, тогда заходите.

Он отошел в сторону, раскрывая пошире дверь и пропуская своих гостей в помещение. Мила с Ромкой по очереди переступили порог. Когда дверь за ними закрылась, Эш Мезареф вытянул вперед руку в приглашающем жесте и без особого радушия пригласил:

— Проходите, молодые люди.

Ребята прошли на середину комнаты и удивленно замерли.

Комната была освещена сиреневым светом, растекающимся вокруг матовой дымкой. Мила и Ромка, оглянувшись по сторонам, мгновенно обнаружили, откуда исходит этот свет. Их было много — небольших прозрачных пузырей бледно-фиолетового цвета, летающих по комнате. Одни, зависнув под потолком, мерно покачивались там, словно спали, другие медленно плыли вокруг комнаты, как будто совершали некий ритуал. Эти пузыри были единственным источником света: ни люстр, ни ламп, ни даже подсвечников нигде не было видно.

— Это мое собственное изобретение, — не без гордости сообщил Эш Мезареф и тут же, хмыкнув, добавил: — Правда, получились они как побочный эффект некоторых моих алхимических опытов, но здесь, на улице Угрюмых Непостояльцев, лучшего освещения и не придумаешь. — Он махнул рукой куда-то в неопределенном направлении. — Сами поймете…

— Алхимических опытов? — переспросила Мила, недоумевая, что общего у этого человека с алхимией.

Эш Мезареф, кажется, тоже немного удивился.

— Ну разумеется, — ответил он. — Чем же еще заниматься алхимику, как не алхимическими опытами?

— Вы алхимик? — на этот раз с интересом спросил Ромка.

Господин Мезареф хмыкнул, переведя взгляд с Милы на Лапшина.

— Магистр алхимических наук, бывший профессор Думгрота и не менее бывший декан Золотого глаза, — официально представился господин Мезареф и снова хмыкнул, окинув гостей озадаченным взглядом. — Я думал, вам это известно, раз уж вы здесь.

Мила с Ромкой растерянно переглянулись, не зная, что ответить.

— Нет, мы не знали, — робко сказала Мила. — Мы не знали, что вы бывший профессор Думгрота.

— Тогда позвольте поинтересоваться, что вас сюда привело, если это не связано со школой? И откуда вам вообще известно мое имя?

Господин Мезареф хмуро разглядывал ребят, и Миле показалось, что он вот-вот выпроводит их за порог.

Ромка с Милой опять переглянулись, нервно переминаясь с ноги на ногу, и пока Мила думала, что сказать, Ромка — была не была — честно ответил:

— Ваше имя мы узнали из архива дома номер тринадцать, во Внешнем мире. В ящике с родословной Бледо Квита.

Мила вытаращилась на Ромку огромными глазами, недоумевая, зачем он выложил все, как есть. Теперь Эш Мезареф точно не захочет с ними разговаривать! Ведь информация, которая хранилась в архивах Акулины, наверняка была секретной!

Но, к ее огромному удивлению, господин Мезареф, вместо того чтобы возмутиться и выставить за дверь подростков, которые суют свой нос, куда им не положено, неожиданно успокоился. Неодобрительно покачав головой, он пробормотал себе под нос:

— Уже и детей впутывают в дела тайного сыска. Да уж что там — не впервой. — С неохотой подняв глаза на ребят, господин Мезареф скривился, словно у него заныло под ложечкой. — И что вам от меня нужно?

Мила настолько опешила, что застыла с открытым ртом, не в состоянии ничего сказать — только часто-часто моргала, глядя на хозяина квартиры во все глаза. Первым нашелся Ромка.

— Мы хотели узнать о Бледо Квите, — выпалил он.

Эш Мезареф закивал, словно именно этого от них и ждал.

— И что же вы хотите о нем узнать? — уточнил он.

— Все, — с присущей только ему наглостью заявил Лапшин.

Бывший профессор Думгрота с интересом посмотрел на Ромку, потом отвел взгляд и тяжело вздохнул.

— Значит, о Квите? — словно бы переспрашивал он, но было ясно, что ответа он не ждал. — Ну что ж, тогда присаживайтесь — рассказ не на пять минут.

Ромка, не привыкший к излишней скромности, тут же опустился на ближайший стул возле стола. Мила уже собиралась было присесть на второй стул, как вдруг услышала сначала слабый, а потом все нарастающий шум: по мощеной булыжником улице тарахтели колеса и, судя по тому, что совершенно одинаковые звуки словно накладывались друг на друга, на улицу въезжала, как минимум, небольшая вереница карет.

И тут вдруг пол под ногами Милы ожил и самым неестественным образом начал куда-то уползать. Причем это происходило так быстро, что Мила не смогла удержаться на ногах и, коротко, глухо вскрикнув, упала, успев выставить вперед руки, чтобы не клюнуть носом в непокрытые ковром половицы.

— Что это?! — крикнул Ромка.

Мила взглянула на него и непроизвольно открыла рот, потрясенная происходящим: стул, на котором сидел Ромка, словно на рельсах, поехал в сторону дальней стены. А следом туда же устремился круглый деревянный стол. Ромка даже не делал попыток встать со стула. Секунда — и стул с треском ударился о стену. Ромка только успел прикрыть голову руками, чтобы не стукнуться о стену затылком, как увидел едущий на него стол. Глаза его стали огромными от испуга, но в последний момент Лапшин догадался, чем чревата такая встреча, и ловко съехал со стула на пол. Стол радостно поцеловался со стулом, а заодно и со стеной.

Господин Мезареф, еще не успевший далеко отойти от входной двери, вцепился обеими руками в стойку массивной металлической вешалки, которая, судя по ее удивительной неподвижности, была крепко-накрепко вделана в пол.

Колеса за окном тарахтели уже очень громко, казалось, что кареты прямо сейчас проезжают под окнами квартиры господина Мезарефа.

Мила бросила беглый взгляд вокруг и заметила, что почти все предметы в комнате катятся в ту же сторону, куда уехал Ромка со стулом. Скользили по полу кресла и шкафы. Кувыркались свитки. Катились чернильницы, разбрызгивая по полу чернила. С подоконника рухнул на пол горшок с кактусом. Черепки глиняного горшка разлетелись в стороны, а кактус вместе с землей беспомощно шмякнулся на деревянные доски и так и остался лежать.

Тут пол под Милой опять вздрогнул, и все вокруг понеслось в обратную сторону. Свитки, чернильницы, стулья и стол, из-под которого вовремя успел выбраться Ромка, устремились к окну — прямехонько на горемычный кактус. Мила опять потеряла равновесие и плюхнулась на спину. Ромка вначале героически упирался руками об пол, но не смог сопротивляться силе толчка и кубарем полетел к окну.

— Ай! — сказал Ромка, приземлившись на мягкое место почти в центре комнаты.

Мила осторожно повела глазами. Из окружающего беспорядка ее взгляд выхватил сморщенный под окном в горке земли кактус и остановившийся от него в полуметре круглый деревянный стол. Движение в комнате замерло.

Господин Мезареф с невозмутимым видом отпустил вешалку и, не обращая внимания на поднимающихся с пола Милу и Ромку, подошел к окну.

— Дилижансы, — усталым голосом сказал он, отодвигая стол поближе к центру комнаты. — Вечерний рейс из посольства.

Он протянул руку с волшебным перстнем в сторону кактуса. Перстень сверкнул яркой вспышкой, и тут же черепки глиняного цветочного горшка поползли к горстке земли и словно срослись друг с другом. Землю вместе с кактусом при этом засосало внутрь восстановленного горшка. Господин Мезареф наклонился, поднял горшок с пола и водрузил его обратно на подоконник.

— И так каждый день, — по-прежнему не глядя на гостей, пробурчал он с утомленным видом. — В лучшем случае это происходит раз в день. Но чаще за день мимо проезжает две, а то и три шеренги. И это только из посольства. В другой раз и одинокая какая-нибудь карета проедет.

— Что… — еле дыша, спросил Ромка, — что это значит?

Господин Мезареф с упреком посмотрел на Лапшина.

— Н-да уж… Кто здесь не живет, тот и не замечает. — Он неодобрительно качнул головой. — Что ж тут непонятного? Улица узкая. Дилижансам по ней не проехать. Вот дома и выгибаются дугой, чтобы проезд сделался шире. — И ворчливо добавил: — Ездят, ездят и даже не обращают внимания.

Теперь ребята поняли, почему господин Мезареф так ценил свои светящиеся пузыри. Лампы при такой качке просто разобьются, а горящие свечи, упав на пол, устроят пожар.

Когда усилиями хозяина комната была приведена в порядок и ребята сели на предложенные им стулья, господин Мезареф тяжело вздохнул, возвращаясь к началу их беседы.

— О Бледо Квите я вам ничего не расскажу, — сообщил он. — Я никогда не видел этого мальчика. Мне ничего не известно о нем, кроме самого факта его существования.

Ромкино лицо разочарованно вытянулось.

— Но я могу рассказать вам о его отце — Терасе Квите, — продолжал господин Мезареф. — По большому счету, в случае с семейством Квит только история Тераса и имеет значение.

Он по очереди посмотрел на своих гостей.

— Хотите ее услышать?

Мила с Ромкой быстро переглянулись и дружно кивнули в знак согласия.

ИСТОРИЯ, КОТОРУЮ РАССКАЗАЛ ЭШ МЕЗАРЕФ

Терас Квит был тихим и забитым мальчиком. Он был довольно способным учеником, но особыми талантами не блистал. Вернее, его таланты были не из тех, что производят впечатление на сверстников. Наибольшие способности с самого начала он проявлял в алхимии, и, по всей видимости, именно это сыграло с ним злую шутку. Ничего удивительного не было в том, что его способности к алхимическим наукам привели его в Золотой глаз. Можно предположить, что если б его судьба сложилась хорошо, то со временем он мог бы стать выдающимся алхимиком. Однако этого не случилось.

Златоделами чаще всего становятся дети сильные характером и властные по натуре, поэтому одноклассники Тераса не желали принять его как равного им. Тихий, слабый, невзрачный, он был жертвой беспрерывных насмешек с их стороны. Они не любили его, считали, что он недостоин быть одним из них.

Само собой разумеется, друзей у Тераса не было. Он был очень одиноким мальчиком и, кажется, просто смирился с таким положением вещей. По крайней мере, он никогда не пытался завоевать расположение своих одноклассников, наоборот — он старался держаться особняком, чтобы привлекать к себе как можно меньше внимания. Но, к сожалению, однажды ему это не удалось.

В Золотом глазе, в отличие от других Домов, кроме охранников-гекатонхейров, каждую ночь следит за выходом из Золотого глаза кто-то из учеников. В ту ночь, о которой пойдет речь, это был Терас. Трое студентов, его сокурсников, дождавшись полуночи, решили выскользнуть из Золотого глаза. У молодых людей были свои планы на эту ночь — их ждали развлечения куда более интересные, чем ночной сон. Однако, к несчастью для всех, на их пути возникла неожиданная помеха в лице их тихони-одноклассника. Терас сказал, что не может выпустить их, а если они все-таки уйдут, он вынужден будет рассказать об этом декану. Троица златоделов только посмеялась над ним — разумеется, им и в голову не пришло менять свои планы. Возможно, Терас уступил бы им и не стал бы никому ничего рассказывать, но молодые люди, начав глумиться над мальчиком, уже не могли остановиться: их насмешки становились все более жестокими. Им пришло в голову проучить своего однокурсника-изгоя, и вряд ли в тот момент кто-то из них мог предположить, какие страшные последствия будет иметь их шутка.

Те три заклинания, которые выпустил каждый из них, по отдельности не несли никакой серьезной опасности, но, ударив одновременно в одну цель, они произвели чудовищный результат. Увидев выпущенные в него заклятия, Терас попытался увернуться от них, прикрываясь руками… К несчастью, его это не спасло. Лицо Тераса было обезображено до неузнаваемости.

Лучшие знахари города пытались помочь ему, но никакие зелья и антизаклятия не смогли исправить содеянного. Это был тот редкий случай, когда могущество магии оказывается бессильным. Терас был обречен до конца своей жизни оставаться уродом и видеть в обращенных к нему взглядах только отвращение.

— Дальнейшее, наверное, было неизбежно. Сделавшись чудовищем снаружи, Терас очень быстро превращался в чудовище изнутри. Он озлобился и возненавидел тех, кто был с ним одной породы, — магов. Он жаждал мести и нашел способ утолить свою жажду, присоединившись к Гильдии. Терас был не первым, кто перешел на их сторону, но он единственный сделал это не из страха, а из ненависти.

— Но ведь все маги не виноваты в том, что сделали с ним те трое златоделов! — воскликнул возмущенно Ромка. — Как он мог пойти на такое предательство!?

Господин Мезареф хмуро посмотрел на Лапшина.

— Ты невнимательно слушал меня, юноша, — сказал он. — Терас с самого начала был изгоем среди магов. Он всегда чувствовал себя здесь чужим. В нем жила обида на подобных ему, потому что они всегда отвергали его. Но он не был злым мальчиком. Злость родилась в тот момент, когда его превратили в чудовище, в урода, обреченного быть таким всю жизнь.

— Но ведь они сделали это случайно, — не сдавался Ромка, хотя голос его уже не звучал столь же уверенно.

— Для Тераса все выглядело совсем иначе, — покачал головой господин Мезареф. — Для него эта «шутка» была лишь звеном в цепи многолетних насмешек. Только она стала последней и самой жестокой шуткой в его жизни.

В комнате воцарилось молчание. Мила невольно сравнивала Бледо с его отцом. Среди таких же, как он, златоделов Бледо, как и его отец когда-то, был изгоем. Они не знали того, что теперь было известно Миле с Ромкой, они издевались над ним даже не потому, что он был сыном предателя и пособника Гильдии. Они унижали его только по той причине, что он был слабее их. А что, если однажды Бледо озлобится против таких же, как он, магов, как когда-то озлобился его отец? Да, Терас Квит был предателем, но он не сам сделал этот шаг — его подтолкнули к этому. С ним поступили просто ужасно.

— Скажите, господин Мезареф, — Мила подняла глаза на старика, — а что случилось с теми тремя студентами из Золотого глаза? Их наказали?

Эш Мезареф невесело усмехнулся.

— Да, они были наказаны, — ответил он. — Их наказал Терас.

Бывший профессор алхимии встал со стула и медленной тяжелой походкой подошел к окну. Мила и Ромка проследили за ним взглядом.

— Однажды Терас пришел ко мне в гости, — сказал господин Мезареф, глядя в окно. — Сюда. В эту комнату. Я, наверное, был единственным человеком, к которому он мог прийти, как к другу, поскольку я видел в нем талантливого алхимика и поддерживал его, как мог. Он подошел к этому самому окну и без всякого выражения в голосе сказал мне, что он отомстил. Те трое были первыми, кого выдал Гильдии Терас. Одного из них вскоре нашли мертвым с Черной Меткой Гильдии на груди, двое других бесследно исчезли. Подозреваю, что они нашли свою смерть в подвалах Гильдии. Страшно даже представить, что им пришлось пережить там.

— Но как ему удалось это? — удивился Ромка. — То есть… я хочу сказать, ведь маги не беззащитны. И если все так просто, тогда почему он сам не расправился с ними — в одиночку?

— Потому что не все так просто, юноша, — горько улыбнулся господин Мезареф, на секунду повернув голову, чтобы посмотреть на Ромку, после чего снова отвернулся к окну. — Во времена Гильдии маги были осторожны, поэтому Терасу пришлось заманить своих обидчиков в ловушку. Он применил известное любому взрослому магу колдовство: простое и коварное одновременно. Этот трюк называется Цепкий Аркан. Сначала на какую-нибудь вещь — пусть это будет зеркало — накладывают чары агглютинации. После чего вещь делят на нужное количество частей, каждую из которых связывают заклинанием Аркана. Таким заклинанием может стать любое, самое обычное слово, имя, и даже набор букв — это решает заклинатель. Если бы это было зеркало, заклинатель просто разбил бы его. Самый большой осколок он положил бы рядом с собой, а на осколках поменьше написал бы заклинание Аркана и сделал бы так, чтобы несколько человек, которых ему нужно призвать к себе, получили по одному такому осколку с надписью. Того, кто прочтет надпись вслух, мгновенно перенесет в то место, где находится главный осколок заколдованного зеркала.

— Терас заманил этих магов зеркалом? — недоверчивым тоном пробормотал Ромка.

— Нет, — холодно отозвался господин Мезареф. — Он наложил чары агглютинации на родовое поместье одного из этих магов, превратив его в ловушку. Потом он выбрал три вещи, находящиеся в этом доме, и на каждую нанес имена своих врагов. После чего просто отослал каждому из них по одной из этих вещей.

Эш Мезареф задумчиво покивал головой, словно соглашался со своими собственными мыслями.

— Эти молодые люди были сильными и далеко не глупыми магами, — сказал он. — Но ни один из них, получив знакомую вещь, ничего не заподозрил. Вслух они прочли нанесенные на эти предметы имена друг друга — очевидно, каждый из них решил, что друзья попали в беду, и это усыпило их бдительность. Но после этого ничего нельзя было изменить — Цепкий Аркан уже поймал их в смертельную ловушку.

Эш Мезареф замолчал, и на некоторое время в комнате воцарилась тишина.

— Это подло, — возмущенно прошептал Ромка, спустя какое-то время нарушив молчание.

— Терас так не считал, — продолжал господин Мезареф. — Думаю, его ненависть к ним была столь велика, что любые средства, которые могли бы помочь ему отомстить им, казались ему правильными. На самом деле его это даже развеселило. Его обидчики: родовитые, высокомерные, одаренные и могущественные маги, которые забавлялись с ним, как с игрушкой, когда он был жалким, испуганным подростком, так глупо попались на столь нехитрое колдовство. Он был уверен, что хотя бы кто-то из троих легко распознает ловушку — ловушку, которая действует разве что на детей, только постигающих волшебство! Но они попались все. О, да! Терас ликовал. В том поместье троих злейших врагов Тераса, кроме него самого, поджидали люди Гильдии. Их захватили врасплох. Силы были неравны… В тот день Терас был отомщен.

Ромка тяжело дышал, раздувая ноздри. Мила подумала, что для ее друга в истории Тераса Квита все было однозначно, чего она не могла сказать о себе.

— А что случилось с самим Терасом? — спохватилась Мила, вспомнив, что Бледо воспитывал Массимо Буффонади.

— Он был убит, — ответил господин Мезареф. — Вскоре после падения Гильдии. Подробности мне неизвестны, могу лишь предположить, что кто-то из магов выследил его и убил как предателя. Хотя не исключаю, что сделать это могли и люди Гильдии, чтобы он не выдал их. Ведь некоторым из них удалось скрыться. Никто не знает, где они теперь. Возможно, они убили его, заметая следы…

На улицу друзья вышли ошеломленные всем тем, что услышали от Эша Мезарефа.

— Я так и чувствовал, что с этим Бледо что-то нечисто, — заявил Ромка. — А он, оказывается, сын предателя!

— Бледо себе отца не выбирал, — глядя вперед, хмуро и неожиданно резко даже для самой себя ответила Мила, когда они покидали улицу Угрюмых Непостояльцев. Ей почему-то совсем не хотелось смотреть на своего друга.

Ромка, удивленный ее интонацией, немного стушевался.

— Ну да… Не выбирал…

Возникла неловкая пауза. Ромка чувствовал, что Мила за что-то обижается на него, но причины понять не мог. А Мила не могла ему сказать, что она ощутила некоторое сходство с Бледо. У него были причины стыдиться своего отца. Мила не была уверена насчет Многолика, но если бы вдруг ее худшие догадки подтвердились, ей тоже было бы от чего испытывать стыд.

— По-моему, мы зря сюда пришли, — сказала Мила.

— Почему?! — не понял Ромка, удивленно взглянув на Милу. — Мы узнали такое!

— Ромка, мы не должны никому об этом рассказывать, — категорично заявила Мила. — Это нехорошо. Ты сам подумай, что тогда будет.

Ромка, поколебавшись, ответил:

— Ладно, мы не будем об этом говорить.

Некоторое время он задумчиво молчал, потом сказал:

— Может, ты и права — зря мы сюда пришли. Я думал, мы выясним, что у тебя с Бледо может быть общего, почему вы единственные, кто видит эту старуху… — Он удрученно вздохнул. — Но ничего мы не выяснили.

Мила пожала плечами и довольно равнодушно ответила:

— Не повезло.

— Слушай, — вдруг вскинулся Ромка. — А ты поняла, что он там говорил о каком-то тайном сыске или вроде того?

Мила удивленно округлила глаза и отрицательно покачала головой.

— Не помню. А разве он о чем-то таком говорил?

Ромка озадаченно хмыкнул.

— Ладно, не важно.

* * *

О том, что Мила с Ромкой узнали о Бледо от господина Мезарефа, они не сказали даже Белке. Впрочем, им и выдумывать ничего не пришлось, чтобы скрыть правду. Когда они вошли в читальный зал Львиного зева, Белка на мгновение оторвалась от Мирового Бестиария, который читала в этот момент, и спросила:

— Ну что, нормально сходили?

— Угу, — промычала Мила, выкладывая из рюкзака на стол конспекты, чтобы выполнить домашнее задание.

— Что-нибудь узнали? — Белка вновь погрузилась в монстроведение.

— Не-а, — ответила Мила, одарив Ромку предостерегающим взглядом.

Ромка невинно округлил глаза и покачал головой, словно хотел сказать, что он вообще не понимает, о чем речь.

Следующий день выдался настолько тяжелым, что о Бледо они даже не вспоминали. До тех пор, пока в обеденный перерыв не отправились на прогулку в парк.

Еще издали Мила с друзьями заметили, что их любимое место возле скульптуры Морского царя занято. Причем занято оно было довольно странным образом: в нескольких шагах от деревянной фигуры могучего старца со щупальцами вместо ног столпилось человек десять-двенадцать студентов. Судя по форме — исключительно златоделов. Мила точно видела, что некоторые из них стоят наклонившись, словно рассматривают что-то, лежащее на земле. Друзья замедлили шаг, оценивая обстановку.

Метрах в десяти, возле Тридцать Третьего Богатыря, стояли старшие студенты Львиного зева. Они косились в сторону златоделов и шепотом что-то обсуждали.

Невдалеке от столпотворения, в сторонке, Мила заметила одиноко стоящего Бледо. Он дрожал с головы до ног и испуганным взглядом таращился на сгрудившихся в кучу студентов Золотого глаза.

Мила, не раздумывая, направилась прямо к нему. Когда она приблизилась, Бледо чуть ли не подскочил, резко поворачивая к ней голову и встречая ее полубезумным взглядом почти бесцветных глаз.

— Привет, — нерешительно поздоровалась Мила, недоумевая, отчего Бледо такой взбудораженный. Даже для него такая реакция была чересчур нервной. — Что случилось?

Бледо бросил точно такой же нервозный взгляд на подошедших следом за Милой Ромку и Белку и только потом ответил:

— Эта девочка из… С-старшего Дума… — заикаясь от волнения, начал он. — Они шли к М-морскому царю… А она остановилась, п-потом подошла к-ко мне и сказала, что л-лучше мне отойти п-подальше, чтобы никто с-случайно не подумал, что я с ними… А п-потом… — Бледо нервно сглотнул. — А п-потом она… упала.

— Упала? — переспросила Мила и уже не в первый раз поймала себя на знакомом «это уже было».

Бледо молча кивнул. Он был так напуган, что слова, похоже, давались ему с трудом.

— Что, просто стояла рядом, а потом упала? — уточнил Ромка.

Бледо кивнул еще раз.

— Тебе это ничего не напоминает? — негромко спросила Мила у Ромки.

Лапшин хмыкнул и неодобрительно качнул головой, кинув мрачный взгляд на толпу златоделов.

— Ты имеешь в виду Лютова? — взволнованным шепотом спросила Белка, испуганно округлив глаза.

Мила согласно промычала в ответ.

— И Анфису. И Платину, — угрюмо добавила она. — Это уже четвертый подобный случай.

— Ой, какой ужас, — еще тише прошептала Белка с паническими нотками в голосе. После ее слов Бледо задрожал сильнее прежнего. — Но что это?! — Белка с неподдельным переживанием на лице вытянула шею в сторону толпы, склонившейся, как поняла Мила, над упавшей без сознания девочкой. — Что с ней произошло?

— Ты же уже слышала, что об этом говорят, — ответил ей Ромка, — либо это действие кристалла Фобоса — это когда накопившийся в человеке страх парализует его изнутри, — либо кто-то поразил ее очень сильным заклинанием.

Ребята, не сговариваясь, повернулись к Бледо. Тот, заметив их взгляды, побледнел так, что, казалось, сейчас и сам легко грохнется в обморок. Он в ужасе затряс головой.

— Я н-ничего не делал! Ч-честное слово!

Белка опомнилась первая.

— Ой, Бледо, ну что ты!? Никто и не думает, что ты стал бы причинять вред этой девочке! — убежденно сказала она.

— Бледо, успокойся, — поддержала ее Мила. — Конечно, мы тебя ни в чем не обвиняем. Мы просто подумали, может, ты видел что-то подозрительное?

Бледо выглядел немного успокоенным. Он отрицательно покачал головой.

— Н-нет, я ничего не видел. Я… я н-ничего не успел понять. Она… она так внезапно упала…

Ромка окинул задумчивым взглядом парк.

— Если дело в заклинании, — сказал он, — то это сделал кто-то из студентов Думгрота. Больше некому. Парк — это же территория Думгрота, сюда можно попасть только через замок.

Бледо вдруг оживленно покачал головой из стороны в сторону.

— Нет, не только, — возразил он. — Здесь есть тропа, чуть дальше Летающей беседки. Она ведет вниз, к реке.

Ребята удивленно уставились на него тремя парами глаз.

— А я не знал, — по-совиному округлив глаза, озадаченно пробормотал Ромка.

— И я не знала, — эхом отозвалась Белка, с интересом таращась на Бледо.

— Я часто выхожу так из Львиного зева, — безмятежно продолжал он. Это дольше, конечно. И дорога не слишком удобная. — Мила вдруг заметила, что Бледо перестал заикаться. Видимо, тот факт, что ему поверили, подействовал на него очень благотворно. Бледо тем временем смущенно потупил глаза и добавил: — Но мне так спокойнее. Так меня никто не трогает.

Ребята понимающе переглянулись. Бледо был белой вороной, его же сокурсники-златоделы не давали ему прохода со своими насмешками — не было ничего удивительного в том, что он старался по возможности избегать других учеников.

Белка сочувственно вздохнула, сделав брови домиком.

— Постойте! — нарушил неловкое молчание Ромка. — Но ведь получается, что кто угодно может пробраться в Думгротский парк и остаться незамеченным! Проще простого спрятаться в зарослях деревьев!

— И если действие кристалла Фобоса ни при чем, — продолжила его мысль Мила, — то поразить эту девочку заклинанием мог любой, кто знает об этой тропе.

— А знать о ней могут очень многие, — подытожил Ромка.

Четверо ребят обменялись тревожными взглядами, но никто из них больше ничего не сказал, потому что на тропе, ведущей от замка, появились Велемир и Амальгама.

Глава 14

Хранитель Львиного зева, или ночное происшествие

Это был все тот же сон. В клетчатом коридоре Милу встретила рыжеволосая девочка — ее зазеркальный близнец. Они снова говорили о чем-то малопонятном, и двойник Милы уже открыто глумился над ней, говоря, что на самом деле это она отражение в зеркале и, если выключить свет, то ее просто не станет.

Мила разозлилась и, не желая слушать этот вздор, направилась к двери в конце длинного коридора. Как и в прошлый раз, в комнате за дверью сначала было темно. Но потом появился свет… и зеркала.

Когда ее многочисленные отражения стали превращаться в Многолика, Мила даже не удивилась. Но при этом все равно испытала страх и чудовищное по силе желание сбежать из этого «зеркального» места.

Она металась между зеркалами в поисках выхода под неумолимый и безжалостный голос Многолика, который внушал ей, что она — его отражение. Она уже готова была закрыть уши и закричать от отчаяния, но Многолик вдруг замолчал и неожиданно превратился в огромного рыжего льва с мохнатой гривой. Воздух взорвало громоподобное рычание зверя. Зеркало покрылось трещинами, в одно мгновение разлетевшись на огромное количество мелких осколков. И вот тут уже Мила закричала, закрывая уши руками, — рычание было таким громким, что ее голова, казалось, сейчас взорвется, как это зеркало, осколки которого уже летели ей в лицо. Она зажмурилась что было сил и…

Мила резко вынырнула из сна и подскочила на постели. Тяжелое дыхание и биение собственного сердца в первые мгновения казались единственными звуками. Но когда сердце застучало тише, Мила услышала шум.

Шум исходил из коридора: слышен был топот, чьи-то взволнованные голоса о чем-то переговаривались, хлопали двери. На соседней кровати заворочалась и, проснувшись, разлепила тяжелые ото сна веки Белка. Анжела с Кристиной продолжали спать и даже не пошевелились — Мила позавидовала их крепкому сну.

Вынырнув из-под одеяла, Мила засунула ноги в холодные тапки и прямо поверх пижамы натянула первый попавшийся под руку свитер. После чего, не долго думая, направилась к двери.

— Ты куда? — прошептала ей вслед Белка, приподнимаясь на постели, но не торопясь выбираться из-под теплого одеяла. — Что случилось?

Мила ничего ей не ответила и выбежала из спальни. На лестнице она наткнулась на двух девочек из Старшего Дума. Они пробежали мимо нее. На плечах у них были школьные накидки, а из-под накидок выглядывали ночные рубашки. Казалось, старшекурсницы были взволнованы и даже испуганы. Мила побежала по лестнице вниз вслед за ними.

В коридоре на первом этаже Мила наткнулась на Ромку: взлохмаченного, в одной пижаме, но при этом собранного, будто он еще и не ложился. Здесь было уже человек десять меченосцев с разных курсов. Все они недоуменно переглядывались и испуганно таращились в сторону главного входа. Подбежал Берти — он, в отличие от Ромки, догадался все-таки натянуть свитер.

— Вы тоже это слышали? — спросил он сонным голосом.

Но не успела Мила поинтересоваться, о чем он говорит, как в коридоре появилась Альбина: шелковый халат темно-синего цвета поверх ночной рубашки, длинные, ниже пояса, черные волосы распущены, бледное лицо непривычно хмурое. Такой своего декана Мила еще никогда не видела. Разве что холодный взгляд, который, охватив в мгновение ока столпотворение в коридоре, устремился к двери в тамбур, был таким же, как всегда.

— Отойдите подальше от выхода! — велела Альбина.

Меченосцы осторожно посторонились, пропуская своего декана. Альбина открыла внутреннюю дверь и через плечо бросила:

— Никому не выходить наружу!

Ребята замерли на месте, не отводя взглядов от декана. Альбина зашла в тамбур, спустя несколько секунд раздался щелчок и в образовавшемся прямоугольнике дверного проема наружной двери очертилась ее темная фигура. Ночь была лунной, поэтому тем, кто стоял к выходу ближе всех, было видно брусчатую дорожку, ведущую к мосту надо рвом.

Альбина переступила через порог. Самые любопытные меченосцы сделали пару шагов вперед, выглядывая на улицу. Ярко засиял белый камень в перстне на руке декана Львиного зева.

— Что случилось? — шепотом спросил кто-то.

— Нечто из ряда вон, поверь мне, — мрачно прозвучал голос Берти над головой Милы.

Некоторое время Альбина вглядывалась в темноту. Она посмотрела по сторонам, словно кого-то искала, потом отчетливо произнесла:

— Сбежал.

Глаза Милы невольно округлились от удивления. Она взглянула на Ромку, но по выражению его лица было ясно, что он сам ничего не понимает.

— Кто сбежал? — наконец послышался в толпе неуверенный голос. Кажется, это был Костя Мамонт.

— Очень актуальный вопрос, — туманно сообщил Берти.

Альбина тем временем медленно направилась к мосту, продолжая кого-то высматривать. Когда она отошла на достаточно большое расстояние, Ромка осторожно вышел на улицу. Даже не задумываясь, надо ли это делать, скорее по инерции, Мила шагнула за ним.

— Кого она ищет? — озадаченно спросил Ромка и, отчаянно щурясь, точно как Альбина стал вглядываться в темноту.

За спиной Милы послышался шорох, еще трое или четверо студентов, среди которых был Берти, вышли из Львиного зева. Ромка сделал несколько шагов вперед, после чего остановился, не решаясь идти дальше.

— Кто-нибудь понимает, что происходит? — снова спросил он.

— Ты от чего проснулся, салага? — саркастично, но без привычной улыбки на лице (что было особенно странно) спросил у него Берти. — Или ты просто так сюда в пижаме примчался? Ты же слышал этот звук, Лапшин?

Ромка посмотрел на Берти долгим, немигающим взглядом и еще сильнее нахмурился.

— Я — слышал, — добавил Берти, многозначительно приподняв брови.

— Какой звук? — не поняла Мила.

Берти как-то странно на нее посмотрел, словно чему-то удивляясь.

— Рудик, а что ты здесь делаешь?

Мила недоуменно вытаращилась на Берти — она ничего не понимала!

За спиной у нее послышалось сопение Кости Мамонта.

— Что мы все здесь делаем? — растерянно спросил он, судя по всему, как и Мила, не понимая, что происходит и о чем переглядываются Берти с Ромкой. — Вроде все в порядке.

— Нет, не все, — сказал Берти.

Интонация, с которой он это сказал, Миле не понравилась. Она проследила за его взглядом, обращенным на крышу тамбура, сама обернулась, подняла голову и… И испытала настоящий шок от увиденного.

Хранитель Львиного Зева не сидел в своей обычной позе: зевая и свесив хвост-кисточку вниз. Он стоял на четырех лапах, угрожающе ощерив пасть, и выглядел по-настоящему страшно: казалось, сейчас он кинется вниз, на землю, и разорвет в клочья каждого, кто ему попадется. По глухим возгласам рядом Мила догадалась, что еще кто-то увидел Хранителя.

Где-то близко раздался голос Альбины. Она шла от моста, и по ее мраморно-невозмутимому лицу было непонятно, какие выводы она сделала из своего осмотра.

— Все, кто сейчас сделал шаг за порог Львиного зева, нарушив мой приказ, — на ходу сказала Альбина совершенно ровным, без каких-либо интонаций голосом, — будут наказаны. А теперь каждый поднимется в свою спальню. Немедленно.

Мила с трудом отвела взгляд от оскаленной морды каменного льва и послушно пошла в Дом. Не потому, что испугалась наказания. Просто увиденное ее настолько выбило из колеи, что теперь она могла делать только то, что ей велят.

Направившись к лестнице, ведущей в среднюю башню, следом за остальными девочками, Мила даже не посмотрела на Ромку, будучи уверенной, что ее друг сейчас испытывает примерно те же чувства, что и она сама.

Предупреждения Альбины, что Хранитель не выпускает в неположенное время учеников из Львиного зева… Черный юмор Берти, который однажды заметил, что попытка выйти из Львиного зева ночью грозит тяжелыми увечьями… Все это теперь нашло объяснение. Хранитель, конечно, был каменным. Но, кажется… он умел оживать!

Теперь Миле стало понятно, почему так многозначительно переглядывались Берти с Ромкой. Ромке хотелось думать, что ему это приснилось. Мила была уверена, что ей это приснилось. И только Берти сразу все понял. Все они слышали громоподобное рычание льва. Именно этот звук и разбудил самых чутких обитателей Львиного зева.

И тут Мила догадалась, что произошло этой ночью. Если Хранитель ожил, значит, либо какой-то чересчур рисковый меченосец пытался выйти из Дома через главный вход, либо… Либо кто-то пытался пробраться в Львиный зев!

И так как Альбина не бросилась искать отсутствующих после того, как осмотрела территорию у входа, а отправилась сразу к себе в башню, то вероятнее второе.

Непонятно было одно: зачем кому-то понадобилось проникать в Львиный зев?

* * *

На следующий день известие о ночном происшествии разлетелось по всему Львиному зеву.

Был выходной, и меченосцы разбрелись по Дому — делать домашние задания на понедельник. Однако вместо этого, сгрудившись в кучки, все окружили очевидцев полуночных событий и требовали от них подробностей. В гостиной разговоры шли особенно оживленно, поэтому Мила, Ромка и Белка отправились в читальный зал.

В читальном зале, кроме Берти в компании Пентюха и Тимура, больше никого не было. Берти и Пентюх, сидя друг против друга, играли в «Поймай зеленого человечка», а Тимур, мерно раскачиваясь на задних ножках стула, читал какую-то книгу.

Мила, Ромка и Белка зашли и сели за один из столиков недалеко от Белкиного брата и его друзей. Пока Белка раскладывала на столе принесенные с собой конспекты и учебники из библиотеки Думгрота, Мила невольно подслушала разговор Берти и Пентюха.

— Что, так вот и стоял? — недоверчивым тоном спросил Пентюх и как бы между прочим добавил: — Вот этого карлика я забираю, тут мой гном подежурит.

— Да на здоровье. Бери — что мне, жалко, что ли? — так же буднично ответил Берти и тоже в одно мгновение изменил интонацию: — Стоял, стоял! Еще как стоял! Клыки наружу, хвост трубой. Зрелище не для слабонервных, я тебе скажу!

— Слушай, — протянул Пентюх, размышляя над вариантами следующего хода, пока Берти собирался сделать свой, — но утром он сидел — как всегда. Совершенно никаких изменений. Неужели, кто-то и правда пытался пробраться в Львиный зев? Зачем?!!!

— Зачем — не знаю, — ответил Берти и вновь изменил интонацию на невыразительную: — Пегас отдыхает в сторонке, бью вурдалаком. И тут же продолжил с прежним воодушевлением: — Но кто-то точно хотел к нам залезть! Пентюх, дружище, тут без вариантов! Какой-то псих (явно в Львином зеве не учился) попытался проникнуть внутрь наших башенок. Я б его сам растерзал за такое. Думаю, именно это Хранитель и собирался сделать.

— А этот тип смылся, выходит? — задумчиво потирая подбородок и глядя на доску, где только что стало на одного пегаса меньше, поинтересовался Пентюх.

— Угу, — кивком головы подтвердил Берти. — Враг с позором бежал. — Он поднял глаза на приятеля и невозмутимо добавил: — И ты бежал бы на его месте. Наш Хранитель покрупнее обычного льва. Раза в полтора, как минимум. Да и… он ведь не какой-нибудь там заурядный лев, согласись. Кто его знает, на что он способен в гневе. Ходить собираешься?

— Собираюсь. Просто медленно собираюсь, — ответил Пентюх с такой же невозмутимостью.

С минуту они помолчали, сосредоточенно изучая доску. Потом Пентюх хмыкнул и воскликнул:

— Нет, ты точно не сочиняешь?! Прям вот так вот и стоял?!

Берти картинно вздохнул, разводя руки в стороны, словно возмущался проявленному к его словам недоверию.

— Да зуб даю!!! — экспрессивно воскликнул он.

Тут в читальном зале раздался грохот — стул, на котором раскачивался Тимур, перекинулся вместе с ним.

Берти и Пентюх бросились к приятелю на помощь. Когда над их столом появилась голова Тимура, он мучительно кривился, как от зубной боли.

— Дружище, извини, — сочувственно протянул Берти, виновато сморщив физиономию. — Я забыл.

— Угу, — промычал в ответ на это Тимур, не в силах разомкнуть челюсти, чтобы произнести хоть слово.

Мила почти моментально поняла, почему извинялся Берти. Все-таки, когда тема зубов — самый большой страх человека, то о зубах в его присутствии лучше не вспоминать.

* * *

— И что ты думаешь по этому поводу? — спросила Мила у Ромки, когда вечером друзья остались в гостиной втроем.

Белка увлеченно листала «Троллинбургскую чернильницу», нервно при этом поглядывая на лежащий рядом учебник по антропософии. Когда они выходили из читального зала час назад, она вслух пообещала себе самой до конца дня больше не притрагиваться к учебникам и теперь пыталась сдержать свое обещание.

Ромка заметил Белкины терзания и усмехнулся, потом, вспомнив, что Мила задала ему вопрос, повернулся к ней.

— А что тут думать? Похоже, Берти на сто процентов прав: кто-то пытался проникнуть в Львиный зев. Вариантов всего два: либо кто-то пытался выйти, либо кто-то пытался войти. Никто не пропал, о чем говорит хотя бы то, что Альбина никого не искала, не ходила по комнатам, не смотрела, все ли спят в своих постелях. Ну, кроме тех полутора десятков меченосцев, которые проснулись от рычания Хранителя, разумеется. Получается, первый вариант отпадает, и остается только второй.

— Но это ужасно! — воскликнула потрясенная Белка. — Кому и зачем это могло понадобиться?

— Вот и я в толк не возьму: кому и зачем, — согласился Ромка.

Мила вздохнула.

— Помните, в начале учебного года в Золотом глазе был объявлен карантин?

— Ну и что из этого? — удивленно округлил глаза Ромка.

— Я не могу объяснить, но мне почему-то кажется, что эти события как-то связаны. Я имею в виду, карантин в Золотом глазе и попытка проникновения в Львиный зев.

Ее друзья не торопились с ответом: Белка растерянно моргала, а Ромка, судя по нахмуренному лицу, размышлял над словами Милы.

— Ну, допустим, — наконец сказал Ромка, — я понимаю, почему тебе так показалось. И в Золотом глазе в сентябре, и сейчас в Львином зеве произошли события из ряда вон выходящие. Известие о карантине златоделов даже нашу Альбину тогда заставило удивиться, хотя всем известно, что Альбина в принципе удивляться не способна. Ну а после вчерашнего события все меченосцы стоят на ушах: никто не может припомнить, когда такое было, чтобы кто-то пытался забраться в Львиный зев. — Ромка почесал в затылке и продолжил: — Но, если честно, больше никакой связи я между этими двумя случаями не вижу.

— А больше и не надо, — ответила Мила. — На протяжении одного учебного года происходят два исключительных события, в которых фигурируют Дома факультетов. Не может быть такого, чтобы не было какой-то связи.

— Может, простое совпадение? — нерешительно предположила Белка.

— Ты как хочешь, а я не верю в такие совпадения, — отрезала Мила.

— Да уж, — мрачно протянул Ромка, — когда четверо студентов Думгрота сражены каким-то странным колдовством, которое даже пояснить никто толком не может, а по Троллинбургу гуляет эпидемия страха, то в совпадения поневоле перестаешь верить.

— Между прочим, — задумчиво сказала Мила, — мы до сих пор ничего не знаем о том, что тогда произошло в Золотом глазе. Никто ничего так и не объяснил. Карантин закончился так же внезапно, как и начался. Златоделы вернулись на занятия. Как будто и не было ничего. Вам не кажется, что здесь что-то не так?

— Да, подозрительно, — согласился Ромка.

— Было бы неплохо спросить у кого-нибудь из златоделов, что у них там произошло тогда. — Мила закусила губу, продолжая прокручивать пришедшую ей на ум идею.

— Можно спросить у Гарика, — предложил Ромка. — Во-первых, он наш куратор, а во-вторых, он, кажется, единственный златодел, который нормально относится к меченосцам.

— Мне кажется, он ко всем хорошо относится, — механически уточнила Мила. — Но, по-моему, это не поможет.

— Почему? — не понял Ромка.

— Да потому что он не находился тогда в Золотом глазе. Когда он показывал нам особняк Черной кухни, у меня сложилось впечатление, что он и сам был не в курсе, что произошло в его Доме. И даже если им потом все как-то объяснили, то это не значит, что им сказали правду. Если уж Амальгаме или там еще кому-то показалось, что лучше умолчать о произошедшем в Золотом глазе и не объяснять ничего двум другим факультетам, то они могли и от своих все скрыть по причине такой секретности.

— И что ты предлагаешь? — спросил Ромка, вопросительно приподняв брови. — Пойти и спросить обо всем у самой Амальгамы? — Он вдруг оживился. — А что?! И правда, пусть все выкладывает начистоту. А если не захочет, то мы ее заставим! Мы такие страшные ребята! Она нас увидит — и сразу все расскажет.

— Ценю твой юмор, — Мила с упреком посмотрела на приятеля, пытавшегося скрыть улыбку в уголках губ. — А вот спросить об этом у кого-нибудь из тех златоделов, которые в тот день находились в Золотом глазе, было бы неплохо.

— Лично у меня друзей в Золотом глазе нет, — развел руками Ромка. — У Белки тоже, можешь на нее не смотреть. Она ущербных любит опекать, а в Золотом глазе ущербных нет…

Ромка вдруг резко вскинул глаза на Милу. Мила многозначительно хмыкнула и, задумчиво сощурившись, ответила на его невысказанный вопрос:

— Бледо не ущербный, он скорее запуганный. Ты прав, именно о нем я подумала.

— А ведь точно! — вступила в разговор Белка, оторвав глаза от газеты. — Бледо ведь был тогда в Золотом глазе! И, по-моему, он хоть и забитый, но все-таки неплохой парень, он может рассказать, если его попросить.

Ромка сначала посмотрел долгим взглядом на Белку, словно серьезно обдумывал ее слова, а потом перевел взгляд на Милу.

— А знаешь, что мне напоминает эта ситуация с событиями в Золотом глазе, Львином зеве и возможной связью между ними?

— Что? — спросила Мила.

— Только одно. Если следовать твоей же логике, то мы возвращаемся к тому, о чем уже говорили: между тобой и Бледо тоже есть какая-то связь. Я о той старухе, которую, кроме тебя и Бледо, больше никто не видел. А теперь смотри, как интересно получается: Львиный зев и Золотой глаз, ты и Бледо.

Мила и Ромка какое-то время смотрели друг на друга. Белка же переводила взгляд с одного на другого и нервно кусала губы.

— Совпадение? — с надеждой в голосе пропищала она высоким, тонким голоском.

— Мы оговорили, что в совпадения не верим, — спокойно сказала Мила и, продолжая неотрывно смотреть на Ромку, уже другим голосом, обеспокоенным и тихим, спросила: — И что это значит?

Лапшин тяжело вздохнул и, покачав головой, ответил:

— Пока не пойму. Но если между тобой и Бледо и в самом деле есть какая-то связь, то в этом нужно разобраться. Пожалуй, надо все-таки подойти к нему и спросить, что случилось в сентябре в Золотом глазе. Возможно, он знает, и его ответ хоть что-то сможет прояснить.

Мила задумалась.

— Да, может быть. — И, чтобы сменить тему, повернулась к Белке: — Что пишут в «Троллинбургской чернильнице»? Опять какие-нибудь сенсационные разоблачения?

Белка тяжело вздохнула.

— В колонке последних событий пишут, что за последнюю неделю с двумя жителями Троллинбурга случилось помрачение рассудка на почве усилившихся фобий. Один отказывался от еды, утверждая, что его хотят отравить. А когда его попытались накормить силой, он ранил заклинаниями двух знахарей и сбежал. Его нашли возле «Слепой курицы» в голодном обмороке. — Белка сокрушенно продолжала: — А хозяин книжного магазина «Гримуар Древиша» господин Грош-Цена от страха потерять клиентов начал раздавать книги бесплатно. Родственники временно закрыли магазин, чтобы его хозяин не разорился окончательно. Обоих отправили во Внешний мир.

— Кошмар, — сказал Ромка.

— Просто ужасно, — согласилась Белка. — Хорошо хоть есть возможность покинуть город.

— Угу, — промычал Ромка. — Так в Троллинбурге скоро никого не останется.

— И чего он только добивается, этот маг, у которого кристалл Фобоса?! — несчастным голосом воскликнула Белка.

— Может, — с мрачным видом произнес Ромка, — именно этого он и добивается.

Глава 15

Фотография на могильной плите

Мила решила поговорить с Бледо один на один. Ей казалось, что если она подойдет к нему с Ромкой и Белкой или даже только с кем-то одним из них, он может испугаться. Она не забыла, что на вопрос «Чего он боится?» Бледо сказал, что боится людей.

Так она и сделала. На следующий день по окончании уроков она догнала его у подножия Думгротского холма.

— Бледо, постой! — запыхавшись, воскликнула она, подходя к нему.

Он повернул голову и устремил на нее боязливый взгляд неестественно круглых светло-серых глаз; одновременно из его рук выскользнула книга и упала прямо в снег.

Мила наклонилась, подняла книгу и вернула ее Бледо.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала она. — У тебя есть пара минут?

Бледо растерянно заморгал.

— Да, конечно. А о чем?

— Я хотела кое-что узнать о карантине, — ответила Мила. — Ну, том, что у вас был в начале года.

Бледо неуверенно помялся, потом кивнул.

— Хорошо.

Мила посмотрела по сторонам: мимо них шумным потоком спускались с холма студенты разных курсов.

— Только давай отойдем, — сказала она.

* * *

Они отошли в сторону, где никто не смог бы услышать их разговор.

— Бледо, я хотела спросить: почему в Золотом глазе был карантин? — напрямик начала Мила.

Бледо оглянулся назад, как будто хотел убедиться, что никто не стоит у него за спиной, и, отрицательно покачав головой, тихо ответил:

— Никакого карантина не было.

— Как это? — удивленно вскинула брови Мила. — Целую неделю из Золотого глаза никого не выпускали, потому что был объявлен карантин.

Бледо снова упрямо покачал головой.

— Карантина не было, хотя нас действительно держали взаперти целую неделю, но не из-за карантина, а потому что… потому… — Он взволнованно засопел. — Вообще-то мне нельзя об этом говорить…

— Ты меня совсем запутал, — раздраженно потрясла головой Мила. — Я уже вообще ничего не понимаю.

Бледо тяжело вздохнул и, обреченно посмотрев на Милу, сказал:

— Кто-то пытался нарушить границы Золотого глаза после полуночи, — сказал он.

— То есть кто-то пытался выйти из Золотого глаза?! — Мила от изумления открыла рот.

— Амальгама решила, что было именно так — кто-то пытался нарушить предписание и в запрещенное время покинуть Дом.

— Но почему она так решила? — спросила Мила.

Бледо снова осторожно посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что никто их не слышит, после чего повернулся к Миле и шепотом ответил:

— Из-за золотого грифона.

— Из-за золотого грифона? — переспросила Мила и уточнила: — Какого золотого грифона?

Бледо озадаченно вытянул брови.

— Ты когда-нибудь была возле Золотого глаза?

— Нет, не была, — ответила Мила. — Наш куратор Гарик планировал отвести нас туда на экскурсию, но карантин, который не карантин, ему помешал, и Золотой глаз мы так и не увидели. А просто так, без дела, возле Золотого глаза мне лучше не появляться. Мне там не рады.

Бледо смутился и от неловкости прокашлялся.

— Да, я знаю, вы с Нилом Лютовым… — Он поколебался секунд пять, после чего закончил: — Не в очень дружеских отношениях.

— Мы с ним враги, — хмуро и категорично поправила его Мила.

Бледо снова смутился и потупил взгляд.

— Э-э-э… как скажешь. Но все-таки, если бы ты видела Золотой глаз вблизи, мне было бы проще объяснить, что произошло в сентябре.

Мила недовольно поежилась — приближаться к Золотому глазу у нее не было ни малейшего желания. Конечно, Лютова она сейчас там не встретит — он в Доме Знахарей. Но есть еще Алюмина и приятель Лютова — Рем Воронов. Однако, несмотря на все свое нежелание, Мила, вздохнув, решительно сказала:

— Хорошо, пошли. Ты же, наверное, туда и шел?

Бледо, улыбнувшись, кивнул.

— Ну вот — составлю тебе компанию. Нескучно будет.

Бледо снова улыбнулся, а Мила подумала, что поступает не слишком благородно. Нетрудно было догадаться, что Бледо откликнулся на ее просьбу рассказать ей о карантине только потому, что для него это была чуть ли не единственная возможность нормально, по-человечески пообщаться с кем-нибудь из сверстников. Друзей ведь он не имел, и общения, наверное, очень не хватало. Мила поставила себя на его место и подумала, что с ума сошла бы, если бы у нее не было Ромки и Белки, с которыми всегда можно поговорить: хоть о важных делах, хоть о всякой ерунде.

Словом, получалось, что она использует одиночество Бледо, для того чтобы выведать у него нужную ей информацию. В данный момент Мила сама себе совсем не нравилась, но другого выхода она не видела — ей очень нужно было узнать, что произошло в сентябре в Золотом глазе. К тому же она ведь и правда вполне дружески относилась к Бледо, так что даже и притворяться не приходилось.

На столбах города кое-где все еще висели ободранные плакаты, анонсирующие представление Массимо Буффонади. Вид они имели жалкий: грязные потеки, оставшиеся после многочисленных дождей, омывших Троллинбург за прошлогоднюю осень; сморщенная местами бумага, огрубевшая от зимних холодов и снегопадов; оторванные местами углы и края.

Бледо не обращал на плакаты никакого внимания. Наверное, популярность дяди была для него столь привычным и одновременно не имеющим к нему ни малейшего отношения делом, что он к ней относился как к чему-то обыденному. Люди ведь не удивляются каждое утро, что солнце встает. Чему удивляться? Привычное дело.

Зато компании златоделов, которые встречались им по пути, никак не могли спокойно пройти мимо них.

На Милу и Бледо косились, видимо недоумевая, почему они идут вместе да еще и явно направляются в сторону Золотого глаза. Может, девочка забыла, на каком факультете учится?

Мила старалась не замечать обращенные в их сторону взгляды. Тем более что таких компаний им по пути встретилось немного.

К Золотому глазу Бледо решил привести Милу не по главной улице, а в обход. Они повернули на узкую улочку, которую в конце пересекал безлюдный переулок, свернули в него и, дойдя до конца переулка, остановились.

— Вот он, — сказал Бледо, — Золотой глаз.

Это был большой белый дворец, с фронтонами над каждым окном, колоннами и террасами, где каждый бортик был покрыт золотой краской. Но впечатляло не обилие золота.

Над входом, в пенальном углублении, крышей которому служил косой навес с золотой черепицей, восседал устрашающего вида золотой грифон — наполовину лев, наполовину орел. Его размеры просто поразили Милу — он был в два раза выше и крупнее их каменного льва. Огромные смертоносные когти из чистого золота на передних лапах грифона были выставлены вперед, словно их неподвижный обладатель демонстрировал, что он может быть опасен.

— Да, — ошеломленно согласилась Мила, — ваш Хранитель… впечатляет.

Вспомнив о свойстве Хранителей оживать, Мила вмиг представила себе, как несладко придется тому, кто вызовет гнев у ожившего золотого грифона. В эту минуту ей казалось, что по сравнению с ним чудовища Массимо Буффонади — всего лишь невинные страшилки для детей.

— Ты сказал, — вспомнила Мила, — из-за золотого грифона Амальгама решила, что кто-то пытался выйти из Золотого глаза. Почему?

— Потому что он ожил, — ответил Бледо.

Мила даже не удивилась его ответу — она уже и сама догадалась об этом.

— Но постой! — Она вскинула глаза на Бледо. — Насколько мне известно, кроме Хранителя, выход каждую ночь охраняет кто-то из златоделов, разве нет?

— Да, но… это не сработало, — ответил Бледо.

— В смысле?

Бледо помялся.

— Мальчик, который дежурил в ту ночь, ушел с поста, — объяснил он. — Сначала все решили, что он пропал, потому что его долго искали и никак не могли найти. Но к утру его все-таки нашли…

— И что?

— Его нашли в Комнате Почета. Это такая специальная комната, где висят портреты всяких великих алхимиков, разные их изобретения, в основном непригодные для использования. Словом, понятно, почему он там прятался — туда ведь почти не заходят. Он был очень напуган. Его просто трясло от страха. Амальгама велела отвечать, почему он ушел с поста, и мальчик сказал, что ему вдруг стало страшно находиться в пустом коридоре — очень страшно. Он сказал, что он просто не мог вынести этот страх и убежал. Амальгама ему не поверила и пообещала, что он будет наказан за ложь и за то, что покинул пост.

Мила критически хмыкнула.

— Н-да, уж… Насколько я знаю Амальгаму, парню, должно быть, здорово досталось.

Бледо в ответ на ее слова только тяжело вздохнул и втянул голову в плечи, будто это его должны были сейчас сурово наказать.

— И что было дальше? — спросила Мила.

— Нас всех заперли, — продолжал Бледо. — Амальгама сказала, что никто не выйдет из Золотого глаза, пока виновные не признаются в том, что пытались в запрещенное время покинуть Дом.

Мила несколько секунд не мигая таращилась на Бледо. Догадка напрашивалась сама собой.

— И что, кто-нибудь признался?

— Нет.

— Тогда почему Амальгама перестала держать всех взаперти?

— Я точно не знаю, — кусая губы, ответил Бледо, — но поговаривают, что вмешался Владыка Велемир. А потом, когда стало известно о кристалле Фобоса…

— Стало понятно, что дежурный на посту не врал. Он говорил правду. Он почувствовал очень сильный страх и сбежал. А что может заставить человека испытать такой страх вот так вдруг, ни с того ни с сего, кроме кристалла Фобоса? — закончила за Бледо Мила.

Он посмотрел на нее большими испуганными глазами.

— Никто не пытался выйти из Золотого глаза, — уверенным тоном заявила Мила, не спрашивая, а утверждая. — Все как раз наоборот: в ту ночь кто-то хотел проникнуть к вам в особняк. Вот что произошло. И Владыка догадался об этом, поэтому и вмешался.

Бледо нервно кивнул, на его лице одновременно отражались и согласие и растерянность.

— Да, я думаю, так и было.

Мила задумалась, вспоминая слова Ромки о связи между ней и Бледо. Он попал в точку, когда предположил, что карантин в Золотом глазе и попытка проникновения в Львиный зев так же связаны между собой, как Мила и Бледо. Только вот Мила никак не могла понять, что все это означало.

— Послушай, — хмурясь спросила она у Бледо. — А у тебя случайно нет каких-нибудь идей относительно того, зачем кому-то понадобилось проникать в Золотой глаз?

Бледо опустил глаза и отрицательно покачал головой. Мила покосилась на него с сомнением — ей показалось странным, что, отвечая, он спрятал глаза. Да и головой он покачал уж слишком ретиво, не задумавшись ни на секунду.

— Точно? — подозрительно подняв бровь, уточнила Мила.

Бледо нервно сглотнул.

— Угу… Даже не представляю, зачем… зачем кому-то проникать в Золотой глаз.

Милу не покидало ощущение, что Бледо чего-то недоговаривает, но она больше не стала приставать к нему с расспросами. Она видела, что он и так напуган тем, о чем они говорили, и не хотела пугать его еще сильнее.

— Ладно, — сказала Мила и спросила: — Но если ты вдруг о чем-то догадаешься, дашь мне знать?

Бледо поспешно кивнул — слишком поспешно, вновь отметила Мила.

* * *

В тот же день Мила пересказала этот разговор Ромке и Белке.

— Ох, но ведь это ужасно! — воскликнула Белка, прикрывая рот ладошкой. — Зачем кто-то пытается проникнуть в Дома факультетов?

— Или — за кем? — поправил ее Ромка и, мрачно посмотрев Миле прямо в глаза, добавил: — Это все очень и очень плохо. Не хочу тебя расстраивать, но логика — вещь упрямая.

— Что ты хочешь сказать? — осторожно спросила Мила.

Ромка оторвался от спинки кресла, на котором сидел, и, облокотившись на свои колени, наклонился вперед.

— Мила, вас с Бледо преследует какая-то старуха — заметь, только тебя и его, а больше ее вообще никто не видит. В Львиный зев пытались проникнуть. Теперь вот выясняется, что в сентябре точно так же пытались проникнуть в Золотой глаз. Волей-неволей напрашивается вывод: когда этот неизвестный пытался забраться в Золотой глаз, ему нужен был Бледо, а в Львином зеве ему нужна была ты.

— Ромка, то, что ты говоришь, это… это… — чуть не задохнулась от страха Белка.

Она так и не смогла закончить предложение, а только испуганно охнула, переведя взгляд на Милу.

— Но это ведь не могла быть та старуха, — попыталась возразить Мила. — Я хочу сказать, она не могла попытаться проникнуть ни в Львиный зев, ни в Золотой глаз. Она даже следов не оставляет. Бледо правильно сказал, она как тень. Если бы она могла зайти в Львиный зев, она бы прошла сквозь стены. Тени не нужна дверь.

Ромка согласно кивнул.

— Если эта старуха всего лишь тень или что-то вроде этого, то значит, ее кто-то послал к вам. И этот некто вполне мог сам попытаться проникнуть в Львиный зев и Золотой глаз.

— Но кто это?!!! — в ужасе воскликнула Белка.

— Не знаю, — развел руками Ромка. — Надо подумать, кто это может быть и что ему нужно. — Он нахмурился. — Вот только я по-прежнему не понимаю, что у Милы общего с Бледо Квитом.

Когда Ромка произнес фамилию Бледо, перед глазами у Милы вдруг ярко вспыхнула картинка: могила на кладбище; на могильной плите — горбатый карлик, прикрывающий лицо крылом, как у летучей мыши; уродливое лицо на портрете чуть выше имени похороненного в могиле человека.

— Я вспомнила! — взволнованно прошептала Мила.

— Что вспомнила? — тут же нервно откликнулась Белка.

— Я вспомнила, откуда я знаю это имя!

— Подожди, — что-то припоминая, наморщил лоб Ромка. — Ты случайно не про Тераса Квита? Ты вроде говорила, что тебе знакомо его имя.

Мила взбудораженно закивала.

— Знакомо, — подтвердила она. — Я видела это имя на одной из могил на Троллинбургском кладбище. Господин Некропулос, кладбищенский сторож, еще спрашивал нас с Берти, не учатся ли в школе родные этого человека. Сказал, что его могилу никто не навещает. Могила действительно была заброшенной.

— А ты точно помнишь, что на могильной плите было высечено имя Терас Квит? — спросил Ромка.

Мила вдруг заколебалась.

— Ну… — растерянно начала она. — Пока ты не спросил… вроде была уверена. Но там была фотография — на могиле, и я хорошо помню, что лицо того человека, с фотографии, показалось мне ужасным. А ты же помнишь, что говорил госпо…

Она вдруг запнулась, вспомнив, что они договорились с Ромкой никому не рассказывать об услышанном от Эша Мезарефа. И они не рассказали — даже Белке. Вот только Мила чуть было не проговорилась…

Она запнулась, многозначительно взглянув на Ромку. Ромка, как это часто бывало между ними, сразу понял, в чем дело.

— Э-э-э… — промычал он, на ходу пытаясь придумать, как исправить положение, пока Белка не заметила, что они от нее что-то скрывают. — Знаешь что? Нам нужно еще раз сходить на кладбище и убедиться, что это действительно могила Тераса Квита.

Белка подозрительно покосилась сначала на Ромку, потом на Милу — кажется, их недомолвки все-таки показались ей подозрительными.

— Не понимаю, — сказала она, хмуря брови, — зачем вам идти на кладбище? Это может быть опасно.

— Не говори глупости, — отрезал Ромка. — Сейчас для каждого самое опасное место — это его голова, потому что именно там находятся все наши страхи. Впрочем… — Он оценивающе посмотрел на Милу. — Похоже, не для каждого.

Мила беспомощно пожала плечами, а Белка посмотрела на нее с сочувствием.

— Не понимаю, почему с тобой все время что-то случается, — со вздохом сказала она.

* * *

На кладбище они направились на следующий день после уроков вдвоем с Ромкой. Перед тем, как они покинули Думгрот, Белка, переминаясь с ноги на ногу, будто ей приспичило наведаться в туалет, спросила, очень ли им нужно, чтоб она пошла с ними. Ромка устало дунул на челку и ответил: «Обойдемся», после чего Белка облегченно выдохнула и стремглав помчалась наверх по лестнице. Разумеется, ни для Милы, ни для Ромки не было секретом, что приспичило Белке не в туалет, а в библиотеку.

Возле кладбища было безлюдно. Друзья ненадолго остановились перед скорбными каменными старцами, охраняющими арочные кладбищенские ворота.

— Дорогу к могиле помнишь? — спросил Ромка, задрав голову и глядя на каменные изваяния с некоторой тревогой.

— Не уверена, но мы это скоро выясним, — ответила Мила.

Могилу она нашла очень легко. Мила всегда удивлялась своей способности хорошо ориентироваться в пространстве и находить верную дорогу к цели. За свою жизнь она еще ни разу не заблудилась.

— Вот, — сказала Мила, кивком головы указав на надгробие с черным карликом на вершине вертикальной плиты. — Это она, та самая могила.

— Терас Квит, — прочел Ромка имя, вырезанное на плите.

— Отец Бледо, — добавила Мила.

— Его лицо… — Ромка был не в состоянии договорить. С брезгливым выражением он смотрел на фотографию на могиле. — Никогда не видел ничего уродливее.

Мила подумала, что если б здесь сейчас была Белка, она наверняка испытала бы жалость к похороненному в этой могиле. Мила же, как и Ромка, не чувствовала ничего, кроме отвращения.

Какое-то время они молчали: почему-то было неловко говорить о Терасе Квите, неловко было даже просто смотреть на его фотографию на могиле.

Когда Эш Мезареф рассказывал о том, как отца Бледо, тогда еще студента, мальчишку, изуродовали старшеклассники с его факультета, Мила и представить себе не могла, до какой степени уместным в случае с Терасом было слово «изуродовать». На его лицо невозможно было взглянуть, не содрогнувшись. В прошлый раз, когда эту могилу показывал ей и Берти кладбищенский сторож, она лишь мельком взглянула на фотопортрет. Сейчас же Мила невольно рассмотрела это лицо повнимательнее и увидела больше, чем хотела бы. Например, она увидела, что если бы не уродство Тераса Квита, на него очень был бы похож Бледо. Она словно видела за маской чудовища лицо Бледо.

— Теперь я понимаю, почему он захотел отомстить, — проговорила Мила.

Ромка издал какой-то непонятный звук.

— Он… они…

У Лапшина было такое лицо, будто его сейчас стошнит.

— Они сделали из него урода, — с гримасой омерзения сказал наконец Ромка. — Но это не оправдание. Из-за него пострадали волшебники, которые не причинили ему никакого зла.

— Неужели тебе его совсем не жалко? — тихо спросила Мила.

Ромка скривился еще сильнее.

— Он предатель. Делать мне больше нечего — жалеть его. — И просительно добавил: — Пошли отсюда, а? С меня, кажется, хватит.

* * *

— Что ты об этом думаешь? — спросила Мила Ромку на пути в Львиный зев.

— Думаю, что я был прав: кто-то охотится за Бледо, — сказал Ромка.

Когда они вышли с кладбища, к Ромке вернулся здоровый цвет лица. Он даже повеселел немного.

— Кто-то, пострадавший когда-то от Гильдии, в чем, возможно, был замешан Терас Квит, теперь хочет отомстить, — рассуждал он.

— Но Терас Квит мертв, — напомнила ему Мила.

— Зато Бледо жив, — ответил Ромка. — А он сын Тераса — сын предателя.

Ромка заметно оживился.

— Смотри, все сходится! Во-первых, то, о чем мы уже говорили: кто-то пытался проникнуть в Золотой глаз именно тогда, когда там появился Бледо. Потом… Вспомни, что случилось с Платиной в Театре Привидений! Бледо сидел около нее — в соседнем кресле! Что, если это Бледо кто-то хотел поразить заклинанием? А Платина пострадала только потому, что оказалась с ним рядом. И та, другая, девушка из златоделов? Она ведь тоже попала под действие заклятия, когда стояла рядом с Бледо!

Ромка многозначительно повторил:

— Все сходится.

Какое-то время ребята шли молча. Каменных старцев, охраняющих кладбищенские ворота, уже не было видно — они остались далеко позади. Тишина кладбища сменилась оживленным гулом троллинбургских улиц. В конце февраля потеплело, и город зашумел больше обычного. Горожане наводнили магазины. В «Пороховой стреле» покупатели выбирали ступы: примерялись, хлопали дверцами, с восторгом рассматривали хромированные детали. В «Пани Сабо-де-Туфля» полным ходом шла распродажа. Из магазина, торгующего досками и аксессуарами для игры «Поймай зеленого человечка», с новенькой доской под мышкой вышел пузатый рыжебородый гном, следом за которым семенила целая орава его детишек.

Все это время Мила думала над словами Ромки и, периодически боковым зрением замечая на себе его взгляды, чувствовала, что они думают об одном и том же. И только когда ребята сошли на почти безлюдную улицу, ведущую прямо к Львиному зеву, Мила наконец решилась.

— Ромка, а ведь все то же самое можно сказать и обо мне, — произнесла она, не глядя на друга. — Когда Лютов упал, я стояла к нему ближе всех. А когда это случилось с Анфисой, кроме меня возле нее вообще больше никого не было. И может быть… — Она на миг задержала дыхание. — Может быть, ты не ошибся и в Львиный зев пытались проникнуть из-за меня, раз все остальное совпадает. Все точно, как с Бледо, так ведь?

Она требовательно вскинула глаза на приятеля.

Ромка тяжело вздохнул и отвел глаза, словно ему стало неловко.

— Наверное, да, — нехотя согласился он и сильно нахмурился. — Но я не понимаю, при чем здесь ты. Хоть убей — не понимаю.

До самого Львиного зева они больше не проронили ни слова. Мила не знала, о чем теперь думал Ромка, но у нее в голове беспрерывно крутилось два вопроса. Кто мог так сильно ненавидеть Гильдию, чтобы объектом своей мести выбрать Бледо, вся вина которого состояла лишь в том, что он был сыном пособника Гильдии? Кто мог с той же одержимостью ненавидеть ее, Милу, и столь же упорно преследовать ее?

Уже у самых ворот Львиного зева она точно знала, что такой человек есть. Последний раз его лицо она видела в зеркале Анжелы, которое случайно упало с каменной статуи кикиморы прямо ей в руки.

Когда Ромка опускал рычаг, чтобы открылась дверь в Дом, Мила почти не сомневалась, что имя этого человека — Лукой Многолик.

Не зря Северное око дважды показывало ей его лицо. Это могло означать только одно — они должны снова встретиться.

* * *

За последующие две недели никаких значительных событий не произошло. Мила больше не встречала старуху, одновременно похожую на тень и на призрак. Не было никаких вестей о новых попытках проникновения в Дома факультетов. Видений у Милы тоже больше не случалось.

Правда, ей по-прежнему снились сны о Многолике, и каждый раз после такого сна она просыпалась в холодном поту. А в Троллинбурге за это время еще с двумя людьми произошло временное помешательство на почве страхов, после чего их обоих, как и многих до них, увезли во Внешний мир. Ни Лютов, ни Анфиса, ни Платина, ни еще одна девочка из Золотого глаза, имени которой Мила не знала, в сознание до сих пор не пришли. Как говорила госпожа Мамми, их состояние было «стабильно плохим».

В очередной субботний день Мила сидела одна в своей спальне в Львином зеве. Вернее, она была не совсем одна, а в компании Шалопая. Время было — пять часов пополудни. Час назад ей пришлось подняться наверх вместе с драконьим щенком — в гостиной и читальном зале многие работали над домашним заданием, а кто-то уже начинал подготовку к экзаменам, Шалопай же отвлекал всех и каждого просьбами поиграть с ним. Тимуру в читальном зале он порвал штанину брюк. Белке на юбку опрокинул полную чернильницу. А в гостиной у Яшки Бермана прямо из-под носа утащил в зубах учебник по истории магии.

Словом, Миле ничего не оставалось делать, как вместе с Шалопаем подняться в спальню, которую она делила со своими однокурсницами. Сейчас здесь было пусто, а поэтому Шалопай не мог больше мешать никому, кроме нее.

В тот самый момент, когда Шалопай от безвыходности расправлялся с одной из тапочек Милы, а сама Мила, держа на коленях раскрытый учебник по антропософии, практиковалась в чарах Восстановления, возвращая в нормальное состояние разодранную в клочья вторую тапочку, в открытое окно спальни влетела угольно-черная Почтовая торба. Она была очень необычной: с большими перепончатыми кожаными крыльями, как у летучей мыши, точно такого же, как и сама торба, угольно-черного цвета.

Торба сделала круг под потолком и опустилась прямо на постель Милы. Шалопай, подскочив на все четыре лапы, пристально уставился на незваную гостью и недоброжелательно зарычал.

— Тихо, Шалопай, — негромко велела Мила драконовому щенку. Шалопай зарычал потише, но глаз с торбы не сводил.

Мила в нерешительности посмотрела на почтальоншу, на всякий случай подобрав под себя ноги. Во-первых, она еще никогда не видела таких Почтовых торб и даже предположить не могла, кто мог быть ее владельцем. Во-вторых, эта торба залетела не через дымоход, как это обыкновенно происходило, а в окно спальни — причем именно той, где жила она, Мила. Все это было более чем странно.

Стараясь держаться подальше от Почтовой торбы, Мила сползла с кровати и, с опаской оглядываясь на почтальоншу, подошла к окну. Лучи ползущего к горизонту солнца отражались от разноцветных витражей, и в воздухе, между открытых ставней, застыли полосы красного и синего света. В первый момент Мила зажмурилась от ударившего ей в глаза радужного сияния. За спиной зашуршала кожаными крыльями, которые должны были принадлежать гигантской летучей мыши, Почтовая торба. Мила хмуро покосилась на нее и, отвернувшись, выглянула в окно.

Внизу, на мостике надо рвом, стояла парочка старшекурсников-меченосцев. Парень что-то рассказывал, а девушка время от времени негромко смеялась в ответ. За воротами Львиного зева улица была безлюдной — ни одного прохожего в поле зрения. Кто бы ни был хозяином этой Почтовой торбы, поблизости этого человека не было. И на розыгрыш это походило мало. Да и кому бы пришло в голову ее разыгрывать?

Мила отвернулась от окна и, глубоко вздохнув, нерешительно подошла к торбе. Протянула руку — и тут же открылось отверстие-рот, из которого выпрыгнул пергаментный свиток, перевязанный грубой бечевкой.

Когда свиток оказался в руках Милы, Почтовая торба с крыльями летучей мыши поднялась в воздух и вылетела в окно под звонкий лай Шалопая, которому странная почтальонша явно не понравилась.

Мила осторожно развязала бечевку и развернула свиток. На желтой поверхности пергамента черными чернилами было начертано всего одно слово, а точнее — это было имя: «Бледо».

Мила с недоумением уставилась на пергамент.

— Бледо? — вслух произнесла она, словно пытаясь понять, что все это означает, и в тот же миг почувствовала, как проваливается в бездонную и безымянную темноту.

Глава 16

Кристалл страха и заклинатель мертвых

Мила упала, и что-то под ней коротко скрипнуло.

— Ох! — протянула она, потирая ушибленный локоть, и оглянулась.

Легкая волна головокружения заволокла ей глаза.

— Этого не может быть, — прошептала Мила, осматривая все вокруг.

Комната, на полу которой она сейчас сидела, была ей знакома: деревянный стол возле окна, за которым солнце медленно опускалось за горизонт; три черных дождевых плаща на стене; глазастое чучело филина на крышке пенальных часов с раскачивающимися туда-сюда гирьками.

Мила оперлась ладонями о пол, пытаясь встать на ноги. Пальцы тут же наткнулись на пергаментный лист. Видимо, это было то самое письмо, которое принесла ей Почтовая торба с крыльями летучей мыши, — она и не заметила, как выронила послание.

Взяв пергаментный лист в руки, Мила не сдержала изумленного возгласа: этот лист был исписан сверху донизу именами и датами. И надписи, сделанные чернилами, были старыми, потускневшими от времени, в отличие от имени Бледо, написанного совсем недавно. Мила точно помнила — чернила были свежими. Впрочем, и имени на этом листе больше не было. Однако Мила была абсолютно уверена — это был тот же лист.

Мила встала и сразу увидела на столе возле окна раскрытую книгу. Это была кладбищенская книга господина Некропулоса — сторожа Троллинбургского кладбища. Мила подошла к столу и, взволнованно дыша, провела рукой по открытым страницам: между ними не хватало двух листов. Кто-то вырезал из книги два листа, и один из этих вырезанных листов Мила сейчас держала в руках.

— Палимпсест, — не в силах оторвать от кладбищенской книги словно зачарованного взгляда, прошептала она.

Мила была уверена в своей догадке. Кто-то использовал магическую формулу палимпсеста, чтобы зачаровать лист — сделать нанесенный на пергамент текст невидимым. После чего этот некто написал на зачарованном листе только одно слово — «Бледо».

Вдруг Мила услышала слабый стон. Она резко обернулась. Стон доносился из дальнего угла комнаты и, внимательно присмотревшись, Мила поняла, что там кто-то есть.

Осторожно ступая по скрипящим под ногами половицам, девочка направилась к затененному углу. С каждым ее шагом тень словно расступалась, и вскоре Мила увидела скорченную на полу субтильную фигуру человека, чья голова была откинута назад и прислонена к стене.

— Бледо?! — воскликнула Мила, бросаясь к мальчику.

Она опустилась рядом с ним на колени и тут же поняла, что Бледо был без сознания. Возле его руки, безжизненно лежащей вдоль туловища, Мила увидела лист пергамента. Еще раньше, чем она подняла его с пола и поднесла к глазам, Мила догадалась, что это второй лист, вырезанный из кладбищенской книги. Она не ошиблась: десятки имен, и напротив каждого — дата захоронения. И тут Мила все поняла.

Она почти не сомневалась, что, когда этот лист попал в руки Бледо, там было написано ее имя. И он, как и она сама, прочел это имя вслух.

— Цепкий Аркан! — в отчаянии простонала Мила. — Какая же я дура! Я же знала!

Она вспомнила рассказ старого алхимика, бывшего Думгротского профессора Эша Мезарефа, о том, как отец Бледо — Терас — заманил своих врагов в ловушку с помощью магического приема, называемого Цепкий Аркан.

Мила встала с колен и оглянулась на раскрытую кладбищенскую книгу на столе. У нее не было никаких сомнений, что на книге лежали чары агглютинации. Эта книга была ловушкой. Листы, вырезанные из нее и превращенные в палимпсест, были арканами. Мила, видимо, точно так же, как и Бледо, произнесла вслух слово-заклинание, которым было всего лишь имя знакомого ей человека, и Цепкий Аркан поймал их обоих в ловушку. Для врагов Тераса Квита та ловушка оказалась смертельной. Чего ждать им: Миле и Бледо? И кто заманил их в эту ловушку?

Мила вспомнила свой последний разговор с Ромкой о том, что кто-то охотится за Бледо и, по всей видимости, за Милой тоже. Для себя она тогда решила, что знает, кому это могло понадобиться. Кто еще, как не Лукой Многолик, мог так ненавидеть их обоих? Бледо посредством своего предателя-отца был связан с Гильдией. Когда-то люди Гильдии чуть было не лишили Многолика жизни. Он поклялся отомстить. Что касается Милы… Она слишком часто ему мешала. У него были причины охотиться на нее.

Оставалось только понять, почему Многолик выбрал именно это место. И что случилось со сторожем — господином Некропулосом?

Когда за ее спиной скрипнула входная дверь сторожки, Мила знала, чье лицо она сейчас увидит.

* * *

Мила повернула голову — на фоне дверного проема возникла высокая фигура. Человек помедлил, словно оценивал увиденное, потом сделал шаг вперед, и дверь за ним тут же закрылась.

— Господин Некропулос? — удивилась Мила.

— А кого ты ожидала увидеть здесь, девочка? — холодно спросил кладбищенский сторож. — Ты в моей сторожке. Или не заметила?

Мила бросила растерянный взгляд по сторонам.

— З-заметила, — заикаясь, ответила она, при этом отчаянно силясь понять, почему господин Некропулос как ни в чем не бывало стоит здесь, перед ней, и где Многолик.

Кладбищенский сторож молча подошел к Миле и взял из ее рук пергаментный лист. Мила посмотрела на свои ладони, в которых больше ничего не было, и невольно сглотнула подступивший к горлу комок. Она обернулась и увидела, как господин Некропулос наклонился над Бледо и поднял другой лист, который она рассматривала лишь несколько секунд назад. Потом он выпрямился и направился к столу, где лежала кладбищенская книга. Все это время взгляд Милы был прикован к нему.

Господин Некропулос бросил оба свитка на раскрытые страницы и твердо произнес:

— Риторно!

Листы окутало яркое свечение, они распрямились, места разрезов соединились, и свечение потухло. Листы, вырезанные из кладбищенской книги, вернулись на место.

Мила с открытым ртом смотрела то на книгу, то на господина Некропулоса, не понимая, что происходит.

— Вы… — неуверенно пробормотала она. — Почему вы…

— Почему я не удивлен, что ты и этот мальчик здесь? — договорил за нее хозяин сторожки, стоя спиной к Миле.

Мила кивнула.

Господин Некропулос закрыл кладбищенскую книгу, неторопливо застегнув ремешок, и обернулся. Он посмотрел на Милу мутными серо-зелеными глазами, его длинное бескровное лицо было невозмутимо.

— Потому что я ждал вас.

— Ждали? — не понимая, переспросила Мила. — Вы?

В глазах Некропулоса промелькнул интерес:

— Ты ожидала встретить кого-то другого? — спросил он, но почти моментально интерес в его глазах потух. — Впрочем, не важно. Только одно имеет значение… — Его глаза потемнели, когда он сначала пристально посмотрел на Милу, а потом на лежащего в углу Бледо. — То, что я наконец добрался до вас.

Мила растерянно покачала головой, по-прежнему ничего не понимая.

— Столько безуспешных попыток, когда самая изощренная магия претерпевала поражения, а все оказалось так просто. Хватило пустякового колдовства — палимпсест и чары Аркана.

Некропулос впервые улыбнулся, словно человек, который наконец получил то, к чему так долго стремился. Его улыбка показалась Миле зловещей. Она непроизвольно сделала шаг назад.

— Изощренная магия? — переспросила она. — Что это значит?

— Чары порабощения, — охотно ответил Некропулос. — Лишь немногим магам они под силу.

Глаза Милы невольно расширились от ужаса, когда она поняла, о чем он говорит. Лютов, Платина, Анфиса, старшекурсница из Золотого глаза — все они находились под чарами порабощения!

— Вы?! Это из-за вас пострадали четыре человека?! — воскликнула Мила и, кинув взгляд на лежащего в углу мальчика, добавила: — А теперь и он тоже!

— Те глупые дети не были моей целью, — с ледяным равнодушием сообщил Некропулос. — Случившееся с ними — лишь досадное недоразумение. Произошедшее, к слову, не по моей вине. Что касается этого мальчика, — Некропулос кивнул в сторону Бледо, — то лишь заманив его в ловушку, я смог понять, почему мои заклинания на него не действовали. Он должен был умереть уже трижды. И, сказать по правде, это было бы во сто крат хуже смерти.

Некропулос отвратительно ухмыльнулся краем рта.

— Магия некроманта, да еще такого опытного, как я, уничтожая тело, порабощает дух.

Мила содрогнулась, поняв смысл сказанных им только что слов — «магия некроманта». Только сейчас ей стало по-настоящему страшно: она знала, что некроманты гораздо опаснее всех остальных колдунов, даже самых могущественных из них.

— Однако оказалось, что у него была защита. Хитрый и осмотрительный итальянец, который называет себя дядей этого мальчишки, хорошо позаботился о своем воспитаннике. Он дал ему охранный амулет. Особый. Он защищает далеко не от любой опасности, но становится настоящим щитом, когда магия замешана на мести. — Некропулос опять усмехнулся: не по-доброму, с ненавистью, и протянул: — Знал, какого гаденыша опекает.

Мила нахмурилась.

— Месть? — переспросила она. — Почему вы говорите о мести?

Некропулос помрачнел, подошел к Миле и, внезапно опустив на плечи девочки бескровные и сухие, как бумага, руки с восемью морионами на пальцах, угрожающе навис над ее головой.

— Месть — это порой единственное, что имеет значение, девочка, — сказал он хриплым полушепотом: тяжелым, таящим опасность и что-то еще — неведомое, но по-настоящему страшное. Его взгляд был гнетущим, давящим на Милу сверху, словно могильная плита. Ей было до такой степени жутко, что каждый вдох и выдох давался через силу. Она знала, что ее плечи сжимают руки живого человека, но при этом от него веяло чем-то мертвым. Из глаз тоже смотрело что-то мертвое. И с его дыханием на лицо Милы ложилось что-то мертвое. Еще немного — и она потеряла бы сознание, но в этот момент Некропулос отстранился и отошел.

— Потому что он сын Тераса Квита? — спросила Мила осипшим голосом. — Мага, который был пособником Гильдии? Вы за это хотите ему отомстить?

Некропулос не удивился ее словам.

— Значит, история Тераса Квита тебе уже известна, — заключил старик-некромант. Он нахмурился. — Ты спрашивала о мести. Так вот, месть — это всегда очень личное. Мне, возможно, не было бы никакого дела до Тераса Квита, но много лет назад такой же перебежчик, как он, выдал Гильдии мою семью. Мою мать и жену убили плебеи, в крови которых не было ни капли магической крови. Моя жизнь после этого была разрушена навсегда. Меня изгнали только за то, что я использовал для своих целей этих ничтожных людишек, не магов, таких же, как те, что убивали нас и называли себя Гильдией!

Некропулос в сердцах сплюнул на пол. Его лицо исказилось от ненависти и отвращения.

— Орден Девяти Ключников! — выдохнула Мила, расширившимися от изумления глазами глядя на старика. Догадка вспыхнула в ее голове так неожиданно, что она невольно произнесла ее вслух. — Вы — один из Девяти Ключников! Тот самый, которого разоблачили благодаря Гильдии! Чернокнижник и некромант!

Человек перед ней расправил плечи и словно стал еще выше.

— Восьмой Ключник, — почти торжественно произнес он и с саркастичной ухмылкой добавил: — Бывший Ключник.

Мила вспомнила представление Буффонади в Театре Привидений, вспомнила, как упала Платина. Рядом с ней сидел Бледо. А в одной из лож третьего яруса находился в то время Некропулос — она видела его там.

— Вы пытались наложить чары порабощения на Бледо в Театре Привидений? — спросила Мила у бывшего Восьмого Ключника.

Он кивнул.

— Но мальчишка был под защитой, и чары поразили не его. Однако я тогда не понял, что случилось, и решил совершить еще одну попытку.

— В парке Думгрота, — опередила его Мила. — Туда ведет тропа. Ею редко пользуются, но вы о ней знали.

Он разочарованно покачал головой, на миг его взгляд сделался несфокусированным.

— Еще одна попытка провалилась, — почти не раскрывая рта, пробормотал он тихо. — Тогда я и понял, что это не случайно — что-то охраняло его.

Некропулос с холодной ненавистью посмотрел на Бледо.

— Теперь он остался без защиты и скоро умрет. Этой ночью я осуществлю задуманное. Потому что для этого наконец-то все в сборе: я, этот мальчик, — некромант кивком головы указал на Бледо, потом медленно повернулся к Миле, обратив к ней тяжелый, пронизывающий взгляд, и добавил: — И ты.

Мила опешила. Она и забыла о том, что с ней происходило все то же, что и с Бледо. Но она считала, что за этим стоит Многолик, — это бы все объясняло. Однако Мила не имела ни малейшего понятия, зачем она могла понадобиться Некропулосу.

— Я? — переспросила Мила.

— Ты, — словно нараспев произнес почти шепотом Некропулос. — Именно ты. Вы оба были моей целью. Неужели ты не заметила, что несчастья происходили не только рядом с этим мальчишкой, но и с тобой? Неужели не почувствовала, что вы повязаны?

Мила заметила. Прежде всего, это касалось старухи, которую видели только они с Бледо и больше никто во всем Троллинбурге.

— Старуха… — произнесла Мила и почувствовала, что ее голос охрип от волнения. — И Бледо, и я — мы видели… Нам обоим являлась старуха… Тень… Призрак…

— Не призрак, — ровным голосом поправил ее Некропулос и мерзко ухмыльнулся. — Мертвец. Ты не знала, что некроманты способны призывать к себе на помощь мертвецов?

— Знала, — тихо пробормотала Мила.

Она не могла сказать, что не догадывалась, кто эта старуха. Но догадываться не так страшно, как знать.

— Я призвал себе на помощь свою мать. Именно ее ты видела. — Некропулос недовольно хмыкнул. — Мертвецы, в отличие от призраков, способны причинить вред тем, к кому приходят. Они не обладают плотью, но обладают неким подобием тени, которая способна утащить живого человека с собой — в мир мертвецов.

Мила сглотнула, не упуская ни слова из того, что говорил Некропулос. Не зря эта старуха навевала на нее такой ужас.

— Но я призывал ее напрасно, — разочарованно процедил сквозь зубы Некропулос. — Тень моей покойной матери не смогла причинить тебе вред, как и этому мальчишке. Это не удалось и мне, хотя я несколько раз пытался убить вас обоих. Его защищал специальный амулет — это мне уже известно. А вот какая защита была у тебя, я пока не знаю. Но что-то каждый раз спасало тебя от смерти. И чары порабощения, которые я дважды, как и в случае с этим мальчишкой, пытался наложить на тебя, рикошетом отскакивали от тебя, и страдали те, кто находился рядом с тобой.

Мила вспоминала: Лютов, Анфиса… Когда это произошло с Лютовым, Некропулос мог находиться у ворот замка. Анфиса упала, когда они стояли на мосту. Мост был хорошо виден с реки — Мила не сомневалась, что такое расстояние для Некропулоса не было проблемой.

У нее голова шла кругом. Она почувствовала, что дыхание застряло у нее в горле, когда окончательно осознала, что ее, оказывается, несколько раз пытались убить. Зачем? Что за этим стоит? Почему он пытался это сделать? С Бледо все понятно, но за что он пытался убить ее? Только Мила подумала об этом, как сразу же почувствовала, что по позвоночнику проползла ледяная змейка — плохое, очень-очень плохое предчувствие.

— Почему меня? — растерянно спросила она, не мигая уставившись на Некропулоса.

Глядя ей прямо в глаза, он покивал головой, видимо в ответ на собственные мысли, и принялся поочередно прокручивать перстни с морионами на своих руках, как будто проверял, на месте ли они.

— Я догадывался, что тебе ничего не известно об этой маленькой подробности твоей биографии, — уже не глядя на Милу, куда-то в сторону, словно сквозь пространство, произнес старик-некромант. — Они не стали открывать тебе всю правду о твоей семье. Решили уберечь тебя от такой правды. А тебя саму спрятать от возмездия, которое могло бы последовать, если бы волшебный мир узнал то, что он должен был узнать.

— Они? — Мила ничего не понимала, совершенно ничего. — Кто — «они»? И что это еще за правда о моей семье?

— Они — это Триумвират, разумеется, — резко ответил ей Некропулос. — После того как Орден Девяти Ключников полностью утратил свое влияние, вся власть сосредоточилась в руках Триумвирата. В мире По-Ту-Сторону все решения принимает Триумвират, неужели ты не знала?

Мила до сих пор даже не знала, что такое «Триумвират». Единственное, что ей было известно — она помнила это из письма, которое когда-то очень давно ей прочла Акулина, — что первым лицом Триумвирата был Владыка Велемир.

— А что касается твоей семьи…

Некропулос исподлобья посмотрел на Милу, и в его взгляде она увидела источающую яд ненависть.

— Помнишь тот день, когда ты искала на кладбище могилу своей прабабки?

Мила кивнула.

— Так вот, найти здесь ее могилу ты никак не могла. По той простой причине, что ее здесь и не могло быть.

— Почему? — не понимала Мила.

— После смерти твоей прабабки Орден Девяти Ключников, в те времена все еще имеющий наибольшее влияние на магическое сообщество, постановил, что хоронить Асидору Ветерок на главном кладбище магов Таврики опасно. Прежде всего, это представляло опасность для покойницы. Большинство Принимающих Решения полагало, что если откроется некая правда, связанная с семьей этой колдуньи, то ее могила может подвергнуться многочисленным актам вандализма. Поскольку такое многие маги Троллинбурга не смогли бы оставить без внимания…

— Вандализма?.. Могила Асидоры?.. — Мила запутывалась все больше. Кто бы стал устраивать кощунственные нападения на могилу первой жертвы Гильдии?! Это было вопреки всякой логике! — Что значит — «такое»? О чем вы?

Некропулос не торопился отвечать на вопросы Милы. Он словно получал злорадное, извращенное удовольствие от ее растерянности.

— О чем? — переспросил он задумчиво и вдруг, искривив рот, прошипел: — О чем я? Ну что ж, я, безусловно, не стану больше держать в неведении маленькую наивную колдунью, которая, небось, гордится своей легендарной прабабкой. Как же — первая жертва Гильдии! Сколько в этом словосочетании героического трагизма! Да только нет тут ничего героического, слышишь, девочка! Ничего героического — одна только мерзость!

— Но Асидора БЫЛА первой жертвой Гильдии! — воскликнула Мила. — Это правда! Это знают все. Да и зачем кому-то понадобилось бы придумывать такое, если бы это не было правдой?!

Некропулос отвратительно ухмыльнулся.

— Ну разумеется. Она первая погибла от руки человека, который имел самое непосредственное отношение к Гильдии, если ты об этом.

— Но… тогда… — Милу охватывали по очереди то злость, то растерянность. Она не понимала, чего хочет от нее этот отвратительный некромант. — Я не понимаю!

Мантик Некропулос сплел белые сухие пальцы рук вместе, поигрывая ими так, что соединенные кисти выглядели как некое живое существо — огромное, шевелящееся насекомое, вроде паука или уродливой ночной бабочки.

— Неужели ты никогда не задавала себе вопрос, по какой именно причине твоя прабабка стала первой?

Мила задавала себе этот вопрос. Не раз. И никогда не находила на него ответа. Но сейчас она продолжала неотрывно смотреть на Некропулоса, не торопясь поделиться с ним своими воспоминаниями.

— Я не могу позволить, чтобы ты умерла, не зная, почему это произошло. Это потеряло бы всякий смысл, — сказал Некропулос. — Ты должна знать, за что расплачиваешься жизнью.

В этот момент Бледо тихо застонал, не приходя в сознание. Его губы пошевелились, а ресницы, отбрасывающие длинные тени на бескровное лицо, пару раз вздрогнули. Возможно, действие заклинаний, которые наложил на него Некропулос, начинало ослабевать. Старик-некромант, видимо, понял это, потому поспешно повернул к Миле свое лицо с горящими ненавистью глазами и свистящим голосом произнес жестко и отрывисто:

— Так вот, Мила Рудик, твоя прабабка умерла от руки своего собственного мужа. Вскоре после того, как он узнал, что она ведьма.

Мила медленно, очень медленно покачала головой. Каждое слово, произнесенное Некропулосом, эхом отзывалось у нее в голове. Она понимала, что означают эти слова, но в то же время не видела в них никакого смысла.

— Твой прадед был основателем Гильдии! — Голос Некропулоса стал громче. — От своей жены он узнал о магах и волшебном мире. Он узнал наши секреты. Она назвала ему имена многих из нас. Она предала волшебный мир!

Теперь уже Мила исступленно затрясла головой. То, о чем он говорил, не могло быть правдой! Это был какой-то бессмысленный бред!

— Но она поплатилась за это! — безжалостно продолжал Некропулос, наступая на Милу. — Он убил ее первой. А затем уничтожил всех, о ком она успела ему рассказать. Так было положено начало временам Гильдии — темным временам для волшебного мира. Позже ему удалось найти союзников даже среди магов, как ты уже знаешь.

— Мой прадед? — хрипло повторила Мила, хватая ртом воздух, словно тонула в воде. — Этого не может быть…

— Ну почему же? — со снисходительной издевкой в голосе произнес Некропулос. — Все очень логично. Асидора не сообщила своему жениху, что он берет в жены ведьму. Он узнал об этом только спустя год после рождения их ребенка. И когда обман раскрылся, одураченный муж не смог смириться с тем, что женат на ведьме. Он возненавидел ее, а вместе с нею все, что связано с колдовством. И решил истребить всех магов, до которых сможет добраться. Одержимый своим безумием и ненавистью, он неплохо преуспел в своем деле. Маги, знаешь ли, сильны, но если на одного мага нападает десять-двадцать убийц, то у него почти нет шансов. Особенно это касается тех миролюбивых магов, которые, видишь ли, призваны охранять людей, а потому боятся им навредить! За свои принципы многие из них заплатили жизнью. А твой прадед, ко всему прочему, был сыном очень влиятельного человека во Внешнем мире. Так что у него было достаточно средств для достижения своих целей.

Некропулос отвернулся от Милы, но она продолжала смотреть на него, совсем не моргая.

— Это неправда, — пробормотала она неуверенным голосом, чувствуя, как все нутро ее наполняется тошнотворным холодом. — Неправда…

— А зачем мне обманывать тебя? — спросил Некропулос. — Я искал тех, кому должен отомстить. За смерть матери и жены. Но это было непросто. Ордену Девяти Ключников удалось сохранить в тайне подробности смерти твоей прабабки. Но лишь потому, что никто особо не интересовался этими подробностями. Однако я знал, потому что…

— Вы были одним из Девяти Ключников, — деревянным голосом закончила за него Мила.

— Верно, — кивнул он и повторил: — Я искал тех, кому мог отомстить, а разве могут быть лучшие объекты для мести, чем сын предателя — пособника Гильдии, и правнучка ее основателя? А ведь я даже не знал о твоем существовании, — ухмыльнулся Некропулос. — Ты сама пришла ко мне — прошлым летом, сказала, что ищешь могилу своей прабабки, и назвала ее имя — Асидора Ветерок. С того самого момента я уже знал, что, кроме этого мальчишки, у меня появилась еще одна цель — ты!

Мила стояла не шевелясь, словно ее окатили ледяной водой, и ей стало вдруг так холодно, что одеревенело все тело.

— Сначала я убью вас обоих, — донесся до нее голос Мантика Некропулоса. — А потом с помощью кристалла Фобоса я уничтожу весь этот город — город, который однажды с позором изгнал меня.

Мила словно очнулась.

— Значит, кристалл Фобоса у вас? — пробормотала она неровным голосом.

На лице некроманта снова заиграла злорадная ухмылка.

— Он давно у меня, — ответил Некропулос. — С того самого дня, как меня изгнали. Видишь ли, хранителями кристалла долгое время были Девять Ключников. Разумеется, среди них был и я. Я знал, где он спрятан, и знал, как можно его забрать. И я сделал это. Думаю, они далеко не сразу обнаружили, что кристалл исчез.

И Миле вдруг все, совершенно все стало ясно.

— Пятнадцать лет назад на Сардинии — это были вы, так? — спросила она. — Вместе с кристаллом страха? Вы были там из-за Бледо?

Некропулос помрачнел.

— Это был я. Но тогда мальчишку охраняли гораздо тщательнее, чем теперь. Мне пришлось отказаться от своих планов. Я решил уехать, выждать, когда наступит более подходящий момент. — Он снова удовлетворенно ухмыльнулся. — И мне кажется, этот момент настал.

Мила тяжело задышала, заметив, как в глазах некроманта заплясали опасные огоньки.

— Тебе ведь уже известен твой самый главный страх, Мила Рудик? — издевательским тоном спросил он. — Тебе предстоит встретиться с ним еще раз. Но не бойся — эта встреча станет для тебя последней. Потому что твой самый главный страх сейчас убьет тебя.

Мила сглотнула и невольно попятилась назад, и тут Мантик Некропулос вскинул обе руки и, растопырив пальцы, протянул их к ней. В тот же миг из восьми морионов, надетых на пальцы некроманта, на нее хлынула невидимая обжигающая смертельным холодом волна.

Тяжелое дыхание вырвалось из ее груди. Она больше не видела перед собой ни Некропулоса, ни комнаты, в которой только что находилась. Вместо этого вокруг нее возникло целое море зеркал, и из каждого зеркала на нее смотрело лицо Многолика.

— Тебе не избавиться от меня, — сказал его голос, — я всегда буду с тобой. Твое лицо — это мое лицо, Мила.

Но это был не один голос — это были тысячи, миллионы голосов! Миллионы голосов самого ненавистного ей человека.

Мила закрыла уши руками — она ненавидела этот голос.

— Нет! — чуть не плача, крикнула она. — Нет! Я не хочу этого! Я ненавижу тебя!

Она пыталась зажать уши как можно крепче, чтобы не слышать слов Многолика, умноженных на многомиллионное эхо, но тут же почувствовала, как в ее голове заговорили другие голоса.

Они звучали в ее сознании и словно спорили между собой. И все они принадлежали ей — это были ее голоса. Она отчетливо осознавала это и внутри обмирала от ужаса.

Многолик… Ее отец… Отец…

Она не может принять! Только не это!!!

А разве не все равно? Она наследница того, кто создал Гильдию. Ее прадед был чудовищем. Что изменится, если окажется, что в ее жилах течет кровь еще одного чудовища?

Нет, она не хочет, не может принять того, что Многолик ее отец! Отец-убийца?! Отец, пытавшийся убить собственную дочь?!

Но что это меняет? И пусть… Многолик пытался убить ее, а ее прадед убил Асидору. Теперь все равно…

Мила вдруг ясно увидела, как сквозь миллионы зеркал, из которых на нее смотрели миллионы отражений Многолика, проступило лицо и высокая сухопарая фигура Некропулоса. Пальцы с восемью морионами по-прежнему были направлены прямо на нее. Сквозь страх, сквозь боль, сквозь отчаяние она вдруг услышала знакомый голос, принадлежащий улыбчивому парню с ярко-синими глазами, который словно далекое эхо зазвучал у нее в голове:

«…Кристалл должен все время находиться рядом с человеком, чтобы тот мог использовать его по назначению — сеять страх и подчинять страхом… Кристалл умеет маскироваться: под камень или под металл. А от одного только взгляда на него человека насквозь пронзает страх…»

«Маскироваться под камень…», — раздался в сознании Милы уже ее собственный слабый голос.

Восемь камней, восемь черных морионов смотрели ей в лицо сквозь наваждение, рожденное ее собственным страхом. Мила чувствовала, что ей очень нужно сосредоточиться на этих камнях, иначе наваждение сведет ее с ума. Но еще ей казалось, что была и другая причина, почему она должна на них сосредоточиться.

«Твое лицо — это мое лицо», — беспрерывно повторял навязчивым шепотом Многолик в миллионах зеркал. Но Мила больше не хотела слушать его. Она впилась взглядом в камни на неживых, похожих на скомканную бумагу руках Некропулоса. Камни сияли иссиня-черным светом — черные морионы, имеющие власть не только над живыми, но и над мертвыми. Однако Мила отчего-то была уверена, что морионы не имеют власти над страхом. Такую власть давал только кристалл Фобоса.

«Ты существуешь потому, что существую я. Ты — мое продолжение», — угнетая ее волю и сжимая сердце безжалостными тисками, раздавался из миллионов зеркал один-единственный голос, принадлежащий Многолику. Но Мила еще крепче зажала уши руками и, принявшись мысленно твердить «морионы… морионы… морионы…», собралась с силами и сфокусировала взгляд на камнях.

Что-то было неправильно. Она смутно почувствовала это. Но сосредоточиться было неимоверно тяжело, поэтому она никак не могла понять, откуда возникло это ощущение. Взгляд скользил по камням, останавливаясь на каждом в отдельности. Что-то вдруг показалось ей странным и неуместным. Что?!!!

И вдруг она заметила…

Семь камней источали ядовитое иссиня-черное сияние. И лишь один камень, находящийся в перстне, надетом на указательный палец правой руки, не светился. Просто потому что магия, каким бы чудом она не казалась, была из этого мира. Но то, что находилось внутри камня, на который сейчас во все глаза смотрела Мила, имело совсем другую природу. Это было нечто иное, чужеродное и непознаваемое для живых. В этом камне не было магии, поэтому он не источал света — он источал страх. Это был он — кристалл Фобоса. В это самое мгновение Мила отчетливо ощущала это — страх и ужас пронзали все ее существо насквозь. И чем пристальнее она смотрела на замаскированный под морион кристалл, тем сильнее был ее страх. Она уже не понимала причин этого страха — их не было. Был только страх. Внутри нее. Вокруг нее. Всюду. Страх, страх, страх — и ничего, кроме страха.

Мила с трудом заставила себя зажмурить глаза. Это стоило ей почти нечеловеческих усилий. Но она смогла это сделать. И сразу же ощутила прилив обжигающей ярости — ярости, направленной на того, кто заставил ее испытать такую муку. Никогда и ни к кому она еще не испытывала такой всепоглощающей ненависти. Даже к Многолику. Даже к ее злейшему врагу Лютову.

И в тот самый миг, когда Мила вспомнила Лютова, она уже знала, что сейчас сделает. Не так давно Нил Лютов выместил всю свою ненависть к ней, к Миле, на ни в чем не повинном чучеле мантикоры… Сейчас Мила готова была сказать ему за это спасибо.

Каждой клеточкой своего тела ощущая, как ее с головой накрывают все новые и новые волны беспредельного и неконтролируемого страха, Мила сжала в кулак руку с кроваво-красным карбункулом на указательном пальце, вдохнула полные легкие тяжелого, словно раскалившегося воздуха и решительно открыла глаза.

Исчезли миллионы зеркал. Исчезли бесчисленные отражения Многолика. Прямо перед ней стоял старый некромант, немыслимая сила которого была в семи черных морионах и в маленьком безукоризненно черном кристалле, сеющем чистейший в мире страх.

На какое-то мгновение глаза Некропулоса расширились, словно он что-то почувствовал в тот момент, когда Мила посмотрела на него. Он еще до конца не успел заметить ту перемену, которая в ней произошла, как Мила резко вскинула руку и громко воскликнула:

— Резекцио!

И в то же мгновение Некропулос взревел от боли, а кисть его правой руки со стуком упала на пол. Кровь забила фонтаном. Иссиня-черное сияние трех морионов вмиг угасло. Но Милу интересовал четвертый камень, под внешней оболочкой которого скрывался кристалл Фобоса.

Старый некромант схватился за обрубок руки, с которого на деревянные доски пола фонтанировал, казалось, водопад крови. Тяжело и отрывисто дыша, Некропулос поднес окровавленную руку к лицу, потом посмотрел на Милу взглядом, полным безумной злобы.

— Ах ты… маленькая дрянь! — прошипел он сквозь зубы.

Мила же, в отличие от старого некроманта, чувствовала, что ее недавняя ярость улеглась — она улетучилась вместе со страхом. Кристалл сейчас не был связан со своим хозяином и утратил силу. Страха не было, и от этого Мила ощущала себя почти счастливой.

Некропулос словно прочел ее мысли и опустил глаза на лежащую у его ног отсеченную кисть собственной руки. Глаза Милы расширились от испуга, когда она поняла, что он собирается сделать. Некропулос согнул спину, наклоняясь вниз. Он протянул левую руку к безжизненному куску плоти и… и Мила решилась.

Она сделала единственное, что пришло ей в голову в те считанные мгновения, которые у нее были. Выбросила вперед руку с перстнем и громко крикнула:

— Аннексио!

Мертвая кисть молниеносно оторвалась от пола и полетела к Миле. Содрогаясь от отвращения, девочка поймала ее и вскинула глаза на Некропулоса.

— Отдай мою руку! Верни ее! — обезумевшим голосом кричал на нее старик-некромант.

Прижимая обрубок правой руки к груди, он шагнул в сторону Милы, и тогда она, превозмогая подкатывающую к горлу тошноту, стянула с указательного пальца мертвой кисти перстень с гладким черным камнем и, заметив, как при этом исказилось от бешенства лицо Некропулоса, швырнула в него не имеющую больше никакой ценности бесполезную и мертвую плоть.

— Возьмите! — презрительно крикнула она.

Окровавленная кисть попала Некропулосу в правое плечо, отчего он снова вскрикнул и со стоном схватился за обрубок увечной руки.

Мила покосилась на дверь. Кристалл теперь был в ее руках, и она могла бежать…

Но ее намерения внезапно были прерваны хриплым, натужным смехом. Она резко повернулась к Некропулосу. По-прежнему прижимая покалеченную руку к груди, он смотрел на нее лихорадочно блестящими глазами и смеялся.

— Хочешь убежать? — с нескрываемой иронией спросил он и вдруг кивнул в сторону все еще находящегося без сознания Бледо. — Оставишь его? Неужели ты думаешь, что без кристалла я не смогу расправиться с этим беспомощным мальчишкой? Ты лишила меня абсолютной власти над мертвыми, но оставшиеся четыре мориона по-прежнему способны причинить вред живому. Но своя жизнь, конечно, дороже. Давай, девочка, беги.

Некропулос издевался над ней — в этом не было никаких сомнений. Но она не собиралась поддаваться. Убить ее и Бледо — было не самой главной его целью. Ему нужен был кристалл, чтобы наказать весь город — все магическое сообщество, которое отреклось от него когда-то. А сейчас он просто пытался ввести ее в заблуждение: если она замешкается, он найдет способ отобрать у нее кристалл. И Мила не стала мешкать.

Сорвавшись с места, она помчалась к двери.

— Стой, маленькая дрянь! — яростно зарычал ей вслед Некропулос.

Но она не слушала его. Открыв дверь, она вылетела на улицу. Было еще не совсем темно — десятая часть солнечного круга все еще держалась над горизонтом, окрашивая его в багряный цвет. Но небо над головой уже было темно-синим. Услышав за своей спиной топот и ругань, Мила в панике огляделась вокруг — от сторожки вели только две тропы. Выбрав одну наугад, Мила со всех ног побежала вперед.

Она мчалась так быстро, как только могла; бешеное дыхание разрывало ей горло. Оглянувшись, она увидела, что Некропулос догоняет ее. Ни возраст, ни отрубленная кисть руки не мешали ему быстро бежать. Мила вдруг сообразила, что надолго ее не хватит — на тропе он быстро догонит ее. Не долго думая, она резко остановилась и, повернувшись, побежала к могилам.

— Ты не уйдешь от меня! — в бешенстве крикнул Некропулос.

Мила бежала между могил, огибая памятники. Почувствовав боль в боку, она остановилась на секунду за мраморной статуей волшебника, держащего в руке факел, и тут же ей на голову посыпалась мраморная крошка — Некропулос стрельнул в нее каким-то заклинанием. Забыв о боли в боку, Мила бросилась бежать дальше.

Могилы так тесно жались друг к другу, что Мила то и дело натыкалась коленями на углы металлических ограждений, а иногда по лицу ее хлестали ветви растущих у могил деревьев.

Внезапно она выбежала на почти открытое пространство: могил здесь было очень мало и они находились на довольно большом расстоянии друг от друга; еще меньше было деревьев, за которыми до этого ей удавалось укрываться от заклятий, посылаемых Некропулосом. Выбора у Милы не было, поэтому она побежала вперед, надеясь, что успеет миновать открытое место, до того как настигнет ее преследователь.

Но на середине пути она все же услышала голос некроманта:

— Попалась!

Молниеносно среагировав, Мила прыгнула за ближайшее надгробие. Это снова оказался мрамор, и на нее снова посыпалась мраморная крошка. Но теперь Мила не побежала дальше — ей некуда было бежать. Если она сделает хоть шаг из-за своего укрытия, Некропулос тут же схватит ее. Но, с другой стороны, если она будет прятаться тут дальше — это всего лишь отсрочит ее гибель. А она не сомневалась — он убьет ее сразу. У мага слишком много способов лишить человека жизни. Он может просто исполнить заветную мечту Лютова — отсечь ей голову простым заклинанием «Резекцио».

Мила стояла тихо и прислушивалась, пытаясь уловить звук приближающихся шагов — в вечерней тишине Некропулос не мог подкрасться к ней совсем бесшумно. Однако шагов она не слышала.

Зная, что очень сильно рискует, Мила все же осторожно выглянула из-за мраморного памятника. И сразу увидела Некропулоса: он стоял шагах в двадцати от нее и почему-то пятился назад, совсем не глядя туда, где пряталась Мила. Его взгляд перемещался из стороны в сторону, и это показалось Миле странным. Пытаясь держать его в поле зрения, она медленно повернула голову…

И тут она поняла, почему Некропулос перестал ее преследовать…

* * *

Они выходили по одному из-за темных могильных памятников. Их глаза горели красным пламенем, а из оскаленных пастей с огромными ярко-белыми на фоне ночи клыками капала слюна. На шеях у них были металлические ошейники, а по кладбищенской земле за ними волочились тяжелые цепи. Они были черными, но их очертания не терялись на фоне ночи, потому что тела, покрытые блестящей, глянцевой шерстью, были чернее, чем сама ночь.

— Псы Гекаты, — сипло прошептала Мила, не узнавая собственного голоса.

Она невольно попятилась, но, отступив всего на несколько шагов от появляющихся из могильных теней чудовищных псов, вдруг поняла, что они даже не смотрят в ее сторону, словно она для них не существует. Кошмарные, какие-то потусторонние создания сходились к тропе, где всего на расстоянии трех-четырех метров от них замер с выражением панического ужаса на лице Мантик Некропулос. Несколько пар налитых кровью глаз неотрывно следило за ним: навевая ужас, гипнотизируя, подчиняя старого некроманта тому первобытному и дикому страху, которому нет названия. Некропулос даже не пытался бежать, хоть и отступал маленькими, неуверенными шажками назад. Но отступал лишь потому, что так ему велел его страх, а не потому, что надеялся спастись. Он понял…

Псы Гекаты пришли за ним. И он боялся их. Боялся так сильно, что, казалось, забыл и о Миле, и о кристалле Фобоса.

Мила вдруг поняла, что самой ей совсем не страшно. Она вспомнила, что псы Гекаты никогда не нападают на людей первыми. Вспомнила, что эти существа равнодушны к людям. Что охотятся они только на нежить. Но ведь Мантик Некропулос был человеком!

— Пошли прочь! — прошипел старик, почти не размыкая рта. — Прочь, твари!

Но псы, настолько жуткие, что, казалось, они пришли сюда из самой преисподней, лишь ответили рычанием, продолжая приближаться к старому некроманту.

Миле показалось, что они уже готовы броситься на него. Наверное, Некропулос подумал то же самое, потому что он вдруг истошно завопил, его тело выгнулось, словно что-то с силой ударило его в спину. И в тот же миг из кладбищенской темноты за спиной некроманта раздался ровный, холодный как лед голос:

— Салюбер сомнус! Сопор пилорос!

Некропулос пошатнулся, обмяк и без единого звука повалился наземь.

Мила широко распахнутыми глазами смотрела на неподвижное, словно мертвое, тело некроманта и собравшихся сворой в шаге от него псов Гекаты, которые больше не рычали, а только стояли и смотрели на бесформенную черную массу, позади которой из темноты вдруг проступили очертания человеческой фигуры.

Незнакомец переступил через груду черного одеяния, под которым с трудом угадывалось человеческое существо. Не обращая внимания на псов Гекаты, прошел сквозь них, словно они были бестелесными призраками. Впрочем, они и в самом деле прямо на глазах Милы становились прозрачными и таяли, растворяясь в воздухе, пока не исчезли совсем.

Мила подняла глаза на приближающегося к ней человека. Не удивительно, что она сразу не услышала акцента в его голосе — ведь заклинания он произнес не на русском.

— Как вы здесь оказались, профессор? — изумленно спросила она у возникшего непонятно откуда учителя монстроведения.

— Меня привел сюда твой щенок, — ответил Буффонади.

— Шалопай?!! — пораженно воскликнула Мила, озираясь вокруг себя, и тут же что-то уткнулось ей в ногу.

— Шалопай! — радостно улыбнулась Мила, наклоняясь к щенку, который в этот момент, вывалив синий язык из пасти, с обожанием смотрел на нее яркими янтарными газами и елозил драконьим хвостом по земле. Как же она могла забыть слова Ориона, что драконовые псы имеют волшебное чутье, благодаря которому могут найти своего хозяина где бы он ни был?! — Ты молодец, Шалопай.

Она почесала щенка за ухом, и тот тявкнул от удовольствия.

— Где Бледо? — спросил профессор Буффонади. Наклонившись над Милой, он взял ее за плечи и поднял с корточек.

— В сторожке, — прошептала в ответ Мила.

— Пойдем, покажешь дорогу, — велел Буффонади таким тоном, что Мила даже не подумала бы возражать.

Они быстро шли по тропе к сторожке кладбищенского сторожа. Смуглое, почти черное в темноте ночи лицо Буффонади выглядело взволнованным. Шалопай бежал впереди, словно его назначили проводником.

— Что с Некропулосом? — спросила на ходу Мила. — Вы убили его?

Буффонади стрельнул в нее хмурым взглядом.

— Он спит. Только и всего. Я поразил его заклинанием сна-привратника. Он будет спать до тех пор, пока его не разбудят антизаклятием. Этот сон не причинит ему ни малейшего вреда, напротив, скорее пойдет на пользу.

Мила почувствовала себя пристыженной. Почему-то она не подумала, что если маг с легкостью создает самые кошмарные иллюзии, то это еще не значит, что он способен убить человека, пусть даже некроманта.

— А эти псы… они…

— Иллюзии, — лаконично ответил на ее не до конца высказанный вопрос Буффонади.

— Но почему Некропулос их так испугался?!

Мила просто не могла держать свои вопросы при себе, хотя и понимала, что профессора сейчас волнует только его племянник. Но ей казалось, что если она сейчас же не разберется со всем произошедшим, то сойдет с ума.

— Потому что господин некромант — лич, — начиная раздражаться от неуместных с его точки зрения вопросов, ответил профессор. — Иными словами — нежить. Соответственно, он уязвим перед псами Гекаты.

Мила кивнула. Она вспомнила, что говорил о личах Гарик: маг, прошедший обряд смерти и воскрешения, перестает быть человеком, но не становится мертвецом — он превращается в лича. Значит, Некропулос не простой некромант — он лич. И профессор Буффонади каким-то образом догадался об этом.

— Но как вы узнали, что Некропулос лич? — вновь не удержалась от вопроса Мила.

— Никак, — невозмутимо ответил Буффонади. — Не имел ни малейшего представления, что он лич. Я создал эти наваждения, надеясь на ваше… как это говорится по-русски… надеясь на авось. Авось подействует.

Мила ошеломленно вытаращилась на итальянца, одновременно пытаясь представить себе, что было бы, если бы не подействовало. Но ее воображение еще не успело подсказать ей картины того, что могло бы произойти, как Буффонади произнес:

— Некромант сильнее обычного мага. У меня не было бы шансов, если бы пришлось сражаться с ним один на один. Мои наваждения отвлекли его внимание, а страх ослабил силы. Я, конечно, действовал наугад, но все сложилось удачно. — Он искоса посмотрел в испуганное лицо Милы. — Не вижу причин переживать по поводу того, чего уже не случится.

Миле снова стало стыдно. Она потупила глаза. Какое-то время они шли молча. Но когда впереди замаячили очертания кладбищенской сторожки, Мила не выдержала и снова спросила:

— А цепи и ошейники… — Она запнулась, подумав, о какой ерунде спрашивает в такой неподходящий момент, но теперь уже казалось невозможным смолчать, и она договорила: — На иллюстрациях у псов Гекаты никаких цепей не было. А вы говорили, что иллюстрации достоверные…

Они уже были в двух шагах от сторожки, и Мила подумала, что Буффонади не ответит, но он вдруг неожиданно смутился и, эмоционально, быстрым жестом, всплеснув руками, с неловкостью в голосе сказал:

— Привычка. Во время шоу я всегда использую дополнительные атрибуты, чтобы…

Не договорив, он махнул рукой и торопливо вошел в сторожку. Увидев Бледо, Буффонади молниеносно бросился к нему. Мальчик был по-прежнему без сознания, хотя его губы слабо шевелились, а веки подрагивали.

— Что с ним? — спросила Мила.

— Ничего непоправимого, — уже более спокойным голосом ответил Буффонади, — но здесь нужны знахари.

Итальянец вдруг прикрыл глаза, словно задремал, но не прошло и полминуты, как он снова открыл их.

— Владыка Велемир уже все знает, — сказал он, потом посмотрел на Милу долгим немигающим взглядом и, выдохнув, сообщил: — Будем ждать.

* * *

Мила догадалась, что Массимо Буффонади связался с Владыкой при помощи мысли. Телепатию преподавали в Старшем Думе, поэтому Миле пока даже представить себе было сложно, как это происходит. Но она была уверена, что профессор сообщил Велемиру все, что было необходимо.

Владыка появился в дверях кладбищенской сторожки буквально через несколько секунд. Мила не раз видела, как директор Думгрота мгновенно исчезал, но только теперь ей пришла в голову простая мысль: если он исчезал в одном месте, значит, непременно появлялся где-то в другом. Сейчас он появился здесь, в этой ветхой сторожке, и первым делом, приблизившись к Бледо, с тревогой в лице склонился над мальчиком.

Вскоре после него снова открылась дверь и вошла госпожа Мамми с двумя знахарями, а следом, поверх плеча госпожи Мамми, появилось взволнованное лицо Акулины.

Знахари уложили Бледо на носилки и вынесли из сторожки. На улице стояла ступа госпожи Мамми, к которой было прислонено три метлы. Почему их было три, Мила поняла только тогда, когда вместе со знахарями в воздух поднялся и Массимо Буффонади.

Мила, Акулина и Велемир проследили за удаляющимися в небе носилками, и только после этого Владыка заговорил.

— Акулина, полагаю, профессор Ледович не будет возражать, если Мила остаток сегодняшней ночи проведет у тебя во флигеле.

Акулина улыбнулась и обняла Милу за плечи.

— Спасибо, — поблагодарила Мила.

У ног Милы, словно напоминая о себе, тявкнул Шалопай.

— Что ж, уважаемый, — серьезно обратился Велемир к щенку. — Если госпожа Варивода не возражает, вы можете сопровождать свою хозяйку.

Шалопай вывалил синий язык и радостно завилял драконьим хвостом, поднимая клубы пыли с земли.

Мила наклонилась и с улыбкой почесала своего питомца за мохнатыми ушами. Поднявшись с корточек, она увидела приближающихся сквозь лабиринт могил и памятников трех человек. В том, кто шел впереди, Мила мгновенно узнала Мантика Некропулоса. Его здоровая рука безвольно висела вдоль туловища — на бескровных, сухих пальцах не было ни одного перстня. Сопровождали Некропулоса двое неизвестных. Оба были одеты в черные плащи с капюшонами, накинутыми на головы, и неоново-синими монограммами «МТ» на груди.

Мила сразу догадалась, что эти люди, кем бы они ни были, только что арестовали Некропулоса.

В эту минуту старик-некромант повернул голову и посмотрел прямо на Милу. Его лицо исказила полубезумная улыбка. Мила невольно вздрогнула — потерпев сокрушительное поражение, Мантик Некропулос испытывал радость. Она не могла понять причину его радости, и от этого внутри нее едва уловимо запульсировало чувство тревоги.

— Куда его ведут? — спросила вслух Мила.

— В тюрьму, — ответил ей Велемир. — Магов, которые используют свою силу во зло, на долгий срок сажают в клетки. В некоторых случаях — навсегда.

— А разве мага может удержать клетка? — удивленно спросила Мила, поднимая глаза на Владыку.

— Обычная клетка? Нет, не сможет, — ответил он. — А клетка, которая лишает мага его силы, пока он находится внутри нее, — удержит. Металл, из которого выливают прутья для этих клеток, создают в алхимических лабораториях. Даже я не знаю, из чего создана эта сталь.

Он посмотрел на Милу своими ярко-зелеными глазами. Мила вдруг вспомнила, что у нее до сих пор находится перстень с кристаллом Фобоса. Она опустила глаза и, разжав кулак левой руки, напряженным взглядом посмотрела на черный камень в перстне. Он больше не был похож на матовый морион — скорее напоминал гладкий кусок черного льда. От одного взгляда на него ей стало очень неуютно. Подняв глаза, Мила протянула руку к Велемиру. Он понимающе кивнул и, не говоря ни слова, принял от нее перстень. Мила не хотела знать, что сделает с ним Владыка — для нее история кристалла Фобоса была закончена.

— Когда ты хорошо отдохнешь, я хотел бы поговорить с тобой, — мягко сказал Велемир. — Если, конечно, ты не возражаешь.

Мила утвердительно кивнула головой.

— Хорошо, — улыбнулся ей Велемир. — А сейчас я вас оставлю. — Он хмуро посмотрел вслед Некропулосу и двум его сопровождающим, удаляющимся по тропе от сторожки. — Сегодня мне предстоит другой разговор.

С этими словами он попрощался с Милой и Акулиной и направился вслед за уходящими.

Мила оглянулась на сторожку и подумала: Северное око вновь не обмануло ее. Она думала, что видения предупреждают ее о встрече с Многоликом, но оказалось, что они предупреждали ее о встрече с ее самым главным страхом — оказаться дочерью Многолика. Впрочем, сейчас Мила уже не была уверена, что по-прежнему этого боится.

Она закрыла на миг глаза и устало выдохнула, словно отгоняя от себя всякие мысли. Этой ночью ее ждал флигель Акулины и крепкий сон. А обо всем, что случилось в этот вечер, она будет думать завтра.

Глава 17

Наследница Гильдии

Разговор с Владыкой Велемиром состоялся на следующий день. Мила ничего не утаила, наоборот, старалась не упустить мельчайших деталей произошедших событий, а главное — разговора с Некропулосом.

Велемир слушал молча, он ни разу не перебил ее, ничего не спрашивал и не уточнял. На его лице за все то время, что Мила говорила, ни разу не отразилось ни удивления, ни какого-либо другого чувства. Он выглядел сосредоточенным и серьезным. Мила понимала, что это может означать, поэтому, когда рассказ был окончен, она прямо посмотрела на Владыку и спросила:

— То, что рассказал мне Некропулос о моем прадеде, — это правда?

Велемир устремил на нее задумчивый взгляд.

— Он сказал, что вы это знали, но скрывали от меня. Так это правда?

Владыка опустил глаза и тяжело вздохнул. Потом, прикрыв веки, кивнул головой и задумчиво, словно обращался не к Миле, а к самому себе, произнес:

— Что ж, думаю, просто настало время, когда ты должна была все узнать.

Лицо Милы дрогнуло, она сглотнула подступивший к горлу комок и расширенными от волнения глазами посмотрела на Велемира.

— Однако, Мила, я не тот человек, который может дать ответы на все твои вопросы, — мягко сказал Владыка.

— А кто может? — предательски тихим голосом спросила Мила.

Велемир посмотрел на нее так, словно заглянул в ее сердце, пытаясь узнать, достаточно ли оно храброе, чтобы встретиться с правдой. Наверное, он что-то увидел там, внутри, потому что решительно ответил:

— Если ты готова, то этот человек уже ждет нас. Мы можем отправиться к нему прямо сейчас.

Мила колебалась от силы секунды три, после чего твердо сказала:

— Я готова.

* * *

Час спустя Мила стояла в знакомом дворике: брусчатые дорожки, в стороне — заброшенная беседка в тени деревьев с розовыми цветами вместо зеленой листвы, впереди — небольшой уютный дом, внутри которого, как хорошо помнила Мила, находилась букинистическая лавка.

— Пойдем, — сказал Владыка, направляя Милу к дому.

Вошли они без стука. В просторном помещении, где негде было ступить из-за обилия самых разных книг, никого не было. Но ждать им не пришлось — со стороны винтовой лестницы послышались шаги и вскоре перед Милой и Велемиром возник букинист.

Одет он был все в тот же белый балахон с капюшоном, откинутым на спину. Его сощуренные, как у слепого крота, глаза за стеклами очков какое-то время изучающе смотрели на Милу, словно он видел ее впервые. Потом он повернулся к Велемиру и кивнул в знак приветствия:

— Приветствую вас, Владыка.

И сразу же вернувшись взглядом к Миле, поздоровался и с ней:

— Добрый день, Мила.

Мила не понимала, почему Велемир привел ее сюда, но на всякий случай кивнула и ответила:

— Здравствуйте, господин букинист.

Букинист отчего-то грустно улыбнулся — едва-едва заметно.

— Думаю, я должен представиться, — сказал он необычайно молодым для старика голосом и церемонно склонил голову в неком полупоклоне, адресуя его Миле: — Казимир Послушник. Бывший Девятый Ключник давно канувшего в небытие Ордена Девяти Ключников.

Мила, вытаращив глаза, уставилась на букиниста.

— Девятый Ключник?! — ошеломленно и одновременно недоверчиво переспросила Мила.

Букинист лишь коротко кивнул.

Мила растерянно смотрела на него.

— Значит… вы…

— Да, Мила, я тот человек, который может и, наверное, должен рассказать тебе правду. — Он слегка наклонил голову и вопросительно посмотрел на нее поверх очков. — Ты готова ее выслушать?

* * *

По винтовой лестнице хозяин привел своих гостей в небольшую комнату. Окна были занавешены тяжелыми бархатными шторами бордового цвета. Всюду горели свечи, хотя на улице был ясный день. Посередине комнаты стоял круглый стол, а вокруг него — три стула.

— Присаживайся, — предложил Миле Казимир Послушник.

Сам он стал рядом с ней, положив руку ей на плечо. Велемир остался стоять чуть в стороне.

— Ты знаешь, что это? — спросил у нее Девятый Ключник.

В первое мгновение Мила не поняла, о чем он спрашивает, но, подняв на него глаза, заметила, что он смотрит на стол. Мила проследила за его взглядом. Когда в центре стола она увидела темный шар, который почему-то не заметила сразу, ее глаза невольно расширились от удивления.

— Но ведь это… — Мила была поражена. — Это мнемосфера!

— Совершенно верно, — подтвердил Казимир Послушник.

— Но как? Откуда? Ведь в Таврике было только две мнемосферы! Одна находится в Думгроте, а другая была похищена! — Мила недоверчиво посмотрела на матовый темный шар. — Неужели это та самая?

Девятый Ключник улыбнулся.

— Нет, Мила, эта не та мнемосфера, которая была похищена больше двух лет назад, — возразил он. — Это моя собственная мнемосфера. Не удивляйся. Сфер памяти в Таврике было отнюдь не две. И даже не три. Только у каждого Принимающего Решения — а их, если ты помнишь, было девять — была своя личная мнемосфера. Но на самом деле их даже сейчас гораздо больше. Газеты не всегда достаточно осведомлены.

Мила промолчала. Она вдруг поняла, зачем Казимир Послушник привел ее сюда и показал этот шар. Мнемосфера хранила воспоминания, а если эта мнемосфера принадлежала Девятому Ключнику, то значит — здесь хранятся его воспоминания. Не трудно было догадаться, что Казимир Послушник хотел поделиться с ней своими воспоминаниями. И когда Мила это поняла, она вдруг почувствовала, что не уверена, готова ли увидеть их.

— Ты хотела знать правду, — словно читая ее мысли, сказал Девятый Ключник. Он жестом указал на сферу памяти: — Она здесь.

Мила заметила на столе открытую книгу с чистыми страницами, а рядом — перо в чернильнице. Это была Табула раса — книга, листы которой были зачарованы так, что всегда оставались чистыми. Любой текст, нанесенный на страницы этой книги, должен был тотчас исчезнуть.

— Я должна что-то написать? — спросила Мила.

— Нет. — Девятый Ключник тяжело вздохнул. — Мои воспоминания могут вернуться только по моему зову. Мила, ты хочешь, чтобы я вернул их?

Секунд пять она сидела, не шевелясь и не отвечая на его вопрос. Хотела ли она? Нет, она не хотела. В эти пять секунд она была уверена, что ей не нужна никакая правда. Но пять секунд спустя она поняла, что правда подошла к ней слишком близко. С того самого момента, когда Некропулос сказал эти ужасные слова, правда стояла у нее за спиной и скалилась, наслаждаясь ее терзаниями. И Мила поняла: если сейчас она не ответит Девятому Ключнику «да», она всегда будет ощущать у себя за спиной чье-то невидимое присутствие. Всю жизнь она будет оглядываться назад, чтобы узнать, кто этот невидимка. Но увидеть его не сможет. Именно поэтому она сказала:

— Да.

В ответ Казимир Послушник лишь одобрительно сжал ее плечо удивительно крепкой для старика ладонью, после чего взял из чернильницы перо, стряхнул излишки чернил и, протянув руку к Табуле расе, написал на чистом листе только одно слово: «Гильдия».

В тот же миг темный матовый шар наполнился ярким светом. Его оболочка была такой тонкой, что, казалось, если до него дотронуться — он лопнет, как мыльный пузырь. Но Мила почему-то была уверена, что это очень обманчивое впечатление.

Когда вместо яркого света в мнемосфере начали появляться живые картинки, она перестала об этом думать.

Сначала Мила увидела в шаре залу из черного гранита, которую узнала в тот же миг. Это было Транспространственное посольство. Многочисленные ряды горящих свечей освещали помещение, в котором туда-сюда сновали волшебники и щуры в бесформенных темно-серых балахонах. Но вот и те и другие стали расступаться, пропуская необычное шествие. Осознав, что именно она видит, Мила не сдержала судорожный вдох, глаза ее от волнения расширились. Это было мрачное шествие.

Люди, перед которыми все расступались, несли на своих плечах черные гробы. Мила была не в силах их сосчитать. Пятнадцать? Двадцать? Тридцать? Процессия удивительно медленно двигалась вдоль залы, словно кто-то останавливал движение времени…

Потом картина сменилась. От Транспространственного посольства отъезжали бордовые дилижансы: на их крышах, огороженных решетками для поклажи, стояли все те же черные гробы. И снова Мила не смогла их сосчитать. В ее глазах стояли слезы. Она поняла все еще до того, как Казимир Послушник тихим голосом сказал:

— Последнее сражение с Гильдией. Тех, кто погиб, везли домой, чтобы похоронить.

И вновь в шаре сменилось действие. Теперь это был какой-то старый одноэтажный дом. Внутри было темно. Горела только одна свеча. Двое в темных одеждах поднялись по лестнице в комнату и замерли на месте, словно ошеломленные от увиденного. В центре комнаты на коленях стояла женщина и, закрыв лицо руками, содрогалась от рыданий. У ее ног неподвижно лежал мужчина… с Черной Меткой на груди…

Следующая сцена. Темная подворотня. Двое людей: мужчина и женщина в длинных плащах склоняются над телом юной девушки. На груди девушки Черная Метка…

— Орден Девяти Ключников тогда еще действовал, — донесся до Милы будто издалека молодой голос Казимира Послушника. — Мне часто случалось находить жертв Гильдии. Вместе с другими членами ордена мы несколько раз заранее узнавали о предстоящем нападении. — Он замолчал, и молчание его показалось Миле гнетущим. — Но почти всегда приходили слишком поздно.

Мнемосфера наполнилась туманом и загадочным мерцанием крохотных звезд. Туман двигался внутри шара, словно живой, собираясь в облака, потом рассеиваясь и снова скучиваясь в плотную светлую гущу. Так продолжалось довольно долго, на миг Мила даже забыла, где находится, загипнотизированная мерцанием мнемосферы. Но вот сфера очистилась от тумана и в прозрачном шаре появилась фигура человека.

Это был молодой мужчина: высокий и темноволосый. У него было красивое лицо с властным изгибом губ и жестким, холодным взглядом. Одет он был в белую рубашку и темные брюки. Мужчина вдруг повернул голову и посмотрел прямо на Милу. Она невольно вздрогнула.

— Его звали Даниил, — раздался над головой Милы голос Девятого Ключника. — Он был единственным сыном очень влиятельного человека, занимавшего крупный пост в огромном государстве, которого больше не существует. В его юном возрасте у него уже было все: и власть, и деньги. К тому же, — Казимир Послушник тяжело вздохнул, — насколько я могу судить, твой прадед, Мила, был очень красивым молодым человеком.

До Милы не сразу дошел смысл произнесенных слов, но когда она поняла… Ее сердце учащенно забилось, она гораздо пристальнее вгляделась в мнемосферу.

Перед ней был ее прадед — еще совсем молодой. Мысленно она согласилась с Девятым Ключником: да, он был очень красив. И даже имя его было красивым — Даниил. Вот только кроме красоты было что-то еще. Его лицо не было добрым.

— Как я уже сказал, у молодого человека было все, — повторил Казимир Послушник. — Его отец ни в чем не мог отказать своему единственному наследнику. Даниил привык к тому, что все и всегда происходит в полном соответствии с его желаниями. Он слишком рано привык к власти.

В этот момент молодой мужчина в мнемосфере отвернулся. Комната словно поплыла перед глазами у Милы, и она увидела, что, кроме мужчины, там еще была молодая женщина. Стройная, длинные струящиеся по плечам черные волосы, гордо расправленные плечи — перед Милой была ее прабабушка Асидора.

Впервые Мила увидела лицо своей прабабушки неулыбающимся. В ее глазах была тревога.

— Асидора полюбила его, не заметив в нем взращенного попустительством отца тирана. Она была слишком молода, слишком наивна. Она видела в нем лишь красивого юношу.

Теперь Мила снова видела в сфере лицо своего прадеда. Оно было повернуто к ней в профиль. Он улыбался, но улыбка была высокомерной и таящей в себе что-то опасное. Даниил подошел к Асидоре и протянул руку к ее шее. Мила видела, как его пальцы коснулись какой-то веревки, лежащей поверх платья ее прабабушки. Пальцы скользили все ниже и ниже, пока не коснулись какого-то черного пятна. Но уже в следующую секунду, когда предмет лег поверх белой ладони ее прадеда, Мила поняла, что это было.

На шее Асидоры висела прикрепленная к пеньковой веревке Черная Метка — та самая, что сейчас пряталась под воротником школьной формы Милы.

— Он не держал ее силой, — с горечью сказал Казимир Послушник. — Она могла бы убежать, спастись. Но не сделала этого. В глубине души, я думаю, она не верила, что он сможет причинить ей зло. Но была и другая причина — их ребенок. Она не могла уйти, оставив своего ребенка. Именно на это он и рассчитывал.

Высокий, красивый, улыбающийся жутковатой улыбкой, Даниил отошел от своей молодой жены и медленным, расслабленным шагом подошел к комоду у стены. Он открыл один из ящиков, взял что-то оттуда и повернулся.

Мила втянула воздух и невольно издала тихий испуганный возглас: в руке ее прадеда был пистолет, а на его красивом лице — приговор.

Его рука молниеносно поднялась. Мила вскрикнула и закрыла лицо похолодевшими от ужаса ладонями. Раздался тихий, очень-очень далекий, словно из другой жизни, звук выстрела.

Потом она все-таки опустила руки и подняла глаза. Сквозь пелену слез она видела в сфере лежащую на застеленном золотисто-бежевым ковром полу Асидору: красивую, мертвую…

Мила всхлипнула, когда шар начал наполняться туманом. Но сверкания скрытых в сфере звезд не последовало — шар потух.

Казимир Послушник положил руку ей на плечо.

— Мне жаль, девочка, — сказал он искренне. — Мне очень жаль. Когда-нибудь ты должна была узнать правду. Но случилось так, что ты узнала ее слишком рано. И еще…

Мила подняла голову и увидела, что по лицу Девятого Ключника пробежала тень. Он нахмурил брови.

— Я был тогда там. Как ты уже поняла, это мои воспоминания. Я был там, — повторил он. — Но я не смог ее спасти. А твоему прадеду удалось уйти. Сейчас мне сложно объяснить, как все произошло. Да и ты, думаю, сегодня увидела слишком много. Когда-нибудь я попробую объяснить тебе, почему не смог спасти Асидору. Когда-нибудь, но не сейчас.

Мила не настаивала. Это было уже не так важно. И Казимир Послушник был прав: главное она увидела. Теперь она знала, что Некропулос не обманул ее. Он сказал правду. Впрочем, кое-что о правде она все-таки хотела знать прямо сейчас.

— Некропулос сказал, что Асидора предала волшебный мир. Что она выдала других волшебников, — тихо произнесла Мила и прямо посмотрела в глаза Девятого Ключника. — Это правда?

Казимир Послушник с минуту задумчиво смотрел на нее, потом медленно опустился на стул, стоящий напротив нее.

— А как ты сама думаешь — она могла сделать это? — мягко спросил он своим удивительно молодым для старика голосом.

Мила покачала головой.

— Я не верю, — твердо сказала она.

Девятый Ключник кивнул, на мгновение прикрыв веки, и снова устремил свой взгляд на Милу.

— После того как Гильдия во главе с твоим прадедом начала действовать, Некропулос был первым, кто обвинил Асидору в предательстве. Как один из Ключников он, разумеется, знал все подробности смерти твоей прабабки. Он заявил, что предводитель Гильдии слишком много знает о волшебном мире и магах Таврики. Вывод Некропулоса был категоричен: человек, который возглавлял Гильдию и был мужем колдуньи, только от нее мог узнать о нас так много.

Казимир Послушник тяжело вздохнул и потер пальцами лоб, отгоняя тяжелые воспоминания.

— Даниил действительно знал слишком много, — снова заговорил он. — Но нет никаких прямых указаний на то, что сведения он получил от Асидоры. — Глаза Девятого Ключника посмотрели на Милу с непоколебимой убежденностью, и он сказал: — Я знал ее, Мила. Она никого не могла предать.

Мила почувствовала, как по щекам текут слезы. Она быстро вытерла их рукой, не желая, чтобы, заметив эти слезы, ее начали жалеть.

Но ни Казимир Послушник, ни Велемир, даже если они и заметили что-то, ничего не сказали.

— Некропулос так и не понял, почему ни его заклятия, ни тень его мертвой матери не смогли причинить мне вреда, — сказала Мила. — А ведь все дело в Метке. В Черной Метке, которую мой прадед надел на шею Асидоры перед смертью и которая сейчас со мной. Черная Метка снова спасла меня от смерти, и даже от того, что хуже смерти. Что Асидора сделала с ней?

Мила требовательно посмотрела сначала на Велемира, а потом на Девятого Ключника.

— Почему эта Метка такая могущественная?

— Этого никто не знает, Мила, — ответил Велемир. — Эту тайну Асидора унесла с собой. Могу только с уверенностью сказать, что к могуществу этой Метки твой прадед не может иметь никакого отношения — сделать столь могущественную вещь ему было не под силу. Заложенная в Черной Метке, которую ты носишь, сила досталась тебе по наследству от Асидоры. И мне кажется, что именно тебе, а не кому-то другому когда-нибудь предстоит разгадать эту тайну.

Мила вздохнула и, догадавшись, что пора уходить, встала со стула. Но, поднявшись, почему-то растерянно замерла на месте, словно боялась вернуться из этой комнаты, где было переплетено прошлое и настоящее, в привычный мир. Она не знала, как ей теперь жить со всем тем, что она здесь узнала.

— Это трудно, — раздался возле нее голос букиниста.

Мила устремила взгляд на его лицо: голубые глаза проницательно смотрели на нее поверх очков.

— Трудно сделать первый шаг в мир, который остался прежним, тогда как тебе кажется, что сама ты изменилась. Так ведь?

Мила кивнула, решив, что Девятый Ключник, наверное, прочитал на ее лице все ее чувства.

— Я открою тебе маленькую тайну, — серьезно сказал он. — Пока ты была здесь, в этой комнате, мир там, снаружи, тоже изменился. Он никогда не стоит на месте.

Голубые глаза Девятого Ключника неотрывно следили за ее лицом, словно искали что-то важное.

— Ты ведь знала, что мир вокруг тебя не идеален? — спросил старый букинист, глядя Миле в глаза. — Ты всегда это знала, правда?

Мила нерешительно кивнула.

— Так вот, девочка, — строго и одновременно спокойно сказал Девятый Ключник. — Каждый человек однажды понимает, что он часть этого неидеального мира. Его неотъемлемая часть. А значит, он тоже не идеален.

Он помолчал немного, потом добавил:

— Не оглядывайся назад, девочка. Ищи свой путь.

Мила смотрела на Казимира Послушника, старого букиниста на заброшенной окраине города, бывшего могущественного Девятого Ключника, и не понимала — не могла понять, о чем он говорит.

— Ты поймешь, — прикрыв на мгновение уставшие веки, сказал старик голосом вечной молодости. — Однажды ты поймешь.

* * *

В один из последних весенних дней, когда учителя должны были объявить окончательные результаты экзаменов, Мила, Ромка и Белка в общем потоке студентов поднимались на Думгротский холм.

— Ромка, — вдруг смущенно начала Белка. — Только честно! Скажи, у тебя что, действительно не было никаких страхов?

Ромка тяжело выдохнул, а потом вдруг усмехнулся.

— Да, в общем-то… был один.

— Серьезно? — удивилась Мила. — А по тебе не было заметно.

— И что это был за страх? — спросила Белка и тут же, покраснев, стушевалась: — Ой, извини, если не хочешь, ты не говори, конечно.

— Если честно, странно, что никто не заметил, — удивился Ромка. — Больше всего я боялся оказаться не самым лучшим.

Мила округлила глаза и, многозначительно моргая, покосилась на Ромку с вопросом во взгляде.

— А ты думаешь, почему я с тобой все время спорил? — усмехнулся Ромка. — От одной мысли, что ты права, а я ошибаюсь, мне так паршиво становилось…

До самой лестницы друзья молчали. Белка с Милой озадаченно размышляли над тем, что сказал Ромка.

— Ну и страхи у некоторых! — фыркнула вдруг Белка. — Тут боишься, как бы не стать самой худшей, а он…

Ромка хмыкнул.

— Кто бы говорил о худших! — возмутился он. — Кто тут весь в Сфинксах и Драконах с ног до головы? Я, что ли?

Белка порозовела от удовольствия. Хоть результаты экзаменов еще не объявили, но подавляющее большинство учеников уже имели представление о том, какие примерно оценки они получили у разных преподавателей.

— Ну, вообще-то я не уверена, что у меня будут только Сфинксы и Драконы, — озабоченно произнесла Белка. — Мне кажется, профессор Лучезарный поставил мне Ехидну по практическому заданию.

— Ничего, — отмахнулся Ромка. — От одной Ехидны еще никто не умирал. К тому же она породила целую армию самых опасных монстров, так что… — Ромка косо поглядел на Белку. — Я тут подумываю, а не опасно ли с тобой иметь дело…

— Ты просто невыносим, — со вздохом закатила глаза Белка, но было заметно, что она не обижается.

Когда они уже поднялись на площадку перед Главным входом в замок, Мила повернулась к Ромке и негромко спросила:

— Ром, а для тебя действительно так важно быть самым лучшим?

Лапшин вздохнул и, состроив озадаченную мину, ответил:

— Честно говоря… я уже и сам не знаю, важно или нет.

В этот момент Ромку кто-то окликнул, и, обернувшись, друзья увидели поднимающуюся по лестнице Анфису Лютик. Выглядела она хорошо и улыбалась сияющей улыбкой. Как и с Лютова, Платины и еще одной девочки из Золотого глаза, с Анфисы были сняты чары некроманта. Когда Некропулос рассказал все об этих чарах, знахари довольно быстро нашли способ их снять. Тем более что чары не подействовали на ребят в полную силу, так как адресованы были не им. Если бы чары порабощения поразили Милу или Бледо, то у них обоих не было бы шансов выжить.

— Можно тебя на минуту? — спросила Анфиса, глядя на Ромку.

Лапшин кивнул, и они вместе отошли в сторону.

Мила и Белка деликатно оставили Ромку с Анфисой и вошли в замок.

— Догонит, — взвешенно заметила Белка, пытаясь скрыть улыбку в уголках губ.

Мила промычала согласное «угу», но улыбаться не стала. Ей просто хотелось побыстрее уйти с глаз Анфисы, чтобы больше не было никаких недоразумений. Она очень надеялась, что в этот раз Ромка с Анфисой все-таки договорятся о свидании. Как бы там ни было, а она чувствовала себя виноватой, что эти двое потеряли столько времени из-за заклятия Некропулоса, под которое случайно вместо Милы попала Анфиса. Ей очень хотелось, чтобы их свидание состоялось и чтобы они оба хорошо провели время где-нибудь в «Слепой курице».

Мила шла вслед за Белкой, не глядя по сторонам и не отрывая взгляда от пола, и отчаянно цеплялась за мысли о Ромке и Анфисе, чтобы они хоть на какое-то время вытеснили из ее головы все то, что она недавно о себе узнала. То, что поведал ей Некропулос, и воспоминания букиниста — Казимира Послушника — словно перевернули ее мир с ног на голову. Ей не хотелось об этом думать, но, как бы она ни старалась отгораживаться от этих мыслей, ощущение гадливости по отношению к самой себе незримо присутствовало, как въевшийся в кожу запах, который не отмыть, как ни три мылом.

Она боялась встречаться взглядом со студентами и учителями — а вдруг кто-то знает, кем был ее прадед? — поэтому тупо пялилась на свои ботинки. Шаг — носок левого ботинка, шаг — носок правого ботинка… И когда с разглядывания ботинок она переключилась на изучение мраморных ступеней лестницы, ведущей на второй этаж, ее окликнули:

— Мила!

Она резко подняла голову и настороженно обернулась — в нескольких шагах от нее стоял Гарик и приветливо улыбался.

— Подожди, — сказал он и подошел ближе.

Белка тактично поднялась на несколько ступенек повыше, чтобы не мешать, но уходить не стала — решила подождать Милу. Она даже не подозревала, насколько Мила была ей за это благодарна.

— Послушай, — начал Гарик, и Мила, к своему удивлению, заметила в его лице едва уловимые признаки волнения. Это было странно — не похоже на Гарика.

Он огляделся по сторонам и с деланным равнодушием спросил:

— А где твой друг Лапшин?

— Он возле Главного входа, — ответила Мила, — разговаривает со своей девушкой.

— Правда? — Гарик как будто обрадовался чему-то.

Мила кивнула.

— А я хотел предложить тебе сходить вместе в «Слепую курицу» — по случаю окончания учебного года. — Гарик пристально посмотрел на Милу своими синими глазами, которые очень напоминали ей Ромкины, только глаза Гарика были темнее и смотрели совсем по-другому. — Пойдешь?

Мила прикусила губу и, отвечая Гарику немигающим взглядом, медленно, нерешительно покачала головой из стороны в сторону. Это было трудно, потому что она вдруг поняла, что очень-очень хотела бы сходить с ним еще раз в «Слепую курицу», как под Рождество. Им тогда было здорово вдвоем… Но теперь это было просто невозможно!

Она увидела, как Гарик нахмурился.

— Ты не хочешь идти в кафе или… — он сделал неловкую паузу, но все же закончил мысль: — или ты просто не хочешь идти туда со мной?

Мила в первый момент как будто лишилась дара речи, но потом сбивчиво стала объяснять:

— Я не могу, у меня… дела… Я не смогу…

После чего, чуть не споткнувшись, попятилась, пряча глаза.

— Мила! — вновь окликнул Гарик.

Она нехотя повернула голову. Он смотрел на нее уже не хмурясь — просто удивленно и недоверчиво.

— Мне показалось, мы стали друзьями, — негромко произнес он.

Мила, продолжая отводить взгляд, пробормотала:

— Извини… я не могу.

И развернувшись, чуть ли не побежала по лестнице наверх. Пронеслась мимо Белки, боковым зрением заметив широко распахнутые от удивления глаза подруги, но ни останавливаться, ни тем более что-либо объяснять не стала.

Что она могла объяснить Белке? Что у нее не было выбора?

Мила, не оборачиваясь, шла по коридору к кабинету антропософии, где Альбина должна была объявить им, с какими успехами они закончили учебный год, и думала о том, что наконец-то поняла, почему Гарик вечно придирался к Ромке, хотя и вполне беззлобно. Он почему-то решил, что Ромка для Милы не просто друг… В это невозможно было поверить, но, кажется, Гарик ревновал ее, потому что… Она ему нравилась! Только какое это теперь имело значение?

«А если бы было кому мстить, ты бы отомстил?..»

«Да. Если бы было кому, я бы отомстил…»

Он сказал — «друзьями»? Нет, они не могут быть друзьями. Что он скажет и как посмотрит на нее, если узнает, что ее прадед был основателем Гильдии? Он наверняка станет презирать ее. А может быть, даже ненавидеть. И если на тот момент они действительно станут близкими друзьями… ей будет тяжело увидеть в его взгляде ту самую гадливость, которую она ощущала сейчас сама к себе. Мила решила, что ей лучше заранее держаться от него подальше, чтобы потом дружба не стала разочарованием.

И больше всего на свете сейчас она боялась признаться себе в том, что были моменты, когда она думала о Гарике не просто как о друге — больше, чем о друге.

* * *

На Пиру Славных Побед было в два раза веселее обычного. Наверное, сказывалось то, что за прошедший год думгротцы так устали от своих и чужих страхов и порожденного ими уныния, что непроизвольно пытались наверстать упущенное. О кристалле Фобоса почти не вспоминали — старались даже не думать о нем. Отовсюду слышался громкий смех, не было недостатка в шутках и розыгрышах, как, впрочем, и в сладком, которое в обилии летало над головами веселящихся студентов.

Мила, как и все прочие, старалась не думать ни о чем плохом. Ромка где-то пропадал, по-видимому, с Анфисой, поэтому Мила проводила время в компании Белки и Яшки Бермана.

В тот самый момент, когда Белка, покрывшись румянцем, рассказывала, как была удивлена, когда узнала о своем Драконе по метаморфозам, к ним подошла компания златоделов: Лютов, Алюмина, Рем Воронов и еще один парень, который Миле был незнаком.

— Ну что, Рудик, — демонстративно засунув руки в карманы, будто пытаясь продемонстрировать свое пренебрежение к ней, начал Лютов, — опять выкрутилась?

— Шел бы ты, Лютов… — сдержанно посоветовала ему Мила.

Он ухмыльнулся с театральным возмущением.

— Смотри-ка, поиграла на кладбище в прятки с каким-то чахлым некромантом — и сразу храбрая стала! Вот только непонятно, зачем ты ему понадобилась. — Лютов подозрительно покосился на Милу. У Алюмины и остальных златоделов взгляды были точно как у него.

Всем объяснили, что Некропулос выбрал студентов для своих преследований наугад. Подавляющее большинство думгротцев поверили в эту версию. Это было и не удивительно — все считали Некропулоса ненормальным, чокнутым некромантом, который помешался на мести. Когда стало известно, что с помощью кристалла Фобоса Некропулос хотел уничтожить весь Троллинбург, то в остальное было поверить несложно. Вот только Лютов ко всему, что так или иначе касалось Милы, относился с подозрением — во всем искал подвох.

— Жаль, что он меня не спросил, когда выбирал, кого похитить, — холодно произнесла Мила. — Я бы ему тебя порекомендовала. Но я же не знала, что ты так любишь в прятки играть, Лютов.

Белка рядом хихикнула, но под хмурым взглядом Лютова поперхнулась яблочным морсом и закашлялась.

Мила, поворачиваясь к Белке, чтобы проверить, не нужна ли ей помощь, заметила, что стоящий в нескольких шагах от них в компании белорогих Сергей Капустин прислушивается к ее разговору с Лютовым, время от времени поглядывая в их сторону.

— Шутишь, Рудик? — протянул Лютов.

— Шучу.

— А я тебе со мной шутить не советую, — процедил он сквозь зубы.

Краем глаза Мила увидела, что Капустин отделился от своей компании и направляется прямо к ним. В голове у нее промелькнуло, что сейчас, похоже, опять предстоит крупная разборка.

— А я тебе не советую стоять слишком близко, — парировала Мила. — А то опять в обморок свалишься.

— Ах ты!..

Лютов уже двинулся было на Милу, но в этот момент к ним подошел Сергей Капустин. Он вопросительно посмотрел на Лютова. Тот, нахмурившись, отступил.

— Послушай, Мила… — начал Сергей.

У Милы лицо вытянулось от удивления, когда до нее дошло, что Капустин только что назвал ее по имени.

— Я тут подумал… — Он помялся, будто ему было неловко. — Владыка сказал, что все нападения совершил этот некромант… ну, тот, у которого был кристалл Фобоса.

— Не тяни, Капустин, — произнес, подходя к нему из-за спины, Берти. Он старательно сдерживал ироничную ухмылку.

— Ничего я не тяну! — возмутился Капустин, раздраженно зыркнув на Берти, и со вздохом повернулся обратно к Миле: — Словом, если Владыка сказал, то, значит, так оно и было, поэтому… Короче, Мила, извини, я зря тебя обвинял. Ты не обижайся, просто все так выглядело… ну, все на тебя указывало. В общем… я был не прав.

Мила с минуту смотрела на Капустина немигающим взглядом. Потом неловко кивнула.

— Да ничего… Бывает… — вяло начала она, но, заметив, что ее голос звучит не слишком убедительно, уже тверже добавила: — Я не обижаюсь, Сергей.

Капустин улыбнулся и протянул ей руку:

— Мир?

— Мир, — ответила Мила и пожала протянутую руку.

— Н-да, великая штука — дипломатия, — с сарказмом протянул Берти, наблюдая за их почти официальным примирением.

Капустин то ли смущенно, то ли раздраженно покосился на Берти, потом кивнул Миле, словно бы закрепляя этим жестом заключенный между ними мир, и молча отошел к компании белорогих, наблюдающих за их разговором со стороны.

Берти, вскинув вопросительно брови, с ожиданием на лице повернулся к Лютову и его компании. Лютов заметил взгляд Берти, потом его глаза встретились с глазами Милы. Недоверчиво покачав головой, он нарочито громко фыркнул, вложив в этот звук все презрение, на которое был способен.

— Меня не проведешь этими сказками, Рудик, — скривив рот в пренебрежительной гримасе, сказал он. — Пусть тебя хоть сам Владыка выгораживает. На этого некроманта теперь все что угодно повесить можно… — Он кивнул в сторону стоящего поблизости Капустина. — Только наивный идиот может поверить в то, что опытный некромант несколько раз к ряду промазал заклинанием — угодил не в того, в кого метил. А я не до такой степени наивный. Поэтому не расслабляйся, Рудик. — Он понизил голос почти до шепота: — Я тебя достану, ясно?

— Ясно, — зло ответила Мила, упрямо не опуская глаза под угрожающим взглядом Лютова, и вдруг неожиданно для себя самой безразличным голосом добавила: — Дурак ты, Лютов.

От удивления его лицо на мгновение дрогнуло. Но только на мгновение. Затем он сощурил до узких щелок темные глаза и чуть заметно кивнул головой, как бы говоря: «Мы еще посмотрим, чья возьмет», и, медленно повернувшись к ней спиной, пошел прочь.

Мила посмотрела ему вслед.

— Ненавижу его, — тихо сказала она.

— Прояви миролюбие, Рудик, — философским тоном заявил Берти. — Как ты верно подметила, сегодня он остался в дураках. Вот и бесится.

* * *

В день отъезда Львиный зев напоминал муравейник, в котором суетливо снуют туда-сюда муравьи. Меченосцы собирали вещи к отъезду и оживленно обсуждали планы на летние каникулы. Отовсюду доносился говор и смех. Хлопали двери, по лестницам беспрерывно кто-то бегал, а в открытые настежь окна двух высоких башен то и дело влетали Почтовые торбы с письмами от родных — почти все были одинакового содержания: родители сообщали, что будут встречать своих детей.

Свой небольшой чемодан Мила собрала еще накануне вечером и так как сейчас заняться ей было нечем, а принимать участие во всеобщей веселой болтовне совсем не хотелось, то Мила незаметно выскользнула из Львиного зева вместе с Шалопаем и, пройдя по мосту надо рвом, направилась на задний двор.

Задний двор представлял собой довольно просторную лужайку с полуразрушенным каменным колодцем, который на самом деле был тайным выходом из Львиного зева, и высоким ветвистым деревом чуть дальше.

Мила устроилась под деревом, прислонившись спиной к дряхлому стволу, и, подтянув к себе колени, обхватила их руками. Минут пять она наблюдала, как Шалопай гонял по двору бабочек и стрекоз, весело потявкивая и не обращая на Милу никакого внимания. Но стоило ей только с тяжелым вздохом отвернуться, бросив тоскливый взгляд на залитый солнечным светом горизонт, как она тут же почувствовала уткнувшийся в ее ноги мокрый нос.

Посмотрев поверх колен, Мила увидела озадаченную морду Шалопая. Он чувствовал, что она грустит, но не мог понять почему.

— И не надо тебе понимать, — серьезно сказала Мила, почесав за ухом драконового пса.

От удовольствия он яростно забил драконьим хвостом, и в разные стороны полетели ошметки зеленой травы — похожий на наконечник стрелы кончик хвоста был таким острым, что им можно было не только траву косить, но и сыр тонкими полосками нарезать.

И вдруг Мила услышала чьи-то шаги. Подняв голову, она увидела Берти, приближающегося к дереву, под которым она сидела. Мила немного огорченно отвернулась. Ей всегда нравилась компания Берти, но именно сейчас ей очень хотелось побыть одной. Она боялась, что он как обычно начнет сейчас иронизировать и хохмить. Только от одной мысли об этом ей хотелось зажать уши руками и завыть.

Подойдя к Миле, Берти сел рядом. Она внимательно рассматривала свои колени, но чувствовала и почти видела боковым зрением, что Берти изучает ее профиль.

— Что-то ты мне сегодня совсем не нравишься, Рудик, — вдруг сказал он совершенно не свойственным ему спокойным голосом.

Иронии в его голосе не было. Непривычно.

— Я сама себе не нравлюсь, Берти, — ответила Мила, все еще не поднимая на него глаз.

Какое-то время они молчали, и Мила чувствовала, что Берти уже не изучает, но все же время от времени поглядывает на нее, словно пытается разглядеть что-то в ее лице.

— Спрашивать, что у тебя случилось, бесполезно? — все тем же нехарактерным для него тоном уточнил он.

Мила отрицательно покачала головой, продолжая гипнотизировать свои колени. Ей почему-то казалось, что если она сейчас встретится взглядом с Берти, то ни за что не сможет удержаться и глаза станут мокрыми, а по щекам потекут глупые, нелепые слезы. Этого ей совсем не хотелось.

— Не спрашивай, Берти. Не надо.

— Хорошо. Не буду.

Еще минут пять они посидели молча, зачем-то дружно глазея на стоящего перед ними Шалопая. Шалопай был озадачен таким вниманием, а потому, удивленно округлив янтарные глаза, переводил взгляд то на Милу, то на Берти в ожидании, что они либо наконец что-нибудь ему дадут, либо что-нибудь скажут. Но двое людей под деревом молчали, поэтому Шалопай только разочарованно выдохнул, весь поник и медленно повалился на траву, чтобы поудобнее растянуться на солнышке, вывалив язык.

— Берти, а что бы ты сделал, если бы тебе по какой-либо причине стало противно, что ты — это ты, а не кто-то другой? Ну… если бы тебе стало очень сильно не нравиться быть тем, кто ты есть…

Берти удивленно посмотрел на Милу, потом задумчиво поднял брови и ответил:

— Я бы прогулялся по городу.

— Что?

Теперь уже Мила с удивлением смотрела на Берти.

— Ну… если человеку стало неприятно быть тем, кто он есть, то здесь может помочь только что-то такое, что он по-настоящему любит, — объяснил Берти. — Я люблю этот город. Поэтому я пошел бы и прогулялся.

Мила немного подумала над словами Берти, потом посмотрела на Шалопая.

— Берти, сделаешь одолжение? — спросила она.

— Легко, — ответил Берти. — Когда Шалопаю надоест принимать солнечные ванны, я отведу его в Львиный зев.

Мила с благодарностью посмотрела на Берти.

— Спасибо.

— Не за что, — улыбнулся ей Берти. — Дилижансы отъезжают в одиннадцать. У тебя в распоряжении два часа.

* * *

Троллинбург был одет в солнечную дымку. Листва городских тополей шуршала от легкого ветра, а в небе над городом летали ступы. Знакомые горожане, завидев друг друга, обменивались приветствиями прямо в воздухе, рискуя потерять управление и вывалиться из летающего средства передвижения.

Проходя мимо одного из половинчатых мостов, Мила увидела, как двое гномов исчезли там, где мост обрывался. Направились в Алидаду, подумала Мила, вспоминая, как однажды побывала там с друзьями. Берти тогда буквально вытащил ее шею из-под клыков одного вампира.

Мила свернула на улицу, ведущую к Театру Привидений. Когда она вышла на площадь перед высоким круглым строением с кентаврами и крылатыми феями на фронтоне, то невольно улыбнулась. Здесь у нее было много приключений. Вспомнились и слезы Алюмины, когда Ромка, заступаясь за Милу и Яшку, с помощью заклинания заставил младшую дочь Амальгамы опозориться на весь театр; и превратившиеся благодаря Лютову в жидкие экскременты доспехи Марса в исполнении Поллукса Лучезарного — Миле потом пришлось отмывать от этих экскрементов помост.

На площадь опустился летающий газетный лоток. Продавщица голосила: «Газеты и журналы! Последние новости!», созывая покупателей, а Мила вспомнила, как увидела этот лоток впервые больше двух с половиной лет назад и глазела на него с выпученными глазами и открытым ртом в компании таких же, как она, ребят, для которых все было в новинку. Она тогда была очень счастлива и не верила, что все это: чудеса и новая жизнь — происходит с ней.

Глубоко вздохнув от переполнивших ее воспоминаний, Мила вдруг почувствовала, что Троллинбург словно бы возвращает ей ее саму. Ей вдруг подумалось, что она — это не только правнучка основателя Гильдии и страх оказаться дочерью Многолика. Она — это еще и ее собственная жизнь: пережитые ею испытания, ее друзья, все то, что она любит. От этой мысли ей как будто стало немного легче.

От Театра Привидений Мила направилась прямо к Главной площади города. Памятники Трем Чародеям и каменный тролль почти всегда поднимали внутри нее волну глубокой тихой радости — может быть, сейчас она нуждалась именно в этом.

Когда Мила поравнялась с магазином сувениров «Фитюлькин и Ко», идя по противоположной стороне улицы, она стала невольной свидетельницей отвратительной сцены.

Сначала из магазина вышел Бледо. В руках у него был довольно крупный стеклянный шар, внутри которого находилось что-то маленькое и разноцветное. Не успел он сделать и пяти шагов, как шар словно выпрыгнул у него из рук и взлетел в воздух. Бледо растерянно запрокинул голову и подпрыгнул, чтобы поймать зависший у него над головой стеклянный сувенир, но тот лишь взлетел еще выше. Бледо снова подпрыгнул, самую малость не дотянувшись до шара, и вдруг, когда его ноги коснулись брусчатой мостовой, поскользнулся и с испуганным возгласом упал на спину. Раздался резкий гогот и позади растянувшегося на дороге Бледо появилась Алюмина.

Она держалась за живот и хохотала что есть мочи.

— Эй, ты, жертва некроманта! Чего развалился на дороге? — грубо сказала она, обращаясь к пытающемуся подняться Бледо. — Ты мне пройти мешаешь!

Бледо промолчал, подняв затравленный взгляд на Алюмину.

— И что это за стекляшка? — спросила та, разглядывая левитирующий шар.

Она помахала рукой в воздухе, и шар, словно повторяя движения ее руки, совершил несколько колебательных движений вверх-вниз.

Мила нахмурилась, раздраженно покачала головой и решительно устремилась к магазину сувениров. И вовремя.

Алюмина резко опустила указательный палец, и шар стремительно полетел вниз.

— Ой! — невинно округлила глаза Алюмина, но весь ее вид при этом выдавал злорадство, когда она увидела, как испугался Бледо.

— Аннексио! — воскликнула Мила, и шар, не долетев до мостовой какие-нибудь полдюйма, прыгнул ей в руки.

Увидев Милу, Алюмина вытаращила на нее свои рыбьи навыкате глаза; ее лицо перекосило от разочарования.

— Кончай издеваться над ним, Алюмина, — угрожающим тоном заявила Мила. — Оставь его в покое.

— Тебе-то что?! — заскрипела зубами Алюмина. — Какое тебе до него дело?

Мила сощурила глаза и бросила на нее предупреждающий хмурый взгляд.

— Бледо мой друг, Алюмина, — сказала она. — Поэтому я тебе не советую его трогать. Запомни это на будущее.

— Думаешь, я тебя боюсь? — с ненавистью прошипела Алюмина.

— Мне плевать, боишься ты меня или нет. Главное — я тебя предупредила. — Мила вдруг передумала и, решив немного постращать Алюмину, изобразила на лице хитрую ухмылку: — А насчет того, стоит ли меня бояться… Тебе, Алюмина, может быть, и стоит. Даже твой брат до сих пор не смог меня одолеть. А ведь он гораздо сильнее тебя. Подумай об этом.

Алюмина несколько секунд тяжело дышала, словно собиралась бросить в Милу какое-нибудь заклинание. Но вместо этого зарычала, не размыкая челюстей, и, неуклюже развернув свое толстое тело, почти бегом рванула прочь от магазина.

Мила посмотрела ей вслед и вздохнула. Потом подошла к Бледо и помогла ему подняться. Когда он встал на ноги, Мила протянула ему стеклянный шар. И только в этот момент заметила, что внутри шара находились миниатюрные копии памятников на Главной площади. На самой площади сновали люди, а над головами памятников летали крошечные ступы.

Мила усмехнулась и посмотрела в лицо Бледо.

— Я как раз туда иду. Хочешь составить мне компанию?

Бледо улыбнулся и согласно кивнул.

Какое-то время они шли молча. Первым заговорил Бледо.

— Э-это правда — то, что ты сказала Алюмине? — спросил он.

В первый момент она не сразу поняла, о чем он, но потом догадалась: она назвала его другом, и теперь он хотел знать, действительно ли она именно это имела в виду или сказала это лишь затем, чтобы Алюмина больше не доставала его.

Мила не ответила, только пожала плечами. Она заметила, как Бледо сразу поник и опустил глаза. Она понимала, что Бледо почувствовал неловкость, но ничего не могла поделать, потому что действительно не знала, могла ли назвать его другом. Хотя ей казалось, что если быть честной, то ответ, скорее всего, был бы «нет». Но Мила недолго над этим задумывалась — она хотела спросить у него о другом.

— Скажи, Бледо, — начала Мила, когда памятники Трем Чародеям уже виднелись сквозь городские тополя, — ты знаешь, кем был твой отец?

Бледо вскинул на нее испуганный взгляд, и Мила поняла, что он знает.

— Значит, знаешь, — со вздохом резюмировала она.

Бледо, нахмурившись, опустил глаза.

— А откуда… откуда ты…

— Неважно, — качнула головой Мила. — Так получилось, что я узнала.

Она посмотрела на помрачневшее лицо Бледо.

— Не бойся. Я никому не скажу, — заверила его Мила.

Бледо поднял на нее глаза. Несколько мгновений он неуверенно смотрел на нее, словно пытался понять, может ли он верить ее обещанию. Потом наконец кивнул и снова опустил взгляд.

— Ты поэтому так боишься всех вокруг? — спросила Мила.

У Бледо вырвался тяжелый вздох, и он снова кивнул:

— Я всегда боялся того, что будет, если кто-то в волшебном мире узнает, что мой отец был… — Бледо нахмурился и сдавленным голосом закончил: — Что он помогал Гильдии.

Миле показалось, что Бледо сначала хотел сказать «что мой отец был предателем», но не смог. Она бы, наверное, тоже не смогла сказать такое вслух о своем прадеде. Вот только ее прадед никогда не был предателем — он с самого начала был по другую сторону баррикад. Правда, ей от этого не легче.

— Они стали бы ненавидеть меня. И презирать, — продолжал Бледо тихим голосом. — От меня все отвернулись бы. Или еще хуже…

Мила понимала, о чем он говорит. Те же златоделы, рядом с которыми он жил и учился, узнав, кем был отец Бледо, не оставили бы его в покое. Насмешки и издевки, с которыми они преследовали своего забитого одноклассника до сих пор, показались бы детскими забавами по сравнению с тем, какая участь ему досталась бы, узнай они всю правду о Терасе Квите.

— Ты не виноват в том, что совершил твой отец, Бледо, — насупив брови, сказала Мила. И после минутной паузы добавила: — Нельзя ставить человеку в вину то, чего он не делал… Знаешь, я не уверена, правда ли то, что я сказала Алюмине… Может быть… может быть, мы просто еще не успели стать друзьями. Но вот что, Бледо, ты… ты можешь на меня рассчитывать, если… если вдруг что.

Наконец они вышли на Главную площадь Троллинбурга. Немного посидели на скамье напротив памятников Трем Чародеям. Бледо рассказал Миле, что купил этот шар для своей няни с Сардинии, которая была уже очень старенькой и не могла приехать в Троллинбург, чтобы увидеть город своими глазами. Они говорили еще о чем-то, но потом Мила заметила, что стрелка часов на руке Бледо показывает без двадцати одиннадцать. Второпях они распрощались и направились каждый к своему Дому.

Им обоим показалось, что расстались они все-таки друзьями.

* * *

Мила возвращалась в Львиный зев, чувствуя, как камень на сердце стал в два раза легче. Она думала о Бледо.

Он так боялся, что жизнь его превратится в ад, если окружающие узнают правду о его отце, что даже не заметил, как его страхи уже сделали это — Бледо жил в этом аду.

Потом Мила подумала о себе.

Это было странно, но встреча с кристаллом Фобоса ее многому научила. Теперь она знала, что страх сам по себе может быть намного хуже, чем то, чего ты боишься.

Больше всего на свете она боялась, что Лукой Многолик действительно окажется ее отцом. Но реальность, с которой она столкнулась, разбила ее страх вдребезги — как хрупкое тонкое зеркало, которое ей так часто снилось в последнее время.

Нет, это не означало, что ей вдруг стало все равно — отец ей Многолик или нет. Но когда она встретилась с тем, что неожиданно оказалось хуже ее самого главного страха, этот страх словно потерял свою прежнюю силу.

Мила возвращалась в Львиный зев, где ее ждали друзья. Пока еще она не была готова рассказать им все, что узнала о себе от Некропулоса и Девятого Ключника. Но Мила твердо верила: как бы там ни было, но они не отвернутся от нее. Просто сейчас ей ужасно не хотелось омрачать отъезд: радость Белки, блестяще сдавшей все экзамены и с нетерпением ожидающей возвращения домой; безоблачное настроение Ромки, который наконец мог проводить больше времени со своей девушкой, несколько месяцев пролежавшей под заклятием; гревшие душу мысли о доме N 13, в котором каникулы в компании Акулины, Прозора и, возможно, — кто знает? — Коротышки Барбариса будут такими, о которых можно только мечтать.

И все же в глубине души Мила понимала, что однажды настанет день, когда ей придется рассказать своим друзьям о своем прадеде — человеке, по чьей вине погибли очень многие волшебники, среди которых был отец Белки и ее братьев; о том, что ее предок был основателем Гильдии, устроившей на магов, как на диких зверей, кровавую охоту; и еще о том, что она, Мила Рудик, — наследница Гильдии.

Но пока этот день можно было отсрочить. Именно это Мила и собиралась сделать.

Примечания

1

— Синьор! «Синьор», пожалуйста! (ит.).

2

Доброе утро, студенты! (ит.).

3

Юноша (ит.).

4

Девушка (ит.).

5

Изречение, принадлежащее древнеримскому философу Цицерону.

6

Большое спасибо, синьорина! (ит.).

7

Приятного аппетита (ит.).

Content

Алека Вольских
МИЛА РУДИК И КРИСТАЛЛ ФОБОСА

Глава 1 Старое кладбище

Глава 2 Сон и зеркало

Глава 3 Четвертый «спасенный»

Глава 4 Куратор-златодел и урок Амальгамы

Глава 5 Ошибка Нила Лютова

Глава 6 Улица Девяти Ключников

Глава 7 Потомство драконовой псины

Глава 8 Неудача Анфисы

Глава 9 Укрощение страха и порождение ужаса

Глава 10 Самый главный страх

Глава 11 Новогодние каникулы

Глава 12 Бледо и серая тень

Глава 13 Улица Угрюмых Непостояльцев

Глава 14 Хранитель Львиного зева, или ночное происшествие

Глава 15 Фотография на могильной плите

Глава 16 Кристалл страха и заклинатель мертвых

Глава 17 Наследница Гильдии

Примечания